Эви Роуз

Принадлежащая её врагу

Эпилог

Эви Роуз

ПРИМЕЧАНИЯ О СОДЕРЖАНИИ

Эти примечания приведены, чтобы читатели могли заранее сориентироваться. Они составлены по аналогии с кино-классификациями. Для некоторых читателей они могут показаться «спойлерами».

Ненормативная лексика: часто

Секс: подробно описанные сцены с использованием грязных разговоров

Насилие: есть, как на страницах, так и вне их

Дополнительно: смерть родителя, сомнительное согласие, элементы бондажа, игра с ножом, разница в возрасте, мотив беременности, эмоциональное насилие и плен (в прошлом, но обсуждается в тексте)

Цена мира — я.

Безжалостный новый главарь Братвы — старше, красив, жесток — требует лишь одного: брака по расчету, чтобы положить конец вражде наших семей.

Я — единственная невеста, которую он согласен взять. Соглашаясь быть пешкой в игре двух королей мафии, я молча строю собственные планы. Слишком долго я была птичкой в отцовской клетке, и единственным побегом были песни, которые я выкладывала в тикток.

Единственный выход для меня — убить нового мужа. Русский мафиози убил мою мать, и я добьюсь мести.

Мой муж для меня — ничто.

Пока я не узнаю, что все это время он был моим самым преданным поклонником…

Принадлежащая ее врагу — роман с разницей в возрасте, сочетающий страсть и нежность. История о навязчиво влюбленном миллиардере, главаре братвы, и невинной девушке, которая готова его убить… если он не сумеет заставить ее полюбить себя первым.

Лотти

В последний раз я покидала золотую башню отца в Лондоне более трех лет назад — на похороны матери. На этот раз — ради встречи в эксклюзивном ресторане с новым главарем братвы Эдмонтона: Николаем Эдмонтоном.

Если бы у нас был мир с давними соперниками, я думаю, я могла бы уговорить отца отпустить меня гулять. У меня были бы видео с настоящими открытыми локациями вместо сверкающих фонов, и шанс тайком ускользнуть. Я была бы свободна.

И именно поэтому я уговорила отца на эту встречу и получила разрешение сопровождать его. Ресторан, куда мы приехали, расположен в районе Ламбета, в самом центре Лондона. Его недавно обновили — он держит тонкую грань между старомодным шармом и современностью.

Николай уже сидел за длинным столом в приватной столовой, перед ним стоял нетронутый бокал красного вина.

— Ублюдок, — пробормотал отец. — Он пришел первым. Теперь мы выглядим просящими.

Какими мы и являемся. Надо прекратить, чтобы Эдмонтон нас не обобрал, иначе весь Тоттенхэм рухнет под собственной тяжестью.

Он властен — новый король братвы. Николай Эдмонтон — тот самый, кого можно увидеть на картинке в википедии под заголовком «лондонские мафиозные боссы». Какая-то каменная скульптура. Черный, блестящий камень. Черные волосы с лёгкой волной, и короткая небритость, отбрасывающая тень на линию челюсти, словно он и не удосужился побриться ради нас.

Его серые глаза — действительно камень. Мрамор, пожалуй. В этих глазах тысяча оттенков и… ни одного. Они пятнисты, а черные зрачки блестят.

Ему идет власть. Роль лидера сидит на нем так, словно шита под него, как и костюм, в котором он пришел. Он руководит братвой Эдмондтона всего месяц, а уже успел зарекомендовать себя как жестокий. Безжалостный.

Сначала умер его дядя. Потом смерть брата назвали «несчастным случаем», но ходят слухи, что это были мы, хотя от этого выиграл Николай. После этого просочилось, что Николай казнил еще пятерых из своей семьи, и его моральный компас оказался пуст. Семью не убивают.

И все же что-то подталкивало меня попытаться устроить эту встречу. Может, удача моего последнего ролика, а может, комментарий фаната с самого начала — ListeningToHer — мол, это твой момент. ListeningToHer верит в меня по-настоящему так, как я сама давно перестала верить.

Николай равнодушно скользит взглядом по моему лицу, в то время как мы с отцом садимся.

Никто ничего не говорит, и, несмотря на гомон основного зала, просачивающийся сквозь стены в нашу приватную комнату, напряжение висит густо, как суп. Официант приносит меню — мы читаем молча. Заказываем и тишина лишь усиливается.

Николай играет властью, ожидая, что мы первыми поздоровляемся. Но отец не начнет. Осознание собственной слабости делает его мелочным. Между нашими семьями нужен мир. Если бы я могла просто иногда выходить — найти способ уйти. А для этого Эдмонтон и Тоттенхэм должны прекратить эту глупую вражду, чтобы у отца не было оправдания держать меня взаперти.

Подают закуску, и отец на мгновение замирает. Кажется, никто не осмелится есть, боясь отравления. Тогда Николай берет устрицу в раковине, подносит к губам и проглатывает маленький кусочек целиком.

Эти губы. Полные, широкие, с соблазнительным изгибом. Он обводит их языком, когда проглатывает, и довольное выражение на его лице взбесило бы меня, если бы я могла отвести взгляд от его шеи. В основном скрытая под безупречно белой рубашкой, черная щетина и отчетливый выступ адамова яблока завораживают. Я сжимаю бедра под столом, и внутри меня разгорается жар.

Почему он должен быть таким красивым? Да, он ровесник моего отца, но на этом сходство кончается. У Дэвида Тоттенхэма какой-то «блондтнистый залис» вокруг головы, который он считает незаметным, плохо сидящий костюм и брюшко.

Я похожа на мать. Тихая, темноволосая, с темно-карими глазами и кожей, что быстро загорает под солнцем. Хотя сейчас быть на улице для меня — редкость.

Николай тянется за еще одной устрицей, и я отчаянно переводю взгляд на козий сыр и спаржу в тарелке. Я не вынесу этого.

— Примите мои соболезнования в связи с утратой вашего брата и отца, — я не осознавала, что нарушаю молчание, пока уже не произнесла эти слова. Сделала глоток вина и, наверное, именно алкоголь согревает меня, когда наш враг устремляет взгляд на мое лицо.

Николай приподнимает подбородок и сужает глаза.

— Примите и мои соболезнования. Я понимаю, ваша мать погибла так же, как и мой брат.

Я задыхаюсь. Грудь сжимается, и мне кажется, что я могу умереть прямо здесь. Он что, признается в том, о чем я думаю?

Высокомерная усмешка на его лице говорит — да. Я не вижу галлюцинаций.

Отец не раз повторял, что причина моего запрета на выходы — опасность. Что братва взорвала машину, убив мою мать и Антонио, ее телохранителя. У нас даже не было тела, чтобы похоронить.

И три года я сомневалась. Между мной и отцом нет любви.

— Как ты смеешь выражать сочувствие, — рычит отец. — Когда ты…

Эдмонтон поднимает бровь, и отец замолкает с обидой.

— Когда я что? — насмешливо уточняет король братвы. — Вы убили обоих моих родителей, а теперь у вас хватает наглости…

— Ваша семья в последнее время много пострадала из-за этой вражды, — отец заговорил заранее выученным тоном. — Так как вы недавно встали во главе, я пришел обсудить способы увеличить нашу взаимную прибыль и стабильность — договориться о мире между нашими домами.

— Зачем мне это? Вы проигрываете эту войну. Я скоро вас уничтожу. — Его голос железен.

Отец стиснул зубы.

— Какова цена мира, Эдмонтон?

— Ваша дочь.

Удар эхом прозвучал в комнате. Новый король даже не смотрит в мою сторону, хотя разрешил мне сидеть за столом. Он откинулся в кресле, как опасная большая кошка, играющая с добычей.

— Мою дочь нельзя продавать как предмет, — фыркнул отец.

— И все же вы держите ее в башне, как птицу в клетке. Ваша краденная живопись уезжает из Лондона чаще, чем она.

Они даже не произнесли моего имени.

Сердце колотится. Это не то, о чем я мечтала. Я, возможно, наконец выберусь из Башни Тоттенхэма, но вижу тюрьму другого рода — дверь, через которую меня вытолкнут и бросят гнить. Или просто убьют в отместку, потому что Николай так же одинок, как и я. Тоттенхэм уничтожил почти всю свою семью, даже если частично сделал нашу работу за нас.

Для этого человека я — маленькая белая мышка. Он убьет меня, как только устает от игры. Может, для примера.

Черт.

— Ты забрал мою жену, а теперь хочешь мою единственную дочь? — взгляд отца скользнул на меня, и на лице его промелькнуло привычное отвращение. Он не спрашивает, что Эдмонтон намерен со мной делать; это просто поза. Я — красивая кукла, которую отец оберегает. Я — ходячая вазочка.

Николай издает уродливый рык, презрение в каждой складке губ.

— Тебе больше нечего предложить, да? — насмехается он. — Ты на мели. В долгах до подбородка.

Откуда он это знает?

— Я многое знаю о Тоттенхэме, чего вам не хотелось бы выносить на свет, — добавляет он, словно читая мои мысли. Или замечая выражение на моем лице. — Эта вражда может закончиться только символом. Браком.

Брак. С ним? Выйти за чудовище, что забрало у меня мать, и теперь хочет отобрать и шанс на свободу?

Нет. Ни за что.

Это идет вовсе не так, как я надеялась. Я ожидала большего… предложений? обсуждений? По крайней мере основного блюда. Больше вариантов. Возможностей.

— Если хотите сохранить свои секреты, советую согласиться на мои исключительно разумные требования.

Я жду, что отец станет протестовать, но он пассивно ковыряет вилкой в капустном салате.

Мысль о еде вызывает у меня тошноту. Но у Николая нет таких сомнений. Он спокойно запихивает в рот еще одну устрицу и ухмыляется.

— Вкусно, — бормочет он.

Этот высокомерный король братвы скоро завладеет мной, понимаю я. Все мои планы побега окажутся осколками фарфора на полу, если я не найду другую цену мира, которую Николай согласится принять и на которую мой отец даст добро.

Отец сдастся. Я украдкой на него гляжу. Да. Ему хочется выжать из сделки как можно больше — ведь дочь у него есть в качестве статусного трофея: красивая и поющая на тех вечеринках, что он устраивает для своих друзей.

Новая клетка и в ней человек, убивший мою мать.

И вдруг я вижу выход. Я не убью отца — кем бы он ни был, я в первую очередь Тоттенхэм. Мое происхождение — всё. Знать, откуда я, кто моя семья — этому мать учила вновь и вновь. Семья — превыше всего.

А враг? Тот, кто косвенно ответственен за смерть матери?

Да. Я убью его в одно мгновение. И как его жена у меня будет доступ, чтобы это сделать. Ночь после свадьбы. Я все еще девственница, но если я собираюсь запятнать душу, что такое потерять невинность?

Я смотрю на Николая по-новому. Он купится? Может, он захочет утолить похоть над своей защищенной маленькой женой-девственницей?

Он облизывает пальцы после последней устрицы, и что-то щелкает у меня в животе, когда наши взгляды встречаются. Да. Думаю, его можно искушать. Он человек. В глубине у них всех звериная натура, правда? Я надену белое, притворюсь послушной, и он не устоит перед желанием спариться со мной.

А потом я ткну ножом в ту его прекрасную шею. Пусть он истечет моей невинной кровью по простыням.

Месть и свобода.

Это не то, что я себе представляла, но я в восхищении. Это даже лучше.

— Отец. — Я склоняю взгляд скромно вниз. Ха — какая ложь. — Я знаю, ты колеблешься, потому что думаешь, что не можешь этого требовать от меня.

— Шарлотта…

— Все в порядке. Я понимаю свой долг дочери. Моя верность — Тоттенхэму, но если ты считаешь, что так лучше, я подчинюсь.

У Николая во рту играет насмешка и гордая удовлетворенность, когда я отрываю глаза и смотрю на него.

— Это пятно на вашей чести, — рычит отец, но я замечаю, что он не говорит «нет». Он уже ведет разговор так, будто все решено.

— Я заберу ее сегодня, — уточняет Николай. Этот человек обожает быть во главе, в власти. Меня поражает, как он усидел при старом главаре и его брате столько времени. Хотя, пожалуй, он и не усидел: брат был главой всего месяц.

— Ты мерзкий язычник, думаешь, я отпущу дочь немедленно? — отец взывает.

Во мне поднимается неожиданный прилив утешения. Он все-таки заботится обо мне?

— Если мы заключаем брак, чтобы закрепить мир между нашими домами, он будет публичным, с пышной свадьбой. Не в этой захудалой комнатке.

Тепло отступает. Да, снова драгоценная ваза. Он хочет проследить, чтобы все работало на него.

Мне чуть не рвется проверить уведомления на телефоне. Хочу написать ListeningToHer. Наверное, написала бы, если бы в этой облегающей красной шелковой платье у меня были карманы.

Когда мне одиноко, я пою. И в последний год я открываю соцсети, записываю себя на фоне моря или горной тропы и заливаю в аккаунт, про который никто не знает. Там я — Рапунцель, девочка с проникновенным голосом и фанатами, которым нравится, как я пою про поиск любви.

Это выдумка. Мечта, далёкая от моей реальности. Но когда я вижу мигающие точки и имя ListeningToHer, во мне возникает

Что для запертой в башне из-за мафиозной войны девушки — немалое дело.

— Три недели, — Николай стучит пальцами по столу. — Организуйте самую большую свадьбу, что Лондон видел за два поколения. Пусть королевская свадьба покажется скромной. Невеста будет планировать все, но ни одного дела в Башне Тоттенхэм. Она ходит по всем свадебным салонам, в каждый кейтеринг, в каждую площадку. Со мной.

— Совершенно нет, — возмущается отец. — Я защищал ее все эти годы, не для того, чтобы позволить тебе увести ее под предлогом подготовки к свадьбе.

— И я заплачу.

— Как щедро, — фыркает отец. — Ты просто не хочешь признать, что единственный способ взять невесту у тебя — шантаж.

— Именно. — Николай горько улыбается. — Ваша дочь — единственная для меня.

Я в это не верю. Такой человек, красивый и властный, как Николай Эдмонтон, мог бы иметь любую женщину в Лондоне. Он выбрал меня потому что… Почему? Он близок к уничтожению мафии Тоттенхэма полностью. Но крови пролилось много, и он знает, что Тоттенхэм не сдастся не укусив. И он прав. Единственное ценное, что осталось у Тоттенхэма — это я.

— Не с тобой. — Губы отца тонки, как юридическая оболочка его предприятий.

Николай пожимает плечами.

— Трое моих людей и какие-то ваши шавки сопроводят ее, но моя невеста лично займется каждой деталью.

— Если вам нужен бесплатный раб для планирования свадьбы, мы устроим, — отец продолжает есть, надменность на лице.

Король братвы сует руку в внутренний карман пиджака и бросает матовую черную кредитку на стол передо мной.

— Вопросы есть?

Дрожащими руками я притягиваю карту. На ней мое имя.

Да. У меня миллион вопросов. Прежде всего, я не могу поверить: я покину Башню Тоттенхэм. Что-то расширяется в груди. Волнение, наверное? С как минимум шестью охранниками, ведь отец не позволит, чтобы у Эдмонтона было численное преимущество, так что шансов на побег ноль. Но все равно. Я вдохну свежий воздух.

— Ваши неразумные требования ясны, — фыркает отец.

— Отлично. Можете идти, — с презрением говорит Николай. — Если только вы не хотите оставить ее в качестве десерта.

Николай ухмыляется, а отец краснеет, как свекла. Безмолвный. Бессильный. Этот ублюдок держит все карты, и мы это знаем.

Но когда мы окажемся в постели и его охранный рефлекс ослабнет, у меня будет нож.

— Три недели. Ты лучше будь там, Эдмонтон, — отец швыряет столовые приборы и вываливается из комнаты, стул со скрипом падает.

Я поспешно выхожу следом, но не могу удержаться от взгляда назад.

