Приват для Ректора, или Возраст имеет значение

Глава 1. Совсем (не) золушка

Рика Лав

Приват для Ректора, или Возраст имеет значение

Лера

— Ну че ты ломаешься?

Голос донесся откуда-то из-за спины, когда я уже почти дошла до раздевалки. От этой пьяной развязности по коже поползли мурашки. Я обернулась, прижимая к груди сумку с вещами, и увидела того типа с третьего столика. Рыхлого, с красным лицом и мутным взглядом, который весь вечер пялился на меня, словно я была куском мяса на витрине.

Как все они пялились.

— Простите, я закончила свою смену, — постаралась сохранить спокойствие в голосе, хотя внутри все сжалось от нехорошего предчувствия. — Обратитесь к администратору, если хотите продолжить вечер с кем-то.

Коридор, ведущий к гримеркам, был пуст и плохо освещен. Одна из ламп мигала, отбрасывая тени на стены. Я знала, что охранники, Сергей и Антон, сейчас заняты у входа, разбираясь с очередной пьяной компанией, а до них отсюда метров двадцать как минимум.

И от этого понимания было еще страшнее.

— Да ладно тебе, красавица, — мужчина сделал шаг ближе. — Я же вижу, ты не дура. Деньги хорошие плачу. Или ты думаешь, ты тут что, артистка балета? Все вы одинаковые.

Руки его потянулись ко мне, но я отшатнулась, спиной упираясь в стену. Паника накатила, душа. Я представила Мишку, моего мальчика, который ждал меня дома с няней Светой, представила, как он засыпает, прижимая к себе плюшевого медведя, веря, что мама скоро придет...

— Отпустите! — попыталась оттолкнуть его, но он был гораздо крупнее и сильнее. — Серега! Антон!

Жирные пальцы впились в мое плечо, второй рукой он схватил меня за бедро. От этого прикосновения чуть не вырвало. Я попыталась вырваться, дернулась всем телом, но мужлан только сильнее прижал меня к стене. Перегар ударил в лицо, и я зажмурилась, отворачиваясь.

— Тихо, тихо, зайка, сейчас я тебя тут быстренько...

Но договорить он не успел.

Внезапно его вес исчез, словно кто-то сдернул с меня тяжелое одеяло. Я услышала глухой удар тела о противоположную стену. Между мной и моим мучителем возникла фигура — высокая и широкоплечая, заслонившая собой весь коридор.

— Она сказала тебе отвалить.

Голос вполне спокойный, но с жуткой интонацией, от которой у меня по спине пробежал озноб. Баритон этот был мне знаком, и когда мужчина слегка повернул голову, я увидела профиль, от которого перехватило дыхание, прямо как в любовных романах.

Вадим Дамирович.

Боже мой, что он здесь делает?!

— Ты че, мужик, — пьяница попытался выпрямиться, отряхивая пиджак. И вдруг подбоченился и выплюнул, замахиваясь на моего спасителя. — Сам небось за тем же пришел. Че, хочешь первым?

Я даже не успела осознать всю степень озвученного позора перед отцом моей подруги, как Вадим шагнул вперед. Его движения были отточенными, даже почти ленивыми. Рука без усилий перехватила кулак пьяного типа и, развернув, выкрутила ему руку за спину с такой легкостью, словно он скрутил детскую игрушку, а не взрослого мужика.

— Я сказал, — тихо произнес Вадим, наклоняясь к уху придурка, — повежливее перед дамой. Или тебе нужен урок хороших манер? Я с удовольствием его преподам, у меня как раз есть свободные полчаса.

Топот ног и крики. Наконец-то подоспели охранники. Серега с Антоном влетели в коридор, мгновенно оценили ситуацию и подхватили извивающегося типа под руки. Серега кивнул Вадиму Дамировичу с уважением, которое обычно не выказывал никому.

— Простите, не углядели. Сейчас мы его... обработаем.

— Уберите его с моих глаз, — Вадим отпустил руку мужчины и отряхнул ладони, словно смахивал с них грязь. — И проследите, чтобы этот тип больше не появлялся в заведении. Понятно?

— Так точно, — Антон уже тащил сопротивляющегося клиента к выходу.

А Вадим развернулся ко мне. Я же, прижавшаяся к стене, смогла как следует рассмотреть его.

Высокий, метр девяносто как минимум, широкие плечи под черной рубашкой, которая идеально сидела на его фигуре, подчеркивая мускулистую грудь и плоский живот. Темные волосы с благородной проседью на висках были слегка растрепаны, словно он провел по ним рукой. А черты лица... мужественные, с волевой линией челюсти и прямым носом. Он смотрел на меня внимательно, будто бы оценивая

Он шагнул ближе, но я не смогла пошевелиться. Ноги на высоченных шпильках словно приросли к полу, а голова кружилась от всего произошедшего, от адреналина и страха, который только начал отпускать...

Вадим протянул руку и, не спрашивая разрешения, обхватил меня за талию, приподнимая и помогая выпрямиться. Мужская широкая ладонь легла на обнаженную поясницу, от этого прикосновения меня словно током пробило.

Я была одета, как всегда после номера: бюстгальтер со стразами, едва прикрывающий грудь, крошечные стринги и юбка из висюлек-страз. И под его взглядом я вдруг ощутила себя почти голой. Щеки вспыхнули.

— Ты в порядке, девочка? — от этого "девочка" что-то внутри затрепетало.

Я судорожно кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова. Вадим хмуро окинул меня взглядом, его челюсть напряглась. Он расстегнул пиджак, снял его и накинул мне на плечи, укрывая мое почти обнаженное тело.

— Пойдем, — пробормотал Вадим, отводя взгляд. — Переоденься, я заберу тебя.

Мозг начал работать, пробиваясь через туман шока и...

— А п-почему вы здесь, Вадим Дамирович?

Мужчина снова посмотрел мне в глаза, на его губах промелькнула едва заметная усмешка, не насмешливая, скорее... Словно он видел меня насквозь и знал каждую мою мысль.

— Лилит не смогла приехать, — объяснил Вадим. — Вы же с ней договаривались встретиться, чтобы обменяться подарками после Нового года.

Я кивнула, вспоминая нашу переписку с Лилит вчера вечером. Действительно, мы с моей лучшей подругой договаривались, что она заберет меня после смены. Мы бы заехали в круглосуточную кофейню, посплетничали и обменялись подарками... Так странно было думать, что еще пару лет назад мы работали вместе здесь, в этом клубе, а теперь у нее совсем другая жизнь.

— У нее ребенок заболел, — продолжил отец Лилит с заботой в голосе. — Маленький совсем, температура поднялась. Вот и попросила меня приехать вместо нее, я как раз к ним заезжал проведать после университета.

Реальность обрушилась на меня, как ушат холодной воды.

Вот тебе и пощечина, Лера. Куда ты смотришь, где ты — стриптизерша с больным ребенком, мать-одиночка, без образования и перспектив. И где он — уважаемый ректор и профессор исторических наук, человек из совершенно другого мира.

Вадим Дамирович здесь исключительно по просьбе Лилит, только из вежливости. Не более того.

Настроение стремительно падала куда-то вниз, я опустила глаза, кусая губу. Идиотка. Совсем уже рехнулась, нечего тебе мечтать.

Но Вадим, кажется, заметил мою перемену. Его рука на моей талии слегка притянула меня ближе, и ноги на шпильках послушно шагнули вперед, словно подчиняясь его безмолвному приказу. Я едва не оказалась в его объятиях, теряя равновесие, он подхватил меня второй рукой, не давая упасть.

Боже, какой же он высокий... Даже на этих убийственных каблуках я едва доставала ему до подбородка, и приходилось запрокидывать голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

Он наклонился ко мне настолько близко, что я ощутила его дыхание на губах. И прошептал:

— Что ты застыла, девочка? — В его голосе прозвучала насмешливая нотка, но без издевки. — Иди, машина уже ждет тебя. Повезу, как Золушку, — он сделал паузу, и усмешка стала чуть заметнее, — весьма сомнительного бала домой. Пять минут, малышка. Время пошло.

Рука легко развернула меня и подтолкнула в спину в сторону гримерки. Я послушно зашагала, всем существом ощущая на себе его взгляд. Тяжелый, заставляющий каждый сантиметр тела вспыхивать огнем.

Глава 2. Не положено

Лера

Я практически влетела в раздевалку, прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, закрывая глаза. В висках тарабанил пульс. Хотя от чего именно, от пережитого страха или от той близости, что только что была между нами, я не могла разобраться.

Пиджак Вадима все еще лежал на моих плечах, я невольно вдохнула... нет, стоп. Не надо. Не думай о том, как хорошо пахнет этот мужчина.

— Лерка, ты чего такая бледная? — подскочила ко мне Катя, одна из девочек, с которой мы иногда меняемся сменами. — Что-то случилось?

— Все нормально, — я стряхнула с себя оцепенение и быстро стянула со стула джинсы и свитер. — Просто клиент придурочный прицепился. Ничего страшного.

— Опять? — Катя недовольно поджала губы. — Блин, когда уже эти уроды поймут, что мы не резиновые куклы? Этот клуб нормальный, здесь на приваты почти никто и не ходит. Хотя... — она хитро прищурилась, — это случайно не тот мужик в черной рубашке, который только что прошел мимо двери? Лер, ты видела, какой красавчик? Я думала, у меня челюсть отвалится.

Я натягивала джинсы, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— Это отец Лилит, — буркнула я, поправляя волосы.

— Чего?! — Катя присвистнула. — Вот это да. А Лилит-то небось вся в маму пошла, потому что папаша просто огонь. Лер, ты вообще понимаешь, какое тебе счастье привалило? Такой мужчина тебя домой повезет...

— Катюнь, — я развернулась к ней, стирая с лица остатки сценического макияжа влажными салфетками. Вот как она всегда так умела, вроде и комплемент, а вроде и подругу грязью облила. — не фантазируй. Он здесь только потому, что Лилит попросила. Я для него просто подруга дочери, которую нужно подвезти из жалости. Все.

— Ну-ну, — она скептически хмыкнула.

Я не стала спорить. Просто быстро переоделась, накинула свою старенькую куртку поверх свитера, сунула ноги в зимние ботинки и схватила сумку. Пиджак Вадима я аккуратно повесила на руку, нужно будет вернуть его, когда выйду.

Три с половиной минуты. Я уложилась. Но... так не хочется расставаться.

Вадим

Стоял в коридоре клуба, опираясь плечом о стену, и просматривал почту на телефоне, хотя прекрасно понимал, что это лишь способ занять руки. Мысли были совсем в другом, они прикипели к девушке, что сейчас переодевалась в нескольких метрах от меня за закрытой дверью раздевалки.

Л е р а.

Я все еще видел ее в том наряде. Бюстгальтер и юбочка из страз, которая скорее привлекала внимание к ее длинным ногам, чем что-то скрывала. Обнаженная кожа, тонкая талия, которую моя ладонь обхватывала так естественно, словно была создана именно для нее.

Черт.

Провел рукой по лицу, заставляя себя сосредоточиться на экране телефона. Не время и не место думать о том, как хорошо она смотрелась бы подо мной, как ее губы приоткрывались бы в стоне, как я...

Дверь раздевалки открылась, я поднял голову.

Лера вышла, и она стала совсем другой. Никакого яркого макияжа, только легкий румянец на щеках. Волосы, белокурые, чуть волнистыми прядями до талии обрамляли лицо, делая его еще более нежным. Джинсы, свитер крупной вязки, старенькая тонкая демисезонная курточка, которая явно не спасала подругу Лилит от морозов.

Я нахмурился, глядя на девушку. Хрупкая. Она выглядела такой хрупкой в этой обычной одежде. Просто девушка, уставшая после смены, которая пыталась держаться из последних сил.

Она протянула мне пиджак, который я накинул на нее после... инцидента:

— Спасибо. И... спасибо, что вы... ну, за то, что помогли.

Я взял одежду и кивнул в сторону служебного выхода:

— Идем. Зима на дворе, а ты в этой курточке замерзнешь раньше, чем до машины дойдешь.

Мы вышли через черный ход мимо курилки, откуда доносились голоса девушек, обсуждавших клиентов и смены, мимо кабинета охраны.

Морозный воздух ударил в лицо, Лера поежилась, глубже запахивая свою жалкую одежку. Снег скрипел под ногами, фонари отбрасывали желтоватый свет на припаркованные машины. Я направился к своему внедорожнику, слыша, как девушка семенит следом на своих двоих.

Обошел машину, открыл пассажирскую дверь и, заметив, как Лера замешкалась, положил руку ей на поясницу, мягко подталкивая вперед:

— Садись. Я не хочу, чтобы ты простыла.

Она послушно забралась в салон, и я закрыл дверь, огибая машину с водительской стороны. Сел за руль, завел двигатель. Тихое урчание мотора, приятное тепло начало заполнять салон. Я включил подогрев сидений, сделал температуру климат-контроля повыше.

— Адрес, — бросил, поворачиваясь к ней.

Лера послушно продиктовала. Это оказалась окраина города, панельная пятиэтажка. Я кивнул и вбил координаты в навигатор, плавно вырулил со стоянки.

Какое-то время мы ехали молча. Я чувствовал ее напряжение, девушка сидела, буквально, вжавшись в сиденье, руки сложены на коленях, а взгляд устремлен в окно. Ночной город мелькал за стеклом, пустынные улицы с редкими прохожими, витрины круглосуточных магазинов.

— Как твой мальчик? — спросил я, не отрывая взгляда от дороги.

Лера вздрогнула от неожиданности, повернула голову ко мне:

— Миша? Он... хорошо. С няней сейчас, наверное, уже спит. Он всегда ждет меня, даже если засыпает — потом просыпается, когда слышит, что я пришла.

Я кивнул, переключая передачу.

— Тяжело одной справляться, — констатировал, заполняя тишину.

— Справляюсь, — в ее голосе прозвучала упрямая нотка. — Мне нужны деньги на Мишино лечение, на реабилитацию, на няню. Я пробовала другую работу — продавцом, на заводе, официанткой. Нигде не платили столько, чтобы я могла дать сыну все необходимое. У меня нет никого. А в клубе хозяин нормальный. Не заставляет девочек ходить на приваты, если они не хотят. Кто хочет — танцует на сцене, кто хочет... — Лера осеклась, и от этой паузы у меня сжались зубы. — У меня есть выбор. Это уже много.

Я притормозил на светофоре и повернулся к ней. Она смотрела прямо перед собой, профиль ее казался почти призрачным в свете приборной панели — высокие скулы, аккуратный нос, упрямо сжатый подбородок.

— Лилит рассказывала мне о тебе, — сказал я спокойно. — Говорила, что ты не сдаешься. Что борешься за своего ребенка, несмотря ни на что. Знаешь, что я думаю?

Она опасливо повернула голову, встречаясь со мной взглядом. Несмело прошептала, будто бы боясь услышать ответ:

— Что?

— Что мамы — это самые волшебные и удивительные создания Бога, они выносят на своих плечах то, что не способны вынести обычные смертные, — я не отводил взгляда, давая девчонке понять, что говорю максимально серьезно. — И что Мише чертовски повезло с матерью.

Светофор переключился на зеленый, и я снова сосредоточился на дороге, но краем глаза запечатлел, как Лера смотрит на меня. Недоверчиво и удивленно, словно не привыкла к тому, что кто-то говорит ей такие вещи.

Мне захотелось сказать еще больше.

Сказать, что я восхищаюсь ее силой, упрямством, тем, как она каждый день встает и идет дальше, несмотря на обстоятельства. Что когда увидел ее сегодня в этом коридоре, прижатую к стене тем ублюдком, во мне зажглось нечто защитническое. Желание оградить ее от всего мира, который так несправедлив к ней.

Но я промолчал. Потому что знал, что... слишком рано. Я знал Леру с того момента, как привез Лилит забирать документы из этого клуба пару лет назад. После видел у дочери дома. И каждый раз замирал, когда небесные глаза Леры находили меня.

Я включил негромкую инструментальную музыку, Бах, прелюдия до мажор, и продолжил путь. Через несколько минут я вспомнил, что не проверил, взял ли я с собой пропуск на университетскую парковку на завтра. Я потянулся, открывая бардачок, и мои пальцы случайно задели ее колено.

Лера судорожно вздохнула, и этот звук отдался где-то внутри меня, заставляя кровь бежать быстрее. Я медленно отстранил руку, взял документы и закрыл бардачок, не поворачивая головы в ее сторону.

Остаток пути мы провели в молчании, но оно было вовсе не невесомым, наполненным чем-то невысказанным, натянутым в воздухе между нами. Я замечал, как девушка украдкой бросает на меня взгляды.

Когда я подъехал к ее дому, нас встретила пятиэтажка с облупленными стенами, разбитый фонарь у подъезда не переставая мигал. Заглушил двигатель и повернулся к Лере:

— Провожу тебя.

— Не надо, — она покачала головой, уже потянувшись к ручке двери. — Вы и так... сделали слишком много. Спасибо вам.

Я обернулся на заднее сиденье, доставая верхнюю одежду:

— Тогда хотя бы возьми это. На улице минус, метель по дороге началась, а у тебя курточка, которая даже от ветра не защитит.

Я протянул ей пальто, девушка машинально взяла его, прижимая к груди. На мгновение ее глаза закрылись, ресницы дрогнули, и она сделала едва заметный короткий вдох, словно бы запоминая что-то неуловимое.

Она... вдохнула мой запах?

Меня пробрало. Я замер, впитывая то, как ее губы слегка приоткрылись, как на щеках проступил румянец. Этот простой, невинный жест, но... она вдыхала мой запах, словно хотела запомнить его и унести с собой.

Мать твою...

Но в следующую секунду Лера открыла глаза и протянула пальто обратно, смущенно не встречаясь со мной взглядом:

— Мне не положено, — прошептала. — Спасибо. Спокойной ночи, Вадим Дамирович.

Она выскользнула из машины птичкой, закрыла дверь и быстро зашагала к подъезду, кутаясь в свою тонкую куртчонку. А я все сидел и смотрел, как она идет. Такая нежная фигурка в тусклом свете фонарей, светлые волосы развеваются на ветру. Не отрывал взгляда, пока Лера не скрылась в подъезде.

Только тогда я выдохнул и сжал руль обеими руками, откидываясь сиденье и ослабля галстук.

"Мне не положено."

Что, черт возьми, она имела в виду? Что ей не положено принимать мою помощь? Или... что ей не положено чувствовать то, что она явно чувствовала, когда вдыхала запах моего пальто?

Мне сорок семь лет. Я ректор университета, доктор исторических наук с безупречной репутацией. Мне следовало бы развернуться и уехать, забыть об этой девушке, которая танцует в стриптиз-клубе и воспитывает ребенка в одиночку.

Но... я не собирался этого делать.

Потому что впервые за долгие годы я чувствовал себя живым. Впервые хотел не просто помочь, не просто позаботиться, я хотел... ее. Леру. Всю, целиком, со всеми ее проблемами, страхами и упрямством.

И получу то, что хочу. Потому что когда я решаю, что мне что-то нужно, я не останавливаюсь на полпути.

Никогда.

Завел двигатель и выехал со двора, бросив последний взгляд на темные окна ее дома.

Глава 3. Очень близко, Вадим Дамирович

Лера

Выходной день выдался морозным. Минус двадцать, ветер пронизывал насквозь, превращая лицо в обмерзшую маску уже через пять минут на улице.

Я везла Мишку на коляске от остановки маршрутки, возвращаясь из больницы после ЛФК.

Сын болтал без умолку, рассказывая мне, как он сегодня почти (почти!) смог подтянуться на перекладине с помощью инструктора Татьяны Львовны.

— Мам, а она сказала, что я молодец, что у меня получается лучше, чем в прошлый раз! — его глаза сияли, щеки раскраснелись от мороза. Я улыбнулась ему, придерживая коляску одной рукой и поправляя его шапку другой.

— Конечно, молодец, — наклонилась и поцеловала его в нос. — Ты мой самый сильный мальчик.

Мы почти дошли до подъезда, когда коляска встряла в сугробе. Я дернула ручки, пытаясь объехать, но колеса провалились глубже, намертво увязнув в слежавшемся снегу. Дворники почистили только узкую тропинку, оставив по краям целые горы снега.

— Мама, ты как танк! — рассмеялся Миша, хлопая в ладоши.

Я хмыкнула, навалившись на коляску всем весом:

— Да, сынок, я как танк, — в голосе прозвучала горечь, которую я не смогла скрыть. Да, именно так — все на себе, все сама, как танк, пробивающийся через жизнь.

Коляска не сдвинулась с места, и я едва слышно, чтобы Миша не услышал, выругалась сквозь зубы:

— Да твою же... ну давай, давай, зараза... Как всегда, все через пень колоду!

Я уперлась ногами в снег и дернула ручки изо всех сил, когда внезапно коляска приподнялась, словно невесомая, и плавно переместилась через сугроб на расчищенную дорожку.

Застыла истуканом, не понимая, что произошло, и подняла голову.

Вадим.

Он стоял рядом, придерживая коляску одной рукой, в классическом черном пальто, бежевый шарф развевался на ветру. Темные волосы с проседью слегка растрепаны, на губах играла легкая усмешка. Он явно слышал мою тираду.

— Вадим Дамирович, — выдохнула я, щеки вспыхнули уже не только от мороза.

Мужчина протянул мне руку в кожаной перчатке, помогая переступить через сугроб:

— Осторожно, снег обледенел.

Я как во сне взялась за его руку, делая шаг, и нога подвернулась именно на том обледенелом участке, о котором отец Лилит предупреждал. Я ахнула, теряя равновесие, да и в добавок, как дурочка, обхватила мужчину за шею, пытаясь не упасть.

Вадим подхватил меня под бедра, приподнимая на руки без усилий. Он шагнул прямо в сугроб, не обращая внимания на снег, набившийся в его замшевые ботинки, и перенес меня на расчищенную дорожку, ставя на ноги только там.

Я все еще обнимала его за шею, мое лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица. На мгновение, всего на одно мгновение, наши взгляды встретились. Темные глаза смотрели прямо на меня, столь внимательно, что внутри все сжалось от этой близости.

— Мама! — радостный голос Миши вернул меня в реальность. — Дядя, вы такой сильный! Как супергерой!

Мне показалось, что Вадим прижал меня ближе к себе, но вот он опустил меня на землю. Однако его руки еще лежали на моей талии пару секунд, прежде чем он отступил. Потом повернулся к коляске и присел на корточки, оказываясь на уровне глаз Мишки:

— Привет, молодой человек. Меня зовут Вадим. А тебя?

— Миша! — мой сын широко улыбнулся, протягивая руку. — Мне пять лет, я уже большой!

Вадим серьезно пожал его маленькую ладошку:

— Вижу, что большой. И очень храбрый, вон ты как смело ждал, пока мама сражается с этим снегом.

— А вы друг мамы? — спросил Миша с детской непосредственностью.

Я закусила губу, не зная, что ответить, но Вадим не растерялся и, глядя почему-то на меня, ответил:

— Да, я очень верный друг твоей мамы. Знаю твою маму через свою дочь Лилит.

— А-а-а, тетя Лилит! — закивал Миша. — Она классная, она дарила мне машинку на день рождения!

Вадим широко улыбнулся, что преобразило его лицо, сделав его мягче, и встал, обращаясь ко мне:

— Лилит переживает. Говорит, ты не отвечаешь на звонки уже сутки.

Я виновато поморщилась:

— У нас вчера вечером свет отключили. Авария на линии. Телефон разрядился, а зарядить не смогла. Даже утром еще не дали электричество.

Вадим нахмурился, его челюсть напряглась, а скулы обозначились резче:

— В такой мороз? Когда обещают починить?

Пожала плечами:

— Сказали, к вечеру. Может быть.

Он долго смотрел на меня, не скрывая гнева в глазах, но потом выдохнул. Взялся за ручки коляски:

— Идем, занесу вас. На улице слишком холодно, чтобы стоять и разговаривать.

Вадим

Я вез коляску с мальчиком к подъезду, а Лера шла рядом, вся притихшая, смущенная, кутающаяся в свою жалкую демисезонку. Светлые волосы выбивались из-под шапки, щеки раскраснелись, губы слегка обветрились.

Я хотел снять с себя пальто и накинуть на нее. Хотел отвести ее куда-нибудь, где тепло, где есть горячая еда, где она могла бы расслабиться хотя бы на час. Хотел...

Черт.

Стиснул зубы, заставляя себя сосредоточиться на подъезде, на ступеньках, на том, как аккуратно занести коляску, чтобы не потревожить ребенка.

— Вадим Дамирович, я сама... — начала было Лера, но я перебил ее, даже не оборачиваясь:

— Лера, не спорь. Здесь три лестничных пролета, и ты не поднимешь коляску одна.

Она замолчала, хотя я явно сморозил глупость — Лера явно именно это и делала каждый день, поднимала коляску и сына. Одна. Глупец.

Мы вошли в подъезд. Темно и холодно, несло вовсю сыростью и краской. Начал подниматься, неся коляску вместе с Мишей, который болтал без умолку:

— А вы тоже в университете работаете, как тетя Лилит?

— Да, — ответил, останавливаясь на площадке второго этажа, чтобы перехватить удобнее. — Я там ректор.

— Это значит, вы главный? — широко раскрылись его глаза.

— Можно и так сказать, — я усмехнулся.

— Ух ты! Мама, слышишь? Дядя Вадим главный в университете!

Лера шла следом, я слышал только ее шаги и дыхание. Но когда мы добрались до третьего этажа, она обогнала меня и достала ключи, открывая дверь. Я занес коляску с мальчуганом в темный провал квартиры, ставя ее на пол.

В этот момент зазвонил телефон. Мелодия Лилит. Достал его из кармана:

— Подожди минуту, мне нужно ответить. Я... мне нужно с тобой поговорить.

Лера смурно кивнула и начала расстегивать сыну куртку, вытаскивая его из коляски и поднимая на руки. Я вышел обратно на лестничную площадку, принимая звонок:

— Доча?

— Пап! Ну наконец-то! Ты нашел Лерку? Я так переживаю...

— Нашел. Она дома, все в порядке. У них был отключен свет, телефон разрядился.

— Фух, — выдохнула Лилит. — Скажи ей, что я позвоню вечером, ладно? И пусть телефон зарядит!

— Скажу.

— И, пап... — она помолчала. — Спасибо, что приехал. Я знаю, ты занят, и...

— Лилит, — хмыкнув, мягко перебил ее. — Все хорошо, не переживай. Займись сыном, у него температура спала?

— Да, уже лучше. Ладно, не буду тебя отвлекать. Передавай Лерке привет!

Я закончил разговор и вернулся в квартиру, прикрывая за собой дверь. В темноте слышался голос Леры, она что-то объясняла Мише, нося по комнате. Потом послышался детский голос, мальчик, видимо, принялся играть в машинки, изображая звуки ревущего мотора.

Я огляделся. Узкий коридор, где едва хватало места развернуться. Старый линолеум на полу, пожелтевшие обои. Слева — открытая дверь в единственную комнату, откуда и доносился детский голос. Справа — крошечная кухня, метров пять, не больше.

Скромно. Очень скромно.

И это вызывало во мне странные чувства. Смесь злости на весь мир и желания исправить это. Лера вышла из комнаты, закрывая дверь, и увидела меня. На ее лице промелькнули неуверенность и стыд:

— Простите, что так... это квартира досталась мне от бабушки. Я знаю, что здесь тесно и старое все, но хотя бы своя, не съемная.

Я покачал головой:

— Тебе не за что извиняться, Лера.

Она смущенно кивнула и прошла на кухню:

— Проходите, пожалуйста. Я сейчас разогрею Мише суп и... может быть, чаю?

— Чай был бы хорош, — принялся снимать перчатки, стягивая их с пальцев.

И снова поймал ее взгляд на себе.

Лера вперилась в мои мои руки, следила, как кожаная перчатка скользит, обнажая запястье, ладонь, пальцы. Ее губы слегка приоткрылись, дыхание стало поверхностным.

Это подействало на меня, ее реакция. Вот так она и смотрела на меня каждый раз при нашей встрече, забывая обо всем. Ее внимание к моим рукам, этот взгляд... Я моментально представил, как мои руки будут ласкать ее кожу, пальцы обхватят запястья, прижимая к стене, как Лера будет выгибаться подо мной, задыхаясь...

Рррр! Перестань!

Стиснул зубы и расстегнул пальто, снимая его с плеч, но тут Лера встрепенулась, бросаясь ко мне:

— Давайте, я повешу!

Она взяла его из моих рук, прижимая к груди. Ровно так же, как тогда, в машине, когда я предлагал ей его надеть. Ее пальцы сжались на ткани, она на мгновение закрыла глаза.

Вдыхает мой запах. Снова...Да что она творит со мной?!

Кровь прилила к паху, было очень сложно заставить себя думать о чем-нибудь другом. Лера же развернулась и прошла к стеллажу, вешая мое пальто рядом со своей курточкой и одеждой Миши.

Я разулся, оставляя туфли у порога, двинулся в сторону кухни. Коридор был настолько узким, что мне пришлось протискиваться мимо девушки. Но... у судьбы были на нас другие планы. Именно в этот момент Лера как раз встала на цыпочки, пытаясь дотянуться до верхней полки, чтобы положить перчатки Миши.

Она стояла спиной ко мне, вытянувшись всем телом, приподнимаясь на носочках. Джинсы облегали ее бедра, подчеркивая округлую попку, свитер задрался, обнажая полоску кожи на пояснице. Отмер, отводя взгляд.

И попытался пройти мимо нее, действительно попытался, но в этом пространстве это было невозможно. Мое тело прижалось к ее спине, пах уперся прямо в ее ягодицы.

Лера судорожно вдохнула воздух, замирая.

Глава 4. Умница моя

Вадим

Кажется, я попал в рай: чувствовать изгиб ее тела, ощущать тепло, исходящее от нее, слышать ее прерывистое дыхание.

Рука сама собой поднялась и уперлась в стену рядом с ее лицом. Для равновесия, чтобы не навалиться на нее всем весом.

Но это было ложью. Яхотелприжаться к ней сильнее, желал развернуть ее лицом к себе, прижать к стене и поцеловать до потери сознания.

Лера не шевелилась, казалось, даже не дышала. Вопреки благоразумию, наклонился ближе, мои губы почти касались ее уха, и тогда я прошептал:

— Извини.

Потом оттолкнулся от стены, протиснулся, сцепив зубы от соприкосновения наших бедер, и прошел на кухню, заставляя себя не оборачиваться.Не оборачиваться. Не обо...

Но я обернулся.

И увидел Леру, прислонившуюся лбом к стене, с закрытыми глазами, дышащую часто и прерывисто. Эротично. Ее щеки пылали румянцем, губы были приоткрыты. Она прижимала ладонь к груди, словно пытаясь успокоить свое сердце.

От этого вида член встал, напрягаясь в брюках, совсем не по-джентельменски. Развернулся, быстро шагая на кухню. Сел на один из двух стульев у крошечного стола, положил руки на столешницу и закрыл глаза, заставляя себя... просто дышать.

Через минуту Лера вошла, все еще раскрасневшаяся и избегающая моего взгляда. Подошла к газовой плите, зажгла конфорку и поставила кастрюльку с супом. Потом включила чайник, достала две кружки.

Неловкая пауза повисла между нами. Ее руки дрожали, пока она раскладывала чайные пакетики. Но мой взгляд сосредоточился только на том, как она кусает губу, не зная, что сказать.

— Вы... — Лера все же решилась и нарушила молчание, впрочем, не поворачиваясь ко мне. — Вы говорили, что хотите со мной поговорить. О чем?

Ммм... черт.

Быстро пытался придумать что-нибудь. Это был лишь повод зайти к ней, остаться рядом хотя бы ненадолго, я не подготовил никакой темы для разговора. Но взглядом вдруг наткнулся на несколько учебников, потрепанных и явно старых, сложенных на подоконнике.

— Лилит говорила, что ты училась в педагогическом, — начал, цепляясь за первую мысль, которая пришла в голову. — Почему бросила? Не хотела получить образование?

Лера резко обернулась, на ее лице было написано такое изумление, что я моментально понял — я, дурак, попал в больное место.

— Не хо-те-ла? — повторила девушка по слогам с горечью. — Я не бросала по... собственному желанию, Вадим Дамирович. Я была вынуждена закончить учебу на первом курсе из-за беременности. Тогда у меня еще был... муж. Он обещал, что я смогу вернуться после родов, что он поможет, будет сидеть с ребенком. Но когда Миша родился и... и после несчастного случая, когда он перестал ходить, муж ушел. Сказал, что не подписывался растить инвалида. А я осталась одна, с младенцем на руках, без денег и без образования.

Она отвернулась, мешая суп в кастрюле. Прошептала:

— Теперь даже восстановиться нельзя... Прошло слишком много времени. Нужно заново сдавать вступительные и ЕГЭ, а когда мне это делать? У меня работа, ребенок, постоянные поездки в больницу на реабилитацию...

Муж. У нее был муж.Ну, конечно, у нее же есть сын и...

Я переваривал эту информацию. Лилит никогда не упоминала об этом — только о Лере-одиночке, о Мише, о том, что она работает в клубе. Но то, что какой-то ублюдок был рядом с ней, прикасался к ней, имел право называть ее своей...

А потом бросил. Когда ребенок... она сказала "несчастный случай", я не знал деталей, не знал, что именно произошло, но результат был очевиден: мальчик не ходит. И этот... это ничтожество просто ушло, оставив ее одну разгребать последствия.

Если бы он стоял передо мной сейчас, я бы... Не важно. Я встал и подошел к Лере.

— Ты сможешь, — вложил в голос всю уверенность. — Ты легко повторишь весь материал. Мне достаточно только посмотреть на тебя, чтобы понять — ты умная и способная. Просто тебе никто не помог, когда было нужно.

Я не добавил то, что крутилось у меня в голове: что тот, кто должен был помочь, оказался трусливой скотиной, недостойной даже презрения. Что если бы на его месте был я...

Но я не был. Тогда.

Пять лет назад я даже не знал о ее существовании. А Лера боролась в одиночку, изо всех сил держась на плаву, чтобы обеспечить сына всем необходимым.

И я невольно восхищался ею за это.

Девушка покачала головой, не глядя на меня:

— Это невозможно. Для поступления нужен русский, обществознание... Я все забыла. Прошло столько лет...

— Куда ты хотела бы поступить? — стараясь не давить, все же спросил. — На какую специальность? Туда же?

Пальчики Леры сжались на ручке половника. Долгая пауза, а потом она прошептала едва слышно, словно стыдясь за то, что произносит это вслух:

— На юридический.

Я не сдержал удивленного выдоха. Юрист. Она хотела стать юристом?

Лера услышала мою реакцию, ее лицо исказилось стыдом.

— Оставьте, я понимаю как это звучит! Стриптизерша и юрист, Боже, какой позор...

Девушка отвернулась, ее плечи напряглись, вся ее фигурка выдавала горечь и разочарование. Она... восприняла мою реакцию как насмешку, как сомнение в ее способностях. Даже растерялся как-то.

— Лерочка, — мягко развернул ее к себе за плечо. — Лера, посмотри на меня, девочка.

Она не подняла глаза, упрямо глядя себе под ноги. Присел на корточки прямо перед ней, оказываясь ниже, вынуждая ее посмотреть на меня:

— Я не смеялся над тобой. Я удивился, потому что это серьезная специальность, требующая много усилий и времени. Но если ты действительно этого хочешь... — я сделал паузу, осторожно подбирая слова, — я могу помочь тебе подготовиться к поступлению.

Ее широко распахнутые и недоверчивые глаза встретились с моими:

— Что?

— Я профессор истории, — напомнил. — А обществознание — смежный предмет, профильный для моей области. Я веду курсы по политологии, социологии. Я могу подготовить тебя и по русскому тоже, у меня достаточно опыта работы с абитуриентами.

— Вы... вы ректор, — девушка, как ошпаренная, отскочила и покачала головой. — У вас куча дел, обязанностей. Я не могу просить вас тратить на меня время. И потом, я не смогу вам заплатить деньгами за...

Нахмурился. Кто вообще говорит за деньги?

— Лера, — встал, следуя за ней. — Я не прошу денег. И я не делаю ничего из благотворительности или жалости, если ты так подумала.

— Тогда зачем? — она всплеснула руками, отворачиваясь от меня. — Зачем вам это? Вы же едва меня знаете, я для вас просто подруга вашей дочери, которая...

Сжал зубы. Я вновь подошел ближе и взял ее за подбородок, приподнимая лицо и заставляя смотреть только на меня:

— Потому что я делаю только то, что сам пожелаю, — произнес, глядя ей в глаза, слова сами собой скатились в интимный шепот. — И сейчас я хочу помочь тебе. Понятно?

Напряжение между нами стало почти осязаемым. Ее губы приоткрылись в удивленном "оу". Моя рука все еще держала ее подбородок, большой палец лежал у ее нижней губы, и мне захотелось провести по ней, почувствовать мягкость, податливость...

И в этот момент зажегся свет.

Где-то в комнате Миша радостно закричал:

— Ура, мамуль! Свет дали!

Лера отпрянула от меня, как от чумного, мне пришлось неохотно отпустил ее, разжимая пальцы. Девушка прижала руки к щекам, бормоча:

— Мне... мне нужно отнести Мише суп.

Кивнул, отступая назад и садясь обратно на стул. После всего, что было сказано и сделано, мне оставалось только наблюдать, как Лера суетится у плиты, наливает суп в тарелку, несет ее в комнату сыну.

Когда она вернулась, я уже взял себя в руки. Почти. И мне не хотелось уже настолько сильно посадить ее на стол, провести ладонями по ее бедрам, раздвинуть их и... Н-н-нет, надо уходить. Встал, поправляя манжеты рубашки:

— Мне пора. Но я серьезно насчет занятий, Лера. Подумай об этом.

Она кивнула, провожая меня к двери:

— Спасибо. За помощь сегодня. И за... предложение.

Обулся, когда Лера подала мне пальто. Накинул его на плечи, застегнул пуговицы и повернулся к ней:

— Заряди телефон. Лилит снова будет переживать, если не сможет дозвониться.

— Уже поставила на зарядку, — она виновато улыбнулась. — Как только свет дали.

Я молча кивнул и открыл дверь, выходя на лестничную площадку. Уже спустился на пролет ниже, когда услышал ее голос:

— Вадим Дамирович! Подождите! Постойте!

Я обернулся — и замер.

Лера бежала за мной босиком, держа в руках мои перчатки. Босая, по холодному бетонному полу подъезда, без тапочек, без ничего.

— Лера! — грозно рыкнул я, мгновенно взлетая обратно по ступенькам.

Она остановилась, испуганно моргая, протягивая перчатки:

— Вы... ммм… вы забыли...

Что за девчонка!Обнял ее за талию, приподнимая и заставляя встать носочками на мои туфли:

— Ты что творишь?! — я строго смотрел на нее сверху вниз, коря себя за тон, от которого она вся съежилась. Заставил себя смягчиться. — Босиком по холодному! Ты хочешь заболеть, девочка?

— Я просто... вы забыли перчатки, а на улице мороз, — она виновато прикусила губу.

Нет, ну не кусай же губы. Не смотри на меня своими ангельскими глазами, не мучай и не выворачивай мою душу! Покачал головой, наклонился и подхватил ее на руки, поднимая. Совсем легкая, на чем только душа держится. Лера тихо взвизгнула, женские руки несмело обняли меня за шею:

— Что вы...

— Помолчи уж, красавица, — занес ее обратно в квартиру, переступая порог и опуская на пол уже внутри, на линолеум. Который, впрочем, был не намного теплее, я уверен.

Взял из ее рук перчатки, сунул в карман пальто. Потом провел пальцами по ее нежной щеке, заправляя за ухо светлую прядь:

— Береги себя, девочка. И подумай над моим предложением.

Развернулся и вышел, закрывая за собой дверь, прежде чем она успела что-то ответить. Прежде, чем я успел что-то сделать.

Спускаясь по лестнице, я позволил себе усмехнуться. Босиком. Выбежала за мной босиком, чтобы вернуть перчатки.

Может быть, она еще не осознала этого. Может быть, она все еще думает, что между нами невозможно ничего, что я слишком далеко от нее, из другого мира.

Но эта умница будет моей.

Глава 5. Ты... плачешь?

Лера

Музыка гремела, заставляя вибрировать пол под ногами. Я стояла за кулисами, ожидая своего выхода, и пыталась сосредоточиться на предстоящем номере, но мысли разбегались в разные стороны.

Миша сегодня утром капризничал. Отказывался есть кашу, хныкал, что у него болит голова. Я измерила температуру, нормальная. Но он был вялым, не хотел играть с машинками, только прижимался ко мне и просил полежать рядом.

Я оставила Светлане подробные инструкции: если что-то изменится, если поднимется температура — сразу звонить. Лучше перестраховаться, чем...

— Лерка, ты че задумалась? — Катя толкнула меня в плечо. — Твой выход через минуту.

Я кивнула, отгоняя тревожные мысли. Сейчас нужно выйти на сцену, улыбаться и танцевать, делать вид, что мне нравится то, как на меня пялятся десятки пьяных глаз.

Но вместо этого в голову полезли другие мысли. О Вадиме. О его предложении помочь с поступлением.

Он наверняка уже пожалел о своих словах, сказанных сгоряча. Ректор университета будет готовить стриптизершу к экзаменам? Да он, небось, вспоминает об этом разговоре с усмешкой: вот дурак, ляпнул что-то, чтобы девчонка не расстроилась.

Но память воскрешала другое. Его взгляд, от которого внутри все переворачивалось. Его пальцы на моем подбородке, заставляющие смотреть в глаза: "Я делаю только то, что сам пожелаю".

Ой, Господи...

— Лера! — голос звукача вырвал меня из воспоминаний. — Давай уже!

Я выдохнула, расправила плечи и вышла на сцену под свист. Свет прожекторов ударил в лицо, на секунду ослепляя. Я нашла взглядом шест в центре, сделала первый шаг, потом второй, входя в образ, который надевала каждый вечер, как маску.

Танцевала на автомате, отрабатывая знакомые движения. Обвилась вокруг шеста, сделала поворот, легла на пол, прогнулась в мостик. Мужики ревели, кто-то бросил на сцену купюры. Я подняла одну, провела ею по губам, как учили.

И в этот момент накатила такая безнадежность, что захотелось просто упасть на колени и расплакаться прямо здесь, на этой сцене.

Безнадежность от понимания, что это моя жизнь. Что сама сюда пришла, никто не неволил. Что завтра будет то же самое, и послезавтра, и через месяц, и через год. Что надежды на что-то лучшее у меня нет и быть не может. Что я так и буду вечерами раздеваться перед пьяными мужиками, а днем возить Мишу на реабилитацию, считая каждую копейку.

Музыка закончилась, я собрала с пола оставшиеся купюры и ушла за кулисы, натягивая халат. В раздевалке было пусто, девчонки либо еще танцевали, либо уже разошлись по домам. Я села перед зеркалом и взяла спонжик, начиная смывать слой косметики.

Дверь открылась.

Подняла глаза и встретилась взглядом с Максом — заместителем владельца клуба, которого все за глаза называли Скользким Максом. Пришел на это место всего года назад, из-за чего у девочек начали случаться странные... конфликты. Высокий, худощавый, с прилизанными волосами и постоянной масляной улыбкой. Он смотрел на нас, раздевая взглядом, хотя формально никогда ни к кому не приставал.

Но сейчас в его глазах было что-то другое.

— Лера, — протянул он, прикрывая за собой дверь. — Как раз тебя и искал.

Я продолжала стирать тушь с ресниц:

— Что-то случилось, Максим Олегович?

— Да нет, все отлично, — он подошел ближе, опираясь о край стола. — Даже более чем. У меня для тебя предложение.

Я замерла, глядя на его отражение в зеркале. Ничего хорошего от него обычно не исходило.

— У одного нашего хорошего клиента сегодня день рождения, — продолжил Макс, разглядывая свои ногти. — Очень хорошего клиента, понимаешь? Важного. И он попросил для себя девочку. Конкретно тебя. Видел твой номер, впечатлился.

У меня похолодело внутри.

— Я не хожу на приваты, — ровно сказала, откладывая спонжик, хотя руки дрожали. — Максим Олегович, вы же знаете. Я только танцую на сцене.

— Ну да, знаю, знаю, — он махнул рукой. — Но это же особый случай. Клиент готов заплатить хорошо. Очень хорошо. Пятьдесят тысяч за вечер. Ты только подумай, Лерочка, это же...

— Нет, — перебила, вставая. — Извините, но нет. Я не занимаюсь этим.

Лицо Макса изменилось. Улыбка стала мерзкой, в глазах появилось раздражение:

— Ты че, совсем охренела? — он шагнул ближе, я отступила, упираясь спиной в стену. — Пятьдесят тысяч, отказываешься? Да ты понимаешь вообще, сколько это денег?

— Понимаю, — попыталась обойти его, но он перегородил мне путь, положив руку на столешницу рядом с моим бедром. — Но я сказала нет. Вы не смеете заставить меня...

— Не смею? — он рассмеялся, наклоняясь ко мне, что противно стало от этой близости. — Слышь, красавица, ты че о себе возомнила? Думаешь, ты тут какая-то особенная?

Его рука схватила меня за запястье, сжимая до боли. Я попыталась вырваться, но он только усилил хватку:

— Отпустите!

— Да заткнись ты, — процедил он, придвигаясь еще ближе, второй рукой попытался обнять за талию. — Ты думаешь, я не знаю таких? Что ты тут из себя корчишь? Святую недотрогу? При твоей-то работе?

Я оттолкнула его свободной рукой, однако Максим только сильнее прижал меня к стене. Боль в запястье стала нестерпимой, я попыталась закричать, но он зажал мне рот ладонью:

— Тихо, тихо, шлюшка, — прошипел мне в лицо. — Сейчас я тебе объясню, как тут все устроено. Хозяин сказал — ты идешь. Понятно? А если откажешься, вылетишь отсюда так быстро, что даже не успеешь свои тряпки собрать. И попробуй потом найди другую работу, где тебе столько платят.

Он отпустил мой рот, но все еще держал за запястье, впиваясь пальцами в кожу. Я задыхалась от злости и унижения:

— Вы... вы не имеете права...

— Еще как имею, — он усмехнулся, разглядывая меня с ног до головы. — Да ты посмотри на себя. Чего ты из себя корчишь-то? Ни рожи, ни кожи, пустышка. Очередная давалка, которая раздвигает ноги за деньги. Только делает вид, что она не такая. Но ты такая же, как все. Даже хуже — потому что еще и гонор напускаешь.

Я размахнулась и влепила ему пощечину. Звук разнесся по раздевалке, на щеке Макса проступил красный отпечаток моей ладони. Он отпустил меня, отшатываясь, прикладывая руку к лицу. В его глазах полыхнуло такое бешенство, что я поняла — нужно бежать.

Схватила свою куртку, не раздумывая накинула ее на себя прямо поверх сценического белья и пеньюара и рванула к двери, выбегая из раздевалки. Благо, в сапоги уже переобулась, потому что ноги мерзли в шпильках даже внутри клуба. Сквозь коридор, мимо охранников, которые что-то кричали мне вслед, через служебный выход на улицу.

Мороз защипал щеки. Тонкая куртка не защищала, холод добирался до кожи, леденя ее. Но я не могла остановиться, не могла вернуться. Слезы душили, жгли горло, но я упрямо сдерживала их, зло вытирая те, что все же просочились.

Ну вот. Это моя жизнь.

Шла по темной улице, трясясь, обнимая себя руками, пытаясь хоть как-то согреться. Это и есть моя жизнь, и так будет всегда. Меня будут лапать, унижать, называть шлюхой, а я буду терпеть, потому что мне нужны деньги. Потому что выбора у меня нет.

Или есть?

Я остановилась на углу какого-то здания. Предложение Вадима всплыло в памяти. "Я могу помочь тебе подготовиться к поступлению".

Может быть... может быть, это шанс? Может быть, я действительно смогу изменить свою жизнь?

Уже не сгибающимися от холода пальцами я достала телефон из кармана, листая контакты. Вадим... Черт. У меня же нет его номера. Я зажмурилась, раздумывая, потом нашла контакт Лилит и нажала на вызов. Гудки.

— Лерка? — сонный голос подруги. — Ты чего в такое время?

— Лилит, прости, что разбудила, — пробормотала виновато, стирая с итак мокрых щек снежинки. — Можешь дать мне номер отца?

Пауза.

— Папы? — Лилит даже проснулась. — А зачем тебе... То есть, я, конечно же, дам, но... Лер, ты чего, плачешь?

— Нет, — солгала я. — Просто... он предлагал помочь мне с подготовкой к экзаменам. Я хотела бы... если предложение еще в силе...

— Ооо, — выдохнула Лилит. — Лерка, это же круто! Конечно, щас скину тебе его номер. Секунду.

Через мгновение пришло сообщение с контактом. Я сохранила его, попрощалась с Лилит и, набравшись смелости, нажала на вызов.

Длинные и бесконечные гудки. Абонент не отвечает. Я перезвонила. Снова гудки.

Телефон завибрировал — звонок от Лилит:

— Ну что, дозвонилась?

— Нет, — прикусила губу. — Он не берет трубку.

— Слушай, а ты где сейчас?

— На улице. Иду... домой.

— Так если еще не дома, то заедь к нему, — предложила Лилит. — Я скину адрес. Он точно дома, просто, наверное, в душе или еще где. Поезжай, он не будет против.

— Лилит, я не могу просто так...

— Лерка, поезжай, — настаивала подруга. — Серьезно. Папа будет только рад. Он вообще-то с утра спрашивал, звонила ли ты ему.

Сообщение с адресом пришло через секунду. Я посмотрела на него, раздумывая. Это было на другом конце города, ехать минут сорок.

Но... Все же вызвала такси.

Всю дорогу сидела, прижавшись к окну, пытаясь согреться, но мороз, казалось, проник внутрь, застудив сердце. Водитель искоса посматривал на меня в зеркало заднего вида, ничего не говорил. Наверное, решил, что везет очередную работницу древнейшей профессии, раз уж я в такой одежде.

Когда машина остановилась у высотного дома, я расплатилась, вышла и замерла, глядя на подъезд. Это был новый элитный дом со стеклянными дверями, консьержем и охраной. Я чувствовала себя чужой здесь, неуместной в своей дешевой куртке поверх костюма.

Но все же набрала автоматический код домофона, который прислала Лилит, и вошла внутрь. В холле играла тихая классическая музыка, на полу мраморный пол, стены отделаны деревянными панелями.

Я нашла лифт и поднялась на седьмой этаж. Вышла в коридор, такой же роскошный, как и все здесь. Нашла нужную дверь и замерла перед ней, пытаясь собраться с духом.

И в этот момент телефон завибрировал.

Сообщение. От Оксаны, одной из мамочек частного садика для детей с ограниченными возможностями, куда няня водила Мишу на пару часов в день. Мы иногда переписывались, обсуждали успехи детей, делились советами.

Я открыла сообщение, не ожидая, что это очередной удар под дых от мира.

"Лер, ты конечно прости, но давайте вы не приедете к нам на день рождения Тёмки".

Что?.. Недоуменно нахмурилась, перечитывая слова. День рождения Артёма был через неделю, Миша так ждал его, так радовался приглашению от своего первого друга...

Пальцы задрожали, когда я начала печатать ответ:

"Оксан, а что случилось? Миша так хотел прийти."

Ответ пришел моментально. Видеофайл.

Я нажала на него, и на экране появилось видео. Я. На сцене. Обвиваюсь вокруг шеста, прогибаюсь, улыбаюсь в зал. Видео, снятое на телефон с первого ряда. А под ним текст от Оксаны:"Это уже слишком, Лер. Мы все не ожидали такого от тебя..."

Я попыталась что-то ответить, но в этот момент увидела приписку к пересланному сообщению. Видео пришло с другого, незнакомого номера.

"1000₽ за час, Лера, недорого

Господи, да в чем она вообще пришла?

Осторожно отстранил ее от себя, придерживая за плечи. Лера всхлипнула, попыталась снова уткнуться мне в грудь, но я не дал, разворачивая лицом к себе. Ее глаза были красными, ресницы слиплись от слез, тушь размазалась черными дорожками по щекам, губы дрожали.

— Лерочка, милая, давай снимем с тебя эту мокрую тряпку, — пальцы потянулись к молнии курточки, расстегивая ее. — Ты вся промокла, замерзла...

Стянул с нее куртку, бросая на пол рядом с диваном. Мать твою... она пришла ко мне прямо со сцены. В этом, в костюме стриптизерши.

Кровь ударила в пах, член дернулся в брюках, неуместно напрягаясь. Я сглотнул, заставляя себя поднять взгляд выше, на ее лицо. Лера смотрела на меня расширенными глазами, губы приоткрыты, дыхание сбивчивое.

— Вадим Дамирович, я... я не успела переодеться, — прошептала, прикусывая нижнюю губу. — Простите, что так...

— Тише, — оборвал ее, заставляя замолчать. — Не извиняйся.

Руки потянулись к ее лицу, я коснулся пальцами ее щек, кожа была влажная от растаявшего снега и слез. Провел большими пальцами под глазами, стирая черные дорожки туши, спустился ниже, к подбородку, обхватывая его ладонью и приподнимая лицо так, чтобы она смотрела только на меня.

— Ты замерзла, — в голосе прозвучала хрипотца, которую я не смог скрыть. — Вся дрожишь.

И она действительно дрожала. Мелкая дрожь пробегала по ее телу, руки сжимались в кулаки. Я коснулся ее шеи, обхватив ладонью, большой палец лег на пульсирующую жилку.

А потом мои пальцы скользнули ниже, к ключицам, едва касаясь кожи. Лера судорожно вдохнула, ее тело напряглось под моими руками, кожа пошла мурашками под моими пальцами.

Она реагирует на мои прикосновения.

Это осознание ударило в голову сильнее любого виски. Я провел рукой по ее плечу, спускаясь к предплечью, обхватывая запястье. И снова — мурашки, покрывающая ее кожу.

Я хотел провести рукой выше, обхватить эту грудь, почувствовать ее тяжесть на ладони, сжать, заставить застонать. Хотел развернуть Леру на коленях так, чтобы она оседлала меня, прижать к себе и поцеловать до потери сознания, впиваясь губами в ее рот, вылизывая каждый сантиметр.

Но вместо этого я отпустил ее, убирая руки и поднимаясь с дивана.

— Мне нужно принести тебе плед, — пробормотал сквозь зубы, стараясь не смотреть на нее. — Сиди здесь, я сейчас вернусь.

Развернулся, делая шаг к спальне, но Лера вдруг схватила меня за руку, останавливая. Я обернулся, она смотрела на меня снизу вверх, все еще сидя на диване.

— Не уходите, — прошептала. — Пожалуйста...

Сердце екнуло. Я наклонился к ней, укладывая на подушки, чтобы ей было удобнее лежать. Рука легла на диван рядом с ее головой, вторая — на подлокотник с другой стороны, я завис над ней, глядя в расширенные зрачки.

— Сейчас вернусь, девочка, — склонился ближе, губы почти касались ее лба. — Никуда не уходи.

Выпрямился и зашагал в спальню, сжимая кулаки и заставляя себя дышать. Боже, еще минута — и я бы не сдержался. Еще одно мгновение этой близости, ее дрожи под моими руками, ее взгляда, полного доверия и...

В спальне я схватил с кровати тёплый плед, который обычно лежал в изножье. Зашагал обратно в гостиную, уже открывая рот, чтобы сказать что-то вроде "вот, возьми, укутайся и скажи же, почему ты пришла именно ко мне", но...

Замер на пороге, замолкая на полуслове.

Лера. Она сидела на диване, скинув велюровый халатик, который теперь лежал рядом комком ткани. И передо мной предстала картина, от которой перехватило дыхание.

Взгляд сам собой скользнул снизу вверх, впитывая каждую деталь. Зимние ботинки на ногах, со следами соли и слякоти. Колготки в сетку, черные, облегающие икры, бедра, исчезающие под этой юбкой из перьев. Юбка... да это вообще не юбка, а сплошное недоразумение, едва прикрывающее ее попку, оставляя открытыми почти все бедра.

Талия. Тонкая, с едва заметной ложбинкой пупка, кожа бледная и нежная, несколько родинок рассыпаны по животу. Грудь. Боже... Лиф, расшитый стразами и камнями, приподнимал ее грудь, делая ее больше, ложбинка между грудями была такой глубокой, что хотелось провести по ней языком.

Плечи обнаженные, ключицы выступают, шея длинная и изящная. Лицо с размазанной тушью, красными глазами, но все равно такое красивое, что хотелось просто смотреть и смотреть.

Твою мать... да она...

Кровь отхлынула от головы, приливая к члену, который встал колом. Я сжал плед в руках, пальцы впились в ткань.

Мысли неслись одна за другой, каждая более непристойная, чем предыдущая. Я представлял, как стягиваю с нее эти колготки, разрывая сетку в нетерпении. Как задираю юбку из перьев выше и вижу, что там под ней — трусики? Или ничего?

Как укладываю ее на этот диван, раздвигаю ноги и устраиваюсь между ними, входя в нее одним толчком, наблюдая, как ее лицо искажается в экстазе.

Извращенец. Она к тебе с проблемой, а ты...

Сделал шаг вперед, потом еще один, подходя к дивану. Лера смотрела на меня снизу вверх, ее руки сжимали подушку. Я развернул плед, накинул на нее, укутывая с головы до ног, пряча от своего взгляда то, что сводило с ума.

— Вадим Дамирович? — ее голос прозвучал приглушенно из-под пледа. — Что вы...

— Помолчи, Лера, — оборвал ее резче, чем хотел, разворачиваясь и направляясь в кухонную зону. — Сиди и грейся.

Мне нужно было отвлечься. Сделать что-то руками, чтобы не думать о том, как я хочу ее. Схватил чайник, налил воду, поставил на плиту. Взял две чашки, пакетики чая, сахар. Механические движения, которые помогали успокоиться.

Но я все равно чувствовал ее взгляд на себе. Обернулся через плечо — Лера сидела на диване, укутанная в плед, смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

— Рассказывай, — скомандовал, опираясь о столешницу кухонного острова. — Что там случилось в клубе? Кто тебя обидел?

Она вздрогнула от моего тона, опустила взгляд. Пальцы нервно теребили край пледа.

— Там... заместитель, Макс, — начала почти шепотом. — Он... у него клиент был, важный, и он попросил меня... — она запнулась, сглотнув. — Попросил пойти на приват. Я отказалась, я же не хожу на приваты, Вадим Дамирович, никогда не ходила, я только танцую на сцене, и...

— И что он сделал? — перебил оправдания. Не нужно девочка, я и так тебе верю. Гнев снова поднялся волной, затапливая разум.

— Он схватил меня за руку, — Лера потерла запястье, словно до сих пор чувствуя боль. — Сказал, что я... что я должна, что иначе меня уволят. А потом начал говорить... такие вещи... — она закрыла глаза, отворачиваясь. — Что я из себя корчу, что я такая же, как все, что раз уж я работаю стриптизершей, то какая разница... И я... я дала ему пощечину и убежала.

Сжал зубы так сильно, что заболела челюсть. Этот ублюдок посмел прикоснуться к ней, посмел оскорблять ее.

— Имя и фамилию, — процедил сквозь зубы. Непонимающий взгляд мне ответом. Повторил: — Дай мне его имя и фамилию, Лера.

— Зачем? — она испуганно смотрела на меня. — Вадим Дамирович, не надо, это только хуже сделает, я просто...

— Дай. Мне. Имя, — повторил медленно, впиваясь в нее взглядом.

Чайник засвистел, но я не двинулся с места, продолжая смотреть на нее. Лера облизнула губы, сжала плед.

— Максим Олегович Крылов, — выдавила наконец. — Но, пожалуйста, не надо...

Я развернулся, выключил газ под чайником, налил воду в чашки. Опустил в них чайные пакетики, добавил сахар в обе. До чего же сложно не сорваться и не начать прямо сейчас звонить своим знакомым, чтобы разобраться с этой падалью.

— А видео, — продолжил, размешивая чай. — Ты говорила, что кто-то снял тебя и разослал. Покажи мне.

— Я... у меня телефон в куртке...

— Принеси, — не оборачиваясь.

Услышал шорох ткани, босые шаги по паркету. Обернулся — Лера шла ко мне, плед скользнул с ее плеч и упал на пол, оставляя ее снова в этом костюме.

Господи, дай мне силы...

Она подошла, протягивая мне телефон. Я взял его, наши пальцы соприкоснулись, и от этого прикосновения меня словно током ударило. Лера вздрогнула, отдергивая руку.

— Стой здесь, — велел, листая сообщения.

Нашел переписку. Видео. Я нажал на воспроизведение, и на экране появилось изображение. Сцена, прожектора, музыка гремит на фоне. И Лера. Она обвивается вокруг шеста, прогибается, ложится на пол, раздвигает ноги.

Мой взгляд против воли скользнул вбок, на реальную Леру, стоящую передо мной. Потом снова на экран. Потом опять на нее.

Это... это та же самая девушка. Но на видео она другая — уверенная соблазнительница, играющая роль. А здесь, передо мной, она испуганная и уязвимая, трясущаяся от страха.

И я хотел обеих. Хотел эту танцовщицу на видео, которая двигалась с такой грацией, что невозможно было оторвать взгляд. И хотел эту испуганную женщину передо мной, которую нужно защищать, оберегать, прижимать к себе и не давать миру обижать.

Я пролистал дальше, читая сообщения. Текст, который якобы отправила Лера: "1000₽ за час, недорого. Мой номер...". Номер ее телефона. Соски ншотил все данные, вбил свой контакт и отправил с ее телефона на свой.

Поднял взгляд от экрана — и остолбенел.

Лера стояла совсем близко, всего в нескольких сантиметрах от меня. Ее грудь была открыта передо мной, я видел, как она вздымается и опускается с каждым вдохом, как стразы на лифе переливаются в свете.

Взгляд сам собой скользнул выше, к ее лицу. Щеки раскраснелись, губы приоткрыты. Черт. Протянул ей телефон обратно, стараясь не касаться.

— Я отправлю этот номер знакомому из полиции, — сказал, заставляя голос звучать ровно. — Он проверит, откуда пришло сообщение, кто стоит за этим. И мы найдем этого придурка.

— Вадим Дамирович, не надо, — она покачала головой, отступая на шаг. — Я не хочу никого беспокоить, это моя проблема, я сама...

— Твоя проблема теперь моя проблема, — оборвал, делая шаг вперед и нависая над ней. — Ты пришла ко мне за помощью. И я помогу, не имею привычки бросать женщин в беде.

Развернулся, взял обе чашки с чаем и прошел обратно в гостиную. Поставил их на журнальный столик перед диваном, сел в кресло напротив, откидываясь на спинку и закидывая ногу на ногу.

Лера последовала за мной, подобрав плед с пола и снова укутываясь в него. Села на диван, взяла чашку обеими руками и поднесла к губам, дуя на горячий чай.

Я смотрел на нее, не отрываясь. На то, как она сжимает чашку пальцами, как пар поднимается, затуманивая ее лицо, как она делает маленький глоток, морщась от горячего. Как облизывает губы, и язык на мгновение показывается из-за зубов.

Издевательство какое-то, даже это выглядит эротично.

— Ты вся мокрая, — пробормотал, кивая на ее ноги. — Сапоги нужно снять.

Встал с кресла, подошел к ней и опустился на колени перед диваном. Лера вздрогнула, чуть не расплескав чай.

— Что вы... я сама могу...

— Молчи и пей, — бросил, протягивая руку к ее ноге.

Взял ее лодыжку в руку, приподнимая ногу и ставя на свое бедро. Сапог тяжелый, мокрый от снега, молния сбоку. Я потянул за нее, расстегивая, и заметил, что вместо одного из язычков молнии торчит обычная канцелярская скрепка.

Нахмурился, разглядывая это импровизированное крепление.

— Лера, — позвал, не поднимая взгляда. — У тебя скрепка на молнии.

— А... да, — она смущенно прикусила губу. — Язычок от собачки оторвался месяц назад, я все никак не куплю новые сапоги, а эти еще можно носить, просто приспособилась расстегивать...

Я сжал зубы, продолжая расстегивать молнию.

Она разошлась до конца, я потянул сапог на себя, стягивая его с ноги. Под ним оказалась мокрая колготка в сетку, прилипшая к коже. Я коснулся пальцами ее икры, проводя вниз, к лодыжке, чувствуя, как влажная сетка скользит под ладонью.

Лера судорожно вдохнула.

Рука скользнула ниже, к стопе. Обхватила ее, пальцы легли на подъем, большой палец надавил на ямку. Лера тихо охнула

Ммм... она чувствительная. Очень чувствительная.

Провел большим пальцем по ее стопе, массируя, надавливая на напряженные мышцы. Она весь день на ногах, в этих убийственных шпильках на сцене, потом в сапогах по морозу. Конечно, у нее болят ноги.

Но то, как она реагирует на мои прикосновения...

Я взял ее вторую ногу, не отпуская первую, и поставил себе на бедро, рядом с первой. Теперь Лера сидела на диване с широко раздвинутыми ногами, а я находился между ними, на коленях, и снимал с нее второй сапог.

Молния разошлась легче, я стянул сапог и отбросил его в сторону, рядом с первым. Положил обе руки на лодыжки, сжимая и поглаживая. Ладони поднялись выше, к икрам. Я массировал их, пока напряженные мышцы расслаблялись под моими пальцами.

— Ты думала над моим предложением? — пробормотал, продолжая массировать ее ноги, поднимаясь все выше, к коленям.

Пальцы обхватили колени, большие пальцы легли во впадины под коленными чашечками.

— О занятиях. Ты решила, хочешь ли поступать в университет?

Молчание.

Руки сами собой скользнули выше, на бедра. Пальцы легли на внутреннюю сторону, там, где кожа была самой нежной, самой чувствительной. Я погладил ее там, проводя большими пальцами вверх-вниз, чувствуя, как Лера напрягается под моими руками.

— Ну? — голос сорвался на хрип, я прокашлялся, пытаясь взять себя в руки. — Ты решила?

Молчание затягивалось. Я продолжал поглаживать ее бедра, раздвигая их чуть шире, по миллиметру, устраиваясь между ними. Мой торс почти касался ее колен, руки все выше и выше.

Поднял взгляд — и замер.

Лера смотрела на меня затуманенным взглядом, веки полуприкрыты, губы приоткрыты в застывшем вздохе. Зрачки расширены, почти черные, только тонкая полоска голубого по краям. Грудь вздымается и опускается учащенно, соски проступают сквозь ткань лифа.

Да она возбуждена… Если протяну руку и коснусь ее лона, она будет мокрой. Я знаю это так же точно, как знаю свое имя.

Выдохнул и положил ладони на диван по обе стороны от нее, я приподнялся на коленях, нависая над Лерой. Грудь к ее груди, лица разделяли какие-то сантиметры. Я видел каждую ресничку.

— Девочка, — прошептал, склоняя голову набок и разглядывая ее лицо. — Ты слышишь меня, милая?

Она заторможенно кивнула, не отрывая взгляда.

— Хорошо, — я позволил себе улыбнуться, зная, что улыбка получилась хищной. — Тогда ответь мне. Ты... хочешь?

Знал, что вопрос звучит двусмысленно и не собирался отказывать себе в этом порочном искушении. Я просто коснулся ее ног. Всего лишь помассировал стопы, икры. И она уже вся горит, смотрит на меня, как на единственный источник кислорода.

Что будет, когда я коснусь ее по-настоящему?

Лера словно очнулась, моргнула несколько раз, фокусируя взгляд. Потом выпалила, глядя мне в глаза:

— Я хочу!

Я едва сдержал смех, приподнимая бровь.

— Чего хочешь, Лера? — протянул, наклоняясь ближе. — Уточни, пожалуйста.

Она не задумываясь, не отрывая взгляда от моих губ, прошептала:

— Вас...

Время замерло. Все внутри меня напряглось. Вас. Она хочет меня.

Приподнял вторую бровь, отстраняясь на несколько сантиметров.

— Меня? — переспросил, зная, что играю с огнем, но не в силах остановиться. — Уточни, милая. Чего именно ты хочешь… от меня?

Лера словно очнулась от транса. Глаза расширились, щеки вспыхнули ярче, она резко отшатнулась, зажимая рот рукой.

— Я... я... — бормотала она сквозь пальцы. — Боже... простите... я имела в виду ваше предложение... насчет занятий... я хочу учиться... Мамочки, простите меня, я не это...

Она вскочила с дивана, выбираясь из моих объятий, чуть не сбив меня с ног. Схватила свою мокрую куртку с пола, прижимая ее к груди.

— Мне нужно идти, — выпалила, не глядя на меня. — Мне... мне пора, Миша один с няней, и я...

Я все еще стоял на коленях, глядя на нее снизу вверх. Хочет сбежать? Вот так после своего признания? Потом протянул руки и поймал ее за запястья, не давая отойти. Притянул к себе, пока она не оказалась стоящей между моих коленей, вплотную ко мне.

— Посмотри на меня, — велел твердо.

Лера упрямо опустила взгляд, уставившись себе под ноги. Пальцы ее сжимали куртку.

Я потянул ее руки вниз, заставляя разжать пальцы и выпустить одежку. Та упала на пол между нами. Притянул Леру еще ближе, так, что ее колени уперлись мне в торс.

— Лера, — позвал снова. — Посмотри. На. Меня.

Глава 7. Плачу вам

Лера

Все стояла между его коленей, упираясь своими в его обнаженную грудь, и пыталась смотреть куда угодно — на стену, на окна, на пол, только не на него.

Только не на Вадима Дамировича, который сидел передо мной на коленях, держал меня за запястья и требовал, чтобы я посмотрела ему в глаза.

Как я могу? Как я могу смотреть на него после того, что сказала?

"Я хочу... вас."

Да что я вообще несу?! Я просто... он массировал мне ноги, и это было так... так невероятно приятно после целого дня на каблуках, что голова закружилась. А потом он спросил про занятия, а я пялилась на его руки, на то, как они скользят по моим бедрам.

Не могла думать ни о чем, кроме этих прикосновений.

И когда он спросил "чего ты хочешь", я ответила не думая. Просто выпалила правду.

Но он же думает... Боже, он же думает, что я предлагаю ему... что я...

Дернулась, пытаясь вырвать руки из его хватки, отступить, убежать куда угодно, лишь бы подальше от этого позора.

— Отпустите, — голос дрогнул. — Пожалуйста, мне правда нужно идти, Миша...

— Лера, — Вадим Дамирович не ослабил хватку, его большие пальцы поглаживали внутреннюю сторону моих запястий, там, где бился пульс. — Посмотри на меня. Ну же, девочка.

Я упрямо мотала головой, зажмуривая глаза.

Нет. Не посмотрю. Не могу.

Если сделаю это, то увижу в его взгляде насмешку, презрение или, еще хуже, жалость. Он же уважаемый человек, профессор, а я... я стриптизерша, которая только что предложила себя ему, не в силах сдержаться от одного его прикосновения ко мне.

— Лерочка, — голос стал мягче, обрел бархатистые нотки. — Милая, открой глаза. Я понимаю, что ты оговорилась, слышишь? Ты просто устала, напугана, тебя обидели сегодня, и ты не контролируешь то, что говоришь. Все нормально. Ничего страшного не произошло.

Оговорилась. Да, конечно, оговорилась. Именно так и было.

Хотя... хотя если честно с собой, то я не оговорилась. Я действительно хотела его. Хотела, чтобы Вадим коснулся меня еще раз, еще выше, там, где все сжималось и пульсировало от одной мысли о его руках.

Страшась, открыла глаза, решаясь взглянуть на него. Вадим Дамирович смотрел на меня снизу вверх, в его глазах не было ни насмешки, ни презрения. Только...

— Я... мне правда пора, — прошептала. — Няня Света ждет, а Миша, он же...

— Конечно, — Вадим отпустил мои запястья, его руки очертили мои ладони, прежде чем совсем меня отпустить. — Я отвезу тебя. Только оденься сначала, хорошо? А то простудишься.

Он поднялся с колен. Я же невольно сделала шаг назад, давая ему пространство. Наблюдала, как он распрямляется во весь рост, и снова почувствовала себя такой ничтожной рядом с ним.

Вадим Дамирович прошел в спальню, я слышала, как он достает что-то из шкафа. Воспользовалась моментом, быстро подобрала с пола свой велюровый халатик, натягивая его и запахивая на груди. Лучше уж в этом, чем практически голой. И о чем я думала?

Вернулся, держа в руках толстовку.

— На, надень, — протянул мне. — Твоя куртка насквозь мокрая, не доедешь в ней.

— Но это же ваша...

— Надень, Лера, — повторил строже.

Послушно взяла толстовку, натягивая ее через голову.

Она была огромной на мне, рукава болтались, закрывая руки полностью, подол доходил почти до середины бедра. Я выглядела нелепо, наверное.

Но Вадим Дамирович смотрел на меня так, словно я была... красивой. Его взгляд прошелся по мне сверху вниз, задержался на том, как толстовка съехала с одного плеча, потом поднялся к лицу.

— Идем, — бросил коротко, разворачиваясь к выходу.

Я схватила свои ботинки, сунула в них ноги, не застегивая молнии, скрепка выскользнула из собачки, упав на пол, я не стала ее искать. Вадим уже надел свое пальто, накинул шарф, обулся в замшевые ботинки.

И мы вышли из квартиры. Молча. Пока лифт спускался на первый этаж, я стояла в углу, прижимая к себе куртку, старательно глядя в зеркальную стенку и избегая его взгляда. В отражении видела, как Вадим Дамирович смотрит на меня, не отрываясь. Но стоит неподвижно, засунув руки в карманы пальто.

Вышли на улицу. Мороз иголками ударил в лицо, я поежилась, глубже зарываясь лицом в толстовку. Вадим шел рядом, его рука легла мне на поясницу, направляя к черному внедорожнику на парковке.

Он захлопнул за мной дверь и обошел машину, садясь за руль. Завел двигатель, включил обогрев. Горячий воздух начал заполнять салон, я прижалась к сиденью, постепенно отогреваясь.

— Насчет занятий, — Вадим Дамирович нарушил молчание, выруливая со стоянки. — Я правильно... понял? Ты хочешь попробовать?

Я кивнула, наблюдая за огнями города.

— Да. Хочу. Я... спасибо вам за предложение, Вадим Дамирович. Это много для меня.

— Тогда приезжай завтра, — он переключил передачу, машина плавно набирала скорость. — Часов в семь вечера. Начнем с обществознания, посмотрю, что ты помнишь, составлю план занятий. Устроит?

— Да, конечно, — взволнованно выдохнула, заправляя прядь волос за ухо. Завтра. Я приеду к нему завтра. И мы будем... заниматься.

— А что с работой? — его вопрос застал меня врасплох. — Ты вернешься в клуб?

Я прикусила губу, размышляя. С одной стороны, мне страшно идти туда, где меня пытались принудить к привату, где унизили. Где кто-то снял меня на видео и распространил... вот так.

Но с другой... где мне найти такую работу, где платят столько же? В клубе я зарабатывала прилично, могла оплачивать все.

— Я... разберусь, — ответила неуверенно. — Найду что-нибудь. Может, в другой клуб устроюсь, где условия получше и...

— Нет.

Я обернулась к нему, удивленная резкостью тона. Вадим Дамирович смотрел на дорогу, но челюсть его напряглась, скулы обозначились резче.

— Что "нет"?

— Не пойдешь ты в другой клуб, — процедил сквозь зубы. — Везде одно и то же — пьяные мужики, которые лапают девчонок. Думаешь, в другом месте будет иначе? Не будет.

— Но мне нужны деньги, — упрямо возразила. — Мне нужно на что-то жить, платить за Мишину реабилитацию, за няню. Я не могу просто сидеть без работы!

— Разберемся, — скривился. — Найдем тебе нормальную работу, где не нужно раздеваться.

Я хотела возразить, сказать, что это не его дело, что я сама решу, где мне работать! Но... но его забота, пусть и выраженная в такой грубоватой форме, согревала изнутри. Впервые кто-то... кото переживал за меня.

Мы ехали молча какое-то время, я смотрела в окно. Но обернувшись, чтобы украдкой еще разочек взглянуть на его профиль, заметила, как в свете фонарей что-то мелькнуло на щеке Вадима. Повернулась к нему.

— У вас... — замялась. — Ммм... У вас ресничка на щеке.

Он бросил на меня быстрый взгляд, усмехнулся уголком губ.

— И что мне с ней делать?

— Может... можно я уберу? — не знаю, откуда взялась эта смелость, но слова вырвались сами.

Вадим притормозил на светофоре, повернулся ко мне лицом.

— Убери, — разрешил, в его голосе прозвучала хрипотца.

Я протянула руку, пальцы подрагивали. Коснулась его щеки, ощущая под подушечками легкую щетину. Нашла ресничку и смахнула ее.

Но не убрала руку. Замерла, ладонь легла на его лицо, пальцы сами собой погладили скулу. Вадим Дамирович не шевелился, смотрел на меня в упор. Но дыхание его стало глубже.

— Лера, — прошептал, накрывая мою руку своей, крепче прижимая к щеке. — Девочка...

Светофор переключился на зеленый. Сигнал позади нас. Вадим выругался вполголоса, отпуская мою ладонь и возвращая взгляд на дорогу. Машина тронулась, а я прижала непослушную руку к груди со стучащим в безумном ритме сердцем.

Что это было? Что со мной происходит?

Остаток пути прошел в тишине, наполненной невысказанным, натянутой между нами, как струна. Я ощущала его взгляд на себе каждый раз, когда машина останавливалась на светофоре или в пробке.

Наконец, мы подъехали к моему дому. Вадим Дамирович заглушил двигатель, повернулся ко мне. Я потянулась к ремню безопасности, пытаясь расстегнуть его, но пальцы не слушались.

— Дай я, — его рука накрыла мою, отводя в сторону.

Он наклонился ко мне. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Он нащупал застежку, нажал. Щелчок. Ремень отстегнулся, но Вадим не отстранился. Замер так, нависая надо мной, одной рукой опираясь о спинку моего сиденья, второй держась за ремень.

Наши губы были так близко, что стоило мне чуть подать лицо вперед, и...

— Спокойной ночи, Лера, — прошептал он, отстраняясь и откидываясь на свое сиденье.

Я судорожно вдохнула, кивая и хватаясь за ручку двери. Выскочила из машины, чуть не споткнувшись о бордюр, и зашагала к подъезду на неверных ногах. Почему я так реагирую на него? Почему от одного его прикосновения, одного взгляда внутри все переворачивается?

Поднялась по лестнице, открыла дверь квартиры. Света сидела на кухне, листала телефон.

— Ой, Лер, а ты чего так поздно? — удивилась она, вставая.

— Была у... подруги, — солгала, снимая сапоги. — Как Миша?

— Спит давно, ангелок, — Света натянула куртку. — Кашу съел нормально, поиграли, почитали сказку, массаж и в кровать. Даже не капризничал.

Я расплатилась с ней, проводила до двери. Когда она ушла, я прошла в комнату, где спал сын. Подошла к его кроватке, наклонилась, целуя в лоб. Мой храбрый мальчик, который так старается, который верит, что когда-нибудь снова сможет ходить.

Я сделаю все, чтобы дать ему этот шанс.

На следующий день я проснулась с четким планом. Нужно идти в клуб и увольняться. Какие бы деньги там ни платили, больше не могу там работать.

Позвонила знакомой Ирине, которая работала оператором в колл-центре. Спросила, не возьмут ли меня туда хотя бы временно, пока ищу что-то получше. Она обрадовалась, сказала, что как раз освободилось место, сегодня договорится на собеседование.

Конечно, платят там в три раза меньше, чем в клубе. Но зато не нужно терпеть похотливые взгляды. Можно работать удаленно, сидеть дома с Мишей, совмещать с учебой.

Я справлюсь. Как-нибудь справлюсь!

Собралась, оставила Мишу со Светой и поехала в клуб. Прошла через знакомую дверь, по коридору к кабинету администратора. Постучала, вошла.

Валентина Петровна подняла на меня взгляд поверх очков.

— А, Лерочка, — кивнула она. — Заходи. Слышала про вчерашний инцидент с Максом. Он уже написал жалобу на тебя за рукоприкладство, кстати.

Я сжала кулаки от злости.

— Он сам ко мне пристал, требовал идти на приват, хватал за руку...

— Знаю, знаю, — она махнула рукой. — Девочки рассказали. Макс у нас тот еще кадр, это правда. Но он заместитель и друг владельца, с ним приходится мириться. В общем, хозяин сказал, что готов закрыть глаза на инцидент, если ты принесешь извинения и вернешься к работе. Так что...

— Я увольняюсь, — перебила ее.

Валентина Петровна замолчала, сняла очки, протирая стекла.

— Уверена? Лер, ты ж знаешь, где ты еще найдешь такую работу? Мы платим хорошо, условия нормальные...

— Уверена, — повторила тверже. — Оформите, пожалуйста, увольнение.

Она вздохнула, кивая.

— Ладно. Твое право. Расчет получишь завтра, приезжай часов в пять.

Я вышла из кабинета, чувствуя облегчение и страх одновременно. Все. Я больше не стриптизерша. Я... безработная мать-одиночка, которая только что лишилась основного источника дохода. Но почему-то это ощущалось намного приятнее!

Шла по коридору к выходу, когда краем глаза заметила движение. Обернулась — кто-то мелькнул за углом, смутно знакомый силуэт. Высокий, худощавый...

Сердце екнуло. Я застыла, вглядываясь в полумрак коридора, но там никого не было. Может, показалось? Покачала головой, выходя из клуба. Просто нервы. После вчерашнего — неудивительно.

Вечером я ехала к Вадиму на автобусе, прижимая к себе сумку с тетрадями и ручками. Телефон завибрировал — сообщение от него.

"Где ты?"

Быстро набрала ответ, держась за поручень свободной рукой, пока автобус трясло на ухабах.

"Еду в автобусе, уже почти доехала до вас."

Через минут десять автобус притормозил, объявили мою остановку. Стала пробираться к выходу, извиняясь и протискиваясь между людьми. Наконец выбралась на площадку, двери начали закрываться, но тут кто-то схватил меня за руку, не давая выйти.

Обернулась. Мужчина, лет пятидесяти, с красными щеками. Пьяный. Держал меня за запястье, второй рукой сразу обхватывая за талию. Да почему опять я-то? Что же так не везёт на встречи с неадекватами?!

— Куда летишь? — пробормотал, от него несло перегаром. — Составишь компанию?

— Отпусти! — дернулась, пытаясь вырвать руку.

Двери автобуса закрылись, он готовился тронуться. Нет, нет, нет, мне нужно выходить!

— Отпусти меня! — закричала громче, привлекая внимание других пассажиров.

