Пристойное поведение

Пролог

Кэти Андрес

Пристойное поведение

— Ты сам себе всё надумал. Твоя больная фантазия, я здесь ни при чём.

— Надумал? — он сделал медленный шаг ко мне. — То есть, увидев, как ты сосешься с другим мужиком, я это себе просто надумал? Оптическая иллюзия, да?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Да.

Марк провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость, и посмотрел на меня так, будто видел впервые.

— Ань… Я всё мог бы тебе простить. Любую истерику, любую глупость. Но не блядство.

Я усмехнулась.

— И это мне говорит человек, с которым под одной крышей живет его бывшая? Моралист хренов. Она ведь до сих пор с тобой живет, Марк?

Его челюсти сжались. Лицо окаменело, превратившись в бесстрастную маску.

— Она мать моего ребенка.

— Твой «ребенок» — уже взрослая женщина! И ее мать вполне могла бы жить отдельно. Если, конечно, вы не решили сойтись, трогательно вспомнив былые времена!

Марк шагнул ко мне вплотную.

— Ты ничего не знаешь.

— И знать не хочу.

Глава 1

События до пролога…

Серое роттердамское небо медленно светлело за огромными панорамными окнами спальни.

Я открыла глаза ровно за минуту до того, как должен был сработать будильник.

Привычка.

Никакого сонного оцепенения, никаких попыток урвать еще пять минут под одеялом. Мозг включился мгновенно, загружая расписание на день: в девять — планерка с конструкторами, в одиннадцать — онлайн-встреча с заказчиками из Дубая, в два — финальные правки по фасаду музея в Гааге.

Поперек моей талии лежала тяжелая, теплая мужская рука.

Я осторожно, чтобы не разбудить спящего, приподняла чужое запястье и выскользнула из постели.

Джулиан тихо выдохнул во сне, перевернулся на другой бок и зарылся лицом в мою подушку. Его светлые волосы разметались по темно-серому шелку. Он был красив той правильной, ухоженной европейской красотой, от которой не ждешь подвоха. Успешный корпоративный юрист, человек с безупречным вкусом, стабильным пульсом и кристально понятным графиком.

Наши отношения, которые длились уже больше года, напоминали хорошую современную архитектуру — функциональные, комфортные, полные света и лишенные скрытых дефектов.

С ним было легко.

В нашей жизни не было места битой посуде, крикам, внезапным ночным срывам или эмоциональным качелям.

И меня это устраивало абсолютно, на все сто процентов.

Я накинула на плечи тонкий шелковый халат и прошла босиком по теплому дереву пола на кухню.

В двадцать пять лет я была ведущим архитектором одного из самых престижных бюро в Нидерландах. Мои проекты брали награды, мое имя стояло под концептами зданий, которые формировали облик современных европейских городов. Моя жизнь была идеально выверенным механизмом, который работал без единого сбоя, принося мне колоссальное удовлетворение.

Я обожала свою работу, свой статус, свой дом и свою спокойную уверенность в завтрашнем дне.

Кофемашина выдала порцию крепкого, обжигающего эспрессо. Я сделала глоток.

Теплые губы коснулись моего открытого плеча.

— Доброе утро, — голос Джулиана, хриплый со сна, мягко нарушил уединение. Он обнял меня сзади, утыкаясь подбородком в макушку.

— Доброе, Джулс, — чуть повернула голову, отвечая на его поцелуй. — Кофе будешь?

— Только если ты сама его нальешь. У меня сегодня адский день в суде. Вечером ужинаем в ресторане? Я забронировал столик.

— Да. Постараюсь закончить пораньше.

Джулиан улыбнулся, скользнул ладонью по моей талии и скрылся в ванной.

Я как раз собиралась сделать второй глоток кофе, когда экран моего телефона, лежащего на столешнице, загорелся. На дисплее высветилось имя:

«Хендрик»

.

Мой бывший профессор, а ныне — старший партнер и глава бюро, в котором я работала. Позвонить в половине седьмого утра он мог только в двух случаях: либо здание, которое мы спроектировали, рухнуло, либо на кону стояло что-то настолько грандиозное, что не терпело отлагательств.

— Да, Хендрик. Доброе утро.

— Анна, — его голос звучал по-деловому сухо и напряженно. Никаких расшаркиваний. — Ты еще дома?

— Выезжаю через сорок минут. Что-то с фасадами в Гааге?

— Гаага подождет. Слушай меня внимательно. Полчаса назад пришел инсайд. Объявлен закрытый международный тендер. Колоссальный масштаб. Реновация огромной промышленной зоны в столице, переделка ее в современный культурно-деловой кластер. Бюджеты астрономические. Победа в этом тендере закроет финансовые планы бюро на ближайшие десять лет.

Мой профессиональный интерес мгновенно вспыхнул.

Я отставила чашку, мысленно уже прикидывая, кто из наших главных конкурентов мог получить приглашение. Промышленные зоны — это был мой профиль, моя сильная сторона.

— Отлично. Мы участвуем?

— Мы уже в шорт-листе. Но есть нюанс, Анна. Этот тендер требует не просто идеальной архитектуры. Он требует понимания локальной специфики, жесткой хватки и человека, который сможет презентовать проект на их родном языке, не уступая акулам на переговорах.

Я нахмурилась. Хендрик редко говорил загадками.

— О какой локации речь? Где этот кластер?

В трубке повисла короткая пауза.

— В Москве, Анна.

Слово повисло в утренней тишине кухни.

Москва. Город, в котором я не была пять лет. Внутри что-то почти незаметно дрогнуло, но мой натренированный мозг тут же перекрыл эту реакцию профессиональным расчетом.

Эмоциям здесь не было места.

На кону стоял проект, который мог окончательно закрепить мое имя в мировой архитектурной элите.

— Я хочу, чтобы ты возглавила нашу команду на этом тендере, — голос Хендрика вывел меня из секундного раздумья. — Ты будешь главным архитектором проекта. Ты полетишь туда и будешь защищать концепцию от нашего бюро. Встреча с организаторами и остальными участниками тендера назначена на понедельник. Вылет завтра утром.

— Соболев участвует?

Хендрик тяжело вздохнул.

— А как же? Главный игрок на их рынке. Вы всё еще не общаетесь?

— Мне незачем с ним общаться.

— Ань, четыре года прошло… — попытался мягко возразить шеф.

— Давай не напоминай мне, что было, то было, — жестко, отсекая любые дискуссии, перебила я. — Этот человек мне абсолютно безразличен. Скинь мне на почту всю первичную документацию по объекту. Я начну изучать в самолете.

— Понял тебя. Документы будут через десять минут.

Хендрик отключился.

Москва. И Марк Соболев.

Что ж. Значит, мы встретимся по разные стороны стола.

Глава 2

Москва встретила меня неприветливо.

Низкое, свинцовое небо давило на крыши высоток, а мелкий, колючий дождь размазывал огни рекламных щитов по стеклу моего такси.

Я смотрела, как дворники ритмично смахивают воду с лобового стекла, когда мой телефон завибрировал.

Тетя Лена.

Я сделала медленный, глубокий вдох, натягивая на себя свою привычную профессиональную броню, и нажала кнопку ответа.

— Да, теть Лен.

— Анечка… — ее голос прозвучал надломленно и как-то пугающе тихо. — Привет, девочка моя. Ты не занята?

Я прикрыла глаза.

В салоне такси пахло дешевым освежителем воздуха с ароматом ванили, и от этого запаха к горлу подступила дурнота.

— Я в такси. Еду из аэропорта в отель, у меня командировка, — ровно ответила я, глядя на проносящиеся мимо серые фасады.

В трубке повисла тяжелая пауза, нарушаемая лишь статическим потрескиванием связи.

— Ань… Маме совсем плохо, — наконец произнесла тетя, и в этом коротком предложении было столько безысходности, что мне физически стало не хватать воздуха. — Врачи руками разводят. Организм больше не справляется с терапией.

Я молчала.

Пальцы левой руки с такой силой впились в кожаную ручку моей сумки, что побелели костяшки. В груди образовалась ледяная, звенящая пустота.

Шесть лет.

Прошло шесть лет с тех пор, как я в последний раз ступала на перрон того маленького сибирского городка. Я тогда приезжала туда с Ритой, чтобы оформить какие-то последние документы перед окончательным отъездом. Больше я туда не возвращалась.

Мой мозг просто зацементировал всё, что было связано с тем местом, возвел вокруг воспоминаний глухую бетонную стену, чтобы я могла нормально функционировать.

Из груди сам собой вырвался тяжелый, прерывистый вздох.

— Я приеду, как только закончу с работой, — мой голос прозвучал сухо, почти механически. Словно я обсуждала сроки сдачи не самого важного проекта.

— Ань… ей немного осталось, — голос тети дрогнул, сорвавшись на тихий плач. — Попрощайся. Прилетай, умоляю. Жалеть потом будешь.

В висках застучала кровь.

Перед глазами на секунду вспыхнули картинки из прошлого, которые я так отчаянно гнала от себя. Облезлые обои, запах лекарств, безнадежность и тот липкий, парализующий страх.

Я не могла туда вернуться.

Просто физически не могла заставить себя снова вдохнуть этот воздух.

Моя идеально выстроенная, чистая европейская жизнь сейчас казалась спасательным кругом, а Сибирь — черной воронкой, готовой затянуть меня на дно.

— У меня вторая линия, — ложь сорвалась с губ легко, на автомате, отсекая любые дальнейшие уговоры. — Перезвоню.

Я сбросила вызов и бросила телефон на соседнее сиденье, словно он обжигал мне руки. Откинула голову на подголовник и зажмурилась, пытаясь выровнять сбившееся дыхание.

Эмоции недопустимы.

Эмоции — это дефект в несущей конструкции.

Мне нужно сосредоточиться на тендере.

Только на тендере.

Такси плавно затормозило у стеклянных дверей пятизвездочного отеля в самом центре столицы.

Я расплатилась, подхватила свой чемодан и прошла в просторное, залитое светом лобби. Зарегистрировавшись и поднявшись в свой номер на пятнадцатом этаже, я первым делом подошла к огромному окну. Москва лежала подо мной, раскинувшись сетью огней и дорог.

Взяв телефон, я быстро набрала номер шефа.

— Хендрик, это я. Заселилась. — произнесла по-английски.

— Отлично, Анна. Организаторы подтвердили тайминг. Встреча завтра в десять утра. Адрес в почте, вся документация там же. Будут представители министерства и ключевые инвесторы. Подготовься.

— Я всё просмотрела в самолете. Буду готова.

— Удачи. До завтра.

Звонок оборвался. Я устало опустилась в кресло.

В номере стояла звенящая, стерильная тишина. Я долго, не отрываясь, смотрела на темный экран смартфона.

Внутри ворочалась странная, тягучая мысль. Я в Москве. Впервые за столько лет.

Разблокировала телефон и открыла список контактов, пролистывая его вниз, пока взгляд не зацепился за букву «В».

Власова Рита.

Мы почти не общались три года.

Как это обычно бывает?

Никто не планирует рвать связи. Никто не хлопает дверью с криком «я больше не хочу тебя знать». В архитектуре есть такое понятие — «усталость металла». Процесс постепенного накопления повреждений в материале под действием переменных напряжений, приводящий к трещинам.

То же самое происходит и с человеческими отношениями, когда вас разделяют тысячи километров.

Сначала, когда я только уехала в Голландию, мы списывались каждый день. Бесконечные голосовые сообщения, фотографии моего нового кампуса, ее рассказы о московских тусовках.

Мы клялись, что расстояние ничего не значит. Но потом… потом в уравнение вмешалась жизнь.

У меня начались бессонные ночи над европейскими проектами, языковой барьер, попытки выжить в новой, жесткой конкурентной среде. У нее — своя орбита, свои драмы, новые люди.

Постепенно ежедневные звонки превратились в сообщения раз в неделю. Потом раз в месяц. Ты смотришь на уведомление и думаешь: «Отвечу вечером, сейчас нужно дочертить фасад». А вечером ты просто падаешь лицом в подушку, выжатая досуха. На следующий день отвечать вроде как уже неудобно, решаешь позвонить на выходных, но на выходных случается дедлайн.

В этом нет ничьей вины. Никто никого не предавал. Просто в какой-то момент ваши реальности перестают пересекаться, и вам больше не о чем говорить, кроме общих, дежурных фраз. Остаются только сухие поздравления с Новым годом и днем рождения, которые с каждым годом становятся всё короче, пока однажды ты, закрутившись в рутине, просто не забываешь отправить и их.

Связь истончается, истончается… и рвется. Абсолютно бесшумно.

Три года тишины.

Захочет ли она вообще меня слышать? Вспомнит ли? У нее наверняка своя, насыщенная жизнь, в которой больше нет места занудной Смирновой из прошлого.

Но она была единственным человеком, который знал обо мне всё.

Я закрыла глаза, мысленно проклиная себя за эту внезапную сентиментальность, которая совершенно не вписывалась в мой новый, холодный образ. Глубоко выдохнула.

И нажала кнопку вызова.

Гудки в трубке казались бесконечно долгими. Каждый из них отдавался в висках глухим ударом. Я уже собиралась сбросить звонок, решив, что это была глупая идея, когда на том конце вдруг раздался щелчок.

— Алло? — женский голос с легкой хрипотцой прозвучал на фоне какой-то ритмичной музыки.

Я сглотнула внезапно пересохшим горлом.

— Привет, Рит. Это я.

* * *

Полтора часа спустя я уже переступала порог модного ресторана.

Хостес, сверившись со списками, вежливо улыбнулась и проводила меня в уединенную VIP-кабинку в самой глубине зала, скрытую от посторонних глаз плотными портьерами.

Я едва успела сделать шаг внутрь, как Ритка, сидевшая за столом, вскочила на ноги. Она ничуть не изменилась — всё те же длинющие темные волосы, те же яркие, живые глаза.

Она налетела на меня, едва не сбив с ног, и стиснула в таких крепких объятиях, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— Охренеть… Просто поверить не могу! Анька! — выдохнула она мне куда-то в шею, отстраняясь и жадно разглядывая мое лицо, словно проверяя, настоящая ли я.

— Привет.

— Какими судьбами? — Рита продолжала держать меня за плечи. — Я думала, ты там насовсем поселилась!

— И правильно думала, — мягко высвободилась из ее рук. — Я тут в командировке. Работа.

— О-о, я слежу за тобой, — хитро прищурилась подруга, отступая на шаг. —

В кабинке было тепло и царил приятный полумрак.

Я расстегнула молнию, стянула с плеч свою черную кожаную куртку и повесила ее на крючок у входа. Оставшись в одном черном кроп-топе на тонких бретелях, я обернулась и перехватила ошарашенный взгляд подруги.

Рита застыла, не дойдя до своего кресла.

— Офигеть… — только и смогла выговорить она.

Ее взгляд медленно скользнул по моим рукам, от плеч до самых запястий забитым сложным, рисунком. Затем она посмотрела на мои открытые бока и ребра, где кожу покрывали, сплетающиеся линии чернил, уходящие глубоко под пояс брюк. Для нее, помнящей забитую, правильную девочку Аню, это явно было шоком.

— Ты все-таки это сделала.

— Ага, — я спокойно пожала плечами, опускаясь на мягкий диван. — Исполнила, так сказать, свою мечту.

— Круто… — выдохнула Ритка с искренним, почти детским восхищением. — А я как-то тоже пыталась!

Она вдруг подскочила, повернулась ко мне спиной и пальцами оттянула ворот своей шелковой блузки, обнажая левую лопатку.

Я прищурилась.

Прямо по центру бледной кожи сиротливо красовалась одна-единственная, едва заметная черная точка.

— Но я так охренела от того, как это больно, что бросила эту идею на первой же секунде! — со смехом заявила она, поправляя одежду и падая в кресло напротив.

Я невольно рассмеялась, глядя на эту крошечную, сиротливую точку на ее лопатке. Моя броня дала еще одну трещину. С Ритой было невозможно оставаться холодной.

— А что хоть набить-то хотела?

Рита небрежно махнула рукой.

— Да не помню же. Птиц вроде. Или бесконечность. Какая теперь разница, если мой болевой порог закончился ровно на первой секунде? — она фыркнула и тут же, подперев щеку рукой, впилась в меня внимательным, цепким взглядом. — Ну, рассказывай. Как ты?

— Да все хорошо. Работаю. Выросла от стажера до главного архитектора проекта.

— Это я уже поняла, — Рита нетерпеливо постучала наманикюренным пальцем по столу. — Ты в Москве-то зачем? Только не говори, что просто так прилетела ностальгию словить.

Я выдержала ее взгляд. Никаких эмоций. Только сухие факты.

— Завтра закрытый тендер. Реновация огромной промышленной зоны. Наше бюро в шорт-листе, и Хендрик отправил меня защищать концепцию. Проект колоссальный, Рит. Если мы выиграем, это обеспечит бюро контрактами на годы вперед, а мне даст партнерскую долю.

Глаза Власовой медленно расширились. Она прекрасно знала этот рынок. И она прекрасно знала, кто на нем главный хищник.

— Ань… — ее голос вдруг потерял всю свою легкомысленность. — Ты же понимаешь, кто еще участвует в этом тендере?

— Понимаю.

— Папи никому не отдаст этот кластер. Он готовился к нему полгода. Он…

— Рит, — я мягко, но жестко перебила ее. — Это бизнес. Мы конкуренты. То, что было между нами четыре года назад, осталось в прошлом. Я приехала сюда не выяснять отношения, а забрать свой проект. Вот и всё.

Власова покачала головой, явно не веря ни единому моему слову о «безразличии», но развивать опасную тему не стала. Слишком хорошо меня знала.

— Ладно. Железная леди. Посмотрим, как ты заговоришь, когда увидишь его вживую.

— Ты как? Что нового?

Рита вдруг загадочно прищурилась. Она медленно подняла правую руку и, словно невзначай, поправила выбившуюся прядь волос. В тусклом свете ресторанной кабинки на ее безымянном пальце сверкнуло тонкое, изящное кольцо с внушительным бриллиантом.

— Вышла замуж полгода назад, — с гордой улыбкой выдала она.

Я замерла. Воздух на секунду застрял в легких от неожиданности.

— Ритка! — я радостно ахнула, подаваясь вперед и перехватывая ее руку, чтобы рассмотреть кольцо. Камень был тяжелым, безупречно ограненным и кричал о неприличных деньгах. — Обалдеть! За кого⁈

Она откинулась на спинку дивана, и в ее позе появилось что-то нарочито расслабленное, выверенное, как на обложке журнала.

— За Артура Воронцова.

Я быстро порылась в памяти. Воронцов. Сын строительного магната, наследник огромной империи. Глянцевый красавец с вечной дежурной улыбкой.

— Слияние капиталов? — мягко поддразнила я, ожидая, что Рита сейчас закатит глаза.

Но она лишь лучезарно улыбнулась. Слишком лучезарно.

— Любовь, Ань. Представляешь? Сама в шоке. Он потрясающий. Ухаживал красиво, пылинки с меня сдувает… Свадьба была на Комо, просто сказка… жаль, тебя не было.

— Меня ни кто не приглашал. — буркнула себе под нос, но Ритка услышала.

— Прости. — она опустила глаза — Марк…

— Я все понимаю. Грязную шлюху никто не хочет видеть на таком светлом празднике.

— Зачем ты так? То что папи…

— Закрыли тему Рит, иначе я уйду.

— Ладно. Ну, а ты? У тебя-то кто-то появился в твоей правильной Европе?

Перед внутренним взором мгновенно возникло лицо Джулиана. Спокойное, предсказуемое. Человек, рядом с которым мой пульс всегда оставался в пределах нормы.

— Есть. Его зовут Джулиан. Он корпоративный юрист.

Рита несколько секунд молча изучала мое лицо.

— Юрист, значит, — протянула она, и в ее голосе проскользнула прежняя, саркастичная Ритка. — И как с ним?

— Спокойно, Рит. С ним очень спокойно, надежно и… пристойно, — я чуть усмехнулась. — Никаких эмоциональных качелей. Мы уважаем личные границы друг друга.

— Звучит как описание идеального пансионата для престарелых, — безжалостно припечатала она, откидываясь в кресле. — Ань, спокойствие — это, конечно, хорошо. Но когда ты спорила с моим отцом из-за чертежей, в тебе огня было больше, чем во всем этом вашем Евросоюзе. Смотри, не замерзни там со своим юристом.

— Не замерзну, — жестче, чем планировала, ответила я. — Я просто повзрослела.

В этот момент официант бесшумно скользнул в кабинку, принося меню и избавляя нас от необходимости продолжать этот турнир по сокрытию собственных чувств. Мы обе сидели друг напротив друга — две повзрослевшие девочки, каждая в своей красивой, дорогой клетке.

И завтра мне предстояло посмотреть в глаза человеку, который когда-то был для меня всем. Посмотреть — и доказать, что моя клетка надежнее.

Глава 3

Марк

Конференц-зал Министерства градостроительства напоминал декорации к фильму о корпоративных войнах.

Тяжелые панели из темного ореха, глухой свет встроенных потолочных ламп, бесконечно длинный стол из цельного массива и звенящее, наэлектризованное напряжение в воздухе.

Я стоял у огромного панорамного окна, выходящего на серую, залитую дождем Москву, и методично, глоток за глотком, вливал в себя двойной эспрессо. Кофе был дрянным, кислил, но мне сейчас нужен был кофеин. Желательно — прямо по вене.

— Какого черта ты вообще здесь забыл? — спросил я, не отрывая взгляда от потока машин внизу.

Паша, стоявший по правую руку от меня, меланхолично пожал плечами и поправил галстук.

— Осуществляю моральную поддержку начальства. И заодно слежу, чтобы ты никого не убил до подписания протокола.

Я усмехнулся.

Пашка был единственным человеком в моем бюро, да и вообще в моей жизни, который мог позволить

Год назад его жизнь совершила крутое пике: он развелся с женой, с которой прожил всего год, и ушел в чем был.

Оставил ей и новорожденному сыну всё — квартиру, машину, сбережения.

Просто вычеркнул себя из уравнения, вернулся в мое бюро рядовым инженером, с которого когда-то начинал, и начал строить свою жизнь с абсолютного нуля.

Я уважал его за это. Уважал за то, что он не ныл.

— Моральная поддержка мне не нужна. Я пришел забрать свой тендер.

— Да ладно тебе, Марк, — Паша негромко хмыкнул, опираясь спиной о стекло. — Ты же прекрасно знаешь, кто с минуты на минуту войдет в эти двери в составе голландской делегации. Я решил тебя поддержать.

Пальцы так сильно сжали тонкую ручку фарфоровой чашки, что она чудом не треснула.

Только от одного упоминания о ней, от одной мысли, что сейчас наши орбиты снова пересекутся, внутри всё болезненно, спазмом сжалось. Четыре года. Четыре гребаных года я выжигал ее из себя каленым железом.

— Знаю, — процедил сквозь стиснутые зубы.

Паша внимательно, слишком проницательно посмотрел на мой окаменевший профиль.

— Держишься?

Я резко повернул голову и зло уставился на друга.

— И что это значит?

Паша закатил глаза, абсолютно не впечатлившись моим гневом.

— То и значит. Хватило мне того, что ты тогда в запой ушел. Я второго такого Марка просто не вывезу, мое инженерное сердце не выдержит. Вот и спрашиваю: ты готов ее увидеть?

Внутри полыхнуло глухое раздражение.

— Ты мне теперь всю жизнь это припоминать будешь?

— А то! — Пашка тихо рассмеялся. — Ты же непробиваемый, Соболев. Ты даже после разрыва с Ликой так себя не вел. Разошлись, ты просто отряхнулся, пошел дальше и через неделю уже новый объект брал. А тут… почти месяц не просыхал. К тебе в кабинет зайти было страшно.

— Заткнись, — прорычал я, отворачиваясь обратно к окну.

Он был прав, и от этого бесило еще сильнее.

Если бы кто-то из конкурентов узнал, что железный Марк Соболев месяц глушил виски, глядя в одну точку, из-за девчонки в сером худи — меня бы засмеяли.

Но хуже всего было другое.

Мое гребаное, прогрессирующее безумие.

Если бы кто-то прямо сейчас взломал мой ноутбук и проверил историю браузера за последние четыре года, он бы нашел там только ее. Анна Смирнова. Ведущий архитектор.

Я маниакально, каждый божий день мониторил сайты европейских архитектурных журналов, отслеживал ее проекты, читал ее редкие интервью. Я причинял себе боль абсолютно осознанно.

Смотрел на ее фотографии с фуршетов в Роттердаме, видел, как она улыбается этому прилизанному, рафинированному ублюдку-юристу, с которым теперь жила, и каждый раз чувствовал, как внутри проворачивают нож.

Я ненавидел ее за то, что не захотела слушать. Ненавидел за то, что ушла. И ненавидел себя за то, что до сих пор не мог ее забыть.

В дальнем конце зала с тяжелым щелчком распахнулись массивные дубовые двери.

Гул голосов чиновников и инвесторов мгновенно стих. В зал вошла делегация голландского бюро. Впереди шел их старший партнер, пара юристов, а за ними…

Моя грудная клетка просто перестала двигаться. Кислород мгновенно выгорел из атмосферы.

Вошла она.

Мою правую руку, державшую чашку, вдруг пробила мелкая, предательская дрожь.

Меня затрясло так, словно я резко вышел на мороз без куртки. Стиснул зубы до скрежета, мысленно проклиная себя, уничтожая себя за эту жалкую, слабую физиологическую реакцию.

Возьми себя в руки, Соболев. Ты взрослый мужик. Ты хищник на этом рынке, а не прыщавый студент!

Но я не мог оторвать от нее глаз.

Она изменилась. Боже, как она изменилась. Куда исчезли те растянутые, безразмерные мешки, в которых она пряталась от мира?

На ней были строгие, идеально скроенные широкие брюки с высокой талией, которые делали ее ноги бесконечными. Но сверху… сверху был черный топ. Ткань плотно облегала грудь, оставляя открытыми плечи, ключицы и полоску кожи на животе и ребрах.

И на этой коже, прямо поверх ее старых, страшных шрамов, которые я когда-то целовал, чернели сложные татуировки. Сплетение линий, образующих совершенную геометрию. Это выглядело так дерзко, так порочно и так потрясающе красиво, что у меня пересохло в горле.

Ее волосы были заплетены в сложную, тугую композицию из кос на затылке. Ни одной выбившейся пряди.

Холодная, неприступная, идеальная европейская сука.

Она шла к столу с грацией королевы, которая пришла забирать свои владения.

Аня подняла глаза и безошибочно, сквозь весь зал, нашла меня у окна.

Никакой эмоции. Ни тени страха, смущения или старой боли. Ее взгляд мазнул по мне с равнодушием человека, который смотрит на пустой стул.

Она плавно опустилась в кресло напротив того места, где стояла табличка с названием моего бюро, и элегантно положила перед собой планшет.

— Твою мать… — едва слышно, с присвистом выдохнул Пашка рядом со мной. — Вот это апгрейд.

Я с грохотом поставил недопитую чашку кофе на подоконник.

Шагнул к столу, чувствуя, как кровь тяжелыми, обжигающими толчками бьет в висках. Выдвинул кресло ровно напротив нее и сел.

Председатель тендерной комиссии откашлялся в микрофон, призывая всех к тишине.

Официальная часть началась.

Вокруг зазвучали дежурные фразы о бюджетах, развитии культурного кластера и регламенте презентаций.

Я смотрел прямо на нее. Она смотрела на организаторов, делая какие-то пометки в своем планшете.

Мы были на расстоянии двух метров друг от друга. Нас разделял лишь полированный стол.

Битва началась.

И, глядя на ее чернильные доспехи и ледяные глаза, я понимал, что в этой войне пленных брать не будут.

* * *

Презентации заняли два часа.

Я выступал первым. Жестко, по фактам, оперируя цифрами, графиками нагрузок и логистическими схемами.

Мой проект был монументальным, практичным и идеально вписывался в агрессивную структуру Москвы.

Никаких розовых соплей — только бетон, стекло, функциональность и сверхприбыль. Инвесторы кивали, чиновники одобрительно переглядывались. Я знал, что забираю этот тендер.

А потом к трибуне вышла она.

Анна не читала с планшета.

Она говорила на идеальном, чистом русском, но с какой-то неуловимой, новой интонацией.

Ее голос обволакивал зал.

Она показывала не просто чертежи — она продавала им философию. Озелененные крыши, системы сбора дождевой воды, открытые общественные пространства, световые колодцы.

Ее кластер дышал.

Он был дерзким, футуристичным, но при этом пугающе продуманным до последнего винтика.

Я слушал ее и чувствовал, как внутри закипает гремучая смесь из ярости, гордости и жгучего, невыносимого желания.

Она была безупречна.

Моя девочка, которую я когда-то учил не путать розу ветров для Калифорнии и Сибири, теперь размазывала моих конкурентов по

Когда свет в зале снова зажегся, председатель тендерной комиссии, грузный седой мужчина с цепким взглядом, тяжело вздохнул и постучал ручкой по столу.

— Что ж. Ситуация нестандартная, господа, — произнес он, оглядывая присутствующих. — Мы оказались в тупике.

В зале повисла абсолютная тишина. Я напрягся, подавшись вперед. Аня напротив меня даже не моргнула, лишь изящно сложила руки на столе.

— Проект бюро Соболева — это гарантия надежности. Локальная экспертиза, понимание наших грунтов, коммуникаций и мощнейшая строительная база, — продолжил председатель. — Но концепция голландского бюро… Это прорыв. Это то лицо города, которое мы хотим показать на международной арене.

Я нахмурился.

У меня появилось очень нехорошее предчувствие.

— Выбирайте, Виктор Степанович, — ровным голосом произнес я. — На чьей стороне перевес.

— А мы не будем выбирать, Марк Александрович, — председатель вдруг хищно улыбнулся. — Министерство и инвесторы приняли решение не отдавать этот проект в одни руки. Вы оба в шорт-листе. Но контракт будет подписан только с консорциумом.

Воздух в зале, казалось, мгновенно заледенел.

— Что, простите? — голос Ани прозвучал безупречно вежливо, но я уловил в нем стальные нотки.

— Мы хотим объединить концептуальную архитектуру вашего бюро, Анна, с инженерными и реализационными мощностями команды Марка Александровича. Говоря простым языком: вы создаете совместное предприятие на базе этого объекта. Голландцы делают фасады, концепт и общественные зоны. Соболев берет на себя конструктив, инженерию и адаптацию под наши ГОСТы. Вы будете работать в паре.

Я резко поднялся с кресла. Пашка рядом со мной тихо, нецензурно выругался.

— Мы не работаем в таком формате, Виктор Степанович. Мое бюро не занимается обслуживанием чужих концепций. Тем более… — я бросил короткий, ледяной взгляд на Аню, — таких оторванных от московских реалий.

Аня медленно встала, уперев руки в стол.

— А мое бюро не позволит кромсать свой выверенный, экологичный проект ради того, чтобы впихнуть туда лишнюю тысячу квадратных метров коммерции, как это привыкли делать ваши застройщики.

Председатель примирительно поднял руки, но в его глазах читался абсолютный диктат.

— Умерьте амбиции, господа. На кону бюджеты, которые вам и не снились. Либо вы садитесь за стол переговоров, объединяете команды и через неделю выдаете нам сводный генеральный план… Либо тендер уходит китайцам. У вас есть сорок восемь часов, чтобы дать официальный ответ. Собрание закрыто.

Чиновники начали подниматься со своих мест.

Я не смотрел ни на кого. Обогнул стол так быстро, что Аня не успела даже забрать свой планшет.

— На два слова, — бросил ей, даже не понижая голоса, и, не дожидаясь ответа, направился к выходу в коридор.

Я слышал цокот ее каблуков позади. Она пошла за мной. Конечно, пошла. У нее тоже горели сроки, и ее босс наверняка перережет ей горло, если она упустит этот контракт.

Мы вышли в пустой, гулкий холл с мраморными полами. Я резко развернулся. Она едва не врезалась в меня, но успела затормозить в полуметре, инстинктивно вскинув подбородок.

— И что это за цирк?

Ее лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Только зрачки слегка расширились.

— Это бизнес, Марк. Государственный заказчик диктует условия. Не нравится — отказывайся. Снимай свою заявку. Я с удовольствием найду в Москве другого генподрядчика, который будет менее… капризным.

Меня дернуло. Я сделал шаг вперед, вторгаясь в ее личное пространство, вынуждая ее отступить к стене.

Мои ноздри уловили ее запах. Тот самый, сука, яблочный аромат. Только теперь это был не дешевый шампунь, как в ее студенческие годы, а сложный, дорогой селективный парфюм. От этого запаха у меня моментально снесло тормоза.

— Капризным? — я ударил ладонью по стене рядом с ее головой, не давая ей вырваться. — Ты притащила сюда свои европейские стеклянные теплицы и думаешь, что они выдержат наши снеговые нагрузки? Твои «световые колодцы» провалятся к херам в первую же зиму. Ты опять забыла разницу между климатом в Европе и в России, Смирнова?

Ее глаза вспыхнули. Броня идеальной европейской стервы слетела окончательно. Предо мной снова была моя Аня — огненная, упрямая сибирская белка, готовая драться до последнего.

— Мои световые колодцы просчитаны с таким запасом прочности, что выдержат даже падение твоего раздутого эго, Соболев! — прошипела она, глядя мне в губы с такой же злостью, с какой я смотрел на нее. — В отличие от твоих бетонных могильников, в которых людям нечем дышать! Ты застрял в нулевых! Тебе нужен только метраж!

— А тебе нужна только красивая картинка для глянца! Я не позволю тебе изуродовать этот район. И я не буду работать на подхвате у девчонки, которая набила себе татух и решила, что стала великим архитектором!

Она чуть подалась вперед, почти касаясь грудью моего пиджака.

— Эта «девчонка» только что уделала тебя на презентации, Марк! — ледяным тоном отчеканила она. — И если ты не подпишешь этот консорциум, твой совет директоров сожрет тебя заживо. Мы оба это знаем. Так что смирись с тем, что теперь я — главный архитектор проекта, а ты — просто мой подрядчик.

Я сжал челюсти так, что они едва не треснули.

— Завтра в девять ноль-ноль в моем офисе, — глухо, едва сдерживаясь, чтобы не схватить ее за плечи, произнес. — Привози свою команду и исходники. Будем резать твой «экологичный» бред до состояния, которое можно реально построить.

— Завтра в девять ноль-ноль. Подготовь маркеры, Соболев. Я буду учить тебя делать современную архитектуру.

Она резко нырнула под мою руку, освобождаясь, поправила несуществующую складку на брюках и, чеканя шаг, пошла по коридору к лифтам, ни разу не обернувшись.

Я остался стоять у стены, чувствуя, как пульс грохочет в висках.

Тихое, деликатное покашливание за спиной заставило меня резко выдернуть себя из оцепенения.

Паша стоял в паре метров от меня, засунув руки в карманы брюк. Он меланхолично прислонился плечом к мраморной колонне и с откровенным, почти научным интересом изучал мое лицо.

— Я так понимаю, убийства не состоялось? — философски поинтересовался он, кивнув в сторону лифтов, за дверями которых только что скрылась Аня. — Жаль. А я уже начал прикидывать, как мы будем прятать труп ведущего архитектора Нидерландов. С бетоном у нас проблем нет, могли бы закатать прямо в фундамент нового кластера.

— Заткнись, Паш. Не до твоих стендапов сейчас.

Паша отлепился от колонны и подошел ближе. Насмешка в его глазах сменилась трезвым, профессиональным расчетом. Он бросил взгляд на пустой коридор, затем снова на меня.

— Договорились?

— Завтра в девять ноль-ноль они со своей делегацией приезжают к нам в офис, — я начал широким шагом спускаться по коридору к лестнице. — Будем объединять их концепт с нашими расчетами. Готовь своих инженеров, Паша. Выверните

Паша поравнялся со мной, легко подстраиваясь под мой агрессивный темп.

— Порежем, значит, — протянул он с сомнением. — Марк, ты же понимаешь, что мы не сможем просто так взять и перечеркнуть её работу красным маркером? Виктор Степанович ясно дал понять: им нужно её «лицо» проекта. Если мы начнем в тупую давить голландцев и кромсать их фасады, министерство отдаст тендер китайцам.

— Я не позволю строить картонные домики в центре Москвы только потому, что они красиво смотрятся на рендерах!

Паша тяжело вздохнул и потер переносицу.

— Ты не о том думаешь, Соболев. Ты сейчас вообще не мозгом думаешь.

Я резко повернулся к нему.

— А чем, по-твоему?

— Я по-твоему слепой? — Паша выдержал мой взбешенный взгляд с абсолютным спокойствием человека, которому нечего терять. — Я видел, как ты на нее смотрел в зале. Ты чуть стол не прожег.

Я стиснул зубы.

— Она теперь не твоя запуганная студентка, Марк. И самое ироничное, что ты сам ее такой сделал. Сам обучил на свою голову. Она — это же… — он вдруг коротко хмыкнул, качнув головой, словно только что всё осознал. — Это же ты сам. Один в один. Вы даже смотрите и говорите одинаково. Та же мертвая хватка. Она выросла, отрастила стальные зубы, забила полтела татуировками и только что играючи уделала тебя твоим же оружием. Если ты попытаешься общаться с ней завтра с позиции «я тут босс, а ты девочка на подхвате» — она тебя сожрет. И проект мы потеряем.

— Никто меня не сожрет. Это мой город. Мой подряд. И если для того, чтобы забрать эти деньги, мне придется терпеть ее присутствие в своем офисе — я буду терпеть. Это просто бизнес. Обычный консорциум. Ничего личного.

Паша хмыкнул. В этой тихой усмешке было столько скепсиса, что мне захотелось съездить ему по лицу.

— Только бизнес. Ну-ну. Посмотрим, что останется от твоего «просто бизнеса» завтра к вечеру. Я на всякий случай проверю, где у нас висят огнетушители.

Глава 4

Пять лет назад…

Тяжелое, сбитое дыхание эхом отражалось от стен роскошного номера в амстердамском отеле.

За огромным окном хлестал типичный голландский дождь, размазывая огни вечернего города по стеклу, но здесь, в полумраке раскиданных простыней, было невыносимо, одуряюще жарко.

Я лежала, распластавшись на его твердом, еще влажном от пота животе, и слушала, как постепенно выравнивается бешеный стук его сердца. Мои мышцы напоминали расплавленный воск.

Я даже пошевелиться не могла — Марк, как всегда, выжал из меня все силы, не оставив ни единой связной мысли, кроме абсолютного, тотального обожания.

Его большая, горячая ладонь медленно и успокаивающе копошилась в моих растрепанных волосах. Он перебирал пряди, массировал затылок, и от этих скупых, но таких нежных движений по спине бежали мурашки.

Я прикрыла глаза, наслаждаясь моментом. Эти выходные, когда он вырывался ко мне из Москвы, всегда были похожи на ураган.

Жадные, ненасытные, полные какого-то животного отчаяния, словно мы пытались надышаться друг другом впрок.

— Когда приедешь в следующий раз? — тихо спросила я, нарушая тишину. В моем голосе предательски проскользнула тоска. Я еще даже не проводила его на обратный рейс, но уже безумно скучала.

Пальцы Марка в моих волосах на секунду замерли. Он тяжело, глубоко вздохнул, и его грудная клетка приподняла меня.

— Пока не знаю, белка. Делов выше крыши. Сдача объекта на носу, инвесторы рвут на части.

Я прикусила губу, чтобы не сказать, как сильно мне его не хватает в этом правильном, но таком чужом Делфте.

Именно в эту секунду тишину номера разорвал настойчивый, вибрирующий звук. На прикроватной тумбочке в очередной раз за этот вечер ожил его телефон.

Этот звук преследовал нас с самой первой минуты.

С того момента, как я бросилась ему на шею в аэропорту Схипхол, телефон разрывался от звонков. Марк то сбрасывал их, коротко матерясь сквозь зубы, то отвечал коротким, рявкающим «Я занят, решайте сами!».

Но даже пока мы, едва добравшись до отеля и даже не включив свет, срывали друг с друга одежду, показывая, как безумно скучали, этот проклятый аппарат настойчиво вибрировал в кармане его сброшенных брюк.

— Может, ответишь? — я приподняла голову с его груди, посмотрев на светящийся в темноте экран. — Вдруг что-то важное.

Марк даже не взглянул в сторону тумбочки.

— Не важное.

Он плавно приподнялся на локтях, заставляя меня чуть съехать вниз. Его глаза в полумраке блеснули темным, собственническим огнем. Марк наклонился, и его влажный, горячий язык медленно, дразняще провел по моей коже — в ложбинке между грудей, спускаясь всё ниже, очерчивая каждый миллиметр, вплоть до самого пупка. Я невольно выгнулась, с шумом втягивая воздух.

Затем он скользнул вверх и накрыл мои губы глубоким, властным поцелуем, словно ставя печать. Словно доказывая, что прямо сейчас в мире нет ничего важнее этого.

Телефон, замолкнув на секунду, снова зашелся истеричной вибрацией, дребезжа по дереву тумбочки.

Я с трудом оторвалась от его губ, тяжело дыша.

— Марк… он давно звонит. Там точно что-то стряслось.

Соболев недовольно цокнул языком и снова упал спиной на подушки, утягивая меня за собой и крепко прижимая к своему боку.

— Я приехал к тебе. Всем своим архаровцам в офисе я сообщил, что меня три дня для них просто нет в природе. Поэтому… я только твой.

Я положила подбородок ему на грудь и с легким упреком посмотрела в его упрямые глаза.

— Но и телефон ты не выключаешь. Если ты только мой, мог бы просто нажать кнопку выключения.

Марк усмехнулся.

В этой усмешке проскользнул весь его маниакальный контроль и понимание человеческой психологии.

— Ань, ты не понимаешь, как это работает, — он провел костяшками пальцев по моей щеке. — Если я отключу аппарат полностью — они решат, что самолет упал, меня похитили конкуренты или я лежу в коме. Все начнут паниковать, звонить в посольство и поднимать на уши Интерпол. А вот если телефон звонит, гудки идут, а я не беру трубку… значит, они четко понимают, что я жив, здоров, но говорить с ними категорически не хочу. И что их проблемы — это их проблемы.

Я слушала его, замерев, а потом медленно, недоверчиво прищурилась. Мой мозг оценил изящество этой схемы. В этом был весь Марк.

— Звучит логично.