Мой жених посылает мне улыбку — кривую, чертовски дерзкую. Он слишком красив для собственного блага.

Пусть наслаждается, — думаю я. — Он не будет так прекрасен, когда умрет.

Я поворачиваюсь и пытаюсь уйти, но у двери слышу его голос, тихий, словно только для меня.

— До встречи нашей свадьбы, Рапунцель.

Пол под ногами исчезает. Я вскидываю голову. Он улыбается. Такой самодовольный. Высокомерный.

Я выхожу из комнаты в оцепенении.

— Что он сказал? — шипит отец, подталкивая меня вперед ладонью между лопаток.

— Ты — загадка, — лгу я автоматически.

Потому что король братвы знает.

Он знает о моих песнях. О моем тайном аккаунте. Он знал о финансах Тоттенхэма, и я не могу не бояться — что еще он знает…

Он мой враг. И мне кажется, он знает всё.

Николай

Что мне следовало бы делать: трижды проверять охрану на площадке для свадьбы, хмуриться на своих собратьев-мафиози, чтобы держать их в узде, напоминать родственникам Эдмонда, что это мое решение и им лучше держать мнение о Тоттенхэмах при себе, прикидываться хладнокровным и будто мне плевать, что я жду невесту на самой большой мафиозной свадьбе, какую Лондон видел со времен женитьбы вестерминстерского главаря на бывшей девушке его сына, и корить себя за то, что я извращённый ублюдок, заставляющий девушку вдвое моложе меня выйти за меня замуж.

А на деле: я листаю старые видео Рапунцель без звука, стоя у алтаря и ожидая тот самый новый ролик, который я знаю — она скоро выложит.

Священник покашлял уже четыре раза, намекая, что невежливо игнорировать гостей и уставиться в телефон в таком как бы священном каменном сооружении. Михаил, мой заместитель, делает вид, что спокоен. Тоттенхэмы нервничают и кидают недобрые взгляды в сторону Эдмондов.

Честно — мне на всё это наплевать.

Меня интересует только моя невеста.

Рапунцель.

Это началось относительно невинно, по мафиозным меркам. Моя первая задача на службе у Эдмонда была цифровым шпионажем: двадцать пять лет назад я вонзал нос в дела Тоттенхэмов, когда еще пользовались дисками и аналогом. Я отслеживал потоки информации.

Сейчас все скучно. Интернет все упростил. Разорить жадную свинью вроде Тоттенхэма не так уж трудно, когда у тебя такой же доступ к его онлайн-жизни, как у меня. Наблюдать за всем, что творится в Тоттенхэме, и тихо рушить каждый шаг Дэвида приносило извращенное удовольствие. Я был в цифровой башне — один, всемогущий, делал фокусы: один потерянный емейл, пара «опечаток», что меняли суть. Каждый шаг, что неизбежно вел к катастрофе, выглядел как случайность.

Открытие аккаунта в соцсетях меня почти не заинтересовало. Тысячи раз я смотрел, как растет Шарлотта Тоттенхэм, но ничего не чувствовал. В сорок я предпочитаю опыт и краткость в постельных партнерах, не молодость. Если кому и положено плакать — пускай это будет их фетиш, когда у меня рука у их горла, а не потому что их мелкая девственная пизда не справляется с моим большим хером.

Я включил видео, чтобы наблюдать и строить планы, а не чтобы влюбиться.

Она назвала себя Рапунцель и это зацепило: девочка в башне. Это подсказало, что Шарлотта Тоттенхэм не та избалованная мафиозная принцесса, какой я ее считал.

С первой же ноты, клянусь, душа моя вырвалась и с тех пор парит где-то в поисках ее. На ней было то самое красное платье, что я видел при нашей первой встрече в ресторане, и фильтр делал ее волосы гладкими, лицо — мультяшным. Но голос — вот что разорвало меня. Такой сладкий, такой печальный, она пела о потерянной любви.

Я сделал нехарактерный для себя шаг: оставил комментарий под видео, что у нее удивительный талант. Потом еще один под следующим, и еще. Через год мы переписывались каждый день.

В этих сообщениях мы были друзьями. В реальности

— Босс, ее машина остановилась в паре улиц отсюда, — звучит напряженно Михаил.

Я киваю, чтобы его успокоить. Он не понял, что я не настолько псих, каким меня считают. Наоборот.

Это было просто. Мой дядя замышлял взорвать весь Башню Тоттенхэм — ублюдок думал, что свалит вину на Браунов и отметится. Но любить мою девушку и рисковать ей? Ни за что.

Он умер от очень правдоподобного сердечного приступа. Когда брат заявил, что продолжит план, он «случайно» умер от передозировки.

Но к тому времени я уже понял: чтобы защищать ее, мне нужно стать главой. Я взял бразды правления, собрал всю семью Эдмондов и заставил сдать телефоны, чтобы я мог контролировать повестку. Потом я спросил, кто готов идти на атаку на Башню Тоттенхэм, и расстрелял всех, кто поднял руку.

Не «прикоснись — умрешь», а «даже подумай — и умрешь».

Историю я подал так, будто они оспаривали мою власть. Я действовал тонко: как с братом и дядей — оставил тело и понятную причину смерти. Я никогда не был жесток с оставшимися в живых. Я знаю, что такое потеря, ведь моих родителей убрали — просто исчезли, это фирменный прием Тоттенхэма.

Потом немного давления, еще пара финансовых толчков и Дэвид пригласил меня говорить о мире. Легко.

— Босс, посмотрите, как это выглядит…

— Она придет, — обрываю я Михаила.

Он быстрый и преданный, но любит говорить то, что я уже знаю. Не его вина.

Лотти остановилась, чтобы записать то, что, возможно, будет ее последним роликом как Рапунцель. Обычно она делает несколько дублей, и мне это нравится больше, чем следует. Но в этот раз…

Она смотрит в камеру, ее блестящие темно-коричневые волосы падают на глаза. На заднем плане длинный песчаный пляж и ярко-голубое небо. Когда она двигается, за ней будто тянется темная тень.

Она поет завораживающую арию. Такое себе — может, по-итальянски? У меня это звучит из телефона на динамике, прямо в церкви. Михаил выглядит тошнотворно, а в первых рядах Грант Ламбет обменивается удивленным взглядом с женой. Сволочь. Я бы послал его и его мнения к черту, если бы меня кто-то еще волновал, кроме Лотти.

Когда она сводит верхнюю ноту, она криво улыбается в камеру и говорит:

— Просто хотела сказать, что ненадолго исчезну. Пока.

И все.

Я набираю сообщение — она ждет ответа. Я смутно осознаю, что вся церковь смотрит, как я пишу невесте после того, как проиграл ее пение перед молчаливым залом.

ListeningToHer: Великолепно. Но все в порядке, певчая птичка?

Rapunzel: Если честно, я не знаю.

Ох. Ее честность убивает меня. Она понятия не имеет, что я позабочусь о ней во всех смыслах.

Rapunzel: Просто подумаю, что я буду ограничена в том, что смогу опубликовать.

Моя птичка явно слышала, как я не разрешаю своей команде держать какую-нибудь технику, что может нас скомпрометировать. Честно, мы потрошили кучу телефонов, и она права. Я не рискну оставить ей старый аппарат.

ListeningToHer: Я надеюсь, ты все еще будешь петь.

Rapunzel: Может быть. Имеет ли это вообще значение, если ты этого не услышишь? Как в той истории с деревом, которое падает в лесу и никто не слышит, что оно действительно падает?

ListeningToHer: Твое пение имеет значение, если оно делает тебя счастливой.

Rapunzel: Не совсем.

ListeningToHer: Это важно для меня. И для твоего счастья.

Rapunzel: Спасибо. Мне тоже. ❤️

Иногда она так делает, и я замечаю, что она не шлет сердечки никому другому. Я стараюсь не придавать этому слишком большого значения, потому что знаю, что будет нелегко убедить ее принять меня по-настоящему, как мужа.

Но, может, этого будет достаточно, чтобы защитить ее, сделать счастливой и постепенно заслужить ее доверие, хоть я и не достоин этого.

ListeningToHer: Увидимся.

Rapunzel: Надеюсь.

Улыбаюсь и засовываю телефон в карман. Я смотрю на вход в церковь. Она придет.

В груди бурлит радость, когда она появляется в дверях. Моя девочка пришла, чтобы выйти за меня. По-настоящему. Я рассматриваю ее лицо, частично скрытое тонкой белой вуалью, и выражение остается загадкой. Но очертания ее тела… Это платье. Блять, не знаю, сколько оно стоило. Половина состояния Эдмондов — мне все равно, потому что белый шелк и кружево сидят на ней идеально. Она прекрасна в любом, но в платье, которое она выбрала, чтобы выйти за меня, которое оплатил я?

Совершенство.

Музыка взмывает ввысь, и я не сразу понимаю — это у меня в голове или на самом деле, пока весь храм не встает.

Она идет ко мне, плавная, как лебедь, и эту картину портят лишь две вещи. Я не вижу ее лица и рядом с ней, под руку, идет ее отец, с кислой гримасой на лице.

Дэвид Тоттенхэм даже не пытается скрыть презрение, когда вкладывает руку Лотти в мою. В ответ я не сдерживаю самодовольную улыбку.

Я победил. Она будет моей. Сначала женой. Потом любовницей. Моей девочкой. Моей душой.

Голова ее склонена вниз, и при ее росте — куда меньше моего — вуаль полностью скрывает ее мысли.

Я беру ее за руку, притягиваю к себе.

— Хорошо, что ты все же явилась, ptichka.

— А как же, — она поднимает подбородок, и мне не по себе: словно она видит меня, а я ее — нет. Чуждо, непривычно. Обычно в темноте прячусь я, и вижу ее, а сам остаюсь скрытым.

— Ты прекрасна. Ну, насколько это видно. — Вуаль мешает, и пальцы так и чешутся сорвать ее.

— Спасибо, — отвечает она и добавляет сквозь зубы: — за дежурный комплимент о том единственном, что мужчина способен заметить в женщине. Давай покончим с этим.

Я сдерживаю смех. Она не собирается облегчать мне задачу. Что ж, я к этому готов.

Она выпрямляется, поднимается во весь свой рост — почти карликовый — и поворачивается к алтарю.

Я киваю священнику, и начинается церемония. Достаточно долгая, чтобы я успел отрастить бороду. С трудом удерживаюсь, чтобы не закинуть Лотти на плечо и не утащить прочь. Но она постаралась — еды, вина, фейерверков и музыки хватит до полуночи. Часы пройдут, прежде чем мы останемся одни.

Когда приходит время, я выхватываю кольцо у Михаила, но замираю: у меня есть кольцо и для нее. Я думал… Мысль о том, что буду носить ее кольцо, бьет током. Знак, что и я принадлежу ей. И хотя все эти формальные фразы ничего не значат, и весь этот спектакль нужен лишь для

Ее лицо скрыто, голос спокойный, ровный, когда она повторяет фразы и надевает мне на палец золотое кольцо. И пусть она купила его, просто чтобы лишний раз выбраться из башни Тоттенхэмов, для меня это первый в жизни кусок украшения. Оно тяжело. Оно связывает нас.

Остальное проходит как в тумане, пока не звучит:

— Теперь вы можете поцеловать невесту.

Вот и все. Мы женаты. За спиной раздается облегченный вздох — все, кроме Тоттенхэмов и Эдмонтонов, наконец расслабляются.

Я медленно поднимаю вуаль. Лицо Лотти открывается. Секунду в ее взгляде пылает открытый вызов. Ярость. Потом — маска ангельской невинности.

Интересно.

Я ладонью обхватываю ее лицо и наклоняюсь. Поцелуй — легкий, касание губ.

Она отстраняется со вздохом, и это будто рвет меня изнутри. Я хватаю ее. Сминаю в объятиях, и зверь во мне ревет. Рука на ее горле, большой палец у ключицы. Поцелуй в этот раз — яростный, дикий. Я врываюсь в нее, как голодный, словно хочу проглотить всю. Вокруг слышатся тревожные перешептывания. Она издает глухой писк, и на секунду губы ее раскрываются — мягкие, уступчивые, ладонь ложится мне на плечо, притягивая ближе.

Но вдруг она отталкивает, и я отпускаю.

— Достаточно! — шипит она, глядя снизу вверх, как рассерженная мышь, дерзящая слону.

Достаточно?

Нет. Никогда не будет достаточно. Пока она не будет сходить с ума от желания и любви, пока не будет умолять меня взять ее. Пока не станет моей — полностью.

Но сейчас — да, хватит. Я не против сыграть роль вынужденного жениха. Пусть Тоттенхэмы и не подозревают, насколько я выиграл эту битву.

Я отвешиваю насмешливый поклон и подаю ей руку. Под оркестровую версию первой песни, что она когда-то выложила, зал взрывается аплодисментами. Интересно, узнает ли она?

У дверей нас догоняют фотографы, щелкая со всех сторон.

Моя ладонь на ее талии, я склоняюсь к самому уху:

— Подожди, пока я отвезу тебя домой, — рычу я. — Ты все это растянула, и будет уже поздно. Но достаточно будет только тогда, когда я скажу.

Есть много вещей, которые я хочу показать своей жене.

Лотти

Я сама все так рассчитала, но наш свадебный день оказался изнурительным. Марафон — еда, танцы, аплодисменты, бесконечные зрелища. Неделя праздников в один день. И мой новый муж не отходит от меня ни на шаг.

Обручальное кольцо кажется чужим на пальце. Тяжелым. Одним звеном цепи, что тянет меня вниз, пока мой злополучный муж выводит меня из лимузина к его дому. В отличие от Башни Тоттенхэмов, особняк Эдмонтона скрыт от глаз: короткая, но величественная аллея, утопающая в деревьях, ведет к парадному крыльцу. Взгляд успевает ухватить лишь впечатление — внушительный дом в традиционном стиле, со ставнями и строгими линиями камня, без стекла и металла.

Эдмонтон утончен там, где Тоттенхэм груб.

— Я покажу тебе твои комнаты, — говорит Николай, ведя меня по широкой резной лестнице, среди темных обоев в цветах и ковров, что заглушают шаги. — Моя спальня вот здесь, если понадобится. — Он указывает на дверь, а сам идет в противоположную сторону. — Советую отдохнуть. Поговорим утром. День был долгим.

Он показывает гостинные — каждая в духе сдержанной роскоши. Никакого хрома и острых углов. Везде — качество и элегантность. Но как бы ни отличался этот дом, пока я иду за ним по очередному коридору в еще одну гостиную, у меня сжимается кожа. Надо вырваться отсюда.

Поэтому, когда мы наконец доходим до спальни, я резко останавливаюсь.

— А мы не собираемся устроить… брачную ночь? — выпаливает язык раньше головы. Он застывает на полпути к следующей двери.

Я думаю, что в постели, в момент его наслаждения, когда он беззащитен, самое время его убить. И стараюсь не думать, почему возвращаюсь к этой мысли, вместо того чтобы просто вонзить нож в его спину за завтраком. Менее эффектно, да. Но я ведь обычно практична. Почти так, будто я хочу, чтобы он лишил меня невинности.

Нет. Конечно, нет.

Почти.

— Ты хочешь, чтобы мы занялись сексом? — спрашивает он, развернувшись и окинув меня взглядом, холодным и внимательным.

Я не могу сказать «нет» — это было бы ложью. Я хочу его. Почти так же сильно, как хочу убить. Но и «да» не скажу — слишком уж рьяно прозвучит. Он заподозрит.

— Я выполню свой долг.

Он резко смеется:

— Нет. Этого мало.

— Это брак по договоренности, — фыркаю я. — Чего ты ожидал?

— Я ожидал, что ты будешь умолять, — мягко отвечает он, голос низкий, глубокий, вибрирующий во мне, как бас в любимой песне. — Что будешь жаждать моего члена. Что твоя киска будет сочиться так, что ты сама захлебнешься в своем желании. И что ты будешь дрожать от нетерпения, когда я войду в тебя.