Но все отводили взгляды, никто не вмешивался.

— Да ладно те, че ты перешебуршилась...

Двери автобуса вдруг снова открылись, и в салон ворвалась высокая фигура.

Вадим.

Он прошел ко мне за три шага, схватил мужчину за плечо, заставляя отпустить меня.

— Она сказала отпустить, — тон, от которого по спине пробежал озноб даже у меня.

Пьянь попытался что-то буркнуть в ответ, но Вадим просто толкнул его по проходу дальше. Взял меня за руку, переплетая пальцы с моими, и вывел из салона. Двери закрылись, автобус уехал. Мы стояли на заснеженной остановке.

— Ты как? — Вадим развернул меня к себе, руки легли на плечи. — Он тебя не ударил? Не обидел?

— Нет, я... спасибо, — выдохнула, глядя на него снизу вверх. — Как вы...

— Вышел тебя встретить, увидел, что автобус стоит дольше обычного, — объяснил, обнимая меня за плечи и направляя к дому. — Пошли, замерзнешь тут.

Мы дошли до его подъезда, поднялись в лифте. Вадим открыл дверь квартиры, пропуская меня вперед. Я разулась, сняла куртку. Он молча взял ее, повесил на вешалку рядом со своим пальто.

— Проходи в кабинет, — кивнул в сторону одной из дверей. — Я сейчас принесу учебники.

Я вошла в комнату. Просторная, со стеллажами книг до потолка, большим письменным столом, кожаным креслом. У окна стоял диван, на котором лежала пара подушек и плед.

Села за стол и достала тетрадь и ручку. Вадим вернулся с охапкой учебников, положил их передо мной.

— Начнем с теории, — сказал, садясь рядом и открывая один из учебников. Его колено коснулось моего под столом. — Расскажи мне, что помнишь об обществознании как науке.

Следующие два часа пролетели незаметно. Вадим объяснял, задавал вопросы, я отвечала, записывала, пыталась вспомнить забытое. Он был терпеливым преподавателем, не раздражался, когда я путалась, просто объяснял снова.

Но я едва дышала от напряжения. Сидеть так близко к нему... Его рука иногда касалась моей, когда он показывает что-то в учебнике. Чувствовать его дыхание, когда он из-за спины наклонялся к моему уху...

Это было... сложно. Намного сложнее, чем я думала.

— Хватит на сегодня, — наконец сказал Вадим, закрывая учебник. — Голова уже не запоминает, вижу. Давай сделаем перерыв, я поставлю чайник.

Он встал и вышел из кабинета. Я осталась сидеть за столом, опустив голову на руки. Выдохнула, пытаясь успокоить трепещущее сердце.

У меня была... идея. Еще там, в автобусе, по дороге сюда. Думала о том, что Вадим тратит на меня свое время, силы, готовит к поступлению бесплатно. А я... я ничего не могу дать ему взамен.

Но есть то, что я умею.

Я не была уверена, что хоть как-нибудь понравлюсь ему в этом качестве. Может, он выставит меня, скажет, что не нуждается в подобных ученицах. Что я унижаю и его, и себя таким предложением. Но я не хотела быть должной. Не хотела чувствовать себя нахлебницей, которая берет и ничего не дает взамен.

И это единственное, что я умела и могла дать.

Встала из-за стола, собираясь с духом. Руки дрожали, ноги тряслись. Вышла из кабинета и прошла в гостиную.

Вадим стоял у кухонного острова, засыпал заварку в чайник. Обернулся, когда услышал мои шаги.

— Лера? Все в порядке?

— Я... ммм... мне нужно поговорить с вами, — закусила губу в волнении. Плохая идея, очень плохая.

Он нахмурился, отставляя чайник в сторону и поворачиваясь ко мне.

— Говори.

Я сделала шаг ближе, заходя на зону кухни, потом еще один. Слова не слушались, я делала над собой усилие, чтобы их выдавить.

— Я хочу вам платить. За занятия.

Вадим покачал головой, прежде чем я успела договорить.

— Нет. Мне не нужны от тебя деньги, Лера, мы это уже обсуждали.

Он развернулся, собираясь вернуться к чайнику, но я быстро подошла еще ближе.

— Подождите, я не закончила, — выпалила. — Понимаю, что вам не нужны деньги. Но мне нужно... мне надо отплатить вам как-то. Я не могу просто брать и ничего не давать взамен, это... это неправильно.

— Лера...

— Пожалуйста, выслушайте, — перебила его, щеки уже пылали от стыда. — У меня нет таких денег, чтобы платить вам за занятия. Но... но есть то, что я умею.

Вадим замер, изучающе глядя на меня. Потом поджал губы, развернулся и прошел в гостиную, опускаясь на диван и откидываясь. Закинул ногу на ногу, положил руки на спинку по обе стороны от себя, наблюдая за мной из-под полуприкрытых век.

Я последовала за ним, останавливаясь посреди гостиной. Пальцы нащупали телефон в кармане джинсов, достала его, листая плейлист.

Вадим приподнял бровь, насмешливо изогнув губы.

— И чем же ты собираешься мне платить, девочка? — иронично протянул он.

Нашла нужную песню — ту, под которую часто танцевала в клубе. Чувственная, с тяжелым ритмом. Нажала на воспроизведение, положила телефон на журнальный столик.

Музыка заполнила комнату, низкие басы вибрировали в воздухе. Я сделала глубокий вдох, закрывая глаза на секунду, и позволила себе провалиться в знакомое состояние.

Мое тело знало, что делать. Годы практики, сотни выступлений выработали мышечную память. Руки сами поднялись, скользя по бокам, к волосам, запуская пальцы в пряди и собирая их на затылке.

Шаг вперед в такт музыке. Бедра качнулись, описывая восьмерку. Руки опустились, скользя по шее, к груди, но не касаясь.

Я открыла глаза, встречаясь взглядом с Вадимом.

И увидела, как меняется выражение его лица.

Насмешка исчезла. Губы приоткрылись, дыхание участилось. Руки напряглись на диване, пальцы вцепились в ткань. Взгляд его потемнел, зрачки расширились, почти поглотив радужку.

Он осознал.

Осознал, что именно я ему предлагаю.

Я продолжала двигаться, поворачиваясь к нему спиной. Руки опустились к подолу свитера, дразняще потянули его вверх, обнажая полоску кожи на пояснице. Бедра описали круг.

Обернулась через плечо, встречаясь с его взглядом. Вадим сидел неподвижно, как изваяние, только грудь вздымалась и опускалась чаще обычного. Он сжал зубы, не отрывая взгляда от меня.

Стянула свитер через голову, бросая на пол. Под ним была тонкая майка на бретельках. Развернулась к Вадиму лицом, делая шаг вперед. Руки очертили по телу. По бокам, к животу, талии

Еще шаг. Я была уже совсем близко к нему, в метре от дивана. Опустилась на колени, прогибаясь назад, руки скользили по бедрам вниз, к коленям, потом обратно вверх.

Выгнулась, грудь подалась вперед, голова откинулась назад, волосы упали, почти касаясь пола.

Поднялась, двигаясь плавно, как кошка. Подошла к Вадиму вплотную, встала между раздвинутых ног.

Его дыхание было прерывистым. Руки дернулись, словно он хотел схватить меня, но все же остались неподвижными.

Я наклонилась к нему, положила ладони ему на плечи, на каменеющие мышцы. Провела по ним вниз, к груди. Музыка достигла кульминации, басы ударяли в такт моему сердцу.

Это был мой первый танец, в котором я перешла грань, в котором перешла... к привату.

Мне хотелось зайти чуточку дальше с Ним. Голова кружилась от танца и взгляда Вадима, пьянило.

Я села на его колени, оседлав его, прижимаясь всем телом. Привстала, кружа бедрами и опустилась прямо на него.

И ощутила...

Он возбужден. Очень возбужден.

Вадим зашипел сквозь зубы, руки его сорвались с подлокотников и схватили меня за бока, впиваясь пальцами через ткань джинсов.

— Лера, — прорычал он. — Что ты творишь?

Я замерла, сидя у него на коленях, руки на груди, лица в нескольких сантиметрах друг от друга. Музыка продолжала играть, обволакивая нас.

— Плачу вам, — прошептала. — За занятия. Это то, что я умею, Вадим Дамирович. Одно единственное, что могу дать.

Его взгляд пробежался по моему лицу, задержался на губах, спустился ниже. К шее, к груди, которая часто-часто вздымалась и опускалась под тонкой майкой. Пальцы на моих бедрах сжались крепче.

— Ты даже представить себе не можешь, — прохрипел он, притягивая меня ближе, буквально впечатывая в свой пах, — какую игру ты сейчас начала, малышка.

Музыка оборвалась, оставляя нас в тишине, нарушаемой только нашим тяжелым дыханием.

Глава 8. Подтаявшее мороженое

Вадим

Музыка оборвалась, оставив нас в тишине квартиры с нашим тяжелым дыханием.

Лера сидела у меня на коленях, оседлав, ее ладошки трепетно лежали на моей груди, лицо девчонки было так близко, что я ловил губами каждый ее выдох. Бедра прижимались к моему паху, и Лера не могла не чувствовать, насколько я возбужден. Член налился, выпирая и упираясь в ширинку брюк.

Я держал ее за бедра, удерживая на месте, хотя все во мне требовало действий. Но не сейчас. Держи себя в руках, черт возьми.

Но как это делать, когда она смотрит на меня этими своими огромными небесными глазами? Когда ее губы приоткрыты, такие влажные и манящие? Когда все ее тело трепещет мелкой дрожью у меня на коленях?

— Простите, — прошептала она внезапно, отводя взгляд и пытаясь отстраниться. — Я понимаю, что я... что вы на меня даже не смотрите так, это просто... просто подарок за занятия, и не хотела...

Я не дал ей договорить. Рука сорвалась с ее бедра, зарылась в волосы на затылке, пальцы сжали пряди, запрокидывая ее голову назад и заставляя встретиться со мной взглядом.

— Не смотрю? — прорычал, притягивая ее лицо ближе к своему, наши носы почти соприкоснулись. — Ты думаешь, я не смотрю на тебя, Лера?

Проник второй ладонью под ее тонкую майку, ощущая теплую шелковистую кожу. Провел пальцами вверх по позвоночнику, пока малышка не начала выгибаться вслед за огненной линей, что я оставлял на ее теле. Лера всхлипнула и зажмурила глаза.

— Я смотрю на тебя каждую секунду, — продолжал, наклоняясь, чтобы мои губы коснулись раковины ее ушка, горячее дыхание скользнуло по нежной коже. — Смотрю и думаю о том, как ты будешь выглядеть подо мной, раскинувшись на простынях.

Она задрожала всем телом, пальцы на моей груди сжались, комкая ткань рубашки. Дыхание ее сбилось и участилось.

— Вадим Дамирович, я...

— Зови меня Вадим, — оборвал ее, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть ее лицо. Зрачки у нее расширенные, как у кошечки. — Когда мы вдвоем, когда ты сидишь у меня на коленях и смотришь на меня так, будто я единственный мужчина на свете — отныне ты называешь меня просто Вадим. Ясно, девочка?

Она кивнула, не находя слов. Щеки раскраснелись, румянец спустился ниже, окрасив шею, исчезая под вырезом майки. Соски проступали сквозь тонкую ткань. Я притянул ее к себе, чтобы ее грудь распласталась по мне, наши сердца бились в унисон. Наклонился, проводя губами по вырезу майки, едва касаясь кожи, вдыхая ее цветочный запах.

Лера ахнула, запрокидывая голову, обнажая при этом изящную линию шеи. Я воспользовался этим, целуя ключицу, прокладывая путь к изгибу. Соленая кожа, горячая и нежная, как лепесток. Прикусил ее там зубами, посасывая и оставляя метку.

— А-ах... — этот стон, полный удивления собственному удовольствию, вскружил мне голову.

Чуть сильнее сжал руку в ее волосах, потянув. Обхватил другой ладонью ягодицу, сжимая упругую плоть, притягивая бедра еще ближе к своему паху, заставляя почувствовать каждый сантиметр моего возбуждения под ней.

— Так... так хорошо... — выдохнула Лера, извиваясь на моих коленях, ее бедра непроизвольно качнулись, эротично потираясь о напряженный член сквозь слои одежды.

Я зашипел сквозь зубы, сжав ее ягодицы. Еще больше такого трения, и я оконфужусь, как неопытный малец после первого французского поцелуя. Но что-то в реакции Леры было не так. Что-то заставило меня отстраниться.

Глаза зажмурены, ресницы трепещут на раскрасневшихся щеках. Губы приоткрыты, влажные и припухшие. Дыхание сбивчивое, грудь вздымается и опускается под тонкой тканью, притягивая взгляд. Ладони цепляются за мою рубашку. Лера двигалась неумело. Не знала, куда деть руки, как ответить на касания. Реагировала на каждое мое прикосновение так, словно это было впервые.

Она вела себя как девственница.

Хотя у нее есть сын. Значит, секс был. Как минимум, однажды.

А может, и правда был всего раз? Или несколько, но быстрых и эгоистичных?

Сколько лет было тому придурку, когда они женились? Двадцать два Лере, когда она забеременела на первом курсе. Значит, ему было примерно столько же? Молокосос, который понятия не имел, как обращаться с женщиной. Как ублажать тело женщины, находить точки удовольствия, доводить до оргазма снова и снова, пока она не взмолится остановиться.

Неужели этот идиот даже нормально не ласкал ее? Не показал, каким может быть наслаждение?

Судя по тому, как Лера реагировала на мои руки — нет. Она не знала. Не знала, что значит быть по-настоящему желанной. Что значит, когда мужчина хочет не просто трахнуть и кончить, а доставить удовольствие, растянуть его и довести до пика.

И этот мерзавец бросил ее. Бросил, когда несчастный случай лишил мальчика способности ходить. Просто ушел, заявив, что не подписывался растить инвалида.

Трус. Ничтожество, недостойное даже того, чтобы носить имя мужчины.

Но, возможно, так даже к лучшему. Я научу Леру получать удовольствие, покажу, каким бывает настоящий секс. Буду первым, кто заставит ее стонать от оргазма.

И я не позволю ей думать, что она чем-то обязана мне. Что танцы — это плата, что ее тело — валюта для оплаты моих занятий. Я возьму от нее все — и сердце, и душу, и тело. Но только когда она будет готова отдать их сама, не из чувства долга, а потому что захочет. Потому что не сможет иначе.

Потому что я не мальчишка, чтобы размениваться на полумеры. Мне не нужны мимолетные связи, секс без обязательств, удовлетворение похоти. Мне нужна она. Вся, навсегда.

Вот она — женщина, желанная и душе, и телу. Вот ее мальчик, которому нужна помощь. Если Лера так отчаянно борется за реабилитацию сына, что готова танцевать в стриптиз-клубе — значит, шансы есть. Врачи дали надежду, а не приговор.

И если вопрос только в деньгах, то сам Бог велел нам встретиться.

Я легонько хлопнул ее по попке, обтянутой джинсами, привлекая внимание.

— Вставай, девочка, — скомандовал мягко, но твердо, ослабляя хватку в ее волосах.

Лера открыла глаза, смотря на меня затуманенным, непонимающим взглядом.

— Что?..

— Вставай, — повторил, убирая руки и откидываясь на спинку дивана, расставляя ноги шире, пытаясь унять болезненную эрекцию. — Ты мне ничего не должна, Лера. Никаких танцев, никаких "подарков". Понимаешь?

Она неуверенно слезла с моих колен, пошатнулась, едва удержав равновесие. А я все смотрел, как она стоит передо мной — растрепанная, раскрасневшаяся, с размазанной тушью.

Прекрасная.

— Но я... вы столько для меня делаете, — пробормотала она, обхватывая себя руками. — А я не могу дать вам ничего взамен...

Скривился. Аж противно стало. Вот так благодарность.

— Иди сядь, — кивнул на кресло напротив.

Она неуверенно прошла к креслу, опустилась в него, поджимая ноги под себя. Широко распахнутые глаза смотрели на меня с тревогой, в них плескалась смесь смущения и... разочарования.

Она решила, что я ее оттолкнул. Что не хочу ее.

Милая, но глупая моя девочка.

Посидел еще пару минут, заставляя дыхание вернуться в норму, пульс замедлиться. Потом поднялся и направился на кухню, к чайнику, который давно остыл. Включил его заново. Слышал, как Лера ерзает в кресле, как шуршит одежда, наверное, подобрала свитер с пола, надевает обратно.

Жаль. В этой майке она выглядела чертовски соблазнительно. Обязательно однажды сниму эти бретельки с ее плеч зубами.

Чайник вскипел, я налил воду, опустил чайные пакетики. Обернулся — Лера сидела в кресле, закутавшись в свитер, обнимая себя руками. Взгляд устремлен на меня, вся ее поза кричала о стыде.

От того, что я якобы ее отверг. Это нужно исправить. И немедленно.

Поманил ее к себе одним пальцем, не произнося ни слова. Лера колебалась секунду, потом все же поднялась и подошла, останавливаясь в паре шагов. Взмах ресниц, и я снова пропадаю.

— Ближе, — велел негромко.

Она сделала еще шаг. Я протянул руку, поймал ее за запястье и притянул вплотную, разворачиваясь, так чтобы она оказалась зажата между мной и кухонным островом.

Наклонился, наши лица оказались на одном уровне. Небесные глаза замерли в ожидании, несмело заглядывая в мои.

— Ты знаешь, что такое настоящий поцелуй? — тихо спросил.

Она моргнула, явно не ожидая сейчас такого вопроса.

— Конечно знаю... — прошептала неуверенно, но я уловил в ее голосе сомнение и браваду.

Нет, не знает. Я улыбнулся, такая нежная, даже не верится, что эта красавица будет моей.

— Сейчас я буду тебя целовать, Лера, — предупредил, давая время осознать слова. Здесь и сейчас я с ней, и это делает меня самым счастливым мужчиной на земле. — Целовать по-настоящему.

И накрыл ее губы своими.

Бесконечно медленно, чтобы это длилось вечно. Рука легла ей на затылок, пальцы зарылись в шелковистые пряди, удерживая на месте, но без принуждения. Я целовал ее осторожно, изучая контур ее губ кончиком языка. Прикусил нижнюю губу, втянул ее в рот, посасывая мягкую плоть.

Лера застыла, не зная, что делать. Руки повисли плетьми, она задержала дыхание.

Я отстранился на миллиметр. Ее небесные омуты застлала дымка возбуждения.

— Дыши, девочка, — прошептал ей в приоткрытые губы. — Расслабься и целуй меня в ответ.

Вернулся к ее губам, и на этот раз Лера робко откликнулась. Губы двигались неумело, но старательно, пытаясь копировать мои движения.

Рука скользнула с затылка на шею, обхватывая, впитывая бешеный пульс под пальцами. Большой палец лег на подбородок, мягко надавил вниз, заставляя приоткрыть рот шире. Я скользнул языком между ее губами, коснулся кончика ее языка, приглашая в танец.

Лера ахнула мне в рот, руки наконец ожили, обвили мою шею. Я углубил поцелуй, язык скользнул дальше, находя каждый чувствительный участок. Рот — это одна из самых эрегированных зон на теле женщины. Переплелся с ее языком, втянув в свой рот и посасывая.

Она училась быстро. Ее язык несмело в ответ проник в мой рот, исследуя с любопытством. Я позволил, посасывая его, легко прикусывая зубами. Лера застонала, прижимаясь ближе всем телом, ее грудь уперлась в мою.

Руки спустились вниз по ее спине, обхватили талию. Одним движением приподнял ее и усадил на гранитную столешницу. Лера всхлипнула от неожиданности, но я не дал опомниться, встав между раздвинутых ног и снова захватывая ее рот.

Теперь поцелуй стал жестче. Я целовал ее так, как хотел с самой первой встречи. Рука снова зарылась в волосы, запрокидывая голову. Другой рукой приобнял за поясницу, притягивая к краю столешницы, к моему паху.

Наши зубы столкнулись, я провел языком по ним. Лера застонала мне в рот, язык отчаянно пытался угнаться за моим, руки метались по плечам, бицепсам, спине. Оторвался от губ, целуя уголок рта, дорожкой спускаясь к подбородку.

Чертовски приятно быть тем, кто доводит эту кошку до состояние подтаявшего мороженого.

— Вадим... — выдохнула Лера. — Что ты... что ты делаешь...

Усмехнулся, поднимая голову и встречаясь со взбудораженным взглядом.

— Целую тебя, девочка, — прошептал, проводя пальцем по ее распухшим губам, влажным от наших поцелуев. — Разве не очевидно?

Пробрался под свитер и майку, ладонь легла на обнаженную кожу живота. Я замер, давая ей привыкнуть к ощущению моего присутствия на ее нагом теле, потом медленно повел вверх. Поднялся еще выше, ладонь легла под грудью. Большой палец провел линию у основания груди, туда-сюда, дразня.

Лера извивалась на столешнице, бедра ерзали, пытаясь найти меня. Ее рука дернулась к моей, под свитером, словно бы она хотела направить мою руку выше, к соскам, которые твердыми бусинами манили меня к себе сквозь тонкую майку тогда на диване. Но я не давал нужного, продолжая дразнить, обводя грудь по кругу, но не касаясь.

— Вадим... — с отчаянием прошептала она. — Вадим...

— Что такое, милая? — прошептал в ответ, целуя уголок ее губ, кончик носа, веки. — Скажи мне. Скажи же, чего ты хочешь от меня.

Лера закусила нижнюю губу, щеки снова покраснели под моим взглядом, эта малышка просто очаровательно смущается. Она смотрит на меня с таким восхищением, что я буду наглым лжецом, если скажу что то, как эта женщина тает в моих руках, не льстит мне.

— Я... это стыдно...

Повернул ее лицо к себе за подбородок, заставляя открыть глаза и смотреть на меня.

— Стыдно? — повторил с усмешкой. — Танцевать для меня стриптиз не стыдно было? Сидеть у меня на коленях, тереться о меня — не стыдно? Но попросить того, чего хочет твое тело — стыдно? Лгунишка.

Лера открыла рот, собираясь возразить, но в этот момент ее телефон, забытый на журнальном столике в гостиной, разразился трелью.

Мы замерли, блаженный туман был нарушен.

— Это... наверное, няня, — прошептала Лера, пытаясь соскользнуть со столешницы. — Миша...

Я нехотя убрал руки, отступая и помогая ей спуститься, автоматически поправляя задравшийся свитер. Она соскочила и побежала в гостиную.

— Света? — ответила, прижимая телефон к уху. — Что-то случилось?

Я остался стоять на кухне, прислонившись к столешнице, скрестив руки на груди. Без успехов пытался убедить член успокоиться, уверяя, что сегодня продолжения не будет. И завтра, и послезавтра. Но стояк упрямо не желал спадать.

Но скоро это стало неважно. Выражение лица Леры изменилось. Глаза расширились от ужаса, лицо побледнело, губы задрожали.

— Что?! — закричала она. — Света, не отдавайте ему Мишу, слышите?! Не открывайте дверь!

Я мгновенно выпрямился, направляясь к ней. Что происходит?

— Он... он говорит, — донесся из трубки голос няни. — Что имеет право забрать его. Лера, он ломится в дверь, кричит, что вызовет полицию...

— Ни в коем случае не впускайте его! — Лера задыхалась, слезы хлынули из глаз. — Я сейчас приеду, Света, пожалуйста, не отдавайте Мишу!

Она сбросила вызов, руки тряслись так сильно, что телефон выпал, ударившись об пол. Я поднял его, протягивая обратно.

— Что случилось? — сосредоточенно спросил, хотя внутри был напряжен ее состоянием и происходящим с мальчуганом.

— Он... — выдавила сквозь рыдания. — Он пришел за Мишей. Мне нужно... нужно домой...

Она схватила куртку с вешалки, На ходу натягивая. Я поймал ее за руку, останавливая, разворачивая к себе. Обхватил бледное и заплаканное лицо ладонями.

— Я отвезу, — отрезал. — На машине быстрее.

Натянул пальто, обулся за секунды, крепко держа за ладошку. Вывел ее из квартиры, мы почти бежали к лифту. Лера дрожала, вцепившись в мою руку мертвой хваткой.

— Все будет хорошо, — произнес уже усаживая в свою машину. — Обещаю тебе. Никто не заберет Мишу.

Лера кивнула, но взгляд был отсутствующим. Как будто и не слышит ничего вовсе.

Сел за руль и завел двигатель. Выехал со стоянки, вдавливая педаль газа. Машина рванула вперед, я лавировал между потоками, игнорируя красные сигналы светофоров, сигналы других водителей.

Пятнадцать минут. Доехали за пятнадцать минут вместо обычных почти тридцати до этого района. Лера выскочила из машины, еще когда я тормозил, и сразу побежала к подъезду. Я выругался, окрикивая ее, впрочем, безуспешно, заглушил двигатель и последовал за ней.

Она взлетала по ступенькам, перепрыгивая через две. Я бежал за ней, слыша с третьего этажа детский надрывный плач. Причитания женщины. И грубый мужской голос:

— Да отдай ты мне пацана, сука! Я имею право!

— Нет! Лера не велела! — голос няни был переполнен страхом. — Уходите, пожалуйста, уходите!

Лера влетела на площадку. Я был еще на пролете, но картина частично открылась и мне: у двери квартиры стоял мужчина лет тридцати. Света прижимала к себе рыдающего Мишу, пятясь вглубь квартиры. Замок старой деревянной двери с ватной обивкой выломан ломом.

— Отойди от моего сына! — закричала Лера, бросаясь вперед и вставая между ними щитом.

Мужчина развернулся, на лице исказилась гримаса глумливости.

— А, явилась, наконец, — процедил он. — Где шлялась, а? Пока я тут стою как дурак...

И замахнулся.

Я не успел. Слишком далеко находился.

Он наотмашь ударил Леру по лицу. Звук пощечины разнесся по лестничной площадке.

Лера вскрикнула птицей, отлетая к стене, прижимая руку к щеке.

А я...

Я теперь видел перед собой только красную пелену.

Глава 9. Откровения

Вадим

Я перестал быть ректором, профессором, человеком с безупречной репутацией и манерами. Всё, кем я был в эту секунду, — это мужчина, который только что видел, как ударили его женщину.

Три ступени. Я преодолел их одним прыжком, даже не ощутив, как подошвы ботинок коснулись бетона. Впился в ворот куртки этого ублюдка, сгребая ткань в кулак. С силой впечатал его спиной в стену подъезда, даже штукатурка зашелестела, осыпаясь белесой крошкой на его плечи.

Затылок глухо ударился о бетон, зубы клацнули. В маленьких глазках промелькнул первый проблеск осознания. Осознания того, что он совершил ошибку.

Я навис над ним, придавливая к стене всем весом, локтем упираясь в его горло. Произнёс, не оборачиваясь, голос, повинуясь выдержке, был спокоен на фоне шторма, бушующего внутри:

— Лерочка, уведи Мишу.

За спиной только рыдания в ответ. Детский плач, от которого скулы свело ещё сильнее. И едва слышные женские, словно Лера зажимала себе рот, чтобы не напугать сына ещё больше. Потом всхлипы стали тише, послышался шорох одежды, неуверенные шаги, и наконец её голос:

— Вадим Дамирович, вы... Я...

Я слегка повернул к ней голову, не ослабляя хватки. Заставил себя улыбнуться. Мягко, насколько мог, хотя внутри всё выло от злости.

Лера стояла в дверном проёме с Мишей на руках, прижимая его к себе. Мальчик был не маленький для своих пяти лет, а она — совсем птичка, миниатюрная очень, с покрасневшей щекой, на которой уже наливался след от удара.

Позади неё маячила Света, бледная как мел, одной рукой вцепившаяся в дверной косяк, другой прижимающая к губам ладонь.

— Иди, Лера, — спокойно повторил. — Я приду через пару минут. Не пугай сына.

Мишка уткнулся ей в шею, плечики вздрагивали от всхлипов. И это, видимо, пересилило всё остальное. Страх, замешательство, стыд, — все осталось позади для неё. Лера крепче прижала к себе ребёнка, сделала шаг назад, потом ещё один, развернулась и быстро ушла вглубь квартиры. За ней последовала и Света, бормоча что-то успокаивающее.

Я выдохнул через стиснутые зубы. Она в безопасности. И мальчик в безопасности.

Теперь можно заняться этой мразью.

Вернул внимание мужику, который всё это время извивался в моей хватке, пытаясь вырваться. Бесполезно, разумеется. Наивный.

Это я в университете — профессор в строгом костюме, читающий лекции о Византийской империи. А боксом и железкой я занимаюсь с шестнадцати лет, четыре раза в неделю, без перерывов и отпусков, без послаблений. Потому что дисциплина тела — это дисциплина разума. А мне нужно и то, и другое, чтобы оставаться тем, кем я являюсь.

Так что этот сопляк мог дёргаться сколько угодно, с тем же успехом он мог бы пытаться сдвинуть стену, к которой я его прижимал.

Рассматривал я его с отвращением, которое даже не пытался скрывать.

И что Лера в нём нашла?

Белобрысый, с жидкими волосинками, зализанными набок, уже обозначившееся пивное пузо натягивало дешёвую куртку, холестериновые щёки, глазки бегающие, маленькие, как у хорька. Жидкая плюгавая бородёнка, которая не добавляла ему ни мужественности, ни характера. Только усиливала впечатление трусливой посредственности. Руки короткопалые, с обгрызенными ногтями.

И это ничтожество посмело поднять руку на женщину. На женщину в целом и на мою женщину конкретно.

— Ты, — я наклонился ближе, так, чтобы мои слова вошли в его дурную башку без потерь по дороге, — ещё раз подойдёшь к ней. Ещё раз появишься в этом подъезде, и я спущу тебя с лестницы. А потом найму таких адвокатов, что ты мне должен останешься за нанесение оскорблений. Я тебя за насилие над девчонкой и преследование засажу так, что ты будешь только на небо в клеточку любоваться, понял?

Он таращился на меня выпученными глазками, рот приоткрылся, обнажая неровные зубы. Видимо, не привык к тому, что кто-то способен ответить ему тем же языком силы, на котором он разговаривал с беззащитными женщинами и пятилетними мальчиками в инвалидных колясках.

Пытался что-то сказать, но из горла вылетали только хрипы, потому что мой локоть передавливал ему трахею ровно настолько, чтобы было трудно дышать, но не настолько, чтобы он потерял сознание.

Мне нужно было, чтобы он слышал. Услышал. Каждое. Слово.

Снова дёрнулся, попытался оттолкнуть меня, зашипел сквозь зубы:

— Ты чё, сука...

Я встряхнул его, как встряхивают нашкодившую дворнягу. Его зубы со стуком клацнули друг о друга, прикусывая язык. Он взвыл, в уголке рта проступила кровь, глаза его заслезились от боли и бессильной злобы.

— Ты понял меня? — переспросил, обхватывая его шею ладонью, давая почувствовать, что могу сжать в любой момент. Он судорожно сглотнул под моей рукой. — Кивни.

Он мелко закивал, как крыса, загнанная в угол.

Я разжал пальцы, отпуская его, и сразу развернулся, не удостоив даже взглядом напоследок. Этот тип не заслуживал моего внимания, моего времени, даже секунды моих мыслей.

Сделал шаг к двери квартиры, когда в спину мне прилетело. Ядовитое и трусливое дерьмо, как и следовало ожидать от подобного отребья:

— Нравится с чужой сукой спать, а?

Я остановился.

Со вздохом обернулся через плечо. Мужик все ещё стоял у стены, потирая шею. На его перекошенной роже было написано то выражение, которое я наблюдал сотни раз у людей определённого сорта: злоба бессилия, помноженная на тупую спесь, которая заставляет их лаять вслед тому, кто сильнее, когда опасность, как им кажется, миновала. Тупо, очень тупо.

— Что ты сказал? — голос мой почти ласковым. И именно от этого тона мужик, кажется, наконец осознал, что перешёл черту.

Но отступать было поздно. Или он был слишком туп, чтобы это понять.

— Что слышал, — выплюнул он злобно, хотя голос уже дрожал, и бравада лопалась на глазах, как мыльный пузырь. — Это ты тут никаких прав не имеешь, я её муж! Суку делишь! Думаешь, много её ещё трахает на работе, а?!

Поджал губы и расстегнул манжету рубашки, подтягивая рукав вместе с пальто до локтя, обнажая предплечье, перевитое венами. Его глаза метнулись к моему кулаку, который я сжал и поднял на уровень его лица. В этот момент вся его наигранная дерзость рассыпалась в прах.

Он по-бабьи завизжал и закрылся руками, вжимаясь в стену, скрючиваясь.

Но я уже замахнулся.

Кулак врезался в его скулу с глухим отвратительно-приятным звуком, который знаком каждому, кто хоть раз выходил на ринг. Голова мужика мотнулась вбок, колени подогнулись. Он сполз по стене на грязный пол подъезда, скуля и зажимая лицо ладонями, между пальцами уже сочилась кровь изо рта.

— Я тебя предупредил, — равно произнёс, глядя на него сверху вниз.

Развернулся и зашагал к квартире, на ходу одёргивая рукав рубашки, пальто, застёгивая манжету обратно. Костяшки ныли приятной болью. Не впервой.

Дверь квартиры была распахнута, замок выломан, я попытался закрыть её как мог. Деревянная створка с порванной ватной обивкой еле держалась на петлях, но внутренняя цепочка оказалась цела, и я накинул её, понимая, что это скорее символический жест, чем реальная защита. Завтра вызову мастера. Нет, к чёрту.

Скинул пальто, повесив его на свободный крючок в крошечной прихожей, между Лериной курточкой и Мишиным пуховиком с нашивкой в виде красной гоночной машинки. Разулся, оставляя ботинки у порога, и прошёл вглубь квартиры, ориентируясь на приглушённые голоса.

В единственной комнате, которая, судя по раскладному дивану с подушками и пледом, заменяла и спальню, и детскую, и гостиную, горел ночник в виде полумесяца на стене.

Мишка лежал на диване, укрытый одеялом с мультяшными динозаврами, и грустно перебирал маленькие пластмассовые машинки, выстраивая их в ряд на краю подушки. Его щёки ещё были мокрыми от слёз, но плакать он перестал. На его лице застыло выражение какой-то недетской сосредоточенности, словно он пытался забыть то, что произошло.

Лера сидела на краю дивана, подтыкая ему одеяло со всех сторон, создавая кокон безопасности. Её движения были нежными, руки матери, которая делала это тысячу раз и сделает ещё тысячу.

Света стояла чуть поодаль, у комода, и трясущимися руками капала себе что-то в пластиковый стаканчик. Капли срывались мимо, падая на деревянную поверхность, но женщина этого не замечала, её глаза были всё ещё расширены от пережитого.

Вот Лера наклонилась и поцеловала мальчика в лоб, задержав губы на его коже, словно хотела впитать в себя весь его страх и забрать навсегда. Провела ладонью по его вихрам, приглаживая непослушные пряди.

Пятилетний Мишка от маминой ласки даже нахмурился, совсем по-взрослому, так, как хмурятся мальчишки, которые не хотят, чтобы их считали маленькими. Но тут же потянулся к ней обеими руками, обнимая за шею:

— Мамочка, а он больше не придёт?

Лера закрыла глаза. Я увидел, как дрогнули её ресницы, как она задержала дыхание на секунду, прежде чем ответить тёплым голосом, в котором не было ни тени той паники, что терзала её минуту назад:

— Не придёт, родной. Спи, золотце.

Мишка кивнул, успокоенный её голосом, близостью, её руками, которые гладили его по головке. Закрыл глаза, устраивая голову поудобнее на подушке, и через минуту его дыхание стало глубже.

Не заснул, но успокоился.

Я прислонился плечом к дверному косяку, наблюдая за этой сценой. Нечто горячее ворочалось у меня в груди. Что-то мне тут не нравится. Не то, как Лера обнимала сына, не то, как мальчик засыпал, успокоенный её присутствием. Нет. Что-то не так во всей этой истории.

«Он больше не придёт?» — не “почему он кричал”. А именно — «он больше не придёт?», как спрашивают о том, что случалось уже не раз и не два. Как спрашивают о кошмаре, который возвращается регулярно.

Эта падла приходила сюда и раньше.

— Лера, — негромко позвал, чтобы не потревожить мальчика, — можно тебя на минуту?

Она подняла на меня глаза, кивнула и осторожно высвободилась из Мишиных объятий. Света, уже немного пришедшая в себя, опустилась на стул у изголовья дивана, забирая на себя молчаливую вахту.

Я развернулся и прошёл на кухню. Пяток квадратных метров, крошечное окно с замёрзшими узорами на стекле, пожелтевший тюль, два стула и стол, накрытый клеёнкой в клетку, на подоконнике — герань в горшке, единственное живое пятно цвета во всём этом аскетичном пространстве.

Остановился у окна, скрестив руки на груди, и уставился на тёмный двор, где ветер гонял позёмку между припаркованных машин. Мигающий фонарь бросал жёлтый свет на заснеженные скамейки и детскую площадку с покосившейся горкой.

Мыслей было слишком много, и все они неслись одновременно. Информация, которую выблевал этот ублюдок на лестничной клетке, требовала осмысления.

«Она моя жена».

Жена. Не бывшая.

Жена.

Позади послышались неуверенные шаги, словно Лера приближалась ко мне, не зная, укушу ли или позволю подойти.

Она остановилась. Мнётся нерешительно, переступая с ноги на ногу, я слышу по шороху её капроновых носочков по линолеуму. Не решается заговорить первой, не решается подойти ближе, повисла где-то в неопределённости между страхом и надеждой. Мне знакомо это состояние — так студенты стоят перед кабинетом декана, не зная, накажут их или помилуют.

Вздохнул. Тяжело и глубоко, выпуская из себя злость с каждым выдохом, оставляя только то, что было нужно.

Повернулся к Лере.

Она стояла в двух шагах от меня, обхватив себя руками, втянув голову в плечи. Совсем крошечная в моей огромной толстовке, рукава которой закрывали ей ладони полностью, оставляя торчать только кончики пальцев.

Волосы растрёпаны, глаза покрасневшие и опухшие от слёз, на левой щеке уже скоротечно наливающийся синяк, слегка багровый по краям, переходящий в светло-лиловый к центру.

Губа прикушена, подбородок трясется, и вся она выглядела так, словно ждёт удара. Словесного удара. Осуждения и приговора.

Я прислоился поясницей к подоконнику, встал, расставив ноги на ширину плеч, и молча протянул ей ладонь.

Лера посмотрела на мою руку, потом подняла взгляд на моё лицо, снова опустила на руку. Прикусила и без того искусанную губу. Наблюдал, как в её глазах идёт борьба.

Доверие победило.

Её пальчики легли в мою ладонь. Сомкнул пальцы вокруг руки, ощущая, как она вся вздрогнула от этого прикосновения. Мягко потянул её на себя, притягивая ближе, и когда Лера оказалась достаточно близко, обнял за талию, смыкая руки у неё за спиной, замыкая кольцо, в котором она была в безопасности от всего мира.

Ладошки упёрлись мне в грудь, такие небольшие на фоне моих грудных мышц. Она не отстранялась, но и не прижималась. Замерла где-то посередине, глядя на свои пальцы, лежащие на рубашке, словно не верила, что это происходит по-настоящему.

— Лера, — тихо позвал ее, она едва заметно вздрогнула от звука моего голоса, такого близкого, — я кое-что услышал от твоего бывшего и хочу услышать теперь это от тебя.

Она понуро кивнула, не поднимая глаз. Плечи её опустились ещё ниже, словно на них легла очередная непосильная ноша, ещё одна, в бесконечной череде.

Так дело не пойдёт. Подцепил её подбородок пальцами, приподнимая и заставляя посмотреть мне в глаза. Голубые омуты были полны слёз, которым Лера упрямо не давала пролиться, удерживая на ресницах, балансируя на грани.

— Лера, он всё ещё твой муж?

И вот тут в её глазах я увидел то, чего боялся увидеть больше всего. Не гнев и не обиду, не отрицание. Глубокий стыд, тот сорт стыда, который человек несёт годами, как клеймо, который разъедает изнутри и не даёт дышать полной грудью.

Вот тебе и приехали…

Глава 10. Изысканная и желанная

Вадим

Лера попыталась отойти, дёрнувшись назад, опуская голову, чтобы светлые волосы упали на лицо, занавесив его, спрятав от моего взгляда. Так она прячется.

Закрывается волосами, как ребёнок, который натягивает одеяло на голову, веря, чтоесли он не видит монстра — монстр не видит его.

Но я не позволил ей спрятаться.

Прижал к себе крепче, обвивая руками, укладывая ладонь на её затылок и направляя лицом к моей груди. Она упёрлась лбом мне в ключицу, я ощутил горячее влажное дыхание сквозь рубашку и лёгкое подрагивание всего её тела, передающееся мне.

— Лера, давай поговорим, — прошептал ей в макушку, перебирая пальцами пряди на затылке, массируя кожу головы плавными движениями, — я ни в чём тебя не обвиняю. Слышишь? Я просто пытаюсь понять, чем я могу помочь тебе. Мне нужна правда, девочка.

Она затихла в моих руках, перестала вырываться, перестала дрожать. Только дышала часто. Поверхностно, как птичка, которую поймали и держат за крыльев.

Секунды тянулись, превращаясь в вечность. Но я терпеливо ждал, продолжая гладить её по волосам, по спине. Лера подняла на меня глаза, слёзы всё-таки хлынули, срываясь с ресниц, прокладывая мокрые дорожки по щекам. Но голос, когда она заговорила, был почти твердым.

— Это... это правда.

Я спокойно кивнул, не меняясь в лице, хотя внутри всё сжалось. Убрал прядь с её лица, заправляя за ушко, пальцы скользнули по виску. Наклонил голову, рассматривая её, впитывая каждую деталь этого момента. Ее хрупкость и мужество, потому что нужно было невероятное мужество, чтобы сказать мне правду, зная, что я могу развернуться и уйти.

— Как так получилось, девочка? — спросил, продолжая большим пальцем стирать слёзы. — Расскажи мне.

Она обхватила себя руками, втягивая голову в плечи. Такая напуганная всё ещё, и на её щеке пылал след от удара. Так диалог у нас не пойдёт. Поэтому…

Обхватил её попку ладонями и приподнял вверх, усаживая на себя, на свои бёдра. Лера ахнула, хватаясь за мои плечи, глаза распахнулись.

— Вадим, что...

— Тише, — прошептал, прижимая её к себе и разводя бедра, чтобы она обвила меня ножками и не соскользнула. Она очень легкой, совсем невесомая, на чём только душа держится. Это одновременно удивляло и приводило в бешенство. — Просто держись за меня и рассказывай.

Повёл носом по её шее, от ключицы к мочке уха.

— Я... — Лера судорожно вздохнула, сжав пальцы на моих плечах, а потом по одному разжала их, словно заставляла себя отпустить. — Я подала на развод сразу, как только он ушёл. Сразу, Вадим, в тот же месяц, я не тянула, не цеплялась за него, я знала, что...

— Тише, тише, — я поцеловал за ухом, едва касаясь, просто обозначая прикосновение. Её дыхание сбилось. Ощутил, как по её телу прокатилась волна дрожи. — Я слушаю, никуда не уходу. Не торопись.

Лера сглотнула, прикрывая глаза. Мои губы переместились чуть ниже, к изгибу шеи. Провёл по нему кончиком носа. Поцеловал пульсирующую жилку, на мгновение задержав губы, посасывая нежную кожу, отчего Лера ахнула, запрокидывая голову и подставляя шею.

— Я подала на развод и на алименты одновременно, — продолжила она шёпотом. Голос её теперь звучал иначе, рассеяннее, словно мои прикосновения растворяли её страх, как тёплая вода топит лёд. — Думала, это формальность. Он же ушёл сам, бросил нас, я думала... думала, что он просто подпишет бумаги, мировое соглашение, и всё...

— Но он не подписал, — констатировал я, поднимаясь губами обратно вверх, прокладывая дорожку поцелуев к подбородку.

— Нет, — Лера покачала головой, от этого движения наши лица оказались совсем близко. Я чувствовал её прерывистое дыхание на своих губах. — У Андрея... у него оказался однокурсник. Где-то в опеке. Он... — она запнулась, хмурясь. — Он пригрозил мне лишением родительских прав. Сказал, что если я не заберу заявление на развод и алименты, его друг оформит всё так, что Мишу отберут и отдадут в детский дом.

Я замер, не прикасаясь к ней губами, но и не отстраняясь. Эти слова упали в тишину кухни, как камень в стоячую воду, и круги от них расходились в моей голове, захватывая всё новые и новые зоны сознания.

Он угрожал ей детским домом для их совместного ребёнка. Для мальчика, который не ходит.

— Продолжай, — максимально спокойно пробормотал, хотя кровь снова ударила в виски. Обхватил ладонью её подбородок и провёл пальцем по неповреждённой щеке. — Что было дальше, Лерочка?

Она шмыгнула носом, пытаясь выровнять дыхание. Переместила руки с плеч мне на шею, пальцы легли на загривок, касаясь волос. Это невинное прикосновение отозвалось в моём теле так, словно она провела раскалёнными углями по хребту. Я сглотнул, концентрируясь.

— Я испугалась, — прошептала Лера, опуская взгляд. — Испугалась и забрала заявление. Всё забрала, и на развод, и на алименты. Просто... просто не могла рисковать Мишей. Понимаете? Если бы его забрали...

— Понимаю, — перебил. — Ты сделала то, что должна была сделать мать. Никто тебя не осудит за это.

Я выдохнул и повёл губами ниже, по переносице, к кончику носа, целуя его. Лера неожиданно издала звук, который был одновременно всхлипом и смешком. Я поцеловал её в уголок рта. Не в сами губы, пока нет.

Рядом, на границе, где заканчивались губы и начиналась щека. И она подалась вперёд, бессознательно потянулась ко мне, как цветок тянется к свету.

— Но... — она продолжала. Каждое слово давалось ей с трудом, — но я не понимаю, что изменилось. Андрею никогда не нужен был Миша. Никогда, Вадим. Он ушёл от нас и за три с половиной года ни разу не позвонил, не пришёл, не спросил, как его сын. Ни рубля не прислал на его лечение, ни разу...

Я нахмурился. Мгновенно зацепился за это несоответствие. Мужчина, который бросил больного ребёнка и три года не интересовался его существованием, внезапно является ломать двери и требовать сына обратно?

Нет. Не складывается. Людей подобного сорта не осеняет запоздалая отцовская любовь. Здесь что-то другое. Что-то, чего Лера, возможно, не видит или не понимает.

— И ещё… — вдруг выдохнула Лера, словно вспомнив. От этого слова её лицо исказилось в гримасе. Что-то, похожее на безнадёжную и многолетнюю усталость от борьбы с обстоятельствами, которые были сильнее неё. — У Андрея очень строгая мать. Галина Сергеевна. Для неё хуже внука-инвалида только клеймо развода в семье. Она... она из тех, кто считает, что семья — это фасад, понимаете? Неважно, что происходит за закрытыми дверями, главное — чтобы всё выглядело благопристойно. Чтобы соседи, коллеги, знакомые не узнали. Она давила на Андрея, я уверена, давила, чтобы он не давал мне развод. Поэтому...

— Поэтому ты до сих пор его жена, — завершил за неё, и Лера кивнула, трусливо пряча лицо у меня на груди.

Я прижал её крепче, позволяя себе опустить подбородок ей на макушку и закрыть глаза. Думал. Пытался понять, что именно стоит за внезапным появлением этого ничтожества.

Строгая мать, для которой развод — позор. Муж, который три года не интересовался ребёнком, а теперь ломает двери.

Нет. Дело не в ребёнке. Такой слизняк не мог воспылать чувствами к дитя, которого считал обузой.

Здесь что-то другое, какой-то мотив, который я пока не вижу. От этой слепоты зудело внутри, как от незаконченного уравнения, в котором не хватает переменной. Но разбираться в этом сейчас, здесь, на этой кухне, прижимая к себе измученную девчонку — не время.

Нужно добраться до фактов, до документов, до людей, которые могут рассказать больше, чем перепуганная Лера. Я найду эту переменную. Обязательно найду. Потому что когда я чего-то не понимаю — я не успокаиваюсь, пока не пойму.

— Когда он появился снова? — спросил, возвращая губы к её лицу, на границе волос. — Когда он стал терроризировать тебя. Что он хочет?

Лера подняла голову, в её глазах было лишь горькое недоумение.

— Он хочет, чтобы я подписала соглашение на раздельную опеку, — произнесла она так, словно сама не верила в то, что говорит. — И что я не против, чтобы Миша жил с ним. Уже пол года Андрей приходит, требует, орёт, однажды сломал замок, так же, как сегодня. Я меняю замки, он приходит снова. Полиция разводит руками, он мой муж, у него есть право видеть ребёнка.

Она всплеснула руками, чуть не ударив меня в подбородок. Уклонился, перехватывая ее удобнее. В этом жесте было столько моральной усталости, что мне захотелось вернуться на лестничную площадку и добавить этому мерзавцу ещё.

— Но это бред же! — выкрикнула Лера шёпотом, помня о спящем за стеной Мише. — Ему никогда не нужен был сын! Никогда! А теперь вдруг... Зачем ему мой Миша?

Вопросы, которые роились в моей голове, были теми же, что задавала она. Что изменилось? Зачем ему мальчик, которого он считал обузой? Зачем мужчине, который сбежал от ответственности, внезапно понадобилась совместная опека?

Я не знал ответов. Пока не знал. Но я знал людей, которые могли их найти.

Обхватил Леру за бёдра уже обеими руками, приподнял и усадил на подоконник позади, рядом с геранью в горшке. Встал между её колен, положил руки ей на талию, и она не отстранилась. Наоборот, её колени чуть раздвинулись, впуская меня ближе, этот жест обжёг меня сильнее любого прикосновения.

Коснулся пальцами её щеки — той, что с синяком. Едва очерчивая контур, не нажимая. Лера поморщилась, но не отстранилась, только смотрела на меня этими своими глазами, в которых плескалось столько эмоций, что я мог бы утонуть в них и не пожалеть об этом ни на миг.

— Как часто такое случалось? — продолжил поглаживать её щёку, стараясь не причинять боли. — Вот это, — провёл пальцем по краю синяка. — Он бил тебя раньше?

Лера отвела взгляд.

— Только... только когда мы жили вместе, — прошептала, теребя свитер. Нервный жест, который выдавал больше, чем слова. — Не часто. Иногда... когда он выпивал или когда его мать звонила. Тогда ему нужно было на ком-то сорваться, а я... я была единственной, кто был рядом.

Она сглотнула.

— С момента расставания — ни разу. Он не возвращался, не приходил, вообще пропал. Я думала... надеялась, что так и будет всегда. Но полгода назад он появился. Сначала просто звонил, требовал подписать бумаги. Я отказывала, вешала трубку. Потом начал приходить. Сначала просто стучал, потом кричал. А потом...

— Потом стал ломать двери, — я завершил за неё, и Лера кивнула.

— Миша каждый раз пугается, — прошептала она. — Плачет, прячется. Спрашивает, придёт ли папа снова... — Она опустила глаза, разглядывая то, как её ладони лежат на моей груди. Отчаяние прорвалось в ее словах: — Ненавижу... ненавижу, что мой сын должен испытывать страх, а я… ничего не могу с этим сделать.

Я молча притянул её к себе так, чтобы лицо Леры оказалось у меня на плече. Хотел подарить ей уверенность, что она никогда, что больше не надо бояться. Потому что я умел ценить подарки жизни. А Лера стала таким подарком для меня вместе с сыном.

Думал. Минуту, другую, третью. Перебирал в уме контакты, возможности. Мой давний приятель, Олег Маркович, один из лучших семейных юристов в городе, специализировался на подобных делах.

Знакомый в полиции, тот, которому я собирался переслать данные о видео из клуба.

Адвокатская контора, с которой сотрудничал университет по корпоративным вопросам.

Всё это я приведу в движение завтра. Но сегодня… Сегодня нужно решить главное.

Отстранился, привлекая внимание девочки.

— Разберёмся, Лера, — успокоил её. — Со всем разберёмся. С разводом, с опекой, с этим Андреем и его мамашей, и с его дружком в органах.

Видел, как формируется в ее головке возражения. «Не надо», «я сама», «не хочу обременять». Все эти слова, которые она повторяла, как заученную мантру, потому что привыкла нести всё на своих плечах.

Потому что никто и никогда не предлагал ей разделить груз.

Но я не дал ей заговорить. Положил указательный палец ей на губы, прижимая. Лера замерла, глядя на меня расширенными глазами.

— А пока, — продолжил, убирая палец и заменяя его большим, который скользнул по нижней губе, оттягивая её вниз, обнажая влажный розовый изгиб, — собирай вещи.

Она моргнула, не понимая.

— Зачем? — прошептала, её дыхание коснулось моего пальца.

Вместо ответа наклонился и накрыл её губы своими. Слова были бы слишком блеклыми для того, что я чувствовал к ней.

Поцеловал как тогда, в квартире, на кухне, когда учил её настоящему поцелую. Рука легла Лере на затылок, пальцы зарылись в волосы, направляя. Губы двигались по её губам, изучая заново их мягкость.

Прикусил нижнюю, втянул в рот, лаская языком. Лера издала беспомощный стон, от которого кровь бросилась в пах и мысли улетели в драбада.

Это было так нежно, как я не целовал, наверное, никогда и никого, потому что прежде мне не приходилось целовать женщину, для которой нежность была иностранным языком.

— Открой рот, — прошептал ей в губы. — Доверься мне, девочка.

Она послушалась, и когда я углубил поцелуй, скользнув языком между её пухлыми губами, она вцепилась в мои волосы, сжимая пряди. Этот жест, такой неосознанно страстный, едва не лишил меня рассудка.

Лера вновь застонала, отчего мой член полностью встал в брюках. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не перейти черту здесь.

Но я не мальчишка. Я мужчина, который умеет ждать. Который знает, что лучший секс начинается не с члена, а с головы. И что нет ничего эротичнее, чем наблюдать, как женщина впервые осознаёт собственное желание к тебе.

Я углубил поцелуй, переплетая наши языки, задавая ритм. Тягучий, как виолончельное соло в адажио Баха. Одной рукой придерживал её затылок, направляя, пока малышка не ответила мне.

Столь же неумело, как и в первый раз. Но уже чуть смелее. Губы двинулись навстречу моим, пытаясь поймать ритм.

Прижался к ней. Руками обнял её за талию, притягивая к краю подоконника. К себе.

Лера обвила ногами мои бёдра, скрестив лодыжки за моей спиной. Поцелуй стал глубже и жёстче, мой язык переплёлся с её, втягивая и влажно посасывая.

Как же она отзывчива. Лера горела в моих руках, не зная об этом, не осознавая, насколько она прекрасна в своём неумелом желании.

Я оторвался от её губ, задыхаясь, опираясь лбом о её лоб. Наши носы соприкасались, дыхание смешивалось. Лера смотрела на меня затуманенным взглядом, губы распухшие от поцелуя.

В её расширенных зрачках я видел собственное отражение. Мужчина с сединой на висках, с линиями у глаз, мужчина, которому не стоило бы стоять здесь, держа в ладонях лицо женщины почти вдвое моложе.

Но «не стоило бы» — категория для тех, кто привык подчиняться чужим правилам. Я всегда писал свои.

— Вы переезжаете ко мне, — заправил прядь ей за ухо. — Ты и Миша, вы переезжаете ко мне сегодня.

Лера открыла в удивлении рот и прошептала:

— Вадим, я не могу... ты... вы… мы не можем просто...

На мгновение прижался губами к ее губам, заставляя замолчать. Когда отстранился, тихо рассмеялся. Лера успела зажмуриться, ожидая более глубоко поцелуя.

— Открой глаза, милая.

Ресницы дрогнули, но она послушалась. И… Небо. Чистое зимнее небо, затянутое дымкой, — вот что я увидел в них вместо радужки.

— Не сопротивляйся, Лера, — поднял ее ладонь и поцеловал запястье. — Здесь сломана дверь, замок выломан ломом. Этот тип знает, где ты живёшь, и вернётся, как только решит, что ему снова нужен сын.

Лерино лицо побледнело, словно я озвучил то, о чём она старалась не думать, прячась за ежедневными хлопотами и рутиной выживания.

— Но... но это же ваша квартира, Вадим, — она покачала головой, глаза заблестели снова. — Вы и так столько для меня... для нас... Я же не могу ввалиться к вам с ребёнком, с коляской, со всем этим...

— Лера, — перебил, обхватывая её лицо ладонями и фиксируя на себе её взгляд, — у меня трёхкомнатная квартира, в которой я живу один. Гостевая комната с отдельной ванной стоит пустая уже третий год, потому что Лилит с семьёй живёт на другом конце города и ночует у меня от силы раз в полгода. Места хватит. Для тебя, для Миши, для его коляски, для его машинок и для любого количества плюшевых игрушек, которые он захочет взять с собой.

Пауза. В её глазах шла борьба. Гордость и здравый смысл, страх и надежда, привычка полагаться только на себя и невыносимая усталость от этого одиночества.

— Это временно, — добавил мягче, проводя пальцем по её скуле. — Пока мы не разберёмся с твоим мужем и не обеспечим тебе безопасность. Потом решим, как быть дальше. Ты решишь. Договорились?

Лера долго смотрела на меня, так долго, что я начал считать удары собственного сердца. Раз. Два. Три. Четыре. Недоверчивый лисенок.

На пятом ударе её плечи опустились, из неё словно выпустили воздух. Вся напряжённость последних часов, дней, месяцев, лет обрушилась, и Лера просто кивнула.

Измученный кивок. Но для меня он значил больше, чем любое “да” в моей жизни до этого.

— Тогда иди, девочка, — я отступил на полшага, помогая ей спуститься с подоконника и ставя на ноги. — Собирай самое необходимое, документы, лекарства Миши, пару игрушек, одежду на пару дней. Остальное заберём потом. У меня есть знакомый мастер, он завтра приедет, сменит замок на бронированный, поставит камеру на площадку.

Лера кивала, слушала, впитывала. Её рука всё ещё лежала в моей, поэтому я сжал её пальцы, прежде чем отпустить.

— Иди, — подтолкнул. — Я пока позвоню кое-кому.

Лера развернулась и вышла из кухни, на пороге обернулась, посмотрев на меня через плечо. В её взгляде было то, чего я не видел раньше в ней. Ни в клубе, ни в машине, ни в моей квартире, когда она танцевала для меня или таяла от моих поцелуев.

Это был взгляд женщины, которая впервые за очень долгое время позволила себе верить в то, что кто-то позаботится о ней.

Я кивнул ей, и она ушла, а я достал телефон, открывая контакты. Пролистал до буквы «О», Олег Маркович, семейное право. Нажал на вызов.

— Олег? Да, я знаю, который час. Мне нужна твоя помощь. Нет, не по университетским делам. Расскажу при встрече, завтра утром, часов в 9 сможешь?

Условился и сбросил вызов, открыл следующий контакт. Виктор Семёнов, Следственный комитет. Набрал.

— Витя, привет. Подними для меня информацию на одного человека. Максим Олегович Крылов, заместитель в стрип-клубе, и ещё Андрей... — я задумался, осознав, что не знаю фамилии. Ничего, узнаю у Леры. — Начни с Максима. Да, буду должен, дружище. Обязательно, супруге привет.

Из комнаты донеслись приглушенные голоса. Лера что-то объясняла Свете, потом послышался сонный голосок Миши:

— Мамочка, а куда мы едем?

— К... к хорошему другу, солнышко, — Лера запнулась, но справилась. — Помнишь дядю Вадима? Который помог нам с коляской?

— Суперге-р-рой! — протянул Мишка, в его голосе послышалась радость, вытесняя пережитое. — Мам, а у него есть машинки?

— Я найду тебе машинки, золотце. Хочешь новую? Давай парочку возьмём с собой?

Опустил телефон и прислонился к стене, закрывая глаза.

Найдутся игрушки. Машинки, книжки, комната, защита, юристы, врачи — всё найдётся. Я позабочусь об этом. Позабочусь о них обоих. О мальчике, который верит в супергероев, и о его матери, которая слишком долго была супергероем для них двоих.

Открыл глаза, выпрямляясь, и направился помогать собирать вещи.

Глава 11. В его доме

Лера

Лифт остановился на этаже. Ни скрежета, ни дребезжания, как в нашем подъезде, где кабина дёргалась на каждом этаже, словно готовилась сорваться в шахту. Двери разъехались, и мы вышли в коридор.

Вадим шёл впереди, неся на одном плече нашу сумку с вещами, а свободной рукой нажимая код на замке своей квартиры. Дверь щёлкнула, впуская нас внутрь, свет в прихожей зажёгся автоматически, реагируя на движение.

Миша спал у меня на руках, обнимая потрёпанного медведя, Кузю, которого не отпускал даже во сне. Сынок уснул ещё в машине, сначала бормотал что-то про машинки, потом затих, привалившись щекой к моему плечу.

Пока я несла его из машины до квартиры, руки уже начинали затекать. Миша хоть и худенький для своих лет, но всё же не младенец, а я не богатырь, мягко говоря. Тем более последние дни меня вымотали, я спала всего по несколько часов в сутках, ела, кажется, два раза. Или один, если не считать две печеньки “Мария” с холодным чаем.

Мышцы болели от напряжения, спина ныла, колени мелко дрожали. Коляска осталась в багажнике машины. Да и пока я держала сына, пока он дышал мне в шею, я знала, что он рядом, что никто его у меня не заберёт.

— Проходи, Лера, — Вадим кивнул в сторону коридора, ведущего вглубь квартиры. — Гостевая третья дверь направо.

Я вошла, задумалась над насущным — над сапогами, когда Вадим опустился на корточки и ловко расстегнул мою обувь, помогая разуться. И оставляя это без комментариев, поднялся, снял свои ботинки и обошёл меня, зажигая свет. Но не очень яркий, который мог бы побеспокоить Мишу, а скорее подсветку.

Комната была просторной, раза в три больше единственной в той квартире, где мы с сыном жили. Широкая двуспальная кровать с пухлым одеялом, прикроватные тумбочки с лампами, шкаф-купе с зеркальными дверцами, у окна — мягкое кресло с пледом и столик.

Окно выходило на ночной город, огоньки мерцали далеко внизу, словно кто-то рассыпал по бархату светлячков.

Я застыла на пороге, не в силах переступить. Это было… сложно. Очень красиво, идеально чисто, слишком хорошо для меня. Для нас.

Вадим, видимо, понял моё замешательство, потому что произнёс за моей спиной:

— Давай я подержу.

— Что? — обернулась, не сразу поняв, о чем он.

— Мишу, — он кивнул на сына. — У тебя руки дрожат, ты его уронишь, если будешь ещё пять минут стоять с ним в дверях и обдумывать, достаточно ли ты хороша для моего постельного белья.

Слегка покраснела от такой постановки фразы.

Даже сквозь усталость и стыд я услышала мягкую насмешку в его голосе. Нет, не злую, а ту, от которой хочется опустить глаза и улыбнуться одновременно. Он читал меня так легко, словно у меня на лбу бегущей строкой высвечивались мысли.

— Я… — начала было уверять, что способна, если надо, продержать сына ещё недели напролет, но Вадим уже шагнул ко мне. Его руки оказались рядом с моими, под спинкой Миши. Наши пальцы соприкоснулись, и от этого прикосновения по рукам, пробежал разряд, мгновенно оживляя каждый нерв.

— Передай мне сына, Лерочка, — повторил нежнее. Отчего-то глаза защипало. «Передай мне сына». Как будто бы, встреть я его раньше, встреть я Вадима Дамировича вместо Андрея, то эта фраза могла бы значить совсем другой контекст. Словно это наш с ним сы…

Господи, о чем я вообще?!

Колебалась ещё секунду. Посмотрела на спящее лицо Мишки, на его приоткрытый рот, из которого вырывалось сопение, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на круглые щёчки. Он мой, мой мальчик, и доверить его кому-то, пусть даже на минуту, пусть даже Вадиму, было так непривычно, что внутри всё сопротивлялось.

Но руки действительно дрожали. И колени тоже. И всю меня потряхивало, если честно, от усталости и от страха, от того, что за последние несколько часов моя жизнь перевернулась с ног на голову и приземлилась в квартире мужчины, от одного взгляда которого у меня подкашивались ноги.

Осторожно, задержав дыхание, я передала Мишку Вадиму. Его большие руки бережно приняли мальчика, уложив головку на широкое плечо. Миша даже не проснулся, только заворочался, устраиваясь поудобнее, пальчики нащупали ворот рубашки Вадима и сжали ткань, как делают все детки, когда ищут во сне опору.

Кузя-медведь свалился на пол.

Я наклонилась, подхватывая игрушку, и когда выпрямилась, уставилась на картину… Как Вадим стоит посреди комнаты с моим сыном на руках, на его лице было выражение, которое я не могла описать вот так сходу. Не нежность, нет, это слово было бы слишком блеклым.

Скорее… решимость. Та же решимость, с которой он выламывал руку пьяному придурку в коридоре клуба и с которой прижимал к стене моего бывшего.

Только теперь эта решимость была направлена не на разрушение, а на защиту.

Я быстро откинула одеяло на кровати, взбила подушку, положила Кузю рядом. Вадим подошёл и опустил Мишу на матрас, придерживая ноги. Но ортопедические ботиночки, которые я не успела снять, всё равно оставили на белоснежном покрывале следы от снега с коврика машины.

Ахнула, бросаясь расстёгивать их, но Вадим перехватил мою руку. Горячая мужская ладонь на моем запястье.

— Оставь. Простирну, — произнёс он так, словно пятна на его белоснежном постельном белье были ерундой.

Я всё равно стянула с Мишки ботинки, расстегнула куртку и осторожно сняла, стараясь не разбудить. Сын перевернулся корпусом на бок, обнимая Кузю, натянул одеяло до подбородка и засопел ровнее. Я удобнее уложила его ножки и поправила одеяло.

Мы с Вадимом Дамировичем стояли над ним, по обе стороны кровати. Смотрели, как он спит.

— Ты отдохни, — сказал Вадим, обходя кровать и останавливаясь рядом со мной. Поднял руку и его пальцы коснулись моей щеки, от этого прикосновения внутри всё замерло. — Располагайся, кухня с залом вместе. Ванная через дверь напротив. Уборная по соседству. Все, что найдешь, всё твоё.

— А вы?..

— «Ты», девочка. И мне нужно отъехать, — он убрал руку и отступил на шаг, засовывая ладони в карманы брюк. Смотрел на меня, чуть склонив голову вбок. — Ненадолго. По… делам.

По каким делам в ночи? Но я не стала спрашивать, конечно. Может у него… может я… Боже, перестань, дура.

Просто кивнула, обнимая себя руками, и наблюдала, как Вадим выходит из комнаты, как его силуэт исчезает в коридоре. Потом зашуршало пальто, щёлкнул замок входной двери.

Ушел...

Я выдохнула, опускаясь на край кровати рядом со спящим Мишей. Провела ладонью по его волосам, убирая прядку со лба.

— Мы в порядке, золотце, — прошептала. — Мы в порядке.

Хотела бы я и сама в это верить.

То, что Андрей опять пришел, снова вломился… Это как нескончаемый кошмар. С тех пор, как бывший вбил себе в голову, что хочет опеку над сыном, он не даёт прохода. Уже невыносимо.

Приложила ладонь к щеке, где был синяк. И опасно.

Я знаю, что глупо поступила, пойдя у страха на поводу и не подав на развод, но… Я осталась тогда одна с маленьким ребенком на руках, которому только-только поставили диагноз “нижняя параплегия”. Единственное, что я сделала — это захлопнула дверь за Андреем и долго рыдала на полу в прихожей от осознания, что он меня больше тронет. Как и от понимания, что совершенно не знаю, что мне делать и как и на что растить Мишку.

Посидев несколько минут, пока не убедилась, что сын крепко спит и дыхание его ровное, я поднялась и вышла из комнаты, прикрывая дверь, но не закрывая до конца, чтобы слышать, если он проснётся.

Квартира Вадима была… огромной. Когда я приходила сюда на занятия, видела только прихожую, кабинет и гостиную с кухней. Но теперь, побродив по пустому пространству, понимала масштаб.

Гостиная с панорамными окнами, за которыми мерцал ночной город. Кухня, совмещённая с ней, с островом, на который Вадим усаживал меня, когда… Я отвела глаза от столешницы, ощущая, как щёки вспыхнули.

Кабинет, куда мы ходили заниматься, стеллажи с книгами до потолка. Я провела пальцами по корешкам: история, философия, политология, юриспруденция, художественная литература.

Толстой, Достоевский, Булгаков. Маркес, Фолкнер, Умберто Эко.

Несколько полок на татарском, видимо, наследие отца, Лилит рассказывала, что Вадим Дамирович наполовину татарин.

Ещё одна комната, его спальня. Дверь была приоткрыта, я заглянула, не решаясь войти. Широкая кровать, тёмное бельё, минимум мебели, на стене единственная фотография в рамке, которую я не смогла разглядеть в полумраке.

Всё было выдержано в мужском стиле: тёмные тона, дерево, кожа, никаких ненужных мелочей. Квартира человека, который ценит порядок, пространство и одиночество. И вот в это одиночество я ввалилась со своим ребёнком и проблемами, которых хватило бы на десятерых.

Я вернулась на кухню, думая о том, чем могу хоть как-то отблагодарить Вадима. Может приготовить ему что-нибудь, когда он вернётся. Открыла холодильник и…

Мда.

Нет, ну тут не совсем пустота. На нижней полке стояли четыре бутылки минеральной воды, «Ессентуки», рядом початая упаковка сливочного масла и одинокий лимон, сморщенный от старости, доживающий свой век в пластиковом контейнере. На дверце, на полке среди пустоты, баночка горчицы с истёкшим сроком годности и запечатанная бутылка оливкового масла.

Всё.

И чем этот человек питается? Воздухом и лекциями?

Я закрыла холодильник, покачав головой. Хоть прямо сейчас бери и беги в магазин, но… Нет. Миша спит в незнакомом месте. Если он проснётся и не обнаружит меня рядом, в чужой комнате, он испугается. Он беспомощен один. А после сегодняшнего вечера у сына и так достаточно поводов для страха.

Ладно. Вот вернётся Вадим, и я сбегаю в ближайший магазин. Должен же быть где-то рядом круглосуточный маркет, в таком районе точно есть. Приготовлю ему нормальный ужин. Или завтрак. Или что там готовят ночью мужчине, который вытащил тебя из ада и привёз к себе домой.

«Приготовь ему себя», — шепнуло что-то внутри.

Дернулась и хлопнула себя по щекам. Ну, что за бесстыдница!

Вернулась в гостевую комнату, проверила Мишку, он спал, разметавшись по подушке, Кузя прижат к груди. Вытащила из сумки наши вещи: побольше комплектов одежды для сына, его лекарства, мою одежду, которой было совсем немного. Разложила всё на полки шкафа, повесила Мишину куртку на вешалку. Достала из бокового кармана сумки документы, Мишину медицинскую карту, свой паспорт, свидетельство о рождении, положила на тумбочку.

Вот и все наши пожитки. Вся жизнь двух человек уместилась в одну спортивную сумку. Даже смешно стало, когда Вадим Дамирович попросил взять только необходимое. Разве что игрушки, да летнюю одежду осталось собирать. Но это ни к чему, мы… мы ведь ненадолго.

Я до сих пор не понимала, как это воспринимать. Раньше позвонила бы Лилит, но сейчас… Эх.

Я присела на край кресла у окна и уставилась на ночной город за стеклом. Отсюда, с высотного этажа элитного дома, мир выглядел совсем иначе. Не как из окна нашей хрущёвки, где вид упирался в стену соседнего дома и мусорные баки.

Здесь город раскинулся, как на ладони, огни перемигивались вдали, по шоссе ползли редкие машины, и всё казалось таким далёким, таким неопасным, что хотелось поверить, будто все проблемы остались где-то там, внизу, и сюда не доберутся.

Вздохнула и решила, что пока Вадима нет, стоит хотя бы привести себя в порядок. Достала из сумки чистые шорты и футболку и прошла в ванную.

Ванная оказалась… Ох.

Просторная, выложенная красивым камнем, с мягкой подсветкой по периметру зеркала и вдоль потолка, создававшей приглушённое свечение. Двойная раковина, большое зеркало во всю стену, отдельная душевая кабина со стеклянными стенками. И ванна. Огромная овальная ванна, в которую можно было улечься вдвоём, если не втроём.

У нас дома ванна была крошечная, ржавая, с потрескавшейся эмалью, и вода из крана текла едва тёплая, потому что бойлер старый, а электричество дорогое. Я всегда мылась под душем, быстро, экономно, не тратя лишней минуты и лишней копейки.

Исключением был только Мишка, ему я догревала воду кастрюлями на плите, а потом таскала. Низ живота, который, благо, мне позволяли на работе скрывать юбочками, до сих пор хранил шрам, после того, как я обварилась, опрокинув на себя кипяток.

А тут…

Я провела пальцами по краю ванны, и безумная, совершенно непозволительная мысль мелькнула в голове. Когда я в последний раз принимала ванну? Горячую, с пеной, в которой можно лежать и ни о чём не думать? Наверное… Наверное, ещё до рождения сына.

Посмотрела на дверь. Замка на ванной комнате не было, только ручка. Ну конечно, Вадим живёт один, зачем ему замок на ванной?

Ладно, я же одна. Надеюсь, он не будет против. Отбросила сомнения и включила воду.

Горячая хлынула из крана мощной струёй, мгновенно принимаясь наполнять ванну и заволакивая комнату паром. Я нашла на полке бутылочку пенки для ванн, судя по пыли на крышке, ею не пользовались давно, может быть, осталась от Лилит, когда она тут была последний раз.

Капнула в воду, потом, закусив губу от стыда, ещё чуть-чуть, и розовая пена начала расти, заполняя комнату ароматом розы.

Стянула через голову кофту, джинсы, белье, складывая все на полку. И ступила в ванную.

Горячая вода обняла тело, отчего я чуть не застонала от удовольствия. Опустилась ниже, погружаясь до подбородка, позволяя теплу проникнуть в каждую клеточку, растворяя напряжение и боль в спине, тяжесть в ногах. Пена скрыла меня, как облако, мягком и невесомое облако.

Я закрыла глаза.

И впервые за эти бесконечные дни мысли перестали метаться, как загнанные кролики, и выстроились в какое-то подобие порядка. Андрей. Видео. Клуб. Макс. Мишин садик, из которого нас, скорее всего, вежливо “попросят”. Моя работа, которой больше нет. Деньги, которых тоже почти нет. Квартира, в которой теперь нельзя жить.

И Вадим. Его руки, обнимающие меня. Его губы на моих губах. Его голос, произносящий «девочка» так, что внутри всё переворачивалось и замирало в трепетном предвкушении чуда.

Зачем он делает это всё? Зачем ему я, со всеми проблемами, больным ребёнком, неоформленным разводом и репутацией стриптизёрши? Вадим мог бы быть с кем угодно, с преподавательницами, с бизнесвумен, с красивыми ухоженными женщинами из его круга, которые не приходят к нему в стразах и пеньюаре посреди ночи, рыдая и размазывая тушь по щекам.

А вместо этого он… Целует меня. Учит. Защищает от пьяных клиентов и бывших мужей. Забирает к себе домой вместе с ребёнком.

Тёплая вода грела тело, пена щекотала подбородок, а мысли начали путаться, расплываться акварельными красками в воде. Я вспомнила его руки на своих бёдрах, когда он массировал мне ноги, и то, как его пальцы поднимались всё выше. Как я не могла дышать, не могла думать, могла только чувствовать…

Потом его поцелуй на кухне, здесь, в этой квартире, когда он играючи легко посадил меня на столешницу и целовал так, что весь мир перестал существовать. Его язык, скользнувший в мой рот, так неизведанно смущающе, его рука под свитером на моей коже, его палец, обводящий грудь по кругу, не касаясь…

Вадим…

Сон накатил незаметно, обволакивая, как и эта тёплая вода, как эта розовая пена. Я не заметила, как глаза закрылись, как голова откинулась на бортик ванны, как дыхание стало глубоким.

Не знаю, сколько я проспала. Минуту? Десять? Час?

Сквозь дрёму пробился какой-то звук. Щелчок входной двери? Шаги по паркету? Голос, зовущий моё имя?

А потом мне приснилось, что кто-то коснулся моего лица. Пальцы, пахнущие морозом, огладили по щеке. И бархатистый низкий голос, с хрипотцой, от которой что-то сладко сжалось внизу живота:

— Опасно так засыпать, девочка…

Я вздрогнула всем телом, глаза распахнулись, и мир обрушился на меня разом: мягкая подсветка, остывшая вода и…

Вадим

Я придержал дверную ручку, чтобы не щёлкнула. Квартира встретила меня тишиной и светом ночника в коридоре, который я оставил включённым, уходя. В гостиной свет не горел. Лера спит? Ну, конечно. Ночь же.

Встреча с Виктором заняла меньше времени, чем я рассчитывал. Мы пересеклись на парковке у круглосуточной заправки, где он обычно заправлял свой служебный седан, и я передал ему данные: номер Леры, номер, с которого рассылали видео, имя и фамилию Крылова, и всё, что знал о бывшем муже, включая упоминание о знакомом в опеке. Витя листал записи в блокноте, хмурился, задавал уточняющие вопросы, потом кивнул:

— По номеру пробью, откуда рассылка шла. И на этого Андрея посмотрю, фамилию по девчонка твоей найду. Если у него есть кто-то в органах опеки, это серьёзная история, Вадим. Не самодеятельность, тут нужно аккуратно, смотреть, на какой должности.

Я поблагодарил его и попрощался, уже садился в машину, когда вспомнил про холодильник.

Точнее, про его содержимое, которое состояло из ничего. Я привык ужинать один, по дороге из университета, заезжая в какой-нибудь ресторан или перехватывая что-то на вынос.

А завтракал и вовсе только кофе, чёрным, без сахара, стоя у окна кабинета и просматривая утреннюю почту. Лилит регулярно грозилась мне язвой, присылала статьи о правильном питании и фотографии домашних обедов с саркастичными подписями вроде «вот так выглядит еда, папа, если что, вдруг забыл».

Но привычки, сложившиеся за годы холостой жизни, неискоренимы. Были неискоренимы. До сегодняшнего вечера.

Потому что сегодня в моей квартире спит пятилетний мальчик, которому нужен завтрак. И его мать, которая, подозреваю, тоже забыла поужинать.

Заехал в круглосуточный, прошёлся по рядам, складывая в корзину всё, что казалось необходимым. В детском отделе, мимо которого я проходил к кассам, взгляд зацепился за стеллаж с игрушками.

Остановился. Выбор был невелик для ночного маркета, но я взял пару машинок — гоночную красную и синий джип, достаточно увесистые и детализированные, чтобы пятилетнему мальчишке было интересно. И набор пластилина, вспомнив, как Лилит рассказывала, что лепка полезна для мелкой моторики.

Мало. Нужно будет свозить их в нормальный магазин, пусть Миша сам выберет. И коляску инвалидную поновее, я ещё тогда, во дворе, когда помогал вытащить их из сугроба, заметил, что колёса заедают. Правое переднее вообще проворачивается вхолостую через раз, рама покосилась, тормозной рычаг болтается. Это не средство передвижения, а лотерея с безопасностью.

Но это завтра. Списки потом.

Теперь же я стоял в прихожей собственной квартиры, разуваясь, стягивая ботинки и оставляя их у порога. Прошёл через гостиную на кухню, соединённую с ней открытым пространством, и поставил пакеты на островную столешницу настолько тихо, насколько мог. Бутылка молока глухо стукнула о гранит, я поморщился, прислушиваясь.

Тишина.

Где Лера?

Прошёлся по коридору к гостевой комнате, взялся за ручку и осторожно приоткрыл дверь, заглядывая. Свет ночника в виде полумесяца, того, что оставила Лилит на случай ночёвки с мелким Димитрием, и который я ни разу не включал, а теперь он пригодился.

Мишка лежал на кровати, одеяло с динозаврами натянуто до подбородка, одна рука обнимает потрёпанного плюшевого медведя с оторванным ухом.

Я постоял, глядя на него. Улыбнулся. Потом прикрыл дверь.

Оглядел квартиру. Ммм... Где же ты прячешься, девочка?..

Глава 12. Напрасный стыд

Вадим

Прошёл в кабинет и заглянул — пусто. Только на столе лежали учебники, которые я оставил после нашего последнего занятия, и стопка бумаг из деканата, что так и не разобрал на прошлой неделе.

Усмехнулся про себя и двинулся дальше по коридору, иронично остановившись у собственной спальни, толкая приоткрытую дверь шире.

Пустая кровать, тёмное бельё, на тумбочке забытый стакан воды — всё на своих местах, всё без признака присутствия кого-то, кроме меня. Что ж, было бы самонадеянно ожидать, что Лера выберет мою постель вместо гостевой…

Хотя воображение немедленно подбросило картину, от которой пришлось сжать челюсти: светлые волосы на моей подушке, бледная рука, свесившаяся с края матраса, розовые губы, приоткрытые во сне...

Как мальчишка, ей-богу.

Развернулся и тогда наконец сообразил посмотреть на ванную. Узкая полоска света, растекавшаяся из-под двери по паркету коридора, выдавала её. Подошёл, негромко постучал костяшками по дереву.

— Лера? Ты здесь?

Ничего. Ни ответа, ни плеска воды.

— Лер, — позвал громче, — я вернулся, всё в порядке?

Тишина была мне ответом. Нахмурился, и первая мысль, пришедшая в голову, оказалась не из приятных: поскользнулась, ударилась, потеряла сознание.

Мокрая плитка, усталость, измождение последних суток… идеальная комбинация для обморока. Я видел, как у неё тряслись руки, когда она передавала мне Мишу, видел тени под глазами, проступившие сквозь тонкую кожу, как синеватые мазки.

Поэтому толкнул дверь, не дожидаясь приглашения, и переступил порог ванной.

И замер, словно вмёрз в этот мрамор босыми ступнями.

Лера лежала в ванне, откинув голову на бортик, подбородок чуть приподнят, обнажая длинную линию шеи, по которой скатывались капли к ключицам, теряясь где-то в ложбинке между грудями. Мокрые волосы, потемневшие от воды до цвета старого золота, разметались по белому бортику, свешиваясь тяжёлыми прядями.

Слипшиеся ресницы лежали на разрумяненных щеках, губы были приоткрыты. С каждым выдохом с них вырывался едва различимый звук, как шёлк, скользящий по коже.

Лера… спала?

Розовая пена растворилась почти полностью, оставив на поверхности воды жалкие островки, сквозь которые просвечивало всё то, что заставило кровь хлынуть в пах.