— Ага, еще как, — его ладони скользнули по моей спине ниже, собственнически сжимая ягодицы. — Пошли-ка в

Я игриво изогнула бровь, не спеша слезать с него.

— Идея? Подвесить меня под потолком?

Марк вдруг перестал улыбаться.

Его брови сошлись на переносице.

Он абсолютно серьезно, с профессиональным прищуром инженера-проектировщика, посмотрел на гипсокартонный потолок гостиничного номера, словно высчитывая предел прочности несущего профиля и анкерных креплений.

На его лице отразился живой, исследовательский интерес.

— Я… подумаю, как это тут устроить, — задумчиво, с пугающей серьезностью протянул он.

Мои глаза расширились.

Я знала этого маньяка — если он решил что-то спроектировать, он это сделает.

— Я пошутила! — в панике пискнула, пытаясь отодвинуться.

Но было поздно.

Марк пружинисто, одним мощным рывком поднялся с кровати, легко подхватывая меня на руки.

Он посмотрел на меня снизу вверх. Глаза горели откровенным, порочным обещанием, от которого у меня перехватило дыхание.

— А я нет.

Настоящее время. Москва.

Я судорожно втянула воздух, распахивая глаза.

В номере московского отеля было прохладно, а за окном всё так же монотонно моросил серый столичный дождь.

Я сидела в кресле, подтянув колени к груди, и чувствовала, как горят щеки, а сердце бьется в том самом, давно забытом и опасном ритме.

Господи, почему мозг делает это со мной именно сейчас?

Четыре года я запрещала себе вспоминать. Как он смотрел на меня. Как ради меня отключал целый мир…

Телефон на столике вибрировал. На экране высветилось фото Джулиана.

Я сделала глубокий вдох, стирая с лица остатки глупой сентиментальности, и нажала кнопку ответа.

— Доброе утро, Анна.

— Привет, Джулс.

— Как ты? Как прошел первый день?

— Нормально. Собираюсь на встречу. Вчера были презентации, организаторы решили объединить нас с местным генподрядчиком в консорциум. Сегодня будем обсуждать детали.

Я зажала телефон плечом и стянула с вешалки одежду.

— Звучит как сложный кейс, — по-деловому отозвался Джулиан. — Надолго ты там задержишься?

— Пока не знаю. На неделю минимум, может, больше. Всё зависит от того, насколько быстро мы согласуем сводный генплан.

— Понятно. Скучаю по тебе.

Я на секунду замялась, глядя на свое отражение в зеркале шкафа.

— Я тоже скучаю, — произнесла, и сама поморщилась от того, как механически это прозвучало.

Джулиан, к счастью, этой заминки не заметил (или тактично сделал вид, что не заметил).

— У меня намечается окно в расписании, — добавил он. — Если дело слияния корпораций закроют в четверг, то в пятницу у меня получится вырваться. Я прилечу к тебе на выходные.

— Отлично. Буду ждать. Хорошего дня в суде, Джулс.

— И тебе удачи на переговорах.

Я сбросила вызов и бросила телефон на кровать.

Натянула узкие кожаные штаны, которые сидели как вторая кожа, подчеркивая фигуру. Сверху — лаконичный черный кроп-топ, вновь открывающий полоску кожи на животе с переплетением татуировок. Поверх всего этого я набросила короткую, жесткую кожаную куртку.

С волосами пришлось повозиться. Я встала перед зеркалом в ванной, методично, прядь за прядью, заплетая их в тугую, сложную французскую косу, убирая от лица каждую непослушную волосинку. Пальцы быстро переплетали пряди, но процесс всё равно отнимал слишком много времени.

«Надоело, — раздраженно подумала я, закрепляя конец косы тонкой резинкой. — Пора всё-таки их укоротить. Сделать опять каре. Меньше времени будет уходить на эту ерунду».

Взглянув на часы, я поняла, что у меня есть еще около сорока минут до выезда в офис Марка. Достаточно, чтобы спуститься вниз и нормально позавтракать, не давясь кофе на ходу.

Я спустилась на первый этаж отеля. Ресторан при гостинице был оформлен в стиле ар-деко — много латуни, темного бархата и приглушенного света.

Хостес, милая девушка с идеальной осанкой, улыбнулась мне и провела к небольшому столику у окна, отделенному от основного зала высокой перегородкой из живых растений.

Я заказала черный кофе и сырники, открыла на планшете рабочую почту, собираясь еще раз пробежаться по сметам, как вдруг…

Знакомый женский голос заставил меня замереть.

Он доносился из-за той самой зеленой перегородки, буквально в метре от меня. Голос был негромким, но в нем отчетливо звенели нотки капризного, раздраженного упрямства, которые я узнала бы из тысячи.

— Я тебя столько лет ждала, теперь и ты подождешь.

Я нахмурилась, замерев с пальцем над экраном планшета.

Рита?

Что она здесь делает в такую рань?

Недавно она сидела передо мной, сверкая бриллиантом на безымянном пальце, и рассказывала про идеальный брак с глянцевым наследником Воронцовым. Про виллы на Комо и то, как муж сдувает с нее пылинки.

Ответ мужчины заставил мой пульс подскочить.

— Рита… — глубокий, усталый мужской баритон прозвучал с такой знакомой, тяжелой интонацией, что у меня перехватило дыхание. — Малыш, сил больше нету. Надоело по углам прятаться.

Мой мозг на секунду закоротило.

«Малыш»? «Надоело прятаться»⁈ Но она же замужем! И голос… этот голос я тоже знала.

Я медленно, стараясь не издать ни звука, отодвинула свой стул и выглянула из-за густых листьев монстеры, разделяющей наши столики.

Мой взгляд скрестился с взглядом Риты.

Власова сидела спиной к окну. В ту самую секунду, когда я повернула голову, она случайно подняла глаза от своей чашки.

Ее лицо изменилось за долю секунды.

Румянец мгновенно схлынул с ее щек, оставив после себя мертвенную, меловую бледность. Идеальные глаза расширились от абсолютного, панического ужаса. Она смотрела на меня, как на привидение, и ее приоткрытые губы беззвучно задрожали.

Мужчина, сидевший напротив нее спиной ко мне, мгновенно уловил перемену в ее состоянии.

Он напрягся.

— Рит? Что случилось? — он обернулся, прослеживая ее остекленевший взгляд.

Наши глаза встретились.

Мать моя женщина.

Павел.

Глава 5

Я сделала медленный вдох, возвращая на лицо привычную, непробиваемую маску спокойствия и шагнула к их столику.

Рита вскочила так резко, что едва не перевернула свою чашку.

— Анька? — ее голос дрогнул, сорвавшись на панический шепот. — Ты… ты что тут делаешь?

— Вообще-то, я тут номер снимаю. У меня здесь командировка, помнишь? — я сложила руки на груди, смерив подругу ледяным взглядом, а затем перевела его на мужчину. — А вот вы… Ты вообще понимаешь, чей это отель? Напомню. Твоего мужа.

Рита побледнела еще сильнее, нервно оглядываясь по сторонам.

— Ань, послушай, давай мы пойдем куда-нибудь…

— Ты мне зубы не заговаривай, Власова, — жестко оборвала я ее и снова перевела взгляд на Пашу.

Он ничуть не изменился за эти годы. Все тот же спокойный, меланхоличный взгляд умных глаз, только морщин вокруг них прибавилось. Он тяжело вздохнул, потирая переносицу.

— Аня, — его низкий, знакомый баритон прозвучал устало. — Всё не так, как ты думаешь.

Я не выдержала. Искренне, коротко рассмеялась, выдвинула стул и без приглашения опустилась

— Так-так. Интересно, — сцепила пальцы в замок. — Значит, то, что моя лучшая подруга, которая пела мне оды своей идеальной семейной жизни, изменяет своему глянцевому мужу с тобой — это я просто не так поняла? Оптическая иллюзия?

— Я не изменяю! — зашипела Рита, плюхаясь обратно на стул и нервно теребя бриллиант на пальце.

— Да ладно? А как это называется в ваших московских тусовках?

Рита поджала губы.

— Свободные отношения.

Мои брови поползли вверх.

— Свободные отношения?

— Да. Мы с Артуром заключили соглашение. Мы женимся, чтобы от него отстали родители с их бесконечным контролем, а я выхожу за него, чтобы отвести подозрения от Паши. Папи начал подозревать…

— То есть… ваш брак — это фикция?

— Да. Абсолютная фикция, Ань. Мы просто партнеры по бизнесу.

— О как, — я откинулась на спинку стула. — Астрономические идиоты. А Воронцову-то это зачем? Зачем ему фиктивная жена?

Рита криво, невесело усмехнулась.

— Потому что у него есть его «деревенщина». Не смотри на меня так, это он сам ее так называет. В общем… там девчонка молодая, из какой-то глубинки приехала. Артур по ней с ума сходит. Но его отец — сноб до мозга костей. Он пригрозил лишить Артура всего наследства и вышвырнуть из совета директоров, если тот останется с «нищенкой». Вот Артур и предложил мне сделку. Я для его отца — идеальная, статусная невестка. А он для моего… В общем мы прикрываем друг друга.

Я потерла виски, чувствуя, как у меня начинает пульсировать голова.

— Боже мой… Я что, попала в какой-то плохой турецкий сериал? Он не может быть с ней, ты не можешь быть с ним, — я ткнула пальцем в Пашу, — и весь мир против вас. Трагедия века.

Я тяжело вздохнула, глядя на двух взрослых людей, которые загнали себя в бетонную ловушку собственного вранья.

— Рит, Паш… Вы же оба знаете Марка. Вы понимаете, что он этого вам не простит, когда обо всем узнает? А он узнает. Соболев всегда всё узнает. Не проще ли было взять и всё рассказать как есть? Да, он бы поворчал, возможно, покрушил бы мебель. Но, по крайней мере, это было бы без вранья. Он терпеть не может лжи. Что же вы делаете со своими жизнями?

Рита вдруг выпрямилась. Вся ее вина и растерянность мгновенно испарились, уступив место той самой колючей, агрессивной защите, которую я слишком хорошо знала.

— И это говорит мне человек, который готов был потерять любимого, лишь бы не рассказать ему то, что случилось на самом деле четыре года назад⁈

Удар попал точно в цель.

Воздух выбило из легких. Мои челюсти сжались так сильно, что заныли зубы.

— У нас совсем разные ситуации, Рит. Я ему не врала. Я просто не рассказала, потому что меня не захотели выслушать. Он всё решил сам.

— Так же поступила и ты с ним — даже не попыталась выслушать.

Я резко отодвинула стул и встала.

— Разговор снова заходит в тупик.

— Да просто поговори с ним! — крикнула Рита мне вслед, когда я развернулась, собираясь уйти.

— Мне совершенно плевать, что у него там с твоей матерью. Я сказала это тогда и говорю еще раз тебе сейчас. Это его жизнь, он взрослый человек, и он сделал свой выбор. Он выбрал ее.

— Да господи, Ань… — простонала Рита, в отчаянии хватаясь за голову.

— Я не хочу больше это обсуждать, ты меня поняла? Наша история с твоим отцом закончилась. Всё.

И я пошла к выходу, чеканя шаг по мраморному полу отеля.

Спиной я чувствовала их тяжелые взгляды, но не позволила себе сбавить темп. Только оказавшись на улице, под спасительным козырьком парадного входа, я судорожно выдохнула и прикрыла глаза.

Даже спустя столько лет одно только упоминание этой женщины вызывало во мне глухую, токсичную тошноту.

Четыре с половиной года назад…

— Боже, я до сих пор не могу на это спокойно смотреть, — скривился Марк, глядя, как тату-мастер заклеивает защитной пленкой мою новую, еще воспаленную татуировку.

— Мог бы и не смотреть. Я предлагала тебе остаться в номере.

— Я приехал к тебе не для того, чтобы отсиживаться в номере, Ань. У нас и так немного времени.

— Когда улетаешь? — спросила, осторожно натягивая толстовку, чтобы не задеть саднящую кожу.

— Завтра вечером.

— Ты говорил, у тебя отпуск. Почему бы не остаться подольше?

— Лика…

— И снова твоя бывшая, — резко перебила его и, не скрывая раздражения, встала с кушетки. — Лика то, Лика это.

— Ты ревнуешь? — Он улыбнулся той самой снисходительной, уверенной улыбкой и, шагнув ко мне, по-хозяйски притянул к себе за талию.

— Нет, Марк. Но то, что она звонит тебе по сто раз на дню, навевает кое-какие мысли.

— И какие же?

Он наклонился и мягко поцеловал меня в висок.

— Например, что вы снова вместе, а я так… развлечение.

Его улыбка мгновенно исчезла.

— Ерунды не говори. Мы уже это обсуждали, Ань, — в его голосе зазвенел металл, он начал злиться.

Марк расплатился с салоном, и мы вышли на улицу, в сырую голландскую морось.

— Обсуждали, — бросила я и села на пассажирское сиденье арендованной машины. Он сел за руль, с силой захлопнув дверь.

В салоне повисло тяжелое, давящее напряжение.

— Ань, если есть вопросы — просто спроси. Не нужно строить догадки.

— Нет у меня вопросов. Поехали.

И как только машина плавно тронулась с места, на светящемся экране его телефона, лежащего на приборной панели, высветилось имя: «Анжелика». Марк дернулся и тут же сбросил вызов, резким движением перевернув телефон экраном вниз.

— Не смотри на меня так, — процедил он сквозь зубы, не отрывая тяжелого взгляда от дороги.

Глава 6

Здание бизнес-центра на Пресненской набережной возвышалось над утренней Москвой монолитной стеклянной глыбой.

Когда скоростной лифт бесшумно вознес меня на сороковой этаж, и металлические створки плавно разъехались в стороны, я заставила себя сделать глубокий, размеренный вдох.

Я шагнула на матовый керамогранит холла.

Прямо передо мной на стене из архитектурного бетона тускло поблескивали стальные буквы:

«Бюро Соболева»

.

И в ту же секунду внутри всё болезненно, спазмом сжалось.

Мозг можно натренировать блокировать воспоминания, но тело помнит всё. До последней мелочи. Знакомый запах свежесваренного кофе, смешанный с легким ароматом дорогого парфюма и озона от работающей техники. Тот самый приглушенный гул огромного оупен-спейса. Стеклянные перегородки, за которыми кипела жизнь.

Я не была здесь кажется целую вечность. Но сейчас, глядя на эти стены, мне на долю секунды показалось, что я снова та самая зашуганная студентка-стажерка в безразмерном

Я стиснула зубы, отгоняя фантомное чувство уязвимости, и уверенно пошла между рядами рабочих столов.

— Анна? Смирнова? — раздался удивленный женский голос.

Я обернулась.

Из-за монитора поднялась Катя — ведущий дизайнер интерьеров, с которой мы когда-то вместе засиживались над проектами до поздней ночи. За ней обернулся Игорь из конструкторского отдела.

Повисла секундная пауза.

Они откровенно, с плохо скрываемым шоком разглядывали меня.

— Аня… Обалдеть, ты ли это? — Игорь снял очки, не веря своим глазам. — Привет! Какими судьбами? Как ты вообще?

Я остановилась. На губах сама собой расцвела улыбка. Как же я по ним всем скучала.

— Привет, ребята. Рада вас видеть. У меня всё отлично. Я здесь в качестве главного архитектора голландского бюро. Мы теперь в консорциуме.

Слова еще не успели раствориться в воздухе, как гул офиса был разорван в клочья.

Дверь центрального кабинета распахнулась с такой силой, что едва не вылетела из петель.

На пороге появился Марк.

Он был зол. Нет, не так. Он был в абсолютном, первобытном бешенстве. Темная рубашка без пиджака, рукава нервно закатаны до локтей, лицо — как высеченная из камня маска гнева.

— Игнатьев! Какого черта сводные сметы по коммуникациям до сих пор не у меня на почте⁈ — рявкнул он на весь этаж так, что у кого-то с грохотом упала на пол металлическая линейка. — Я вам за что плачу⁈ За то, чтобы вы тут кофе распивали и светские беседы вели⁈

Оупен-спейс мгновенно вымер.

Люди буквально вжались в свои кресла, опустив глаза в мониторы. Никто не смел даже дышать.

Его тяжелый, раскаленный взгляд метнулся по залу и безошибочно, как лазерный прицел, остановился на мне.

Марк замер на долю секунды. Желваки на его скулах вздулись.

— Смирнова, — процедил он сквозь стиснутые зубы, и от этого ледяного тона по спине пробежали мурашки. — Ко мне в кабинет. Живо.

Он развернулся и скрылся за стеклянной дверью, даже не дожидаясь ответа.

Я мысленно досчитала до трех и не обращая внимания на сочувствующие взгляды бывших коллег, направилась в логово зверя.

Стоило мне переступить порог и закрыть за собой плотную дверь, как звуки офиса исчезли.

В кабинете всё было точно так же, как пять лет назад.

Тот же огромный чертежный стол, те же стеллажи, тот же вид на Москву. И та же удушающая, наэлектризованная энергетика хозяина.

Марк стоял у панорамного окна спиной ко мне, жестко сцепив руки на груди. Его спина была напряжена так, словно он готовился к удару.

Я бросила папку с документами на стол для посетителей.

— Что-то не так?

Он медленно обернулся.

— В смысле?

— Смотрю, ты не в настроении, вот и спрашиваю, — я скрестила руки на груди, выдерживая его убийственный взгляд. Утренний инцидент с Ритой и Пашей вытянул из меня все силы, и терпеть необоснованную агрессию Соболева у меня не было ни малейшего желания.

— У меня прекрасное настроение, — прорычал он. Каждое слово было пропитано таким ядом, что воздух в кабинете можно было резать ножом. Его сжатые челюсти и пульсирующая жилка на виске кричали об обратном. — Готов работать.

Его слова вообще не вязались с его состоянием. Он выглядел так, будто готов был прямо сейчас голыми руками разнести этот кабинет в щепки.

Я тяжело вздохнула.

— Слушай, Марк, если ты так продолжишь, у нас ничего не получится. Тебе неприятно работать со мной, я понимаю. Это вынужденная мера. Но давай вести себя как профессионалы…

Он вдруг рассмеялся.

Это был короткий, глухой, абсолютно невеселый смех, от которого у меня внутри всё заледенело.

Он подошел вплотную, возвышаясь надо мной, и посмотрел в мои глаза с такой темной, жгучей смесью злости и чего-то еще, не поддающегося расшифровке.

— Ты ничего не понимаешь, Аня.

Это его снисходительное «ты ничего не понимаешь» ударило по давно затянувшимся шрамам.

Прямо в цель.

Точно так же он говорил мне тогда, четыре года назад.

— Ох, как же мне это знакомо.

Глаза Марка опасно сузились.

— И к чему это?

Я отвернулась, делая шаг назад, чтобы разорвать эту удушающую близость, от которой мой пульс предательски сбивался с ритма.

— Ни к чему. Мысли вслух, — я потянулась к своей папке, намереваясь перевести разговор в сугубо деловое русло. — У нас есть тайминг по генплану, и я предлагаю начать с…

— Ты завтракала?

Вопрос прозвучал так неожиданно и совершенно не к месту.

Я растерянно подняла на него глаза. Вся его агрессия, весь этот дикий, сметающий всё на своем пути гнев вдруг куда-то испарились. Он смотрел на меня пристально, оценивающе, словно сканируя мое уставшее, бледное лицо.

Криво усмехнулась, отпуская папку.

— Не успела.

Марк несколько секунд молча смотрел на меня. Затем резко отвернулся, подхватил со спинки кресла свой пиджак.

— Я тоже. Пошли. Мне нужно успокоиться.

* * *

Ресторан, в который привел меня Марк, был из тех мест, где сделки на миллионы закрываются за чашкой эспрессо. Приглушенный свет, темное дерево, тихая фоновая музыка и полное отсутствие суеты. Нас мгновенно проводили к уединенному столику у окна.

Я механически заказала сырники, которые так и не успела съесть утром, и американо. Марк взял стейк из лосося и черный кофе.

Напряжение между нами можно было резать ножом, но Марк, казалось, чувствовал себя в этой атмосфере абсолютно комфортно.

Он скинул пиджак на спинку стула и теперь молча пил воду, изучая меня так, словно я была сложным чертежом, в котором он искал скрытую ошибку.

Я старалась смотреть куда угодно — на улицу, на официантов, на салфетницу — только не на него.

Когда нам принесли заказ, я взяла вилку, мысленно готовясь к тому, что сейчас начнется жесткий разбор моего фасада и споры по каждому квадратному метру.

Но Марк вдруг отпил кофе и совершенно спокойным, почти будничным тоном произнес:

— Мне нравится твой проект.

Моя рука с вилкой замерла в воздухе. Я медленно подняла на него глаза, ожидая подвоха.

— Да ладно?

Марк неторопливо развернул тканевую салфетку, достал столовые приборы и поднял на меня свой тяжелый, уверенный взгляд.

— А как может быть иначе? Я внес колоссальный вклад в твое обучение. Нужно быть абсолютным идиотом, чтобы не признать: всё, что ты делаешь — это гениально.

— Но? — настороженно спросила, мысленно готовясь к удару.

Он усмехнулся той самой фирменной, бархатной усмешкой, от которой у меня когда-то подкашивались колени, отрезал кусок рыбы.

— Никаких «но», Смирнова. Проект безупречен.

Я с шумом выдохнула и отложила вилку на край тарелки.

— Тогда к чему был весь этот

— Потому что тогда ты уедешь.

У меня перехватило дыхание.

Марк сцепил руки в замок и положил их на стол.

— Ты сбежала слишком рано, Аня. Договор был на пять лет. И твое время вышло.

Я смотрела на него и не могла поверить в то, что слышу.

— Чего⁈ Ты в своем уме, Марк? Какой к черту договор⁈

— Пять лет, что бы дать тебе выучиться. Не помнишь? Так что ты принадлежишь мне.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам от злости и подступающей паники. Он сумасшедший. Он просто маниакальный, зацикленный на контроле психопат.

— Я никому не принадлежу! — прошипела, чувствуя, как моя броня осыпается в прах. Нужно было срочно выстроить стену. Срочно отгородиться от этого человека, который одним своим присутствием ломал мою идеально выстроенную реальность. — И если ты забыл, я тебе напомню: у меня есть жених.

Слово «жених» сорвалось с губ быстрее, чем я успела подумать. Джулиан пока не делал мне официального предложения, хотя мы оба понимали, к чему идет дело. Но сейчас мне нужен был щит. Железобетонная стена, о которую Марк сломает зубы.

Я ждала, что он вспылит.

Но Соболев даже не моргнул.

Он смотрел на меня с пугающим, абсолютно холодным спокойствием хищника, который точно знает, что жертва уже загнана в угол.

— Я это знаю. Ты бросишь его и вернешься ко мне, а если нет… — он подался вперед. — Ты об этом сильно пожалеешь Смирнова.

Глава 7

Четыре года и два месяца назад…

За огромным окном моей съемной квартиры в Делфте лил нескончаемый, промозглый голландский дождь. Кажется он ни когда не закончивается.

Я сидела за рабочим столом, поджав под себя озябшие ноги в теплых носках, и тупо смотрела в монитор ноутбука. На экране был открыт сложный 3D-макет университетского проекта, но линии расплывались перед глазами.

Рядом, не переставая, вибрировал телефон.

Экран то и дело загорался от новых уведомлений в мессенджере. Чат курса пестрел стикерами, эмодзи и бесконечными сообщениями:

«Анька, с днем рождения!» «С твоим днем, Смирнова! Ждем проставы!» «Happy B-day, Anna!»

Двадцать один год. Юбилей, который я встречала в компании чертежей, чашки остывшего ромашкового чая и глухой, царапающей тоски где-то под ребрами.

Марк не прилетел.

Он позвонил еще утром, прямо со стройки нового правительственного объекта. В трубке был слышен гул техники, ветер и его усталый голос:

«Белка, прости. Инвесторы рвут на части, госприемка на носу. Я физически не могу вырваться даже на сутки. Отметим, как только я закончу эту мясорубку, обещаю»

.

Я тогда бодро ответила, что всё понимаю, что работа важнее, и вообще мне самой нужно доделывать курсовик. Я же идеальная, понимающая девушка взрослого и занятого мужчины. А сейчас сидела, глотая злые слезы обиды, и ненавидела этот дождь, этот университет и эти дурацкие чертежи.

Два месяца. Я не видела его целых два гребаных месяца.

Внезапно тишину квартиры разорвал резкий, уверенный стук в дверь.

Я вздрогнула.

Кого там принесло на ночь глядя? Соседи снизу опять пришли жаловаться, что я слишком громко двигаю стул? Или курьер перепутал этажи?

Ах, да. Марк снял мне квартиру, поближе к институту. Я естественно сопротивлялась, но сейчас очень ему благодарна.

Стянув с плеч плед, я пошлепала в прихожую. Повернула замок, потянула дверь на себя и замерла, забыв, как дышать.

На пороге стоял Марк.

Его темное пальто было покрыто блестящими каплями дождя, волосы слегка растрепались, а в руках он держал просто немыслимых размеров букет из темно-бордовых пионов, которые в ноябре, казалось, достать было физически невозможно.

— С днем рождения, студентка, — его голос, низкий, с той самой вибрирующей хрипотцой, ударил по оголенным нервам. На его губах играла уставшая, но абсолютно счастливая улыбка.

— Марк… — только и смогла выдохнуть я.

Он шагнул внутрь, ногой захлопывая за собой дверь.

Букет полетел куда-то на банкетку, а в следующую секунду я уже висела на его шее. Вцепилась в него так, словно боялась, что это галлюцинация от недосыпа.

— Как ты… ты же сказал… — пробормотала ему в шею, пока его сильные, горячие руки сжимали меня так, что хрустели ребра.

— Сказал, а потом послал всех в задницу, скинул всё на замов, сел в машину и погнал в Шереметьево. Я скучал, малыш. Чуть с ума не сошел в этом бетоне без тебя.

Его губы нашли мои. Жадный, бескомпромиссный, собственнический поцелуй. Вся тоска, всё напряжение этих долгих недель взорвались мгновенно.

Я не помню, как мы оказались в спальне.

Помню только, как его пальцы судорожно путались в ткани моей домашней футболки, стягивая ее через голову. Как мое дыхание сбилось в прерывистые стоны, когда его горячий язык скользнул по моей шее, спускаясь ниже. Меня трясло от невыносимого, обжигающего желания. Мы рухнули на кровать, сбивая простыни.

Его рука властно скользнула по моему бедру, подбираясь к резинке белья.

И тут меня словно окатило ледяной водой.

— Марк… стой, — я судорожно выдохнула, упираясь ладонями в его твердую, горячую грудь.

Он замер подо мной.

— Что?

Я виновато прикусила губу, чувствуя, как лицо заливает краска.

— У меня месячные.

Марк закрыл глаза. Он со стоном уронил голову, и его широкая грудная клетка тяжело содрогнулась.

— Скажи, что не первый день.

Я легла ему на грудь.

— Первый.

Он тяжело вздохнул, его губы скользнули по моей коже, оставляя горячий, дразнящий поцелуй на шее. Рука, лежащая на моем бедре, собственнически сжалась.

— Ну, у нас есть еще варианты, — его голос стал бархатным, с отчетливой лукавой усмешкой. — Как минимум два.

Я слегка пихнула его в плечо.

— Марк…

Он тяжело, мученически вздохнул.

— Ладно.

Мы пролежали так пару минут, пытаясь выровнять дыхание. Его сердце стучало под моей щекой, как огромный, мощный мотор.

Вдруг Марк пошевелился. Он дотянулся до кармана своих брюк и достал оттуда небольшую, тяжелую коробочку из темного бархата.

— Держи. Чуть не забыл, из-за твоего гостеприимства.

Я настороженно приподнялась на локте, принимая коробочку.

— Марк, мы же договаривались… никаких дорогих украшений.

— Это не ювелирка, Смирнова. Открывай.

Я щелкнула замочком.

На белом атласе лежал блестящий, тяжелый металлический брелок с узнаваемой эмблемой «Mini» и аккуратный смарт-ключ.

Мои глаза расширились до размеров блюдец. Я уставилась на ключи, потом на его абсолютно невозмутимое лицо.

— Ты с ума сошел⁈ — я аж подпрыгнула на кровати. Воздух со свистом вырвался из легких. — Машина⁈ Марк, ты подарил мне машину⁈

— «Мини Купер», — спокойно подтвердил он, закладывая руки за

— Я не возьму! — захлопнула коробочку и впихнула ее обратно ему в грудь. — Это слишком дорогой подарок! Это безумие! Зачем мне машина в Делфте⁈ У меня есть велосипед!

Марк перехватил мою руку, его пальцы жестко сжали мое запястье. Лицо мгновенно утратило расслабленность.

— Затем, что меня достало слушать, как ты шмыгаешь носом. Твой хваленый велосипед хорош летом. А сейчас ты мокнешь каждый божий день, таская свои тубусы и макеты. Я не хочу, чтобы моя женщина мерзла. Вопрос закрыт.

— Марк, это неправильно! Я не могу принимать такие вещи! Как я буду…

Он резко притянул меня к себе, заставляя замолчать. Его губы изогнулись в той самой фирменной, хищной и самодовольной улыбке диктатора, не терпящего возражений.

— Уверен, ты сумеешь все отработать, Смирнова.

Я посмотрела в его наглые, темные глаза и не выдержала. Фыркнула, чувствуя, как возмущение тает, уступая место совершенно сумасшедшей, всепоглощающей нежности. Он просто заботился обо мне. Так, как умел. С размахом, нагло и бескомпромиссно.

— Я тебя обожаю— пробормотала, утыкаясь ему в грудь.

— Знаю, — он поцеловал меня в макушку. Затем со стоном отстранился и сел на краю кровати, потирая лицо руками. — Так, всё. Мне нужен ледяной душ. Срочно. Иначе я за себя не ручаюсь, и твои отговорки про первый день нас не спасут.

Он встал, на ходу расстегивая ремень брюк, и скрылся в ванной. Вскоре раздался шум воды.

Я осталась сидеть на кровати.

В руках — бархатная коробочка с ключами. А за дверью ванной — мужчина, который бросил всё, чтобы просто быть со мной в этот день. Мужчина, который только что подавил свое желание, чтобы не причинить мне дискомфорт, и который купил мне машину, просто потому что не хотел, чтобы я мерзла под дождем.

Я посмотрела на закрытую дверь ванной. Кровь снова запульсировала в венах, гулко отдаваясь в ушах.

Он сказал, что я сумею отработать? Что ж.

Я отбросила коробочку на тумбочку. Решительно стянула с себя белье, оставшись абсолютно голой, и бесшумно ступила на прохладный пол.

Приоткрыв дверь ванной, я скользнула внутрь. Густой, теплый пар уже заполнил помещение. Сквозь матовое стекло душевой кабины виднелся его широкий, мощный силуэт.

Я тихонько открыла стеклянную створку и шагнула прямо под упругие струи воды.

Марк резко обернулся, убирая мокрые волосы со лба. Его глаза моментально потемнели, вспыхнув черным огнем.

— Аня… Иди в комнату. Сказал же, я сейчас не железный.

Я ничего не ответила.

Смотря прямо в его раскаленные глаза, я медленно опустилась перед ним на колени на мокрый поддон душевой кабины.

— Пришла отрабатывать, — едва слышно, глядя на него снизу вверх, выдохнула я.

Марк судорожно, со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы. Его пальцы вцепились в мои мокрые волосы. И когда я подалась вперед, из его груди вырвался низкий, вибрирующий стон, который был для меня лучшим подарком в этот день.

Настойщее время…

— Пожалею? Ты мне угрожаешь, Соболев? Думаешь, я всё та же наивная идиотка, которую можно запугать красивыми фразами из дешевых криминальных драм?

Марк даже не шелохнулся.

— Я никогда тебе не угрожал, Ань. Я констатирую факты, — он плавно откинулся на спинку стула, не разрывая зрительного контакта. — Ты можешь обманывать кого угодно. Но только не меня. Мы оба знаем, что этот твой «жених» — просто удобный костыль. Безопасная, стерильная гавань, в которой ты прячешься от настоящей жизни. От меня.

— Какая же у тебя мания величия, — я нервно усмехнулась, чувствуя, как дрожат руки, и тут же спрятала их под стол. — Ты всерьез думаешь, что мир крутится вокруг тебя? Твой выдуманный «договор» закончился в тот момент, когда я услышала, как стонет Анжелика в трубку. Ты сам всё разрушил, Марк! И если ты думаешь, что я вернусь в твой гарем, где на соседней полке сидит твоя бывшая, то ты окончательно спятил.

При упоминании Лики желваки на его скулах дрогнули. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то темное, опасное, но он мгновенно взял себя в руки.

— Я сказал тебе тогда, и повторю сейчас: ты ничего не знаешь о той ситуации.

— И не хочу знать! Моя личная жизнь тебя не касается. Мы здесь ради тендера. Если ты не готов работать как профессионал, я прямо сейчас звоню организаторам и заявляю о невозможности консорциума из-за неадекватности генподрядчика.

Марк молчал.

А затем он вдруг усмехнулся. Коротко, почти с восхищением.

— Какая ты стала колючая, Смирнова. Настоящая сука. Мне нравится.

Он бросил на стол пару крупных купюр, даже не взглянув на счет, и поднялся.

— Пошли, все это конечно заводит, но у нас делов выше крыши.

Глава 8

Четыре года и один месяц назад…

Ледяной ветер продувал насквозь. Я вышла из архитектурного факультета Делфтского университета, на ходу кутаясь в объемный шарф и пытаясь поглубже засунуть руки в карманы пальто.

Голова гудела от обилия новой информации. Учиться здесь было чертовски сложно, но это был тот самый кайф, ради которого стоило не спать ночами. Здесь я была не просто Смирновой. Для местных преподавателей и студентов я стала Анет — так им было проще выговаривать мое имя.

Я уже прикидывала, успею ли доехать до своей квартиры, чтобы переодеться перед вечерним созвоном с Марком, когда путь мне преградила высокая фигура.

— Анет! — раздался бодрый голос.

Я мысленно застонала. Ларс. Местная звезда нашего курса, высокий, классический голландский блондин с пронзительными голубыми глазами, идеальной улыбкой и замашками абсолютно избалованного, уверенного в собственной неотразимости принца. Он был объективно красив, умен, но его настойчивость в последнее время переходила все границы.

— Пошли кофе попьем, — с ходу предложил он, сверкнув своей фирменной улыбкой. Как и всегда, мы говорили на английском, который за эти месяцы стал для меня почти родным.

Я устало выдохнула, перехватывая лямку рюкзака.

— Спасибо, Ларс, но нет. У меня планы на вечер.

Я попыталась обойти его, но он сделал шаг в сторону, снова перекрывая мне дорогу.

— Да ладно тебе, Анет, — протянул он, чуть склоняя голову и глядя на меня с этой своей непробиваемой самоуверенностью. — Ты вечно сидишь за своими чертежами. От одного часа ничего не случится. Пошли.

— Я сказала нет, Ларс.

Но он, видимо, вообще не понимал слова «нет». Вместо того чтобы отступить, этот идиот шагнул ко мне вплотную, и его пальцы по-хозяйски, крепко сомкнулись на моем запястье.

— Хватит ломаться, — со смешком произнес он,

Я открыла рот, чтобы резко осадить его, но слова так и не сорвались с губ.

— Руку убрал.

Голос прозвучал негромко. На идеальном, ледяном английском. Но в этом низком, вибрирующем баритоне было столько первобытной, смертельной угрозы, что у меня по спине пробежал табун мурашек.

Я резко повернула голову.

Марк.

Он стоял в паре метров от нас. В расстегнутом черном кашемировом пальто. Я не знала, что он прилетит. Он должен был быть в Москве!

Но радость от встречи моментально застряла в горле, сменившись липким ужасом. Я никогда, ни разу в жизни не видела его таким.

Его лицо превратилось в каменную маску, высеченную из гранита. Глаза были абсолютно черными — зрачки расширились, поглотив радужку. В них полыхала такая дикая, неконтролируемая ярость, что мне захотелось немедленно спрятаться. Это был взгляд хищника, который увидел, как кто-то посмел прикоснуться к его добыче.

Ларс, однако, масштаба трагедии не оценил.

Он лишь недовольно нахмурился, не выпуская моего запястья, и смерил Марка пренебрежительным взглядом сверху вниз.

— Тебе чего, папаша? — нагло бросил голландец.

Мое сердце остановилось.

Папаша.

Один этот самодовольный студенческий выпад был сродни тому, чтобы бросить горящую спичку в цистерну с бензином.

— Марк… — я судорожно дернулась, пытаясь вырвать руку и вклиниться между ними. — Марк, всё нормально, пожалуйста! Это просто мой сокурсник, он уже уходит…

Но мои слова утонули в звенящей тишине.

Уголок губ Марка медленно пополз вверх. Эта усмешка была страшной. В ней не было ни капли юмора — только предвкушение расправы.

Он сделал шаг вперед. Плавный, обманчиво спокойный шаг крупного хищника.

Я даже моргнуть не успела, как всё произошло.

Марк выбросил руку вперед. Его пальцы стальными тисками сомкнулись на запястье Ларса — том самом, которым голландец держал меня. Одно неуловимое, жесткое движение, хруст сминаемых суставов, и Ларс сдавленно вскрикнул, отпуская меня и сгибаясь пополам от внезапной, парализующей боли.

Марк рванул меня на себя, задвигая себе за спину, как за бетонную стену.

А затем он схватил Ларса за грудки его дорогой куртки, с нечеловеческой силой впечатав высокого голландца в кирпичную стену университетского корпуса. Удар был такой силы, что у парня клацнули зубы.

— Марк, нет! — в ужасе крикнула я, хватая Соболева за рукав пальто.

Но он меня даже не почувствовал. Он навис над побледневшим Ларсом, вдавливая его в стену своим весом.

— Послушай меня внимательно, щенок. Если я еще раз увижу, что ты находишься от нее ближе, чем на пять метров… Если ты еще раз посмеешь посмотреть в ее сторону, а тем более — тронуть ее своими руками… Ты будешь чертить свои курсовые культями. Я тебе пальцы по одному переломаю. Ты меня понял?

Ларс, растерявший всю свою спесь, судорожно сглотнул. В его глазах плескался животный страх. Он наконец-то осознал, что перед ним не просто взрослый мужик, а человек, который прямо сейчас готов его убить, и ему за это ничего не будет.

— П-понял, — прохрипел студент.

Марк с отвращением разжал пальцы, словно испачкался, и оттолкнул его от себя. Ларс пошатнулся, бросил на меня безумный, загнанный взгляд и… бросился прочь, почти срываясь на бег, скользя по мокрой брусчатке и не разбирая дороги под ледяным дождем.

Я осталась стоять, тяжело дыша, чувствуя, как пульс отдается в ушах оглушительным набатом.

Марк медленно повернулся ко мне.

Он не выглядел виноватым.

Он выглядел как хищник, который только что отогнал шакала от своей территории и теперь оценивал, не пострадало ли его имущество.

— Ты совсем с ума сошел⁈ — выкрикнула я, наконец обретя голос. Шагнула к нему и с силой ударила кулаком в его твердую грудь. — Зачем ты это устроил⁈ Он просто местный идиот, я бы сама его отшила! Тебя за такое здесь в полицию сдать могут!

Марк даже не шелохнулся.

Он просто перехватил мои запястья, дернул на себя, впечатывая в свое тело.

— Он трогал то, что принадлежит мне, — прорычал он мне прямо в губы. — И пусть скажет спасибо, что ушел на своих ногах.

— Я не вещь, чтобы тебе принадлежать! — попыталась вырваться, но хватка была стальной. — И ты должен был быть в Москве!

— Не смог.

Вся его ярость внезапно треснула, осыпалась, обнажив дикую, изматывающую тоску.

— Не смог там без тебя дышать, белка.

Он сгреб меня в охапку, зарываясь ледяными пальцами в мои волосы, и накрыл мои губы таким отчаянным, жадным поцелуем.

* * *

Мы ввалились в мою квартиру, словно нас внесло туда ураганом.

Марк тут же впечатал меня лопатками в жесткое дерево двери, снова накрывая мои губы. Жадный, бескомпромиссный, собственнический поцелуй.

Я задыхалась, отвечая ему с такой же потребностью. Мои руки скользили по его мокрым волосам, по плечам, но в голове, сквозь дурман его запаха и адреналина, пробилась одна отрезвляющая, жизненно важная мысль. Мой запас подходил к концу.

Я с трудом оторвалась от его губ, упираясь ладонями в его влажное пальто.

— Марк… ты лекарства привез? Говорил, привезешь в следующий раз.

— Конечно.

Он чуть отстранился, залез во внутренний карман пальто и достал оттуда плотный, сухой пакет с заветными блистерами. Моя антиретровирусная терапия. Достать ее в Европе в нужных объемах без местной страховки и кучи бюрократии мне было бы адски сложно, но для него, казалось, не существовало нерешаемых задач.

Я прижала пакет к груди, глядя на него с абсолютным, безграничным обожанием.

— Я ума не приложу, как ты их достаешь… И провозишь.

— Меньше знаешь — крепче спишь.

Он скинул пальто, небрежно отбросив его прямо на пол прихожей. Затем его большие, горячие руки потянулись к моей куртке. Он методично, но быстро расправлялся с моей сырой одеждой, помогая мне раздеться.

— Ты надолго? — с надеждой в голосе спросила я, пока он стягивал с меня шарф.

Марк на секунду замер. Его челюсти дрогнули, и он отрицательно качнул головой.

— Завтра вечером улетаю.

В груди моментально образовалась тяжелая, колючая пустота. Радость от встречи тут же смешалась с горечью скорого расставания. Дикая несправедливость нашего положения снова ударила под дых.

— Ну вот зачем ты так делаешь? — обиженно шмыгнула носом — Подгадал бы, раскидал дела и приехал нормально, на недельку. У меня сердце разрывается каждый раз тебя вот так отпускать…

— Мне не легче, белка.

Его руки подцепили край моего свитера. Одно движение — и шерсть полетела на пол вслед за его пальто.

— Но пока только так. Инвесторы жмут, объекты сдаются, — он провел большим пальцем по моей щеке. — Ты на Новый год прилетишь ко мне?

Я виновато

— Нет. У меня практика у Хендрика. Если я уеду, потеряю место в проекте.

Марк не стал злиться. Он, как никто другой, понимал, чего стоит карьера архитектора.