О. У меня отвисает челюсть. Это никогда не случится, это противоречит моему плану, но сказано так, низким рыком, от которого плавится живот. И это тянет меня к нему.

— Но мы пока не там, да? — добавляет он и, кажется, не ждет ответа. Засовывает руки в карманы, идет дальше. — Есть еще одна комната, ptichka.

Он пару раз называл меня так, и я все хотела спросить, что значит это слово с русским акцентом. Но сдерживаю любопытство и иду следом.

Закончим с этим.

Он распахивает дверь и жестом приглашает войти, уголки губ подрагивают в тени улыбки, словно он ждет моей реакции.

Нужно внушить ему доверие. Или хотя бы желание. Поэтому я стараюсь выглядеть любопытной и довольной. Но, переступив порог, замираю.

Комната крошечная.

Спина сжимается в панике.

Это не твой отец. Он может быть чудовищем, но другим.

Я делаю шаг. Стены затянуты пеной, и дыхание сбивается. Потом замечаю микрофон. Аппаратуру.

Студия. Просто студия звукозаписи. В этом нет ничего страшного. Совсем ничего.

Но я не могу дышать.

— Я слышал, ты любишь петь, — говорит он за спиной. — Думал, ты захочешь записаться не только на телефон.

— Это шумоизоляция, чтобы никто не слышал, как кричит твоя жена? — прикрываю иголки страха шуткой. Наверное, шуткой.

Но этот человек из братвы. Пугало из детских сказок.

— Когда я заставлю тебя кричать, нам обоим будет все равно, кто услышит. — Сказано шелковисто, но я не понимаю — это угроза или… что-то другое? И страшно не столько от слов, сколько

Стены будто сдвигаются. Я падаю. Хватаюсь за дверь. Воздуха нет. Я вырываюсь наружу, захлебываясь. Голова падает вперед, и хоть где-то глубоко я понимаю: я не в Башне Тоттенхэмов, Николай не мой отец, у меня есть план, но мое тело не слышит.

Мысль бьется в черепе: неужели это паническая атака?

— Ptichka? — Теплая ладонь ложится мне на спину, и это пробивает защиту. Немного. Я веду себя, как безумная.

— Мне нужен… — Я должна выйти я не могу дышать. — Воздух.

— Идем.

Порыв холодного воздуха бьет в лицо. Я жадно хватаю его. А потом меня выводят — наружу! — в прохладную ночь. Я жадно втягиваю воздух, ладони хватаются за что-то крепкое, надежное. Щека прижимается к мягкому хлопку.

Несколько рваных вдохов, потом еще. В глазах проясняется. Передо мной мерцает темный свет Лондона, внизу сад. Кусты, цветы, скамейка под аркой роз, ровный круглый бассейн с фонтаном.

Красота. Оазис посреди города.

Я вдруг понимаю, что я на балконе. Не как в Башне, где толстое стекло не открывается. Здесь есть воздух. Есть выход.

И вместе с этим осознанием приходит другое — я вцепилась в Николая, прижалась к его груди. Следующий вдох приносит его запах. Свежесть ночи, пряность тепла.

— Прости. Рапунцель было не просто прозвищем, да? — тихо шепчет он, гладя меня по рукам и плечам, успокаивая, как дикого зверя. — Моя ptichka. Я должен был догадаться.

Слова эти не имеют для меня смысла, но я издаю судорожный вздох и продолжаю держаться за него, будто стоит отпустить и меня снова затянет в дом.

— Я бы увез тебя сегодня же в Корнуолл, если бы понял раньше.

Его ладонь скользит в волосы, и я чуть не мурлычу от того, как давно меня не обнимали.

— Я не думал… Я бы вытащил тебя раньше, если бы понял, — шепчет он.

Может, это холод пробирает, а может, его слова — то самое, о чем я мечтала с тех пор, как умерла мама: чтобы кто-то спас меня. Но никто так и не пришел.

Я выжила, проведя месяцы запертой в своей комнате. Я ушла из Башни Тоттенхэмов.

Я почти на свободе.

Осталось одно действие. И тогда я уйду. И больше никогда не окажусь в клетке. Я найду тех, кто слушал мои песни, кто держал меня на плаву, и буду петь, когда захочу. Да, это будет кровавый шаг, но разве есть выбор? Остаться пленницей?

Никогда.

Я вновь чувствую лезвие, спрятанное в бюстгальтере под слоем скотча. Чтобы убить Николая Эдмонтона. И бежать.

Если бы я смогла вызвать у него желание поцеловать меня, может, дело дошло бы до секса? Он ведь держит меня, разве это ничего не значит? Я чуть поворачиваюсь и поднимаю голову, вглядываясь в его глаза. Раньше они казались каменными, но теперь, в лунном свете, их радужки отливают серебром.

Я приоткрываю губы — нетрудно изобразить страсть и благодарность. Сердце гулко бьется, когда я шепчу:

— Поцелуй меня.

На секунду я уверена, что он сделает это, но он качает головой. Один короткий жест и у меня проваливается живот. Просто отказ.

— Эта студия записи была не тем, что тебе хотелось, — произносит он, глядя прямо мне в лицо. — Извини.

— Это теперь неважно. — Одно объятие не может перечеркнуть того, что он убил мою мать. Я облизываю губы. Его взгляд тут же опускается, и я клянусь, между нами вспыхивает желание.

— Чего ты хочешь больше всего на свете? — Он отодвигает меня от себя. Не резко, нет — медленно, словно сквозь вязкий мед, но настойчиво, пока я не оказываюсь вне его объятий, и холодный воздух щиплет каждое место, где он касался меня.

Убить тебя и обрести свободу.

Я пожимаю плечами:

— Петь где-то на настоящем фоне. У моря, например.

Я всегда мечтала быть у моря.

— Завтра, — кивает он. — Мы сделаем это завтра.

И уходит, оставляя меня в растерянности на балконе под ночным небом.

Лотти

Я колеблюсь у двери спальни своего нового мужа. Час назад он ушел, даже не пожелав мне спокойной ночи. Но я не могу перестать думать о том взгляде в его глазах и, каким бы катастрофическим ни был, о подаренной мне студии. Жест, в котором все-таки есть продуманность. Если позволю этому затянуться, начну романтизировать то, что на деле — манипуляция сильного человека.

Стук мыши — я едва касаюсь кулаком двери, сама испугавшись своей дерзости. Испугавшись собственного страха и собственных намерений.

— Войдите.

Николай развалился на кожаном диване, в одной руке потрепанная книжка, в другой — бокал янтарной жидкости.

— Что, если я хочу, чтобы мы… консумировали брак?

Он поднимает взгляд, чуть приподнимая бровь.

— Готова умолять, ptichka? Я думал, у тебя больше гордости.

— Мы женаты. — Я выпрямляю плечи, тут же внутренне морщусь. Совсем не та «соблазнительная» поза, о которой я думала. — Я девственница. Пусть это брак по расчету, но гордость есть у меня и у тебя. Если всплывет, что я до сих пор невинна, это сорвет сделку.

Он откладывает книгу, делает глоток виски и ладонью проводит вниз по штанам. О, черт. Там — пугающая выпуклость. Он стоит. И огромный. У меня пересыхает во рту, а в животе что-то переворачивается.

Его лицо остается нейтральным.

— Ты мокра для меня?

Он такой грубый, и все же… да. Мне нравится. Нравится, как его взгляд задерживается на моих грудях. Я вынула лезвие из бюстгальтера и переложила в пояс шелковых пижамных шорт, но холод металла ничто по сравнению с огнем желания, закручивающимся внутри.

— Между ног. Ты извиваешься от мысли, что я войду? Ты нуждаешься?

— Да. — И хоть это не совсем правда, враньем это тоже не назовешь. Я все больше возбуждаюсь от одного его присутствия. Он куда больше меня, а когда держал меня в руках после моего срыва в маленькой комнате, не заставил, не запер — я почувствовала себя в безопасности. Уютно.

— Сними одежду, подойди и покажи мне, что ты вся течешь, — приказывает он, и я застываю.

Он проверяет меня на блеф.

Сниму одежду — как я тогда его убью? Ладно, неважно. Я завоевываю его доверие, убаюкиваю его бдительность. Может, зарежу во сне.

Но руки дрожат, когда я тянусь к шелковой маечке. Последнее, что вижу, стягивая ее через голову, — его взгляд темнеет. Ткань скользит по лицу, уязвимость, и вот я освобождаю волосы. Грудь оголена, соски твердые — это

Я делаю шаг к нему, но он со звоном ставит стакан на стол и поднимает ладонь, останавливая меня.

— Теперь остальное.

Черт. Разве мужчины не должны терять голову при виде голого тела? Но Николай спокоен, пока я спускаю пижамные шортики.

Шелк скапливается у ног, щеки пылают, а он все еще не смотрит на тело — сидит расслабленный, одна рука лежит на подлокотнике, другая прикрывает выпуклость.

Он кивает и я принимаю это за сигнал, оставляю одежду и средство убийства на ковре, подхожу ближе, сердце бьется. Он медленно тянет меня за бедра, ставит между колен. Ткань его брюк, тепло ладоней на моей голой коже — я вдруг до боли обнажена.

И мое предательское тело это любит. Любит его — мужа, которого я… Мозг отталкивает эту мысль, пока возбуждение булькает внутри. Пульсирует между ног. Он полностью одет, подбородок приподнят, глаза на моем лице, а я стою над ним.

В эту секунду я и могущественна, и грешна, и в его власти. Пьянящая смесь.

— Раздвинь ноги.

Должно быть страшно и унизительно, но мне горячо, как в аду. Я шагаю, коленями касаясь его брюк, ощущая собственную влажность.

— Вот так. — Уголок его губ чуть-чуть поднимается, когда я снова замираю, жду указаний. Он медленно ведет рукой по моему бедру, пока не накрывает щель между ног. Его серебряные глаза сверкают, когда пальцы скользят вниз и накрывают мою киску. Один палец проводит по складкам — легкое прикосновение, вспышка в самый центр. Внутри всё сжимается.

Он скользит по влажности и мы оба знаем, что он нашел. Наши взгляды встречаются.

Я мокра для него.

— Отлично, — мурлычет он, и одно это слово шлет по позвоночнику волну. — Ты хорошая девочка, сказала правду. Я доволен.

Обычный комплимент, а реакция моего тела безумна. Это пьяно. Я хочу, чтобы он шептал так целый день.

Он убирает руку и подносит пальцы к рту, глядя мне в глаза, вдыхает запах крема с моего лона. На его лице откровенное удовольствие, и я качаюсь на ногах. Он… Он это сделал?

— Но пока не достаточно, — произносит он. — У меня большой член, а ты маленькая. Ты должна быть вся мокрая, когда я возьму тебя.

Из горла вырывается жалобный звук, похожий на разочарование.

— Не переживай, — он вдруг поднимается, сгребает меня на руки. — Мы можем сделать другое.

Я вцепляюсь в его грудь, хотя в этом нет нужды: он держит меня уверенно. Несет к кровати и бросает на нее.

Я едва успеваю вскрикнуть, как он тянет меня к краю, опускается на колени, закидывает мои бедра себе на плечи.

— Ты хочешь, чтобы я взял твою девственность? Сначала главное. Тебя кто-нибудь когда-нибудь вылизывал здесь? — он целует меня прямо в щель.

— Нет, — выдыхаю я, пытаясь приподняться.

— Хорошо, — рычит он, и в следующий миг мой клитор в его рту. Он сосет его, я падаю на спину, дергаюсь от силы ощущений, из груди вырывается стон.

Я думала, знаю, что мне нравится. Но оказалось, не знала. Николай прилагает больше давления, чем я сама, и это потрясающе. Щетина его челюсти трется о кожу, усиливая наслаждение. Я бескостная, его существо. Почти слишком, и я сама собой пытаюсь вырваться.

— Нет уж. — Его рука обхватывает мой живот, прижимая к матрасу. Вторая находит грудь, сжимает, щипает сосок — я вскрикиваю.

— Ты примешь то, что я тебе даю, как хорошая девочка.

Он удваивает усилия, а я извиваюсь, почти в боли от того, как прекрасно это.

Он мой враг, а это — битва. И я проигрываю.

Я не помню, зачем пришла в его комнату, потому что голова целиком заполнена им. Его запахом, телом, тем, что он делает со мной, его присутствием. Больше всего — вниманием, которое он уделяет моей девственной киске. Нет места ничему, кроме поднимающейся волны между ног и искр по коже там, где он касается.

Кто-то выводит высокий, тянущийся звук, к которому примешивается низкий бас одобрения и это мы.

Его рука отнимается от моей груди и твердо скользит вниз по телу — я узнаю это прикосновение как метку собственности. Метка его территории вплоть до моего входа, где он просовывает пальцы между складок и двигает их в меня так, будто это его право. Как будто он имеет на это право — и, пожалуй, как мой муж, имеет. Колебаний нет, а он все это время все так же облизывает мой клитор.

Потом он обнимает меня изнутри, охватывает, вторгается в каждую часть.

Оргазм рвет меня на куски. Это нота, что дробит стекло и отзывается по всему телу. Клянусь, она меняет меня до молекул: ноги непроизвольно дрожат, наслаждение растекается по пальцам ног и, невероятно, поднимается до сердца. Это и жар, и разрушительная сила — землетрясение и вулкан одновременно. Мозга нет, есть только сжимающаяся киска, что держит его пальцы так, будто может пожрать их.

Я изо всех сил вцепляюсь в простыни, вбиваюсь пятками в его спину, держусь, словно меня вот-вот выдернут из этого мира.

Когда прилив утихает, я не уверена, что мое тело когда-нибудь будет прежним. Этот оргазм разрушил в моем нутре стены, которые казались нерушимыми и высокими. Я так вымотана, что могла бы уснуть в этом оцепенении.

— Ты чертовски прекрасна, моя развращенная девочка, — слышу его.

Я еле открываю глаза и вижу мужа стоящим надо мной. Он выпустил свой член, но остался одет. И этот огромный член сжимается в его кулаке, его движения жестки, почти насильственны. Его рот блестит моими соками до щек — он упился мной.

— Моя, — рычит он.

Я думала, меня полностью разбили, и так оно и есть, но это слово, словно новое землетрясение, проходит по мне снова. Я невольно смотрю на него. Ничто меня не скрепляет, он почти чужой, но кровь поет в моих венах, и я недвижима для него, так же его пленница, как будто он привалил меня к кровати. Лицо его сморщено в оскале, все внимание — на мне. Я не могу отвести глаз: взгляд мечется от его лица к руке, что ритмично двигается по члену. Головка красная, натянутая, вена толстая вдоль ствола. Вид члена заставляет мое уставшее тело тянуться к нему. Это красиво. И страшно. И пугающе, как шторм.

И от этого слюни текут.

— Ptichka, — прорывается у него.

Горячая жидкость шлепает по мне, я всхлипываю. Его сперма. Он покрывает меня полосой за полосой

Это первобытно. Грязно. Воздух густ от запаха моих и его соков — его атласно-мускусный, и я хочу втереть его в кожу. Поднимаю взгляд на его лицо.

Он не закрывает глаз, когда вздрагивает от разрядки, его выражение в полумраке дико прекрасно. Меня снова трясет, когда последняя горячая полоса ложится на меня. Можно сказать — он выглядит одержимым, если б не то, что мы знакомы всего пару недель.

— Моя жена. — Его движения замедляются.

Он владеет мной.

Мысль слишком сильна; я зажмуриваюсь от жара этого всего. От него. Я липкая и теплая между ног и повсюду, на груди. Истощенная, удовлетворенная, я дрожу от усталости.

Я его жена.