Полная грудь с розовыми бутонами, затвердевшими от остывшего воздуха, чуть приподнималась над поверхностью воды с каждым вдохом. Живот уходил под воду плавной линией, а бёдра, чуть разведённые, мерцали под водой в преломлённом свете подсветки, размытые и оттого ещё более притягательные, потому что воображение дорисовывало то, что скрывала глубина.

Я стоял в дверях и не двигался, пока секунды превращались в тягучую ртуть.

Впервые за весь вечер, наполненный злостью на ту мразоту, тревогой за Мишку, необходимостью действовать быстро и чётко, — впервые я перестал думать… вообще.

Голова опустела, как аудитория после лекции, и осталась только она: женщина в моей ванне, прекрасная до хрипоты в горле.

И моё тело, реагирующее на неё с жадностью, отчего брюки стали тесными, а дыхание превратилось в рваные вздохи сквозь стиснутые зубы.

Член налился во всю длину, упираясь в ширинку. Закрыл глаза, считая до десяти и приказывая себе двигаться. Чтобы наверняка, считал по-татарски: бер, ике, өч, дүрт…

Подошёл к ванне и опустился на корточки рядом, опираясь предплечьем о бортик. Вода уже остыла, судя по мурашкам, рассыпанным по её плечам, по тому, как кожа на предплечьях пошла мелкими пупырышками. Простынет, заболеет и будет потом виновато моргать, уверяя, что «всё нормально».

Протянул руку и коснулся её щеки, не тронутой синяком от кулака подонка. Пальцы, ещё хранившие холод морозного воздуха, легли на разгорячённую кожу, и контраст вышел таким острым, что Лера шевельнулась во сне, повернув лицо к моей ладони, щекой прижимаясь к ней, как котёнок, ищущий тепла.

Такая нежная, даже не верится…

Провёл большим пальцем по скуле к виску, заправляя мокрую прядь за ухо, и наклонился ближе, так, чтобы губы оказались у её ушка, касаясь завитка влажных волос.

— Опасно так засыпать, девочка, — прошептал.

Её носик наморщился, брови слегка сдвинулись, губы вытянулись в капризную гримасу, как у человека, которого будят слишком рано. Ммм…

А потом ресницы дрогнули, и на меня уставились её глаза, сначала мутные, ничего не понимающие, бездонные и сонные, как утреннее небо сквозь дымку. Потом зрачки сфокусировались на моём лице, и по её чертам прокатилась волна эмоций, которые я читал, как открытую книгу

Узнавание, затем нечто горячее и восторженное, яркое «ты!», а следом — осознание. Где она, в чём она, что на ней нет ничего, и я рядом, в полуметре. И моя ладонь на её щеке, и моё лицо так близко к её лицу.

— Ва... — выдох, всплеск, принявший дальнейший хаос.

Лера рванулась от меня, руки метнулись к груди, колени свелись, плеская водой через бортик мне на брюки и рубашку, на пол. Но вода, пришедшая в движение, унесла с собой и последние клочья розовой пены…

Вместо того чтобы прикрыться, девчонка открыла мне больше… Гораздо больше, чем намеревалась: вода отхлынула вниз, обнажая грудь полностью, живот, пупок, россыпь родинок ниже, тёмную полоску... Лера осознала это раньше, чем я успел заставить себя отвести взгляд.

Ахнула, скрестила руки, вжимаясь спиной в бортик, на глазах её заблестели слёзы от стыда.

Я отвернулся.

Отвернулся всем корпусом и встал, разворачиваясь спиной к ванне, делая шаг к полке с полотенцами. Рука нашла махровую ткань, я стянул полотенце, не оборачиваясь, глядя только на запотевшее зеркало, в котором видел собственное размытое отражение.

Мужчина с мокрой рубашкой и выражением лица, за которое ему… должно быть стыдно.

— Не стоит засыпать в ванне, Лера, — максимально спокойно произнёс. — Вода остыла, ты могла простудиться или соскользнуть под воду. Я стучал, ты не отвечала.

За спиной всплеск, журчание стекающей воды.

— Простите, — надломленное смущение, — я не хотела, просто устала, легла на минутку и не заметила, как... Господи, простите, пожалуйста, я...

Молча подал полотенце за спину, не поворачиваясь. Тонкие пальцы коснулись ткани, задевая мои, короткий электрический разряд прошил предплечье до локтя. Тогда разжал хватку.

Торопливый шорох махры: Лера заворачивается, прячет от меня то, что я уже видел и что теперь выжжено на внутренней стороне моих век с точностью лазерной гравировки.

— Я уже... можно...

Начал было оборачиваться, когда вместо дальнейших слов услышал испуганный вскрик.

Развернулся.

Лера падала. Босая ступня поехала по мокрому полу, руки взметнулись вверх, хватая воздух, полотенце начало разматываться. Я рванулся к ней, пересекая метр в один шаг, подхватывая за талию и удерживая на весу.

Лера вцепилась в мои плечи, грудь прижалась к моей, полотенце сбилось куда-то набок, удерживаясь на честном слове и одном подвёрнутом углу.

Она подняла лицо, глаза огромные, губы приоткрыты, а между ними вырвался единственный звук:

— Ой...

Усмехнулся. Ничего не мог с собой поделать, потому что это «ой» прозвучало настолько мило, что рвущаяся наружу страсть на секунду отступила, уступив место нежности.

Поставил её на ноги, придерживая за бока. Убедился, что она стоит устойчиво, и разжал руки.

— Осторожнее, Лера, — пробормотал, отступая на шаг и собираясь уйти, чтобы дать ей одеться и привести себя в порядок, пока я сам привожу в порядок собственную голову и тело, которое отказывалось подчиняться разуму.

Сделал шаг к двери.

И поздно ощутил натяжение. Рывок у пояса, как будто кто-то дёрнул меня за ремень. Обернулся и увидел: край полотенца зацепился за пряжку ремня, и когда я шагнул прочь, полотенце натянулось.

Следом оно соскользнуло с её тела почти кинематографичным эффектом, упав на пол к нашим ногам белым облаком.

Лера стояла нагая передо мной. Мокрая. Без единого клочка ткани на теле.

Я отвёл взгляд. Но… Не сразу, нет, не настолько я был силён, чтобы сделать это сразу

И те полсекунды, пока зрачки скользили по ней, сверху вниз, впитывая образ, они впечатались в память. Я буду помнить их на смертном одре.

Потом заставил себя уставиться в стену, в потолок, куда угодно, лишь бы не на неё. Потому что возбуждение, которое я сдерживал весь вечер, почти прорвалось сквозь барьеры.

— Я... ой... — сдавленные звуки откуда-то справа, — простите, сейчас... подождите, я...

Этот вечер незабываем… Присел за полотенцем, которое лежало у ног, всё ещё зацепившись уголком за ремень. Отцепил его и поднял на автомате взгляд, собираясь встать и протянуть ей ткань, — но замер.

Это был поистине дьявольский ракурс…

Снизу вверх. Я на корточках у её ног, Лера стоит надо мной, пытаясь закрыться ладонями, но ладони у неё маленькие, а тело... Колени, чуть сведённые. Бёдра, мокрые, блестящие в подсветке. Живот, на котором вздрагивала кожа от каждого прерывистого вдоха.

И выше — грудь, полуприкрытая скрещёнными руками, но всё равно видная, упругая, с проступающими сквозь пальцы розовыми ореолами.

Лера смотрела на меня сверху вниз, и в её взглядe было столько всего… В первую очередь — стыд, но под ним… там, где она прятала свои истинные чувства... То самое, что заставляло её задерживать дыхание каждый раз, когда я оказывался рядом. То самое «хочу вас», которое она случайно выронила в моих руках на диване.

Полотенце в моих руках было забыто.

Ладонь, повинуясь явно чему-то иному, но не рассудку, легла на её колено.

Пальцами обхватил, касаясь внутренней ямки, отчего Лера вздрогнула, но не отступила, лишь втянула воздух сквозь губы.

Поднялся взглядом выше, по бедру, по линии тазовой кости к животу, и зацепился за…

Шрам.

Побледневший от времени, но всё равно заметный. Неровное пятно размером с ладонь, растянувшееся от левого бока к правому по низу живота. Ожоговый, судя по всему.

Лера проследила мой взгляд и поняла, на что же я смотрю.

Полотенце вылетело из моих рук, выхваченное ею и сразу же прижатое к животу, закрывая шрам, пряча его, как постыдную тайну. Губы Леры задрожали, подбородок пошёл мелкими судорогами. На ресницах её повисли бусины слёз, готовые упасть.

— Это... — выдохнула она сдавленно, прерываясь, чтобы зажать рот свободной ладонью, — это не... не смотрите, пожалуйста, это...

Опешил, сначала рассудив, что это она меня на место ставит. И правда, пялюсь тут на нее. Но переварив слова, понял, что… Не из-за меня, не из-за наготы и не из-за того, что я стоял на коленях у её ног и видел каждый сантиметр.

Лера боялась шрама. Боялась, что я увижу его и отвернусь, что этот след на её теле сделает её в моих глазах… недостаточно красивой.

Моя измученная девочка, которая стесняется шрама перед мужчиной, что планирует целовать каждый миллиметр её кожи.

— Лерочка, — хрипло произнёс, впрочем, не поднимаясь с корточек и не меняя позы, — посмотри на меня.

Она мотнула головой, зажмурившись, прижимая полотенце к животу, как щит.

— Девочка, — повторил тише, перестав сдерживаться, обхватил ладонями её бёдра с обеих сторон, настойчиво притягивая на полшага ближе. — Посмотри на меня. Мне нужно, чтобы ты сейчас открыла глаза.

Несколько секунд Лера сопротивлялась. Потом ресницы поднялись, и я увидел, увы, вовсе не стыд. Это была уверенность двадцативосьмилетней девчонки в том, что она некрасива, что шрам делает её тело отталкивающим, что мужчина, увидев это, потеряет к ней интерес.

Бывший муж наверняка приложил к этому руку, явно говорил ей что-то, ковырял эту рану словами, пока она не стала глубже самого ожога. С ним я ещё поквитаюсь, засужу, суку.

А пока…

Глава 13. Моя Мона Лиза

Перевод фраз с татарского будет в конце главы

Вадим

Руки сами собой скользнули выше по её бёдрам, обхватывая плотнее, притягивая ближе к себе. Лера попыталась отступить, упираясь коленями мне в грудь, зажимая полотенце обеими ладонями, словно оно было последней защитой между нами.

Я остался на корточках у её ног, не отпуская, но и не принуждая силой. Большие пальцы положил на внутреннюю сторону бёдер, едва касаясь, рисуя круги по влажной коже. От этого прикосновения Лера вздрогнула, шумно втянув воздух.

Поднял взгляд, встречаясь с её глазами. Небесные омуты застлала паника, в уголках заблестели невыплаканные слёзы. Но под страхом я видел то, что она пыталась спрятать — желание. Такое же сильное, как и моё.

Моя девочка хотела меня, но не знала, как позволить себе это желание. Потому что всю жизнь ей внушали, что она недостаточно хороша, недостаточно красива, недостаточно достойна.

Нужно показать ей, насколько она ошибается.

Наклонился, прижимаясь лбом к её животу прямо поверх полотенца, ощущая под махровой тканью тепло кожи и частое дыхание, заставляющее плоть в паху вздрагивать. Вдохнул аромат розовой пены для ванн, смешанный с её собственным запахом. Руки переместились выше, обхватывая талию, и сразу же Лера замерла, перестав дышать.

Я поднял голову, встречаясь с её взглядом снизу вверх. Губы дрожали, подбородок мелко ходил ходуном, но она не отстранялась. Не убегала. Просто стояла, вцепившись в полотенце и глядя на меня с такой смесью страха и робости, что захотелось взять её на руки и унести отсюда, спрятать от всего мира в своей постели.

Но не сейчас.

Сначала нужно вылечить эту рану, которую оставил в её душе ублюдок.

Скользнул пальцами по краю полотенца там, где оно закрывало левый бок. Ощутил, как под моей ладонью напряглись мышцы, как участилось дыхание. Лера закусила губу, наблюдая за моими действиями.

Поднял взгляд, встречаясь с её глазами. Голос прозвучал хрипло, отдаваясь где-то в глубине груди, когда я произнёс то, что должен был сказать.

— Лерочка... Позволь мне отодвинуть ткань. Позволь показать тебе, что ты прекрасна.

Её дыхание сбилось окончательно, превратившись в короткие всхлипы. Ресницы затрепетали с капельками слёз. Она смотрела на меня сверху вниз, зрачки расширились до предела, почти поглотив голубую радужку. Язык выскользнул, облизывая пересохшие губы. От этого невинного жеста член решил послать к чертям всё это приручение, но силой воли я загнал обратно животное желание взять эту женщину сейчас.

Секунды тянулись, наполненные дыханием и гулом вентиляции. Я терпеливо ждал, не торопя, давая ей время принять решение. Моя ладонь замерла на краю полотенца, большим пальцем поглаживал кожу у ткани.

Наконец Лера едва заметно кивнула, больше угадываемое движение, чем реальное. Но мне его хватило.

Потянул за край махровой ткани, отводя ту в сторону, обнажая бок. Полотенце поддалось, открывая сантиметр за сантиметром бледной кожи, россыпь родинок, тонкую талию. И шрам.

Побледневший от времени, неровный, растянувшийся от левого бока к правому через весь низ живота. Кожа в этом месте была стянутой, рельефной.

Наклонился, приближая лицо к животу. Лера подалась назад, колени подогнулись. Но руками я крепко держал её за бёдра, не давая отступить.

Прижался губами к шраму. Лёгкий поцелуй, едва касающийся. Кожа была тёплой, чуть шершавой от рубцовой ткани. Лера вздрогнула всем телом, руки метнулись вниз, пытаясь оттолкнуть меня, закрыть то место ладонями.

Но я поймал её запястья, не отрываясь от поцелуев, удерживая ладони по обе стороны от себя, продолжил целовать шрам. Медленно прокладывая губами дорожку слева направо, обводя каждый миллиметр неровной кожи.

— Вадим Дамирович... не надо... пожалуйста... — голос срывался на полушёпот. — Это... это некрасиво, не смотрите, не касайтесь...

Оторвался на секунду, поднимая взгляд. Лицо Лера исказилось от стыда, губы дрожали. Но глаза... В них плещет столько эмоций, что можно бы захлебнуться, погрузившись в эту глубину.

— Девочка... Это не делает тебя некрасивой. Это делает тебя... — пауза, как доказать женщине то, что она никогда ни от кого не слышала? — Это делает тебя ещё более притягательной. Иногда мне кажется, что ты сошла с полотен Боттичелли. Твой шрам говорит только о твоей силе и мужестве. И если кто-то говорил обратное — он лжец.

Вернулся губами к шраму, продолжая целовать. Слева направо, потом обратно. Языком прочертил влажную дорожку по неровной коже, отчего Лера ахнула, руки дёрнулись в моей хватке, но я не отпускал.

Пальцами правой руки нащупал край полотенца с другой стороны, там, где оно всё ещё прикрывало что-то. Потянул ткань, отводя в сторону. Полотенце упало вниз, повиснув между нами, но уже не скрывая ничего.

Лера была обнажена передо мной. От талии и ниже только влажная от воды кожа, мерцающая в подсветке. Живот с россыпью родинок и шрамом. Бёдра, чуть разведённые. И между ними...

Голова закружилась от притока крови, хлынувшей вниз. Пришлось стиснуть зубы, заставляя себя действовать медленнее.

Потому что я обещал себе, что когда возьму Леру в первый раз, это будет медленно и нежно. Что я покажу ей, каким бывает настоящее удовольствие. А не быстрый трах в ванной, где она даже не успеет понять, что произошло.

Но... Но я могу подарить ей часть этого прямо сейчас. Но только часть, чтобы она сама возжелала большего.

Губами переместился ниже шрама, целуя живот. Поднялся к пупку, обводя его языком. Руками по её бёдрам вниз, к коленям, раздвигая ноги чуть шире. Лера попыталась свести их обратно, но я не дал, удерживая за внутреннюю сторону бёдер и опускаясь ниже.

Ещё один поцелуй. Потом ещё. И ещё. Прокладывая дорожку туда, где заканчивался живот и начиналось то, что я мечтал попробовать на вкус с того самого момента, как увидел её в клубе.

— Вадим Дами... ах... — всхлип сорвался с её губ, когда мои пальцы сжались на бёдрах, притягивая ближе к себе. — Что вы...

Но тело говорило обратное. Её колени подогнулись, она покачнулась, теряя равновесие, и мне пришлось подхватить её, не давая упасть. Одна рука легла на поясницу, поддерживая, вторая осталась на бедре.

Губы коснулись кожи, где она переходила в нежное и чувствительное лоно. Лера вздрогнула, руки метнулись в мои волосы, пальцы вцепились в пряди. Скорее притягивая ближе, хотя сама того девчонка не осознавала.

Я поцеловал её там ещё раз. Потом ещё. Язык скользнул между складками, находя влажную горошину клитора, и это заставило Леру выгнуться дугой, издав протяжный стон.

— Вадим Дамирович...

Этот стон... Моё имя, произнесённое голосом, полным удивления и удовольствия. Этого хватило, чтобы я чуть не потерял остатки контроля.

Продолжил ласкать языком влажное лоно, находя те места, от прикосновения языком к которым Лера издавала самые развратные звуки, что сводили с ума. Чуть наклонил голову, обхватывая клитор губами, отчего женщина в моих задрожала. Я крепко держал ее, не давая упасть, когда колени её окончательно подкосились.

Лера стонала, запрокинув голову назад, пальцы в моих волосах то сжимались, то разжимались почти в такт движениям языка. Её дыхание превратилось в рваные всхлипы, прерываемые стонами, от которых я сам был готов кончить.

Оторвался от неё, тяжело дыша, прижимаясь лбом к её животу чуть выше того места, которое только что ласкал. Закрыл глаза, считая про себя, пытаясь унять дрожь в руках и успокоить бешеный пульс.

Бер, ике, өч, дүрт, биш, алты... (¹)

Бер, ике, өч, дүрт, биш...

Бер, ике…

—Чыдамлыгым бетте… бикәм…(²) — прорычал сквозь зубы.

Лера стояла надо мной, опираясь ладонями на мои плечи, всё ещё часто дыша. Нужно остановиться. Сейчас. Иначе я сорвусь и возьму её прямо здесь, не дав ей времени привыкнуть к мысли о том, что между нами происходит.

Поднялся с колен, придерживая Леру за талию, откровенно наслаждаясь видом. Она смотрела на меня с потрясением, зрачки расширены до предела, губы припухшие, щёки пылают румянцем. Самая прекрасная картина, которую я видел в своей жизни, даже «Мона Лиза» не сравнится с ней.

Заставил себя отступить на шаг. Разжал руки, отпуская её из объятия, оставляя одну для осознания эмоций.

— Одевайся, девочка, — прохрипел. Откашлялся, пытаясь взять себя в руки. — Я подожду на кухне.

Развернулся и вышел из ванной, закрывая за собой дверь. Прислонился к ней спиной, закрывая глаза и выдыхая через стиснутые зубы. Вот тебе и зашёл проверить…

Член всё ещё стоял колом в брюках и причинял почти физическую боль. Пришлось потратить почти минуту на то, чтобы привести себя в хоть какое-то подобие порядка, прежде чем идти дальше.

Дошёл до кухни и опёрся ладонями о кухонный остров. Ту столешницу, на которую сегодня усаживал Леру и целовал, пока она не потеряла способность думать. Сжал края, опустив голову и пытаясь выровнять дыхание.

В голове крутилось только одно — её голос, произносящий моё имя. Не Вадим, а именно так — Вадим Дамирович. С придыханием, со стоном, который говорил о том, что она растворяется в наслаждении в моих руках.

Интересно, когда Лера будет называть меня просто по имени? Или всегда будет сохранять эту дистанцию, это "Дамирович", которое звучит одновременно и уважительно, и... интимно.

Усмехнулся сам себе, качая головой. Потому что понял вдруг, что не против. Не против, если она будет называть меня так в постели. Более того, я хочу услышать это хоть раз. Хочу, чтобы она выкрикивала "Вадим Дамирович", когда я буду входить в неё. Когда буду доводить до поджатых пальчиков снова и снова.

Представил эту картину наяву. Лера подо мной в моей постели, светлые волосы разметались по подушке. Ноги обвили мою талию, руки вцепились в простыни. Спина выгнулась дугой, грудь вздымается и опускается в такт моим толчкам. И она кричит, закрывая глаза:

— Вадим Дамирович... пожалуйста... ещё... не останавливайтесь...

Ләгънәт…(³)

Выдохнул, отталкиваясь от столешницы и выпрямляясь. Провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть эти образы, прежде чем они окончательно лишат меня рассудка. Нужно отвлечься. Иначе я вернусь в ванную и доделаю то, что начал. Ммм… только в другой позе…

Ррр!

Развернулся к пакетам с продуктами, которые оставил на острове. Начал разбирать их, доставая упаковки и расставляя по полкам холодильника. Молоко, яйца, масло, сыр. Овощи в нижний ящик. Мясо в морозилку. Действия, не требующие мыслей.

За спиной послышались неуверенные шаги. Лера вышла из ванной.

Продолжал раскладывать продукты, не оборачиваясь. Дал ей время освоиться, привыкнуть к присутствию в одном пространстве после того, что произошло с пять минут назад.

Шаги приблизились. Остановились у края острова напротив меня. Я закрыл дверцу холодильника, поворачиваясь.

Лера стояла в нескольких метрах, одетая в короткие шорты и футболку, которые явно достала из своих вещей. Волосы всё ещё влажные, темнее обычного, зачёсаны назад. Лицо чистое, без косметики, только румянец на щеках выдавал смущение. Руки обзватили себя за талию, пальцы теребили край футболки.

Она не могла смотреть на меня, это подметил сразу. Взгляд её бегал по кухне, по полу, по чему угодно, только бы не встречаться с моим. Губа прикушена, плечи в напряжении. Вся её поза кричала о желании провалиться сквозь землю.

Решил облегчить ситуацию, заговорив первым, словно ничего не произошло. Словно несколько минут назад я не вкушал её языком в ванной и не слышал, как она стонет моё имя.

— Я передал знакомому, Виктору, все данные, — вернулся к продуктам, доставая следующую упаковку, поглядывая на девочку. — Он проверит, откуда пришла рассылка с видео, и кто за этим стоит. Также попросил навести справки на Андрея и его знакомого в опеке. К завтрашнему вечеру должна быть информация.

Лера молча кивнула. Потом, словно собравшись с духом, произнесла:

— Спасибо. Вы... вы так много делаете для нас, я даже не знаю, как благодарить...

— Никак, — перебил, закрывая шкаф и полностью поворачиваясь к ней. Ещё не хватало сейчас Лере начать думать, что она мне отказать не может в интиме, с нее станется. Прислонился спиной к столешнице, скрестив руки на груди. — Тебе не нужно меня благодарить, Лера. Я делаю это, потому что хочу и потому что не могу иначе.

Она наконец подняла взгляд, встречаясь со мной глазами. Секунда, две. Потом отвела снова, переступая с ноги на ногу.

— Во сколько вы завтра уезжаете? — вопрос прозвучал неуверенно, словно она не была уверена, имеет ли право спрашивать. — В университет, я имею в виду.

Приподнял бровь, разглядывая её. Зачем ей эта информация? Хочет подстроиться под моё расписание? Или пытается понять, когда я не буду мешаться под ногами?

— Обычно выезжаю в девять, — ответил спокойно. — А что?

Лера теребила край футболки всё сильнее, терзая бедную ткань.

— Просто… хотела понять, когда нам следует выходить, чтобы не мешать вам. Мне... мне нужно завтра отвести Мишу в садик. Обычно няня водит, но после того... — она запнулась, сглотнув. — После того, что произошло с видео, я не уверена, что там всё будет нормально. Боюсь, что могут быть... проблемы, поэтому в этот раз сама. Да и не работаю же пока.

Сжал зубы, вспоминая тот разговор, что она пересказывала мне на кухне. И теперь Лера боится идти в садик. Боится встретиться с чужими взглядами, с теми, кто решил, что имеет право судить её.

Разжал руки, отталкиваясь от столешницы.

— Я отвезу вас. Завтра утром заведу Мишу в садик с тобой. Посмотрю, что там за атмосфера. И если кто-то позволит себе хоть слово в твой адрес...

— Не надо, — Лера шагнула вперёд, протягивая руку, словно хотела остановить меня физически. Но остановилась на полпути, опуская ладонь и прижимая к груди. — Вадим Дамирович, правда, не стоит. Я сама разберусь. Вы и так столько... не хочу обременять вас ещё больше. Я возьму такси или на автобусе доеду, это не проблема.

Подошёл, сокращая дистанцию, пока не оказался в полуметре. Лера замерла, запрокидывая голову, чтобы смотреть на меня. Её дыхание участилось, грудь вздымалась и опускалась под тканью футболки, притягивая мой взгляд к сжавшимся вершинкам.

Протянул руку, укладывая указательный палец под её подбородок и приподнимая лицо выше. Заставляя смотреть на меня, не отводя взгляд. Она подчинилась, хотя в глазах было смущение от такого жеста.

— Лера, — отчеканил. — Я отвезу вас. Это не обсуждается. Мне нужно убедиться лично, что с вами всё будет в порядке. Что никто не посмеет обидеть ни тебя, ни Мишу. Понятно?

Она собиралась ответить, но тут её взгляд упал вниз. Скользнул по моему торсу, по груди, спустился ниже. Задержался на ширинке брюк.

Я знал, что она увидела. Возбуждение никуда не делось, член всё ещё напряжён, хоть и не так сильно, как несколько минут назад. Но достаточно, чтобы это было заметно.

Щёки Леры запылали ярче. Глаза метнулись обратно вверх, встречаясь с моими. В них помимо смущения нашелся и интерес, и страх, и желание. Она облизнула губы, отчего я вновь едва не застонал.

Убрал палец от подбородка, отступая на шаг назад. Дистанция. Мне нужна дистанция между нами, иначе я все испорчу. Если надавлю сейчас, то в больше мере это будет из-за моего образа “спасателя” и благодарности. А мне такого не надо.

— Я отвезу вас, — повторил тверже. — Мне в любом случае по пути. Университет в том же районе, что и садик. Разница в десять минут езды. Так что никакого обременения. Договорились?

Лера кивнула несколько раз подряд. Потом отошла к острову и опустилась на один из стульев. Руки сложила на столешнице.

— Могу я... — она запнулась, опустив взгляд. — Могу я хотя бы приготовить вам завтра завтрак? В благодарность за... за всё.

Покачал головой, возвращаясь к продуктам. О чем и говорил. Достал пачку кофе и поставил её в шкаф.

— Не нужно. Я обычно не завтракаю, кофе и всё. Не трать время.

— Тогда ужин, — она не сдавалась, в голосе появились упрямые нотки. — Приготовлю ужин. Пожалуйста. Я... я хочу хоть как-то отплатить вам за помощь.

Обернулся, глядя на неё. Она сидела на стуле, выпрямив спину, подбородок приподнят. Но все равно собирался отказать, после работы я обычно или заказываю доставку, или заезжаю в ресторан по пути. Хотел сказать, что ей не нужно ничего готовить, что она моя гостья и не должна работать. Но...

Но… заметил в её глазах мольбу. Лере нужно было почувствовать себя полезной. Нужной. Не просто обузой, которую приютили из жалости, а человеком, способным что-то дать взамен.

И я понял, что если откажу сейчас, то ещё больше раню её. Потому что она воспримет это как подтверждение своей никчёмности.

Сложил руки на груди, прислоняясь к столешнице позади себя. Долго смотрел на неё, обдумывая варианты. Лера выдержала взгляд, не отводя глаз, хотя и принялась ёрзать на месте.

— Хорошо, — кивнул наконец. — Можешь готовить. Но при одном условии.

Она оживилась.

— Да, конечно. Любое условие! Я согласна!

— Пока ты живёшь здесь, — усмехнулся, опасно так соглашаться на все, — я обеспечиваю тебя и Мишу всем необходимым. Продуктами, лекарствами для мальчика, транспортом. Всем, что понадобится по твоему и моему мнению.

Лера открыла рот.

— Это не благотворительность и не жалость, — продолжил твёрже, перебивая. — Ты готовишь, поддерживаешь порядок, если хочешь. А я слежу за тем, чтобы у вас было всё необходимое. Справедливый обмен на… время. Договорились?

Она закрыла рот, прикусывая губку. В глазах шла борьба. Гордость против здравого смысла. Нежелание быть обузой против понимания, что у неё нет другого выхода. Вернее есть, но я не хочу, чтобы она выбирала что-то, что может ей навредить.

Наконец, неуверенно, но Лера кивнула.

— Хорошо. Договорились.

Но я ещё не закончил. Потому что были другие условия, которые она должна выполнить.

— Второе, — вернул её внимание обратно. — Ты должна заниматься не меньше трёх часов в день в моё отсутствие помимо занятий. Подготовка к экзаменам, изучение материала. Без пропусков и без отговорок, я буду проверять, поэтому не пытайся схитрить.

Лера снова кивнула, на этот раз быстрее и увереннее. Видимо, это условие её устраивало больше, чем первое.

— И третье, — подошёл и опёрся ладонями о столешницу острова и нависая над ней. — Если у тебя возникнут любые проблемы, любые сложности, ты обязана обратиться ко мне. Не пытайся решить всё самостоятельно, не прячь, не замалчивай. Сразу приходишь и говоришь. Это касается и учёбы, и Миши, и твоего… бывшего, и вообще всего. Ясно?

Она смотрела на меня, не отрывая взгляда. Губы приоткрылись, дыхание участилось. Щёки снова порозовели, но на этот раз не от стыда, а от чего-то другого.

Если бы я мог сейчас запустить руку в её трусики, то уверовал бы, что Леру возбуждает, когда её проблемы решаются мною по щелчку. И если это так, то этой красавице будет очень легко мные довериться, потому что я собираюсь и дальше защищать ее.

— Но... — начала было возражать, — я не могу постоянно беспокоить вас с каждой мелочью...

— Можешь, — перебил жёстче. — Это не обсуждается, Лера. Либо ты соглашаешься на все три условия, либо мы забываем о готовке. Выбирай.

Затянувшаяся пауза.

— Хорошо, — выдохнула Лера. — Я согласна… На все условия.

Выпрямился, удовлетворённо проведя ладонью по ее сомкнутым на столе ладошкам.

— Иди спать, Лера. Это был долгий день, тебе нужно отдохнуть.

Развернулся обратно, возвращаясь к продуктам. Слышал, как за спиной зашуршала одежда, Лера встала со стула. Шаги удалялись, направляясь к гостевой комнате.

Я продолжал раскладывать оставшееся, убирая упаковки в шкафы и холодильник. Самому хотелось запереться в кабинете, достать сигару и налить два пальца коньяка. Но…

Вместо этого я ощутил едва уловимое прикосновение к бицепсу. Женская ладонь легла на мою напряжённую руку.

Замер, не оборачиваясь. Даже не дышал, прислушиваясь к ощущениям. Тепло её ладони проникало зашкаливало мой пульс. Не спугнуть..

Медленно обернулся, встречаясь с её взглядом. Лера стояла совсем близко, в нескольких сантиметрах, голову запрокинула, смотрела своими омутами. Губа снова прикушена, но в глазах...

В глазах было столько нежности, что сердце старого одиночки не выдержало.

Вопросительно приподнял бровь.

— Лера?

Она не ответила словами, вместо этого поднялась на цыпочки. Руками уперлась в мою грудь, балансируя. Качнулась вперёд, приближаясь...

И поцеловала меня… в щёку. Лёгкий поцелуй, губы едва-едва коснулись кожи. Но от этого прикосновения по телу прокатилась волна, заставившая кровь ударить в виски. Дыхание застыло выдохом, я не мог оторвать от нее взгляд.

Лера отстранилась, опускаясь обратно на стопу. И прошептала совсем тихо:

— Спасибо.

И почти бегом выскочила из кухни, скрываясь в коридоре. Шлепанье босых ног, хлопнула дверь гостевой комнаты, потом тишина.

Я так и стоял посреди кухни, прислонившись к столешнице. Рука поднялась к щеке, накрывая то место, которого коснулись её губы.

Закрыл глаза, выдыхая. Эта девчонка... Как каждый её жест, каждое слово, каждое прикосновение переворачивают всё во мне, заставляя желать её ещё сильнее.

Убрал руку от щеки, возвращаясь к продуктам. Доделал начатое, убрал пакеты, выключил свет на кухне. Прошёл в свою спальню, забив на сигару, закрывая за собой дверь.

Впереди была долгая ночь в заведённом состоянии. И ещё такой же долгий путь к тому, чтобы Лера поверила в то, что достойна любви.

Сел в кресло, откинулся, прикрывая глаза: для мужчины, столько лет прожившего без отношений, я очень быстро привыкаю к звуку босых ног по паркету.

Перевод фраз с татарского:

¹Бер, ике, өч, дүрт, биш, алты >Раз, два, три, четыре, пять, шесть.

²Чыдамлыгым бетте… бикәм >Моему терпению пришел конец… моя госпожа.

³Ләгънәт >Проклятье!

Глава 14. Утро доброе, Вадим Дамирович..

Лера

Первые лучи солнца пробились сквозь неплотно задвинутые шторы, ложась полосками на пол гостевой комнаты. Я лежала, уставившись в потолок, не в силах заснуть последние два часа, прокручивая в голове вчерашний вечер.

То, что произошло в ванной. Его губы на моей коже. Его язык...

Ой, мама…

Зажмурилась, пытаясь прогнать образы, но они возвращались снова и снова. Как будто кто-то записал видео в моей голове и поставил на повтор. Вадим Дамирович на коленях передо мной, его руки на моих бёдрах, его лицо между...

Мишкино сопение прервало опасный ход мыслей. Повернула голову и посмотрела на сына. Он спал, раскинувшись руками звездой, одеяло сбилось к ногам, Кузя-медведь зажат в кулачке. Щёчки порозовели, губки приоткрыты, из носика вырывается тихое посапывание.

Моё солнышко.

Села на краю кровати, разглядывая его. Миша всегда просыпался тяжело, мог проспать хоть до обеда, если его не будить. Я обычно уговаривала его минут десять, прежде чем он соглашался открыть глаза.

Но сегодня хотелось другого. Чего-то светлого и простого после вчерашней бури эмоций.

Наклонилась и коснулась пальцами его животика поверх пижамки. Мишка дёрнулся во сне, поморщив носик. Я улыбнулась и пощекотала сильнее.

Сын фыркнул, жмурясь ещё сильнее и пытаясь отодвинуться от меня. Но я не отступала, щекоча его бока, шею, под мышками. Миша сопел, пытаясь спрятаться под одеялом.

— Мамочка, ну перестань... — пробормотал сквозь сон, но уголки губ уже поползли вверх.

— Не-а, — я щекотала его ещё активнее. — Вставай, соня. Утро уже!

Мишка захихикал, безуспешно пытаясь поймать мои руки. Он открыл сонные и недовольные глаза, но улыбка никуда не делась.

— Мам, ну хватит! — сын смеялся, пытаясь оттолкнуть меня, но я продолжала щекотать, наслаждаясь его смехом.

Этот звук... Я готова была слушать его вечно. Детский заливистый смех, сердце переполняла любовь к нему.

Остановилась, давая ему отдышаться. Миша лежал, раскинувшись на подушке, грудка вздымалась и опускалась, щёки раскраснелись. Он смотрел на меня снизу вверх и улыбался во весь рот, показывая щербинку от выпавшего недавно молочного зуба.

— Доброе утро, мой хороший, — склонилась и поцеловала его в нос. Мишка наморщил переносицу, отчего стал похож на ёжика.

— Доброе, мамуль. А почему ты меня так рано будишь? — он потянулся, зевая во весь рот.

— Потому что сегодня в садик идём, — я взъерошила его волосы. — Скучал по друзьям?

Глаза Миши загорелись. Он приподнялся на локтях, забыв про сон.

— В садик?! Правда?! — восторг перешёл в тревогу. — А Кирюха и Максимка будут со мной играть? Они не... они не злятся на меня из-за того, что я не пошёл на день рождения?

Сердце сжалось. Господи, мой малыш даже не понимает, что дело не в нём. Что взрослые люди решили судить пятилетнего ребёнка за… грехи его матери.

— Конечно будут играть, солнышко, — я прижала его к себе, целуя в макушку. — Они твои друзья. Настоящие друзья не бросают.

Миша кивнул, уткнувшись мне в плечо. Я держала его, поглаживая и загоняя внутрь злость, которая поднималась каждый раз, когда я думала о том, через что пришлось пройти моему сыну. И через что ещё придется.

Милый мой наивный мальчик. Как бы я хотела, чтобы тебя никто не обижал. Чтобы ты рос в мире, где люди не судят детей за родителей. Где не смотрят косо на инвалидную коляску. Где пятилетний ребёнок может просто играть со своими друзьями, не боясь, что его отвергнут.

Я сделаю всё, маленький. Всё, чтобы ты был счастлив. Сделаю всё, чтобы ты снова смог ходить. Найду деньги на операцию, на реабилитацию, на лучших врачей. Даже если для этого придётся танцевать в клубе до конца жизни. Даже если...

— Мам, а что на завтрак? — Мишкин голос вернул меня в реальность.

Отстранилась, глядя на него. Он смотрел на меня своими глазками, такими похожими на мои, и ждал ответа.

— Что хочешь, то и сделаю, — хитро улыбнулась. — Кашку? Или… блинчики?

— Блинчики! — Миша поднял руки вверх в боевом кличе, забыв про всё плохое.

— Тогда давай одеваться, пока подожди в зале, я проверю ванную, — я помогла сыну сесть, подтягивая к краю кровати. — А потом ты умоешься, а я сделаю тебе завтрак. Хорошо?

Он кивнул, потянувшись к коляске, которая стояла рядом с кроватью. Я помогла ему переместиться, поддерживая, и Миша ловко уселся, расправляя ноги и фиксируя их ремешками.

Он научился делать это сам за последний год. Врач сказал, что это хорошо, что нужно развивать самостоятельность. Но каждый раз, когда я смотрела, как мой пятилетний мальчик сам пристёгивает свои неработающие ножки, внутри всё сгорало в пепле «я ужасная мать, я не доглядела, я оставила его на отца, я…».

— Молодец, — поцеловала сына в вихрастую макушку. — Умывайся, а я пойду готовить.

Миша покатил в сторону зала через коридор. А я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

Потом зевнула, прикрывая рот ладонью, и встала с кровати. Еще не проснулась окончательно, пришлось пару секунд постоять, разминая затёкшие мышцы. Спала плохо, постоянно просыпалась, прислушиваясь к незнакомым звукам чужой квартиры.

Хотя нет, не только из-за этого. Больше из-за мыслей о хозяине этой квартиры. О том, что он делал со мной вчера…

Потрясла головой, прогоняя образы, и направилась к двери. Нужно убедиться, что ванная свободная и есть горячая вода (хотя тут, наверное, она всегда есть?), умыться, привести себя в порядок, а потом приготовить Мише завтрак. Потом одеться. Потом...

Остановилась в коридоре, прислушиваясь. Из ванной комнаты, той самой, где вчера... доносился шум воды.

Вадим Дамирович уже проснулся?

Глянула на часы в гостевой комнате. Рано ещё, он же говорил, что выезжает к девяти.

Подошла к двери ванной, она была приоткрыта, из щели вырывался пар. Шум воды внутри смолк, вместо него послышались другие звуки. Шорох ткани. Плеск капель, падающих на кафель.

Нужно подождать, дать ему выйти, а потом зайти самой. Это было бы разумно. Это было бы правильно.

Но я… Я почему-то толкнула дверь шире и переступила порог.

И замерла на месте, забыв, как дышать.

Вадим Дамирович стоял спиной ко мне в нескольких метрах, у раковины. Обнажённый, мокрый после душа. Капли воды стекали по его спине, собираясь между лопатками и скатываясь ниже по позвоночнику к...

Боже мой.

Я уставилась на него, не в силах отвести взгляд.

Широкие плечи, рельефная спина, мышцы которой перекатывались под кожей с каждым движением. Талия узкая, переходящая в бёдра. И ягодицы... упругие и округлые, с мышечным рельефом, по которым тоже стекали капельки воды, скатываясь по внутренней стороне бёдер вниз к икрам.

Вадим Дамирович вытирался полотенцем размеренными, почти гипнотическими движениями. Он провёл тканью в районе груди, потом по животу. Наклонился, вытирая ноги, и мышцы спины и… ягодиц напряглись, образуя рельеф, от которого во рту всё пересохло.

Я знала, что нужно уйти, правда. Развернуться и выскользнуть, пока отец Лилит не заметил. Но ноги не слушались. Я просто стояла в дверях и смотрела на него, впитывая каждую деталь.

И его тело... Я видела мужчин в клубе. Десятки, сотни мужчин, молодых, спортивных, даже накачанных до неприличия. Но никто из них не вызывал того, что я испытывала сейчас, глядя на Вадима Дамировича.

Это было не просто физическое влечение. Желание прикоснуться, ощутить под ладонями эти мышцы. Прижаться всем телом к его спине и обнять, уткнувшись лицом между лопаток.

Вадим выпрямился, зачесывая мокрые волосы назад. Капли полетели в стороны, несколько упали на пол. Он потянулся за чем-то на полке над раковиной, и мышцы спины снова пришли в движение, перекатываясь под кожей.

А я всё стояла. Стояла и смотрела, словно загипнотизированная, едва ли слюни не пускала.

Вадим поднёс что-то к лицу, кажется, лосьон после бритья, судя по запаху, что долетел до меня. Затем хлопнул ладонями по щекам, растирая средство. Провёл рукой по подбородку, проверяя гладкость кожи. Это выглядело так… так…

И вот тогда его взгляд упал на зеркало. Прямо на моё отражение в зеркале.

Я ойкнула, прижимая ладонь ко рту.

Вадим Дамирович медленно обернулся через плечо. Уголок его губ поднялся в усмешке. Глаза скользнули по мне сверху вниз, задерживаясь на футболке, на голых ногах, потом возвращаясь к лицу.

— Доброе утро, Лерочка, — протянул он хрипловатым, чуть насмешливым голосом.

Я не смогла даже ответить. Просто стояла, вцепившись в дверной косяк и пытаясь заставить себя отвести взгляд. Но не получалось. Совсем не получалось.

А уж когда Вадим развернулся полностью... Не отпускай глаза, не опускай...

Но вопреки убеждениям и мантре, я дошла до темных волос, уходящих вниз, и резко подняла взгляд к его смеющимся глазам.

Вадим Дамирович взял полотенце, которое лежало на краю раковины, и обернул его вокруг бёдер. Ткань легла низко, много ниже пояса, оставляя торс обнажённым. Оно... едва держалось.

И я увидела Вадима Дамировича спереди.

Широкая грудь, живот рельефный, кубики пресса проступали под кожей. И ниже... Полотенце теперь прикрывало его бёдра, но там, где ткань натягивалась...

Ой-ой-ой...

Отвела взгляд, уставившись в пол. Всё лицо пылало за зановисью волос.

— Я... простите... я не знала, что вы... — начала бормотать что-то очень неправдоподобное, пытаясь придумать оправдание своему вторжению. — Я хотела умыться и... и не подумала, что...

Вадим пошёл на меня. Босые ступни ступали по влажному кафелю, я слышала каждый шаг.

Несмело подняла взгляд, когда Вадим Дамирович уже стоял совсем рядом, в десятках сантиметров. Такой огромный, мокрый и полуобнажённый. Капли воды всё ещё стекали по его груди, по животу, исчезая под краем полотенца.

Я попятилась, упираясь спиной в дверной косяк. Дальше отступать было некуда, разве что совсем сбегать.

— Простите, — повторила, глядя куда угодно, только ему в лицо. На стену, на потолок, на пол. — Я... я сейчас уйду, а вы... вы продолжайте.

— Продолжать? — Вадим приподнял бровь, усмехаясь. — Я уже закончил, девочка.

Шагнул ещё ближе. Я отчётливо ощущала жар, исходящий от мужского тела, влажное дыхание на своих волосах. Запах лосьона после бритья смешивался с чисто мужским ароматом, от чего у меня вмиг закружилась голова.

Руки сами собой прижались к груди, словно защищаясь. Но от чего? От него? Или от своего же желания прикоснуться к нему?

Вадим Дамирович склонил голову набок, разглядывая меня. Взглядом прошёлся по лицу, шее, опустился ниже к вырезу футболки. Задержался там на секунду, потом вернулся обратно к глазам.

— Чего ты испугалась, Лера? — он протянул руку и коснулся моего подбородка. Пальцы его легли на кожу, приподнимая лицо. — Я же не... кусаюсь.

Последнее слово прозвучало с такой интонацией, что по спине побежали мурашки.

— Я не испугалась, — попыталась возразить, но вышло неубедительно. — Просто... просто не ожидала вас здесь увидеть.

— Ммм, — он провёл большим пальцем по моей нижней губе, отчего пальчики на ногах подогнулись. — А я тебя ожидал. Знал, что ты придёшь, не удержишься.

Моргнула, не понимая. Он знал? Как?!

Вадим усмехнулся, читая вопрос в моих глазах. Наклонился ближе, так близко, что наши носы почти соприкасались. Я перестала дышать, замерев и ожидая... Ожидая...

— Чибәркәем, төне буе төшләремнән чыкмадың, — прошептал он мне прямо в губы, едва касаясь, но я с жадностью выпила его дыхание.

Татарский язык звучал в его устах как что-то очень запретное и невероятно притягательное. Низкий бархатистый голос обволакивал каждое слово, превращая их в ласку наяву.

— Что... — я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. — Что это значит?

Вместо ответа Вадим склонил голову и прижался губами к моему плечу. Лёгкий поцелуй, я бы сказала, почти невесомый. Но от него по телу прокатилась волна удовольствия, заставившая всё сжаться внизу живота.

Его губы переместились вбок, к изгибу между шеей и плечом. Вадим Дамирович целовал медленно, смакуя каждое прикосновение. Язык его выскользнул, прочертив влажную дорожку по коже.

Я не сдержала стон. Почти неслышный, но ОН его услышал. Губы его растянулись в улыбке прямо у моей кожи.

— Расскажу тебе после сегодняшнего занятия, — бархатно прошептал он в мою шею. — Вечером, как уложишь Мишу. Когда мы останемся… одни.

Я ощутила его пальцы на моей талии. Кончиками Вадим провёл по ткани футболки, очерчивая, но не касаясь в полную меру. Слегка поддел край футболки, вытянув из меня судорожный вздох. Поднялся выше, прямо туда, где начинались полушария груди, погладили кожу.

Я зажмурилась, сжимая кулаки и пытаясь не подаваться вперёд, уговаривая себя не поддаваться искушению прижаться к нему. Потому что если сделаю это сейчас, то...

— Вадим Дамирович... — выдохнула, сама не зная, что хотела сказать. Собирались ли попросить его остановиться? Разве? Или… Или… Или я, наоборот, хотела попросить его продолжить?

Но… он отстранился. Убрал руку от моей талии, отступив на шаг назад. Я открыла глаза, встречаясь с его взглядом.

— Иди умывайся, девочка, — кивнул он в сторону раковины. — А я пойду оденусь.

Обошёл меня и направился к выходу. Я стояла, прижавшись к косяку, и смотрела ему вслед. На широкую спину, на капли, всё ещё стекающие по позвоночнику. На полотенце, низко повязанное на бёдрах и обрисовывающее...

Вадим обернулся на пороге, поймав мой взгляд. Наклонил голову вбок с усмешкой.

— Лера, если будешь продолжать смотреть на меня так, мы опоздаем в садик. И виноват в этом буду... ммм... я.

Развернулся и вошел в спальню, закрывая за собой дверь.

Я осталась одна. Опустилась на край ванны, обхватив себя руками и пытаясь унять дрожь, ноги вовсе не держали, сердце заработало аритмию.

Что со мной происходит?

Я никогда не испытывала такого. Никогда. Даже с Андреем в самом начале, когда думала, что влюблена, не было и десятой доли того, что Вадим Дамирович вызывает во мне одним взглядом.

Это пугало. И возбуждало одновременно.

Поднялась и включила холодную воду, плеснула себе в лицо. Потом ещё раз. И ещё. Пока щёки не перестали пылать.

Посмотрела на своё отражение в зеркале. Взлохмаченные волосы, румянец на щеках, расширенные зрачки, губы припухшие, словно их только что целовали, хотя он даже не прикоснулся к ним.

Нужно взять себя в руки. Умыться, привести себя в порядок, помочь умыться Мише, пойти готовить сыну завтрак. Вести себя нормально. Не думать о том, что произошло только что. Не вспоминать его губы на моём плече. И… уж точно не представлять, что будет вечером, когда он скажет мне значение тех слов.

Я провела ладонями по лицу, выдыхая.

Приборная панель в машине Вадима светилась синими огоньками, на экране мультимедиа высвечивалась карта города.

Я сидела на переднем сиденье, вжавшись в спинку и пытаясь занять как можно меньше места после того, как меня настойчиво усадили именно сюда. Руки сложила на коленях, пальцами нервно теребила край куртки. За спиной на заднем сиденье Миша без умолку щебетал, рассказывая Вадиму Дамировичу про своих друзей в садике, про воспитательницу Марину Петровну, про то, как они в прошлый раз лепили из пластилина динозавров.

Вадим удивительно внимательно слушал, иногда кивая или задавая уточняющие вопросы. Руки его уверенно лежали на руле, он легко управлял машиной, не совершая никаких лишних движений.

А ещё плавно переключал передачи, тормозил мягко, чтобы не тряхнуть Мишу на заднем сиденье.

Я украдкой поглядывала на Вадима Дамировича. На профиль с прямым носом и волевым подбородком. На руки с венами, проступающими под кожей. На то, как пальцы обхватывают руль.

Отвернулась к окну, уставившись на проплывающие мимо дома. Утренний город просыпался, и люди уже спешили на работу, школьники с рюкзаками толпились на остановках, а дворники сметали снег с тротуаров.

Обычное зимнее утро. Только для меня оно было каким угодно, только не обычным.

Потому что я ехала в машине мужчины, который вчера делал со мной то, от чего до сих пор становилось стыдно при одном воспоминании. Потому что этот же мужчина сейчас вёз моего сына в садик, словно это было для него самым естественным делом на свете. Потому что я не знала, как себя вести, что говорить и куда смотреть.

Всё смешалось в голове. Благодарность за помощь, смущение от близости, страх перед предстоящим разговором с директрисой садика.

Но ещё… ещё было кое-что, что я боялась называть своим именем даже в мыслях. Что-то очень тёплое, большое и пугающее одновременно, что росло внутри с каждым днём, проведённым рядом с Вадимом Дамировичем.

Машина свернула на знакомую улицу. Впереди показалось здание детского сада. Двухэтажное строение со своей территорией, выкрашенное в яркие цвета.

Вадим припарковался у входа, заглушил двигатель и обернулся к Мише на заднем сиденье.

— Приехали, молодой человек. Готов ко встрече с друзьями?

Миша эмоционально закивал.

— Да! Я им расскажу про новые машинки, которые вы мне купили! И про то, что я теперь живу в огромной квартире, что из нее виден сразу весь город!

Я поморщилась. Господи, он же разболтает всё. А потом другие родители начнут спрашивать, откуда у стриптизёрши-одиночки богатый... Кто?

Друг? Знакомый? Как назвать Вадима Дамировича, если я сама не понимала, что между нами происходит?

(¹) Чибәркәем, төне буе төшләремнән чыкмадың >

"Красавица, ты всю ночь не выходила из моих снов"

Глава 15. Под защитой

Лера

Вадим вышел из машины первым, обошёл её и открыл заднюю дверь. Я тоже вылезла с другой стороны и вытащила из багажника инвалидную коляску, привычно разложила её, зафиксировав колёса.

Мужчина уже достал Мишу из автокресла, держа его на руках. Сын обнял его за шею, продолжая что-то рассказывать про динозавров.

— Лера, зачем ты? В следующий раз посиди в машине, я сам все сделаю.

Неловко улыбнулась:

— Вадим Дамирович, я...

Но он нахмурился, и я предпочла промолчать, что привыкла делать это сама.

Вид их двоих вместе... Большой сильный мужчина с моим ребёнком на руках вызывал во мне трепет. Вадим держал Мишу так уверенно, словно делал это сотни раз. Хотя... наверное, так и было, у него же Лилит.

Он подошёл к коляске и опустил Мишу на сиденье. Я помогла сыну устроиться, поправляя куртку, застёгивая ремешки.

— Всё хорошо, солнышко? — поцеловала его в шапку.

— Да, мам! Пошли скорее, а то Кирюха без меня все игрушки разберёт!

Вадим взялся за ручки коляски.

— Позволишь? — он посмотрел на меня.

Я хотела отказаться. Сказать, что не нужно, что и так он слишком много делает для нас. Но слова застряли в горле, когда я встретилась с его взглядом.

Там не было жалости и не было снисхождения. Только спокойная уверенность человека, который принял решение и не собирается его менять.

Потому я кивнула.

Мы вошли в здание садика. Раздевалка группы Миши находилась на первом этаже, мы прошли по коридору мимо стендов с детскими рисунками, мимо шкафчиков других групп. Навстречу попалась воспитательница средней группы, Ольга Сергеевна.

Она окинула нас взглядом, задержавшись на Вадиме, потом на мне, потом снова на Вадиме. Брови поползли вверх, губы сжались в тонкую линию.

— Валерия, вас ждёт на беседу заведующая.

Я опустила глаза, ускоряя шаг.

Раздевалка оказалась пустой, видимо, мы пришли раньше других. Вадим завёз коляску внутрь, припарковав её у шкафчика Миши, куда я указала. На дверце висела картинка с мишкой в синей шапочке.

— Мишка для Мишки, — усмехнулся Вадим, открывая шкафчик.

Сын радостно засмеялся, смотря на мужчину с восторгом.

— Это я сам выбрал! Марина Петровна говорит, что это прямо меня он ждал!

Вадим начал помогать ему раздеваться. Расстегнул куртку, стянул её с плеч, потом шапку, шарф. Я стояла рядом, наблюдая за ними. За тем, как ловко Вадим справляется с молниями и пуговицами. За тем, как Миша доверчиво улыбается ему.

Мой сын никогда не знал отца, точнее, знал, но не видел его… таким. Андрей никогда не помогал ему одеваться или раздеваться. Никогда не возил в садик. Никогда не интересовался его друзьями или игрушками.

А вот этот мужчина, почти чужой, делал всё это так естественно, словно Миша был… его родным сыном.

— Лера, — голос Вадима вернул меня в реальность. — Иди к директору. Я останусь с Мишей, подожду, пока придёт воспитательница.

Хотела возразить, что дождусь, но…

— Иди, девочка. Всё будет хорошо.

Кивнула и вышла из раздевалки, не сказать же ему, что я сама до одури боялась идти в кабинет одной, страшно же. Прошла по коридору до двери с табличкой "Заведующая Соколова Т.И.", что маячила впереди.

Остановилась перед ней, набирая воздух в лёгкие. Сжала кулаки. Потом подняла руку и постучала.

— Войдите, — раздалось из-за двери.

Я толкнула её и вошла.

Кабинет заведующей был небольшим, ничего тут не менялось с прошлого раза, когда я устраивала мишку. Письменный стол, шкафы с документами, стенд с грамотами и благодарностями. За столом сидела Тамара Ивановна Соколова. Женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой, в строгом костюме и с очками на цепочке.

Она подняла взгляд от бумаг и посмотрела на меня. Выражение лица её моментально изменилось. Губы поджались, а морщинки у рта углубились.

— А, Валерия. Проходите, садитесь, — она кивнула на стул перед столом.

Я села на край стула, будь что будет, я уже ничего не могу изменить, только попытаться объяснить, что все было вовсе не так.

Тамара Ивановна отложила ручку, сняла очки и положила их на стол. Сложила руки перед собой, переплетая пальцы. Долго смотрела на меня молча, причем так осуждающе, что сразу стало очень неуютно.

Я выдерживала взгляд, хотя внутри всё сжималось. Знала, что сейчас начнётся. Знала, зачем меня вызвали.

— Валерия, — наконец заговорила Тамара Ивановна пренебрежительно. — Я хотела бы поговорить с вами о... сложившейся ситуации.

— Какой ситуации?

— Не притворяйтесь, — она поморщилась, словно от неприятного запаха. — Вы прекрасно знаете, о чём я. О том видео, которое разослали родителям нашего учреждения вместе с… предложением от вас. О вашем... хм... виде деятельности.

Я сжала зубы.

— Танцы — это моя работа. Законная работа. Я не нарушаю никаких законов. Все остальное — враньё!

— Законов, может быть, и не нарушаете, — Тамара Ивановна поджала губы ещё сильнее, по одному взгляду было видно, что она мне совершенно не верит. — Но есть понятия морали и… приличия, в конце то концов. Вы понимаете, в каком положении оказалось наше учреждение? К нам ходят дети! Дети из приличных семей! А мы вынуждены терпеть в своих стенах... — она замолчала, подбирая слово. Но, видимо, решила не гнушаться и процедила: —...женщину… вашего поведения.

Всё внутри оборвалось от этой фразы, от этого тона. Я выпрямилась, смотря на неё во все в глаза.

— Женщину моего поведения? — онемевшими губами повторила её слова. — Вы о чём вообще? Я танцую в клубе! Не продаю своё тело, не торгую нелегальным, не краду. Я зарабатываю деньги единственным доступным мне способом в таком размере, чтобы оплачивать лечение своего сына!

Тамара Ивановна поморщилась, словно я сказала что-то непристойное.

— Не нужно разводить демагогию, Валерия! Вы прекрасно понимаете разницу между честным трудом и... вашим занятием. Родители других детей возмущены. Они не хотят, чтобы их дети контактировали с Михаилом. Они боятся дурного влияния.

— Дурного влияния? — я чуть не поперхнулась от возмущения. — Мишке пять лет! Какое дурное влияние может быть от пятилетнего ребёнка-инвалида?

— Не от ребёнка. От вас, — отрезала она. — Некоторые родители уже подали заявления с требованием перевести Михаила в другую группу. Или вообще отчислить из нашего садика.

Мир поплыл перед глазами. Я вцепилась в край стула, чтобы не упасть.

— Вы не можете этого сделать. У меня есть все документы, справки, Миша стоял в очереди два года, чтобы попасть сюда, но при том мы ещё и платим огромные деньги за места, как это отчислить...

— Можем, — её голос стал ещё жёстче. — По причине создания неблагоприятной обстановки в коллективе. У нас есть все основания для отчисления.

Слёзы подступили к горлу, но я сдержала их. Не буду плакать. Не дам ей удовольствия видеть меня сломленной. Что же делать?!

— Если вы отчислите моего сына, я подам в суд, — выдавила я сквозь зубы. — За дискриминацию и за нарушение прав ребёнка!

Тамара Ивановна усмехнулась.

— Подавайте. Посмотрим, что скажет суд, когда узнает о моральном облике матери. О том, в какой обстановке растёт ребёнок. Может быть, органы опеки тоже заинтересуются...

Я ахнула:

— Вы не посмеете!

— Посмею, Валерия. Если вы не пойдёте навстречу и не заберёте ребёнка добровольно, я буду вынуждена...

Дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Вадим Дамирович.

Он вошёл, не спрашивая разрешения, закрыл за собой дверь и прошёл к столу. Встал рядом со мной, положив руку мне на плечо.

Тамара Ивановна так и замерла с открытым ртом. Глаза её расширились, пробежали по Вадиму сверху вниз. Задержались на дорогом костюме, начищенных ботинках, золотых запонках на манжетах, выглядывающие из-под пальто.

— Кто вы? — выдавила она, обретая голос. — Это закрытая беседа, я вынуждена попросить вас покинуть кабинет!

Вадим, конечно же, проигнорировал её слова.

— Вадим Дамирович, — представился он. Да ещё и таким тоном, что Тамара Ивановна съёжилась на своём стуле. — Ректор Государственного университета имени Петра Великого. И… отец Михаила.

Последние слова выбили у меня почву из под ног, не сиди я — точно бы упала! Я повернула голову, глядя на него снизу вверх, но он смотрел на заведующую.

Тамара Ивановна часто заморгала, переводя взгляд с Вадима на меня, потом обратно.

— Отец? Но... но в документах указано, что отец...

— В документах указано то, что было актуально на момент их заполнения, — перебил Вадим. — Сейчас ситуация изменилась. Я являюсь представителем ребёнка и имею право присутствовать при любых разговорах, касающихся его будущего.

Он даже не моргнул! Солгал с такой лёгкостью, что я сама почти поверила.

Тамара Ивановна выпучила глаза и принялась перебирать документы в нервном жесте.

— Я... я не была в курсе... — она явно пыталась собраться с мыслями. — В любом случае, это не меняет сути проблемы. Родители других детей...

— Родители других детей, — Вадим склонил голову набок, разглядывая её, — не имеют права диктовать вашему учреждению, кого принимать, а кого нет. Это дискриминация по социальному признаку. Статья 136 УК. Штраф для лиц, использующих свое служебное положение, от трехсот тысяч до пятисот тысяч. Плюс возможно уголовное преследование должностных лиц с лишением свободы.

Тамара Ивановна побледнела.

— Вы... вы угрожаете мне?!

— Я информирую вас о законодательстве, — Вадим убрал руку с моего плеча и оперся ладонями о край её стола, наклоняясь вперёд. — А теперь давайте я объясню, как будут развиваться события дальше. Михаил остаётся в вашем садике, в той же группе, с теми же друзьями. Если кто-то из родителей или воспитателей позволит себе хоть слово в адрес моего сына или его матери, я лично прослежу, чтобы в ваше учреждение нагрянули проверки. Пожарная. Санитарная. Роспотребнадзор. Прокуратура. Поверьте мне, найдутся нарушения. Всегда находятся.

Он выпрямился, поправляя манжет.

— И ещё. Если подобный разговор повторится, я заберу сына из этого садика. Но не потому, что вы меня вынудили. А потому что не хочу, чтобы мой ребёнок находился в окружении лицемеров и ханжей, прикрывающихся заботой о детях, когда на самом деле их волнует только собственная репутация. И если я заберу ребенка… последствия ждут вас из списка, что я уже озвучил.

Тамара Ивановна сидела, открыв рот. Лицо ее покраснело то ли от гнева, то ли от страха.

— Вы... как вы смеете...

— Я смею многое, поверьте мне, — Вадим повернулся ко мне, протягивая ладонь. — Лера, пойдём. Нам здесь больше делать нечего.

Я взяла его руку, поднимаясь со стула на подгибающихся ногах. Он крепко сжал мои пальцы, притягивая к себе.

Мы вышли из кабинета, и дверь закрылась за нами с отчетливым стуком.

В коридоре я остановилась, прижавшись спиной к стене. Руки до сих пор тряслись, колени подкашивались. Вадим тут же приобнял меня за плечи, заглядывая в глаза, отчего ему пришлось наклониться.

— Дыши, девочка. Всё хорошо. Всё позади.

— Вы... вы сказали, что вы его отец, — обескураженно прошептала я. — Зачем вы это сказали?

Вадим пожал плечами.

— Потому что так проще. Отец имеет больше прав, чем просто знакомый семьи. И потому что... — он замолчал, разглядывая меня. — Потому что мне не нравится, когда обижают дорогих мне людей.

Дорогих мне людей… От этих слов защипало в глазах. Одновременно невероятно приятно, но… А в какой категории я среди его людей? То есть… Ай, глупости!

— Спасибо, — выдохнула. — Спасибо вам. Если бы не вы, она бы... она бы...

— Тише, — Вадим провёл большим пальцем по моей щеке, стирая слезу, которую я не заметила. — Не давай ей власти над собой. Таких, как она, много. Но ты лучше их всех вместе взятых.

Мы вернулись в раздевалку, но я захотела заглянуть и проверить Мишку. Сын уже был в группе за столиком вместе с другими детьми, что-то рисовал на листе бумаги. Марина Петровна, воспитательница, стояла рядом и помогала одному из мальчиков сесть на стул.

Она подняла голову, когда мы вошли, и улыбнулась мне.

— Валерия Сергеевна, доброе утро. Михаил уже устроился, рисует динозавров для друзей.

Я улыбнулась в ответ, благодаря про себя судьбу за то, что хотя бы наша воспитательница оказалась нормальным человеком.

— Спасибо, Марина Петровна. Я... я заберу его сегодня в 16, если можно.

— Конечно, не вопрос!

Мы попрощались с Мишей, Вадим пожал ему руку, как взрослому. Сын светился от счастья перед своими друзьями.

Вышли из здания садика. Холодный воздух ударил в лицо, заставив зажмуриться. Я шла рядом с Вадимом, кутаясь в куртку и пытаясь согреться, но мужчина отстал махнув мне рукой к машине и отвечая на звонок.

— Да, слушаю.

Я уже почти дошла до машины сама, размышляя о том, что на этом надо бы попрощаться и пересесть на метро, когда из-за угла здания вышел мужчина. Лет тридцати пяти, в спортивной куртке и джинсах. Лицо знакомое, кажется, это папа Ромы.

Я бы и не обратила на него внимания, но он внезапно преградил путь, остановившись прямо передо мной. Улыбнулся, обнажая желтоватые зубы.

— Э, красавица, не спеши. Я тут слышал кое-что о тебе.

Я замерла кроликом, мгновенно узнавая этот тип людей по голосу. Таких в клубе хватало. Те, кто считали, что раз девушка танцует на сцене, значит готова на всё за деньги.

— Извините, я спешу, — попыталась обойти его, но он снова преградил дорогу.

— Ну чего ты? Я же просто хочу поближе познакомиться. Мне тут смску прислали с видео. Интересное видео, — он облизнул губы, взгляд его бегал по моей фигуре. — Думаю, мы могли бы договориться. У меня есть деньги, у тебя есть... товар.

Внутри всё сжалось от отвращения. Я попыталась отступить, но он шагнул ближе, протягивая руку.

— Давай не будем стесняться. Сколько берёшь за ночь? Я готов хорошо заплатить за такую...

Не успела я испугаться, как и рука не успела коснуться моего плеча, когда Вадим вдруг перехватил её на лету, сжав запястье мужика и выворачивая в сторону. Тот взвыл, сгибаясь пополам.

— Кто ты такой, тварь? — Вадим развернул его лицом к себе, не разжимая хватки. Задрал его лицо за волосы. — Повтори ещё раз, что ты сказал этой женщине!

Мужик попытался вырваться, но Вадим держал крепко. Вывернул руку ещё сильнее, заставив того встать на цыпочки.

— Отпусти, больно же!

— Больно? — Вадим Дамирович усмехнулся, впрочем, в усмешке не было ничего весёлого. — Сейчас будет ещё больнее, если ты не извинишься перед девушкой и не уберёшься отсюда.

— Какого... ты чё, её сутенёр, что ли?

Вадим резко дёрнул его руку. Раздался хруст, мужик завизжал.

— Я её мужчина. И если ты ещё раз появишься рядом с ней, я сломаю тебе не только руку. Понял?

Испуганный кивок дважды.

Вадим оттолкнул его. Мужик отлетел на несколько метров, едва не упав. Схватился за руку, зажимая больное место, и побежал прочь, оглядываясь через плечо.

Я же стояла, прижав ладони к груди, и не могла сдвинуться с места. Внутри ещё не отошла от страха, но при этом все сосредоточилось на фразе «Я её мужчина»… Он… он сказал это просто так? Да? Или…?

Вадим повернулся ко мне, осматривая и проверяя, что я в порядке.

— Ты как?

— Я... я нормально, — но голос все равно подрагивал. — Спасибо. Если бы не вы...

Он подошёл, обнимая за плечи и притягивая к своей груди. Я уткнулась лицом ему в грудь, вдыхая запах его одеколона, смешанный с морозным воздухом. Расслабилась, вот бы простоять так целую вечность…

— Больше такого не повторится, — прошептал он мне в волосы.

Мы стояли так несколько секунд. Потом Вадим отстранился, направляясь к машине, открыл мне дверь, подождал, пока я сяду, и закрыл. Обошёл машину и сел за руль.

Завёл двигатель, включая сразу же обогрев. Тепло из печки приятно повеяло в лицо.

— Я отвезу тебя домой, — сказал он, переключая передачу.

— Нет, — спешно покачала головой, только сейчас соображая, что собиралась сделать. — Не нужно! Я доеду на метро. Вам же на работу.

Вадим посмотрел на меня так, словно я сказала что-то невероятно глупое.

— Лера, не неси чушь. Я отвезу тебя домой. Или ты думаешь, что я позволю тебе ехать одной в метро после того, что сейчас произошло?

— Но...

— Никаких "но", — и тут он положил руку мне на колено. Я забыла как дышать, так отчетливо мужская ладонь ощущалась на мне. Мамочки… — Ты едешь со мной.

Я замолчала, понимая, что спорить бесполезно.

Вадим убрал руку, положив её обратно на руль, тогда я смогла выдохнуть, буквально.

— Хотя есть вариант, — немного помолчав, Вадим повернулся ко мне. — Если ты согласна, мы можем сейчас заехать в университет. Мне нужно забрать кое-какие документы, это займёт минут тридцать. А потом вместе съездим к моему знакомому в прокуратуру, он обещал собрать информацию по твоему делу. А уже после я отвезу тебя домой. Как тебе такой план?

Я задумалась. С одной стороны, хотелось просто уехать домой, забраться под одеяло и забыть обо всём, что произошло сегодня утром, не быть обузой. С другой стороны, сидеть дома одной и ждать вечера, когда Вадим вернётся...

Нет. Лучше быть рядом с ним. Желание оставаться рядом было почти непреодолимым.

— Хорошо, — кивнула. — Я согласна.

Вадим Дамирович улыбнулся, в уголках его глаз прорезались морщинки.

— Отлично. Тогда поехали.

Он завёл машину, но не тронулся с места. Вместо этого повернулся ко мне, облокотившись одной рукой о руль.

— Лера, — бархатно произнёс Вадим. В голосе его появились нотки, от которых все сжалось внизу живота. — Сделай ещё раз то, что сделала вчера.

Я моргнула, не понимая, о чем он.

— Что... что именно?

— То, что ты сделала на кухне, прежде чем убежать.

Поцелуй в щёку… Он говорит… говорит о поцелуе в щёку. Что… Зачем?

Я отвела взгляд, заливаясь румянцем и уставившись в окно.

— Я... я не знаю, зачем...

— Потому что, — он мягко перебил, — мне было приятно. И я хотел бы, чтобы ты повторила, если это не противоречит твоим собственным желаниям.

Сердце колотилось, как у сумасшедшей. Боже… Поцеловать его в щеку тогда было порывом, после которого я ещё минут двадцать лежала на кровати, зажав рот, чтобы не пищать. Но… Я все же медленно повернулась к нему. Вадим смотрел на меня, ожидая слов или действий.

Расстегнула ремень безопасности, получилось не сразу, раза с третьего. Наклонилась через центральную консоль, пытаясь дотянуться до его лица. Но расстояние оказалось слишком большим, а сама я слишком невысокой.

Вадим не пододвигался. Не помогал. Просто сидел, облокотившись о руль и глядя на меня с лёгкой усмешкой.

Что я делаю… Но под взглядом его глаз я словно обретала странную смелость.

Пришлось подняться выше, упираясь коленом в своё сиденье. Рука сама собой, помедлив, легла мужчине на бедро, ища опору. Под ладонью оказались твёрдые мышцы, горячие даже через ткань брюк.

Наклонилась ещё ближе. Наши лица оказались на расстоянии нескольких сантиметров. Я чувствовала его дыхание на своих губах, видела каждую морщинку в уголках глаз.

Собралась с духом. Приблизилась к его щеке, прикрывая глаза.

И в последний момент… Вадим повернул голову.

Мои губы накрыли его губы.

Я замерла, не дыша. Открыла глаза. Вадим смотрел на меня в упор, не моргая, не закрывая своих глаз. Губы приоткрыты под моими, твердые и чуть влажные.

Нужно было отстраниться сейчас же. Извиниться, сослаться на случайность, отсесть обратно на своё место.

Но я не двигалась. Просто смотрела на него, чувствуя, как под моей ладонью на его бедре напряглись мышцы.

Тогда Вадим приподнял руку, обхватывая моё лицо. Большой палец лёг на скулу, остальные зарылись в волосы на затылке. И притянул меня ближе, углубляя поцелуй.

Его губы двинулись, захватывая мою нижнюю и посасывая. Язык выскользнул, прочертив влажную дорожку по краю губ, прося впустить его.

Я судорожно вздохнула и открыла рот, позволяя Вадиму войти. Наши языки встретились, его настойчиво переплетая с моим. Вкус кофе и мяты, свежесть зубной пасты, мужское опьяняющее послевкусие рухнуло на меня.

Как-то так получилось, что от избытка чувств, я сжала ладошку на его бедре, пальцы вцепились в ткань брюк. Вадим гортанно застонал мне в рот, я дернулась, и от этого звука по моему телу прокатилась волна жара.

Боже… Он застонал… Он…

Поцелуй теперь стал глубже. Вадим держал моё лицо уже обеими руками, направляя и показывая, как нужно. Я беспрекословно подчинялась, следовала за ним, позволяя вести.

Одна его рука скользнула ниже, по шее к плечу. Потом к талии, обхватывая, притягивая ближе. Я подалась вперёд, почти ложась на него и на консоль между сиденьями.

Вадим оторвался от моих губ, тяжело дыша, и прижался лбом к моему лбу, закрывая глаза.

— Ләгънәт(¹), Лера, — выдохнул он сквозь зубы. — Я не знаю, как держать себя в руках рядом с тобой…

Я не могла ему ответить. Просто сидела, уткнувшись лбом в его лоб и пытаясь отдышаться. Сквозь грохот крови в ушах я едва слышала что-либо.

Вадим провёл рукой по моей спине вниз. Потом опомнился и обхватил за талию, аккуратно отсадил обратно на пассажирское сиденье.

— Пристегнись, девочка. Поехали, пока я не передумал и не отвёз тебя прямо сейчас к себе домой.

Я послушно пристегнула ремень безопасности. Руки всё ещё тряслись, губы покалывало от поцелуя.

Вадим завёл машину и выехал на дорогу. Одна рука лежала на руле, вторая переключала передачи. Я украдкой поглядывала на него, на профиль, на сжатую челюсть.

И думала о том, что же произойдёт вечером, когда мы останемся одни. Когда он расскажет мне значение тех слов, что прошептал утром в ванной.

Когда он, возможно… продолжит то, что начал… вчера.

Боже, как же я хотела, чтобы наступил вечер…

Уже знакомое нам ¹«Ләгънәт» — означает «Проклятье!» на татарском

Глава 16. Укради мою душу

Вадим

Лера упрямо мотала головой и вжималась в кресло. Рука её лежала на пряжке ремня безопасности, но расстёгивать его она не собиралась, судя по всему.

— Куда я с вами пойду? — она смотрела на меня снизу вверх, кусая губу. Не делай так, девочка, не искушай меня. — Я вас в машине подожду. Мне тут нормально, тепло же, музыку послушаю...

Усмехнулся, качая головой. Музыку послушает… Лера боится, что подумают, окружающие, увидев ее вместе с ним. Да, и поэтому она остаётся тут, на парковке университета, где каждый второй знает мою машину и где любой увидит её, сидящую в салоне ректорской иномарки.

— Лера, — я опёрся предплечьем о крышу машины, наклоняясь к ней. — Ты правда думаешь, что я оставлю тебя сидеть в машине, как собаку, которую не пустили с хозяином в магазин?

Она покраснела, отводя взгляд.

— Ну... я не хочу мешать. Вы же по делам, а я... я там буду как... не знаю... как...

— Как моя женщина, которая приехала со мной? — закончил за неё, приподнимая бровь. — Которая имеет право находиться рядом со мной, где бы я ни был?

Лера удивлённо распахнула глазки, губы её приоткрылись. Она смотрела на меня так, словно я сказал что-то невероятное. Моя женщина. Это повисло между нами, наполняя пространство смыслами, которые я ещё не произносил для неё вслух, но которые уже зрели внутри, требуя выхода.

Я не планировал говорить это сейчас, не планировал называть то, что между нами, конкретным словом. Слишком рано для неё, Лера ещё не готова... Но слова уже вылетели, и отступать было поздно.

— Вадим Дамирович... — она запнулась, переводя дыхание. И… сделала вид, что ничего такого я не сказал, на что только усмехнулся. Трусишка. — Я не могу просто так пойти с вами. Это же университет, вы ректор, а я...

“Никто”.

Невысказанное слово резануло сильнее, чем я ожидал. Лера, которая десять минут назад с придыханием и восторгом смотрела на меня. Моя Лера, которая вчера постанывала, едва не теряя сознание, пока я наслаждался ее вкусом.

Возрождать в ней гордость придется очень долго.

Со вздохом присел на корточки рядом с открытой дверью, отчего Лера вздрогнула, вжимаясь глубже в сиденье. Она нервно сжимала края расстёгнутой куртки.

— Какая ты у меня нерешительная девочка, — я взял её ладонь в свою, разжимая пальцы. — Такая робкая со всеми. Но со мной ты можешь быть собой. Хорошо?

Поднёс ладошку к губам и поцеловал пальчики. Потом перевернул руку и поцеловал центр ладони. Лера облизнула губки.

Я продолжал целовать её, поднимаясь к кончикам пальцев, к каждому по очереди. Большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. На последнем задержался чуть дольше, прикусывая подушечку зубами, отчего Лера ахнула, дёргая рукой.

— Я вернусь минут через двадцать, — отпустил её, поднимаясь во весь рост и оглядываясь на университет. — Если передумаешь сидеть в машине, мой кабинет на шестом этаже. По коридору направо от лестницы и лифта. Договорились?

Лера кивнула, не в силах выдавить ни слова. Губы её приоткрылись, щёки раскраснелись. Трудно оставлять ту, которую хочется усадить на колени и приласкать до тумана в голубых глазах, до первого нежного стона и запрокинутой мне на плечо головы с ореолом светлых локонов.

Но я сдержался, конечно же. Закрыл дверь машины и направился к главному входу.

Студенты внутри сновали по коридорам, кто-то спешил на лекции, уже опаздывая, судя по часам, кто-то толпился у расписания, обсуждая с недовольством оное. При моём появлении разговоры стихали.

Я кивал в ответ на приветствия, обменялся парой слов с завкафедрой истории, который поймал меня у лестницы с вопросом о новых учебных программах. Отделался общими фразами, пообещав обсудить детали на следующей неделе.

Лифт остановился на шестом этаже, впуская меня в коридор административного этажа. Здесь было тише, чем внизу. Никаких студентов, только преподаватели и другие сотрудники.

Прошёл мимо двери проректора по учебной работе, мимо бухгалтерии, направляясь к своему кабинету в конце коридора. Почти дошёл, когда из-за поворота вышла Инесса.

Она увидела меня и расплылась в улыбке с намёком на что-то большее, чем просто радость встретить ректора в коридоре.

— Вадим Дамирович! — Инесса почти побежала за мной, цокая каблуками по плитке. С удовольствием отметил, что имя и отчество возбуждает меня только в исполнении Лерочки. — Как удачно, что вы здесь! Мне срочно нужна ваша подпись на документах по программе аспирантуры!

Инесса была, безусловно, привлекательной женщиной. Высокая, стройная фигура, подчёркнутая облегающим платьем, тёмные волосы уложены в пучок на затылке. Она следила за собой, это было очевидно. Занималась спортом, судя по подтянутому телу, носила дорогую одежду.

Пару лет назад, может быть, я бы обратил на неё внимание. Может быть, даже согласился бы на тот ужин “без обязательств”, который она в очередной раз недавно предлагала. Но сейчас, глядя на неё, я не испытывал ничего, кроме небольшого раздражения от необходимости общаться, выполняя роль “ректора”.

Потому что в моей голове была только одна женщина. Светловолосая нимфа с губами, которые целовали меня с безумной смесью невинности и страсти, что сносило крышу.

— Инесса Борисовна, — убрал брелок от машины в карман и сжал зубы. — Хорошо. Посмотрим ваши документы.

Она прошла мимо, задев меня плечом. Случайно? Вряд ли. Инесса не делала ничего случайно. Каждое её движение было рассчитано, каждый жест нёс за собой подтекст.

Открыл дверь ключом, пропуская её внутрь первой, и зашёл следом. Инесса процокала в центр комнаты, оглядываясь по сторонам, словно видела это помещение впервые, хотя бывала здесь десятки раз.

— Присаживайтесь, — я кивнул на кресло для посетителей перед столом, направляясь к стенду с папками у противоположной стены.

Мне нужно было забрать договоры с издательством на публикацию сборника научных трудов, которые должны были пойти в печать на следующей неделе. Я обещал лично проверить все условия перед подписанием, но в суматохе последних дней забыл забрать документы домой. Теперь пришлось ехать сюда специально.

Нашёл нужную папку на второй полке, достал её и открыл, пробегая глазами по строчкам договора. Всё выглядело стандартно. Тиражи, сроки, авторские отчисления.

Пока я рылся в бумагах, за спиной стояла тишина, и это должно было меня насторожить, но мысли были заняты другим.

Я думал о Лере, о том, что во мне боролись два сознания: одно хотело качественно провести вечернюю лекцию по византийской империи, чтобы вложить в голову моей девочки знания, а другое — хотело перевести урок в откровенное соблазнение, чтобы ещё раз услышать ее робкие стоны.

Так и не придя к единому мнению с собой, я повернулся к столу, чтобы скрепить степлером документы, и так и замер.

Инесса сидела… на моём столе. Не в кресле для посетителей, как я предлагал, да. А именно на столе, на краю столешницы, закинув ногу на ногу. Юбка задралась до неприличия, обнажая бёдра в чулках. Блузка скинута на пол, на женщине из верха остался только кружевной чёрный лифчик, из которого выглядывала пышная грудь.

Инесса закусила карандаш, а смотрела на меня при этом с откровенным развратом в глазах.

— Вадим Дамирович, — промылыкала она, убирая карандаш изо рта и облизывая пухлые губы. — Может, хватит притворяться? Мы оба взрослые люди. Мы оба знаем, чего хотим. Зачем эти танцы вокруг да около?

Открыл рот, собираясь сделать Инессе выговор, объяснить ей раз и навсегда, что между нами ничего не было и не будет, как вдруг дверь кабинета распахнулась.

— Вадим Дамирович, вы забыли телефон в машине, а вам... — Лера замолчала на полуслове, впитывая картину перед собой.

Инесса на столе в одном лифчике и юбке. Я стою в полутора метрах от неё с папкой в руках.

Ләгънәт(¹)…

Закрыл глаза, мысленно ругаясь на всех языках, которые знал, даже латынь с универа припомнил.

Столько шагов к моей скромнице. Столько времени на то, чтобы показать ей, чего она достойна, что она красива и желанна. И вот теперь, один чёртов момент, и всё летит к чертям.