— Хорошее дело, — одобрительно, с легкой гордостью кивнул он. — Тогда мы с Марго прилетим к тебе. Снимем дом, отметим нормально.

— Супер!

Марк усмехнулся, его ладони по-хозяйски опустились на мои бедра.

— В душ? — его голос снова упал до того самого опасного, обволакивающего баритона, обещающего, что спать этой ночью мы не будем.

Он даже не стал ждать ответа. Одно легкое движение, и он подхватил меня на руки, как пушинку. Я рефлекторно обхватила его торс ногами.

— В душ, — выдохнула ему прямо в губы.

* * *

Простыни сбились в тугой ком где-то в ногах. Воздух в спальне стал тяжелым, влажным и густым от запаха разгоряченных тел и секса.

Я лежала на спине, закинув голову на подушку. Меня колотило крупной, неконтролируемой дрожью.

Он был между моих ног. Его горячие, жесткие ладони намертво зафиксировали мои бедра, не давая ни отстраниться, ни свести колени.

Его язык творил абсолютное, сводящее с ума безумие — властно, глубоко, с идеальным, безжалостным ритмом, выжимая из меня всё до последней капли.

— Марк… — сорванным, умоляющим шепотом выдохнула, выгибаясь дугой.

Я была на самом краю. Искры уже плясали перед закрытыми глазами, мышцы натянулись как струна, готовая лопнуть в любую секунду от сокрушительного оргазма. Еще одно движение. Еще секунда.

И в этот самый момент тишину комнаты разорвал резкий, пронзительный рингтон мобильного телефона.

Вибрация и звук с прикроватной тумбочки ударили по нервам, как разряд тока.

Марк замер.

Он тяжело, со свистом втянул воздух сквозь зубы и, уткнувшись лбом в мое бедро, глухо прорычал проклятие.

Выпустил мои ноги и медленно отстранился. Я с глухим стоном рухнула обратно на подушки. Тело, лишенное разрядки на самом пике, болезненно пульсировало, а грудь тяжело вздымалась.

Марк резко сел на краю матраса спиной ко мне и схватил телефон.

— Да, — рявкнул он в трубку.

Я смотрела на его широкую, напряженную спину, готовая запустить в него подушкой за то, что он вообще ответил.

— Чего блять? — его голос резко упал, став ледяным, собранным и пугающе напряженным. — Как состояние?

Я нахмурилась.

Марк выслушал короткий ответ на том конце провода.

— Вылетаю.

Он сбросил вызов, швырнул телефон на кровать и бросился собирать свои разбросанные вещи. Движения были резкими, механическими. Никакого желания, никакой расслабленности. Передо мной снова стоял холодный диктатор, решающий какую-то катастрофу.

— Марк? В чем дело? Что случилось?

Он натягивал рубашку, застегивая пуговицы с такой силой, что едва не отрывал их с корнем.

— Анжелика…

— Ты блять издеваешься, Марк⁈ Снова она⁈ Ты во время секса бросаешь меня и срываешься опять к ней⁈

Он наконец посмотрел на меня. Взгляд был тяжелым, давящим, но сейчас я его не боялась. Меня просто трясло от обиды.

Он шагнул ко мне, застегивая ремень брюк.

— Успокойся и дай мне договорить.

— И слушать не собираюсь! — выплюнула, отступая на шаг.

Слезы уже жгли глаза, подступая к горлу удушливым комом. Я не хотела, чтобы он видел, как я плачу. Развернувшись, на ходу подхватила с пола свою футболку и бросилась в ванную.

Захлопнула за собой дверь и повернула замок до щелчка.

Я ждала, что он подойдет. Что прикажет открыть, заставит выслушать.

Но снаружи было тихо.

Слышался только торопливый шорох собираемых вещей и звук застегиваемой молнии. А через пару минут тишину квартиры разорвал сухой, равнодушный хлопок входной двери.

Он ушел.

Я медленно сползла по гладкой стене на холодный пол, подтянула колени к груди и, спрятав лицо в ладонях отпустила слезы.

Глава 9

Марк

Она стояла у моего стола, склонившись над распечатками фасадов, и что-то оживленно доказывала двум моим ведущим инженерам. Тонкий карандаш летал над ватманом, голос звучал уверенно, профессионально.

Я сидел в своем кресле, откинувшись на спинку, и молчал. Я уже даже не пытался вносить какие-то правки в ее проект или спорить. Да и спорить было не с чем — она всё рассчитала безупречно.

Я просто смотрел.

Смотрел на то, как упрямая прядь выбилась из ее сложной прически и упала на бледную шею. На то, как напрягаются тонкие пальцы, сжимающие карандаш. Смотрел и боролся с диким, первобытным, сносящим крышу желанием прямо сейчас рявкнуть на своих инженеров, чтобы они вымелись из кабинета к чертовой матери. Чтобы запереть эту стеклянную дверь. Подойти к ней и просто прижать к себе.

Господи, как же мне не хватает ее объятий.

Это было физическое, выламывающее кости чувство. До скрипа в зубах. До боли под ребрами. Руки чесались дотронуться до нее, почувствовать ее запах — запах яблок, смешанный теперь с дорогим парфюмом, — зарыться носом в ее волосы и забыть обо всем на свете.

Любовь.

Я всегда считал это понятие романтической чушью для слабых. Нестабильной переменной, которая дает сбой в любой системе. Дефектом в несущей конструкции, из-за которого рано или поздно рушится всё здание.

Невозможно так любить человека.

Невозможно позволять кому-то занимать столько места в твоей гребаной голове, чтобы всё остальное теряло смысл.

Но я умудрился вляпаться в это.

С размаху, обеими ногами, прямо в свежий бетон. И вляпался именно в нее. В эту колючую, изломанную, упрямую сибирскую белку. Она стала моим личным, не поддающимся никаким расчетам сопроматом.

— Дырку в ней протрешь, — раздался тихий голос.

Стул рядом со мной скрипнул. Паша опустился на соседнее место, закинув ногу на ногу, и проследил за моим взглядом.

— И лицо у тебя такое, как будто тебе больно, — меланхолично добавил он, даже не глядя на меня.

— Мне больно.

Слова вырвались сами собой. Инстинкт самосохранения и внутренний цензор просто не сработали — настолько я был погружен в свои мысли о ней.

Паша резко повернул голову.

Я моргнул, выдергивая себя из этого морока, и тут же мысленно обматерил себя за потерю контроля.

— Голова раскалывается. Давление, наверное.

— Может, таблетку?

— Может, ты работать пойдешь? У нас согласование смежных сетей горит, а ты мне тут диагнозы ставишь. Сводный план вентиляции сам себя с инженерией не увяжет. Свободен, Паша.

Он усмехнулся, подняв руки в сдающемся жесте, и, бормоча что-то про «невыносимый характер», поднялся со стула.

Я снова перевел взгляд на Аню.

Ее телефон, лежащий на краю чертежного стола, коротко, противно завибрировал. Аня бросила на экран быстрый взгляд, чуть нахмурилась и сбросила вызов, возвращаясь к разговору с инженером.

Через десять секунд телефон завибрировал

Она раздраженно поджала губы, сбросила еще раз. Но аппарат не унимался. Кто-то прорывался к ней с маниакальным упорством.

Аня извиняюще кивнула моим ребятам, взяла телефон, встала из-за стола и направилась к выходу из кабинета.

Я проводил ее взглядом. Она вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.

Сквозь толстое стекло мне было прекрасно видно ее профиль. Я видел, как она смотрит на светящийся экран. Ее лицо было напряжено — она стояла, замерев, словно решаясь, стоит ли отвечать.

И вот она проводит пальцем по экрану. Прикладывает трубку к уху.

На ее губах появляется дежурная, вежливая улыбка. Губы шевелятся, произнося приветствие.

А через секунду…

Мое сердце пропустило глухой, тяжелый удар.

Улыбка исчезла. Она не просто сползла — она сломалась. Кожа Ани на моих глазах посерела, приобретая мертвенно-белый, пепельный оттенок. Глаза распахнулись в абсолютном, парализующем, нечеловеческом ужасе.

Ее плечи резко опустились.

Она пошатнулась. Медленно, словно из нее выкачали всю кровь, привалилась плечом к стене. Ее рука безвольно опустилась вдоль тела.

Я даже не помню, как оказался на ногах. Мое кресло с грохотом откатилось назад, ударившись о стеллаж. Инженеры испуганно обернулись, но я их не видел. Перед глазами была только она — медленно сползающая по стене.

Я подорвался к двери, преодолев расстояние за секунду. Рванул на себя тяжелую стеклянную створку.

— Ань? — я оказался рядом с ней прежде, чем она успела осесть на пол. — Аня, посмотри на меня.

Беру ее лицо в свои ладони. Кожа холодная. Она смотрит сквозь меня абсолютно пустым, стеклянным взглядом. В ее расширенных зрачках плещется бездна, а на глазах слезы.

Она судорожно, со свистом втягивает воздух, словно задыхаясь.

— Мама умерла.

Глава 10

«Мама умерла».

Эти два слова не взорвали мой мир. Они не обрушили потолок офиса и не заставили стекло панорамных окон разлететься вдребезги. Мир вообще никак не отреагировал. Где-то на заднем фоне всё так же гудели принтеры, кто-то смеялся у кофемашины.

Я стояла, вцепившись пальцами в пиджак Марка, дышала в его грудь и пыталась понять: что сейчас должен чувствовать нормальный человек?

Наверное, нормальные люди в такие моменты бьются в истерике. Кричат, рвут на себе волосы, отказываются верить. Оседают на пол, захлебываясь слезами отрицания и невыносимой, разрывающей сердце болью потери.

А я… я чувствовала только звенящую, оглушительную пустоту. Огромный вакуум, который образовался там, где годами пульсировал липкий, изматывающий страх за нее.

Марк не стал ничего спрашивать. Он просто сгреб меня в охапку, прижал к себе так крепко, словно боялся, что я рассыплюсь на части, и одним властным жестом отрезал нас от всего мира. Он всё понял. Понял без слов. Он молча увел меня из офиса, молча посадил в машину, молча отменил все свои и мои встречи.

И вот теперь я стою здесь. На продуваемом ледяным ветром кладбище своего маленького сибирского городка.

Я смотрю на темное дерево гроба, стоящего на краю сырой ямы, и пытаюсь заставить себя вспомнить. Вспомнить маму. Настоящую маму.

Но память выдает лишь битые, искаженные файлы.

Я не помню, какой она была до того, как наркотики превратили её в овощ. Пытаюсь вытащить из подсознания ее улыбку, звук ее нормального, трезвого голоса, блеск в глазах. Но ничего нет. Эта болезнь, эта химическая дрянь сожрала её так давно и так основательно, что стерла даже первоначальный исходник.

Вместо лица молодой красивой женщины я вижу только серую, впалую маску, испещренную морщинами, стеклянные глаза и синие губы.

Я не помню ласки.

В моей жизни никогда не было того, что показывают в семейных фильмах или о чем рассказывали мои одноклассники. Моя мама не пекла по утрам блинчики, не заплетала мне косички перед школой, не целовала на ночь и не гладила по голове, когда я болела.

В том понимании, в каком должна быть мать, ее просто не существовало.

Она была жесткой. Резкой. Колючей. Любой мой проступок, любая оплошность наказывались ремнем. И я получала им, хотя, если честно, довольно редко.

Не потому, что была идеальным ребенком. А потому, что я с раннего детства научилась главному правилу выживания: стань невидимой. Не отсвечивай.

Я видела, в каком состоянии она приходила домой. Я видела эту мертвую, свинцовую усталость на ее лице, ее трясущиеся руки и потухший взгляд. Я ходила на цыпочках, старалась учиться на одни пятерки, сама стирала свои вещи и готовила еду, лишь бы только не злить её. Лишь бы не стать лишним грузом на её и без того согнутых плечах.

Тогда я думала, что она просто много работает на какой-то тяжелой работе.

А теперь… теперь, когда я знаю правду. Когда знаю,

кем

именно она работала и через какую грязь проходила каждый день, чтобы принести в дом кусок хлеба…

Это был ее выбор.

Ее искалеченная, неправильная жизнь.

Кто я такая, чтобы осуждать её за это? Кто я такая, чтобы судить женщину, сломавшуюся под тяжестью обстоятельств и выбравшую самый страшный, самый разрушительный путь?

Я не имею права ее судить. Но всё равно это делаю.

Где-то глубоко внутри, под слоями рациональности, маленькая девочка Аня всё еще обижена на то, что мама выбрала дозу, а не её.

Но, парадокс в том, что именно она, эта сломанная, неласковая женщина, сделала меня той, кто я есть сейчас.

Она, пусть и недолго, но воспитывала меня сильной. Она вбивала в мою голову своими жесткими, циничными фразами простую истину: в этой жизни тебе никто ничего не принесет на блюдечке. Никто не придет спасать.

«Дерьмо случается, Анька, — говорил ее прокуренный голос в моей голове. — Умей держать удар. Плакать будешь потом, когда выживешь».

Она подготовила меня к этому миру лучше, чем любая любящая мать-наседка. И к такому финалу она тоже была готова. Она умирала долгие годы, медленно угасая на кровати в комнате у тети Лены. Ее душа покинула это тело задолго до того, как остановилось сердце.

И теперь… теперь она наконец-то может отдохнуть.

Больше не больно.

Больше не страшно.

Больше не нужно никуда бежать.

Тихий скрип веревок возвращает меня в реальность.

Двое угрюмых мужиков в телогрейках начинают медленно, методично опускать гроб в промерзлую сибирскую землю.

Я делаю глубокий, судорожный вдох. И выдыхаю.

Вместе с этим облачком белого пара на морозном воздухе из меня уходит последняя тяжесть.

Я отпускаю ее.

Ветер треплет мои волосы. Я обвожу взглядом присутствующих.

Справа от меня, уткнувшись в платок и тихонько всхлипывая, стоит тетя Лена — постаревшая, осунувшаяся, отдавшая

А слева… слева стоит Марк.

В своем дорогом черном пальто, с поднятым воротником, он возвышается надо мной монолитной стеной, физически заслоняя от пронизывающего ветра.

Он бросил тендер. Бросил министерство, конкурентов, многомиллионные контракты. Он просто молча посадил меня в свой частный борт и привез сюда. И сейчас его большая, горячая рука крепко держит мою ладонь, спрятанную в кармане его пальто.

И… всё.

Священник, монотонно читающий заупокойную молитву, два могильщика с лопатами наперевес.

Тетя Лена. Я. И Марк.

У меня нет ни бабушек, ни дедушек, ни толпы дальних родственников. Ни друзей семьи, ни бывших коллег мамы.

Вот так вот ты живешь. Рвешь жилы, совершаешь ошибки, любишь, ненавидишь, ломаешься и пытаешься склеить себя заново. А потом твой путь заканчивается.

И тебя хоронят три человека.

Комья мерзлой земли глухо бьются о деревянную крышку.

Марк крепче сжимает мои заледеневшие пальцы, притягивая меня ближе к себе, под защиту своего плеча.

Я смотрю, как засыпают яму, и впервые за эти дни по моей щеке скатывается единственная, обжигающе горячая слеза.

Спи спокойно, мам. Я выжила. Я держу удар.

* * *

Дом тети Лены встретил нас спертым, тяжелым запахом корвалола, старой мебели и свежеиспеченных поминальных пирогов.

Эта крошечная трехкомнатная хрущевка с выцветшими обоями и скрипучим линолеумом казалась мне сейчас теснее, чем когда-либо.

Здесь каждая вещь, каждая трещинка на стене кричала о прошлом, от которого я так отчаянно пыталась сбежать.

Марк снял свое пальто, повесил его на хлипкий крючок в прихожей и, коротко бросив, что ему нужно ответить на рабочий звонок, вышел на тесный балкончик.

Я прошла на кухню.

Тетя Лена суетилась у плиты, расставляя на столе покрытом потертой клеенкой простые тарелки, нарезая хлеб и доставая из холодильника запотевшую бутылку с мутной жидкостью.

Она замерла с тарелкой в руках и бросила осторожный взгляд в сторону коридора.

— Твой жених? — тихо спросила она, кивнув в ту сторону, где находился Марк.

— Нет, — покачала головой, опускаясь на шаткую табуретку. — Коллега. Друг.

Я не знала, зачем это говорю. Наверное, так было лучше. Безопаснее. Я просто не была готова объяснять тетке из сибирской глубинки сложную, ломаную геометрию наших с Марком отношений. Тем более сейчас.

— Понятно, — тяжело вздохнула тетя Лена, ставя тарелку на стол. — Останешься, Ань? Я столько тебя не видела. Поговорим хоть по-человечески.

— О чем, теть?

Тетя Лена замерла, нервно вытирая руки о передник. Ее глаза, красные и опухшие от слез, смотрели на меня с укором и болью.

— А нам поговорить не о чем? Твоя мама…

— Не надо, — жестко перебила, чувствуя, как горло перехватывает колючий спазм. — Ее больше нет. Ты свободна, теть Лен. Хотя я давно говорила тебе оформить ее в пансионат и не гробить на нее свою жизнь.

Тетя ахнула, прижав ладонь к губам.

— Нельзя же так, Ань. Она всё-таки мать тебе…

— Пофиг.

Я потянулась к бутылке с самогонкой, стоящей на столе. Плеснула себе в граненую рюмку до самых краев.

Залпом опрокинула обжигающую жидкость в горло. Самогон прожег пищевод, ударив по нервам и заставив меня болезненно поморщиться.

В этот самый момент на кухню шагнул Марк.

В своем идеальном темном костюме он казался здесь абсолютно чужеродным элементом. Слишком большим, слишком дорогим для этой тесной пятиметровой клетушки.

Я резко поднялась с табуретки. Находиться здесь больше не было сил. Стены давили, запах корвалола вызывал тошноту.

— Выезжаем? — спросила я, глядя на него с отчаянной надеждой.

Марк остановился на пороге. Его темные глаза скользнули по моему бледному лицу, по пустой рюмке на столе.

— Уже? — он чуть нахмурился.

— Да, Марк. Уже. Я хочу уехать. Прямо сейчас.

— А… — он замялся.

Марк Соболев, человек, который никогда и ни перед чем не пасовал, вдруг замялся, отводя взгляд.

Мое сердце пропустило удар.

— Что?

Он тяжело вздохнул, потирая переносицу, и посмотрел мне прямо в глаза.

— Пилот только что звонил. Аэропорт закрыт, Ань. Штормовое предупреждение.

— Какое штормовое предупреждение?

— Посмотри в окно.

Я резко обернулась.

За кухонным окном, которое еще час назад было просто серым, теперь творился настоящий ад. Ветер завывал так, что дребезжали старые деревянные рамы, а плотная, абсолютно непроглядная стена снега мела параллельно земле. Настоящая, дикая сибирская метель.

— Видимость нулевая, — констатировал Марк за моей спиной. — Полосу перемело. Ни один борт, включая наш, не получит разрешение на взлет в таких условиях.

— И… и надолго это? — мой голос сорвался на предательский писк.

— Местные диспетчеры говорят, циклон завис над регионом. Как минимум до завтрашнего утра мы отсюда не выберемся.

Земля ушла у меня из-под ног. Завтрашнего утра?

Тетя Лена, до этого молча наблюдавшая за нами, вдруг встрепенулась. В ее голосе появились привычные, суетливые хозяйские нотки.

— Ой, да господи! Ну и слава богу, что не полетите в такую страсть! Убьетесь еще! Места полно! Я вам сейчас в Анечкиной старой комнате постелю. Диван там раскладывается, широкий, вдвоем поместитесь.

Я в панике посмотрела на Марка, ожидая, что он сейчас возмутится. Что этот миллионер, привыкший к пятизвездочным отелям, откажется спать на продавленном диване в хрущевке. Что он вызовет такси, снимет лучшую гостиницу в городе, сделает хоть что-то!

Но Марк лишь коротко кивнул тете Лене с абсолютно невозмутимым, вежливым лицом.

— Спасибо, Елена Николаевна. Мы будем вам очень признательны.

Он шагнул ко мне.

— Всё нормально, Ань?

— Я не хочу тут оставаться — прошипела сквозь зубы. — Увези меня Марк.

Он поднял глаза на тетю Лену. Она стояла всего в метре от нас, сжимая в руках кухонное полотенце, и, конечно же, всё слышала. Но мне было плевать. Абсолютно, тотально плевать на приличия, на родственные чувства и на то, как это выглядит со стороны.

Стены этой квартиры давили на меня, выкачивая кислород. Запах корвалола смешивался с фантомным запахом крови и страха. Если я останусь здесь на ночь, я просто сойду с ума.

Марк перевел взгляд обратно на мое лицо. Он моментально считал мою панику.

— Я попробую найти номер, хорошо?

— Найди, Марк. Найди.

Он коротко, ободряюще кивнул и снова вышел с кухни в коридор, прижав телефон к уху.

В повисшей тишине было слышно только, как за окном воет сибирская метель. Тетя Лена тяжело вздохнула. Полотенце в ее руках скрутилось в тугой, нервный жгут.

Я незнаю сколько мы молчали, но тишину первой нарушила она.

— Тебе так неприятно находиться со мной в одном доме, Ань? Я же от всей души…

— Теть Лен, я люблю тебя. И ты это знаешь. Но этот дом…

Я ткнула трясущимся

— Вон там, теть Лен. Там меня насиловали. Там меня резали. В той самой комнате. И ты хочешь, чтобы я тут осталась⁈ Серьезно⁈

Слова вырвались криком.

Я машинально повернула голову в сторону дверного проема и замерла. Воздух со свистом покинул легкие.

В дверях стоял Марк.

Телефон был опущен, пальцы намертво сжимали пластиковый корпус. Его лицо превратилось в маску, высеченную из серого гранита. Абсолютно каменное, страшное в своей неподвижности лицо. Только желваки на скулах ходили ходуном, выдавая ту первобытную, звериную ярость, которая прямо сейчас закипала в его крови.

Тетя Лена, проследив за моим взглядом, посмотрела на Марка. Она нервно сглотнула, кутаясь в свою вязаную кофту.

— Не знал? — вдруг тихо, с какой-то обреченной интонацией спросила тетя Лена.

Марк медленно перевел взгляд на нее.

— Не знал, что это произошло

здесь.

Женщина тяжело вздохнула, словно из нее разом выпустили весь воздух. Она горько хмыкнула, грузно опустилась на табуретку, дрожащей рукой потянулась к бутылке, налила себе полную рюмку и выпила залпом, даже не поморщившись.

— Продать я ее не смогла, — заговорила она, глядя в одну точку перед собой. — Город у нас маленький. Все всё знают, все шепчутся. А если приезжие какие сунутся — так добрые соседи мигом всё расскажут. Кому нужна квартира с такой историей? — она нервно провела ладонью по лицу. — Мой-то дом коллекторы забрали. За долги. Вот и пришлось сюда перебраться, остаться здесь жить. Больше некуда было.

Я слушала ее, и в груди расползалась ледяная пустота. Мне было жаль тетю Лену, правда жаль. Она стала заложницей чужих грехов и чужих долгов.

— После того, как я вступлю в наследство, перепишу эту квартиру на тебя. Делай с ней что хочешь. Живи, сдавай, продавай за бесценок. Это будет твое дело.

Я резко отвернулась, обрывая этот тяжелый разговор, и посмотрела на Марка.

— Ну что с отелем?

Марк моргнул, сбрасывая с себя оцепенение и отрывая тяжелый взгляд от коридора, ведущего в проклятую гостиную.

— Есть один номер. Я забронировал.

— Супер. Поехали.

— Тебе ее совсем не жаль?

Вопрос прилетел мне прямо в спину.

Я застыла. Медленно, словно преодолевая физическое сопротивление воздуха, обернулась.

— А как тебе может быть жаль ее после того, что она сделала?

Тетя Лена снова горько хмыкнула, опустив глаза на пустую рюмку, которую крутила в пальцах.

— Жизнь слишком коротка, Ань, чтобы тратить ее на обиды. Что бы она ни делала… она оставалась моей сестрой.

— Уверена: будь ты на ее месте, она бы не раздумывая тебя бросила. Вышвырнула бы и копейки ломаной не оставила. И ты сама прекрасно это знаешь, тетя Лена. Не обманывай себя.

— Знаю, — она тяжело вздохнула, опустив покрасневшие глаза на свои натруженные руки. — Но, как говорится, не уподобляйся тому, кто сделал тебе зло, иначе сама отравишься этой ненавистью. Нельзя на черноту отвечать чернотой, Аня. Она тебя изнутри сожрет.

Я резко поворачиваюсь к ней. Воздух в легких вспыхнул от едкой, душащей несправедливости.

— Не уподобляться⁈ Она обманула тебя! Оставила без копейки с маленьким больным ребенком на руках, когда тебе самой было не на что жить! Как ты можешь сейчас сидеть здесь и защищать ее⁈

Тетя Лена покачала головой. В ее взгляде не было ни злости, ни обиды — только бесконечная, вымученная годами глухая тоска.

— Ань, не трать жизнь на обиды и злость. Иногда нужно простить, чтобы просто отпустить и жить дальше. Твоя мать… да, она совершала страшные ошибки. Но она дала тебе жизнь, она дала тебе всё, что могла, и даже больше в те голодные годы. Не ее вина, что всё так страшно получилось.

— А чья⁈ — мой голос сорвался на крик — Чья, теть Лен⁈ Это она притащила его в дом! Это она с ним жила! Если бы не она, ничего бы этого со мной не случилось! Я бы не увезли ее с передозом, меня бы…

— Да! — вдруг громко, с неожиданной силой перебила меня тетя Лена. Она с грохотом поставила пустую рюмку на стол и вскинула на меня глаза, полные слез. — Да, она его притащила! Но вспомни, как вы жили до него, Аня! Вспомни!

Я замерла, тяжело дыша.

— Ты в первом классе в голодные обмороки падала! — с надрывом продолжила тетя. — Твоя мать на трех работах полы ледяной водой мыла, чтобы тебе лишний кусок хлеба купить, а зарплату тогда по полгода не платили. Она не сутенера в дом привела, Аня! Она привела мужика, который принес пакет продуктов и сказал, что теперь вы будете есть мясо!

Тетя Лена судорожно втянула воздух, вытирая мокрые щеки кухонным полотенцем.

— А когда поняла, что это за человек… было уже поздно. Он к тому времени уже посадил ее на иглу. Намертво. Знаешь почему? Чтобы она не лезла! Чтобы не задавала вопросов и не путалась под ногами. Она не выбирала между тобой и дозой, Аня. У нее просто отняли волю. Она стала пустой, сломанной оболочкой. Да, она не смогла тебя защитить, потому что была слабой. Но она не была чудовищем.

Слова тетки повисли в воздухе.

Я смотрела на ее заплаканное лицо, на дрожащие губы, ожидая, что внутри хоть что-то дрогнет. Что эта слезливая исповедь о «слабой, но любящей матери», оказавшейся заложницей обстоятельств, пробьет мою броню и заставит меня расплакаться вместе с ней.

Но внутри было абсолютно, звеняще пусто. Ни жалости. Ни сострадания.

Я вдруг рассмеялась.

Это был короткий, сухой и абсолютно ледяной смех, разрезавший душную тишину тесной кухни. Тетя Лена вздрогнула. Ее полные слез глаза расширились от непонимания и ужаса.

Мой смех оборвался так же резко, как и начался.

Вся эта надрывная драма, вся эта попытка оправдать невыносимое — всё это больше не имело надо мной никакой власти.

Мой фундамент давно держался на других опорах.

Я выпрямилась и посмотрела на тетку с кристальным, безжалостным спокойствием.

— Тебе деньги нужны?

Ее плечи поникли, она опустила покрасневшие глаза и медленно, отрицательно покачала головой.

— Не присылай больше. Матери нет, а дальше я как-нибудь сама.

В комнате повисла тяжелая пауза. Я молча взяла со стола свою сумку. Это был конец. Точка в самой уродливой главе моей жизни.

Тетя Лена неловко поднялась следом, нервно комкая в руках салфетку.

— Теть Лен, звони, если что-то будет нужно.

— Конечно, ты тоже.

Я развернулась и мы с Марком вышли из квартиры.

Глава 11

Марк

Четыре года назад…

Холод пробирал до костей.

Я стоял у подъезда

— Лика, во второй раз повторяю: я не в России. Я улетел к Ане, — процедил в трубку, свободной рукой массируя переносицу.

— Марк, ты мне нужен! Мне страшно.

— Возьми и позвони Марго, она приедет. Или возьми и верни Анастасию, мать твою, в дом! Хватит мне названивать, Лика. Дай мне отдохнуть и нормально провести время со своей женщиной.

На том конце повисла пауза.

— Долго ты еще мотаться к ней будешь? Что за детские игры, Марк?

— Это не твое дело, Лика. Всё, мне пора.

— Марк?

— Что? — рявкнул я, уже теряя остатки терпения.

— Возвращайся поскорее. Мне без тебя плохо.

— Пока, Лика.

Я сбросил вызов и сунул телефон во внутренний карман пальто. Тяжело выдохнул, глядя на тусклый свет в окне ее этажа.

Господи, как же она выносит мне мозг. Столько лет прошло, а жить с ней, даже просто находиться рядом дольше часа, до сих пор невыносимо.

Энергетический вампир, питающийся чужими нервами. Но и выбора у меня, блять, нет. Моя дочь — вся в меня. Упертая, как бетонная свая. Если она решила что то, так тому и быть.

Вот только из-за этого дерьма у меня постоянные проблемы с Аней. Из-за ее упрямства и абсолютного нежелания меня слушать.

Уже неделю эта упрямая сибирская белка не берет трубки. Сбрасывает звонки, игнорирует сообщения. Снова себе что-то напридумывала, снова накрутила.

Да вот спроси ты нормально, скажи словами через рот! Чего догадки строить и злиться в одиночку?

Но я делал ей скидку.

Девчонке всего двадцать один год.

Я сам в ее возрасте был импульсивным придурком, рубившим сплеча. Поэтому я ничего ей не сказал. Просто скинул дела на замов, сел в самолет и прилетел, чтобы выбить из ее красивой головы всю эту дурь.

Потянул на себя тяжелую дверь подъезда. Шагнул в тускло освещенный холл, вызвал лифт. Пока кабина ползла на нужный этаж, я уже предвкушал, как прижму ее к себе, как она сначала будет вырываться, а потом растает, уткнувшись носом мне в шею.

Двери лифта разъехались. Я сделал шаг на площадку и замер.

До моих ушей донесся смех. Ее смех.

Я остановился, рефлекторно отступив в тень за угол коридора.

— Ты просто ангел, Анет, — раздался мужской голос на идеальном английском.

Мои челюсти мгновенно сжались.

— Чем я заслужил встречу с тобой? — продолжал ублюдок.

— Видимо, хорошими поступками, — со смешком ответила моя Аня.

— Я завтра приду?

— Конечно, только позвони заранее, могу быть занята.

Я медленно, чувствуя, как кровь превращается в раскаленный свинец, вышел из-за угла.

Картина, представшая перед моими глазами, ударила под дых с такой силой, что на секунду вышибло воздух из легких.

Аня стояла в дверях своей квартиры в пушистом домашнем халате. Напротив нее стоял какой-то хмырь. И в тот момент, когда я вышел из-за угла, этот урод наклонился и поцеловал ее.

В щеку, да, но его рука при этом по-хозяйски лежала на ее плече.

Аня улыбалась. Но ровно до той секунды, пока ее взгляд не столкнулся с моим.

Ее лицо изменилось мгновенно. Улыбка слетела, уступив место абсолютному шоку.

— Уходи, — резко бросила она парню на английском, с силой толкая его в плечо.

Щенок обернулся.

Окинул меня оценивающим взглядом. Молодой, худощавый, типичный местный мажор. Из-под рукава куртки блеснул тяжелый циферблат «Патека», а в пальцах он небрежно крутил ключи от свежего «Мерседеса».

Он кивнул мне, как ни в чем не бывало, и быстро ретировался, сбежав по лестнице вниз.

Я остался стоять на месте. Внутри разворачивалась ядерная зима.

— Ты что тут делаешь? — выдохнула Аня. Она нервно оглянулась за спину, в глубь квартиры, и тут же вышла на площадку, плотно прикрыв за собой дверь.

— К тебе приехал, — мой голос прозвучал обманчиво ровно, хотя в ушах уже стоял гул от закипающей ярости. — Это кто был?

— Парень одногруппницы.

— И что он тут делал? — сделал медленный шаг к ней.

— Марк, это…

Мой взгляд, сканирующий ее напряженную позу, вдруг зацепился за ворот ее халата. Ткань чуть сдвинулась, обнажая ключицу и основание шеи.

Я протянул руку и жестко, не терпящим возражений жестом вздернул ее подбородок вверх, отодвигая пальцем край пушистого халата.

И в этот момент мир перед моими глазами просто почернел.

Засос.

На ее бледной, идеальной коже красовался след от чужих губ. Он был не свежим — края уже начали желтеть, переходя в тусклый синяк. Дня три-четыре назад. Но это был, сука, стопроцентный, отчетливый засос.

Мою грудную клетку словно раздавило бетонной плитой. Физическая, парализующая боль прошила насквозь. Моя девочка. Моя Аня. Женщина, ради которой я был готов перегрызть глотки половине Москвы, подкладывалась под другого.

Я отдернул руку, словно обжегся.

Отшатнулся назад, тяжело, со свистом втягивая воздух.

— Сука… — хрипло выдохнул, хватаясь обеими руками за голову. — Сука.

— Марк, это…

— Ты блять издеваешься надо мной, Ань⁈ — мой голос сорвался на рык, эхом ударивший по стенам подъезда.

— Марк, успокойся! Это не засос, меня укусили!

— Кто, блять⁈ Комар размером с собаку⁈ — я навис над ней, чувствуя, как теряю последние тормоза. — Я на идиота похож, белка⁈ На конченого идиота⁈

Ее глаза лихорадочно блестели, она вжалась спиной в закрытую дверь.

— Если ты успокоишься, подождешь, пока я оденусь, мы нормально поговорим…

— Что? Подождать здесь? Ты меня даже в квартиру пускать не хочешь? Кто там? Еще один ухажер прячется?

— Марк!

Я с размаху, вкладывая в удар всю свою невыносимую, жгучую боль и ярость, впечатал кулак в кирпичную стену рядом с ее головой. Костяшки взорвались болью, кожа лопнула.

— Парень одногруппницы⁈ Которого вы на двоих делите⁈ — орал, не в силах остановить этот поток грязи. Ревность сжирала меня заживо, выжигая кислород. — Или, может, вы там с ним вдвоем развлекались, пока я тебе телефон обрывал⁈

Я знал, что жестчу. Знал, что перехожу все границы. Но перед глазами стоял этот желтеющий синяк на ее шее и тот хмырь с ключами от «Мерседеса».

Аня вдруг перестала вжиматься в дверь. Ее глаза, до этого испуганные, сузились. В них вспыхнул ледяной, презрительный огонь.

— Вот какого ты обо мне мнения, Марк? И это мне говорит человек, который трахает свою бывшую⁈

Мой гнев на секунду споткнулся. Я моргнул, словно сбитый с толку.

— Чего? Что ты несешь?

— А то, Марк, что я тебе позвонила неделю назад! Ты ответил, но вместо твоего голоса я услышала в трубке стонущую Анжелику!

В голове образовалась каша. Неделю назад? Ответил?

Мозг лихорадочно перебирал

— Не было такого.

— Да что ты говоришь! — Аня дрожащими руками залезла в глубокий карман халата, выхватила телефон. Ее пальцы лихорадочно застучали по экрану. — Смотри! И слушай!

Она сунула экран мне почти в лицо и нажала на воспроизведение.

Из динамика раздался ее тихий голос: «Марк? Ты занят?». А затем… фоном пошел характерный, протяжный женский стон. Стон Лики.

Я уставился на телефон, чувствуя себя полнейшим кретином.

Когда вообще такое было? И когда я ответил на вызов не заметив этого?

— Это вообще не то, о чем ты подумала, — выдохнул я, глядя на Аню.

— Да что ты говоришь! — она горько, зло рассмеялась, пряча телефон обратно. — Массаж ей делал, и ей очень нравилось⁈

— Ты поэтому мне изменила⁈ — меня снова накрыло. — Отомстить решила⁈

— Я тебе не изменяла! Он парень моей одногруппницы! Она…

— Да ты с ним лобзалась сейчас, я же не слепой, Ань!

— Это просто поцелуй в щеку в знак благодарности! Не утрируй!

— Не утрируй⁈ — я ударил окровавленным кулаком по стене. — Мою девушку целует и обнимает какой-то мужик, на ней чужие засосы, а я не утрируй⁈

— Ты меня не слушаешь, Марк!

— А ты не слушаешь, блять, меня, Ань!

В подъезде повисла звенящая, тяжелая тишина. Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, словно два загнанных зверя.

Аня вдруг закрыла глаза. Ее плечи поникли. Она медленно подняла руки ладонями вверх, сдаваясь. Вся злость из нее словно вытекла, оставив только абсолютную, глухую усталость.

— Всё. Сил у меня больше нет, Марк. Ни объяснять тебе что-то, ни слушать. Уходи.

Внутри всё оборвалось.

— Уйти? — я усмехнулся. Криво, не веря в то, что слышу. — Уйти⁈

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Да, Марк. Всё кончено. Я не собираюсь быть твоим запасным аэродромом на случай, когда у тебя с Анжеликой снова ничего не получится.

— Что ты несешь опять⁈ Каким аэродромом⁈

Я схватился за голову обеими руками. В груди всё стянуло тугим, болезненным узлом. Мой мир, который я так долго, так бережно и методично выстраивал вокруг нее, прямо сейчас рушился, разлетаясь на куски в этом подъезде из-за какого-то гребаного абсурда.

— У меня ничего не было с Ликой! — прорычал, делая шаг к ней, пытаясь достучаться сквозь эту стену ее обиды. — Она просто у меня живет! Потому что так захотела Марго. А вот ты, Ань…

Она вдруг рассмеялась.

— Просто живет? — в ее глазах блеснули слезы. — Она

просто

с тобой живет, ты

просто

ее трахаешь по старой памяти… Всё у тебя

просто

, Марк!

— Да я же тебе говорю…

И в эту самую секунду, словно по закону высшей, изощренной подлости, в кармане моего пальто завибрировал телефон.

Рингтон нагло и громко разрезал тяжелую тишину лестничной клетки.

Я инстинктивно сунул руку в карман и вытащил аппарат. Экран ярко светился в полумраке подъезда.

«Анжелика».

Твою мать.

Сука.

Я готов был прямо сейчас разбить этот кусок пластика о бетонную стену.

Аня посмотрела на светящийся дисплей. И снова рассмеялась — тихо, страшно, словно в ней что-то окончательно надломилось и умерло.

— Беги, Марк, — ее голос стал пугающе ровным, ледяным. Взгляд потух, закрываясь от меня наглухо. — Она снова тебе звонит. А меня оставь в покое. Ключи от твоей машины я оставлю на тумбочке. В ближайшее время съеду в общагу.

Она резко развернулась, толкнула дверь и быстро шагнула внутрь квартиры.

— Аня, стой! — я рванулся к ней, но не успел.

Дверь с глухим стуком захлопнулась прямо перед моим лицом. Громко щелкнул замок.

— Аня! — я ударил кулаком по жесткому дереву. — Аня, открой дверь!

В ответ — тишина.

Я прижался лбом к холодной двери. Сердце колотилось в горле, оставляя на языке металлический привкус крови.

Предательство.

Я физически чувствовал, как меня предали. Как мне вырвали хребет. И самое страшное — я даже не понимал, кто кого предал сильнее. Этот ублюдок с его ключами от мерседеса, этот желтеющий синяк на ее шее… И эта проклятая Лика, разрушившая всё одним своим звонком.

Я ударил по двери еще раз.

Она ушла.

Моя маленькая упрямая белка только что перерезала все тросы, державшие нас вместе, и я полетел в бездну.

Глава 12

Мы зашли в номер. Обычная, ничем не примечательная гостиница — далеко не «Ритц» и не те роскошные люксы, к которым привык Марк, но вполне пригодная для жизни. Чисто, опрятно: широкая двуспальная кровать, плотные темные шторы, тяжелое кресло у небольшого столика и запах дешевого лимонного средства для уборки.

Марк закрыл за нами дверь, прижимая телефон к уху.

— Марго спрашивает, как ты? — бросил он мне, не отрываясь от разговора.

Я поставила свою дорожную сумку на пуфик, чувствуя, как наваливается свинцовая усталость.

— У тебя телефон выключен, — пояснил он.

— Сел. Позвоню ей завтра.

Марк кивнул и снова переключился на трубку:

— Она позвонит тебе завтра, Марго. Всё хорошо, погода дрянь. Если погода наладиться вернемся завтра. Да.

Я потянулась за чистыми вещами, краем уха слушая его голос. Вдруг тон Марка резко изменился, став жестким и раздраженным:

— Марго, разберись со своей матерью, пожалуйста, сама. Нет. Нет, я сказал. Блять, Марго, это твой муж и твоя мать, вы взрослые люди, договоритесь уже как-нибудь!

Он раздраженно отключил телефон и бросил его на покрывало кровати.

Я предпочла не комментировать этот семейный скандал. Подхватив домашние шорты и простую футболку, я молча скрылась в ванной. Умылась ледяной водой, пытаясь смыть с себя тяжесть этого бесконечного, выматывающего дня, кладбище, запах корвалола и ссору с тетей Леной.

Переодевшись, я вышла обратно в комнату. Марк стоял у окна. Услышав шаги, он обернулся.

— Голодная?

— Нет. Спать хочу.

— Ладно, ложись. Я поработаю немного.

Я молча пожала плечами, откинула край покрывала и забралась под одеяло, отвернувшись к стене. Вскоре со стороны ванной послышался шум воды. Марк принимал душ.

Минут через пятнадцать вода смолкла. Марк вышел в белом отельном халате. Он не стал включать верхний свет, зажег только небольшую лампу на столе. Достал из своей кожаной сумки ноутбук, опустился в кресло и открыл крышку.

Я лежала в полутьме, не закрывая глаз. Бледное, холодное свечение от монитора выхватывало из темноты его профиль — резкий, упрямый, сосредоточенный. Я смотрела на линию его скул, на влажные темные волосы, чуть зачесанные назад, на широкие плечи под махровой тканью халата.

И где-то глубоко внутри вдруг шевельнулась совершенно иррациональная, пугающая мысль.