Наверное, до этого момента это не до конца доходило до меня. К лучшему или худшему — мы связаны. Все изменилось. У меня его фамилия. Мы устроили свадьбу, на которой присутствовали все мафиозные боссы Лондона. Больше я не анонимна. Всю жизнь я сидела в башне, а теперь выпрыгнула — и не знаю, есть ли у меня парашют.

Тепло его семени почти утешительно, как ни странно. Если его поцелуй в рот был последним внеземным опытом этого сюрреалистичного дня, то его сперма — одеяло, что держит меня в безопасности.

Что-то мягкое и теплое касается груди, и я с трудом открываю глаза. Оргазмы всегда усыпляют, но это — другой уровень. Николай берет тряпочку и аккуратно вытирает следы, что он оставил. Грудь, живот, ниже — он очищает меня.

Я принимаю это.

Я не в силах остановить его. Все мои конечности тяжелы и покалывают. Когда он пододвигает меня выше, набрасывает одеяло и прижимает меня к себе, я не спорю.

Я совершенно голая, и при этом все еще девственница. Но я в его постели, и он держит меня, одной рукой в волосах, другой — за талию, даря мягкие поцелуи по лицу. Щеки, губы, закрытые веки — так мило и нежно; его нагая грудь шершавой щетиной греет мои. Выжатая до тла, я не могу придумать, почему не должна радоваться этому…

И тут я вспоминаю.

На всю оставшуюся жизнь.

Я должна была убить его… Может, завтра?

Николай

Я знал, что ей понравится дом у моря в Корнуолле. Она была насторожена всю дорогу — короткий перелет на джете, потом кабриолет, что я держу у аэродрома. Но стоило нам приехать к старому каменному коттеджу с большой, залитой светом пристройкой с южной стороны, как она, словно бабочка, потянулась к французским дверям, распахнула их и вышла на террасу.

Ее зеленое, цвета морской волны, платье такое же невесомое, как и все, что я видел на ней. Шелк и кожа. Она создана для комфорта. Яркий, но прохладный конец лета. Бриз треплет волосы Лотти, пока она смотрит вдаль. Синее небо с кучками облаков, уносящихся на восток. Чайка кружит, кричит. Соль в воздухе — густая, тяжелая.

— Боже мой… я ведь не… — она не заканчивает, и не нужно. Я понимаю: она давно не бывала за пределами башни, а за пределами Лондона и подавно. Я не говорю ей, что купил этот дом после того, как увидел у нее в видео фон с обрывом и золотым песком внизу.

Она глубоко, полной грудью вдыхает воздух, срывается с места, бежит по террасе вниз на газон, спускающийся к низкому валу, что скрывает каменную стену и заманчивый проход.

— Это к пляжу? — спрашивает она, оборачиваясь.

Ей хватает одного взгляда, чтобы найти разрешение на моем лице. Я не уверен, что она в нем прочла, слишком много чувств поднимается во мне. Но ответ для нее очевиден: да.

Она приподнимает юбку и исчезает, сбегая по ступеням. Я прикусываю язык: не буду приказывать ей быть осторожнее на мелких камнях. Она взрослая. Свобода всегда идет вместе с риском. Так что я следую за ней, готовый подхватить, если оступится, разделяя ее радость в месте, что я купил для нее.

Десятки ступеней вниз к крошечному частному пляжу, зажатому скалами, где упрямые растения с розовыми цветками держатся за камень. Внизу она издает звук счастья, стаскивает туфли и ступает на песок. А я — снова поправляю член в брюках. Опять.

Она жадно оглядывает все — белую пену, серо-синие волны, линию ракушек и водорослей, что оставил отлив. А я? Я смотрю на свою девочку. Так же иссохший по ней, как она — по миру. Что-то внутри меня расслабляется, видя ее счастливой на солнце, вживую, а не через ее пение.

Я засовываю руки в карманы, пока она бежит в море, ее юбка липнет к ногам на ветру. Ее визг от холода и смех, когда волна мочит подол, заставляют меня улыбнуться. Но не так сильно, как взгляд через плечо:

— Нельзя приехать на пляж и не залезть в воду, мистер крутой босс мафии Эдмонтон, — кричит она.

— Ах, знал же, что она — беда, — бурчу себе под нос, стаскивая туфли и носки, снимая пиджак и галстук, аккуратно складывая рядом с тем, как она бросила свои вещи.

Я номинально закатываю брюки. И признаю — песок под ногами приятен. Слишком долго я работал без отдыха. Надо что-то менять. Если я не могу позволить себе день на пляже, какой вообще смысл в крови, что я проливал, чтобы стать королем Эдмонтона и защитить Лотти? Как она узнает, что она моя, если я не провожу с ней время там, где ей нужно — на воздухе?

— Глубже, ты едва намочил ноги, — дразнит она, когда я стою, скрестив руки, с водой у пальцев.

— Это не я мокну, это ты, — отвечаю я.

Она краснеет, но улыбается, протягивая ко мне руки, маня. Мой член откликается толчком желания. Секс меня обычно не волнует. Желание — зуд, который я чешу на ближайшей женщине. До Рапунцель мне было все равно. Я никогда не хотел добиваться. Но в Лотти есть что-то, что гонит кровь к члену. На ней почти ничего не видно — ни декольте, ни бедра. Но ее взгляд…

Она не понимает, как близко к тому, чтобы я перекинул ее через плечо, уложил на теплый песок и отымел прямо здесь, под солнцем. Она в моей власти. Но я позволяю ей взять мои руки и тянуть меня дальше в море.

— Лотти, — предупреждаю я, когда волна подступает к костюму, который мой портной, наверное, разрыдается, если я испорчу соленой водой.

— Что? —

Я закатываю глаза.

— Нет, но я…

Она пользуется моментом — взмахивает ножкой, брызжет на мои брюки.

— Ой! — ее глаза сверкают озорством.

Я делаю вид, что что-то заметил, отворачиваюсь.

— Что это? — показываю в воду.

Любопытная, она тут же у меня сбоку, склоняется.

— Где? Я не…

Я взрезаю ладонью воду, опрокидывая струю ей в лицо. Она захлебывается смехом и жалобами, тщетно вытираясь.

— Нечестно!

— Я не играю честно, — хватаю ее за руку, она пытается вывернуться, подтягиваю ближе. — Не двигайся.

Отпускаю, отщелкиваю запонку, натягиваю рукав на ладонь. Ее взгляд опускается с сомнением, когда я кладу руку ей на затылок, пальцы в волосы, и подношу ткань к лицу.

— Я вытру тебе лицо, — говорю мягко.

Она молчит, но в морщинке между бровей — удивление, даже неверие, пока я аккуратно стираю капли. И вот мы стоим в море: ее волосы шелк в моей руке, моя рубашка испорчена солью, брюки мокрые, и между нами трещит напряжение.

Это непреодолимо.

— Я тебя поцелую, — говорю я.

Она смотрит на меня широко, все еще без слов. Я принимаю это за согласие. Подтягиваю ее ближе, двигаясь так, чтобы она видела. Никаких сюрпризов. Я учусь, какая моя птичка — взлетает при резком движении.

Телефон звонит.

Она вздрагивает.

Черт.

Я пытаюсь проигнорировать, но уже поздно. Она отстраняется.

— Тебе стоит ответить. Вдруг важно.

На этот раз, когда она уходит, я позволяю ей, выдергиваю телефон и резко рявкаю Михаилу:

— Что?

Босиком Лотти карабкается по камням, пока я отвечаю на панические вопросы. Такая чертовски милая, опускается на колени и заглядывает в озеро в скале.

…

Я смотрю на Лотти и думаю, как она говорит о море — что она скучает по нему. И понимаю, что хочу дать ей это. Даже если моя жизнь — кровь и сталь, я хочу, чтобы у нее была соль и ветер.

Лотти

Я провожу лучший день со своим врагом. Идеальный день и я понимаю, как это жалко, но мне хочется поделиться им с теми, кто поддерживал меня в самые одинокие моменты. Особенно с ListeningToHer — мы обычно переписываемся каждый день, и я чувствую себя виноватой, что они могут переживать, пока я наслаждаюсь.

Я стараюсь выглядеть беспечной, шаркая ногами по песку.

— Это не глупо. — Он достает телефон из кармана.

— Конечно, не глупо, — фыркаю я. — Именно поэтому ты поддразнивал меня этим в ресторане.

Я оставила свой телефон и сумку с вещами в машине, которая привезла меня к церкви — в свадебном платье карманов не было — и больше я их не видела. Вряд ли увижу, учитывая манию моего мужа к безопасности.

— Я собирался отдать это тебе. — Он протягивает телефон.

Что? Это не его телефон. И не мой. Я замечаю, что он не отвечает на мой укол про ресторан. Но даже так у меня округляются глаза. Новый телефон? Для меня?

— Он отслеживается?

Он пожимает плечами.

— Ты же знаешь, я слушал… держал под контролем, — поправляется он, — все, что происходит в Башне Тоттенхэм.

Слушал?

Но он дает мне телефон. Он ведь знал о моем секретном аккаунте. И я замечаю, что он ни подтверждает, ни отрицает, что телефон «с жучком». Я не уверена, что это значит, но все равно беру его из его протянутой руки.

— Что еще ты слышал? — бормочу я, открывая телефон. Там мои любимые приложения — все уже залогинены.

— Достаточно, чтобы понять, что тебе лучше быть подальше оттуда, — отвечает он. — Но я не знал, что ты была пленницей.

— Я не была пленницей, — протестую я вяло, пытаясь быть хорошей, преданной дочерью. Семья — это все, напоминаю себе. Но это ложь.

Я называла себя Рапунцель. Когда я пыталась уйти, отец запер меня в спальне на неделю, и он слишком часто бил меня по затылку, когда замечал, что я пытаюсь поговорить с кем-то тайно в баре или магазине Башни Тоттенхэм, чтобы я не научилась вовремя уклоняться.

— Отец защищал меня от Эдмонтона. От тебя. — Вот, я же преданная.

— Отлично сработало, — сухо замечает Ник.

Я сверлю его взглядом. Ну да. Он просто обязан напомнить, что мы проиграли. Я сосредотачиваюсь на телефоне. Он отдал его мне, и я собираюсь поговорить со своими друзьями. Онлайн-друзьями, но что ж, я беру дружбу и похвалу, где могу.

Я вытягиваю руку и открываю камеру, пытаясь поймать удачный ракурс. Обычно я ставлю телефон на штатив, снимаю себя в комнате на фоне пустой холодной синей стены. Без своей привычной установки мне трудно. Виртуальные фоны удобны, но реальность лучше.

— Хочешь, я сниму тебя? — предлагает он небрежно.

— Сама справлюсь. — Мне не нужна его помощь. Не нужна.

Я несколько минут вожусь с телефоном, пока он терпеливо ждет, приподняв бровь с циничным выражением.

Останавливаюсь, вздыхаю.

— Почему ты делаешь это для меня? Что ты хочешь взамен?

На мгновение мне кажется, что в его взгляде вспыхивает тепло, но оно тут же гаснет. Он протягивает руку:

— Не все имеет цену.

Я фыркаю. В мафиозном мире секретов и лжи это неправда. Если бы было так, у меня была бы дружба и любовь, которых у меня никогда не было… Хотя есть. В одном месте, от одного человека. ListeningToHer не ставит условий нашей дружбе. Даже когда другие мои поклонники требовательны, он всегда терпелив.

— Странно. — Я впервые обсуждаю свои видео вслух, а не печатаю на телефоне. — Никто больше не знает о Рапунцель.

Я привыкла, что мои записи можно отрицать, прятать. Идея, что кто-то другой будет это видеть, тревожит.

— Это наш секрет.

Ник умеет держать слово. Я чувствую это нутром. Я подхожу к нему. Мой большой палец скользит по его запястью, когда я протягиваю ему телефон, и мне кажется, он не замечает или его не трогают искры, которые во мне от этого загораются, потому что он смотрит на меня пристально, без ответа.

— Я люблю, чтобы горизонт моря… — начинаю объяснять, как выстраиваю кадры.

— Я знаю.

Он говорит это так уверенно, что я невольно подчиняюсь. Солнечный свет играет в его черных волосах, подсвечивая их золотом. Он качает головой, прядь почти падает ему на глаз, и у меня возникает шокирующее желание убрать ее.

— Ты смотрел мои видео? — Я думала, ему это безразлично. Он красивый, гораздо старше меня. Зачем ему мои неуклюжие попытки?

Он кивает один раз, потом дает беззвучный отсчет пальцами. Я паникую, не готова,

Но слова льются сильнее, чем я ожидала, четче. Я смотрю прямо на своего нового мужа и пою о свободе. Вместо того чтобы смотреть в камеру, как обычно, я держу его взгляд, исполняя песню. Я думала, что это будет язвительным намеком, когда идея пришла мне в голову. Но теперь это похоже на благодарность.

Глупость, конечно.

Он не смотрит на экран. Телефон забыт, и я пою для него, мурашки бегут по моей спине, пока мы смотрим друг на друга. Он так же зачарован мной, как я им.

Я тяну последнюю ноту и отчаянно пытаюсь придумать, что сказать своим подписчикам. Не могу. Голова забита мужем.

— Надеюсь, вам понравится этот фон, — говорю я после паузы, мозг наконец оживает. ListeningToHer, мой самый верный и добрый поклонник, оценит это, думаю я. Эта мысль заставляет меня улыбнуться.

— Мне этот настоящий пляж нравится больше. — Николай возвращает мне телефон, и я стараюсь, чтобы наши пальцы не соприкоснулись.

Он — враг, он убил мою мать. Я должна помнить ее слова — семья важнее всего. Кровные узы.

Я отворачиваюсь и опускаюсь на теплый песок, солнце греет спину, пока я редактирую видео, чтобы выглядеть анонимной, но милой. Краем глаза наблюдаю за мужем, спокойно развалившимся рядом.

И вдруг, словно под ним вспыхнул огонь, он выдергивает свой телефон из кармана как раз в тот момент, когда я начинаю загружать свое видео.

Странно.

Видео выходит в эфир, я сижу с телефоном на коленях, взгляд бегает между экраном и волнами, которые накатывают на камни сбоку пляжа. Жду ListeningToHer. Они всегда пишут комментарий сразу, будто у них стоит оповещение.

Я жду. И жду.

Сердце сжимается по мере того, как минуты идут.

— Странно. — Видимо, они не слушают. Может, потеряли интерес. Ком в горле. Снова одна. Этот маленький аккаунт был моей линией жизни. Эта одна связь.

— Что такое? — спрашивает Ник.

— Да так. — Наверное, ничего. Господи, какая же я глупая.

Я отдаю телефон ему, он убирает его в карман.

— Я просто думала, кто-то оставит комментарий к моему видео, а их нет. Наверное, заняты, это же всего лишь песня. — Я горжусь, как ровно звучит мой голос.

— Уверен, он не так к этому относится. — Мой муж смотрит на горизонт.

— С чего ты взял, что это он? — поднимаю брови я.

Он молчит. Ну да. Типично. Автоматически — мужчина.

— Ты не знаешь, — заканчиваю я.

— Пойдем. — Он встает и протягивает мне руки, чтобы помочь подняться. — Время обеда.

— Нам придется подниматься по всем этим ступенькам? — Я как-то не подумала об этом, когда сбегала вниз к пляжу.

— Да.

— Ух. Ну, мне понадобится вся возможная поддержка. — Я принимаю его руку, и он поднимает меня, но не к себе, просто удерживая за кончики пальцев. Я сама не знаю, как к этому относиться.

— Эскалатор испортил бы атмосферу, не находишь?

Мои губы дергаются. Он, оказывается, забавный.

— Повернись.

Он отпускает меня, и я повинуясь делаю то, что он хочет, стараясь не замечать, как легко это дается — быть послушной женой. Он аккуратно смахивает песок с подола моего платья, и я отказываюсь признавать, как тепло становится внизу от его ладони.

Это просто бесстрастное касание.