Лера же сейчас закроется, решит, что я такой же, как все остальные мужчины в её жизни, ничем не лучше этого не ублюдка. Что я развлекаюсь с ней, пока у меня есть другие женщины, готовые раздеться в моём кабинете.

Лера будет считать себя недостойной, вернётся в свою раковину, из которой я так старательно вытаскивал её последние дни.

Открыл глаза, встречаясь с ней взглядом, а она в ответ смотрела на меня с непониманием и обидой, моя милая девочка, такая хрупкая и неподготовленная к подобным провокациям.

Инесса, поняв, что её застали, даже не смутилась, лишь показательно прикрылась рукой, спрыгнула со стола и изогнулась, подбирая с пола блузку. А после процедила с презрением:

— Девушка! Невежливо входить к взрослым людям без стука! Где вас манерам учили?

Да как она… Я нахмурился, сжимая документы в руках. Как она смеет говорить с Лерой в таком тоне?

Собрался оборвать Инессу, но снова не успел.

Лера все также стояла в дверях, сжимая в руке мой телефон, но после сказанных слов, посмотрела на Инессу. Причем, с таким выражением, какого я у неё никогда ещё не видел.

— Женщина, — Лера сложила руки на груди, я едва узнал в ней свою робкую девочку. — Невежливо расхаживать полуголой в кабинете ректора и вешаться на мужчин, так бесстыдно себя предлагая чужому мужчине, как мясо на рынке. Про манеры спрашивать не буду, в вашем образовании явно пропустили этот раздел.

Вот это… да.

Умница, которая ещё час назад тряслась от страха перед заведующей детским садом, которая краснела от каждого моего взгляда, стеснялась своего тела до дрожи в коленях — эта малышка стояла сейчас и отчитывала зазнавшуюся женщину с уверенностью королевы.

Ай-да. Ммм… Моя девочка показала зубки.

Я смотрел на Леру и видел её столь отчетливо, как никогда раньше. Не хрупкую девушку, нуждающуюся в защите. Не жертву обстоятельств, сломленную жизнью. Я видел женщину. Сильную женщину, готовую бороться за то, что считает своим.

Инесса побагровела от злости, выпрямилась и кое-как натянула блузку, застёгивая пуговицы криво-косо.

— Как вы смеете?! — она сорвалась на визг. — Вы понимаете, с кем разговариваете?! Я декан факультета! Я доктор наук! А вы... вы кто вообще такая?!

Лера не дрогнула. Она продолжала стоять со сложенными на груди руками и презрительно смотреть на Инессу, да так, что та явно растерялась, не зная, как реагировать.

Я опомнился, выходя из ступора. Надо вмешаться, пока все не зашло слишком далеко.

Положил документы на стол, обходя его и встав между двумя женщинами, загораживая Леру собой. Злость с лица Инессы испарилась, сменившись заискивающей улыбкой.

— Вадим Дамирович, простите... Это недоразумение. Я просто... мне…

— Инесса Борисовна, — перебил её, и она замолчала на полуслове. — Вы забываетесь. То, что вы позволили себе сейчас, — не просто нарушение субординации, это домогательство до вышестоящего лица и попытка дискредитировать руководство университета. Я требую, чтобы вы немедленно привели себя в порядок и покинули кабинет. Жду от вас объяснительную. К вам будут применены дисциплинарные меры.

Я поджал губы. На что я трачу время? А ведь всё так хорошо начиналось сегодня, хоть из дома с Лерой не выходи.

— Если подобное повторится, я буду вынужден поднять вопрос о вашем несоответствии занимаемой должности. Я надеюсь, вы понимаете, что это означает?

Инесса побледнела. Губы задрожали, глаза заблестели. На секунду мне даже стало её жаль. Но только на секунду, потому что она сама выбрала этот путь.

— Я... я понимаю, — выдавила Инесса. — Простите. Это больше не повторится.

— Надеюсь на это. Можете идти.

Она схватила свою сумочку со стола и бросилась на выход, а проходя мимо Леры, толкнула её плечом, видимо, не удержавшись от мелкой мести. Лера качнулась, но устояла на ногах.

Мы остались одни.

Во взгляде Леры было то же самое пламя, но оно уже начинает угасать, сменяясь привычной неуверенностью. Она словно только сейчас осознала, что натворила, и теперь со страхом ждала моей реакции.

Пора исправлять то, что натворила эта… сотрудница.

— Лера...

Но она вдруг подскочила и сунула мне в руки телефон, который всё это время сжимала, и отступила назад, отводя взгляд.

— Я пойду, — пробормотала она, но в этом «пойду» была и обида, и злость, и желание спрятаться, убежать, забыть то, что она здесь увидела.

Не успел сориентироваться, не собираясь, впрочем, отпускать девушку, как вместо этого Лера вдруг с гневом сдёрнула с себя куртку, швыряя её на кресло.

Я замер, приподнимая бровь. Что она...?

Лера прошла мимо меня, но так близко, что я полной грудью вдохнул ее запах, а после проводил взглядом, развернувшись на месте.

Чтобы увидеть, как она подпрыгнула и села на стол.

Точно так же, как несколько минут назад сидела Инесса — на краю столешницы. Но если та в этой позе выглядела пародией на соблазнительницу, то Лера...

В её глазах не было той липкой похоти, которой меня потчевала декан филологического факультета. Не было расчёта, не было желания что-то получить.

И не мог я отвести взгляда. Моя красавица сидела на столе и смотрела на меня так, словно решалась на прыжок в пропасть.

И мало было этого, как она вдруг взялась за край свитера. Помедлила секунду — всего одну секунду, но я успел насчитать пять ударов собственного сердца, прежде чем Лера стянула его через голову одним движением.

Свитер полетел куда-то в сторону, присоединяясь к куртке.

Под свитером оказался простой белый бюстгальтер, без кружев и излишеств, из тех, что носят миллионы женщин и на которые не обращают внимания. Чашечки плотно облегали грудь, бретельки чуть врезались в плечи, оставляя розоватые следы на коже. Обычное нижнее бельё. Ничего особенного.

Но на Лере оно выглядело так, словно его ткали эльфы в лесах Валькирии, словно каждый стежок был вышит руками лучших мастериц средневековой Европы, словно сам Боттичелли проектировал этот фасон.

И опытный взрослый мужчина во мне не мог пошевелиться, только смотреть на неё. Отвести взгляд — было выше моих сил.

Аккуратная грудь тяжело вздымалась, губы припухли от того, как сильно Лера их кусала, а вся она напоминала мне ожившую картину эпохи Возрождения, ту самую Венеру, что выходит из пены, но с примесью мятежного и непокорного.

Свет падал на её плечи, высвечивая молочную кожу, россыпь родинок, ложбинку между округлостями. Та же грация, та же хрупкость, что и в искусстве, тот же баланс между невинностью и чувственностью.

Но в отличие от Венеры, Лера была моей. Всё смешалось в один коктейль, от которого я пьянел, просто глядя на неё.

Выдохнул сквозь зубы, и пошел к ней, давая время передумать, сказать, что это было ошибкой. Но она не останавливала меня, просто сидела и смотрела на снизу вверх, кусая нижнюю губу.

Я положил ладони на столешницу по обе стороны от бёдер в джинсах.

— Что ты делаешь, девочка? — едва выговорил.

Лера отвела взгляд, но тут же вернула его обратно, словно набираясь смелости. И вдруг завела руки за спину.

Я следил за этим движением, как заворожённый, не в силах оторваться, потому что знал, что последует дальше, но не позволял себе верить, что всё происходит наяву.

Щелчок.

Этот звук прозвучал как выстрел, как удар гонга, возвещающий о начале необратимого. Металлический щелчок, означающий, что застежка расстегнута, что последний барьер пал, что тонкая ткань больше не укрывает то, что она должна укрывать.

Ткань, ещё секунду назад туго облегавшая манящие полушария, вдруг ослабла, поползла вниз, обнажая верхнюю часть груди, там, где кожа была особенно нежной, почти прозрачной, с едва заметной голубизной вен. Но Лера придержала её локтями, не давая упасть полностью, этот жест, последняя секунда перед падением — была мучительнее самого падения.

Руки её были все ещё заведены за спину, ресницы опущены, дыхание едва срывалось с розовых губ. Как юнец смотрел на грудь, которую ткань уже не скрывала до конца, а только дразнила, нависая над сосками, угадывающимися тугими бусинами. В голове моей не осталось ни одной связной мысли.

Я знал это тело, видел его в ванной в пене и стоящей на плитке. Я касался его, целовал каждый миллиметр шрама, ласкал языком там, где Леру, уверен, никто не ласкал. Но тогда это было прелюдией, просто обещанием. Тогда я держал себя в руках, потому что она не была готова.

Сейчас Лера была готова. И это сшибало тормоза сильнее любого виски, что я пробовал в своей жизни.

Девочка смотрела так, словно отдавала себя в мои руки. В прямом смысле. Потому что один мой жест, и ткань упадёт, а я увижу то, что уже представлял десятки раз этой ночью, но только дважды видел в живую, не смея касаться.

На секунду — всего на секунду — я позволил себе представить, как сомкну губы на твердой вершине, вытягивая из Леры сладкий стон

В паху стало тесно от подобной мысли. Член был самым большим моим предателем, когда дело касалось этой женщины.

— Я хочу быть как она, — выдохнула Лера совершенно неожиданное, но в этом «она» было столько презрения, что я невольно усмехнулся.

— Как… она? — переспрашиваю, не отрывая взгляда от её лица, хотя всё требует вновь опустить взгляд ниже.

— Иметь смелость... — Лера облизывает губы, этот невинный жест отзывается налитой кровью внизу. — Смелость показать, что я...

Она замолчала, не договорив. Глаза опустила, уставившись на мою грудь, на расстёгнутую верхнюю пуговицу рубашки. Хотело зарычать от тягучей патоки, что разлилась в воздухе, но с этой малышкой так нельзя. Этой девочке я подарю всю свою нежность.

— Что,җаным? — меня потряхивает, переключаюсь на татарский, не в силах говорить на одном языке с той, что выворачивает душу. — Что, милая?Кара әле миңа, җаным… Син — минем яктылыгым(²), — только и могу выдохнуть, и в этом помещается всё: и вопрос, и мольба, и обещание, и предупреждение, и нежность, и голод, и страх спугнуть, и желание никогда не отпускать. —Син беләсеңме, мин синең өчен ничек янам? Мин синең күзләреңдә ничек югалам? Әйт, җаным, әйт, син дә минем белән бергә янасыңмы? Син минем канымны яндырасың, син минем акылымны аласың, син минем йөрәгемне үз кулыңа аласың һәм кысасың, кысасың, кысасың... Мин сулый алмыйм, мин яши алмыйм, мин фәрештәләрне дә, шайтаннарны да оныттым — син гына калдың, син генә, бер син.(³)

Лера не понимала ни слова — это легко читается в расширенных зрачках, в том, как она наморщила лоб, словно пытаясь поймать ускользающий смысл.

Её губы беззвучно зашевелились, повторяя за мной, пытаясь воспроизвести эти чужие для её уха сочетания звуков.

«Җаным» — прошептала Лера, и хотя вышло неумело, с мягким выговором, где нужно твёрдое, с придыханием там, где нужно горловое, — это было самым прекрасным звуком, который я слышал в своей жизни. Она пыталась говорить на моём языке, пыталась стать ближе, чем это возможно.

—Җаным(⁴), — хрипло повторил я, давая ей возможность вслушаться и впитать каждую вибрацию, идущую из глубины. Глазами метался по ее лицу, запоминая навеки. — Так говорят той, без которой утро не наступает.

Лера заклодованно смотрела на меня, зрачки расширены настолько, что радужка превратилась в голубой ободок вокруг бездонной черноты.

Я протянул руку, кончиками пальцев коснулись её подбородка.

— Скажи, — бессильно прошептал, приближаясь к лицу Леры, чтобы наши губы разделяли считанные милиметры. — Скажи мне,җаным. Ты хочешь иметь смелость… на что?

Она вздрогнула, словно мой голос коснулся не слуха, а обнажённых нервов. Губы её приоткрылись, только прерывистое дыхание.

— Я хочу... — просипела Лера, срываясь во всхлип.

— Что ты хочешь? — не выдержал и провёл большим пальцем по её нижней губе, едва касаясь, но этого хватило, чтобы она закрыла глаза, запрокинув голову. Моя податливая кошечка, коснись — и растает в руках. — Скажи это мне. Не бойся. Здесь только ты и я. Никто не услышит и никто не осудит.

— Иметь смелость... — выдохнула она, поднимая ресницы. — Иметь смелость сказать вам, что... что я…

— Что ты…? — мой шепот на грани с безумием, прочерчиваю пальцем дорожку по ее шее до ключиц, следя глазами, как появляются мурашки

— Что я... влюблена в вас.

В л ю б л е н а.

Доля секунды, показавшаяся вечностью, и смысл этих слов обрушился на меня.

Я вскинул голову и впился взглядом в её небесные глаза, в которых слезы сорвались с ресниц, скатываясь по щекам, падая на обнаженные плечи.

Влюблена. В меня.

Эта женщина влюблена в меня.

Говорят, в древности существовало предание (⁵) о тех, кого любовь лишает рассудка — их называли Меджнунами, одержимыми любовью до потери себя, и считалось, что джинны пустыни крадут их сердца взамен на вечное горение в груди.

Но я смотрел на Леру и понимал: есть другая правда, которую сказители упустили.

Не джинны крадут душу — она сама, по доброй воле, перелетает в грудь той единственной, которая смотрит на тебя с такой отчаянной смелостью, и остается там навсегда.

И если это безумие, видеть сейчас, как слезы катятся по её щекам, падая на нагие плечи, если это безумие — знать, что без неё я больше не стану прежним…

Значит, я благословляю эту болезнь и готов носить её имя, как самое сладкое проклятие, до последнего вздоха.

И не было в этот миг ни ректора, ни стриптизерши, ни возраста, ни прошлого — были только она, я и тонкая нить между нами, которую уже не порвать.

ПЕРЕВОДЫ:

(¹)Ләгънәт>Проклятье

(²)Кара әле миңа, җаным… Син — минем яктылыгым>

Посмотри на меня, душа моя. Ты — мой свет

(³)Син беләсеңме, мин синең өчен ничек янам? Мин синең күзләреңдә ничек югалам? Әйт, җаным, әйт, син дә минем белән бергә янасыңмы? Син минем канымны яндырасың, син минем акылымны аласың, син минем йөрәгемне үз кулыңа аласың һәм кысасың, кысасың, кысасың... Мин сулый алмыйм, мин яши алмыйм, мин фәрештәләрне дә, шайтаннарны да оныттым — син гына калдың, син генә, бер син.

>>>Ты знаешь, как я сгораю из-за тебя? Как я теряюсь в твоих глазах? Скажи, душа моя, скажи — ты тоже горишь вместе со мной? Ты поджигаешь мою кровь, ты лишаешь меня разума, ты берешь моё сердце в свои руки и сжимаешь, сжимаешь, сжимаешь... Я не могу дышать, я не могу жить, я забыл и ангелов, и демонов — осталась только ты, только ты, одна лишь ты.

(⁴)Җаным>Душа моя

(⁵)Легенда VII века о Лейле и Меджнуне—безумная любовь, ради которой теряют рассудок.

Значение имени Меджнун — «одержимый джинном», «безумный».

Это легенда рассказывает о юноше Кайсе, который лишился рассудка от любви к Лейле, за что и получил прозвище Меджнун.

Разлученный с ней, он удалился в пустыню, а после ее смерти погиб от тоски на ее могиле. Эта история стала символом вечной любви на всем Востоке.

Глава 17. Выдержка раскрывает цветок

Вадим

«Влюблена».

Это слово зависло в воздухе кабинета, наполняя пространство между нами смыслом, который я не планировал услышать сегодня, но который переворачивал всё с ног на голову. Моя робкая девочка только что прыгнула в пропасть с завязанными глазами, доверяя мне поймать её на лету.

Я выпрямился, убирая руки со столешницы, и обхватил её лицо ладонями, большими пальцами стирая солёные дорожки на щеках. Лера всхлипнула, закрывая глаза и подаваясь лицом в мои руки, ища во мне опору и подтверждение того, что её слова не были ошибкой.

Хотел ответить тем же, хотел произнести вслух то, что зрело внутри с каждым днём, проведённым рядом с ней, но остановил себя. Не сейчас. Не в спешке, не между раздетым деканом и поездкой в участок. Эти слова заслуживали особенного момента, когда мы останемся одни. Когда я смогу показать ей, что значат мои слова, не только произнеся их вслух, но и подкрепив делом.

— Минем сиңа булган мәхәббәтем чиксез (¹), — прошептал в её губы. Дыхание Леры смешалось с моим. — Посмотри на меня, девочка.

Она подняла ресницы, и я нырнул в бездонную синеву её глаз — такую же первозданную, как воды сибирского Байкала. Смотрел в эти глаза, полные надежды, и от этого доверия мне хотелось стать её берегом.

Эта женщина отдавала себя целиком, просто веря в то, что я не разобью её сердце.

— Син бик кыйммәтле миңа (²), — продолжил на татарском, зная, что Лера не поймёт, но именно непонимание делало слова ещё более интимными, превращая их в тайну между нами двумя до самого вечера.

— Вадим Дамирович... — выдохнула Лера, растеряв всю храбрость. — Я... я боюсь.

— Чего ты боишься? — я провёл пальцем по её щеке, собирая очередную слезу и растирая её подушечкой пальца по коже. — Скажи мне. Не оставляй меня в темноте.

Она прикусила губу, слова давались ей тяжело, она боролась с собой, с привычкой молчать и прятаться в свою раковину.

— Что вы... что это для вас просто... — Лера запнулась, не в силах договорить, но я понял и без слов.

Она боялась, что я играю с ней, что вся эта нежность и забота, которой я окружал её последние дни, — всего лишь искусная прелюдия, способ усыпить бдительность, чтобы потом, когда я получу то, чего хочет мужчина от любой красивой женщины, развернуться и уйти, оставив её одну разбираться с разбитым сердцем и грудой обещаний, которые ничего не значили.

Вспомнил и как Лера замирала при каждом прикосновении, как после нашей близости в её глазах появлялся этот страх — страх быть использованной и выброшенной.

Сколько же раз её обижали, раз она так боится?

— Лера, — я наклонил голову, заглядывая ей в глаза. — Если бы я хотел просто переспать с тобой, я бы сделал это в первый же вечер, когда ты пришла ко мне в стриптиз-костюме или после, когда ты сидела у меня на коленях. Мог бы уложить тебя на диван и сделать всё то, о чём думаю каждую ночь с тех пор. Но я не сделал этого. Знаешь почему?

Лера покачала головой, не отрывая от меня взгляда.

— Потому что я не коллекционирую женщин. Мне сорок семь лет, Лера. Я прожил достаточно, чтобы знать цену настоящему. Ты — та, ради которой я готов ждать столько, сколько потребуется. Которой я готов отдать всё, что имею, лишь бы увидеть эту улыбку.

Коснулся губами её губ в почти целомудренном поцелуе. Лера приоткрыла рот, несмело прося о большем, но я лишь усмехнулся и на секунду мазнул кончиком языка по кайме её губ.

Оторвался от девушки, отводя взгляд от сползшего ещё ниже белья.

— Но сейчас не время для большого разговора, девочка. Одевайся, җаным (3), — прохрипел, отстраняясь и помогая ей соскользнуть со стола на ноги. — Нам нужно ехать.

Лера молча кивнула, не произнося ни слова. Руки её тряслись, когда она застёгивала лифчик обратно. Когда она оделась, я взял её за руку, переплетая пальцы с её пальцами, и повёл к выходу из кабинета.

Виктор ждал нас в кабинете на втором этаже прокуратуры, развалившись в кресле за столом, заваленным папками. Он поднялся при нашем появлении, протягивая руку для рукопожатия.

— Вадим, — кивнул, потом перевёл взгляд на Леру, оценивающе окинув её взглядом с головы до ног. — А вы, наверное, Валерия?

Лера кивнула и потянулась ко мне ладошкой, я сжал её, притягивая к губам для поцелуя, отчего девушка зарделась. Полицейский участок пугал её, это читалось в каждом движении и в том, как она вжималась в меня боком.

— Присаживайтесь, — Виктор указал на стулья.

Сев, я перетянул ладонь Леры к себе на колено, поглаживая. Виктор открыл папку, достал несколько распечаток и положил их перед нами.

— Я проверил номер, с которого рассылали видео, — начал он без предисловий. — СИМ-карта была куплена на имя Максима Олеговича Крылова, тридцать восемь лет, работает заместителем управляющего в стрип-клубе. Знакомая фамилия?

Лера ахнула и едва не подскочила на стуле. Свободная рука метнулась ко рту.

— Максим… — прошептала она сквозь пальцы. — Это же он... Он был мой заместитель. Зачем ему это? Зачем делать такое?

Виктор кивнул, перелистывая страницы.

— Да, да, тот самый. А вот это уже интереснее. Более того, мы проверили его телефонные разговоры за последнюю неделю. Он активно общался с человеком, который работает в органах опеки и попечительства. Звонки были длинные, по несколько раз в день, причём все они пришлись на период после того, как началась рассылка видео. Подозрительно много для таких совпадений, как у вас, не находите?

Лера на моих глазах побледнела, я протянул руку, обхватывая ножку её стула, и придвинул к себе со скрежетом о плитку. Приобнял девушку за плечи поверх куртки.

— Что это значит? — спросил друга, хотя уже догадывался, но хотел услышать вслух.

— Это значит, — Виктор посмотрел на Леру с сочувствием, — что видео было разослано не просто так. Классическая схема выведения родителя из строя. Сначала создают репутационные риски, потом подключают опеку, которая получает анонимные жалобы на, в нашем случае, мать, проводит проверки и находит основания для лишения прав.

— Но зачем?! — Лера наконец обрела голос. — Зачем Максу это делать?! Он же... мы работали вместе три года! Я ему ничего плохого не сделала!

Виктор развёл руками.

— Тут два варианта. Либо ему заплатили, чтобы он помог вашему бывшему. Либо он действовал по собственной инициативе, мстя за что-то. А может и то, и другое. Первое, приправленное вторым. У вас были… конфликты на работе?

Лера покачала головой, но после задумалась и нахмурилась.

— Андрей, — прошептала она наконец с такой ненавистью, что я едва узнал свою робкую Леру. — Это Андрей затеял! Он хочет забрать Мишу…

Виктор кивнул, соглашаясь.

— Очень похоже на правду, да, — он потянулся к чашке с остывшим кофе, сделал глоток и поморщился. — Но формально доказать это сложно. Крылов может сказать, что его телефон украли, что он не имеет отношения к рассылке, что это кто-то другой воспользовался его номером. Можно, конечно, подать заявление, возбудить уголовное дело по статье "Клевета" и "Нарушение частной жизни", но это муторно, и шансы на успех не самые высокие. А без Крылова перейти к вашему… мужу сложно.

Я сжал кулак, положив его на стол.

— Есть другой вариант, — произнёс, смотря Виктору в глаза и видя, как тот усмехается, понимая, к чему я веду. — Неформальный, но более эффективный.

— Слушаю, — друг приподнял бровь, ожидая.

— Этот Крылов работает в стрип-клубе, правильно? — я наклонился вперёд. — Значит, у него есть что скрывать. Таких заведений без грязи не бывает. Мы находим его слабое место и надавливаем, а потом предлагаем сделку: он приносит извинения Лере и выплачивает компенсацию за моральный ущерб, в также полностью передает всю информацию по своему дружку, мужу моей девочки. Взамен мы не подаём на него в суд и не инициируем проверки в его клубе.

Виктор кивнул, обдумывая предложение.

— Это может сработать, — согласился он. — Если он согласится. В крайнем случае, зайдём через владельца, а тот дожмет Крылова. Такие типы обычно не любят лишнего внимания со стороны закона. Но если откажется, что тогда?

— Если откажется, — я скривил в усмешке губы, — то мы идём другим путём. Подаём заявление, возбуждаем дело. И параллельно я использую связи, чтобы в его клубе провели все возможные проверки. Налоговая, санитарная, пожарная, миграционная служба. Поверь мне, Виктор, когда захочется найти нарушения, они найдутся всегда.

Лера стремительно повернулась ко мне, смотря с искренним восхищением, как, наверное, дети смотрят на Деда Мороза.

— Вадим Дамирович, — прошептала она. — Спасибо вам… Спасибо за то, что вы делаете для меня и для Миши! Я не знаю, как отплатить вам за это, я...

— Ну-ну, җаным, — перебил, поднимая её руку к губам. Когда-нибудь она отбросит эту глупую затею платить мне за заботу. — Я никогда не позволю никому обидеть тебя.

Виктор откашлялся, привлекая наше внимание.

— Ладно, голубки, хватит воркования, — он одобрительно усмехнулся. — Я свяжусь с Крыловым сегодня же, передам твои условия, Вадим. Думаю, он согласится. Такие, как он, быстро сдуваются, когда понимают, что игра закончилась. Дам знать, как только будут результаты.

— Отлично, — я поднялся, помогая встать Лере и обнимая её за талию. — Буду ждать звонка. Если что-то пойдёт не так, звони сразу, в любое время дня и ночи.

Мы попрощались с Виктором и вышли из участка на улицу, где ветер сразу же обрушился на нас порывами. Я обнял Леру за плечи, притягивая к себе и прикрывая своим телом от холода.

— Всё будет хорошо, девочка, — шепнул. — Этот кошмар скоро закончится, и ты сможешь жить спокойно, не оглядываясь. Я перенес все дела на понедельник, поэтому поехали домой, Лера.

Она сначала вскинула на меня глаза, щеки ее залились румянцем от каких-то мыслей, и, наконец, Лера кивнула. Мы дошли до машины, и я открыл ей дверь, подождал, пока сядет, а сам обошёл машину и сел за руль.

Ехали молча, я держал одну руку на руле, второй сжимал Лерину ладонь на своём колене, поглаживая большим пальцем нежную кожу между пальцами. Лера смотрела в окно.

В лифте она встала ко мне спиной, но я обнял её за талию, укладывая подбородок ей на макушку и закрывая глаза, наслаждаясь моментом покоя между бурями.

В прихожей Лера повернулась ко мне, когда я помог ей снять куртку, руки её по-боевому уперлись в бока, а на лице появилось упрямое выражение, которое я уже видел утром, когда она отчитывала Инессу.

— Вадим Дамирович, раз вы никуда не идите, то… — едва смог сдержать улыбку от ее бравады. — Сначала я приготовлю вам нормальный обед! Уже давно время, а вы с утра ничего не ели, кроме кофе!

Я облокотился о стену, скрестив руки на груди и разглядывая её. Моя девочка стояла передо мной, руки на боках, подбородок задран вызывающе, в глазах упрямство.

— Не нужно, җаным, — попытался возразить, вовсе не этим я планировал с ней заняться дома. — Закажем доставку из ресторана, поедим быстро, и тогда...

— Никакой доставки, — возмущённо перебила Лера. — Я обещала готовить для вас, пока живу здесь, и это был договор. Так что идите... идите. А я займусь обедом. И никаких споров!

Усмехнулся, подходя к ней и целуя в кончик носа, отчего девушка сразу глаза распахнула и замерла, задерживая дыхание.

— Хорошо, моя упрямая, — согласился, кончиками пальцев проводя по её щеке. — Как скажешь. Но только при одном условии.

— Каком? — она насторожилась, прикусывая губу.

— Вечером мы займёмся историей, — бросил ключи от машины на стойку. — Думаю, тебе понравится.

Лера покраснела ещё сильнее, но кивнула, сразу же отворачиваясь и направляясь на кухню. Я проводил её взглядом, наслаждаясь видом покачивающихся ягодиц под джинсами, потом развернулся и пошёл в свою спальню, стягивая пиджак, а следом и рубашку через голову на ходу.

В спальне переоделся в домашние брюки и футболку, вдохнул-выдохнул, пытаясь остудить кровь, что кипела во мне с того момента, как Лера созналась в любви. Посмотрел на себя в зеркало и увидел мужчину, который был… счастлив.

В сорок семь лет мужчина уже знает о себе всё. Знает, на что способно его тело, знает цену словам и поступкам, знает, что время — единственный ресурс, который не восполнить. В сорок семь ты уже не мечешься, не ищешь себя, не тратишь силы на пустое. Ты стоишь твёрдо, смотришь прямо и принимаешь решения, о которых не жалеешь.

А потом приходит она. И ты понимаешь, что ничего не знал.

Что все эти годы ты только готовился к встрече с ней.

Что каждый прожитый день — это плата за право смотреть, как её небесные глаза застилает любовь. За право быть тем, кто примет её признание. За право сказать ей «җаным» и видеть, как её губы беззвучно повторяют это слово, пытаясь говорить на твоём языке.

Ей двадцать восемь, и она только начинает жить.

У неё всё впереди — и карьера, если захочет, и счастье, и Миша, а, возможно, и другие дети, которые будут бегать по этой квартире. Я сделаю все, чтобы и Мишины ножки шлепали по паркету.

А мне сорок семь, и моё «впереди» уже не такое длинное, как хотелось бы. Наше общее «впереди» не такое длинное.

Но, глядя на себя в зеркало, я понимал одну простую вещь: эти девятнадцать лет разницы — не пропасть. Это мост. Мост, который я строил всю жизнь, чтобы Лера могла перейти по нему ко мне.

И теперь, когда она стоит на том берегу и смотрит на меня с такой робкой влюбленностью, я сделаю всё, чтобы этот мост выдержал наше «впереди» так долго, как тому отвела срок судьба.

Вышел из спальни и направился в сторону кухни, но там Леры не было, зато услышал телефонный звонок. Не мой. Остановился, прислушиваясь, звонок продолжался, но Лера не слышала его.

Поднял телефон с дивана, глянув на дисплей. "Няня". Постучал костяшками в дверь комнаты.

— Лера, тебе звонят…

Дверь распахнулась почти мгновенно, и на пороге появилась Лера.

В белом бюстгальтере и джинсах, прижимая к груди свитер.

Терпение — не то, что сопутствует мне рядом с ней.

Лера ойкнула, заметив меня, и прижала свитер к груди, но было поздно, я уже видел всё, что итак уже видел.

— Тебе... тебе звонят, — протянул ей телефон.

Она взяла его, опуская взгляд, всё ещё прижимая свитер к груди второй рукой.

— Алло? — ответила Лера, услышал голос няни на том конце, что-то быстро говорящей о завтрашних процедурах для Миши.

Я должен был уйти, дать ей приватность, закрыть дверь и вернуться на кухню, это было бы правильным.

Но я не ушёл.

Есть поговорка, которую мой отец повторял мне всю жизнь:

«Ир кеше юлны сорамый, юлны үзе ясый» (⁴) — мужчина не спрашивает дорогу, мужчина прокладывает дорогу сам.

Отец, конечно, имел в виду бизнес и жизненные решения, и вряд ли предполагал, что его сын однажды применит эту фразу к полуодетой блондинке в гостевой спальне собственной квартиры, но суть оставалась прежней: я знал, куда иду, знал, зачем, и единственное, что требовалось от меня прямо сейчас, — не торопиться, потому что с этой женщиной мне предстояло идти рука об руку целую жизнь, и первые шаги по этой дороге должны быть такими, чтобы Лера захотела пройти все остальные рядом.

Потому я шагнул внутрь комнаты, закрывая за собой дверь, и Лера распахнула глаза, отступая назад, но продолжая говорить с няней.

— Да, завтра утром... конечно... вам уже оплачено на весь день... — она бормотала, пятясь, пока колени не наткнулись на край кровати.

Я надвигался на неё, давая ей время сообразить, что происходит, дав ей возможность остановить меня, если захочет. Лера не удержалась и упала на кровать, теряя равновесие, свитер выпал из рук на пол, и она осталась передо мной в лифчике и джинсах с расстёгнутой пуговицей.

У моей девочки на лице не было страха. Было смущение, но и оно уступало другому океану эмоций — предвкушению. Лера смотрела на меня с поволокой, её грудь тяжело вздымалась, едва удерживаемая белой тканью.

Я усмехнулся и навис над Лерой, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от её тела. Её зрачки расширились, поглощая голубую радужку.

Лера замолчала, забыв про телефон, который всё ещё был прижат к уху, но няня на том конце, видимо, задала вопрос, потому что в трубке послышался голос.

Я наклонился к ушку Леры, касаясь губами мочки, и прошептал, чтобы только она могла услышать:

— Продолжай разговор, җаным. Не обращай на меня внимания.

Она всхлипнула, и я опустился на нее, контролируя вес, но давая Лере ощутить меня всем телом так, как мы ещё ни разу не соприкасались.

— Я... простите, что вы сказали? — Лера попыталась сосредоточиться на разговоре. — Куда... куда вам приезжать завтра?

Няня что-то спрашивала на том конце, и Лера растерянно молчала, не зная, что ответить, потому что я скользнул губами с её уха на шею, целуя нежную кожу, прокладывая дорожку к ключице.

— Адрес, — шепнул, приподнимая голову и смотря ей в глаза. — Забыла, девочка? Улица Ленина, — поцелуй, — дом двенадцать, — поцелуй, — квартира сорок пять.

Лера повторила это в телефон, её голос срывался на полушёпот, и я опустился ещё ниже, губами скользя от ключицы к краю бюстгальтера. Провёл языком по этой границе, где ткань встречалась с кожей, смакуя солоноватый вкус, и Лера, приоткрыв ротик, выгнулась подо мной дугой.

— Да... да, в десять утра хорошо... мы будем… будем… ждать... — она пыталась говорить связно, но слова её прервались всхлипом, когда к губам присоединился кончик языка.

Я переместился на другую округлость, покрывшуюся мурашками, повторяя те же действия. Лера всё извивалась подо мной, пытаясь прижаться ближе.

Коснулся ее талии, и девочка задрожала, пока я опускал ладонь между нами вниз, к поясу её джинсов, пуговица там уже была расстёгнута, оставалось только потянуть за молнию.

И я сделал это с особым удовольствием, наблюдая за выражением лица Леры, звук расстёгивающейся застёжки показался невероятно громким в комнате. Она зажмурилась, прикусывая губу, да так сильно, что я всерьез ожидал увидеть на нежной коже кровь.

— Не делай так, девочка, — шепнул, целуя её нижнюю губу. — Не кусай губы. Если хочешь что-то укусить, кусай меня.

Лера запылала от такой постановки фразы, но при этом неосознанно прижалась к моей ладони, лежащей внизу её живота, ближе. Я зацепил пальцами пояс джинс и потянул вниз, стягивая их с бёдер, чуть приподнимаясь следом.

Джинсы упали на пол, и Лера осталась передо мной в одном белье, приподнимаясь, следуя за моими губами.

— Спасибо... да, до завтра... всего доброго... — она закончила разговор, но руки её были непослушными, отчего, когда она попыталась отложить телефон, тот выпал из пальцев, отскочив на подушке.

Я опустился на колени перед кроватью, оказываясь между ног Леры на уровне её живота, и она попыталась свести колени, чтобы закрыться и спрятаться от моего взгляда, но я не дал.

Обхватил её бёдра ладонями, раздвинул их шире и уложил себе плечи.

— Не прячься от меня, душа моя, — прошептал, смотря на неё с прищуром. — Ты слишком красива, чтобы прятаться. Позволь мне увидеть тебя. Всю тебя.

Лера выдохнула, и я воспользовался этим моментом, наклоняясь и целуя её живот, обводя языком пупок, спускаясь ниже к краю трусиков.

Провёл носом по ткани и поцеловал лоно поверх, едва касаясь губами. Сразу же услышал, как Лера ахнула, а подняв взгляд — увидел, как она запрокидывает голову назад, а руки её вцепляются в простыни, сминая их.

Ещё один поцелуй. И ещё. И ещё. Неторопливо, наслаждаясь каждым стоном, каждым движением её бёдер, которые тянулись ко мне навстречу, прося большего.

Ткань трусиков становилась влажной, прилипая к коже, обрисовывая контуры того, что скрывалось под ней, и это зрелище разжигало во мне огонь сильнее любого прикосновения. Лера застонала, волосы её рассыпались по подушке золотым ореолом, в этот момент она была похожа на языческую богиню, которой поклонялись, принося в жертву всё самое ценное.

Я подцепил пальцем ластовицу, поддевая белья и оттягивая в сторону, открывая то, что спрятано под ним. Лера испуганно вскрикнула, пытаясь сжать бёдра, но позиция не дала ей этого сделать, хотя я был вовсе не против, когда она зажала меня в тиски. Теперь Лера извивалась подо мной, не зная, куда деваться от смущения.

— Вадим Дамирович, не надо... я... это неправильно... вы же... — она бормотала, краснея, и краснота эта расползалась по шее и к груди.

— Что неправильного, девочка? — улыбнулся и провёл пальцем по влажной плоти, едва касаясь и дразня. — То, что я хочу тебя?

Не дожидаясь ответа, я наклонился и провёл языком по той же дорожке, что только что прочертил пальцем, и Лера вскрикнула, выгибаясь, я едва удержал её бёдра на месте.

— Гүзәлем… (⁵) — прошептал между поцелуями.

Вернул ластовицу трусиков на место, закрывая то, что только что исследовал, и Лера вдруг разочарованно застонала.

— Нет... не останавливайтесь... пожалуйста... — она буквально умоляла меня, в её голосе была такая отчаянная нужда во мне, что захотелось дать ей всё, чего она просит.

Но я сдержался, продолжая целовать поверх ткани, бельё становилось всё более мокрым, промокая от её возбуждения. Моя робкая девочка, которая ещё вчера не могла произнести слово "хочу", сейчас стонала и умоляла меня не останавливаться, забыв про стыд и приличия.

Я чередовал нежные поцелуи с более настойчивыми, иногда прикусывая ткань и оттягивая, иногда проводя языком, иногда прижимаясь к лону напротив клитора, что заставляло Леру вскрикивать особенно громко.

Её руки метались, не зная, куда деться, то вцеплялись в простыни, то зарывались в мои волосы, то падали на грудь, в забытьи без стыда сжимая собственную округлость через лифчик, явно мечтая, чтобы это сделал я.

Всё её тело превратилось в один оголённый нерв, реагирующий на каждое моё прикосновение, на каждый вздох, на каждое движение. Я думал только о том, во что превратится эта кошечка сегодня вечером в моих руках.

— Вадим Дамирович... я… я... пожалуйста... — я знал, о чём она просит, но решил, что лучше оставить её в этом состоянии, на грани в ожидании продолжения.

Чем дольше она раскрывается, тем больше она хочет этого, глупцы те мужчины, что сразу идут в постель. Ожидание секса — лучше самого секса.

Я оторвался от неё, тяжело дыша и поднимаясь на ноги, разглядывал картину перед собой. Лера лежала на кровати раскинувшись, грудь вздымалась и опускалась под лифчиком, на щеках румянец, губы припухшие и приоткрытые, глаза затуманены желанием, а между бедер ткань трусиков настолько промокла, что стала полупрозрачной.

Самая прекрасная картина, которую я видел в своей жизни, и если бы я был художником, то посвятил бы остаток дней попыткам запечатлеть этот момент на холсте.

— Вадим Дамирович... — смущаясь до слез в глазах, прошептала она, протягивая ко мне руки. — Не уходите... прошу вас... не оставляйте меня так...

Усмехнулся, наклоняясь и целуя её в лоб, потом в кончик носа, и в последнюю очередь — в губы. Девочка простонала, касаясь ладошкой моей груди. Положил ладонь поверх, прижимая её к своему сердцу.

— Я жду тебя на кухне, җаным, — произнёс, отстраняясь и направляясь к выходу. — Там мы и начнём наше занятие. Пока ты будешь готовить обед, я буду учить тебя кое-чему интересному. А на вечер… у меня есть идея для учебного метода. Сегодня у нас с тобой будет лекция по… Османской империи.

Обернулся у двери, бросая через плечо и усмехаясь при виде её растерянного лица:

— И надевай что-нибудь удобное. Платье или юбку предпочтительнее. Так будет... практичнее для урока.

Вышел, закрывая за собой дверь.

Бер, ике, өч, дүрт, биш, алты, җиде... (⁶)

Тяжело… очень тяжело.

Но я буду терпеливым. Потому что ради такого взгляда, каким Лера смотрела на меня минуту назад, можно отдать всё. Можно проиграть все битвы, лишиться всех регалий, потерять всё, что нажито годами.

И не пожалеть.

Потому что такая любовь выпадает раз в жизни. Если выпадает вообще.

А пока я пойду на кухню и буду ждать свою девочку, которая придёт готовить мне обед в платье или юбке, которые я смогу задрать в любой момент, продолжая её обучение.

И это ожидание вечера будет самое долгое и самое сладкое в моей жизни.

(¹) Минем сиңа булган мәхәббәтем чиксез —Моя любовь к тебе безгранична.

(²) Син бик кыйммәтле миңа —Ты очень дорога мне.

(³) җаным —душа моя

(⁴) Ир кеше юлны сорамый, юлны үзе ясый —Мужчина не спрашивает дорогу, мужчина прокладывает дорогу сам.

(⁵) Гүзәлем —Красавица.

(⁶) Бер, ике, өч, дүрт, биш, алты, җиде... —Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь... (счет на татарском).

Глава 18. Провокация чистой воды

Лера

— И надевай что-нибудь удобное. Платье или юбку предпочтительнее. Так будет... практичнее для урока.

Дверь закрылась за Вадимом Дамировичем, и я рухнула обратно на кровать, закрывая лицо ладонями.

Всё тело подрагивало, словно по нему пропустили электрический разряд, который продолжал мерцать под кожей, не давая успокоиться, не давая выровнять дыхание, которое срывалось на короткие всхлипы.

Я до сих пор ощущала его руки на своих бёдрах, его губы на своём животе, его язык там, где никто и никогда не касался меня так, с таким благоговением, словно я была чем-то драгоценным, чем-то, что нужно беречь и лелеять.

Стон вырвался из горла помимо воли, я торопливо зажала себе рот рукой, боясь, что Он услышит из кухни. Поймёт, в каком состоянии я нахожусь, поймёт, что всё моё тело кричит от неудовлетворённого желания, которое он разжёг во мне на раз-два и оставил тлеть, не дав разгореться до конца.

Села на кровати, обхватывая колени руками и уткнувшись в них лбом, пытаясь собрать мысли. Сердце вот-вот вырвется и покатится по полу к его ногам, потому что оно уже не моё, оно принадлежит ему. Этому мужчине с татарским акцентом в русских словах и голосом, от которого я забываю, как дышать.

Это был уже второй раз. Вадим доводил меня до состояния, когда я готова была умолять его не останавливаться, когда все внутри жаждало продолжения. И оба раза он останавливался на самом интересном месте, оставляя меня на грани в томительном ожидании чего-то, чего я толком не понимала, но хотела так отчаянно, что готова была расплакаться от этой нужды.

Я хочу... Боже, как же я хочу, чтобы Вадим Дамирович дошёл до конца, чтобы взял меня, чтобы показал мне, каково это, когда мужчина берёт женщину не потому что надо исполнить супружеский долг, а потому что не может удержаться.

Потому что желание сжигает изнутри настолько сильно, что единственный способ облегчить его — это слиться воедино с тем единственным, от которого сердце не на месте.

Но ещё больше, ещё сильнее я хочу увидеть, как Вадим потеряет контроль. Как в его глазах появится та же нужда, что разрывает меня сейчас. Как его руки задрожат от желания, а голос сорвётся на хриплый шёпот.

Потому что только тогда, только если он окажется на той же грани, что и я, я смогу поверить до конца, что то признание, которое сорвалось с моих губ сегодня в его кабинете, не было ошибкой.

Что это не игра опытного мужчины, который развлекается со стриптизёршей, пока ему не надоест.

Только тогда я буду знать наверняка, что имею право надеяться.

Встала с кровати и подошла к шкафу, открывая дверцы и разглядывая свой скромный гардероб.

Он сказал...

Прижала ладони к щекам.

Вадим сказал надеть что-нибудь удобное…

Для урока.

От одной только этой фразы, произнесённой его низким голосом с лёгкой хрипотцой, внизу живота всё сжалось в предвкушении того, какой именно урок он мне устроит. Я закусила губу, пытаясь прогнать образы, которые лезли в голову один горячее другого.

Рукой уже потянулась к домашнему платью-халату на вешалке, к безопасному варианту, который прикроет меня и не даст повода думать, что я... что я хочу чего-то.

Но в последний момент я остановилась.

Потому что взгляд зацепился за полку, где лежали мои единственные два пеньюара — белый и красный, — которые Лилит подарила мне как-то на день рождения со словами "когда-нибудь тебе пригодятся".

Я тогда только рассмеялась, спрятав их в дальний угол и забыв о существовании, потому что кому они были нужны? У меня не было мужчины, перед которым хотелось бы предстать в таком откровенном виде. Да и вообще, вся эта история с соблазнением казалась мне чем-то из параллельной вселенной, где женщины уверены в себе, где они знают, что делать со своим телом, как двигаться, как смотреть, как дышать, чтобы свести мужчину с ума.

А я всегда чувствовала себя неловкой в этом плане. Неумелой. Словно мне не дали инструкцию, которую раздали всем остальным девушкам при рождении, объясняющую, как быть женщиной в глазах мужчины.

Но сейчас...

Пальцы сами собой потянулись к красному пеньюару, доставая его с полки и разглядывая. Атласная ткань переливалась в свете, падающем из окна, мех на рукавах и подоле был таким мягким, что хотелось прижать его к щеке. А длина... Я провела рукой по ткани, прикидывая, и поняла, что он едва-едва прикроет то, что должен прикрывать, оставляя меня почти полностью обнажённой.

Это безумие. Это глупость. Это...

Это единственный способ проверить, могу ли я влиять на него так же сильно, как он влияет на меня.

Закусила губу, и, ругая себя за то, что вообще думаю об этом, стянула с себя всё, что было на мне, оставаясь полностью обнажённой посреди комнаты. Бюстгальтер упал на пол, следом полетели мокрые насквозь трусики, свидетельство того, что Вадим сделал со мной.

Натянула пеньюар на голое тело и зажмурилась от ощущения того, как материал делал меня кем-то другим. Не матерью-одиночкой с кучей проблем. Не бывшей стриптизёршей, которая стыдится своего прошлого. А женщиной, которая готова рискнуть всем ради одного взгляда мужчины, которого… любит.

Завязала пояс на талии, но узел получился слабым, и я прекрасно понимала, что достаточно одного движения, одного рывка, чтобы он развязался, обнажив меня полностью перед его глазами.

Подошла к зеркалу и не узнала себя.

Волосы растрепались, падая на плечи светлым водопадом. Губы припухли и покраснели от того, как сильно я кусала их, пытаясь сдержать стоны. Глаза блестели каким-то лихорадочным блеском, таким, который я видела только в кино, когда героини смотрели на своих возлюбленных перед тем, как отдаться им.

Провела пальцами по волосам, пытаясь придать им хоть какой-то порядок, вспушила локоны, чтобы они свободно ниспадали, обрамляя лицо.

Посмотрела на своё отражение ещё раз и закрыла лицо руками.

Что я творю? Господи, что я вообще делаю?

Сейчас я выйду на кухню в этом... в этом наряде, который оставляет на воображение меньше, чем мой рабочий костюм в клубе, а Вадим посмотрит на меня и... И что? Скажет, что я напридумывала лишнего?

Но воспоминание о том, как он смотрел на меня несколько минут назад, остановило панику. Это было не то, как мужчина смотрит на женщину, которую хочет просто использовать и забыть.

Это было...

Это было то, как смотрят на человека, которого...

А, была не была!

До дрожи хотелось, чтобы Вадим снова коснулся меня.

Вышла из комнаты.

Ноги были словно чужие, они не слушались, но я прошла через пустую гостиную на смежную с ней кухню. Вадим Дамирович сидел за обеденным столом спиной ко мне, склонившись над ноутбуком, и печатал что-то. Широкие плечи под тёмной футболкой, короткие тёмные волосы с проседью на висках, прямая спина

Я приблизилась, босые ноги беззвучно ступали по паркету. Ещё несколько шагов. Ещё два. Один. Сейчас он обернётся, увидит меня, и тогда...

— Что будешь готовить, җаным? — спросил, не оборачиваясь, но это обращение на его языке, которое я уже знала — душа моя, — ударило прямо в солнечное сплетение.

Голос его прозвучал спокойно, без намёка на удивление, словно он с самого начала знал, что я здесь. Я собралась с духом, заставляя себя дышать, и непринуждённо прошла мимо него к холодильнику, стараясь не показать, как дрожат колени.

— Думаю, начнём с борща, — открыла дверцу и спряталась за ней, не в силах пока встретиться с ним взглядом. — Вы любите борщ, Вадим Дамирович? Я умею готовить хороший борщ, мама меня научила, когда мне было лет двенадцать, и с тех пор я...

Слова застряли в горле, когда его руки легли мне на бёдра. Тёплые ладони скользнули вверх, к талии, обхватывая меня через пеньюар, и я вцепилась в открытую дверцу холодильника, судорожно вдыхая холодный воздух, который совершенно не помогал остудить жар, разливающийся по телу.

Вадим Дамирович наклонился, касаясь меня губами, горячее дыхание обжигало, когда он прошептал низким голосом, от которого внизу живота всё сжалось:

— Что это ты делаешь, девочка?

Открыла рот, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, но в этот момент его губы переместились с уха на плечо, целуя поверх ткани, и все мысли вылетели из головы, остался только Вадим.

— Я... — сипло пробормотала, судорожно вдыхая. — Я просто готовлю для вас обед, Вадим Дамирович. Разве... разве я делаю что-то не так?

Услышала его хриплый смешок прямо у шеи, почувствовав вибрацию голоса, которая прошла сквозь меня. А потом руки исчезли, оставив меня стоять у открытого холодильника с бешено колотящимся сердцем.

Обернулась, тяжело дыша, и как раз увидела, как Вадим Дамирович возвращается к столу. Садится. Откидывается на спинку стула, словно ничего не произошло, словно не только что не прижимал меня к себе и не шептал мне на ухо голосом, из-за которого хотелось забыть про борщ и про всё на свете.

Он вновь открыл ноутбук, возвращая внимание делам.

Я выдохнула, пытаясь успокоиться, и повернулась обратно к холодильнику, доставая всё необходимое на автомате. Потому что руки помнили эти движения, даже когда голова отказывалась думать о чём-то кроме одного конкретного мужчины.

Свёкла, морковь, капуста, картошка, лук, помидоры, всё легло на столешницу, и я включила воду, принимаясь мыть овощи.

Вадим не смотрел в ноутбук.

Я знала это точно, потому ощущала его взгляд всем существом. Он окутывал меня с ног до головы, заставляя неловко переминаться с ноги на ногу. И от этого понимания кожа покрывалась мурашками, а живот исходил в сладкой истоме, от которой пальцы на ногах подгибались.

Надо готовить. Надо делать вид, что всё нормально. Что я не чувствую его взгляд на себе. Что меня не бросает в жар от одной мысли о том, что под этим пеньюаром я голая. Что если он подойдёт, если развяжет пояс, если...

— Лера, — голос Вадима прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула, едва не порезав палец, когда уже принялась за чистку овощей.

— Да? — ответила, не оборачиваясь.

— Почему ты хочешь поступать на юриста?

Задумалась, споласкивая руки.

— Это... это моя мечта, я хочу помогать людям, которые оказались в такой же ситуации, как я.

Вадим помолчал, поборабанив пальцами по столу.

— Тебе придётся сдавать не самые простые экзамены, — продолжил он, когда Вадим Дамирович говорил о работе, его голос становился таким суровым, что это заставляло задерживать дыхание. — Это сложные предметы, особенно для того, кто не учился несколько лет. Придётся много работать и заниматься. Много... практиковаться.

Последнее слово Вадим произнёс с такой многозначительной паузой, что я поняла: речь идёт не только об учёбе. Щёки запылали от смущения, и я торопливо поставила кастрюлю с водой на плиту, включая газ и делая вид, что не поняла намека.

— Я готова работать, — выдохнула. — Готова заниматься столько, сколько потребуется. Я... я хочу доказать, что могу быть не только... не только той, кем была.

Тишина, которая повисла после моих слов, была настолько осязаемой, что я невольно обернулась, не выдержав, и встретилась с его взглядом. Вадим Дамирович смотрел на меня так, словно читал каждую мою мысль, каждый страх, который я пыталась спрятать.

— Ты и так доказываешь это каждый день, җаным, — наклонив голову, твердо сказал он. — Просто тем, что не сдаёшься. Тем, что борешься за Мишу. У тебя дрожат руки, девочка.

Опустила взгляд на ладони и правда увидела, что пальцы подрагивают, держа нож. Быстро отвернулась, делая вид, что проверяю, не закипела ли вода.

— Я... я не очень хорошо знаю историю, если честно, — призналась, переводя тему. — В школе у меня были проблемы с этим предметом. Столько дат, столько имён... я всё путала.

— История — это не про даты, җаным, — Вадим Дамирович печатал что-то, не поднимая головы. — История — это про то, как одно действие порождает другое. Как решение одного человека меняет судьбы тысяч. Как маленькая искра разжигает пожар, который невозможно потушить. Понимаешь?

Нарезала картошку, бросая кубики в кипящую воду. Конечно, понимала. Как одно решение пойти работать в клуб изменило всю мою жизнь. Как один танец для этого мужчины привёл меня на эту кухню, в этом пеньюаре.

— Например, возьмём Османскую империю, — в тоне Вадима появилась интонация преподавателя, и это было… очень будоражаще. — О которой, кстати, у нас сегодня вечером будет… ммм… подробный разговор. Расцвет империи пришёлся на правление Сулеймана Великолепного в шестнадцатом веке. Но что интересно — не военные победы сделали его по-настоящему великим. А то, как он смог объединить в себе силу завоевателя и мудрость правителя. Как он понимал, когда нужно надавить, а когда — отступить. Когда взять напором, а когда — терпением.

Я чистила морковь, но руки снова начали дрожать, потому что слышала подтекст в каждом слове. Вадим говорил не об империях и султанах. Он говорил о нас, о том, что происходило между нами. О том, как он надавливает и отступает. Как берёт и отпускает. Как растягивает это ожидание до предела.

Стало невыносимо жарко. Я отложила нож, взяла кухонное полотенце и начала обмахиваться им, приоткрывая запа́х пеньюара на груди, чтобы впустить хоть немного прохладного воздуха.

И взгляд Вадима Дамировича сразу нашёл меня, задержался на декольте, потом вернулся к экрану ноутбука.

— Жарко, девочка? — с улыбкой спросил он.

— Немного, — призналась я, продолжая обмахиваться и прекрасно понимая, что вырез пеньюара расходится всё сильнее, открывая ложбинку между грудей. — Духовка, плита... всё вместе...

— Хочешь…

Хочу!

— …открою окно? — закончил Вадим.

— Нет, нет, всё в порядке, — я опустила полотенце, возвращаясь к готовке.

Глава 19. Вишневые касания

Лера

Молчание повисло между нами, нарушаемое только стуком ножа о разделочную доску и бульканьем кипящей воды. Но мысли мои уносились далеко от борща и рецепта.

Никогда меня не интересовала эта сторона отношений между мужчиной и женщиной. Секс всегда был для меня чем-то, что нужно просто перетерпеть.

С Андреем всё случилось на первом курсе, на студенческой вечеринке, где я выпила слишком много вина, пытаясь влиться в компанию. Помнила только обрывки — музыку, руки Андрея на моей талии. А потом — пробуждение в чужой комнате, боль между ног и его довольное лицо рядом на подушке.

Он сказал, что это было прекрасно.

Я не помнила ничего.

Через полтора месяца поняла, что беременна.

Тогда мне казалось, что я должна быть благодарна, ведь Андрей не бросил меня, он предложил жениться. Его родители сказали, что мне повезло — не каждый мужчина возьмёт на себя ответственность. Я поверила им, поверила, что это и есть “любовь”.

А потом и в то, что интим — это просто часть супружеского долга, которую нужно выполнять, даже если не хочется. Даже если больно. Даже если после каждого раза хочется скрыться в ванной.

Андрей… входил внутрь сразу, не церемонясь с прелюдиями, которые считал тратой времени. Говорил, что я должна быть рада, что он вообще хочет меня после родов, после того как моё тело изменилось и покрылось растяжками. Я молчала, отсчитывая минуты, пока он не закончит. Обычно это занимало недолго — пять минут, может, десять.

Потом он переворачивался на бок и засыпал, а я лежала и смотрела в потолок, и думала — неужели это всё? Неужели об этом пишут книги и снимают фильмы? Неужели ради этого люди теряют головы?

Роды у меня были тяжёлыми. Мишенька шёл ножками вперёд, я потеряла много крови. Восстановление заняло месяцы.

После я посвящала всё время ребёнку, пытаясь оттянуть момент, когда Андрей снова потребует своё. Но терпение у него кончилось через три недели после родов. Он сказал, что уже достаточно ждал, что я его жена и обязана делать это. Я заставила себя лечь под него, зажмурившись и сжав зубы, молясь, чтобы швы не разошлись. Они не разошлись, но боль была такой, что я думала, что потеряю сознание.

Андрей и не заметил. Или не захотел замечать.

С тех пор так всё и было. Он требовал — я подчинялась. Он брал — я лежала неподвижно, считая трещины на потолке. Он кончал — я бежала в душ. И думала, что так будет всегда, что я просто не создана для удовольствия.

А потом был… несчастный случай с Мишей, во мне все перемкнуло после этого. Я пережила нищету после ухода Андрея, когда взвешивала по пятьдесят грамм крупы на рынке, потому что на большее денег не было. Даже в колл-центр не смогла устроиться на дому, потому что Миша из-за болей часто плакал, и я не могла соблюдать тишину.

Чуть подрос сын, и я пошла пешим курьером вместе с ним, но коляски у меня не было, потому по восемь часов таскала его на руках с перерывами на заскочить в какой-нибудь ТЦ, чтобы покормить ребенка.

Получилось устроиться на работу продавцом, договорившись брать ребенка с собой, но… Когда врачи… дали нам шанс, но озвучили и сумму этого шанса, я поняла что срочно должна что-то сделать. У меня не было денег, не было возможности отдать ребенка в детский сад. Так я… и пришла в клуб, где мне дали аванс на няню ещё до первой смены.

Я стала стриптизершей.

А потом… появился Вадим Дамирович.

И всё изменилось.

Он прикасался ко мне так, словно я была бесценной. Целовал так, будто хотел запомнить вкус моих губ навсегда. Ласкал так, словно моё удовольствие было важнее его собственного.

И от этих прикосновений и поцелуев, от этих ласк во мне просыпалось что-то незнакомое. Что-то пугающее. Что-то, отчего пальцы на ногах подгибались, а за закрытыми веками вспыхивали искры. Что-то, что заставляло забыть про стыд и приличия и умолять его не останавливаться.

И я хотела... боже, как же я хотела, чтобы это не заканчивалось. Не только из-за этих ощущений, хотя они были невероятными. Но и из-за него самого. Из-за того, каким Вадим был. Сильным и заботливым. Добрым и умным. Властным и нежным одновременно. Он заставлял меня чувствовать себя женщиной.

Я мечтала стать женщиной Вадима.

— Вадим Дамирович, — позвала, помешивая борщ и не оборачиваясь. — А можете мне помочь? Мне нужно достать большую миску с верхней полки, а я не дотягиваюсь.

Услышала, как отодвигается стул, как его шаги приближаются. Сердце забилось быстрее. Сейчас он подойдёт, встанет за моей спиной. Дотянется до полки над моей головой. И тогда...

— Какую миску, җаным? — его голос раздался совсем близко, прямо за ухом. Лёгкий поцелуй в плечо, и я обмираю.

Хочется еще. Еще и еще. Чтобы его губы прикипели к моей коже, чтобы его руки окутывали меня, чтобы…

Я показала пальцем на верхнюю полку, где стояли большие салатники.

— Вон ту, б… белую с синей каёмочкой.

Вадим потянулся вверх, его грудь почти касалась моей спины. Ещё секунда, и... я делаю маленький шаг назад. Совсем маленький. Почти случайно…

И прижалась ягодицами к нему.

С моих губ сорвался выдох, когда я ощутила, как что-то твердое и продолговатое упирается мне в поясницу. Вадим Дамирович напрягся, застыв в позе с поднятой рукой.

Жар обрушился на меня волной, от осознания того, что он хочет меня. По-настоящему хочет. Что всё его спокойствие и сдержанность — это всего лишь маска, что под ней кипит то же желание, что и во мне.

Вадим Дамирович снял миску с полки и протянул её через плечо. Вторую руку он положил на столешницу рядом с моей, заключая в клетку между его телом и кухонным гарнитуром.

— Вот, девочка, — хрипло прошептал он, проводя носом по моей шее. — Что-нибудь ещё тебе... хочется?

Да…

— Нет, спасибо, — выдавила я, ставя миску на столешницу. — Этого… достаточно.

Вадим усмехнулся и вернулся к столу, снова открывая ноутбук.

— Продолжай готовить, Лерочка, — бросил он, не отрывая взгляда от экрана. — Я жду борщ. И рассказ о том, какие темы по истории ты знаешь хуже всего.

Я вернулась к плите, руки тряслись, мысли путались. Между ног пульсировало так настойчиво, что хотелось сжать бёдра и застонать. Но я делала вид, что всё нормально.

Разговаривала с ним о Византии и крестовых походах, о Смутном времени и декабристах. Слушала его объяснения о том, как лучше готовиться и учить даты, пыталась запоминать, но всё, о чём я думала — это как бы заставить его потерять контроль.

Как бы сделать так, чтобы Вадим сорвался. Чтобы показал мне, что чувствует то же самое.

Борщ был почти готов. Я убавила огонь, накрыла кастрюлю крышкой, чтобы он настоялся.

Решила налить Вадиму Дамировичу сок и специально выбрала вишнёвый, который он любил, судя по тому, что тот всегда стоял в холодильнике на видном месте. Налила в высокий стакан и понесла к столу, планируя каждое движение так, как планировала когда-то выходы на сцену в клубе — рассчитывая угол наклона, глубину выреза, продолжительность каждого момента. Вадим Дамирович при виде подошедшей меня откинулся на спинку стула, широко расставив ноги в домашних брюках, и я не могла не заметить бугор между его бёдер, который обозначился настолько явно, что во рту у меня пересохло.

Наклонилась над столом, ставя стакан перед ним и ненароком приоткрывая декольте так, чтобы запа́х пеньюара разошёлся, обнажая грудь глубже, не до сосков, но очень близко. Вадим Дамирович замер, взгляд его скользнул вниз и задержался там, где под алым атласом ничего не было, что защитило бы мой бюст от его глаз. Его зрачки расширились, зубы сжались, пальцы легли на подлокотники.

— Вам нравится вишнёвый сок? — спросила я максимально невинным тоном, продолжая стоять в наклоне и наблюдая за реакцией. — Я заметила, что вы… часто его пьёте.

Вместо ответа Вадим усмехнулся и протянул руку, провёл кончиками пальцев по вырезу пеньюара, едва касаясь кожи между грудей, прочерчивая линию от основания шеи вниз, туда, где ткань расходилась, открывая ложбинку. Я замерла, забыв про стакан в руке, забыв про дыхание, забыв обо всём, кроме его прикосновения, которое выжигало след на коже.

— Лерочка, — предупреждающе произнес он. — Ты играешь с огнём, девочка.

Но я не отстранилась, наоборот, подалась ближе. И тогда Вадим Дамирович зацепил пальцем за край выреза, чуть оттягивая ткань и заглядывая под неё, туда, где округлости вздымались от учащённого дыхания. Его свободная рука легла мне на талию, притягивая к себе, и я, чуть выпрямляясь, оказалась между его расставленных ног.

Вадим Дамирович наклонился и губами коснулся моей груди, целуя нежно, потом настойчивее, спускаясь ниже. Я всхлипнула, когда его губы сомкнулись на соске прямо сквозь ткань пеньюара, втягивая его в рот и посасывая так, что ноги подкосились. Рука на талии скользнула ниже, к ягодицам, сжимая их и притягивая меня к себе ещё крепче, отчего я ощутила его возбуждение, которое упиралось мне в ноги.

Простонала, роняя голову ему на макушку и вцепляясь в его футболку, но Вадим Дамирович вдруг отстранился, выпуская сосок изо рта и откидываясь на спинку стула. Мужчина посмотрел на меня снизу вверх с усмешкой.

— Ты так мило пытаешься меня соблазнить, җаным, — произнёс он, проводя большим пальцем по моей нижней губе. — Что же мне с тобой сделать?

Я не успела ответить, потому что рука моя дрогнула, и стакан с соком опрокинулся. Вишнёвая жидкость разлилась по столу и прямо на клавиатуру его ноутбука.

Я отпрянула, прижимая ладонь ко рту. Внутри всё сжалось от ужаса. Вадим Дамирович спокойно поднялся, убирая ноутбук подальше от лужи и вытирая клавиатуру сухими салфетками, попытался включить его, но экран остался чёрным.

Я испортила его технику…

— Простите меня, пожалуйста, — выдавила из себя. — Я заплачу за ремонт, найду деньги, продам что-нибудь, только не сердитесь на меня. Я не хотела, это вышло случайно, я...

— Лера, — Вадим Дамирович нахмурился и попытался прервать меня, но слова из меня лились сами собой.

— Мне нельзя доверять ничего ценного, я всегда всё порчу, я неловкая и глупая, и вы зря тратите на меня время, я...

Он скривился и отбросил ноутбук на диван, пересёк расстояние между нами в два шага, подхватил под ягодицы и усадил меня на край стола, вклиниваясь между ног. Обхватил моё лицо ладонями, заставляя посмотреть на него.

Вадим Дамирович накрыл мои губы своими, требовательно целуя, его язык проник в мой рот, обвиваясь вокруг моего языка и вытягивая из меня стон. Руками потянулась к нему, положив их ему на грудь. Вадим углубил поцелуй, одна рука его зарылась в мои волосы на затылке, удерживая меня на месте, вторая скользнула по спине вниз, к пояснице, прижимая к себе.

Он оторвался от моих губ, переводя дыхание и упираясь лбом в мой лоб.

— Это просто вещь, Лера, — прошептал, проводя носом по моей щеке. — Её можно починить или купить новую. Она ничего не значит. А вот ты... — он отогнул пеньюар с моего плеча и поцеловал обнажённую кожу. — Ты значишь всё для меня.

Слёзы навернулись на глаза, но уже не от страха, что я испортила что-то важное, а от облегчения, что он не злится, что я не разрушила то хрупкое, что строилось между нами последние дни.

— Вадим Дамирович, — прошептала, когда он помог мне слезть со стола. — Почему вы останавливаетесь каждый раз? В комнате тоже остановились, а я... я хочу... — не смогла договорить, потому что смущение накрыло с головой.

Он усмехнулся, убирая прядь волос с моего лица и заправляя её за ухо.

— Ммм… Хочешь… Потому что не желаю торопиться, Лерочка. Ты заслуживаешь большего, чем быстрая близость в первый раз. Заслуживаешь того, чтобы первый раз у нас стал для тебя особенным, таким, какой ты запомнишь навсегда.

Хотела спросить, когда же это произойдёт, но на плите зашипело, и я вспомнила про борщ.

Ойкнула и бросилась к плите, выключая конфорку и снимая крышку с кастрюли, пар ударил в лицо, и я отшатнулась, роняя деревянную лопатку на пол. Та упала, разбрызгивая красные брызги по плитке, и я ахнула.

— Простите, я сейчас всё уберу, — пробормотала, наклоняясь, чтобы поднять лопатку, но не подумав, что этим действием взметну короткий подол пеньюара так высоко, что я, наверное, показала Вадиму Дамировичу вообще всё, что только можно было показать.

За спиной раздался низкий рык, от которого волосы на затылке встали дыбом. Не успела я выпрямиться, как мужские ладони легли мне на таз, фиксируя на месте, и я замерла, понимая, что Вадим Дамирович стоит прямо позади и видит меня в таком положении.

— Вадим Дамиро... — начала, но он не дал договорить. Вместо этого подтолкнул меня вперёд к кухонному фасаду, и я уперлась ладонями в столешницу, а рука его легла мне на поясницу, мягко, но властно пригибая ниже.

Ещё ниже, распластав меня грудью по поверхности. Так, что я оказалась очень откровенной позе, в какой была, пожалуй, только на сцене.

Вадим Дамирович прижался ко мне пахом, и я ощутила его между ягодиц так явно, что из горла у меня непроизвольно вырвался стон. Он замер в этом положении, не двигаясь, только тяжело дыша мне в затылок, и я понимала, что сейчас он борется с собой.

— Почему ты не надела трусики, җаным? — прошептал мужчина наконец, целуя мою спину поверх пеньюара. В его голосе слышалось столько темного напряжения, что я задрожала в его руках.

— Я... — попыталась ответить, но слова испарились, потому что его ладони поднялись по моим бёдрам вверх, поднимая за собой и подол пеньюара и оголяя меня сзади полностью.

Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи, и я зажмурилась, вцепляясь в кухонную столешницу. Вадим Дамирович провёл ладонями по моим ягодицам, сжимая их и пошло разводя в стороны. Он втянул воздух сквозь зубы, видя то, что я сама видеть не могла, но чувствовала — влагу, которая обильно покрывала моё лоно, как готовность моего тела принять его.

Вадим склонился и поцеловал мою поясницу, спускаясь ниже, к изгибу спины, к началу ягодиц, и я всхлипнула, потому что никто никогда не целовал меня так, никто вообще не касался меня так, с такой нежностью и одновременно с таким голодом.

— Я хотела, чтобы вы смотрели на меня, — выдавила все же из себя, когда его рука скользнула между моих ног, касаясь того места, которое жаждало его прикосновений. — Так, как смотрели тогда, когда я танцевала для вас. Чтобы вы хотели меня так же сильно, как я хочу вас.

Его хриплый смех прозвучал где-то за спиной. Пальцы скользили по влажной плоти, собирая влагу, которая выделялась из меня, смазывая, и вдруг я почувствовала, как один палец начал медленно проникать внутрь. Давая мне время привыкнуть к ощущению непривычной наполненности, к тому, как моё тело растягивается, принимая его.

Я вскрикнула, не от боли, а от неожиданности, потому что это было так не похоже на то, что я знала раньше. Андрей никогда не прикасался ко мне там руками, просто входил сразу, и я терпела жжение, сжимая зубы и ожидая, когда всё закончится. А сейчас...

Сейчас Вадим Дамирович двигал пальцем внутри меня, нащупывая что-то, массируя, вытягивая и возвращая палец обратно, и с каждым движением я ощущала, как напряжение нарастает где-то глубоко внутри. Как тело само начинает двигаться навстречу его руке, требуя большего.

— Син бик матур, җаным, — прошептал Вадим, выпрямляя меня и прижимая спиной к своей груди, палец всё ещё внутри, продолжая двигаться. — Син нинди эчкә матур... (¹)

Я не понимала слов, зато чувствовала как мужчина часто дышит, прижимаясь ко мне, как его свободная рука обхватывает меня за талию, удерживая на месте. Вадим Дамирович начал вводить второй палец, растягивая меня ещё больше, и я застонала, откидывая голову на его плечо, потому что ощущения захлёстывали меня волнами. Непривычность, лёгкий дискомфорт от растяжения, который почти сразу перетекал в удовольствие.

У меня не было подобного, я вообще не думала о близости как о чём-то, что может приносить радость, а не просто быть долгом. И никто, ни один мужчина никогда не искал способы доставить мне удовольствие.

А Вадим Дамирович делал именно это — двигал пальцами внутри меня в каком-то особенном ритме, то быстрее, то медленнее, то глубже, то поверхностнее, наблюдая за моей реакцией и подстраиваясь под неё.

— Вадим Дамирович... — простонала я, ноги подкашиваются, а всё тело превращается в оголённый нерв. — Это... я никогда... так не было... Хорошо…

— Знаю, девочка моя, — прошептал он мне в ухо, свободной рукой поглаживая низ моего живота, одновременно успокаивая и распаляя. — Моя нежная девочка. Прости, что так долго томил тебя.

Его пальцы продолжали двигаться, вытягивая из меня стоны, которые я больше не пыталась подавить, и вдруг пальцы его другой руки проникли под халатик и нашли ту точку снаружи, о существовании которой я знала, но стыдилась касаться её даже сама.

Он надавил, и тело моё изогнулось дугой, и если бы Вадим Дамирович не держал меня так крепко, я бы упала.

Вадим вынул пальцы и подхватил меня на руки. Я обвила руками его шею, уткнувшись лицом ему в грудь. Вадим Дамирович что-то пробормотал на татарском и вынес меня из кухни, шагая через гостиную к своей спальне.

— Куда мы? — прошептала, хотя и так знала ответ.

— Туда, где я наконец покажу тебе, җаным, что значит быть любимой, — ответил он, толкая дверь спальни ногой. — Туда, где ты поймёшь, почему я так долго ждал этого момента.

(¹) Син бик матур, җаным. Син нинди эчкә матур... —Ты очень красива, душа моя. Насколько же ты прекрасна внутри...

Глава 20. Слаще меда, нежнее шелка

Лера

Вадим Дамирович толкнул дверь спальни ногой и поставил меня на пол у края кровати, но не отпустил. Одна рука его оставалась на моей талии, вторая зарылась в волосы на затылке, заставляя меня запрокинуть голову.

— Раздеваться будешь сама или мне помочь тебе? — спросил он, проводя носом по моей шее и целуя там, где пульс бился быстро-быстро.

Я не ответила, потому что не знала, что сказать, потому что всё, что происходило со мной последние часы, было настолько далеко от того, к чему я привыкла, что мозг отказывался работать, оставляя только ощущения. Вадим Дамирович усмехнулся, отстраняясь и смотря на меня сверху вниз, но при этом с таким выражением, что внутри всё сжалось в предвкушении.

— Значит, помочь, — прошептал он, развязывая пояс на пеньюаре и стягивая его с моих плеч.

Атлас соскользнул по коже и упал к ногам лужицей красной ткани, оставляя меня обнажённой перед ним. Я сразу же попыталась прикрыться, но Вадим Дамирович перехватил мои запястья, разводя руки в стороны и рассматривая столь пристально, что захотелось провалиться сквозь землю от смущения.

— Не прячься от меня, җаным, — он поднёс мои руки к губам, целуя. — Син бик матур. (¹) Каждый изгиб, каждая родинка на твоей коже создана для того, чтобы любоваться тобой.

Вадим отпустил мои руки и отступил на шаг, литым движением стягивая через голову футболку и обнажая торс. Вздохнула, а выдохнуть ну никак не получается… Широкие плечи, мощная грудь, литой торс с рельефными мышцами. Склонив голову набок, он зацепил пояс брюк и потянул резинку вниз, обнажая даже на вид жёсткие черные волосы. Я очнулась и отвела взгляд, краснея и кусая губу, потому что видеть его таким, полностью обнажённым, было слишком… пугающе.

— Кара миңа, Лера, (²) — мурашки побежали по коже от властного тона. — Смотри на меня. Не отводи глаз.

Я заставила себя поднять взгляд, встречаясь с его глазами. Глазами, полными желания, да, но не только им. Нежность, обещание того, что сейчас между нами произойдет что-то, что изменит нечто очень важное. Вадим Дамирович спустил брюки и выпрямился, позволяя мне рассматривать себя, он не носил белья, и сейчас я не могла оторвать взгляда от вздыбленной плоти.

Он был... большим. Намного больше, чем у единственного мужчины до этого, которого я знала в этом плане. Невольно вспомнила, как было больно с Андреем, хотя он был значительно меньше. Вадим, видимо, прочёл мои мысли по выражению лица, потому что тут же шагнул ко мне, обвивая за талию и прижимая к себе, отчего я ощутила его плоть между нами, ощутила её, опирающуюся мне в живот, горячую и пульсирующую.

— Не бойся, девочка моя, — прошептал он мне в макушку, поглаживая поясницу кончиками пальцев. Захотелось прогнуться под этими касаниями, как кошке под летним солнцем после долгой зимы. — Сегодня я не буду… ммм… входить в тебя, красавица. Сначала твоё тело должно привыкнуть ко мне, ты научишься отвечать на мои прикосновения, расслабляться и доверять. А уже потом, когда ты будешь готова, я покажу тебе, каково это, когда мужчина входит в женщину не просто потому, что хочет удовлетворить свою похоть, а потому, что любит её.

Эти слова и успокоили, и возбудили меня одновременно, ошеломили. Потому что обещали то, чего я никогда не испытывала, но о чём все ещё мечтала, даже в самые худшие дни мне хотелось этого. И я вовсе не про… интим. Я про то, с какой лаской Вадим Дамирович смотрел на меня, с какой нежностью касался.

Вадим подхватил меня на руки, заставляя охнуть от того, как остро ощутила я это неожиданное соприкосновение наших тел, когда больше не было ни клочка одежды. И он положил меня на кровать, тут же нависая надо мной. Одно его колено легло между моих ног, раздвигая их шире, а бедро прижалось к лону, создавая давление, от которого захотелось податься навстречу.

— Есть то, что я хочу сделать с тобой уже очень давно и довести до конца, — хрипло пробормотал Вадим Дамирович, целуя мою шею и спускаясь ниже к груди. — Хочешь узнать, что?

Я кивнула, не в силах произнести ни слова, и он усмехнулся, касаясь кончиком языка ложбинки между грудей.

— Я хочу снова ощутить тебя на вкус, җаным. Хочу запомнить наизусть, как ты звучишь, когда мой язык пробует самые чувствительные места твоего тела.

Его откровенные и развратные слова заставили меня зажмуриться от смущения, но одновременно отозвались пульсацией внизу живота. Распахнув глаза, я смотрела в потолок, скользя ладонями по одеялу. Вадим Дамирович продолжал целовать меня, спускаясь всё ниже, останавливаясь на груди, чтобы втянуть сосок в рот и посасывать его так долго, что я начинала извиваться, пока он не переключался на второй.

Потом он спустился к животу, целуя шрам, который я ненавидела, считая уродливым, но Вадим касался его губами так жарко, словно это была самая прекрасная часть моего тела.

Чем ниже он спускался, тем больше я теряла голову…

— Перевернись на живот, — скомандовал вдруг Вадим Дамирович, похлопав меня по бедру.

Я удивлённо посмотрела на него, но послушалась, не понимая, зачем, однако доверяя ему. Он отстранился, и я неловко легла на живот, уткнувшись покрасневшим лицом в подушку, которая пахла его одеколоном. Вадим Дамирович провёл ладонью по моей спине, от лопаток до поясницы, потом ниже, к ягодицам, сжимая их и разводя в стороны.

Я дернулась, понимая, что сейчас он видит меня в… таком ракурсе…

— Поднимись на колени и опустись на локти, — бархатная сталь в тоне подстегнула выполнить команду, от которой раньше я бы лишилась чувств. Но сейчас, пусть и задыхаясь от частого дыхания, но я встала в позу, которая казалась мне неприлично откровенной. — Ммм… вот так, умница. Идеально.

С этой позиции я могла только прислушиваться к тому, как он двигается за моей спиной, меняя положение. И вдруг почувствовала его дыхание там, между бедер, где я была столь влажной, что стыдно было даже думать об этом. О том, что он видит... Что трогает.

Я ахнула, когда Вадим Дамирович провёл языком от пульсирующего бугорка до входа, медленным плоским движением, собирая влагу. Вскрикнула в подушку, вцепляясь в неё пальцами. Он повторил это движение, потом ещё раз, каждый раз задерживаясь чуть дольше у входа, и вдруг кончиком языка проник внутрь, вытягивая из меня громкие стоны, которые я пыталась заглушить, но не могла.

— Не сдерживайся, җаным, — прошептал Вадим между движениями языка. — Я хочу слышать каждый твой звук. Хочу знать, что делает тебе особенно хорошо.

И проник глубже языком, заставляя меня зажмуриться до искр за веками, двигался он внутри меня в каком-то особенном ритме, то быстро, то медленно, то скользя к центру, чтобы обвести его кругами, то возвращаясь обратно. Руки его лежали на моих ягодицах, раздвигая их шире, давая себе доступ. Я ощущала себя невероятно открытой и уязвимой, но и одновременно защищённой, потому что это был Вадим Дамирович, и отчего-то я доверяла ему больше, чем кому-либо на свете.

Он продолжал ласкать меня языком, иногда добавляя пальцы, вновь вводя их внутрь, как на кухне. Напряжение все нарастало клубочком внизу, но в последний момент Вадим отстранялся, растягивая удовольствие до той грани, за которой начиналось безумие. Если… если он сейчас снова уйдет…

— Пожалуйста, — отчаянно простонала я в подушку. — Вадим Дамирович, пожалуйста, не останавливайтесь...

— Ещё рано, девочка, — усмехнулся он, легко шлёпая меня по ягодице и заставляя удивленно вскрикнуть. — Я ещё не закончил с тобой.

И Вадим быстро перевернул меня на спину, устраиваясь между моих бедер и продолжая ласкать языком, но уже в другом темпе, более настойчивом и жёстком. Губы его сомкнулись на чувствительном центре, посасывая так, что я начинала задыхаться в стонах, а потом язык снова скользнул ниже, проникая внутрь меня и двигаясь там, отчего я начала подаваться бёдрами навстречу его рту, забыв про стыд и приличия.

— Да… вот так, җаным, — прошептал он, отрываясь на мгновение и осыпая мои бедра поцелуями. — Двигайся. Покажи мне, чего ты хочешь.

Но я не могла показать, потому что сама не знала, чего хочу, только чувствовала, что мне нужно больше, намного больше из того, что он даёт. Вадим Дамирович снова отстранился, оставляя меня на грани, и я разочарованно застонала, открывая глаза и находя его темный взгляд.

— А теперь десерт, — Вадим Дамирович усмехнулся, ложась на спину рядом и похлопывая себя по груди. — Иди ко мне, девочка. Хочу, чтобы ты села мне на лицо.

На… я… на…

Я замерла, не веря своим ушам.

— Что? — переспросила, вмиг краснея до корней волос. — Я не... я не могу... это же...

— Тш-ш-ш, — он протянул ко мне руку. — Иди сюда, Лерочка.

В его голосе звучало что-то, отчего я невольно сжала бедра. Это безумие, настоящее безумие…

Но я подползла к нему на коленях, останавливаясь у его головы и не зная, как именно это делается. Нет, слышала... Я же работала в стрип-клубе. Но многое из того, что я слышала, у меня не укладывается в голове. Многое было стыдно даже представлять. Даже словами называть.

Поняв мои сомнения, как всегда понимал — без слов, Вадим Дамирович обхватил мои бёдра руками, направляя и помогая встать на колени по обе стороны от его головы лицом к… к… его плоти. Я так и замерла в этом положении, почувствовав, как его горячее дыхание коснулось моего лона.