Я всё еще его хочу.

Спустя четыре года. Спустя столько боли и

— Чего не спишь, белка? — его низкий голос прозвучал тихо. Он даже не повернул головы от экрана, но каким-то животным чутьем поймал мой взгляд.

— Не называй меня так.

Марк усмехнулся.

— У твоей тети есть ребенок?

— Был. Мальчик. Он умер, когда ему было пять.

Я услышала, как Марк перестал печатать. Тишина в комнате стала плотной, осязаемой.

— Ему нужно было дорогостоящее лечение, — продолжила, глядя в темноту перед собой. — Квоты не было. Поэтому они с моей матерью решили продать старый семейный дом, который был у них в наследстве пятьдесят на пятьдесят. Но чтобы быстрее и проще оформить сделку, тетя Лена официально отказалась от своей доли в пользу матери. Поверила родной сестре, чтобы легче было продавать. И она… она продала его. Забрала все деньги вместе с долей тети и просто умотала с ними, оставив сестру без копейки на улице. Мой двоюродный брат умер, так и не дождавшись лечения.

Я замолчала.

— Почему она это сделала?

— Теперь уже никто не узнает, — я сухо сглотнула, глядя в стену. — Они много лет не общались после этого. Я сама о тете узнала только после… — замолчала, не желая снова произносить это вслух.

— Понял. Не продолжай, — быстро отрезал Марк. В полумраке раздался легкий стук — он закрыл крышку ноутбука. — Но в одном твоя тетя права, Ань. Нужно уметь прощать и двигаться дальше.

Эти слова подействовали на меня как удар тока. Я резко села на кровати, сбросив одеяло, и посмотрела прямо на него.

— Это ты сейчас о моей матери говоришь или о себе?

Он отложил ноутбук на соседнее кресло и повернулся ко мне. Лицо снова стало непроницаемым.

— Меня прощать не за что, я ничего не сделал.

— Да что ты говоришь, — я издала короткий, злой смешок. — Белый и пушистый Марк Александрович Соболев. Сама невинность.

Его челюсти сжались.

— Ты поругаться, что ли, хочешь?

— Еще чего, — фыркнула, вставая с кровати. В горле пересохло так, что было больно глотать. Я направилась к столику, чтобы налить себе воды.

— Ань, это же ты мне изменила. Ты меня бросила, — его голос ударил мне в спину.

Я замерла со стаканом в руке. Медленно обернулась.

— Ты сам себе всё надумал. Твоя больная фантазия, я здесь ни при чём.

— Надумал? — он сделал медленный шаг ко мне. — То есть, увидев, как ты сосешься с другим мужиком, я это себе просто надумал? Оптическая иллюзия, да?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Да.

Марк провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость, и посмотрел на меня так, будто видел впервые.

— Ань… Я всё мог бы тебе простить. Любую истерику, любую глупость. Но не блядство.

Я усмехнулась.

— И это мне говорит человек, с которым под одной крышей живет его бывшая? Моралист хренов. Она ведь до сих пор с тобой живет, Марк?

Его челюсти сжались. Лицо окаменело, превратившись в бесстрастную маску.

— Она мать моего ребенка…

— Твой «ребенок» — уже взрослая женщина! И ее мать вполне могла бы жить отдельно. Если, конечно, вы не решили сойтись, трогательно вспомнив былые времена!

Марк шагнул ко мне вплотную.

— Ты ничего не знаешь.

— И знать не хочу.

Мы замерли друг напротив друга.

Расстояние между нами стерлось до минимума.

Мы дышали тяжело, рвано, глядя друг другу в глаза с отчаянной, жгучей ненавистью, которая за долю секунды переплавилась в нечто совершенно иное.

Один судорожный вдох. Выдох.

И нас просто сорвало.

Я даже не поняла, кто сделал первое движение.

Мы бросились друг на друга, как изголодавшиеся звери. Его губы накрыли мои жадно, бескомпромиссно, выбивая из легких весь кислород. Стакан выскользнул из моих пальцев, с глухим стуком откатившись по ковру.

Мои руки сами собой вцепились в ворот его халата, а его пальцы уже путались в ткани моей футболки, с силой дергая ее вверх.

Я стянула с него халат, пока он избавлял меня от одежды, отбрасывая ее куда-то в сторону.

Через секунду мы оба тяжело дышали, прижимаясь друг к другу. Марк обхватил меня за талию, его горячие губы скользнули по моей шее, спускаясь ниже, к ключицам.

— Ты же потом не будешь мне предъявлять, что я разрушил твою жизнь с твоим парнем? — вдруг глухо спросил Марк, отрываясь от моих губ и поочередно целуя сначала одну грудь, потом вторую, сводя меня с ума.

Я запрокинула голову, судорожно вдыхая, цепляясь пальцами за его плечи.

— Ты решил вдруг вспомнить о моей девичьей чести?

Он остановился, поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я вообще не джентльмен, Аня. Забыла? Я тебя сейчас трахну и мучиться от угрызений совести не буду.

— Вот и отлично, — выдохнула ему в губы, окончательно отпуская все тормоза.

Он подхватил меня под бедра и, сделав несколько быстрых шагов, опустился на край кровати, оставляя меня сидеть на нем верхом.

Мои ноги рефлекторно крепко обхватили его торс. Я вцепилась пальцами в его плечи, задыхаясь от близости, от того, как его горячая, обнаженная кожа обжигала мою. Четыре года. Четыре года я убеждала себя, что забыла этот запах, эти жесткие руки, этот подавляющий, собственнический магнетизм. Какая же я была идиотка.

Марк смотрел на меня. В полумраке гостиничного номера его глаза казались абсолютно черными, бездонными, полными такого первобытного, изголодавшегося безумия, что у меня перехватило дыхание. Он пожирал меня взглядом, скользя по лицу, шее, ключицам, по моим шрамам, которые теперь перекрывала татуировка.

Его большие ладони легли на мои лопатки, а затем скользнули вниз, по позвоночнику. Он притянул меня к себе вплотную, так, что моя грудь прижалась к его груди.

— Четыре года, — прорычал он мне в губы, и в этом звуке было столько скопившейся боли и злости, что меня пробило дрожью. — Четыре гребаных года, Аня.

Он опрокинулся назад, увлекая меня за собой. Я оказалась сверху, прижатая к нему всем телом. Но он не позволил мне задержаться в этой позе надолго. Память Марка работала безупречно даже сейчас, когда у нас обоих окончательно сорвало тормоза.

Он жестко, но невероятно бережно перехватил меня за талию и одним мощным, плавным движением перекатил нас по матрасу.

Я оказалась на коленях, уткнувшись лицом и предплечьями в прохладные отельные подушки. Никакой спины. Никакой беспомощности. Мое главное, нерушимое правило, которое он свято чтил. Только он.

Его тяжелая, горячая грудь тут же впечаталась в мою спину. Он накрыл

Его губы коснулись моего плеча, обжигая.

Руки по-хозяйски, жадно скользнули по моим бедрам, сминая податливую кожу.

— Моя, — глухо выдохнул он, укусив меня за мочку уха. — Слышишь? Только моя.

Я судорожно втянула воздух, выгибаясь навстречу его рукам. В голове не осталось ни единой связной мысли.

Какой к черту Джулиан? Какие правильные отношения?

Всё это сейчас казалось пластиковым, искусственным суррогатом по сравнению с тем диким, разрушительным ураганом, который творил со мной Марк.

Раздался короткий шорох — он дотянулся до своих сброшенных брюк, решая вопрос с защитой. А в следующую секунду его ладони намертво зафиксировали мои бедра.

Он толкнулся внутрь. Сразу. На всю длину. Без всяких прелюдий и долгих подготовок, потому что мы оба были уже на грани взрыва.

Из моего горла вырвался рваный, пронзительный крик, который я едва успела заглушить, впившись зубами в наволочку. Тело, отвыкшее от таких габаритов, от такой бескомпромиссной, подавляющей мужской силы, отозвалось сладкой, тягучей вспышкой боли, которая моментально переплавилась в чистый, слепящий экстаз.

— Господи… Марк… — проскулила, отбрасывая голову назад.

— Да белка, — хрипло прошептал он, замирая на пару секунд внутри меня, давая привыкнуть.

Его пальцы зарылись в мои волосы на затылке, слегка оттягивая их назад, заставляя выгнуть шею.

Он начал двигаться.

Сначала медленно, глубоко, тягуче, словно заново изучая каждый миллиметр моего тела, проверяя свои права на эту территорию. Каждый его толчок отдавался где-то в солнечном сплетении. Я скулила, царапая ногтями простыню, чувствуя, как внутри разгорается ядерный реактор.

Это было не просто физическое соитие. Это была схватка. Выплеск всей той обиды, тоски и ярости, которую мы копили друг на друга эти годы. Он наказывал меня за то, что я ушла. А я наказывала его за то, что он меня променял на нее.

Темп нарастал. Марк больше не сдерживался. Его дыхание сорвалось, превратившись в тяжелый, звериный рык. Он вбивался в меня с такой сокрушительной, отчаянной силой, что кровать под нами ходила ходуном, грозя развалиться.

— Скажи это, — прохрипел он, жестко кусая меня за плечо.

Толчок.

Еще один. Выбивающий остатки кислорода.

— Скажи, что ты всё еще моя. Что твой рафинированный юрист тебя так не трахает!

— Мечтай, — закричала, уже не сдерживаясь, запрокидывая голову, слепо ища его губы.

Он поймал мои губы, целуя так грубо и глубоко, что я почувствовала вкус собственной крови от прокушенной губы.

Мой пульс зашкаливал.

Мир сузился до его горячих рук на моей талии и того оглушительного, раскаленного трения, которое стирало в пыль всю мою независимость. Меня натягивало, как струну. Искры перед закрытыми глазами превратились во вспышки сверхновых.

— Марк… — я задыхалась, выгибаясь дугой, чувствуя, как напряжение достигает критической, невыносимой точки.

— Давай, Ань. Со мной.

Он жестко перехватил мои бедра, сделал несколько финальных, невероятно глубоких и быстрых толчков.

Оргазм ударил меня, как высоковольтный разряд.

Меня буквально разорвало на части. Я закричала в голос, судорожно сокращаясь, не в силах контролировать собственное тело. Спазмы удовольствия накатывали волна за волной, выжигая всё вокруг.

Сквозь звон в ушах я услышала его глухой, гортанный рык. Марк вжался в меня в последний раз, стиснув пальцы на моей талии, и замер, тяжело наваливаясь на мою спину.

Мы рухнули на скомканные, влажные от пота простыни.

Я лежала на животе, абсолютно обессиленная, не в силах даже пошевелить пальцем. Марк тяжело дышал, уткнувшись мокрым лбом в пространство между моих лопаток. Его рука всё еще собственнически, тяжело лежала на моей талии, не позволяя отодвинуться даже на миллиметр.

За окном бесновалась сибирская метель, завывая в старых щелях, но в этой дешевой гостиничной комнате было жарко, как в эпицентре вулкана.

— Ты как?

— Не льсти себе Марк. Кажется не прошло и десяти минут. Стареешь.

Он рассмеялся и перекатился на спину.

— Десять минут? — он лениво закинул руки за голову, глядя на меня с абсолютно бесстыдной, самодовольной ухмылкой. — Смирнова, я просто пожалел твою отвыкшую от нормальных нагрузок конструкцию. Тебя же трясет так, словно ты под напряжением в двести двадцать вольт. Если бы я растянул сдачу объекта на час, у тебя бы фундамент треснул.

Я фыркнула, с трудом приподнимаясь на локтях и глядя на него сверху вниз. Мои мышцы действительно предательски дрожали, а между ног всё еще пульсировало отголосками мощного оргазма, но признаваться в этом я не собиралась.

— Мой фундамент выдерживал европейские еврокоды, Соболев, а вот твоя самоуверенность, видимо, компенсирует возрастные изменения. Понимаю. Возраст, Марк, это не шутки. Наверное, тебе стоит выписать у врача какие-нибудь витамины.

В его темных глазах полыхнул знакомый, азартный огонь. Он даже не стал спорить. Одно резкое, хищное движение — и его жесткие ладони сомкнулись на моей талии, сдергивая меня обратно. Я охнула, когда он впечатал меня в свою горячую грудь, заставив лечь на него сверху.

— Возрастные изменения, значит? — его голос упал до того самого обволакивающего, вибрирующего баритона, от которого у меня внутри снова начало предательски скручиваться горячим узлом. — Ну давай, белка. Проведем повторную экспертизу. Раз уж первая комиссия осталась недовольна сроками реализации.

— Я могу написать официальную рекламацию, — прошептала, упираясь подбородком в его ключицу, но даже не пытаясь вырваться из кольца его рук. — С указанием всех дефектов генподрядчика. Плохая выносливость, спешка при заливке, игнорирование пожеланий заказчика…

— Пиши, — хмыкнул Марк. Его рука медленно, обжигающе заскользила по моей спине вниз, по-хозяйски сминая мою ягодицу и прижимая меня плотнее к своему паху. И я с замиранием сердца почувствовала, что он, черт возьми, снова готов. Абсолютно и бескомпромиссно. — Только боюсь, у тебя ручка из пальцев выпадет. Потому что во вторую смену этот подрядчик обычно работает без тормозов.

— Звучит как пустая рекламная брошюра.

Я оперлась ладонями о его горячую грудь и плавно скользнула ниже, усаживаясь на его бедра.

Марк напрягся, внимательно следя за каждым моим движением. Чуть приподнялась на коленях, безошибочно направляя его, и, не давая ему опомниться, медленно опустилась вниз. На всю длину.

От того, насколько остро, обжигающе и глубоко это ощущалось без преграды из латекса, из моей груди вырвался непроизвольный, протяжный стон. Я выгнула спину, чувствуя, как он заполняет меня абсолютно, до предела.

Марк со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Его большие ладони мгновенно, стальной хваткой сомкнулись на моих бедрах, жестко останавливая мое следующее движение.

— Смирнова… — прохрипел он, и в его потемневших глазах мелькнуло первобытное, неконтролируемое безумие. — Ты сейчас грубо нарушаешь технику безопасности.

— Считай, что заказчик подписал отказ от претензий и согласился на рискованный монтаж, — прошептала, дразняще касаясь губами его подбородка. — Или хваленый генподрядчик боится работать без страховки?

Марк издал глухой, утробный рык. Все остатки его рационального контроля испарились в ту же секунду.

Он рывком приподнялся навстречу, заставляя меня ахнуть от глубины проникновения.

— Я тебя сейчас так перепроектирую без этой страховки, Смирнова, — выдохнул он мне прямо в губы, перехватывая инициативу и начиная жестко, властно задавать ритм, направляя мои бедра своими ладонями. — Ты свое имя забудешь, не то что европейские коды.

— Посмотрим, — едва успела пробормотать, прежде чем он впился в мой рот жадным, собственническим поцелуем, заставляя мой пульс снова сорваться в галоп.

Глава 13

У меня болело всё.

Боже, каждая мышца.

Даже после самых жестких круговых тренировок в спортзале тело не ныло так пронзительно и сладко. Одно лишь мимолетное воспоминание о минувшей ночи в заснеженной сибирской гостинице — о том, что он со мной вытворял без всяких «страховок» — заставляло низ живота снова стягиваться тугим, горячим узлом.

Видимо,

такой

секс, стирающий в пыль саму концепцию гравитации, мог быть только с одним мужчиной.

Мы вышли через автоматические двери терминала Шереметьево в серую московскую слякоть.

И я сразу увидела Джулиана.

Я сама написала ему накануне, каким рейсом мы возвращаемся. Узнав о смерти моей матери, он просто отменил свои судебные заседания и прилетел в Москву, чтобы поддержать.

Увидев меня, он бросился навстречу и крепко прижал к себе.

— Как ты, родная? — с тревогой спросил он на идеальном английском, целуя меня в макушку.

— Всё хорошо, Джулс, — обняла его в ответ — Ты когда прилетел?

— Пару часов назад. Решил подождать тебя прямо здесь. Я так скучал, Анет.

— Я тоже.

За моей спиной раздался короткий смешок.

Джулиан чуть отстранился, его взгляд сфокусировался на высокой фигуре позади меня. Он вежливо, но с явным интересом прищурился.

— О, это Марк Соболев? Тот самый?

Я кивнула.

Джулиан приветливо улыбнулся и протянул Марку руку:

— Анет очень много о вас рассказывала. Приятно наконец-то познакомиться лично, мистер Соболев.

Марк не ответил на рукопожатие. Он засунул руки в карманы своего пальто. На его скулах ходили желваки, а взгляд, направленный на Джулиана, мог бы заморозить озеро.

Он был в абсолютной, глухой, первобытной ярости.

«Отлично, — истерично мелькнуло у меня в голове. — Пусть злится. Быстрее забудет наш ночной срыв».

— Да? — голос Марка, перешедшего на безупречный английский, был смертельно спокоен, но под этим спокойствием скрывалась тонна тротила. — И что же именно она рассказывала?

Джулиан, привыкший к корпоративным акулам, ничуть не смутился, хотя руку всё же опустил.

— Что вы были её куратором. Многому научили, помогли с переездом и поступлением. А еще — что вы отец ее лучшей подруги.

Марк медленно, хищно склонил голову набок. Его глаза метнулись ко мне, обжигая презрением и таким темным, порочным собственничеством, что меня пробрало до костей.

— Какая короткая память. Она забыла упомянуть самое главное. Я еще и её бывший.

Я резко повернула голову к Марку, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Вот сукин сын.

В воздухе повисла звенящая, удушливая тишина. Гул аэропорта словно отключили тумблером.

Лицо Джулиана застыло.

Как опытный юрист, он умел держать удар, но эта информация явно не вписывалась в его идеально выстроенное дело. Он медленно перевел взгляд на меня. В его светлых глазах читался немой, оглушающий вопрос.

— Анет? Это правда?

Мои щеки загорелись огнем. Я готова была прямо сейчас броситься на Марка и выцарапать ему его издевательские, бесстыжие глаза. Как он посмел⁈ Вытащить наше прошлое наружу именно сейчас, сбросить эту бомбу прямо под ноги человеку, который прилетел ради меня в другую страну!

— Это было очень давно, Джулс. Ошибка молодости. Я не считала нужным ворошить прошлое. Оно не имеет никакого значения.

— Не имеет значения? — Марк сделал плавный шаг вперед, сокращая дистанцию.

Он навис над нами, источая такую агрессивную, подавляющую угрозу, что Джулиан рефлекторно напрягся, чуть задвигая меня за свое плечо. Этот жест защиты взбесил Соболева еще сильнее.

— Ошибка молодости, значит? А мне казалось, у нас был отличный… консорциум. Мы очень продуктивно работали вместе. Днем и ночью. И, судя по нашим недавним переговорам, твоя несущая конструкция всё так же идеально реагирует на мои нагрузки.

Господи.

Он говорил на английском, используя архитектурную терминологию, но смысл был настолько грязным, настолько откровенно-пошлым, что я перестала дышать. Он намекал на нашу ночь!

Джулиан нахмурился. Он не знал русского сленга, не улавливал всех оттенков интонации Марка, но он прекрасно считывал язык тела. А тело Марка буквально кричало: «Она моя».

— Мистер Соболев, — Джулиан выпрямился, и в его голосе зазвучал холодный, процессуальный тон. — Я ценю ваш вклад в карьеру моей невесты. Но ваши личные отношения остались в прошлом. Сейчас мы с вами просто партнеры по тендеру. Я бы попросил соблюдать профессиональную субординацию.

— Партнеры? Партнером по тендеру будет она. А вы, мистер адвокат, просто сопровождающее лицо. Не путайте уровни допуска.

Он перевел свой раскаленный взгляд на меня.

— Завтра в десять. В моем офисе. И не опаздывай, Смирнова. Я не люблю ждать, когда кто-то пытается усидеть на двух стульях.

Марк резко развернулся.

Он зашагал к ожидающему его минивэну, даже не оглянувшись. Олег, дежуривший у машины, предупредительно распахнул дверь, и через секунду автомобиль сорвался с места, растворившись в московском трафике.

Я осталась стоять, чувствуя, как мелко, предательски дрожат руки.

— Анет, — голос Джулиана вывел меня из ступора.

Он не кричал. В отличие от Марка, он никогда не кричал.

— Почему ты мне не рассказала?

— Джулс, пожалуйста… только не здесь. У меня был ужасный перелет, похороны… Я просто хочу в отель. Я всё тебе объясню.

Он молча кивнул. Взял мой чемодан и направился к стоянке такси.

Всю дорогу до отеля мы молчали.

Марк объявил мне войну. Он не собирался отступать, не собирался играть по правилам. Он ясно дал понять: то, что случилось в Сибири, не было «прощальным срывом». Это было началом захвата.

* * *

Мы вошли в мой номер.

Джулиан снял свое кашемировое пальто, аккуратно повесил его на плечики и повернулся ко мне.

Я тоже разделась и стянула сапоги, чувствуя, как гудят ноги.

— Анет. Объяснишь, какого черта твой бывший летал с тобой

Я выпрямилась, массируя затекшую шею.

— Марк сам себе на уме. Захотел и полетел. У него есть частный борт и привычка никого не спрашивать.

Джулиан медленно расстегнул пуговицу на пиджаке, засунул руки в карманы брюк.

— Анет, я думал, у нас всё серьезно.

Я тяжело вздохнула.

Господи, только не это. Только не классические сцены ревности, от которых меня уже тошнило.

— Джулс, у нас с тобой спокойные, взрослые отношения. Не нужно сейчас делать из них то, от чего я убежала много лет назад. Без драм, пожалуйста.

Он сделал шаг ко мне. Брови сошлись на переносице.

— Ты сейчас серьезно? Я, по-твоему, как должен на это реагировать? Мужик в аэропорту заявляет, что вы с ним… продуктивно работали днем и ночью.

— Спокойно. Как и всегда.

Повисла пауза. Джулиан сканировал мое лицо, пытаясь найти хоть каплю лжи. А затем задал вопрос, который должен был прозвучать. Прямой. Без уверток.

— Ты спала с ним?

Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох, наполняя легкие воздухом, и медленно выдохнула, сбрасывая остатки напряжения.

— Да.

Никаких оправданий. Никаких «это была случайность» или «на меня нахлынули эмоции из-за похорон». Просто факт. У нас с ним не принято оправдываться.

— Когда?

— В Сибири. Во время метели, когда аэропорт был закрыт.

Мы смотрели друг другу в глаза.

В воздухе искрило, но это были совершенно иные искры, нежели те, что летали между мной и Марком. С Марком это всегда была борьба на выживание. С Джулианом… с Джулианом всё работало иначе.

— И как? — вдруг тихо, с едва уловимым изменением тембра спросил он.

Для любого стороннего наблюдателя этот вопрос, заданный обманутым женихом, показался бы проявлением безумия. Но только не для меня.

— Всё так же хорошо, — честно, не отводя взгляда, ответила я. Мой голос стал чуть ниже. — Мне понравилось. Спасибо, что спросил.

Джулиан медленно вытащил руки из карманов. На его лице не было ни боли, ни отчаяния. Только легкая, расчетливая тень недовольства нарушенным протоколом.

— Мы, по-моему, договорились, Анет: если захотим кого-то другого, то сообщим об этом заранее.

Я фыркнула, чувствуя, как внутри разливается странная, пьянящая волна адреналина.

— Господи, Джулс. Когда ты трахнул ту официантку в Роттердаме после корпоратива, ты тоже мне заранее не сообщил. Как ты себе это представляешь? «Погоди, Марк, не снимай с меня джинсы, я сейчас позвоню своему парню и сообщу, что собираюсь с тобой переспать»? Всё случилось спонтанно. Так же, как и у тебя тогда.

Джулиан замер, обдумывая мои слова. Его мозг взвесил аргументы, оценил логику и признал поражение. Он чуть склонил голову набок и пожал плечами.

Дескать, один-один.

Напряжение, висевшее в комнате, лопнуло, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь густую, пульсирующую тишину.

Джулиан подошел ближе, мягко провел костяшками пальцев по моей щеке.

— Ну что, покажешь мне Москву? Я голодный. Ты обещала мне… как это по-русски? Дорщ?

Остатки моего стресса вырвались наружу искренним, звонким смехом.

— Борщ, Джулс. Это называется борщ. Дай мне несколько минут принять душ, собраться, и я тебя накормлю.

Развернулась и направилась в ванную, спиной чувствуя его тяжелый, провожающий взгляд.

Закрыв за собой стеклянную дверь, я включила воду и оперлась руками о раковину, глядя на свое отражение.

Для Марка Соболева, с его первобытными, собственническими замашками, мой Джулиан был просто «рафинированным адвокатом». Стерильной, безопасной гаванью. Бетонный диктатор видел лишь фасад. Он не знал и никогда бы не смог понять, на чем на самом деле строился наш с Джулсом союз.

В Европе, вырвавшись из-под тотального контроля Соболева, я искала не просто покоя. Я искала свободы. Свободы распоряжаться своим телом, своими желаниями и не быть ничьей вещью.

Джулиан дал мне это.

Мы познакомились год назад, на одной закрытой богемной вечеринке в Амстердаме.

Я тогда немного перебрала с коктейлями, стресс после сессии давал о себе знать. Познакомилась с высоким, татуированным парнем, и мы оказались в одной из пустующих спален.

А потом я заметила его. Джулиана.

Он сидел в глубоком кожаном кресле в полумраке комнаты, с бокалом виски в руке. Он не прятался. Он просто наблюдал. Смотрел своими светлыми глазами, как его друг берет меня прямо на широкой кровати.

В его взгляде не было пошлости или грязи — там было чистое, холодное, эстетическое наслаждение процессом. Эта отстраненная, абсолютная свобода от ревности и собственничества ударила мне в голову круче любого алкоголя.

С тех пор мы были вместе.

Мы уважали друг друга, берегли наши границы, но при этом любой из нас мог прийти вечером и сказать: «Я хочу вон того парня» или «Мне понравилась та девушка».

Мы были честны. Безжалостно, кристально честны.

Именно поэтому я не стала врать ему про Марка.

И парадокс заключался в том, что сам факт этого признания — то, что я только что стояла перед своим мужчиной и подтверждала, что спала с первобытным, агрессивным альфа-самцом — заводил до безумия вовсе не меня. Он заводил Джулиана.

В этом и крылся главный нюанс нашей связи: ему до дрожи нравилось слушать о том, как меня берут другие.

При этом, когда он сам делился подробностями своих похождений — вроде той истории с голландской официанткой, — мне было абсолютно плевать. Я выслушивала это с таким же ровным равнодушием, с каким читают утренние новости. Но для него мои откровения всегда были лучшим афродизиаком. Разница между этим ледяным, извращенно-возбужденным принятием Джулиана и раскаленной, собственнической яростью Марка была колоссальной.

Я стянула с себя топ, сбросила брюки и шагнула под горячие струи воды.

Дверь ванной тихонько щелкнула.

Я даже не сомневалась, что он пойдет за мной.

Сквозь полупрозрачное, запотевшее стекло душевой кабины я увидела высокий силуэт. Джулиан медленно расстегивал рубашку.

Он открыл стеклянную створку и шагнул ко мне под воду, прижимая меня спиной к прохладному кафелю. Его руки легли на мою талию. В отличие от жесткой хватки Марка, оставляющей синяки, прикосновения Джулса были плавными, но сейчас в них чувствовалась явная, пульсирующая потребность.

Он наклонился, целуя мокрую кожу на моей шее, прямо над татуировкой.

— Борщ подождет, — тихо, вкрадчиво прошептал он, скользя ладонями вниз, по моим бедрам, и я почувствовала, насколько сильно его возбудил наш разговор. — Расскажи мне, Анет. Расскажи мне в мельчайших подробностях, как именно он брал тебя в Сибири.

Я прикрыла глаза, позволяя ему делать то, что он хочет.

Моя жизнь определенно стала куда сложнее любой архитектурной конструкции. И, черт возьми, эта свобода меня полностью устраивала.

По крайней мере, мне так кажется.

Глава 14

Марк

Дорога от Шереметьево до моего закрытого поселка слилась для меня в одно размытое, серое пятно.

Олег гнал интуитивно чувствуя, что если мы сейчас встанем в пробку, я просто выломаю дверь и пойду пешком, убивая каждого на своем пути.

Внутри меня бушевал ядерный взрыв.

Радиоактивный пепел оседал на легких, мешая дышать.

Она стояла там, смотрела на меня своими огромными глазами и знакомила со своим новым «парнем». С этим вылизанным, рафинированным европейским пиджаком, который, блять, смел называть ее «своей невестой»! Я видел, как этот ублюдок по-хозяйски касался ее. Видел, как она спокойно принимала его присутствие.

Но хуже всего было то, что я нутром чуял: между ними не было того же, от чего у нас сносит крышу. Это был расчет. Холодный, сучий расчет на спокойную жизнь. Она выбрала безопасность, выбрала тихую гавань, чтобы больше никогда не обжигаться об меня.

И от этого ярость только усиливалась, скручивая внутренности в тугой, болезненный узел.

Я распахнул входную дверь своего дома так, что она с грохотом ударилась об ограничитель. Скинул пальто, не глядя швырнул его мимо банкетки прямо на пол и широким, тяжелым шагом направился в сторону гостиной.

Мне нужно было выпить. Срочно. Иначе я просто поеду к ней и голыми руками разорву этого голландского адвоката на куски.

Я подошел к бару. Руки тряслись от переизбытка адреналина. Схватил тяжелый хрустальный стакан, плеснул в него виски, даже не глядя на этикетку, и выпил залпом. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, но легче не стало. Ярость требовала выхода.

Я с силой сжал пустой рокс в руке и со всего размаха швырнул его в ближайшую стену.

Оглушительный звон разлетающегося вдребезги хрусталя разрезал тишину дома. Осколки брызнули по идеальному паркету.

Сверху, со стороны лестницы, тут же послышались быстрые шаги.

На балкончике второго этажа показалась Марго. Она выскочила на шум разбитого стакана, перепуганная, растрепанная, в домашнем костюме.

— Пап? Что случилось⁈ — крикнула она, сбегая по ступенькам вниз.

Я уперся обеими руками в край барной стойки, тяжело дыша, и опустил голову.

— Ничего.

В этот момент из-за ее спины, натягивая на ходу пиджак, показался Артур — законный, мать его, супруг моей дочери.

Мой взгляд моментально заледенел. Я выпрямился, сверля зятя тяжелым, не предвещающим ничего хорошего взглядом.

— У вас своего дома нет? — рявкнул я так, что Артур на секунду замер.

Марго тут же выступила вперед, загораживая мужа, как орлица, и агрессивно скрестила руки на груди.

— Мы были с мамой! — рыкнула в ответ дочь. Она окинула взглядом осколки на полу, мое перекошенное от злости лицо и безошибочно сделала вывод: — Опять с Анькой поругались?

Упоминание этого имени стало последней каплей. Я ударил кулаком по столешнице.

— Я ее прибью когда-нибудь, клянусь, прибью, Марго! — мой голос сорвался на отчаянный, хриплый крик. Я отвернулся, снова запуская пальцы в волосы. — Сил моих уже больше нет.

Артур, будучи парнем неглупым и обладая отличным инстинктом самосохранения, тактично решил не лезть в эпицентр нашего семейного торнадо. Он мягко коснулся плеча Марго.

— Малыш, я в офис. Домой приедешь сегодня? — негромко спросил он, бросив на меня осторожный взгляд.

Марго тяжело вздохнула, всё еще глядя на меня.

— Не знаю, созвонимся.

Повернула голову, чмокнула Артура в щеку, после чего он, кивнув мне на прощание, быстро скрылся за входной дверью.

Дочь дождалась, пока щелкнет замок, подошла к бару, обошла осколки и села на высокий стул напротив меня.

— Рассказывай, папи, что опять натворил?

Я резко поднял голову. Меня просто разорвало от этой формулировки.

— Я⁈ Я ничего не делал! — взревел, отходя от стойки и начиная мерить шагами гостиную. — Как только я решаю, что всё наладилось, как только мне кажется, что мы можем нормально существовать… она берет и снова меня в грязь втаптывает! Притащила с собой в Москву этого своего европейского ублюдка! В аэропорту передо мной им размахивала! Что, блять, с ней не так⁈

Марго не перебивала. Она сидела, подперев щеку рукой, и смотрела на мои метания с какой-то вселенской усталостью.

— Вы поговорили?

Я остановился. Горько, зло усмехнулся, разводя руками.

— Да как с ней разговаривать⁈ Вот как? Когда пытаешься что-то сказать, она начинает брыкаться! Чуть что — сразу включает свою европейскую суку и строит из себя неприступную крепость. Упирается в то, что было четыре года назад! Ну было и было, сколько лет прошло! Пора бы уже перевернуть эту страницу!

Марго опустила глаза на столешницу. Пальцем она задумчиво стерла невидимую пылинку.

— Она тебе не изменяла, пап.

— И ты туда же? Я своими глазами видел засос у нее на шее! Я видел этого ушлепка, который выходил от нее!

— Да, — твердо, упрямо подняв подбородок, повторила Марго. — Но она не изменяла.

Мой мозг отказывался это переваривать. Моя собственная дочь, которая всегда была на моей стороне, сейчас сидела и в открытую покрывала девчонку, предавшую меня.

Я подошел к ней вплотную, упираясь ладонями в барную стойку по обе стороны от нее.

— Тогда расскажи, блять! Вы чего меня с ума сводите? Смерти моей хотите⁈ Что там было на самом деле⁈

Дочь не дрогнула. Она смотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде не было ни капли страха — только глухая, тупая боль и упрек.

— А ты ей про маму рассказал?

Меня дернуло назад. Словно по лицу хлестнули.

— При чем тут твоя мать⁈ — повысил голос, чувствуя, как теряю контроль над ситуацией. — Я сказал, что у меня с Анжеликой ничего не было! Я сказал, что она просто живет здесь! Что еще я должен был сделать? Собрать всех в кружок анонимных идиотов и устроить публичную исповедь⁈

— Например, рассказать, что у нее рак и ты ей помогаешь! Поэтому она у тебя живет! — крикнула дочь, и на ее глазах блеснули слезы. — Не пробовал? Нет⁈

В гостиной повисла мертвая, оглушающая тишина.

Только звук моего собственного сбитого дыхания.

Я смотрел на Марго, и у меня внутри всё скручивалось от осознания того тотального, катастрофического пиздеца, который мы сами же и сотворили.

Четыре года назад, когда Аня услышала в трубке стоны Анжелики… Лика не от удовольствия стонала. Она выла от невыносимой боли. У нее была агрессивная стадия, химия не помогала, метастазы били по костям. Я сорвался из Амстердама не потому, что мне было плевать на Аню. Я сорвался, потому что Анжелику увезла скорая после остановки сердца, а Марго в истерике звонила мне, не зная, что делать. Я прятал Лику у

И я молчал. Потому что не хотел грузить свою девочку в разгаре учебы еще и этим.

— А ты что ж ей не рассказала? — хрипло, едва ворочая языком, выдавил я, глядя на дочь. — Подруга лучшая, а? Вы же секретами делились!

Марго насупилась. Губы ее предательски задрожали. Она опустила голову, пряча от меня глаза, и ее плечи безвольно поникли.

— Потому что я не хотела жалости, пап. Анька бы приехала… бросила бы свою магистратуру, бросила бы Голландию, все свои шансы… и была бы рядом. Я же ее знаю, ей всегда нужно кого-то спасать. Синдром спасателя, комплекс бога — называй как хочешь. И, кстати, именно поэтому она тебе не изменяла.

Я нахмурился, чувствуя, как мозг отказывается обрабатывать эту логику.

— И что это значит?

Марго подняла на меня блестящие от слез глаза и тяжело вздохнула.

— Просто спроси у нее, пап. И она всё расскажет.

Глава 15

В архитектуре есть такое понятие — «фасадность».

Это когда ты проектируешь здание так, чтобы с улицы оно выглядело безупречно. Идеальные пропорции, чистые линии, дорогое панорамное остекление, в котором красиво отражаются облака. Глядя на такой фасад, комиссия удовлетворенно кивает, а прохожие восхищенно фотографируют его на смартфоны. Здание кажется эталоном. Оно вписывается в социальные СНиПы, не нарушает красных линий и всем своим видом демонстрирует абсолютное, стопроцентно

пристойное поведение

.

Никому из этих прохожих нет дела до того, что происходит за этим стеклом. Никого не волнует, что в подвалах могут гнить трубы, что несущие стены заливали в спешке из дешевого бетона, а вентиляция спроектирована так, что люди внутри задыхаются.

Главное — картинка. Главное, чтобы всё выглядело «пристойно».

Я лежала в горячей ванне в своем номере московского отеля, смотрела на потолок и думала о том, что вся человеческая мораль строится по тем же самым ублюдским законам фасадности.

Что вообще такое «пристойное поведение»?

Если верить общепринятым нормам, то моя жизнь в Европе с Джулианом была эталоном пристойности. Мы два успешных, красивых профессионала. Мы никогда не повышаем друг на друга голос. Мы делим счет в ресторане, уважаем личные границы, стучимся перед тем, как войти в комнату, и обсуждаем наши проблемы тихими, размеренными голосами за бокалом вина.

Даже измены у нас регламентированы и упакованы в красивую обертку «полиамории» и «высокого уровня доверия». Я пришла к своему жениху, сказала ему, что спала с бывшим, а он не стал бить посуду или швырять меня в стену. Он спокойно снял пиджак и попросил рассказать подробности, чтобы возбудиться.

Всё тихо, цивилизованно, без драм. Идеальный, глянцевый европейский фасад. Только вот внутри этого здания — склеп.

Там нет жизни.

Там холодно так, что сводит кости.

Этот цивилизованный суррогат не способен выдержать ни одной настоящей сейсмической нагрузки.

А что такое непристойное поведение?

Непристойно — это врываться в чужую спальню посреди ночи, чтобы наорать из-за чертежей. Непристойно читать чужие медицинские документы без спроса. Непристойно приставлять к девчонке охрану, швырять ее в тонированный джип. Непристойно приходить на презентацию конкурентов и пожирать глазами главного архитектора так, что это видят все инвесторы.

Непристойно — это когда мужчина, узнав о том, что к его женщине прикоснулся другой, разбивает кулаки в кровь о кирпичную стену.

Марк Соболев — это ходячий, пульсирующий концентрат непристойного поведения.

Он нарушает все мыслимые и немыслимые границы. Он ломает двери вместо того, чтобы в них стучать. Он диктатор, эгоист и манипулятор, который сначала выжигает тебя дотла, а потом из этого же пепла заставляет отстраивать себя заново.

Но парадокс заключался в том, что именно в его «непристойности» было больше честности, любви и настоящей защиты, чем во всем моем стерильном европейском мирке.

Когда мне зашивали руку без анестезии, Джулиан бы, наверное, стоял рядом, сочувственно вздыхал и говорил о том, как это нарушает мои права пациента. А Марк просто сжал мою ладонь, передал мне свою силу, и плевал на всех врачей и протоколы.

Когда я тонула в жалости к себе из-за шрамов, Марк не стал вести со мной психотерапевтические беседы о принятии тела. Он просто встал на колени и поцеловал их, навсегда лишив их уродства в моих собственных глазах.

Я провела рукой по воде.

Моя жизнь всегда была наполнена теми, кого общество клеймило «непристойными». Моя мать. Проститутка, наркоманка, сгнившая заживо. Приличные люди брезгливо переходили на другую сторону улицы, завидев её. Но эти же приличные люди не знали, как в девяностые эта «непристойная» женщина мыла полы ледяной водой на трех работах до стертых в кровь коленей, чтобы купить мне зимние сапоги.

Рита. Золотая девочка, которая сейчас играет в «пристойный» брак с наследником империи Воронцовых. Для всего интернета и светской Москвы она — идеальная жена, эталон благополучия. Шикарный фасад. А за фасадом — воющая от боли девчонка, которая глушит коктейли в баре, потому что человек, которого она по-настоящему любит, оказался трусом, выбравшим «пристойную» репутацию вместо неё. Паша испугался осуждения. Испугался гнева Соболева. Он выбрал фасад, оставив Риту гнить в фундаменте их тайны.

И куда их теперь это привело?

* * *

Свернув последние чертежи, я устало потерла глаза. Рабочий день, вытянувший из меня все соки, наконец-то подошел к концу.

— Ань, нам нужно поговорить, — глухо произнес Марк, откидываясь в своем кресле и глядя на меня тем самым тяжелым, сканирующим взглядом, от которого по спине бежали мурашки.

— Потом, Марк Александрович. У меня дела, — быстро отрезала, запихивая планшет в сумку.

Меньше всего мне сейчас хотелось оставаться с ним наедине и выяснять отношения.

Как раз в этот момент стеклянная дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась Рита.

Они не изменяют своим традициям даже, спустя пять лет.

— Закончили? — бодро спросила она, переводя взгляд с меня на отца.

— Ага. Идем?

— Куда? — тут же нахмурился Марк. Его голос мгновенно заледенел, приобретая привычные собственнические нотки диктатора.

— Анька тату делать будет! — радостно, на весь кабинет сообщила Ритка, едва ли не подпрыгивая от предвкушения. — Очень хочу посмотреть.

— Зрелище не для слабонервных, — сухо бросил Соболев и поморщился.

Я закатила глаза.

— Как дети малые, а у самого-то эта надпись сбоку… под общей анастезией делал?

В кабинете повисла звенящая, мертвая тишина.

Марк замолчал.

Мы уставились друг на друга. В его темных, глубоких глазах сначала мелькнуло удивление, а затем начала медленно расползаться та самая дьявольская, порочная искра удовлетворения.

А

— Э-э-э… — вдруг протянула Рита. Нахмурившись, она перевела совершенно ошарашенный взгляд с меня на своего невозмутимого отца. — А когда это ты успела увидеть у папи тату?

Мое сердце оборвалось и ухнуло куда-то в желудок.

Я с силой прикусила щеку с внутренней стороны, чувствуя, как лицо моментально заливает предательский, обжигающий жар.

Проболталась.

Господи, какая же я идиотка! Татуировка Марка находилась на ребрах и увидеть ее, когда он был в рубашке, было физически невозможно.

— Рит, идем, а? — выдыхаю, понимая, что всё — назад дороги нет. Все всё поняли, все молодцы.

— Так вы помирились, что ли? — визжит Ритка, когда я буквально выталкиваю ее из кабинета. — Помирились⁈

— Я в процессе, Марго! — кричит вслед Марк, и я показываю ему средний палец, отчего он начинает громко смеяться.