А что если бы он меня отшлепал? Я не хочу, чтобы мне нравилась эта мысль, но тело не слушает разума. Оно откликается на него, загораясь.

Сдержаться и поблагодарить его, уйти, вместо того чтобы схватить и потянуть вниз — дается с болью.

Но не так больно, как ступеньки. Черт.

За моей спиной Ник едва тяжело дышит, а уже на полпути вверх я превратилась в красную, вспотевшую развалину.

Горло горит. На пределе. Несмотря на унижение, я вынуждена остановиться.

— Хочешь, под толкну? Или нести тебя? — спрашивает он.

Я фыркаю.

— Неси. Ты не сможешь донести меня туда.

В ответ он подхватывает меня на руки. Я краем глаза ловлю его самодовольную ухмылку, когда я вскрикиваю и вцепляюсь в его шею.

— Ты с ума сошла? Опусти меня, пока мы оба не свалились со скалы! — Сердце бьется как сумасшедшее, кровь несется по венам. Он близко. И держит меня так легко.

— Что? Потому что ты такая тяжелая, ptichka? — он продолжает взбираться по ступенькам.

Это имя. Если бы русский язык и его запутанный алфавит не были такими недосягаемыми, я бы уже посмотрела, что оно значит. Но это не важно. Не может быть важно.

— Да, — отвечаю я.

Боже. Его руки на моем теле разжигают меня вновь. На этот раз — желанием, которое отзывается низко в животе. Я прячу лицо в его шее.

— И ты увидишь, что я вся красная и вспотевшая.

— Именно такая мне и нравишься. — Ник сжимает меня крепче, и я таю.

Платье задирается, а его предплечье прижимается к задней части моих коленей. Каждое место, где мы соприкасаемся, приносит облегчение, словно все мое тело ждало этого снова. Поэтому, когда мы достигаем вершины и я ёрзаю и протестую, мне не хочется, чтобы меня опускали. Он чуть задерживается, будто ему тоже нравится держать меня. Он скользит, спуская меня по себе, и бедро мое трется о явный твердый выступ.

У него эрекция. Разум не успевает принять это.

— Спасибо, — неловко приглаживаю платье, пытаясь найти равновесие на плотно утоптанном песке.

— Всегда пожалуйста.

Он кивает в сторону дома, и мы идем, пальцы непроизвольно соприкасаются — он ловит мои, и сердце снова колотится, хотя именно он поднял меня по всем этим ступенькам. Он почти не запыхался.

Странно, но мне это безумно нравится.

На светлой кухне он отодвигает стеклянные двери, чтобы их разделяла открытая терраса — может, он всегда так делает, но это помогает: трава, ступеньки, пляж, горизонт, ничем не задетый высотками и смогом.

Он достает тапас из холодильника и шутит, что домработница — находка. Я не особенно привыкла к такому — у меня отец очень официальный — но беру тарелки и миски из шкафа. Пара комплектов — один для него, один для меня. Мы двигаемся вокруг друг друга инстинктивно. Это мило и по-домашнему — притворяемся семьей. Домик на пляже небольшой, и если не думать о совести — я ведь его убью, не так ли? — можно представить, что это наша норма.

Он предлагает поесть на террасе, и пока ветер играет с моими волосами, как игривый щенок, я спрашиваю его о себе. Никаких мафиозных историй. Ни слова о семье. Ни вопроса о том, кто жил и умирал на тропах, что

После того как мы вдоволь поели, он приносит мороженое, и мы весь день лежим, глядя на море. Ничего, кроме еды и музыки. Беседа лениво плывет к нашим любимым книгам и фильмам. Нечто общее есть у нас, многое разное, и я восклицаю, что он обязательно должен это прочитать, а то и посмотреть то.

Я не надеюсь, что он когда-нибудь прочтет то, что я ему рекомендую — это тяжесть в животе.

Между нами мерцает ниточка понимания, и когда солнце садится, я не могу удержаться. Я ищу предлоги, чтобы прикоснуться. Убрать песчинку с его рубашки. Провести пальцами по его колену, когда он шутит. Поэтому, когда он случайно предлагает руку, ладонью вверх, я сначала легонько касаюсь его пальцев, как бы невзначай. А потом, когда он небрежно закрывает своей большой ладонью мою руку, я не отдергиваюсь. Мы переплетаем пальцы и принимаем тепло друг друга.

И мысль проплывает надо мной, как пушистое облачко: немного больше такого воздуха, бескрайнее небо и надежность плотного присутствия Ника и я влюблюсь.

Это игра. Я знаю это — сама изображаю. Правда?

Хотелось бы, чтобы мое сердце знало, потому что оно утверждает: сегодняшний день — волшебство. Лучший в моей жизни.

Только когда я захожу в пляжный домик, чтобы сбегать в туалет, и дверь тихо щелкает за мной, грудь сжимается. Воздух внутри стоит, и словно ветер с солью и песком падает прямо в живот.

Я снова окажусь в ловушке.

После лет в заточении признаюсь: сегодня было… потрясающе. Да, из-за пляжа и ощущения свободы. Воздуха, который не пропускался снова и снова через машины вентиляции, ветерка на лице, когда волосы спутываются. Я знала, что вдали от Башни Тоттенхэм и Лондона будет прекрасно.

Я не думала, что полюблю своего мужа, но вот мы здесь.

Мой муж.

Мой враг. Человек, который дал мне оргазм настолько сильный, что я словно вышла из тела, потом целовал и держал меня всю ночь.

Мой видеограф.

Мой личный повар. В каком-то смысле.

И убийца моей матери.

И пока я могу простить его великолепие на пляже, готова ли я отказаться от мести?

Быть с Николаем — как слышать полузабытое любимое стихотворение. Я хочу прижаться к нему и петь во весь голос.

Я могу легко влюбиться в него. Не уверена, что я уже не начала, потому что быть с ним так просто, но это не меняет фактов. Именно Эдмонтон убил мою мать, и война мафий дала отцу повод держать меня взаперти. Он всегда говорил, что в Башне Тоттенхэм есть все, что мне нужно: кинотеатр, два бассейна, спортзал, кафе и рестораны и ночной клуб.

Наверное, я стала жадной, но мне нужны деревья и соленый воздух, песок между пальцами ног и возможность поехать куда захочу в любой момент.

В голове шепчет хитрый голос: Ник — мой муж — обеспечит все это, да еще и оргазмы, от которых сердце бешено колотится и я теряю силы.

Вот в чем проблема, не так ли? Что за дочь я буду, если влюблюсь в убийцу своей матери? Единственного человека, кто заботился обо мне, и который по сути признался в ее убийстве.

Клетка Николая лучше — она красивая, большая, удобная. Но это все равно клетка. И я возвращаюсь в заточение. Остается только одно.

Я должна убить его, прежде чем потеряю решимость.

Николай

— Выходи на террасу, — приглашаю я, когда она выходит из дома бледная. Ей тяжело быть в помещении. Она не любит замкнутые пространства. Ей нужен свет, простор, воздух — как маленькой птичке в клетке, как я ее называю.

— Но…

Напитки, смех и закат над спокойным голубым океаном с ней в моих руках. Я не могу перестать прикасаться к ней после того, как поднял ее по лестнице, а она сама ищет повод быть ближе. Будто прорвало плотину после того, как она взяла меня за руку.

— Почему бы тебе не показать мне спальню? — выпаливает она.

Я смотрю на нее испытующе. Странно. Это уже третий раз, когда она слишком рвется затащить меня в постель.

Она прикусывает губу и смотрит исподлобья, робкая, нетерпеливая и немного нервная. Эта тревожность кажется вполне настоящей. Может, я придумываю проблемы, которых нет.

Но и так нет нужды спешить. Мы сделаем все по моим правилам. Она моя жена, и я могу вести эту медленную игру соблазнения.

Я хочу ее. Конечно, я не могу дождаться снова услышать ее стоны. Я жажду ощутить себя внутри ее девичьей плоти.

Но я достаточно опытен, чтобы знать — удовольствие, которого ждешь, и которое растягиваешь, в тысячу раз слаще.

— У нас есть время. Но в отличие от лондонских мафиозных боссов, полиции, банков, политиков, каждого моего человека и половины Лондона, я не могу заставить солнце подождать тебя, — поддразниваю я.

Она замирает на секунду, и этого достаточно, чтобы у меня возникло подозрение, но потом явное облегчение на ее лице развеивает мои сомнения. Что бы там у нее ни было — может, она боится, что я кинусь на нее и буду лапать как зверь, прежде чем она станет влажной и будет хотеть меня сама, — этого не произойдет.

Я притягиваю ее к себе, когда она подходит близко, чтобы мы соприкоснулись, и она встает так, словно создана, чтобы я укрывал ее собой. Или я создан, чтобы она могла прильнуть ко мне.

Моя рука легко лежит на ее плечах, я позволяю себе запустить пальцы в ее волосы, пока краски заката становятся все насыщеннее. Мы молчим, я чувствую, как моя кожа дрожит от ее близости, а ее глаза устремлены в небо, где солнце погружается за горизонт, и серо-синие сумерки становятся глубже.

Это маленький шаг, но она подошла сама.

И все же меня гложет вопрос о ее прежнем поведении, и у меня есть способ узнать больше.

— Оставайся здесь. Сними видео. — Я позволяю себе поцеловать ее в макушку и вкладываю ей в руки новый телефон, прежде чем исчезнуть в доме.

Внутри я включаю гирлянды, и она поднимает глаза, восторг озаряет ее лицо. Золотистый свет струится по террасе, а над головой ночное небо начинает свое представление. Поднявшись наверх, я распахиваю все окна — заметил, что ей это помогает — и на кухне отворачиваюсь, чтобы включить свой телефон. Улыбку уже не скрыть, когда я вижу то видео, которое она выложила. Наше видео.

ListeningToHer: Фон чудесный, и поешь ты, как

Я смотрю на нее в свете, пока звезды начинают мерцать. Она запрокидывает голову, глядя на небо так, словно никогда его не видела. Эти звезды всегда были здесь. Просто из Башни Тоттенхэм их, может быть, не было видно, засвеченных огнями города. Темнота открывает свет.

Я позволяю себе смотреть на нее несколько минут, пока не приходит мысль: ей может понадобиться думать, что я отвлечен и не слежу за ней, чтобы поговорить с другом. Я делаю вид, что занят кухней, придумываю, что приготовить. Я не планировал оставаться здесь на ночь, но видно, что ей лучше вне Лондона, тут даже вопроса нет.

Проходит всего несколько минут, и, слава богу, я успел отключить уведомление на пляже, я был уверен, что вот-вот выдам себя полностью, как появляется сообщение от нее.

Rapunzel: Я так рада, что тебе понравилось видео! И да, я была счастлива.

ListeningToHer: Хорошо. Ты заслуживаешь этого, маленькая певчая птичка.

Rapunzel: Ты слишком добр ко мне.

ListeningToHer: Никогда. Ты делаешь это легко. Надеюсь, у тебя будет еще много счастливых дней.

Rapunzel: Я тоже. В сегодняшнем дне было что-то особенное. Магия.

Да. Она права.

Я даже не помню, когда последний раз был так расслаблен. Интересно, думает ли она, что этот день особенный, потому что она выбралась из Башни Тоттенхэм, оказалась за пределами Лондона, на пляже. Или она поняла, что это мы.

Уж она-то должна видеть разницу? У нее были недели свадебных приготовлений, когда она могла свободно ездить и покупать все, что хотела.

Она не снимает новое видео, но я слышу тихую мелодию — она слушает то, которое мы сделали сегодня. Когда я снова смотрю на нее, она отвернута. Откладывает телефон, вздрагивает.

Меня царапает ощущение вины. Предательство ли это — притворяться другим? Просто другом, когда я хочу куда большего.

Ее дрожь быстро проходит. С поджаренными бутербродами с сыром, миской яркого салата с самыми вкусными ингредиентами и тарелкой шоколадных трюфелей я выношу еще и мягкий кремовый плед, перекинутый через руку.

Я набрасываю его ей на плечи, щелкаю по носу, смягчая нежность игривостью.

— Нельзя дать тебе замерзнуть, правда?

Она прислоняется ко мне, и я усаживаю ее на деревянную скамью рядом с собой за столом, так, чтобы мы слегка касались. Это так просто. Естественно. Я не знаю, чувствует ли она тепло, исходящее от нас.

Я не извиняюсь за простую еду и не предлагаю идти внутрь. Лотти ест жирную еду с жадностью.

За едой я рассказываю ей о пляжах, которые, думаю, ей понравятся, когда я повезу ее — Таиланд, Хорватия, Чили, Южная Африка — и она мечтательно слушает. Я стараюсь описать, как я это представляю: длинный песок, солнце, волны. Мы вдвоем. Я повезу ее туда, и она будет смотреть на далекий горизонт, окрашенный розово-голубым закатом, а мы будем парой.

И именно тогда я вижу в ее глазах проблеск чего-то темного. Мне напоминают, что для нее это договорной мафиозный брак, и она — трофей войны.

Когда на тарелках остаются только масляные разводы и порошок какао, а в миске — вялые листья салата, я приношу кружки горячего чая, и разговор затихает до ленивых пауз.

Она держится, но в конце концов кладет голову мне на плечо. А я слишком наслаждаюсь ее доверием, гладя ее волосы.

— Пора спать, — говорю я ей в ухо.

— Да. Да, верно. — Она вздрагивает, чуть пошатывается. — Пойдем.

В доме она вроде в порядке, но когда я приближаюсь, закрыв массивные стеклянные двери, она застывает.

Словно не может пошевелиться от страха — что я могу сделать. Или не сделать.

Черт.

Я сдерживаю вздох раздражения. Мы снова вернулись к началу.

— Я могу спать на диване, если тебе так будет спокойнее, — говорю я, останавливаясь перед ней, посреди гостиной. — Никакой спешки.

— Ник, ты же сказал, если я буду умолять…

У меня приподнимаются брови. Внезапный поворот.

— Я хочу тебя. Пожалуйста. — Она тянется и хватается за мою рубашку, притягивая себя. Секунду я не двигаюсь. Это почти то, чего я жажду. Почти то.

Каждый атом моего тела требует, чтобы я воспринял это как есть. И я не удерживаюсь: мои руки поднимаются, чтобы обнять ее, целовать, держать за шею, жадно гладить языком ее язык. Она сладкая и пьянящая. Я взмываю от этого поцелуя, и жар, который искрился между нами весь день, пронзает мой член.

Я сохраняю лишь кроху здравого смысла, чтобы отстраниться и заглянуть ей в глаза. Там есть сомнение, но есть и желание. Она кивает. Мы соприкасаемся лбами, я вдыхаю ее аромат — клубника и ваниль. Я бессилен сопротивляться.

— Я обещал, если будешь умолять. А я держу слово. Пойдем.

На лестнице воздух немного застоявшийся, и она напрягается. Наверное, просто потому, что в доме живут не постоянно. Ее дыхание сбивается, но стоит нам войти в спальню, и она видит распахнутые во всю стену окна, ведущие на балкон, — дыхание выравнивается.

Комната погружена в тень и озарена лунным светом. Я отпускаю ее, позволяя осмотреться. Огромная кровать у стены, переливчатый ковер, а возле скрытой перегородки, за которой, вероятно, ванная, стоит отдельностоящая чугунная ванна на ножках, развернутая к океану.

Я щелкаю светильником и сажусь на край кровати, наблюдая.

Желание есть, да. Это не притворство. Но есть и что-то еще. Она пытается отвлечь меня, соблазнить. И это действует. Мой член напряжен до боли, когда она одним резким движением стягивает платье через голову, оставаясь в белых кружевных трусиках и подходящем лифчике.

— Ты так прекрасна. — Я маню ее рукой. Я не знаю, что у нее на уме, но не думаю, что речь идет о Башне Тоттенхэм. Не после того, как с ней обращался ее отец.