— Опустись ниже, җаным, — скомандовал Вадим, жёстко притягивая меня вниз, и я послушалась, опускаясь, задержав дыхание. — Вот так. Да, красавица. А теперь возьми мой член в руку и попробуй его на ощупь.

Я посмотрела на его плоть, она стояла так твёрдо, что верхушка её почти касалась живота. Вздохнула и несмело протянула руку, обхватывая её пальцами. Вадим Дамирович низко застонал, притягивая меня ещё ниже, полностью садя меня на себя, и его язык коснулся меня, обводя кругами самое чувствительное место. Я всхлипнула, не отрываясь смотря на то, что было в моей ладони.

— Двигай рукой, моя девочка, — прошептал он между движениями языка. — Вверх-вниз, сжимая у основания и ослабляя хватку у верхушки. Да, вот так... Вот так... Ммм…

Я пыталась делать то, что он говорил, старательно двигая рукой по его плоти. Она пульсировала в моей ладони, влажная от жидкости, которая выделялась из верхушки. Вадим Дамирович продолжал ласкать меня языком, проникая внутрь, проходя вдоль лона, посасывая бугорок, возвращаясь обратно.

Я прикусила губу, начиная двигать бёдрами в такт его движениям, думая только о том, как хорошо мне сейчас. Так хорошо, как не было ещё никогда…

— Быстрее, җаным, — глухой голос, искажённый тем, что рот его был занят. — Да...

И Вадим ввёл два пальца внутрь меня, продолжая ласкать языком снаружи. Я вскрикнула, выгибаясь от сладкой волны внизу живота, страшась что он снова бросит меня на краю, но Вадим Дамирович не останавливался на этот раз.

Наоборот, он ускорял темп, пальцы его двигались внутри меня всё быстрее, лаская стенки, язык массировал снаружи безостановочно. Я чувствовала себя расплавленным золотом в руках опытного ювелира…

Что-то очень большое нарастало во мне, как огненный шар, пугая своей интенсивностью.

— Вадим Дамирович... Я… Я… — испуганно прошептала я, но он только мягко рассмеялся в ответ. Вибрация от этого прошла по моему лону, и этого хватило, чтобы я сорвалась в бездну удовольствия над его ртом, покачиваясь и невольно сжимая его голову бёдрами.

Вадим Дамирович гортанно застонал, прижимая мои бедра к себе ещё плотнее, продолжая ласкать языком, и только когда я начала отстраняться, слишком чувствительная для продолжения, он отпустил меня, бережно помогая опуститься на кровать рядом с ним.

Я лежала, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя, смотря в потолок, а Вадим поднялся на локте, глядя на меня сверху вниз.

Боялась пошевелиться, потому что каждое движение отдавалось сладкой судорогой внизу живота и между бедрами. Мне казалось, что если я сейчас открою рот, то оттуда вырвется не голос, а этот жар, которым Вадим меня наполнил.

“Это” было похоже на то, как если бы я всю жизнь пила горькую воду, а меня вдруг напоили горячим медом. Я даже не заметила, как мой собственный язык коснулся нёба, пробуя этот воображаемый вкус. Восторг, такой робкий и непривычный восторг. Я не знала, что быть настолько слабой в мужских руках — это самое сильное удовольствие в мире.

— Устала, девочка? — хмыкнул Вадим, проводя пальцем по моей щеке. Мне даже захотелось проверить, не высек ли он этим движением искры по коже. — Мы ещё не закончили.

Я в шоке приподнялась на локте.

— Но я же... я только что...

— Кончила, да, — он склонился и поцеловал мой живот, я вспыхнула от этого слова. — Один раз. Но я хочу узнать твои пределы, җаным.

Вадим вновь опустил голову между моих бедер, но на этот раз он был ещё более напорист. Губы посасывали меня очень чувствительно на грани желания отстраниться, где это перетекает в безумное удовольствие, пальцы проникали, нащупывая то, от прикосновения к чему я дрожала.

— Ва… ва… Вадиммм…

Я второй раз выгнулась дугой, шепча его имя, но Вадим Дамирович всё ещё не останавливался, влажные хлюпающие звуки раздавались по комнате от быстрого движения его пальцев во мне, пока мир вокруг не взорвался искристым светом, как новогоднее шампанское.

Меня накрыло жаркой волной, которая шла откуда-то из самого нутра и растекалась по ногам, по животу, к кончикам пальцев. Я была не в силах издать ни звука, только рот открылся в беззвучном крике. Это было похоже на то, как если бы меня несло волной — сначала медленно, потом всё выше, выше, и вот уже нет дна под ногами, только кипящая вода.

А когда волна отступила, я лежала, вцепившись в простыню, потому что иначе, кажется, улетела бы. Всё ещё мелко-мелко пульсировало внутри в такт его пальцам. Если бы я знала, что бывает такое в руках “того самого”, я бы ни за что не вышла замуж за того, кто делал мне больно…

В тумане не заметила как Вадим приподнялся, облизываясь, как огромный кот, и ложась рядом со мной, притягивая к себе.

— Моя девочка так хорошо справляется, — прошептал он, поглаживая мою спину. — Так красиво кончаешь.

Я лежала в его объятиях, обессиленная и счастливая, но вдруг вспомнила, что Вадим Дамирович так и не получил ничего, его плоть всё ещё стояла, упираясь мне в бедро. Я ощутила вину за то, что думала только о себе.

— А вы... — начала, но он приложил палец к моим губам, заставляя замолчать.

— Не беспокойся обо мне, җаным, — усмехнулся Вадим. — Сейчас ты покажешь мне кое-что, и тогда мы оба получим то, чего хотим. Ещё раз…

Он перевернул меня на спину, устраиваясь на коленях рядом, одна рука легла мне на грудь, впечатывая мои стоящие соски себе в ладонь, вторая скользнула вниз, к животу, но не опустилась ниже.

— Покажи мне, как ты ласкаешь себя, когда остаёшься одна, — прошептал Вадим Дамирович, от его слов я тут же захотела спрятаться, краснея до состояния мака. — Не стесняйся, девочка. Хочу увидеть, что ты делаешь, когда думаешь обо мне.

Я зажмурилась, не в силах поверить, что он просит меня об этом.

— Я... я не... это слишком... стыдно...

— Нет ничего стыдного в твоём удовольствии, — Вадим склонился и поцеловал меня в шею, слегка посасывая кожу у ключицы. — Для меня, җаным. Покажи мне.

Он взял мою руку, направляя её вниз по животу и ниже, между ног, и я несмело коснулась себя там, где всё ещё пульсировало после него. Последние дни я и правда… закрывалась в ванной и касалась себя. Пальцы неумело скользили, но стоило мне представить лицо Вадима, его руки, как я пугалась собственной смелости и быстро убирала руку, шепча себе: «Что ты делаешь?!». А теперь… теперь мои пальцы двигаются прямо перед ним, и я не хочу останавливаться.

Он смотрит, и почему-то стыд отступает, уступая место чему-то горячему, почти запретному, но такому правильному. Вадим Дамирович наблюдал за мной, дыхание его участилось, я увидела краем глаз, как его свободная рука легла на собственную стоящую вверх плоть, сжимая её у основания.

— Вот так, красавица, — прошептал он. — Покажи мне, как ты делаешь себе хорошо.

Я продолжала ласкать себя, пытаясь представить, что я одна, но это было невозможно, потому что Вадим Дамирович — вот он, рядом, его рука двигалась по собственной плоти всё быстрее, и эти откровенные влажные звуки не давали мне отвести от него взгляд.

И вдруг его рука накрыла мою на лоне, убирая её, я вопросительно подняла взгляд.

— Теперь моя очередь, җаным, — улыбнулся Вадим, и его пальцы заменили мои, касаясь моего центра и массируя его в том же ритме, что я уже задала. — Так, моя хорошая? Тебе нравится, когда я касаюсь тебя так?

Я завороженно кивнула, не в силах произнести ни слова, и тогда Вадим Дамирович изменил движения. Пальцы его стали двигаться в разы быстрее, я вскрикнула, выгибаясь навстречу его руке.

— Или вот так лучше? — хриплый, искажённый желанием голос. — Скажи мне, Лера. Как тебе больше нравится?

— Так... — всхлипнула я, задыхаясь. — Так... пожалуйста...

При этом его свободная рука продолжала двигаться по собственной плоти, и я, смотря на это и набравшись смелости, протянула руку, накрывая его собой, ощущая как быстро он двигается, как напрягается под моей ладонью.

— Ты воспламеняешь мою кровь, девочка, — прошептал Вадим, запрокидывая голову и закрывая глаза.

И он ввел внутрь меня сразу несколько пальцев, жёстко прижимая ладонь к напряжённому и влажному бугорку, принимаясь вбиваться в меня, создавая двойную стимуляцию, от которой у меня все поплыло перед глазами.

— Вадим Да… Дамирович... — исступлённо простонала я где-то на вершине, вот-вот снова рухну вниз с облаков. — Пожалуйста... войдите в меня... я хочу... хочу почувствовать вас… внутри...

Он застонал в ответ, его рука на собственной плоти ускорила движения, он весь пульсировал под моей ладонью.

— Не сегодня, җаным, — прошептал Вадим, изгибая пальцы внутри, замедляясь на мгновение и вновь вбиваясь с мокрыми хлопками. — Но скоро. Очень скоро. А сейчас кончи для меня ещё раз. Покажи, как ты прекрасна...

Я всхлипнула, сжимая его руку бёдрами, спина моя оторвалась от матраса.

— Вот так, җаным, — прошептал он, его голос срывался на стон. — Сжимай меня... Сжимай мою руку... Моя красавица... Знаешь, что будет в следующий раз?

И он продолжал говорить, говорить и говорить, его слова становились всё более откровенными, описывая, что он будет делать со мной, когда наконец войдёт внутрь, как будет двигаться, как будет насаживать меня на себя, и эти слова разверзли пропасть подо мной.

Я даже не поняла, что это “оно”. Просто вдруг стало невозможно дышать, невозможно думать, невозможно не двигаться. Мои бёдра задвигались сами, насаживаясь на его пальцы. Я схватила его за запястье, которое продолжало ублажать меня, губы Вадима шептали что-то ещё, но уже на татарском.

Это было похоже на то, как если бы внутри меня зажгли тысячу спичек одновременно. Жар пошёл оттуда, где была рука Вадима, и разлился по ногам, по животу, поднялся к груди, к горлу. Я продолжала стонать — протяжно, почти жалобно, но мне было всё равно.

А когда жар начал спадать, я услышала свой голос, который повторял: «Вадим… Вадим…». Приоткрыла глаза, смотря в его темные омуты.

Вадим Дамирович мягко улыбнулся вынимая из меня пальцы, и попытался отстраниться, убирая руку с собственной плоти, но я не позволила ему.

— Не уходите, — прошептала, краснея от собственной смелости. — Пожалуйста... хочу видеть... как вы...

Он застонал, сжимая зубы, его рука ускорила движения, и я вновь потянулась к нему ладошкой, обхватывая его плоть вместе с его рукой, учась этому ритму заново. Его гортанный стон прошёлся по мне мурашками, и семя выплеснулось мне на живот и грудь горячими струями, которые продолжали покрывать кожу, пока Вадим не выдохнул последний раз, обессиленно опуская голову и прикрывая глаза.

Я лежала рядом, тяжело дыша и приходя в себя, смотрела в потолок, но видела только звездочки, которые до сих пор взрывались на краю зрения. Это чувство было таким огромным, что в моем теле ему, казалось, было тесно.

Вау. Я даже мысленно не могла подобрать другого слова. Просто Вау. Этот мужчина… Он разломал во мне какую-то заржавевшую конструкцию под названием «супружеский долг» и построил там что-то невероятно живое и трепетное. Мне хотелось свернуться калачиком и замереть, чтобы сохранить это ощущение полета.

Я не знала, что после близости хочется не плакать от обиды, а улыбаться как дурочка.

Вадим Дамирович поднялся, раздалось шуршание у шкафа, и он вернулся с влажным салфетками, бережно вытирая меня. Вслед за касаниями его руки — прокладывали путь и его поцелуи, от которых хотелось мурчать. Потом он лёг обратно, притягивая меня к себе, почти укладывая себе на грудь, и укрывая одеялом.

Я, не веря в произошедшее и происходящее, устроилась у него на груди, слушая, как постепенно замедляется его сердцебиение, а веки мои наливаются свинцом, усталость накрывает после всего, что произошло за этот день.

— Поспи, җаным, а я все сделаю сам, отдохни, — прошептал Вадим, целуя меня в волосы и поглаживая по пояснице. — Йокы, минем матур кызым. Син минем өчен бөтен дөньядан кыйммәтлерәк. Мин сиңа карап торганда гына тынычланам. Син минем җаным, минем тормышым, минем мәхәббәтем. Һәм мин беркайчан да сине ташламам, бу минем вәгъдәм. (³)

Я не понимала слов, но знала, что это что-то очень хорошее, и это было последнее, что я услышала, прежде чем провалилась в сон, защищённая, в объятиях мужчины, который изменил мою жизнь навсегда.

(¹) Син бик матур —Ты очень красива

(²) Кара миңа, Лера —Посмотри на меня, Лера

(³) Йокы, минем матур кызым. Син минем өчен бөтен дөньядан кыйммәтлерәк. Мин сиңа карап торганда гына тынычланам. Син минем җаным, минем тормышым, минем мәхәббәтем. Һәм мин беркайчан да сине ташламам, бу минем вәгъдәм. —Спи, моя прекрасная девочка. Ты для меня дороже всего мира. Только глядя на тебя, я обретаю покой. Ты моя душа, моя жизнь, моя любовь. И я никогда не оставлю тебя, это моё обещание.

Глава 21. Настоящий мужчина

Вадим

Мужчина понимает, что женщина стала его, не тогда, когда она отдаётся ему в первый раз, а тогда, когда засыпает после, доверяя ему охранять её сон.

Я лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Леру. Она спала, положив руку туда, где минуту назад была моя грудь, губы ее приоткрыты, дыхание ровное и глубокое. Волосы рассыпались по подушке светлым облаком, несколько прядей прилипли к влажной от пота щеке.

Я провёл пальцем по её скуле, убирая волосы, а она даже не пошевелилась, погружённая в сон, который приходит только после полного изнеможения.

Моя девочка устала. Не только от того, что я делал с ней последние часы, хотя я довёл её до точки, когда она едва могла дышать. Лера устала от жизни, которая била её по лицу снова и снова, от необходимости быть сильной для сына, когда внутри всё разваливалось на части.

От одиночества, которое длилось так долго, что она и забыла, каково это, когда кто-то заботится о тебе просто потому, что ты нужна ему.

Я провёл ладонью по её плечу, спускаясь к талии, обводя изгиб бедра поверх одеяла. Под моими пальцами Лера невероятно хрупкой. Но я знал, что эта хрупкость обманчива, что под нежной кожей скрывается стержень из стали, иначе она бы не выжила в том аду, через который прошла.

Одеяло сползло с её плеча, обнажая грудь. Я замер, рассматривая её в полуденном свете, пробивающемся сквозь шторы. Молочная кожа молочная с россыпью веснушек на ключицах, которые я целовал час назад, слизывая с них пот. Грудь, идеально помещающаяся в моей ладони, розовые стоячие соски, всё ещё припухшие после моего рта. Я провёл пальцем по ложбинке между грудей, спускаясь к животу, где виднелся шрам, который она так ненавидела.

Ниже, там, где одеяло всё ещё прикрывало её бёдра, я мог разглядеть слабые следы моих пальцев на внутренней стороне бедра. Не синяки, конечно, нет, я контролировал себя и не причинил бы ей боль, но лёгкие покраснения, которые исчезнут через пару часов. Я сжал челюсти, вспоминая, как Лера сжимала мою голову ножками, когда кончала на моем рту, как дрожала надо мной, как после умоляла войти в неё.

Мне было сорок семь лет, и я думал, что знаю всё о женщинах и сексе, что за десятилетия после развода я перепробовал достаточно, чтобы ничто не могло удивить меня. Но Лера... Лера была для меня откровением. Не потому, что она умела что-то особенное в постели, наоборот, она была неопытна и неловка. Но именно это и сводило меня с ума.

То, как она искренне реагировала на каждое прикосновение, как задыхалась от удивления, когда я показывал ей, на что способно её тело, как смотрела на меня после оргазма широко распахнутыми глазами, словно я совершил чудо.

Я хотел совершать эти чудеса для неё каждый день до конца своих лет.

Взглянул на часы на прикроватной тумбочке. Половина четвёртого. Ләгънәт, Миша... Лера собиралась забрать его сама, но сейчас она спала так сладко, что разбудить её было бы преступлением. Да я и не собирался. Вместо этого я осторожно встал с кровати, целуя Леру от пупка до ложбинки грудей, а после накрывая ее одеялом по плечи, и направился в душ.

Горячая вода смыла остатки её запаха с моей кожи, но я пожалел об этом, потому что хотел носить этот запах на себе вместо парфюма. Моя женщина. Моя Лера. Я намылил руки и провёл ими по телу, вспоминая, как она касалась меня неумелыми пальцами, как обхватывала член поверх моей руки, учась ритму. Как завороженно смотрела, когда я кончал ей на живот и грудь, словно видела что-то запретное.

Выключил воду, вытерся и быстро оделся. Водолазка, брюки, пальто. Взглянул на себя в зеркало. Седина на висках стала заметнее после последних лет, морщины у глаз углубились, но я выглядел... живым. Впервые за много лет по-настоящему живым.

Вышел из спальни, прикрывая дверь. Взял ключи от машины, телефон, бумажник. Написал записку на случай, если она проснётся раньше, чем я вернусь: "Поехал за Мишей. Отдыхай."

Лифт спустил меня в паркинг за двадцать секунд. Сел в машину, завёл двигатель и выехал на улицу. Город жил своей обычной жизнью, люди спешили по делам. Я негромко включил Баха и поехал в сторону садика.

Припарковался в десятке метрах от здания, потому что прямо у входа стояла группа родителей, человек пять, курили и разговаривали. Я вышел из машины, запер её и направился к ним, собираясь пройти мимо, но их разговор заставил меня замедлить шаг.

— Вы видели, на какой тачке её утром привезли? — женщина лет тридцати пяти в дорогой шубе затянулась сигаретой. — Ясное дело, понятно, откуда у стриптизёрши такие деньги.

— Ну, стриптизёрша... — мужчина в очках хмыкнул. — Я бы сказал, проститутка. Видео же есть, она там прямо предлагает себя за косарь.

— Тамара Ивановна должна была её выгнать, — вступила другая женщина, помоложе, с коляской, в которой спал младенец. — Какой пример она подаёт нашим детям? Мой Артёмка теперь спрашивает, почему Мише нельзя к нам на день рождения, а я что ему скажу? Что его мама шлюха?

— Слышала, какой-то мужик пришёл с ней в садик, — продолжала первая. — Весь из себя такой важный, Тамару Ивановну припугнул, что засудит, если Мишу выгонят.

— Наверное, очередной клиент, — хмыкнул мужчина в очках. — Богатенький папик, который платит за...

Я остановился в трёх метрах от них, скрестив руки на груди. Они продолжали трещать, не замечая меня, слишком увлечённые собственным негодованием.

— Слышала, какой-то мужик пришёл с ней в садик, — продолжала первая. — Весь из себя такой важный, Тамару Ивановну припугнул, что засудит, если Мишу выгонят.

— Наверное, клиент, — хмыкнул мужчина в очках. — Богатенький папик, который платит за...

Шакалы всегда чуют кровь. Им не нужна правда, им нужна падаль, которую можно растерзать коллективно, чтобы не было так стыдно за собственное ничтожество. Стая трусов, которые никогда не посмеют сказать в лицо то, что шепчут за спиной, потому что у них нет ни смелости, ни чести.

Мой прадед говорил: "Вад, мужчина защищает свою женщину не потому, что она слаба, а потому, что он силён. Это его выбор и право, его обязанность перед самим собой".

Он прошёл войну, вернулся с орденами и шрамом через всю спину, растил семерых детей в бараке, где на всех была одна комната и керосиновая лампа. Он знал, что такое настоящая сила, и она не имела ничего общего с тем, чтобы судачить у подъезда о чужой жизни.

Лера танцевала в клубе, чтобы её сын мог ходить. Не побиралась, не крала, не делала что-то запретное — она танцевала. Снимала одежду перед мужиками, потому что альтернатива была хуже: смотреть, как её ребёнок остаётся без будущего. Она выбрала унижение вместо того, чтобы бросить сына, как сделал его отец. И люди эти, которые не знают, каково это — принимать решения на грани отчаяния, смеют судить её?

В моей культуре есть понятие "намус" — честь семьи, которую мужчина охраняет дороже собственной жизни. Я вырос не в ауле и не в махалле, я вырос в советском городе, где национальность была строчкой в паспорте. Но кровь помнит то, что забыл разум.

И сейчас эта кровь кипела, требуя ответа на оскорбление, нанесённое женщине, которая стала моей не по штампу в документах, а по праву того, что я взял на себя ответственность за её жизнь.

Можно было бы подойти и схватить этого типа в очках за воротник, приложить лицом к стене и объяснить, что будет, если он ещё раз откроет рот. Можно было бы сказать им всё, что я думаю о них и об их жалкой потребности растоптать того, кто упал. Можно было бы сделать многое.

Но я не подросток, чтобы доказывать свою правоту кулаками каждому, кто откроет рот. Я мужчина, который построил карьеру не на громких словах, а на умении молчать в нужный момент и говорить в правильный. И сейчас нужный момент требовал молчания, которое унизит глупцов лучше любых слов.

Я хмыкнул, прерывая его на полуслове. Все пятеро развернулись ко мне, лица их вытянулись, когда они узнали меня. Женщина в шубе выронила сигарету, мужчина в очках побледнел, та, что с коляской, сглотнула и отступила на шаг.

Я ничего не сказал им, не с кем тут было говорить. Потом усмехнулся, покачав головой, и прошёл мимо них ко входу в садик. Они расступились, прижимаясь к стене и отводя взгляды. Никто не проронил ни слова, пока я не скрылся за дверью.

Прошёл по коридору к раздевалке группы Миши, откуда как раз доносились детские голоса и плач. Плач, который я узнал сразу, потому что слышал его вчера в подъезде Лериного дома, когда ублюдок пытался забрать мальчика силой.

Ускорил шаг и толкнул дверь раздевалки. Внутри была куча-мала детей, кто-то одевался, кто-то уже одетый, кто-то облизывал стену, а в углу, у шкафчика с мишкой в синей шапочке, сидел Миша в коляске. Он плакал, уткнувшись лицом в ладошки, плечи его вздрагивали от всхлипов. Рядом стояла воспитательница, видимо, та самая Марина Петровна, о которой Миша рассказывал в машине утром, она гладила его по голове и что-то успокаивающе говорила.

Я подошёл ближе, сразу же присев на корточки рядом с коляской.

— Миш, — позвал, протягивая руку и касаясь его плеча.

Мальчишка вздрогнул, поднял заплаканное лицо, увидел меня и замер, моргая сквозь слёзы. Щёки красные, глаза опухшие, нос течёт, на губе запекшаяся кровь. Что за...

— Дядя Вадим? — прошептал Миша, вытирая нос рукавом куртки. — А где мамочка?

— Мама немного устала, отдыхает дома, — я похлопал себя по брюкам и куртке, и достал из кармана платок, вытирая ему лицо, стараясь быть как можно бережнее. — Я приехал за тобой вместо неё. Расскажешь, что случилось?

Миша всхлипнул, новая волна слёз покатилась по щекам, но он зажмурился, пытаясь сдержаться.

— Максимка... Максимка сказал, что я... что моя мама плохая... и что мне нельзя с ними играть... — он судорожно задыхался между словами, руки сжались в кулачки на коленях. — А Кирюха толкнул меня... и я упал с коляски... и губу разбил...

Кровь бросилась мне в голову. Я выпрямился, поворачиваясь к воспитательнице. Марина Петровна отступила на шаг, лицо её побледнело под моим взглядом.

— Где родители этих детей? — ровно спросил, хотя внутри всё кипело. — Максима и... Кирилла, кажется?

— Они... они ещё не пришли... — она нервно теребила край кофты. — Я не знала, что они... дети же, они не понимают...

— Дети понимают ровно столько, сколько им объясняют взрослые, — оборвал её, разворачиваясь обратно к Мише и снова приседая рядом с ним. — Слушай меня, солдат. То, что сказал тебе Максим, неправда. Твоя мама самая лучшая на свете, она работает очень много, чтобы у тебя было всё необходимое, и люди, которые говорят о ней плохо, просто завидуют, потому что у них нет такой замечательной мамы. Понял?

Миша послушно кивнул, вытирая слёзы кулачком.

— А Кирилл поступил очень плохо, толкнув тебя, — продолжил я, поправляя куртку на мальчике и помогая ему застегнуть её до конца. — Но знаешь что? Люди, которые обижают тех, кто слабее их, всегда трусы. Настоящие мужчины защищают слабых, а не нападают на них.

Миша шмыгнул носом, но на лице его появилась слабая улыбка.

— Вы настоящий мужчина, дядя Вадим? Как супергерой?

Я усмехнулся, помогая ему надеть шапку и шарф.

— Стараюсь им быть. Давай-ка соберём твои вещи и поедем домой, а?

— Но... но я хотел ещё поиграть с Тёмкой... — он неуверенно посмотрел на меня. — Мы строили замок из кубиков...

— Пригласишь Тёмку к нам в гости как-нибудь, — я натянул ватные штаны на ноги и поднял его из коляски на руки, он обнял меня за шею, уткнувшись носом в плечо. — Покажешь ему новые игрушки.

— Новые игрушки? — Миша приподнял голову с заблестевшими от любопытства глазками. — Какие новые игрушки?

— Те, которые мы с тобой сейчас купим, — дотянул штаны до конца и опустил его обратно в коляску, застегнул ремешки и покатил к выходу, не оборачиваясь на воспитательницу. — Хочешь?

— Да! — его лицо просветлело, все слёзы разом высохли, уступив место детскому восторгу. — Но... но надо у мамы спросить... она говорит, что нельзя брать дорогие вещи...

Я остановился у двери, снова приседая рядом с мальчиком.

— Миша, твоя мама работает очень много, но у неё не всегда есть деньги на игрушки, это правда. Но я хочу купить тебе подарок, потому что ты мне дорог, и потому что... потому что твоя мама очень важна для меня, а значит, и ты тоже важен. Поэтому сегодня ты можешь выбрать всё, что захочешь, договорились?

Миша смотрел на меня широко распахнутыми глазами, но кивнул.

— Договорились, дядя Вадим!

Мы вышли из садика, я спустил коляску по пандусу. По дороге к машине Миша болтал без умолку, рассказывая о том, какие машинки он хочет, про гоночные и про грузовики, про те, что видел в витрине магазина, когда мама везла его мимо к доктору.

Я вырастил Лилит практически один с её тринадцати лет, когда её мать, моя бывшая жена, решила, что материнство ей не подходит, и свалила с очередным любовником, а спустя пять лет вернулась на последней стадии рака, прожив с нами два месяца до кончины.

Я помню бессонные ночи, когда Лилит плакала, спрашивая, почему мама её бросила, я помню школьные собрания, на которые приходил один среди толпы матерей, помню, как учил её завязывать шнурки, кататься на велосипеде, решать уравнения, как выступал ее манекеном, когда училась краситься. Я помню ее первую влюблённость, первое разбитое сердце, выпускной, поступление в университет, весь этот фарс с клубом, помню свадьбу и то, как она сообщила, что ждет ребенка.

А потом, пару лет назад, когда я узнал, что она встречается с моим сводным братом, мужчиной почти моего возраста, я едва сдержался, чтобы не врезать ему. Михэль был немного младше меня, но с худшим образом жизни, слишком много женщин и выпивки, слишком мало постоянства и заземления. Даже первую невесту себе нашел "по бизнесу", а не по любви.

И вот этот человек, который никогда не видел смысла в "отношениях", вдруг стал мужем моей дочери, отцом моего внука.

Я не понимал тогда Михэля, почему он поддался Лилит, ведь знал же, что ждет любую молодую женщину во время отношений со мужчиной вдвое старше. Взгляды и слухи.

Но сейчас, глядя на Мишу, который доверчиво рассказывал мне о своих мечтах, пока я вёз коляску к машине, я начинал понимать. Потому что если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я буду забирать из садика чужого ребёнка, покупать ему игрушки и чувствовать при этом такую нежность, что хочется убить любого, кто посмеет обидеть этого мальчика, я бы рассмеялся ему в лицо.

Но Миша не был чужим. Он был сыном женщины, которую я полюбил так сильно, что готов был перевернуть для неё весь мир. А это автоматически делало его моим.

Я поднял Мишу на руки, загрузил коляску в багажник и усадил ребенка в автокресло. Пристегнул ремни, проверил, не слишком ли туго, а Миша терпеливо ждал, разглядывая салон машины.

— Дядя Вадим, а у вас много денег? — спросил он вдруг, когда я уже сел за руль и завёл двигатель.

Я усмехнулся, поглядывая на него в зеркало заднего вида.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что мама говорит, что деньги это важно, но их всегда не хватает, — он нахмурился, пытаясь выразить не детскую мысль. — И она много работает, но всё равно их мало. А вы... вы на большой машине ездите, и квартира у вас большущая, и вы хотите купить мне игрушки... значит, у вас много денег?

Я вырулил с парковки, вливаясь в поток машин, пока обдумывал ответ. Как объяснить пятилетнему ребёнку концепцию финансовой стабильности, не принизив при этом его мать?

— У меня... достаточно денег, чтобы жить и помогать тем, кто мне дорог, — сказал я наконец. — Но знаешь, Миша, деньги это не самое важное в жизни. Важнее то, как человек относится к другим людям, как он заботится о своей семье, как держит своё слово. Твоя мама может не иметь много денег, но она самая богатая женщина на свете, потому что у неё есть ты, и она любит тебя.

Миша помолчал, уткнувшись взглядом в окно.

— А папа... — вдруг зашептал он, мне пришлось прислушаться и выключить музыку. — Папа говорил, что мама плохая... что она виновата, что я не хожу... он кричал на неё... и бил её...

Руки сжались на руле до треска кожи обода. Я сделал глубокий вдох, заставляя себя успокоиться.

— Твой папа неправ, — чего только далось мне усилие говорить ровно. — Очень неправ. Настоящие мужчины никогда не бьют женщин, особенно матерей своих детей. Они неприкосновенны. И то, что случилось с тобой, это не вина твоей мамы, это просто... несчастный случай. Такое бывает.

— Я его почти не помню, — растерянно пробормотал мальчик. — Он ушёл, когда я был еще совсем маленький... а потом он приходил, но только кричал... я боюсь его, дядя Вадим... он... он страшный...

Я резко выкрутил руль на парковку торгового центра, заглушил двигатель и развернулся к Мише. Он смотрел на меня большими глазами, в которых застыл страх, излишне взрослый для пятилетнего ребёнка.

— Миша, — я протянул руку и взял его маленькую ладошку в свою. — Я обещаю тебе, что больше никто не обидит ни тебя, ни твою маму. Ни твой папа, ни кто-либо другой. Я позабочусь о вас обоих, герой. Я буду рядом, и если кто-то попытается сделать вам больно, ему придётся иметь дело со мной.

Миша обхватил мою ладонь своими маленькими пальчиками, как прищепка.

— Вы правда супергерой, дядя Вадим, — прошептал он, и на лице его появилась робкая улыбка.

Я усмехнулся, сжимая его руку в ответ.

— Идём покупать игрушки. Покажем этим грузовикам, кто тут главный.

Магазин игрушек располагался на первом этаже торгового центра, я вёз Мишу в коляске мимо витрин, он крутил головой во все стороны, пытаясь рассмотреть всё сразу.

Когда мы только вошли внутрь, его рот раскрылся от восторга. Стеллажи до потолка, заполненные игрушками всех цветов радуги, машинки, конструкторы, куклы, мягкие игрушки, настольные игры. Для ребёнка, у которого никогда не было возможности... выбирать, это был рай.

— Я могу... я могу взять? — прошептал он, показывая на полку с машинками, около которой я остановил его.

— Можешь взять всё, что захочешь, — я подкатил коляску ближе. — Выбирай.

Миша потянулся к полке, взял одну машинку, потом вторую, потом третью, складывая их себе на колени. Потом посмотрел на меня виноватым взглядом. В них заблестели слезы.

— Это... это, наверное, много... мамочка скажет, что это дорого... Она расстроится...

— Мамочка ничего такого не скажет, — я присел рядом с ним. — Потому что это подарок от меня, а подарки не обсуждают. Видишь вон ту большую машину? Пожарную?

Миша кивнул, глаза его загорелись.

— Хочешь её?

— Да! — восторженно вскрикнул он. — Но она же... она же огромная... и наверное, много денег стоит...

Я снял её с полки, положил ему на колени поверх остальных машинок.

— Теперь она твоя. А пошли-ка посмотрим конструкторы. Ты любишь собирать конструкторы?

Следующий час мы провели, объезжая магазин и собирая игрушки. Миша сначала стеснялся, брал по одной вещи и спрашивал разрешения каждый раз, но постепенно расслабился и начал показывать мне то, что ему нравилось, рассказывать, во что он будет играть.

Я слушал его щебетание, иногда предлагал что-то сам, и внутри меня росло счастье, которого я не чувствовал с тех пор, как Лилит была маленькой.

На кассе продавщица уставилась на нашу гору игрушек с таким видом, словно мы скупили половину магазина. Может, так оно и было. Я расплатился картой, не глядя на сумму, потому что какая разница, сколько это стоит, если мальчик рядом со мной сияет так, будто ему подарили весь мир.

Мы загрузили пакеты и коляску в машину, я усадил Мишу обратно в автокресло, и мы поехали домой. По дороге он рассказывал мне о каждой игрушке, куда их поставит в гостевой спальне. Я с улыбкой слушал его, и вдруг мальчик замолчал на середине рассказа о динозаврах из мультика.

Я глянул в зеркало, встречаясь с его грустным взглядом.

— Что такое, Миш?

Он помолчал ещё немного, а потом отчаянно прошептал:

— Дядя Вадим, а вы... вы можете быть... моим папой?

Я чуть не свернул с дороги. Сердце забилось быстрее. Выдохнул и притормозил у обочины, включая аварийку, развернулся к нему. Помолчал и решил начать с другого.

— Почему ты спрашиваешь об этом?

Миша опустил голову, избегая моего взгляда, словно стесняясь просьбы.

— Потому что... потому что вы добрый... и вы заботитесь о маме... и обо мне... и вы не кричите... — он поднял на меня глаза, в которых стояли слёзы. — А я хочу, чтобы у меня был папа... настоящий папа... который будет любить меня и маму... и не уйдёт... не бросит меня, потому что я… такой...

Я выбрался из-за руля, открыл заднюю дверь и присел рядом с сиденьем на корточки. Этот пятилетний мальчик только что задал мне вопрос, на который многие взрослые мужчины не могут ответить всю жизнь.

"Потому что я такой."

Этот ребёнок, который каждый день борется, чтобы подтянуться на перекладине хотя бы раз, который засыпает, обнимая потрёпанного медведя и мечтая когда-нибудь снова пойти своими ножками, который улыбается, несмотря на то, что его толкают с коляски и говорят, что его мама плохая, — этот мальчик думает, что его бросили из-за того, что он недостаточно хорош.

Что инвалидность сделала его недостойным отцовской любви.

Я вырастил Лилит не потому, что моя кровь текла в её жилах, а потому, что выбрал остаться, когда её мать сбежала. Я был рядом не из-за биологии, а из-за решения, которое принимал каждое утро заново, просыпаясь и видя её спящей в соседней комнате. Выбор быть отцом гораздо важнее случайности им стать.

И Миша сейчас смотрел на меня так, словно я мог дать ему то, чего он был лишён с рождения. Безопасность и защиту. Уверенность, что есть кто-то большой и сильный, кто спасет его от мира, пока он не сможет стоять сам.

Я вспоминал тех мужчин среди знакомых, которые уходили из семей, оставляя детей на произвол судьбы. О тех, кто считает, что обязанность отца заканчивается на переводе алиментов раз в месяц. О тех, кто при живом ребёнке ведёт себя так, словно его не существует вовсе.

Андрей был одним из таких. Он дал Мише жизнь, но отказал ему в отцовстве. Оплодотворил женщину, но не стал мужчиной рядом с ней. Произвёл на свет сына, а потом бросил его, едва узнав, что мальчик не сможет ходить.

Муж Леры не имел ни совести, ни стержня, который отличает мужчину от животного. Он сбежал от ответственности, которую сам же создал, и теперь этот ребёнок, его кровь, его продолжение, искал отца в чужом мужчине.

А я... я смотрел на Мишу и понимал, что биология это просто набор хромосом, случайное совпадение генов. Настоящая семья строится не на этом, а на выборе быть рядом, когда тяжело. На решении вставать по ночам, когда ребёнок плачет от температуры. На готовности отдать последнее, лишь бы у него было всё необходимое. На том, чтобы учить его быть человеком не словами, а собственным примером.

Моя кровь не течёт в жилах этого мальчика. Но разве это имеет значение, когда он смотрит на меня с такой надеждой? Разве это важно, когда я готов защищать его так же яростно, как защищал бы собственного сына? Разве кровное родство определяет любовь, когда я уже чувствую эту любовь, тяжёлую и пугающую, как камень, упавший в воду и пошедший ко дну?

Прадед говорил ещё одну вещь, которую я запомнил на всю жизнь: "Кеше баласы — бу Аллаһтан аманәт. Кемнең кулына төшсә дә, аны саклау кирәк." Ребёнок — это вверенное Богом. В чьи руки он ни попал бы, его нужно беречь.

Не важно, родной он или приёмный, не важно, планировал ты его или он пришёл в твою жизнь случайно. Важно только то, что он здесь, сейчас, и ему нужна твоя защита.

Миша попал в мои руки не случайно. Он пришёл вместе с Лерой, с её болью и со страхом. И я уже не мог представить свою жизнь без них обоих. Без её смущённых улыбок, без её доверия, которое она дарила мне так осторожно, словно боялась, что я исчезну.

Без этого мальчика, который называл меня супергероем и спрашивал, могу ли я быть... его папой.

Я мог. Господь Бог, конечно, я мог!

Не потому, что мои гены его создали. А потому, что моё сердце уже приняло решение в ту секунду, когда увидело его плачущим на руках у матери. Потому что мои руки готовы были держать его всю жизнь, если понадобится,даже если... он никогда не сможет ходить.

— Мишенька, — я подбирал каждое слово, потому что понимал, то, что я скажу сейчас, он запомнит на всю жизнь. — То, что твой папа ушёл, это не твоя вина. Ты не виноват в том, что случилось с твоими ногами. Ты не виноват в том, что он не смог остаться.

Миша всхлипнул, его губы затряслись, но он не отводил взгляда.

— Ты самый храбрый мальчик, которого я знаю, — продолжил я. — И знаешь что? Любой отец на свете был бы счастлив иметь такого сына, как ты.

— Правда? — прохныкал ребенок.

— Правда, — кивнул. — И если твоя мама согласится... если она захочет... то я буду самым счастливым человеком в мире, если смогу называть тебя своим сыном. Потому, что мне нужен именно ты, Миша. Добрый, умный мальчик, который любит машинки и динозавров.

Слёзы текли по его щекам ручьём, но на лице появилась улыбка, такая светлая, что у меня самого защипало в носу.

— И я... я смогу называть вас папой? — спросил мальчик дрожащим от волнения голосом.

Я сглотнул ком в горле.

— Если твоя мама согласится... если она захочет... то да, Миша. Я стану твоим папой, и ты можешь называть меня так, когда захочешь, Миш. Когда будешь готов. Я никуда не тороплюсь. И я никуда не уйду, это я тебе обещаю.

Миша вдруг потянулся ко мне, обнимая за шею и прижимаясь щекой к моей груди. Я едва дышал. Руки мои на мгновение замерли, но я протяжно выдохнул и обнял его в ответ.

— Поехали домой, сынок, — прошептал я ему в макушку, это слово прозвучало так естественно, словно я произносил его всю жизнь. — Мама, наверное, уже проснулась и волнуется.

Миша закивал, отстраняясь и вытирая слёзы кулачком. На лице его сияла улыбка, которая стоила дороже всех денег мира.

Мы приехали домой через двадцать минут, я запарковался, выгрузил коляску, усадил в неё Мишу, который теперь держал в руках пожарную машину и отказывался выпускать её даже на секунду. Остальные пакеты я забрал сам, кое-как умудряясь нести их в одной руке и катить коляску другой.

Лифт поднял нас на этаж, я открыл дверь квартиры и завёз Мишу внутрь. Тишина, Лера всё ещё спала? Или проснулась и... как она отреагирует, когда поймёт, что я уехал за Мишей без неё?

— Мамочка! — закричал тем временем Миша, не дожидаясь конца моих размышлений. — Мамочка, смотри, что мне дядя Вадим купил!

Из спальни донёсся шорох, грохот, потом быстрые шаги, и Лера выскочила в коридор в одной моей черной футболке, которая доходила ей почти до колен, волосы растрёпаны, лицо заспанное, на щеке отпечаток от подушки. Она остановилась, увидев нас, по её лицу пробежала целая гамма эмоций: облегчение, смущение, удивление, грусть.

— Мишенька... Вадим... вы... — она прижала руку к груди, пытаясь отдышаться, словно только что проснулась и испугалась самого пробуждения вот так. — Я не слышала, как вы... я думала... боже, который час?

— Половина шестого, — я закрыл дверь ногой, опуская пакеты на пол. — Ты крепко спала, не хотел будить тебя. Так что забрал Мишу из садика, ну и по мелочи заехали в магазин. Всё в порядке.

Лера посмотрела на меня, потом на Мишу, и вдруг её глаза наполнились слезами. Она прижала ладони к лицу, плечи её задрожали. Она... заплакала.

Чёрт.

Я обутым шагнул к ней, обнимая за талию и прижимая к себе, Лера уткнулась мне в грудь, всхлипывая и комкая ткань водолазки. Миша испуганно замер в коляске, сжимая пожарную машину.

— Спасибо, — прошептала девочка.

— Мамочка, ты чего? — донесся испуганный голос Мишки. — Я что-то плохое сделал?

— Нет, солнышко, — Лера подняла лицо, вытирая слёзы и пытаясь улыбнуться. — Ты ничего плохого не сделал. Я просто... Я просто очень рада тебя видеть.

Она высвободилась из моих рук, подошла к Мише, присела рядом с коляской и обняла его, целуя в щёки, в нос. Миша засмеялся, уворачиваясь от её поцелуев, но обнимал в ответ.

Я улыбнулся и прислонился к стене, сложив руки на груди, наблюдая за ними, пока внутри все окончательно вставало на свои места. Это моя семья. Может, официально ещё нет, может, документы не подписаны, может Лера не разведена, может, мы ещё не произнесли нужных слов, но по факту это уже моя семья. Моя женщина. Мой сын.

И я никому их не отдам.

Глава 22. Особенный... урок

Вадим

Мужчина понимает, что нашел особенную женщину, когда начинает планировать детскую комнату для ребёнка в час ночи.

Я сидел в кабинете за письменным столом перед монитором компьютера, где светилась таблица с бюджетом университета на следующий квартал, которую я должен был утвердить ещё вчера. Цифры расплывались перед глазами, потому что вместо того, чтобы сосредоточиться на показателях, я думал о том, как переоборудовать гостевую спальню в детскую комнату для мальчика с ограниченными возможностями.

Задумчиво просматривал на телефоне профили дизайнеров. Нужен специалист для детей с особенностями. Кто-то, кто понимает, как организовать комнату так, чтобы Миша мог передвигаться в ней на коляске без посторонней помощи. Кто знает, какой высоты должны быть полки и выключатели, чтобы Миша мог брать игрушки сам, какие поручни установить у кровати, чтобы он мог подтягиваться и тренировать руки, какое покрытие пола выбрать, чтобы коляска не проскальзывала.

Я вздохнул и открыл новую вкладку в браузере, начал искать информацию о компаниях, которые занимаются такими проектами. Нашёл несколько контактов, записал их в блокнот, мысленно прикидывая сроки.

Две недели на проект, ещё неделя на закупку материалов и мебели, месяц на ремонт. К концу зимы комната будет готова.

Миша будет иметь своё королевство, где он сможет быть самостоятельным настолько, насколько позволяет его состояние. Где на стенах будут не дорогие картины, а плакаты с космическими кораблями. Где на полках будут стоять не книги по истории и праву, а его машинки и книжки с картинками.

Я представил, как он будет просыпаться утром в этой комнате, как будет тянуться к полке за любимой игрушкой. Представил, как Лера будет заходить к нему перед сном, чтобы почитать сказку, как будет целовать его в лоб и укрывать одеялом.

Представил, как я буду стоять в дверях, наблюдая за ними, и чувствовать себя... счастливым.

Когда я в последний раз был настолько счастлив?

Давно. Очень давно. Может быть, когда Лилит была маленькой, и я приходил с работы, а она бежала ко мне навстречу, крича "папа!" и обнимая за ноги. Может быть, тогда, когда мы с ней лепили снеговика во дворе, и она смеялась так заразительно, что я забывал обо всех проблемах.

Может быть, когда она закончила школу с золотой медалью, и я сидел в зале на выпускном, смотря на неё, и понимал, что вырастил человека, которым могу гордиться.

Но потом дочь создала свою семью, родила сына, и в моей жизни образовалась пустота, которую я заполнял работой и редкими встречами с друзьями.

А теперь... теперь в соседней комнате спал мальчик, который назвал меня супергероем и спросил, могу ли я быть его папой. И я снова хотел жить, просыпаясь с улыбкой и засыпая с мыслью о том, как повезло мне встретить их.

Тихий стук в дверь вернул меня в реальность. Я снял очки, потёр переносицу и откинулся на кресло.

— Входи, — позвал, положив очки на стол.

Дверь приоткрылась, и в кабинет просочилась Лера. Босиком, в моей чёрной футболке, которая свисала с её плеч и доходила почти до колен, волосы собраны в растрёпанный хвост на затылке. Она остановилась на пороге, переминаясь с ноги на ногу и сжимая край футболки в кулаке.

Я разглядывал Леру и думал о том, как невероятно эротично моя одежда смотрится на её молочной коже.

После нашего прихода, когда она в панике начала искать свою одежду, я остановил её, прижав к стене в коридоре и предложив прийти на занятие именно так, в моей футболке и ни в чём больше. Она тогда пролепетала что-то о неприличии, но я поцеловал её возражения, пока она не замолчала, кивая и соглашаясь на всё, что я захочу.

Точно так же она смущается сейчас, стоя на пороге моего кабинета.

— Закрой дверь, — я скрестил руки на груди.

Лера вздрогнула, обернулась и закрыла дверь, прислонившись к ней спиной и всё ещё не решаясь войти.

— Подойди ко мне, девочка.

Она сделала пару шагов, остановилась посреди комнаты, потом ещё несколько, пока не оказалась перед моим столом. Смотрела на меня, кусая нижнюю губу. Такая нежная… Я дал себе несколько секунд, чтобы насладиться этим зрелищем, а потом отодвинулся от стола и похлопал себя по коленям.

Лера замерла. Дыхание её участилось, грудь поднималась и опускалась под тканью футболки, бусинки сосков обозначились сквозь хлопок. Я не произнёс ни слова, просто смотрел на неё и ждал.

Она должна сделать это сама, без моей помощи. Должна решиться переступить ту грань, которая отделяет покорность от доверия.

Потому что я мог командовать ей, и она слушалась бы, потому что привыкла, что есть те, кто сильнее её. Но я не хотел её покорности. Я хотел её доверия, основанного на выборе. Хотел, чтобы она пришла ко мне не потому, что я велел, а потому, что сама захотела.

Лера сглотнула и сделала ещё один, пока не оказалась в нескольких сантиметрах от меня. Замерла, смотря на мои широко расставленные ноги, потом подняла взгляд на лицо. Я продолжал молчать, давая ей время. Она вздохнула и положила ладони мне на плечи, пальцы её слегка подрагивали.

И затем Лера опустилась мне на колени, садясь боком. Я всё ещё не касался её, держал руки на подлокотниках кресла, позволяя ей устроиться так, как удобно самой. Она села, прижимаясь боком к моей груди и положив голову мне на плечо. Я улыбнулся, рассматривая ее.

— Поцелуй меня, — попросил, наклоняя голову и заглядывая ей в лицо.

Лера удивлённо выдохнула, приоткрыла рот, облизнула губки, и от этого движения языка по пухлой нижней губе в брюках мгновенно стало тесно. Она чуть повернулась ко мне и наклонилась, робко касаясь моих губ своими.

Да, вот так девочка…

Я обхватил её затылок, зарываясь пальцами в волосы и перенимая инициативу, провёл языком по её нижней губе, надавил, заставляя приоткрыть рот шире. Лера сжала ладошки на моей рубашке, комкая ткань, и открыла рот, впуская меня внутрь.

Когда я оторвался от желанных губ, Лера смотрела на меня с поволокой в глазах, зрачки у нее были расширены, а дыхание сбилось. Я всё ещё держал руку только на её затылке, не касаясь больше ни одной части тела, и она недоумённо моргнула, ожидая продолжения.

— Умничка моя, — я убрал руку и кивнул на кресло напротив стола. — Теперь садись туда, и начнём урок.

Лера отстранилась, непонимание сменилось смущением, она покраснела, отводя взгляд.

— Вадим Дамирович...

— Давай, девочка, — я похлопал её по попке, игнорируя растерянность. — Нас ждёт занятие.

Она слезла с моих колен, мелькнув белыми трусиками под задравшейся футболкой, и я выдохнул сквозь зубы, отговаривая себя схватить её. Проклятье, эта красавица сводит меня с ума.

Лера обошла стол и опустилась на кресло напротив меня, поджав ноги и обхватив колени руками, пытаясь максимально закрыться. Я встал, обошёл стол и остановился перед ней, опираясь о столешницу и скрещивая руки на груди.

— Сегодня мы проводим твоё тестирование по истории Византийской и Османской империй, — я взял со стола папку с распечатанными листами. — Но у нас будет особый формат… проверки знаний.

Лера подняла на меня взгляд, закусывая губу, и я позволил себе улыбнуться.

— Я буду задавать тебе вопросы из этого списка, — я раскрыл папку, показывая ей листы с вопросами. — А ты будешь отвечать. За каждый правильный ответ ты… должна будешь загадать мне желание, что я должен... сделать с тобой. — С удовольствием пронаблюдал, как её щёки наливаются краской. — А если ты даёшь неправильный ответ, то я говорю желание, что ты должна сделать со мной.

Лера глубоко вздохнула, шокировано уставившись на меня.

— Но я... я не могу так... это же...

— Это нормально, — перебил ее, склоняясь и ловя ее испуганный взгляд. — Это часть нашего урока, җаным. Ты должна научиться не только отвечать на вопросы, но и требовать того, чего хочешь. Выражать желания. Иначе мы так и будем держать дистанцию, а я хочу, чтобы ты верила мне настолько, чтобы могла сказать мне о любой своей потребности.

— Но я не знаю, как... я не умею... — она теребила край футболки, отводя взгляд.

Я присел перед ней на корточки, взяв её лицо в ладони и заставляя посмотреть на меня.

— Лера, посмотри на меня. — Она подняла ресницы, встречаясь со мной взглядом, небесные омуты, трепетные и хрупкие. — Ты доверяешь мне?

Она кивнула, не раздумывая.

— Тогда доверься и в этом. Я не попрошу тебя ни о чём, к чему ты не готова. И ты можешь загадать мне что угодно, от самого невинного желания до самого развратного. Я выполню любое. Договорились?

Лера помолчала, потом выдохнула и снова кивнула.

— Хорошо, — я поднялся, возвращаясь к столу и открывая папку. — Начнём.

Я взял ручку и посмотрел на первый вопрос в списке.

— Вопрос первый: в каком году пала Константинопольская империя?

Лера задумалась, кусая губу. Завис на этом движении, сексуальная невинность в одном флаконе.

— В... тысяча четыреста пятьдесят третьем году?

Поставил галочку напротив вопроса.

— Правильно. Твоё желание, девочка?

Она покраснела, опуская взгляд.

— Я... можно... можно вы... поцелуете меня в шею?

Я усмехнулся, откладывая папку и ручку и подходя к ней. Наклонился, убирая волосы от её шеи и целуя нежную кожу. Лера вздрогнула, прикрывая глаза, и я провёл языком по этому месту, слегка прикусывая зубами, втягивая кожу в рот и посасывая. Лера слегка вздрогнула, сильнее запрокидывая голову.

Я отстранился, любуясь покрасневшим следом на её шее, и вернулся к столу.

— Следующий вопрос: кто был основателем Османской империи?

— Осман Первый, — ответила она, дыша чаще и прижимая ладонь к шее, где я её целовал.

— Правильно. Твоё желание?

Лера помолчала, собираясь с духом.

— Расстегните... расстегните… одну пуговицу на рубашке.

Сдержал улыбку от такой робкой просьбы, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, обнажая шею и ключицы, и вернулся к столу.

— Третий вопрос, девочка: какое событие ознаменовало падение Византии?

Лера нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— Падение... Константинополя?

— Неправильно. Некорректно. Это был захват Константинополя османами во главе с Мехмедом Вторым. — Я отметил неправильный ответ. — Моё желание: сними футболку.

Лера ахнула, прижимая руки к груди. Смотрела на меня при этом так, словно я смухлевал. Тихо рассмеялся.

— Но я... я в одних трусиках останусь...

— Именно, — усмехнулся, наклонив голову вбок. — Снимай, җаным. Покажи мне свои трусики.

Она неуверенно нахмурилась, но опустила руки, отводя взгляд. Покраснела ещё сильнее и невероятно медленно потянула футболку вверх. Лера боролась с собой, стыд окрасил её щёки в ярко-розовый цвет, а руки дрожали, пока она стягивая ткань. Вот Лера подняла футболку до груди и замерла, прикрывая глаза.

— Смотри на меня, — скомандовал я. — Хочу видеть твои глаза, когда ты раздеваешься для меня.

Лера открыла глаза, встречаясь со мной взглядом, и стянула футболку до конца через голову, оставаясь в белых трусиках. Руки её инстинктивно потянулись прикрыть округлую грудь, но я покачал головой.

— Не прячься от меня. Опусти руки.

Лера не сразу, но опустила руки на подлокотники кресла, сжимая их. Грудь её поднималась и опускалась от частого дыхания, розовые соски стояли, и я, как наяву, представил, как возьму их в рот, как буду посасывать и слегка прикусывать, пока она не начнёт извиваться подо мной.

Но не сейчас. Сейчас я хотел растянуть это удовольствие.

— Четвёртый вопрос: как назывался корпус элитной пехоты Османской империи?

— Янычары, — выдохнула она, скрещивая ноги и пытаясь унять дрожь.

— Правильно. Твоё желание?

Лера облизнула губы. Несколько секунд молчания и…

— Расстегните ещё одну пуговицу.

Я расстегнул вторую пуговицу, обнажая часть груди, её взгляд задержался на моей коже, она непроизвольно подалась вперёд, словно хотела прикоснуться, но не смела. Ну же девочка, будь смелее.

— Пятый вопрос: какой собор в Константинополе стал символом Византийской империи?

— Собор Святой Софии, — ответила она без запинки.

— Правильно. Желание?

Она набралась смелости.

— Расстегните рубашку до конца.

Я усмехнулся, расстёгивая остальные пуговицы и стягивая рубашку с плеч, оставаясь в брюках. Лера смотрела на мой торс, не отрываясь, дыхание её становилось ещё чаще, а бедра она свела вместе, слегка сжимая.

— Шестой вопрос: кто был последним византийским императором?

Лера задумалась, пытаясь вспомнить, но явно не могла сосредоточиться, рассматривая меня.

— Кон... Константин... Десятый?

— Неправильно. Константин Одиннадцатый Палеолог. — Я подошёл к ней и остановился перед креслом, так близко, что она смогла бы дотянуться до меня, просто протянув руку. — Моё желание, расстегни мне брюки и ширинку.

Лера вскинула на меня взгляд, оторопелое осознание, но она все же потянулась к моему поясу. Сначала ремень, бляшка звякнула, потом пальцы нащупали пуговицу, расстегнули её, а следом потянули молнию вниз. Брюки разошлись, обнажая меня, а также то, что я не одел сегодня белье, и мой член вырвался наружу, касаясь живота.

Лера шокировано ахнула, отдёргивая руки и вовсю уставившись на плоть.

— Вы... вы без...

— Без, — я провёл рукой по её щеке, заставляя поднять взгляд. — Легкий доступ.

Она сглотнула, не в силах оторвать взгляд от члена, и я усмехнулся, возвращаясь к столу, ничуть не смущаясь наготы.

— Седьмой вопрос: как называлась система управления в Османской империи, при которой христианских мальчиков забирали из семей и обращали в ислам?

— Девширме, — прошептала Лерочка, всё ещё смотря на расстегнутые брюки, из которых дыбилась вверх плоть.

— Правильно. Твоё желание, җаным?

Лера помолчала, потом шепотом попросила:

— Поцелуйте меня... как тогда... как вы целовали меня на кухне...

Подошел и подхватил её на руки, усаживаясь на край столешницы. Бумаги с шелестом разлетелись в стороны, некоторые упали на пол, мне было всё равно. Я встал между её ног, разводя их шире, а после притянул Леру к себе за талию и поцеловал так, как она просила.

Но не остановился на губах, а спустился к шее, к ключицам, груди, обводя языком вокруг соска, но не касаясь его вершинки, заставляя Леру начать извиваться на столе и всхлипывать от нетерпения. Потом переключился на второй сосок, повторяя те же движения, обводя, облизывая, но не прикасаясь к самой чувствительной точке.

— Вадим... — простонала она.

— Что такое, девочка? — прошептал я, поднимаясь к её губам и целуя их, втягивая нижнюю в рот и выпуская, уже влажную. — Скажи мне, чего ты хочешь.

— Прикоснитесь... прикоснитесь к...

— К чему? — я провёл рукой по её бедру, поднимаясь к груди, но обходя соски стороной. — Скажи же это вслух, Лера.

Она зажмурилась от стыда.

— К... к соскам... пожалуйста...

Я улыбнулся и взял оба соска между пальцами, сжал, не сильно, но чувствительно, заставляя её вскрикнуть и выгнуться навстречу моим рукам. Потер бусинки пальцами, слегка оттягивая, пока Лера не начала дрожать подо мной. Склонился и поцеловал сосок, втягивая вершинку в рот.

— Восьмой вопрос, — прошептал я между поцелуями. — Как назывался дворец османских султанов в Константинополе?

— Топ... Топкапы, — со стоном выдохнула она.

— Правильно. Желание?

Лера замолчала, тяжело дыша, прошептала:

— Разденьтесь... полностью...

Я отстранился, спуская брюки и оставаясь полностью обнажённым перед ней. Лера смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых смешивались желание и робость. Она скользила взглядом по моей груди, по торсу. Лера протянула руку, но замерла в сантиметре от моего тела, боясь прикоснуться. Я молчал, давая ей время, наслаждаясь её смущением и тем, как она облизывала пересохшие губы.

— Можно... я... — её голос сорвался на шёпот, и она опустила ресницы, не в силах смотреть мне в глаза. — Можно прикоснуться к вам... к тебе?

— Ты хочешь этого, Лера? — она кивнула, закусывая нижнюю губу. — Тогда прикоснись.

Она выдохнула и кончиками пальцев провела по моему прессу, таким робким движением, будто касалась раскалённого металла. Её ладошка скользнула выше, к груди, потом ниже, обводя рельеф мышц.

Лера замерла у дорожки волос, не решаясь опуститься ещё ниже, её грудь вздымается, соски стояли пиками, привлекая всё мое внимание. Она собралась с духом и обхватила пальцами стоящий член.

Я не позволил ей продолжить. Рукой накрыл поверх её ладошку, останавливая, и я поднёс пальцы к губам, целуя каждую подушечку по очереди. Лера заворожённо следила за тем, когда я втянул её указательный пальчик в рот, проводя языком вдоль него, посасывая, и глаза её затуманились, а губы приоткрылись от этого зрелища.

Она выдохнула что-то неразборчивое, когда я выпустил палец изо рта с влажным звуком.

Потом я снова взял её ладошку и положил себе на грудь, накрывая рукой. Мы двигались вниз вместе, остановил её у основания члена, сжал её пальцы вокруг ствола, показывая, как нужно держать, и Лера послушно обхватила его.

— Вопрос номер девять, — я навис над ней, убирая ее ручку. — Какой византийский Император восстановил Империю после Четвёртого крестового похода?

Лера моргнула, пытаясь переключиться с того, что её пальцы только что сжимали, на историю, и я любовался этой озадаченностью в её глазах. Лера снова лизнула губы, вспоминая.

— Михаил... Михаил Палеолог, — выдохнула она почти правильно и добавила: — Михаил Восьмой.

— Умница моя, — прошептал я, целуя в уголок губ. — Твоё желание.

Она опустила глаза и сжала бёдра.

— Прикоснитесь ко мне... там, — едва расслышал сказанное

— Где, Лера? — спросил я, и положил ладонь на её бедро, пальцами касаясь края белых трусиков. — Скажи вслух.

Она зажмурилась, но я терпеливо ждал, поглаживая внутреннюю сторону её бедра, не поднимаясь выше.

— Не могу… Пожалуйста, Вадим, не… — выдавила Лера, в глазах блеснули слезы.

— Тш-ш-ш, все хорошо, если не комфортно, то не надо, — приподнял пальцем ее подбородок, но взгляд она все еще не подняла навстречу. — Хорошо. Чем прикоснуться? — а вот на это Лера резко подняла глаза.

Её голос превратился в хриплый шёпот.

— Языком... прикоснитесь языком... пожалуйста.

Я улыбнулся и не стал больше мучить ее. Подцепил резинку трусиков и медленно стянул, наблюдая, как открывается её лоно. Помог приподняться, обнимая за талию, и посадил обратно, опуская ткань по ножкам. Бросил трусики на кресло и опустился на корточки перед ней, разводя ноги шире, устраивая их на своих плечах.

Лера откинулась на локтях, опираясь на столешницу, смотрела она при этом на меня сверху вниз с трепетным желанием и ожиданием.

Я развёл пальцами её набухшие влажные складочки. Лера замерла, не дыша, когда я склонился ближе. Я провёл языком от входа до клитора, ощущая её вкус на своих губах, терпкий и сладкий одновременно. Она выгнулась с глухим стоном, но я положил ладонь ей на низ живота, удерживая на месте.

Втянул в рот клитор, посасывая его между губами, заставляя её метаться на столе. Лера всхлипывала и выгибалась навстречу каждому движению моего языка, но я не давал ей дойти до финала, каждый раз отстраняясь, когда видел, как стенки влажного входа начинают сокращаться.

Тогда проник языком внутрь, и Лера стонала, закатывая глаза, её бёдра задрожали у моей головы. Я довёл её до того состояния, когда она уже не контролировала свой голос, когда каждое дыхание на её коже заставляло её вздрагивать.

Я поднялся, Лера посмотрела на меня мутными от слёз и страсти глазами. Склонился над ней, прижимая её к столешнице, а стоячий член упёрся в низ её живота, оставляя влажный след предсемени на коже. Лера на автомате обхватила меня ножками.

Я провёл рукой между нашими телами, обхватил ствол в ладонь и дразняще провёл им по её лону, от входа до клитора и обратно. Она вскрикнула от неожиданности и ощущений, её глаза расширились, когда она ощутила горячую головку, скользящую по ней.

— Вадим... — высоко простонала Лера.

Я провёл ещё раз, нажимая сильнее, позволяя головке раздвинуть её складки, но не входя. Лера закусила губу и пыталась податься вперёд, чтобы я вошёл, но я отстранял бёдра, не давая этого.

— Вопрос последний, — сказал я, слегка отодвигаясь. — Как называлась система землевладения в Османской империи?

Лера дышала так, будто пробежала марафон. Она пыталась собрать мысли, но все она плавилась от желания.

— Тимар... тимарная система, — выдохнула Лера, я улыбнулся, поглаживая щеку.

— Желание…

В её глазах не было уже ни капли стеснения. Она отчаянно прошептала:

— Войдите... войдите в меня.

Сегодня я этого не планировал, но все в моей крови поглотило бурлящей лавой притяжения к этой женщине. Я слегка надавил головкой на вход, только надавил, ощущая, как её мышцы обхватывают меня. Лера застонала от этого давления без проникновения, её голова откинулась назад.

— Смотри на меня, — зарылся пальцами в ее волосы, возвращая к себе. — Не закрывай глаза.

Она послушно встретила мой взгляд, и я начал медленно входить, она растягивалась вокруг меня, была очень горячей, но при этом невероятно тугой. Лера вскрикнула, не от боли, я четко считывал, что боли нет, только от наполненности. Но мне пришлось зажать ей рот ладонью, потому что через гостиную в гостевой спальне спал Миша.

Лера с придыханием выдыхала мне в ладонь, её глаза были огромными голубыми омутами удовольствия. Я прижался лбом к ее груди и вошёл до конца, замирая, впитывая то, как она вся пульсируют вокруг меня. Лера была такой узкой, что я сам едва сдерживал стоны.

Выдохнул, приподнимаясь, и начал двигаться, выходя почти полностью и снова погружаясь. Каждое движение моих бедер навстречу заставляло её глаза закатываться. Я убрал ладонь с её рта, и она прикусила собственную ладонь, чтобы не вскрикнуть.

— Нужно лучше формулировать свои желания, девочка, — прошептал и вышел из неё полностью.

Лера замерла на секунду, а потом из её груди вырвался жалобный стон. Она протянула ко мне руки, и её губы шевелились:

— Не надо, — прошептала Лера. — Пожалуйста, не уходи. Я прошу тебя, Вадим.

Я сжал её затылок одной рукой, притягивая к себе для поцелуя, и одновременно вошёл одним глубоким движением, ударяя наши бедра. Лера вскрикнула мне в рот, и я проглотил этот крик. Я начал двигаться уже быстрее, она попыталась подстроится под меня, двигая бедрами в такт.

— Вот так, — прошептал, отрываясь от её губ. — Вот так, девочка. Умница. Хочешь еще?

— Да, — простонала Лера, хватаясь за мои плечи. — О да, Вадим…

Я взял её за бёдра, вбиваясь в лоно быстрыми хлопками. Лера кусала свою ладонь, сдерживая громкие звуки. Доводил её до края и отступал, снова и снова, пока она не начала хныкать от перенапряжения, её бёдра беспорядочно подмахивали, пытаясь ускорить наступающий оргазм. Она умоляла меня взглядом довести ее до вершины.

Поднял ее ладошку и прижал к своей щеке, вошёл в неё широким размахом. Её тело выгнулось дугой, глаза закатились, и она задрожала в моих руках, я склонился, впиваясь в припухшие губы поцелуем, она застонала мне в рот, прижимаясь всем телом, её оргазм и длился, волна за волной.

Я не выдержал этого небесного зрелища, её влажных щёк, вздымающейся груди, её лона, которое сжимало меня в агонии блаженства. Еще несколько толчков, и я излился внутрь, сдавленно ругаясь по-татарски.

За талию приподнял ее, усаживая, меняя угол. Она всхлипнула, дернув бедрами на члене еще раз и упираясь влажным лбом мне в плечо, пока я заполнял ее горячим семенем.

Лера обмякла, обессилев, быстро-быстро дыша мне в шею. Я погладил её по спине, ниже, поднялся выше к мокрым прядям волос. Она все еще подрагивала и жалась ко мне в объятия.

— Тише, — прошептал ей в волосы. — Тише, девочка. Всё хорошо.

Я осторожно вышел из неё и поднял Леру на руки, она обняла меня за шею, уткнувшись лицом в плечо.

— Урок на сегодня окончен, — поцеловал ее макушку. — Ты отлично справилась, җаным.

Лера засмеялась, всхлипывая одновременно, и я прижал покрепче к себе своё счастье.

— Идём в душ, — она согласно промычала, я направился к двери.

В ванной сначала включил воду, регулируя температуру, и поставил Леру под струи. Она сразу же прижалась ко мне, в неге прикрывая глаза, так что я сам намылил мочалку и провел по груди, омывая пеной округлости и спускаясь к животу.

— Завтра тебе к врачу с Мишей? — спросил её, целуя в плечо.

Лера кивнула, зевнув.

— Я поеду с вами, — взял шампунь для волос.

Она попыталась возразить, но я поцеловал её, заглушая протест.

— Я сказал — я еду, — прошептал, слизывая капельку воды.

Лера помолчала, но кивнула, на губах у нее появилась нежная улыбка. Я улыбнулся в ответ, мочалка, забытая, упала на пол, я приподнял Леру под ягодицы и прижал к кафелю, заставляя обнять меня ножками.

Судорожный выдох мне в губы, и я вновь вхожу в её горячее лоно, осыпая плечи поцелуями.

Глава 23. По-настоящему?

Лера

Манную кашу нужно постоянно помешивать, иначе будут комочки, которые Миша терпеть не может и выковыривает их ложкой, оставляя половину завтрака нетронутой.

Мне понадобилось месяц, чтобы одной рукой делать идеальную кашу, а другой успокаивать хнычущего сына, который постоянно был у меня на руках. В какой-то момент после травмы Миши я поняла, что спокойно могу спать стоя, потому что из-за постоянных болей в первые несколько месяцев сынок выкрадывал буквально несколько часов сна, в которые спать мне почти не удавалось, потому что были другие дела.

И вот сейчас я стояла у плиты, мешая деревянной ложкой густеющую кашу в кастрюльке и пытаясь не заснуть на ходу. Только… в этот раз спустя столько лет… я была счастлива до небес. Кажется, чихну — и взлечу над полом.

Веки наливались свинцом, зевота подступала к горлу каждые тридцать секунд, и я в который раз за утро потёрла лицо ладонью, пытаясь взбодриться. Ночь была... короткой. Очень короткой.

Вадим Дамирович разбудил меня после полуночи, потом ещё раз в постели ближе к трём, а в шесть утра Миша проснулся и захотел в туалет, я помогла ему, уложила обратно, но сама уже не смогла уснуть.

Сейчас было начало девятого, за окном ещё даже толком не рассвело, серое зимнее утро обещало снег, а я варила кашу в чужой квартире, одетая в футболку мужчины, который... который...

Господи, кто он мне вообще?

Любовник? Нет, это слово звучало слишком легкомысленно для того, что между нами происходило. Ну… мне так кажется. Мне так… хочется.

Мужчина, с которым я живу? Формально да, но это тоже не отражало сути. Мужчина, которого я люблю? Да. Безоговорочно да. Но любит ли он меня? Я призналась, выдохнула эти слова в панике и отчаянии, а он... он ничего не сказал в ответ.

Может, для него это просто... забота? Помощь женщине в сложной ситуации? Он же говорил, что хочет помочь мне с Мишей, что мы ему не безразличны, но это не значит, что он испытывает ко мне те же чувства, которые я к нему.

Вадим Дамирович — ректор университета, мужчина с положением в обществе, с деньгами и связями. А я... я мать-одиночка, которая танцевала в стрип-клубе. Какое у нас может быть будущее?!

Каша забулькала, выплёскивая белые брызги на плиту, и я вздрогнула, возвращаясь в реальность. Убавила огонь, продолжая мешать, и попыталась выкинуть эти мысли из головы. Сейчас не время думать о будущем. Сейчас нужно накормить Мишку завтраком, собрать его к врачу, и...

— Доброе утро, моя красавица.

Я обернулась.

Вадим Дамирович стоял в дверях кухни, опираясь плечом о косяк и разглядывая меня с откровенной нежностью, отчего внутри всё сжалось в сладкий узелок.

На нём были чёрные брюки и белая рубашка, расстёгнутая почти до пояса, обнажающая смуглую кожу. Волосы влажные после душа, аккуратно зачёсаны назад, на лице лёгкая щетина, которую он, видимо, решил не брить сегодня. Он выглядел... Боже, он выглядел так, что хотелось бросить кашу и прижаться к нему, уткнуться носом в его шею и вдыхать запах одеколона вперемешку с его запахом.

— Доброе, — я попыталась улыбнуться, но зевнула и прикрыла рот. — Простите, я... не выспалась.

— Знаю, — он усмехнулся, отталкиваясь от косяка и направляясь ко мне. — Это моя вина, җаным. Не мог оторваться от тебя.

Вадим подошёл сзади, обнимая за талию и прижимая к себе, а подбородок он устроил мне на макушку. Замерла с ложкой в руке, не зная, что делать, продолжать мешать кашу или повернуться к нему. Не будет ли это слишком?

Но он решил всё за меня, развернув лицом к себе и прижимая к кухонному столу.

— Вадим Дамирович, каша... — начала было я, но он накрыл мои губы своими, целуя так, что коленки подкосились.

Я попыталась ответить на поцелуй, но он уже отстранился, проводя мимолетно носом по моей щеке, спускаясь к шее и целуя там.

— Ты варишь завтрак Мише в моей футболке, — прошептал Вадим мне на ухо, скользнув рукой под ткань, поглаживая бедро. — Знаешь, как это выглядит со стороны? Как будто ты моя жена, которая заботится о нашем сыне.

Сердце ухнуло вниз.

Жена. Наш сын.

Эти слова звучали так... правильно. Так естественно. Но одновременно пугали, потому что я не знала, всерьёз ли он это говорит или просто...

— Я... я не... — не знаю, что я пыталась сказать, но его пальцы уже добрались до края моих трусиков, и все слова вылетели из головы.

— Тише, девочка, — он развернул меня обратно к плите, прижимаясь со спины, рука его под футболкой поднимаясь к животу и выше, к груди. — Продолжай мешать кашу. Не хочу, чтобы у Миши были комочки в завтраке.

Я судорожно вздохнула и снова начала мешать, хотя руки дрожали, отчего ложка постукивала о края кастрюли. Вадим Дамирович продолжал ласкать меня, обвел ареолы сосков, сжимая и заставляя меня подпрыгнуть, впечатываясь в его грудь, потом он спустился ниже, ещё ниже...

— Ва… Вадим... — вздохнула я, откидываясь на его грудь. — Миша... он может... услышать...

— Тогда тебе придётся быть очень тихой, җаным, — он провёл пальцами по лону поверх трусиков. — Очень-очень тихой.

Его пальцы проникли под резинку, касаясь меня уже напрямую. Я зажмурилась, кусая губу, чтобы не застонать. Вадим Дамирович ввел один палец внутрь, потом сразу второй, двигая ими вперед и по кругу, одновременно большим пальцем массируя меня снаружи до звезд в глазах.

Уронила ложку в кастрюлю. Я уже не соображала, что делаю, пока его пальцы творили со мной непристойные вещи. Вадим развернул меня лицом к себе, не переставая ласкать, прижимая спиной к столешнице. Я вцепилась в его рубашку, уткнувшись лицом ему в грудь, чтобы заглушить звуки.

— Смотри на меня, — он резко приподнял мой подбородок. — Хочу видеть твои глаза. Не сдерживайся. Только тш-ш-ш…

Я встретилась с его темным взглядом, и этого хватило. Вадим зарылся мне в волосы, притягивая во влажный поцелуй. Я сжалась вокруг его пальцев, протяжно выдыхая ему в губы, а он целовал меня, проглатывая мои стоны.

— Красиво, — выдохнул он, когда я обмякла в его руках. — Самое красивое — видеть то, как ты кончаешь, девочка. Моя умница, — Вадим поцеловал меня в шею, поправляя трусики.

— Вадим Дами…

— Мм? Теперь у тебя появился румянец на щеках, — он опустил мою футболку обратно, усмехнулся, отступая на шаг и показывая на стол.

— Садись, җаным. Отдохни. Я сам доварю кашу Мише.

Я послушно прошла и опустилась на стул, ноги всё ещё дрожали, а между бёдер пульсировало эхо оргазма. Поразительно. Ни разу за время с Андреем я не испытывала и капли подобного. А с Вадимом за пару дней…

Нескончаемый поток горячего мёда…

Вадим Дамирович подошёл к плите, достал ложку из кастрюли, ополоснул её и продолжил мешать кашу, как будто ничего не произошло. Как будто он не довёл меня до оргазма посреди кухни, пока я варила завтрак.

Мамочки…

Прижала ладони к щекам.

Я смотрела на его широкую спину, на то, как играют мышцы под тканью рубашки, когда он двигает рукой, мешая кашу. На то, как рубашка расстёгнута, обнажая шею и часть груди. На его сильные и уверенные руки, пальцы которых несколько минут назад были внутри меня.

Кофеварка на столе булькнула, сигнализируя о готовности, и я вздрогнула, возвращаясь в реальность. Поднялась на ватных ногах и подошла, наливая кофе в две чашки. Одну поставила перед Вадимом Дамировичем, когда он выключил плиту и отошёл от каши.

— Спасибо, — он взял чашку, отпивая и наблюдая за мной с прищуром поверх края. — Ты делаешь отличный кофе.

— Я... спасибо, — промямлила я, садясь обратно на стул и обхватывая свою чашку.

Вадим Дамирович сел напротив меня за стол, положив перед собой галстук, который принёс с собой. Расстёгнутая рубашка, в руках чашка кофе, он потягивал чёрную жидкость. Даже не верится, что такие мужчины существуют.

Что такой мужчина… смотрит на меня.

— Сегодня вечером давай заедем в торговый центр, купим тебе и Мише новую одежду, — вдруг сказал Вадим. — Вы не можете ходить всё время в одном и том же.

— Но... Зачем… У нас есть вещи… — начала было я, но он покачал головой.

— Которые ты не смогла забрать из дома, потому что твой… муж… — он стиснул зубы и накрыл мою руку. — Не важно. Мы купим новое. Всё, что нужно. Для тебя и для Миши.

— Это... это слишком дорого... — прошептала я, опуская взгляд. — Вы и так уже столько для нас сделали...

Я не сказала Вадиму. Мне было стыдно говорить, что… что то, что я перевезла — это… всё. Все, что у нас есть.

— Лера, — он поцеловал мои пальцы. — Перестань считать, сколько я трачу на вас. Мне не нужна твоя благодарность. Мне нужно, чтобы ты была счастлива. Чтобы у тебя и у Миши было всё необходимое. Это сделает меня по-настоящему счастливым.

Слёзы подступили к горлу, но я сдержала их, судорожно кивая. Вадим Дамирович отпустил мою руку и поднялся, допивая кофе и ополаскивая мою и свою чашку. Потом подошёл ко мне, целуя в волосы.

— Поможешь мне застегнуть рубашку?

На его лице была такая притягательная усмешка, что я ноги сами меня поднесли к нему.

Вадим возвышался надо мной во весь рост, и я снова ощутила, насколько он большой по сравнению со мной. Я едва доставала ему до плеч, приходилось задирать голову, чтобы видеть его лицо. Вадим Дамирович смотрел на меня сверху вниз, склонив голову набок.

Выдохнула и потянулась к первой пуговице на его рубашке. Я поднималась всё выше по груди, закрывая обнажённую кожу, и с каждой застёгнутой пуговицей мне становилось всё труднее дышать.

Это было так... интимно. Так по-домашнему. Как будто я действительно была его женой, которая помогает мужу собраться на работу.

Как будто такое возможно…

Когда я застегнула последнюю пуговицу у горла, Вадим Дамирович поднял руки, поправляя воротник, а я отступила на шаг, любуясь результатом. Он выглядел... безупречно. Строго и элегантно, как и подобает ректору университета.

Боже, ректор университета ласкал меня на своей кухне. Просто другая реальность какая-то.

— Галстук, — он протянул мне чёрный шёлковый галстук. — Завяжешь?

Я накинула ткань ему на шею, начиная завязывать узел, но сразу же запуталась в последовательности. Я завязывала галстук всего пару раз и это было очень давно, еще когда я пыталась учиться это делать. Андрей их не носил, а я...

— Не получается? — Вадим Дамирович улыбнулся, накрывая мои руки своими и направляя их. — Вот так, красавица. Через, потом под, потом в петлю... вот так.

Мы завязали галстук вместе, его руки поверх моих, направляющие и помогающие, и когда узел был готов, я затянула его, поправляя под воротником. Вадим Дамирович зарылся пальцами в мои волосы, заставляя поднять голову и встретиться с ним взглядом.

Почему он… всегда так смотрит на меня?

Как будто…

— Спасибо, җаным, — прошептал он, склоняясь и нежно целуя, внутри всё расплавилось. — Спасибо, что ты есть у меня.

Я зарделась, отводя взгляд, но он вернул моё лицо обратно, поглаживая большим пальцем мою щеку.

— А вам... вам не надо в университет? — спросила я, пытаясь сменить тему, чувствуя себя неловко.

— Девочка, — он усмехнулся, отпуская меня. — Я же сказал, что еду с тобой к врачу. К тому же... — склонил голову набок, развратно рассматривая меня. — Почему опять на "вы"? Ничего, я сделаю с тобой столько развратных вещей, что ты сама не заметишь, как перейдёшь на "ты".

Я дико покраснела от таких слов, но в этот момент в дверь позвонили. Вадим Дамирович хмыкнул, бросая взгляд на часы на стене.

— Ровно десять. Света пунктуальна.

Он направился к двери, а я осталась стоять посреди кухни, прижимая ладони к пылающим щекам. Пришла Света. Няня Миши.

Нужно собираться. Нужно одеть Мишу, покормить его завтраком, собрать вещи для поездки к врачу. Нужно перестать думать о том, что между мной и Вадимом Дамировичем, и просто... жить. Просто быть рядом с ним и принимать то, что он даёт мне, не задавая вопросов о будущем.

Вадим

Переулок, в котором располагалась клиника, выглядел так, словно его забыли включить в план городской застройки последних двадцати лет. Я притормозил у двухэтажного здания с вывеской "Медицинский центр реабилитации Доктора Романова", разглядывая фасад и покосившуюся табличку у входа.

Рядом с центром ютились мастерская по ремонту обуви, закрытый на обед продуктовый магазин и какая-то контора с зарешёченными окнами. Припарковался между старой "Ладой" и видавшим виды "Фордом", заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел, рассматривая здание.

Это не походило на медицинское учреждение, которому я бы доверил лечение ребёнка. Частные клиники, с которыми я обычно имел дело, располагались в современных зданиях с панорамными окнами, идеальным ремонтом и ухоженной территорией.

Здесь же был советский новострой, который так и не увидел капитального ремонта с момента постройки где-то в конце восьмидесятых.

Я повернулся к Лере. Она сидела на переднем сиденье, сжимая в руках сумку и смотря на здание. И вот сюда Лера водила Мишу, платила последние деньги, которые зарабатывала в стрип-клубе.

При этой мысли все внутри выло зверем на ситуацию, в которой оказалась моя женщина. На то, что ей пришлось раздеваться перед чужими мужиками, чтобы оплатить реабилитацию сына в клинике, которая выглядела так, будто в ней последний раз делали ремонт при Горбачёве.