* * *

— Ну так что? — спрашивает Ритка, не моргая смотря на то, как мастер выводит рисунок у меня между грудей.

Жужжание тату-машинки сливается с легкой, пульсирующей болью, но я лишь морщусь, стараясь дышать ровно.

— Что?

— С отцом у вас что?

— Ничего, работаем вместе.

— Ага, это ты своему Джулиану рассказывай. Видела его тату — значит, раздевала.

Машинка мастера на секунду перестает жужжать. Парень в черных перчатках вопросительно поднимает брови, переводя взгляд с меня на Риту.

— Они с моим папи были страстными любовниками, пока не разбежались из-за своей дурости, — зачем-то абсолютно спокойно и буднично объясняет мастеру Ритка.

Тот на нее удивленно смотрит, философски кивает, словно в его салоне каждый день обсуждают интимную жизнь лауреатов архитектурных премий, и возвращается к работе. Машинка снова начинает тихо гудеть.

— Ты действительно хочешь подробности, как я увидела тату? — скептически выгибаю бровь.

Подруга пожимает плечами.

— Ну да.

Хмыкаю.

— Ну, значит, было так. Как всегда ругаемся, потом он срывает с меня одежду, я с него халат, потом он ставит меня раком и…

— Боже, Ань, я же не об этом! — Рита морщится, всплеснув руками, а тату-мастер беззвучно смеется, пряча улыбку за медицинской маской.

— Да боже, ну переспали разок, с кем не бывает, а пока он спал, утром увидела. Когда он ее сделал?

— Года три, кажется, назад. Как пить окончательно бросил.

В груди что-то резко, болезненно обрывается. Я даже забываю о жгучей боли под кожей.

— Марк… пил?

— О, подруга, по-черному, — Рита тяжело вздыхает, и с ее лица слетает вся легкомысленность. — Пашка его вытаскивал. Потом вроде папи оживал, а через какое-то время снова запивал. Думали зашивать ехать уже. Страшное время было.

Воздух в салоне вдруг становится густым и тяжелым. Мой идеально выстроенный, логичный мир снова дает трещину.

— Но… он же железный, Рит, — шепчу, неверяще глядя на нее. — Он всегда всё контролирует. И тогда… Он же остался с Анжеликой. У него всё было нормально.

Рита смотрит на меня с таким глубоким, вымученным укором, что мне хочется провалиться сквозь кушетку.

— Ань. Ты иногда такая умная в своих чертежах, и такая непроходимая дура в жизни.

Она придвигается ближе, опираясь локтями о свои колени.

— Никакой Анжелики в том смысле, в каком ты себе напридумывала, там не было. У мамы рак дура. Папи тащит ее с того света чисто на своем упрямстве и бабках. Он возится с ней из чувства долга и ради меня. Ни когда у них ни чего не было, он ее терперь не может… ну ты поняла.

Мои пальцы с такой силой впиваются в край кушетки, что белеют костяшки.

— А он гордый, — продолжает Рита, безжалостно добивая меня правдой. — Ты не стала слушать, хлопнула дверью, и он решил: раз не веришь, значит, иди к черту. А сам вернулся и просто сломался. Мой отец, который небоскребы строит, посыпался как карточный домик. Он работал сутками, чтобы не думать, а по ночам глушил виски до отключки. Потому что его белка заблокировала его везде, где только можно.

Машинка мастера жужжит, вбивая чернила под мою кожу, но я больше не чувствую физической боли. Вся боль сейчас сконцентрирована где-то в районе солнечного сплетения.

— Вот всё приходится снова делать самой, ничего без меня не можете, — бормочет подруга, и вот тут я окончательно перестаю ее понимать. — Сначала они, два упрямых барана, жизнь свою в унитаз сливали. Свела. Так нет, разосрались, и даже поговорить, объяснить друг другу ничего не могут. Ну вот что вы за люди-то?

— В смысле «свела»? — мой голос садится, превращаясь в сип.

Ритка замолкает.

Моргает часто, глядя на меня.

В ее глазах мелькает паника, и она, как истинная Власова, решает применить свою любимую тактику защиты — нападение.

— Когда собираешься рассказать Марку о Верке? — резко, как выстрел, переводит она тему.

Мое сердце останавливается. Буквально.

— Рита, — резко сажусь на кушетке, отталкивая руку мастера. Машинка угрожающе взвизгивает в миллиметре от моей кожи. — Что значит свела?

Глава 16

Марк

Тишина в моем доме всегда была относительным понятием, но сегодня вечером она казалась особенно густой. Я стоял на кухне, задумчиво глядя в панорамное окно, за которым барабанил мелкий московский дождь, и медленно перекатывал в пальцах тяжелый хрустальный рокс.

Внутри плескался отличный, выдержанный односолодовый виски. Я не собирался напиваться. Мне просто нужно было немного приглушить этот бесконечный, пульсирующий адреналин, который кипел в крови с самого утра.

Я сделал глоток, чувствуя, как обжигающая жидкость прокатывается по горлу.

И тут тишину разорвал звук распахивающейся входной двери. Она ударилась о стену с такой силой, что, кажется, в холле посыпалась штукатурка.

Я даже обернуться толком не успел, как на кухню влетела Аня.

Она зашла в мой особняк так, словно сама его строила и лично покупала сюда мебель. Как к себе домой. Волосы растрепаны, глаза полыхают абсолютно диким, неконтролируемым пламенем, а грудь под курткой тяжело вздымается.

Прежде чем я успел произнести хоть слово или хотя бы насладиться ее боевым видом, она решительным, чеканным шагом подошла ко мне вплотную. Ее рука метнулась вперед. Она бесцеремонно выхватила бокал с виски прямо из моих пальцев.

Я моргнул, наблюдая за тем, как Смирнова разворачивается к раковине и без капли сожаления выливает коллекционный скотч прямо в слив.

Ее трясло. Реально, физически колотило от ярости.

Я опустил пустую руку, медленно перевел взгляд на раковину, оплакивая хороший алкоголь, а затем посмотрел на нее.

— Что происходит? — абсолютно спокойно, хотя внутри уже начал закипать азарт, поинтересовался я.

Аня резко развернулась ко мне, собираясь выдать тираду, но мой взгляд скользнул за ее спину.

В

— А происходит то, что твоя дочь — манипуляторша! — выплюнула Аня, тыча дрожащим пальцем в сторону коридора.

Я изогнул бровь. Серьезно? Это повод врываться ко мне и переводить элитный алкоголь?

— Ты решила меня этим удивить? Не получилось, Ань. Это я уже знаю лет двадцать пять как. Генетика — упрямая вещь.

— Она специально подстроила, чтобы я оказалась в этом доме! — голос Ани сорвался на возмущенный писк.

Я нахмурился, искренне не понимая, к чему эта истерика.

— Сейчас? Вы же вроде из тату-салона ехали.

Аня вспыхнула так, что у нее даже шея пошла красными пятнами. Она оглянулась, схватила со столешницы свернутое кухонное полотенце и швырнула его в меня.

Ткань шлепнулась мне в грудь и упала на паркет.

— Не беси меня, Соболев!

Я ошарашенно посмотрел на полотенце, потом на нее. Мой мозг сейчас откровенно буксовал.

— Да что я сделал-то опять⁈

Аня снова ткнула пальцем себе за спину.

— Эта… эта… твоя дочь! Она подстроила, чтобы меня выгнали из общаги! Она всё это организовала, чтобы я приперлась к тебе с вещами и чтобы я подняла тебя с кресла!

Воздух на кухне просто остановился.

Я замер.

Мой взгляд медленно, очень медленно переместился с раскрасневшейся, тяжело дышащей Смирновой на мою дочь.

Марго виновато вжала голову в плечи, но… в ее глазах, несмотря на страх перед моим гневом, плясали те самые, чисто «соболевские» искры наглого триумфа.

Тараканы в общежитии. Внезапное аннулирование брони. То, как ловко Марго притащила Аню в мой дом, прекрасно зная, что я терпеть не могу посторонних. То, как она стравливала нас, дергала за ниточки, выводила меня из коматозного состояния, играя на моих нервах и на ее уязвимости…

Мои глаза округлились.

Я стоял и переваривал масштаб этой комбинации.

Девчонке было девятнадцать лет. И она в одиночку, втемную разыграла партию, которая в итоге пробила мой психосоматический паралич и вернула мне жизнь. А заодно — привела в мой дом единственную женщину, из-за которой я вообще хотел жить.

Охренеть. Просто, мать вашу, охренеть.

Я сглотнул. Чувство глубочайшей, почти благоговейной отцовской гордости ударило в голову похлеще вылитого в раковину виски.

— Ну… — протянул, изо всех сил пытаясь спрятать рвущуюся наружу улыбку и сделать лицо максимально серьезным. — Хорошо, видимо, сделала.

Аня поперхнулась воздухом. Ее рот приоткрылся.

— Я не понимаю, Ань, — пожал плечами, опираясь поясницей о столешницу острова и глядя на нее с откровенной насмешкой. — Ты что, пришла сюда, чтобы пожаловаться на мою дочь? Ну хорошо. Ты абсолютно права. Этот беспредел нельзя оставлять безнаказанным.

Я перевел тяжелый, «начальственный» взгляд на Марго. Дочь едва заметно подобралась.

— Маргарита, — произнес своим самым суровым, ледяным тоном. — За эту возмутительную самодеятельность я тебя выпорю. Как следует накажу. Завтра же вычеркну тебя из завещания. А если будешь возмущаться — я лично залью тебя бетоном в фундамент нового эко-курорта. Как раз искал подходящую арматуру.

Марго прыснула в кулак, пытаясь скрыть смех за кашлем.

Я снова посмотрел на Аню.

Она стояла, замерев соляным столбом.

Ее лицо исказилось от тотального, искреннего возмущения.

— Ты… ты просто невыносимый ублюдок, Соболев!

А в следующую секунду история сделала потрясающий, ностальгический виток.

Аня наклонилась, резким, отработанным движением сорвала со своей ноги ботинок на тяжелой подошве, размахнулась — и с идеальной биомеханикой запустила его прямо мне в голову.

Я, расслабленный собственной шуткой и чувством абсолютного превосходства, даже не дернулся. Просто не поверил, что она реально это сделает.

Тяжелый каблук впечатался мне прямо над левым глазом с таким глухим, смачным стуком, что в голове на секунду вспыхнули бенгальские огни, а пространство вокруг слегка поплыло.

— Да как же я вас всех ненавижу! — истерично крикнула Аня, тяжело дыша.

Моя голова откинулась назад от удара. Я зашипел сквозь стиснутые зубы и машинально прижал ладонь к ушибленному месту. Боль резанула так, словно меня приложили куском арматуры.

Под пальцами тут же стало горячо и влажно.

Я моргнул, фокусируя зрение, убрал руку от лица и посмотрел на свою ладонь. Она была в крови. Эта сумасшедшая сибирская белка реально разбила мне бровь. Лицо мгновенно залило красным, пара капель сорвалась с подбородка и упала прямо на светлый паркет.

Аня, уже набравшая в грудь воздуха для следующей гневной тирады, вдруг осеклась.

Вся ее ярость, весь этот праведный, пылающий гнев лопнули, как мыльный пузырь, стоило ей увидеть кровь на моем лице. Кожа Смирновой мгновенно приобрела пепельный оттенок. Глаза, только что метавшие молнии, распахнулись в чистом, неподдельном ужасе.

— Господи… Марк…

Она забыла про то, что ненавидит меня. Забыла про Марго, про свои обиды, про то, что она теперь «статусный европейский архитектор» и чужая невеста.

Краем глаза я заметил, как Марго, оценив обстановку и поняв, что гнев Ани перенаправлен на физические увечья отца, бесшумно растворилась в коридоре. Умная девочка. Выживание — главный навык в нашей семье.

— Убери руку, дай посмотрю! — скомандовала Аня, подлетая ко мне.

Она схватила со стола чистое бумажное полотенце. Ее пальцы откровенно тряслись, когда она осторожно, почти невесомо прижала скомканную бумагу к моему рассечению.

— Кровь так хлещет… Боже, Соболев, прости! Я не хотела, чтобы так сильно! Я просто хотела, чтобы тебе стало больно!

Я усмехнулся, хотя бровь саднило адски, а кровь всё еще заливала левый глаз.

— У тебя получилось, белка. Целишься ты теперь гораздо лучше. Европейская школа пошла на пользу твоему глазомеру.

— Заткнись, придурок, — прошипела она, но в ее голосе больше не было злости. Только паника и слезы. — Сядь и откинь голову, я сейчас промою рану. Блин, надеюсь зашивать не нужно?

Я послушно сел.

Аня встала вплотную ко мне, прямо между моих раздвинутых колен. Она тянулась к моему лицу, стирая кровь влажным полотенцем, хмурилась от беспокойства, а я… я просто смотрел на нее.

Чувствовал ее запах, чувствовал тепло ее тела так близко, что у меня внутри снова начал закипать тот самый первобытный, собственнический адреналин, не имеющий ничего общего с болью.

— Шрам мужчину украшает, — философски заметил, не сводя глаз с ее напряженного, бледного лица. Мои руки сами собой легли на ее талию. — Зато посмотри на плюсы: ты снова ко мне прикасаешься. Ради этого стоило получить ботинком в лоб.

Аня замерла. Бумажное полотенце в ее руках остановилось у моей брови. Она опустила взгляд, встретившись с моими глазами.

— Психопат.

В

— Живой там? — голос Марго разрушил наше хрупкое, наэлектризованное уединение.

Дочь вернулась на кухню, держа в руках аптечку. Аня тут же дернулась, попытавшись сделать шаг назад, но я жестко удержал ее за талию, не давая разорвать дистанцию. Смирнова метнула в меня предупреждающий взгляд, но спорить не стала — просто выхватила из рук Марго пластиковый бокс.

Достав флакон с хлоргексидином и упаковку стерильных салфеток, Аня щедро смочила ткань и снова склонилась надо мной.

Когда ледяная жидкость коснулась рассеченной брови, я невольно зашипел.

— Терпи, терминатор, — мстительно, но уже совершенно спокойно произнесла Аня. Она профессионально, жесткими, но аккуратными движениями стерла остатки крови с моего лица и внимательно изучила масштаб катастрофы. — Жить будешь. Кожа просто лопнула от удара об кость. Царапина. Зашивать не нужно, стяну пластырем, и всё.

Она потянулась за бактерицидным пластырем, чуть прикусив губу от усердия.

Марго, всё это время наблюдавшая за нами с видом архитектурного критика, оценивающего успешный проект, вдруг прислонилась бедром к кухонному острову.

— Ну давай, — небрежно бросила дочь, — пока я тут стою с бинтами, расскажи-ка о Верке.

Пальцы Ани, распечатывающие пластырь, замерли.

Воздух на кухне мгновенно превратился в бетон. Я физически почувствовал, как тело Смирновой, зажатое между моими коленями, затвердело. Она медленно, словно робот, повернула голову к Марго.

Взгляд, которым моя сибирская белка одарила мою дочь, был абсолютно убийственным. Если бы взглядом можно было резать металл, Марго бы уже распалась на атомы.

Я нахмурился, переводя непонимающий взгляд с одной на вторую. Мой мозг, привыкший контролировать всё на свете, зафиксировал сбой в матрице.

— Что за Вера? — мой голос прозвучал низко и подозрительно.

Я уже начал прикидывать, не очередная ли это европейская подружка или, не дай бог, родственница этого ее адвоката.

Марго даже не вздрогнула под испепеляющим взглядом Ани. Она лишь фирменно, по-соболевски хмыкнула, спокойно скрестила руки на груди и посмотрела мне прямо в глаза.

— Твоя дочь, пап. И ей три года.

Мир просто… остановился.

Глава 17

Я стояла между его коленями, сжимая в руке наполовину отклеенный бактерицидный пластырь, и смотрела на то, как рушится операционная система Марка Соболева.

Всемогущий бетонный диктатор, человек, который не моргая выдерживал прессинг министров и конкурентов, буквально на моих глазах приобрел цвет свежего цемента. Желваки на его лице застыли, глаза остекленели.

Он даже дышать перестал.

Я медленно, чувствуя, как дергается глаз, перевела взгляд на Риту.

Эта ненормальная стояла, прислонившись к кухонному острову, и откровенно, абсолютно бесстыдно наслаждалась произведенным эффектом.

Я реально не знала, что мне сейчас делать: то ли истерично рассмеяться в голос, то ли прибить эту придурушную прямо здесь.

— Ты отца до инфаркта довести хочешь? — процедила, глядя на подругу.

Ритка не выдержала. Она сложилась пополам, пряча лицо в ладонях, и начала смеяться. Громко, до слез, едва удерживаясь на ногах.

— Нет… ты… ты видишь его лицо⁈ — выдавила она сквозь приступы хохота. — Анька, это же шедевр!

Я тихонько зашипела, потому что в этот момент руки Марка, лежавшие на моей талии, внезапно ожили. Его длинные пальцы судорожно, почти до хруста впились в мои бока. Железная, мертвая хватка. Мне стало реально больно.

— Эй! Марк? — наклонилась и помахала рукой прямо перед его застывшим лицом. — Марк, алло! Прием! Выдыхай.

Он часто-часто заморгал.

Его грудная клетка начала тяжело, прерывисто вздыматься, разгоняя застрявший в легких воздух, но взгляд всё еще был абсолютно безумным.

— Во-первых, — я попыталась оторвать его стальные пальцы от своих ребер, — отпусти, мне больно! А во-вторых, я бы в жизни не назвала свою дочь Верой. Что за ретро-фантазии? Вера это Риткина знакомая.

— Дочь?.. — хрипло, едва слышно выдавил он. Этот звук шел откуда-то из самой глубины его груди, словно там проворачивали ржавые шестеренки. Он смотрел на меня так, будто видел призрака.

Ритка за моей спиной хрюкнула и сползла по столешнице, окончательно теряя человеческий облик от смеха.

— Ну вот, ты сломала его! — рявкнула я на подругу, отчаявшись разжать его руки. — Чини теперь!

Размахнулась и со всей дури хлопнула Марка ладонью по плечу. Звук удара хлестко разнесся по кухне.

— Очнись, Соболев! Нет у меня никакой дочери! Повторяю для контуженных: Вера — это знакомая Ритки! Мы учились с ней вместе в Делфте!

Марк снова моргнул. Взгляд начал медленно, мучительно тяжело фокусироваться на моем лице. Хватка на моих боках чуть ослабла, но руки он не убрал.

— Какая… Вера?

Я глубоко вздохнула, понимая, что сейчас, прямо на этой кухне, взорвется бомба замедленного действия, которую мы таскали с собой четыре долгих года.

— Девочка плотно подсела на наркоту, — жестко, глядя ему прямо в глаза, начала я. — Рита попросила помочь как я умею, потому что по-другому не получалось. Я вытаскивала ее из этого дерьма. Держала у себя в квартире. Тот парень, которого ты видел в подъезде — это парень Верки! Он приходил навестить ее и благодарил за то, что помогаю.

Марк замер.

— А засос? — его голос прозвучал слабо, словно он боялся услышать ответ.

Я горько, почти зло усмехнулась.

— Это не засос, Марк, как я уже тебе говорила. Это синяк от укуса. Ее ломало. Я пыталась удержать ее, чтобы она не разбила себе голову, а она вцепилась мне зубами в шею, потому что не соображала, что делает.

Тишина.

Марк смотрел на меня.

Его рот слегка приоткрылся. Лицо, недавно бледное, теперь начало покрываться медленным, обжигающим румянцем тотального, катастрофического осознания.

— А ты тут при чем?

Я поворачиваюсь к Ритке.

Смех Власовой обрывается так же резко, как если бы кто-то выдернул шнур из розетки. Она сползает со столешницы, выпрямляется и вдруг становится абсолютно серьезной. Вся ее напускная бравада и хулиганский задор исчезают.

Она смотрит на отца.

— Потому что я ее об этом попросила.

Марк переводит непонимающий взгляд на дочь. Его брови сходятся на переносице.

— Ты попросила? Зачем? Кто такая эта Вера и почему ты втягиваешь Аню в криминал с наркоманами?

Рита сглатывает. Я вижу, как ей страшно, но она делает шаг вперед, выходя на свет.

— Потому что я знала, что Аня справится. Потому что… на месте этой Верки когда то была я.

В кухне повисает такая оглушительная, мертвая тишина, что становится слышно, как капли дождя бьются о панорамные окна.

Марк замирает. Его лицо, только что начавшее приобретать нормальный оттенок, снова становится серым. Он медленно, словно не веря собственным ушам, качает головой.

— Что ты сказала?

— Я сидела на наркоте, пап, — голос Риты

Рита указывает на меня дрожащим пальцем.

— Она не стала звонить тебе, потому что я умоляла на коленях этого не делать. Она притащила меня в свою комнату. Привязала к батарее. И два месяца, пока все думали, что я на море, она выхаживала меня. Кормила с ложки, поила водкой, чтобы снять ломку, и не спала ночами. Она вытащила меня с того света.

Марк перестает дышать.

Его глаза расширяются, зрачки метаются от Риты ко мне и обратно. Вся его монолитная, нерушимая картина мира, в которой он — всемогущий контролер, защищающий свою семью, прямо сейчас разлетается на мелкие осколки.

Он не знал. Он, контролирующий каждый шаг своих подчиненных, пропустил момент, когда его собственная, единственная дочь умирала. И спас ее не он.

— Рита… — хрипло выдыхает он, пытаясь подняться со стула, но ноги его явно не держат.

— Я чиста уже много лет. И всё благодаря твоей белке. Поэтому, когда Верка попала в такую же беду, я на коленях умоляла Аню помочь. Она не хотела! Боялась проблем, боялась, что ты узнаешь! Но я заставила ее.

Рита замолкает, шмыгая носом.

Марк медленно, словно во сне, переводит взгляд на меня.

Его руки, всё еще лежащие на моей талии, безвольно разжимаются. Он отпускает меня, словно не имеет больше права прикасаться.

Я стою перед ним с наполовину отклеенным пластырем в руках, чувствуя, как у меня самой щиплет в носу. Я никогда не хотела, чтобы он узнал это вот так. Не хотела бить его этим чувством вины. Но этот нарыв должен был когда-то лопнуть.

— Четыре года, — цедит скыозь зубы Марк — Четыре года… я считал, что ты мне изменила. А ты в это время прятала от меня мою дочь-наркоманку и спасала чужую жизнь?

— Ну… получается так. — пожимаю плечами.

— Ты дура?

Рита, поняв, что главная бомба взорвалась и разрушения достигли максимума, тактично делает шаг назад.

— Ладно. Мне пора. Пойду… поплачу в своей комнате.

Она разворачивается и быстро исчезает в коридоре, оставляя нас одних в оглушительной тишине кухни.

В глазах Марка — абсолютный хаос. Вся его выверенная система координат только что рухнула.

Я делаю глубокий вдох, крепче сжимая в руке этот несчастный пластырь, и выпрямляюсь.

— Попрошу без оскорблений, — чеканю ледяным тоном. — Напомню, ты и сам себя повел не очень хорошо. Не рассказал, что Анжелика больна.

Марк резко поднимается. Стул со скрипом отлетает назад, едва не падая. Он нависает надо мной, и его глаза, только что растерянные, мгновенно вспыхивают черным, яростным огнем.

— Не очень хорошо⁈ — ревет он, делая шаг ко мне так стремительно, что я инстинктивно вскидываю подбородок, чтобы не отступить. — Да я, блять, тебя волновать не хотел! Еще и это вешать на тебя! Ты училась! Ты была в другой стране, у тебя сессии, проекты, дедлайны! Ты и так из-за каждого моего отъезда с ума сходила! Я должен был позвонить и сказать: «Привет, белка, у матери моей дочери метастазы, она тут воет от боли у меня в соседней комнате, а я не знаю, доживет ли она до утра»⁈

— Да! — кричу в ответ, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Да, Марк! Именно это ты и должен был сделать! Потому что мы были вместе! Потому что я думала, что мы — партнеры! А ты обращался со мной как с хрустальной вазой, которую нужно держать в неведении! Ты позволил мне слушать ее стоны в трубке и думать, что ты меня предал! Ты позволил мне уйти!

— А ты⁈ — он со всей дури бьет кулаком по столешнице острова. — Ты чем лучше, Смирнова⁈

Он хватает меня за плечи. Его пальцы впиваются в меня жестко, бескомпромиссно — не причиняя боли, но намертво фиксируя на месте.

— Ты скрыла от меня, что моя собственная дочь чуть не сдохла от передоза! — его голос срывается на хриплый, отчаянный рык. — Ты, блять, рисковала своей свободой, своей жизнью, связываясь с наркоманами, которые могли пырнуть тебя ножом в подъезде! И ты даже не пискнула мне об этом! Ты думаешь, это доверие⁈

— Я спасала твою дочь от тебя же! — выкрикиваю ему прямо в лицо, пытаясь вырваться, но его хватка железная. — Ты бы запер ее в рехабе, сломал бы ей жизнь, растоптал бы своим контролем! Она умоляла меня на коленях! И я спасла ее! Сама! Потому что я тоже умею решать проблемы, прикинь⁈ Не только ты тут всемогущий «решала»!

— Какого хрена ты всё всегда берешь на себя⁈ Ты должна была позвонить мне! Рассказать о чем просит Марго, я бы все решил. Я бы тебя защитил.

— А кто бы защитил меня от тебя⁈ — мой голос срывается, на глаза наворачиваются злые, горячие слезы. —

Ты

всё решал! Отправил меня учиться. Снимал мне квартиры, покупал машины! А когда стало по-настоящему плохо — ты просто закрылся в своем бетонном бункере со своей бывшей и решил, что я слишком слабая, чтобы вынести правду! Мы оба всё разрушили, Марк! Оба! Потому что ни хрена друг другу не доверяли!

Марк тяжело дышит. Его грудная клетка ходит ходуном, прижимаясь к моей. Желваки на его скулах перекатываются, как каменные жернова. Он смотрит на меня так, словно хочет убить и задушить в объятиях одновременно.

— И что теперь? — глухо, с пугающей, звенящей угрозой произносит он. Хватка на моих плечах меняется — его ладони скользят к моей шее, большие пальцы ложатся на пульсирующие жилки, почти обжигая. — Теперь ты нашла себе безопасного, стерильного европейца? Который ни черта от тебя не скрывает, потому что ему просто плевать на то, что с тобой будет? Он хоть раз за тебя кулаки в кровь разбивал, Аня⁈ Он хоть раз сходил по тебе с ума так, что жить не хотелось⁈

— Зато он не делает из меня дуру! И не пытается меня контролировать!

— Да⁈ — Марк криво, зло усмехается. — И как? Сильно тебя это спасает, когда ты подо мной стонешь? Сильно тебе помогает его «уважение личных границ», когда я трахаю тебя в дешевой гостинице, а ты даже не вспоминаешь, как зовут твоего жениха⁈

Удар попадает точно в цель.

Я задыхаюсь от возмущения и правдивости его слов. Размахиваюсь, чтобы ударить его по лицу, но Марк перехватывает мое запястье прямо в воздухе. Легко. Играючи.

— Пусти!

— Не пущу. Мы четыре года играли в это гребаное

— Отпусти меня, Марк. Мы всё выяснили. Ты не изменял, я не изменяла. Мы два идиота, которые «спасали» друг друга. Всё. Инцидент исчерпан. Мне нужно ехать в отель.

— Никуда ты не поедешь.

Он отпускает мое запястье, но лишь для того, чтобы обхватить мое лицо обеими руками. Его большие, горячие ладони фиксируют мою голову. Кровь из его рассеченной брови снова начинает сочиться, стекая по виску, но он даже не обращает на это внимания.

— Неужели ты, белка, не видишь, что я жить без тебя не могу?

Его голос падает до хриплого, надломленного шепота, который пробирает до самых костей.

— Ты думаешь, я просто хотел тебя контролировать? Ты думаешь, мне просто нравилось быть главным? Да я с ума сходил от страха за тебя. Ты стала моим кислородом, Аня. Моим гребаным фундаментом. Четыре года… четыре года я возводил эти чертовы небоскребы, заливал бетон, подписывал контракты, а внутри меня была выжженная, мертвая пустыня. Потому что без тебя моя несущая конструкция рухнула к чертям собачьим.

Я стою, не в силах даже пошевелиться. Воздух застревает в горле колючим комом.

— Я люблю тебя.

Три слова. Простые, затертые до дыр миллионами людей, но сейчас они бьют меня наотмашь, как удар бетонной плиты.

— Слышишь меня, Смирнова? Я тебя люблю.

Он прижимается своим лбом к моему. Его дыхание обжигает мои губы.

— Я никогда никому этого не говорил. Ни разу в своей конченой жизни я не произносил этого вслух, потому что считал это слабостью. Но я люблю тебя так сильно, что готов сдохнуть, лишь бы ты просто была рядом. И я не отдам тебя никакому европейцу. Слышишь? Не отдам.

Мой мир просто останавливается.

За все годы, что мы были вместе, за все те разы, когда срывался ко мне, он ни разу не говорил о любви. Он доказывал это поступками, да, но эти слова…

Сейчас они звучат так пронзительно, так отчаянно и искренне, что вся моя выстроенная броня осыпается в прах. Мои губы приоткрываются. Я хочу что-то сказать. Хочу закричать, хочу ударить его снова или, наоборот, вцепиться в его плечи и разрыдаться, как маленькая девочка.

Не знаю, что ответить. В голове абсолютный, звенящий вакуум.

И в эту самую секунду, когда мое сердце готово разорваться от его признания, тишину разрезает тихий, слабый женский голос.

— Что ж вы так кричите…

Голос звучит надтреснуто, безжизненно, но он обладает эффектом разорвавшейся гранаты.

Марк мгновенно каменеет. Его руки на моем лице вздрагивают.

Я медленно, словно в страшном сне, поворачиваю голову в сторону коридора.

В арке кухни, держась тонкой, почти прозрачной рукой за дверной косяк, стоит она.

Мое сердце сжимается в ледяной, болезненный комок. Это не та ухоженная, глянцевая, красивая женщина что я помнила.

Передо мной стоит живой призрак.

На ней надет дорогой, но теперь висящий мешком кашемировый домашний костюм. Она похудела до такой степени, что сквозь ткань проступают острые углы костей. Кожа на ее лице приобрела серовато-желтый, пергаментный оттенок, а под глазами залегли глубокие, черные тени. Но самое страшное — это ее голова. Волос нет. Совсем. Череп туго повязан шелковой косынкой, из-под которой не выбивается ни единой пряди.

Анжелика.

Она смотрит на нас выцветшими, уставшими от бесконечной боли глазами. В них нет ни ревности, ни злости. Только глухое, медикаментозное равнодушие человека, который уже одной ногой стоит за гранью.

Реальность бьет меня под дых с такой силой, что я забываю, как дышать.

Все те слова Марка о метастазах, о том, как она выла от боли у него в соседней комнате… одно дело слышать это в порыве ссоры. И совершенно другое — увидеть этот кошмар своими глазами. Увидеть доказательство того, каким же чудовищным эгоистом и слепцом я была все эти годы.

Я задыхаюсь.

Чувство вины, шок, его признание в любви, Риткины тайны, метель в Сибири, Джулиан — всё это сливается в один вращающийся, тошнотворный водоворот.

Это слишком. Для одного вечера, для одной жизни — это просто слишком.

— Аня… — хрипло зовет Марк, делая движение ко мне.

Но я уже пячусь назад.

Мой инстинкт самосохранения, сейчас вопит только одно: беги.

Я отступаю на шаг. Потом на второй.

Мой взгляд падает на пол, туда, где валяется мой ботинок.

Резко наклоняюсь. Хватаю его рукой. Даже не пытаюсь надеть — просто сжимаю в пальцах ледяную кожу. Выпрямляюсь, бросаю последний, затравленный взгляд на Марка с его окровавленным лицом и на умирающую Анжелику в дверях.

Ни слова. Ни звука.

Разворачиваюсь и срываюсь с места.

— Аня, стой!

Я вылетаю в холл, врезаюсь плечом в стену, чудом удерживаюсь на ногах. Хватаю с банкетки свою куртку, дергаю на себя тяжелую входную дверь и выскакиваю прямо в ледяной московский дождь, убегая прочь из этого дома.

Глава 18

Знаете, что такое настоящий, тотальный шок?

Это не когда ты кричишь, бьешь посуду или картинно падаешь в обморок.

Шок — это когда твой мозг, не справившись с пиковой нагрузкой, просто выбивает пробки. Случается короткое замыкание, и ты переходишь в режим абсолютного, тупого автопилота.

Я шла по обочине дороги.

Ледяной дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые я даже не замечала. На одно плечо была кое-как накинута куртка. На правой ноге тяжело стучал по мокрому асфальту тяжелый ботинок, а левая ступала прямо в лужи одним лишь промокшим насквозь носком. Второй ботинок я так и продолжала судорожно сжимать в руке, словно это было какое-то табельное оружие.

Я даже не подумала вызвать такси. Не попыталась найти свою арендованную машину или хотя бы спрятаться под козырек чьего-нибудь забора в этом поселке.

Я просто шла вперед, глотая ледяной воздух, и совершенно не понимала, что делаю.

Что это сейчас вообще было?

Из-за чего я сорвалась и побежала, как сумасшедшая?

Ну поругались.

Господи, да мы с Соболевым всегда ругаемся, наш стиль общения — это перманентная стройка с использованием тяжелой артиллерии. Мы орали друг на друга тысячу раз.

Но сегодня…

Он сказал, что любит меня.

Эта мысль билась в висках пульсирующим набатом. Марк Соболев, человек с бетонным сердцем, сказал, что жить без меня не может. А потом в дверях появилась Анжелика. Свидетельство того, какой же непроходимой, эгоистичной и слепой дурой я была все эти годы.

Да что со мной не так⁈

Я влетела в его дом, швырнула в него полотенцем, разбила ему голову

Потрясающая реакция. Идеальный фасад успешного европейского архитектора дал трещину размером с Марианскую впадину.

Я резко остановилась, едва не поскользнувшись на мокрой листве.

Ледяной ветер пробирал до костей сквозь тонкий кроп-топ. Я медленно развернулась и посмотрела назад, в ту сторону, где сквозь пелену дождя светились окна особняка Марка.

Может, вернуться?

Я представила эту картину: я прихрамываю обратно в одном носке, стучу в его дверь и говорю что-то вроде: «Прости, я тут немного психанула».

Господи, какой позор.

Я покажусь ему конченой истеричкой. Полной, неадекватной дурой.

Я тихо, нервно усмехнулась, подставляя лицо под колючие капли дождя.

Да кому я вру? Он и так прекрасно знает, что я истеричка. Я только что расхреначила ему бровь. Блеск. Просто высший пилотаж.

И в этот момент сзади свет мощных фар разрезал темноту, ударив мне по ногам. Машина плавно затормозила прямо за моей спиной.

Мое сердце пропустило один тяжелый, глухой удар. А потом забилось в горле так, что стало трудно дышать.

Марк.

Это точно Марк. Догнал. Сейчас выскочит из машины, закинет меня на плечо, как мешок с цементом, и потащит обратно.

Я судорожно сглотнула, разворачиваясь к автомобилю и мысленно готовясь извиняться. Извиняться за ботинок, за свою трусость, за то, что сбежала.

Тонированное стекло водительской двери медленно поползло вниз.

Я зажмурилась на секунду, ожидая увидеть перекошенное от гнева лицо Соболева.

— Ну что, беглянка, набегалась?

Распахнула глаза. За рулем огромного черного внедорожника сидела Ритка.

Я шумно выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает плечи, и тут же наваливается дикая, выматывающая усталость. Я опустила голову, глядя на свой грязный, промокший носок.

— Набегалась.

— Садись давай, — Власова кивнула на пассажирское сиденье. — Прокатимся.

Я обошла капот, кое-как натянула куртку и забралась в теплый кожаный салон. Рита тут же включила печку на максимум, направляя поток горячего воздуха мне в ноги.

Мы тронулись с места.

Сначала мы ехали в абсолютной тишине. Рита не задавала вопросов, не пыталась меня успокаивать. Она просто медленно кружила по идеально асфальтированным дорожкам закрытого поселка, давая мне время согреться и собрать разлетевшиеся мысли хоть в какую-то кучу.

Она знала меня слишком хорошо — мне просто нужно было прийти в себя.

Минут через десять внедорожник свернул с освещенной аллеи и плавно покатился по узкой тропинке, ведущей в сосновый бор, который прилегал к поселку.

Рита остановила машину, заглушила двигатель, но оставила работать печку.

Я посмотрела в боковое стекло. Сквозь мокрые стволы вековых сосен, метрах в двадцати от нас, проглядывала высокая крыша особняка Марка. Отсюда нас было почти не видно, но мы могли видеть тусклый свет в его окнах.

Рита потянулась на заднее сиденье и, порывшись там, победно выудила бутылку дорогого красного вина, бокал и какую-то деревянную доску, на которой лежал кусок бри и гроздь винограда.

Я ошарашенно уставилась на этот натюрморт.

— Это что?

— Терапия, — невозмутимо отозвалась Власова, наливая рубиновую жидкость. — Подумала, что вряд ли ты сейчас захочешь пить ромашковый чай. Стащила с кухни, пока папи пытался остановить кровь. Кстати, он собирался бежать за тобой. Не благодари, я остановила. Сказала, что сама тебя догоню, а то вы бы там на дороге друг друга окончательно поубивали.

Она протянула мне бокал. Я взяла его трясущимися пальцами и сделала огромный глоток. Вино обожгло горло, но теплом разлилось по венам, немного снимая внутреннюю дрожь.

— Взяла вина, закуски, — Рита отщипнула виноградину. — До дома тут недалеко. Посидим, выдохнем, а потом можем пойти домой. Или останемся спать прямо тут, в машине. Как захочешь.

Я смотрела на подругу, на то, как она спокойно и методично организует спасательную операцию, и невольно горько усмехнулась.

— А ты никогда не думала стать психологом?

— Что? — Рита удивленно моргнула, замирая с куском сыра в руке.

— Психологом. У тебя бы получилось. Располагаешь ты к разговору. Находишь болевые точки, давишь, а потом наливаешь вино.

Ритка пожала плечами и вдруг просто приложилась прямо к горлу бутылки, делая внушительный глоток. Сглотнув, она вытерла губы тыльной стороной ладони, откинулась на кожаный подголовник и повернула голову ко мне. Взгляд её стал цепким и абсолютно серьезным. Типичный доктор Власова.

— Ну, раз уж у нас тут сеанс психоанализа, — начала она, копируя вкрадчивый тон мозгоправа. — Давай, пациент Смирнова, рассказывай. Что из того, что ты сейчас узнала, заставило тебя бежать в одном носке быстрее Усэйна Болта? То, что папи тебя до сих пор до безумия любит? Или то, что ты поняла, каким дерьмом была вся ваша ситуация?

Я зажмурилась, крепче сжимая хрустальную ножку бокала. Терапия началась. И от первого же вопроса мне захотелось открыть дверь и снова выйти под дождь.

— Да сама не знаю, Рит. Просто как-то это всё… слишком. Не ожидала. Пока мы были вместе, я всё время ждала этих слов. Сама несколько раз хотела ему сказать, но он молчал, и я молчала. А теперь, спустя столько лет, он говорит это… и в ту же секунду за моей спиной появляется Анжелика. Как живой укор. Как доказательство того, что я просто эгоистичная, слепая идиотка, которая всё разрушила своими домыслами.

Рита молча выслушала мой сбивчивый монолог.

— Ань, ты отца моего знаешь? — спокойно спросила она. — Марк Соболев никогда не умел разговаривать словами через рот. Для него сказать «я тебя люблю» — это расписаться в собственной уязвимости. А он этого боится больше смерти.

Она потянулась и мягко, но уверенно накрыла мою трясущуюся руку своей ладонью.

— Когда вы были вместе, он доказывал тебе это каждый день. Он готов был переломать пальцы любому, кто на тебя посмотрит. Для него это и были слова любви. Просто они у него из бетона и стали, а не из ванильных букв.

— Но я не понимала этого, Рит! Я думала, что я для него просто удобный проект! Красивая игрушка, которую он лепит под себя, пока его настоящая семья, ты и Анжелика, остается там, за закрытыми дверями! Если бы он просто сказал мне тогда правду про ее болезнь…

— То что? — жестко перебила Рита. — Ты бы бросила Делфт? Примчалась бы сюда, ухаживать за женщиной, которую терпеть не можешь? Да, он принял решение за тебя. Как типичный диктатор. Ошибся ли он? Да, капитально. Но он делал это, чтобы тебя защитить.

Я закрыла глаза, откидывая голову на подголовник. В груди всё сдавило так, что стало трудно дышать.

— Я ударила его ботинком, — истерично всхлипнула, и этот звук перешел в какой-то нервный, неадекватный смешок. — А потом сбежала в одном носке. Господи, какой

Рита тоже не выдержала и фыркнула.

— Да брось, это было феерично. Папи давно заслужил получить по лбу. Хоть кто-то сбил с него эту спесь. К тому же, поверь мне, его это только завело. Мой отец не выносит покорных женщин. Ему нужна динамика…

— А Анжелика?

Рита тяжело вздохнула. Вся ее ирония моментально испарилась.

— Мама умирает уже пять лет, Ань. Это страшно звучит, но мы все к этому привыкли. Это просто длительный, мучительный процесс угасания. Она почти всё время на тяжелых обезболивающих, она половину времени вообще не понимает, кто перед ней. Папа содержит её, нанял лучших врачей, сиделок. Он делает всё, что должен делать нормальный мужик для матери своего ребенка. Но он ее не любит. И она это знает.

Власова повернулась ко мне всем корпусом, и ее взгляд стал пронзительно-серьезным.

— Не смей делать из себя злодейку в этой истории. Ты ничего у нее не украла. Их отношения закончились задолго до того, как в его жизни появилась ты. И если уж на то пошло, когда отец был с тобой — он был живым. А когда ты ушла, он превратился в механизм по зарабатыванию денег и оплате счетов.

Я смотрела на капли дождя, стекающие по лобовому стеклу, и чувствовала, как внутри меня медленно, со скрипом, переворачивается целая вселенная.

Четыре года я строила свою жизнь на фундаменте из обиды. Я убедила себя, что меня предали. Выстроила вокруг себя этот стерильный европейский панцирь. Нашла Джулиана, который никогда не заставлял мое сердце биться быстрее, но зато был безопасным.