Она просовывает пальцы под резинку белья, все еще стоя слишком далеко, чтобы я мог дотронуться, и немного смущенная. Движения ее медленны, тогда как мое нетерпение растет с каждой секундой.

— Сейчас, ptichka.

Лотти

Сексуальная. Живая. Сильная. Лучшая версия самой себя. Такой я себя чувствую, когда скольжу к нему. Я — коктейль из яда, счастья, безумия, сексуального подъема и дрожащего страха. Еще до того, как оказываюсь в пределах его досягаемости, я расстегиваю лифчик и стягиваю его. Это не изящно — я нервничаю, и пальцы автоматически скользят туда, где спрятан клинок.

Я стараюсь выбросить лифчик как можно небрежнее — на кровать. И вот я уже в его

Это борьба — Ник хочет только ласкать меня, его руки творят самое сладкое озорство на моем теле.

Он смеется, когда я мучаюсь с запонками, и сам срывает их, услышав мой бессвязный звук раздражения. Почему-то ему необходимо быть голым для этого. Зачем — я уже не помню, но это критично.

Нет времени останавливаться и любоваться его грудью, пока я стягиваю с него рубашку. Все в тумане — его мускусный запах, руки, отчаянное желание и борьба не упасть под дурман его поцелуев.

Я вожусь с его ремнем, и вдруг зрение плывет. Черт, неужели я сейчас заплачу? Нет. Ни за что.

Ник накрывает мои руки своими, и по этой неподвижности я понимаю — я дрожу.

— Ты уверена? — спрашивает он низко, напряженно. Я не поднимаю взгляд, но чувствую, как он смотрит на меня.

— Да. Я уверена. — Я обязана быть.

Каждая клетка во мне поет, что это правильно.

Это действие дается легко.

Потому что оно не фальшивое, шепчет маленький голос. Я запираю его обратно. Это не настоящее. Я не могу любить Ника. Постойте, когда он стал Ником, а не врагом или Николаем?

Я хочу его. Не любовь. Это не любовь. Этот воздушный шарик в груди — не любовь.

Он позволяет мне стянуть с него брюки и боксеры одним движением, и я теряю остатки контроля, толкаю его на кровать. Он лежит на спине, глядит на меня — должен бы выглядеть уязвимым. Но его руки скользят по мне, пока я перебираюсь через него, и я остро осознаю, какая я хрупкая рядом с его мускулистым телом. Он твердый повсюду.

— Моя идеальная жена, — шепчет он, отводя волосы с моего лица. Они падают обратно стеной прядей, и я могу не смотреть ему в глаза. Я просто поддаюсь телу и опускаюсь на него, моя влажная щель на его твердом стволе.

Он стонет, и хотя у меня вырывается всхлип, я держусь. Я нащупываю рукой свой лифчик, наклоняясь, чтобы поцеловать его.

Слезы жгут глаза. Я зажмуриваюсь, вытаскиваю клинок из тайника и, прежде чем успеваю передумать, подношу его к его горлу.

Когда холодное лезвие касается кожи, все останавливается.

Тишина.

Я открываю глаза и отстраняюсь — он смотрит на меня.

Вдох.

Еще один.

Я приказываю себе сделать это. Рука не двигается.

За маму. За свободу.

Но меня держат эти серебристые глаза. Мы оба не двигаемся.

— Не делай этого, ptichka, — шепчет он осторожно, как приручающий дикого зверя. — Отдайся мне вместо этого.

На секунду я позволяю себе представить. Уронить нож и все свои принципы.

— Не могу. — Я голая, сверху этого удивительного, страшного, смертельно опасного мужчины, и я замешкалась в своей единственной цели. По всем меркам он уже должен быть мертв. Металл у самой артерии на его шее, пульсирующей под кожей.

Одно нажатие.

Я должна.

Но нажимаю не рукой. А бедрами — вниз, на его твердый ствол.

— Я дам тебе все, — продолжает он хриплым шепотом. — Всю свободу, какую ты хочешь, и всю любовь, сколько сможешь взять. Ты смелая и сильная, и я уважаю это. Я на твоей стороне.

— Ты убил мою мать. — Почва под ногами тверже. Рука дрожит, но я могу это сделать, даже пойманная его взглядом.

— Мои руки по локоть в крови, да, — говорит он тихо и спокойно. — Но не в ее, ptichka.

Я не верю. Не могу.

— Что это, черт возьми, значит? Ptichka. — Моя рука дрожит, и нож надрезает кожу его шеи. Красная дорожка сползает на подушку.

Ну что ж. Я сказала, что это будет не моя девичья кровь на простынях. Я была права.

Он усмехается.

— Ты хочешь знать, да?

— Все равно, — бурчу я раздраженно. — Погуглю после того, как ты умрешь.

Но я не убиваю его. Смотрю в его глаза и желаю, чтобы все было иначе.

— Это значит «птичка». Русское, ласковое.

Вот так. Пшик. Он использовал обычное нежное обращение. Ничего особенного.

Я собираюсь его убить. Я. Как только вспомню, когда последний раз кто-то называл меня не Шарлоттой, не Рапунцель, а…

— Но можно перевести и как «маленькая певчая птичка».

Боже.

Есть только один человек, который называет меня своей маленькой певчей птичкой.

— Ты…

— Да. — Он медленно поднимает руку, берет мою, большим пальцем гладит костяшки и убирает нож от своей шеи, пока я в шоке. Мой муж — тот самый человек, на которого я опиралась, который верил в меня. Первый, кто хвалил мои песни или сочувствовал, когда я снимала маску и показывала одиночество.

— Я все время слушал тебя.

Я так очарована мыслью, что он заботился обо мне, что забываю о его других грехах. Сжимаю рукоять ножа крепче.

Месть. Еще осталась месть за маму. Каким бы ласковым он ни был, это не оправдывает убийства. Я делаю вдох, укрепляя решимость, и замахиваюсь, чтобы ударить его в живот.

Но, пока я двигаюсь, он тоже — перехватывает мою руку, прижимает ее к кровати над моей головой. Я тянусь к его глазам, чтобы царапать, бить, и поднимаю колени быстро, резко.

Он слишком быстр. Другую руку тоже вывернули, его бедра накрывают мои, прижимая меня к постели.

Я в ловушке. Обе мои кисти в одной его руке, он тяжело лежит сверху, мой центр открыт, грудь голая, его грубые волосы на груди трутся о соски. Его твердый ствол давит мне на живот, а ноги раздвигают мои.

Свободной рукой он скользит костяшками по моей щеке.

— А теперь, маленькая певчая птичка. Послушай меня.

Николай

Ей нужно лишь мгновение, чтобы осознать, что она поймана.

— Ублюдок, — шипит она.

Несмотря на отчаянные попытки, вырваться ей не удается, и нож, все еще зажатый в ее пальцах, она так и не использует. Могла бы порезать мне руки, но не делает этого. Мой член прижат к ее самой чувствительной точке. И она влажная. Слишком возбуждена. Восхитительно возбуждена.

— Ты собираешься изнасиловать меня? — в ее словах вызов, в глазах дерзость, но в голосе звенит тонкая нить страха. Дрожь.

— Моя девочка. Как будто я позволил бы тебе так легко отделаться. Я говорил тебе уже — если хочешь мой член, придется умолять. Вся эта сладкая влага — хорошее начало. — Я двигаю бедрами, подчеркивая, насколько скользко между нами, затем касаюсь ее лба большим пальцем, проводя по мягкому пушку волос. — Но мне

— Я не сломаюсь.

Не совсем так я бы это выразил, но все же:

— Сломаешься.

Я молюсь, чтобы был прав. Я слишком сильно ее люблю, чтобы отпустить.

— Я ненавижу тебя. — Но даже злости в ее голосе нет. Больше тоска. И пока она извивается подо мной, я понимаю: глаза ее закрываются от того, что набухшие соски трутся о жесткие волосы на моей груди.

Я опускаю голову, скольжу губами по ее губам. На миг она поддается, прежде чем плотно сжать рот.

— Я не убивал твою мать, — отстраняюсь я, чтобы она увидела правду в моем лице.

Она фыркает.

— Ты следил за мной. Играл со мной. Я не знаю, какая у тебя игра, Эдмонтон, но я тебе не верю.

Игра? Она проста. Это любовь. Я хочу завоевать ее сердце.

— Почему ты так уверена? — Мое тело по-прежнему откликается на нее, даже пока мы говорим. Член рвется войти в нее. Но я сдерживаюсь. Ее доверие должно прийти первым.

— Ты сам сказал. Ты сказал, твой брат ушел так же, как моя мать. Убит из-за мафиозной вражды.

Я качаю головой.

— Убит тем, кому должен был доверять. Вот в чем сходство. Я говорил твоему отцу, что понимаю.

Она моргает, хмурится.

— Тоттенхэм убил твоего брата.

И я замечаю — она уже не говорит «мы». Она отделилась от своей семьи. Может, даже не осознавая, она сместила свою верность.

Я колеблюсь. Оттолкнет ли ее то, как далеко я зашел, чтобы защитить ее? Насколько сильна моя одержимость?

Игнорируя ее скрытый вопрос о брате, я спокойно произношу:

— Тоттенхэм давно на такое не способен.

— Хвастаешься? Убил мою мать и еще гордишься?

— Нет. Я не убивал.

Она фыркает.

— Конечно. Но кто-то из ваших, из Эдмонтонов.

— Ни я, ни кто-то из Эдмонтон, — отвечаю я терпеливо. Черт, как же она искушает подо мной. Все мое тело держит самоконтроль, балансируя на грани возбуждения. — Я так не работаю, Лотти. Убирать свидетелей — не мой стиль. Несчастный случай, открытый выстрел — да. Но мне самому не дали оплакать родителей, и я бы не лишил этого никого.

— Ах… — Она прикусывает губу. — Ты хочешь, чтобы я подумала, что ее убил кто-то из Тоттенхэмов?

— Не кто-то. Твой отец.

— Чушь. — Но в голосе ни капли убежденности. — Откуда бы ты мог знать, даже если бы это было правдой?

— Я двадцать лет был цифровым шпионом Эдмонтон. Ничто не проходило мимо меня. Кроме того, что тебя держали взаперти. Этого я не знал. И жалею. — Я смотрю прямо в ее глаза. — Он убил ее, потому что она изменяла с телохранителем.

Я вижу, как у нее в голове складывается пазл — как соединяются слова и музыка.

— Боже. Мама пыталась сказать мне. Снова и снова.

В ее глазах — боль и предательство. Я осторожно беру самодельный клинок из ее руки, и она позволяет. Отбрасываю его, переворачиваюсь на спину и увожу ее с собой. Я кладу ее руки между нашими грудями. И, рискуя безрассудно, отпускаю.

Она не двигается.

— Антонио был моим отцом. Вот что она имела в виду, когда говорила, что кровь и семья — самое важное.

Я целую ее щеку, убираю свои руки, чтобы легко гладить ее спину, пока она заново выстраивает реальность в голове.

— Вот почему я не похожа… — она колеблется. — На Дэвида Тоттенхэма.

Она больше не называет его отцом. И так логичнее. Она это понимает.

— Мне жаль, птичка.

— Он запер меня. Он контролировал меня все это время, а он даже не мой отец.

Сердце сжимается. Я должен был действовать раньше. Масштаб ее заключения был секретом Тоттенхэма, о котором не знал даже я.

— Он говорил, что это ради моей защиты.

— Лжец. Мужчина, который может по-настоящему защитить и удовлетворить женщину, которую любит, не держит ее взаперти.

— Или прижатой к кровати, — огрызается она.

— Если бы ты действительно хотела убежать или убить меня, ты бы уже сделала это.

Она глотает, и я вижу — она думает о моментах сегодня, когда дрогнула, когда не смогла убить меня. Или когда слишком увлеклась, чтобы вспомнить, насколько уязвимым я оставался.

— Ты не остановил меня. Это так выглядел брак твоих родителей? — спрашивает она тихо.

— Да. — И именно такие отношения будут у нас с Лотти. На абсолютном доверии. Без замков и цепей.

— Так что это? Месть за то, что Тоттенхэмы убили твоих родителей?

Я качаю головой.

— Я покончил с этой враждой. Я приложил столько усилий, чтобы закончить ее браком, если помнишь.

— Тоттенхэм был на грани краха еще до того, как ты захватил власть. — Она опирается на мою грудь, чтобы видеть мое лицо, ее волосы каскадом темного шелка скользят вниз. Я провожу рукой сквозь них — все в ней контраст: гладкость и огонь.

— Да. После исчезновения родителей я решил, что предпочитаю войну без крови для тех, кто не вовлечен напрямую. Но я не бегу от необходимого. Что нужно — то нужно.

— Твой брат и дядя умерли прямо перед тем, как ты возглавил Братву Эдмонтон.

Я всегда знал, что этот разговор придет. Предать собственную мафию — немыслимо в нашем мире. Высшее табу. Надеюсь, она поймет.

— Я убил их.

Ее брови сморщиваются от замешательства.

— Обоих?

Я пожимаю плечами. Они могли бы жить, если бы слушали меня.

Она качает головой, но это уже не отрицание. Это недоверие и… что, восхищение?

— Почему?

— Мой дядя тоже хотел закончить вражду. Но у него был другой план. Он собирался взорвать башню.

— Башню Тоттенхэм? — еле слышно повторяет она.

Грудь сжимается от воспоминания о страхе, что тогда охватил меня.

— Я не мог этого допустить.

— Почему нет? — Ее недоумение колет меня прямо в сердце. — Это же просто Тоттенхэм.

— Потому что я никогда не позволю причинить тебе боль. — Это приятно наконец сказать вслух. — Я скорее сожгу весь Лондон дотла, чем допущу твою слезу. Любой, кто тронет тебя, умрет.

Ее рот приоткрывается. Пауза тянется долго. Потом карие глаза встречают мои.

Она кладет руки мне на грудь, прямо на бьющееся сердце. И коготками чуть вонзается в кожу. Владение.

— Я пощадила тебе жизнь, муж. Так что теперь ты мне должен. Я тебя не отпущу.

— Дикая певчая птичка, да? — Все. Сегодняшняя скорбь и тяжесть закончились. Если она заявляет на меня права — она узнает, что я не так прост. Я обхватываю ее за талию и переворачиваю обратно. Она падает

Я прижимаюсь к ее мягкой щели, упираясь на предплечья, и наклоняюсь, чтобы коснуться губ легким поцелуем. Намеренно противопоставляю эту нежность той жесткой хватке, в которой держу ее.

Она выгибает бедра вверх, несмотря на то, что полностью поймана. Движение заставляет головку моего члена скользнуть к ее входу. Из моей груди вырывается стон.

Она вся — в смазке.

Мы оба молчим, словно не признаем, что это происходит. Я всматриваюсь в ее лицо, выискивая признаки страха или дискомфорта. Их нет.

Ее взгляд открыт, и доверие к себе сжимает мне сердце.

— Есть что-то еще, о чем тебе нужно поговорить?

Она усмехается:

— О погоде?

— О любом, что стоит между нами, — рычу я. — Потому что должен сказать: я на грани того, чтобы войти в тебя и трахать так, чтобы ты не могла помнить ничего, кроме ощущения, как тебя берет твой муж. И тогда будет поздно жалеть.

Она издает всхлип, дрожит.

— Это ты прижал меня к кровати. Это ты положил меня сюда. Не думай, что я не поняла, как ты подталкивал меня к миру, когда мы говорили в видео, мой опасный муж-гангстер, — каждое слово у нее тяжелое, насыщенное.

Она вся влажная, капает на кончик моего члена, и я готов поклясться — чем ярче она описывает меня, тем сильнее становится эта влага. Интересно, что именно ее заводит? Потому что слово, от которого кровь прилила к моему члену, — муж. И мой.

Эта собственность дает определенные привилегии, которыми я хочу воспользоваться. Прямо сейчас.

— Никаких недопониманий больше. Ты хочешь забеременеть?