— Какие планы в клинике? — я приобнял Леру и повел в клинику, Миша с няней ехали впереди ко входу.

— Света повезет пока Мишку на ЛФК, — девочка робко посмотрела на меня, словно проверяя, действительно ли я иду с ними. Я усмехнулся и прижал ее к своему боку. Такая нерешительная… Как же ты одна все это время против всего стояла? — А мне нужно к лечащему врачу. Доктору Романову. Должны были прийти последние результаты анализов и обследований, которые мы сдавали две недели назад. Он... он хотел посмотреть динамику и решить, продолжать ли текущий курс или менять что-то.

— Тогда вперёд, мой свет, — я поцеловал ее в щеку, отчего на лице у Леры появилась милая улыбка, приобнял крепче, и мы вошли в клинику.

Глава 24. Шакал!

Вадим

Внутри здание клиники оказалось лишь ненамного привлекательнее фасада.

Небольшой холл устлан линолеумом под ногами, стены цвета увядшей соломы. Когда-то этот оттенок, вероятно, должен был навевать мысли об уюте и тепле, но сейчас только подчёркивал запущенность помещения. У стойки регистратуры сидела женщина средних лет, её пальцы выстукивали что-то на клавиатуре старого компьютера, и она даже не подняла головы, когда мы вошли.

Справа коридор тянулся вглубь здания, оттуда доносились детские голоса вперемешку с ритмичной музыкой. Света уже увезла Мишу в коридор, мальчишеский голос эхом донёсся издалека, радостное приветствие кому-то.

Лера направилась к стойке регистратуры, её спина была напряжена так, словно она несла на плечах невидимый груз. Регистратор наконец оторвалась от монитора.

— Добрый день. Мы к доктору Романову.

Женщина кивнула, не особо вникая в происходящее, и пробежалась глазами по экрану.

— Да-да, Валерия, помню, доктор ожидает вас.

Мы двинулись по коридору, Лера шла чуть впереди, мне написывал секретарь про какую-то внеплановую проверку, на которую меня очень ждут.

Второй этаж утонул в тишине, если не считать монотонного гула вентиляции где-то в недрах строения. Дверь с табличкой "Романов И.В. Невролог, специалист по восстановительной терапии" была закрыта.

Лера постучала и замерла в ожидании. Изнутри донеслось приглашение войти.

Она толкнула дверь и шагнула в кабинет первой, я задержался на пороге, пропуская её вперёд. И то, что открылось моему взору, заставило сжать зубы.

За столом у окна поднимался мужчина лет пятидесяти пяти, полноватый, с поредевшими волосами и очками в тонкой металлической оправе. Романов. Но дело было не в нём самом, а в том, как он смотрел на Леру. Его лицо расплылось в улыбке, которая показалась мне излишне фамильярной, и он обогнул стол, направляясь к ней с распростёртыми объятиями.

— Валерия! Как же давно вы не были лично у меня! Я соскучился, милая моя!

Он обнял её за плечи, прижимая к себе, по моим венам разлился холод. Лера вся сжалась, её тело напряглось в его объятиях, она попыталась отстраниться, явнотне желая грубить, но дискомфорт читался в каждой линии её позы.

Романов же, похоже, не замечал или предпочитал не замечать её реакции, продолжая держать руку у неё на талии даже после того, как она попыталась отступить.

Мужчина, которому позволено прикасаться к женщине, должен заслужить это право. А тот, кто берёт это без спроса, не мужчина вовсе. Так растили меня и по таким законам я и жил.

Я прищурился, разглядывая сцену перед собой, ощущая непривычное свербящее чувство внутри. Ревность. Я ревновал. Ревновал её к этому типу в белом халате, который позволял себе касаться моей женщины так, будто имел на это право.

Моей.

Слово непоколебимо прозвучало в голове. Лера была моей женщиной. Может, она ещё не знала этого точно, может, между нами не было официальных обязательств, но для меня вопрос решён уже давно. С того момента, как я увидел её в клубе, а потом — обнимающую сына и готовую на всё ради него.

Я шагнул в кабинет, и Романов наконец заметил меня. Его руки упали с Лериных плеч, он отступил на шаг, изображая профессиональную сдержанность, но было уже поздно.

Я всё видел.

— А это... — Лера обернулась ко мне и замешкалась, в её глазах плескалась растерянность. Она не знала, как меня представить, и эта неопределённость больно резанула меня.

— Вадим Дамирович, — я протянул руку Романову, отсекая его попытки открыть рот и разобраться в ситуации. — Я мужчина Валерии.

Романов замер с протянутой рукой, его пальцы неуверенно пожали мою ладонь, поморшившись от силы моего хвата.

— Мужчина? — он переводил взгляд с меня на Леру и обратно. — То есть... друг семьи?

Я усмехнулся, не выпуская его руки и смотря ему в глаза.

— Нет. Я. Её. Мужчина.

Лера опустила глаза рядом, она явно была смущена подобным заявлением, но я не отвёл взгляда от Романова. Пусть знает. Пусть запомнит, что у этой женщины теперь есть тот, кто будет стоять рядом с ней. Кто защитит её от любых поползновений.

Романов сглотнул, таки выдернул руку из моей и отступил ещё на шаг, натужно улыбаясь.

— Да, конечно, понимаю. Присаживайтесь, пожалуйста. — Он указал на два стула перед столом, сам торопливо вернулся за свой барьер.

Я подошёл к Лере, положил ладонь ей на поясницу и подвёл к стулу, помогая сесть. Она опустилась на сиденье, бросив на меня благодарный взгляд. Вот так, девочка, только не бойся говорить мне о том, что тебя волнует. Так я смогу защитить тебя заранее, а не тогда, когда неприятное уже произойдет с тобой.

Я устроился рядом с Лерой, положив руку на спинку её стула так, чтобы Романов не мог не заметить этого жеста.

В моей культуре есть понятия, которые русский язык передаёт неточно. "Намус" — это не просто “честь”. Это ответственность и долг мужчины за тех, кого он взял под свою защиту. Это готовность стоять между своей семьёй и любой угрозой. Это линия, которую никто не смеет переступать.

Лера стала моей ответственностью в ту секунду, когда я решил не просто помочь ей, а взять на себя её боль. И любой, кто посмеет прикоснуться к ней без уважения, столкнётся… со мной.

Романов откашлялся, раскрывая папку на столе, его пальцы перебирали листы с подозрительной нервозностью.

— Итак, Валерия, результаты последних обследований Михаила наконец пришли. МРТ поясничного отдела, анализы крови, электромиография. Всё здесь.

Лера подалась вперёд.

— И? Есть улучшения? Динамика положительная?

Романов замялся. Снял очки, достал из кармана халата салфетку и принялся протирать стёкла с преувеличенной тщательностью, явно выигрывая время.

— Динамика стабильная. То есть ухудшений нет, но и значительного прогресса тоже не наблюдается. — Он надел очки обратно, избегая прямого взгляда. — Как я объяснял вам три года назад, когда вы впервые обратились после выписки из областной больницы, в случае Михаила главное сосредоточиться на регулярных занятиях. ЛФК, физиотерапия. Мы продолжаем назначенный курс, и...

Я нахмурился.

— Доктор, — перебил его, и Романов вздрогнул, переключая внимание на меня. — Позвольте уточнить. Вы сказали "стабильная динамика". Это означает, что состояние Михаила остаётся неизменным уже три года? С момента, когда он начал лечение в вашей клинике?

Моя интонация оставалась ровной, но я не стал скрывать то, что сказанное мне… очень не понравилось. Романов заёрзал на стуле, руки его вернулись к очкам, снимая и надевая их снова.

— Ну, понимаете, в таких случаях восстановление протекает крайне медленно. Иногда процесс растягивается на годы. Нижняя параплегия вялого типа требует терпения. Главная задача не допустить атрофии мышц, контрактур, прогрессирования...

— Понял, — я кивнул, скрестив руки на груди. — А какова вероятность того, что Михаил когда-либо сможет ходить? Назовите цифры. Приблизительно.

Лера резко развернулась ко мне. На её лице застыло потрясение и испуг. Уверен, этот вопрос она никогда не задавала вслух, боялась услышать правду, предпочитала жить надеждой, пусть и призрачной.

Романов снова начал возиться со своими очками, адамово яблоко дёрнулось.

— Это… сложный вопрос. Многое зависит от особенностей организма ребёнка, от степени повреждения, от...

— Доктор, — я наклонился вперёд, не позволяя ему уклониться от ответа. — Я задал конкретный вопрос о конкретном ребенке с конкретными результатами исследований, лежащими у вас на столе. Какова вероятность? Пятьдесят процентов? Тридцать? Десять? Или при текущем курсе лечения вы считаете восстановление невозможным?

Румянец залил щёки Романова, руки его задёргались над папкой, закрывая её.

— Я не могу дать точный прогноз без дополнительных исследований...

— Вадим Дамирович, — ладонь Леры легла мне на плечо, пальцы сжались. — Пожалуйста, не надо...

Я, не глядя, накрыл её ручку своей, переплетая пальцы, но взгляда от Романова не отвёл. Лере может казаться, что я груб. Но учуяв ложь в сторону своей семьи — самое меньшее, что ждет шакала — это грубость.

— Валерия, ты имеешь право знать правду, җаным. — Я позволил привычному уже для неё татарскому слову успокоить ее слух, так и есть, услышав его, Лера выдохнула и перевела взгляд на доктора. — Три года она платит деньги за лечение своего сына. Она заслуживает честного ответа о том, чего ей ожидать.

Романов откашлялся. Секунду помедлил, обменялся взглядом с Лерой, потом снова уставился на меня. В его глазах мелькнуло нечто, заставившее меня напрячься. Расчёт. Оценка. Он снова окинул меня взглядом, задержавшись на часах Патек Филипп, на запонках ручной работы, на туфлях Берлути.

— Вообще-то, — он наклонился вперёд, сложив руки на столе, — есть один вариант, о котором я упоминал Валерии ранее. Но, к сожалению, — он многозначительно и с укором посмотрел на Леру, — у неё не было возможности его использовать.

Лера непонимающе нахмурилась.

— О чём вы говорите? Вы никогда не упоминали никакого варианта!

— Упоминал, Валерия, упоминал, — Романов покачал головой с деланным сожалением. — Больше двух лет назад. Помните нашу беседу после первого МРТ? Я говорил о хирургической коррекции, но вы сказали, что это финансово невозможно, и мы решили остановиться на консервативной терапии.

Лерочка напряглась рядом со мной. Пальцы её побелели, сжимая мою руку. Она вся превратилась в натянутую тетиву.

— Я не помню этого разговора, — слова вылетели из нее хриплым шёпотом. — Вы говорили мне, что операция не нужна. Что в таком возрасте она может принести больше вреда, чем пользы! Что правильнее просто заниматься здесь, в клинике!

Я сощурился. Романов издал нервный смешок, разводя руками в жесте беспомощности.

— Наверное, произошло недопонимание. Я имел в виду, что экстренная операция, которую предлагали вам в государственной больнице сразу после инцидента, действительно не была показана в острый период. Хотя вы, — он её приторно пожурил, — ее сделали, чем усложнили нас курс. Но сейчас, спустя время, когда мы имеем полную клиническую картину, я вижу, что хирургическое лечение способно дать Михаилу реальный шанс!

Холод внутри меня превратился в лёд. Көчек [¹]!

Этот человек лгал. Лгал прямо в глаза женщине, которая доверяла ему три года. Менял свои слова, выставлял Леру виноватой, противоречил сам себе, и делал это с такой наглостью, что внутри у меня поднималась ярость.

— Опишите, какой именно вид хирургического вмешательства вы имеете в виду, — я все еще говорил ровно, но ощутимо жёстче.

— Это… сложная нейрохирургическая операция, — Романов заговорил быстрее, воодушевляясь собственными словами. — Декомпрессия спинного мозга, устранение компрессии нервных корешков, восстановление проводимости. Я провожу подобные вмешательства уже пятнадцать лет! Статистика успеха впечатляющая! Восемьдесят процентов пациентов после операции восстанавливают способность к ходьбе, хотя бы частично!

— Восемьдесят процентов, — я повторил цифру, позволяя ей повиснуть в воздухе. — И за три года вы ни разу не упомянули об этой операции Валерии. При таких… блестящих показателях успеха.

Пауза затянулась.

— Я упоминал, просто она, видимо, забыла...

— Я не забыла! — Лера вскочила со стула, тот скрипнул. Слёзы заблестели в её глазах. — Вы сказали мне, что операция не поможет! Что нужно просто продолжать занятия! Я отдала тогда вам последние деньги из накоплений на первый курс лечения, потому что ВЫ убедили меня в этом!

Романов тоже поднялся, его руки примирительно взметнулись вверх.

— Валерия, успокойтесь, прошу вас. Нельзя же истерить, если вы что-то сами забыли! Возможно, случилось недоразумение. Но сейчас у нас есть возможность всё исправить! Эта операция может помочь Михаилу. Я уверен! Судя по результатам последних обследований, сейчас лучшее время для вмешательства!

— Назовите её стоимость, — тихо произнес я, оба развернулись ко мне.

Лера нахмурилась. Романов облизал губы. В его глазах полыхнула голая и неприкрытая алчность.

Попался.

— Три миллиона рублей за саму операцию. Плюс предоперационная подготовка, послеоперационная реабилитация. В общей сложности около четырёх миллионов.

Лера ахнула, ладонь прижалась ко рту. Четыре миллиона. Сумма, недостижимая для неё за годы работы в том клубе, даже если бы она отдавала каждую заработанную копейку.

Я встал со стула, выпрямляясь во весь рост, и Романов отступил. Моя тень накрыла его стол, я смотрел на этого человека, позволяя ему увидеть в моих глазах всё, что я думаю о нём.

Потому что материться при даме было не в моих правилах.

— Позвольте мне обобщить, — я положил ладони на край его стола, наклоняясь вперёд. — Три года назад вы говорите Валерии, что операция не нужна. Она отдаёт вам последние деньги на консервативное лечение. За три года никакой положительной динамики. И вдруг сегодня, когда я прихожу вместе с ней, вы видите меня, и внезапно вспоминаете об операции стоимостью четыре миллиона рублей, которая якобы способна сотворить чудо. Я…. правильно понимаю последовательность?

Лицо Романова побелело, он отступил ещё на шаг, спиной упираясь в книжный шкаф.

— Я не... это не так... вы неправильно интерпретируете...

— Тогда объясните же мне, — я выпрямился, скрещивая руки на груди и возвышаясь над ним. — Что изменилось в состоянии Михаила за последние две недели? Что такого в результатах анализов вдруг сделало операцию необходимой, когда три года назад она была… противопоказана?

— Результаты показывают... — голос Романова задрожал.

— Покажите мне эти результаты, — я протянул руку.

Он испуганно заморгал. Пот выступил на лбу.

— П… простите?

— Покажите анализы, которые показывают изменения. Я не врач, но цифры читать умею, у меня три высших и кандидатская. Так покажите, что изменилось.

Романов сглотнул, метнулся к столу, по стеночке обходя меня, и открыл папку, пальцы его тряслись, перебирая листы.

— В… вот здесь, видите, показатели электромиографии...

— Покажите предыдущие результаты для сравнения, — я не отступал. — Те, что были полгода назад. Год назад. Три года назад. Хочу увидеть динамику собственными глазами.

Романов застыл. Паника билась в его взгляде.

— Они… в архиве. Мне понадобится время, чтобы...

Сука.

— Их не существует, — отрезал я, склоняя голову набок. — Или они покажут, что никаких изменений нет. Что вы просто решили воспользоваться тем фактом, что у Валерии появился кто-то способный заплатить.

— Это КЛЕВЕТА! — Романов побагровел, голос его фальшиво взмыл вверх. — Я врач с двадцатилетним стажем! Владелец этой клиники! Как вы смеете обвинять меня в...

— В чём? — я вновь уперся ладонями в столешницу, нависая над гнидой. — В том, что вы три года кормили Валерию пустыми обещаниями, получая от неё деньги за бесполезную терапию? В том, что специально не говорили об операции, зная, что у неё нет средств, зато у нее есть деньги на ежемесячные взносы на то, что не давало ребенку ничего, кроме траты времени? А теперь, когда видите, что она не одна, вы решили выжать максимум?

— Вадим Дамирович, — пальцы Леры вцепились в мой рукав. — Пожалуйста, давайте просто уйдём. Просто… уйдём отсюда.

Я опустил взгляд на неё. Слёзы текли по щекам, всё её тело билось в мелкой дрожи, она прижимала мою руку к своей груди, запрокинув голову, смотря на меня.

Моя нежная и хрупкая девочка.

Склонился и поцеловал ее в макушку.

— Мы забираем Мишу из клиники, — объявил я Романову, не отрывая взгляда от Леры. — И я лично найду ему настоящего врача. Такого, который будет лечить, а не наживаться на чужом горе. А потом мы проверим вашу лицензию, результаты лечения… и не дай Бог нам найти что-то, что укажет факт мошенничества и врачебной халатности по отношению к моему сыну. Лучше вам больше не попадаться мне на глаза. От греха.

Я отвернулся, обнимая Леру за плечи и направляя к двери.

— Вы пожалеете! — крик Романова догнал нас у порога. — Вы лишаете ребёнка единственного шанса! Я единственный, кто может ему помочь! Единственный!

Я остановился, обернувшись к нему через плечо.

— Нет, — ледяным тоном проговорил, пригвождая его к месту презрительным взглядом. — Вы единственный, кто использовал его несчастье для собственной выгоды. И теперь это закончилось.

Мы вышли. Лера тяжело дышала, отводя взгляд и заламывая руки. Но я притянул ее к себе, и тогда она заплакала, уткнувшись мне в грудь, я вёл её по коридору, спускался по лестнице, и в голове уже выстраивался план.

Лучшие врачи. Второе мнение, третье, пятое, десятое. Узнать правду о состоянии Миши. И если операция действительно необходима, провести её у хирургов лучшего уровня, которых я найду.

Потому что этот мальчик стал моим сыном, а его мать стала моей женщиной.

[Көчек¹ — щенок, шавка]

Глава 25. Когда рядом он

Лера

Три года я водила Мишу сюда. Три года отдавала последние деньги, влезала в долги, которые давили на плечи, заставляя идти в клуб и снимать одежду раз за разом. Три года доктор Романов говорил мне, что операция не нужна, что достаточно просто продолжать занятия, что динамика будет положительной.

Рано или поздно. Поздно... или... рано.

Коридор клиники закружился перед глазами, стены поплыли, и я споткнулась на ровном месте, но сильные руки подхватили меня под локоть, не дав упасть.

Вадим Дамирович провёл меня мимо стойки регистратуры, где женщина продолжала стучать по клавиатуре, не поднимая головы. Мы свернули в боковой коридор, где стояли несколько стульев для ожидания, и он усадил меня на один из них, присев рядом на корточки и взяв моё лицо в ладони.

— Тш-ш-ш, Лера. Спокойнее. Ничего страшного не произошло.

Его пальцы стирали слёзы с моих щёк, движения были такими нежными, что от этого хотелось зарыдать ещё сильнее. Я пыталась сфокусировать взгляд на его лице, но всё расплывалось, в груди все сжалось, не выдохнуть, ни вдохнуть.

— Я не могу... не могу дышать... Вадим Дамирович...

— Нет, девочка, это просто паника. Смотри на меня. Только на меня.

Он притянул моё лицо ближе к своему, касаясь моего лба своим, и я закрыла глаза, сосредотачиваясь на этом.

— Вдох, — Вадим громко вдохнул, показывая пример. — Выдох.

Я попыталась повторить, воздух вошёл в лёгкие рывком, болезненно распирая грудную клетку. Выдох получился прерывистым.

— Ещё раз. Ты справляешься. Ещё один вдох.

Мы дышали вместе, его руки держали моё лицо, не давая отвернуться, и постепенно паника начала отступать, уступая место тупой боли в районе солнечного сплетения. Вадим Дамирович дождался, когда моё дыхание выровнялось, и только тогда отстранился, целуя в лоб.

— Вот так. Умница моя. Сиди здесь, отдыхай. Я сейчас свяжусь с другом.

Он поднялся и отошёл на пару шагов, встал передо мной, широко расставив ноги, загораживая от мимо проходящих людей, доставая телефон из кармана и набирая что-то на экране. Спина его была напряжена, плечи развёрнуты, и даже со спины он выглядел так, словно готов был сокрушить любого, кто посмеет приблизиться ко мне.

Я закрыла глаза.

Неужели я упустила три года?

А ведь врача этого мне рекомендовал хирург из областной больницы. Тот, который делал Мише первую операцию сразу после несчастного случая. Александр Петрович, он тогда вышел ко мне из операционной и сказал, что сделал всё, что мог. Что дальше нужно будет наблюдаться у специалиста по восстановительной терапии, и он знает хорошего врача в частной клинике.

Он дал мне визитку Романова, сказал, что это хороший доктор, опытный, что можно ему доверять. И я поверила. Потому что не знала, куда ещё обратиться. Потому что была в отчаянии. Потому что Александр Петрович спас жизнь моему сыну, и если он рекомендует этого врача, значит, так и надо.

И даже сальные намеки доктора Романова были не так важны, как лечение Миши.

А теперь получается, что я ошиблась. Что три года могли быть потрачены на другое лечение. Что я упустила время. Что я навредила собственному ребёнку своей доверчивостью и глупостью.

Желудок свело спазмом, и я прижала руку ко рту, борясь с подступающей тошнотой.

Я плохая мать. Я не смогла защитить своего сына. Не от Андрея, который бросил нас. Не от врача, который врал. Я ничего не смогла…

— Перестань.

Я вздрогнула и открывая глаза. Вадим Дамирович стоял передо мной, убрав телефон в карман.

— Перестань винить себя, Лера. Это не твоя вина.

— Но я... я должна была... — голос сорвался, и я зажала рот ладонью, чтобы не заплакать снова.

Он вздохнул и вновь присел на корточки перед моим стулом, взял мою свободную руку в свою и поднёс к губам, целуя.

— Ты сделала всё, что могла. Всё, җаным. Ты работала в том клубе, унижая себя, чтобы оплатить лечение. Ты отдавала последние деньги врачу. Ты возила Мишу на занятия, несмотря на усталость. Ты боролась за него каждый день. Это не твоя вина, что Романов оказался мерзавцем.

— Но если бы я поискала другого врача... если бы спросила второе мнение...

— У тебя не было ни денег, ни сил на это, — он протянул руку и вытер скатившиеся таки слезы. — Ты была одна с травмированным ребёнком, без мужа, без поддержки. Ты держалась из последних сил. И ты справилась. Миша жив, он улыбается и любит тебя.

— Я подвела его, — прошептала я. — Я доверилась не тому человеку. Я упустила время. Я...

— Хватит.

Слово прозвучало жёстко, и я замолчала, встречаясь с его взглядом. Тёмные глаза смотрели на меня безотрывно.

— Ты сделала лучшее, на что была способна в той ситуации. А сейчас я здесь. И теперь я позабочусь о том, чтобы Миша получил правильное лечение. Понятно?

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Он поднялся, протягивая мне руку.

— Вставай, девочка. Нам нужно дождаться Мишу и Свету, а потом мы уедем отсюда. И больше никогда сюда не вернёмся.

Я взяла его руку, и он помог мне встать. Ноги всё ещё подкашивались, но я держалась, опираясь на его крепкую ладонь. Мы вернулись к стойке регистратуры, и Вадим Дамирович усадил меня на один из стульев в холле, устроившись рядом и положив руку мне на затылок, поглаживая волосы.

Его прикосновения успокаивали лучше любых слов. Пальцы снимали напряжение, и я непроизвольно прикрыла глаза, откидывая голову на его руку.

— Вадим Дамирович...

— М-м?

— Спасибо. За то, что вы... что вы со мной. Что не бросили нас.

Его рука замерла на секунду, потом продолжила поглаживания, спускаясь ниже по шее, отчего по коже поползли мурашки.

— Я никогда не брошу тебя, җаным. Запомни это. Что бы ни случилось. Ни тебя, ни Мишу. Вы мои, и точка.

Сердце ухнуло вниз от этих слов. "Вы мои". Он сказал это так уверенно, как будто говоря, что возражать бесполезно. И я не хотела возражать. Хотела только прижаться к нему и позволить ему защищать нас от всего мира.

Из коридора донёсся детский смех, и я подняла голову. Света катила Мишу в коляске, чын что-то рассказывал ей, его лицо сияло от счастья.

— Мамочка! — он увидел меня и заулыбался ещё шире. — Мамочка, я сегодня пять раз подтянулся! Пять! Татьяна Львовна сказала, что я молодец!

Я попыталась улыбнуться в ответ, но губы дрожали, и получилось, наверное, жалко. Вадим Дамирович поднялся и подошёл к коляске, присаживаясь на корточки перед Мишей.

— Пять раз? — он взъерошил Мишины волосы, и сын захихикал. — Это отличная работа, солдат.

— Да! — Миша сиял. — А ещё мы делали упражнения с мячиком!

Света остановилась рядом со мной, поправляя сумку на плече.

— Он сегодня очень старался. Такой молодец наш Мишенька.

Я встала, подходя к коляске и целуя Мишу в макушку. Я обняла его, прижимаясь щекой к его голове, и зажмурилась, пытаясь не расплакаться прямо здесь.

— Света, — я отстранилась, поворачиваясь к няне. — Вы свободны на сегодня. Мы едем домой. Мы... мы больше не будем здесь заниматься.

Света подняла брови в удивлении.

— Но, Валерия, вы же платите за мне восемь часов работы. Прошло всего полтора часа. Я не могу просто так уйти, это нечестно по отношению к вам.

— Это не влияет на оплату, — Вадим Дамирович поднялся, доставая бумажник из внутреннего кармана пальто. — Всё в порядке, Света. Приезжайте через два дня, я хотел бы обсудить новое расписание с вами и Лерой. Это расходы на дорогу и время через два дня.

Он протянул ей несколько купюр, и даже с моего места было видно, что сумма большой. Света взяла деньги, пересчитала и покраснела до корней волос.

— Вадим Дамирович, это слишком много. Я не могу принять такую сумму, это...

— Светлана, — он улыбнулся. — Вы прекрасно справляетесь с Мишей, и мы высоко ценим вашу работу. Хорошего дня.

Она помялась ещё пару секунд, переминаясь с ноги на ногу, потом кивнула и наклонилась к Мише, целуя его в щёку.

— До свидания, солнышко. Ты большой молодец. Продолжай стараться, хорошо?

— Хорошо, тётя Света! — Миша помахал ей, и Света направилась к выходу, оглядываясь на нас через плечо.

Вадим Дамирович наклонился и поднял Мишу из коляски на руки. Мальчик тут же обнял его за шею, устраиваясь поудобнее.

— Дядя Вадим, а куда мы сейчас поедем?

— Сейчас мы поедем домой, — Вадим направился к выходу, я последовала за ними, везя коляску. — Но сначала мне нужно позвонить одному важному человеку. Посидишь в машине, пока я говорю?

— Посижу! Обещаю!

Мы вышли из клиники на парковку. Зимнее солнце било в глаза, отражаясь от снега миллионами искр, и я прищурилась. Вадим Дамирович открыл багажник своей машины одной рукой, второй продолжая держать Мишу, забрал у меня коляску, сложил и положил ее внутрь. Он усадил сына в автокресло, застёгивая ремни.

— Вот, солдат. Посмотри мультик, пока я разговариваю.

Он взял мини-планшет с подставки на передней консоли, нашёл какое-то видео и передал Мише. Сынок просиял, уткнувшись в экран.

— Это про Лунтика! Я люблю Лунтика!

Вадим Дамирович закрыл дверь, но не до конца, оставив небольшую щель, и развернул меня за плечи, отводя на несколько шагов в сторону от машины. Я не сразу поняла, зачем он это делает, пока он не приложил палец к губам, кивая в сторону Миши.

— Тише, җаным. Не хочу, чтобы он слышал.

Я кивнула, и он достал телефон, на этот раз набирая номер и поднося к уху. Прошло несколько гудков, потом на другом конце ответил мужской голос.

— Вадим? Что-то случилось?

— Георгий, добрый день. — спокойно сказал Вадим Дамирович, поправляя воротник куртки у меня, застегивая его до конца. — Мне нужна твоя помощь. Точнее, контакты специалиста, способного провести полное обследование ребёнка с нуля. Диагноз: нижняя параплегия вялого типа, возраст пять лет, посттравматическое состояние. Требуется лучший невролог и нейрохирург из тех, кого ты знаешь, на первичную консультацию. Лучше, если это будет человек двух специализаций, понимаю, что такое редкость.

Пауза. Приглушённый голос на том конце линии, но слов я не различала.

— Именно. С нуля. — Вадим Дамирович замолчал, слушая собеседника. — Нет, не для меня лично. Для моего сына.

Земля ушла из-под ног.

Для моего сына.

Он произнёс это так естественно, словно Миша действительно был его ребёнком. Словно бы между этими словами и реальностью не существовало никакой пропасти.

— Благодарю тебя, Георгий. Жду контакты на телефон. И если сможешь по-дружески позвонить и организовать запись на завтра в обход, буду крайне признателен. — Пауза. — Да, очень срочно. Благодарю. Я в долгу перед тобой.

Он опустил телефон и обернулся ко мне. Я стояла, обхватив себя руками.

— Вадим Дамирович, я... мы доставляем вам столько проблем, и я не знаю, как...

Он зажал мне рот ладонью, а другой рукой зарылся в мои волосы.

— Лера.

Вадим убрал ладонь и взял мою руку, поднося к губам, его губы обжигали кожу.

— Мы обсудим вечером, кто я для тебя и для твоего сына. Обязательно обсудим. Но не здесь, на парковке. Не при Мише. Вечером, когда он уснёт. Договорились?

Я заторможено кивнула.

— А сейчас, — Вадим Дамирович обнял меня за талию, прижимая к себе одной рукой, второй продолжая держать мою ладонь у своих губ, — я обещаю тебе, что отвезу вас к настоящему врачу. К тому, кто скажет правду. Который не станет лгать ради денег. Обещаю, җаным.

— Спасибо, — выдохнула я ему в грудь, несмело прижимаясь. — Спасибо вам...

Мы постояли так несколько мгновений, его подбородок покоился на моей макушке, сильная рука обвивала талию, и я позволила себе на секунду просто быть слабой, просто опереться на его силу.

Потом Вадим отстранился.

— Мне нужно в университет, где-то на пару часов. Отвезу вас домой, а вечером...

— Нет, — я перебила его, и он удивлённо приподнял бровь. — Мы с Мишей давно не гуляли на свежем воздухе. Здесь неподалёку есть парк, аллея. Погуляем немного, а потом домой, тут всего минут сорок пешком до вашего района.

Вадим Дамирович нахмурился, его челюсть напряглась.

— Лера, на улице холодно. Минус восемь. Вы замёрзнете.

— Мы тепло одеты, — я упрямо подняла подбородок, встречаясь с его взглядом. — И Мише нужен свежий воздух. Ему полезно бывать на улице после занятий. Пожалуйста, мы не можем круглые сутки сидеть дома.

Он помолчал, явно взвешивая аргументы и борясь с желанием настоять на своём. Потом выдохнул сквозь зубы.

— Хорошо. Но. — Он поднял палец, когда я открыла рот, чтобы поблагодарить. — Вызовешь такси через час максимум. Комфорт-плюс, не эконом. Ясно?

Я моргнула, но вздохнула, соглашаясь.

— Ясно, — кивнула я, и он снова полез в карман за бумажником, протягивая его мне.

Я отшатнулась, качая головой.

— Нет, что вы, я не могу взять ваши деньги, это...

— Я уверен, ты сможешь, девочка, — он открыл мою сумку сам и положил туда бумажник, игнорируя протесты. — У меня подключена оплата через телефон для своих расходов, так что он мне не понадобится. Там еще карта, пин-код 5278. Чтобы вызвала такси комфорт-плюс и не экономила на себе и Мише. И чтобы купила ему что-нибудь, если попросит.

— Вадим Дамирович, но...

— Вадим, — он поправил меня, взяв за подбородок и заставляя смотреть ему в глаза. — Просто Вадим, Лера. Когда же ты начнёшь называть меня по имени без отчества?

Щёки запылали, и я отвела глаза, не в силах выдержать его взгляда. Он рассмеялся, притягивая меня к себе.

— Ладно. Пока принимаю такое упрямство. Но сегодня вечером, җаным, мы обсудим и это тоже, я хочу стать для тебя Вадимом, девочка. Как минимум.

Он отстранился и направился к машине, доставая коляску из багажника обратно и раскладывая её одной рукой. Я подошла следом, наблюдая за тем, как легко он справляется с механизмом, который у меня всегда заедал. Вадим Дамирович открыл заднюю дверь и взял у Миши планшет, выключая мультик.

— Эй! — Миша надул губы, скрещивая руки на груди. — Там же самое интересное начиналось!

— Досмотришь дома, солдат, хоть все серии вместе с тобой посмотрим, я вот Лунтика никогда не смотрел, — Вадим поднял его из автокресла и усадил в коляску, застёгивая ремни. — А сейчас ты пойдёшь гулять с мамой. Слушайся её во всём, что она скажет. Понял?

— Понял, дядя Вадим! А вы правда со мной Лунтика посмотрите? — уставились на него детские глаза, полные надежды.

— Обещаю.

Вадим Дамирович присел на корточки и обнял его, прижимая к груди. Миша обхватил его шею руками, и на секунду они замерли в этом объятии, мужчина и мальчик, такие разные, но так похожие в этом порыве нежности.

— Я люблю тебя, Миш, — очень тихо прошептал Вадим Дамирович.

— Я тоже вас люблю, — Миша улыбнулся во весь рот. — А вы правда будете моим папой? Вы же не передумали?

— Не передумал, — Вадим кивнул, целуя сына в лоб. — Обязательно буду. Даю тебе слово.

Он поднялся и обернулся ко мне. Я стояла, вцепившись в ручку коляски, и смотрела на них сквозь слёзы. Мой сын… сказал…

— Не плачь, красавица, — Вадим шагнул ко мне и обнял. — Ну, что ты. Всё у нас будет хорошо.

— Я благодарна вам, — прошептала я ему в грудь, вдыхая запах его одеколона.

Он отстранился на шаг, взял моё лицо в ладони и склонился, целуя меня сначала в щёку, губами скользнув к уголку рта. Я замерла, прижимаясь спиной к коляске, и Вадим Дамирович воспользовался моей неподвижностью, накрывая губами уголок моих губ, а потом он развернул моё лицо под нужным ему углом, поглаживая щеки, и захватил мой рот.

Я вздохнула от неожиданности, и он тут же воспользовался этим, проникая языком между моих губ. Пальцами он зарылся в волосы, удерживая меня на месте.

Я робко ответила на поцелуй, неуверенно прикасаясь языком к его языку, и он издал низкий звук одобрения, второй рукой обхватывая мою талию и притягивая ближе к себе. Колени подкосились, и я уцепилась за лацканы его пальто, чтобы не упасть.

Когда он спустя секунд тридцать оторвался, я пыталась отдышаться, хватая воздух ртом, а Вадим склонился к моему уху, губами коснувшись мочки и прихватывая её зубами, посылая волну мурашек вниз по шее.

— Сегодня вечером, җаным, — прошептал он, — я покажу тебе, насколько сильно ты нужна мне. Покажу так, что снова будешь стонать моё имя и умолять не останавливаться. А я не остановлюсь, пока ты не забудешь всё, кроме того, как я вхожу в тебя снова и снова.

Лицо вспыхнуло жаром. Вадим Дамирович рассмеялся и отступил на шаг.

— Иди, девочка. Гуляй с сыном. До вечера.

Он сел в машину, завёл двигатель, и я проводила взглядом, как он выехал с парковки и скрылся за поворотом. Только тогда я выдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Мамочка, ну, мы пойдём гулять? А то дядя Вадим тебя совсем зацеловал! — Миша дёрнул меня за рукав. — Я хочу покататься по аллее! Там белки живут!

— Пойдём, солнышко, — я улыбнулась, толкая коляску. — Пойдём смотреть на белок.

Аллея встретила нас удивительной пустотой, даже для буднего дня.

Вдалеке прогуливалась пара пенсионеров с маленькой собачкой, да молодая мама катила коляску навстречу нам. Больше никого.

Снег скрипел под колёсами, деревья стояли обнажённые, припорошенные белым покрывалом. Солнце пробивалось сквозь ветки, создавая на дорожке ажурные узоры из света и тени.

Миша болтал, рассказывая о занятиях. Его голос был таким радостным, таким беззаботным, что на секунду я позволила себе забыть о докторе Романове, о потерянных трёх годах, обо всём, что терзало меня последние часы.

Сейчас важно было только то, что мой сын счастлив. Что он улыбается.

И что… рядом появился человек, который говорит, что мы ему дороги.

— Мамочка, смотри! — Миша ткнул пальцем вперёд. — Белка! Она побежала вон к тому дереву!

Я остановилась, наблюдая за белкой, перебегающей дорожку и взлетающей по стволу дерева. Миша засмеялся, хлопая в ладоши.

Мы двинулись дальше по аллее, и вдруг сзади раздался резкий гудок машины. Я резко обернулась, отпрянув в сторону и прижимая коляску к краю дорожки. Сердце застучало быстрее от неожиданности.

Чёрный джип ехал прямо по пешеходной аллее, нарушая все мыслимые правила. Машина промчалась мимо, обдав нас снежной пылью из-под колёс, и я только проводила её негодующим взглядом.

— Какие невоспитанные, — пробормотала я, поворачиваясь обратно к Мише. — Ну что за...

Визг тормозов разорвал тишину.

Я обернулась. Джип затормозил метрах в десяти впереди, дверь распахнулась, и моё сердце ёкнуло от непонятной тревоги.

А потом...

Мужчина в чёрной куртке и маске, закрывающей половину лица, выскочил из-за деревьев. Откуда он взялся? Я даже не заметила его приближения. Он двигался так быстро, что я не успела среагировать, как он уже был рядом с коляской.

И он схватил Мишу за куртку, сорвал ремни, и мой сын взлетел в воздух.

Миша закричал, протягивая ко мне руки, лицо его исказилось от страха.

— Мама! Мамочка!

— НЕТ!

Я сорвалась с места, бросаясь за мужчиной, который уже несся к джипу с моим сыном на руках. Ноги путались в снегу, я споткнулась, почти упала, поймала равновесие и побежала дальше, крича во весь голос.

— Нет! Миша! Отдайте его! МИША!

Мужчина добежал до джипа за считанные секунды, втолкнул Мишу внутрь и захлопнул дверь. Я бежала, бежала изо всех сил, руки протянуты вперёд, слёзы заливали лицо, но расстояние между нами только увеличивалось.

Джип сорвался с места. Колёса забуксовали на снегу, машина дёрнулась вперёд, потом зацепилась за асфальт и рванула вперёд с рёвом мотора.

— Миша! — я кричала, голос сорвался на визг. — Миша! Стойте! Верните его!

Я выбежала на проезжую часть, не глядя по сторонам, не думая ни о чём, кроме того, что мой сын в той машине, что его увозят.

Визг тормозов справа. Крик водителя. Я шарахнулась в сторону, но не успела, и что-то ударило меня в бок, сбивая с ног. Асфальт больно врезался в колени и ладони.

— Ты что, охренела совсем?! — водитель высунулся из окна машины, которая остановилась в сантиметре от меня. — Под колёса бросаешься?! Я тебя чуть не убил, дура!

Я не слышала его. Поднялась на четвереньки, глядя туда, куда уехал джип. Пустая дорога. Серое небо. Снег на обочине. Ничего больше.

Миша…

Его забрали.

Забрали моего сына.

Я рухнула на асфальт, рыдая так, что не хватало воздуха. Сумка упала рядом, содержимое высыпалось на дорогу. Кошелёк Вадима Дамировича. Мой телефон. Ключи от квартиры, которую я больше не могла посещать. Платок. Ещё что-то.

Руки тряслись так сильно, что я не могла ничего поднять. Пыталась схватить кошелёк, он выпадал. Пыталась собрать вещи, они рассыпались снова.

Телефон.

Мне нужен телефон.

Я нащупала его, разблокировала экран пальцами, которые почти не слушались, и нашла контакт Вадима Дамировича. Нажала вызов. Один гудок. Второй. Третий. Господи, ответь. Пожалуйста, ответь.

— Лера?

Его спокойный и уверенный голос. Такой, каким он был всегда.

— Что случилось?

Я открыла рот, но вместо слов вырвался всхлип.

— Лера! — рыкнул Вадим.

Теперь в его голосе зазвучала тревога.

— Что случилось? Ты плачешь? Кто тебя обидел?! Где ты? Ответь мне!

— Вадим...

— Что, что случилось, девочка?!

— Вадим, они... они забрали его. Мишу. Забрали моего сына!

Пауза.

— Повтори, — со сталью в голосе произнес он.

Глава 26. За свою семью

Вадим

Сегодня вечером я устрою ей настоящее свидание.

Не спонтанный ужин на моей кухне под звуки детского смеха из соседней комнаты, не быстрый кофе с утра. Настоящее свидание, как мужчине полагается ухаживать за женщиной, которую собираешься сделать своей женой.

Ресторан с живой музыкой, белые скатерти, свечи на столах. Нестареющая классика. Место, где она почувствует себя не измотанной матерью-одиночкой, балансирующей на грани выживания, а просто женщиной, до невозможности красивой и желанной.

Дух захватывает, когда её глаза находят моим, когда ее ладошки несмело ложатся на мои плечи, как робко отвечает на каждый поцелуй, тянется, как лучик солнца за новым, даже не замечая этого. Как выгибается и стонет в моих руках, как извивается в томлении от желания, как распахивает небесный взгляд и закатывает глазки, когда я довожу ее до оргазма.

Нет ничего прекраснее той единственной, от которой душа исходит в нетерпении сделать её счастливой.

Перед рестораном я заеду в бутик на Пушкинской, куплю Лере платье. Что-то элегантное, что подчеркнёт её хрупкость и раскроет женственность, которая светилась в ней под любой одеждой, но которая требует огранки, чтобы она засияла еще ярче и полюбила себя.

Туфли на каблуке, чтобы Лера не тянулась ко мне, когда я буду целовать её, а сама смело обвивала меня за шею без препятствий. Может быть, кулон на изящной цепочке, который ляжет на ключицы в ложбинку ее округлостей и будет напоминать Лере обо мне каждый раз, когда она посмотрит в зеркало.

А после ресторана привезу её домой. Уложу Мишу спать в детской. И когда Миша уснёт, я поведу Леру в спальню и покажу ей, насколько серьёзны мои намерения. Медленно раздену, целуя каждый сантиметр кожи, стирая воспоминания о том ничтожестве, которое когда-то называло себя её мужем. Буду входить в неё снова и снова, прижимать к себе ее, нежную и дрожащую, пока она не растворится в наших объятиях, забывая всё плохое.

Потому что я принял решение. Лера станет моей женой. С кольцом на пальце и записью в ЗАГСе. Миша станет моим сыном, мы оформим усыновление сразу после развода. Фамилию дам им свою. Это всё звучит правильно.

Я постучал костяшками по столешнице, разглядывая график встреч, который вчера отменил. Все переговоры перенесены на понедельник, все совещания отложены. Выходные принадлежат моей семье. Только им.

Надо бы с Лилит повидаться. С Михэлем я вчера поговорил, попросил занять мою прыткую дочь, что рвалась поговорить с Лерой о нашей свадьбе. С неё станется, напугает мою Леру, а я потом буду часами на коленях убеждать девочку, что я серьезен, не шучу и точно-точно уверен.

Нажал кнопку на стационарном телефоне.

— Марина Петровна, зайдите ко мне, пожалуйста. С папками по проверке Росфинмониторинга.

— Сейчас, Вадим Дамирович.

Откинулся в кресле, потирая переносицу. Эта проверка затянулась на три месяца, бюрократическая машина работала в привычном режиме: медленно и тошно, с бесконечными запросами дополнительных документов, с придирками к формулировкам в уставе.

Но сегодня должна быть поставлена последняя подпись, закрывающая дело. После чего я свободен.

Дверь приоткрылась, впуская мою секретаршу. Марина Петровна работала со мной шесть лет, женщина с безупречной репутацией и железной хваткой в документообороте. Она умела отсеивать лишних людей от моего кабинета лучше любой охраны и никогда не задавала вопросов там, где не следовало.

— Вадим Дамирович, вот финальный пакет. — Марина Петровна положила передо мной объёмную папку, раскрывая нужные страницы. — Здесь, здесь и здесь нужна ваша подпись. Это акт сверки с Росфинмониторингом по целевому использованию грантов, это протокол заседания комиссии, а это заключительное письмо в Министерство о закрытии проверки без замечаний.

Я взял ручку, пробегая глазами по строчкам. Всё стандартно, в рамках закона. Расписался на первом листе, перевернул страницу.

— Марина Петровна, до понедельника меня не беспокоить. Никаких звонков, никаких встреч. Если что-то срочное, решайте сами или переносите на следующую неделю.

— Хорошо, Вадим Дамирович. — Она кивнула, наблюдая, как я ставлю подпись за подписью. — А если позвонят из Министерства?

— Особенно из Министерства. — Я усмехнулся, закрывая последнюю папку и отодвигая её в сторону. — Пусть подождут до понедельника. Мир не рухнет за три дня.

Марина Петровна забрала документы, и я поднялся из-за стола, надевая пиджак.

Время было около трёх часов дня, если поторопиться, успею заехать в бутик, выбрать платье для Леры, потом забрать их с Мишей с парка или из квартиры, если они уже успели добраться, и отвести куда-нибудь погулять перед рестораном. Может быть, в океанариум, мальчишка точно обрадуется.

Я уже направлялся к двери, поправляя манжет, когда телефон в кармане завибрировал. Достал, глянул на экран. Лера.

Улыбнулся, принимая вызов.

— Лера?

Ответом стал всхлип. Я нахмурился, останавливаясь.

— Что случилось?

Пауза, заполненная испуганным дыханием на том конце. Моя рука сама собой сжалась в кулак.

— Лера! — Я схватился за виски, пульс зашарашило от страха за неё. — Что случилось? Ты плачешь? Кто тебя обидел?! Где ты? Ответь мне!

— Вадим... — прошептала она.

— Что, что случилось, девочка?!

— Вадим, они... — Рыдание прервало фразу, потом она вдохнула и продолжила. — Они забрали его... Мишу... забрали моего сына!

Только её слова, разбитые на осколки паники, звучали в трубке, врезаясь в сознание, больше не осталось ничего, что имело для меня значение.

— Повтори. — выдавил сквозь зубы, бросая взгляд на часы. Виктор ещё на работе? — Медленно и чётко. Кто забрал Мишу?

— Я не знаю! — Выкрикнула Лера. — Мужчина, он выскочил из-за деревьев, схватил его прямо из коляски и затолкнул в машину! Я пыталась догнать, но они уехали, они...

— Лера, стоп. — Я уже двигался к двери, хватая пальто с вешалки. — Где ты сейчас? Точный адрес. Говори.

— Я... я на дороге, рядом с парком... та аллея, где мы гуляли... — Она судорожно вздохнула, хватая воздух, я различал шум машин на фоне. — Я выбежала за ними, пыталась остановить, но упала, и теперь...

На дороге?!

— Уйди с дороги! — Я распахнул дверь кабинета и вылетел в коридор, мимо ошарашенной Марины Петровны. — Немедленно уйди на обочину, Лера! Сядь где-нибудь и жди меня! Ясно?!

— Да... да, я... — Всхлип, шорох, звук шагов, сигналы машин. — Я ухожу...

— Не отключайся пока. — Я уже спускался по лестнице к подземной парковке, перепрыгивая через ступеньки. — Оставайся на линии, Лера. Просто жди меня. Я еду, девочка.

Перевёл телефон на громкую связь и выбежал из здания. Моя машина стояла на привычном месте, я сел за руль, завёл двигатель и рванул к выезду. Шины взвизгнули на бетоне.

— Вадим? — Пробормотала Лера. — Вы едете? Вы правда едете?

— Еду, җаным. Все будет хорошо. Сколько времени прошло с момента похищения?

— Я... не знаю... может быть, минут пять? Десять? Я не помню, я сразу вам позвонила, всё смешалось...

— Хорошо. — Я выруливал на дорогу, набирая скорость и лавируя между машинами. — Это мало. Они не успели уехать далеко. Ты запомнила номер?

Она пискнула, как будто прижала ладонь ко рту, заглушая рыдание. И почти простонала:

— Нет... нет, я не успела... всё произошло так быстро, он просто... он вырвал Мишу у меня из рук и...

— Марку машины? Цвет?

— Чёрная, большая такая... — Лера судорожно вздохнула. — Она... С тонированными стёклами сзади... я больше ничего не разглядела...

Этого было мало. Половина машин в городе подходила под это описание. Но я не стал говорить ей об этом вслух.

— Лера, я сейчас по второй линии свяжусь с другом, ты его помнишь, Виктор из прокуратуры. Будь тут.

— Хо... хорошо, Вадим Дамирович, — пробормотала она.

Одной рукой я держал руль, второй нашёл в телефоне контакт Виктора и набрал номер.

— Вадим? Ты чего средь бела дня?

— Виктор, мне нужна твоя помощь. Срочно. — Я перестроился в левый ряд, обгоняя грузовик и игнорируя злые сигналы. — Ребёнка похитили. Мальчик пяти лет, инвалид-колясочник. Чёрная машина с тонировкой, предположительно в районе парка, аллея возле клиники реабилитации Романова. Нужна помощь, проверка камер по прилегающим улицам, всё, что сможешь сделать.

Пауза на том конце.

— Я так понимаю, это сын Валерии? Той, по которой мы дело ведём с видео и клубом?

— Да.

— Понял. — Коротко бросил Виктор, я различил шорох бумаг. — Где ты сейчас?

— Еду в парк. Минут десять до места.

— Хорошо. Я передам в полицию, запрошу камеры, как только получим машину — отправят в дежурные наряды ориентировку. Жди меня там же, я подъеду. И, Вадим...

— Что?

— У тебя есть варианты, кто это мог сделать?

Я молча смотрел на дорогу, выжимая из машины максимум, вписываясь в поворот на жёлтый сигнал светофора. Руки сжимали руль.

У меня был один вариант. И интуиция меня никогда не подводила.

— Да, — произнёс я и положил трубку.

Я переключился обратно на линию с Лерой.

— Девочка, ты тут?

— Да... да, я сижу на скамейке... вещи собрала... Вадим, а что если они... что если они сделают ему больно? Он же не может ходить, он беззащитный совсем, он...

— Не сделают, — жестко перебил, не давая ей впасть в панику и сворачивая на знакомую уже улицу. — Обещаю тебе, җаным, с ним ничего не случится. Я найду его. Найду и верну тебе целым и невредимым. Веришь мне?

— Верю... — прошептала Лера. — Верю вам...

— Умница. Сиди и жди, я уже близко.

Ещё три поворота, ещё две улицы. Город мелькал за окнами размытым пятном. Я ехал на пределе, балансируя на грани того, чтобы влететь в чей-нибудь бампер, на грани аварии, но контроль я не терял. Годы за рулём в Казани, где водят весьма агрессивно, научили меня чувствовать машину как продолжение тела.

Парк уже показался впереди, и я свернул на аллею, снизил скорость, высматривая Леру. Вот она, на скамейке у края дорожки, согнувшись пополам, обхватив себя руками. Лицо закрыла ладонями, плечи трясутся.

Я вырулил на обочину, заглушил двигатель и выскочил из машины, даже не закрывая дверь. Несколько шагов по снегу, снимая кожаные перчатки.

— Лерочка.

Она подняла голову, и то, насколько моя женщина была разбита, едва не сломало меня. Глаза красные, опухшие, губы искусаны до крови.

— Вадим... — Она попыталась встать, но ноги её подкосились, и она рухнула обратно на скамейку.

Я ускорился и опустился перед ней на корточки, взял её лицо в ладони, стирая слёзы с холодных щек.

— Ну, ну, родная. Тише. Я здесь. Всё теперь будет хорошо.

Встал, стягивая пальто и накидывая Лере на плечи. Снова присел, разглядел ее стесанные ладони и колени, не глубоко, но надо обработать. Поцеловал её запястье над ранами.

— Они забрали его... — Лера схватилась за мои плечи. — Забрали Мишу, а я... я не смогла его защитить, я побежала, но не догнала, я упала, и...

— Ты справилась отлично. — Я притянул её к себе, обнимая за талию. Перетянул к себе на колени, поправляя сползающее пальто. — Я найду его. Но сначала тебе нужно успокоиться. Просто постарайся дышать спокойнее. Можешь сделать это для меня, җаным?

Она кивнула, уткнувшись мне в грудь, я поднялся с ней на руках, захватив сумку, и понес к машине.

— Я... — Лера плакала мне в шею, цепляясь за меня. — Вадим, мне так страшно...

— Знаю, девочка моя. Знаю, моя хорошая. — Я открыл заднюю дверь и усадил её на сиденье, но она не отпускала мою шею, вцепившись в воротник пальто. — Но ты справишься. Ты справишься, потому что я рядом. Я не оставлю тебя, тебе нужно просто довериться мне, родная.

Я не пытался больше отстраниться и сел рядом с ней на заднее сиденье, притягивая обратно к себе. Лера прижалась еще теснее, почти свернулась клубком у меня на коленях, я бережно взял ее стесанные ладошки и поцеловал ледяные пальцы. Она сжала ткань моего пиджака.

— Вадим, а что если мы не найдём его? — Она подняла на меня глаза, полные ужаса. — Что если...

— Найдём. — Я поцеловал её мокрые щёки, стирая губами солёные дорожки слёз. — Обязательно найдём. — Я осторожно разжал её пальцы на своём воротнике, целуя каждую ладонь.

Мы сидели так ещё несколько минут, пока её дыхание не выровнялось, пока тело не перестало биться в панической дрожи. Я шептал ей на ухо слова успокоения, мешая русский с татарским, и гладил по волосам.

Звук подъезжающей машины заставил меня поднять голову. "БМВ" Виктора остановилась рядом с нами, и мой друг вышел, направляясь к нам. Я приоткрыл дверь, продолжая держать Леру.

— Вадим. — Виктор кивнул мне, потом перевёл взгляд на Леру. — Валерия, здравствуйте. Мы виделись в прокуратуре, помните?

Лера подняла голову с моей груди, моргая сквозь слёзы.

— Помню... да...

— Мне очень жаль, что приходится встречаться вновь в таких обстоятельствах. — Виктор сел на переднее сиденье, разворачиваясь к нам. — Но нам нужно действовать быстро, пока след не остыл. Валерия, расскажите подробно всё, что помните. Как выглядел похититель? Во что был одет? Рост, комплекция, какие-то особые приметы?

Лера покачала головой, вцепляясь в мою руку.

— Чёрная куртка... обычная... маска на лице, закрывала нос и рот, чёрная тоже... перчатки тёмные... он был... среднего роста, не очень высокий, но быстрый... — Она зажмурилась, пытаясь вспомнить детали. — Я даже не успела понять, откуда он взялся, он просто... выскочил из-за деревьев справа и схватил Мишу...

— Машина? — Виктор достал блокнот, делая пометки.

— Она... Кажется, джип, большой, с тонированными стёклами на задних окнах... номер я не запомнила, простите, всё произошло за секунды... — Лера открыла глаза, в них плескалась вина. — Там был кто-то ещё за рулём, я видела силуэт, но лица не разглядела...

Виктор кивнул, записывая.

— Хорошо. Я уже передал ориентировку на все посты ДПС и патрули. Если они ещё на дорогах города, их перехватят. Камеры уже проверяют. Но, Вадим... — Он посмотрел на меня поверх блокнота. — Ты сказал по телефону, что предполагаешь, кто стоит за этим. Кого ты подозреваешь?

Я помолчал, разглядывая Леру. Она смотрела на меня снизу вверх с вопросом в глазах, со страхом и слабой надеждой, Лера цеплялась за меня как за последнюю соломинку.

Взял за подбородок, поднимая лицо.

— Лера, скажи мне адрес... мужа. Где он живёт сейчас?

Она замерла, её припухшие губы приоткрылись.

— Андрея? Ты думаешь... неужели ты думаешь, что это он?! — Лера замотала головой. — Но зачем?! Зачем ему похищать собственного сына?! Он же мог просто подать в суд, через опеку, через... я не понимаю, зачем такое...

— Адрес, девочка, — настойчиво повторил я, поглаживая её щёку, чтобы смягчить тон. — Мне нужен адрес.

Она смотрела на меня, силясь понять, потом сглотнула и выдохнула.

— Улица Гагарина, дом двенадцать, квартира сорок семь. Третий этаж. Он... он живёт с матерью с тех пор, как ушёл от нас...

Виктор записал и взглянул на меня.

— Едем, проверим?

— Едем. — Я кивнул и приподнял мою женщину, помогая ей пересесть рядом. — По пути будет мой дом, я завезу Леру, и поедем

Она схватила меня за руку, не давая покинуть салон, чтобы сесть за руль.

— Вадим, я... я тоже поеду. Пожалуйста, не оставляй меня одну дома. — быстро забормотала Лера. — Я не могу сидеть и ждать, не зная, что происходит, я сойду с ума, пожалуйста...

— Лера...

— Прошу тебя! — Она обняла меня за шею, повисая на мне, всхлипывая. Пальто упало на сиденье. — Пожалуйста, Вадим...

Я не смог отказать ей, хотя так было бы безопаснее. Слишком зависим от ее слез, не могу дышать нормально, когда она плачет. Вздохнул, притягивая её к себе за талию.

— Хорошо, җаным. Хорошо. Поедешь со мной. — Я зарылся в ее волосы на затылке, поворачивая ее голову к себе и встречаясь с заплаканными голубыми глазами. — Но ты остаёшься в машине. Это не обсуждается. Договорились?

Лера кивнула, прижимаясь щекой к моей щеке.

— Договорились... спасибо...

Коротко поцеловал ее в губы, усадил и укрыл ноги пальто. Я пересел на водительское сиденье, Лера осталась сзади, Виктор занял место рядом со мной. Я завёл двигатель и выехал на дорогу, направляясь к улице Гагарина.

Виктор молчал рядом, разглядывая телефон. Через пару минут он прервал тишину.

— Вадим, я все же рекомендую дождаться патруль. Пусть подъедут, мы зайдём вместе с ними, всё будет по закону...

— Нет.

— Вадим, послушай...

— Виктор, я понимаю твою позицию. — Я сжал руль, не отрывая взгляда от дороги. — Ты прокурор, тебе нужно соблюдение процедуры. Но позвал я тебя не как прокурора, а как друга. Это мой сын там. И я не буду ждать, пока твои коллеги приедут и начнут оформлять бумажки.

— Прости, но формально, это не твой сын...

— Мой! — Рявкнул я, отчего Лера в зеркале заднего вида подпрыгнула. Резко развернулся к Виктору, он поморщился. — Этот мальчик мой сын, Виктор. Формально или нет. И если этот ублюдок сделал ему больно или напугал, я размажу его по стенке. С протоколами или без. Тебе ясно?

Виктор выдохнул, отворачиваясь.

— Ясно. Хорошо. Но хотя бы не убивай его. Мне не хочется оформлять труп и объяснять начальству, что я делал в рабочее время без представителей закона на выезде гражданского с трупом на руках.

Я усмехнулся без тени юмора.

— Постараюсь оставить его дышащим.

Лера на заднем сиденье молчала, закутавшись в мое пальто. Она не переставала дрожать, несмотря на тепло в салоне, и я протянул руку назад, она подалась на встречу, и я аккуратно сжал ее ладошку, стараясь не задевать ссадины.

— Всё будет хорошо, девочка.

— Я так боюсь... — Она приблизилась к моему сиденью. — Так боюсь, что мы опоздаем, что...

— Не опоздаем. — Я поднёс её руку к губам, целуя пальцы.

Мы доехали до дома двенадцать по улице Гагарина за десять минут. Типичная многоэтажка-свечка новой постройки. Я припарковался у указанного подъезда, заглушил мотор и обернулся к Лере.

— Оставайся здесь, девочка. — Улыбнулся ей. — Если что, звони мне. Телефон заряжен?

Лера кивнула, доставая мобильный из сумки.

— Да...

— Умница моя. — Я наклонился и поцеловал её в губы. Потом оторвался, прижавшись лбом к её лбу. — Жди меня тут. И не выходи из машины. Ясно?

— Ясно... — Она все еще цеплялась за мою руку. — Будь осторожен, пожалуйста...

— Не волнуйся, я просто... зайду и проверю, там ли Миша.

Последний поцелуй, и мы с Виктором вышли из машины, направляясь к подъезду. Дверь была распахнута настежь.

Поднялись на третий этаж молча. Виктор шёл рядом, положив руку на кобуру под курткой. Я не был вооружен, конечно, хотя дома, в сейфе, как и положено, пистолет имел, но мне это сейчас не требовалось. Моих кулаков хватит для того, что я собирался сделать.

Третий этаж. Дверь квартиры сорок семь. Я подошёл и протянул руку к ней, чтобы постучать.

И замер. Потому что дверь то была приоткрыта. Не настежь, да, но щель в несколько сантиметров позволяла слышать, что происходит внутри. Как будто, не работал самодоводящий затвор и замок не отщелкивает, пока изнутри не провернешь его.

Изнутри доносились голоса.

— Ты уверен, что это сработает, Андрюша? — Женский недовольный голос. Видимо, мать Андрея, Галина.

— Конечно, мама, я всё продумал! — Мужской, более молодой, но с тем же гонором, который я уже слышал. Андрей. — Я уже испортил её репутацию тем видео из клуба, все думают, что она шлюха, слухи пошли. Из клуба есть видео с выступлениями и "показания" Макса о, якобы, приватах. Теперь Лерка потеряла "случайно" ребёнка, гуляла и недоглядела, а я его через пару часов "случайно" найду. Друг из опеки быстро оформит заключение о ненадлежащем исполнении родительских обязанностей, и всё. Суд будет на моей стороне.

— Но это опасно, сынок... — Мать забеспокоилась. — А вдруг эта проститутка пойдёт в полицию? Заявление напишет?

— И что она им скажет? — я отсюда различал самодовольство в каждом слове мужа моей Леры. — Что её сына похитили неизвестные? А потом я все равно его "найду", приведу в участок, чтобы "наказать виновных", и кто будет виноват? Она, которая не доглядела за калекой! А я буду героем, спасшим собственного ребёнка от беды! Идеально же, ма! Суд присудит полную опеку мне, оставив ей только дозволение видеться по расписанию с ним, а её, может, ещё и под статью подведут. Ну или хоть прав лишат!

Я так и застыл у двери, все внутри напряглось от того, что говорила эта падаль. Гнида, присосался к женщине и ребенку, на кой черт они ему?

Существует заблуждение, будто сила — она в способности причинить боль тому, кто заведомо не может тебе сопротивляться.

Но это трусость, достигшая той стадии гниения, когда собственное зловоние кажется носителю ароматом триумфа. Есть особый сорт человеческой низости, когда подлость прикидывается благом для личных мотивов, а предательство рядится в мантию заботливого отца.

Но власть, построенная на увечье и страхе слабых, — это не власть. И это главный закон, вписанный моим отцом, дедом, прадедом, а главное — моей матерью в мой кодекс чести куда раньше цифр в паспорте: никто не смеет причинять боль детям и женщинам.

Виктор стоял рядом, его лицо тоже окаменело. Он сразу достал телефон, включая диктофон... Записывал признание.

И вдруг из глубины квартиры раздался детский крик.

— Отпусти меня! Отпусти к маме! Мама! Мамочка! Хочу к маме!

Миша.

— Цыц, заткнись, сопляк! — Рявкнул эта сука. — Ты мой сын и будешь жить со мной, понял?! Мамашу твою всё равно лишат прав, сама виновата, по-хорошему не захотела подписывать бумаги!

— Нет! — Миша кричал, срываясь на визг. — Ты мне не папа! Ты плохой! У меня новый папа! Папа Вадим! Он придёт и заберёт меня от тебя!

Папа Вадим...

Мальчик, которого я знал считанные дни, назвал меня папой. Назвал при том человеке, который бросил его почти младенцем. Назвал при том, кто вернулся только затем, чтобы использовать его как разменную монету.

И тут... я различил... звук нескольких быстрых подряд шлепков.

Мразь!

Я толкнул дверь ногой, она распахнулась с грохотом, ударившись о стену. Виктор не успел меня остановить, не смог бы, я уже был внутри.

Прямо передо мной, в проходе между прихожей и гостиной, стоял Андрей с пивным животом, нависающим над брюками, в застиранной футболке и засаленных домашних штанах. Рядом с ним, в гостиной на диване, сидел Миша, скукожившись, лицо его было мокрое от слёз.

Андрей обернулся на звук распахнувшейся двери, в руках у него был... ремень.

— Ты что ты делаешь?! Как ты смеешь врываться в чужую квартиру...

Я схватил его за воротник футболки и развернул лицом к себе, поднимая над полом, он встал на цыпочки.

— Как ты смел тронуть моего сына? — прошипел я.

— Что?! — Андрей попытался вырваться, его руки вцепились в моё запястье. — Какой ещё твой?! Это мой сын! А, это ты же?! Ты же тогда с моей шлюхой был!

Я швырнул его в сторону гостиной, и он пролетел пару метров, падая на пол рядом с журнальным столиком и едва не опрокидывая его. Миша на диване вскрикнул, зажимая рот ладошками.

— Дядя Вадим! Папа Вадим!

— Всё хорошо, солдат. — Я подошёл к нему, присаживаясь и осматривая. — Тебя ударили? Где болит?

Миша закивал головой, слёзы текли ручьями.

— Да! Он по попе! Я не плакал долго, честное слово, но потом испугался, что ты не найдёшь меня... А где мама? Мама здесь?

— Мама ждёт тебя внизу в машине. — Я поднял его на руки, прижимая к груди, и мальчик обнял меня за шею, прижимаясь. — Сейчас мы пойдём к ней. Всё закончилось, Миш. Ты в безопасности. Никто больше тебя не тронет.

— Куда ты его несёшь?! — Андрей уже поднимался с пола, хватаясь за стену. — Это мой сын! Ты не имеешь права забирать его! Я вызову полицию! Я...

Виктор прошёл в квартиру и положил ладонь на плечо Андрея, усаживая обратно на пол.

— Сидеть и молчать. — Он достал удостоверение, показывая его перед носом Андрея. — Старший прокурор по особо важным делам. У нас к вам несколько вопросов по факту похищения ребёнка.

Из соседней комнаты выбежала пожилая женщина в халате с рюшами и в стоптанных тапочках, лицо красное от возмущения.

— Что здесь происходит?! Андрей, кто эти люди?! Я сейчас милицию вызову! Это произвол! Бандиты!

— Вызывайте, гражданка. — Виктор развернулся к ней, показывая удостоверение. — Ваш сын подозревается в организации похищения собственного ребёнка с целью дискредитации матери и получения единоличной опеки. Статья сто двадцать шесть УК, похищение человека. Разговор у нас с ним будет долгим.

Галина Сергеевна ахнула, хватаясь за сердце.

— Какое похищение?! Это его сын! Его кровь!

Я не стал слушать её причитания. Повернулся к Виктору, передавая ему Мишу на руки.

— Выведи их обоих в коридор. — Я кивнул в сторону Галины Сергеевны. — Жди там. Мне нужно несколько минут.

Виктор посмотрел на меня, потом на Андрея, который вновь пытался подняться с пола, потом снова на меня. В его глазах мелькнуло понимание. Он кивнул.

— Три минуты. Ни секундой больше, Вадим. И так уже на грани всё.

Он взял Мишу на руки и вынес из квартиры, прихватив с собой под локоть визжащую Галину, которая пыталась вырваться. Дверь за ними закрылась, оставляя меня наедине с Андреем.

Я развернулся к нему. Он уже стоял у стены, прижимаясь к ней, лицо его побелело от страха.

— Слушай, мужик, давай спокойно... — Он поднял руки в примиряющем жесте. — Это всё... я просто хотел вернуть своего сына, у меня есть право...

— Заткнись.

Он сглотнул.

Я снял пиджак, складывая его и вешая на спинку стула у стены. Потом снял запонки, расстегнул манжеты и закатал рукава рубашки до локтей, обнажая предплечья для удобства. Андрей следил за каждым моим движением, пятясь вдоль стены.

Взгляд мой скользнул к дивану, туда, где эта гнида замахивался на пятилетнего ребёнка. Ремень всё ещё лежал на полу, там, где Андрей его бросил. Чёрная кожа, тяжёлая квадратная пряжка. Я наклонился, поднял его, провёл пальцами по шершавой внутренней поверхности. Я слышал удары через дверь. Три удара. Я их считал.

Андрей проследил за моим взглядом, увидел ремень в моих руках, лицо его пошло красными пятнами.

— Не... мужик, ты чего... я ж отец, я имел право воспитывать...

— Ты знаешь, что такое «йорт»?

Я направился к нему, он попытался увернуться, метнувшись в сторону, но я был быстрее. Схватил его за горло одной рукой, прижимая к стене. Андрей захрипел. В другой руке у меня свёрнутый вдвое ремень, намотанный на кулак.

— Это слово на татарском. — Я говорил спокойно, прямо как на лекции со студентами. — Оно означает дом, семью, очаг. Место, которое мужчина защищает любой ценой. Людей, за которых он отвечает перед миром. Жену, детей и стариков. В моей культуре мужчина, который не защитил свой йорт, не имеет права называться мужчиной. Он ничто. Пустое место.

Андрей захрипел, лицо его побагровело, глаза выкатывались из орбит.

— Я... не... пусти...

Я разжал пальцы, и он рухнул на пол, хватая ртом воздух и кашляя. Присел рядом на корточки, глядя на него сверху вниз. Ремень свисал с моей ладони, покачиваясь прямо перед его лицом металлической бляшкой. Андрей смотрел на него не отрываясь, как кролик на удава.

— Лера и Миша стали для меня «йорт». — Я размял пальцы свободной руки. — Это означает, что я несу за них ответственность. Защищаю их. От любого, кто попытается причинить им вред. А ты, Андрей...

Я поднялся, хватая его за шиворот и ставя на ноги, разворачивая лицом к стене, прижимая щекой к обоям.

— Ты причинил им очень много вреда. Очень много. И теперь я объясню тебе, что бывает с теми, кто трогает мою семью. А начнём мы... — я поднял ремень повыше, чтобы он видел его краем глаза, видел и боялся, — с того, что ты сам сегодня сделал. С твоего инструмента... воспитания, Андрей. Давай попробуем, как он на тебе работает.

Я размахнулся.

Первый удар ремнём лёг наискось по его спине, от плеча к пояснице. Кожа свистнула в воздухе, хлёстко впилась в футболку. Андрей высоко взвизгнул, дёрнулся, попытался развернуться, но я вдавил его в стену.

— Это за первый.

Второй удар с оттяжкой, поперёк первого, крест-накрест. Футболка лопнула по шву на плече, под ней сразу проступила багровая полоса. Силы у меня было намного больше, чем у этого плюгавого.

— Это за второй.

Третий удар уже пряжкой. Я специально подкинул и развернул в воздухе ремень так, чтобы металл пришёлся вдоль всей спины. Андрей завыл по-звериному, начал сползать по стене, цепляясь за нее пальцами.

— А это за третий. Три удара. Я считал. Каждый. По пятилетнему ребёнку. По инвалиду, который даже убежать от тебя не может.

Я схватил его за волосы, разворачивая к себе лицом. Он рыдал в голос взахлёб, с соплями, с подвываниями.

— Прости... прости... я не хотел...

— Не хотел. — Я понимающе кивнул, будто соглашаясь. — Знаешь, что, Андрей. Я тут подумал... Три удара — это то, что получил от тебя Миша. За Мишу же ты получишь гораздо больше.

Я размахнулся снова. Четвёртый удар лёг поперёк груди. Пятый — по животу, заставив его согнуться. Шестой — в пах, он попытался прикрыться руками и сполз набок. Кожа ремня пела в воздухе, пряжка звякала о пряжку на его собственных джинсах, тело Андрея дёргалось под каждым ударом, как тряпичная кукла.

Он уже не кричал, только выл на одной ноте.

Седьмой. Восьмой. Девятый. Десятый.

Я остановился. Дыхание моё оставалось ровным. Рука с ремнём не дрогнула ни разу.

— А теперь, Андрей, — я встряхнул ремень, расправляя его, и принялся складывать в петлю, — я хочу, чтобы ты почувствовал ещё кое-что. То, чего МОЙ сын, к счастью, не почувствовал сегодня. НО ты же взрослый мужик, ты выдержишь больше, чем пятилетний ребенок. Да? Встать!

Он только всхлипывал, свернувшись у стены.

— Я сказал — встать!

Я подхватил его за шкирку и поставил, снова прижал спиной к стене. И... накинул петлю ремня ему на шею, продел свободный конец в пряжку. Затянул. Но не спеша, чтобы он успел понять, что происходит. Чтобы он успел испугаться по-настоящему.

Пряжка впилась в его кадык. Кожа обхватила шею, как ошейник.

— Не дёргайся, мужик, — сказал я почти ласково. — Ты ведь хотел, чтобы МОЙ сын тебя боялся? Чтобы он был беспомощным? Вот. Побудь теперь на его месте. Совсем чуть-чуть. Я ж не зверь... как ты.

Я потянул свободный конец ремня на себя, захлёстывая петлю и затягивая, отчего мускулы на руке у меня напряглись.

Андрей захрипел, задёргался, пальцы заскребли по коже на шее, пытаясь подцепить ремень, оттянуть его, просунуть хоть ноготь между кожей и горлом. Бесполезно, я затянул её плотно. Лицо его налилось тёмно-багровым, почти фиолетовым, вены на висках вздулись верёвками, глаза выкатились налились красным от лопнувших капилляр. Он открывал рот, пытался что-то сказать, но оттуда вырывался только тонкий сип, свистящий жалкий писк.

Ноги его подкашивались. Он начал сползать по стене вниз. Я подтянул ремень выше, удерживая его за шею на весу, как зверьё, которое вздёрнули за шкирку. Его ноги заскребли по линолеуму в поисках опоры.

— Чувствуешь? — прошептал, наклонившись к его лицу. — Вот это — страх. Когда ты понимаешь, что сейчас умрёшь, и ничего, вообще ничего сделать не можешь. Ни вырваться, ни уговорить. Только смотреть в глаза тому, кто держит твою жизнь на ладони. Запомни это чувство, Андрей. Очень хорошо запомни. Потому что именно это я сделаю с тобой, но уже до конца, если ты приблизишься к моей семье.

Я подержал его ещё несколько секунд. Отсчитывал в голове. Понимал предел, знал, когда нужно отпустить. Ещё немного, и мозг начнёт умирать без кислорода, и это будет уже не урок, а труп на моей… почти идеальной репутации.

Я рассчитал.

Ослабил петлю.

Андрей рухнул на колени, потом на четвереньки, потом лицом вниз. Он хрипел, втягивал воздух, кашлял, задыхался, давился собственной слюной. По полу под ним расползалось тёмное пятно, мочевой пузырь не выдержал.

Слабак.

Я снял ремень с его шеи и отбросил его в сторону, к стене. На коже остался багровый след, широкая полоса с отчётливым отпечатком пряжки на кадыке. Такой не сойдёт неделю. Может, две.

— Это тоже было за Мишу, — сказал я сверху вниз. — А теперь... поговорим про мою женщину.

Он зарыдал.

Я наклонился, схватил его за шиворот и рывком поставил на колени, потом одним движением на ноги. Прижал к стене.

Первый удар кулаком пришёлся в челюсть справа. Андрей захрипел, хватаясь за лицо.

Второй удар в живот, в солнечное сплетение, вложив в него вес тела. Андрей согнулся пополам, задыхаясь и пытаясь вдохнуть.

— Это за Леру. — Я разжал и сжал пальцы, костяшки приятно саднили. — За каждый раз, когда ты поднимал на неё руку. За каждый синяк. За каждую слезу, которую она пролила из-за тебя.

Третий удар в рёбра слева, под дугу. Андрей застонал, сползая по стене вниз, но я схватил его за волосы, не давая упасть.

— Это за то, что она поднимала Мишку одна. Три года. — Я наклонился ближе, смотря ему в глаза. — За то, что ты бросил его. За то, что ни разу не позвонил. Не спросил, как он, жив ли, здоров ли. За то, что он ходить не может, а ты даже копейки не дал на лечение. За то, что моя женщина раздевалась перед другими, чтобы самой оплатить лечение, где её обирали.

Четвёртый удар в лицо, в нос. Брызнула кровь, залив его футболку алыми пятнами поверх рваных полос от ремня. Андрей захлебнулся, пытаясь прикрыть лицо руками, но я оттолкнул их, хватая его за подбородок и поднимая голову.

— А это... — Я ударил в скулу слева, потом справа, потом снова слева. — За сегодня. За то, что ты напугал пятилетнего ребёнка до истерики. За то, что организовал его похищение. За то, что заставил его мать рыдать на дороге, думая, что она потеряла сына навсегда.

Я размеренно избивал его. Просто работа, как на боксёрской груше. Удар за ударом, вкладывая силу плеч и корпуса, разбивая губы, нос, превращая лицо Андрея в кровавое месиво.

Он перестал сопротивляться, только лежал на полу, скулил и пытался закрыться руками.

Восьмой удар. Девятый. Десятый.

Я остановился только тогда, когда различил, что Андрей больше не кричит, только хрипит и всхлипывает, свернувшись клубком на линолеуме. Разжал пальцы, стряхивая кровь с костяшек. Посмотрел на него сверху вниз.

Жалкое зрелище. Кровь, слёзы, сопли смешались на лице. Моча растекалась пятном по штанам. На шее полоса от ремня, уже наливающаяся синевой, с отпечатком пряжки на самом кадыке. На груди и плечах через разорванную футболку виднелись такие же следы, крест-накрест. Ничего не осталось от того человека, который строил планы по разрушению чужой жизни.

Жизни моей женщины и сына.

Пусть каждый раз, когда Андрей будет вспоминать этот день, у него перед глазами стоит чёрная петля на шее. Наклонился, схватил его за щеки и заставил посмотреть на меня сквозь опухшие веки.

— Запомни, Андрюша, — я усмехнулся. — Если ты ещё раз приблизишься к Лере, если ты ещё раз попытаешься контактировать с Мишей, если ты даже слово скажешь о них в плохом ключе — я найду тебя. Где бы ты ни был. Хоть на край света сбежишь. И в следующий раз я не остановлюсь на лице. Я сломаю тебе руки. Потом ноги. Потом рёбра по одному. А в конце накинул петлю и закончу начатое. Ты понял меня?

Андрей кивнул. Связки не работали, он мог только сипеть, с присвистом, с кровавыми пузырями на разбитых губах.

— По... нял... — прохрипел едва слышно. — Больше... не буду... клянусь... никогда...

— Отлично. — Я отпустил его, позволяя голове упасть обратно на пол с глухим стуком.

Выпрямился, подхватил какую-то тряпку, вытирая пальцы и костяшки, а потом опустил рукава рубашки и застегнул манжеты. Запонки бросил в карман. Я надел пиджак обратно и поправил воротник, галстук, что утром неумело повязали пальчики моей нежной девочки. За эти пальчики я любому пальцы сломаю.

Я посмотрел на свои руки. Костяшки ободраны, кровь запеклась, но ничего серьёзного. Вытру салфетками в машине.

Развернулся и направился к выходу, не оглядываясь на хрипящего Андрея.

Виктор стоял у лестницы, держа Мишу на руках. Галина Сергеевна сидела на ступеньках ниже, всхлипывая в платок. Лера обнаружилась тут же, рядом с Виктором. Ну конечно, как я мог подумать, что мать будет сидеть в машине, пока тут ее сын. Когда она увидела меня, то испуганно ахнула, прижимая ладони ко рту.

— Вадим...

Я подошёл к ним, забирая Мишу у друга. Мальчик тут же обнял меня за шею.

— Папа Вадим... — прошептал он мне в ухо. — Ты правда мой папа теперь? Навсегда?

— Правда, герой. — Я взъерошил его волосы. — Навсегда.

Лера подошла ко мне, её глаза метались между мной и приоткрытой дверью квартиры, откуда доносилось хриплое дыхание.

— Что там... что ты...

— Там твой муж упал, любимая. — Она дернулась от последнего слова, распахнув голубые глаза. Я передал Мишу ей в руки, и Лера прижала его к себе, не отрывая взгляда от меня. — Неудачно упал. Думаю, самое время тебе подавать на развод. А Виктор позаботится, чтобы Андрей даже рот не раскрыл. Правда, друг?

Виктор хмыкнул, доставая телефон и набирая номер.

— Конечно, я же ДРУГ. И как друг я подтвержу, что Андрей упал сам. А пока я вызову скорую для гражданина и наряд для оформления протокола. Пусть зафиксируют его признание, которое я записал на диктофон.

Лера покачивала Мишку, судорожно гладя его по головке. Потом она подняла на меня глаза, полные слёз.

— Давай уйдём... — Она протянула одну руку, хватаясь за моё предплечье. — Пожалуйста, Вадим, давай просто уйдём... я не хочу здесь оставаться, я боюсь...

Она больше никогда не будет бояться, я сделаю все для этого. Я обнял её, прижимая к себе вместе с Мишей, создавая кокон вокруг них обоих.

— Уходим, җаным. Едем к нам домой. Туда, где вас никто больше не тронет. Никогда.

Глава 27. Красной нитью

Лера

— Мамочка, а куда мы едем? — Миша вертел головой, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за окном машины. — Мы к дяде Вадиму домой?

— Мы остановимся ненадолго, герой. Перекусим, — Вадим вёл машину, одной рукой удерживая руль, второй накрыв мою ладонь на своём бедре и поглаживая пальцы. — А потом поедем к НАМ домой.

Я молчала, сжимая губы и глядя в окно, где мелькали огни вечернего города. Всё ещё не верилось, что весь этот кошмар закончился. Что мой сын рядом, что он невредимый. Что Андрей больше никогда... никогда не сможет приблизиться к нам.

Но как я могу прийти в себя, когда боюсь поверить, что всё это реально?

Я украдкой взглянула на Вадима. Его профиль в свете фонарей казался высеченным из камня. Сильная линия челюсти, с виду жесткие губы, которые столь мягко целовали меня. Руки на руле, широкие плечи, которые обнимали меня и защищали от всего мира.

Зачем я ему?

Этот вопрос сверлил мозг с самого момента нашей встречи. Зачем такому мужчине женщина вроде меня? Я же ничего не могу ему дать!