И всё это оказалось ложью. Карточным домиком, который Соболев снес одним предложением.

— Ну, если у нас тут вечер откровений — осторожно начала я — Когда раскажешь отцу о Паше?

— Уж точно не в ближайшее время, — Ритка поморщилась и сделала еще один глоток вина. — Да и не уверена я вообще, что с Пашкой у нас что-то получится.

Я удивленно приподняла брови.

— Почему?

— Потому что, Ань, он как был трусом, так и остался. И как бы я ни пыталась найти оправдания его действиям, они не находятся. Мужику сорок лет, а ведет себя… ну зачем мне такие эмоциональные качели?

Я не сдержала усмешки.

— Эмоциональные качели? А сама меня сейчас обрекаешь на них с твоим отцом.

Ритка тихо рассмеялась и слегка ударила меня кулаком в плечо.

— Это другое! У вас любовь как из любовного романа — от ненависти до любви один шаг. А у нас с Пашей… одно сплошное разочарование.

— Романы бывают разные, Власова. Ваш — просто вот такой. В итоге всегда в книгах хэппи-энд, и у вас он будет.

— Не уверена, — она вдруг опустила глаза, задумчиво крутя бутылку.

— Что такое, Рит?

— Я, кажется, в своего мужа влюбилась.

Мой мозг на секунду закоротило. Я уставилась на нее, пытаясь переварить эту фразу.

— Эм… ну, тогда всё хорошо, да? Он и так твой муж, и вам даже разводиться не придется…

— Не хорошо, Ань. Потому что у него есть другая, и он ее любит. Артур, он… блин, он классный. Добрый, заботливый, всё понимает. Вот если бы я знала с самого начала, каким на самом деле может быть этот мужчина, то я бы с Пашей даже…

Я тяжело вздохнула, потирая виски свободной рукой.

— Господи, Власова, в этом вся ты. Сколько раз ты влюблялась, пока мы учились? Пять? Шесть раз? Не всегда чувство безопасности и благодарность за какие-либо действия называются любовью. Помнишь того парня из столовой, который тебе последний эклер отдал? Ты потом месяц по нему воздыхала, пока тебе другой мальчик зонтик не одолжил на парковке!

Рита вспыхнула, возмущенно откинув волосы за спину.

— Сравнила тоже! Эклер и брак! Ань, ты не понимаешь… Он смотрит на эту свою «деревенщину» так же, как мой отец сегодня смотрел на тебя. Словно она — центр его вселенной. А я для него просто броня от родителей. И знаешь, как это больно — жить в одном доме с идеальным мужиком и знать, что он думает о другой?

Она отвернулась к окну.

В ее голосе звучала такая неприкрытая, звенящая тоска, что мне стало за нее до одури страшно.

Две девочки, сбежавшие в свои золотые клетки.

Я — в Европу к своему спокойному юристу, она — в фиктивный брак к идеальному наследнику. Обе искали безопасности, обе думали, что обманули систему. И обе оказались в полной заднице.

— Рит… — я мягко коснулась ее плеча. — Если всё так, то тем более нужно заканчивать этот цирк. Жизнь слишком короткая, чтобы тратить ее на чужие сценарии.

Власова шмыгнула носом, смахнула непрошеную слезу и, сделав глубокий вдох, снова надела на себя маску непробиваемой стервы.

— Ладно. Хватит обо мне. Мои проблемы по сравнению с твоим забегом по лужам — это так, мелочи жизни.

Она включила свет в салоне и выразительно посмотрела на мои ноги. Точнее, на мой единственный промокший носок.

— И что мы будем делать с тобой, Золушка? Время — почти полночь. Останемся тут или пойдем домой?

Я опустила глаза. Глубоко вдохнула холодный воздух, пахнущий мокрой хвоей, и медленно выдохнула, чувствуя, как отступает паника.

— Пошли домой.

Рита коротко кивнула, закинула пустую бутылку на заднее сиденье и завела мотор.

Когда мы бесшумно открыли тяжелую входную дверь и зашли в темный, спящий холл особняка, Рита стянула с себя куртку, повесила ее на крючок и шепнула:

— Твоя комната еще свободна. Иди спать.

Я молча кивнула и пошла по коридору.

Только не в сторону гостевой спальни.

Мои босые ноги сами, по давно заученному, врезавшемуся в подкорку маршруту, несли меня туда, где находилась его территория.

Дверь в спальню Марка была приоткрыта. Полоска тусклого света падала на идеальный паркет.

Я толкнула створку и шагнула внутрь.

Он лежал на своей огромной кровати, откинувшись спиной на изголовье. В одних темных домашних штанах, с открытым ноутбуком на животе. На левой брови белел пластырь.

Услышав мои шаги, Марк поднял голову.

Его пальцы просто замерли над клавиатурой.

В тусклом свете ночника его глаза казались абсолютно черными, непроницаемыми омутами. Он не пытался заговорить или что-то спросить. Он просто смотрел на меня. Сканировал мой промокший кроп-топ, растрепанные влажные волосы. И молчал.

В этом молчании не было ни упрека, ни торжества победителя. Только какое-то первобытное, замершее ожидание.

Я тоже ничего не сказала. Прошла мимо кровати прямиком к его гардеробу. Открыла дверцу, вдохнув знакомый до боли запах и, не глядя, вытянула с полки его чистую черную футболку.

Я не стала тратить время на долгие процедуры, быстро приняла душ и вышла обратно в спальню.

Марк не шевелился. Он всё так же сидел с ноутбуком, и его взгляд неотрывно следил за каждым моим шагом.

Подошла к кровати, откинула край тяжелого одеяла и бесшумно нырнула под него. Придвинулась вплотную, легла, положив голову ему на грудь и закинула ногу на его бедро.

— Что делаешь? — совершенно спокойно, будничным тоном спросила я, скользнув взглядом по светящемуся экрану монитора.

Под моей щекой, ломая весь его невозмутимый, каменный фасад, его сердце колотилось с такой бешеной, ненормальной скоростью, словно он только что пробежал марафон с препятствиями. Удары были тяжелыми, рваными, гулкими. Они выдавали с головой то, что сейчас на самом деле творилось внутри этого железного человека.

— Сметы просматриваю.

Я чуть потерлась щекой о его грудь, чувствуя, как меня окончательно отпускает. Как с грохотом осыпается моя выверенная броня, уступая место чему-то настоящему, живому и до одури родному. Моему личному фундаменту.

— Долго еще будешь?

Ответом мне был резкий, сухой щелчок.

Марк захлопнул ноутбук так стремительно, словно тот внезапно загорелся, и одним небрежным движением отшвырнул его на прикроватную тумбочку.

Я удобнее устроилась на его груди, подоткнув под себя край одеяла, и с облегченным, глубоким выдохом закрыла глаза.

Его сильные, горячие руки тут же сомкнулись на моей спине. Он обнял меня так крепко, словно боялся, что я снова растворюсь в воздухе, прижал к себе всем телом и глубоко зарылся лицом в мои влажные волосы.

Горячие губы коснулись моей макушки в долгом, отчаянном поцелуе. И в этом жесте, в этом бешеном стуке его сердца было сказано абсолютно всё, что мы не умели произносить вслух.

Глава 19

Марк

Резко открываю глаза и сразу же шарю рукой по постели.

Один.

Холодная, пустая простыня бьет по нервам хуже разряда тока. Я подрываюсь на локтях, диким взглядом сканируя спальню. Никого.

Всю ночь я не мог нормально уснуть, потому что до одури, до животного ужаса боялся, что она вот-вот исчезнет. Растворится, как мираж. Я всё поверить не мог, что это происходит на самом деле.

Она пришла.

Сама.

Мне потребовались поистине титанические усилия, чтобы не сорваться после того как она убеждала, не поехать в тот же час в ее отель.

Я же уже в деталях продумал план, как буду разносить ту гостиницу по кирпичику, выламывать двери, чтобы она просто выслушала меня и поговорила со мной. Чтобы не дала этому европейскому ушлепку к себе прикоснуться. И пришлось довериться плану дочери.

И вот она пришла сама. Я лежал, вдыхая ее запах, слушал ее дыхание, и под утро сам не понял, как отключился. Организм, истощенный сутками на адреналине, просто вырубился.

И вот ее теперь нет.

Опять сбежала.

Я со стоном откидываюсь на подушки и тру лицо руками.

Вчера от нее пахло вином. Может, протрезвела, проснулась, поняла, что сделала, испугалась и теперь убежала обратно к своему рафинированному адвокату? Вернулась в свою безопасную гавань?

В груди всё стягивает тугим, болезненным узлом. Ярость пополам с отчаянием накрывает с головой.

Резко скидываю одеяло, иду в ванную. Включаю ледяную воду. Принимаю душ, жестко растираясь полотенцем, на автомате бреюсь.

И тут звонит телефон.

Беру трубку. Паша.

— Доброе утро, Марк, — раздается в динамике его бодрый, деловой голос. — Я в офисе, а вас никого нет. Выходной, что ли, устроили?

— Привет. Да, проспал. Сегодня не приеду, займи там всех, чтобы не расслаблялись. И голландцам передай, что генплан подождет до завтра.

Выхожу в коридор, натягивая на ходу спортивные штаны, и направляюсь на кухню за кофе.

— А Аня? Тоже проспала? Она вроде пунктуальная… — задумчиво тянет Паша на том конце провода.

Я иду по коридору и вдруг слышу смех.

Звонкий, заливистый смех моей дочери, доносящийся с кухни. Сначала я даже не придаю этому значения — Марго часто ночует у меня. Но потом к ее голосу примешивается другой. Мягкий. Родной до спазма в горле.

Я застываю на пороге арки. Буквально вмерзаю босыми ногами в паркет.

Потому что то, что я вижу, выбивает у меня почву из-под ног.

— Марк? Ты тут? — в трубке не унимается Паша.

Аня. Моя Смирнова. Стоит у плиты в моей огромной черной футболке, которая едва доходит ей до середины бедра. Волосы небрежно собраны в пучок, на ногах — забавные теплые носки… Она что-то готовит, ловко орудуя лопаткой, и параллельно смеется над какой-то шуткой Марго, сидящей за кухонным островом с кружкой.

Я не дышу.

Столько лет мечтал об этой гребаной картине.

Мечтал, чтобы моя белка вот так вот стояла утром у меня дома, в моей одежде, варила кофе и смеялась.

Столько лет я строил для этого фундамент, а потом сам же всё разрушил. И сейчас мозг отказывается верить, что это не галлюцинация.

— Да, — говорю хрипло, не сводя с нее глаз. — Она у меня.

И сбрасываю вызов.

Девушки синхронно поворачиваются и смотрят на меня.

— Доброе утро, папи! — радостно, с той самой невыносимо хитрой интонацией говорит Марго. Она окидывает взглядом мою застывшую фигуру и лукаво щурится. — Привидение, что ли, увидел? Чего застыл в дверях?

Я смотрю только на Аню.

Она чуть хмурится, словно оценивая мое состояние, откладывает лопатку и вытирает руки о полотенце. На ее лице нет ни паники, ни сожаления о ночи. Только легкая, теплая растерянность.

— Случилось что-то? — спрашивает она, кивая на телефон в моей руке. — В офисе проблемы?

Я делаю медленный выдох, заставляя свои легкие снова работать, и шагаю на кухню.

— В офисе всё отлично, — мой голос звучит ниже обычного. Я подхожу ближе, чувствуя умопомрачительный запах кофе и свежей выпечки. — Просто… не ожидал. Проснулся, а тебя нет.

Аня чуть ведет плечом, отворачиваясь обратно к плите.

— Я проснулась рано. Услышала, что Рита на кухне гремит чашками. Решила, что раз уж я оккупировала вашу территорию, то с меня завтрак.

Она тянется к верхней полке за тарелками, и моя черная футболка задирается, открывая вид на стройные, идеальные ноги и полоску гладкой кожи на бедре. Мой пульс мгновенно дает по тормозам, а затем срывается в бешеный галоп.

Аня перехватывает мой потемневший взгляд, ловит свое отражение в стекле духовки и, чуть лукаво улыбнувшись, поправляет подол.

— Знаешь, Соболев, — она непринужденно прислоняется бедром к столешнице, скрещивая руки на груди, — я тут подумала… Твои футболки смотрятся на мне куда лучше, чем футболки Джулса. У тебя

Упоминание этого рафинированного европейского урода режет по ушам, но я не позволяю себе вспылить. Не сейчас. Не когда она стоит на моей кухне и сама признает, что моя одежда сидит на ней лучше.

Я подхожу вплотную, упираясь рукой в столешницу рядом с ней, и нависаю сверху. Ловлю ее взгляд.

— Тебе вообще идет быть без одежды, белка, — произношу тихо, глядя прямо ей в глаза. — Это твой лучший наряд.

За нашими спинами раздается громкий, демонстративный кашель, переходящий в возмущенный стон.

— Фу, ну всё! — Ритка с грохотом ставит кружку на стол и соскакивает с высокого барного стула. — Уровень интима на квадратный метр превысил все санитарные нормы. Я это слушать не подписывалась.

Она хватает свой телефон и ключи от машины, делая максимально брезгливое лицо.

— Поеду-ка я домой. Артурчик там, наверное, уже соскучился по законной жене. Да и вам явно нужно… обсудить качество футболок. Без свидетелей.

— Марго, поешь хотя бы, — Аня пытается спасти ситуацию, заливаясь румянцем до самых корней волос.

— Я сыта по горло вашими феромонами, Смирнова! — отмахивается дочь, уже скрываясь в коридоре. — Папи, не сломай ее, вам еще генплан министерству сдавать!

Хлопает входная дверь. Мы остаемся одни.

Тишина на кухне становится тяжелой, густой и наэлектризованной. Я медленно перевожу взгляд на плиту и щелкаю выключателем, вырубая конфорку. Затем поворачиваюсь к Ане. Шагаю к ней, сокращая расстояние до нуля, и мои руки по-хозяйски ложатся на ее талию, притягивая к себе.

Она не сопротивляется. Наоборот, чуть подается вперед, упираясь ладонями в мою обнаженную грудь.

— Значит, мои футболки лучше? — уточняю, скользя большими пальцами по ее бокам сквозь тонкую ткань.

Аня вскидывает подбородок. В ее глазах пляшут те самые дерзкие искры, за которые я когда-то готов был продать душу.

— Просто констатирую факт, — она пожимает плечами, хотя ее дыхание выдает ее с головой. — А насчет твоего комментария… Я, конечно, могу ходить и без одежды. Вообще всегда. Но вряд ли тебе это понравится в долгосрочной перспективе.

Я вопросительно выгибаю бровь.

— Это почему же?

— Потому что ты жуткий собственник, Марк. Тиран и диктатор, — она проводит ногтем по моей ключице, заставляя мышцы напрячься. — Ты же с ума сойдешь. Тебя разорвет от ревности, если кто-то из твоей прислуги, охраны или курьеров хотя бы краем глаза увидит то, что принадлежит только тебе. Тебе придется замуровать окна бетоном.

Я усмехаюсь, наклоняясь и зарываясь носом в ее волосы.

— Замурую. Даже не сомневайся. Я выколю глаза любому, кто посмеет на тебя посмотреть.

Аня тихо фыркает.

— Вот видишь. Сплошные проблемы от этого твоего патриархального инстинкта. У нас в Европе к этому относятся гораздо проще. Личные границы, свобода самовыражения…

Мои челюсти сжимаются.

Я резко перехватываю ее за талию, поднимаю и усаживаю прямо на холодный край кухонного острова. Шагаю между ее раздвинутых ног, прижимаясь вплотную, и заставляю посмотреть мне в глаза.

— Так говоришь, как будто твоего этого адвоката бы это не смутило, — цежу сквозь зубы.

— Джулиан другой. Он не стал бы разбивать кулаки о стены. У них другой менталитет, Марк. Он бы просто обсудил это со мной за ужином.

— Обсудил бы? — я издаю короткий, абсолютно недобрый смешок. — То есть, если бы его женщина расхаживала голой перед чужими мужиками, он бы просто… поговорил?

— Да. Потому что это доверие.

— Это не доверие, Аня. Это равнодушие, — жестко припечатываю, придвигаясь так близко, что наши губы почти соприкасаются. — Ему плевать, потому что он не горит. Потому что у него кровь не закипает, когда он понимает, что кто-то другой может на тебя пялиться. Это не цивилизованность, белка. Это импотенция души.

— А у тебя, значит, горит?

— У меня всё сгорает к чертовой матери, когда я просто думаю о том, что он к тебе прикасался, — рычу, не в силах больше сдерживать эту ревность. Я зарываюсь рукой в ее волосы на затылке, жестко фиксируя голову. — И мы больше не играем в эти европейские игры, Смирнова. Ты можешь сколько угодно рассказывать мне про его правильность, но под одеяло ты пришла ко мне. В Сибири ты кричала мое имя. И сейчас ты стоишь на моей кухне.

Я наклоняюсь и впиваюсь в ее губы жадным, собственническим поцелуем.

Вся моя ярость, весь страх, что я мог ее потерять, переплавляются в дикую, неконтролируемую потребность заявить на нее права. Аня не отталкивает меня. Она отвечает с такой же отчаянной, сносящей крышу жадностью, раскрывая губы и впуская мой язык. Ее руки обвиваются вокруг моей шеи, она притягивает меня ближе, пока между нами не остается ни миллиметра свободного пространства.

Я отрываюсь от ее губ, тяжело дыша, и смотрю на ее покрасневшее, одурманенное лицо.

— Звони ему.

— Кому?

— Своему цивилизованному Джулсу. Звони и говори, что свадьбы не будет.

Она вдруг усмехается.

Коротко, дерзко, глядя на меня с таким превосходством, от которого у меня внутри всё стягивает. Она мягко упирается ладонями в мою грудь, но не для того, чтобы оттолкнуть, а словно обозначая свою территорию.

— Да и не было бы никакой свадьбы, Марк. Успокойся.

Я хмурюсь.

— В смысле? Ты говорила у вас помолвка. Кольцо, пресса, вся эта европейская показуха.

— Ох, Марк. У нас были… не такие отношения о которых ты думаешь. Это была честная сделка. У нас были свободные отношения. И, — она делает театральную паузу, — его заводит, когда я рассказываю, что со мной делал другой.

Меня словно бьют под дых.

Секунду я просто перевариваю сказанное. Мой мозг, отравленный дикой, первобытной ревностью, пытается сопоставить образ моей Ани с этой извращенной, гнилой европейской толерантностью. Делить ее с кем-то? Слушать, как кто-то другой ее трогал, и получать от этого удовольствие⁈

— Отврат, — выплевываю с неподдельным омерзением.

Меня буквально передергивает. Скулы сводит так, что зубы скрипят. Я готов прямо сейчас поехать и свернуть этому извращенцу шею.

Аня пожимает плечами.

На ее губах играет легкая, провокационная полуулыбка. Ей нравится моя реакция. Ей чертовски нравится выводить меня из себя, видеть, как я сгораю от ревности.

— Для них это норма. Расширение границ, — невозмутимо отвечает она — Только вот… я с ним рассталась еще в тот день, когда прилетела из Сибири.

Я замираю. Воздух в легких заканчивается.

— Что?

— Мы приехали в отель, — она опирается руками позади себя о столешницу, чуть выгибая спину, отчего моя футболка натягивается на ее груди, — и честно рассказала ему, что сорвалась. Что спала с тобой. Он, как обычно, возбудился. Начал расспрашивать подробности. Я думала, сейчас мы перешагнем через это, как цивилизованные

Она кривит губы в усмешке, но смотрит при этом прямо мне в душу, не моргая.

— Но… Не те поцелуи. Не те касания. Запах не тот. Всё — не то.

Она наклоняется чуть вперед, сокращая расстояние, и ее голос звучит низко, с откровенным, бьющим наотмашь вызовом:

— Потому что мой организм забраковал всех мужиков на планете, кроме одного конкретного диктатора. Доволен?

Тишина на кухне становится звенящей.

Внутри меня что-то огромное, темное и тяжелое, что давило на грудь последние месяцы, со звоном осыпается. Она бросила его.

Моя. До последней капли крови — моя.

Я жестко перехватываю ее за талию, рывком притягивая вплотную к себе так, что она тихо, сбито выдыхает от столкновения наших тел.

— Больше никаких свободных отношений, белка, — рычу прямо в ее губы, чувствуя, как меня накрывает тотальным, животным чувством собственничества. — Никаких сделок. Никаких чужих прикосновений. Ты поняла меня?

Ее глаза горят тем же диким, жадным огнем, что и мои. Аня впивается ногтями в мои плечи и дерзко шепчет мне в самые губы:

— Попробуй заставить меня, Соболев.

Я целую ее — выжигая все воспоминания об этом уроде из ее памяти, подчиняя и подчиняясь одновременно. Подхватываю ее под бедра, срывая с кухонного острова. Аня инстинктивно обхватывает меня ногами, намертво вцепляясь в меня.

Я несу ее в спальню. Генплан, голландцы, Паша в офисе — весь мир может катиться к черту. У меня в руках моя женщина, которая вернулась ко мне, и я собираюсь доказывать ей свои права до тех пор, пока мы оба не забудем, как дышать.

* * *

Дорогие мои!

Уф, можно выдыхать! Спустя столько нервов, боли и четырех лет разлуки, эти двое упрямцев наконец-то поговорили нормально.

Но, девочки, прячем платочки и валерьянку не слишком далеко! Спешу вам напомнить:

это еще не конец!

Если вы думаете, что после этого жаркого примирения на кухонном острове все проблемы решились, то вы плохо знаете наших героев Не все тайны еще вскрыты, и далеко не все скелеты достаны из шкафов.

Нам предстоит разобраться, что на самом деле произойдет с треугольником Рита-Паша-Артур. И, конечно же, главный вопрос: как Аня и Марк будут справляться с реальностью, где в соседней комнате всё еще находится Анжелика? Самое интересное только начинается!

Пожалуйста, делитесь своими эмоциями в комментариях!

Как вам признание Ани про Джулиана? Как вам план Марго (согласитесь, гениальная девочка!)? Я читаю каждый ваш отзыв, и они невероятно меня вдохновляют!

И огромная просьба:

не забывайте ставить звёздочки (лайки) ⭐ книге!

Для вас это один клик, а для развития истории и моего вдохновения — это просто бесценно.

А чтобы скрасить ожидание следующей главы, жду вас в своем

Telegram-канале

✈️! Там мы обсуждаем новые повороты сюжета, я делюсь спойлерами, визуализацией героев и эстетикой книги.

Katie_Andres_Mir_Avtora

Спасибо, что проживаете эту историю вместе со мной! Крепко обнимаю каждого!

Глава 20

Я даже не поняла, как мы оказались в спальне.

Он нес меня так легко, словно во мне не было ни грамма веса, а я просто цеплялась за его широкие плечи, чувствуя, как под кожей перекатываются литые мышцы.

Никакой аккуратности, никакой деликатности. Марк просто толкнул приоткрытую дверь ногой, внося меня в полумрак комнаты, и сел на кровать.

Он полулежал на подушках, раскинув руки, и смотрел на меня снизу вверх тем самым потемневшим, жадным взглядом, от которого у меня вдоль позвоночника бежали мурашки.

Я потянулась к подолу его огромной черной футболки, в которую была одета, и одним резким движением стянула ее через голову, отбрасывая куда-то на пол.

Осталась перед ним в чем мать родила.

Марк потянулся ко мне, но вдруг его руки замерли на полпути.

Его взгляд, скользивший по моему лицу и ключицам, резко остановился и прикипел к моей груди.

В ложбинке уходя чуть ниже, к солнечному сплетению, чернел тонкий, графичный, ювелирно выверенный рисунок.

— Это… — хрипло выдохнул он, запинаясь. Его зрачки расширились. Он даже руку опустил, словно боясь прикоснуться.

Я чуть выпрямила спину, позволяя ему рассмотреть архитектурную геометрию линий.

— Ага, — тихо, с легкой улыбкой ответила я. — Сам кулон потеряла. Давно еще, при переезде. Но теперь мой «запас прочности» всегда со мной.

Я видела, как дрогнули желваки на его лице.

Тот самый кулон — маленькую деталь, символизирующую предел выносливости конструкции, — он подарил мне еще в мою бытность зашуганной студенткой. Это был его способ сказать, что я выдержу. И я выдержала.

Губы Марка медленно изогнулись в совершенно потрясающей, теплой и откровенно порочной улыбке.

Он потянулся ко мне.

Его большие, горячие ладони легли на мою грудь. Большие пальцы безошибочно нашли чувствительные центры, сжали, чуть оттянули и начали медленно, дразняще перекатывать затвердевшие горошинки.

Из моего горла вырвался непроизвольный, протяжный стон.

Я до боли зажмурилась и запрокинула голову назад, подставляя шею.

Господи.

Никто.

Ни один мужчина на свете не умел прикасаться ко мне так, как он.

Только Марк знал, с какой силой нажать, где задержаться, как свести меня с ума одним лишь движением пальцев. Мое тело отзывалось на него так, словно было спроектировано специально под эти руки.

Марк чуть приподнялся навстречу. Его горячее дыхание обожгло мою кожу.

Влажный язык провел сначала по одной груди, дразня и сводя с ума, а затем переместился на вторую. Он брал меня губами, посасывал, покусывал, вытягивая из меня остатки разума и заставляя скулить в голос.

Это было абсолютное, концентрированное блаженство.

Я сама потянулась вниз, направляя его. И когда он вошел в меня, мир просто перестал существовать.

Осталось только это раскаленное, сносящее крышу трение.

Я двигалась сверху, задавая сумасшедший темп, вцепляясь ногтями в его плечи. Марк жестко держал меня за бедра, помогая, направляя, вбиваясь навстречу с такой силой, что из меня выбивало дыхание.

Меня накрыло быстро. Я сорвалась в оргазм с оглушительным криком, выгибаясь дугой, чувствуя, как внутри всё пульсирует и взрывается тысячами искр.

Марк, которому тоже было нужно закончить, перехватил инициативу.

Одним мощным, властным рывком он перевернул меня, собираясь, как и всегда, поставить на колени.

Но едва мои колени коснулись матраса, я вдруг поняла, что больше не хочу прятаться.

Не от него.

Я уперлась руками и резко перекатилась обратно. На спину.

— Давай так, — сбившимся, хриплым голосом произнесла я, глядя на него снизу вверх.

Марк замер.

Он нависал надо мной, упираясь руками по обе стороны

— Уверена? — тихо, с едва уловимой заминкой спросил он.

Вместо ответа я просто кивнула. И, глядя прямо в эти невозможные, родные черные глаза, прошептала:

— Только в тебе.

Грудная клетка Марка тяжело содрогнулась. Он медленно опустился ниже, нависая надо мной всем своим весом, окутывая своим теплом и запахом.

Его губы коснулись моего лба, затем виска, спускаясь к уголку губ.

— Я люблю тебя, белка, — выдохнул он мне прямо в рот.

Я обхватила его за шею, притягивая к себе так близко, как только могла.

— Я люблю тебя, диктатор.

Он толкнулся внутрь, заполняя меня до краев. И это было настолько правильно, настолько глубоко и пронзительно, что по моим щекам сами собой покатились слезы абсолютного, тотального облегчения.

* * *

Мы лежали в разоренной постели, плотно прижавшись друг к другу.

Моя голова покоилась на его плече, а его пальцы лениво, успокаивающе перебирали мои растрепанные волосы. Здесь, в коконе из смятых одеял и его тепла, было так спокойно, что я боялась даже дышать, чтобы не спугнуть этот момент.

Тишину нарушал лишь мерный стук его сердца.

— Завтра переедешь в городскую квартиру, — вдруг спокойно, как о решенном факте, произнес Марк в потолок.

Я замерла.

Мой расслабленный мозг на секунду споткнулся о слова. Городская квартира? Переедешь?

Старые триггеры, взращенные годами недопонимания, мгновенно выстрелили.

Я резко вскочила, подтягивая к груди край простыни, и уставилась на него с вспыхнувшим возмущением.

— В смысле? Отсылаешь меня⁈

Ну конечно. Помирились, признания прозвучали, а теперь Соболев снова включает своего «решалу», раскидывая людей по удобным ему локациям.

Чтобы глаза не мозолила?

Чтобы Анжелику не тревожила?

Марк посмотрел на мой ощетинившийся, воинственный вид. Его губы дрогнули в усмешке. Он не стал злиться. Просто протянул руку, обхватил меня за талию и, не обращая внимания на мое слабое сопротивление, рывком уложил обратно на себя, крепко прижимая к своей груди.

— Нет, Ань. Никто тебя никуда не отсылает. Просто пока Анжелика здесь… ты поживешь там.

Он замолчал на секунду, словно взвешивая слова, а затем добавил:

— Ну и, если ты не против, я с тобой.

Я удивленно моргнула, утыкаясь подбородком в его ключицу.

— Я не против, Марк, если Анжелика…

— Ань, — Марк чуть приподнял мою голову и посмотрел мне прямо в глаза абсолютно серьезным, не терпящим возражений взглядом. — Ты не будешь жить под одной крышей с моей бывшей. И это точка.

Я смотрела в его глаза и видела в них не просто упрямство. Я видела защиту. Он выстраивал вокруг меня ту самую стену, которую я всегда искала. Он больше не пытался балансировать и делать вид, что всё нормально. Он проводил жирную, красную черту, защищая мою психику, мои нервы и наши с ним отношения.

Диктатор включился в работу, но на этот раз — он работал на меня.

Я не смогла сдержать улыбки. Закатила глаза, показательно тяжело вздыхая, и снова положила голову ему на плечо.

— Как скажешь, Марк, — пробормотала, обнимая его поперек торса. — Как скажешь.

Глава 21

Марк

Месяц спустя…

Если бы какой-нибудь идиот еще полгода назад сказал мне, что я превращусь в сентиментального придурка, я бы лично закатал его в бетон.

Но жизнь — забавная штука. Особенно когда она бьет тебя под дых, переворачивая все чертежи твоего привычного, выверенного существования.

Говорят, когда встречаешь «своего» человека, всё меняется. Вся эта философская хрень, которую пишут в ванильных романах, на поверку оказалась суровой физикой.

Встретить свою женщину — это как найти идеальную точку опоры. Вдруг понимаешь, что до этого ты просто существовал, строил свои стеклянные коробки, множил нули на счетах, а фундамент-то был пустым.

А теперь… теперь я физически не представлял своей жизни без нее. Без ее упрямства, без запаха ее яблочного шампуня, смешанного с дорогим парфюмом, без того, как она морщит нос, когда злится.

Внутри меня словно рухнул какой-то стальной каркас, который я возводил годами. Оказалось, что суровый Марк Соболев готов прыгать вокруг двадцатипятилетней девчонки, как сопливый мальчишка. Готов срываться посреди дня, чтобы привезти ей кофе, готов терпеть ее капризы, готов луну с неба достать, лишь бы она просто смотрела на меня так, как умеет только она.

Но вслух я ей этого, конечно, не скажу. Иначе моя сибирская белка окончательно сядет мне на шею и свесит ножки.

Мы сидели в большой переговорной моего офиса.

Она — на противоположном конце длинного стола, в окружении своей команды голландцев. Они уже второй час увлеченно, на повышенных тонах что-то обсуждали на английском. Ребята прилетели в Москву для совместной работы над огромным правительственным грантом, который мы всё-таки забрали в консорциуме. Аня порхала над ними, раскидывая указания, безупречная, собранная, с идеальной осанкой и ледяным профессионализмом. Настоящий главный архитектор европейского уровня.

Я сидел за своим ноутбуком, просматривая сводные таблицы нагрузок по их части проекта, и наслаждался видом.

Пока мой взгляд не споткнулся об одну цифру.

Проскроллил страницу назад. Пересчитал в уме. Еще раз.

Твою мать.

Ошибка.

Причем ошибка серьезная — коэффициент сжатия по одной из несущих осей был занижен. Если пустить это в работу, через пару лет по фасаду пойдут трещины.

Я откинулся на спинку кресла и потер переносицу.

Ситуация была, мягко говоря, нестандартной.

Я, Марк Соболев, который мог размазать любого инженера по стенке за лишнюю запятую в смете, вдруг понял, что… боюсь ей об этом сказать.

Аня была маниакальным перфекционистом. Она вылизывала этот проект до миллиметра. Она была безупречна во всем, и для нее этот грант был делом чести. Ткнуть ее сейчас носом в косяк при ее же команде — это всё равно что бросить гранату в комнату с заложниками.

Но и промолчать я не мог. Архитектура не прощает соплей.

Я сделал глубокий вдох, собирая в кулак всю свою дипломатию, о существовании которой до встречи с ней даже не подозревал.

— Ань, — негромко, но четко позвал я.

Она замолчала на полуслове, прервав бурное обсуждение с каким-то высоким голландским умником, и подняла на меня глаза. Взгляд был слегка отсутствующим, еще погруженным в процесс.

— Да, Марк? Что-то срочное? — отозвалась она.

Я постарался сделать лицо максимально расслабленным и выдавил легкую, почти невинную усмешку.

— Слушай, а у вас там в Европе законы

Аня замерла. Ее идеальная бровь медленно, угрожающе поползла вверх. Она прекрасно знала этот мой тон.

Она закатила глаза с таким искренним, снисходительным возмущением, на которое была способна только она.

— Соболев, твой сарказм сейчас вообще не к месту. Этого просто не может быть. Моя команда проверяла статику трижды, — выдала она едкий, уверенный комментарий. — Что тебе опять не нравится?

— Страница сорок два, узел Б-6. Подойди, глянь. Чисто ради расширения моего кругозора.

Она раздраженно выдохнула, что-то бросила своим голландцам, встала и обогнула стол, цокая каблуками. Встала прямо за моим плечом, наклонившись к экрану. Я уловил ее запах и едва сдержался, чтобы не положить руку ей на талию.

— Ну и где твоя гравитация? — скептически пробормотала она, вглядываясь в цифры.

Секунда. Вторая. Третья.

Я сидел так близко, что в абсолютной тишине, повисшей над моим ноутбуком, физически, совершенно отчетливо услышал, как скрипнули ее челюсти.

Она поняла. Увидела. Моментально просчитала последствия этого косяка в уме.

Медленно выпрямилась. Вся ее расслабленность исчезла, уступив место такой звенящей, ледяной ярости, что воздух вокруг нее, казалось, покрылся инеем.

Это была не ее личная ошибка. Это был косяк того самого высокого голландца, который отвечал за этот сектор.

Аня плавно, пугающе медленно повернула голову к своей команде.

И начала говорить на английском.

Она не орала. Она не повысила голос ни на полтона. Но ее тон был таким тихим, таким хирургически холодным и безжалостным, что у бедного парня напротив, казалось, сейчас кровь пойдет из ушей.

Она методично, слово за словом, препарировала его профессиональную компетентность, снимая стружку вместе с эго. Она била по фактам, по цифрам, по его внимательности, загоняя взрослого, опытного европейского архитектора под плинтус так мастерски, что тот даже не пытался оправдываться. Он просто краснел и кивал, вжавшись в кресло.

Я сидел, откинувшись назад, и смотрел на неё снизу вверх.

Она использовала мои паузы. Мою интонацию. Мой фирменный метод расчленения идиотов, возомнивших себя специалистами. Она копировала меня так безупречно, вплетая в это свою собственную, дьявольскую грацию, что у меня перехватило дыхание.

Никакой жалости. Никакой толерантности. Только жесткий, бескомпромиссный диктат качества.

Закончив разнос, она ледяным тоном приказала ему пересчитать весь блок к утру, захлопнула папку и с невозмутимым видом посмотрела на меня.

— Опечатка при переносе данных, — сухо констатировала она, словно только что не размазала человека по стенке. — Исправят.

Я смотрел на неё, на её вздернутый подбородок, на пылающие темным огнем глаза, и чувствовал, как внутри меня разрывает от абсолютно неконтролируемого, дикого восторга.

Гордость распирала мою грудную клетку так, что трещали ребра.

Моя школа. Моя женщина.

— Идеально, Смирнова, — тихо, с откровенно порочной усмешкой произнес я, не сводя с нее раскаленного взгляда. — Просто идеально. Пойдем пообедаем?

Она бросила быстрый взгляд на тонкое запястье с часами.

— Еще рано. Половина первого.

— Я хочу обедать, Ань.

Она чуть склонила голову набок и прищурилась. В ее глазах плясали те самые черти, которых я обожал до зубного скрежета. Она прекрасно считывала мой тон.

— Точно обед?

Я хмыкнул, подавшись грудью к краю стола.

— Вот сейчас ты спросила, и уже не уверен.

Аня едва заметно прикусила нижнюю губу — жест, который всегда и безотказно срывал мне все тормоза.

Она знала, что делает. Она прекрасно всё понимала.

— Перерыв, — бросила Аня своей команде на английском, даже не оборачиваясь к ним. — У вас есть час на обед и на то, чтобы пересчитать этот сектор с нуля. К двум часам жду новые сводки.

Голландцы, всё ещё пребывая в легком шоке после её разноса, послушно закивали, торопливо собирая свои ноутбуки и бумаги. Как только за последним из них закрылась стеклянная дверь переговорной, я поднялся с кресла.

Подошел к ней, взял за руку и повел к выходу. Мы молча пересекли оупен-спейс. Я спиной чувствовал взгляды своих сотрудников, но мне было абсолютно, тотально плевать. Пусть смотрят. Пусть весь мир, блять, знает, с кем она теперь и кому принадлежит.

Едва мы переступили порог моего кабинета, я захлопнул тяжелую дверь ногой и провернул щеколду замка.

Аня успела только развернуться, как я впечатал её спиной в прохладное дерево двери. Никаких разговоров. Никаких прелюдий. Я впился в её губы жадным, собственническим поцелуем, словно не целовал её целую вечность, хотя мы расстались только утром в нашей постели.

Она ответила мгновенно.

Её руки привычно обвили мою шею, пальцы зарылись в волосы, притягивая меня ещё ближе. Я застонал ей в губы, чувствуя, как внутри всё скручивается от того, насколько сильно я её хочу. Всегда. Каждую гребаную секунду.

— Значит, всё-таки не обед? — прерывисто выдохнула она, когда я оторвался от её губ и начал спускаться поцелуями по её шее, туда, где билась пульсирующая жилка.

— Обед, белка, — прорычал, подхватывая её под бедра. — Просто в моем меню сегодня только ты.

Аня рефлекторно обхватила меня ногами. Я сделал несколько широких шагов к своему рабочему столу и усадил её прямо на полированную поверхность, небрежным движением локтя смахнув на пол какие-то папки и чертежи.

Встал между её раздвинутых ног, притягивая её за талию вплотную к себе.

— Ты была просто невероятна там, в переговорной, — признался, глядя в её потемневшие, расширенные глаза. — Клянусь, Ань, я думал, что прямо там, при них, закину тебя на стол.

Аня победно усмехнулась. Она чуть откинулась назад, упираясь руками в столешницу, и посмотрела на меня с вызовом.

— Признай, Соболев. Ученица превзошла своего гениального учителя.

Я усмехнулся, медленно скользя ладонями по её бедрам вверх.

— Ты превзошла все мои ожидания, Смирнова. Но не зарывайся. Главный на этом объекте всё ещё я. И прямо сейчас у нас будут практические занятия по сопротивлению материалов.

— Боюсь, Марк Александрович, — она прикусила губу, выгибаясь навстречу моим рукам, когда я потянул вниз молнию. — что моя конструкция опять не выдержит ваших… нагрузок.

— Выдержит. Я всё рассчитал, белка. У нас идеальный запас прочности.

Глава 22

Аня

— Я тебе один раз позволила кончить в меня, а ты уже, я смотрю, решил, что это теперь базовая комплектация? Совсем берега попутал, Соболев? — возмущенно выдыхаю, пытаясь восстановить сбившееся дыхание и стягивая края расстегнутой блузки.

Марк неторопливо отстраняется. Его грудная клетка всё еще тяжело вздымается, а в глазах пляшут абсолютно бесстыдные, сытые искры. Он застегивает брюки с таким невозмутимым видом, будто мы только что кофе попили, а не разнесли половину

— Мне так нравится больше.

— Я и не сомневаюсь! Ребенком меня к себе привязать решил, диктатор хренов?

Марк запрокидывает голову и смеется.

— Уверен, ты сама уже позаботилась о контрацепции, — спокойно парирует он, застегивая ремень.

Молчу.

Замираю с пуговицей в руках, уставившись в его широкую грудь.

Ни хрена я ни о чем не позаботилась.

В Европе я пила таблетки по четкому графику, но потом случился этот тендер, перелет, похороны мамы, срыв в Сибири, переезд к нему, нервы, бессонные ночи над проектом… График сбился к чертовой матери, рецепт остался в Голландии, а из головы всё просто вылетело. И сейчас я с замиранием сердца уже второй раз жду месячных, молясь всем архитектурным богам, чтобы пронесло.

Марк смотрит на меня.

Его руки замирают на пряжке ремня. Самодовольная улыбка медленно, словно споткнувшись о мою реакцию, сходит с его лица. В кабинете повисает тяжелая, звенящая пауза.

— Позаботилась ведь?

— Да-а-а, — неуверенно тяну, отводя взгляд и делая вид, что мне жизненно необходимо отряхнуть пылинку с рукава.

— Ань?

Он делает шаг ко мне. Я инстинктивно вскидываю подбородок, включая защитную реакцию.

— Что Ань⁈ Я двадцать пять лет Аня! Времени не было, ясно? У меня тендер, переезд, куча документации! Я замоталась!

Марк застывает.

— Да господи боже мой, — он тяжело выдыхает и с силой трет лицо обеими руками, словно пытаясь стереть внезапно навалившуюся усталость. — Аня… ты же знаешь, я-то не против ребенка. Вообще не против. Но это твоя карьера, ты только-только начала свой путь, этот правительственный грант, консорциум…

— Ой, не разводи тут педагогические нравоучения, Марк! — раздраженно отмахиваюсь, перебивая его на полуслове. — Разбираться будем по факту проблем. Не всегда всё получается с первого раза, в прошлый раз же пронесло. Просто больше так не делай!

Марк опускает руки. Его бровь медленно, скептически ползет вверх, а взгляд становится до невозможности ироничным.

— Да что ты говоришь, — усмехается он. — Мне ли не знать, как это получается. У меня, помнится, с первого раза отлично получилось.