Она прячет лицо, отворачивается на секунду, я вижу, как ум ищет правильный, послушный ответ, чтобы не вызвать проблем.

— Смотри на меня.

Ее глаза тут же находят мои.

— Правду, — приказываю я.

— Может быть? — шепчет она. — Я хочу. Когда-нибудь.

— А как насчет сегодня? — мягко говорю я. — Как насчет того, чтобы забыть нож, который ты собиралась воткнуть в меня, а я заполню тебя семенем и сделаю тебя матерью моего ребенка?

Шок на ее лице. Недоверие. Потом — зарождающееся счастье.

— Ты хочешь, чтобы у нас был ребенок? Я думала, мужчины не хотят…

— Забудь все остальное и знай это: я люблю тебя и собираюсь держать тебя, защищать, делать своей снова и снова. И я буду любить, защищать и обеспечивать всех детей, которых надеюсь, мы родим. Так что, зная это, спрошу снова: ты хочешь забеременеть?

— Да. — Она кивает, словно боится, что я отниму то, чего она хочет больше всего. — Да, хочу.

— Хорошо. Потому что я хочу только одного — быть внутри тебя без преграды. Наполнить тебя своим семенем и сделать своей.

Она всхлипывает, мягко тая под моими руками, словно мои слова делают ее нуждающейся и горячей, так же как меня — сосредоточенным и твердым. Я хочу оплодотворить свою прекрасную жену.

— Мой муж. — И в ее голосе слышится благоговение. — Сделай меня своей.

— Сделаю. Обещаю. Ты принадлежишь мне, смелая маленькая певчая птичка. Ты выстояла, ты пережила многое, а теперь я буду заботиться о тебе. Ты моя жена. Скажи, что ты моя жена и твоя верность — со мной.

— Ты был ListeningToHer все это время? — уточняет она. — Ты меня отслеживал, ты по сути преследовал меня, ты спланировал, как заполучить меня в свою постель, и убил любого, кто пытался мне навредить.

— Да. И я не собираюсь за это извиняться. — Если она к этому клонит…

— Тогда как я могу не быть тебе верна?

Напряжение в груди отпускает.

— Моя верность была с тобой каждую минуту, с тех пор как твоя была со мной, Ник. Ты держал меня в здравом уме. Ты поддерживал, когда я думала, что не выдержу. Я люблю тебя.

Сердце замирает.

— Ты любишь меня? — Я думал, мне придется ждать гораздо дольше, чтобы она ответила взаимностью. Уж тем более, чтобы сказала это вслух.

Она глотает, кивает, в выражении лица — неуверенность, будто боится, что зашла слишком далеко.

Ха.

Она не знает, насколько глубока моя одержимость и любовь. Она бесконечна, как звезды.

— А ты доверяешь мне?

Медленная улыбка расползается по ее лицу.

— Доверяю тебе, муж. Возьми меня.

Лотти

— Скажи это еще раз.

Я вытягиваю руки над подушками в жесте капитуляции.

— Пожалуйста.

Из его груди вырывается низкое рычание, переходящее в мурлыканье, пока он склоняется к моей груди, обнаженной и приподнятой вверх. Его поцелуй заставляет меня ахнуть, а потом он начинает мучить, ласкать, разгоняя искры по коже, прямо туда, где я горю от желания.

— Вот так, птичка, — шепчет он, собирая мои протянутые руки. Он накрывает меня весом, обе руки в одной его ладони, грудь к моей, бедра к моим. Я развожу ноги и наклоняю бедра, пока округлая головка его члена не оказывается у моего входа, а колени — между моих бедер.

Я поймана полностью и это лучшее чувство в мире.

Я извиваюсь сильнее, мои складки раздвигаются, я отчаянно ищу большего. Фрикции, чтобы задеть пульсирующий клитор.

Глаза Николая прищурены.

— Моя идеальная маленькая шлюшка, тебе нравится быть прижатой, да?

— Да, — признаюсь я.

— Тогда наказанием будет весь мой член в твоей девственной киске. Я заставлю тебя кричать.

Внутри меня вспыхивает жар, поднимаясь от живота к горлу.

— Я твоя, — выдыхаю я. Я хочу его так сильно. Мне нужно ближе. Еще ближе. Я готова разрезать себе грудь и прижать сердце прямо к его, если бы это было хоть немного возможно.

Но он любит меня. Он был тем, кто поддерживал, утешал, заставлял улыбаться. Я была его маленькой певчей птичкой с той самой минуты, как мы впервые обменялись сообщениями. Он вселил во мне веру, что я смогу, когда я сама в себя не верила.

— Скажи, если будет больно, — шепчет он у моих губ, словно это секрет для двоих, прежде чем заглушить меня жестким поцелуем.

Поцелуй не оставляет места для вопросов, и только когда он поднимает голову и смотрит в глаза, он уже громче прижимает головку к моим складкам:

— Прими мой большой член, как послушная девочка.

Я киваю. Медленно, очень медленно он входит. Он слишком велик, разрывает меня. Жжет. Боже, он сделает во мне постоянную рану.

— Ты такая чертовски узкая. — Его вторая рука поднимается к моему лицу, гладит губы

Я стону вокруг его пальца, не в силах сдержаться. Это так интимно. Он во мне и здесь, и там, пытается быть ближе повсюду.

— Не столько жена, сколько маленькая развратница, да? — дразнит он. — Слишком жадная до члена мужа.

Моя киска расслабляется. Боль уходит, и Николай скользит глубже. Давление, полнота — все так правильно. Его ствол не оставляет места для сомнений. Есть только мы, и будущее, полное детей, смеха и дней на пляже.

— Вот так, — стонет он, пока я всхлипываю. — Прими меня. Ты хочешь, чтобы я наполнил тебя до краев, чтобы ты потеряла границу, где кончаешься ты и начинаюсь я.

— Да. — Я сжимаю руки в его хватке и замыкаю губы на его пальце, посасываю. Это кажется безумным, но я обожаю, что он держит меня полностью. Не нужно отвечать за происходящее — это он делает со мной.

Он чувствует мои эмоции — всегда чувствовал — и шепчет мне в ухо, убирая палец:

— Все хорошо, птичка? Не больно?

— Это невероятно, — отвечаю я так же тихо, прикусывая его ухо. Он усмехается и резко вталкивает бедра. Вспышка боли и удовольствия уходит в тепло, и следующий толчок — это уже только наслаждение.

Эта игра разогревает меня все сильнее, накручивает все больше.

Он прячет свою заботу и нежность за маской властного любовника. Мой муж огромен, горяч, и с каждым скользящим движением внутри, с каждым толчком, вбивающим меня в матрас, я хочу его сильнее.

— Ты принимаешь меня как хорошая девочка, — его улыбка хищная. — Значит, заслужила награду. Я возьму больше. Откройся.

Он поднимает мое колено, я повторяю движение вторым. Я раскрываюсь шире, полностью отдаваясь ему.

— Вот так. Ты моя лучшая девочка, такая узкая и влажная. Доверься мне — я сделаю тебе хорошо.

Все еще удерживая мои руки, он меняет угол толчков, головка члена скользит у самого входа снова и снова, пока его ладонь исследует мое тело: грудь, талию, бедра. Но именно это неглубокое движение сводит меня с ума, задевая те места, о которых я и не подозревала.

Это хорошо. Слишком хорошо. Но не хватает. И когда он меняет угол еще раз, входя глубже, я рыдаю от разницы. Теперь — удовлетворение, и я люблю это, но я жажду взрывного удовольствия.

— Кто тобой владеет? — требует он, отпуская мои руки, опираясь на предплечье и спускаясь другой рукой вниз. Его дыхание жжет мои губы, тело давит сверху, почти безжалостно каждым толчком.

— Ты. — Я чувствую его почти у пупка. Он перестраивает меня изнутри, скрепляя телом то, что уже соединило сердца и жизни. Он — мой муж.

— Я владею тобой. Ты моя, чтобы доставлять тебе наслаждение. — Его пальцы прорываются между нами, скользят по влажности и начинают водить по моему клитору кругами, а глаза жадные, впивающиеся в меня. И я вспыхиваю. Я не знаю, как он это делает. Может, потому что я доведена до предела, а он точно знает, куда давить. Я окружена им. Его вес сверху, его член внутри, его пальцы на моем клиторе. Я на грани, удовольствие складывается в лавину.

— Скажи. Кричи, — рычит он мне в ухо. — Пусть все знают, что я владею тобой. Твоим телом. Сердцем. Душой.

— Да! — Я всхлипываю. — Ты владеешь мной. Николай, о…

И больше я не могу вымолвить — оргазм накрывает. Взрыв жара прокатывается через все тело, от клитора до самых пальцев ног.

Он шепчет слова любви, проводит меня через это, а я едва слышу их сквозь шум крови.

— Боже, — выдыхаю я. — Это было…

— Нет, — усмехается он. — Это был твой муж.

— О, муж… — Из груди вырывается смех. — О. Мой. Муж.

— Птичка. — Он улыбается и перекатывает нас так, что я оказываюсь сверху, мягкая, без костей после оргазма, все еще дрожащего в крови. Его твердый член все там же, якорь внутри меня. — Слышать твой смех почти так же хорошо, как чувствовать, как ты кончаешь на моем члене.

— Правда? — Я прижимаю лицо к его груди, кожа и черные волоски такие приятные на ощупь.

— Да. — Только теперь замечаю, что он подбирает под спину подушки, усаживая меня на его колени.

— А теперь, жена. — Он собирает мои волосы в кулак и тянет. Я вскрикиваю, когда это покалывание и натяжение разливается по позвоночнику дрожью удовольствия. Голова откидывается назад, но я тянусь к нему, к этому ощущению.

— Такая восхитительная шлюшка, — произносит он с нежностью, заставляя смотреть ему в глаза. Как я могла когда-то думать, что они каменные? Они полны смеха и любви. Тогда это была решимость, а не враждебность.

— Мне нужно снова почувствовать, как ты кончаешь на моем члене. Ты справишься еще раз для меня, прежде чем я наполню тебя. И на этот раз — ты сделаешь это сама.

— Что? — я едва в сознании после того, как он сбросил меня с той скалы наслаждения. Я была уверена, что моя роль — просто принять его семя, а не кончать снова и уж точно не брать на себя активную задачу.

Его глаза стали угольно-серыми — серьезными, темными.

— Ты доверяешь мне? — он сглатывает, продолжая медленно входить и выходить, наклоняет подбородок, будто уверен в ответе, но в глубине взгляда прячется тень.

Сомнение — понялa ли я на самом деле, что он в этом вместе со мной, и я тоже.

Это та черта, которую я хочу стереть.

— Доверяю. — И это «доверяю» звучит куда весомее того, что я сказала в церкви. Потому что сейчас я действительно это имею в виду. Я доверяю ему абсолютно.

— Тогда оседлай меня.

Николай

В самых грязных снах о Лотти, а их было много, и они были чертовски развратные, я даже не воображал ничего наполовину столь же прекрасного, как это. Я думал, она будет сдержанной, робкой. Не представлял, что она окажется тигрицей, пытающейся сожрать меня целиком.

Ее карие глаза в мягком свете отливают золотом, когда она принимает мой вызов и толкует его по-своему. Она кладет руки мне на плечи и поднимается, поднося свои сладкие маленькие груди прямо к моему рту. Я бы воспользовался этим, если бы не был отвлечен — мой член выскользнул с влажным чавкающим звуком, и она нахмурилась.

Я мгновенно жалею об этом. Хочу снова быть в ней — тугой, скользкой.

— Все хорошо, — говорю я, хотя это ложь. Это пытка. Я должен довести ее до оргазма снова. Ее удовольствие — самое важное

Но для этого мне нужна полная власть над своей девочкой. Ее грудь, ее клитор, весь чертов набор. И при этом ей важно знать, что она сама контролирует происходящее настолько, насколько ей нужно. Она ведь, в конце концов, пыталась убить меня ради свободы. А наш брак всегда даст ей больше, чем тот путь.

Я беру свой член в руку, другой ладонью обхватываю ее зад — боже, есть ли что-то слаще, чем эта женская попка?

— Давай. Используй меня.

Ее волосы растрепаны после того, как я вбивал ее в матрас, они падают на плечи и топорщатся по бокам. Никогда она не выглядела красивее. Ничто не сравнится с румянцем на шее, заревом на щеках и прикушенной губой, когда она сосредоточена.

Она цепляется за мои плечи маленькими ладонями и опускается вниз. Как только ее влажные складки касаются головки, наслаждение простреливает меня насквозь.

— Твоя голая, распухшая киска — совершенство.

— Ты такой большой, — вздыхает она, и да, мне это нравится.

Она садится глубже, и это потрясающе.

— Ты создана, чтобы принимать меня. У тебя получится.

Ее ногти впиваются мне в мышцы, пока она скользит до конца.

— Доведи себя сама. — Мне нужно, чтобы она кончила так, чтобы ее трясло до глубины души. Я превращу ее в дрожащий, беззащитный комочек. Власть и близость, когда она кончает на моем члене, — именно то, чего я жажду. — Сделай так, чтобы я кончил в тебя и подарил тебе ребенка.

Она кивает, а я хватаю ее грудь, пощипываю сосок, пока она двигается, привыкая, набирая уверенность.

— Я буду делать это с тобой каждый день до конца нашей жизни, — обещаю я. — Буду доводить тебя до слез от удовольствия, пока ты не начнешь молить о пощаде, потому что не сможешь кончить еще раз.

Скользя ладонью по ее телу, я наслаждаюсь этой мягкостью.

Когда достигаю ее лобка, опускаюсь ниже, между ног, и она запрокидывает голову с криком:

— Да!

— Где ты кончишь?

— На твоем члене, — выдыхает она, а потом стонет тонко, когда я нахожу клитор.

— А где я кончу?

— Внутри меня, — писк ускользает с ее губ.

— Да, прямо у твоей матки. Я оплодотворю тебя. Хочу гнездо, полное до краев. — Ее бедра шлепаются о мои, яйца сжимаются. Я больше не выдержу. Она слишком чертовски хороша, когда я хватаю ее мягкое тело так сильно, что наверняка останутся синяки, и поднимаю ее, насаживая снова и снова.

Я почти надеюсь, что эти отметины останутся, чтобы вместе с кольцом быть знаком моей собственности. Я хочу, чтобы все знали — она принадлежит мне.

Я поддаюсь и начинаю двигаться снизу, глубже и жестче, и она всхлипывает, бьется.

— Отдай мне это, — я массирую ее клитор большим пальцем. — Дай мне еще один оргазм, и я заполню тебя.

Ее веки дрожат. Господи, она прекрасна, теряясь в удовольствии.

Я смотрю туда, где мой член уходит в нее, где она принимает его полностью, и меня пронзает сладкий, дурманящий наркотик возбуждения.

— Я зависим от тебя. От твоего совершенного тела, твоего вкуса. От звука твоего голоса. От того, что ты моя хорошая девочка. От всего.

Я, может, и пробил ее, но она — сожрала меня.

— Ник, — задыхается она. — Я люблю тебя.

Мое сердце сжимается.

Моя девочка любит меня. Ток пробегает по позвоночнику.

А потом ее слова превращаются в крик блаженства, и она снова пульсирует вокруг моего члена. Сжимает меня, и я никогда не чувствовал ничего подобного. Видеть, как она кончает, дрожит, кричит мне о своей любви? Это лучшее. Я бы сделал этот крик рингтоном, если бы не был таким безумным собственником, что сама мысль, будто кто-то еще услышит, как она кончает, не делает меня убийцей.

Я хватаю ее за бедра, поднимаю и опускаю на себя, сам двигаясь вверх, раз, другой. И вот я тоже кончаю, как никогда прежде. Волна за волной, пока я не опустошаюсь в ней, рыча ее имя. Лотти. Рапунцель. Птичка. В любом обличье она моя.