Я мать-одиночка с грузом прошлого, которое тянется за мной грязным шлейфом. Я работала в клубе, раздевалась перед мужчинами за деньги, позволяла им смотреть на себя, потому что другого способа заработать на лечение сына я найти не смогла. У меня сын, которому нужно дорогое лечение, операции, реабилитация, а я даже не смогла найти ему нормального врача за три года.

Что я могу дать мужчине вроде Вадима? Ректору университета, состоятельному, образованному мужчине, которому могла бы достаться любая женщина в этом городе. Любая! Красивая, успешная, без багажа и проблем.

А он... выбрал меня...

Почему?

Тогда, в его кабинете, я призналась ему. Сказала, что люблю его. Выдохнула эти слова ему в губы, не в силах больше держать их в себе. А он... он не ответил.

Может быть, для него это просто... влечение? Жалость к несчастной женщине и её сыну? Нет, Вадим не такой, он не стал бы мне лгать! Но... Как понять его? Как поверить?

Машина остановилась возле здания с вывеской "Бельканто", и желудок свело от узнавания. Я знала этот ресторан. Точнее, знала о его существовании.

Дорогой ресторан, из тех мест, куда я никогда бы не пришла сама.

— Вадим Дамирович, но... — я запнулась, когда Вадим вышел из машины и обогнул её, открывая мою дверь. — Мы не одеты для такого места и...

— Ты всегда выглядишь невероятно, — он перебил меня, доставая коляску из багажника и раскладывая её. — Идём, девочка.

Я вышла на тротуар, поправляя куртку и пытаясь привести в порядок волосы. Бесполезно. После всего, что произошло, я выглядела как бездомная. Грязные джинсы, стёртые ладони и колени от падения на асфальт, лицо опухшее от слёз.

Вадим усадил Мишу в коляску, застегнул фиксирующие ремни и уступил мне ручку.

— Проходите, не надо мерзнуть, я Виктору отпишусь и догоню вас. Я здесь часто бываю, просто передай, что нам нужен столик на троих.

Мы с сыном вошли в ресторан, и меня сразу окутали классическая музыка. Приглушённый свет люстр, белые скатерти на столах. Всё здесь дышало роскошью и элегантностью, на фоне которых я выглядела грязным пятном.

Я толкала коляску к стойке хостес, опустив глаза в пол и краем сознания фиксируя, как несколько посетителей обернулись на нас. Вадим шёл еще у входа, позади, догоняя нас, снимая пальто и говоря по телефону.

У стойки стоял молодой мужчина в строгом костюме, его взгляд прошелся по мне сверху вниз, задержался на Мише в коляске, лицо его исказилось гримасой брезгливого недовольства. Он даже не попытался скрыть реакцию.

— Добрый вечер, — я заставила себя улыбнуться, хотя щёки горели от стыда и уверенности, что. — Нам...

Хостес окинул меня повторно взглядом, на этот раз более придирчивым, останавливаясь на моих грязных джинсах, на растрёпанных волосах, на ссадинах, проступающих сквозь порванные колени. Потом перевёл взгляд на Мишу, на коляску и ремни безопасности, фиксирующие неподвижные ноги сына, и поджал губы.

— К сожалению, все столики заняты, — он произнёс это с такой интонацией, будто делал мне одолжение, вообще удостоив ответом. — Возможно, вам стоит попробовать другое заведение, где... — он многозначительно посмотрел на Мишу, потом снова на меня, — где более лояльно относятся к... подобным посетителям.

Подобным...

Это слово ударило как пощёчина. Я сжала ручку коляски и опустила голову ниже. Конечно. Мы не вписывались сюда. Как и в жизнь Вадима.

— Простите, мы уйдём, — пробормотала я.

Вот оно. Вот подтверждение всех моих страхов. Я не подхожу Вадиму. Не подхожу для его мира, даже для мест, куда он ходит. Я чужая здесь.

— Повтори.

От этого тона у меня прошлись мурашки по спине. Я обернулась и увидела Вадима Дамировича. Он стоял в паре шагов позади меня, пальто небрежно перекинуто через руку, так и не сданное, и смотрел он на хостес с таким выражением лица, что мужчина побледнел.

— Я... я сказал, что у нас заняты все столики...

— Ты сказал, — Вадим сделал пару шагов, слегка закрывая меня и Мишу собой, и хостес попятился, врезаясь в стойку, — что нам стоит выбрать другое заведение. Потому что моя женщина и мой ребёнок не соответствуют твоим стандартам. Правильно я понял?

Повисла тишина, было слышно, как в зале кто-то отложил вилку на тарелку. Хостес открыл было рот:

— Я не... я имел в виду... просто у нас...

— Позови директора, — холодно перебил его Вадим.

— Эм...я не думаю, что это необходимо, мы можем решить...

— Я не спрашивал твоего мнения. Позови директора, или я позвоню ему и вызову лично.

Хостес схватился за телефон на стойке, набирая номер дрожащими пальцами. Через минуту из глубины ресторана появился мужчина средних лет в белом костюме, хвост темных волос с проседью, восточная внешность, на его лице была озабоченность, сменившаяся на узнавание, когда он увидел Вадима Дамировича.

— Вадим! — Он протянул руку для рукопожатия, улыбаясь до белизны зубов. — Какая неожиданная встреча! Сто лет тебя не видел! Что случилось?

— Ибрагим, — Вадим пожал его руку. — Твой сотрудник только что отказал мне в обслуживании. Хочу услышать твоё мнение по этому поводу.

Улыбка директора застыла на губах.

— Отказал? Максим, это правда?

— Я... я просто сказал, что все столики заняты, Ибрагим Эдуардович...

— Все столики заняты? — Директор прошёл к стойке, посмотрел на экран компьютера, и зубы его сжались. — У нас свободно четыре столика, Максим. Четыре. Так что именно ты сказал Вадиму Дамировичу и его спутникам? И по какому праву?

Хостес молчал, опустив голову и поджав губы. Ибрагим сощурился и развернулся обратно к нам.

— Вадим, прекрасная леди, — он обратился уже ко мне, слегка кланяясь, — прошу прощения за это недоразумение. Максим больше не работает в моём ресторане. Позвольте мне лично проводить вас к лучшему столику и предложить ужин за счёт заведения в качестве извинений.

— Не нужно, друг, — Вадим покачал головой, приобнимая меня за талию. — Просто столик в тихом углу и меню. Этого достаточно.

— Хорошо, — Ибрагим улыбнулся, указывая на проход в зал. — Прошу за мной. Лучший столик у окна для моего друга юности и его дамы.

Он провёл нас через зал, я шла, толкая коляску и ощущая на себе взгляды других посетителей. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с осуждением, кто-то просто провожал глазами и возвращался к своим тарелкам. Вадим не отпускал мою талию ни на секунду, показывая, что мы с ним.

Столик оказался в углу у панорамного окна, отгороженный от остального зала лёгкой ширмой из матового стекла и живых растений. Идеальное место, где нас никто не будет беспокоить.

Вадим отодвинул стул, усаживая меня, потом придвинул коляску с Мишей так, чтобы сыну было удобно видеть нас обоих, и сел напротив.

— Меню сейчас принесут, — Ибрагим посмотрел мельком на часы. — Прекрасного вечера. Вадим, не теряйся. Леди, — он еще раз поклонился мне и ушел.

Я сидела, смотря на свои руки на столе, и не знала, куда их деть. Положить на колени? Или оставить так? А может, спрятать под столешницу, чтобы никто не видел отсутствие маникюра?

— Лерочка, — Вадим накрыл мою руку своей, переплетая пальцы. — Смотри на меня, девочка.

Я подняла глаза и встретилась с его серьезным взглядом.

— Что ты так распереживалась. Невежи — они везде есть. Отпусти и забудь, җаным.

— Я... — Горло перехватило, и я просто покачала головой, не в силах продолжить.

— Посиди здесь, приди в себя, — он поднялся, наклоняясь ко мне и срывая с моих приоткрытых губ поцелуй. — Я отлучусь на пять минут. Закажите пока что-нибудь для себя, хорошо?

— Вы уходите? — я схватила его за большую ладонь, паника поднялась к горлу. — Куда?

— Недалеко, җаным, — он присел на корточки рядом с моим стулом, взяв моё лицо в ладони и вновь целуя губы. — Просто в соседнее здание. Вернусь очень быстро, обещаю. Посиди с Мишей, успокойся, закажите что-нибудь вкусное. Я скоро, девочка моя.

Вадим губами коснулся моей ладони и ушел, оставляя меня наедине с сыном. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся в фойе, а потом перевела взгляд на Мишу.

Мой мальчик сидел в коляске, положив голову на сложенные на столе ручки, и с восторгом разглядывал зал, его глаза сияли.

— Мамочка! — Он повернулся ко мне, улыбаясь. — Тут так красиво! Смотри, какая большая люстра! Как в замке из мультика про Золушку! И музыка играет! И вон там аквариум с рыбками! Мам, можно я потом посмотрю на рыбок?

— Конечно, солнышко, — я погладила его вихрастые волосы. — Обязательно посмотришь.

— А папа Вадим сказал, что мы можем заказать что угодно! — Миша вытянул шею, пытаясь дотянуться до меню, лежащего на краю стола. — Мамочка, а тут есть пицца? Или блинчики? Можно мне мороженое? Шоколадное?

— Всё, что захочешь, милый, — я достала меню и раскрыла его перед нами, но буквы расплывались перед глазами, сливаясь в бессмысленные строки.

Миша замолчал на секунду, потом потянулся ко мне и схватился за мою руку.

— Мамочка, ты плачешь? Тебе больно? Где? Хочешь, я поцелую, подую, и все пройдет?

— Нет, мой хороший, — я быстро вытерла глаза. — У мамы ничего не болит. Просто... это слёзы радости. Потому что ты рядом. Потому что всё закончилось хорошо.

— Это папа Вадим меня спас! — Миша просиял с неподдельным восторгом. — Он же самый сильный на свете, да, мам? Он пришёл туда, к этому дяде плохому, и сказал ему, что я его сын! Прямо так и сказал! И дядя испугался! А потом папа Вадим взял меня на руки и вынес, а я обнял его вот так, крепко-крепко! — Миша показал, разводя широко руки. — И он мой папа! Навсегда, мам! Навсегда!

Навсегда.

Вадим сказал Мише, что будет его папой. И я знала, я уже успела узнать за эти дни, что Вадим Дамирович никогда не нарушает своих обещаний. Если он сказал, что будет рядом, значит, будет. Если он сказал, что защитит нас, значит, защитит. Если он обещал Мише навсегда, значит, так и будет.

Я снова вернулась к прежнему вопросу, словно язык к больному зубу.

Что я могу дать такому мужчине?

И сердце... моё сердце давно перестало слушать доводы разума. Оно билось для него. Стучало его именем. Сжималось от одного его взгляда, от одного прикосновения. Я уже не контролировала это.

Я... любила его.

— Мамочка, ну что ты молчишь? — Миша дёрнул меня за рукав. — Я тебе рассказываю про папу Вадима, а ты не слушаешь! Ты думаешь о чём-то грустном?

— Нет, солнышко, — я заставила себя улыбнуться, взъерошив его волосы. — Мама слушает. Рассказывай дальше.

— Ну вот! — Миша снова оживился, его ручки замахали в воздухе, иллюстрируя рассказ. — И когда папа Вадим вынес меня из квартиры, он обнял меня вот так! — Сын обхватил себя руками. — И сказал, что теперь никто-никто меня больше не обидит! И что он всегда будет меня защищать! И ещё он сказал, что я храбрый солдат!

Вздохнула, опуская взгляд. Вадим дал Мише то, чего у моего мальчика никогда не было. Отца. Настоящего отца, который обнимает, защищает, называет сыном и выполняет обещания. Который не бросает при первой трудности. Который не поднимает руку. Который просто любит.

А мне он дал надежду на то, что я не одна. Что рядом есть кто-то, на кого можно опереться. Кто не исчезнет, когда увидит мои проблемы.

Но заслуживаю ли я этой надежды?

Официант подошёл к столику, прерывая мои размышления.

— Добрый вечер. Могу я принять ваш заказ?

Я открыла меню наугад, ткнув пальцем в первое попавшееся блюдо и даже не прочитав название.

— Вот это, пожалуйста. И мороженое для сына, шоколадное. Большую порцию.

— Ура! — Миша захлопал в ладоши. — Спасибо, мамочка!

— Отличный выбор, — официант вежливо улыбнулся, записывая. — Что-нибудь из напитков?

— Чай. Просто горячий чай.

Он ушёл, и я снова осталась наедине с Мишей и мыслями, которые крутились бесконечной каруселью. Сын продолжал щебетать о том, как папа Вадим обещал научить его играть в шахматы и показать, как работает микроскоп в его университете, а я слушала вполуха, кивая в нужных местах и борясь с желанием разрыдаться от неуверенности в будущем.

Пять минут тянулись бесконечно. Я сидела, держа Мишу за руку через край стола и пытаясь унять дрожь, которая так и не прошла после всего произошедшего.

Сын все рассказывал, а я думала о Вадиме. О том, как он назвал Мишу своим сыном по телефону с доктором. О том, как избил Андрея за нас. О том, как смотрел на меня в машине, держа мою руку.

О его губах. О его глазах. О том, как он смотрит на меня и как касается.

И в этот момент дверь ресторана распахнулась.

Вадим вошёл, идя через фойе в зал, к нам, не оглядываясь по сторонам, его взгляд был прикован ко мне. В руках небольшой пакет с логотипом бутика, который располагался в соседнем здании.

Свет люстр ложился на его тёмные волосы, выхватывая отдельные блики седины. Широкие плечи под безупречным пиджаком. Уверенная походка. Он не спешил, но каждый шаг приближал его ко мне, и с каждым шагом воздуха становилось всё меньше.

Вадим Дамирович смотрел только на меня.

Он подошёл к нашему столику, положил пакет на свободный стул и опустился на своё место напротив меня. Протянул руку через стол, накрывая мою ладонь своей.

— Девочка моя, — Вадим склонив голову вбок, рассматривая меня. — Ты успокоилась?

— Да... мы с Мишей заказали... — Я запнулась, не зная, что ещё сказать, и просто смотрела на него.

Вадим кивнул, потом вдруг повернулся к Мише, наклоняясь ближе к коляске и приложив палец к губам, показывая мальчику молчать. И что-то прошептал ему на ухо, я с удивлением наблюдала за ними, видела, как глаза сына расширялись всё больше и больше, как улыбка расползалась по его лицу, как он в конце концов энергично закивал.

— Да! — сын забыл про знак молчания и громко выпалил. — Да, папа Вадим! Я согласен!

— Тогда смотри внимательно, Миш, — Вадим взъерошил его волосы. — И запоминай. Когда-нибудь ты будешь делать то же самое для своей девочки, которую полюбишь всем сердцем.

И тогда Вадим встал.

Обошёл стол.

И опустился передо мной на одно колено.

Мамочки...

Я открыла рот, но не смогла издать ни звука. Я смотрела на него, на этого мужчину, который стоял на колене передо мной посреди ресторана, и не верила, что это происходит на самом деле.

Что это происходит со мной.

Что ОН делает это со мной.

Вадим достал из крафтового пакета бархатную коробочку и раскрыл её. Внутри... было кольцо. Белое золото, в центре изящный бриллиант, окружённый россыпью мелких камней, которые переливались в свете люстры всеми оттенками радуги.

— Валерия, — я судорожно выдохнула от звука своего полного имени. Вадим Дамирович взял мою дрожащую руку в свою. — Я знаю, что для тебя всё происходит стремительно. Но за эти дни я понял главное, то, что не требует долгих раздумий.

Он поцеловал мои стертые ладошки и вновь поднял взгляд.

— Моя матушка рассказывала мне одну легенду, когда я был ещё совсем мальчишкой. — Он улыбнулся, в уголках его глаз появились морщинки. — О том, что когда человек рождается, Всевышний уже знает, кто станет его судьбой. И небо связывает их невидимой красной нитью. Эта нить может растягиваться, может запутываться, но никогда не рвётся. Рано или поздно два человека, связанные этой нитью, найдут друг друга. Не важно, какие расстояния между ними, они найдут друг друга сквозь все звезды. Потому что так предначертано. Потому что они созданы друг для друга ещё до рождения.

Слёзы потекли по моим щекам, но я не могла и не хотела их останавливать. Позволила себе быть слабой перед ним. Я не могла оторвать взгляда от его лица, от тёмных глаз, в которых был океан нежности для меня одной.

— Когда я встретил тебя, Лера, я сразу это понял, — прошептал Вадим. — Ты моя красная нить. Ты та, ради кого я готов просыпаться каждое утро. Та, ради кого я готов работать, строить и защищать. Ты мой дом и мой очаг. Моя семья теперь — ты и Миша.

Он коснулся моей щеки, стирая слезы.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, девочка. Хочу, чтобы ты носила мою фамилию и знала, что за твоей спиной всегда будет стоять мужчина, который не позволит никому причинить вам боль. Хочу усыновить Мишу и дать ему всё, чего он заслуживает. Лучших врачей, лучшее лечение, лучшее образование, лучшее будущее. Хочу, чтобы он никогда больше не знал, что такое страх.

Вадим вытащил кольцо из коробочки, держа его между нами на кончиках пальцев. Бриллиант поймал луч света и засиял ярче, рассыпая блики по нашей коже.

— Я знаю, что ты боишься, җаным. Знаю, что тебе страшно довериться снова после всего, что произошло. — Вадим Дамирович все еще касался моей щеки, а теперь прижался лбом к моему лбу. — Но я обещаю тебе, девочка моя, я не Андрей. Я никогда не подниму на тебя руку. Никогда не брошу тебя одну. Никогда не заставлю сомневаться в том, что ты самое дорогое, что у меня есть. Потому что я люблю тебя, Лера. Люблю так сильно, что не представляю больше ни одного дня без тебя рядом.

Любит...

Он сказал, что любит меня...

Дыхание мое оборвалось, и я закусила нижнюю губу, боясь, что ослышалась. Боясь, что это сон, и сейчас я проснусь одна в своей холодной квартире с протекающим потолком.

— Выходи за меня замуж, Лера. — Вадим поднёс кольцо к моему пальцу, не надевая, все еще оставляя выбор за мной. — Позволь мне заботиться о тебе и Мише до конца дней. Позволь мне быть твоим мужем и отцом твоего сына. Мужчиной, который будет рядом всегда, что бы ни случилось. Я обещаю любить тебя каждый день сильнее, чем вчера. Обещаю, что ты никогда больше не будешь одна.

Слёзы лились ручьями, наверняка глаза красные, но мне было всё равно. Всё равно, как я выгляжу. Всё равно, что подумают другие посетители ресторана. Было важно только одно.

Он любит меня!

Этот невероятный мужчина говорит, что любит... меня!

— Говори да, мамочка! — Миша захлопал в ладоши. — Ну же, говори! Тогда папа Вадим будет с нами всегда-всегда! Говори скорее!

— Да, — прошептала я.

Радостная улыбка расцвела на его губах, а сердце моё забилось ещё быстрее, сбиваясь с ритма. Он надел кольцо мне на палец, и оно легло идеально, словно было отлито специально для меня. Я смотрела на него и не могла поверить, что это реальность.

Вадим обхватил меня со стула а свои объятия, слегка приподнимая над полом. Я успела только схватиться за его плечи, как губы Вадима Дамировича накрыли мои. Одна рука зарылась в мои волосы на затылке, слегка сжимая. Он опустил меня на пол и обвил талию руками, притягивая ещё ближе.

Я выдохнула в его губы и ответила на поцелуй, поднимаясь на цыпочки и цепляясь за лацканы пиджака, позволяя ему вести, позволяя ему показать мне на языке прикосновений, насколько серьёзны его слова и намерения.

Он оторвался от меня, а я сразу спрятала лицо у него на груди. Вадим рассмеялся.

— Ура! — Миша продолжал хлопать в ладоши. — Теперь мы семья! Папа, мама и я! Настоящая!

Вадим еще раз улыбнулся мне, целуя ладонь с кольцом, и опустился на корточки перед коляской и взял Мишу за руки.

— Да, сынок. Теперь мы семья. И никто никогда нас не разлучит. Даю тебе слово. — Вадим прижал его к груди, и Мишка обхватил его шею руками. — Я твой папа, а ты мой сын.

Несмотря на весь ужас сегодняшнего дня, несмотря на всё, через что мы прошли, сейчас я была счастлива.

По-настоящему счастлива с настоящим мужчиной.

Глава 28. Разменная монета

Лера

Вечер пролетел в сказочной дымке.

Мы поужинали, Миша съел мороженое и ещё добавку в виде шоколадного домика, которую заказал Вадим, не слушая мои заверения, что ему достаточно сладкого.

Мы говорили о простых вещах, о завтрашней поездке к новому врачу, о планах на выходные, о том, что Вадим хочет отвезти нас в океанариум.

Он держал мою руку на столе, время от времени поднося её к губам и целуя у кольца на пальце, и каждый раз от этого жеста я теряла способность связно мыслить.

Когда мы приехали домой, Миша уже клевал носом. День был слишком насыщенным для пятилетнего ребёнка, и сейчас он едва держал глаза открытыми, зевая во весь рот.

— Пойдём, герой, — Вадим поднял его на руки, чтобы подняться наверх, и Миша устроился у него, обнимая за шею. — Покажу тебе твою комнату. Там тебя ждёт сюрприз.

— Какой сюрприз? — Миша попытался поднять голову, но она тут же упала обратно на его плечо.

— Сейчас увидишь. Мы поднялись на лифте, и Вадим открыл дверь в квартиру, сразу же ведя нас по коридору. Остановился у комнаты, где ночевал Миша и толкнул ее, включая свет.

Только выключатель теперь почему-то... Был внизу. Я точно помнил, что еще вчера он...

— Вот, сынок.

Я заглянула через его плечо и ахнула.

Комната была переделана в тематику... динозавров. На стенах огромные картины с разными видами этих животин, на полках выстроились в ряд фигурки тираннозавров, трицератопсов, птеродактилей.

Кровать с высокими бортиками, чтобы Миша не упал, была застелена одеялом с принтом роботов. На полу мягкий ковёр в форме следа динозавра. У окна появился детский стол, уже заваленный книгами про доисторических животных, космос и альбомами для рисования.

Синий стеллаж во всю стену с рост Мишки с подсветкой вмещал в себя море разных игрушек, а поверх него тянулся яркий рисунок космического пути с ракетами и кораблями.

— Это... это всё моё? — Миша поднял голову с плеча Вадима, протирая глаза кулачками.

— Всё твоё, — Вадим донёс его до кровати и осторожно уложил в неё. — Добро пожаловать домой.

Миша обвёл комнату взглядом, поворачивая голову из стороны в сторону, пытаясь охватить всё сразу. Потом его подбородок задрожал, и по щекам покатились слёзы.

— У меня никогда... — Он всхлипнул, хватая Вадима за рукав. — Никто никогда не делал мне такого подарка... это самая лучшая комната на свете!

Я же стояла в дверях в немом шоке.

Когда Вадим Дамирович всё это успел?

Мы уехали из квартиры Вадима утром, всего на несколько часов. Поехали в клинику к Романову, потом Миша был на ЛФК занятиях, потом мы гуляли в парке, потом... потом случилось всё то, что случилось. А сейчас мы вернулись, и здесь... готовая детская комната!

Неужели... неужели Вадим организовал это всё за один день? Пока нас не было?

Но когда? Как?

Я даже не знала, что он собирается это делать. Он не говорил ни слова, даже речи пока не шло о том, что... что мы будем жить тут и дальше. Я боялась думать об этом, а Вадим Дамирович не говорил. И теперь он... Просто взял и сделал ЭТО.

Создал для моего сына комнату мечты в своём доме. В доме, где мы теперь будем жить. Как... семья?

Слёзы снова потекли из глаз, я прислонилась к дверному косяку, прикрывая рот ладонью, чтобы сдержать всхлип.

Вадим присел и обнял Мишу, прижимая к груди и целуя в макушку.

— Рад, что тебе нравится, Миш. — Он улыбнулся ему. — А теперь давай собираться ко сну. Завтра нас ждёт важный день. Поедем к новому крутому доктору, договорились?

— Да! — Миша кивнул, вытирая слёзы. — Он поможет мне?

— Постараемся сделать всё, что только возможно, сынок.

Я вздохнула и отмерла, и тогда мы уже вместе помогли Мише переодеться в пижаму, которую Вадим достал из комода. Динозавры, конечно.

Зелёная с тираннозавром на груди.

Вадим бережно снял с Миши штаны, массируя мышцы на голенях лёгкими движениями. А я стояла и смотрела, как он хмурится, разглядывая тонкие ножки моего сына. Потом надел пижамные штаны и застегнул пуговицы на кофточке.

Они вдвоем сходили умыться и в туалет, а я... Я стояла столбом посреди комнаты, впервые не участвуя в этом всем. Это было... Это были такие странные ощущения. С одной стороны я привыкла и все выполняла на автомате, но с другой... С другой стороны, как будто кто-то снял с моих плеч тяжелый груз и разделил его со мной.

— Вот так. Готово. — Вадим уложил сына в кровать, укрывая одеялом и поправляя подушку под головой. — Спокойной ночи, Миш.

Он наклонился, целуя мальчика в лоб, потом в нос, и Миша захихикал.

— Щекотно, пап!

— Хорошо спи, сынок. — Вадим взъерошил его волосы. — Если что-то понадобится ночью, зови. Вот тут на кровати видишь, кнопка в виде робота, она немного светится в темноте. Нажми ее и я сразу приду, хорошо?

— Хорошо. — Миша зевнул, обнимая плюшевого динозавра, который лежал рядом на подушке. — Спокойной ночи, папа. Спокойной ночи, мамочка. Я вас люблю.

— И мы тебя любим, солнышко, — я наклонилась, целуя сына в щеку.

Вадим выключил основной свет, оставив включённым только ночник в форме луны на прикроватной тумбочке, и мы вышли из комнаты, прикрыв дверь.

В коридоре Вадим Дамирович развернулся ко мне, блеск в его глазах подстегнул меня и внутри всё сжалось в сладком предвкушении и одновременно неуверенности. Он протянул мне руку.

— Пойдём, җаным.

Я переплела пальцы с его пальцами, и позволила ему вести себя. Он впустил в меня внутрь его... нашей спальни вместе. Вадим закрыл дверь за нами и прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди.

Тишина, в которой я мнусь напротив под его взглядом.

— Иди сюда, девочка.

Я выдохнула и шагнула к нему, потом ещё один шаг, и он притянул меня за талию, прижимая к себе.

Его губы нашли мои, и поцелуй был уже не таким нежным, как в ресторане. Он был властным и жарким. Зубами прикусил мою нижнюю губу, отчего я ахнула, и он тут же воспользовался этим, углубляя поцелуй.

Вадим приподнял меня, я обвила ногами его талию, руки как-то уже сами собой легли ему на плечи. Он понёс меня к кровати, продолжая целовать, не отрываясь ни на секунду. Опустил на край матраса, встав между колен, и его руки зарылись в мои волосы, запрокидывая мне голову.

— Вадим... — Я выдохнула его имя между поцелуями, цепляясь за лацканы его пиджака.

— Что, җаным?

— Я... я боюсь, что это сон. — Слова вырвались сами, и я зажмурилась от того, как глупо это прозвучало. — Что сейчас проснусь, и ничего этого не будет. Что ты...

Он отстранился, взяв моё лицо в ладони и заставляя открыть глаза.

— Посмотри на меня, моя девочка.

Я подняла взгляд, встречаясь с его глазами.

— Это не сон, Лера, — прошептал Вадим мне в губы. — Ты моя невеста. И ты станешь моей женой, как только мы подадим заявление на развод. Миша будет моим сыном, как только оформим усыновление. И никто никто никогда не разлучит нас. Веришь мне?

Я кивнула, и он снова наклонился, целуя меня еще глубже. Он стянул с моих плеч куртку и бросил её в сторону. Потом за ней последовал мой свитер, отчего я вздрогнула.

— Замёрзла? — Вадим провёл пальцами по моим рукам вверх и вниз, оставляя за собой дорожки мурашек.

— Нет... просто...

— Просто что?

— Просто я... — Я сглотнула, опуская глаза. — Я не знаю, что делать. Как себя вести. Я...

Вадим усмехнулся, подцепляя мой подбородок пальцем и заставляя посмотреть на него.

— Ты ничего не должна делать, җаным. — Он наклонился, целуя меня в шею прямо под ухом. — Просто позволь... позволь показать тебе, насколько сильно я хочу тебя. Позволь мне всегда заботиться о тебе. И... любить тебя.

Он положил ладони мне на спину, расстёгивая бюстгальтер и снимая его, ткань опала с груди вниз, пока Вадим не отрывал взгляда от моих глаз. Затем он вновь склонился и переместил губы ниже по шее, к ключицам, я выгнулась от этого прикосновении, застонав.

— Вот так, девочка моя, — он не отрывался от меня, покрывая верх груди поцелуями. — Не сдерживайся.

И тут зазвонил телефон.

Вадим замер, уткнувшись лбом мне в грудь, он выдохнул сквозь зубы что-то на татарском, что точно было ругательством. Потом выпрямился, доставая телефон из кармана брюк.

— Виктор, — он провёл рукой по лицу, не сводя с меня горящего взгляда. — Мне нужно ответить. Это по делу Андрея, могут быть важные новости.

Я кивнула, пытаясь отдышаться и привести мысли в порядок. Вадим принял вызов, включая громкую связь, и сел на кровать. Потом обхватил меня за талию и перетянул к себе на колени. Одна его рука обвила меня, притягивая спиной к его груди, вторая держала телефон.

— Виктор, — он положил подбородок мне на плечо, губами касаясь кожи за ухом. — Слушаю тебя.

— Вадим, привет. Извини, что звоню так поздно. Но подумал, что ты захочешь узнать новости как можно скорее.

— Говори.

Пальцы Вадима прочертили ленивую линию вовнутрь на бедре, а я прикусила губу, пытаясь сосредоточиться на разговоре.

— Андрея взяли под стражу по факту организации похищения ребёнка. Это раз. — Виктор зашелестел бумагами. — Плюс к этому всплыла история с незаконной торговлей, в которую он был вовлечён вместе с этим Максимом Крыловым из стриптиз-клуба. Крылов уже дал показания, надеясь на смягчение приговора. Это два.

— Дальше, — Вадим провел ладонью по моему животу внизу к поясу джинсов, я прислонилась к нему плотнее, слушая.

— Друга Андрея из органов опеки поймали на горячем. Он уже начал оформлять документы на Мишу как на ребёнка, изъятого у нерадивой матери. Всё это ещё до того, как "похищение" должно было произойти. Полный идиот, если честно. Сейчас ему грозит лишение должности и уголовное дело за служебный подлог и злоупотребление полномочиями.

Вадим хмыкнул, проникая кончиками пальцев под пояс джинс, касаясь белья, отчего я едва не подпрыгнула на его коленях.

— И это всё?

— Нет. Самое интересное впереди. — Виктор вновь зашуршал бумагами на том конце. — Вадим, ты хочешь услышать результаты допроса Андрея? Мотив того, зачем ему вообще понадобился ребёнок, которого он бросил?

Вадим посмотрел на меня через плечо с вопросом в глазах. Хочу ли я знать? Я кивнула, шепча:

— Да. Хочу!

Он наклонился, целуя меня в щёку и в уголок губ, потом коротко в сами губы, и вернулся к телефону.

— Да, Виктор. Рассказывай.

— Значит, так. — Виктор вздохнул. — У Андрея была бабушка. Богатая женщина, владела несколькими объектами недвижимости в центре города и приличной суммой на счетах. Умерла где-то месяцев восемь назад, оставив завещание с весьма специфическим условием.

Я напряглась, предчувствуя, что сейчас услышу что-то неприятно. Вадим сжал меня крепче, его подбородок вновь уперся мне в плечо.

— Согласно завещанию, всё её состояние должно было достаться тому из трёх внуков, у кого есть наследник мужского пола. Сын. Именно сын, не дочь. Среди всех внуков только у Андрея был сын, хоть он сам и называл Мишу... — Виктор замялся, — калекой в разговорах. Именно так, дословно. И бабушку, как я понял, не устроила просто запись в паспорте, она знала, что он разошелся с Валерией и поставила ему ультиматум — вернуть сына в семью.

Я задержала дыхание. Вадим бросил телефон на кровать и обнял меня обеими руками, скрестив их на моём животе и прижимая к себе.

— Продолжай, — его интонация стала жёстче.

— Андрей решил сначала действовать по-хорошему, как он сам выразился. Заставить Валерию отдать ему Мишу на постоянное проживание добровольно, чтобы формально выполнить условия завещания. Он угрожал ей, давил, пытался запугать. Когда это не сработало, он начал планировать лишение родительских прав. Видео из клуба, подставные свидетели, друг в опеке, всё это было частью плана.

Я зажала рот рукой, борясь с тошнотой. Значит, всё это было ради денег. Ради наследства. Андрей готов был разрушить мою жизнь, напугать собственного сына до истерики, лишить меня родительских прав, и всё ради того, чтобы получить бабушкины квартиры и счета.

— Он даже не хотел сына, — прошептала я. — Он нужен был ему как... как билет к деньгам...

— Именно, — подтвердил Виктор. — Когда мы спросили его напрямую во время допроса, любит ли он Мишу, планирует ли жить с ним после получения опеки, он рассмеялся прямо в лицо следователю. Сказал буквально следующее, цитирую по протоколу: "Какая мне, блять, разница до этого калеки. Главное, что пацан был нужен для завещания. А после получения денег я бы его в интернат сдал и забыл о существовании".

Слёзы потекли по моим щекам. Вадим развернул меня лицом к себе боком, прижимая к груди и зарываясь в мои волосы.

— Хватит, Виктор, — он остановил друга. — Достаточно. Что с ним будет дальше?

— Суд. Похищение человека, торговля незаконным оборотом, попытка лишения родительских прав через подлог, клевета, шантаж. Ему светит лет десять минимум, может, и больше, если судья попадётся принципиальный. Плюс гражданский иск от твоей девочки за моральный ущерб, который я помогу составить, когда она будет готова. К тому времени, как он выйдет, Миша будет уже почти совершеннолетним, и Андрей никогда больше не сможет приблизиться к нему. Я прослежу за этим.

— Отлично, — Вадим вытирал слезы с моих щек. — Спасибо, что держишь в курсе, друг. Если что-то ещё всплывёт, звони в любое время.

— Конечно. И, Вадим... передавай Валерии мои искренние поздравления с помолвкой. Ибрагим из ресторана уже всем нашим растрепал про твоё предложение перед полным залом.

Вадим усмехнулся, прижимаясь лбом к моему лбу.

— Пусть трепется. Мне всё равно, кто что говорит. Спокойной ночи, Виктор.

— Спокойной ночи, молодожены.

Он отключил телефон и теперь отбросил его куда-то на прикроватную тумбочку, обнимая меня и укладывая на кровать рядом с собой. Я лежала, уткнувшись ему в грудь, и плакала, выпуская всё напряжение, весь страх этого бесконечного дня.

— Ну-ну, җаным, — он гладил меня по волосам. — Всё позади. Он больше не причинит вам вреда.

— Он хотел забрать Мишу... — Я всхлипнула. — И потом бросить его в интернате... собственного сына... ради денег...

— Миша больше не его сын. — Вадим приподнял моё лицо, безуспешно вытирая слёзы. — Миша мой сын. А Андрей получит то, что заслуживает. Он больше никогда не приблизится к вам.

Я посмотрела на него сквозь слёзы, на этого мужчину, который спас моего сына, избил мужа за то, что тот посмел нас обидеть, сделал мне предложение и пообещал защищать нас до конца своих дней.

И тогда все страхи и сомнения. Вся осторожность, которой я окружала себя после Андрея... Всё это рассыпалось в прах.

Я потянулась к Вадиму, целуя его первой. Несмело прикасаясь губами к его губам и замирая, боясь, что делаю что-то не так. Но Вадим замер тоже, безмолвно позволяя мне вести. Не перехватывал инициативу, не углублял поцелуй. Просто замер под моими касаниями.

Я целовала его губы, и он отвечал на каждое прикосновение, но давал мне время. Я скользнула руками с его широких плеч, ниже, к пуговицам рубашки, и начала расстёгивать их одну за другой дрожащими пальцами.

— Лера... — Он поймал мои руки, останавливая. — Девочка, ты уверена? После всего, что произошло сегодня, может, тебе нужно просто отдохнуть...

— Уверена, — я прошептала, смущенно поднимая глаза. — Я... Я хочу... тебя, Вадим. Сейчас. Очень хочу.

Его взгляд потемнел, приобретая хищный блеск. Он перевернул нас, ложась на спину и усаживая меня себе на бёдра верхом. Его руки легли мне на талию.

— Тогда бери, җаным. — Вадим откинул голову на подушку. — Делай со мной все, что хочешь. Касайся меня как хочешь. Я весь твой. Бери от меня всё, что пожелаешь.

Я замерла, не зная, с чего начать. Просто смотрела на этого невероятного мужчину подо мной. Широкие плечи, мощная грудь под расстёгнутой наполовину рубашкой, руки, которые могли сломать кого угодно и одновременно держали меня столь нежно.

Вадим был... большим. Во всех смыслах. Высоким, широкоплечим, с мощным торсом и сильными руками. Рядом с ним я казалась самой себе невероятно хрупкой и неуклюжей.

— Вадим... — Я провела пальцами по его груди поверх рубашки, мышцы напряглись под моим прикосновением. — А можно... можно я...

— Можно всё, что хочешь, девочка моя. — Он накрыл мою руку своей, направляя к следующей пуговице. — Раздевай меня. Не бойся. Я не сделаю ничего, чего ты не хочешь.

Я расстегнула ещё одну пуговицу, потом ещё одну, открывая всё больше его кожи. Загорелой, покрытой россыпью волос на груди. Потом стянула рубашку с плеч вместе с пиджаком, и он помог мне, приподнимаясь и скидывая её на пол.

Мамочки...

Широкая грудь, рельефный пресс, мышцы, которые перекатывались под кожей при каждом движении.

— Нравится то, что видишь? — Он усмехнулся, смотря на меня из-под ресниц.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова и положила ладони ему на грудь, проводя по мышцам, ощущая сильное биение сердца. Спустилась ниже, к прессу, обводя каждый кубик, и Вадим застонал, запрокидывая голову.

— Всевышний, Лера... продолжай... не останавливайся...

Я продолжила, спускаясь ещё ниже, к поясу его брюк. Зависла, смотря на пряжку ремня. Пальцы коснулись металла, и я подняла глаза на Вадима.

— Могу ли я... — Я сглотнула. — Могу ли я сделать всё сама?

Его челюсть напряглась, адамово яблоко дёрнулось, когда он сглотнул.

— Можешь, җаным. Можешь делать со мной всё, что захочешь. Я весь твой.

Глава 29. Моя красивая, красивая девочка

Лера

Я расстегнула ремень.

Металлическая пряжка звякнула, этот звук в спальне показался оглушительно громким, почти неприличным. Пальцы дрожали, но я заставила себя взяться за пуговицу на его брюках, затем потянуть молнию вниз.

Вадим не шевелился, только грудная клетка его вздымалась чаще, а мышцы пресса напряглись под второй моей ладонью. Я потянула брюки с его бедер, он приподнялся, помогая, и ткань полетела на пол вслед за рубашкой.

Теперь Вадим лежал передо мной в одних боксерах, которые ничего не скрывали. Очертания его возбуждения проступали под тканью настолько явно, что внизу живота у меня всё сжалось в горячий узел.

Я замерла, не зная, что делать дальше.

— Девочка моя, — его ладонь легла на мою щеку, заставляя поднять глаза. В его взгляде не было ни капли насмешки или нетерпения, только нежность и желание. — Ты испугалась чего-то? Чего?

— Я хочу... — слова застряли в горле, я облизнула пересохшие губы. — Я хочу попробовать кое-что, но не знаю, как... и боюсь сделать неправильно.

Он усмехнулся краешком губ, его большой палец прошелся по моей нижней губе, слегка надавливая.

— Со мной нельзя сделать неправильно, җаным¹. Я научу тебя всему, что ты захочешь узнать. Только скажи мне, чего ты хочешь.

Я набрала в легкие побольше воздуха и выпалила, зажмуриваясь, чтобы не видеть его реакции:

— Я хочу... поцеловать тебя. Там.

Молчание длилось несколько ударов сердца. Потом Вадим выдохнул сквозь зубы, и я открыла глаза. Он смотрел на меня так, словно я предложила ему нечто невероятное. Зрачки расширены до предела, челюсть сжата, пальцы на моей щеке дрогнули.

— Лера, это не обязательно. Ты не должна делать ничего такого только потому, что думаешь, будто я этого жду.

— Я знаю, что не должна, — я накрыла его ладонь своей, прижимая крепче к щеке. — Но я хочу. Правда хочу, Вадим. Я никогда... — запнулась, чувствуя, как щеки заливает румянец, — никогда этого не делала. Но с тобой я хочу попробовать. Позволь мне.

Он долго молча смотрел на меня, поглаживая по щеке, потом хрипло прошептал:

— Хорошо, моя девочка. Но если тебе станет некомфортно, ты остановишься. Обещай мне.

— Обещаю.

Я выдохнула, склонилась над ним, нависая сверху, и сначала поцеловала губы, благодаря за то, что он снова дал мне выбор. Мужские ладони едва ощутимо легли на мою талию.

Потом я переместилась ниже, касаясь губами подбородка с щетиной, царапавшей мои губы и посылавшей по телу мурашки острого возбуждения. Затем — шея, и Вадим запрокинул голову. Я спускалась всё ниже, целовала его плечи, ключицы, литую грудь, спускаясь по его коже, мускулы под моими губами напряглись, его руки упали на простынь, позволяя мне идти ниже.

Я провела языком по линии пресса, обводя каждый кубик, ощущая солоноватый вкус его кожи и легкую дрожь мышц. Вадим гортанно застонал, отчего по моему позвоночнику пробежала волна колючих мурашек.

Его пальцы зарылись в мои волосы, просто касаясь, это прикосновение придавало мне смелости.

— Продолжай, — выдохнул он, от восхищения в его голосе я едва не воспарила, напитываясь смелостью. — Лера... ты...

Я спустилась еще ниже, к кромке боксеров, и замерла. Сердце колотилось как у птицы колибри, пальцы подрагивали, когда я подцепила резинку и потянула вниз. Вадим вновь приподнял бедра, помогая, и через мгновение он был полностью обнажен.

Его плоть предстала передо мной — большая, напряженная, с выступающими венами и влажной набухшей головкой. Вадим был очень возбужден. Я сглотнула, рассматривая его откровенно и беззастенчиво, чего никогда не позволяла себе раньше.

С Андреем всё происходило быстро, болезненно и безлико. А с Вадимом каждый раз я хотела запомнить все до мелочей — и то, как в свете ночника блестит его кожа, и то, как подрагивает жилка на стволе, и то, как тяжело и часто он дышит, ожидая моего следующего движения.

Я протянула руку и несмело коснулась его. Кожа оказалась горячей и бархатистой, под ней пульсировала кровь, сама плоть иногда подрагивала. Вадим шумно выдохнул, когда я обхватила его пальцами у основания, а я завороженно наблюдала, как головка напрягается еще сильнее, наливаясь краской.

Я провела ладонью вверх до самой вершины, и бедра дернулись навстречу мне.

— Вот так, җаным, — прошептал он, поглаживая меня по голове. — Ты умница. А теперь... если хочешь... попробуй поцеловать.

Я покраснела и склонилась ниже, мои губы коснулись его плоти у самого основания. Сначала робко, почти невесомо, затем чуть увереннее. Его вкус был терпким, с легкой горчинкой, и этот вкус показался мне самым интимным, что я когда-либо пробовала.

Я повела губами вверх по всей длине, ощущая, как каждая венка обозначается под моим языком. Вадим застонал громче, его пальцы сжались в моих волосах, и я окончательно осмелела.

Достигнув головки, я обвела ее языком по кругу, пробуя капельку, что выступила на ней. Соленая, чуть горьковатая и вязкая — необычно, но не противно. Скорее, волнующе, потому что это была его реакция на меня.

Я делала это с ним. Я заставляла Вадима Дамировича стонать. Я сомкнула губы вокруг головки и втянула его в рот, стараясь не задеть зубами. Он был слишком большим для меня, челюсть сразу заныла, но я продолжала, помогая себе рукой у основания, сжимая и поглаживая там, куда не могла достать губами.

— Всевышний... Лера... — его голос сорвался на рык, а бедра напряглись. — Ты... ох...

Я заскользила губами вверх-вниз по стволу, стараясь подражать тому ритму, который он задавал мне ранее, показывая, как правильно его... трогать. Медленно, с нарастающим темпом, втягивая щеки. Мои движения были неуклюжими, я то и дело задевала плоть зубами, и несколько раз мне приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание и убрать с губ ниточку слюны, смешанную с его смазкой.

Но Вадим не жаловался, наоборот, его стоны становились громче, дыхание чаще, бедра начали слегка двигаться в такт моим движениям. Он шептал что-то несвязное на татарском, изредко проскакивало «Яхшы кыз...»² или «Тагын... Тагын...»³. Я не понимала, но по тому, что с ним происходило, радовалась, что всё делаю правильно.

— Возьми глубже, — выдохнул он. — Если сможешь... расслабь горло... да, вот так... Да-а-а...

Я попыталась, и у меня получилось, он вошел глубже, почти до предела. Я замерла, привыкая к ощущению наполненности. Его вкус наполнил меня, дышать было сложнее, но я не отстранилась, пытаясь дышать через нос.

Сглотнула, отчего Вадим сжал сильнее мои волосы на затылке, и принялась двигаться быстрее. Теперь уже не просто скользила губами, а по-настоящему отдавалась этому ритму. Вбирала его глубже, выпускала изо рта, обводила языком головку, снова вбирала в рот, и с каждым движением наслаждалась тем, как он теряет контроль.

— Еще... Лера... я сейчас... — Вадим срывался на рык, бедра дергались, пальцы в моих волосах сжались почти до боли. Я ускорила темп, вбирая его настолько глубоко, насколько могла, и вдруг он попытался отстранить меня. — Остановись... я сейчас...

Но я сжала пальцы у основания и обхватила припухшими губами головку, посасывая её, а второй рукой скользнула ниже, отчаянно набираясь смелости и страшась сделать что-то не так. И погладила его напряженные яички так, как однажды подсмотрела в каком-то фильме еще до замужества.

Вадим низко зарычал, не сдерживаясь. Его тело выгнулось дугой, обе ладони обхватили мой затылок, он двинул бедра навстречу и излился мне в рот горячим семенем. Я сглотнула раз, другой, вдохнула носом и сглотнула третий, ощущая, как его вкус разливается по языку и нёбу, горечь, но почему-то не отталкивающая.

Наоборот, от осознания того, что я довела его до такого состояния, что я заставила его потерять контроль, внутри разливалось пьянящее чувство собственной власти.

Когда Вадим расслабился, я отстранилась и вытерла губы, поднимая на него взгляд. Вадим приподнялся на локтях и уставился на меня так, словно видел впервые.

— Ты... ты проглотила? — ошеломленно прошептал он.

Я кивнула, прикусывая губу, и только сейчас ощутила, что на губе осталась капелька. Я слизнула ее языком, и от этого жеста Вадим снова застонал, закрывая глаза.

— Лера... — он сел и обхватил мое лицо ладонями. — Ты моё невероятное счастье. Я не знаю, чем заслужил тебя. Я даже представить не мог... — он покачал головой. — Что мне достанется такая чувственная девочка.

— Мне понравился, — честно призналась я. — Твой... вкус.

Он поцеловал меня глубоким поцелуем, словно бы его совершенно не смущал собственный вкус на моих губах. Его язык проник в мой рот, властно раздвигая губы, и это было настолько интимно, что я застонала ему в рот. Потом Вадим отстранился и встал с кровати.

— Я сейчас вернусь, — бросил он через плечо, направляясь на выход.

Я смотрела ему вслед на широкую спину, на перекатывающиеся мышцы и уверенную походку. Я прижала руки к груди, прикрывая обнаженную кожу. Бюстгальтера на мне не было, только джинсы, которые я так и не сняла.

Я смущенно скрестила руки, ожидая его возвращения, и в голове была только одна мысль: что будет дальше?

Вадим

Я вышел из душа через пару минут, наскоро обтеревшись полотенцем и бросив его на бортик.

Вода смыла остатки разрядки, но не желание, оно пылало в крови, стоило лишь вспомнить, как Лера смотрела на меня своими небесными глазами, прежде чем склониться и подарить мне самый невероятный минет в моей жизни.

Эта девочка делала это впервые, но оно же стало самым развратным в моем опыте, потому что я точно знал, что она отдавалась этому со всей своей неопытной страстью.

И она проглотила всё до капли, даже не поморщившись, а потом слизнула остатки с губ с таким невинным видом, что у меня снова встало еще до того, как я вышел из комнаты.

Я тряхнул головой, отгоняя образы, которые могли бы снова меня довести до разрядки раньше времени, и толкнул дверь в спальню.

Лера сидела на краю кровати, прикрывая грудь руками, в одних джинсах. Волосы её растрепались, щеки пылали, а в глазах застыла смесь гордости и смущения, словно она сама не верила в то, что только что сделала, и теперь не знала, как себя вести.

Я прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди, позволяя себе несколько секунд просто смотреть на нее.

Моя женщина. Моя невеста. Моя нежная и робкая девочка, которая только что доказала, что внутри нее горит такой огонь, какого я не встречал ни в одной другой. И сейчас она сидела, прикрываясь от меня, хотя я уже видел каждый сантиметр ее тела, уже целовал ее везде, уже был внутри нее.

Эта смесь неопытности и проснувшейся страсти меня сводила с ума.

— Тебе неловко? — я улыбнулся, склонив голову набок.

Она подняла глаза и тут же опустила. Бюстгальтера на ней не было, и ее полная грудь с розовыми затвердевшими вершинами была скрыта только перекрещенными руками, что делало зрелище еще более соблазнительным.

Я оттолкнулся от косяка и направился к ней, не сводя глаз. Она следила за мной снизу вверх, ее дыхание учащалось с каждым моим шагом.

— Ответь, Лерочка, — я остановился в полуметре, нависая над ней и упирая ладони в матрас по обе стороны от ее бедер. — Тебе неловко?

— Да... очень, — выдохнула она.

— Почему, мой свет? Почему ты прячешься от меня? — я коснулся пальцем ее запястья, убирая одну руку в сторону. Она не сопротивлялась, только вздрогнула, когда ее грудь открылась моему взгляду. Я убрал вторую руку и теперь она сидела передо мной, обнаженная до пояса, тяжело дыша, и ее напряжённые соски смотрели прямо на меня, умоляющие о прикосновении. — Вот так. Моя красивая, красивая девочка. Тәмлем минем... Соңгы тамчысына кадәр йоттың бит...⁴

Лера не поняла ни слова, но все равно залилась румянцем, но взгляд не отвела. Я провел костяшками пальцев по ее скуле, спускаясь ниже, к шее, ключицам, останавливаясь в ложбинке между грудями. Ее кожа покрылась мурашками, и соски, казалось, затвердели еще сильнее.

— Ты знаешь, что я хочу сделать с тобой сейчас? — я провел кончиком пальца вокруг одного соска, не касаясь его, очерчивая ареолу снова и снова, пока Лера не подалась грудью вперед в мою ладонь.

— Что? — прошептала она, и ее голос сорвался на всхлип, когда я наконец коснулся вишневой вершинки и легко сжал.

— Я хочу, чтобы ты снова оказалась сверху, — я наклонился и поцеловал ямочку у основания ее шеи. — Но на этот раз мы сделаем это по-настоящему. Ты оседлаешь меня, и я войду в тебя. И ты будешь двигаться так, как захочет твое тело. А когда ты устанешь... — я прикусил кожу на ее плече, заставляя ее охнуть, — я возьму контроль.

Лера судорожно вдохнула, и ее руки легли мне на плечи, словно ища опору.

— Я не знаю, как... — начала она, но я перебил, прижимая палец к ее припухшим после моего члена в ее ротике губам.

— Твое тело знает, доверься ему. Доверься мне.

Я опустился перед ней на корточки и взялся за пуговицу на ее джинсах. Расстегнул, потянул молнию вниз, она задержала дыхание. Затем подцепил пояс и потянул вниз, стягивая джинсы с ее бедер вместе с трусиками, раздевая ее до наготы быстрее, чем она ожидала.

Лера ахнула от неожиданности, приподнимаясь, и ткань соскользнула на пол. Я подхватил ее лодыжку, снимая носочек, затем поцеловал косточку на щиколотке, стопу, пальчики, затем проделал то же самое со второй ногой, задерживаясь и прикусывая нежную кожу на подъеме стопы. Приподнялся и с улыбкой поцеловал ее коленку, а Лера, покраснев, протянула ладошку и коснулась моей щёки.

Теперь она была полностью обнажена передо мной, я на коленях между ее ног. Ее лоно было открыто моему взгляду, оно уже влажное, с набухшим клитором, который выглядывал между больших губ. Смазка блестела в приглушенном свете ночника, а бедра подрагивали в ожидании меня.

И тогда я подхватил ее под попку, придвигая к краю, отчего Лера ахнула и упала навзничь, а я наклонился и сначала легко поцеловал ее лоно поверх клитора, а после просунул кончик языка в ее мокрые складочки и провел снизу вверх, смакуя ее вкус на своих губах.

— Тәмле... Бик тәмле... Бал кебек...⁵ — прорычал я в ее лоно.

— Вадим! — она вскрикнула, вцепляясь пальцами в мои волосы.

Я прижался губами к ее клитору и всосал его, слегка прикусывая зубами, а языком продолжил терзать пульсирующую жемчужинку. Ее бедра дернулись, и она застонала, зажимая рот ладонью. Я чувствовал, как вибрирует ее тело под моими ладонями, которыми я обхватывал ее ягодицы и притягивал ближе к лицу.

Я отпустил клитор, разве ее ножки шире, укладывая на свои плечи, и проник языком внутрь. Она была очень мокрой, ее мышцы сжались вокруг моего языка, а соки намочили подбородок.

Лера закинула голову назад, её дыхание превратилось в прерывистые всхлипы.

— Нет, девочка, — прошептал я, когда она попыталась свести ноги от слишком сильного наслаждения. — Рәхәтлән, кызым... Тыңла мине... ⁶

Лера послушно замерла.

Я продолжал брать её языком, чередуя глубокие проникновения с поверхностными, когда кончик лишь дразнил вход. Потом возвращался к клитору, обводил его кругами.

Её зрачки расширились, заполняя всю радужку, она на самом краю.

— Вадим... — выдохнула она. Я же хотел растянуть это удовольствие.

Я отстранился, поднимаясь на ноги. Лера разочарованно застонала, откинувшись на подушки и тяжело дыша.

Я улыбнулся, обводя её взглядом.

— Не сейчас, җаным, — я лег на спину и протянул ей руки. — Иди ко мне, садись сверху. Я хочу увидеть, как ты возьмёшь для себя всё, что захочешь.

Она колебалась секунду, потом все же перевернулась и на четвереньках подползла ближе, грациозно покачивая попкой, не осознавая, насколько она сексуальна.

Лера перекинула ногу через мои бедра и опустилась, упираясь ладонями мне в грудь. Ее влажное лоно коснулось моей плоти, и я застонал от этого соприкосновения. Я обхватил ее бедра, помогая приподняться, и направил головку к ее входу. Она была настолько мокрой, что головка скользнула, но не вошла. Я повторил и замер, отдавая Лере контроль.

— Медленно, — прошептал я, смотря в небесные глаза и поглаживая ее бедра. — Опускайся, контролируй темп. Если будет больно или устанешь — остановись.

Она кивнула и начала опускаться. Головка раздвинула влажные складки, и тугое тепло обхватило меня, опускаясь все ниже.

Лера была такой узкой, такой тесной, что мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не кончить во второй раз. Моя робкая девочка, которая еще час назад боялась просто раздеться передо мной, сейчас сама насаживалась на меня, ее лицо исказилось от напряжения и удовольствия.

В свете ночника ее кожа казалась фарфоровой, а распущенные волосы обрамляли лицо золотым ореолом.

Она села, вобрав меня до основания, и замерла, привыкая к ощущениям в таком положении. Ее внутренние мышцы пульсировали вокруг меня, и от этих сокращений перед глазами у меня всё плыло.

— Тебе не больно, красавица? — спросил я, сжимая ее талию и стараясь не двигаться, хотя разгоряченная кровь требовала начать вбиваться в нее.

— Нет... — выдохнула Лера, открывая глаза. В них блестели слезы от слишком сильных эмоций. — Это... Вадим, это совсем не так, как раньше. Это...

— Потому что это правильно, — я улыбнулся ей, сжимая ее бедра и помогая начать движение. — Потому что мы созданы друг для друга. А теперь двигайся. Найди свой ритм, девочка. Не стесняйся меня, будь собой.

Она начала двигаться, сначала робко, неуверенно приподнимаясь и опускаясь на сантиметр-два. Ее бедра описывали неуклюжие круги, а пальцы вцепились в мою грудь, оставляя полумесяцы от ногтей.

Но постепенно ее движения становились увереннее. Лера нашла угол, при котором ей было особенно ярко, и она тихо застонала, запрокидывая голову. Волосы золотом взметнулись и опали на плечи.

Ее ритм ускорился, бедра задвигались свободнее, и теперь она уже не осторожничала, Лера скакала на мне, отдаваясь своим ощущениям.

О, какое это было зрелище!

Ее грудь подпрыгивала в такт движениям, она вся была влажная от пота, а бусинки сосков стояли, приманивая взгляд. Я приподнялся на локтях и поймал один сосок губами, втягивая его в рот и посасывая в такт ее скачкам.

Лера вскрикнула, и ее бедра ускорились, судорожно и беспорядочно скользя по мне. Внутри у нее всё сжалось, она приближалась к краю своего наслаждения, а я хотел поймать этот момент, чтобы запомнить его навсегда.

Это был ее второй секс, в котором она получала удовольствие, а не терпела боль. И это был ее первый секс верхом, когда она сама контролировала процесс и сама гналась за оргазмом, не стесняясь своих чувств.

Моя неопытная, но такая искренняя девочка — она не знала никаких техник, не умела двигаться развратно, хотя очень долго танцевала стрип, но ее естественная страсть заводила меня сильнее, чем все бывшие любовницы вместе взятые.

— Да... да, Вадим... — она шепотом стонала, чтобы не быть слишком громкой, мое имя в ее устах ощущалось игристым вином на кончике языка. — Я... я...

— Девочка моя, — я сжал ее ягодицы, помогая двигаться быстрее и одновременно сдерживая себя от того, чтобы не начать вбиваться снизу. — Ты такая красивая, ты самая восхитительная, моя желанная и любимая невеста.

Она всхлипнула, зажмурившись от моих слов. Ее движения стали отчаянными. Лера насаживалась на меня снова и снова, и влажные шлепки наших тел заполняли спальню вместе с ее тихими вскриками и моими стонами.

Но я видел, что она устает, ее бедра дрожали, дыхание сбилось, ломая ритм. Лере не хватало сил переступить грань, оргазм ускользал от нее, оставляя беспомощной, она растерянно закусила губу.

И тогда я взял контроль.

Одним движением я приподнял ее за бедра, не выходя из нее, фиксируя над собой на весу. Ее глаза расширились от неожиданности, и она вцепилась в мои плечи, чтобы не упасть.

— А теперь, — прошептал я, вжимаясь пятками в матрас и делая первый рывок, вбиваясь в нее снизу жестким, рваным ритмом, — продолжим...

Я больше не сдерживался. Каждый толчок был глубоким и мощным, я входил в нее до основания и сразу возвращался обратно, задавая безжалостный темп, который заставлял ее кусать губы и зажимать ладошкой рот, чтобы не кричать в голос. Лера больше ничего не контролировала, отдаваясь мне. Я держал ее за бедра и насаживал на себя снова и снова.

В голове билась только одна мысль: она моя. Моя женщина. Я хочу, чтобы со мной Лера всегда ощущал себя желанной до потери рассудка, чтобы она осознала, насколько она красива, насколько светла ее душа, насколько она нежна.

Я хотел, чтобы Лера больше никогда не плакала от боли или горя, чтобы она никогда ни в чем не нуждалась, чтобы по-настоящему была счастлива со мной, забыв обо всем плохом, что было до меня.

— Вадим... пожалуйста... еще... не останавливайся...

Лера шептала что-то, опустив голову, и вдруг склонилась, падая мне на грудь, утыкаясь мокрым от слез лицом в мою шею. Ее дыхание опалило моё ухо, а слова обожгли душу:

— Я люблю... Люблю... Люблю... Люблю...

— Моя нежная, — простонал я, одной рукой зарываясь в ее волосы, прижимая к себе, а другой удерживая ягодицы, продолжая входить под новым углом. — Я люблю тебя, мой свет, моя красавица. Люблю...

Я ускорил темп, оглаживая ладонью влажные ягодицы и поясницу, покрытую мурашками. Лера пыталась двигаться навстречу, вырывая из меня стоны и добавляя сложности в том, чтобы сдерживаться. Лоно ее обволокло меня судорожными сокращениями, предвещая оргазм.

— Да, жаным, — выдохнул я, чувствуя, как и сам подхожу к пределу. — Ты в моих руках, девочка. Не сдерживайся...

Лера застонала мне в шею и замерла, выгнувшись, сжав меня внутренними мышцами, а после задрожала, обнимая и дрожаще постанывая в моих объятиях. Я зарылся лицом в ее влажные локоны и последовал за ней тремя толчками позже, изливаясь с гортанным рыком.

Слёзы моей любимой на шее. Её голос, застывший в «люблю». Есть ли в жизни мужчины момент большей правды, чем этот?

Вся моя власть, весь контроль свелись к одному: держать Её. Не подавлять, не подчинять — держать в руках саму её душу, трепещущую и освобождённую, чтобы она стала рядом со мной счастливой и защищенной.

Когда я открыл глаза, Лера лежала на моей груди, обессиленная, ее слезы капали мне на ключицу. Ее тело всё еще подрагивало, а дыхание было частым и поверхностным.

— Тише, тш-ш-ш, моя девочка, — я погладил ее по спине и по волосам, по вздрагивающим плечам, пока мое сердце возвращало обычный ритм. — Ты такая нежная. Такая смелая. Я благодарен тебе за каждый твой шаг в наших отношениях, за твое доверие, свет души моей.

— Я люблю тебя, — прошептала Лера, уткнувшись носом в мое плечо, ее голос был таким слабым и беззащитным, что у меня сердце сжало тисками. — Так сильно люблю, что мне страшно! Мне так страшно, Вадим! Я никогда... никогда не думала, что так бывает. Что можно... Что можно так любить!

— Я люблю тебя без остатка, моя прекрасная, — я поцеловал ее в макушку, прижимая крепче и натягивая на нас одеяло. — Ты моя красная нить, Лера. Ты — моя судьба. Моя душа.

Я перекатился на бок, укладывая ее рядом и продолжая гладить по волосам, пока ее дыхание не выровнялось. Завтра будет душ, завтра будет врач с... сыном.

Лера уже почти спала в моих руках, а на ее губах застыла легкая улыбка. Я поцеловал ладошку, отчаянно любуясь своей девочкой.

«Жаным» — частица души. Так меня учили, так меня воспитывали. Быть опорой для женщины.

Мысль простейшая, как удар сердца: быть причиной её счастья — вот единственный смысл, достойный мужчины. Всё остальное — суета, пыль под ногами. Есть только она, уснувшая женщина в моих руках.

Я смертен. Конечна моя сила, иссякнет жар, наступит миг, когда я не смогу быть для неё нерушимым щитом. И от этой несправедливости жизни я любил Леру ещё неистовее.

Пусть время сотрёт моё имя, но эту любовь, всю защиту, которую я ей подарю любой ценой — это не отнимет никто.

¹ «җаным» >Душа моя

² «Яхшы кыз» >Хорошая девочка

³ «Тагын... Тагын...» >Еще... еще...

⁴ «Тәмлем минем... Соңгы тамчысына кадәр йоттың бит...» >Сладкая моя... ты ведь всё до последней капли проглотила...

⁵ «Тәмле... Бик тәмле... Бал кебек...» >Вкусно... очень вкусно... как мёд...

⁶ «Рәхәтлән, кыз... Тыңла мине...» >Наслаждайся, девочка... слушайся меня…

Глава 30. Утро с тобой

Вадим

Пробуждение наступило задолго до того, как свет пробрался сквозь щель между шторами.

Я лежал без движения, прислушиваясь к тишине спящей квартиры, и наслаждаясь тем, как сопит Лера. Её голова покоилась на моей груди, волосы рассыпались по плечам и по моей руке золотистой волной, а ладонь лежала у меня на животе. За окном падал снег, укутывая город в очередной зимний день, а здесь, в спальне, было уютно, как в детстве, когда мать заваривала травяной чай с мёдом и рассказывала сказки о богатырях.

Моя женщина спала, и сон её был доверчивым и спокойным. Я осторожно коснулся пальцами её запястья, ощущая под кожей частый, как у пташки, пульс, и позволил себе редкую роскошь — просто лежать и ни о чём не думать.

Вчерашний вечер оставил после себя целую россыпь воспоминаний, каждое из которых можно было перебирать, как чётки: её губы на моей коже, её неумелый, но искренний голод, с которым она пыталась доставить мне удовольствие, её расширенные зрачки после того, как она проглотила всё до капли и облизнулась с таким невинным видом, что я едва не кончил снова от одного этого зрелища. Моя девочка теперь сама тянулась ко мне, и от осознания этого внутри разгоралось обожание, не имевшее ничего общего с похотью.

Лера пошевелилась, прижимаясь ближе, и её губы скользнули по моей ключице. Она целовала меня во сне, и это прикосновение пробрало меня до задержанного дыхания, в котором я страшился ее спугнуть.

Я повернул голову и поцеловал её в волосы. Лера томно вздохнула, ресницы её дрогнули, и через мгновение на меня уставились два бездонных небесных омута, в которых ещё искрились остатки сна.

— Ты... давно проснулся? — её шепот после сна прозвучал столь интимно, что у меня прилила кровь к паху.

— Достаточно, чтобы насмотреться на тебя вдоволь, красавица, — я провёл костяшками пальцев по её щеке, спускаясь ниже, к шее, где под тонкой кожей бился пульс. — И понять, что не налюбуюсь никогда.

Она заспано улыбнулась без привычной тени тревоги. Пальчики Леры погладили мою грудь, и она, чуть приподнявшись на локте, сама потянулась к моим губам, её дыхание было частым-частым, но краска смущения окрасила щеки.

Хочет удовольствия, но стыдно.

Я ощутил робкое прикосновение её рта, прежде чем запустил ладонь в её спутанные волосы, фиксируя затылок. Поцелуй я сразу сделал глубже: сменил невинное касание на влажное проникновение языка, растягивая её первый же выдох в долгий стон. Сжал свободной рукой талию сквозь одеяло, ощущая, как по её коже прокатывается дрожь пробуждения.

Я разорвал поцелуй ровно на вдох, и пока Лера судорожно дышала, уткнувшись носом мне в подбородок, перекатил её поверх себя. Мои ладони обхватили её бёдра, направляя, и через секунду она уже сидела верхом на моём прессе. Нагая, взъерошенная, с полусонным румянцем на скулах и остекленевшими глазами.

Лера выпрямилась, а ладошками упёрлась в мою грудь, но я перехватил оба её запястья одной рукой и завёл их ей за спину, легонько сжав. Хват держал её руки у поясницы, заставляя выгнуться мне навстречу. Её соски затвердели прямо у меня на глазах, стоило утреннему воздуху коснуться их. Я не торопился.

— Сиди так, любимая, — прошептал я, и пальцами коснулся внутренней стороны ее бедер, забираясь выше.

Лера была уже влажной. Я увлажнил подушечку большого пальца в её собственных соках и, едва касаясь, обвёл клитор. Она задрожала, бёдра попытались сжаться, но колени широко разведены по бокам от меня, ей некуда деться. Она заново раскрывалась самой себе и была растеряна от того, что испытывала.

Я продолжал легкие круговые движения, пока она не начала ищуще подаваться бёдрами вперёд.

Тогда я убрал палец. Подхватил её ладонью под ягодицы, приподнял и, чуть сдвинув вниз на собственные бёдра, упёрся головкой в её раскрытый вход. Лера всхлипнула, закусив губу, но не отстранилась.

Я опустил её на себя по всей длине и вжал её запястья в поясницу чуть сильнее, удерживая в этой натянутой позе. Она была тугая, обхватывала меня горячо и плотно, и я наслаждался тем, как внутри неё мышцы невольно сжимаются, изучая наполнение.

Сам не двигался, дожидаясь, пока она привыкнет. Эта позиция была ей знакома, но следующая поза будет требовать осторожности, главное, чтобы ей не было некомфортно.

Через несколько тягучих секунд, когда её дыхание стало чаще, я начал двигать её бёдрами сам. Отпустил её запястья только затем, чтобы обхватить талию и, резко сменив положение, перекатить нас обоих, бережно поддерживая любим под затылок, укладывая на смятые простыни.

Лера оказалась на спине, её волосы разметались по подушке. Я встал на колени между её разведённых бёдер, перехватил её под коленями и подтянул ножки вверх, к груди.

— Обхвати себя ручками, вот так, — помог ей, показывая, как придерживать ножки прижатыми к телу.

Она послушно обхватила бёдра с внешней стороны, раскрываясь передо мной до неприличия полно. Взгляд её поплыл, такого положения она прежде не знала, и короткое смятение смешалось с острым любопытством в расширенных небесных глазах.

Моя нежная...

Я приставил головку к влажной горячей глубине и вошёл. Медленно, миллиметр за миллиметром, контролируя каждый оттенок давления, чтобы не причинить ей боль даже мимолетно. Угол проникновения стал непривычным для неё, более глубоким, и член плотно скользил по передней стенке, заставляя Леру выгнуться в пояснице и судорожно втянуть воздух.

Она издала тонкий, изумлённый горловой звук, шок от того, как полно я заполнил её в этой позе. Я замер, шепча нежности на татарском, она, эта женщина, была моей слабостью, я мечтал, чтобы она знала только удовольствие.

Дал ей ощутить всё, и только после того, как внутренние мышцы перестали лихорадочно сокращаться, начал плавное движение.

Я выходил почти полностью и снова погружался, Лера отзывчиво принимала каждое мое движение. Потом я высвободил её и переложил щиколотки себе на плечи, мимолётно целуя ножки по бокам, и склонился вперёд, аккуратно надавив бёдрами на разведённые ноги так, что колени Леры снова почти коснулись её груди, но теперь удерживаемые моим весом.

Я перехватил оба её запястья одной рукой и завёл над головой, фиксируя в мягком капкане пальцев.

В этом тесном положении я вновь вошёл, глубже некуда, прижимаясь лобком к её лону, а щекой к ее ножке на моем плече. Теперь я двигался размереннее.

Каждый выпад отдавался внутри неё короткой судорогой, Лера льнула ко мне, выгибаясь к каждому толчку.

Я ощущал, как её напряжение нарастает, как дыхание сбивается на полувздохах, и нарочно удерживал её на грани столько, сколько выдержу сам. И вот Лера зажмурилась, губы её раскрылись, и я, склонившись ниже, прошептал ей:

— Отпусти.

И после этого позволил себе последний, плотный рывок, задержавшись в самой глубине, позволяя ей сжаться вокруг меня в разрядке и сразу же следуя за ней. Её тело выгнулось дугой, ножки на моих плечах задрожали, а я, отпустив её запястья, накрыл ладонью её живот, поглаживая и успокаивая.

Я вышел только спустя минуту. Осторожно расправил её ноги, целуя влажную кожу. Уложил её, поправил влажную прядь с виска и притянул к себе, укладывая Леру грудью на мою грудь. Она вся дрожала. Я обхватил её затылок, вторая ладонь легла на поясницу.

— Ну что ты, маленькая, — прошептал я, ощущая, как её пальчики судорожно вцепились в мои плечи. — Сама же попросилась.

Она только выдохнула мне в горло, куснула кожу и затихла, прислушиваясь к тому, как в моей груди постепенно выравнивается дыхание. Я рассеянно гладил её по спинке, и уже прикидывал, чему ещё смогу научить свою невесту сегодня вечером. Но пока что просто держал её у сердца.

— Доброе утро, — выдохнула она, отстраняясь и упираясь ладонями в мою грудь. Щёки её тронул румянец, который появлялся каждый раз, когда она проявляла инициативу и всё ещё не верила, что имеет на это право.

— Доброе, — я поймал её ладонь и поцеловал центр, потом запястье, потом пальчики, задерживаясь губами на сладкой коже и слушая, как участилось её дыхание. — Как спалось, жаным?

Она слабо хихикнула, утыкаясь носом мне в плечо. Потом подняла глаза.

— Мне снился ты, — призналась она, опуская ресницы. — Будто мы стоим на берегу моря, и Миша бегает по песку, смеётся, собирает ракушки... и ты держишь меня за руку. Я проснулась и подумала: а вдруг всё это — тоже сон? И ты, и Мишина комната с динозаврами, и кольцо...

— Не сон, — я поднёс её руку с кольцом к губам и поцеловал у ободка. — Вот оно, твоё кольцо. А вот я. И Миша спит в своей комнате в обнимку с тираннозавром. Всё настоящее, Лера. И сегодня нас ждёт важный день.

Она вздохнула, в её глазах снова проснулась тревога, что поселилась там после визита в клинику Романова. Тень пробежала по лицу.

— Сегодня к врачу, — пробормотала Лера.

— К профессору Герасимову, — я сел на кровати, увлекая её за собой, и обнял ее со спины. — Лучший нейрохирург по детской травме, светило, его методику восстановления изучают по всей стране. Мы сделаем полный комплекс обследований с нуля, а не будем опираться на бумажки Романова. И что бы ни сказал этот врач, мы справимся. Ты больше не одна, и Миша не один. У него есть мы — мама и папа, который обещал ему помочь и никогда не нарушает обещаний.

— Я знаю, — она прижалась щекой к моему плечу, напряжение понемногу отпускало её. — Просто... я так долго ждала этого момента. Так долго верила, что однажды найдётся врач, который скажет: «Всё будет хорошо». А теперь мне страшно услышать ответ.

— Правда не бывает злой, — я погладил её по волосам, пропуская пряди сквозь пальцы. — Даже самая горькая правда даёт нам основу, на которой можно строить что-то новое. Мы справимся, моя девочка.

Она кивнула и расслабилась в моих объятиях.

После душа, мы позавтракали втроём в детской, под рассуждения Миши о том, кто сильнее — тираннозавр или спинозавр, а я, украдкой поглядывая на Леру, замечал, как она улыбается сыну. Как поправляет сыну салфетку, как целует, как смеётся его шуткам. В эти мгновения она была... счастлива.

После завтрака, когда Миша отправился с приехавшей няней собираться, я поймал Леру в коридоре и прижал к стене, упираясь ладонями по обе стороны от её головы.

— Сейчас по дороге, — я склонился к её уху и понизил голос, чтобы слышала только она, — мы заедем в магазин. Тебе нужна одежда, Мише нужна одежда.

— Вадим, но у нас есть вещи...

— У вас есть то, что вы успели забрать из старой квартиры, — перебил я, касаясь губами её виска. — Этого недостаточно. И я хочу, чтобы ты позволила мне позаботиться о вас. Как о моей женщине и моём сыне. Ты... позволишь?

В её глазах шла привычная борьба — между гордостью и доверием, между желанием всё делать самой и пониманием, что теперь она не одна. Наконец Лера выдохнула и едва заметно улыбнулась.

— Позволю. Но только...

— Никаких «но», — я поцеловал её, обрывая возражения, пока она не обмякла в моих руках. — Ты доверяешь мне?

— Доверяю, — выдохнула она мне в губы.

— Тогда просто следуй за мной.

В центральном атриуме торгового центра все еще высилась огромная ель, наряженная гирляндами и шарами, из динамиков лилась музыка, а вокруг сновали семьи с детьми, нагруженные пакетами и подарочными коробками. Миша, сидя в коляске, крутил головой во все стороны, его глаза сияли ярче всех звезд.

— Пап, смотри, какой робот! — он дёрнул меня за рукав, указывая на витрину. — У него ракеты на спине! Он может летать в космос!

— После врача обязательно заедем в игрушечный отдел, — пообещал я. — Выберешь себе и робота, и динозавра, и всё, что захочешь.

— И книжку про планеты! — добавил Миша. — Там, где Сатурн с кольцами!

Лера, шедшая рядом и державшая меня под руку, рассмеялась. Её смех — вот то, ради чего я готов был объехать все торговые центры города. Я сжал её ладонь и повёл в первый магазин, няня и Миша подошли к киоску со сладостями.

В отделе верхней одежды Лера остановилась у вешалок и принялась несмело перебирать куртки, отыскивая те, что подешевле. Я наблюдал за ней пару минут, потом подошёл и решительно отодвинул её руку от бюджетной модели.

— Нет, милая, — я снял с вешалки элегантное пальто тёмно-синего цвета с поясом на талии и кашемировым воротником. — Вот это.

Ее глаза расширились при виде ценника.

— Вадим, оно слишком дорогое...

— Лера, — я с улыбкой развернул её к зеркалу и накинул пальто ей на плечи, аккуратно собирая пряди в ладонь. — Посмотри на себя, любимая, — ее губы приоткрылись от этого обращения. — Это тебе очень идет. Ты такая красивая, позволь себе носить то, что тебя достойно.

— Я не привыкла... к такому, — пробормотала она, разглядывая своё отражение.

— Привыкай, жаным, — я поцеловал её в шею, поправляя воротник.

Она покачала головой, но глаза её блестели, и в глубине зрачков я заметил тот огонёк, который появлялся каждый раз, когда она осознавала, что эта новая жизнь — реальность.

Для Миши мы выбрали тёплый пуховик с капюшоном, расшитым светоотражающими полосками в форме звёзд, и несколько кофточек. В отделе женской одежды я лично отбирал для Леры вещи, не слушая её робких возражений.

А когда мы дошли до отдела нижнего белья, я с усмешкой потянул её внутрь и снял с вешалки комплект из тёмного кружева, который, я знал, будет сидеть на ней идеально.

— Это откровенно, — прошептала она, краснея до корней волос и оглядываясь на других посетителей.

— Это красиво, — я приподнял ее подбородок, целуя в уголок губ. — Позволь мне увидеть тебя в этом сегодня вечером.

Она сглотнула и кивнула, пряча улыбку на моем плече в объятиях, а я ощутил знакомое напряжение в члене при одной только мысли о том, как это кружево будет скользить по её молочной коже.

Когда мы вышли из торгового центра, нагруженные пакетами, Лера выглядела почти счастливой. Почти — потому что впереди была клиника, и с каждым километром, приближавшим нас к медицинскому центру, её нервозность возвращалась.

Я вёл машину, одной рукой удерживая руль, второй накрыв её ладонь, холодную, несмотря на обогрев. Она смотрела в окно на заснеженные улицы и молчала. Миша на заднем сиденье тихонько напевал песенку про Лунтика и, кажется, совершенно не волновался. Няню мы уже отпустили, в клинике должна быть комната для детей.

— О чём думаешь? — я погладил большим пальцем её запястье.

— О том, что если он скажет то же самое... — она запнулась и глубоко вздохнула. — Если он скажет, что Мише все это время нужна была операция... что я упустила время... я не знаю, как я это переживу, Вадим.

— Мы справимся, — я поднёс её руку к губам и поцеловал костяшки. — Выше нос, моя хорошая. Впереди лучший специалист, какого я смог найти в нашем городе.

Она прижалась плечом к моему плечу, ища во мне опору, она сама тянулась ко мне, без страха, что ее отвергнут. Это доверие стоило для меня больше слов о любви.

Медицинский центр, где принимал профессор Герасимов, разительно отличался от той богадельни, куда Лера водила Мишу последние три года. Современное здание из стекла и бетона, просторный холл с живыми растениями и аквариумом на полстены, классическая музыка, вежливый персонал на ресепшене.

Пока Лера заполняла документы, я устроил Мишу в коляске перед аквариумом, и он с восторгом разглядывал тропических рыбок, тыча пальцем в ярко-оранжевую скалярию.

— Пап, смотри! Она как ракета!

— Точно, — я присел рядом, прослеживая его взгляд. — А вон та, полосатая, похожа на зебру. Как думаешь, они дружат?

— Конечно, дружат! — заявил Миша. — Они же в одном аквариуме живут! А ещё там есть вот та, с усиками, она смешная!

Лера закончила с бумагами и подошла к нам, её пальцы нервно теребили ремешок новой сумочки. Я поднялся и обнял её за талию, притягивая к себе.

— Всё будет хорошо, — я поцеловал её в висок. — Помни, что я рядом.

Она коротко кивнула, прижимаясь ко мне на мгновение, и медсестра пригласила нас пройти в кабинет.

Профессор Герасимов оказался мужчиной лет пятидесяти. Никакой суеты, никаких лишних любезностей, он внушал доверие с первого взгляда. Кабинет был сразу на виду со всеми лицензиями, вдоль стен стояли проекции позвоночника, солнечный свет растворял тени по углам.

Первые полтора часа ушли на комплексное обследование Миши. Медсестра увезла его на МРТ и электромиографию, пока мы ждали в кабинете.

Лера не находила себе места: то вставала и прохаживалась вдоль стены, то снова садилась, сжимая мою руку, то принималась теребить юбку.

Когда исследования закончились, Мишу проводили в детскую игровую зону, оборудованную по последнему слову техники: интерактивный стол, стены-раскраски, стеллажи с книгами и игрушками, там в зоне было еще пару детей. Улыбчивая медсестра обещала присмотреть за ним, пока мы будем говорить с доктором.

И вот теперь мы сидели в кабинете. Лера на краю стула, я рядом, положив руку на спинку её. Профессор Герасимов разбирал на столе нашу пухлую папку с документами.

Здесь было всё, что Лера бережно хранила эти годы: старые выписки из областной больницы, заключения Романова, результаты анализов, направление на ЛФК, счета за процедуры. Вся история болезни одного маленького мальчика, уместившаяся в десяток сантиметров бумаг.

Герасимов читал, не пропуская ни страницы, иногда хмурился и делал пометки в своём блокноте. Лера ёрзала на стуле, и я накрыл её руку своей, переплетая наши пальцы. Она придвинулась ближе.

— Валерия, — наконец произнёс профессор, откладывая последний лист и снимая очки. — Я просмотрел все документы, результаты сегодняшней МРТ, электромиографию, общий анамнез. Прежде чем озвучить заключение, я хочу уточнить один момент, если позволите. Как именно ваш сын получил травму?

Глава 31. Прогорклая полынь

Вадим

Лера замерла, и её пальцы в моей руке похолодели. Она бросила на меня быстрый взгляд, полный застарелой боли.

Боли истории, которую она никогда никому не рассказывала, кроме врачей.

Я точно знал, что даже Лилит не в курсе ситуации.

Профессор ждал, сложив руки на стопке документов, его спокойствие странным образом давило на Леру. Она опустила голову, отчего светлые пряди упали на лицо, занавешивая его от посторонних глаз, словно ей непременно нужно было отгородиться, чтобы произнести вслух то, о чём она, уверен, до сих пор проживала во снах.

— Это произошло, когда... — она запнулась, кусая губу. — Мише был год и два месяца. Я тогда жила с мужем, Андреем, и он начал давить на меня. Говорил, что я не приношу пользы, что сижу дома и трачу его деньги, что я... никчёмная. Он требовал, чтобы я нашла работу, и я... я решила устроиться продавщицей в круглосуточный магазин. Моя подруга Ира работала там и сказала, что есть место в ночную смену. Я прошла собеседование, и меня взяли, но попросили выйти сразу.

Она судорожно вздохнула. Я видел, каких усилий ей стоит продолжать.

— У нас в квартире тогда шёл ремонт, Андрей сам его затеял и сам же бросил на середине. В коридоре стояла стремянка, она... Она была старая и расшатанная. Я сто раз просила его убрать её, но он только отмахивался. В ту ночь... в ту ночь я ушла на работу и оставила Мишу с ним. Это была моя первая смена. Я позвонила в два часа ночи, чтобы проверить, всё ли в порядке, но... он не ответил. Я подумала, что он спит, и... — Лера вся сжалась. Я положил ладонь ей на колено, и она тут же схватилась за неё ледяными руками. — Я не... Я не подумала ни о чем плохом. Я... Я продолжила работать! Я не подумала ни о чём плохом, я... я продолжила РАБОТАТЬ! — последние слова она почти выкрикнула. Потом помолчала, цепляясь за меня и тяжело дыша, и продолжила тише: — Но... Когда я вернулась утром... В коридоре валялась опрокинутая стремянка. Андрей спал в комнате, пьяный, а Миша... Миша лежал под стремянкой. Он плакал, но уже почти без звука, обессиленный, просто открывал ротик. Лестница... Она была старая и очень тяжелая, не легкие, как делают сейчас... Она упала на него. Она упала на моего мальчика, и он оказался в ловушке, один и беспощный, а его отец... Андрей не услышал его. Не услышал, как Миша плакал!

Лера смотрела прямо перед собой, слёзы текли по её щекам, но она монотонно продолжала, словно исповедуясь.

Сколько же боли вынесла эта женщина? Сколько боли прошел маленький Миша?

— Врачи потом сказали, что если бы ему оказали помощь сразу... — Дела всхлипнула, мотая головой, — если бы Андрей проснулся и вызвал скорую, а не продолжал спать... возможно, последствия были бы не такими тяжёлыми. Но он спал. Он спал, пока наш сын лежал под этой чёртовой стремянкой и не мог пошевелиться. А когда я пришла... было уже поздно. И если бы я вернулась, когда не дозвонилась, быть может...

Я закрыл глаза. Лера винит себя, не эту скотину, а себя...

Я сжал её ладошку, стремясь отогреть пальчики, испытывая внутри сразу весь спектр гнева и злости, какой не испытывал никогда в жизни. Расшатанная стремянка в коридоре, которую ублюдок не удосужился убрать положила начало беде в этой маленькой семье. Каждое слово Леры рикошетом пробивало мою выдержку.

Я думал о том, как Лера, совсем девчонка, ещё не видевшая жизни бывшая студентка... Как она пришла домой и обнаружила своего ребёнка парализованным.

Как она вызывала скорую, пока её муж без пробудки пьяно спал. Как сидела в больничном коридоре, пока врачи боролись за жизнь Миши, а рядом не было никого — ни матери, ни отца, ни подруги, ни... мужа, который должен был бы рвать на себе волосы от вины, но вместо этого видел десятый сон.

Как Лера потом таскала сына на руках, потому что коляски не было и денег на неё не было, а пособие по инвалидности — жалкие копейки.

Как она устроилась пешим курьером и ходила по восемь часов с ребёнком на руках, потому что оставить его было не с кем.

Как в итоге, достигнув отчаяния, пришла в стриптиз-клуб и впервые сняла перед незнакомыми мужиками одежду, потому что врач сказал: «Реабилитация возможна, но она стоит денег».

И как она платила деньги шарлатану Романову, который три года кормил её пустыми обещаниями.

Слёзы текли по бледным щекам Леры, но она их не вытирала, её взгляд был обращен куда-то внутрь себя, туда, где всё ещё лежал годовалый малыш под грудой металла.

Это была история о том, как один мужчина предал и уничтожил жизнь этой женщины и этого ребёнка. Нет... Мужчина, который не способен защитить свою семью, не имеет права называться мужчиной. Меня так воспитали, с этим я прожил, и это не изменится никогда.

Я положу жизнь на то, чтобы эта женщина больше никогда не знала ни страха, ни унижения. Стану для неё стеной, за которой можно укрыться от любой беды. Я подниму её сына — нашего сына — на ноги. И если для этого придётся перевернуть небо и землю, я переверну и небо, и землю.

— После этого, — продолжила моя девочка, справляясь с голосом, — была экстренная операция в областной больнице. Хирург сделал всё, что мог, но сказал, что нужна долгая реабилитация и наблюдение у специалиста. Он дал визитку Романова. А я... я... Я не знала, куда ещё идти. Не знала и...

Герасимов выслушал её до конца, не перебивая, и только когда Лера замолчала, кивнул и поправил очки. Он не выказывал ей осуждения, но и не показывал ей жалости.

Наверное, так было лучше, позже я сам успокою ее, я буду сцеловывать ее слезы, пока она не осознает, что во всем произошедшем нет ее вины.

А пока нам нужно только мнение профессионала.

— Валерия, я благодарен вам за эту откровенность, — доктор еще раз опустил взгляд в бумаги и снова поднял его на нас. — Теперь я понимаю полную картину. Позвольте мне озвучить то, что я вижу на сегодняшний день. Диагноз, поставленный вашему сыну четыре года назад, а именно нижняя параплегия вялого типа вследствие травматического повреждения спинного мозга на уровне L1-L2, — полностью подтверждается сегодняшними исследованиями. Хорошая новость заключается в том, что у Миши сохранена чувствительность на уровне травмы, он контролирует опорожнение, и поверьте мне, это очень, очень много. Это означает, что нервные корешки не были полностью разрушены и потенциал для работы сохраняется. Плохая же новость...

Профессор замолк, на мгновение встречаясь со мной взглядом. Я сжал зубы, предчувствуя беду.

— Плохая новость заключается в том, что то заключение, которое давал ваш предыдущий врач, о возможности полного восстановления ходьбы через операцию, оно не соответствует реальности. С вашим типом травмы восстановление до самостоятельной ходьбы было бы вероятно только... в случае проведения сложной нейрохирургической реконструкции в первые несколько дней, максимум — недель после инцидента. Сейчас, спустя четыре с половиной года...

Он замолчал, вздохнув, а Лера подалась вперёд, лода трясущиеся ладошки на стол.

— Что «сейчас»? — едва слышно произнесла она.

Доктор посмотрел на нее и четко произнес:

— Ныне восстановление до самостоятельной ходьбы не произойдёт. Миша... Миша никогда не сможет ходить.

Лера отшатнулась, вставая со стула. Я отчетливо видел, как гаснет свет в её глазах, словно кто-то задувает свечу, оставляя только темноту.

— Лера... — я попытался взять ее за ладошку, но она отдернула руку, словно обжегшись.

— Я... я... — она пошатнулась, не встречаясь со мной взглядом. — Мне... мне надо...

Лера замолкла, тяжело дыша, развернулась и вышла из кабинета, механически переставляя ноги, задевая плечом дверной косяк, натыкаясь на стул у стены. Дверь закрылась со щелчком, и мы остались вдвоём с профессором.

Я смотрел ей вслед, встал, но... обернулся и посмотрел на Герасимова.

— Есть ли варианты? Любые. Что можно сделать? Я хочу услышать всё — даже то, что кажется незначительным и нереальным. Деньги… не проблема.

Профессор посмотрел на меня поверх очков, понимание в его глазах было прогорклой полынью. Он видел перед собой мужчину, который только что смотрел, как сердце его женщины разрывается на части, и который не собирался сдаваться, но смотрел при этом так...

— Варианты есть всегда, — произнёс он, складывая руки на столе. — Я... не обещаю чуда. Но я обещаю сделать всё, что в моих силах и в силах современной медицины.

Он сделал паузу, поджал губы и добавил:

— Однако... ни один из этих вариантов не даст этой матери того, чего она хочет больше всего на свете: увидеть, как её сын встаёт и делает свои первые шаги. Вы должны быть готовы к тому, что ей понадобится время, чтобы принять эту... правду.

Я кивнул, принимая эти тяжелые как свинец, но честные слова, в отличие от лжи, которую продавал Романов.

— Благодарю вас, профессор. Мы вернёмся к вам через пару минут для обсуждения.

— Идите, — понимающе и скупо улыбнулся. — Я распоряжусь, чтобы Миша оставался в игровой ещё какое-то время. Найдите Валерию. И помните: правда — для вас это вовсе не конец. Просто это... начало другого пути.

Я вышел в коридор.

Есть такой неписаный закон: если очень сильно страдать, если быть хорошей матерью, если платить по счетам и верить до последнего — мир обязан выдать тебе чудо.

Это как сделка, которую никто не подписывал, но в которую все верят.

Моя девочка вложила в эту сделку четыре года жизни, свою молодость, каждую слезинку и свою чистоту и невинность, не физическую, но душевную, — она всё поставила на кон.

И теперь кассир в лице жизни говорит ей: «Извините, расчет не прошел».

И всё, никаких чудес нет. Дальше есть только то, что мы сделаем своими руками.

Герасимов сказал: «Это не конец, это начало другого пути». Легко говорить это, когда ты сидишь по ту сторону стола.

Но когда ты — мужчина, который должен найти свою женщину с погасшими глазами и подарить ей то, ради чего ей стоит жить дальше... слова перестают работать.

Я остановился, оглядываясь по сторонам. Леры нигде не было. Я прошёл мимо процедурных кабинетов, мимо регистратуры, заглянул в холл, кафетерий, — пусто. Сердце глухо ударяло где-то в горле, пока я методично прочёсывал этаж за этажом, и наконец, в боковом коридоре, который вёл к детской игровой зоне, я нашёл... её.

Лера сидела на полу в углу, забившись в пространство между стеной и большим фикусом в кадке, и обеими ладонями зажимала себе рот.

Её плечи тряслись, но из-под ладоней не вырывалось ни звука, только страшные в своем безмолвии рыдания, от которых всё её тело сотрясалось мелкой дрожью. Она пыталась сдержать крик, потому что не хотела, чтобы кто-то увидел её сломленной, моя нежная девочка, которая привыкла нести на себе всё.

Я быстро преодолел оставшееся расстояние и опустился перед ней на корточки.

— Лера...

Она вздрогнула, поднимая на меня покрасневшие глаза. У меня сжало грудную клетку до глухих ударов опостылевшего сердца.

— Это я виновата, — прошептала Лера, слова рвались с её искусанных губ вместе с судорожными всхлипами. — Я должна была лучше стараться... я должна была найти другого врача... всё, что получил Миша тогда — это экстренная хирургия... и я думала, что этого хватит...

— Тш-ш-ш, — я обхватил её мокрые щеки ладонями. — Ну-ну, моя девочка. Ты сделала всё, что могла. Ты была одна с младенцем на руках, без денег, без помощи, с мужем, который тебя бросил и предал. Ты выживала каждый день. Ты отдала сыну всю себя — всю, без остатка. И то, что ты сейчас здесь — уже подвиг. Ты ни в чём не виновата. Слышишь меня, моя хорошая? Ни в чём, девочка.

Она мотала головой, слёзы текли по щекам, орошая мои пальцы. Но я не отпускал её лица, не давая отвернуться и спрятаться, хотя она все больше скукоживалась, словно котенок желая забиться в нору.

— Я должна была... я должна была...

Я сжал зубы, склонился и прижался лбом к ее лбу:

— Ты пошла к тому, кого тебе рекомендовали, рекомендовал врач, — жестко перебил её. — Ты не нейрохирург, Лера. Ты не могла знать, что Романов — шарлатан. Ты сделала единственное, что могла: доверилась специалисту, а он тебя обманул. Это не твоя вина. Это его вина, мы накажем его. И это вина того, кто даже не проснулся, когда его сын умирал под стремянкой. Ты — не виновата ни в чем.

Она замолчала, всё ещё всхлипывая, но уже не пытаясь возражать. Я вытер пальцами её слёзы и поцеловал в лоб.

— А теперь, — я приобнял её за талию, помогая встать, но продолжая придерживать, — встань, девочка. Я хочу тебе кое-что показать.

Она пошатывалась, ноги не держали её, и я подхватил её на руки и понёс по коридору к детской игровой. Лера не сопротивлялась, только уткнулась лицом мне в плечо и дышала часто и прерывисто, а её слёзы пропитывали ткань моей рубашки.

Игровая зона была отделена от коридора панорамным окном, большим, от пола до потолка. Я опустил Леру на пол прямо перед этим окном и развернул лицом к стеклу. Она замерла и протянула руку, прижимая ладонь к прозрачной поверхности.

Я видел то же, что видела она.

Миша сидел в своём кресле-коляске, а рядом с ним расположилась девочка лет шести с яркими косичками с протезом на одной ноге. Они играли в настольную игру, что-то с фишками и карточками, и Миша только что выиграл раунд.

Он смеялся, запрокинув голову, его щёки раскраснелись, а руки взлетели в победном жесте. Девочка тоже смеялась, ничуть не обиженная проигрышем, и потянулась к нему, чтобы дать «пять».

Мальчик, который прошёл через ад, через боль, страх, безразличие и предательство родного отца, сейчас улыбался и был счастлив просто потому, что выиграл в настольную игру у новой подружки.

— Посмотри на него, жаным, — я стоял за спиной Леры, положив ладони ей на плечи, прижимаясь щекой к её щеке. — Посмотри, Лера. У тебя замечательный мальчик. Наш мальчик. Он смеётся, он улыбается, он не сдаётся ни на минуту. Он увлекается роботами и космосом, обожает динозавров и хочет стать астронавтом, когда вырастет. Он восклицает каждый раз, когда я вхожу в комнату: «папа Вадим!». И он счастлив, что ты — его мама, он любит тебя безусловной любовью. Ты подарила ему это счастье и эту силу улыбаться, ты вырастила его таким светлым. Никто другой. Только ты.

Лера всхлипнула, ее ладошка на стекле сжалась в кулак, но она не отводила взгляда от сына.

А я опустился перед ней на колени и взял её ладонь в свою. Мне нужно было, чтобы она услышала каждое моё слово и чтобы каждое моё слово стало нашей новой правдой.

— Я не могу пообещать тебе, что Миша встанет и пойдёт, — я смотрел на неё снизу вверх, переместив ладони на бедра. — Я не Бог, чтобы творить чудеса. Но я клянусь тебе, что я сделаю всё, что возможно из того, что ему доступно. Лучшие врачи — будут. Лучшая реабилитация — будет. Любое оборудование, любые методики, любые клинические испытания, которые дают хотя бы один процент надежды — всё будет. И я обещаю, что этот мальчик вырастет, зная, что у него есть отец, который никогда его не бросит, и мать, которая отдала за него душу. И он будет счастлив, Лера! Не потому, что он когда-нибудь пойдёт, хотя я буду верить в это до последнего, а потому, что его любят.

Я уткнулся лбом в ее живот, прижимая свою женщину к себе.

— Мин сине яратам, жаным, — прошептал я и повторил на русском: — Я люблю тебя, душа моя. И я клянусь тебе нашим сыном, который играет сейчас за этим стеклом: я никогда не оставлю вас. Никогда. Что бы ни случилось.

Она смотрела на меня полными слез глазами, в которых, я возблагодарил небеса, зажегся слабый огонёк нового свет, что я так долго искал.

Вера. Вера в то, что вместе мы справимся. Что даже самая тёмная правда не способная разрушить нас.

— Я люблю тебя, — прошептала Лера. — Люблю...

Бессилие — вот как называется это чувство.

Оно тупой иглой проросло где-то под сердцем. Я — мужчина, меня растили так, что я могу решить любую проблему: достать деньги, договориться с людьми, пробить стены, сделать всё, ради семьи.

Я думал, что любовь — это суперсила, которой можно оплатить любое чудо. Но Лера только что обрела слабый огонек света в пепле своего взгляда, и, смотря на неё, я впервые в жизни понял: я не всесилен.

Я не могу отменить ту секунду четыре года назад, когда всё пошло не так. Я могу только любить мою женщину и моего сына на руинах этого диагноза.

Наверное... стать мужчиной — это принять свою беспомощность и всё равно оставаться опорой для своей семьи.

Я выдохнул, понимая взгляд на любимую, и мы стояли так еще долго.

Перед окном, за которым был наш сын.

Там, за стеклом, смеялось наше «зачем» — маленький мальчик, ради которого мы пройдем этот новый путь, не сворачивая, не сдаваясь, не теряя друг друга.

Мы, двое людей, связанных невидимой красной нитью, которая вела нас сюда через ложь, надежду, отчаяние и правду — чтобы в итоге привести к единственно верному пункту назначения:друг к другу.

Глава 32. Счет за жизнь

Лера

Коридор, ведущий обратно к кабинету Герасимова, казался бесконечным.

Я шла, вцепившись в ладонь Вадима. Мы миновали процедурные, регистратуру.

Профессор ждал нас, стоя у стола и перебирая какие-то распечатки. При нашем появлении он поднял голову и без лишних церемоний указал на стулья, которые мы покинули, казалось, вечность назад. Я опустилась на сиденье, и Вадим занял место рядом, не выпуская моей руки.

Миша никогда не сможет ходить.

Предложение из шести слов весило столько, что казалось, должно было перевернуть что-нибудь в пространстве — опрокинуть стаканы, сдвинуть стулья.

Но ничего не перевернулось. Только я вошла обратно в этот кабинет другим человеком.

Правда — странная вещь.

Пока ее нет, можно верить во что угодно. Пока Романов говорил мне три года про динамику и восстановление, в голове жила картинка: вот Миша, ему десять, он идёт по двору, неровно, может быть, с тростью, но идёт.

Картинка была нечёткой, как фото из плохой камеры, но она была, и я каждый вечер немного подкармливала её надеждой и молитвами.

Теперь её не было. Вместо неё — пустое место, которое ещё не знало, чем заполниться.

— Валерия, — Герасимов придвинул ко мне стаканчик с несколькими каплями на дне. — Это растительное успокоительное, если хотите.

Я покачала головой и подняла взгляд.

— Тогда перейдём к тому, что мы можем сделать, — произнёс он и пододвинул ко мне другой пластиковый стаканчик с обычной водой.

Я благодарно кивнула, принимая его, но не делая ни глотка.

— Я подготовил предварительный план реабилитации, — профессор раскрыл перед нами тонкую папку с логотипом клиники, но я слышала его словно сквозь толщу воды.

Он перечислял исследования и программы, фамилии одна известнее другой. И с каждой новой фамилией моё сердце ухало в желудок, потому что я понимала: такие люди не работают бесплатно и даже умеренно, такие вещи не покрываются страховкой, и всё это стоит денег, которых у меня никогда не было и, как я думала, не будет.

— Стоимость консилиума, — Герасимов перевернул страницу и провёл пальцем по строке, — плюс наш первый этап Диффузионно-тензорная томография, ещё около двадцати пяти. Это первый этап, Валерия. Дальше, в зависимости от результатов, мы будем формировать программу, которая может включать механотерапию, функциональную электростимуляцию, возможно, нейрохирургическую коррекцию...

Цифры повисли в воздухе, как приговор, и перед глазами поплыли недавние картинки: я, стоящая за кассой круглосуточного магазина; я, с тяжёлой сумкой через плечо, разносящая заказы по обледенелым улицам; я, на сцене клуба, сжимающая шест и считающая купюры, которые нужно отдать за следующий сеанс ЛФК.

Все эти годы я собирала по крупицам, экономила на себе, штопала колготки и покупала самые дешёвые продукты, чтобы оплатить жалкие крохи реабилитации, а теперь передо мной суммы, от которых хотелось истерично рассмеяться.

Потому что профессор назвал стоимость консилиума.

Я услышала эту цифру и ощутила что-то похожее на то, как если бы из-под ног внезапно убрали ступеньку. Не больно, просто пустота там, где только что была опора.

— Подождите, — вырвалось у меня. — Повторите, пожалуйста. Это сколько?

Герасимов повторил.

Четыреста двадцать тысяч... Только консилиум...

— Нет, нет... Нет, Вадим, — я схватила невозмутимого Вадима за руку и развернулась к нему. — Нет, подожди! Вадим, есть фонды! Я знаю несколько, есть ещё региональные программы, я читала про субсидии! И по ОМС тоже можно на очередь, да, она долгая, но это же реально, это работает! Я напишу во все фонды сразу, я готова ехать куда угодно, я...

— Лера.

— Подожди, я не закончила! Можно начать с одного этапа, только с вот того обследования, посмотреть результаты и дальше. Я уже думала про работу в колл-центре, там где Ирина, можно на удалёнке, и ещё есть юридические фирмы, где нужны помощники без диплома, диплом я отложу, я...

— Лера. — Он произнёс это так, что я замолчала.

Вадим поднял мой подбородок.

— Слушай меня, девочка, — затем его ладонь легла на мою щёку, заставляя замолчать. — Места в фондах, очереди по субсидиям... Они существуют для семей, у которых нет других возможностей. Для детей, у которых нет никого, кто мог бы помочь иначе. Занять такое место, когда у нас есть выбор — значит отнять его у другого ребёнка, которому оно нужно больше. Я этого делать не стану, — его прищуренные глаза смотрели прямо в мои.

— Но как... — я запнулась, потому что вопрос звучал неловко, но не задать его было невозможно.

Я замотала головой, всё ещё не в силах осознать, откуда у «простого ректора» такие деньги. Конечно, я понимала, что он обеспечен: квартира в элитном доме, дорогая машина, запонки, рестораны, в которые он водил нас с Мишей, не спрашивая цен.

Но в моей картине мира это означало стабильный высокий доход, а не возможность без раздумий выкладывать суммы, сопоставимые с годовым бюджетом целой семьи.

— Вадим, я не понимаю... откуда? Ты ректор, у тебя хорошая зарплата, но больше четырехсот тысяч за один консилиум... — слова срывались с губ, пока уголки его губ ползли вверх, а Герасимов за его спиной деликатно кашлянул, пряча улыбку.

Вадим откинулся на спинку стула и усмехнулся.

— Ты думаешь, я просто так стал ректором, жаным? — он склонил голову набок, и в его тоне прозвучала тёплая ирония. — Я, конечно, и ректор, но это уже после богатой практики. А по сей день я ещё и юридический бизнес-консультант, девочка. Мои услуги, — он выдержал короткую паузу и посмотрел на меня с весёлым прищуром, — стоят не один нолик, любимая. И даже не пять.

Герасимов, не выдержав, еще раз хмыкнул в кулак, и я перевела ошеломлённый взгляд с одного мужчины на другого.

Юридический бизнес-консультант. Я никогда не спрашивала, чем именно он занимался, как получил должность ректора университета, знала, что до этого он просто преподавал, со слов Лилит. Я воспринимая его профессорство как нечто само собой разумеющееся, но теперь кусочки мозаики начали складываться.

Его связи, его уверенность в решении любых проблем, его способность звонить прокурорам и чиновникам как старым приятелям — всё это было не просто следствием ректорского кресла.

Это был результат десятилетий работы на совершенно другом уровне.

— Так что, — Вадим поднялся и, не глядя, взял со стола предварительный счёт на первичные этапы обследований и анализов для подготовки к консилиуму, которые тоже имели свою цену, Герасимов уже успел распечатать, — давай договоримся раз и навсегда: когда речь идёт о здоровье нашего сына, для меня не существует понятия «дорого».

Я смогла только кивнуть, к глазам снова подступили слёзы, но уже не от горя, а от переполнявшей меня благодарности, к которой я всё ещё не смогла привыкнуть.

Профессор, выдержав тактичную паузу, продолжил излагать детали: ДТТ назначат на ближайший четверг, консилиум соберут в онлайн-формате через десять дней, а пока Миша продолжит заниматься ЛФК по новой программе, которую разработает реабилитолог клиники уже завтра.

Я слушала и запоминала не столько слова, которые я часто не понимала, сколько интонацию.

Где Герасимов говорил как о решённом, где — как о вероятном, где — как о возможном при обстоятельствах. Последнее было реже всего, но именно оно имело для меня значение.

Где-то в середине разъяснений профессор произнёс фразу, при которой его голос при этом стал иным, чуть осторожнее. Я поняла: вот оно. Не обещание. Ну уже что-то даже с вердиктом «никогда не будет ходить».

Вадим слушал молча, изредка кивая или задавая вопросы, и в какой-то момент достал из внутреннего кармана небольшой блокнот и начал делать заметки, но без лишних слов, цифрами и стрелками.

Я никогда не видела его пишущим от руки и теперь не могла не заметить, что почерк у него ровный и мелкий, а рука движется жестко и уверенно.

Вадим другую ладонь он положил мне на бедро и поглаживая большим пальцем. От этого простого жеста внутри прорастали ростки, заставляющие верить: всё получится.

Может быть, Миша не встанет и не пойдёт, но он будет счастлив, и это станет возможным благодаря человеку, который вошёл в нашу жизнь.

— Оставлю вам перечень участников консилиума, — Герасимов подвинул Вадиму несколько листов. — Если хотите, можете самостоятельно проверить регалии каждого, все в открытом доступе. Это нормальная практика.

— Благодарю, — Вадим принял листы, коротко просмотрел и убрал.

— И вот итоговый инвойс на оплату по первым двум этапам, пройдите в бухгалтерию, вам оформят платеж и квитанцию.

Последний лист профессор положил лицевой стороной вниз, негромкий жест деликатности от человека, который, судя по всему, умел читать людей и мой дискомфорт. Вадим взял его, открыл папку, на секунду обнажил цифры, пробегаясь глазами, и я успела увидеть.

Консилиум, обследования и анализы полный пакет к нему, перевод документов для части иностранных нейрохирургов.

В следующую секунду папка закрылась, а Вадим уже застёгивал замок, совершенно не изменившись в лице. Как будто это была счёт за продукты.

Я сглотнула и посмотрела в пол.

Сколько вечеров мне понадобилось бы в клубе, чтобы собрать такую сумму. Сколько раз я выходила на сцену, стискивала зубы и думала о Мише. Сколько взглядов выдержала, сколько раз прятала лицо за яркой сценической маской и говорила себе: это работа, просто работа, ты делаешь это ради него.

А Вадим...

— Благодарю вас еще раз, профессор, — он поднялся и протянул руку. — На связи.

Когда мы вышли из кабинета, Вадим придержал дверь и, обернувшись к Герасимову, обменялся с ним ещё парой фраз, уточняя даты и документы.

Я же стояла в коридоре, прижимая к груди копию плана, и впервые за долгие часы позволила себе вдохнуть полной грудью.

Миша в игровой возился с новой подружкой, смеялся и строил космические корабли из кубиков, а в моих руках был лист бумаги, который мог стать его билетом в будущее. Не в то будущее, о котором я мечтала все эти годы, но в будущее, в котором у него будет шанс.

И этот шанс подарил нам Вадим.

Он вышел следом, дверь закрылась, и мы остались вдвоём в пустом коридоре. Я мельком бросила взгляд на папку со счетом, которую он всё ещё держал в руке.

Баснословная сумма, а ниже примечание о том, что последующая реабилитация может потребовать совершенно иных сумм. От осознания масштаба у меня едва не подкосились ноги.

— Говори, девочка, — Вадим остановился напротив, заслоняя меня от яркого света ламп, и его ладонь легла мне на талию, притягивая ближе, давая опору в своей властности. — Я же вижу, что тебя что-то гложет.

— Я просто... я не знаю, чем отблагодарить тебя за всё это, — я комкала в пальцах край его рубашки и не могла поднять глаз. — Ты тратишь столько денег, времени... а я ничего не могу дать тебе взамен. Я не могу отплатить, и мне от этого...

Договорить он мне не дал. Он положил ладони мне на плечи, и через секунду я уже была прижата к стене, а его губы накрыли мои. Я выдохнула ему в рот, пальцы сами собой вцепились в лацканы его пальто. Вадим целовал меня, не отпуская ни на секунду, стирая возражения, страхи, сомнения, вину.

— Лера, — он взял мои ладони и прижал к своей груди. — Ты думаешь, что я веду счёт, — Вадим покачал головой. — Что фиксирую, сколько взяла, сколько дала, и в нужный момент предъявлю. Это не так, девочка.

— Но это неправильно, — я пыталась объяснить то, что казалось мне очевидным. — Ты отдаёшь, а я только беру, и это...

— Это называется «семья», — перебил он. — Где один тащит не потому, что другой слаб, а потому что так получается сейчас. Это не бухгалтерия, девочка. Я люблю тебя. Не отдельно тебя и отдельно Мишу, не вас как задачу, которую надо решить. Я люблю вас обоих, как часть своей жизни. И когда мужчина любит именно так, он не складывает в столбик то, что делает для семьи. Это не в природе такой любви.

Он поцеловал мои пальцы, сначала запястье, где бился пульс, потом центр ладони. Его губы задержались на безымянном пальце, там, где сияло кольцо.

— Ты — моя женщина, — продолжал Вадим, не отпуская моих рук и всё ещё прижимая их к своему сердцу. — Ты станешь моей женой. Миша станет моим сыном, официально. И для меня нет ничего важнее, чем заботиться о вас. Неужели ты до сих пор этого не поняла, моя нежная девочка?

— Поняла, — всхлипнула я, улыбаясь сквозь слёзы, и он, отпустив мои руки, заключил меня в объятия, прижимая к своей груди.

— Тогда вытри слёзы и пойдём за нашим сыном. Подадим заявление на развод, это, кстати, займёт минут двадцать даже с Мишей, я уже договорился, а потом поедем к Лилит. Она ждёт не дождётся увидеть тебя. И, признаться, я тоже хочу наконец познакомить свою невесту с дочерью в новом статусе.

Я застонала, уткнувшись носом в его плечо.

Лилит. Моя лучшая подруга. Дочь мужчины, за которого я собиралась замуж. Мысль о том, чтобы предстать перед ней не просто как подруга, а как будущая жена её отца, вызывала во мне целую бурю эмоций — от радостного предвкушения до панического страха.

Я не видела Лилит с декабря, кажется, это было в прошлой жизни. И теперь мне предстояло взглянуть ей в глаза и сказать... а что, собственно, сказать? «Привет, я теперь с твоим отцом»?

От одной мысли об этом меня бросило в жар.

— Вадим, я не могу! — я отстранилась и с ужасом посмотрела на него. — Она же... она твоя дочь! И моя подруга! Как я ей скажу? Что она обо мне подумает? Она решит, что я...

— Лилит давно всё знает, — Вадим усмехнулся, в его глазах заплясали весёлые искорки. — Я позвонил ей на следующий день после твоего первого визита ко мне. И, если честно, она была в курсе моих намерений ещё до того, как я сам в них разобрался. Более того, — он наклонился к моему уху и понизил голос до шёпота, — пару дней назад, когда ты была занята... соблазнением меня на кухне, я специально попросил Михэля отвлечь её. А то она уже как раз собиралась к нам в гости с проверкой, а я был слишком увлечён одной нежной красавицей, чтобы делить её с кем-либо ещё.

— Ты... ты попросил её мужа отвлечь её?! — я даже забыла о своём смущении, уставившись на него. — То есть всё это врем... а я...

— А ты строила из себя скромницу и боялась, что я помогаю тебе из жалости, — он поцеловал меня в кончик носа и, взяв за руку, повёл по коридору к детской игровой. — Поверь, когда Лилит узнала о том, что я сделал тебе предложение, она плакала в трубку от счастья. Так что не накручивай себя. Ты едешь в гости к лучшей подруге, а не на допрос к инквизиции.

Миша встретил нас в коляске на пороге игровой с рисунком и сияющей улыбкой.

На листе ватмана, изрядно перепачканном акварелью, красовалось нечто, отдалённо напоминающее динозавра-дракона с ракетными двигателями на боках, а над ним, корявыми печатными буквами, было выведено: «ТИРАНАЗСАВР В КАСМАСЕ».

— Мама, смотри! Я сам нарисовал! Это мне Маша помогла, она сказала, что у динозавров не бывает ракет, но я сказал, что у моего бывают, потому что он особенный

Я присела на корточки и обняла сына и в который раз подумала о том, что этот маленький человечек — самое удивительное, что случилось со мной в жизни.

— Ты настоящий художник, — я поцеловала его в макушку и взяла рисунок, чтобы рассмотреть поближе. — Мы повесим его в твоей комнате, хочешь?

— Да! — Миша захлопал в ладоши. — А папа повесит? Он высокий, он достанет до самой верхней полки!

Вадим, стоявший у дверей и наблюдавший за нами с мягкой улыбкой, шагнул ближе и присел рядом, положив руку мне на талию, придерживая.

— Обязательно повешу, герой. И раму для него сделаем вместе, заедем в стромагазин. А потом у нас есть ещё одно дело: мы едем к тёте Лилит. Помнишь её?

— Тётя Лилит! — Миша просиял ещё ярче, если это вообще было возможно. — Она дарила мне машинку! Она классная! А у неё есть сынок, да? Маленький? Я смогу с ним поиграть?

— Конечно, сможешь, — Вадим подхватил его на руки и, дождавшись, пока я возьму рисунок, направился к выходу из клиники, везя другой рукой коляску. — Он младше тебя, но он уже умеет собирать пирамидку, и ты сможешь показать ему, как играть с машинками.

Дорога в следующий пункт назначения заняла совсем немного времени. Всё прошло быстро и буднично: подписи, печати, вежливая женщина за стойкой, которая поздравила меня с «началом новой жизни».

Я вышла из конторы, сжимая в руках копию заявления на развод. С плеч упал ещё один груз, тот, о существовании которого я даже не подозревала.

Андрей больше не был моим мужем. Формально развод должен был завершиться в суде, но с теми уликами, которые собрал Виктор, и с тем заявлением, которое мы подали, исход был предрешён.

Я больше никогда не буду носить фамилию этого человека.

— О чём задумалась? — Вадим, сидевший за рулём и выезжавший с парковки, бросил на меня короткий взгляд и снова сосредоточился на дороге, привычно находя большой ладонью мое бедро.

— О том, что я впервые за эти года чувствую себя... свободной, — я повертела в пальцах копию заявления и убрала её в сумочку. — Как будто я была в тюрьме и только сейчас вышла.

— Ты была не в тюрьме, — он поднёс к губам мою ладонь, не отвлекаясь от дороги. — Ты была в осаде. И теперь осада с твоего сердца и жизни снята.

Миша на заднем сиденье, убаюканный мерным гулом мотора, задремал, обнимая своего плюшевого динозавра с подложенной Вадимом на такие случаи подушкой.

В салоне стало тихо.

Глава 33. Быть твоим сердцем

Лера

Дом Лилит и Михэля издалека светился окнами в сумерках. Едва мы, приехав из дома, чтобы оставить там покупки, переступили порог, как на нас обрушился вихрь из объятий и сбивчивых поздравлений, вся семья вышла встречать нас.

Лилит, раскрасневшаяся и сияющая, бросилась мне на шею, отчего я едва устояла на ногах, а потом она отстранилась и принялась разглядывать меня, словно не видела по меньшей мере год.

— Ну-ка, дай посмотреть на тебя! — она обошла меня по кругу, цокая языком, в её глазах танцевали бесенята. — Выглядишь счастливой! И колечко... ого, папа, да ты не поскупился! Бриллиант прямо с голубиное яйцо? Лерка, признавайся, он тебя на коленях умолял или ты сразу согласилась?

— Лилит! — я вспыхнула, но подруга уже хохотала, довольная эффектом.

Вадим, стоявший в дверях с Мишей на руках, только хмыкнул и прошёл в гостиную, предоставив нам возможность обниматься и ахать.

Михэль, его сводный брат, высокий брюнет с мягкой улыбкой пожал мне руку, удерживая сына, и поздравил с помолвкой, а потом сам унёс Мишу знакомиться с маленьким Димитрием, который с любопытством разглядывал новых гостей.

Я же оказалась в центре внимания Лилит, которая явно приготовила для меня допрос.

— Ну, рассказывай! — она усадила меня на диван и сама уместилась рядом, поджав под себя ноги. — Как он сделал предложение? В ресторане? При всех? А Миша что сказал? А Ибрагим правда всем разболтал? А...

— Подожди, подожди! — я рассмеялась, выставляя вперёд ладони. — Всё расскажу, только дай отдышаться! И... Лилит, я хотела спросить... — я запнулась, заправляя локон за ухо. — Ты... ты правда не против? Того, что я... с твоим отцом? Это же так странно, наверное, когда твоя подруга вдруг...

— Шутишь? — Лилит фыркнула, Вадим, сидевший в кресле у камина и разговаривавший с Михэлем, обернулся на нас с усмешкой. — Да я же специально в тот день отказалась ехать к тебе и попросила папу! Нет, Димитрий, конечно, правда приболел, но я могла оставить его с Михэлем и приехать, если бы захотела. Только я не захотела. Потому что вы друг на друга облизываетесь ещё со встречи полгода назад, помнишь?

Я уставилась на неё в полном недоумении. Полгода назад? Первая встреча?

Я перебирала в памяти наши редкие встречи и наконец вспомнила: прошлым летом, вскоре после того, как Лилит с семьёй вернулась из Египта, я заехала к ней за сувенирами.

Как раз в тот момент, когда Вадим заглянул проведать дочь. Мы столкнулись в дверях, обменялись парой фраз, ничего особенного, обычная вежливость, и я ушла, даже не подумав о том, что эта встреча может что-то значить.

— И что? — я всё ещё не понимала, к чему она клонит.

— А то, — Лилит закатила глаза, — что папа все время, что ты была у нас глаз от тебя не отводил. А после еще минут двадцать задумчиво молчал. А я-то видела, как он на тебя пялился! Михэль, а-ну подтверди!

— Подтверждаю, — донёсся из кресла хриплый и насмешливый голос Михэля. — И добавлю: это было ещё не всё. Лилит потом неделями получала от него сообщения. «Как там твоя подруга? У неё всё хорошо? Может, ей нужна помощь?» Я безбожно сдаю тебя, брат, телефон у неё просто разрывался от твоей «ничего не значащей» заботы.

Вадим, сидевший рядом, только вздохнул и прикрыл глаза ладонью, явно смирившись с неизбежным разоблачением.

Лилит же, воодушевлённая поддержкой мужа, послала тому воздушный поцелуй и продолжила с ещё большим энтузиазмом:

— Ты не представляешь, Лер! Он мне писал каждую неделю! Сначала вроде бы просто спрашивал: «Лилит, как дела у Валерии? Она хорошо выглядела, но какая-то грустная». А потом уже без стеснения: «У неё точно нет проблем? Может, ей нужна помощь? Я могу помочь». Я ему говорю: «Пап, ты бы напрямую ей позвонил и сразу предложил руку и сердце». А он: «Не говори глупостей, я просто проявляю участие». Участие! — она всплеснула руками и расхохоталась. — Ты бы видела его лицо, когда я предложила ему забрать тебя из клуба в тот вечер! Согласился моментально, даже не раздумывал!

— Лилит, прекрати, — пробормотал Вадим, но в его голосе не было настоящей строгости, он сам слегка улыбался с нежностью смотря на дочь. — Ты выставляешь меня школьником.

— Ты и был школьником, — хохотнув, вставил Михэль, откидываясь в кресле и скрещивая руки на груди. Он прищурился. — Дорогой брат, напомни-ка мне, сколько тебе лет? Сорок семь? А Лере — двадцать восемь? Ммм.... Ну, надооо жеее... Девятнадцать лет разницы. Это ничего не напоминает?

Лилит едва сдерживала смех.

Вадим посмотрел на сводного брата с прищуром, явно догадываясь, куда тот клонит, но Михэль уже не мог остановиться. Его губы расплылись в улыбке, предвкушающей сладкий момент расплаты.

— Когда мы с Лилит начали... встречаться, — продолжал он, наслаждаясь скривившимся лицом Вадима, — ты, помнится, был категорически против. «Михэль, ты, старый хрыч. Она слишком молода. Ты несерьёзен». Я до сих пор помню твою лекцию о разнице в возрасте и ответственности. А теперь у самого невеста младше на девятнадцать лет! Где же твоя принципиальность, а, Вадим Дамирович?

Я прикусила губу, наблюдая за ними, хотя мои мысли крутились вокруг другого.

Тогда, полгода назад... Значит... Он тогда что-то почувствовал ко мне, да?

Да, ведь?

— Моя принципиальность, — ответил Вадим с невозмутимым видом, — всегда заключалась в том, чтобы моя дочь была счастлива. И когда я убедился, что ты способен это обеспечить, я снял все возражения. Что касается моей ситуации... — он бросил на меня короткий взгляд и улыбнулся, — то она иная. Я не бегал от своей женщины. Я не молокосос, который не знает, чего хочет. Я мужчина, который встретил женщину всей своей жизни и не намерен упускать её из-за своих тараканов или каких-то цифр в паспорте. Да, дорогой брат?

Михэль фыркнул.

— К тому же, — Лилит, сияя, подхватила эстафету, — я была «за» с самого начала. Так что считайте меня вашим ангелом-свахой! Без меня вы бы ещё год ходили вокруг да около и бросали друг на друга томные взгляды!

Я не выдержала и рассмеялась, прикрывая рот ладошкой. Лилит всегда умела разрядить любую обстановку, и сейчас, сидя в её уютной гостиной, окружённая людьми, которые стали мне семьёй, я была... счастлива.

Мы проговорили ещё час, а может, и два: Лилит расспрашивала о Мише, о планах на свадьбу, о том, как Вадим справляется с ролью отца, и я рассказывала ей всё — честно, открыто, не скрывая ни страхов, ни радостей, так как давно мечтала поговорить со своей подругой.

Она слушала, хмыкала, иногда вставляла шутки, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что эта женщина, по сути скоро станет моей падчерицей. Но это утонуло в тумане, мне было легко.

Наверное, потому, что с самого начала между нами не было иерархии, хотя Лилит пошла в клуб не от бедности, а от упертости, и наша встреча с ней — была встречей двух миров.

И все равно, подруга никогда не стыдилась меня. А однажды, я узнала, что она была тем самым таинственным спонсором, который анонимно оставлял мне денежные бонусы в стрипе.

Я не призналась ей, что знаю, но попросила администратора больше не принимать от нее денег, потому что мне было неловко. Мы прошли очень многое, и я радовалась тому, что Лилит ушла из клуба, а вскоре вышла замуж за Михэля.

Ужин прошёл в той же лёгкой, почти домашней атмосфере. Михэль, оказавшийся неплохим кулинаром, под руководством супруги приготовил лазанью.

Мы сидели за большим столом, передавая друг другу тарелки, а Миша, устроившись рядом с Димитрием, деловито объяснял младшему, почему тираннозавр сильнее трицератопса.

Димитрий, которому едва исполнилось полтора года, слушал с открытым ртом и время от времени пытался повторить «ди-но», что вызывало у всех приступы смеха.

Я смотрела на Вадима, спорящего с братом о рынке акций, на Лилит, которая кормила сына с ложечки и умудрялась параллельно рассказывать мне об открытии нового филиала своей танцевальной студии, на Мишу, который радостно смеялся.

Это ведь то самое счастье, о котором пишут в книгах.

Не фанфарное, а безмятежное, будничное, складывающееся из мелочей. Из детского смеха. Из ладони Вадима, которая под столом нашла мою. Из улыбок друзей.

Из понимания, что я наконец-то нашла того, в чьих глазах я встречаю такую же... любовь.

Когда часы пробили одиннадцать и дети, утомлённые играми, уснули, Миша в гостевой спальне, Димитрий в своей кроватке, а Лилит с Михэлем, пожелав нам спокойной ночи, удалились наверх, причем Лилит исключительно смеясь на руках невозмутимого мужа, я вышла на террасу, чтобы подышать свежим воздухом.

Снег перестал падать, небо очистилось, и над городом рассыпались колкие и далекие звёзды, какими они бывают только в морозные ночи. Я стояла босиком на деревянном настиле, кутаясь в плед, и смотрела на огни домов, когда за моей спиной раздались шаги.

— Почему босая? — барзатный голос Вадима прошелся по мне мурашками. Он вышел на террасу следом за мной, его шаги замедлились, а потом и вовсе стихли за моей спиной. — Ты же простудишься, девочка моя.

— С тобой мне не холодно, — я обернулась и, не думая, шагнула к нему, прижимаясь всем телом и обнимая за торс. Плед сполз с плеч, но я не обратила на это внимания, потому что его руки тут же сомкнулись у меня на спине, укрывая от холода. — Ты как печка. Горячий и большой.

— Это я-то печка? — он рассмеялся мне в макушку. — От Вадима Дамировича до печки. Вот до чего доводит любовь.

— Не жалуешься ведь? — я подняла голову и встретилась с его глазами, в которых отражались звёзды.

— Ни в коем случае, — Вадим поцеловал меня в лоб, скользя губами к виску. — Знаешь, о чём я подумал, когда увидел тебя здесь? Стоишь босиком, смотришь на звёзды... Настоящая Снежная королева. Только в отличие от неё, у тебя горячее сердце.

— Снежная королева? — я фыркнула. — Это я-то? С моим-то прошлым?

— Твоё прошлое не имеет значения, — он приподнял мой подбородок, сурово сводя брови. — Имеет значение только чистота твоего сердца. И ты женщина, которую я люблю. Я хочу, чтобы ты знала: каждое утро с дня нашей встречи я просыпался с мыслью о тебе. И думал — вот бы она была рядом. Вот бы проснуться и увидеть её лицо.

— Вадим... — я прижалась щекой к его ладони и закрыла глаза. — Ты иногда говоришь такие вещи, что я не знаю, как поверить в это счастье.

— Иди ко мне, — он подхватил меня на руки, я сразу же обвила его шею руками. — Пойдём-ка в дом, пока твои ножки не превратились в ледышки.

— Ты постоянно меня носишь, — заметила я, утыкаясь носом в его поечо. — Я уже начинаю привыкать. А вдруг ты надорвёшься?

— Тебя носить — одно удовольствие, — он усмехнулся и словил короткий поцелуй с моих губ. — Ты лёгкая, как пушинка. И я намерен носить тебя на руках всю оставшуюся жизнь, так что и правда привыкай. Меня хватит и на тебя, и на Мишу, родная.

Вадим внёс меня в выделенную нам спальню, где работал электрический камин с искусственным огнём, а на стенах мерцали оранжевые отсветы, и опустил на диван, стоящий напротив «очага». Сам сел рядом, но тут же притянул меня к себе, укладывая мои ноги на свои колени и накрывая пледом.

Он принялся растирать мои ступни, согревая их, от этого заботливого жеста я задержала дыхание. Мужчина, который только что подписал счёт на космическую сумму, грел большими ладонями мои замёрзшие ноги.

— Ты замёрзла сильнее, чем я думал, — пробормотал он, растирая мои пальцы. — В следующий раз, когда решишь выйти на мороз, предупреди меня, если не бережешься, то дай мне позаботиться о тебе.

— Мне нравится, когда ты меня носишь, — призналась я, и Вадим, подняв голову, внимательно посмотрел на меня. — Чувствую себя... нужной. Любимой.

— Так и должно быть, девочка, — он поднёс мою ступню к губам и поцеловал, не отрывая от меня взгляда. — Ты нужна мне. Ты любима мной. И я сделаю всё, чтобы ты никогда в этом не сомневалась.

— Вадим... — в неверном свете камина его лицо казалось еще более мужественным, резкие линии скул, тени в уголках губ, мерцающие блики в тёмных глазах. Моё дыхание невольно участилось, а, возможно, виной тому были его ладони на моих ступнях. Вспомнился тот вечер, когда он снимл с меня сапоги... И внезапно подумалось, что я очень зочу станцевать для него... Обязательно станцую, как только окажемся дома. И на этот раз нас не остановит его благородство и моя неопытность. — Ты говорил, что скажешь значение той фразы...

— Какой?

Вадим всё понял, я увидела это по его изменившемуся взгляду и по тому, что он наклонился и поцеловал меня в шею, а ладонь его скользнула по моему бедру, забираясь под край юбки. Чулки были слабой преградой, чему я невольно обрадовалась.

Но все мысли истлели, когда его пальцы нашли край трусиков и дразняще отодвинули его в сторону.

Игристое вино стало моей кровью, пока я пыталась обрести речь, но мурашки на коже только увеличивали желание откинуться назад и принять его ласки. То, что Вадим делал со мной, с нами, заставляло меня забывать своё имя и помнить только... его.

— Тогда... утром... в ванной... — прикосновения становились всё более настойчивыми, и я уже с трудом могла думать. — Ты обнял меня и прошептал что-то на татарском. Обещал... рассказать вечером. Я ждала...

— Чибәркем, — раздался в темноте хриплый баритон, пальчики у меня на ступнях поджались, — төне буе төшләремнән чыкмадың, — прошептал он, гортанные и тягучие слова упали на мою кожу, высекая искры. Его пальцы углубились, лаская меня. Вадим навис надо мной и ввел пальцы глубже, ловя поцелуем мой выдох, — «Красавица, ты всю ночь не выходила из моих снов». Это было правдой тогда, и это остаётся правдой сейчас. Ты снишься мне каждую ночь, Лера. И каждое утро я боюсь проснуться и обнаружить, что ты — только сон.

Я выгнулась в его руках, впитывая в себя смысл прозвучавших слов. Всё это время, с того самого утра, когда он впервые прошептал мне эту фразу, я гадала, что она значит, а теперь... теперь она легла мне на сердце, как последний кусочек мозаики, завершающий картину.

— Я люблю тебя, — прошептала я, подаваясь бёдрами навстречу его руке и впиваясь в его плечи. — Я люблю... Люблю... Ах! Люблю тебя!

— Мин сине яратам, — выдох в волосы и ладонь накрывает мое лоно поверх, прижимаясь к острому пучку наслаждение. — Күзләремдә бары синең сурәтең. — Поцелуй в шею. — Уемда да, төшемдә дә тик син генә.

— Переведи, — взмолилась я, запрокидывая голову и тяжело дыша.

— Я люблю тебя. В моих глазах лишь твой образ, — он поцеловал меня в висок, и его пальцы ускорили ритм, заставляя меня выгибаться навстречу. — И в мыслях моих, и во снах моих — только ты.

Мир за окном превратился в безмолвную чёрно-белую гравюру: снег укрыл ветви елей, засыпал дорожки, и только звёзды оставались свидетелями того, что происходило между нами.

Огонь в камине покачивался бликами на стенах, они были похожими на призрачные крылья, и в этом колеблющемся свете лицо Вадима казалось мне лицом мужчины, которого я ждала всю жизнь.

Он покрывал поцелуями мою шею, то замедлялся, то ускоряясь, каждое движение подводило меня к черте, за которую я ещё не была готова переступить, не желала так быстро заканчивать, не желая отдаляться от его рук.

— Дай мне посмотреть на тебя, — он очертил край свитера и оттянул его, касаясь кружевного лифа.

Я задрожала, когда прохладный воздух коснулся моих плеч, свитер упала в сторону, а следом горячие губы прошлись по окружию груди. Вадим не торопился, стягивал бретельки одну за другой, и темный взгляд его, скользил по открывающейся коже.

Он раздевал меня так, словно снимал обёртку с драгоценного подарка. Когда лиф упал на пол, он на мгновение замер и, не касаясь, обвёл кончиками пальцев воздух вокруг моей груди, заставляя соски сжаться от одного лишь предвкушения.

— Ты самая красивая женщина, — он склонился и поцеловал ложбинку между ключицами, его дыхание обожгло разгорячённую кожу. — Моя прекрасная девочка.

— Я люблю тебя, — простонала я, пока Вадим вышел пальцами из меня и потянул трусики вниз, следом же последовала и юбка, обнажая меня до чулок.

Вадим повел плечами, расстегивая рубашку, и та соскользнула и упала на пол, ремень звякнул пряжкой, и через мгновение он уже возвышался надо мной, обнажённый, подсвеченный золотом каминного огня. Я залюбовалась им: сильная шея, рельефные плечи, тёмная дорожка волос, убегающая вниз, и сам он — такой...большой.

От одного этого зрелища по телу прокатилась волна желания, и я невольно подалась вперёд, чтобы прижаться к его торсу, но он покачал головой.

— Не спеши, жаным, — Вадим положил ладони мне не щиколотки, медленно поднимаясь вверх, оглаживая колени, бёдра. — Сегодня я хочу видеть, как ты будешь таять под моими руками.

Вадим склонился и поцеловал низ моего живота, чуть выше пупка, я выгнулась навстречу, запуская пальцы в его волосы. Горячие губы неспешно двигались по моему телу.

Он поцеловал шрам, который я когда-то ненавидела, но под его поцелуями и забывала об этом, принимая себя. Вадим умел целовать, исцеляя, стирая память о грубых прикосновениях, о равнодушии.

Его пальцы вернулись ко мне, и вскоре я уже сбивчиво шептала его имя. Вадим подвел меня к грани, за которой начиналось безумие, и замер, не давая перейти её.

А когда моё дыхание стало прерывистым, а пальцы на его онемели побелели от напряжения, Вадим плавным движением вошёл в меня, заполняя собой так полно, что у меня вырвался короткий всхлип.

— Тише, родная, — прошептал он, останавливаясь и прижимаясь ко мне лбом. — Ты в моих руках, я не отпущу тебя. Ни сейчас, ни через год, ни через всю жизнь.

Я обхватила его ногами, стремясь быть ближе, и он начал неторопливо двигаться, словно пробуя глубину, а потом всё увереннее, с каждым толчком срывая приглашенные стоны с моих губ. Я тонула в этих ощущениях, в запахе его кожи, в отсветах огня на влажных от пота висках, в его шёпоте, который становился всё более сбивчивым.

Он всё говорил мне что-то на татарском, я не понимала слов, но интонация была полна любви, отчего слёзы катились по моим щекам, смешиваясь с улыбкой.

Вадим принялся покрывать поцелуями мою грудь, пока его таз продолжал вбивать меня в подушки дивана. Шум нашего дыхания, порочные шлепки кожи о кожу, мои всхлипы, шум ветра за окном — все смешалось в сплошной гул.

Внутри нарастала неодолимая сладость, заставляя меня крепче сжимать бедра вокруг него. Вадим уловил это и привстал, переставая ласкать грудь, поймал мой подбородок пальцами и заставил посмотреть на него.

В его глазах горел огонь.

Он сделал несколько быстрых, глубоких толчков, Я выгнулась, теряя связь с реальностью, крепкие мужские ладони обхватили меня за талию, впечатываясь и соединять со мной.

Это походило на то, как если бы внутри меня одна за другой начинали загораться звёзды, пока всё небо моего тела не превратилось в сияющую карту созвездий.

Когда-то я верила, что если увидеть падающую звезду и успеть загадать желание, оно непременно сбудется. С годами вера эта потускнела, как старая фотография, и я перестала смотреть на небо.

Но сейчас, когда Вадим вёл меня всё выше и выше, я снова стояла босиком, ощущая теперь лишь жар его любви.

И звезда обожгла мне ладони, рассыпалась тысячей искр, и каждая искра отозвалась дрожью в кончиках пальцев, которыми я держалась за широкие плечи. Я загадала желание, чтобы это никогда не кончалось, и в ту же секунду я выгнулась в руках любимого, и звёзды взорвались все разом, осыпаясь серебряной пыльцой по позвоночнику, по губам.

Вадим поймал этот миг, вошёл глубже и замер, хрипло выдыхая мне в волосы «Девочка моя...», и по тому, как его тело напряглось, по тому, как из груди вырвался гортанный звук, я поняла: его небо тоже озарилось.

Мы горели вместе, два созвездия, наконец-то нашедшие друг друга на одной орбите.

Только через несколько минут, горячие и влажные от страсти, мы смогли оторваться друг от друга. Его больше тело приподнялось надо мной, перекатываясь. Вадим опустился рядом, тяжело дыша, и притянул меня, укрывая пледом. Огонь в камине все также мерцал, алые угли бликовали, словно замедлившееся сердце ночи, и за окном беззвучно падал снег.

Я лежала в надежных объятиях, положив голову ему на грудь, и слушала, как его сердцебиение постепенно выравнивается. Вадим перебирал мои волосы, и его прикосновения были такими же лёгкими, как снежинки за стеклом.

— Помнишь, что я говорил тебе о красной нити? — он нашел мою ладонь и переплелся с ней пальцами. — Я не верил в судьбу до встречи с тобой. Думал, что человек сам строит свою жизнь, и нет никаких знаков и предопределений. Но теперь... теперь я знаю, что где-то там, задолго до нашего рождения, нас уже связали. И эта нить вела меня через годы, через ошибки и потери, чтобы я однажды увидел тебя, и понял: вот она. Вот та, ради которой всё было.

— Я тоже не верила, — прошептала я, поднимая на него глаза. — Особенно после того, что случилось с Мишей, после Андрея... я думала, что моя нить давно порвана. Что я недостойна счастья. Но ты пришёл и связал её заново, связал наши нити.

— Нет, — он улыбнулся, покачал головой и поцеловал мои пальцы, — она никогда не рвалась. Просто иногда нити путаются, и мы не видим дороги. Теперь я знаю точно: куда бы ты ни пошла, что бы ни случилось, я пойду за тобой. Моя нить — это ты.

Я верила ему.

Верила так, как верят в то, что солнце взойдёт на востоке, а зима сменится весной. И когда его дыхание стало ровным и глубоким, а мои веки налились тяжестью, я в последний раз взглянула на падающий за окном снег.

Там, в темноте, где-то высоко, наверное, и правда танцевали две алые нити, свиваясь в узел, который никогда не развязать.

И я была благодарна небесам и звёздам за то, что одна из этих нитей привела меня к мужчине, в чьих руках я наконец-то перестала быть сломленной и стала просто любимой.

Где-то там, выше облаков, сидит старушка с серебряными пальцами и прядёт бесконечную пряжу.

В её корзине судьбы всех, кто ещё не родился, и всех, кто уже ушёл. Она прядёт и поёт, и песня её стара, как мир.

Когда она дошла до меня, нить едва не оборвалась — слишком много узлов, слишком много боли, слишком много ночей, когда я думала, что всё кончено, много попыток и провалов, страха и вины.

Но потом в её пальцы легла другая нить, его нить, и старушка-судьба улыбнулась.

Она связала нас вместе, затянула узел, подула на него и отпустила в мир.

Теперь мы летим вдвоём, две красные нити судьбы на ладони вечности, и куда бы ни завела нас дорога, мы больше не разнимем рук.

Эта общая нить тянется вперёд, в наше завтра, и на ней ещё столько свободного места, чтобы навязать узлов счастья, чтобы вышить имена будущих детей, чтобы обмотать ею весь дом и всех, кого мы любим.

Я улыбнулась, утыкаясь лицом в шею будущего мужа, а он в ответ пробормотал во сне:

— Яратам сине, Кадерлем...

Яратам сине, Кадерлем... — Я люблю тебя, моя дорогая

Эпилог: Алая нить судьбы

Миша

3 года спустя

Папа везёт меня по коридору, и коляска катится почти беззвучно, потому что здесь везде мягкий пол, похожий на резину, и колёса не цокают, как дома. Мама даже сказала, что мы вернемся и застелим все ковролином, на что папа поворчал, что пусть делает, что хочет, но только через команду рабочих.

«Береги себя, свет моей души», так он всегда говорит мамочке.

Я люблю, когда папа меня везёт, потому что тогда я могу откинуть голову назад, упереться затылком ему в живот и смотреть на потолок, который здесь светится ровным белым светом, будто его натёрли лунным сиянием.

Но вообще-то я давно умею крутить колёса сам! Мне целых 8 лет!

И руки у меня сильные, доктор Кавасаки говорит, что это благодаря брусьям, на которых я подтягиваюсь каждое утро, как на турнике во дворе, только у нас во дворе турника нет, а здесь — целых три штуки, и все разной высоты.

Недавно мы переехали в бо-о-о-ольшой дом, и совсем скоро сделаем там мне во дворе спортивную детскую площадку!

Я не спорю с папой из-за коляски, потому что, во-первых, он всё равно будет настаивать, он всегда говорит, что ему приятно заботиться обо мне, а во-вторых, когда он толкает ручки, я чувствую себя защищённым, словно за моей спиной вырастает стена.

Вообще, я люблю, когда папа рядом, и не только потому, что он сильный и может поднять меня одной рукой, а потому что он всегда знает, что нужно сделать.

Вот мама волнуется, а он обнимает её, даже не глядя, просто протягивает руку и притягивает к себе, и она сразу перестаёт быть такой натянутой, как струна.

Вот я боюсь, а папа кладёт ладонь мне на макушку и говорит: «Сынок, ты справишься», и я верю.

Я вообще многому у него учусь: как завязывать галстук (хотя я его не ношу, фу!), как строить скворечники, как смешать мыльные пузыри, как держать слово.

Когда-нибудь, когда я вырасту, я тоже буду таким, как папа!

Мама идёт слева, и я поворачиваю голову и замечаю, как она опять поджала губы. Они становятся тонкими и бледными, и это плохой знак: мама волнуется.

Она всегда волнуется перед тем, как доктор Кавасаки зовёт нас в зал. Мы здесь уже целых три недели и ещё неделю до этого жили в гостевом доме при клинике. Папа говорит, что это называется «ди-аг-нос-ти-ческий пакет», и я запомнил это слово, потому что оно длинное и важное.

Целый месяц мы живём тут, в Японии!

Мне здесь нравится: повсюду цветут какие-то незнакомые деревья с розовыми и белыми цветами, а по утрам за окном поют птицы, которых я никогда не слышал дома. Я даже начал учить японский, потому что мы будем еще долго тут лечиться!

У меня есть маленький детский словарик, который подарила Мидори-сан, медсестра с очень-очень добрыми глазами. Она всегда улыбается и говорит «охаё годзаимасу», что значит «доброе утро», а я отвечаю «охаё» и радостно смеюсь, что могу говорить такие сложные слова!

Но сегодня мама волнуется сильнее обычного, потому что доктор вчера сказал:

«Завтра мы попробуем первый самостоятельный шаг».

Это так волнительно! Ведь это не в подвеске, где ты висишь, как космонавт, и робот помогает тебе на много-много процентов, а на брусьях, где ты должен опираться на руки, но ноги в штуке, которая называется «экзоскелет».

А это значит что мои ноги будут идти сами, повинуясь моим мыслям.

Это очень переживательно, у меня в животе тоже порхают бабочки, хотя я стараюсь не показывать виду, потому что я мужчина, а мужчины, как говорит папа, не показывают страх при женщине, даже если им страшно.

— Мам, — я дёргаю её за рукав, и она, вздрогнув, опускает ко мне свои глаза, которые сейчас похожи на два глубоких озера, — а помнишь, как ты в детстве училась кататься на велосипеде? Ты рассказывала, что падала сто раз, а на сто первый поехала.

Она моргает, и её губы чуть-чуть розовеют. Иногда, когда она волнуется долго-долго перед анализами, операцией или встречей с доктором, папа приносит ей чай с мятой по вечерам и мама улыбается, глядя на него.

И вот тогда ее губы тоже перестают сжиматься и обретают цвет, как будто кто-то капнул на них вишневым соком.

— Помню, конечно, — её ладонь ложится на мою щёку, я прижимаюсь к ней, мамина рука пахнет её любимым кремом с ромашкой, который она всегда наносит перед сном и с утра. — Но ты больше не упадёшь, мой хороший. Ты у меня самый смелый мальчик на свете.

— Я не падаю, потому что у меня есть супер-робот, — я показываю в сторону двери, за которой ждёт мой экзоскелет, похожий на белого богомола без крыльев. — Представляешь, как здорово? Ни у кого из моих друзей нет своего робота. Только у меня!

Папа сзади рокочуще смеётся, его смех отдаётся у меня в затылке вибрацией. Я люблю, когда папа смеётся: это значит, что всё хорошо, что он не переживает за меня или маму, а мама не плачет.

Раньше, я помню, хотя был совсем маленьким, мама плакала гораздо чаще. Она думала, что я сплю, и сидела в темноте у моей кровати на старой старой квартире, опустив голову, а по щекам её текли прозрачные дорожки.

Я не мог тогда ничего сказать, не мог пошевелиться, чтобы обнять её, и только лежал, делая вид, что сплю, и внутри у меня всё сжималось в грустный обидный комок. Я знал, что она плачет из-за меня и не хотел её расстраивать, но ничего не могу поделать, чтобы ноги слушались меня.

Теперь я большой, мне целых восемь лет, и я стараюсь делать всё, чтобы мама улыбалась. Даже когда во время лечения бывает больно, а больно бывает часто, особенно когда датчики приклеивают прямо к ногам или когда мышцы устают так, что хочется плакать, я стискиваю зубы и не показываю виду.

Я сильный, как папа!

Мы останавливаемся у матовой двери, за которой большой зал. Я знаю, что там: ряды мониторов, подвесная штука, похожая на космический кран, и мой экзоскелет, который ждёт меня в углу.

Каждый раз, когда я его вижу, у меня захватывает дух. Он блестит, как доспехи самурая, и я представляю, что я не просто мальчик, а киборг из будущего!

— Ну что, герой, — папа обходит коляску и присаживается передо мной на корточки, и его глаза, тёмные и серьёзные, оказываются прямо напротив моих. У него на висках уже заметна седина, и я знаю, что когда-нибудь, когда я вырасту, я тоже буду носить такие же серебряные нити, и это значит, что я проживу долгую и важную жизнь. — Готов?

— Готов, — я киваю, а потом поворачиваюсь к маминому животу, который теперь стал большим и круглым, похожим на глобус, где живут разные страны и океаны. Только у нее там живут не они. Мама говорит, что внутри у неё растёт моя сестрёнка, Ясмин, и что ей нужно ещё немножечко времени, чтобы появиться на свет. Я кладу ладошку на живот, а внутри в ответ кто-то легонько толкается. Наверное, Ясмин тоже хочет меня поддержать. — Смотри, Ясмин, я сегодня попробую снова. Ты только не волнуйся, ладно? Я всё сделаю хорошо, ты будешь гордиться своим братом!

Мама всхлипывает и накрывает мою ладонь своей, на её глазах выступают слёзы.

Но это не грустные слёзы, а такие, какие бывают, когда она смотрит на нас с папой и улыбается.

Дверь открывается, и появляется доктор Кавасаки. Он невысокий, в белом халате, и у него очки в тонкой оправе, которые всё время сползают ему на кончик носа.

Когда он смотрит на меня, его лицо, обычно строгое, вдруг смягчается, как будто кто-то включил лампу.

Я знаю, что доктор Кавасаки очень важный человек: он ученик самого профессора Санкая, который изобрёл этот экзоскелет, и лечит детей со всего-всего мира!

Попасть к нему было очень трудно, папа говорил, что год назад нужно было пройти какой-то консилиум из разных докторов Японии и получить специальное приглашение.

А мама сокрушалась, сидя у него на коленях, что всё это так ужасно дорого. Я не очень понимаю, что такое «дорого», но знаю, что когда папа обсуждал с мамой цифры по её просьбе, мама побледнела точно так же, как сегодня утром, и сказала: «Вадим, это стоит целое состояние».

А папа ответил: «Это стоит каждого шага нашего сына!».

— Миша-сан, — доктор наклоняется ко мне и произносит моё имя с забавным акцентом, а его планшет-переводчик на груди оживает и повторяет по-русски: — Доброе утро, Миша, сегодня великий день. Ты готов показать, чему научился?

— Готов! — я показываю большой палец. — Охаё, Кавасаки-сэнсэй!

Доктор негромко смеётся, уголки глаз его собирают морщинки, и он показывает мне большой палец в ответ. Я знаю, что «сэнсэй» значит «учитель», и мне нравится называть его так, потому что он действительно учит меня самому главному — ходить.

Он по-японски кланяется мне в ответ и поворачивается к родителям.

— Прошу вас занять места в комнате наблюдения, — говорит он по-английски, а переводчик переводит. — Сегодня мы попробуем первый самостоятельный шаг. Ребёнку нужна концентрация, и любое волнение может помешать. Я прошу вас не отвлекать его.

Мама снова кусает губу, но папа уже обнимает её за талию и ведёт к стеклянной стене, за которой стоит диван и несколько стульев. Я машу им рукой и остаюсь с доктором и двумя медсёстрами, которые помогают мне перебраться из коляски в экзоскелет.

Он похож на диковинного зверя из фантастического фильма: белые пластины, провода, датчики...

Это целый ритуал!

Сначала Мидори-сан снимает с меня обувь и приклеивает на ноги маленькие круглые датчики. Они холодные и щекотные, и я каждый раз хихикаю, хотя стараюсь не мешать.

Потом другая медсестра, Юки-сан, подкатывает экзоскелет, и они вдвоём аккуратно закрепляют его на моих ногах и талии. Он жужжит, оживая и обхватывая меня, словно вторая кожа.

Это моё любимое: я больше не просто Миша, который сидит в коляске, я — супергерой из будущего,и у меня есть суперсила!

Доктор стоит рядом и держит пульт управления, а передо мной — зеркало во всю стену, чтобы я мог видеть себя и свои ноги.

— Сегодня нагрузка будет пятьдесят процентов, — говорит доктор Кавасаки, глядя на монитор, где пляшут какие-то графики. — Миша-сан, помни: робот не делает шаги за тебя, он просто усиливает твои сигналы. Ты должен представить, как нога сгибается, как вес переносится. Это твой мозг говорит ноге идти, а робот — просто громкоговоритель. Понимаешь? Просто представь это — и всё получится.

— Понимаю, — я киваю, хотя внутри у меня всё сжимается от волнения. Я уже пробовал это раньше, и иногда у меня получалось, но совсем не шаги, робот просто слегка двигал коленом. Но я все равно радовался, как будто выиграл чемпионат мира. Но сегодня нужно сделать целый шаг!

Меня поднимают на подвесной системе и ставят между брусьями. Ноги касаются пола, но ремни держат большую часть веса, так что я не падаю. Передо мной — зеркало во всю стену, и я вижу себя: маленький мальчик в огромном белом экзоскелете, с приклеенными к ногам проводами, с растрёпанными волосами и хмурым лицом.

— Начнём, — доктор встаёт рядом с пультом управления и кивает мне. — Подумай о правой ноге. Представь, как мышцы напрягаются, как колено сгибается. Не торопись.

Я закрываю глаза и пытаюсь представить это. Мне очень сложно, ведь я уже и не помню, как ходил когда-то, это было очень-очень давно!

Зато... Я помню картинку, который вижу почти каждую ночь...

Трава, чуть желтоватая, словно выжженная солнцем, и я иду по ней. Я не помню, чтобы когда-то ходил наяву, я вообще не помню себя стоящим. Но этот сон снится мне с самого раннего детства, и каждый раз, просыпаясь, я чувствую лёгкую грусть, потому что это был всего лишь сон.

Сейчас я пытаюсь воссоздать это: как стопа касается земли, как вес переносится с пятки на носок, как мышцы работают, чтобы удержать равновесие. Я напрягаюсь, посылаю сигнал ноге — и... ничего не происходит.

Экзоскелет стоит неподвижно, только еле слышно жужжит.

Я пробую снова. Ещё раз. Ещё!

Ничего.

Монитор показывает почти плоскую линию... Сигнал слишком слабый, робот его не слышит.

Я чувствую, как к глазам подступают злые, горячие слёзы, и я закусываю губу, чтобы они не потекли.

Я же мужчина! Мужчины не плачут, особенно при женщине, я не могу расстроить мамочку!

Но внутри всё дрожит от обиды и усталости: я так старался!

Я так долго готовился, и вот — ничего!

— Миша-сан, — доктор Кавасаки вдруг опускается на колено передо мной, заглядывая мне в глаза Он смотрит на меня сквозь очки. — Ты знаешь, сколько детей я вылечил за пятнадцать лет? Больше трёхсот. И знаешь, что я понял? Самые большие победы случаются не тогда, когда всё легко, а когда ты уже готов сдаться, но делаешь ещё одну попытку. Ты очень сильный мальчик, Миша-сан! Твой сигнал слабый, но он есть. Я вижу его на мониторе — вот здесь, крошечный всплеск. Ты просто должен поверить в него. Поверить в себя! Хорошо?

— Хорошо, — шепчу я, голос мой дрожит, но я смаргиваю непрошеные слёзы и киваю. Доктор улыбается, хлопает меня по плечу, и поднимается.

— Тогда, попробуем ещё раз. Закрой глаза и думай о том, что заставляет тебя быть сильным!

Я закрываю глаза и думаю о маме. О том, как она улыбается, когда смотрит на нас с папой. О том, как она больше не плачет по ночам.

О папе, который каждый вечер, даже когда я уже вот уже совсем взрослый, садится на пол рядом с моей кроватью, гладит меня по волосам и говорит, что я самый лучший сын и что он счастлив быть моим папой.

О Ясмин, которая ещё не родилась, но уже толкается, приветствуя меня.

Я думаю о том, что скоро у нас годовщина свадьбы, и папа по секрету шепнул мне, что подготовил маме большой салют, а мы все вместе пойдём в ресторан на высоком-высоком этаже, где звёзды кажутся ближе, чем обычно.

И тогда я глубоко вдыхаю и передо мной снова возникает та картинка, но ярче, чем прежде. Она снится мне...

Я вижу себя, взрослого, высокого, с широкими плечами, как у папы. Я иду по траве, которая чуть желтовата у корней, словно здесь давно не было дождя, а вдалеке, за песчаными барханами, темнеет густой лес.

Я чувствую под ногами землю, она горячая и шершавую, но я иду уверенно, без всякого экзоскелета, просто переставляя ноги.

Шаг, ещё шаг.

И это кажется таким естественным, что у меня замирает дыхание.

И вдруг, как и всегда, кто-то окликает меня.

Мелодичный голос, похожий на звон колокольчика: «Аниир!»

Я оборачиваюсь и на какое-то мгновение вижу длинные белые волосы, отливающие розовым, драгоценные бусины в ее прядях, и песчаные барханы, и далёкую зелень леса.

Всё это расплывается, как мираж, но ощущение остаётся. Уверенность, что я могу, что я должен.

Я представляю, как мышцы на бедре напрягаются, как колено сгибается, а стопа отрывается от пола. Сначала ничего не происходит — опять только гул приборов и моё собственное дыхание.

Потом в глубине ноги рождается слабое, едва уловимое ощущение тепла, словно кто-то зажёг крошечную лампочку.

Я слышу, как экзоскелет издаёт низкий гул, и моя правая нога, повинуясь этому сигналу, медленно поднимается. Я открываю глаза и вижу в зеркале, что это моя нога — моя собственная нога!

Я переношу её вперёд, и стопа опускается на резиновое покрытие.

— Отлично! — доктор Кавасаки хлопает в ладоши. — Ещё раз! Левая!

Я думаю о левой ноге, и она тоже поднимается, но тяжелее, и все равно поднимается. Ещё шаг!

Я иду. Я, Миша, который никогда не ходил, делаю свои первые шаги вместе с этим роботом!

Это не быстро, я шатаюсь, и пот заливает мне лоб, а мышцы болят, но я иду!

Доктор судорожно выдыхает и вытирает испарину со лба; он всегда волнуется за всех своих детей, я это знаю. Мидори-сан сзади что-то быстро говорит по-японски, и по голосу слышно, что она рада.

Я делаю ещё шаг, и ещё, и ещё — целых четыре шага, прежде чем силы кончаются и меня подхватывают ремни подвески.

Дальше всё происходит как в тумане. Доктор Кавасаки помогает мне сделать ещё несколько шагов, но они даются с огромным трудом, каждый раз как маленькая битва. Я устаю так, что руки дрожат, но не сдаюсь, потому что вижу за стеклом маму.

Она обнимает папу, а папа подхватывает её на руки и кружит, смеясь, и по их лицам текут слёзы радости.

Я машу им рукой и улыбаюсь, хотя губы трясутся от усталости.

— Это только начало, Миша-сан, — шепчет доктор, когда меня наконец освобождают от экзоскелета и усаживают в коляску. Он поправляет очки, я замечаю, что руки у него чуть дрожат а глаза блестят — наверное, он тоже очень переживал. — Ты сделал первые шаги, но впереди ещё много работы. Если мы продолжим в том же темпе, через полгода ты сможешь ходить с этим роботом без подвески. А потом — кто знает? — возможно, и с лёгкой домашней моделью, которую мы сможем сделать для вас для завершения курса дома.

Позже, когда меня отвозят в комнату отдыха, а мама остаётся за стеклом, чтобы задать медсестре какие-то свои вопросы, папа подходит к стойке администратора вместе с доктором Кавасаки.

Я сижу в коляске неподалёку и слышу обрывки их разговора. Доктор протягивает папе планшет с цифрами и говорит на английском с переводом:

— Это счёт за второй этап. Вступительный диагностический пакет, курс реабилитации с HAL на три недели, сопровождение переводчика, проживание в гостевом доме вы уже оплатили. Теперь мы переходим основному курса. Тут подробный рассчет. Итого за второй этап двенадцать миллионов пятьдесят тысяч иен, включая текущие расходы. В рублях, по сегодняшнему курсу, это примерно семь миллионов девятьсот тысяч.

Я не очень понимаю, что такое «миллионы» и «иены», но пара спокойно берёт планшет, просматривает счёт.

— Благодарю вас, профессор, — говорит он. — Мы продолжим курс, как и планировали. И, если можно, подготовьте счёт на облегчённую модель HAL для домашнего использования на период реабилитации.

Позже, когда мы выходим из клиники и катим по дорожке, обсаженной цветущими деревьями, ведь здесь, в Японии, сейчас лето, и всё вокруг зелёное и яркое, я дёргаю папу за руку.

— Пап, — серьезно говорю я, — а это очень дорого? Ну, то, что сказал доктор?

Папа останавливается, обходит коляску и присаживается передо мной на корточки. Он берёт мою руку в свои большие ладони и смотрит мне в глаза.

— Сынок, — он улыбается, и морщинки в уголках его глаз делаются глубже, — это пустяки по сравнению с тем, что ты сможешь так ходить. Ты только маме не говори, что я так сказал, а то она опять будет волноваться. Ты же знаешь, какая она.

— Знаю, — я киваю и прижимаю палец к губам. — Это будет наш мужской секрет. А когда я вырасту, я сам открою такую компанию, и тогда мама не будет волноваться!

Папа смеётся, и я смеюсь вместе с ним, и мама, которая идёт чуть позади, догоняет нас и обнимает обоих, подозрительно спрашивая, о чем мы секретничаем.

Но пара притягивает её ближе в объятия, и мы стоим так, посреди цветущей аллеи, втроём, а даже вчетвером, и я чувствую себя самым счастливым мальчиком на свете!

Вечером, когда мы возвращаемся в гостевой дом и мама укладывает меня спать, я долго лежу без сна, глядя в окно.

Небо здесь, в Японии, кажется ближе, чем дома, звёзды висят прямо над крышей, крупные и яркие.

Я думаю обо всём, что случилось за эти три года: о других клиниках, где мне тоже нравилось, но не так, как здесь, об операциях, которые я перенёс и после которых улыбался, о папе, который обещает всегда быть мне опорой.

Я думаю о маме, которая теперь учится на юриста и ходит в тот же университет, где папа работает ректором, и они даже скрывают, что женаты, потому что мама ворчит. Но я-то знаю, что они иногда целуются в папином кабинете.

Я протягиваю руку к окну, к звёздам, и на мгновение мне мерещится, что от моей ладони тянется тонкая алая нить.

Она уходит вверх, сквозь стекло, в ночное небо, и там, среди созвездий, соединяется с кем-то невидимым, но очень родным. Нить пульсирует теплом, как живая, и я чувствую, как она натягивается, словно кто-то на другом конце тоже держит её.

Перед глазами всё плывёт, и я больше не в своей комнате.

Я стою — стою на ногах, без всякого экзоскелета! — посреди бескрайней ледяной равнины, уходящей за горизонт. Небо здесь чужое, сиреневое с зеленоватыми разводами, а под ногами хрустит не снег, а что-то похожее на осколки стекла.

Я оглядываюсь и вижу... её...

Девочку, младше меня, может быть, лет пяти или шести, с длинными розоватыми волосами, которые треплет ледяной ветер вместе с косичками и бусинами.

Её глаза, огромные и голубые, напоминают мамины, но в них свет далёких звёзд. Она стоит, кутаясь в серебристую накидку, и прижимает к груди плюшевую игрушку, дракончика с потёртым крылом и одним целым, а другим зашитым глазом.

И от её ладони тоже тянется алая нить, я вижу, как она переплетается с моей, свиваясь в один сияющий узел где-то в пространстве между нами.

— Аниира… — шепчу я, сам не зная, откуда взялось это слово.

Оно срывается с губ само, будто я всегда его знал.

Девочка вздрагивает и оборачивается. Наши взгляды встречаются, всего на долю секунды, и в её глазах мелькает испуг.

Она отступает на шаг, прижимая дракончика крепче, и её ноги оставляют следы на ледяной корке.

Я хочу окликнуть её снова, хочу сказать, что не причиню ей зла, но голос пропадает, а фигурка девочки тает в морозной дымке, уходя всё дальше, пока не остаётся лишь алая нить, связывающая нас сквозь невозможные расстояния.

Видение расплывается, и я снова в своей кровати, смотрю в потолок и сжимаю в ладони край одеяла. Сердце колотится, но мне не страшно.

Мне... радостно.

Я знаю: где-то там, за миллионы световых лет отсюда, есть кто-то, связанный со мной этой нитью.

Может быть, это та самая девочка с розовыми волосами, а может — взрослый человек, которым я когда-нибудь стану, и который обязательно найдёт её снова.

Нить никогда не рвётся, так сказал папа маме, и я верю ему.

Я прижимаю к себе плюшевого динозавра и закрываю глаза. Завтра снова будут шаги, трудные и важные, но теперь у меня есть ещё одна причина быть сильным.

Я должен научиться ходить!

Чтобы однажды, когда эта нить приведёт меня к той, кто держит её с другого конца, я смог подойти к ней сам.

По ледяной равнине, по жёлтой траве, по звёздной пыли — не важно.

Главное — прийти к ней.

Но это будет потом. А пока я просто мальчик. Я зевают закрываю глаза.

Сладких снов, мамочка.

Сладких снов, папочка.

Я люблю вас... и счастлив, что вы мои родители...