Я выразительно закатываю глаза, игнорируя его отсылку к Марго. Бросаю взгляд на свои наручные часы, возвращая себе броню ледяного профессионала.

— У нас еще сорок минут до конца обеда, — поднимаю на него насмешливый взгляд. — А ты управился за десять. У тебя там таймер, что ли, встроенный для быстрой заливки фундамента?

Марк картинно прикладывает большую ладонь к груди.

— Ай, — болезненно морщится он, хотя в глазах пляшут смешинки. — Прямо по больному, Смирнова. Я просто был на взводе. Слишком сексуальный главный архитектор мне достался.

Я не выдерживаю. Вся моя напускная злость лопается, как мыльный пузырь, и я искренне смеюсь. Подхожу к нему, мягко расправляя ладонями лацканы его помятого пиджака, и смотрю в эти невыносимо родные черные глаза.

— Пошли, диктатор. Я проголодалась.

— Могу накормить, прямо здесь и сейчас.

Я скептически выгнула бровь, смерив его красноречивым взглядом с ног до головы, и легонько похлопала ладонью по его груди.

— Ой, да ладно тебе, Соболев. Уверен, что потянешь вторую смену подряд? В твоем-то почтенном возрасте технике всё-таки нужно давать время на охлаждение и плановое техобслуживание.

Марк замер.

— В почтенном возрасте? — обманчиво тихим, бархатным голосом переспросил он, делая плавный, угрожающий шаг ко мне.

Я благоразумно отступила назад.

— Ну конечно. Возрастные изменения несущей конструкции, усталость металла… — я едва сдерживала смех, глядя на то, как сужаются его глаза. — А то вдруг ты сейчас на второй заход пойдешь, а у тебя давление скакнет? Или, не дай бог, радикулит прихватит? Я же потом этот чертов консорциум в одиночку не вытяну, если тебя прямо со стола на скорой увезут с инфарктом!

Марк издал короткий, хриплый смешок и в одно неуловимое движение поймал меня за талию, снова притягивая к себе вплотную. Его пальцы жестко сжались на моих боках.

— Радикулит, значит? Инфаркт? — он наклонился, обжигая моё ухо горячим, мстительным шепотом. — Доиграешься, Смирнова. Я тебе сейчас такой инфаркт устрою, что ты до вечера на своих идеальных ногах стоять не сможешь. Будешь фасады для министерства на четвереньках чертить.

— Обещания, одни обещания, но если серьезно, диктатор, пошли есть. Иначе твой главный архитектор сейчас реально упадет в голодный обморок.

Марк тяжело вздохнул, явно борясь с желанием закинуть меня обратно на стол и наглядно доказать свою профпригодность, но всё же нехотя разжал руки.

— Ладно, шантажистка. Пошли кормить твой растущий… или пока еще не растущий организм, — усмехнулся он, намекая на мою забывчивость с таблетками.

— Иди к черту.

— Я с ним живу.

* * *

Мы спустились на первый этаж бизнес-центра, где располагался пафосный, залитый светом ресторан. Я еще не до конца отошла от нашей «практики по сопромату» в кабинете, кровь всё еще приятно пульсировала по венам, а на губах блуждала дурацкая, самодовольная улыбка.

Но ровно до того момента, пока мы не переступили порог зала.

Мой взгляд автоматически просканировал пространство в поисках свободного столика и тут же споткнулся.

У панорамного окна, за столиком, скрытым за кадками с декоративными пальмами, сидели двое. Рита и Паша. И они явно не обсуждали погоду — оба были напряжены как натянутые струны, Паша что-то тихо, но жестко выговаривал, а Рита сидела со скрещенными на груди руками и злым, пылающим лицом.

«Да чтоб вас, — мысленно простонала я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Во всей многомиллионной Москве другого ресторана не нашлось⁈»

Я попыталась затормозить, потянуть Марка в другую сторону, к бару, но было поздно.

Его взгляд, натренированный выхватывать любые дефекты в пространстве, уже зацепился за них. Я физически почувствовала, как фигура Марка рядом со мной мгновенно окаменела. Вся его расслабленность, вся эта вальяжная аура сытого хищника испарилась за долю секунды.

Он молча, чеканя шаг, направился прямо к их столику.

Я бросилась за ним.

Рита заметила отца, когда до них оставалось метра три. Вся краска мгновенно, словно по щелчку выключателя, схлынула с её лица. Она побледнела так, что стала похожа на лист ватмана. Глаза округлились от панического ужаса.

Паша, проследив за её остекленевшим взглядом, обернулся. Он не вздрогнул, но его челюсти плотно сжались.

— Что происходит? — голос Марка разрезал повисшую над столиком тишину. Ровный. Холодный. Пугающий своей абсолютной безэмоциональностью.

Рита судорожно сглотнула и перевела отчаянный, затравленный взгляд на меня.

Я, стоя за широкой спиной Марка, выразительно покрутила пальцем у виска, всем своим видом показывая, какие они идиоты.

— Ни… ничего, папи, — промямлила Рита.

Это прозвучало настолько неубедительно, жалко и фальшиво, что даже младенец понял бы — она врет. Для Марка, который чуял ложь за

Соболев опасно прищурился. Желваки на его скулах заходили ходуном.

Я инстинктивно шагнула вперед и перехватила его ладонь, крепко сжимая широкие, напряженные пальцы. Только бы не сорвался. Только бы не разнес этот ресторан к чертовой матери.

— Паш? — Марк перевел тяжелый, давящий взгляд на своего лучшего инженера и друга.

Паша закрыл глаза. Сделал глубокий, рваный вдох. Он выглядел как человек, который стоит на краю крыши и собирается сделать шаг в бездну.

«Нет, нет, нет. Молчи. Просто молчи!»

Но Паша открыл глаза, посмотрел прямо на Соболева и, явно набравшись сил, произнес:

— Марк… мы давно должны были тебе рассказать.

Су-у-ука.

— Заткнись! — в панике зашипела Ритка, пиная Пашу под столом, но механизм саморазрушения уже был запущен.

— Чего рассказать? — Марк замер. Его голос упал до мертвой, абсолютной мерзлоты.

— Мы любим друг друга.

Время остановилось.

Пальцы Марка с такой нечеловеческой, сокрушительной силой сжали мою ладонь, что я едва не вскрикнула от боли — кости хрустнули. А в следующую секунду он резко разжал руку, отпуская меня, словно обжегшись.

Он смотрел на Пашу. Потом на Риту.

— Чего?

— Пап? — пискнула Рита, вжимаясь в спинку дивана.

Марк не глядя поднял руку жестом заставляя дочь замолчать.

— Ты замужем, — процедил он сквозь стиснутые зубы, обращаясь к ней, но глядя на Пашу..

— Это фиктивный брак, Марк. Она специально вышла за Артура, чтобы скрыть наши отношения и отвести от нас твои подозрения, ему это тоже было выгодно, что бы от него отвязались родители.

Мои глаза чуть не выкатились на лоб.

Я перевела взгляд на Риту — та сидела с открытым ртом, глядя на Пашу с таким же первобытным ужасом, словно он только что выдернул чеку из гранаты и положил ее на стол.

— А? — Марк издал странный, надломленный звук.

Его лицо исказилось. Вся картина мира: идеальный брак дочери со статусным наследником, лучший друг, которому он доверял спину, годы вранья прямо у него под носом — всё это рухнуло и превратилось в пыль.

— Пап! Я всё объясню!

Марк медленно, пугающе плавно поднял руку и указал пальцем прямо в грудь Паше.

— Я… я убью тебя, — голос Соболева звучал как приговор, не подлежащий обжалованию. — Сразу после того, как сверну шею этому ублюдку. Если у тебя есть хоть немного инстинкта самосохранения, Игнатьев, ты прямо сейчас сменишь имя и свалишь из страны.

Марк резко развернулся и широким, тяжелым шагом направился к выходу из ресторана.

Я осталась стоять у столика, тяжело дыша.

Перевела бешеный взгляд с бледного Паши на трясущуюся Риту.

— Вы, блять, больные⁈ Вы вообще соображаете, что сейчас натворили⁈

— Я не думала, что он всё вывалит! — всхлипнула Рита, хватаясь за голову.

— Как думаешь, куда он пошел? — бросила я, уже разворачиваясь и побежала за Марком.

Глава 23

Марк

Кровь в висках пульсировала так, что я почти оглох.

Расстояние от ресторана до стеклянной высотки Воронцовых, которая находилась в соседнем квартале, я преодолел на чистом, первобытном адреналине.

Я не помнил, как шел.

Перед глазами стояла сплошная красная пелена, в которой раз за разом прокручивались слова Паши.

Мой лучший друг. Моя дочь. Фиктивный брак.

Они сделали из меня конченого идиота. Год. Целый год они водили меня за нос, разыгрывая этот дешевый спектакль прямо у меня на глазах.

Охрана на входе в офис Воронцова-младшего даже не дернулась меня останавливать — в этом городе мою физиономию знали слишком хорошо, а то, с каким лицом я сейчас шел к лифтам, ясно давало понять: любой, кто встанет на пути, отправится в реанимацию.

Я поднялся на нужный этаж.

Секретарша в приемной испуганно вскочила, открывая рот, но я просто снес тяжелую дубовую дверь кабинета генерального директора так, что она с грохотом отлетела к стене.

В просторном, залитом светом кабинете шло совещание.

Человек шесть топ-менеджеров в дорогих костюмах сидели за длинным приставным столом, склонившись над графиками. На главе стола сидел Артур.

Все разом замолчали, уставившись на меня.

— Пошли нахрен отсюда! Все. Живо!

Топ-менеджерам повторять не пришлось. Они, как дрессированные крысы, мгновенно побросали свои планшеты и, стараясь не смотреть мне в глаза, ломанулись к выходу, протискиваясь мимо меня в коридор.

В кабинете остался только Артур.

Он медленно поднялся со своего кресла. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула острая тревога.

— Марк Александрович? — его голос звучал ровно, без капли страха. — Что-то случилось? Что-то с Ритой?

Одно упоминание имени моей дочери из уст этого лицемера сорвало мне последние тормоза.

Я в два длинных шага преодолел разделявшее нас расстояние. Схватил его за грудки дорогого итальянского пиджака, скомкав ткань в кулаках, и с нечеловеческой силой впечатал в стену. Удар был такой, что с полки позади него свалилась какая-то статуэтка, разлетевшись вдребезги.

— И чем это ты, скажи мне на милость, запудрил мозги моей дочери, что она согласилась на эту фальшь⁈ — прорычал ему прямо в лицо. Меня трясло. Мышцы свело судорогой от желания просто переломать ему кости.

Артур не дернулся.

Он был со мной одного роста, такой же крепкий и спортивный, и при желании мог бы ответить. Но он даже не попытался сопротивляться. Просто опустил руки вдоль туловища и посмотрел на меня своим трезвым, выдержанным взглядом.

— Давайте успокоимся, Марк Александрович, и спокойно поговорим, — произнес он, даже не повышая голоса.

— Спокойно⁈ — я встряхнул его так, что его затылок снова ударился о панель. — Ты, смеешь говорить мне о спокойствии⁈

В этот момент в коридоре раздался цокот каблуков, и в кабинет влетели запыхавшиеся Рита и Аня.

— Пап! Пап! — Рита в ужасе бросилась ко мне, вцепляясь обеими руками в мое предплечье. Ее пальцы дрожали, по щекам текли слезы, размазывая идеальный макияж. — Отпусти его! Пожалуйста, пап, не надо!

Я тяжело, со свистом втянул воздух.

Красная пелена перед глазами пульсировала, требуя выхода, но пальцы Ани, мягко и уверенно легшие мне на плечо с другой стороны, сработали как стоп-кран.

Я разжал кулаки.

Артур плавно выдохнул, поправляя смятые лацканы пиджака, но с места не сдвинулся, оставаясь стоять между мной и Ритой.

Я отступил на шаг. Посмотрел на дочь, потом на ее «мужа». От абсурдности и мерзости происходящего меня начало физически мутить.

— Год, — глухо произнес я, чувствуя, как голос садится. Я обвел их всех тяжелым, неверящим взглядом. — Год я сидел с вами за одним столом. Я поднимал тосты за вашу семью. Я вливал крупную сумму в твои проекты, Артур, поддерживал твой бизнес своим

Я резко повернулся к Рите. Она сжалась, словно от удара.

— А ты что все это время делала? — выплюнул и каждое слово резало меня самого изнутри. — У тебя вообще достоинства нет? Ты меня уничтожить решила? Сделать из отца посмешище? За что, дочь⁈ Чего тебе не хватало⁈

— Пап… — Рита захлебнулась рыданием. Она закрыла лицо руками, плечи ее судорожно тряслись. — Я не хотела… Я просто боялась… мы с Пашей… он…

Я не выдержал. Из груди вырвался короткий, лающий смешок, от которого Аня рядом со мной напряженно замерла.

— Паша! — я горько рассмеялся, разводя руками. — Мой лучший друг! Отлично устроились! Ну и как, Марго? Ты счастлива? Живу с одним, трахаюсь с другим в тайне от всех! Идеальная современная модель! И когда ты собиралась мне рассказать? Когда бы я внуков от «лучшего друга» нянчить начал, думая, что они Воронцовы⁈

— Марк, хватит! — жестко, с нажимом произнесла Аня, вставая между мной и Ритой. — Ты перегибаешь!

Но в этот момент Артур, до этого молча стоявший у стены, сделал шаг вперед. Он обошел меня и совершенно уверенным, защищающим жестом положил руки Марго на плечи, притягивая ее к себе. Моя дочь, вместо того чтобы отстраниться, инстинктивно подалась к нему, утыкаясь лбом в его грудь и цепляясь за его пиджак.

— Перегибаю? И давно ты знаешь Аня?

Глава 24

Аня.

Воздух в кабинете стал таким густым, что его тяжело было втягивать в легкие. Я знала Марка. Знала, как он маниакально помешан на контроле, как ненавидит ложь, как жестоко карает за предательство. Прямо сейчас, на моих глазах, рушился его мир.

Фундамент, на котором стояла его жизнь, рассыпался в труху: лучший друг, единственная дочь, идеальный зять — все оказались фальшивкой.

Но я не собиралась врать ему. Больше никаких недомолвок. Мы уже заплатили за них слишком высокую цену четыре года назад.

Я расправила плечи и посмотрела ему прямо в глаза.

— О том, что они с Пашей вместе — еще до моего отъезда в Делфт, — ровно и четко произнесла я. — А о том, что брак фиктивный — больше месяца назад. Случайно увидела их в ресторане.

Марк замер.

Его лицо, и без того напряженное, словно покрылось серой цементной коркой. Желваки перестали играть на скулах. Он просто окаменел. В его темных глазах, направленных на меня, начало медленно, страшно расползаться осознание абсолютного, тотального одиночества.

— И не сказала мне?

— Это была не моя тайна, Марк.

Он усмехнулся.

Это был короткий, надломленный звук, в котором не было ни грамма юмора. Это был звук ломающейся стальной балки.

— Не твоя тайна, — повторил он, медленно кивая самому себе. — Потрясающе.

Он сделал шаг назад. Отстранился от меня, от Риты, от Артура. Пространство между нами вдруг показалось непреодолимой пропастью.

— Значит, я здесь единственный идиот, — констатировал Марк, обводя нас всех потухшим, страшным взглядом. — Вы все всё знали. Все, блять, всё знали. Играли свои роли, улыбались мне за ужинами, кивали, а за спиной держали меня за слепого, конченого кретина.

— Папочка, пожалуйста… — Рита снова рванулась к нему, захлебываясь слезами, но Артур удержал ее, крепче прижимая к себе.

Марк посмотрел на этот жест. На то, как его родная дочь, его Марго, прячется от него на груди у чужого мужика, с которым у нее даже нет настоящей семьи.

Его губы скривились в горькой, болезненной гримасе.

— Ты так сильно меня боялась, Марго? — хрипло спросил он. Вся его ярость куда-то испарилась, оставив только зияющую, черную пустоту. — Вы все так сильно меня боялись, что предпочли годами вариться в этом дерьме, лишь бы не сказать мне правду? Я для вас кто? Надзиратель? Тюремщик?

— Ты бы не понял! — выкрикнула Рита сквозь рыдания. — Ты бы уничтожил Пашу!

— Я бы, блять, попытался понять! — рявкнул он, и в его голосе прорвалась такая невыносимая боль, что у меня сжалось сердце. — Ты моя дочь! Если бы ты пришла и сказала: «Папа, я люблю его», я бы… да, я бы сломал ему челюсть, но я бы не позволил тебе превращать свою жизнь в этот позорный цирк!

Марк тяжело, со свистом втянул воздух. Провел дрожащей ладонью по лицу.

Он перевел взгляд на меня.

И вот этот взгляд я не забуду никогда.

В нем было разочарование такой силы, что оно физически било под дых. Он смотрел на меня так, словно я только что воткнула ему нож в спину и провернула его.

— А ты… Мой самый «честный» человек. Мой «запас прочности». Ты стояла рядом со мной, спала в моей постели, смотрела мне в глаза… и тоже молчала.

— Марк, я… — сделала шаг к нему, протягивая руку, но он резко, как от огня, отшатнулся.

— Не трогай меня.

Он развернулся. Его спина была напряжена как натянутая струна. Широким, тяжелым шагом он направился к выходу из кабинета.

Я застыла на секунду, чувствуя, как внутри всё обрывается.

— Рит, разбирись со своим мужем и Пашей. И желательно так, чтобы больше никто не пострадал.

Я вылетела в коридор.

— Марк! — крикнула, увидев его широкую спину у лифтов.

Он не обернулся. Просто с силой вдавил кнопку вызова. Створки как раз начали разъезжаться, когда я подлетела к нему, вцепившись в рукав его пиджака.

— Марк, послушай меня!

Он грубо, одним резким движением выдернул свою руку из моей хватки. Шагнул в пустую кабину лифта.

— Выйди, Смирнова. Мне не о чем с тобой разговаривать.

— Я не выйду!

Кабина дрогнула и пошла вниз.

Мы стояли в замкнутом пространстве. Марк отвернулся, глядя на свое отражение в хромированной двери. Желваки на его лице ходили ходуном, грудь тяжело вздымалась. Он был похож на раненого зверя, которого загнали в угол.

— За что ты так со мной, Ань? Я же верил тебе. Только тебе одной.

У меня на глаза навернулись слезы, но я сжала кулаки, заставляя себя говорить твердо.

— Потому что я не имела права ломать ее жизнь, Марк! Да, я знала! Я узнала об этом случайно! Рита умоляла меня молчать. Это была ее тайна, ее боль! Как ты себе это представляешь? Я прихожу к тебе и говорю: «Марк, твоя дочь спит с твоим другом»? Что бы ты сделал⁈

— Я бы решил эту проблему! — рявкнул он, поворачиваясь ко мне.

— Ты бы устроил бойню! Ты бы уничтожил всё вокруг! И Рита знала это! Она боялась не того, что ты поругаешься

Я подошла к нему вплотную. Задрала голову, глядя прямо в его пылающие от боли и гнева глаза.

— Марк, ты не бог. Ты не можешь контролировать всех и вся. Люди совершают ошибки. Рита совершила глупость, выйдя замуж за Артура, но это ее глупость! Ее жизнь! И я молчала не потому, что держала тебя за идиота. Я молчала, потому что я ее подруга. Если бы я предала ее доверие, я бы ничем не отличалась от тех, кто предавал меня.

Он смотрел на меня. Тяжело, не моргая.

— Вы сделали из меня монстра, — с горечью выдохнул он, и эти слова ударили меня сильнее любой пощечины. — В моем собственном доме, в моей собственной семье… я для вас всех просто ебаный тиран, от которого нужно прятаться.

— Ты не монстр. Ты просто человек, Марк. Который слишком сильно любит и слишком сильно давит.

Лифт мягко затормозил на первом этаже. Двери разъехались.

— Мне нужно побыть одному, Ань, — тихо сказал он, выходя в холл. — Поезжай в квартиру, я поеду в дом.

— Марк…

— Пожалуйста, — он остановился и бросил на меня взгляд через плечо. Взгляд абсолютно измотанного мужчины. — Просто дай мне время.

* * *

Я сидела за кухонным островом в нашей с Марком городской квартире и тупо смотрела в чашку с гребаным ромашковым чаем.

Больше всего на свете мне сейчас хотелось налить себе виски. Хотелось, чтобы алкоголь обжег горло и хоть немного приглушил этот непрекращающийся звон в ушах. Но Ритка, притащившаяся за мной следом, наотрез отказалась пить и мне не дала, заявив, что «нам нужна трезвая голова».

И вот теперь мы пили чай.

Точнее, я смотрела на него, а Рита плакала.

Она плакала уже, наверное, часа полтора. Непрерывно, надрывно, размазывая по лицу остатки туши и комкая бумажные салфетки.

Сначала мне было ее жаль.

Я гладила ее по спине, успокаивала, говорила, что Марк остынет. Но сейчас, слушая ее бесконечные всхлипы, я чувствовала, как внутри меня медленно, но верно закипает глухая, токсичная ярость.

Моя выдержка давала критическую трещину.

Я смотрела на Власову и понимала, что история сделала полный, мать его, оборот. Дежавю било под дых. Снова. Снова из-за ее тайн у меня рушится всё с Марком.

Четыре года назад я потеряла его, потому что скрыла правду о Вере, спасая Ритину шкуру. И вот сегодня, когда мы только-только склеили наш фундамент… я снова стою перед ним в роли предательницы, потому что прикрывала очередной Риткин секрет.

Я сжала пальцы на теплой кружке так, что побелели костяшки, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не сорваться и не наорать на нее.

— Он никогда меня не простит, — в сотый раз за вечер простонала Рита, утыкаясь мокрым лицом в сложенные на столе руки. — Ты видела его глаза? Он смотрел на меня так, словно я умерла.

Я тяжело выдохнула, чувствуя, как дергается веко.

— Куда он денется, Рит, — мой голос прозвучал суше, чем я планировала. — Если уж он простил меня спустя четыре года… и тебя простит. Покипит, покрушит мебель, уволит половину офиса, а потом остынет.

Рита подняла голову. Ее глаза были красными и опухшими.

— Он тебя любит, Ань. Это другое, — всхлипнула она, шмыгая носом.

Я раздраженно закатила глаза.

— Вот именно. Это другое. Ты его дочь, Рита! И он уж точно не любит меня сильнее, чем тебя. Его любовь ко мне — это приобретенное, а ты — его фундамент, его кровь. Он ради тебя небоскребы сносил и с нуля строил.

Она нервно комкала мокрую салфетку. В ее взгляде плескалась такая детская, искренняя неуверенность, совершенно не вяжущаяся с образом светской львицы.

— Ты думаешь?

— Не неси чушь, Власова. Конечно! Ты его единственная дочь! Что бы ты ни натворила, за кого бы фиктивно ни вышла замуж и с кем бы ни спала, он никогда от тебя не откажется. Да, ему сейчас больно, его гордость и контроль растоптали. Но он отец.

Рита замолчала.

Она долго смотрела куда-то в пустоту перед собой. Ее грудная клетка прерывисто вздымалась от недавних слез. Она опустила глаза на свою чашку с остывшим чаем, провела пальцем по ободку и вдруг совершенно спокойным, тихим, почти будничным голосом произнесла:

— Тогда надо было, наверное, ему рассказать, что я беременна.

Глава 25

Время остановилось.

Гравитация в этой кухне просто перестала существовать. Мой мозг просто отказался обрабатывать поступившую информацию.

Чашка с ромашковым чаем выскользнула из моих ослабевших пальцев.

Звонкий, оглушительный грохот фарфора разорвал тишину квартиры. Осколки брызнули во все стороны. Горячий чай плеснул мне на лодыжку, но я даже не дернулась. Я вообще перестала чувствовать свое тело.

— Что? — звук вырвался из моего горла сиплым, сдавленным выдохом.

Рита вздрогнула от грохота разбитой посуды, инстинктивно поджимая под себя ноги. Она подняла на меня затравленный, виноватый взгляд и нервно сглотнула.

— Восемь недель, — прошептала она, обхватывая себя руками за плечи. — Я узнала три дня назад.

Я стояла, замерев соляным столбом, и смотрела на нее.

Беременна. Восемь недель.

Фиктивно замужем за Артуром Воронцовым. Спит с Пашей Игнатьевым.

Это был уже не просто сбой в несущей конструкции. Это было прямое попадание авиабомбы в центр здания.

— Пашин? — спросила, хотя ответ казался мне абсолютно очевидным.

Но, глядя на то, как Ритка нервно поджимает дрожащие губы и отводит от меня взгляд, я почувствовала, как остатки кислорода выгорают в легких.

— Рита?

Она снова начала плакать. Навзрыд, пряча лицо в ладонях.

— Артур? — мой голос упал до неверящего шепота.

Она отрицательно покачала головой.

— Я… я не знаю, Ань.

— Как это, блять, не знаю⁈

— Да вот так! — истерично выкрикнула Рита сквозь слезы, размазывая тушь по щекам. — У нас с Пашей давно уже ничего нет! Я от него отвязаться все никак не могу, задолбал он меня своими эмоциональными качелями! Мы в очередной раз разругались в хлам. Потом я пришла домой, поругалась еще и с Артуром из-за этой его «деревенщины». Уехала, пошла в клуб и напилась. В ноль, Ань. А когда проснулась — оказалась в каком-то гребаном отеле. Я даже не знаю, кто это был! Видела просто мужскую спину и свалила оттуда так быстро, как только смогла!

В кухне повисла мертвая, оглушающая тишина.

В архитектуре бывают моменты, когда ты понимаешь: здание не просто дало трещину. Под ним образовалась карстовая воронка, и оно прямо сейчас на твоих глазах уходит под землю, утягивая за собой весь квартал.

Я

Дочь Марка Соболева. Наследница строительной империи. Замужем за Артуром Воронцовым. Тайная любовница Паши Игнатьева.

Беременна от случайного мужика из клуба, чью видела только спину.

Я начала истерично, абсолютно неадекватно смеяться. Я смеялась так, что мне пришлось опереться руками о столешницу, чтобы не упасть.

— Ань… Анечка, не пугай меня, — пропищала Рита, вжимаясь в барный стул.

— Я тебя пугаю⁈ Рита, ты вообще понимаешь масштаб пиздеца⁈

Рита побледнела еще сильнее, если это вообще было возможно.

— Может я просто по тихому аборт сделаю и все?

Слово «аборт» повисло в воздухе, смешавшись с запахом пролитого ромашкового чая.

Я смотрела на Риту. На эту избалованную, запутавшуюся девочку, которая привыкла, что все ее проблемы решают либо деньги отца, либо удачное стечение обстоятельств.

Моя истерика вдруг выключилась.

Словно сработал аварийный рубильник.

На смену панике пришла ледяная, кристальная, взрослая ясность. Я больше не была студенткой, покрывающей подружку перед строгим папой. Я была женщиной, которая только что из-за чужих игр потеряла фундамент собственной жизни.

Я сделала медленный вдох, обошла осколки разбитой чашки и встала прямо напротив Власовой.

— По-тихому? Опять «по-тихому», Рита?

Я оперлась ладонями о столешницу, нависая над ней.

— Послушай меня внимательно. Ребенок, аборт — это твое тело и твое право. Я не моралистка и судить тебя за это не собираюсь. Но ты вообще слышишь себя⁈ Тебе двадцать пять лет, Власова! Ты взрослая женщина, а ведешь себя как нашкодивший подросток, который разбил вазу и теперь пытается замести осколки под ковер, пока никто не увидел!

— Ань, я не могу… я боюсь, — всхлипнула она, закрывая лицо руками.

— Хватит! Хватит бояться, Рит! Твой страх и твое вранье уже разнесли всё к чертовой матери! Посмотри на меня. Посмотри!

Она зажмурилась, но я схватила ее за запястья и заставила опустить руки от лица.

— Я сегодня потеряла человека, которого люблю, — мой голос дрогнул, в горле встал колючий ком, но я проглотила его, глядя ей прямо в глаза. — Марк смотрел на меня с такой болью, словно я его убила. И знаешь почему? Потому что я, как идиотка, играла в твое «по-тихому»! Я покрывала твои секреты. И к чему это привело? Кому от этого стало лучше⁈

По щекам Риты градом катились слезы, но она не отводила взгляд.

— Ты думаешь, что сможешь сделать аборт по-тихому? Ты невестка Воронцовых! За каждым твоим шагом следят, у тебя личный водитель, охрана, служба безопасности! Любая клиника сольет эту информацию твоему мужу или отцу быстрее, чем ты успеешь выйти из наркоза! А когда Марк узнает об этом… когда он поймет, что ты снова ему соврала, да еще и в таком… это убьет его окончательно.

— Он убьет Пашу… — прошептала она помертвевшими губами. — Если он сорвется к нему сейчас…

— Да забудь ты про Пашу! Очнись, Марго! Марк не поедет к нему. Он не поедет бить морды и устраивать разборки. Твой отец сейчас заперся в своем гребаном бетонном доме один. Он не злится, Рит. Он сломан. Понимаешь? Его предали самые близкие люди. Он сейчас выжигает внутри себя всё живое, потому что его мир рухнул. Паша для него больше не существует. Артур — пустое место. У него осталась только ты. И если ты сейчас продолжишь врать…

Я отпустила ее запястья и выпрямилась. Усталость навалилась на плечи бетонной плитой.

— Ты должна повзрослеть, Рита. Прямо сегодня. Прямо сейчас. Перестань прятаться за спины мужчин, за фиктивные браки и за меня.

— И что мне делать? — ее голос дрожал, в нем звучала абсолютная, неприкрытая паника. — Ань, умоляю, скажи, что мне делать? Я не знаю, от кого я беременна, я не знаю, как жить с Артуром, я потеряла отца…

Я тяжело вздохнула, глядя на ее растрепанные волосы и потекшую тушь. Несмотря на всю злость, мне было ее до одури жаль.

— Во-первых, ты немедленно прекращаешь этот цирк с Артуром. Завтра же вы садитесь и решаете вопрос о разводе. Без скандалов, без отцов, сами. Вы два взрослых человека. Во-вторых, ты идешь в нормальную клинику, сдаешь анализы и принимаешь взрослое, осознанное решение насчет ребенка. Сама.

Я сделала паузу, глядя в ее заплаканное лицо.

— А в-третьих… ты поедешь к Марку. Не сегодня. Дай ему время выдохнуть. Поедешь и расскажешь ему всё. От начала и до конца.

— Он меня выгонит.

— Может и выгонит, — честно ответила я. — Может, наорет так, что оглохнешь. Но это будет правда. И это единственный шанс когда-нибудь восстановить ваш фундамент. Вранье вас уже уничтожило. Пора пробовать строить набело.

Рита судорожно всхлипнула, кивнула и вдруг потянулась ко мне, обхватывая за талию и утыкаясь лицом мне в живот. Она плакала тихо, горько, словно маленькая девочка, которая наконец-то призналась в том, что разбила ту самую вазу.

Глава 26

Сквозь тяжелую, вязкую пелену сна я почувствовала, как меня тянут назад.

Моя спина впечаталась во что-то большое, твердое и невыносимо горячее. Сильная рука собственнически легла поперек моего живота, прижимая к себе с такой силой, словно я могла раствориться в воздухе.

Я резко открыла глаза.

В спальне стояла непроглядная темнота, лишь сквозь щель в плотных шторах пробивался тусклый свет уличного фонаря. Мои ноздри тут же уловили терпкий, тяжелый запах виски. Он исходил от мужчины, который прямо сейчас уткнулся носом куда-то между моей шеей и плечом, тяжело и неровно дыша.

Я скосила глаза на электронные часы на тумбочке. Пять утра.

Мое сердце сжалось. Он всё-таки приехал ко мне. После всего того кошмара, который обрушился на него днем в офисе Артура, после предательства Паши и Риты, он напился, но пришел туда, где была я.

Я осторожно накрыла его тяжелую ладонь своей и повернула голову.

— Ты как?

Марк шумно втянул воздух, зарываясь лицом в мои волосы.

— Еще раз соврешь мне, белка, и я за себя не ручаюсь, — его голос звучал глухо, с сиплым, алкогольным хрипом. Он чуть подался вперед и мягко, обжигающе поцеловал меня в открытое плечо.

Я прикусила губу.

— Ну, теоретически я не врала, а просто не рассказала.

Марк замер. Его рука на моем животе напряглась.

— Тогда перефразирую, еще раз мне что-то не расскажешь, и я за себя не ручаюсь.

«Ну блиииин», — мысленно простонала я про себя, чувствуя, как внутри всё обрывается.

Я инстинктивно прикусила щеку с внутренней стороны. Моя реакция — эта секундная заминка, выдали меня с головой.

Марк резко поднялся, опираясь на локоть, и навис надо мной.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине бежит холодок. Перед глазами тут же встало заплаканное лицо Риты, ее трясущиеся руки.

— Не могу.

— Аня!

Он резко вскакивает с кровати. Его ведет в сторону — алкоголь всё-таки берет свое, он тяжело качается, но чудом удерживается на ногах, опираясь рукой о край матраса.

— Ну ты серьезно? Добить меня хотите⁈

Видеть его таким — сломленным, пьяным, потерявшим опору — было невыносимо. Я села на кровати, натягивая на себя одеяло.

— Давай завтра поговорим, как протрезвеешь. Рита сама тебе всё расскажет.

Марк замирает. Его брови сходятся на переносице в жесткую складку.

— Опять Марго?

— Она сказала, сама всё расскажет. Правда, Марк. Ну некрасиво будет, если я сейчас всё разболтаю. Это её жизнь, дай ей шанс исправить всё самой.

Он молчит.

Смотрит на меня сверху вниз долгим, тяжелым, раскаленным взглядом.

— Раздевайся.

Это звучит не как просьба. Это приказ. Короткий, хлесткий, брошенный низким, вибрирующим баритоном.

Я растерянно моргаю.

— Что?

— Раздевайся, Аня, — он делает шаг ко мне, нависая над кроватью. Глаза полыхают абсолютно диким, голодным огнем. — Я

уже

за себя не ручаюсь.

Мое сердце срывается в бешеный галоп.

Я смотрю на его напряженные плечи, на расстегнутую рубашку, из-под которой виднеется литая грудь, и понимаю, что спорить сейчас бесполезно.

Да и, если честно, не хочется.

Дрожащими пальцами стягиваю с себя тонкую майку.

Ткань скользит по коже, и я отбрасываю ее куда-то в сторону. В комнате повисает звенящая тишина, прерываемая лишь нашим тяжелым дыханием.

Его взгляд становится еще темнее, скользя по моему телу. В этих глазах нет ни капли прежнего спокойствия — только первобытный инстинкт, заставляющий меня дрожать то ли от страха, то ли от сладкого предвкушения. Воздух вокруг словно наэлектризован, каждый вдох дается с трудом.

Не разрывая зрительного контакта, он медленно стягивает с себя рубашку и небрежно бросает ее на пол. Затем его пальцы опускаются к пряжке. Резкий металлический щелчок бьет по нервам. Я завороженно смотрю, как он вытягивает из шлевок темный кожаный ремень и складывает его пополам.

— Заведи руки за голову, — хрипло, почти рыча, командует он.

— Что?

— Поиграем белка.

По телу разливается сладкий, тягучий жар.

Я даже как-то оживилась, сонливость как рукой сняло.

Господи, да я ведь всегда мечтала о чем-то подобном! Фантазировала втайне, представляла, как он перехватывает контроль, берет надо мной абсолютную власть, связывает, подчиняет… Но я жутко стеснялась даже заикнуться ему об этих своих темных желаниях. А сейчас… сейчас всё происходило само собой.

— Серьезно?

— Я серьезен как никогда, — хрипло выдыхает он, и в его голосе вибрирует такая первобытная, мужская уверенность, от которой низ живота мгновенно сводит горячей судорогой. Одной рукой он властно перехватывает мои запястья, а второй быстро и уверенно оборачивает вокруг них жесткую кожу ремня, надежно фиксируя мои руки.

Толкает меня обратно на подушки.

Кожаная петля надежно, но безболезненно фиксирует запястья. Я пытаюсь пошевелить ими, и от этого легкого трения кожи о кожу по спине бежит дрожь возбуждения.

Марк нависает сверху.

В его глазах плещется безумие.

Никакого контроля, никакого холодного расчета генерального директора. Сейчас передо мной хищник, сорвавшийся с цепи, пьяный от алкоголя, злости и желания.

Таким я его не знала.

Он опускает голову, и его губы касаются моей шеи. Горячее, сбитое дыхание обжигает кожу.

— Что она тебе сказала? — шепчет он прямо в пульсирующую венку, а его ладонь медленно, дразняще скользит от моего колена вверх по бедру.

— М-марк… — мой голос дрожит и ломается. — Я обещала…

Его пальцы достигают внутренней стороны бедра, едва касаясь самых чувствительных мест, и тут же отстраняются, вычерчивая круги на животе.

— Неправильный ответ, белка.

Он наклоняется ниже.

Его рот захватывает затвердевший сосок, влажно сжимая его, пока пальцы другой руки скользят между моих ног.

Я судорожно выгибаюсь навстречу его руке, ожидая привычного, уверенного напора, но он действует иначе. Он едва-едва касается меня. Легко. Невесомо.

В его движениях нет ни капли грубости. Он не причиняет мне боли, нет. Марк никогда бы не сделал мне больно. То, что он делает сейчас, — это не насилие, это изощренная, сводящая с ума пытка.

Его пальцы находят мой центр, и он начинает медленный, тягучий ритм. Мое дыхание срывается на стон. Я ерзаю на простынях, пытаясь насадиться на его руку глубже, получить больше, но он тут же меняет угол, отстраняется, оставляя меня жадно глотать воздух.

— Рассказывай, — рычит мне в губы, переходя на страстные, рваные поцелуи. Вкус виски, горечи и мужской одержимости заполняет меня целиком.

— Не-е-ет, — скулю, дергая связанными руками. — Пожалуйста, Марк…

— Пожалуйста — что? — он снова опускает руку ниже, на этот раз проникая внутрь одним пальцем, большим лаская клитор. Ритм ускоряется.

Перед глазами начинают плясать цветные пятна. Мое тело, истосковавшееся по нему, отзывается мгновенно. Волна удовольствия начинает закручиваться тугой пружиной где-то внизу живота. Еще немного, еще чуть-чуть…

И вдруг он останавливается.

Просто убирает руку. Совсем.

— А-ах! — из моего горла вырывается полувсхлип-полукрик отчаяния. Тело горит, нервы натянуты как струны, требуя разрядки, которую у меня так жестоко отняли.

Он нависает надо мной, опираясь на локти. Его грудь тяжело вздымается. Взгляд — темный омут, в котором мерцают искры издевки и дикого голода. Он смотрит на мое лицо, на вздымающуюся грудь, на прикусанные губы.

Боже…

Ему нравится моя беспомощность. Он упивается ею.

— Что такое, малыш? Чего ты хочешь? — издевательски ласково тянет он, проводя костяшками пальцев по моей щеке.

— Ты… ты издеваешься надо мной… — тяжело дышу, извиваясь на кровати. Внутри всё ноет от нереализованного желания. Пустота между ног пульсирует, требуя его прикосновений.

— Я же сказал, что не ручаюсь за себя. — Он наклоняется и проводит языком по моей ключице, заставляя меня снова выгнуться в дугу. — Расскажи мне всё, Аня. И я дам тебе то, что ты хочешь. Одно твое слово, и я заставлю тебя кончать так долго, что ты забудешь свое имя.

— Это шантаж, Соболев… — хнычу, кусая губы.

— Это допрос с пристрастием.

Он снова опускает ладонь на мой живот, спускаясь ниже. На этот раз он не использует пальцы. Он сдвигается вниз, раздвигая мои колени шире, и я чувствую горячее дыхание там, где я горю сильнее всего.

Его язык касается меня — влажно, уверенно, точно по оголенному нерву. Я вскрикиваю, вскидывая таз.

Марк обхватывает мои бедра жесткой хваткой, не давая сдвинуться ни на миллиметр. Он терзает меня губами и языком, доводя до исступления.

Сладкая дрожь снова накатывает, сметая все мысли. Беременность Марго,

Разрядка уже так близко.

Я чувствую искры на кончиках пальцев, мышцы сокращаются в предвкушении взрыва…

И он снова отстраняется.

— Нет! — я чуть ли не плачу, открывая глаза.

Марк поднимается, тяжело дыша, и смотрит на меня сверху вниз. Его волосы растрепаны, а глаза горят победным, сумасшедшим огнем. Он знает, что делает со мной. Он видит, как я сгораю заживо.

— Рассказывай.

Он расстегивает брюки.

— Ты сведешь меня с ума… — шепчу, понимая, что проиграла. В этой игре у меня не было ни единого шанса.

Новый, дикий, необузданный Марк пугал меня, но в то же время возбуждал до такой степени, что я готова была продать душу дьяволу, лишь бы он сейчас оказался во мне.

И он это знал.

Знал и наслаждался каждой секундой своей тотальной, абсолютной власти.

Он избавляется от последних элементов одежды с какой-то пугающей, хищной грацией. Воздух в спальне становится настолько плотным, что его тяжело вдыхать.

Марк нависает надо мной.

Его широкие плечи заслоняют тусклый свет ночника, а взгляд, еще секунду назад горевший безумным азартом, вдруг становится пронзительно-серьезным. Сканирующим. Он опирается руками по обе стороны от моего лица и медленно наклоняется.

— Ты же знаешь, что я не причиню тебе вреда, белка? — его голос звучит низко, вибрируя где-то в самой глубине его груди.

Я судорожно сглатываю, глядя в эти черные, непроницаемые омуты, и киваю.

Конечно же, я знаю. Это Марк. Мой диктатор, мой личный кошмар и моя единственная защита. Он может довести меня до исступления, может разрушить мою нервную систему, но он никогда не сделает мне по-настоящему больно.

— И ты знаешь, что всегда можешь меня остановить, и я остановлюсь… — чеканит каждое слово, фиксируя мой взгляд, требуя вербального подтверждения.

— Да. Да, Марк.

Его губы трогает жесткая, удовлетворенная усмешка.

— Хорошо.

Он перехватывает мои бедра своими большими, горячими ладонями. Жестко. Бескомпромиссно. И входит в меня. На всю длину, одним слитным, сокрушительным толчком.

Из моего горла вырывается стон.

Тело, уже раскаленное его предыдущими ласками и измученное ожиданием, отзывается мощнейшей вспышкой. Я инстинктивно дергаюсь навстречу готовая отдаться этому ритму, готовая получить разрядку прямо сейчас.

Но Марк замирает.

Он стискивает зубы, на шее вздуваются вены. Он заставляет себя остановиться, когда мы оба находимся на самом краю.

— Куда торопишься?

Он начинает двигаться. Медленно. Тягуче. Выверенно до миллиметра. Каждый его толчок — это пытка чистым удовольствием. Я смотрю на него снизу вверх и вдруг понимаю, с какой сокрушительной силой он всё это время себя сдерживал.

Всю эту правильную, стерильную жизнь. Весь его самоконтроль, вся эта бетонная броня, которой он отгораживался от мира и от своих чувств ко мне, сейчас рухнула.

Ему

нравится

это.

Боже, он в абсолютном, животном восторге от того, что делает со мной. Я вижу это в его расширенных зрачках, в том, как раздуваются его ноздри, в хищном оскале, исказившем его красивое лицо.

Темп нарастает.

Становится жестким, первобытным. Кровать под нами жалобно скрипит.

Марк наматывает прядь моих растрепанных волос на кулак, чуть оттягивая мою голову назад, заставляя выгнуть шею. Его губы обжигают кожу. Зубы смыкаются на моем плече — не больно, нет, это легкий, дразнящий, звериный укус, от которого адреналин взрывается в венах.

Он покусывает ключицы, шею, оставляя влажные, горячие следы, распаляя меня до состояния полного невменоза.

— Марк… Марк, пожалуйста!

Напряжение внизу живота скручивается в тугую, звенящую спираль. Искры бьют по нервным окончаниям. Еще пара толчков, и я сорвусь.

— Рассказывай, Аня. Что с моей дочерью? — требует он, не сбавляя темпа, но намеренно не задевая ту самую точку, которая нужна мне для разрядки.

— Не сейчас! Умоляю! Дай мне…

— Нет.

Он резко меняет позицию. Жестко перехватывает мою правую ногу и закидывает ее себе на широкое плечо, кардинально меняя угол.

Я вскрикиваю. Проникновение становится настолько глубоким, настолько ошеломляюще точным, что перед глазами вспыхивают белые пятна.

Он делает несколько глубоких, мощных выпадов, доводя меня до самой грани. Мое дыхание останавливается. Я готова закричать, мышцы уже начинают сокращаться для оргазма…

И он снова замирает. Просто останавливается, удерживая меня на этом мучительном пике, не давая упасть.

— Соболев… я ненавижу тебя, — всхлипываю, дергая связанными руками, по лицу катятся слезы от бессилия и переизбытка чувств.

— Говори, белка. Одно предложение, и я отправлю тебя в космос.

Он делает одно короткое, дразнящее движение бедрами. Прямо по оголенному нерву.

Меня выгибает дугой. Я не могу больше терпеть. Моя хваленая выдержка, моя лояльность к Рите, всё это стирается в пыль под давлением его животного магнетизма и… и этой невыносимой, сладкой пытки.

Я ломаюсь.

Больше не могу держать эту тайну, не тогда, когда мое тело буквально плавится в его руках, умоляя о пощаде. По щекам катятся горячие слезы — от бессилия, от стыда перед подругой и от того, как сильно, до одури, я хочу этого мужчину.

— Она беременна! — выкрикиваю, срываясь на рыдания. — Рита беременна! Восемь недель! И она понятия не имеет, от кого!

Его черные глаза вспыхивают триумфальным, дьявольским огнем.

— Умница, — хрипло, с глубоким удовлетворением выдыхает он мне прямо в губы.

И он сдерживает свое обещание. Тормоза отказывают окончательно.

Марк меняет угол с такой пугающей, первобытной резкостью, что я вскрикиваю. Он опускает мою ногу со своего плеча, жестко подхватывает меня под ягодицы, приподнимая таз, и его рука скользит между наших тел.

Я жду привычного ритма, но он делает то, чего не делал никогда раньше. Его проникновения становятся короткими, но невыносимо точными, бьющими в одну-единственную, скрытую точку глубоко внутри, а большой палец одновременно с этим начинает жестко, безжалостно ласкать мой пульсирующий центр.

Это слишком. Это просто перегрузка всех систем.

Внизу живота вдруг начинает собираться что-то странное. Не просто привычное натяжение перед оргазмом, а тяжелое, горячее давление. Словно внутри меня натягивается тетива, готовая лопнуть, и вместе с ней поднимается обжигающая, жидкая волна.

Мне на долю секунды становится страшно. Я никогда такого не чувствовала. Это распирающее чувство полноты пугает, мне кажется, что я теряю контроль не только над разумом, но и над собственной физиологией.

— Марк… Марк, стой, мне кажется, я… я сейчас… — панически лепечу, пытаясь сдвинуть бедра, чтобы сбежать от этого пугающего, нарастающего давления.

Но его хватка железобетонная. Он прижимает меня к себе, не давая сдвинуться ни на миллиметр.

— Давай, белка. Отпусти всё, — рычит, ускоряя этот сумасшедший, выверенный ритм до предела. — Отдай мне всё.

И дамбу прорывает.

Я бьюсь в его руках, пока эта раскаленная волна выплескивается из меня, затапливая всё вокруг, пропитывая смятые простыни. Вспышка следует за вспышкой, тело бьет крупной дрожью, и я просто растворяюсь в этом жидком, слепящем экстазе, не в силах даже вдохнуть.

Сквозь гул собственной крови в ушах я чувствую, как Марк делает несколько последних, сокрушительных толчков и с глухим, гортанным стоном изливается в меня, наваливаясь всем своим тяжелым, влажным от пота телом на мою грудь.

Мы лежим так, наверное, целую вечность.

Только звук нашего сбитого, хриплого дыхания и стук двух бешено колотящихся сердец. Я лежу с закрытыми глазами, не чувствуя ни рук, ни ног. Мой мозг, переживший только что короткое замыкание, медленно начинает перезагружаться.

Я чувствую влагу под собой. Её слишком много. Нереально много.

До меня медленно, по кусочкам доходит осознание того,

что

именно сейчас произошло. Мой организм, который всегда работал как швейцарские часы, выдал реакцию, о которой я только читала.

Открываю глаза.

Марк приподнимается на локтях, нависая надо мной. Его волосы растрепаны, грудь тяжело вздымается, а во взгляде, устремленном на меня, плещется абсолютное, собственническое обожание. Он опускает взгляд ниже, оценивая масштаб «катастрофы» на своих дорогих простынях.

Я делаю глубокий, рваный вдох, пытаюсь пошевелить всё еще привязанными к спинке кровати руками, и смотрю ему прямо в глаза.

— Вот что ты натворил, — хрипло, всё еще дрожащим от спазмов голосом выдыхаю я. — Живо развяжи меня.

Марк не торопится.

Его губы медленно расползаются в самодовольной, дьявольской усмешке. Он наклоняется, мягко, почти трепетно целует меня в припухшие, искусанные губы, смакуя мой вкус, а затем тянется одной рукой.

Кожаный ремень ослабевает, выпуская мои затекшие запястья.

— Я сделал ровно то, что и хотел, — бархатным, глубоким баритоном произносит он, переплетая свои пальцы с моими и прижимая мою ладонь к своим губам. Его темные глаза вспыхивают дерзким, победным огнем. — Уверен, твой адвокат до такого тебя не доводил.

Глава 27

Марк

Я лежал на спине, тяжело дыша, и чувствовал себя так, словно только что голыми руками возвел Эмпайр-стейт-билдинг.

Абсолютный, звенящий, тотальный триумф.

Мой мозг плавился от передозировки эндорфинов и адреналина.

Моя женщина, моя упрямая, колючая сибирская белка, только что рассыпалась на атомы прямо в моих руках, оставив на этих гребаных простынях всю свою напускную европейскую сдержанность. Я взломал её систему. Снес все её несущие стены и доказал, кому она принадлежит на самом деле.

Я повернул голову, собираясь притянуть её к себе, зарыться носом в её влажные волосы и сказать какую-нибудь самодовольную пошлость, но… замер.

Аня лежала, отвернувшись, подтянув колени к груди. Ее плечи мелко, судорожно вздрагивали.

В тишине спальни, сквозь шум дождя за окном, я отчетливо услышал тихий, сдавленный всхлип.

Она плакала.

Весь мой животный восторг мгновенно испарился, сменившись ледяным, парализующим ужасом.

Твою мать. Перегнул. Слишком сильно надавил, слишком жестко взял, довел её до предела, и теперь её психика просто не выдержала.

Я мгновенно подскочил на локтях, пододвигаясь к ней вплотную.

Осторожно, боясь напугать еще больше, обхватил ее за вздрагивающие плечи и перевернул на спину. Аня тут же закрыла лицо обеими руками. По ее щекам, из-под пальцев, текли слезы.

Мое сердце оборвалось.

— Маленькая моя, ну ты чего? — мой голос дрогнул, потеряв всю властность. Я мягко убрал прилипшие пряди с её лба, начал судорожно, покрывать поцелуями ее мокрые щеки, виски, искусанные губы. — Прости… ну сказала бы стоп, я бы остановился. Клянусь, я бы сразу остановился.

Аня вдруг резко, почти грубо убрала руки от лица.

Она посмотрела на меня. В её покрасневших, блестящих от слез глазах не было ни капли страха или травмы. Там плескалось такое искреннее, доведенное до абсолюта возмущение, что я даже моргнул.

— Ты… идиот с манией величия, — всхлипнув, выплюнула она. — Я, блять, говорила стоп!

Я нахмурился. Мозг лихорадочно попытался отмотать пленку назад.

— Да?

Говорила? Серьезно? Видимо, у меня забрало упало настолько глухо, что я просто оглох ко всему, кроме звуков её стонов и собственного пульса.

Она сжала кулак и несильно, но ощутимо ударила меня по плечу.

— Ну прости, — я виновато погладил её по бедру, чувствуя себя полным кретином. — Я больше так не буду. Прости. Переклинило.

Аня шумно выдохнула. Она вытерла тыльной стороной ладони слезы с щек, шмыгнула носом и вдруг посмотрела на меня абсолютно трезвым, потемневшим взглядом.

— Эй, нет. Ты это… запомни, что делал, — она снова шмыгнула носом, но её губы тронула легкая, шальная улыбка. — Через месяцок повторишь. Когда я ходить начну.

В спальне повисла тишина.

Мой мозг просто закоротило. Я уставился на нее, переваривая услышанное.

Понравилось?

Моей белке понравилось, когда я связал ей руки и довел до потери сознания⁈

Да знал бы я о таких её скрытых талантах раньше, ни за что бы не строил из себя благородного моралиста все те годы!

Глухой, рокочущий смех вырвался из моей груди. Я сгреб ее в охапку, притягивая к себе и уткнулся носом в её макушку.

— Если позволишь, я и не только это повторю, — пообещал хрипло, чувствуя, как внутри снова начинает закипать кровь от одной только мысли о том, на что она еще согласна.

Аня тихо, расслабленно рассмеялась, утыкаясь мне в ключицу.

Мы пролежали так минут пять. Я гладил её по спине, наслаждаясь ощущением её теплой, обнаженной кожи, пока Аня вдруг не пошевелилась. Она приподнялась на локте и посмотрела на меня с легким прищуром.

— Ну, и раз ты заставил меня сдать подругу… — её тон стал более деловым. — Скажи, что хоть собираешься делать теперь?

Я знал, что этот разговор неизбежен. Масштаб пиздеца с Ритой и ее беременностью был грандиозным.

Я пожал плечами, небрежно закинув руку за голову.

— Да ничего.

Аня моргнула.

— В смысле «ничего»?

— Задолбали, — спокойно и абсолютно честно констатировал я, глядя в потолок. — Сами пусть разбираются. Взрослая девочка уже. Сама наворотила — сама пусть и расхлебывает.

Мне было плевать.

Прямо сейчас, лежа в этой постели с женщиной, которую я люблю, я вдруг понял, что моя мания всё контролировать — это просто пустая трата времени. Марго выбрала свой путь. Она хотела самостоятельности? Она ее получила. Пусть разводится, рожает, делает что хочет. Я поддержу ее деньгами, если надо,

У меня есть своя жизнь.

Аня вскочила, подтягивая простыню к груди, и посмотрела на меня как на умалишенного.

— Серьезно⁈ — ее глаза округлились до размеров блюдец.

— Ну да.

Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Вся её архитектурная логика сейчас трещала по швам.

— То есть… — она ткнула в меня пальцем, задыхаясь от возмущения. — Ты меня тут мучал, связывал, доводил до истерики, выбивал из меня признание… уже зная, что тебе плевать⁈

Я медленно перевел на неё взгляд. Мои губы сами собой растянулись в широкой, наглой и абсолютно бесстыдной улыбке.

— Ага. Потрясающе вышло, скажи?

Ее лицо надо было видеть. Смесь шока, желания меня убить и осознания того, как ловко я ею сманипулировал, читалась в каждой черточке.

Я потянулся к ней, собираясь снова завалить её на матрас, как вдруг…

Лицо Ани изменилось. Вся её злость моментально испарилась, уступив место какому-то животному, неподдельному испугу. Она побледнела и медленно обернулась в сторону закрытой двери спальни.

Моя рука замерла в воздухе.

— Ты чего?

Она медленно, словно боясь резких движений, повернула ко мне голову. Её глаза снова блестели, но теперь уже от паники.

— Я… я слишком громко кричала?

Мои губы снова разъехались в гордой улыбке.

— О да, — подтвердил, не скрывая удовольствия от собственной работы.

Аня закрыла глаза и застонала, уронив лицо в ладони.

— Твою ж…

Я искренне не понимал масштаба трагедии. Мы в нашей квартире, у нас отличная шумоизоляция. Ну, может, соседи снизу и услышали, что у Марка Соболева всё отлично с личной жизнью, так пусть завидуют.

— Да что такое-то? — я мягко потянул её за запястья, убирая руки от лица. — Меня все устраивает.

Аня посмотрела на меня взглядом человека, который только что осознал, что нажал не на ту кнопку при разминировании бомбы.

— И не сомневаюсь, — обреченно выдохнула она. — Только вот твоей дочери это навряд ли понравилось.

Я замер.

— Чего?

Она сглотнула и кивнула в сторону коридора.

— Она в соседней комнате.

В голове воцарилась звенящая, мертвая тишина.

— О… — только и смог выдать, чувствуя, как вся кровь разом отливает от лица.

Глава 28

Аня

Горячие струи воды били по моим уставшим, ноющим плечам, смывая остатки безумной ночи, слезы и пот.

Я стояла, прижавшись спиной к прохладной плитке душевой кабины, пока Марк, абсолютно невозмутимый и пугающе бодрый для человека, который не спал, методично втирал в мои волосы шампунь.

Его большие руки скользили по моей голове мягко, но с той собственнической уверенностью, которая теперь читалась в каждом его жесте.

Я прикрыла глаза, наслаждаясь моментом.

Мое тело было похоже на один сплошной, пульсирующий синяк.

Каждая мышца, каждое сухожилие отзывалось тягучей, сладкой болью, напоминая о том,

как

именно этот бетонный диктатор выбивал из меня правду.

— Восемь утра, белка, — его низкий голос с легкой хрипотцой нарушил шум воды. Марк выключил душ и накинул на мои плечи огромное пушистое полотенце. — Пора в офис. Голландцы, конечно, пересчитывают статику, но генплан сам себя не согласует.

Я тихонько застонала, утыкаясь лбом в его влажную грудь.

— Можно я просто умру здесь? Или возьму больничный по производственной травме?

Марк тихо рассмеялся, обхватив меня за талию и приподняв за подбородок.

— Никаких больничных. Главный архитектор должен быть на объекте.

Он быстро, по-армейски вытерся сам, натянул темные домашние штаны, а мне протянул свою чистую белую футболку. Натянув ее, я поймала свое отражение в зеркале. Лицо раскрасневшееся, губы припухли, на шее, прямо над ключицей, красуется свежий, красноречивый след от его зубов.

Господи.

— Пошли за кофе, — скомандовал Марк, открывая дверь ванной.

Я послушно пошлепала за ним босиком по паркету. В голове царил абсолютный, умиротворенный штиль. Ровно до того момента, пока мы не свернули в арку кухни.

Я застыла на пороге. Буквально вмерзла в пол.

За кухонным островом, обхватив обеими руками огромную кружку с чаем, сидела Рита.

Под ее глазами залегли темные тени, волосы были собраны в небрежный пучок, а вид у нее был такой, словно она пережила локальный апокалипсис, сидя в эпицентре ядерного взрыва.

Мое лицо мгновенно залило краской такого оттенка, что позавидовал бы любой пожарный кран. Я перестала дышать. Воспоминания о том,

как

я кричала этой ночью, обрушились на меня бетонной плитой.

Марк же, даже не сбившись с шага, спокойно прошел мимо меня.

Абсолютно невозмутимо, словно каждое утро встречал на своей кухне травмированную дочь после бурной ночи с ее подругой.

Он подошел к кофемашине и нажал кнопку.

Рита медленно, как в фильме ужасов, подняла на меня свой остекленевший взгляд.

— Не смотри на меня так, — пробурчала она хриплым, безжизненным голосом. — Мне самой, пиздец, как стыдно.

Она сделала паузу, сглотнула и перевела злой, пылающий взгляд на широкую спину моего мужчины.

— И самое паршивое, — с нажимом процедила Власова, — что я даже уйти не могла! Потому что кто-то запер квартиру на ключ изнутри и забрал их с собой.

Марк обернулся. В его глазах мелькнуло искреннее, неподдельное удивление.

— Я не знал, что ты тут, Марго, — спокойно ответил он, забирая свою чашку эспрессо. — Думал, Аня приехала одна.

Ритка медленно перевела убийственный взгляд обратно на меня.

Я вжалась плечом в дверной косяк, чувствуя, что прямо сейчас хочу провалиться сквозь землю, пробить перекрытия и оказаться в подземном паркинге.

— Я… Я забыла.

— Забыла она! — фыркнула Ритка, нервно обхватывая кружку так, словно пыталась согреть о неё руки. — Мне нужен психотерапевт. И вы мне его оплатите! Оба! Я не знаю, как такое теперь пережить. У меня психологическая травма несовместимая с жизнью! Если ты матери устраивал такие допросы, — она метнула на отца испепеляющий взгляд, — я вообще удивлена, что родилась нормальной!

Марк, как раз подносивший чашку с обжигающим эспрессо к губам, замер. Его темные глаза опасно сузились.

— Маргарита, — низко, с предупреждающими металлическими нотками зарычал он.

Но Власову, чья нервная система за последние сутки и так напоминала искрящую проводку, было уже не остановить.

— Что «Маргарита»? — она вдруг подперла подбородок рукой, склонила голову набок и уставилась на отца с откровенным, почти научным интересом. — А однако да? Сорок три года, а что вытворяешь.

Я поперхнулась воздухом.

Лицо запылало так, что, казалось, сейчас от меня пойдет пар. Инстинктивно я запахнула ворот его футболки повыше, пытаясь скрыть алеющий на шее укус.

Я ждала, что Марк сейчас взорвется. Что он гаркнет на дочь, прикажет ей замолчать или хотя бы смутится.

Но я забыла, с

Марк Соболев не знал слова «стыд».

Он неторопливо сделал глоток кофе. Его губы дрогнули, растягиваясь в абсолютно самодовольной, наглой и порочной усмешке сытого хищника.

— Опыт, Марго — философски, с поистине дьявольским спокойствием ответил он, прислонившись бедром к столешнице. — Изучай матчасть. Качественные конструкции с годами только набирают прочность.

Рита округлила глаза, явно не ожидавшая, что он примет этот пас.

— Господи, остановите землю, я сойду, — простонала, закрывая пылающее лицо обеими руками. — Вы невыносимы. Вы оба! Я иду одеваться!

Я развернулась, собираясь позорно сбежать обратно в спальню, но голос Риты, вдруг потерявший всю свою саркастичную броню, заставил меня остановиться.

— Пап…

Я обернулась.

Рита смотрела на Марка, нервно покусывая губу. Вся ее бравада испарилась, оставив только растерянную, испуганную девчонку.

— А ты чего такой… спокойный? Ты меня убивать не будешь? За Пашу. За Артура. Ты же вчера грозился стереть нас всех в порошок.

Воздух на кухне изменился.

Марк поставил пустую чашку на стол. Взгляд его потяжелел, но в нем не было вчерашней слепой, разрушительной ярости. Он смотрел на свою дочь тем самым взглядом, которым смотрел на меня ночью — взглядом человека, который наконец-то сбросил с себя лишний бетонный панцирь.

— Твоя жизнь, Марго. Сама наворотила этот цирк — сама теперь и разгребай. Хочешь фиктивный брак? Пожалуйста. Хочешь спать с моим бывшим другом? Твой выбор. Вы взрослые люди. Я больше в ваши игры не лезу и спасать вас от самих себя не собираюсь.

Рита заморгала.

Ее рот слегка приоткрылся.

Она явно готовилась к скандалу, к крикам, к блокировке счетов и домашнему аресту.

Она перевела растерянный взгляд на меня. Я лишь пожала плечами, мол, «я же говорила».

— То есть… ты правда не будешь вмешиваться?

— Не буду, — отрезал Марк. А затем, сделав паузу, чуть склонил голову и добавил тем самым тоном, от которого у меня по спине пробежал холодок: — Но раз уж у нас вечер плавно перешел в утро откровений… Когда пойдешь на УЗИ, скинь мне фото. Так и быть, психотерапевта я тебе тоже оплачу. Беременным вредно нервничать.

Звонкая тишина, рухнувшая на кухню, была плотнее монолитной плиты.

Глаза Риты стали размером с два блюдца. Она перестала дышать. Краска, только что вернувшаяся на ее щеки, снова исчезла, оставив меловую бледность.

Она медленно, как в замедленной съемке, повернула голову ко мне.

В ее взгляде читалось абсолютное, кристально чистое чувство предательства.

— Ты… — выдохнула Рита, дрожащим пальцем указывая на меня. — Ты ему сказала⁈ Аня! Ты же обещала!

— У меня не было выбора! — взвизгнула — Рит, клянусь, я молчала как партизан! Но он применил ко мне… незаконные методы допроса! Это было физическое воздействие! Пытки! Я не виновата!

— Пытки⁈ Я слышала эти твои «пытки»! Ты там от удовольствия орала, Смирнова, а не военные тайны под дулом пистолета выдавала!

— Я была в состоянии аффекта! Он меня шантажировал! — перевела горящий взгляд на Марка, который стоял, привалившись к острову, и откровенно, беззастенчиво наслаждался этой женской истерикой. — Скажи ей! Скажи, что ты меня заставил!

Марк усмехнулся. Широко и абсолютно счастливо.

— Подтверждаю. Пытал жестоко. Показания выбивал с пристрастием. Свидетель сломался на третьем часу допроса.

Рита закрыла лицо руками и издала долгий, мученический стон.

— Прошу избавь меня от подробностей.

Она резко убрала руки, шмыгнула носом и с вызовом посмотрела на отца.

— Да! Я беременна! И я не знаю от кого! Теперь можешь начинать орать, блокировать карты и лишать меня наследства! Давай, папи, жги!

Я зажмурилась, ожидая, что сейчас прогремит взрыв. Одно дело — сказать это пьяному Марку в постели, и совсем другое — услышать эту дичь от собственной дочери при свете дня.

— Вот делать мне больше нечего, — пробормотал он, отлепляясь от столешницы и направляясь ко мне — Давай, белка, давай, опаздываем.

Глава 29

Полгода спустя…

Я стояла на просторной террасе нашего пентхауса, обхватив обеими руками чашку с горячим утренним кофе, и смотрела, как просыпается Москва.

Город внизу гудел, пульсировал, задыхался в утренних пробках, но здесь, на высоте птичьего полета, царил абсолютный, звенящий покой.

Я сделала глоток, прикрыла глаза и позволила утреннему ветру растрепать мои волосы.

Полгода.

Прошло всего полгода с того безумного дня, когда я сбежала из особняка Марка в одном кроссовке, а кажется, будто миновала целая вечность. Или даже несколько жизней.

Иногда я мысленно оглядываюсь назад, на ту зашуганную, колючую сибирскую девчонку в безразмерном сером худи, которая боялась собственной тени. Марк вложил в меня столько веры, столько жесткой, бескомпромиссной поддержки, что у меня просто не осталось шансов быть слабой.

Тендер мы конечно же, выиграли.

Наш консорциум разорвал конкурентов в клочья, и сейчас стройка культурного кластера кипела полным ходом.

Я официально стала не просто главным архитектором проекта, а младшим партнером в бюро Соболева. Мои чертежи воплощались в стекле и бетоне, мое имя печатали в профессиональных журналах.

Анжелика умерла три месяца назад.

Это произошло тихо. Она просто уснула и не проснулась.

Ее измученный химией и болями организм сдался. Мы не обсуждали это с Марком слишком долго — в этом не было нужды. Он сделал всё, что должен был сделать как мужчина и отец ее ребенка. Он организовал достойные похороны, молча постоял у могилы, вернулся домой, налил себе стакан виски, выпил его в тишине кабинета, а потом просто закрыл эту дверь навсегда. Отпустил. Для него это стало окончательной точкой в самой тяжелой главе его прошлого. И я была рядом.

А вот Паша исчез.

Марк не стал его бить. В этом не было смысла — бить человека, который и так всё проиграл. Соболев просто вызвал его в кабинет, швырнул ему на стол приказ об увольнении и сказал фразу, от которой у всего офиса по спине побежали мурашки: «Я не убью тебя только потому, что не хочу сидеть в тюрьме и оставлять свою женщину одну. Но если я еще раз увижу твое лицо в радиусе километра от моей семьи или моего бизнеса — я сотру тебя в порошок». И Паша ушел. Больше его имя в нашем доме не произносилось.

Зато имя Риты произносилось регулярно. Особенно последнюю неделю.

Потому что ровно семь дней назад моя неугомонная лучшая подруга, наследница империи Соболевых, родила абсолютно здорового, кричащего и требующего к себе максимального внимания мальчика.

Рита была счастлива.

Она сияла так, как не сияла никогда в жизни. В палате элитного перинатального центра, обложенная букетами размером с клумбу, она держала

Я смотрела на них и понимала: иногда самые запутанные, самые кривые чертежи судьбы в итоге складываются в идеальную конструкцию. Главное, чтобы рядом был человек, который готов держать эти стены.

Но был в этой ситуации один нюанс, от которого у меня до сих пор дергался глаз и накрывал истерический смех.

Я — бабушка.

Господи Иисусе, мне двадцать пять лет, у меня ни одной морщины, я ношу короткие юбки, а я, технически, мачеха Риты и бабушка этого новорожденного чуда!

Когда я впервые озвучила эту мысль Марку, он поперхнулся кофе, долго кашлял, а потом запретил мне произносить слово «бабушка» в его присутствии, угрожая жесткими штрафными санкциями.

Я улыбнулась, вспоминая его лицо, и провела ладонью по своему плоскому животу.

С диагнозом я давно примирилась. ВИЧ перестал быть для меня концом света или грязным клеймом. Я пью свою терапию, показатели идеальные, вирусная нагрузка нулевая. Медицина шагнула так далеко, что я точно знала: я могу выносить и родить абсолютно здорового ребенка.

Именно поэтому с той самой ночи в заснеженной сибирской гостинице мы перестали предохраняться. Вообще. Мы не обсуждали это вслух, просто Марк больше никогда не тянулся к тумбочке за фольгированным квадратиком, а я никогда его об этом не просила.

Я хотела от него ребенка. До одури хотела. Но время шло — месяц, два, пять… А заветных двух полосок всё не было.

Поначалу я думала, что это стресс.

Потом — что мой организм восстанавливается после многолетних эмоциональных качелей. А потом в мою голову закралась крамольная, абсолютно антинаучная, но очень логичная (как мне казалось) мысль.

Марку, на минуточку, сорок три. Он, конечно, машина. Терминатор. Альфа-самец с литыми мышцами и выносливостью, которой позавидуют двадцатилетние.

Но биология — штука упрямая.

«Ну, возраст всё-таки, — рассуждала про себя, старательно пряча улыбку, когда Марк засыпал после наших марафонов. — Стареет мой диктатор. Пловцы уже не те. Не такие резвые. Бегут, конечно, но не добегают».

Говорить ему об этой своей гениальной теории я, разумеется, не собиралась.

Жить мне еще хотелось, а удар по эго Соболева в вопросах его мужской состоятельности был чреват такими последствиями, что я бы до конца жизни не расплатилась.

Поэтому я просто пустила всё на самотек.

Решила: ну не получается и не получается. Зато я могу строить карьеру, встать на ноги, утвердиться в бюро. У нас полно времени.

Я была в этом абсолютно уверена ровно до сегодняшнего утра. Пока меня не вывернуло наизнанку от запаха моего любимого лосося, а тест, купленный в круглосуточной аптеке и сделанный трясущимися руками час назад, не показал две жирные, бескомпромиссные красные полосы.

Сперматозоиды Марка Александровича оказались такими же целеустремленными, упрямыми и игнорирующими любые преграды, как и он сам.

Я прикусила губу, чувствуя, как внутри разливается сумасшедшее, щемящее тепло, смешанное с паникой.

Я беременна.

У нас будет ребенок.

Входная дверь пентхауса хлопнула. Я вздрогнула, выныривая из своих мыслей, и поставила остывшую чашку на столик.

Марк вернулся с тренировки.

Я услышала его тяжелые шаги в коридоре. Он вошел в спальню, стягивая через голову влажную от пота спортивную футболку.

Облокотилась о дверной косяк террасы и залюбовалась.

Каждый раз, когда я смотрела на него, у меня сбивалось дыхание. Никакой возраст его не брал. Мощные плечи, идеальный рельеф пресса, темные волосы, чуть тронутые сединой на висках, что делало его еще более порочным и привлекательным.

И то, что этот мужчина делал со мной в постели…

Если бы кто-нибудь из моих бывших европейских коллег или, не дай бог, Ритуля узнала о том, что происходит за закрытыми дверями нашей спальни — они бы поседели.

Марк Соболев оказался не просто властным любовником. Он открыл для меня такую сторону секса, о существовании которой я даже не подозревала. Точнее, я всегда чувствовала внутри себя эту темную тягу, но боялась ее до паники. После того ада, который я пережила в детстве, любая боль, любое ограничение свободы должно было вызывать у меня паническую атаку.

Но с Марком всё работало иначе.

Он почувствовал это. Он понял меня лучше, чем любой дипломированный психотерапевт. Он аккуратно, шаг за шагом, ввел меня в этот мир.

Мир, где боль превращается в ослепительное удовольствие, а полная потеря контроля — в абсолютную безопасность.

Я никогда не забуду тот вечер, когда он впервые принес шелковые веревки. Как он методично, с пугающей архитектурной точностью вязал узлы шибари, фиксируя мои руки и ноги, подвешивая меня над кроватью.

Я думала, что умру от страха. Но когда его жесткие пальцы легли мне на горло, когда тонкий кожаный флогер обжег спину, я не почувствовала себя жертвой. Я чувствовала себя богиней, которой он поклонялся.

В его руках моя беспомощность была моим главным оружием.

Он контролировал всё: мое дыхание, мои стоны, мои оргазмы.

Мы использовали зажимы, лед, горячий воск.

Он доводил меня до таких пиков, где грань между болью и экстазом стиралась в пыль. Он научил меня, что передать власть тому, кому ты доверяешь больше своей жизни — это высшая форма свободы. Мои травмы не просто зажили — они сгорели в этом контролируемом БДСМ-пожаре.

Но рассказать об этом Рите? Да ни за что в жизни. «Привет, подруга, твой папа вчера подвесил меня под потолок и сек так, что я забыла, как меня зовут».

Нет уж.

Моя психика такого разговора не вынесет.

— Доброе утро, белка, — Марк заметил меня, бросил футболку в корзину и подошел ближе. — Чего ты так рано подорвалась? Выходной же.

Он обнял меня за талию, притягивая к себе, и привычно зарылся носом в мои волосы.

— Кофе захотелось, — пробормотала, чувствуя, как подгибаются колени от его близости. — А ты чего в такую рань в зал пошел?

— Снимал стресс, — усмехнулся он, целуя меня в шею. — Мне сегодня еще с заказчиками по Питерскому объекту ругаться.

Он отстранился, его темный взгляд заскользил по мне. Я была в его любимом наряде — то есть, в одной короткой шелковой сорочке, под которой ничего не было. Глаза Марка моментально потемнели, приобретая тот самый знакомый, хищный блеск.

— Знаешь, — его голос упал на октаву, превратившись в вибрирующий баритон. Пальцы скользнули по моему бедру, поднимая край шелка. — У меня есть еще пара часов до выезда.

Я нервно сглотнула.

В кармане моего халата, висящего на спинке кресла, лежал тест на беременность. Я планировала сказать ему всё за красивым завтраком.

Он подхватил меня под ягодицы, заставляя обхватить его талию ногами, и понес к кровати.

Я не сопротивлялась. Я вообще редко ему сопротивлялась в такие моменты.

Марк бросил меня на матрас. Он не стал торопиться. Медленно подошел к прикроватной тумбочке, открыл нижний, закрытый на ключ ящик — наш личный сундук Пандоры.

Я приподнялась на локтях, с замиранием сердца следя за его движениями.

Он обернулся. В его руке была зажата стеклянная, гладкая игрушка внушительных размеров. Тяжелая, анатомической формы, отливающая холодным глянцем.

Я выгнула бровь, глядя на этот девайс, потом на Марка.

Мой беременный, слегка одурманенный гормонами мозг решил, что сейчас самое время для стендапа.

— Э-э-э, — протянула, выразительно указывая пальцем на стекло. — Это мы куда будем пихать? В меня или в тебя?

Марк замер.

Его лицо надо было видеть.

Вся порочная, доминантная аура темного властелина разбилась о мою фразу с оглушительным треском. Он уставился на меня так, словно я только что предложила ему перекрасить Кремль в розовый цвет.

— Смирнова, — он тяжело, с глубоким разочарованием закатил глаза к потолку. — Ты на корню обесцениваешь все мои труды и эстетику момента.

— Ну а что? — я пожала плечами, едва сдерживая смех. — У нас равноправие. И мало ли насколько странные твои предпочтения? Я должна быть готова ко всему. А то вдруг я недооцениваю твой внутренний мир?

Марк сжал челюсти. Он бросил игрушку обратно в ящик, захлопнул его и навис надо мной, упираясь руками по обе стороны от моей головы.

— Мой внутренний мир сейчас требует привязать тебя к спинке кровати и заклеить твой дерзкий рот скотчем, — прорычал он, хотя в его глазах откровенно плясали смешинки.

Я мягко уперлась ладонями в его грудь, останавливая. Улыбка сошла с моего лица. Сердце забилось где-то в районе горла.

— Убирай, Марк.

Он нахмурился.

— Что убирать?

— Всё убирай. Ремни, веревки, стекло. Возвращаемся к скучному, базовому, классическому ванильному сексу.

Марк опешил.

Он чуть отстранился, его брови сошлись на переносице. В его взгляде промелькнула искренняя, мужская растерянность, граничащая с обидой. Для него наш БДСМ был высшей формой доверия, и мой внезапный отказ прозвучал как тревожный сигнал.

— Ань? — его голос стал напряженным. — Что-то не так? Я вчера переборщил? Тебе было больно?

— Нет, всё было идеально, — нежно провела пальцами по его небритой щеке, чувствуя, как у меня на глаза наворачиваются слезы. — Просто… нам теперь нельзя. Ни подвешиваний, ни жестких ударов, ни стресса. Врач запретит.

Брови Марка взлетели вверх.

— Какой врач, Ань? Что у тебя болит?

Я глубоко вдохнула.

— Ничего не болит, Соболев. Просто я беременна.

Время в спальне остановилось.

Марк не моргал. Не дышал. Он просто завис, нависая надо мной. Его лицо из напряженного стало абсолютно, кристально пустым.

— Что?

— Две полоски. Я сегодня утром тест сделала, — нервно усмехнулась, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Так что всё, диктатор. Никаких экстремальных нагрузок на несущую конструкцию. Минимум на девять месяцев.

Он продолжал молчать. Секунда. Две. Пять.

Я начала паниковать.

— Марк? Ты не рад? Блин, если ты не готов, мы что-нибудь придумаем… Просто мы же не предохранялись, и я, если честно, думала, что это потому, что ты… ну… — замялась, краснея.

— Потому что я что? — медленно, с угрожающей интонацией переспросил он, выходя из транса.

— Ну, возраст всё-таки, — выпалила, зажмурившись. — Сорок три года, усталость металла… Я думала, твои пловцы уже не такие резвые! Что у них навигация сбилась! А они вон какими целеустремленными оказались!

Тишина.

Я приоткрыла один глаз.

Лицо Марка было неописуемым. Шок от новости о ребенке только что лоб в лоб столкнулся с колоссальным, просто сейсмическим ударом по его мужскому эго.

— Усталость металла? — прошипел он. Его ноздри раздулись. — Пловцы не те⁈ Ты думала, что я… бесплодный дед⁈

— Ну я же просто предположила! Логически!

Грудь Марка внезапно содрогнулась. Из него вырвался рык, который перешел в оглушительный, раскатистый смех. Он уткнулся лбом мне в плечо, сотрясаясь от хохота, а потом резко поднял голову.

Вся его жесткость, вся его бетонная броня рассыпалась в прах. Передо мной был не миллионер, не гениальный архитектор и не диктатор.

Передо мной был мужчина, который только что узнал, что женщина, которую он любит, носит его ребенка.

Он сгреб меня в охапку.

Так сильно, что у меня хрустнули кости, но при этом с такой пугающей, трепетной осторожностью, словно я была сделана из тончайшего стекла.

— Дура ты моя сибирская, — прошептал он, целуя мое лицо, глаза, губы, мокрые от слез щеки. — Господи, Аня… Девочка моя.

Он оторвался от меня, тяжело дыша, и посмотрел на мой живот с таким благоговением, что у меня защемило сердце.

— Ванильный секс, значит? — хрипло, со счастливой, совершенно сумасшедшей улыбкой переспросил он. — Да я теперь с тебя пылинки сдувать буду. В пузырчатую пленку замотаю. Ты будешь лежать, есть и командовать.

— Я не собираюсь бросать работу!

— Обсудим на совете директоров, — безапелляционно заявил Марк, накрывая мои губы нежным, долгим поцелуем. — А насчет пловцов… — он с угрозой прищурился, оторвавшись от меня. — Я тебе после родов докажу, какая у меня там навигация. Будешь умолять о пощаде, Смирнова.

Я рассмеялась, обхватывая его шею руками и прижимаясь к нему всем телом.

Мой запас прочности.

Мой фундамент.

Моя идеальная, самая неправильная в мире семья.

И где-то там, впереди, нас ждал еще один маленький, шумный проект, который мы спроектировали вместе.

Без всяких чертежей.

На чистой, абсолютной любви.

Эпилог

Три года спустя

Я сидела на бортике ванной, тупо глядя на тонкую пластиковую палочку с двумя жирными, бескомпромиссными красными полосками. Мой мозг, привыкший к четким графикам и архитектурным планам, сейчас просто отказывался грузить реальность.

— Твою мать, Марк. Я даже из декрета выйти не успела! — крикнула в открытую дверь спальни.

В коридоре послышались тяжелые, уверенные шаги.

Марк появился на пороге ванной, держа на руках нашу двухлетнюю дочь Еву, которая с восторженным визгом пыталась оторвать ему ухо.

Мой бетонный диктатор окинул взглядом меня, потом тест в моих дрожащих руках, и его губы медленно разъехались в абсолютно наглой, самодовольной и порочной улыбке.

Он тихо, раскатисто рассмеялся, перехватывая дочь поудобнее.

— Ты там что-то говорила про моих пловцов, Соболева? — с откровенной издевкой протянул он, глядя на меня горящими от триумфа глазами. — Навигация сбилась? Усталость металла?

Я запустила руку в волосы, застонав.

— Я только-только проекты новые начала брать! Ты же обещал, что всё под контролем!

— Я всё контролирую, белка, — он наклонился,

* * *

Спустя четыре месяца мы сидели в полумраке кабинета УЗИ.

Я лежала на кушетке, а Марк, как всегда, намертво сжимал мою ладонь, напряженно вглядываясь в серые помехи на мониторе так, словно принимал сложнейший чертеж генплана у нерадивого подрядчика.

— Ну что там, доктор? — нетерпеливо спросил мой муж, сверля экран взглядом. — Пацан?

Пожилой врач-узист добродушно усмехнулся, водя датчиком по моему животу.

— Девочка. Абсолютно здоровая девочка.

Марк замер.

Он медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, откинул голову назад и посмотрел в потолок клиники с таким мученическим выражением лица, будто тот сейчас должен был на него рухнуть.

— Блин, белка… Я сына увижу в этой жизни или нет? У меня дома уже женский батальон. Марго, Ева, ты… теперь еще одна. Вы же из меня веревки вьете.

Я смеялась так, что датчик подпрыгивал на моем животе. Железный Марк Соболев, гроза инвесторов, был абсолютно и безоговорочно порабощен собственными дочерьми.

* * *

Еще три года спустя.

Знакомый кабинет УЗИ. Знакомая кушетка. И мой муж, который с годами становился только шире в плечах, наглее в своих аппетитах и упрямее в архитектурных планах на жизнь.

В коридоре клиники нас ждали две наши дочери — Ева и маленькая Алиса, которых развлекала приехавшая в гости Ритка со своим сыном.

А здесь, в полумраке, Марк нависал над тем же самым врачом с видом человека, который пришел забирать выигранный правительственный тендер.

— Ну, в этот раз точно пацан, — уверенно, безапелляционно заявил Марк, скрестив руки на груди. — Я старался как никогда. Я всю физику процесса пересчитал, все СНиПы учел. Идеальный проект. Без вариантов.

Врач, который знал нашу сумасшедшую семейку уже наизусть, долго всматривался в экран, делая замеры и пощелкивая мышкой.

Потом он медленно повернул голову к Марку, снял очки и сочувственно вздохнул.

— Ювелирная работа, Марк Александрович. Просто ювелирная. Но… у вас снова девочка.

В кабинете повисла звенящая, зловещая тишина.

Марк уставился на монитор. Его желваки дрогнули. Он закрыл лицо руками, с шумом втянул воздух сквозь стиснутые зубы и с чувством, от самого сердца, выдохнул в тишину:

— Сука…