Она падает на меня, и я держу ее так близко, как только могу, вдыхая ее запах — дом и любовь.

Мы лежим, разбитые нашим соединением.

Проходит долгое время шепота имен и мягких слов любви, прежде чем я обретаю контроль над телом, чтобы отнести ее в ванну и смыть следы.

А когда мы снова в кровати, лежа на боку, я не хочу засыпать. Пусть этот миг длится вечно и я буду счастлив. Спокоен.

— Я все еще чувствую твои отголоски внутри себя, — говорит она, исследуя мои груди любопытными пальцами. — Словно ты изменил мое тело навсегда.

— Я изменил. — Я гладил ее живот. — Ты скоро будешь беременной, если еще не сейчас. Ты округлишься, станешь еще прекраснее. Я жду этого.

Она улыбается.

— Ребенок мира.

Николай

Один месяц спустя

— У меня для тебя подарок, муж, — говорит Лотти, когда мы входим в ресторан, где встретились впервые, почти ровно через месяц после нашей свадьбы. Теперь она идет рядом и держит меня за руку.

— Нам надо поговорить о твоих талантах дарить подарки, птичка, — бурчу я. Обед с человеком, которого я хочу убить, но она не позволяет? Не лучший подарок, честно говоря.

Она с трудом подавляет смех и сжимает мои пальцы.

— Скоро увидишь.

Хм. Любопытно.

У меня есть подозрения. Сегодня Лотти возилась на кухне необычным для себя образом.

Мы позволили Тоттенхэму ждать нас здесь, и он великодушно приветствует нас, словно это была его идея. Встречу запросила Лотти, и я все еще не до конца понимаю зачем. На мои самые строгие расспросы она отвечала каменной стеной. Видимо, лучше, если я не знаю.

Но чего хочет моя певчая птичка — она получит. Поэтому я все устроил.

— Отец. — Она легко улыбается, но я замечаю: не прикасается к нему, когда он поднимается поприветствовать. Он ведь ей не отец. Интересно, собирается ли она сказать ему это.

— Шарлотта. — Он окидывает ее взглядом. — Ты поправилась.

— Он меня хорошо кормит. — Она прячет ухмылку и садится напротив «отца».

— Я люблю поесть, — сухо добавляю я, устраиваясь рядом с женой.

— Ну что ж, — он хватает винную карту и изучает с важным видом. — Смотри, не располней. В Тоттенхэм я тебя не верну теперь, когда ты…

— Следи за языком, — рычу я, и

— Все хорошо, zolotse, — кладет Лотти руку мне на колено и называет золотым. Неделю назад она расспрашивала меня о моих ласковых словах, заставляла повторять одно за другим, пока не выбрала себе прозвище, и с тех пор зовет так. Я говорил, что ей не нужно учить русский, но то, что она старается, трогает до глубины души.

Официант сегодня увереннее, чем в прошлый раз. Надеется, что это место действительно станет символом мира, и радуется, что риск крови на ковре остался позади.

Мы заказываем еду, Тоттенхэм требует безумно дорогую бутылку красного. Ну да, надо было предвидеть — после моего парада роскоши на свадьбе.

Приносят напитки, я пробую вино перед тем, как его наливают Тоттенхэму и Лотти.

Она делает крошечный глоток и морщится:

— Оно просрочено?

— Нет. — Я в недоумении. Лотти ведь последнее время не пила, а вино идеально, хоть и показное.

Тоттенхэм на мгновение задерживается, глядя на свой бокал.

— Дай попробую твое, — говорит Лотти. — Может, это только в моем. — Она хватает бокал «отца», делает крошечный глоток, лицо расслабляется. — Все нормально.

Он ворчит и берет бокал обратно, а ее рука при этом странно двигается.

Я пытаюсь поймать ее взгляд, но она упрямо его избегает. И я начинаю догадываться…

Приносят закуски. Лотти не сказала мне не есть, так что я с удовольствием беру устрицы — как в первый раз, и как прошлой ночью, когда я ел ее до крика. Беру удовольствие, где могу.

Лотти чинно ест салат и делает вид, что не замечает. Но я вижу, как розовеют ее щеки.

— Что ты хотела обсудить? — говорит Тоттенхэм, запивая еду щедрым глотком вина.

— У меня новости. — Она смотрит на меня, потом на него, глаза сияют. — Я беременна.

Господи. Мое сердце. Я захлебываюсь гордостью и счастьем.

Беременна. Моя жена беременна. Я стану отцом ребенка Лотти.

Конечно, после такого количества секса это неудивительно. Я ведь постоянно говорил ей, что хочу оплодотворить. Но все равно… меня переполняет любовь к Лотти и к жизни, что растет в ней.

На лице Тоттенхэма мелькает слегка презрительное выражение.

— Поздравляю с бастардом.

Я рычу, но Лотти незаметно щиплет меня под столом.

— Я рада, что ты счастлив стать дедом, — выделяет она слово так, что оно звучит как «старик, отживший свое». — И ребенок заставил меня задуматься. Это будущее Тоттенхэма. Нужно позаботиться, чтобы имя Тоттенхэм продолжилось с твоей кровью.

Она вытаскивает документы из сумочки. Одну из первых, что она купила в Лондоне, радуясь новой жизни.

— Это завещание. Оно оставляет все Тоттенхэму твоему внуку, когда тебя не станет.

— Новое завещание? — он бросает беглый взгляд на бумаги.

— Разве ты не хочешь, чтобы твое имя жило? — отвечает Лотти. — Все, чего ты добился, весь труд — будет жаль, если все пропадет, потому что ты не позаботился передать дальше.

— Не думаю, что это станет проблемой еще много лет. — Он продолжает есть свою безликую еду.

— Подписывай, — мой голос как гранит и сталь.

Он поднимает глаза, готовый к спору, но застывает, увидев мое лицо.

Я не знаю, зачем Лотти это нужно, но если она хочет, значит, он подпишет.

— Подписывай, или я разорву наш мир и сделаю тебя банкротом к тому моменту, как родится мой ребенок.

Челюсть Тотенхэма дергается, но, когда Лотти протягивает ручку, он вырывает ее и царапает подпись на бумаге.

— Спасибо. — Лотти радостно улыбается. — Как вам еда? Моя замечательная. Думаю, в следующий раз попробую устрицы. Ник их так любит.

Я фыркаю со смехом, а Лотти игнорирует, болтая дальше, пока ее отец все больше злится. Лицо краснеет.

Что-то тут нечисто.

— У тебя есть хоть что-то важное сказать? — наконец огрызается он, нос темнеет бордовым. Он моргает, его рука дрожит, когда он делает большой глоток вина. Хмурится. — Ты уверена, что оно не просрочено? Слишком много осадка.

— Оно не осадок, — отвечает Лотти, и голос ее меняется. Пропала легкая игривость. Теперь он низкий, твердый, с яростью, но другой, чем когда она пыталась меня убить. Это ярость уверенности.

— Плохая затея… — бормочет Тоттенхэм, но слова у него уже сливаются.

Я смотрю на жену.

— Все в порядке? — она повышает голос и тянется через стол. — Что с вами?

— Ничего, — сипит он. — Я…

Мгновенно она меняет бокалы местами, а потом берет его руку в свою. Черт, я знал, что моя птичка может быть идеальной убийцей, но не думал, что она окажется такой хитрой.

Тоттенхэм хватается за грудь, лицо пунцовое. Дыхание прерывистое, поверхностное. Инфаркт?

— Иди к нему, — подталкиваю я.

Наши глаза встречаются, и слов не нужно. Мы оба понимаем, что происходит. Я бы помог, если бы она попросила. Или сделал бы это сам. Но мне даже нравится больше, что она умеет удивить меня, и я не стану задавать вопросов. Я помогу убрать следы. Умница. Доказательства будут легко устранить.

— Я вызову скорую, — говорю официанту, только что вошедшему. — Принеси воды.

Тот убегает, счастливый не иметь дела с убийствами, а я набираю номер врача, которого держу на содержании у Эдмонтонов. Он отвечает сразу. Пара слов и он едет.

Лотти теперь по другую сторону стола, но все равно не прикасается к Тоттенхэму.

— Я спасу тебя, если ты скажешь правду, — произносит она мягко, но свирепо. — Про то, что случилось с моими родителями. С Антонио и моей матерью.

— Дура… просто вызови скорую, — сипит он. Ему тяжело дышать, а мне, видимо, суждено быть большим ублюдком, чем я думал, потому что все, что меня волнует, — это Лотти.

— Помогите! Кто-нибудь, помогите! — Какая актриса.

— Вино… — он задыхается, и дыхание ему становится все труднее.

Лотти сминает брови.

— Но я же тоже пила?

Дэвид Тоттенхэм падает.

— Нет! — она визжит.

Следующие несколько минут — словно в тумане: приезжает врач, нас отгоняют в сторону. Пытаются привести дыхание в порядок, запустить сердце.

Когда объявляют время смерти, Лотти не выдерживает. Я вижу в ее глазах блеск торжества и притягиваю ее к себе, пряча ее лицо у себя на груди так, словно она плачет и в отчаянии, а не облегченно.

— Это за твоих родителей, — шепчет она. — Мой подарок тебе.

Сердце сжимается.

— Спасибо.

Но не за тот подарок, о котором она думает. Да, мстить человеку, который погубил мою семью, приятно. Но я хотел смерть Дэвида Тоттенхэма лишь по одной причине — за то, что он причинил боль моей девочке.

И месть моей жены, устроенная так, как она хотела, — второй по ценности подарок, который она могла бы

Николай

10 лет спустя

— Кто у папы хорошая девочка? — спрашиваю я и получаю в ответ широкую улыбку. Мой взгляд скользит мимо нашей младшей дочери и останавливается на жене, которая ухмыляется и закатывает глаза, развалившись на песке.

Я безнадежно слабею перед своими детьми, но, пожалуй, больше всего — перед Светланой. Ей всего год, и она настоящая прелесть.

Особенно когда не ест песок. Я ловлю руку Светланины на полпути ко рту и подмигиваю Лотти, беззвучно говоря: «Ты все еще моя лучшая девочка».

Улыбка Лотти становится самодовольной. Она знает, что я обожаю ее. Я показываю ей это каждую ночь и утро, слишком много для человека с такой занятой семьей.

— Почему я не могу быть хорошей девочкой? — ворчит Иван, наш старший сын, пока утрамбовывает песок в ведерко, делая очередную башню.

— Ты можешь быть хорошей девочкой. Или хорошим мальчиком, — отвечает Лотти. — Если не будешь дразнить официанта в ресторане сегодня вечером.

Мы идем в наш ресторан, чтобы отпраздновать годовщину.

— Или плохим мальчиком, — добавляю я, и глаза Ивана загораются. — С официантом все было нормально. Я ничего не собирался делать. Это была шутка.

Лотти закатывает глаза.

— Тогда надо яснее выражаться, золотце. Бедный парень чуть инфаркт не получил, когда Иван сказал, что попросит папу его убить, если у них нет соленой карамели.

— Понял. Никаких угроз смерти из-за мороженого, Иван. Хотя бы полноценный ужин нужно съесть перед тем, как обещать увечья. Ясно?

— Ну… да, — бурчит Иван, сосредоточенный на замке. А Лотти наполовину смеется, наполовину раздражена моей шуткой и закрывает глаза.

Я беру лопатку и протягиваю младшей дочери.

— Больше никакого песка, у тебя же сегодня роскошный ужин в ресторане.

Ресторан, в самом сердце территории Ламбет, удивился, когда мы вновь забронировали столик через месяц после смерти Лоттиного отца. Они вполне могли подумать, что это место будет вызывать негативные ассоциации, помимо того, что находится на вражеской территории. Но нет. Здесь только хорошие воспоминания, и Лондонский мафиозный синдикат снизил вражду среди тех, кто присоединился.

Это сентиментально, но мне нравится проводить годовщину свадьбы в ресторане, где мы впервые встретились. Когда Ивану было всего шесть месяцев, мы пришли сюда на вторую годовщину и вызвали множество скрытых английских взглядов удивления: как можно привести младенца в элитный, безумно дорогой ресторан? Сейчас они привыкли, но тогда, кажется, официант побежал покупать детский стульчик. Он был еще с биркой, когда его принесли, и пот со лба официанта стекал, когда он уходил.

Вражда Тоттенхэм — Эдмонтон закончилась, но наша объединенная мафия все еще внушает лондонцам страх.

Я по-прежнему печально известен своей жестокостью. В Лондоне мало мафиозных боссов, убивших столько родственников, сколько я. Слухи о нашем участии в смерти отца Лотти твердо отрицаются и подавляются.

Ее музыкальной карьере ни к чему намек на настоящую, прекрасную, беспощадную женщину, скрывающуюся за образом невинности и силы. Деньги ей, конечно, не нужны, но она любит петь, и, несмотря на то что занята как мать и соправительница мафии Эдмонтона и Тоттенхэма, всегда находит время выложить видео.

Иногда — с этого пляжа, иногда — из других мест, но так же часто — из комнаты звукозаписи, которую я сделал для нее в нашем доме в Эдмонтоне. Теперь она может пользоваться ей сама. Много лет это вызывало у нее панические атаки, если меня не было рядом. Мне это никогда не в тягость — я люблю слушать, как она поет, — но я был чертовски горд, когда на моем телефоне всплыло ее новое видео, и я понял, что она решилась сделать это в одиночку. В конце концов мы вытеснили всю тьму, которую ее отец пытался наложить на нее.

Иван откидывается и смотрит на готовый замок.

— Мы можем сделать, чтобы он бумкнул, как та башня? — спрашивает он Лотти.

Она смеется.

— У тебя теперь вкус к взрывам?

— Ага. — Иван гордо смотрит на свой песчаный замок. — Этот не очень. Построим другой, лучше.

У меня перехватывает горло, потому что он повторяет слова Лотти, когда обрушилась Башня Тоттенхэм.

Ирония в том, что мы оказались вместе из-за того, что мой дядя пытался взорвать Башню Тоттенхэм, ведь Лотти сделала почти то же самое в прошлом году. Оказалось, что конструкция была нестабильна. Ее отец достроил дополнительный пентхаус, который не был заложен в оригинальный проект, и все это готово было рухнуть под тяжестью собственной жадности и глупости.

Если это не метафора, я не знаю, что тогда метафора.

— Мам, поможешь?

Лотти вскакивает и оказывается рядом с Иваном.

— Ты же знаешь, я всегда за снос башен.

Я забираю Светлану к себе на колени ради безопасности и с удовольствием наблюдаю, как Лотти и Иван топчут замок, весело комментируя, как отлично он рушится и как они не могут дождаться, чтобы построить новый.

— Придется купить им «Дженгу», чтобы удовлетворить тягу к строительству и разрушению, — бормочу я Светлане.

— Ну что, проголодались? — говорит Лотти, отряхивая руки, словно после хорошего рабочего дня. — Как насчет ужина в нашем любимом ресторане?

Иван оживляется, потом хмурит брови.

— Мы сможем вернуться сюда? Я хочу построить еще один замок.

— Конечно, — говорю я. — Ты же будешь здесь завтра, потому что мы вернемся сегодня вечером.

Я беру Лотти за руку и целую ей костяшки пальцев. В ее карих глазах снова вспыхивает тот огонек. Тот самый, который говорит: «Я люблю тебя и собираюсь тебя удивить».

Я подмигиваю.

Это, может, и излишне, но после ужина на годовщину мы всегда возвращаемся в дом на пляже. Просто потому, что именно сюда я должен был привезти ее в ту первую ночь. Сентиментально, как я и говорил. Детей укладываем в постель, обычно уже спящими — каким-то чудом. Лотти сделала большую ровную лужайку сбоку дома как вертолетную площадку, и теперь нам даже не нужно ехать последние километры.

Может, я спущусь с ней на пляж. Моя маленькая певчая птичка всегда заслуживает награды.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге