Право одной ночи

Глава 1

Кая Вереск

Право одной ночи

Дождь барабанил по карнизу — монотонно, настойчиво, как напоминание о том, что я больше не могу ждать.

Я сидела на полу своей съёмной квартиры, скрестив ноги, и смотрела на разложенные вокруг листы. Три года моей жизни, уместившиеся в газетные вырезки, зернистые фотографии и страницы, исписанные моим собственным почерком. Всё это время я собирала эту мозаику, и каждый фрагмент вёл к одному имени.

Игорь Князев. Известного как Князь.

Пальцы сжали последнюю фотографию — ту, что сделали за месяц до смерти отца. Снимок любительский, размытый, но выученный наизусть до последней царапины на плёнке. Отец выходит из чёрного «Мерседеса». Рядом — мужчина в тёмном пальто. Лица не разобрать, только силуэт, но подпись на обороте, сделанная рукой частного детектива, не оставляла сомнений: «Это Князь».

После этой встречи отец прожил ровно три недели, а потом его нашли в собственном кабинете с пистолетом в руке и официальным заключением следователя, в котором коротко и равнодушно значилось: «Самоубийство».

Я не поверила ни единому слову.

Отец не застрелился бы. Не тот человек. Он каждое утро начинал с пробежки, чертил эскизы до глубокой ночи и за две недели до смерти говорил о новом проекте с таким азартом, что я смеялась, глядя на него. Он не оставил бы меня. Не так.

Часы показывали начало четвёртого. За окном, перебивая шум дождя, уже начинали шуметь первые машины, а я всё сидела, обхватив колени руками, и прокручивала в голове то, что знала. Клуб «Элизий». Попасть туда можно было только через аукцион — тот самый, о котором шептались в определённых кругах. Раз в месяц там выставляли на продажу девушек, и Князь тоже участвовал в торгах.

Если он виновен в смерти отца — а сомнений в этом почти не оставалось, — аукцион становился единственным шансом. Единственным способом подобраться к нему на расстояние удара. Стать его покупкой. Войти в дом, найти доказательства и уничтожить его так же, как он уничтожил мою семью.

Поднявшись с пола, я размяла затёкшие ноги и подошла к окну. Дождь стекал по стеклу мутными дорожками, город внизу дрожал в огнях фонарей, а я не могла больше сидеть сложа руки. Мне понадобится помощь в чужом городе, а довериться я могла только одному человеку — Алисе, с которой мы делили комнату в студенческие годы и близко сдружились, пока она не уехала в Москву искать работу, а я осталась дома. Созванивались мы теперь редко, встречались ещё реже, но кое-что не меняется, сколько бы лет ни прошло.

На следующее утро я позвонила Алисе, а через два дня мой чемодан уже стоял у двери. Билет до Москвы лежал в кармане — туда мне и предстояло лететь, чтобы оказаться в одном городе с человеком, который возможно знал правду о смерти отца.

Мы встретились в кофейне на Патриарших — месте, которое Алиса всегда выбирала, когда я приезжала к ней в гости: тихое, привычное, за одним и тем же столиком у окна. Теперь здесь пахло не только кофе и ванилью, но и страхом.

Алиса, как оказалось, год назад работала администратором в элитном отеле при клубе и видела Князя собственными глазами. Я только что изложила ей свой план и теперь ждала вердикта, глядя, как в чашке медленно остывает кофе.

— Ты спятила, — сказала она наконец. — Ты хочешь, чтобы он тебя купил. Ты понимаешь, что это значит? Ты станешь вещью. Товаром. Ты понимаешь, что с тобой сделают, если план провалится?

Я рассеянно помешала остывший капучино, собираясь с мыслями. Вкуса я не чувствовала уже давно — последние три года.

— Мне нужно попасть в его дом. Другого пути я не нашла. Если ты знаешь другой — скажи.

Алиса долго молчала, вглядываясь в моё лицо так пристально, словно что-то в нем искала и вздохнула.

— Я видела девушек, которых он выбирал. Всегда брюнетки. Волосы длинные, ниже плеч. И одеты всегда вызывающе — облегающие платья, яркая помада. Скромных он не любит.

Она помолчала, покрутила чашку в пальцах.

— Ты на них совсем не похожа.

Подняв глаза я встретилась со своим отражением в тёмном стекле окна: оттуда на меня смотрела шатенка с небрежным пучком на затылке, без косметики, в простом свитере — обычная, незаметная, совсем не похожая на тех женщин, что привлекали Князя. Но это можно было исправить.

Следующие дни превратились в лихорадочную подготовку. Каждый вечер перед зеркалом узнавать себя становилось всё труднее.

Парик купила в обычном магазине — не самый дорогой, но из натуральных волос, выглядевших правдоподобно. Дома, надев его, я долго стояла перед зеркалом, привыкая к незнакомке с чёрными длинными волосами.

Впервые за три года я накрасила губы яркой помадой — той самой, что нашла в видео по макияжу. «Smoky eyes», — повторяла блогер с экрана, и я послушно водила кисточкой по веку, стирала, начинала заново, пока стрелки не легли ровно. Платье я заказала в интернет-магазине — чёрное, облегающее, с глубоким вырезом на спине. Стоило его надеть, как собственное отражение стало чужим. Чужое лицо, чужие волосы, чужая уверенность во взгляде. Но именно эта незнакомка должна была выйти на сцену «Элизия».

На работе я взяла отпуск за свой счёт — сказала, что нужно решить семейные дела. Начальница поверила, только спросила, всё ли в порядке. «Всё хорошо», — соврала я и закрыла за собой дверь мастерской, надеясь, что через неделю вернусь в неё прежней.

Я не знала тогда, что прежней уже не буду никогда.

Глава 2

За три дня до аукциона Алиса принесла приглашение. Я не спрашивала, как она его достала — по её лицу было видно, что она почти не спала последние дни и, кажется, до последнего надеялась, что я одумаюсь. Но я не стала допытываться. Мне хватало собственных демонов.

— Это последний шанс передумать, — она протягивала мне чёрный конверт. Пальцы у неё дрожали. — Ты ещё можешь просто уехать. Забыть всё. Твой отец не хотел бы…

— Мой отец мёртв, — ответила я, забирая конверт. Мои пальцы, в отличие от её, не дрожали. Я тренировалась и этому. — И я хочу знать, почему.

В конверте лежала карточка из плотного чёрного картона с золотым тиснением: «Элизий. 3 ноября. Полночь». И адрес.

Вечером третьего ноября я стояла перед зеркалом: парик —

— Тая, — прошептала я своему отражению. — Ты всего лишь проведёшь с ним одну ночь. Одна ночь — небольшая плата за правду.

Лучи фар выхватывали из темноты мокрый асфальт, голые ветви деревьев и высокий чугунный забор, за которым начинался «Элизий». Машина остановилась. Я вышла под дождь, и холодные капли забарабанили по обнажённым плечам — отрезвляюще, резко. На мгновение я замерла, чтобы проститься с прежней Таей. А потом сделала шаг вперёд, и ворота распахнулись, впуская меня в мир красного бархата, приглушённого золотого света и тяжёлого пряного аромата, от которого голова начинала кружиться быстрее, чем от шампанского.

Швейцар в маске проверил моё приглашение и жестом указал вглубь коридора. Я шла по мягкой ковровой дорожке, и с каждым шагом прежняя жизнь отступала дальше. Гости — мужчины во фраках, женщины в вечерних платьях, все в масках — двигались по залу, не глядя друг на друга. Все взгляды были устремлены на сцену, где уже покачивались под музыку первые девушки.

В зоне ожидания за кулисами собрались те, кто выйдет позже.

— Первый раз? — спросила одна, с короткой стрижкой и татуировкой змеи на ключице.

— Да.

— Не бойся. Главное — смотри прямо. Они это любят.

— Я не боюсь.

Она усмехнулась, и в её усмешке мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Тогда ты либо глупая, либо сумасшедшая. Удачи, новенькая.

Объявили моё имя — фальшивое, чужое, которое всё ещё резало слух, несмотря на все репетиции перед зеркалом. Мира Соболева. Тая осталась где-то там, за воротами этого места, а здесь, под слепящим светом софитов, стояла женщина, которой никогда не существовало.

Я шагнула вперёд, и свет ударил в глаза — резкий, беспощадный, выжигающий всё лишнее. На мгновение я перестала видеть зал, только белое марево перед глазами и гулкий стук собственного сердца где-то в горле. А потом зрение вернулось, и я увидела их.

Мужчины в дорогих костюмах, женщины в масках, блеск драгоценностей, приглушённый золотистый свет, запах шампанского и духов вперемешку с чем-то пряным и тёмным. Всё это напоминало театр, только здесь продавали не билеты на спектакль, а живых актрис. Мужчины поднимали таблички с номерами — лениво, со знанием дела, как на скучном аукционе антиквариата. Ведущий, лощёный и улыбчивый, выкрикивал суммы, и цифры взлетали одна за другой: миллион, два, два с половиной. Они звучали как удары молотка по дереву — глухо, тяжело, неотвратимо.

Но я почти не слышала их, потому что мой взгляд был прикован к тёмной ложе наверху.

Там, над залом, в глубоком кресле, обитом тёмным бархатом, сидел человек в чёрной маске — такой же, как у всех гостей, без украшений, без намёка на индивидуальность, — и всё же его невозможно было спутать ни с кем другим. Никто в этом зале не держался с такой спокойной, почти ленивой властностью, никто не смотрел на происходящее так, словно всё вокруг — и сцена, и торги, и люди, — существовало лишь для его развлечения.

Князь.

Его взгляд давил — тяжёлый, почти физически ощутимый. От него хотелось то ли спрятаться, то ли, наоборот, расправить плечи. Я выбрала второе. Вскинула подбородок, расправила плечи и посмотрела прямо в эти глаза. Секунда. Две. Пять. Целая вечность, в которую уместилось всё: мой страх, моя ненависть, моя надежда и — где-то на самом дне — странное, пугающее чувство, будто я стою на краю пропасти и вот-вот шагну в неё по собственной воле.

А потом из зала раздался голос:

— Три миллиона!

Я вздрогнула и перевела взгляд. В первом ряду, за столиком, накрытым белоснежной скатертью, сидел мужчина в бордовом фраке — грузный, пожилой, с толстыми пальцами, унизанными перстнями. Его лицо лоснилось в золотистом свете, а улыбка была такой, что у меня всё внутри сжалось в ледяной ком. Так улыбается человек, который точно знает: он получит то, за что заплатил.

Зал вокруг зашелестел. Я услышала, как одна из девушек за кулисами ахнула, а другая прошептала: «Только не Лысый... бедняжка». Распорядительница рядом со мной перестала улыбаться и отвела глаза.

— Кто это? — спросила я, едва шевеля губами.

— Вадим Аркадьевич, — ответила она коротко. — Бизнесмен. Постоянный клиент. Девочки после него… долго восстанавливаются.

Долго восстанавливаются. Эти два слова повисли в воздухе, и я почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

— Три миллиона — раз! — ведущий взмахнул молотком.

— Три с половиной! — раздалось с другого конца зала. Высокий мужчина в сером костюме поднял табличку. Лысый обернулся, оскалился и бросил:

— Четыре.

— Четыре с половиной! — не уступал второй.

Я стояла на сцене, и моё сердце колотилось где-то в горле, пока цифры летали над моей головой, как теннисный мяч. Четыре миллиона восемьсот тысяч. Пять миллионов. Пять миллионов двести.

Лысый снова поднял табличку и рявкнул:

— Шесть!

Публика стихла.

Его соперник покачал головой и отказался от дальнейшей борьбы.

Ведущий поднял молоток:

— Шесть миллионов — раз! Шесть миллионов — два…

Глава 3

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то хлопал Лысого по плечу, кто-то поздравлял, женский смех звенел где-то у бара. А я стояла на сцене и не могла пошевелиться. Внутри всё рухнуло. Надежда, которая только что вспыхнула, погасла с такой скоростью, что мне показалось, будто меня ударили под дых. Он поднял руку. Он сделал ставку. А потом просто позволил другому меня забрать. Почему? Зачем он вообще вмешался, если не собирался идти до конца?

Грачёв повернулся ко мне и подмигнул — медленно, смакуя момент, как гурман перед изысканным блюдом. А потом поднялся и отвесил шутовской поклон залу.

Меня развернули за плечи и повели прочь. Ноги стали ватными, и каждый шаг давался с трудом, будто я шла по колено в воде. У самого края сцены я успела бросить последний взгляд на тёмную ложу — она была пуста. Князь исчез. Просто встал и ушёл, словно всё, что здесь произошло, больше его не занимало.

Мне завязали глаза чёрной лентой, и мир исчез — не сразу, а постепенно, словно кто-то медленно выкручивал ручку громкости, оставляя меня наедине с собственным дыханием и оглушительным стуком сердца. В этой внезапной темноте всё остальное стало острее, резче, ближе: звук шагов, запахи, прикосновения чужих рук, которые вели меня по бесконечному, как мне казалось, коридору. Руки были вежливыми, но равнодушными — так ведут не человека, а дорогую мебель, которую боятся повредить до прибытия заказчика.

Где-то

Меня усадили в машину, и кожаное сиденье, которое, наверное, должно было казаться роскошным, обожгло холодом даже сквозь тонкую ткань плаща, накинутого на плечи. Я попыталась заговорить, спросить, куда меня везут, но голос прозвучал глухо и беспомощно, и никто не удостоил его ответом. Дверца захлопнулась, отрезав меня от внешнего мира, и автомобиль плавно тронулся с места.

Я откинулась на спинку сиденья и, вместо того чтобы поддаваться панике, заставила мозг работать: считала повороты, запоминала звуки — шум шин, сменившийся шорохом гравия, отдалённый гул города, стихающий с каждой минутой. Если побег и был возможен, у меня будет только один шанс, и я не собиралась тратить его впустую.

Когда машина наконец остановилась и меня вывели наружу, я начала считать шаги — тринадцать до двери, потом ещё какое-то количество через анфиладу комнат, слишком много поворотов, чтобы удержать их все в памяти. Хватка на моём локте была уверенной, но не грубой — не той, что ожидаешь от людей, привыкших иметь дело с пленницами, готовыми бежать при первой возможности. Это меня и настораживало, и давало слабую, отчаянную надежду: если они не ждут сопротивления, у меня будет преимущество внезапности.

Повязку сняли только внутри — в просторном холле, судя по гулкому эху шагов и запаху свежего дерева и старой кожи. Мужчина, что вёл меня, на секунду отступил, чтобы закрыть за собой дверь, и в этот короткий промежуток его хватка на моей руке ослабла.

Это был мой момент.

Я рванулась в сторону — туда, где, как мне казалось, начинался коридор, ведущий обратно к выходу, — и успела сделать не больше трёх шагов, прежде чем поняла свою ошибку: коридор оказался тупиком, упирающимся в глухую стену с единственной запертой дверью. За спиной раздались тяжёлые, неторопливые шаги, будто мужчина точно знал, что мне некуда деться, и не считал нужным спешить.

— Смелая попытка, — произнёс он, останавливаясь в паре шагов позади меня. — Но бесполезная.

Я обернулась, тяжело дыша, чувствуя, как отчаяние и злость на саму себя смешиваются в горле в тугой, горький ком. Мужчина не выглядел рассерженным — скорее, слегка удивлённым, будто не ожидал, что я вообще решусь на подобное.

— Пойдёмте, — сказал он, беря меня за локоть уже крепче, без прежней сдержанности. — Хозяин ждёт.

Он повёл меня обратно через холл, и с каждым шагом я чувствовала, как тлеющая во мне решимость сменяется паникой. Голос распорядительницы на аукционе снова зазвучал в голове — «девочки после него долго восстанавливаются», — и я представила, что меня ждёт за той дверью, к которой он меня вёл: обрюзгшее лицо, толстые пальцы в перстнях, запах табака и одеколона, а о том что он со мной сделает я боялась даже думать.

Я замедлила шаг — почти против воли, тело само отказывалось приближаться к неизвестности, — но хватка на моём локте лишь стала крепче, вынуждая идти вперёд.

— Не советую тянуть время, — произнёс мужчина рядом со мной. — Хозяин не любит ждать.

Дверь распахнулась, и я зажмурилась на мгновение, готовясь увидеть то, чего боялась больше всего.

Передо мной оказался просторный кабинет с высокими потолками, уходящими вверх на три человеческих роста, и книжными шкафами тёмного дерева, заполненными томами в кожаных переплётах. В камине потрескивали дрова, и их неровный, живой свет отбрасывал на стены танцующие тени, заставляя пространство дышать и двигаться. Массивный письменный стол, кожаные кресла, тяжёлые портьеры на окнах — всё здесь говорило о власти, старой, устоявшейся, не нуждающейся в том, чтобы её демонстрировать.

А за столом, в кресле с высокой спинкой, развернувшись ко мне, сидел Князь. Чёрная маска всё ещё скрывала верхнюю половину его лица, но даже она не могла спрятать того, что бросалось в глаза сразу: твёрдую, словно высеченную из мрамора линию челюсти, губы, изогнутые в лёгкой, едва заметной усмешке, и глаза — тёмные, почти чёрные, которые смотрели на меня с тем же спокойным, изучающим вниманием, что и из ложи. Он смотрел не как на женщину — как на редкий экспонат, с которым ещё не решили, что делать: поставить на видное место или убрать в запасники до лучших времён.

Глава 4

Он молчал, и в этой тишине я успела почувствовать, как ледяной ком, сжимавший мои внутренности с того самого момента, как прозвучало имя Грачёва, начал медленно, неуверенно таять. Слава богу, не Лысый. Слава богу, не его руки, не его слюнявый рот, не его маленькие заплывшие глазки, которые раздевали меня прямо на сцене. Передо мной сидел Князь — опасный, непредсказуемый, человек, которого я собиралась уничтожить, — и всё же в эту секунду я готова была расцеловать его просто за то, что он избавил меня от того кошмара. Более того: где-то глубоко внутри, под слоями страха и ненависти, шевельнулась надежда. Ведь именно этого я и добивалась — попасть в его дом, оказаться рядом, найти доказательства. Мой план, рухнувший было на аукционе, каким-то чудом возвращался к жизни.

А потом он заговорил, и от первых же звуков его голоса надежда умерла, не успев толком родиться.

— Сними парик.

Его голос оказался именно таким, каким я его представляла: низкий, с хрипотцой, не громкий, но заполняющий собой всё пространство. Он не просил, не приказывал. Он просто говорил — так, как говорят о вещах, которые должны случиться сами собой.

Мои пальцы, ещё секунду назад сжимавшие край платья, вдруг стали чужими, непослушными, будто примёрзли к ткани.

— Я не прошу дважды, — добавил он всё тем же ровным тоном, и от этого спокойствия мороз пробежал у меня по коже.

Я медленно, непослушными пальцами стянула чёрные пряди. Парик соскользнул с головы, и мои собственные волосы — спутанные, влажные от пота — рассыпались по плечам. Я стояла перед ним, чувствуя себя голой, хотя на мне всё ещё было платье.

Князь откинулся в кресле и позволил себе едва заметную усмешку — тень улыбки, не имевшей ничего общего с теплом. В его тёмных глазах мелькнуло что-то новое, чего я не видела там раньше: не просто интерес, а холодное, расчётливое предвкушение, как у коллекционера, обнаружившего, что картина под слоем пыли оказалась подлинником.

— Уже интереснее, —

Он откинулся в кресле, и пламя камина отразилось в его тёмных глазах двумя дрожащими точками, отчего взгляд стал ещё более странным — одновременно и живым, и потусторонним. Он смотрел на меня так, словно я была не просто девушкой с аукциона, а загадкой, которую ему вдруг захотелось разгадать, — не потому, что она сулила какую-то выгоду, а потому, что сам процесс обещал быть занятным. Хищник нашёл новую игрушку и теперь прикидывал, как долго она протянет, прежде чем сломается.

— Теперь рассказывай, — произнёс он, и голос его прозвучал мягко, почти интимно, отчего мурашки побежали у меня по спине. — Кто ты такая на самом деле и зачем пришла в мой клуб.

Я сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло до такой степени, что слова приходилось выталкивать силой.

— Я... мне нужны были деньги, — голос прозвучал хрипло, незнакомо, будто принадлежал не мне. — Я слышала, что на аукционе платят больше, чем в других местах.

— Деньги, — повторил он, и в его тоне не было ни насмешки, ни удивления — только холодная, беспощадная констатация факта. Он смотрел на меня так, словно я только что призналась не во лжи, а в чём-то гораздо более жалком. — Серьёзно? Я ненавижу, когда врут. Судя по ужасу в твоих глазах на аукционе, ты прекрасно знаешь, что Грачёв вытворяет с такими, как ты. И если ты соврёшь мне ещё раз, я верну тебя ему и лично прослежу, чтобы он получил всё, за что заплатил.

Я стояла посреди его кабинета, сжимая в руке скомканный парик, и чувствовала себя загнанной в угол. Не так я себе это представляла. Совсем не так. Мой план, который ещё четверть часа назад казался мне почти гениальным, рассыпался на глазах, и я осталась один на один с человеком, который видел меня насквозь.

— Вы перекупили меня, — сказала я, и голос, к моему собственному удивлению, прозвучал почти ровно. — Зачем?

— Хороший вопрос.

Князь поднялся из кресла и медленно, не торопясь, обошёл стол. Он двигался как хищник — плавно, бесшумно, и каждый его шаг отдавался у меня где-то глубоко в солнечном сплетении, заставляя мышцы напрягаться, а дыхание — сбиваться. Он остановился в шаге от меня — слишком близко, так близко, что я почувствовала жар его тела и запах сандала, смешанный с табаком. Его пальцы коснулись моего подбородка и приподняли лицо, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

— Мне стало интересно, — произнёс он, и в его низком, с лёгкой хрипотцой голосе. — Ты смотрела на меня так, будто я был единственным человеком во всём зале. С ненавистью, которая граничила с надеждой. Будто я был твоим проклятьем и твоим спасением одновременно.

Его большой палец скользнул по моей скуле — медленно, изучающе, — и от этого движения по телу разлилась предательская дрожь, которую я не сумела скрыть. Я молчала. Его прикосновение обжигало, но я запретила себе отшатнуться.

— Чего вы хотите? — спросила я.

— Прямой вопрос. Мне это нравится. У тебя есть выбор, Мира. Или как там тебя зовут на самом деле.

Я вздрогнула, но он не обратил на это внимания.

Он отпустил моё лицо и отступил на шаг, но расстояние между нами не стало безопаснее — воздух всё ещё был наэлектризован, и я всё ещё чувствовала его прикосновение на своей коже, как будто его пальцы оставили невидимый ожог.

— У тебя есть выбор, — произнёс он, и от того, как буднично это прозвучало, у меня похолодели кончики пальцев. — Первый вариант: ты проведёшь со мной одну ночь. Я сделаю с тобой всё, что захочу. — Он выдержал короткую паузу, и его взгляд медленно, почти осязаемо прошёлся по моему телу — от лица к ключицам, — И поверь, — его голос упал до низкого, интимного шёпота, — когда ночь закончится, даже Грачёв, с его коллекцией игрушек и наручников, покажется тебе ласковым любовником, которого ты зря испугалась. Но утром ты уйдёшь. Свободна. С деньгами, которые тебе обещали.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как страх — липкий, животный, парализующий — заполняет меня изнутри, поднимаясь откуда-то из живота к горлу. Он не угрожал и не запугивал. Он просто сообщал факт — так, как сообщают прогноз погоды или расписание поездов. И от этого было во сто крат страшнее.

Глава 5

Тишина в кабинете после его ухода звенела.

Я стояла посреди этой роскошной, пропахшей табаком и сандалом комнаты и пыталась заставить лёгкие работать в привычном ритме. Воздух казался густым, как сироп, — каждый вдох давался с усилием, будто само пространство особняка не желало впускать меня внутрь.

«Ты идиотка, Тая», — пронеслось в голове.

Я согласилась на целый месяц в логове человека, который, возможно, убил моего отца. Я пообещала ему играть роль. Ходить, куда он поведёт. Носить, что он выберет. А он пообещал не прикасаться ко мне, пока я сама этого не захочу.

Пока я сама не захочу.

От одной этой формулировки, от этой ленивой, оброненной будто невзначай уверенности мне хотелось то ли рассмеяться, то ли закричать. Он не сомневался ни на секунду. Он смотрел на меня и видел финал, до которого я ещё даже не дошла.

От камина тянуло теплом. Тени на стенах всё так же танцевали, дрова потрескивали, и где-то в глубине дома, едва слышно, тикали напольные часы, отсчитывая секунды моего добровольного плена. Я развернулась и направилась к двери, стараясь ступать бесшумно — привычка, выработанная за годы жизни в съёмных квартирах с тонкими стенами.

В коридоре меня уже ждали.

— Позвольте проводить вас в вашу комнату, — невысокая женщина в строгом сером платье говорила ровно, без эмоций. Лицо у неё было такое, словно она повидала сотню таких, как я, и ни одна не задержалась в этом доме дольше, чем требовалось хозяину. — Господин распорядился подготовить восточную спальню.

Восточная спальня оказалась просторной комнатой с высокими окнами, задёрнутыми сейчас плотными шторами цвета тёмного шоколада. Огромная кровать под балдахином, туалетный столик с зеркалом в резной раме, платяной шкаф, из которого, как я заметила, уже выглядывал край какого-то одеяния. Мой багаж — точнее, его отсутствие — здесь явно не считали проблемой.

— Господин просил передать, что ваш гардероб пополнят завтра, — произнесла женщина и замерла у порога, ожидая, кажется, вопросов.

Я вопросов задавать не стала. Кивнула, поблагодарила и закрыла за ней дверь.

Оставшись одна, я медленно обвела взглядом комнату. Красивая клетка, ничего не скажешь. Я подошла к

Я отошла от окна и села на край кровати. Пружины мягко прогнулись подо мной, матрас оказался дорогим, упругим, созданным для долгих ночей без сна. В голове всё ещё звучал его голос — низкий, с хрипотцой, обволакивающий. «Я сделаю с тобой всё, что захочу. И поверь, когда ночь закончится, даже Грачёв покажется тебе ласковым любовником».

По коже пробежал холодок, хотя в комнате было тепло. Стянув с плеч плащ, выданный мне после аукциона, я осталась в одном платье — том самом, чёрном, с глубоким вырезом на спине.

Заставив себя подняться, я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела женщина, которую я с трудом узнавала. Растрёпанные волосы, уже без парика, рассыпались по плечам. Тушь чуть размазалась под левым глазом — то ли от напряжения, то ли от капель дождя, что попали на лицо по дороге. Помада давно стёрлась. Рука потянулась к отражению и коснулась холодного стекла.

— Ты сама выбрала это, — прошептала я. — Ты справишься.

В шкафу я нашла длинную шёлковую сорочку кремового цвета. Ткань была прохладной, скользкой, невесомой. Я сняла платье — то, что должно было стать моим оружием, а стало моим поражением, — и надела сорочку. Она легла на тело мягко, обтекая грудь и бёдра, и в этот момент я почувствовала себя странно незащищённой, будто сняла вместе с платьем последний слой брони.

Забравшись под одеяло, я выключила свет и уставилась в потолок. Сон не шёл. Каждый шорох за дверью, каждый шаг, раздававшийся где-то в коридоре, заставлял меня вздрагивать и прислушиваться. Князь дал слова, что не придёт, но я не знала его достаточно, чтобы верить.

В какой-то момент, ближе к рассвету, я всё-таки провалилась в тревожную, рваную дрёму — ту, что не приносит отдыха, а лишь ворует время. Мне снился отец. Он стоял у кульмана в своей мастерской и что-то чертил, не оборачиваясь, а я звала его, звала снова и снова, но он не отвечал.

Проснулась я резко, как просыпаются от громкого звука. За окном уже рассвело, и сквозь шторы пробивался серый, пасмурный свет ноябрьского утра. Несколько секунд я лежала неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь, а потом память навалилась разом — аукцион, Грачёв, Князь, сделка. Завтрак в девять.

Я рывком села на кровати. Часов в комнате не было, и я понятия не имела, сколько времени. Паника — холодная, липкая — пробежала по позвоночнику: если я опоздаю в первое же утро, он сочтёт это нарушением правил игры. А правила, как он ясно дал понять, здесь устанавливает только он.

В шкафу, помимо сорочки, висело несколько платьев. Я выбрала самое простое — тёмно-синее, с длинным рукавом и скромным вырезом, — и быстро оделась, стараясь не думать о том, что одежда, скорее всего, стоила больше моей месячной зарплаты. Волосы я собрала в небрежный пучок, решив, что возиться с укладкой нет времени. Косметика? Её не было. Я умылась холодной водой, и это хоть немного привело меня в чувство.

Коридор встретил меня тишиной и запахом свежесваренного кофе, доносящимся откуда-то снизу. Я пошла на этот запах, как идут на маяк, спустилась по широкой лестнице с резными перилами, миновала гостиную с камином и оказалась перед дверью в столовую. Дверь была приоткрыта, и я услышала, как внутри звякнула фарфоровая чашка.

Я толкнула дверь и вошла.

Глава 6

Князь уже сидел за длинным столом, сервированным так, словно здесь ждали по меньшей мере приёма на двенадцать персон. Белоснежная скатерть, серебряные приборы, ваза со свежими цветами, несколько блюд под серебряными крышками. Но сам он, в отличие от вчерашнего образа, был одет просто: белая рубашка с расстёгнутым воротом, тёмные брюки. Верхняя половина лица, которую скрывала маска на аукционе, оказалась именно такой, как я представляла: жёсткие, резкие черты, высокий лоб, тёмные брови и глаза — те самые глаза, что смотрели на меня из ложи, — теперь без помех. Им было, наверное, лет тридцать пять — сорок, но выглядел он так, словно возраст не имел над ним власти.

— Не опоздала, — произнёс он вместо приветствия. В уголках его губ мелькнула та же тень усмешки, что и вчера. — Садись. Кофе?

— Да, спасибо, — я села напротив, стараясь держать спину прямо.

Он сам налил мне кофе из высокого серебряного кофейника — движение плавное, точное, без единого лишнего звука. Подвинул ко мне чашку и откинулся в кресле, наблюдая за мной с тем же изучающим, холодным интересом, что и вчера.

— Как спалось?

— Хорошо, — соврала я.

— Ты снова лжёшь, — заметил он, и в его голосе не было осуждения; скорее, удовлетворение человека, подтвердившего собственную догадку. — У тебя тени под глазами и ты вздрагиваешь от каждого шороха.

Я сделала глоток, стараясь унять дрожь в пальцах. Кофе был горячим, густым, с лёгкой горчинкой — именно такой, какой я любила.

— Я хочу задать вопрос, — сказала я, и мой голос прозвучал неожиданно ровно. — Вчера вы сказали, что из игры не выходят по собственному желанию. А если я нарушу правила? Что тогда?

Князь чуть склонил голову набок, будто оценивал, насколько серьёзно я спрашиваю.

Долгую секунду он молчал, и в его лице мелькнуло что-то — не раздражение, а нечто похожее на усталость, будто этот вопрос ему уже задавали, и не раз.

— Не советую проверять, — сказал он просто. — Тебе не понравится то, что случится дальше.

— Это ещё почему?

Он не ответил. Взял чашку, сделал глоток, и по тому, как он отвёл взгляд к окну, я поняла: продолжения не будет. По крайней мере не сегодня.

Завтрак продолжался в молчании. Я съела круассан, почти не чувствуя вкуса, выпила ещё кофе и попыталась запомнить каждую деталь: расположение комнат, окна, двери, лица слуг — всё, что могло пригодиться позже. Князь, казалось, не обращал на мои усилия никакого внимания. Он листал что-то в телефоне, изредка бросая на меня короткие взгляды поверх экрана, и от каждого такого взгляда у меня перехватывало дыхание.

— Сегодня вечером, — произнёс он, откладывая телефон, — мы едем на ужин. Там будут люди, которые знают меня достаточно хорошо, чтобы заметить фальшь. Твоя задача — быть убедительной. Справишься?

— Справлюсь, — ответила я, хотя сердце ёкнуло и ушло куда-то в пятки.

— Хорошо. Платье тебе принесут в комнату. Будь готова к восьми.

Он

— И ещё одно, — его пальцы коснулись моего подбородка так же, как вчера, — лёгким, собственническим движением. — Когда ты смотришь на меня у тебя дрожат губы. Вот здесь, — большой палец скользнул по краю моей нижней губы, едва касаясь, невесомо, почти нежно. — На ужине так смотреть нельзя. Придумай что-нибудь другое.

Я не ответила. Не смогла. Всё моё тело сосредоточилось в одной-единственной точке — там, где его палец касался моей кожи. Прикосновение длилось секунду, может, две, но растянулось во времени, как резина, заполнило собой всё пространство, и внутри что-то задрожало — тонко, предательски, незнакомо.

Он убрал руку и вышел, оставив меня одну в столовой с бешено колотящимся сердцем.

Глава 7

Платье, которое принесли в мою комнату к семи, оказалось тёмно-изумрудным — плотный шёлк, тонкие бретели, разрез сбоку, ровно настолько дерзкий, чтобы выглядеть уместно и настолько скромный, чтобы не выглядеть вызовом. Работники князя разумеется угадали мой размер до сантиметра.

Горничная, та же женщина в сером, что провожала меня накануне, застёгивала у меня на шее колье — тяжёлое, холодное, с крупным изумрудом в центре. Металл лёг на кожу неприятно, как ошейник, и я поймала себя на мысли, что именно так это, наверное, и задумано.

В машине Князь молчал почти всю дорогу. Он сидел рядом, безупречный в тёмном костюме, и смотрел в окно, где город растворялся в мокрой ноябрьской темноте. Только один раз, на светофоре, он повернулся и оглядел меня с ног до головы — медленно, оценивающе, без тени смущения.

— Не плохо.

— Спасибо за комплимент, — я не сдержала сарказма.

Уголок его губ дрогнул.

— Улыбайся сегодня чаще. И держись рядом — не дальше, чем на расстояние вытянутой руки. Если кто-то спросит, где мы познакомились — на благотворительном аукционе. Полгода назад. Ты работала в галерее, я купил картину.

— Романтично, — пробормотала я.

— Ложь работает лучше, когда в ней есть скука, — заметил он. — Никто не станет копать глубже, если история звучит как тысяча других.

Ресторан — вернее, не ресторан, а закрытый клуб этажом выше, куда пускали по спискам, — встретил нас светом хрустальных люстр и негромким гулом голосов. Метрдотель поклонился Князю так низко, что это больше напоминало встречу коронованной особы, чем обычного гостя.

Мужчины в костюмах, стоившие, вероятно, больше моей квартиры, женщины в драгоценностях, каждая из которых могла бы прокормить небольшой город, — расступались перед нами, как вода перед носом корабля. Никто не смотрел ему в глаза дольше пары секунд. Все улыбались чуть более натянуто, чем требовала вежливость.

Здесь он был другим. В кабинете, у камина, он казался мне зверем на привязи — опасным, но одомашненным до определённой степени. Здесь, среди этих людей, привязи не было вовсе.

Мы едва успели взять по бокалу шампанского, когда хозяйка вечера — статная женщина в бордовом платье, чем-то похожая на хищную птицу, — постучала вилкой по бокалу, призывая к тишине.

— Друзья, — произнесла она, улыбаясь во весь зал, — у нас есть традиция. Каждая новая пара за этим столом рассказывает, как они встретились. Так у нас появляется история вечера. — Она обвела взглядом гостей и остановилась на мне с Князем. — Кажется, у нас есть свежая кровь.

По залу прошёлся смешок, несколько десятков глаз обратились к нам, и я почувствовала, как у меня внутри всё сжалось в тугой узел. Рука Князя легла мне на поясницу — спокойно, будто он ждал именно этого.

Хозяйка вечера как-то странно посмотрела на меня — пристально, почти изучающе, — а потом снова расплылась в безупречной светской улыбке.

— Полгода назад, — начал он ровным, чуть скучающим тоном, каким рассказывают анекдот, который уже все слышали, — я купил картину на благотворительном аукционе. Заплатил больше, чем она стоила, только для того, чтобы продолжить разговор с женщиной, которая её продавала.

— Романтично, — протянула хозяйка. — А вы, дорогая, что скажете?

Я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка не дрогнула.

— Скажу, что он мог бы просто попросить номер телефона. Это было бы дешевле.

Зал рассмеялся, и напряжение, кажется, спало.

— Князь! — раздался голос, от которого у меня похолодело внутри ещё до того, как я обернулась.

Грачёв — тот самый, из бордового фрака, только сейчас в чёрном смокинге — шёл к нам через зал, раскинув руки, будто встретил старого друга. Его лицо лоснилось так же, как на аукционе, только теперь, без сценического золотого света, оно выглядело ещё более рыхлым и ещё более неприятным.

— Не ожидал тебя здесь встретить, — произнёс Князь ровно, и в его голосе не было и намёка на радушие.

— А я вот решил заглянуть. — Грачёв перевёл взгляд на меня и задержал его дольше, чем позволяли приличия. — А вы, должно быть, та самая спутница, о которой уже шепчутся? Признаюсь, слухи о Вашей красоте не преувеличивали.

Я почувствовала, как его пальцы сомкнулись на моей руке — влажно, цепко. Он поднёс её к губам и задержал на секунду дольше, чем требовал этикет. У меня внутри всё сжалось.

— У меня ощущение, будто я вас уже где-то видел, — произнёс он, не отпуская моей руки.

Сердце ухнуло вниз, но я заставила голос звучать легко:

— Возможно, на какой-нибудь выставке. Я имею отношение к искусству.

— Возможно. — Он не спешил отпускать мою ладонь, и в его прищуренных глазах читалась попытка вспомнить — назойливая, как заноза.

Князь, до этого молча наблюдавший за сценой с непроницаемым лицом, вдруг лениво, почти рассеянно обронил, глядя куда-то поверх плеча Грачёва:

— Вадим, ты, кажется, пропустил последние новости. Твои партнёры из «Сити-групп» уже полчаса как нарезают круги вокруг бара, и, судя по выражениям их лиц, настроены они неблагодушно. Я бы на твоём месте выяснил, в чём дело, пока они не нашли тебя сами.

Грачёв нахмурился, бросил короткий взгляд в сторону бара, где действительно стояли несколько мужчин в дорогих костюмах, и по тому, как быстро он отпустил мою руку, я поняла: попал в точку. Князь не двигался с места, но что-то в его позе говорило яснее слов: разговор окончен.

— Рад был повидаться, — произнёс Князь тоном, не допускающим продолжения.

Грачёв задержал на мне взгляд ещё на секунду, будто хотел зацепиться взглядом за что-то, ускользающее от него и, кивнув, отошёл. Я выдохнула только через несколько секунд, чувствуя, как по спине под платьем стекает капля холодного пота.

Заиграла музыка — медленная, вязкая, с низкими нотами саксофона, —

— Давай потанцуем.

Я вложила пальцы в его ладонь, и он повёл меня в центр зала так уверенно, будто делал это тысячу раз. Его рука легла мне на талию, вторая сжала мою ладонь, и мы закружились среди других пар — идеальные, безупречные, чужие друг другу.

Глава 8

Утро началось с осторожного стука в дверь.

— Войдите, — сказала я, садясь на кровати.

Дверь приоткрылась, и в комнату скользнула горничная — та самая женщина в безупречно сером платье, чьё имя я до сих пор не знала, хотя видела её каждый день. Она двигалась бесшумно, как тень, и в руках у неё уже лежала стопка свежего постельного белья — значит, пришла сменить простыни.

Я накинула халат, наблюдая за тем, как её ловкие, привычные ко всему руки взбивают подушку, и вдруг поймала себя на мысли, что за всю неделю ни разу не спросила, как её зовут — будто она была не человеком, а частью обстановки этого дома, вроде камина или напольных часов.

— Простите, — сказала я, — а как вас зовут? Мне неловко, что до сих пор не спросила.

Женщина на мгновение замерла, будто вопрос застал её врасплох, а потом обернулась — впервые за всё это время — с чем-то похожим на сдержанное удивление.

— Марина Петровна, — ответила она после короткой паузы, и в её голосе прозвучала лёгкая настороженность, будто она не привыкла, чтобы гости этого дома интересовались подобными мелочами.

— Мира, — сказала я в ответ, хотя она наверняка и так знала имя. Но что-то в этом простом жесте, в обмене именами, пусть и одно из них было ложью, казалось важным.

Она коротко кивнула и вернулась к своей работе, и в её движениях появилась лёгкость, которой не было мгновение назад.

Решившись, я задала и второй вопрос, вертевшийся на языке с той самой минуты, как я проснулась.

— Вы не знаете, где Князь? Обычно он ждёт меня к завтраку, а сегодня…

— Господин уехал, — ответила она, снова не оборачиваясь, будто короткий момент близости уже был исчерпан. — Велел передать, что вернётся к вечеру.

Уехал. Сердце пропустило удар. Я постаралась, чтобы голос звучал равнодушно:

— Понятно. Спасибо.

Она кивнула и продолжила работу, а я медленно, стараясь не выдать волнения, вышла в коридор. Дверь за мной закрылась, и я на мгновение прислонилась к стене, переводя дыхание. Весь день. Целый день в моём распоряжении. Если я собиралась найти доказательства, лучшего шанса могло не представиться.

Я дождалась, пока она закончит и её шаги стихнут в конце лестницы, и только после этого двинулась в сторону кабинета.

В дневном свете кабинет выглядел иначе — менее таинственно, но всё так же внушительно. Я закрыла за собой дверь и на мгновение замерла, прислушиваясь. Тишина. Только маятник напольных часов где-то в гостиной отбивает секунды — размеренно, неумолимо, как метроном, отсчитывающий отпущенное мне время.

Я подошла к столу. Документы, счета, чертежи — ничего подозрительного. Провела пальцами по краю столешницы, задержалась на ручке верхнего ящика — не заперто, но внутри лишь канцелярские мелочи и старые визитки. Пусто.

Тогда я повернулась к книжным шкафам. За стеклянными дверцами — тома в кожаных переплётах, папки с маркировками, старые архитектурные дизайны. Я методично просматривала корешки, выискивая хоть что-то, что могло быть связано с отцом, — фамилию, название проекта, знакомую пометку на обложке. Ничего.

И тут я заметила ежедневник. Он лежал на краю письменного стола, почти скрытый под стопкой бумаг, и выглядел не так, как остальные вещи Князя: старый, потёртый, с выцветшей кожаной обложкой и золотым тиснением, которое почти стёрлось от времени. Но почерк был его, судя по другим записям в документах.

Я пролистала несколько страниц, пробегая глазами по датам трёхлетней давности, и вдруг замерла. Знакомый адрес. Улица, номер дома — это была мастерская моего отца. Сердце ухнуло вниз. Я вгляделась в страницу, пытаясь прочитать, что было написано рядом с адресом, — но в этот момент в коридоре раздались шаги.

Тяжёлые. Уверенные. Мужские. Они приближались, и вместе с ними — голоса. Двое мужчин обсуждали что-то, и по мере того, как они подходили ближе, слова становились различимее: «...проверить сигнализацию в восточном крыле...».

У меня была секунда. Может, меньше. Я сунула ежедневник под стопку бумаг так, как он лежал до меня, но выходить через коридор было уже поздно — они стояли прямо за дверью. Окно? Слишком высоко. И тогда я заметила нишу за портьерой — узкое пространство между тяжёлой бархатной шторой и стеной, в котором вполне мог поместиться один человек.

Я скользнула в нишу за портьерой и замерла, превратившись в статую. Ткань щекотала лицо, тяжёлый бархат давил на плечи, как саван, и в этой удушливой темноте я слышала только собственное сердце — оно колотилось где-то в горле, гулкое, оглушительное, предательски громкое. Мне казалось, что этот стук разносится по всему кабинету, что он отражается от стен, от книжных шкафов, от начищенного до блеска паркета, и что любой, кто войдёт сюда, услышит его раньше, чем заметит меня.

Дверь открылась. Я зажмурилась, хотя в темноте за портьерой это не имело смысла, — просто инстинкт, детский, беспомощный: если я не вижу их, то и они не видят меня.

Они вошли в кабинет и остановились где-то у стола, и я явственно представила, как начальник охраны обводит комнату своим цепким, профессиональным взглядом, который не пропускает ни одной детали.

— Датчик опять срабатывал ночью, трижды, — произнёс он, и его голос прозвучал так близко, что я вздрогнула.

— Ложное срабатывание? — спросил второй.

— Сейчас проверим. Начну с окна — в прошлый раз именно там был непорядок с контактом.

Шаги двинулись в мою сторону.

Я прижалась спиной к холодной стене так сильно, что почувствовала каждую неровность штукатурки сквозь тонкую ткань платья. Холод пробрался под кожу, растёкся по позвоночнику, смешиваясь с липким, животным страхом, который поднимался откуда-то из живота и заполнял всё тело. Он подошёл к окну. Ко мне. Я слышала его дыхание — спокойное, ровное, деловое, — слышала, как поскрипывает кожа кобуры при каждом его движении, чувствовала запах его одеколона, резкий и простой, совсем не такой, как дорогой сандал Князя.

Ткань портьеры колыхнулась. Он замер. Я перестала дышать.

Глава 9

Он вернулся к вечеру, как и обещал горничная, — я услышала шум машины на подъездной дорожке ещё до того, как в

В восемь я спустилась в гостиную — в облегающем красном платье до колен — и остановилась в дверях. Князь уже ждал. Он стоял у камина, спиной ко входу.

«Малая» гостиная оказалась комнатой с камином, низким столом и двумя диванами, стоящими друг напротив друга. На столе уже стояли свечи, бутылка вина и блюда, которые скорее располагали к разговору, чем к еде, — сыры, фрукты, что-то лёгкое, не требующее внимания.

— Проходи, — произнёс он, оборачиваясь. Его взгляд прошёлся по моему лицу, по шее, по линии плеч, задержался на глубоком вырезе и остановился на глазах — с тем же холодным, изучающим интересом, что и всегда.

— Тебе идёт красный.

Он был в костюме, но без пиджака, с закатанными рукавами и расстёгнутой верхней пуговицей рубашки, и я поймала себя на мысли, что смотрю на него слишком долго.

— Как прошёл день? — спросил он, наливая вино в два бокала.

— Спокойно, — ответила я, стараясь, чтобы голос прозвучал так же ровно, как его. — Гуляла по дому. Заглянула в библиотеку.

— И как впечатления?

— Внушительная коллекция, — сказала я, забирая протянутый бокал. Пальцы наши соприкоснулись на мгновение дольше необходимого, и я поспешила отвести взгляд к огню в камине, лишь бы не встречаться с его.

— Что-нибудь выбрала почитать?

— Пока присматриваюсь, — ответила я и сделала глоток вина, наслаждаясь тем, как тепло от камина и терпкий вкус на языке понемногу растворяют напряжение, скопившееся за день.

Он сел напротив и вытянул ноги, не сводя с меня взгляда.

— Это вино из Тосканы, — сказал он, кивнув на мой бокал. — Виноградникам, с которых его собирают, больше трёхсот лет.

— Триста лет, — повторила я, глядя на бокал так, будто видела его впервые. — И правда чувствуется разница с обычным вином?

— В глубине вкуса, — ответил он, — оно раскрывается постепенно, глоток за глотком.

Он замолчал, наблюдая, как я подношу бокал к губам и делаю ещё один глоток, будто хотел увидеть, замечу ли я то, о чём он только что говорил. Вино и правда открывалось иначе с каждым разом — сначала терпкость, потом что-то более мягкое, почти сладкое, что оставалось на языке даже после того, как я отставила бокал.

— У меня есть предложение, — произнёс он наконец, и в этой фразе прозвучало не столько предложение, сколько приговор, обжалованию не подлежащий. — Давай сыграем.

— В карты?

— Нет, не в карты, — он чуть качнул головой, и свет камина скользнул по его лицу, делая черты резче, а взгляд — темнее. — В игру, которая называется «правда или желание». Правила ты наверняка знаешь, но я всё равно напомню: я задаю тебе вопрос, и ты либо отвечаешь правду, либо выполняешь моё желание. Потом твой черёд. Если не хочешь ни того, ни другого — снимаешь с себя одну вещь.

— Дети играют в такие игры на школьных вечеринках.

— Дети, — повторил он с лёгкой усмешкой, — играют, чтобы узнать, кому нравится мальчик из соседнего класса. — Он подался чуть вперёд, и голос его стал тише, весомее. — Взрослые играют, чтобы узнать друг о друге то, что не решились бы спросить трезвыми.

— И вам интересно узнать что-то обо мне?

Он не ответил сразу. Молчание растянулось настолько, что я услышала, как потрескивает полено в камине, как где-то в доме едва слышно тикают часы — тот самый звук, что преследовал меня с первой ночи здесь.

— Мне интересно узнать тебя настоящую, — произнёс он наконец. — Иногда достаточно всего одного правдивого ответа, чтобы понять о человеке больше, чем за месяц обычных разговоров.

Что-то в его голосе — спокойное, почти небрежное — не вязалось с тяжестью самих слов, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Отказаться означало признать, что я боюсь. Согласиться означало впустить его чуть ближе, чем мне бы хотелось.

— Ну так что? — спросил он. — Струсишь?

Я хотела возразить — сказать, что боюсь не игры, а того, о чём он решится спросить и что ему придёт в голову пожелать, — но слова застряли в горле, так и не родившись.

— Кто начинает? — спросила я, чувствуя, как внутри борются страх и азарт.

— Разумеется, я. — Он поставил бокал на стол и чуть подался вперёд, сокращая расстояние между нами до опасного минимума. — Правда или желание?

Я выбрала правду — интуитивно, наивно полагая, что слово безопаснее поступка.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде мелькнуло что-то новое — почти азартное предвкушение.

— Ты боишься меня? — спросил он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение, облечённое в вопросительную форму.

Я хотела ответить уклончиво, но что-то в его взгляде не оставляло пространства для полуправды.

— Да, — произнесла я тихо.

— Правильно делаешь.

— Моя очередь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно, как его. — Правда или желание?

Он откинулся на спинку дивана, явно наслаждаясь тем, что роли на мгновение поменялись.

— Правда, — ответил он.

Я растерялась — все безопасные вопросы вдруг показались слишком мелкими, а по-настоящему важные — слишком рискованными, чтобы задавать их в первый же вечер за бокалом вина.

— Вы когда-нибудь жалели о чём-то по-настоящему? — спросила я наконец. — Не о сделке, не о потерянных деньгах. О чём-то, что нельзя исправить.

Что-то мелькнуло в его лице — быстро, почти незаметно, — и тут же спряталось за привычной невозмутимостью.

— Однажды, — произнёс он коротко. — Но сегодня я не готов это обсуждать.

— Это не входит в правила игры, — заметила я.

Он расстегнул массивные часы на запястье и положил их на стол — небрежно, будто это ничего не значило.

— Раз не плачу правдой — заплачу вот этим.

— Моя очередь, — сказал он, и голос его снова обрёл прежнюю лениво-властную интонацию. — Правда или желание?

Глава 10

Комната вдруг сузилась до размеров этого вопроса. Свеча дрогнула — или дрогнули мои собственные руки, сжимающие ножку бокала, — и я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Откуда вы… — начала я, и осеклась, понимая, что сама эта заминка уже была признанием.

— Нет ничего, о чем бы я не знал в своем доме. — сказал он ровно, не сводя с меня взгляда, тяжёлого, немигающего.

Я молчала, лихорадочно взвешивая последствия каждого возможного ответа. Признаться — значило потерять всё, ради чего я сюда пришла. Солгать — рискнуть снова быть уличённой, как это уже случалось дважды.

— Я искала книгу, — произнесла я наконец, заставляя голос звучать твёрдо, хотя внутри всё сжималось от страха. — Мне было скучно. Ваша библиотека

Он смотрел на меня долгую, невыносимую секунду, и в этом взгляде читалось не подозрение, а нечто более тревожное — разочарование человека, который ждал честности и не получил её.

— Книгу, — повторил он медленно, будто пробуя слово на вкус, как пробуют вино, чтобы понять, не испорчено ли оно. — Хорошо. Пусть будет книга.

Он не стал спорить, не стал уличать меня во лжи, хотя я видела — он чувствовал фальшь в моих словах. Просто пригубил вино и перевёл взгляд на огонь, и от этого молчания мне стало не по себе.

— Моя очередь спрашивать, — сказала я, поспешно, желая разорвать повисшую тишину. — Правда или желание?

— Желание, — произнёс он, и в голосе его прозвучала та ленивая, порочная нотка, что всегда предвещала испытание, которого я не могла предугадать заранее.

Я растерялась лишь на мгновение, а потом, будто вино растворило последние остатки благоразумия, произнесла:

— Покажите мне вашу татуировку, — сказала я, кивнув на едва заметный тёмный край рисунка, выглядывающий из-под воротника. — Всю. Я хочу увидеть её целиком.

Слова вырвались прежде, чем я осознала их до конца — вино, тепло камина и что-то ещё, чему я не подобрала названия, толкнули меня на эту дерзость, и теперь отступать было поздно. Я видела, как в его глазах мелькнуло удивление — настоящее, не наигранное, — и на мгновение мне показалось, что я наконец застала его врасплох.

— Любопытная просьба, — произнёс он, и голос прозвучал чуть суше обычного.

Он поднял руку к воротнику и медленно, не торопясь, расстегнул ещё одну пуговицу, затем ещё, обнажая ключицу и часть груди. Татуировка оказалась крупнее, чем я представляла, — тёмные линии, складывающиеся во что-то похожее на герб или символ, старый, явно нанесённый много лет назад, судя по тому, как выцвели чернила.

При свете камина его тело казалось высеченным из тёплого мрамора. Широкие плечи, рельеф мышц под гладкой кожей, узкая талия, тёмная дорожка волос, исчезающая под ремнём брюк. Я заставила себя не отводить взгляда, хотя внутри всё горело.

— Довольна? — в его голосе послышалась та самая усмешка, но теперь она звучала иначе — глубже, опаснее, будто он тоже почувствовал, как воздух между нами наэлектризовался до предела.

Я подалась вперёд, разглядывая рисунок при свете камина, но так и не смогла разобрать деталей до конца — свет играл на его коже, искажая линии, а сам он сидел неподвижно, позволяя мне смотреть, но не произнося ни слова.

— Что она означает? — спросила я тихо, не удержавшись.

— Ты получила своё желание, — произнёс он. — Хочешь знать больше — дождись, пока я выберу правду.

Он опустился обратно в кресло, но теперь, без рубашки, его близость ощущалась иначе: интимнее, острее, почти невыносимо.

— Моя очередь. Правда или желание?

Я знала, что должна была выбрать правду — это было безопаснее. Но что-то в его взгляде, в этом хищном ожидании, заставило меня, вопреки здравому смыслу, произнести другое слово.

— Желание.

Он молчал несколько долгих секунд, и я видела, как в его тёмных глазах мелькают одна за другой возможности — он перебирал их, точно колоду карт, выбирая ту, что причинит мне наибольшее, самое изысканное замешательство.

— Сними платье, — сказал он наконец, и голос его прозвучал так буднично, что смысл сказанного дошёл до меня не сразу. — И надень мою рубашку.

— Вы с ума сошли, — прошептала я, чувствуя, как жар приливает к щекам и одновременно расползается куда-то ниже, предательский, постыдный.

— Возможно, — согласился он спокойно, не сводя с меня взгляда.

Он щёлкнул пальцами, и через мгновение в дверях появилась горничная, неся на вытянутых руках белую мужскую рубашку — тонкую, явно дорогую, и молча положила её на спинку соседнего кресла, после чего исчезла так же бесшумно, как появилась.

Я осталась стоять, глядя то на рубашку, то на Князя, который наблюдал за мной с тем же спокойствием, с каким наблюдал бы за редким насекомым, пойманным под стекло, — с любопытством, лишённым всякой жалости.

— Правило игры одно, — произнёс он тихо. — Выбрала желание — исполняй.

Свеча на столе догорала, бросая на его лицо неровные, танцующие тени, и в этой полутьме, между страхом и чем-то куда более опасным, чем страх, я потянулась к молнии, чувствуя на себе его взгляд — тяжёлый, торжествующий заранее.

Мои пальцы нащупали язычок молнии у основания спины — холодный, крошечный, ускользающий. Я потянула его вверх, и звук расходящихся зубцов разрезал тишину гостиной, острый, как вдох перед прыжком. Платье ослабло, ткань поползла вниз, обнажая плечи, ключицы, край кружевного бюстгальтера. Я не смотрела на Князя. Боялась увидеть его лицо.

Одна бретель соскользнула сама. Вторую я спустила пальцами — нарочито медленно, хотя внутри всё дрожало. Платье упало к ногам алой лужицей, и я осталась стоять перед ним в одном белье, чувствуя, как воздух комнаты касается обнажённой кожи тысячей невидимых иголок.

— Продолжай, — произнёс он, и его голос прозвучал ниже обычного — глухо, с той самой хрипотцой, от которой у меня подкашивались колени.

Рубашка лежала на спинке кресла. Я потянулась за ней, не глядя на него, и едва не выронила, потому что пальцы не слушались. Ткань оказалась мягкой, чуть прохладной, пахнущей сандалом и чем-то, что я уже начала ассоциировать с этим домом, с этим мужчиной.

Глава 11

Проснулась я резко, будто вынырнула из воды, и несколько долгих секунд лежала неподвижно, глядя в потолок, пытаясь собрать по кусочкам вчерашний вечер. Платье на полу, его рубашка на моих плечах, собственный голос, спрашивающий то, что спрашивать не следовало.

— Идиотка, — прошептала я в пустоту комнаты.

За один вечер, за один бокал тосканского вина слишком много позволила себе: почувствовать, растеряться, забыть на несколько долгих секунд, зачем вообще оказалась в этом доме. Я пришла сюда мстить, а не терять голову. Пришла искать доказательства, а не считать, сколько пуговиц на его рубашке я готова расстегнуть, поддавшись азарту.

Я поднялась резко, будто движение могло стряхнуть с меня вчерашнюю слабость, и подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела девушка с раскрасневшимися от сна щеками и предательским, слишком ярким блеском в глазах.

— Это была игра, — сказала я своему отражению, застёгивая халат. — Просто игра.

К завтраку я спустилась собранной, с ровной спиной и заранее отрепетированным выражением лица — что-то среднее между вежливостью и безразличием. Но приготовления оказались напрасны: Князь, сидевший на своём привычном месте с чашкой кофе, поднял на меня взгляд настолько ровный, настолько лишённый вчерашнего огня, что на секунду

— Доброе утро, — произнёс он, с вежливой интонацией человека, обсуждающего погоду.

— Доброе, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно.

Он подвинул ко мне корзинку с хлебом и уткнулся обратно в телефон.

— Как спалось? — спросил он.

— Хорошо, — соврала я по привычке.

Он не стал уличать меня, лишь чуть дольше обычного задержал взгляд на моём лице, прежде чем вернуться к телефону, и в этой паузе — короткой, почти незаметной — было больше, чем в любом прямом обвинении.

Завтрак прошёл в молчании, нарушаемом лишь стуком приборов о фарфор да редкими короткими фразами о планах на день — настолько будничных, что я невольно принялась искать в них скрытый смысл, хотя, возможно, его там и не было вовсе.

Князь уехал сразу после завтрака, не проронив больше ни слова, и я осталась одна в доме, размышляя, как лучше использовать освободившееся время.

Я решила осмотреть восточное крыло, куда до сих пор не заходила: там, по словам горничной, располагались комнаты для гостей и что-то вроде архива, куда свозили старую мебель и документы, не нужные в повседневных делах.

Коридор оказался длиннее, чем я ожидала, а двери — по большей части запертыми. Я дёргала одну ручку за другой, чувствуя, как с каждой неудачей нарастает раздражение вперемешку со страхом быть застигнутой врасплох снова. За одной из немногих незапертых дверей обнаружилась комната, заставленная коробками и старой мебелью, укрытой белыми чехлами, — но, порывшись в нескольких ящиках без всякой системы, я не нашла ничего, что могло бы иметь отношение к отцу, к Орлову или вообще к чему-то важному. Пыль, старые счета за коммунальные услуги десятилетней давности, сломанная лампа.

Я просидела там почти два часа, методично перебирая коробки, пока где-то в доме не хлопнула дверь, а следом раздались чьи-то удаляющиеся шаги — и, не рискуя проверять, кто это, я поспешила ретироваться, так и не найдя ничего стоящего.

Вернувшись в свою комнату, я опустилась на кровать, чувствуя, как разочарование смешивается с усталостью. Полдня потрачено впустую, а единственная реальная зацепка — та, что я нашла в ежедневнике, — по-прежнему оставалась без разгадки. За окном моросил серый, бесконечный дождь, и я, не в силах больше сидеть без дела, взяла с полки первую попавшуюся книгу, лишь бы занять голову хоть чем-то, кроме тревожных мыслей.

Вернулся Князь поздно, когда особняк уже погрузился в вечернюю тишину, а я коротала время за этой самой книгой, так и не прочитав больше пары страниц.

Вместо привычного стука горничной, он сам возник на пороге моей комнаты — без предупреждения, без стука, просто распахнул дверь и замер в проёме, заполняя собой всё пространство.

— Собирайся. Мы едем в клуб.

Я отложила книгу, стараясь не показать волнения.

— В «Элизий»?

— Именно, — он усмехнулся уголком губ. — Не бойся, сегодня это просто клуб, без аукциона.

Глава 12

Платье, которое мне принесли через полчаса, было чёрным, облегающим, с глубоким вырезом на спине, спускающимся почти до поясницы. Похожим на то, в чем я была на аукционе. Никаких украшений, кроме тонкой цепочки с крошечным бриллиантом, который ложился в ямочку между ключицами, как застывшая слеза. Я посмотрела на себя в зеркало и увидела ту самую женщину, что стояла на сцене «Элизия», только теперь в её глазах был не только страх, но и что-то ещё.

Машина ждала у подъезда. Князь сидел на заднем сиденье, небрежно листая что-то в телефоне. На нём был тёмно-серый костюм и чёрная рубашка без галстука — никаких масок, только он сам, опасный, как лезвие.

— Ты хорошо выглядишь, — бросил он, не поднимая глаз. — То, что нужно.

В его голосе я снова не уловила искренности. Скорее, оценку хозяина, проверяющего, хорошо ли сидит ошейник на породистом питомце.

«Элизий» без аукциона оказался совсем другим местом. Тот же зал, что я видела неделю назад из-под слепящих софитов, теперь тонул в приглушённом, почти интимном освещении — без праздничной мишуры, без золота и бархата, выставленных напоказ ради торгов. Только тихая, обволакивающая музыка, негромкий гул голосов и тяжёлые портьеры, разделяющие пространство на отдельные, укромные зоны.

Нас провели в отдельный кабинет на втором этаже — просторную комнату с панорамным окном, выходящим в главный зал, огромным диваном и низким столиком, на котором уже стояло шампанское в серебряном ведёрке.

Князь сел на диван, откинулся на спинку и жестом пригласил меня сесть рядом. Я подчинилась, хотя внутри всё дрожало.

Он едва заметно кивнул, и в ту же секунду свет в комнате стал мягче, а музыка — громче, тягучее, с низким, почти осязаемым ритмом, который отдавался где-то в груди. Из-за портьеры, которую я сначала не заметила, вышли две девушки. На них почти ничего не было — только тонкие цепочки на бёдрах и прозрачные накидки, которые ничего не скрывали.

Они начали танцевать не для показа, а будто исключительно друг для друга — медленно приближаясь, скользя ладонями по собственным телам, изгибаясь в такт музыке так плавно, что грань между танцем и чем-то более интимным стиралась на глазах. Одна из них запрокинула голову, длинные волосы рассыпались по спине, и в этом жесте было столько откровенной, бесстыдной чувственности, что я почувствовала, как жар подступает к щекам.

Я старалась смотреть куда угодно, только не на них — на бокал, на узор ковра, на собственные колени, — но взгляд то и дело возвращался против воли. Музыка обволакивала, густая, вязкая, и вместе с ней комната наполнялась чем-то плотным, почти осязаемым, что оседало на коже, как тонкая плёнка.

Одна из танцовщиц отделилась от подруги и медленно двинулась в сторону Князя. Она опустилась перед ним на колени, провела ладонями по его бёдрам, поднимаясь выше, и её тело изогнулось так близко к нему, что я отчётливо увидела, как её пальцы на мгновение легли на его грудь. Князь не отстранился — но и не потянулся к ней в ответ, оставаясь неподвижным, почти равнодушным, будто она была не более чем частью декораций этого вечера.

Но всё же что-то внутри меня сжалось, острое и неприятное, стоило её ладоням коснуться его. Я тут же одёрнула себя — глупо, нелепо, у меня нет никакого права на подобные чувства, — но само ощущение не спешило исчезать, продолжая тлеть где-то под рёбрами, пока я наблюдала за её движениями с плохо скрываемым напряжением.

Прошло, наверное, несколько минут после чего вторая девушка приблизилась ко мне, её бёдра покачивались в

— Ты напряжена, — прошептал он, и его дыхание обожгло мне шею. — Тебе не нравится?

— Я не привыкла к такому, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя пульс колотился где-то в горле, и я уже плохо понимала, что было тому виной — неловкость или что-то ещё, менее удобное для признания.

— Знаю. — Его пальцы скользнули по моему бедру, едва касаясь ткани платья. — Но твоё тело говорит обратное. Ты возбуждена.

Я замерла. Это не было вопросом, и от этого мне стало ещё более неловко.

— Нет, — ответила я, чувствуя, как горят щёки.

— Лжёшь. Я чувствую запах твоего возбуждения — сладкий, терпкий, он заполняет комнату. И если я сейчас проведу рукой у тебя между бёдер, мои пальцы станут влажными. Проверим? Или боишься, что я окажусь прав?

Вместо ответа я коротко мотнула головой — отрицая не столько его слова, сколько собственное желание, которое, казалось, заполнило всё пространство между нами.

Он усмехнулся — медленно, порочно, как сам дьявол, уверенный в своём превосходстве.

Я спрятала пальцы, ставя бокал на стол, чтобы хоть как-то скрыть дрожь.

— Хочешь, чтобы они ушли? — спросил он.

— Да, — вырвалось у меня быстрее, чем я успела подумать.

Что-то мелькнуло в его взгляде — короткое, удовлетворённое, — и он едва заметно повёл рукой. Девушки исчезли так же бесшумно, как появились.

Мы остались вдвоём в полумраке кабинета, и музыка теперь звучала глуше, словно доносилась из-под воды.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Я колебалась ровно секунду, а потом подняла глаза. Он не прикоснулся ко мне — просто смотрел, и от этого взгляда, тяжёлого, изучающего, у меня перехватило дыхание.

— Ты боишься меня. Но при этом хочешь.

— Я вас не хочу, — сказала я поспешно, и сама себе не поверила.

— Ты можешь отрицать сколько угодно, но время всё расставит по местам. — Он провёл пальцами по моей скуле — легко, почти невесомо, — и наклонился к самому уху, так что его дыхание обожгло мне кожу. — У тебя впереди ещё почти целый месяц, чтобы осознать это. А я умею ждать.

Он выпрямился и отошёл к двери, оставляя меня стоять посреди кабинета с колотящимся сердцем и дрожащими пальцами. На пороге обернулся и добавил всё тем же ровным, непроницаемым тоном:

Глава 13

— Мне нужно отлучиться, — сказала я за завтраком, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно, без просительных ноток. — Ненадолго. Есть личные дела.

— И какие же? — спросил он, откладывая телефон, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Хочу встретиться с подругой. Или я здесь как в тюрьме, откуда не выйти без вашего разрешения?

— Машина отвезёт тебя и будет ждать неподалёку, — сказал он наконец. — Вернёшься к пяти.

— Слежка — это ваша забота о моей безопасности или недоверие? — спросила я, не удержавшись от колкости.

— И то, и другое, — ответил он без тени смущения. — Считай это частью правил, которые ты приняла сама.

Больше он не сказал ни слова, вернувшись к телефону, и я поняла — на этом разговор закончен.

Машина высадила меня не там, где планировалось. В последний момент, уже садясь в салон, я назвала водителю адрес в паре кварталов от настоящей цели — предлог для случайной остановки у книжного магазина, — а дальше пошла пешком, петляя переулками, чтобы оторваться от возможного хвоста. Не знаю, что придало мне смелости на подобную авантюру — возможно, накопившееся за эти дни раздражение от постоянного, невидимого контроля, — но, свернув в третий раз подряд, я наконец позволила себе выдохнуть: кажется, получилось.

Дождь начался внезапно, стеной, без предупреждения, а у меня, разумеется, не было при себе зонта. К кофейне я подходила уже насквозь мокрая, с трудом сдерживая дрожь

Алиса уже сидела за нашим привычным столиком у окна, и, увидев меня, она поднялась так резко, что чуть не опрокинула стул.

— Господи, ты вся мокрая, — были её первые слова вместо приветствия, и она тут же принялась стаскивать с себя шарф, будто это могло чем-то помочь, а потом крепко обняла меня. — Я так рада, что с тобой всё хорошо.

— Всё хорошо, — подтвердила я, чувствуя неожиданный ком в горле от этой простой, искренней заботы.

Она отстранилась, вглядываясь в моё лицо с той же тревожной пристальностью, что и месяц назад, только теперь в её взгляде читалось что-то ещё — испуг вперемешку с недоверием.

— Ты изменилась, — сказала она тихо. — Не знаю, как объяснить. Просто… изменилась.

Я не нашлась с ответом и опустилась напротив, где уже ждали два капучино — она заказала заранее, помня мои предпочтения.

— Рассказывай, — потребовала она. — Всё. Прямо сейчас.

Я рассказала — не всё, разумеется, но достаточно, чтобы она поняла: план сработал наполовину, я в доме Князя, ищу доказательства, но пока безуспешно. О вечерах у камина, о клубе, о том, что происходило между мной и человеком, которого я подозревала в убийстве отца, я умолчала, потому что сама не знала, как рассказать об этом, не выставив себя окончательно потерявшей рассудок.

Алиса слушала, и с каждой минутой её лицо становилось всё бледнее.

— Тая, — сказала она наконец, беря меня за руку. — Хватит. Слышишь меня? Хватит. Собери вещи, скажи ему, что передумала, и просто уезжай. Мы уедем вместе, если понадобится — в другой город, куда угодно.

— Я не могу, — ответила я. — Не сейчас, когда я так близко.

— Близко к чему? — В её голосе звенело настоящее отчаяние. — К тому, чтобы он раскрыл, кто ты такая на самом деле? Или к тому, что люди вроде него делают с теми, кто пытается их обмануть?

Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле — потому что её вопрос попал точно в цель, в тот самый страх, который я гнала от себя каждую ночь.

Именно тогда я заметила его.

Высокий мужчина с сединой на висках сидел через два столика от нас, якобы погружённый в чтение газеты, но его взгляд то и дело возвращался в нашу сторону — не с похотливым любопытством, каким мужчины иногда провожают случайных красавиц в кафе, а с чем-то куда более настороженным.

Извинившись перед Алисой, я поднялась и направилась в дамскую комнату — отчасти чтобы перевести дух, отчасти чтобы проверить,

Не показалось. Он последовал за мной.

Дверь скрипнула через несколько секунд после того, как я вошла, и, обернувшись у зеркала, я увидела его — стоящего у порога, с выражением лица, в котором смешались растерянность и что-то похожее на волнение.

— Тая? — произнёс он тихо, почти шёпотом, будто боялся спугнуть. — Тая, это правда ты?

Кровь отхлынула от лица. Никто в этом городе, кроме Алисы, не должен был знать это имя.

— Вы обознались, — произнесла я, хотя голос предательски дрогнул.

— Я знал твоего отца, — сказал он, не обращая внимания на мою реплику, и шагнул ближе. — Павел Сергеевич. Мы работали вместе много лет назад. Я искал тебя, Тая. Мне нужно тебя предупредить…

Он не договорил. Дверь за его спиной распахнулась резко, почти беззвучно, и на пороге возник Князь — с той ледяной, безупречной улыбкой, от которой воздух в тесном пространстве уборной мгновенно загустел, стал вязким, почти невозможным для дыхания.

Глава 14

— Павел Сергеевич, какая неожиданность, — произнёс он, и голос его звучал вежливо, почти светски, но за этой вежливостью пряталось что-то, отчего у меня похолодели кончики пальцев. — Вижу, вы уже познакомились с моей спутницей.

Мужчина выпрямился, и волнение мгновенно сменилось широкой, безупречно вежливой улыбкой, будто он всю жизнь только и делал, что случайно сталкивался со старыми знакомыми в кафе.

— Какая приятная встреча, — произнёс он тепло, склонив голову в лёгком поклоне. — Не думал, что застану тебя в этом районе.

— Мир тесен, — коротко ответил Князь, и в его голосе я не услышала ни капли той теплоты, что прозвучала в словах собеседника.

Он повернулся ко мне, полностью отворачиваясь от Павла Сергеевича, будто тот уже перестал существовать для него в ту же секунду, как разговор закончился.

— Идём, — сказал он и повел к выходу. — Машина ждёт.

Уже у двери он взял меня за подбородок, вглядываясь в лицо с привычной уже требовательностью.

— Что он тебе сказал? — спросил он тихо.

— Ничего особенного, — ответила я. — Принял меня за кого-то другого.

Он помолчал несколько секунд, всё ещё удерживая мой подбородок, и я почувствовала, как под его взглядом мне становится не по себе — не от страха, а от ощущения, что он не верит ни единому моему слову, но по какой-то причине решает этого не показывать.

— Держись от него подальше, — произнёс он наконец, отпуская меня. — Впредь.

— Почему?

— Потому что я так сказал, — коротко ответил он, и в этом ответе, обычно звучавшем как властная точка в разговоре, на этот раз мне почудилось что-то ещё — то ли раздражение, то ли застарелая, тщательно спрятанная усталость.

— Идём, — сказал он наконец, отпуская меня. — Машина ждёт.

— Мне нужно попрощаться с подругой. Я быстро.

Он отпустил меня коротким кивком, и я почти бегом вернулась к нашему столику.

Алиса уже расплачивалась, и мы обнялись торопливо, неловко — обещая созвониться, хотя обе понимали: следующий звонок будет ещё более осторожным, чем предыдущие. Но когда я потянулась за своей сумкой, забытой на стуле, взгляд зацепился за угол стола: там, придавленная блюдцем, лежала визитка, которой не было, когда мы садились.

Я сунула её в карман плаща быстрым, почти инстинктивным движением, не успев толком разглядеть, и обернулась — но место, где недавно сидел мужчина с сединой на висках, пустовало.

Всю дорогу до особняка я не проронила ни слова, боясь, что голос выдаст меня с головой. Князь тоже молчал. Он смотрел в окно, и в его профиле, подсвеченном мелькающими фонарями, мне чудилось напряжение, которого я не замечала раньше.

Лишь у самых ворот особняка, когда машина сбавила скорость, он вдруг заговорил — тихо, ровно, без единой эмоции в голосе, что пугало сильнее любого крика.

— Ты назвала водителю не тот адрес.

Это не было вопросом, и я не сразу нашла что ответить.

— Мне нужно было побыть одной хотя бы пару кварталов, — сказала я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала себя на самом деле.

— Ты сбежала, — коротко поправил он.

— Я не сбежала. Я же вернулась, — возразила я. — Могла бы и не возвращаться, если бы действительно хотела исчезнуть.

Он повернулся ко мне — медленно, и я вдруг остро ощутила тесноту салона, будто воздуха разом стало меньше — что-то в его взгляде было куда тревожнее, чем обычная холодная ирония.

— Ты нарушила правила, Мира, — сказал он. — А за нарушения положено наказание.

— Какое? — спросила я, стараясь не показать, как дрожит голос.

— Когда придёт время, я обещаю, ты узнаешь об этом первой, — ответил он, и в его голосе не было ни капли снисхождения.

Машина остановилась у крыльца, и, выходя, я всё ещё чувствовала, как эта недосказанная угроза сжимает грудь плотнее, чем мокрая, холодная одежда, липнущая к коже.

Глава 15

Как только за моей спиной закрылась дверь спальни и я осталась наконец одна, я разжала вспотевшие пальцы и посмотрела на то, что так старательно прятала. На плотной белой бумаге не было ни имени, ни должности — только номер телефона и одна короткая рукописная строчка:

«Если хочешь узнать больше об отце — позвони».

Я перевернула карточку, надеясь найти что-то ещё, но обратная сторона была пуста. Всего несколько слов, но они жгли пальцы сильнее, чем если бы там был развёрнутый отчёт на десяти страницах.

Кто он такой, этот Павел Сергеевич? Действительно ли он друг отца — или это какая то шутка?

Я опустилась на кровать и ещё раз перечитала короткую строчку. Теперь у меня были номер и обещание правды. И я знала, что позвоню, даже если это окажется ловушкой.

Утро встретило меня серой пеленой дождя за окном, ломотой во всём теле и тишиной дома, которая теперь казалась не угнетающей, а почти привычной. Голова гудела, будто набитая ватой, а горло саднило при каждом вдохе — вчерашний дождь и долгая дорога пешком в мокрой одежде не прошли даром. Я с трудом заставила себя сесть на краю постели, сжимая в пальцах визитку — ту самую, что странный мужчина оставил под блюдцем в кофейне. Плотная белая бумага уже помялась по краям от того, сколько раз я доставала её, разглядывала и снова прятала подальше от чужих глаз.

Телефон лежал на тумбочке, экраном вниз, будто мог выдать меня одним своим видом. Князь уехал рано утром и теперь дом принадлежал только мне и моим сомнениям.

Я набрала номер, прежде чем страх успел остановить меня. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый.

Сердце колотилось где-то в

«Абонент временно недоступен. Перезвоните позже или оставьте сообщение после сигнала».

Сбросив вызов, я отложила телефон, чувствуя, как внутри смешиваются облегчение и разочарование в равных, тошнотворных пропорциях. Он не ответил. Человек, который обещал рассказать правду об отце, растворился так же внезапно, как появился.

Даже это небольшое усилие отозвалось волной слабости, и я со стоном откинулась обратно на подушки, чувствуя, как по спине пробегает озноб.

Марина Петровна — вероятно, услышала мой стон и решила проверить, всё ли в порядке. Один взгляд на моё лицо, и её обычная сдержанность мгновенно испарилась.

— Да вы вся горите, — произнесла она, торопливо подходя ближе и прикладывая ладонь к моему лбу. — Почему сразу не сказали?

— Ничего страшного, обычная простуда, — попыталась возразить я, но собственный голос прозвучал хрипло и неубедительно даже для меня самой.

Она ничего не ответила, лишь коротко покачала головой и вышла — быстро, деловито. Минут через десять дверь снова открылась, и на пороге возник Князь, всё ещё в пальто, будто вернулся домой второпях. Он подошёл ближе и приложил тыльную сторону ладони к моему лбу с неожиданной, почти нежной осторожностью.

— Ты промокла до нитки и заболела из-за своей маленькой авантюры, — сказал он, и в его голосе послышалась тревога.

— Значит, наказание уже настигло меня само, — попыталась пошутить я, но вышло скорее жалко, чем остроумно.

Следующие два дня слились в один сплошной туман из тяжёлого, потного сна, горького чая с мёдом и прохладных компрессов на лбу. Врач, которого Князь вызвал в тот же вечер, прописал покой и лекарства.

Удивило то, что сам он заглядывал в комнату по несколько раз за день — то с чаем, то просто взглянуть на градусник, то безо всякой видимой причины, просто садясь на край кровати и молча наблюдая, как я сплю.

О визитке, о наказании, о котором он говорил накануне, — обо всём этом на время пришлось забыть, вытесненным простой, животной необходимостью просто пережить эти два дня жара и слабости.

К третьему дню температура наконец спала, оставив после себя лишь усталость и лёгкое головокружение при резких движениях. Я перебралась в гостиную, устроившись на диване с пледом, и щёлкала пультом от телевизора, не находя ничего, что могло бы задержать моё внимание дольше пары минут.

Дверь открылась, и вошёл Князь — в футболке и домашних штанах, что казалось почти таким же непривычным, как и всё произошедшее за последние два дня.

— Как самочувствие? — спросил он, останавливаясь у дивана.

— Жить буду, — ответила я, не отрываясь от бесплодных поисков хоть чего-то интересного на экране.

Он молчал секунду, разглядывая меня с тем задумчивым выражением, что я уже научилась замечать за последние дни, а потом, без всякого предисловия, опустился на диван рядом.

— Что смотришь? — спросил он, кивнув на экран.

— Ничего, — призналась я. — Всё подряд, в надежде найти что-то не самое скучное.

— Дай сюда, — сказал он, протягивая руку за пультом.

Я отдала пульт, наблюдая, как он быстро пролистывает каналы, останавливаясь ровно настолько, чтобы понять, что показывают, и снова листая дальше, пока не наткнулся на старый чёрно-белый фильм.

— Этот подойдёт, — сказал он, откладывая пульт на подлокотник. — Не самая весёлая история, но лучше, чем то, что ты пыталась смотреть до этого.

— Вы серьёзно? — спросила я, покосившись на него. — Не думала, что вам нравятся такие фильмы.

— Значит ты плохо меня знаешь, — ответил он, не отрывая взгляда от экрана.

Мы досмотрели вступительные титры в тишине, и я украдкой покосилась на него, пытаясь понять, всерьёз ли он остаётся или это очередная форма контроля — просто более мягкая, замаскированная под заботу.

— Вы это уже видели? — спросила я, кивнув на экран.

— Раз десять, наверное, — ответил он. — Отец любил старое кино. По воскресеньям мы обязательно что-то смотрели вместе.

Он произнёс это буднично, почти вскользь, но что-то в его голосе — редкая, случайно проскользнувшая нотка тепла — заставило меня посмотреть на него другими глазами.

— Каким он был? — спросила я тихо, не до конца понимая, откуда взялась смелость задать этот вопрос без всякой игры и правил, просто из искреннего любопытства.

Глава 16

С тех пор, как я выздоровела, дни потекли иначе. Не то чтобы правила игры отменились — по утрам мы всё ещё сидели за одним столом, обмениваясь ничего не значащими фразами о планах на день, — но что-то неуловимо изменилось после того вечера с фильмом. Взгляды задерживались чуть дольше положенного, а молчание за завтраком стало не тревожным, а почти уютным.

Я всё откладывала очередную вылазку. Говорила себе, что нужно дождаться подходящего момента, что после болезни стоит поберечь силы, — но с каждым днём всё яснее понимала: дело не в моменте. Я боялась того, что могу найти. Боялась, что правда разрушит то хрупкое, необъяснимое тепло, которое начало появляться между нами.

Одно дело испытывать желание к красивому хоть и опасному мужчине, но совсем другое влюбиться по настоящему.

Я ловила себя на том, что жду его возвращения, прислушиваюсь к шагам в коридоре, за завтраком украдкой разглядываю его пальцы, вспоминая, как они касались моего лица.

Это пугало куда сильнее, чем любые угрозы. Потому что желание можно контролировать. А вот любовь — нет. И я боялась, что если позволю себе сделать ещё один шаг навстречу, то обратной дороги уже не будет.

И даже если допустить, что он никак не связан со смертью отца, — он не тот мужчина, с которым я могла бы быть счастлива. Он игрок. Он сам говорил это снова и снова, и всё, что происходило между нами, было для него частью какой-то изощрённой партии. Но что будет, когда игра ему наскучит? Что будет, когда я перестану быть загадкой, которую хочется разгадать, и превращусь в очередную историю, о которой он даже не вспомнит?

Я не знала, сколько ещё простояла бы так у окна, глядя в окно и пытаясь разобраться в собственных мыслях, если бы не звук шагов за спиной — знакомый, твёрдый, тот самый, что я научилась узнавать за эти дни безошибочно.

Князь вошёл без предупреждения, как всегда, и остановился в паре метров, рассматривая меня с тем же изучающим, непроницаемым выражением лица, к которому я так и не привыкла.

— Собирайся, — произнёс он. — Мы едем кое-куда.

— Куда? — спросила я, оборачиваясь.

— Увидишь.

Я накинула пальто и последовала за ним, чувствуя, как внутри нарастает тревога вперемешку с чем-то ещё — тем самым предвкушением неизвестности, которое всегда появлялось

Машина мчалась по городу, оставляя позади знакомые улицы, и вскоре за окном замелькали промзоны, склады, а затем и вовсе что-то неопознаваемое — старые кирпичные корпуса, заброшенные заводские трубы, граффити на бетонных заборах. Князь молчал, глядя в окно, и его профиль на фоне мелькающих пейзажей казался высеченным из мрамора.

— Вы случайно не похищать меня собираетесь? — спросила я, пытаясь разрядить тишину, которая стала почти невыносимой.

— Уже похитил, если ты не заметила. — Он повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на предвкушение, которого я раньше за ним не замечала. — Но сегодня нас ждет более необычная компания. Лучше держись рядом.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но что-то в его тоне — лёгкая, почти незаметная ирония — заставило меня промолчать, лишь плотнее сжав руки на коленях. Воображение услужливо подкидывало одну картину мрачнее другой: подвалы, запертые комнаты, люди, о которых лучше не знать лишнего.

Дальше дорога свернула с шоссе на неприметный просёлок, и минут через десять машина остановилась перед высоким забором, за которым угадывались очертания вольеров и построек, совсем не похожих на промышленные корпуса, что мы проезжали.

— Что это за место? — спросила я, выходя из машины вслед за ним, чувствуя, как тревога и любопытство борются друг с другом где-то под рёбрами.

— Моё, — коротко ответил он. — Место, о котором мало кто знает.

Он направился к воротам, где уже ждал пожилой мужчина в рабочей куртке, поприветствовавший Князя коротким кивком, каким приветствуют хорошего знакомого.

За забором обнаружился небольшой, ухоженный зоопарк — вернее, приют, судя по всему, не рассчитанный на посетителей: ни касс, ни ярких вывесок, только чистые, просторные вольеры и негромкое, деловитое движение персонала, кормящего животных.

Напряжение, сковавшее меня в машине, начало отступать, сменяясь удивлением — таким сильным, что я не сразу нашла что ответить.

— Сюда привозят тех, кого больше некуда девать, — произнёс Князь, пока мы шли по дорожке между вольерами. — Изъятых у контрабандистов, брошенных нерадивыми хозяевами, раненых настолько, что дикая природа их уже не примет обратно.

Что-то в его голосе — спокойное, деловитое — не вязалось с тем образом, который я успела составить за эти дни: холодного, расчётливого хищника, для которого всё вокруг лишь инструмент или добыча.

Мы остановились у одного из вольеров, где за толстым стеклом лежала чёрная пантера — крупная, мускулистая, с рваным шрамом через всё плечо, но с на удивление спокойными, почти сонными глазами.

— Её привезли три года назад из передвижного цирка, — сказал Князь, облокотившись на ограждение. — Издевались так, что от нее шарахались собственные дрессировщики. Я купил ее, когда узнал, что цирк собирается его усыпить.

Он произнёс это буднично, без всякого пафоса, но что-то в том, как он смотрел на животное — без снисходительности, без превосходства, а с чем-то похожим на уважение, — заставило меня посмотреть на него самого совсем другими глазами.

— Вы иногда ее навещаете? — спросила я.

— Раз в пару недель, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на смущение — первое, что я у него увидела за всё время.

Пантера, будто узнав его силуэт за стеклом, поднялась и, лениво потянувшись, подошла ближе, потёршись плечом о прозрачную перегородку с почти кошачьей, домашней нежностью.

— Кажется, она вас узнала, — заметила я, невольно улыбнувшись.

— Или почуяла, что я принёс мясо, — сказал Князь, кивнув на служителя, уже направлявшегося к вольеру с ведром, и в этой короткой шутке — такой простой, такой не вписывающейся в образ хозяина «Элизия» — было что-то обезоруживающее.

Глава 17

Утро выдалось непривычно тихим. Я спустилась к завтраку чуть позже обычного, дав себе несколько лишних минут перед зеркалом чтобы собраться с мыслями, которые за ночь так и не улеглись в сколько-нибудь связную картину.

Князь уже сидел за столом, когда я вошла, — в своей привычной позе, с чашкой кофе и телефоном в руке, — но что-то неуловимо отличалось от всех предыдущих завтраков. Он поднял на меня взгляд чуть быстрее обычного, будто ждал моего появления, а потом снова уткнулся в экран с почти демонстративной сосредоточенностью.

— Доброе утро, — сказала я, садясь на своё место.

— Доброе.

Повисла пауза — не тяжёлая, но странная, наполненная тем, о чём ни один из нас не решался заговорить первым. Я потянулась за кофейником, и в тот же момент он потянулся за ним же, и наши руки на долю секунды соприкоснулись над столом. Оба отдёрнули их одновременно — почти синхронно, почти комично, — и я, не удержавшись, коротко рассмеялась.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на удивление собственной реакцией, а потом сам подвинул кофейник в мою сторону — уверенно, будто и не было секунду назад никакой заминки.

— Прошу, — сказал он, и голос его звучал ровно, почти буднично, но взгляд задержался на мне чуть дольше положенного.

— Спасибо, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается непривычное, тёплое смущение.

Он вернулся к телефону, я — к своей чашке, и несколько минут мы молчали, оба старательно избегая темы, которая всё равно незримо присутствовала между нами, занимая куда больше места, чем любой из привычных разговоров о планах на день.

— Как спалось? — спросил он наконец, и в этом обычном, ритуальном вопросе, который он задавал мне каждое утро, на этот раз прозвучало что-то новое — настоящий интерес, а не привычная проверка на очередную ложь.

— Плохо, — призналась я, впервые за всё время ответив честно на этот вопрос. — Слишком много думала.

Он отложил телефон — полностью, а не просто на секунду, — и посмотрел на меня с той же прямотой, что и накануне у вольера с лисицей.

— О чём же? — спросил он тихо, и в его голосе не было ни капли той неуверенности, что мелькнула мгновение назад, — только спокойное, немного властное любопытство человека, привыкшего получать ответы на свои вопросы.

Я открыла рот, чтобы ответить — то ли отшутиться, то ли, наоборот, сказать хоть часть правды, — но так и не успела, потому что где-то в глубине дома хлопнула входная дверь и по коридору застучали быстрые, лёгкие шаги, вовсе не похожие на осторожную поступь прислуги.

— Он что, правда решил прятать новую пассию, никому не показывая? — раздался звонкий, насмешливый девичий голос ещё до того, как дверь в столовую распахнулась настежь.

На пороге стояла девушка — совсем юная, лет семнадцати, с растрёпанными от ветра волосами и рюкзаком, небрежно закинутым на одно плечо, будто она

— Соня, — произнёс Князь, и в его голосе прозвучала смесь досады и той самой, редкой теплоты, которую я уже начинала распознавать под всеми его масками. — Тебя разве не должны были предупредить, что нельзя врываться без звонка?

— Меня предупреждали, — весело откликнулась она, падая на свободный стул рядом со мной так, будто была здесь каждый день. — Именно поэтому я и не позвонила.

Она перевела взгляд на меня — открытый, любопытный, без и следа той настороженности или враждебности, которую я невольно готовилась встретить, — и улыбнулась так широко, что на щеках обозначились ямочки.

— А ты, значит, и есть та самая Мира, — сказала она, потянувшись за круассаном с моей тарелки без малейшего смущения. — Наконец-то в этом доме появился хоть кто-то интересный.

— Соня.

— Что? — она невинно похлопала ресницами, откусывая от украденного круассана. — Я всего лишь констатирую факт За последний год ты приводил сюда — сколько? — двух женщин, и каждая вела себя так, будто корона мира прилагается в комплекте. А эта, — она кивнула на меня, разглядывая с неприкрытым интересом, — похожа на нормального человека. Прогресс.

Я чуть не поперхнулась кофе. Князь не улыбнулся и не смутился — лишь смерил сестру долгим, тяжёлым взглядом, тем самым, каким он усмирял, кажется, весь остальной мир.

— Два дня, — произнёс он коротко, не отвечая на её реплику напрямую. — Потом обратно к учёбе.

— Посмотрим, — весело откликнулась Соня, ничуть не обескураженная его тоном. — У меня вообще-то каникулы.

Она повернулась ко мне, подпёрла подбородок ладонью и посмотрела так открыто, что я не сразу нашлась с ответом.

— А ты откуда? Чем занимаешься? Сколько тебе лет, кстати? Брат, конечно, ничего не расскажет — он патологически скрытный, — но, может, ты не такая безнадёжная.

— Двадцать пять. Я из Москвы, работаю в галерее, — ответила я, невольно улыбнувшись её напору. — А здесь оказалась… — на мгновение замялась, подыскивая безопасную формулировку, — временно. У меня как раз образовался отпуск, и твой брат любезно предложил его заполнить.

Соня фыркнула, переводя взгляд на Князя с плохо скрываемым удовольствием.

— Зная моего брата, — протянула она, — «любезно предложил» звучит подозрительно похоже на «не оставил выбора».

— Соня, — произнёс Князь тем же ровным, предупреждающим тоном, каким уже дважды за это утро пытался остановить сестру, но в его взгляде, брошенном на меня, мелькнуло что-то похожее на сдержанное веселье — едва заметное, но настоящее.

— Ой, всё, молчу, — она закатила глаза, но улыбка так и осталась на её лице. — Я просто озвучила то, что и так все понимают.

Она поднялась из-за стола, отряхнула крошки с колен и посмотрела на меня с той обезоруживающей прямотой, которая, кажется, была её фирменной чертой.

— Ладно, я пошла в свою комнату, — весело бросила Соня уже от двери. — Вечером жду подробностей, Мира. И не вздумай отделаться дежурными фразами — я умею распознавать вранье не хуже брата.

Глава 18

Князь уехал вскоре после завтрака — коротко бросил, что вернётся к вечеру, и я осталась в доме вдвоём с Соней. Она, как и предсказывал брат, не заставила себя ждать: не прошло и получаса, как в дверь моей комнаты постучали.

— Ты занята? — спросила она, заглядывая внутрь без приглашения. — Пойдём гулять. Я покажу тебе сад — брат его сам проектировал. Это единственное, чем можно здесь похвастаться, кроме библиотеки.

Я согласилась — отчасти из вежливости, отчасти потому, что Соня, при всей её непосредственности, не вызывала у меня того напряжения, что возникало в присутствии Князя.

Мы вышли в сад, и она привела меня к старой беседке, которую Князь отказался сносить, — деревянной, увитой голыми сейчас ветвями плюща, с низкой скамьёй, застеленной пледами, и старыми фонариками, развешанными под крышей. Фонарики ещё горели, хотя было еще утро, — тёплый, мягкий свет, совсем не похожий на холодную роскошь остального дома. На перилах стояли две кружки и термос, и Соня, заметив мой удивлённый взгляд, пояснила с лёгкой усмешкой:

— Это моё место. Брат редко приходит сюда. Так что можешь расслабиться.

Я села на скамью, и Соня устроилась напротив, налив нам обеим чай из термоса — простой, травяной, с запахом мяты и чего-то ягодного. Мы говорили о пустяках: о саде, о книгах, о её учёбе. Она спрашивала меня о галерее, я рассказала ей о своём любимом проекте — старой картине, которую мы восстанавливали два года, — и о том, как пахнет старая штукатурка, когда её снимаешь слой за слоем, добираясь до подлинника. Соня слушала так, как не слушал никто, — подавшись вперёд, с горящими глазами, — и я поймала себя на мысли, что впервые за последние дни мне не хочется врать.

— Ты любишь свою работу, — сказала она, когда я замолчала. — Редко встретишь человека, который так говорит о своём деле. Обычно все ноют про зарплату и начальников, а ты… — она покачала головой, подыскивая слово, — ты словно светишься.

Я отвела взгляд, смутившись. Комплименты от Сони звучали иначе, чем от её брата, — в них не было двойного дна, только искренность, от которой я отвыкла.

— А чем ты хочешь заниматься? — спросила я, чтобы перевести разговор на неё.

— Журналистикой, — ответила она без колебаний. — Писать о том, что важно. Не про политику, не про скандалы — про людей. Про таких, как ты, например. — Она усмехнулась. — Брат, конечно, в ужасе. Считает, что это опасно. Но он просто привык всех контролировать.

Мы ещё долго сидели в беседке, болтая о том о сём, и я не заметила, как напряжение последних дней начало понемногу отпускать меня. Соня рассказывала о своих каникулах, о подругах, о том, как однажды пыталась сбежать из дома в четырнадцать лет, чтобы поехать на рок-фестиваль, и как Князь лично приехал за ней в другой город, не сказав ни слова упрёка. В её рассказах он представал совсем другим — не холодным хищником, а старшим братом, который ворчит, но всегда рядом, когда нужен.

Потом мы вышли из беседки и медленно побрели по дорожке к старому фонтану. Вода в нём давно замёрзла, и каменная чаша покрылась тонкой коркой льда, в которой отражалось серое ноябрьское небо. Соня остановилась, глядя на замёрзший фонтан, и вдруг спросила:

— Он тебе нравится?

Я чуть не споткнулась.

— Что?

— Мой брат, — повторила она всё так же спокойно, не сводя глаз

Я выдержала её взгляд, хотя это потребовало усилий.

— Мы знакомы всего неделю, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — По-моему, рано делать какие-то выводы.

— Неделю, — повторила Соня задумчиво. — А ты ему уже интересна. Обычно он теряет интерес к людям через пару часов. — Она сунула руки в карманы куртки и пошла дальше по дорожке. — Ладно, это не мое дело. Но я надеюсь, ты здесь не ради денег?

Это прозвучало иначе, чем можно было ожидать, — без вызова и без угрозы. Скорее устало, будто она уже видела такое раньше и не хотела повторения.

— Потому что он этого не заслуживает, — добавила она тише. — Он, конечно, засранец, но засранец с принципами. И я не хочу, чтобы кто-то снова их растоптал.

Я сглотнула. «Снова». Это слово зацепилось в сознании, но я не стала спрашивать — не сейчас, не у неё. Вместо этого я просто кивнула:

— Я не ради денег.

— Тогда пошли в дом, — сказала она, и её голос снова зазвучал легко, будто и не было этого разговора. — Ты наверное замерзла.

Глава 19

Весь остаток дня прошёл как в тумане. Соня, к счастью, больше не допрашивала меня: после обеда она засела в библиотеке с ноутбуком и наушниками, а я бродила по комнате, переставляя с места на место пустую чашку и прислушиваясь к шороху шин на подъездной дорожке. Князь вернулся, когда за окном уже сгустились ранние ноябрьские сумерки, и дом сразу наполнился звуками — приглушённый голос в холле, шаги в кабинете, тихое позвякивание посуды, которую Марина Петровна понесла ему наверх.

За ужином мы сидели втроём, и Соня, кажется, нарочно болтала за всех, заполняя паузы, которые мы с Князем оставляли после каждого слова. Он был вежлив, собран, но ни разу не посмотрел мне в глаза дольше пары секунд. После ужина Соня уехала — коротко попрощалась, чмокнула брата в щёку и умчалась, оставив после себя ощущение сквозняка и тишины. В доме снова стало пусто, но теперь эта пустота ощущалась иначе — не гнетущей, а наполненной ожиданием, мы остались вдвоём.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — сказала я наконец, поднимаясь со стула.

Князь мотнул головой и вышел следом по своим делам.

Весь оставшийся вечер я провела в своей комнате, пытаясь отвлечься на книги, но слова расплывались перед глазами. Мыслями я снова и снова возвращалась к приюту, к его улыбке, к поцелую, который длился всего несколько секунд, но оставил после себя долгое, тёплое эхо где-то под рёбрами.

Ближе к девяти я спустилась вниз. В малой гостиной горел камин, и он сидел там — без пиджака, с закатанными рукавами, просматривая какие-то документы. Услышав мои шаги, он поднял голову и отложил бумаги в сторону.

— Не спится? — спросил он устало.

— Не спится, — подтвердила я, останавливаясь у порога. — Можно?

Он кивнул, и я вошла, опускаясь в кресло напротив. Между нами снова горел огонь, и я смотрела на пламя, пытаясь подобрать слова.

— Вы извинились за тот поцелуй, — сказала я наконец. — Как будто пожалели о нём.

— Не пожалел, — ответил он коротко, но что-то в том, как крепко сжались его пальцы на подлокотнике кресла, говорило об обратном — или, может, о чём-то куда более сложном, чем простое сожаление.

— А остановились потому что обещали не прикасаться ко мне, пока я сама не захочу?

— Да, — согласился он ровно.

— А если я хочу? — спросила я тихо, чувствуя, как голос предательски дрожит на последнем слове.

Он замер. По-настоящему замер — я впервые видела его настолько неподвижным, будто вопрос застал его врасплох.

— Ты уверена? — спросил он наконец.

Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но что-то внутри — то самое чувство, что копилось весь этот бесконечный день, — толкало меня вперёд. Я подошла ближе, впервые за всё это время сама сокращая расстояние между нами.

Он не пошевелился, лишь следил за каждым моим шагом потемневшим, напряжённым взглядом, и в комнате вдруг стало нечем дышать — воздух загустел, как перед грозой.

Остановившись перед ним, я наклонилась и робко коснулась его губ своими.

Глава 20

Он застыл на мгновение, а потом издал низкий, гортанный звук, и его рука обхватила мою талию, рывком притягивая меня к себе. Поцелуй перестал быть робким; он стал требовательным, глубоким, будто он сдерживал себя слишком долго, а теперь плотина рухнула разом.

Этот поцелуй был не похож на тот, в приюте. В нём не было ни сдержанности, ни вопроса, ни осторожности — только жадность человека, который слишком долго ждал и больше не собирался ждать ни секунды. Его губы накрыли мои, властно, глубоко, и я ответила ему — так же жадно, так же отчаянно, потому что больше не могла притворяться ни перед ним, ни перед собой.

Его руки скользнули по моей спине, притягивая меня ближе, а потом он подхватил меня под бёдра и поднял. Я обвила ногами его талию, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь тонкую ткань платья. Он понёс меня из гостиной, не прерывая поцелуя, и я не спрашивала куда, — потому что мне было всё равно. Я хотела быть там, где он.

Он опустил меня на кровать в спальне, и я наконец открыла глаза. В темноте, освещённой лишь светом из коридора, его лицо казалось высеченным из мрамора — резкие черты, тёмные глаза, в которых горел огонь.

Князь навис надо мной, опираясь на локти, и его пальцы медленно, мучительно медленно начали расстёгивать пуговицы на моём платье. Каждое движение было выверенным, будто он растягивал этот момент нарочно. Ткань разошлась, открывая кружево бюстгальтера, и он наклонился, касаясь губами моей ключицы. Я выгнулась навстречу, чувствуя, как по телу пробегает дрожь.

— Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, как тяжело было сдерживаться — прошептал он, и его дыхание обожгло мне кожу.

— Так перестань, — ответила я, сама не узнавая собственный голос — низкий, хриплый, полный того самого желания, которое я отрицала с первой нашей встречи.

Его губы прокладывали дорожку вниз — по шее, по груди, задерживаясь ровно настолько, чтобы я успела почувствовать каждое прикосновение как отдельную, ослепительную вспышку. Он стянул с меня платье окончательно, и я осталась перед ним в одном белье. Его взгляд прошёлся по моему

— Ты очень красивая.

Я потянулась к его рубашке и начала расстёгивать пуговицы — одну за другой, Когда с рубашкой было покончено, я провела ладонями по его груди, чувствуя, как напрягаются мышцы под моими пальцами. Татуировка, которую я так хотела разглядеть, теперь была прямо передо мной, но я больше не думала о ней — я думала только о нём.

Он перехватил мои руки, прижал их к подушке над моей головой и склонился так низко, что его губы почти касались моего уха.

— Ты моя, — прошептал он. — С того самого момента, как посмотрела на меня из ложи.

Его рука легла на застёжку моего бюстгальтера, и в этот момент я осознала, что страха больше нет. Осталась только жажда — такая острая, что всё остальное, включая правду об отце, казалось далёким и неважным. Я потянулась к его ремню с той же нетерпеливой смелостью, с какой раньше искала доказательства в его столе, и услышала глухой смешок над ухом — он явно не ожидал от меня такой прыти.

Одежда полетела на пол — его брюки, мои чулки, его ремень, звякнувший пряжкой о паркет. Мы остались почти обнажёнными, и его тело, прижавшееся к моему, было жарче любого камина. Каждое прикосновение, каждое движение его губ по моей коже отдавалось где-то глубоко в животе, растекалось теплом, заставляло впиваться ногтями в его спину. Он целовал мою грудь, и от этого касания мир сузился до единственной точки — там, где его губы встречались с моей кожей.

Я зарылась пальцами в его волосы, притянула к себе, и когда он снова нашёл мои губы, поцелуй был еще более отчаянным, жадным, с привкусом приближающейся развязки.

Он замер на несколько секунд, поднял голову и посмотрел мне в глаза.

— Если ты передумаешь, — начал он, но я не дала ему договорить.

— Не передумаю.

Его рука скользнула ниже, и весь остальной мир перестал существовать.

Мир сузился до острия иглы — той единственной точки, где его пальцы коснулись меня.

Собственная влажность на его пальцах показалась мне почти неприличной — горячей, обильной, предательски выдающей всё, что я так старательно прятала последние недели.

Я втянула воздух сквозь зубы, чувствуя, как грудная клетка поднимается и опускается слишком часто, слишком неровно. Его палец скользнул внутрь и позвоночник выгнулся дугой, отрывая поясницу от смятой простыни.

Движение было медленным, тягучим, словно он пробовал на вкус само время, растягивая секунды до вязкости мёда.

— Вот так, — выдохнул он, и его большой палец тем временем нашёл ту самую точку, о существовании которой я, казалось, забыла за годы одиночества и одержимости местью. Круговое движение — лёгкое, почти невесомое, — и с моих губ сорвался звук, которого я не планировала издавать. Что-то среднее между стоном и всхлипом, рождённое где-то глубоко в животе и вырвавшееся наружу прежде, чем я успела закусить губу.

Второй палец вошёл так же медленно, как первый, и на этот раз я не смогла сдержать стона. Он получился приглушённым — я успела прикусить костяшку собственного пальца, — но мышцы вокруг его пальцев сжались так сильно, что Князь замер на полпути и издал короткий, сдавленный звук, эхом отозвавшийся у меня где-то под рёбрами.

— Ты такая узкая, — произнёс он, и в его голосе мне почудилось искреннее удивление.

Последний раз был так давно, что тело, кажется, и само забыло, как откликаться на чужое прикосновение, — но сейчас, под его пальцами, оно вспоминало всё с пугающей, жадной скоростью.

Его губы коснулись моей груди сквозь кружево бюстгальтера, который он до сих пор не потрудился снять, — влажное пятно от его языка расползалось по тонкой ткани, и ощущение было почти невыносимым. Два одновременных прикосновения — там, внизу, размеренное, глубокое погружение, и здесь, наверху, горячее, влажное, — разрывали меня на две половины, ни одна из которых больше не принадлежала мне самой.

Глава 21

Я проснулась раньше него, ещё до рассвета, и несколько долгих минут просто лежала неподвижно, слушая его ровное дыхание и чувствуя тяжесть его руки на своей талии.

За окном светало медленно, неохотно, как это бывает только поздней осенью, и в этом сером, размытом свете комната выглядела совсем иначе, чем ночью, — обычной спальней двух людей, а не полем боя, каким она казалась мне ещё недавно.

Я осторожно повернулась к нему лицом. Во сне его черты смягчались, теряя привычную резкость, и на мгновение я увидела не Князя — расчётливого, властного хозяина этого дома, — а просто мужчину, лицо которого выдавало усталость, накопленную явно не за одну ночь.

Он открыл глаза почти сразу, будто почувствовал мой взгляд, и несколько секунд просто смотрел на меня, ничего не говоря.

— Доброе утро, — сказал он наконец.

— Доброе, — ответила я, чувствуя, как непривычная нежность разливается где-то в груди при виде того, как он смотрит на меня.

Он провёл пальцами по моей щеке, а потом, к моему разочарованию, отстранился и потянулся за телефоном на прикроватной тумбе, бросив короткий взгляд на экран.

— Мне нужно уехать, — сказал он, садясь на кровати и уже потянувшись за рубашкой. — К сожалению, есть дела, которые не терпят отлагательств.

— Сейчас? — спросила я, не сумев скрыть разочарования в голосе.

— Сейчас, — подтвердил он, застёгивая пуговицы. Наклонившись, он коротко коснулся губами моего лба — жест настолько простой и естественный, что я не сразу осознала, насколько он новый для нас обоих. — Вернусь к обеду.

Он ушёл, и дверь за ним закрылась почти бесшумно, оставив меня одну в его постели, среди смятых простыней, всё ещё хранивших его тепло.

Я вернулась в свою комнату, чувствуя себя странно — легко и тревожно одновременно, — и, завернувшись в халат, села на край кровати, пытаясь разобраться в путанице собственных мыслей.

Нужно было сказать ему правду. Сегодня же, как только он вернётся. Хватит лжи, хватит игр под чужим именем — после всего, что между нами произошло этой ночью, продолжать притворяться казалось не просто тяжело, а почти невыносимо. Я решила это твёрдо и от этого решения на душе стало чуть спокойнее, будто я наконец сделала первый шаг к тому, чтобы перестать быть Мирой и стать самой собой.

Глава 22

Он вернулся к обеду, как и обещал, и застал меня в гостиной за пустой чашкой чая — я так и не притронулась к книге, которую держала в руках просто для вида, всё это время репетируя

— Собирайся, — сказал он вместо приветствия, останавливаясь в дверях. — Сегодня вечером приём в честь открытия новой галереи. Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Слова признания, которые я так тщательно готовила весь день, застряли где-то в горле, вытесненные этой внезапной сменой планов.

— Сейчас? — переспросила я.

— Через два часа, — уточнил он, уже разворачиваясь к двери. — Платье принесут через полчаса.

Он ушёл, не дав мне времени возразить или напомнить о разговоре, который я откладывала слишком долго, и я осталась сидеть с ощущением, что важные слова снова придётся отложить — теперь уже до завтра.

Платье оказалось тёмно-синим, почти чёрным, с открытыми плечами и длинным разрезом, обнажавшим ногу при каждом шаге. Собираясь, я то и дело ловила себя на мысли, что готовлюсь не к очередному эпизоду игры, а к свиданию, на котором действительно хочется произвести впечатление.

Галерея, куда мы приехали, сияла белым светом софитов, отражавшимся в бокалах шампанского и драгоценностях гостей. Князь вошёл в этот зал так, как входил всегда, — уверенно, без малейшего усилия привлечь внимание, и всё же взгляды тянулись к нему сами собой, будто притянутые невидимой силой.

Я вдруг увидела его глазами посторонних людей — не как своего тюремщика, не как хозяина дома, где я жила чужой жизнью, а как мужчину: высокого, широкоплечего, в безупречно сидящем костюме, с той резкой, породистой красотой, что не нуждалась в улыбке или усилии, чтобы производить впечатление. Раньше я слишком боялась его, чтобы замечать это, а теперь, наблюдая, как женщины у бара оборачиваются, провожая его взглядом, как одна из них, высокая блондинка в красном платье, задержала руку на его предплечье на секунду дольше необходимого, здороваясь, я почувствовала укол ревности.

— Кто это? — спросила я неожиданно для себя самой..

— Партнёр по одному из старых проектов, — ответил он, окинув блондинку равнодушным взглядом. — А что?

— Ничего, — соврала я, отворачиваясь к бару, лишь бы не видеть, как она снова смотрит в нашу сторону.

— Ты ревнуешь, — вдруг сказал он, глядя на меня с тем самым прищуром, каким обычно вылавливал в собеседнике то, что тот пытался скрыть.

— Вовсе нет, — возразила я слишком быстро, чтобы это прозвучало убедительно.

На его губах промелькнула довольная ухмылка, прежде чем он отставил бокал, взял мою руку и переплёл свои пальцы с моими — жест, который блондинка у бара не могла не заметить.

— Хорошо, — сказал он тихо, наклонившись к моему уху. — Будем считать, что мне показалось.

Я не нашлась с ответом, чувствуя, как щёки заливает предательский жар, а где-то в груди, вопреки всему здравому смыслу, разливается тепло от того, с какой лёгкостью он выбрал меня — при всех этих красивых, уверенных в себе женщинах — своей единственной спутницей.

Глава 23

Весь остаток вечера он не отпускал моей руки. Мы переходили от группы к группе гостей, и он представлял меня коротко, буднично — «Мира», — без лишних подробностей, но каждый раз, произнося это имя, слегка сжимал мою ладонь, будто напоминая, что оно, пусть и фальшивое, теперь принадлежит только ему.

Разговоры вращались вокруг искусства, инвестиций, чужих скандалов — тем, в которых я постепенно научилась ориентироваться настолько, что уже не боялась вставить пару реплик от себя, не опасаясь спалиться. В какой-то момент, когда мы стояли у одной из картин — абстрактного полотна в багровых тонах, — он наклонился и тихо спросил, что я о ней думаю.

— Слишком много крови для украшения гостиной, — сказала я, не подумав, и тут же испугалась собственной прямоты.

Он рассмеялся — коротко, искренне, привлекая пару удивлённых взглядов от ближайших гостей, — и это было настолько неожиданно, настолько не вязалось с его обычной сдержанностью на публике, что я почувствовала мимолётную, глупую гордость за то, что сумела вызвать этот смех.

Домой мы вернулись около полуночи, и, пока машина везла нас через притихший город, я то и дело ловила себя на мысли, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Впервые за все эти годы я чувствовала себя почти счастливой.

Уже в спальне, снимая серьги перед зеркалом, я снова вспомнила про разговор, который откладывала весь день. Пора было сказать правду — сегодня, сейчас, пока хватало смелости, рождённой этим на удивление лёгким, почти счастливым вечером.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать, — начала я, оборачиваясь к нему.

— Слушаю.

Телефон на тумбочке вдруг завибрировал — резко, будто разрезая эту хрупкую тишину.

Я взглянула на экран прежде, чем успела остановить себя.

Незнакомый номер. Тот самый.

Сердце дрогнуло, но я, не раздумывая, потянулась и перевернула телефон экраном вниз, заглушая вибрацию под ладонью.

— Не важно, — сказала я. — Это подождёт до завтра.

Он приподнял бровь, но не стал спрашивать, кто звонил, — вместо этого подошёл ближе, останавливаясь напротив меня и напоминая о моих же словах:

— Так что ты хотела мне рассказать?

— Это тоже может подождать, — сказала я тихо.

Он не стал настаивать. Шагнув ближе, он вытащил шпильку из моих волос — одну, потом другую. Тёмные пряди рассыпались по плечам, и он привлёк меня к себе, не говоря больше ни слова.

Его пальцы скользнули по моей спине, находя застёжку платья, и ткань с тихим шорохом соскользнула на пол.

Он подхватил меня на руки и понёс к кровати, не отрываясь от губ, и телефон, всё ещё лежавший экраном вниз на тумбочке, остался позади — вместе со всеми вопросами, которые я себе задать не позволила.

Проснулась я поздно — впервые за долгое время по-настоящему выспавшаяся, без привычной тревоги, тянущей из сна раньше времени. Князя рядом не было, судя по всему, он поднялся ещё на рассвете, а сквозь неплотно задёрнутые шторы уже пробивался яркий утренний свет.

Я потянулась за телефоном, вспомнив о вчерашнем звонке, который отложила до утра.

Три пропущенных вызова. Всё с того же незнакомого номера.

Сердце сжалось от предчувствия чего-то важного. Я набрала номер, прижав трубку к уху и одновременно накидывая халат.

— Тая, — голос Павел Сергеевича прозвучал в трубке ровно, спокойно, будто он и не пропадал вовсе. — Прости, что не отвечал раньше — были обстоятельства. Нам нужно встретиться.

— О чём вы хотите поговорить? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— О том, что тебе давно следовало узнать, — ответил он просто. — О твоём отце. И о человеке, в чьём доме ты сейчас живёшь.

— Хорошо, — сказала я после паузы. — Куда приехать?

— Отель «Метрополь», номер шестьсот двенадцать, — ответил он. — Приезжай сегодня, одна. Я буду ждать.

Он отключился, не дожидаясь моего

Глава 24

Я долго сидела, глядя на потухший экран телефона, прежде чем заставила себя подняться. Собраться заняло не больше десяти минут — обычные темные джинсы, рубашка, плащ. Спустившись вниз, я нашла Марину Петровну и как можно небрежнее сообщила, что хочу проехаться по магазинам, раз уж выдался свободный день. Она кивнула, ничего не заподозрив, и вызвала машину — ту же, что возила меня всегда.

Водителю я снова назвала не тот адрес — на этот раз ближе к центру, подальше от отеля, — и, выйдя у первого попавшегося торгового центра, поймала такси на соседней улице. Получится ли обмануть Князя во второй раз так же легко, как в первый, я не знала, но выбора не оставалось: рисковать тем, что кто-то узнает о встрече раньше времени, было куда опаснее.

Отель «Метрополь» встретил меня неизменной роскошью, неслышный, вышколенный персонал за стойкой. Я поднялась на нужный этаж, чувствуя, как с каждым шагом по мягкому ковру нарастает тревога, смешанная с чем-то похожим на решимость.

Дверь номера шестьсот двенадцать открылась после первого же стука.

Павел Сергеевич выглядел иначе, чем при нашей первой встрече, — без пальто, в простой рубашке и брюках, сейчас он казался почти расслабленным.

— Спасибо, что приехала, — сказал он, отступая, чтобы впустить меня внутрь. — Присаживайся. Я закажу чай, если хочешь.

— Не хочу чай, — ответила я, оставаясь стоять посреди комнаты. — Хочу правду. Вы сказали, что знаете, что случилось с моим отцом.

Он кивнул, не выказав ни малейшего раздражения от моей резкости, и опустился в кресло у окна, жестом предложив мне сесть напротив. Я осталась стоять ещё несколько секунд, но потом всё же села — ноги внезапно стали слишком слабыми, чтобы держать меня дальше.

— Двадцать лет назад, — начал он, — твой отец, я и человек, которого ты знаешь как Князя, были партнёрами. Втроём поднимали строительный бизнес — тот, что позже перерос в нечто гораздо большее и не всегда законное. Мы были друзьями. Начинали почти с нуля, втроём против всего мира.

— Мой отец не имел отношения ни к чему подобному, — возразила я. — Он был архитектором, а не бандитом.

— Твой отец ушёл из дела, когда родилась ты, — сказал Павел Сергеевич мягко, почти сочувственно. — Хотел дать тебе другую жизнь. Мы с Игорем остались.

Имя резануло слух — я никогда прежде не слышала, чтобы Князя называли по имени, и на мгновение с трудом соотнесла это простое, человеческое «Игорь» с тем человеком, которого знала.

— Три года назад, — продолжил он, — твой отец узнал о сделке, которая могла стоить Игорю не только бизнеса, но и свободы. Он не смог просто закрыть на это глаза и пришёл к Игорю, чтобы поговорить, предупредить, может быть, отговорить от того, во что тот ввязался.

— И что случилось? — спросила я, чувствуя, как голос садится до шёпота.

Павел Сергеевич посмотрел на меня долгим, полным сочувствия взглядом, и в этом взгляде было столько отработанной, убедительной боли, что я не могла найти в нём ни единой фальшивой нотки.

— Через три недели твоего отца не стало, — сказал он тихо. — И, зная Игоря так, как знаю его я, мне трудно поверить, что это простое совпадение.

Комната будто накренилась, и я вцепилась пальцами в подлокотники кресла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Вы хотите сказать, что Князь убил моего отца, — произнесла я, и собственный голос показался мне чужим, доносящимся откуда-то издалека.

— Я не могу утверждать это наверняка, — сказал Павел Сергеевич, — но слишком много совпадений, чтобы считать это случайностью. Твой отец узнал то, что могло навредить Игорю, — и через три недели его не стало.

Он подался вперёд, и его голос понизился до почти интимного, доверительного тона.

— Я знал твоего отца двадцать лет, Тая. Он был мне почти братом. С тех пор как его не стало, я ищу способ добраться до правды — но одному мне не пробиться через стену, которой Игорь окружил себя. Мне нужна помощь. Кто-то внутри его дома, кому он доверяет.

Я подняла на него взгляд, всё ещё пытаясь осмыслить услышанное.

— Вы хотите, чтобы я шпионила за ним?

Глава 25

— Я хочу, чтобы восторжествовала справедливость, — ответил Павел Сергеевич мягко. — А для этого нужны доказательства. У Игоря наверняка сохранились документы, связанные с теми годами, — то, что он не рискнёт держать в открытом доступе, но и не станет уничтожать полностью.

— И вы хотите, чтобы я их нашла.

— Я хочу, чтобы ты узнала правду, — поправил он. — Но решать тебе. Я не заставляю. Просто предлагаю способ узнать, что на самом деле случилось с твоим отцом, вместо того чтобы жить дальше в неведении.

Я молчала, глядя на свои руки, судорожно вцепившиеся в подлокотники кресла. Всё во мне сопротивлялось этой мысли — сама идея использовать доверие, которое начало между нами образовываться, для того, чтобы предать его, казалась чем-то грязным, недостойным даже той мести, ради которой я сюда пришла три недели назад.

Но тут же, будто в противовес этому сопротивлению, всплывало другое: лицо отца на старой фотографии, его последние недели, полные азарта и планов на будущее, оборванные так внезапно и жестоко. Если Павел Сергеевич прав — если Игорь Князев действительно позволил этому случиться, или, хуже того, сам приложил к этому руку, — то он не заслуживал этого доверия.

— Мне нужно подумать, — сказала я наконец, поднимаясь с кресла.

— Разумеется, — ответил он, тоже вставая. — Но не думай слишком долго, Тая. Может быть слишком поздно.

Он проводил меня до двери, и, уже стоя на пороге, я обернулась.

— Почему вы ждали три года? — спросила я. — Если знали правду всё это время, почему не пришли ко мне раньше?

Что-то мелькнуло в его лице — быстрая, едва уловимая тень, — прежде чем он ответил.

— Я не знал, где тебя искать, — сказал он просто. — А когда наконец узнал — узнал и то, что ты уже сама нашла дорогу в его дом. Оставалось только ждать удобного момента, чтобы с тобой поговорить.

Ответ прозвучал логично, даже сочувственно, но что-то в этой краткой заминке перед ним засело у меня в памяти занозой, которую я пока не могла ни объяснить, ни забыть.

Всю дорогу до особняка я просидела, глядя в окно такси невидящим взглядом, прокручивая

В особняке Марина Петровна сообщила, что Князь уже вернулся и ждёт меня к обеду, и я поднялась к себе — переодеться, привести мысли в порядок, придумать хоть какое-то объяснение своему отсутствию, если понадобится.

Он сидел за столом, когда я вошла в столовую, — как обычно, безупречный, спокойный, — и при виде меня поднялся навстречу с той непривычной теплой улыбкой, которая появилась после вчерашней ночи.

— Как прошёл день? — спросил он, целуя меня в висок так буднично, будто делал это уже сотню раз, а не впервые в жизни.

Я замерла на мгновение, чувствуя, как это простое, нежное прикосновение сталкивается лбом к лбу с тем, что я только что услышала о нём в номере отеля.

— Спокойно, — ответила я, отводя взгляд к сервированному столу, лишь бы не встречаться с его глазами. — Гуляла по магазинам.

Ложь далась мне легче, чем я ожидала, — возможно, потому что впервые за всё это время лгала не из страха разоблачения, а из необходимости выиграть время, чтобы разобраться в собственных чувствах.

— Что-нибудь купила? — спросил он, усаживаясь напротив.

— Не нашла ничего интересного, — сказала я.

Он кивнул, не выказав ни капли подозрения, и завтрак — вернее, поздний обед — потёк в привычном русле коротких, ничего не значащих фраз. Но я то и дело ловила себя на том, что разглядываю его лицо чуть дольше обычного, будто ища в нём подтверждение или опровержение всему, что услышала от Павла Сергеевича, и не находила ничего однозначного. Ни явной вины. Ни очевидной невинности. Просто человек, которого я, кажется, уже не могла судить объективно, как бы ни старалась.

Глава 26

Следующие несколько дней дались мне тяжелее, чем я ожидала.

Внешне ничего не изменилось — мы всё так же завтракали вместе, обмениваясь короткими репликами о планах на день, проводили вместе вечера, а ночи заканчивались в одной постели, — но внутри меня будто поселился холодный, тревожный сквозняк, который я не могла унять, сколько ни пыталась.

Я старалась не отстраняться слишком явно — боялась выдать себя раньше времени, — но, видимо, справлялась хуже, чем думала.

На третий вечер, за ужином, он отложил приборы и посмотрел на меня с тем внимательным, изучающим прищуром, который я так хорошо успела изучить.

— Ты стала другой, — сказал он тихо. — После нашей первой ночи.

Сердце дрогнуло — не от страха разоблачения, а от того, как много скрывалось за этой короткой фразой.

— Не заметила, — солгала я, чувствуя, как под его взглядом становится трудно дышать.

— Ты постоянно отводишь глаза. Не договариваешь фразы до конца. — Он помолчал, и что-то в его лице на мгновение стало жёстче обычного. — Ты пожалела?

— Дело не в этом, — сказала я поспешно, не готовая ни подтвердить, ни опровергнуть его слова полностью.

— Тогда в чём? — спросил он, и в его голосе впервые за все эти дни прозвучало что-то похожее на настоящую тревогу, тщательно спрятанную за привычной резкостью.

— Ничего, — сказала я. — Просто устала.

Он смотрел на меня ещё долгую секунду, и я видела, как в его глазах происходит какая-то внутренняя борьба — между желанием надавить, потребовать правды, и чем-то более осторожным, почти робким, чего я никогда прежде в нём не замечала.

— Как скажешь, — произнёс он наконец, и в этой короткой фразе, лишённой всякой теплоты, я услышала эхо той самой ледяной интонации, с которой он встретил меня в день аукциона.

Остаток ужина прошёл в тишине, куда более тяжёлой, чем любое из наших прежних напряжённых молчаний, и я чувствовала, как с каждой минутой между нами вырастает стена, рождённая недоверием, которое я не могла ни объяснить ему, ни просто отбросить.

Глава 27

Следующие два дня он почти не смотрел в мою сторону за завтраком, а по ночам оставался в своём крыле — впервые с той самой первой ночи. Я говорила себе, что так проще, что дистанция даёт мне время разобраться в собственных мыслях, но каждый вечер, ложась одна в холодную постель, я чувствовала, как эта дистанция ранит куда сильнее, чем я готова была признать.

На третий вечер он вызвал меня в кабинет — коротко, через горничную, без объяснений, — и что-то в самой этой формальности, в этом возврате к прежним, холодным методам общения, заставило меня сжаться в предчувствии чего-то плохого.

Он стоял у камина с бокалом виски в руке, и что-то в его движениях выдавало, то, что он не совсем трезв. Таким я его никогда не видела.

— Ты хотел поговорить? — спросила я, останавливаясь у порога.

— Нет, — ответил он, не оборачиваясь. — Хотел напомнить тебе кое о чём.

Он повернулся, и от того, как он на меня посмотрел мне стало не по себе.

— Помнишь наш разговор в машине? — спросил он. — Я обещал, что за нарушения положено наказание.

Сердце ухнуло вниз — я помнила этот разговор слишком хорошо, и всё это время где-то в глубине сознания ждала, когда он о нём вспомнит.

— И? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё сжалось.

— Ты так и не отработала его, — сказал он. — А у каждого нарушения рано или поздно наступают последствия.

Он сделал глоток, не отрывая от меня взгляда.

— Твоё наказание, — произнёс он. — Станцуй для меня. Здесь. Сейчас. Медленно раздеваясь.

Я замерла, чувствуя, как внутри поднимается что-то среднее между страхом и горькой, разъедающей обидой, как земля будто уходит из-под ног. Ещё недавно этот человек целовал мой лоб, засыпая рядом со мной, а теперь стоял передо мной с этим ледяным, отчуждённым лицом и требовал того, о чём я и подумать не могла после всего, что между нами случилось.

— Зачем? — спросила я. — Чтобы унизить меня?

— Чтобы напомнить, кому ты принадлежишь на этот месяц, — ответил он. — Кажется, ты начала об этом забывать.

Что-то во мне сломалось при этих словах — тихо, но бесповоротно. Все эти дни близости, вся эта хрупкая нежность — неужели это было лишь очередной игрой, способом держать меня на коротком поводке?

Я молчала, глядя на него, и видела перед собой не человека, с которым провела последние ночи, а того самого хищника из тёмной ложи «Элизия» — холодного, расчётливого, готового напомнить о своей власти в любой удобный момент.

Внутри всё как будто оцепенело, стоило пальцам коснуться молнии на платье. Ткань медленно поползла

Глава 28

Стоять перед ним в одном белье было всё равно что стоять на ледяном ветру — холод, исходивший от него, казалось, проникал под кожу, добираясь до самых костей. Он смотрел, не отрываясь, и в его глазах не осталось ни капли того тепла, что я видела в последние дни, — только тяжёлое, безмолвное ожидание.

Закрыть глаза оказалось проще, чем выдерживать этот взгляд.

Руки поднялись к волосам сами, вытащили заколку, и пряди рассыпались по плечам. Движения были плавными, но пустыми — так танцуют куклы, которых дёргают за ниточки. Разворот спиной к нему. Пальцы, коснувшиеся застёжки бюстгальтера. Тишина, в которой треск дров в камине звучал громче любого крика.

— Дальше, — произнёс он.

Я подняла на него взгляд — впервые за всё это время — и замерла. В его глазах, расширенных, почти безумных, больше не было ни льда, ни привычного контроля — только тёмная, голодная, отчаянная одержимость.

Застёжка поддалась, и тонкая полоска кружева соскользнула с плеч, упав к ногам. Я не стала прикрываться — в этом уже не было смысла.

Где-то на периферии сознания мелькнула мысль о музыке — но вместо неё в тишине раздавался только треск дров. Я закрыла глаза и сделала движение бёдрами — медленное, текучее, как учили танцовщицы в «Элизии». Одно. Второе. Руки скользнули по телу вверх, к шее, к лицу, — жест, который когда-то казался мне верхом порочности, а теперь ощущался как ритуал прощания с самой собой.

Я не открывала глаз. Не хотела видеть его лица. Просто двигалась в этом безмолвном, призрачном танце, где не было ни музыки, ни желания, ни меня самой.

А потом его шаги раздались за спиной — резкие, быстрые, — и в следующую секунду он развернул меня к себе, впиваясь в губы поцелуем.

Поцелуй был властным, жёстким, требовательным — в нём не было ни нежности, ни теплоты — только желание утвердить свою власть, напомнить, кто здесь хозяин.

И я ответила. Механически, бездумно, как отвечает тело, которое помнит то, что разум уже отверг. Мои губы раскрылись навстречу, но внутри ничего не дрогнуло — ни тепла, ни страха, ни того пьянящего предвкушения, что охватывало меня раньше от одного его прикосновения. Только пустота. Та самая, что осталась после его слов про наказание.

Он почувствовал это сразу — как чувствуют внезапный холод от распахнувшегося окна. Его пальцы, сжимавшие мои плечи, дрогнули, а потом он отстранился — резко, будто обжёгся.

— Хватит, — произнёс он, и голос прозвучал совсем иначе: сдавленно, надломленно, как у человека, который только что осознал, что натворил.

— Одевайся, — сказал он тише, отступая ещё на шаг и отворачиваясь к камину. — Пожалуйста.

Я наклонилась за платьем, чувствуя, как дрожат пальцы, и в этой дрожи было всё: и обида, и опустошение, и что-то ещё — крошечная, едва тлеющая искра надежды, которую я не позволила себе замечать.

— Зачем тебе это было нужно? — спросила я, застёгивая молнию непослушными пальцами. — Чтобы доказать, что можешь сломать меня в любой момент?

Он молчал, стоя у камина, и его обычно прямые, несгибаемые плечи сейчас были опущены, будто придавлены тяжестью.

— Или чтобы почувствовать хоть какую-то власть над тем, что тебе неподвластно? — добавила я тише, и, судя по тому, как напряглась его спина, эта догадка оказалась куда ближе к правде, чем он готов был признать.

Он не обернулся.

— Уходи, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал устало, почти сломленно, лишённый всякой властности, что обычно наполняла каждое его слово. — Пока я не сказал того, о чём мы оба пожалеем.

Я стояла ещё секунду, глядя на его согнутую спину, ожидая — сама не зная чего: объяснения, извинения, хоть какого-то слова, которое помогло бы мне понять, что между нами только что произошло. Но он молчал, и это молчание сказало мне больше, чем любые слова.

Я вышла из кабинета, не оглядываясь, и, только оказавшись в коридоре, позволила себе прислониться к стене и перевести дыхание. Внутри всё ещё была та же пустота — но теперь в неё медленно, неотвратимо начинала просачиваться злость. Не столько на него, сколько на себя саму — за то, что позволила этой игре, этому дому, этому человеку стать чем-то большим, чем просто средством для мести.

Добравшись до своей комнаты, я закрыла дверь и, впервые за долгое время, дала волю слезам, которые сдерживала весь этот вечер. Плакала не о том унижении, что произошло в кабинете, — а о той наивной, глупой надежде, что я осмелилась испытать за последние дни, поверив, что за холодной бронёй скрывается что-то настоящее.

Глава 29

Я не спала почти до рассвета. Слёзы высохли, оставив после себя странное, незнакомое спокойствие — то, что приходит, когда решение наконец принято. Пустота, которая ещё час назад казалась бездонной, вдруг заполнилась одним-единственным, кристально ясным намерением: я должна узнать правду. И если для этого нужно притвориться, что всё в порядке, — что ж, я научусь притворяться лучше, чем он когда-либо мог себе представить.

Утром, едва за Князем закрылась дверь особняка, я отправилась в кабинет — теперь уже без прежнего страха быть застигнутой врасплох. Что-то во мне окончательно перестало бояться последствий, осталась только холодная решимость довести дело до конца.

На этот раз я искала не наугад. Я знала, где лежит ежедневник, помнила расположение книжных полок, и потому смогла позволить себе задержаться у старого секретера в углу. Того, что стоял в тени книжных шкафов и который я прежде обходила стороной, торопясь убраться из кабинета до возвращения охраны.

В нижнем ящике, под стопкой старых чертежей, обнаружилась картонная папка, перевязанная выцветшей тесьмой. Пальцы дрожали, пока я развязывала узел, — то ли от страха быть пойманной, то ли от предчувствия, что внутри окажется нечто важное.

Старые, пожелтевшие по краям, судя по одежде и причёскам — снятые лет двадцать назад. На первой — трое молодых мужчин у недостроенного здания, смеющиеся, обнявшие друг друга за плечи с той беззаботной уверенностью, что бывает только в юности.

Я не сразу узнала в самом высоком из них Князя — моложе, без этого холодного взгляда, — но, вглядевшись, различила знакомую линию челюсти.

Рядом с ним, чуть ниже ростом, стоял мужчина, в котором я узнала более молодую версию Павла Сергеевича.

А третьим, по другую сторону, — мой отец. Моложе, счастливее, с тем самым

Сердце заколотилось так сильно, что я едва расслышала собственное дыхание. Значит, это правда. Не выдумка, не манипуляция отчаявшегося человека, а факт, зафиксированный чёрно-белой плёнкой: они действительно были друзьями. Одной командой. Одной семьёй, как выразился Павел Сергеевич.

Я пролистала оставшиеся фотографии — те же трое в разных местах, на разных стройках, однажды даже за праздничным столом, с поднятыми бокалами, — и с каждым снимком тяжесть в груди становилась невыносимее. Это не оставляло места для сомнений. Если они были так близки, если отец действительно доверял этим людям, — то его смерть не могла быть случайностью. А единственный из троих, кто до сих пор обладал властью, деньгами и мотивом скрывать правду, стоял сейчас передо мной каждое утро с чашкой кофе в руках, целовал меня по ночам, шептал моё фальшивое имя, будто оно что-то значило.

Я сфотографировала снимки, вернула папку на место и вышла из кабинета, с ощущением, будто внутри что-то окончательно оборвалось.

Он виновен — своими руками или чужими, не так уж важно. Отец узнал то, что могло его разоблачить, и поплатился за это жизнью.

Глава 30

Вернулся Князь к вечеру, и я, услышав его шаги в коридоре, застыла у окна своей комнаты, не зная, как встретить его после всего, что случилось накануне и что я обнаружила сегодня.

Он тихо постучал — впервые за всё время, что я жила в этом доме, — и, дождавшись моего короткого «войдите», остановился в дверях, будто не решаясь пройти дальше без моего разрешения.

— Мира, — произнёс он тихо, и в его голосе было что-то, чего я никогда прежде не слышала: неуверенность, почти мольба. — То, что случилось вчера… это была ошибка.

Я молча смотрела на человека, виновного в смерти отца, но извиняющегося лишь за вчерашнюю грубость — будто это было единственное, за что ему стоило просить прощения.

— Я не должен был, — продолжил он, делая шаг ближе. — Не должен был позволять себе срываться на тебе из-за собственного страха.

— Страха чего? — спросила я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала — слишком много всего теперь скрывалось за этим внешним спокойствием.

Он долго молчал, и в этом молчании я увидела то, чего никогда не позволял себе показать прежде, — настоящую, неприкрытую уязвимость.

— Потерять то, к чему я не имел права привязываться, — сказал он наконец.

Внутри всё сжалось от отвращения к себе — за то, что даже теперь, после всего увиденного сегодня, его голос по-прежнему отзывался чем-то тёплым где-то под рёбрами.

Он подошёл ближе, и, когда его пальцы коснулись моего лица, я не отстранилась — хотя внутри всё кричало о предательстве.

Но именно в эту секунду, глядя в его тёмные, полные раскаяния глаза, я приняла решение.

Если я оттолкну его сейчас, если позволю недоверию проступить на моём лице, — я потеряю единственную возможность добраться до правды. А, если позволю ему поверить, что между нами по-прежнему всё, как было, — я получу то, чего не смогла найти ни в кабинете, ни в ежедневнике: его полное, безоговорочное доверие.

Это было хуже, чем, то, что я живу все эти недели под чужим именем. Теперь я предавала не только его, но и саму себя, превращая собственное тело в оружие.

— Прости меня, — прошептал он, наклоняясь ближе, и его губы коснулись моих — осторожно, будто спрашивая разрешения.

И я ответила.

Не потому что простила, а потому что каждое движение, каждый стон, каждое прикосновение отныне становились частью плана, единственным доступным мне оружием против человека, который был сильнее меня во всём остальном.

Глава 31

Поцелуй быстро стал глубже, требовательнее, и я позволила себе утонуть в этом ощущении, зная, что чем убедительнее я сыграю свою роль, тем ближе окажусь к правде.

Его руки скользнули по моей спине, притягивая ближе, и я, вопреки всему, что кипело внутри — боли, ненависти, горькой тоски по тому теплу, которое, казалось, я потеряла безвозвратно, — прижалась к нему сильнее, чем когда-либо прежде. Может, потому что тело помнило то, что разум уже осудил. А может, потому что где-то в глубине, за всей этой ложью и расчётом, всё ещё жила крошечная, отчаянная часть меня, которая хотела, чтобы это оказалось неправдой — чтобы он оказался невиновен.

Он подхватил меня на руки, и я не сопротивлялась — только зарылась пальцами в его волосы, притягивая ближе.

Мои ноги обвивали его талию, пальцы путались в жёстких, чуть влажных после душа волосах, а губы не размыкались — мы целовались так, будто пытались выпить друг друга до дна.

Спальня встретила нас прохладой и полумраком. Князь опустил меня на край кровати, и матрас прогнулся под нашей тяжестью. Он выпрямился, глядя сверху вниз, и в его глазах горело то самое пламя, которое я когда-то боялась, а теперь — теперь оно вызывало во мне яростную, почти болезненную жажду.

Его пальцы легли на край моей блузки — и рванули в стороны с такой силой, что пуговицы брызнули в разные стороны, застучали по полу, как градины. Я ахнула, застигнутая врасплох этой грубой, почти животной нетерпеливостью. Тонкая ткань разошлась с треском, обнажая плечи, ключицы, край кружевного бюстгальтера.

— Прости, — выдохнул он хрипло, но в его голосе не было ни капли раскаяния. Только голод.

— Не извиняйся, — ответила я, и мой голос прозвучал ниже обычного, наполненный тем же нетерпением, что снедало его. — Продолжай.

Его глаза вспыхнули — тёмным, опасным огнём, — и в следующую секунду его пальцы уже сминали остатки блузки, стягивая её с моих плеч. Ткань трещала, но ему было всё равно. Мне тоже. Я подалась вперёд, помогая ему избавиться от неё, и наши губы снова встретились — в поцелуе, который больше напоминал схватку, чем нежность.

Он стащил блузку окончательно, отбросил в сторону, и его ладони легли на мою обнажённую спину — горячие, требовательные, притягивающие ближе. Я выгнулась навстречу, и с моих губ сорвался стон, который я не пыталась сдержать. Сегодня я не хотела сдерживаться.

— Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, — прошептал он, и его губы скользнули по моей шее, по плечу, по ключице, оставляя за собой влажную, горячую дорожку. Его пальцы нащупали застёжку бюстгальтера и справились с ней за секунду, резко, уверенно, будто он уже знал моё тело наизусть.

Глава 32

Он опустился на колени. Это движение

Губы Князя коснулись внутренней стороны моего бедра — лёгкое, дразнящее прикосновение, от которого мышцы напряглись сами собой. Он целовал дорожку вверх, не торопясь, смакуя каждый миллиметр, и дыхание его становилось всё более горячим, всё более рваным.

Я за прокинула голову, и темнота спальни поплыла перед глазами, теряя очертания. Всё моё существо сосредоточилось в одной точке — там, где его пальцы уже отодвигали влажное кружево в сторону. Первый укол наслаждения был почти невыносим. Его язык — горячий, влажный — прошёлся от входа до клитора, одним медленным, тягучим движением. С губ сорвался всхлип, и я закусила костяшку собственного пальца, лишь бы не закричать.

— Не сдерживайся, — шепнул он, не отрываясь от своего занятия. — Я хочу слышать тебя.

Язык обвёл клитор — раз, другой, третий, описывая круги, пока этот набухший, пульсирующий бутон не превратился в единственную точку вселенной. А потом губы сомкнулись вокруг него, и Князь начал посасывать — мягко, ритмично.

Мои бёдра дёрнулись ему навстречу сами собой. Пальцы вцепились в простыню, комкая дорогой египетский хлопок. Каждое движение его губ, каждый поворот языка отдавались во мне судорогой, поднимающейся откуда-то из глубины живота к горлу, перехватывая дыхание.

Он ввёл в меня палец — средний, длинный, — и я вскрикнула.

— Боже... — выдохнула я, и это прозвучало как молитва.

Добавился второй палец. Растяжение было сладким, почти болезненным, но его губы продолжали работать над клитором, и боль растворялась в удовольствии.

Мои бёдра начали двигаться сами, задавая ритм, насаживаясь на его пальцы, пока с губ не сорвалось то, чего он ждал:

— Пожалуйста... я хочу большего... пожалуйста...

Он поднял голову. Его подбородок блестел от моей влаги, а в глазах плескалось торжество — тёмное, голодное, почти пугающее.

— Большего? — переспросил он, и голос прозвучал низко, с хрипотцой.

— Тебя, — выдохнула я, забыв про гордость, про план, про всё на свете. — Я хочу тебя внутри. Сейчас.

Он усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у меня когда-то кровь стыла в жилах, а теперь закипала, — и поднялся. Его движения были плавными, хищными, а взгляд не отпускал моего ни на секунду, пока он расстёгивал ремень, освобождался от брюк, от боксеров.

Его член — твёрдый, возбуждённый, с блестящей от смазки головкой — упёрся мне в живот, когда он навис надо мной. Я почувствовала его вес, его жар, его пульсацию, и внутри всё сжалось в предвкушении.

Он вошёл медленно — так медленно, что я ощутила каждую вену, каждую грань, каждый сантиметр, растягивающий меня изнутри. Мои стенки сжались вокруг него, и из горла вырвался стон — низкий, гортанный, полный чистой, ничем не замутнённой похоти.

— Смотри на меня, — приказал он, и я подчинилась.

Наши взгляды встретились, и в этот миг всё остальное перестало существовать. Не было ни мести, ни лжи, ни прошлого — только он, заполняющий меня до предела, и ритм, который он задал, — глубокий, мощный, выбивающий воздух из лёгких.

Его бёдра двигались с размеренностью метронома, и каждый толчок отдавался во мне волной, поднимающейся от лона к груди, к горлу, к кончикам пальцев. Я обхватила его плечи, впиваясь ногтями в кожу, оставляя следы, за которые не извинялась.

Он перевернулся на спину, увлекая меня за собой, и я оказалась сверху — распластанная на его груди, с его членом всё ещё внутри. Ладони легли на мои бёдра, задавая ритм, но теперь я была главной.

Мои бёдра задвигались сами — сначала неуверенно, потом всё быстрее, находя тот самый угол, при котором головка упиралась в заветную точку внутри. Грудь подпрыгивала в такт движениям, волосы рассыпались по плечам, и я чувствовала себя богиней — дикой, необузданной, берущей то, что принадлежало мне по праву.

Его пальцы впились в мои ягодицы, направляя, ускоряя, а большой палец одной руки лёг на клитор и начал выписывать круги — резкие, точные.

Оргазм настиг меня внезапно — не волной, а взрывом. Тело выгнулось дугой, из горла вырвался крик, и внутренние мышцы сжались вокруг его члена с силой, которая вырвала из его груди ответный стон — хриплый, сдавленный, полный экстаза.

Я рухнула на него, чувствуя, как его член пульсирует внутри, изливаясь горячими толчками. Наши сердца колотились в унисон, дыхание смешивалось, а кожа была скользкой от пота.

Эта ночь была совсем не похожа на первую. Тогда в наших движениях была нежность, открытие, медленное, робкое доверие друг другу. Теперь же в каждом прикосновении горела лихорадочная, почти отчаянная жадность — с его стороны как попытка искупления, с моей — как единственный способ заглушить крик, разрывавший меня изнутри. Я целовала его так, будто хотела одновременно и удержать, и уничтожить. Впивалась ногтями в его спину, оставляя следы, которые, быть может, были единственной правдой в этой ночи, полной лжи. Каждый его стон отзывался во мне странной, горькой смесью торжества и муки — будто я мстила ему этой же самой близостью, которую он когда-то использовал, чтобы держать меня рядом.

Когда всё закончилось и он уснул, уткнувшись лицом в моё плечо, тяжело и ровно дыша, я лежала в темноте с открытыми глазами, чувствуя, как по щеке скатывается слеза.

Я не знала, кого оплакиваю сильнее: отца, чья смерть наконец обрела имя убийцы, или себя саму — ту наивную женщину, что ещё несколько дней назад поверила, будто может быть счастлива с человеком, которого изначально пришла уничтожить.

Глава 33

Утро выдалось непривычно тихим — то самое затишье перед бурей. Князь ушёл рано, оставив короткую записку на подушке: «Вернусь к вечеру. Прости за вчерашнее». Я перечитала эти несколько слов трижды, пытаясь понять, извиняется ли он за сцену в кабинете или за прошедшую ночь — но так и не нашла ответа, который бы меня удовлетворил.

Тело всё ещё помнило вчерашнюю ночь — саднящее тепло на коже, следы, оставленные моими же ногтями на его спине, тяжесть его руки на моей талии, когда он наконец уснул. А разум упрямо возвращался к фотографиям, спрятанным в телефоне, к словам Павла Сергеевича, к холодному, отрезвляющему выводу, к которому я пришла накануне: он виновен. Каким бы нежным ни было прикосновение его губ, каким бы искренним ни казалось раскаяние в глазах, — ничего из этого не могло стереть того, что я знала

Я набрала номер Павла Сергеевича раньше, чем успела передумать.

— Тая, — ответил он после второго гудка, и в его голосе прозвучало что-то похожее на облегчение. — Ты позвонила.

— Я нашла фотографии, — сказала я тихо, хотя в доме никого не было, кто мог бы меня услышать. — Вас троих. Моего отца, вас и… его.

Он помолчал, и в этой паузе было что-то тяжёлое, почти скорбное.

— Значит, теперь ты понимаешь, — сказал он наконец. — Понимаешь, что мне не нужно ничего придумывать. Только показать то, что уже есть.

— Что вы хотите, чтобы я сделала? — спросила я, чувствуя, как голос дрожит от того, насколько бесповоротным был этот вопрос.

— В его кабинете есть сейф, — сказал Павел Сергеевич. — Небольшой, встроенный за одной из книжных полок. В нём — документы по компании «Меридиан», через которую Игорь последние годы отмывает часть своих доходов. Мне нужны копии учредительных документов и последний финансовый отчёт. Этого будет достаточно, чтобы передать дело в прокуратуру и, наконец, привлечь его к ответственности.

— Откуда вы знаете про сейф? — спросила я, чувствуя, как в груди нарастает настороженность.

— Потому что я помогал его устанавливать, — ответил он просто. — Двадцать лет назад, когда мы ещё были друзьями и я не представлял, во что он превратится.

Я закрыла глаза, чувствуя, как в груди борются остатки совести и уже принятое, необратимое решение и он, будто почувствовав моё колебание, добавил мягче:

— Тая, ты делаешь это не ради мести. Ты делаешь это ради отца. Ради правды, которую он заслуживает.

Слова легли на нужное место — туда, где ещё жила боль трёхлетней давности, туда, где до сих пор звучал голос отца, чертившего эскизы поздними вечерами, смеющегося, живого.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Я найду документы.

Повесив трубку, я ещё долго сидела неподвижно, глядя в окно, и впервые за всё это время чувствовала себя не жертвой обстоятельств, а полноценной участницей игры, в которую сама себя загнала, — игры, где ставки теперь были выше, чем когда-либо, а цена ошибки могла стоить куда больше, чем разоблачение.

Глава 34

Поднявшись с кровати, я накинула халат и выскользнула в коридор. Дверь в кабинет скрипнула едва слышно — предательски, как старые половицы в родительском доме. Я замерла на пороге, прислушиваясь к тишине особняка, и лишь убедившись, что ничьи шаги не нарушают утреннего покоя, скользнула внутрь.

В кабинете было темно. Шторы задёрнуты, камин погашен с вечера, только слабый серый свет ноябрьского утра пробивался сквозь щель между портьерами. Я не стала включать люстру — слишком рискованно. Вместо этого зажгла настольную лампу, и её узкий луч выхватил из темноты книжные полки, уходящие под потолок.

— За книжными полками, — прошептала я, вспоминая слова Орлова. — Слева от камина.

Я подошла ближе. Полки были одинаковыми — тёмное дерево, золотое тиснение на корешках, ровные ряды томов, которые, казалось, никто не открывал годами. Я провела ладонью по одной, по второй, по третьей. Никаких зазоров. Никаких скрытых механизмов. Никаких признаков того, что за этими книгами может скрываться что-то ещё.

— За какой именно? — пробормотала я, чувствуя, как нарастает паника.

Я заставила себя выдохнуть и начать заново. Медленно, методично, полка за полкой.

На четвёртой книги стояли иначе. Не так, как на остальных. Их корешки были чуть более потрёпанными, будто их чаще трогали.

Я опустилась на колени перед этой полкой и принялась осматривать каждый том. «Архитектура Петербурга» — старый, выцветший, с золотым тиснением, которое почти стёрлось. Он стоял в самом центре, и, в отличие от соседей, его корешок был слегка выдвинут вперёд.

Я потянула за него. С тихим щелчком секция полки отъехала в сторону.

За ней, вмурованный в стену, темнел сейф. Небольшой, стальной, с электронным замком.

Я встала перед дверцей, чувствуя, как холод металла обжигает пальцы.

Код. Четыре цифры.

Пальцы зависли над клавиатурой, а потом набрали комбинацию — год основания «Элизия», о котором говорил Павел Сергеевич. Но экран мигнул красным. Неверно.

Я смотрела на замок, чувствуя, как внутри поднимается липкая, холодная паника. Орлов сказал — год основания «Элизия». Я запомнила это точно. Но замок не принял код. Значит, либо он ошибся, либо за эти годы код сменили.

Глава 35

— Соберись, — прошептала я вслух, и звук собственного голоса в пустом кабинете прозвучал чужим, неестественно громким. — Просто подумай.

Я прижала ладони к вискам, пытаясь унять дрожь и заставить мозг работать. Четыре цифры. Что бы выбрал он?

Дата рождения? Я не знала её. Мы ни разу не говорили об этом — он вообще редко говорил о себе, а я не спрашивала, поглощённая своей миссией. Теперь это казалось чудовищным упущением.

Дата смерти отца? Пальцы зависли над клавиатурой. Я помнила этот день слишком хорошо — он впечатался в память, как шрам. Но станет ли Князь использовать дату смерти друга как код от сейфа? Слишком цинично. Слишком жестоко. Хотя... он хранил его фотографию в бумажнике. Может, это не цинизм. Может, это память.

Я набрала четыре цифры. Красный.

— Чёрт, — выдохнула я.

Паника накатывала волнами — то отступала, оставляя после себя холодную, звенящую пустоту, то возвращалась с новой силой, сжимая горло так, что становилось трудно дышать.

— Думай, — приказала я себе. — Что для него важно?

Я закрыла глаза и попыталась представить его лицо. Не то, каким оно было в первую ночь — холодное, изучающее, как у хищника, — а другое. То, что я видела в приюте для животных, когда он гладил пантеру. То, что появлялось всякий раз, когда он говорил о Соне.

Соня.

Единственный человек, о котором он говорил с настоящей, неприкрытой нежностью. Единственный, ради кого он, кажется, был готов на всё. Я вспомнила наш разговор за завтраком — он упомянул, что Соня младше его на двадцать лет, что родители не планировали, но не пожалели ни на секунду.

Две тысячи шестой. Ей семнадцать. Значит, она родилась в две тысячи шестом.

Я набрала четыре цифры — и замерла, боясь дышать.

Замок щёлкнул.

Дверца приоткрылась.

Я выдохнула — резко, судорожно, — и на мгновение прижалась лбом к холодному металлу. Получилось. Получилось.

Внутри лежали папки — аккуратные, с маркировкой «Меридиан». Я достала их все, чувствуя, как дрожат руки, и быстро, не глядя, рассовала по сумке. Каждое движение отдавалось эхом в пустом кабинете слишком громко.

Закрыв сейф, я, вернула книгу на место, задвинула секцию полки обратно и выскользнула из кабинета, стараясь не дышать.

Только в своей комнате, опустившись на кровать,

Я посмотрела на свои руки — они всё ещё дрожали. От страха? Или от чего-то другого?

«Он виновен», — повторила я про себя, как мантру. Но внутри что-то саднило — тупой, ноющей болью, от которой не спасали никакие доводы.

Глава 36

Дождавшись, пока Марина Петровна уйдёт в свою комнату, я позволила себе выскользнуть из дома.

На этот раз обошлось без хитростей — Князь сам уехал рано утром, и водитель, привыкший к моим вылазкам, не задавал лишних вопросов. Я назвала адрес торгового центра и, выйдя у входа, поймала такси до неприметной кофейни на окраине, где мы договорились встретиться с Павлом Сергеевичем.

Кофейня встретила меня запахом корицы и пережжённого кофе. Старомодная, с пыльными занавесками и меню, написанным мелом на грифельной доске, — место, куда не заходят случайные прохожие и где можно было не опасаться чужих ушей.

Павел Сергеевич ждал за дальним столиком, в углу, спиной к стене, — привычка человека, который привык контролировать пространство. Всё такой же спокойный, собранный, в неизменном тёмном костюме, с той полуулыбкой, от которой у меня в прошлый раз возникло смутное чувство неправильности. Сегодня я гнала это чувство прочь.

Он поднялся при моём появлении — вежливо, как старый знакомый, — и жестом указал на стул напротив.

— Рад тебя видеть, Тая. Садись.

Я села, стараясь держать спину прямо, хотя внутри всё дрожало. Сумка лежала на коленях, тяжёлая, как грех. Я поставила её на свободный стул рядом с собой, но пока не двигала к нему.

— Кофе? — спросил он, кивая на свою чашку. — Здесь варят сносно, хоть и не Париж.

— Нет, спасибо. — Мой голос прозвучал сухо, и я заметила, как он чуть прищурился. — Я ненадолго.

Он понял. Отставил чашку, сложил руки перед собой на столе и посмотрел на меня — прямо, открыто, с тем выражением искренней заинтересованности, которое так легко было принять за отеческую заботу.

— Вы принесли? — спросил он, и в его голосе не было ни капли нетерпения, только спокойное ожидание.

Вместо ответа я подвинула к нему сумку через стол. Он взял её — аккуратно, почти бережно, — расстегнул молнию и заглянул внутрь. Достал одну из папок, пролистал несколько страниц, и его лицо осветилось тем довольным, почти торжествующим выражением, которое я не смогла не заметить.

— Это то, что нужно, — произнёс он, поднимая на меня взгляд. — Все учредительные документы, финансовая отчётность за последние три года, даже то, что я не ожидал найти. Ты сделала больше, чем я мог надеяться.

— Что теперь? — спросила я, чувствуя, как внутри нарастает глухое, необъяснимое беспокойство.

Он аккуратно вернул папку в сумку и застегнул молнию.

— Теперь всё завертится. Документы уйдут куда следует — в прокуратуру, в налоговую, в прессу. Я дам тебе знать, когда начнётся.

— Начнётся что?

Он поднял на меня взгляд, и мне показалось что я увидела что-то похожее на ненависть.

— Падение Игоря Князева, — сказал он.

Глава 37

— Что мне делать дальше? — спросила я тихо. — Я могу вернуться домой?

Он покачал головой, и в его голосе прозвучала спокойная, почти снисходительная уверенность человека, объясняющего очевидное.

— Ни в коем случае. Не сейчас. — Он подался чуть вперёд. — Если ты вдруг исчезнешь именно в тот момент, когда начнётся проверка, он сразу поймёт, откуда дул ветер. Свяжет одно с другим — и тогда все наши усилия окажутся напрасны. И это может быть опасно для тебя.

— То есть мне остаться, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой мысли.

— Оставайся, веди себя как обычно, — ответил он. — Ты нужна мне ещё немного — как глаза внутри его дома, пока механизм не заработает в полную силу. Как только начнётся официальное расследование, тебе ничто не будет угрожать — уже не важно, узнает он о твоей роли или нет. Но до тех пор — притворяйся. Ты справишься.

Он снова посмотрел на меня, и холодная деловитость в его глазах сменилась теплотой и благодарностью.

— Ты даже не представляешь, что ты сделала, Тая. Ты восстановила справедливость. Твой отец гордился бы тобой.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Ком в горле мешал говорить. Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей — мягко, почти по-отечески.

— Иди, — сказал он. — Отдыхай и не думай ни о чем. Он получит, то что заслужил.

Я вернулась в особняк к обеду. Марина Петровна встретила меня в холле, сообщила, что Князь звонил и просил передать, что вернётся поздно, и ушла по своим делам, оставив меня одну. Я поднялась в свою комнату, опустилась на кровать и долго сидела неподвижно, глядя в стену.

Всё кончено. Я сделала то, ради чего пришла. Теперь оставалось только ждать, когда запущенный мной механизм начнёт свою разрушительную работу.

Я чувствовала себя странно — опустошённой, но в то же время лёгкой, будто сбросила с плеч груз, который тащила три долгих года.

Но где-то глубоко внутри, под слоями праведного гнева и холодного удовлетворения, что-то саднило — тупой, ноющей болью, которую я не могла ни объяснить, ни прогнать. Что-то, что не имело ничего общего со справедливостью. Что-то, чему я боялась дать имя.

Глава 38

Вечером вернулся Князь. Я услышала его шаги в коридоре и заставила себя выйти навстречу, хотя каждая клеточка тела кричала о том, чтобы запереться в комнате и не видеть его больше никогда.

Он стоял у окна в гостиной, когда я вошла, и при виде меня повернулся — усталый, но с той самой тёплой улыбкой, что появилась после нашей первой ночи и которую я так боялась увидеть снова.

— Не спится? — спросил он.

— Ждала тебя, — ответила я, и это была не совсем ложь. Я действительно ждала. Просто не так, как он думал.

Он подошёл ближе, его пальцы коснулись моего виска, убирая прядь волос, а потом он наклонился и легко, почти невесомо поцеловал меня туда, где билась жилка.

— Как прошёл день? — спросил он.

— Спокойно, — солгала я. — Гуляла в саду. Читала. Ничего особенного.

Он кивнул, не выказав ни тени подозрения. Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на меня с тем спокойным, доверительным теплом, которого я не видела в нём раньше и которое теперь разрывало мне сердце.

— У меня был паршивый день, — признался он. — Бесконечные переговоры, тупые

Я сглотнула ком в горле. Он думал обо мне. А я в это время крала документы из его сейфа.

— Пойдём, — сказал он вдруг, беря мою руку и переплетая пальцы со своими. — Хватит с меня этого дня. Я хочу провести этот вечер только с тобой. Без телефонов, без юристов, без всего этого дерьма. Только ты и я.

Я не смогла отказаться. И дело было не в страхе вызвать подозрения. Просто какая-то часть меня, вопреки всему, хотела этого вечера. Хотела побыть с ним. Хотела забыть о том, что сделала, хотя бы на несколько часов.

Мы поднялись в его спальню — ту самую, где он зажёг свечи — несколько штук, расставленных на прикроватной тумбе и каминной полке. Их неровный, живой свет наполнил комнату теплом, которого не мог дать ни один камин. Достал из шкафа бутылку вина и два бокала.

— Это то самое, тосканское, — сказал он, разливая вино. — То, которое ты пила в наш первый вечер у камина.

— Я помню, — ответила я, принимая бокал. — Ты сказал, что виноградникам больше трёхсот лет.

На мгновение его лицо стало серьёзным — он посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого он взял свой бокал и опустился на диван у камина, жестом приглашая меня сесть рядом.

Я села, подобрав ноги и повернувшись к огню. Он сидел так близко, что его плечо касалось моего. За окном сгущались сумерки, и в их сером, размытом свете первые снежинки — редкие, одинокие — падали на мёрзлую землю.

— Снег, — прошептала я. — В этом году рано.

— Да, — ответил он. — Я люблю первый снег. Он всегда пахнет по-особенному. Как в детстве.

— Соня звонила, — сказал он, не дождавшись ответа — У неё день рождения в эти выходные. Требует, чтобы ты пришла на семейный ужин.

— Семейный ужин?

— Её слова, не мои. — Он повернулся ко мне. — Она сказала: «Если не приведёшь Миру, можешь вообще не приходить». Так что у тебя нет выбора.

Я попыталась представить этот ужин. Соня, его сестра, единственный человек, кроме родителей, которого он любил безоговорочно. Она требовала моего присутствия на своём дне рождения, как будто я уже была частью семьи. А я только что украла документы, которые могли уничтожить её брата.

— Я приду, — сказала я. — Конечно, приду.

— Отлично, — он снова откинулся на спинку. — Потому что если ты не придёшь, она меня съест.

— А ты боишься Соню?

— До чёртиков, — ответил он без тени улыбки. — Она в семнадцать лет управляется с мной лучше, чем все мои деловые партнёры вместе взятые. Если она когда-нибудь решит заняться бизнесом, я разорюсь за год. А если решит заняться политикой — страна обречена.

Я рассмеялась — впервые за этот день, и смех прозвучал неожиданно легко. Он открыл глаза и посмотрел на меня — странно, пристально, как смотрел в последние дни всё чаще, будто сам не до конца понимал, почему эта женщина всё ещё здесь, рядом с ним, и почему он этому рад.

— Знаешь, — сказал он тихо, — ты красиво смеёшься. Я редко это слышу.

— Я редко смеюсь.

— Я заметил. — Он всё ещё смотрел на меня с тем же странным, пристальным выражением.

Дальше разговор тёк медленно, ни о чём и обо всём сразу — о книгах, о музыке, снова о Соне.

— Было у меня когда-то два друга, — произнёс он тихо, и от этих слов у меня перехватило дыхание. — Давно. Ещё до того, как всё это, — он обвёл рукой комнату, особняк, всё, что его окружало, — стало моей жизнью.

Я замерла, боясь пошевелиться.

Глава 39

— Мы начинали вместе, — продолжил он, и его голос прозвучал глухо, будто доносился сквозь толщу лет. — Верили в одни и те же вещи. Доверяли друг другу так, как можно доверять только в молодости, когда ещё не знаешь цену предательства.

Он замолчал, и я видела, как тени от камина скользят по его лицу, делая черты резче, а взгляд — темнее. В комнате было тихо, только треск дров да наше дыхание — его, ровное и спокойное, и моё, которое я изо всех сил старалась сдерживать.

— А потом? — спросила я, сама не зная, хочу ли услышать ответ.

— С одним из них мы поругались, — сказал он. — Глупо. Из-за женщины. Из-за недоверия. Из-за того, что оба были слишком гордыми, чтобы признать, что ошибались. — Он усмехнулся — горько, безрадостно. — Он до сих пор жив. Но для меня он умер в тот день, когда поверил лжи обо мне и не дал мне шанса объясниться.

— А второй? — спросила я, хотя уже знала ответ. Знала, но всё равно должна была услышать.

Он повернулся ко мне, и в его глазах плескалась такая боль, что я едва не отшатнулась.

— А второго я потерял, — сказал он. — Глупее, чем можно было. Из-за собственной самоуверенности, из-за нежелания услышать то, что он пытался мне сказать.

Он замолчал, глядя в огонь, и я видела, как тяжело ему даётся каждое слово.

— Сегодня ровно три года как он умер, — добавил он тихо. — И я до сих пор не знаю кто его убил.

Я замерла. Сегодня. Годовщина смерти отца. Я, его дочь, забыла об этом. Забыла, потому что была слишком занята местью, слишком ослеплена ненавистью, слишком поглощена своей миссией. А человек, которого я считала убийцей, помнил. Сидел у камина с бокалом вина и молча носил эту боль в себе — третий год подряд.

В комнате повисла тишина — такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри рушится всё, что я так старательно выстраивала последние дни. Его слова, его голос, его боль — это не было игрой. Это не было ложью.

Он говорил о моём отце.

Человек, которого я только что предала, только что уничтожила его собственными руками, говорил о моём отце — не как об угрозе, не как о помехе, а как о друге, которого он потерял и о котором скорбел до сих пор. Что-то внутри меня оборвалось.

Он винил себя в том, что не успел спасти.

Я почувствовала, как к горлу подступает ком, и бросилась в ванную, успев пробормотать что-то про тошноту и выпитое вино. Заперлась изнутри и, только оказавшись одна, позволила себе зажать рот ладонью и сползти по стене

Что я наделала?

Что, если Орлов солгал мне? Что, если он использовал мою боль, мою ненависть, мою жажду справедливости, чтобы сделать меня своим оружием?

Или Князь действительно виновен, а его скорбь — лишь ещё одна маска, самая искусная из всех? Он играл со мной с первой минуты. Он сам говорил, что любит играть. Может быть, и это — всего лишь часть партии?

Я запуталась. Окончательно и бесповоротно.

Две версии реальности столкнулись в моей голове, и ни одна не желала уступать.

Он говорил о моём отце не как об угрозе или о помехе, а как о друге. Но это могло быть ложью. Или правдой. Я больше не знала.

Одно я знала точно: я больше не могла полагаться на слова. Ни на его, ни на Орлова. Мне нужны были доказательства. Настоящие, неопровержимые. То, что я смогу проверить сама, а не принять на веру с чужих слов.

Завтра я начну собственное расследование. И на этот раз — без посредников.

Глава 40

В комнату я вернулась сама не своя. Князь заметил моё состояние, но кажется списал на усталость — уложил в постель, укрыл пледом и сам лег рядом, пока я, притворяясь спящей, пыталась унять дрожь, сотрясавшую всё тело.

А утром началось.

Заголовки новостей взорвались одновременно — «Финансовые махинации в строительном холдинге Князева», «Прокуратура начала проверку», «Партнёры разрывают контракты». Я читала их одну за другой, чувствуя, как холод растекается по венам.

За завтраком Князь был непривычно молчалив. Его телефон разрывался от звонков, но он не отвечал ни на один — просто сидел, глядя в одну точку, и лицо его было каменным, непроницаемым, как в тот самый первый вечер в кабинете.

— Что случилось? — спросила я, заранее зная ответ.

— Ничего, с чем бы я не справился, — ответил он коротко, не глядя на меня. — Временные трудности.

Он уехал сразу после завтрака, и я осталась одна в опустевшем особняке.

Я пыталась смотреть новости, но каждый новый заголовок отдавался ударом под дых. Пыталась дозвониться до Павла Сергеевича, но он не отвечал.

Потом снова включив телевизор, я увидела сюжет — журналисты толпились у входа в офис Князя, а он сам, окружённый охраной, пробивался сквозь строй камер и микрофонов. Его лицо было бледным, осунувшимся, но спокойным — тем самым ледяным спокойствием, за которым, как я теперь знала, скрывалось что-то совсем другое.

Он вошёл в здание, и дверь за ним закрылась.

К вечеру я уже не могла сидеть на месте.

Я выключила телевизор и пошла в кабинет Князя.

Сама не знаю, что толкнуло меня туда. Может быть, отчаяние. Может быть, потребность найти хоть что-то — любую зацепку, любой намёк, который помог бы мне понять, кто из них говорит правду. Орлов, который использовал меня? Или Князь, который говорил о моём отце с такой болью?

Я зажгла настольную лампу и снова открыла сейф — код я уже знала. Но на этот раз мне нужны были не учредительные документы «Меридиана». Я искала что-то другое. Что-то, я и сама толком не знала.

Пальцы перебирали бумаги внутри — старые счета, какие-то договоры, — не находя ничего, что могло бы дать ответ. За спиной скрипнула половица.

Я обернулась — слишком резко, слишком поздно.

В дверях, оперевшись плечом о косяк, стоял Князь.

Он смотрел на меня без удивления, без гнева — с тем самым холодным, изучающим спокойствием, от которого у меня всегда подкашивались колени.

Только теперь это спокойствие не пугало. Оно добивало.

— Нашла то, что искала? — спросил он, и голос его прозвучал ровно, почти лениво.

Я молчала, всё ещё сжимая в руках какие-то бумаги из сейфа. Слова застряли в горле — все разом: оправдания, признания, мольбы. Ни одно не годилось. Ни одно не могло исправить того, что я натворила.

Он оттолкнулся от косяка и медленно, не торопясь, подошёл ближе. Остановился в шаге от меня и, глядя на документы в моих руках, чуть наклонил голову.

Плохо ищешь, — сказал он.

Не дожидаясь ответа, он сам потянулся в открытый сейф и достал тонкую картонную папку, перевязанную чёрной тесьмой, — ту, что я, роясь здесь минуту назад второпях, даже не заметила. Положил её на край стола.

— Читай.

Голос прозвучал всё так же ровно, но что-то в нём едва заметно дрогнуло.

— Читай, Тая, — повторил он.

Я вздрогнула так, будто он ударил меня по лицу. Он знал. Всё это время он знал.

Глава 41

— Парик был хорош, — добавил он, и в его голосе промелькнула та самая горькая усмешка, от которой у меня внутри всё сжималось в ледяной ком. — Но ты слишком нервничала для девушки, которой нужны всего лишь деньги.

Пальцы дрожали, когда я развязывала тесьму, — не от страха, а от осознания, насколько глубоко я погрязла в собственной лжи. Внутри лежали документы, от которых у меня перехватило дыхание: копия моего настоящего паспорта, фотографии, полное досье на меня, а также отчёт частного детектива по расследованию смерти моего отца. Несколько страниц мелкого, убористого текста были испещрены датами, схемами, фотографиями и пометками.

Согласно отчёту, за три недели до смерти Сергей Миронов добровольно встретился с Князем. Целью встречи было предупреждение о готовящейся провокации, способной привести к уголовному преследованию и потере бизнеса. После разговора мой отец покинул территорию компании живым. Это подтверждали записи камер наблюдения, журналы пропусков и показания сотрудников службы безопасности.

В последующие недели Сергей Миронов несколько раз пытался выйти на связь с людьми, которые могли подтвердить его слова, однако все назначенные встречи были сорваны. Двое потенциальных свидетелей бесследно исчезли, ещё один отказался давать показания вскоре после получения крупного денежного перевода.

За три дня до гибели отец передал неизвестному лицу электронный носитель с частью собранных материалов. Носитель найден не был.

Официальная версия о самоубийстве содержала многочисленные несоответствия. В отчёте были перечислены нарушения при осмотре места смерти, противоречия в заключениях экспертов, исчезнувшие вещественные доказательства и показания свидетелей, которые не вошли в материалы уголовного дела. Дело замяли.

Отдельная глава отчёта была посвящена событиям, о которых предупреждал отец.

За последние четыре года против Князя было совершено семь тщательно спланированных попыток дискредитации: срыв международных контрактов, утечки внутренней информации, подкуп сотрудников, подброшенные финансовые документы, анонимные заявления в правоохранительные органы, попытка связать компанию с контрабандой и подготовка уголовного дела по сфабрикованным доказательствам.

Несмотря на различие схем, детектив пришёл к одному выводу: все эпизоды

— Ты все знал?

Глава 42

— Что именно?

— Кто я на самом деле. Что меня зовут Тая. Что я пришла к тебе не случайно.

— Я узнал, кто ты. Но не знал, зачем ты пришла ко мне.

Он выдержал паузу, не сводя с меня взгляда.

— Я видел, что ты что-то скрываешь. Видел, как борешься сама с собой. Поэтому ждал.

— Чего?

— Что однажды ты сама расскажешь мне правду. Что перестанешь жить под чужим именем и признаешься, зачем оказалась рядом со мной.

— И ты… расследовал смерть моего отца?

— Три года назад твой отец пришёл ко мне, — сказал он, не оборачиваясь. — Сказал, что кто-то пытается меня подставить. Подготовить документы, подкупить свидетелей, упрятать за решётку. Кто — он не знал. Знал только, что дело серьёзное, и хотел предупредить. Потому что друзей, сказал он, не бросают, сколько бы лет ни прошло.

Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах то, чего никогда прежде не видела, — настоящую, незамутнённую боль.

— Через три недели его не стало. Я не верю в случайные совпадения.

Я стиснула пальцами край папки.

— Значит… Орлов соврал.

Князь нахмурился.

— Что ты сказала?

— Я встретилась с Павлом Сергеевичем Орловым… случайно. Он был вашим общим другом. Он сказал, что ты убрал моего отца, что отец хотел передать полиции документы против тебя, а ты не мог допустить, чтобы они всплыли. Он показал какие-то бумаги, фотографии, говорил так уверенно… Я поверила каждому слову.

А потом сказал, что поможет мне добиться справедливости.

— Тот, кого ты называешь Павлом Сергеевичем, — тихо произнёс Князь, — когда-то мы были друзьями. Настоящими. Прошли через многое вместе.

Его взгляд стал холоднее.

— Но однажды между нами встала женщина. Он решил, что я его предал. Не захотел выслушать. Не захотел узнать правду. Просто вычеркнул годы нашей дружбы и сделал меня своим врагом.

Мир покачнулся. Я стояла посреди кабинета, сжимая в руках папку, и внутри меня рушилось всё — все мои убеждения, вся моя месть, вся моя трёхлетняя охота за правдой, — потому что правда оказалась совсем не той, за которой я шла.

— Он использовал тебя, — сказал Князь тихо.

Глава 43

Я открыла рот, но слов не было. Только дрожащий выдох и слёзы, которые хлынули сами собой — горячие, солёные, бесконечные.

— Документы, которые ты у меня украла, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, — я сам позволил тебе их забрать. Я знал, что это ты открыла сейф. Одного моего слова было достаточно, чтобы тебя задержали ещё до того, как ты покинула здание. Но я запретил охране вмешиваться.

Я вскинула голову, не веря своим ушам.

— Что?.. Но почему?

— Потому что хотел понять, что ты будешь делать дальше. И потому что знал: ты несёшь их не себе.

— В них нет ничего, — пояснил он. — Никаких махинаций, никаких нарушений. «Меридиан» — чистая компания, которую я построил с нуля уже после того, как порвал с прошлым. Орлов рассчитывал найти там компромат, а нашёл только отчёты о благотворительных пожертвованиях. Его план провалился. Прокуратура начала проверку — но ей не за что зацепиться.

Ощущение было такое, будто меня только что вытащили из ледяной воды. Я хватала ртом воздух, пытаясь осознать услышанное: он не разорён, не уничтожен, не опозорен — он переиграл Орлова на его же поле, использовав меня как приманку. Но легче от этого не становилось.

— Ты должна была прийти ко мне сама, — сказал он наконец, и голос его прозвучал надломленно, почти устало. — Я дал тебе месяц. Подтолкнул к правде рассказав про друзей. Я надеялся, что ты расскажешь мне правду. Хотел, чтобы ты доверилась мне добровольно. Он посмотрел на меня, и в этом взгляде были одновременно и боль, и холод. — Но ты выбрала обмануть меня.

Я замотала головой, пытаясь возразить, пытаясь объяснить, что не знала, что Павел Сергеевич во всем соврал, — но слова звучали жалко, беспомощно, разбиваясь о стену его молчания.

— Столько лет, — произнёс он тихо, — я не мог понять, кто охотится за мной. А ты только что назвала мне его имя.

Он замолчал на мгновение, и по его лицу скользнула горечь от предательства человека, которого он когда-то называл другом.

— Всё это время был Орлов. Не думал, что его обида из-за Аллы зайдёт так далеко.

Он смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то, чего я не могла до конца разгадать, — не благодарность, но и не только гнев.

— Теперь, по крайней мере, я знаю, с кем воевать, — сказал он. — Это единственное, что вышло полезного из всего, что ты натворила.

Он отвернулся, собирая со стола документы обратно в сейф, и голос его стал ровнее, отстранённее.

— Дальше я разберусь сам. Без тебя.

— Игорь…

— Собирай вещи, Тая, — произнёс он. — Ты свободна. Игра окончена.

Я стояла посреди кабинета, сжимая в руках папку с правдой, которую так долго искала, и чувствовала, как внутри меня умирает что-то, чему я даже не успела дать названия. Он уже стоял у двери, собираясь уходить, когда я наконец нашла в себе силы подать голос — слабый, надтреснутый, но всё ещё живой.

— Я не знала, — прошептала я. — Клянусь тебе, я не знала, кто он на самом деле. Думала, Павел Сергеевич — просто друг отца. Думала, он хочет справедливости.

Он замер на пороге, но не обернулся.

— Это ничего не меняет, — произнёс он и вышел, закрыв за собой дверь.

Глава 44

Собрать вещи оказалось делом десяти минут — у меня никогда и не было здесь ничего своего, кроме той одежды, что купили специально для роли, которую я играла весь этот месяц. Мои личные вещи уместились в одной сумке.

Марина Петровна встретила меня в холле, когда я спускалась. Она молчала, но взгляд её — внимательный, неожиданно тёплый — говорил больше любых слов. Она знала. Может, не все детали, но достаточно, чтобы понимать: что-то в этом доме сломалось безвозвратно.

— Возьмите, — сказала она, протягивая термос. — Дорога дальняя, а вы бледная совсем.

Я не нашла в себе сил ответить — только кивнула, принимая термос дрожащими руками. Этой заботы я не ожидала и, наверное, не заслуживала.

Такси ждало у ворот. Я не оглянулась на особняк, хотя каждая клеточка

Съёмная квартира встретила меня знакомой теснотой и запахом пыли — здесь никто не жил всё это время, и воздух казался спёртым, застоявшимся, как в доме, покинутом навсегда. Я поставила сумку у порога и опустилась на пол, туда же, где сидела три года подряд среди газетных вырезок и размытых фотографий, — туда, откуда всё началось.

Телефон предательски долго молчал в кармане, прежде чем я решилась достать его и набрать номер Алисы.

— Тая? — голос подруги дрогнул от неожиданности. — Господи, ты в порядке?

— Всё кончено, — сказала я, и голос сорвался на середине фразы. — Я ушла оттуда. Насовсем.

Повисла пауза, полная невысказанных вопросов.

— Ты дома? — спросила Алиса наконец.

— В квартире, — ответила я. — Пока в квартире.

— Я еду, — сказала она без раздумий. — Не смей никуда уходить.

Она отключилась прежде, чем я успела возразить, и я осталась сидеть на полу, глядя на разложенные передо мной, всё ещё не убранные с того самого вечера бумаги — теперь казавшиеся какими-то нелепыми, детскими артефактами человека, который свято верил, что месть дает покой.

Покоя не было. Была только пустота — огромная, всепоглощающая, будто из меня вынули что-то важное, а взамен не дали ничего.

Я посмотрела на своё отражение в тёмном экране выключенного телевизора. Оттуда на меня смотрела девушка с уставшими глазами, растрёпанными волосами — но не Мира, не та уверенная, яркая незнакомка, что научилась существовать в особняке Игоря. И не совсем прежняя Тая.

Кто-то третий. Девушка, которую я пока не знала.

Глава 45

Алиса приехала через полчаса — с пакетом продуктов, который тут же принялась разбирать на кухне, будто бытовая суета могла заполнить пустоту, повисшую в комнате. Она не задавала вопросов сразу, за что я была ей благодарна больше, чем могла выразить словами, — просто заварила чай, села рядом на пол и обняла меня, позволяя молчать столько, сколько потребуется.

— Я думала, что потеряла тебя, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Ты хоть представляешь, что я пережила за эти недели? Каждый твой звонок, каждое молчание — я до дрожи боялась, что следующей вестью станет то, что тебя больше нет.

— Прости, — сказала я тихо, чувствуя новый укол вины поверх уже существующей боли.

— Не извиняйся, — она сжала мою руку крепче. — Просто расскажи мне. Я не буду осуждать, обещаю.

Я рассказала — сбивчиво, урывками, стараясь не тонуть в подробностях, которые причиняли слишком много боли: про Орлова, про документы, про то, как поверила лжи и предала человека, который, оказывается, всё это время знал правду о ней, но продолжал защищать.

Алиса слушала молча, лишь однажды охнув, когда я дошла до момента с сейфом и папкой, которую он положил передо мной сам.

— Так он знал? — переспросила она, не веря своим ушам. — Всё это время?

— С первой недели, — подтвердила я.

— Господи, Тая, — прошептала она, крепче сжимая мою руку. — Как же тебе, наверное, было тяжело.

— Да, — прошептала я, чувствуя, как к горлу снова подступает ком.

Она не стала продолжать эту мысль дальше, видя, что удар и без того попал точно в цель. Вместо этого притянула меня ближе, и мы просидели так ещё долго, пока чай в кружках не остыл окончательно.

Простые слова, лишённые осуждения или попытки разложить всё по полочкам, подействовали сильнее любых утешений — я почувствовала, как внутри что-то на мгновение отпускает, позволяя дышать чуть свободнее.

Мы просидели так ещё долго, пока чай в кружках не остыл окончательно, и я, глядя на разложенные вокруг, всё ещё не убранные с того самого вечера трёхлетней давности бумаги, вдруг поняла, что не хочу оставаться здесь — среди этих призраков прошлого, среди вырезок и фотографий, которые привели меня к катастрофе.

— Мне нужно к маме, — сказала я тихо, будто озвучивая мысль впервые для самой себя.

Алиса кивнула, не пытаясь отговорить или что-то советовать, — просто помогла собрать нужные вещи и проводила меня на вокзал следующим же утром.

Глава 46

Я сидела в поезде, глядя, как за окном проплывают серые облака, и впервые за долгое время позволила себе просто ни о чём не думать — только смотреть, как мелькают столбы, как темнеет небо к вечеру.

Мама встретила меня на перроне — маленькая, теплая женщина, чьи руки пахли всё той же ванилью, что и двадцать лет назад, когда она пекла печенье по выходным, пока отец работал над очередным проектом в соседней комнате. Она обняла меня крепко, без единого вопроса, хотя в её глазах читалась тревога — она знала лишь то, что дочь взяла долгий отпуск и уехала в Москву по каким-то «личным делам», не подозревая ни о трёхлетнем расследовании, ни об аукционе, ни о человеке, чьё имя я теперь боялась произносить вслух даже мысленно.

— Ты похудела, — было первое, что она сказала, отстранившись и вглядываясь в моё лицо с материнской, всё замечающей внимательностью. — И глаза совсем не твои.

— Устала, — сказала я. — Просто устала.

Она не стала настаивать — просто взяла мою сумку и повела домой, туда, где пахло старым деревом, книгами отца, всё ещё стоящими на полках нетронутыми, и той особой, невосполнимой тишиной, что поселилась в доме после его смерти три года назад.

Первые два дня я почти не выходила из своей старой детской комнаты. Спала подолгу, урывками, просыпаясь от снов, в которых мелькали то тёмный кабинет с камином, то лицо Игоря, застывшее в дверях с папкой в руках, то голос Орлова, звучащий из телефонной трубки. Мама приносила еду, которую я едва трогала, садилась на край кровати, гладила по волосам, ничего не спрашивая, — и от этого ненавязчивого тепла хотелось плакать сильнее, чем от любых расспросов.

На третий вечер, когда за окном уже стемнело и дом погрузился в привычную вечернюю тишину, я спустилась на кухню и застала маму за штопкой старого свитера.

— Расскажи мне, — сказала она тихо, не поднимая глаз от иглы. — Не всё. Только то, что сможешь.

Я села напротив, глядя, как её пальцы уверенно продевают нитку сквозь ткань, и вдруг поняла, что больше не могу держать это в себе — ни горе, ни вину, ни ту чудовищную путаницу чувств, что разрывала меня изнутри последние недели.

— Я думала, что нашла того, кто виноват в смерти папы, — начала я,

Мама отложила шитьё и посмотрела на меня — без осуждения, без вопросов, требующих немедленных ответов, — просто ждала, давая мне пространство сказать столько, сколько я была готова.

И тогда прорвалось всё сразу.

Слёзы, которые я держала взаперти с той самой ночи в кабинете, хлынули потоком — по отцу, по всем этим годам одиночества и мести, по глупой, наивной надежде, что она может быть счастлива с человеком, которого пришла уничтожить, по собственной непростительной ошибке, которую уже нельзя было исправить простым извинением. Я плакала так, как не плакала даже в день похорон отца — тогда я была слишком занята сбором улик, слишком сосредоточена на плане, чтобы позволить себе настоящее, разрушительное горе.

Мама притянула меня к себе, как в детстве, и просто держала, пока рыдания не начали стихать сами собой, оставляя после себя ту особую, звенящую пустоту, что приходит только после того, как выплачешь всё, что копилось годами.

Глава 47

— Когда ты была маленькой, — сказала она наконец, всё ещё гладя меня по волосам, — твой отец ушёл из их совместного бизнеса. Игорь и Павел остались, а он — нет. Сказал тогда, что не хочет, чтобы дочь росла в тени сомнительных сделок. Что семья важнее денег.

Я подняла голову, глядя на неё с недоверием.

— Ты знала Игоря? — спросила я тихо.

— Знала, — кивнула мама. — Твой отец не просто работал с Князевым. Он любил его, как младшего брата. Когда ты была совсем маленькой, они почти жили у нас — и Игорь, и Павел. Все праздники вместе, все беды вместе. А потом… что-то случилось между ними. Отец не рассказывал подробностей — говорил только, что Павел изменился, стал злым, одержимым чем-то, а Игорь, наоборот, пытался всё исправить.

— Почему ты не рассказала мне этого раньше? — прошептала я.

— Потому что не знала, что это важно, — ответила мама просто. — Думала, что всё это давно в прошлом — просто старая история из жизни твоего отца, которая никогда больше не коснётся ни его, ни тебя.

— Что мне теперь делать? — спросила я, чувствуя себя потерянной, как в детстве, когда не знала правильного ответа на уроке.

Мама помолчала, обдумывая ответ так же неторопливо, как обычно вдевала нитку в иголку.

— Дай ему время, — сказала мама, будто читая мои мысли. — Время лечит не всё, но многое.

— А если не вылечит? — спросила я тихо. — Если он никогда не сможет меня простить?

Мама вздохнула, и в этом вздохе было столько прожитой мудрости, что я невольно замолчала, ожидая ответа.

— Тогда ты будешь знать, что сделала всё, что могла, — сказала она. — Иногда этого достаточно, даже если не получаешь того результата, на который надеялась.

Она поднялась, отложив шитьё в сторону, и подошла к окну, за которым уже совсем стемнело.

— Оставайся здесь столько, сколько нужно, — добавила она, не оборачиваясь.

Я осталась у мамы на неделю.

Дни текли медленно, наполненные простыми, почти забытыми ритуалами: утренний чай на кухне, долгие прогулки по заснеженному саду, вечера за старыми фотоальбомами, которые мама доставала одну за другой, словно знала, что мне это нужно, — снимки отца молодого, смеющегося, ещё не обременённого тайнами, которые в итоге его погубили.

На одном из пожелтевших снимков стояли трое — молодые, счастливые. В одном я узнала Князя, в другом — Орлова, а между ними, обнимая обоих за плечи, улыбался мой отец. Они ещё не знали, чем закончится их дружба через двадцать лет.

Я долго смотрела на эту фотографию, пытаясь разглядеть в лицах юных мужчин семена той трагедии, что разыграется двадцать лет спустя, — но видела только троих друзей, ничего не подозревающих о будущем, улыбающихся в объектив старого фотоаппарата.

К концу недели что-то во мне начало меняться — не заживать полностью, но хотя бы перестраиваться, укладываться в форму, с которой можно было жить дальше. Горе по отцу, вина перед Игорем, потерянная любовь — всё это никуда не делось, но перестало быть парализующим, превратившись в тяжёлый, но переносимый груз.

Пора было возвращаться.

Глава 48

Я вернулась домой. Снова ходила на работу, снова перебирала старые чертежи, снова вдыхала запах штукатурки и растворителя, который когда-то казался мне самым родным на свете. Со стороны, вероятно, могло показаться, что я просто вернулась к прежней жизни. Но внутри всё было иначе — будто я носила эту прежнюю жизнь, как чужое, слегка узкое пальто, из которого давно выросла, сама того не заметив. Даже любимая работа больше не приносила того успокоения, которое давала раньше.

Неделя у мамы дала мне передышку, но не принесла покоя. Я пыталась вернуться к работе — пришла в мастерскую, разобрала накопившиеся заказы, даже взялась за новый проект, — но мысли были далеко. Перед глазами стояло его лицо, когда он сказал: «Ты свободна. Игра окончена». Я слышала эту фразу снова и снова, и каждый раз она резала, как в первый.

По вечерам я включала новости. Первые недели заголовки пестрели алармистскими прогнозами: «Проверка деятельности холдинга Князева продолжается», «Инвесторы в напряжённом ожидании». Но постепенно тон новостей менялся. «Прокуратура не выявила нарушений в деятельности компании «Меридиан»«, — сообщил один из деловых порталов спустя две недели. «Обвинения оказались беспочвенными», — вторил другой источник. К концу третьей недели появилась заметка о том, что холдинг восстановил утраченные позиции быстрее, чем ожидали аналитики, а некая утечка информации, послужившая началом проверки, сейчас расследуется отдельно как возможная попытка недобросовестной конкуренции.

Князь вышел из этой войны победителем — как он и обещал.

А Орлов — Орлов никуда не делся.

Я находила его на фотографиях с деловых форумов, с благотворительных приёмов, с каких-то политических мероприятий — всё такой же безупречный, представительный, с той же приветливой, отеческой улыбкой, что когда-то так легко меня обманула. Ни намёка на разоблачение, ни капли подозрения в его сторону. Он продолжал жить своей прежней, успешной жизнью, будто ничего не произошло, будто три года назад он не отдал приказ, оборвавший жизнь моего отца, будто это не он методично разрушал репутацию человека, которого я, вопреки всему, всё ещё любила.

Я смотрела на него — и чувствовала, как внутри закипает ярость. Он всё ещё был на свободе. Он всё ещё улыбался.

Однажды вечером я выключила телевизор и долго сидела в тишине, глядя на своё отражение в тёмном

Я не могу просто оставить это так. Не могу позволить ему продолжать жить, будто ничего не случилось, пока Игорь расхлёбывает последствия чужой мести, а память отца остаётся неотомщённой.

Нужны были доказательства, которые нельзя оспорить, исказить или списать на эмоции обиженной женщины.

Мне нужно было заставить его сказать правду вслух — и записать каждое слово.

Решение созрело быстро. План был рискованным — почти таким же рискованным, как тот, что привёл меня в «Элизий», — но другого пути я не видела. Я должна была встретиться с Орловым. Должна была заставить его говорить. И записать каждое слово.

Легенда должна была быть убедительной. Я — напуганная женщина, которую Князь вышвырнул из дома, когда раскрыл её обман. Я боюсь его мести, ищу защиты, не знаю, куда бежать. И у меня есть то, что может заинтересовать Орлова: новый компромат на Князя — документы, которые я якобы успела скопировать до того, как меня разоблачили.

Глава 49

Телефон Орлова у меня был — тот самый номер, по которому он звонил мне раньше. Я набрала его, чувствуя, как сердце колотится в груди.

— Павел Сергеевич, — сказала я, когда он ответил, и постаралась, чтобы голос дрожал ровно настолько, насколько нужно. — Это Тая. Мне нужна ваша помощь. Князь всё знает. Он выгнал меня. Я боюсь, что он... что он сделает со мной то же, что сделал с отцом.

В трубке повисла пауза — долгая, напряжённая. Я слышала его дыхание.

— Чего ты хочешь? — спросил он наконец.

— Встретиться. Я не могу говорить по телефону. У меня есть кое-что — документы, которые я не успела передать вам в прошлый раз. Они могут помочь. Но мне нужна защита. Мне нужно где-то спрятаться.

Снова пауза. Я затаила дыхание, молясь, чтобы он клюнул. А потом он произнёс:

— Хорошо. Завтра в полдень. Там же, где мы встретились. Приходи одна.

Я положила трубку и выдохнула — резко, судорожно. Первый шаг сделан. Завтра в полдень я встречусь с убийцей моего отца. И если всё пройдёт так, как я задумала, — он сам расскажет мне то, что я хочу услышать.

Глава 50

Я пришла на пятнадцать минут раньше.

Кофейня на окраине встретила меня тем же запахом корицы и пережжённого кофе, что и в прошлый раз, — будто время здесь остановилось, застыло в ожидании нашей новой встречи. Только теперь всё было иначе — я больше не была наивной девушкой, которую легко обмануть. В кармане плаща лежал диктофон — маленький, незаметный, купленный вчера в магазине электроники. Я проверила его трижды перед выходом из дома, боясь, что современная техника подведёт меня именно тогда, когда это будет иметь значение больше всего.

Орлов появился, как всегда, вовремя — в тёмном пальто, с той же располагающей полуулыбкой, что когда-то так легко убедила меня довериться ему.

— Тая, девочка моя, — произнёс он, садясь напротив и накрывая мою ладонь своей. Прикосновение было тёплым, почти отеческим. — Ты выглядишь ужасно. Он что-то сделал с тобой?

Я опустила глаза, изображая страх, — ресницы дрогнули, плечи сжались. Сыграть напуганную женщину оказалось проще, чем я думала: достаточно было вспомнить, как дрожали мои пальцы в первую ночь в особняке, и позволить этому воспоминанию затопить всё тело.

— Выгнал, — сказала я тихо. — Как только понял, что это я украла документы. Даже слушать не стал.

— Типично для него, — произнёс Орлов, и в голосе прорвалась застарелая, неприкрытая злоба. — Использует людей, а потом выбрасывает, будто они ничего не стоят.

— У меня есть кое-что ещё, — сказала я, поднимая на него взгляд. — Но сначала мне нужны гарантии. Что если он узнает о моей роли, вы меня защитите. Я потеряла всё, ради чего ввязалась в это. Мне нужно знать, что не зря.

— Разумеется, — ответил он без промедления. — Ты не одна в этой борьбе, Тая.

— В какой борьбе? — спросила я тихо. — Вы говорили о справедливости для моего отца. Но мне начинает казаться, что дело не только в этом.

Он помолчал, изучая меня долгим, оценивающим взглядом, а потом усмехнулся — горько, устало.

— Наблюдательная, — сказал он. — Хорошо. Раз уж мы партнёры, ты заслуживаешь знать всё.

Он откинулся на спинку стула, и в его позе появилась странная, почти облегчённая расслабленность человека, слишком долго носившего маску.

— Пятнадцать лет я смотрел, как Игорь строит свою безупречную империю, — начал он. — Легальный бизнес, репутация, уважение — всё то, чего я лишился после нашего разрыва. И знаешь, что самое обидное? Он даже не замечал меня все эти годы. Жил своей жизнью, будто я — просто неприятное воспоминание из прошлого.

— Из-за чего вы поругались? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Из-за моей жены, — произнёс он после паузы, и в его голосе впервые прорвалась настоящая, неприкрытая боль.

— Что случилось? — спросила я тихо, стараясь, чтобы вопрос прозвучал сочувственно, а не с нетерпением.

— Я застал их, — сказал он. — Свою жену — полуобнажённую, в его доме, поздно ночью. Не знаю, что произошло до того, как я вошёл, но достаточно было того, что я увидел. А потом, когда всё раскрылось, выяснилось, что он сам добивался её месяцами, а после того, как получил своё, — бросил, будто мусор.

— И с тех пор вы…

— С тех пор я делаю всё, чтобы он почувствовал хоть малую часть того, что чувствовал я, — сказал Орлов, и в его глазах вспыхнуло что-то по-настоящему тёмное. — Годами. По крупицам. Срываю сделки, подкупаю нужных людей, распускаю слухи в нужных кругах — всё, что могло замедлить его, лишить покоя, напомнить, что за всё приходится платить.

Глава 51

Я смотрела на него и с некоторым удивлением осознавала: передо мной сидел не тот холодный, расчётливый стратег, каким он казался в нашу первую встречу в туалете кафе. Двадцать лет сдерживаемой обиды, судя по всему, весили тяжелее, чем его привычная осторожность, — а редкая возможность выговориться перед кем-то, кто не осуждал, а слушал с сочувствием, оказалась соблазном, перед которым даже такой человек, как он, не смог устоять.

— А документы, которые я украла? — спросила я. — Это тоже было частью этого плана?

— Последний, решающий удар, — подтвердил он с мрачным удовлетворением. — Жаль, что не сработал. Но я найду другой способ.

— А мой отец? — спросила я тише, чувствуя, как голос предательски дрогнул уже не от притворства. — Вы правда верите, что Игорь причастен к его смерти?

Орлов помолчал, и что-то в его лице на мгновение стало менее уверенным.

— Я не знаю наверняка, — произнёс он наконец. — Может быть, причастен. Может, нет. Но зная Игоря, я не удивился бы ни тому, ни другому.

— Тогда почему вы были так уверены, когда рассказывали мне это в первую нашу встречу? — спросила я, не сумев скрыть горечи в голосе.

— Потому что уверенность — это то, что тебе было нужно услышать, — ответил он спокойно. — Сомневающийся союзник — плохой союзник, Тая. А мне требовалась твоя помощь.

Он произнёс это буднично, почти без эмоций, и от этого расчётливого равнодушия внутри у меня похолодело сильнее, чем от любого прямого обвинения.

Я опустила взгляд на свою чашку, чувствуя, как внутри поднимается волна настоящей, уже не наигранной тошноты. Три года я гналась за призраком справедливости, а всё это время моей болью просто удобно пользовались — сначала неизвестность, потом этот человек, безжалостно превративший моё горе в оружие.

Нужно было закончить разговор, не выдав себя.

— У меня есть доступ к его переписке с некоторыми партнёрами, — сказала я, заставляя голос звучать деловито, хотя внутри всё сжималось от отвращения к собственной лжи. — Мне нужно время, чтобы скопировать всё аккуратно, не вызывая подозрений. Дайте мне неделю.

— Хорошо, — кивнул Орлов, явно удовлетворённый моей предусмотрительностью.

— Мне пора, — сказала я, поднимаясь. — Не хочу, чтобы меня заметили здесь дольше необходимого.

— Разумеется, — Орлов тоже поднялся, придерживая меня за локоть на прощание. — Я буду ждать твоего звонка.

Я кивнула, заставляя себя улыбнуться, прежде чем выйти из кофейни на промозглый декабрьский воздух.

Только завернув за угол, вне пределов видимости из окна, я позволила себе прислониться к стене и наконец выключить диктофон дрожащими пальцами.

Готово. Всё было готово — оставалось только решить, куда нести эту запись дальше.

Глава 52

Я стояла у стены ещё несколько минут, прижимая окоченевшие пальцы к карману, где лежал диктофон. Все получилось. Этого хватит. Конечно не для того, чтобы посадить его — пока нет, — но для того, чтобы начать расследование. Для того, чтобы кто-то, обладающий властью, наконец посмотрел на Орлова не как на респектабельного бизнесмена, а как на человека, который годами планомерно уничтожал своего врага.

Я дошла до дома пешком, не чувствуя холода. В квартире села за стол, достала диктофон и подключила его к ноутбуку. Создала копию записи на компьютере, потом ещё одну — на флешке, потом отправила файл Алисе с коротким сообщением: «Сохрани. На всякий случай».

Теперь — самое сложное. Решить, куда её нести.

Полиция. Самый очевидный, самый правильный путь. Я могла бы прийти в участок завтра утром, положить запись на стол и рассказать всё — про отца, про «Элизий», про Орлова. Но что, если у него есть связи? Что, если у него везде есть люди, готовые замять скандал? Что, если запись признают недостаточной уликой, а меня — обиженной женщиной с поддельным паспортом?

Князь. Он знает, как с ним бороться. У него есть юристы, связи, опыт. Но захочет ли он вообще меня слушать после всего, что я сделала.

Он дал мне правду. Теперь я должна дать ему оружие. Даже если он никогда меня не простит. Даже если он возьмёт эту запись и снова укажет мне на дверь.

Решение пришло не как озарение — как холодная, ясная уверенность, похожая на ту, что вела меня три года назад, когда я покупала парик и фальшивый паспорт. Только теперь я шла не разрушать.

Я открыла телефон и нашла его номер. Пальцы дрожали, но я набрала сообщение:

«Мне нужно встретиться. У меня есть кое-что, что ты должен услышать. Это касается Орлова. Я хочу, чтобы справедливость восторжествовала. Тая».

Я нажала «отправить» и отложила телефон экраном вниз, чувствуя, как сердце колотится в груди. Ответ он или нет. Но я сделала всё, что могла.

Теперь оставалось только ждать.

Глава 53

Он не ответил на сообщение. Ни через час, ни через два, ни к утру. Я прождала до рассвета, то и дело проверяя телефон, — но экран оставался пустым.

Утром я всё же заставила себя выйти из дома. Работа не ждала, и я погрузилась в чертежи, пытаясь отвлечься. Но мысли снова и снова возвращались к диктофону, к флешке в ящике стола, к записи, которая могла изменить всё.

Через два дня он позвонил.

— Я получил твое сообщение. Что у тебя есть?

Голос звучал ровно, без эмоций — тот самый деловой, холодный тон, которым он разговаривал с партнёрами по бизнесу.

— Запись разговора с Орловым, — я, старалась, чтобы голос звучал так же ровно. — Он признаётся в том, что годами вредил тебе. Рассказывает о мотивах. Этого достаточно, чтобы начать расследование.

Пауза.

— Приезжай завтра в офис. В полдень. Знаешь адрес?

— Знаю.

— Тогда до завтра.

Он отключился.

На следующий день, ровно в полдень, я стояла перед стеклянными дверями его офиса. Охрана проводила меня наверх. Секретарша попросила подождать и скрылась за дверью. Я сидела, сжимая в руках конверт с флешкой, и пыталась унять дрожь.

Дверь открылась, и он вышел — в безупречном сером костюме, собранный, холодный. Кивнул в сторону кабинета.

— Проходи.

Я вошла. Кабинет — строгий, функциональный, без роскоши. Только стол, кресла, панорамное окно.

— Показывай, — сказал он, опускаясь в кресло.

Я включила запись. Мы слушали молча все сорок минут. Голос Орлова заполнял кабинет, и я видела, как лицо Князя меняется. Сначала — холодная сосредоточенность. Потом — горечь. А когда Орлов произнёс: «Я делаю всё, чтобы он почувствовал хоть малую часть того, что чувствовал я», — Князь закрыл глаза и сжал переносицу пальцами.

Когда запись закончилась, он долго молчал.

— Ты понимаешь, что он может сказать, что это смонтировано? — спросил он наконец.

— Понимаю. Но у меня есть оригинал, и я готова свидетельствовать. А ещё у него есть мотив — он сам его озвучил.

Он повернулся ко мне.

— Зачем ты это сделала? — спросил он тихо. — Ты понимаешь, что это было опасно? Если бы он заподозрил тебя, если бы понял, что ты записываешь...

— Понимаю. Но я должна была. Просто обязана была хоть немного исправить то, что натворила.

Он снова замолчал. А потом протянул руку.

— Дай мне флешку. Я передам её юристам.

Я отдала конверт, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись.

— Хорошо, я приду куда угодно.

Он кивнул и отвернулся к окну. Я поднялась и пошла к двери, но у порога остановилась.

— Игорь, — сказала я тихо. Он не обернулся. — Спасибо, что выслушал.

Он не ответил. Но когда я вышла в приёмную, секретарша вдруг окликнула меня.

— Подождите. Господин Князев просил передать вам вот это.

Она протянула мне небольшой плоский свёрток — плотную бумагу, перевязанную тонкой бечёвкой. Я развернула его уже в лифте. Внутри лежала заколка — старая, серебряная, с крошечной царапиной на боку. Та самая, которой я закалывала волосы в первую ночь в особняке, перед тем как надеть парик. Я потеряла её тогда и потом, сколько ни искала, так и не нашла.

Оказывается, он нашёл.

К заколке была приколота короткая записка, написанная его резким, угловатым почерком. Всего несколько слов: «Ты забыла. Это твоё».

Я сжала заколку в ладони и вышла из лифта на первый этаж. За окнами падал редкий снег. Я постояла минуту у стеклянных дверей, глядя на улицу, а потом спрятала заколку в карман плаща и вышла наружу.

Глава 54

Дни после встречи в офисе тянулись медленно, как выздоровление после долгой болезни — вроде бы всё уже позади, но тело ещё помнит каждую рану и не верит, что боль отступила.

Я вернулась к работе. Мастерская встретила меня привычным запахом растворителя и старого дерева, и я с головой ушла в новый проект — реставрацию дверей девятнадцатого века, снятых с какого-то купеческого особняка.

Заколка лежала в ящике прикроватной тумбы. Каждое утро я доставала её, вертела в пальцах и клала обратно. Не носила — боялась потерять снова, — но сам факт, что она у меня есть, придавал странную, почти суеверную уверенность: ничего не кончено. По крайней мере, не всё.

Об аресте Орлова я узнала от Алисы.

— Ты новости вообще смотришь? — спросила она, врываясь в трубку без приветствия.

— Нет. А что?

— Включи.

Я включила телевизор и увидела его. Орлов стоял на ступенях здания суда, окружённый журналистами, и лицо его больше не было ни респектабельным, ни уверенным. Он выглядел уставшим, загнанным, и только глаза — те самые холодные, расчётливые глаза, которые я запомнила навсегда, — всё ещё горели злобой.

«...возбуждено уголовное дело по статье „Мошенничество в особо крупном размере“ и „Воспрепятствование предпринимательской деятельности“. Павлу Сергеевичу Орлову предъявлены обвинения...»

Дальше я не слушала. Опустилась на диван и просто сидела, глядя в экран, пока Алиса в трубке что-то говорила — я не разбирала слов. Дело началось. То, что я записала, сработало.

Через два дня мне пришла повестка. Я вызывалась свидетельницей.

Суд назначили на пятнадцатое декабря. Всё это время я жила как во сне — работала, ела, спала, отвечала на звонки, но мысли мои были там, в будущем, в зале суда, где мне предстояло снова встретиться с Орловым и с Князем.

Глава 55

В день заседания я проснулась затемно. Долго стояла перед зеркалом, выбирая одежду, — не для красоты, а для уверенности, которой мне так не хватало. Остановилась на тёмно-синей блузке с закрытым воротом и джинсах. Заколку, помедлив, всё же взяла с собой — положила в карман джинс.

Здание суда встретило меня холодным светом люминесцентных ламп и запахом казённой мебели. Я шла по длинному коридору, сжимая в руках повестку, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

В зале уже собрались люди. Юристы Князя — трое мужчин в безупречных костюмах, — пара журналистов, несколько человек, которых я не знала. Орлов сидел на скамье подсудимых, и, когда я вошла, он поднял на меня взгляд. В этом взгляде не было ни мольбы, ни раскаяния — только холодное презрение. Я выдержала его. Впервые за всё время — выдержала.

А потом я увидела Князя.

Он сидел в первом ряду, с краю, в тёмно-сером костюме, и смотрел прямо перед собой. Он не обернулся, когда я вошла, но я знала, что он заметил меня, — по тому, как чуть дрогнула его челюсть, как пальцы сжались на подлокотнике кресла. Он был здесь. Он пришёл.

Заседание началось. Меня вызвали первой из свидетелей. Я подошла к трибуне, чувствуя на себе десятки взглядов, и положила перед собой диктофон. Запись включили, и голос Орлова заполнил пространство. Я смотрела на судью, на присяжных, на юристов и повторяла про себя только одно: «Я делаю это ради отца. Ради справедливости. Ради него».

Когда запись закончилась, адвокат Орлова попытался оспорить её подлинность. Но у Князя были эксперты, были оригиналы, были другие свидетели — люди, которых детектив Князя помог найти. Те, кто работал на Орлова и ушёл от него с обидой. Те, кто знал о его махинациях, но боялся говорить, пока не появилась защита.

Судья объявил перерыв до следующего заседания. Орлова увели. Я вышла в коридор на ватных ногах и остановилась у окна, пытаясь отдышаться.

— Тая.

Я обернулась. Князь стоял в нескольких шагах от меня и выглядел уставшим.

— Ты справилась, — сказал он.

— Мы справились.

Он хмыкнул — коротко, почти беззвучно, — и сунул руки в карманы брюк.

— Ты голодная? — спросил он, кивая в сторону выхода. — Пока суд совещается, можем перекусить где-нибудь поблизости. Не знаю, как ты, а я с утра ничего не ел.

Вы правы, «устал» не вяжется с вопросом «Ты волновался?». Давайте уберём лишнее и оставим только то, что работает — про адвокатов и нехватку времени.

— Ты волновался? — спросила я, не удержавшись.

— Не было времени. Адвокаты замучили, даже кофе нормально выпить не дали.

Я невольно улыбнулась. Он заметил — и ничего не сказал, только чуть дольше задержал на мне взгляд, прежде чем направиться к выходу.

— Идём, — бросил он через плечо. — Здесь за углом есть приличное место. Кормят сносно.

Я пошла за ним. До приговора оставалось несколько часов. А пока мы просто шли по коридору — не враги, не союзники, не любовники. Просто двое людей, которые слишком много пережили, чтобы делать вид, что ничего не было.

Глава 56

Мы вышли из здания суда на заснеженную улицу. Декабрьский ветер обжигал щёки, и я невольно поёжилась, кутаясь в пальто.

Кафе за углом оказалось маленьким, почти пустым — старомодные деревянные стулья, клетчатые скатерти, запах свежей выпечки и кофе. Мы сели у окна, глядя на падающий снег. Официантка принесла меню и исчезла, не задавая лишних вопросов.

— Мне нравится. Здесь уютно и тихо.

Он хмыкнул — почти одобрительно — и углубился в меню.

Заказ сделали быстро: ему — стейк и чёрный кофе, мне — овощной суп и травяной чай. Пока ждали, молчали. Но это молчание было не таким, как в первые дни, когда каждое слово было ходом в игре. Теперь в нём не было напряжения — только усталость и странное, хрупкое спокойствие.

— Как твоя работа? — спросил он, когда принесли заказ.

— Реставрирую двери. Девятнадцатый век, красное дерево, почти рассыпались. Но начальница говорит, что под всей этой грязью — здоровое дерево.

— Интересная работа.

Мы ели молча, но это молчание было уютным. Я ловила себя на мысли, что хочу, чтобы этот обед длился дольше, чем положено.

Когда допили кофе, он взглянул на часы.

— Пора возвращаться. Приговор могут огласить в любой момент.

Мы вернулись в здание суда. В коридоре уже собралась небольшая толпа — журналисты, адвокаты, какие-то люди, которых я не знала. Князь шёл впереди, и толпа расступалась перед ним, как всегда.

В зале я села на прежнее место. Приговор должны были огласить с минуты на минуту. Я сложила руки на коленях и стала ждать.

Зал постепенно заполнялся. Гул голосов нарастал, но я почти не слышала его — всё моё внимание было сосредоточено на пустующем кресле судьи и человеке, который сидел через несколько рядов от меня. Князь не оборачивался, не смотрел в мою сторону, но я чувствовала его присутствие — так же, как чувствовала всегда.

Орлова ввели в зал. Он выглядел хуже, чем на прошлом заседании, — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, но всё ещё держал спину прямо.

— Встать, суд идёт!

Мы поднялись. Судья — пожилая женщина в очках, с усталым, но внимательным лицом — заняла своё место и начала читать приговор. Я слушала, затаив дыхание.

«...признать виновным по статье...»

Она перечисляла статьи, эпизоды, даты. Мошенничество. Фальсификация документов. Умышленная дискредитация деловой репутации. Распространение заведомо ложных сведений и т. д.

Голос судьи звучал монотонно, но каждое слово отдавалось у меня в груди. Я смотрела на Орлова и видела, как его лицо меняется — от холодного презрения к усталой обречённости. Он не каялся. Просто понимал, что проиграл.

«...назначить наказание в виде лишения свободы сроком на...»

Я не запомнила точную цифру. Кажется, пять лет. Или семь. Это было не важно. Важно было другое: справедливость восторжествовала. Мой отец не дожил до этого дня, но его убийца больше не был свободен.

Когда судья закончила чтение, зал взорвался гулом. Журналисты бросились к выходу, адвокаты что-то обсуждали, кто-то хлопал Князя по плечу. Он принимал поздравления с тем же непроницаемым лицом, что и всегда, — но я видела, как расслабились его плечи.

Я не стала подходить к нему. Не хотела мешать, не хотела, чтобы кто-то из журналистов связал моё лицо с этой историей. Просто вышла из зала и остановилась у окна в коридоре.

Через несколько минут рядом со мной остановился он.

— Всё кончено. Орлов получил то, что заслужил.

— Да.

Он помолчал, глядя на снег за окном.

— Твой отец был бы рад, — добавил он. — Тому, что ты сделала. И тому, что ты здесь.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня — без холода, без дистанции. Просто усталый человек, который только что закончил войну, длившуюся слишком долго.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь... — он чуть усмехнулся, —...будем жить дальше.

Глава 57

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь... — он чуть усмехнулся, —...будем жить дальше.

Я кивнула. Мы стояли у окна в опустевшем коридоре суда, и за стеклом падал снег — густой, декабрьский, заметающий всё, что было до.

— У меня есть предложение, — произнёс он вдруг.

— Опять?

— На этот раз без игр. — Он вскинул руки ладонями вверх, будто сдаваясь без боя. — Поехали ко мне. Марина Петровна, кажется, соскучилась. И у неё там, если я не ошибаюсь, припасён яблочный пирог.

— Ты приглашаешь меня на пирог?

— Я приглашаю тебя отметить. Просто ужин. Ты, я и пирог.

— Уговорил. Только если пирог действительно яблочный.

— Обещаю.

К дому подъехали уже в сумерках. Снег усилился, и дворники едва справлялись с белой пеленой на лобовом стекле. Князь заглушил мотор и пару секунд сидел неподвижно, глядя на заснеженные ворота.

— Замёрзла?

— Немного.

— Сейчас согреешься.

Особняк встретил нас теплом и запахом яблочного пирога, доносившимся из кухни. Марина Петровна, вопреки обычной сдержанности, всплеснула руками при виде меня и улыбнулась.

— С возвращением, — сказала она негромко. — Я надеялась, что вы приедете.

— Спасибо, — ответила я, чувствуя, как внутри что-то оттаивает.

Она кивнула и исчезла в коридоре, а Князь проводил её взглядом.

— Располагайся, — бросил Князь, снимая пальто и протягивая его горничной. — Я сейчас.

Он скрылся в кабинете, а я прошла в малую гостиную — ту самую, где когда-то, целую вечность назад, он заставил меня снять платье перед камином.

Камин горел, на низком столике уже стояли два прибора, бутылка вина и ваза с фруктами. Марина Петровна, судя по всему, готовилась к нашему приезду заранее.

Через несколько минут появился Князь — без пиджака, в рубашке с расстёгнутым воротом, — и, окинув взглядом накрытый стол, удовлетворённо кивнул.

— Пирог будет позже, — сказал он. — Сначала ужин.

Мы сели друг напротив друга. Первые минуты прошли почти в тишине — только стук приборов да редкие, ничего не значащие фразы о погоде, о пробках, о судебной волоките. Но постепенно напряжение, которое я привыкла ощущать в его присутствии, начало ослабевать. Словно мы оба устали от войны и теперь не знали, как вести себя в мирное время.

— Расскажи мне о своём отце, — вдруг произнёс он, откладывая вилку. — О том, каким ты его знала.

Глава 58

Я помолчала, собираясь с мыслями. Воспоминания об отце всё ещё причиняли боль — тупую, привычную, ставшую почти частью меня самой за эти годы, — но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Светлая грусть, может быть. Или благодарность за то, что кто-то хочет услышать о нём.

— Он был смешным, — сказала я наконец, и голос дрогнул на этом слове. — Не в смысле шуток — хотя шутил он ужасно, — а в смысле… он всегда находил повод для радости. Даже когда денег не было, даже когда заказы срывались. Приходил домой, ставил пластинку и танцевал с мамой на кухне.

Князь слушал, не перебивая. Его взгляд стал мягче — я впервые

— Он научил меня рисовать, — продолжила я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Не просто линии, не просто чертежи — он учил меня видеть. Говорил: «Смотри не на дом, смотри на то, как тень падает на стену. Вот что делает здание живым».

— Он любил своё дело.

— Очень.

Повисла тишина — не тяжёлая, но и не лёгкая. Двое людей, связанных одним человеком, которого больше нет, и одной болью, которая всё ещё не утихла до конца.

Марина Петровна внесла пирог — высокий, золотистый, с хрустящей корочкой, от которого по комнате поплыл запах корицы и печёных яблок. Поставила на стол, метнула на меня короткий, одобрительный взгляд и исчезла, прикрыв за собой дверь.

Князь сам отрезал мне кусок и подвинул тарелку ближе.

— Ешь. Она обидится, если не попробуешь.

Я отломила вилкой край и поднесла ко рту. Тесто таяло на языке.

— Это потрясающе.

Я съела два куска, прежде чем поняла, что впервые за долгое время чувствую вкус еды, а не просто заглатываю её, чтобы не упасть в голодный обморок.

— А как там лиса? — спросила я, вдруг вспомнив о зоопарке. — Всё ещё делает вид, что заправляет вольером?

— Хуже. Теперь считает, что заправляет всем моим расписанием. Отказывается есть, если я опаздываю больше чем на десять минут.

— Требовательная особа.

— Вся в одну мою знакомую, — сказал он, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти нежное, отчего я поспешила отвести глаза к своему бокалу.

Разговор тёк легко, перескакивая с одной незначительной темы на другую — книги, которые он якобы читал последние недели, но так и не осилил дальше третьей главы; новый ремонт в галерее, где я работала; забавная история про то, как Соня чуть не устроила пожар, пытаясь испечь что-то к празднику самостоятельно. Впервые за долгое время между нами не было ни игры, ни расчёта, ни тяжести недосказанного — просто два человека, заново учащихся разговаривать друг с другом без масок.

За окном стемнело окончательно. Снег всё падал, заметая дорожки в саду, и в гостиной стало совсем тихо — только треск дров да наше дыхание.

— Я, наверное, поеду, — сказала я, хотя уезжать не хотелось совершенно.

— Останься. Уже поздно. Дороги замело.

Я помолчала.

— Хорошо. Только если ты не против.

— Я бы не предлагал, если бы был против.

Марина Петровна, будто подслушивая под дверью, возникла ровно в тот момент, когда понадобилась, и сообщила, что восточная спальня готова. Та самая, где я жила в свой первый месяц здесь. Я поднялась по знакомой лестнице, вошла в знакомую комнату, и меня накрыло странным чувством — будто я вернулась домой после долгого отсутствия. Всё было на своих местах: кровать под балдахином, шторы цвета тёмного шоколада, туалетный столик с зеркалом в резной раме.

На подушке лежала книга — та самая, «Архитектура Петербурга», которую я читала в библиотеке и так и не дочитала. К странице была приколота короткая записка, написанная его резким, угловатым почерком: «Оставил, чтобы было что читать перед сном. Спокойной ночи».

Я прижала книгу к груди и улыбнулась. Спокойной ночи. Первая спокойная ночь за долгое, очень долгое время.

Глава 59

Проснулась я поздно — солнце уже вовсю светило в окна, отражаясь от выпавшего за ночь снега. Несколько секунд просто лежала, глядя в знакомый потолок, и пыталась понять, почему мне так спокойно. Потом вспомнила: я в особняке Князя. В той самой комнате, откуда уехала месяц назад, думая, что никогда не вернусь.

В столовой уже накрыли завтрак. Князь сидел на своём привычном месте с чашкой кофе и просматривал что-то в телефоне. Услышав мои шаги, поднял голову.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Как спалось?

— Хорошо, — и впервые за долгое время это не было ложью.

Он кивнул и подвинул ко мне корзинку с круассанами.

— Марина Петровна расстаралась. Просила передать, что ты слишком худая и тебя нужно кормить.

— Она очень добрая. Передай ей спасибо.

— Ты ей нравишься.

Я не стала ничего отвечать — только улыбнулась и потянулась за круассаном.

Завтрак прошёл почти в тишине, уютной и спокойной. Я пила кофе и думала о том, что хочу, чтобы это утро длилось как можно дольше.

— У меня сегодня дела в городе, — он отложил телефон. — Но к вечеру вернусь. Если хочешь, можешь остаться. Или поехать со мной. Решай сама.

— Останусь. Прогуляюсь по саду. Если ты не против.

— Я не против.

Он поднялся и, уже стоя в дверях, вдруг обернулся.

— Тая.

— Да?

— Я скучал.

Он вышел, не дожидаясь ответа. А я осталась сидеть за столом, прижимая к груди чашку с остывшим кофе, и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Глава 60

Канун Нового года выдался морозным и ясным. За две недели, прошедшие после суда, снег выпадал ещё дважды, а потом ударил мороз, и теперь деревья в саду стояли в серебре, а дорожки хрустели под ногами.

Я переехала в особняк за несколько дней до праздника. Не насовсем — просто на каникулы, как выразился Князь, когда за ужином вдруг отложил вилку и спросил, не хочу ли я провести Новый год с ними. «Соня всё равно бы тебя вытребовала, — добавил он. — Так что можешь считать, что у тебя нет выбора». Я согласилась. Не потому что выбора не было, а потому что не хотелось быть в другом месте.

Соня, примчавшаяся накануне, обняла меня с порога и тут же потащила в гостиную — наряжать ёлку.

— В прошлом году брат нарядил её сам, — рассказывала она, протягивая мне коробку с игрушками. — Представляешь? Чёрные шары и серебряные ленты. Ни одной цветной гирлянды. Выглядело так, будто тут не праздник, а траур.

— Я слышу, — донёсся голос Князя из кабинета.

— Ты должен это слышать! — крикнула Соня в ответ. — В этом году будет нормальная ёлка!

Нормальная ёлка означала полный хаос: стеклянные шары всех цветов, золотую мишуру, гирлянду, которая мигала слишком быстро, и звезду на макушке, которую Соня водрузила сама, встав на цыпочки. Князь появился в дверях гостиной, когда мы уже заканчивали. С минуту он молча разглядывал результат, а потом изрёк:

— Похоже на взрыв на фабрике игрушек.

— Это комплимент? — уточнила я.

— Это диагноз.

Но в его глазах мелькало что-то тёплое, почти мальчишеское, и я знала, что ему нравится. Может, даже больше, чем чёрные шары и серебряные ленты.

Перед полуночью Марина Петровна накрыла стол в малой гостиной — не в парадной столовой, а именно там, где мы обычно

— Ещё пять минут, — объявила она. — Я загадала желание, так что не мешайте.

— Зачем загадывать заранее? — спросил Князь, наполняя бокалы.

— Чтобы сбылось наверняка. Не сбивай мне настрой.

Мы чокнулись под бой курантов. Шампанское было ледяным и колким, и пузырьки щекотали нос. Соня выпила свой бокал залпом и тут же убежала звонить подругам, оставив нас вдвоём.

Я стояла у окна, глядя на заснеженный сад. Он подошёл и встал рядом — молча, как часто делал в последние дни. За окном, где-то вдалеке, уже запускали первые фейерверки — разноцветные вспышки отражались в тёмном стекле.

— С Новым годом, — произнесла я негромко.

— С Новым годом, Тая.

Помолчали.

— Знаешь, — он вдруг повернулся ко мне, — когда ты впервые появилась в этом доме, я думал, что ты — просто очередная проблема, которую нужно решить. А потом...

— А потом? — я подняла на него глаза.

— А потом ты осталась. И всё изменила.

Я не нашлась, что ответить. Да и не нужно было. Мы стояли у окна, и фейерверки за стеклом вспыхивали один за другим, расцвечивая ночь золотом и алым. Где-то в доме смеялась Соня, на кухне Марина Петровна гремела посудой, и в воздухе пахло хвоей, мандаринами и яблочным пирогом.

Впервые за три года я встречала Новый год не наедине со своим горем, а среди людей, которые стали мне дороги. И это было лучшее, что могло со мной случиться.

Глава 61

Утро второго января выдалось ленивым и морозным. За окнами особняка искрился снег, а в спальне было тепло и полутемно — тяжёлые шторы всё ещё не раздвинули, и солнечный свет пробивался лишь узкой полоской у самого пола. Я лежала, уткнувшись носом в плечо Игоря, и слушала его дыхание.

— Куда бы ты хотела поехать? — спросил он, не открывая глаз, и его пальцы лениво скользнули по моей спине.

— В смысле?

— У меня есть неделя относительной свободы. Соня укатила к подругам, рабочие обещали не звонить без крайней необходимости. Хочу увезти тебя куда-нибудь.

— Не знаю. — Я перевернулась на живот, глядя на него. — Раньше я никогда особо не путешествовала. Работа, отец, потом… всё остальное.

— Тогда выбирай наугад. Море? Горы? Загранпаспорт у тебя, полагаю, есть?

Я рассмеялась, ткнув его в бок.

— Есть.

— Значит, решено. — Он перекатился на бок, оказавшись лицом ко мне, и его ладонь легла на мою щёку. — Дай мне пару дней всё организовать. Хочу, чтобы это было заслуженно. После всего.

— Звучит подозрительно похоже на очередное желание в игре.

— Считай это желанием без правил, — он наклонился и легко, почти невесомо коснулся губами моего лба. — Просто ты и я где-нибудь, где никто нас не знает.

Его губы скользнули ниже — по виску, по скуле, — и остановились в миллиметре от моих. Я подалась вперёд, сокращая это расстояние, и поцелуй, начавшийся как лёгкий, почти игривый, быстро стал глубже. Его пальцы зарылись в мои волосы, а вторая рука легла на талию, притягивая ближе.

— Тебе не кажется, что мы завтракать собирались? — прошептала я, прерывая поцелуй, хотя всё тело уже отзывалось знакомым, тягучим теплом.

— Марина Петровна подождёт, — ответил он, и его губы снова нашли мои.

Несколько минут мир сузился до размеров этой постели — до жара его тела, до прерывистого дыхания, до пальцев, скользящих по моей спине под тонкой тканью ночной сорочки. Он целовал мою шею, и каждое прикосновение отдавалось где-то глубоко в животе, заставляя выгибаться навстречу его рукам. Край сорочки пополз вверх, и его ладонь легла на моё бедро — горячая, уверенная, собственническая.

— Игорь, — выдохнула я.

— М-м?

— Ты обещал завтрак.

Он замер, а потом коротко рассмеялся — тем самым смехом, который я слышала так редко, — и отстранился, садясь на кровати.

— Ты невыносима.

— Зато честна.

— Ладно. Завтрак. А потом — билеты.

Мы спустились в столовую, где Марина Петровна, с её безупречной выдержкой, сделала вид, что не заметила, как мы опоздали на полчаса. За чаем мы обсуждали варианты: Италия, Австрия, может быть, просто домик где-нибудь в горах. Он хотел море, я — снег. В итоге сошлись на том, что выбор места не так важен, как то, что мы наконец сможем побыть вдвоём без оглядки на прошлое.

День прошёл в лёгкой, праздной суете — короткая прогулка по заснеженному саду, звонок Алисе, которая наконец получила разрешение узнать все подробности и требовала личной встречи «немедленно, а лучше вчера». К вечеру я вспомнила, что в моей старой квартире остались кое-какие вещи и документы, которые стоило забрать перед поездкой.

— Я быстро, — сказала я, накидывая пальто. — Час, максимум полтора.

— Возьми телефон, — сказал он, помогая застегнуть последнюю пуговицу. — И напиши, когда доберёшься.

— Есть, капитан.

Он поймал меня за руку, притянул ближе и поцеловал — коротко, но с той теплотой, к которой я до сих пор не могу привыкнуть.

— Поторопись, — сказал он, отпуская. — Не люблю ждать.

Улицы были почти пустыми — январские каникулы разогнали обычную суету города по домам и дачам, и снег лежал нетронутым на тротуарах, которые в другое время дня успели бы затоптать сотни ног. Я шла быстро, засунув руки в карманы, думая о том, куда бы всё-таки хотелось поехать — и не сразу заметила машину, притормозившую у обочины позади.

Дверца хлопнула. Шаги — быстрые, уверенные — раздались за спиной.

Я обернулась слишком поздно.

Рука в перчатке зажала мне рот прежде, чем я успела вскрикнуть, а вторая рука — крепкая, безжалостная — обхватила поперёк талии, отрывая от земли. Я забилась, пытаясь вырваться, но хватка была слишком сильной, а морозный воздух заглушал любой звук, который мог бы долететь до случайного прохожего, — если бы хоть кто-то оказался поблизости в этот пустой, безлюдный вечер.

Меня втолкнули в машину — грубо, без всякой осторожности, — и последнее, что я увидела перед тем, как на глаза упал плотный, пахнущий чужим одеколоном платок, было лицо человека, склонившегося надо мной с довольной, торжествующей ухмылкой.

Лысый. Грачёв.

— Давно не виделись, красавица, — произнёс он, и его голос заполнил собой всё оставшееся пространство сознания, прежде чем темнота поглотила меня целиком.

Глава 62

Сознание возвращалось рывками — как изображение в старом телевизоре, которое то проясняется, то

Скотч на запястьях был липким и тугим, врезался в кожу, стоило лишь слегка пошевелить пальцами. Я проморгалась, прогоняя остатки дурмана, и сфокусировала взгляд.

Грачёв сидел в кресле напротив — в домашнем халате, небрежно запахнутом на груди так, что виднелась седая поросль. Он смотрел на меня с тем же сальным, торжествующим выражением, что и на аукционе, только теперь к нему примешивалось что-то ещё — злое, мстительное, копившееся, судя по всему, не один месяц.

— Очнулась-таки, — повторил он громче, с явным удовольствием. — А я уж заскучал.

Я дёрнула руками, проверяя путы, но скотч держал крепко. Голова всё ещё гудела.

— Что вам нужно?

— Мне? — он хохотнул, отставляя бокал. — Мне нужно то, что принадлежит мне по праву, то что Князь украл у меня.

— Вы ошибаетесь. Я не вещь, чтобы кому-то принадлежать.

— Знаешь, я ведь тебя вспомнил, — он склонился надо мной. — Еще тогда, на приеме все думал — где я видел это лицо? А потом понял. Это ты, та самая девка, которую я купил, но не получил.

— Ты — товар, — отрезал он, подаваясь вперед. — Я заплатил одиннадцать миллионов. А он просто забрал тебя, как забирал всегда все что хотел. Он публично унизил меня перед половиной делового сообщества Москвы и даже не вспомнил об этом на следующий день.

— Вы поэтому меня похитили? Чтобы отомстить ему?

— И поэтому тоже. — Он откинулся в кресле, потирая ладони. — Понимаешь, Князь привык, что всё в этом городе вертится вокруг него. Сделки, деньги, женщины. А я хочу, чтобы он понял: бывает и по-другому. Бывает, что проигрывает он.

Грачёв поднялся и медленно, вразвалочку, подошёл ближе. Его рука потянулась к моему лицу, и я отдёрнулась — резко, инстинктивно, насколько позволяли связанные руки.

— Не трогайте меня.

— А то что? — Он ухмыльнулся. — Князю пожалуешься? Так он не придёт. Не узнает. Ты здесь, — он обвёл рукой комнату, — а он там. И пока он будет искать свою драгоценную игрушку, я успею с ней наиграться всласть. А когда он узнает, что ты была у меня, что я сделал с тобой всё, что хотел... — его губы растянулись в мерзкой ухмылке, — он даже прикасаться к тебе побрезгует.

Его ладонь поползла вниз, к вороту моей блузки, и я рванулась — инстинктивно, отчаянно, забыв про скотч, забыв про всё, кроме потребности вырваться. Он только рассмеялся и ударил меня наотмашь. Голова дёрнулась в сторону, в ухе зазвенело, а во рту появился металлический привкус крови.

— Не дёргайся, — сказал он почти ласково. — Будет больнее.

Больше он разговаривать не стал. Его тело навалилось сверху — тяжелое, потное, вдавливая меня в диван так, что ребра затрещали. Слюнявые губы прошлись по шее, а пальцы грубо рванули ворот блузки. Ткань с треском разошлась, обнажая ключицы, и я вскрикнула — скорее от отвращения, чем от боли.

— Тише, тише, — забормотал он, пытаясь расстегнуть мои джинсы. — Ты еще сама меня просить будешь.

Руки были скованы, двигаться почти невозможно. Но когда его вес сместился чуть в сторону, я успела извернуться, поджать колено и резко ударить его в пах.

Грачев взвыл, откатываясь в сторону и хватая ртом воздух.

Я не стала ждать. Скатилась с дивана, ударившись плечом об пол, и, все еще со связанными за спиной руками, рванулась к двери — сама не зная куда бегу.

— С-сука!

Тяжелое тело рухнуло на меня сзади, придавив к ковру так, что я едва не захлебнулась ворсом. Одна рука сгребла мои волосы, вторая зашарила по спине, срывая остатки блузки.

В это время я нащупала в кармане джинс что-то холодное и острое. Заколка. Та самая, серебряная, которую Игорь вернул мне после суда. Металл холодил пальцы, и этот холод вдруг отрезвил меня — резко, как пощёчина.

Я не могла пошевелить запястьями, но пальцы — пальцы работали.

Он наклонился ниже, его губы почти коснулись моей ключицы, и в этот момент я вонзила заколку ему в щёку — изо всех сил, какие только остались в моём измученном теле.

Грачёв взвыл.

Он отшатнулся, схватившись за лицо, и кровь хлынула сквозь его толстые пальцы — яркая, почти чёрная в полумраке. Он ругался — грязно, визгливо, — и, споткнувшись о край ковра, грузно рухнул на пол. Голова его с глухим стуком ударилась об угол журнального столика, и он затих.

Дверь. Где дверь?

Я метнулась в коридор, не разбирая дороги, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами все плыло. Коридор. Поворот. Еще поворот. Этот дом был лабиринтом.

Я выскочила в холл, устремилась к входной двери, уже видела массивную ручку, снег за стеклом, — и в этот момент дверь распахнулась сама.

Глава 63

На пороге стояла женщина.

Высокая. Статная. В бордовом платье, безупречно сидящем по фигуре. Тёмные волосы собраны в низкий пучок, на шее — нитка чёрного жемчуга.

В полумраке холла ее лицо — красивое, но холодное, с острым оценивающим взглядом, — показалось мне смутно знакомым.

Алла — та самая хозяйка приёма, которой мы с Князем рассказывали выдуманную историю нашего знакомства.

— Куда же ты так торопишься? — произнесла она, и голос её прозвучал почти ласково, отчего сделалось ещё страшнее. — Вечер только начался.

Она подошла ближе, обходя распростёртое тело Грачёва с той брезгливой осторожностью, с какой обходят кучу мусора на тротуаре. Остановилась в паре шагов от меня.

— Что вам нужно?

— Что мне нужно? — Она остановилась, разглядывая меня с тем же странным, изучающим выражением, с каким разглядывала на приёме. — Справедливости, Тая. Той самой, которую ты так долго искала для своего отца.

У меня перехватило дыхание.

— Мой отец?

Алла склонила голову набок, разглядывая меня почти с сочувствием.

— Ты не поняла? Твой отец слишком много знал, — сказала она. — И слишком хотел предупредить своего драгоценного друга Игоря. Пришлось его остановить.

Внутри всё оборвалось.

— Это были вы, — прошептала я. — Это вы убили папу.

— Организовала, — поправила она. — Есть разница. Сама я, знаешь ли, крови не люблю.

— А Орлов?

— Орлов? — Она коротко рассмеялась — сухо, безрадостно. — Павел — человек сентиментальный. Он бы никогда не решился. Всё приходится делать самой. Подтолкнуть его к мысли, что Князь предал их дружбу. Убедить, что месть — единственный выход. Убрать свидетелей, которые могли помешать. Мужчины такие глупые. И Орлов, и этот, — она кивнула на Грачёва. Думают, что они управляют миром, а на самом деле — марионетки. Стоит дёрнуть

Она произнесла это буднично, как говорят о скучной деловой встрече, которую пришлось перенести на другой день, и от этого равнодушия у меня заледенело всё внутри.

— Зачем?

— Затем, что он был единственным, кого я по настоящему полюбила, — произнесла она, и голос дрогнул, впервые срываясь с той ледяной отстранённости, что она носила как броню. — Пятнадцать лет назад он одним словом перечеркнул всю мою жизнь. И знаешь, что самое чудовищное? Я не смогла разлюбить. Ни через год. Ни через десять. Каждую его улыбку на приёме, каждую его новую женщину я проживала как личную казнь — и с каждым разом всё яснее понимала: если он не может быть моим, пусть у него вообще ничего не останется. Я думала о нём каждый день — просыпалась с этим и засыпала с этим, годами вынашивала каждый следующий шаг: как лишить его друзей, репутации, покоя. А он жил всё это время, даже не подозревая, через что я прошла. И вот, когда я была так близко к тому, чтобы наконец забрать у него всё, появилась ты. Обычная, ничем не примечательная девчонка — а он смотрит на тебя так, как я всю жизнь мечтала, чтобы он смотрел на меня.

Я смотрела на неё — на эту холёную, уверенную женщину с острым, как лезвие, взглядом, — и видела перед собой не жену обиженного мужа, а архитектора всего, что разрушило мою жизнь. Смерть отца. Моя трёхлетняя слепая жажда мести. Документы, которые я украла у Князя. Война, которую Орлов вёл с ним годами.

Всё это время за спиной моего врага стояла она.

— Сегодня я планировала, что Грачёв позабавится с тобой. Сделает так, чтобы Игорю потом и прикасаться к тебе не хотелось. Но этот идиот даже с этим не справился. Так что придётся обойтись более простым решением.

Она достала из клатча пистолет — маленький, изящный, почти игрушечный, — и направила его на меня.

— Честно говоря, я не понимаю, что он в тебе нашёл. Ничего особенного. Но раз он тебя выбрал — значит, ты должна уйти.

Глаза её — за секунду до этого холодные и расчётливые — вдруг загорелись безумием, тем самым, что прячется за дорогими нарядами и светскими улыбками. Палец лёг на спусковой крючок.

Глава 64

Я замерла, глядя в чёрный зрачок дула. В голове — пустота и звон. Не страх даже. Просто неверие. Вот так. После всего. После трёх лет поисков правды, после лжи, после предательства, после того, как я наконец нашла то, что искала, — вот так, в чужом доме, от руки женщины, которую я видела лишь раз в жизни.

А потом дверь за спиной Аллы распахнулась.

— Стоять! Полиция! Оружие на пол!

Крики. Топот. Несколько фигур в чёрном ворвались в комнату одновременно с двух сторон. Алла дёрнулась, пытаясь развернуться, но чья-то рука перехватила её запястье, выкрутила, и пистолет с глухим стуком упал на ковёр.

Сухой щелчок наручников, чей-то крик. Пистолет, отлетающий в сторону и скользящий по мраморному полу.

А потом — его руки. Знакомые, сильные, теплые, подхватившие до того, как колени успели подогнуться.

— Тише, — голос Князя прозвучал над ухом. Все кончено. Ты в безопасности.

Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как тело сотрясает крупная дрожь.

Аллу уже выводили — с каменным лицом, с остекленевшим взглядом, в котором не было ни раскаяния, ни мольбы. Только холодная, непробиваемая ненависть.

— Ты! — выкрикнула она, обернувшись на пороге и вонзив взгляд в Князя. — Думаешь, победил? Думаешь, она сделает тебя счастливым?

— Ты сумасшедшая, Алла, — произнёс он тихо, прижимая меня крепче. — Всегда была.

Оперативники уже выводили Грачёва — он пришёл в себя и теперь озирался по сторонам с видом человека, который никак не может понять, почему всё пошло не по плану.

— Как ты меня нашёл? — спросила я, не поднимая головы.

— GPS в твоём телефоне, — ответил он, целуя мои волосы. — И друзья в нужных местах. Не важно как. Важно, что нашёл.

Короткий поцелуй в висок. Все кончено. Действительно кончено. На этот раз — окончательно.

Глава 65

Машина неслась сквозь январскую ночь, и я сидела на заднем сиденье, прижавшись к плечу Игоря, всё ещё чувствуя, как дрожат мои руки.

Он молчал почти всю дорогу — только один раз, когда я слишком сильно вздрогнула от мелькнувших фар встречной машины, его пальцы сжались на моём запястье крепче.

Марина Петровна, разбуженная звонком Игоря ещё по пути, ждала в холле с тревожным, заплаканным лицом.

— Слава богу, — прошептала она, увидев меня, но Игорь остановил её коротким жестом.

— Утром, — сказал он. — Сейчас ей нужен покой.

Он повёл меня наверх, в его спальню, и там, не говоря ни слова, прошёл в ванную и включил воду. Пар начал подниматься от стекающих струй, заполняя комнату теплом.

— Раздевайся, — сказал он тихо. — Тебе нужно согреться.

Пальцы не слушались — то ли от холода, то ли от пережитого, — и он, заметив это, сам расстегнул то, что осталось от моей блузки, аккуратно, будто помогал ребёнку, а не раздевал женщину.

Стянув ткань с плеч, он замер на мгновение, разглядывая красный отпечаток пятерни на моей скуле и синеющий след на запястье, там, где скотч впивался в кожу слишком туго, — и я увидела, как желваки заходили на его челюсти.

— Я убью его, — произнёс он тихо, почти беззвучно.

— Он уже в участке, — сказала я. — Не стоит.

Он ничего не ответил, только осторожно, почти невесомо коснулся пальцами синяка на скуле, будто одним прикосновением мог стереть боль.

Вода была обжигающе горячей, и первые секунды под струями отозвались болью. Игорь встал рядом, не раздеваясь до конца, — просто закатал рукава рубашки и начал осторожно мыть мои волосы, смывая с них запах чужого одеколона и страха.

— Всё позади, — говорил он тихо, снова и снова, будто эти слова были заклинанием. — Ты в безопасности. Я здесь.

Я стояла, закрыв глаза, чувствуя, как его пальцы бережно перебирают пряди, как тёплая вода смывает не только грязь, но и что-то более глубокое — липкий, застрявший под кожей ужас последних часов.

— Я чуть не опоздал, — произнёс он, и голос его дрогнул, чего я никогда прежде не слышала. — Думал, что потерял тебя.

— Но не потерял.

— Не потерял, — повторил он и вдруг шагнул ближе, прижимая меня к холодной кафельной стене.

Его поцелуй был жадным, почти отчаянным, как у человека, который только что осознал, насколько хрупко

— Я люблю тебя, — слова вырвались у меня сами, внезапно, без подготовки. Он замер на секунду, и его глаза — тёмные, налитые тем особенным светом, который появлялся только в редкие моменты полной искренности, — посмотрели прямо в мои.

— Я знаю, — сказал он. — И я люблю тебя. Давно.

Вода всё лилась, стекая по нашим лицам, по сплетённым телам, и где-то среди этих струй, пара и прерывистого дыхания мы снова нашли друг друга. В нежности, граничащей с болью, в отчаянном желании убедиться, что мы оба здесь, живы, настоящие.

Его пальцы скользнули по моему животу вниз, и я выгнулась навстречу, чувствуя, как спина прижимается к холодному кафелю, а впереди — только он, его жар, его дыхание, его губы на моей шее. Он подхватил меня под бёдра и приподнял, вжимая в стену, и вода стекала по его плечам, по моим бёдрам, обвивающим его талию.

— Ты моя, — выдохнул он мне в губы.

— Твоя, — ответила я.

Мир сузился до этой кабины, до бисеринок воды на его ресницах, до горячих струй на коже и ощущения наполненности. Мы двигались вместе — медленно, глубоко, — и в этом ритме не было ничего от прежних яростных схваток. Только двое людей, которые слишком хорошо узнали, что могут потерять друг друга.

Потом мы стояли под струями, всё ещё не размыкая объятий, и вода, уже начавшая остывать, смывала с нас остатки этого бесконечного дня.

Я уснула в его объятиях, впервые за долгое время не боясь того, что принесёт следующее утро.

Глава 66

Следственный изолятор встретил нас казённым светом ламп и запахом хлорки. Орлов вышел к нам в сопровождении конвоира — осунувшийся, поседевший сильнее, чем месяц назад, в мешковатой робе, совсем не похожий на того уверенного, безупречного человека, что когда-то представлялся мне другом отца.

Он сел напротив, за разделительным стеклом, и долго молчал, разглядывая нас обоих с недоверием.

— Зачем вы здесь? — спросил он наконец. — Позлорадствовать?

— Нет, — сказал Игорь. — Рассказать тебе правду. Хотя не уверен, что ты захочешь её слышать.

— Какую ещё правду? — Орлов усмехнулся, но в этой усмешке уже не было прежней уверенности.

— Про Аллу, — тихо сказала я.

— Что с ней? — спросил он резко. — Она в порядке?

— Павел, — Игорь наклонился ближе к стеклу. — Это она организовала убийство отца Таи. Три года назад. И это она годами направляла тебя против меня — не потому что верила в справедливость, а потому что я когда-то её отверг, и она не смогла с этим смириться.

Орлов замер.

— Ты лжёшь, — сказал он, но голос дрогнул, выдавая, что где-то внутри уже начало прорастать сомнение.

— Она сама призналась, — сказала я. — Стояла передо мной с пистолетом и рассказала всё — как убедила тебя, что Игорь сам соблазнил её, что предал вашу дружбу, как подтолкнула обманом использовать меня против него, и как убила моего отца, потому что он узнал слишком много. Она сама это сказала, Павел. Своими словами.

Он молчал, глядя перед собой невидящим взглядом, и я видела, как в его лице что-то рушится — медленно, мучительно, будто десятилетия одной, казавшейся незыблемой картины мира вдруг начали трескаться и осыпаться прямо на глазах.

— Пятнадцать лет, — прошептал он наконец. — Пятнадцать лет я думал, что защищаю её честь. Что мщу за неё.

— Она использовала твою любовь, — сказал Игорь, и в его голосе не было торжества — только тяжёлая, почти сочувственная горечь.

Орлов закрыл лицо руками, и плечи его затряслись — не рыдания, а что-то более глухое, сдавленное, будто он разучился плакать много лет назад и теперь заново вспоминал, как это делается.

— Она использовала вас точно так же, как вы использовали меня, — сказала я. — Мы оба были пешками в её игре.

Он поднял голову. Глаза его были красными, но сухими — видимо, слёзы кончились задолго до сегодняшнего дня.

— Я не знал, что твой отец… — Его голос сорвался. — Я не хотел его смерти.

— Но вы хотели уничтожить человека, который был вашим другом, — ответила я. — И эта ненависть погубила всё, к чему вы прикасались.

Он молчал, кивая каким-то своим мыслям. Потом посмотрел на Игоря — и в этом взгляде впервые за всё время не было ни злобы, ни зависти, ни застарелого гнева. Только бесконечная, бездонная усталость.

— Я верил не тому человеку, — произнёс он тихо. — Пятнадцать лет.

— Да.

Мы поднялись. Охранник открыл дверь, и я уже шагнула к выходу, когда Орлов окликнул меня — впервые назвав настоящим именем.

— Тая.

Я обернулась. Он смотрел на меня, и лицо его было лицом сломленного человека.

— Я не смогу вернуть тебе отца, — сказал он. — Но если это что-то значит… я сожалею.

Я не ответила. Просто кивнула и вышла. На улице снова падал снег — крупный, пушистый, — и мы с Игорем стояли у машины, глядя на серое небо, не торопясь уезжать.

— Ты как? — спросил он наконец.

— Не знаю, — ответила я. — Как будто закончила книгу, которую читала много лет.

— Хорошая была книга?

— Тяжёлая, — я на мгновение задумалась. — Но конец правильный.

Он взял мою руку, переплёл пальцы со своими и поднёс к губам.

— Тогда поехали домой. У нас впереди отпуск.

Эпилог

Санторини встретил нас белыми домиками, разбросанными по склону вулканического острова, и таким ярким солнцем, что первые два дня я проходила в тёмных очках даже за завтраком.

Игорь снял виллу с террасой, выходящей прямо на Эгейское море, — и, к моему удивлению, ни разу за первую неделю даже не заикнулся о делах. Телефон он оставлял в комнате, забывая проверять часами, а однажды я застала его просто сидящим на террасе с чашкой кофе, глядящим на море без единой мысли о работе, судя по тому, насколько расслабленным было его лицо.

— Ты меня пугаешь, — сказала я, садясь рядом. — Где привычный человек, который проверяет почту каждые двадцать минут?

— Остался в Москве, — ответил он, не отрывая взгляда от воды. — Здесь только я и ты. И, кажется, мне это нравится больше, чем я готов был признать.

— Надолго хватит этого спокойствия?

— На две недели точно, — он повернулся ко мне с той редкой, лёгкой улыбкой, что я так любила. — А там посмотрим. Может, привыкну.

Я забралась к нему на колени, и он обнял меня, продолжая смотреть на море через моё плечо.

Дни

— Знаешь, что странно? — сказала я однажды вечером, когда мы сидели на каменной ограде, глядя на закат, красящий небо в невозможные оттенки розового и оранжевого.

— Что?

— Я не помню, когда в последний раз просто сидела и ничего не делала. Не планировала.

Он взял мою руку, поднёс к губам.

— Привыкай. Собираюсь заставлять тебя делать это регулярно.

Он усмехнулся, коснувшись губами моего виска.

— Ну, если хочешь занятие, могу предложить одно. Нам ведь ещё нужно спланировать свадьбу.

— Прямо сейчас? Мы только приехали.

— У нас есть целых две недели.

Свадьбу назначили на май.

— Только не говори мне, что хочешь скромную церемонию, — заявила Соня, ворвавшись в мою квартиру с папкой каталогов флористов под мышкой. — Я уже присмотрела три варианта арок из роз.

— Соня, мы ещё даже дату толком не обсудили.

— Дата — двадцать пятое мая. Я уже проверила прогноз погоды за последние десять лет для этого дня. Статистически лучший вариант.

— А брат в курсе, что ты уже всё распланировала?

— Брат в курсе, что спорить со мной бесполезно, — Соня плюхнулась на диван, раскрывая каталог. — Так, смотри вот на эту арку…

Мама, когда узнала про свадьбу, сначала расплакалась, потом рассмеялась, а потом уже плакала от смеха.

— Двадцать пятое мая, — повторила мама, и на её губах медленно расцвела улыбка — тёплая, тихая. — Хороший день.

— Ты так спокойно это говоришь.

— О счастье не всегда нужно кричать, — она взяла мою руку, сжала легонько. — Иногда достаточно знать, что оно есть.

— Мам…

— Не порти момент, я почти справилась без слёз, — она усмехнулась, доставая платок на всякий случай. — Дай мне побыть сдержанной хоть немного, потом уже точно сорвусь на самой свадьбе.

День свадьбы выдался именно таким, как предсказывала Соня, — ясным, безветренным, идеальным. Сад особняка преобразился до неузнаваемости: белые розы вились по аркам, гирлянды из живых цветов свисали с деревьев, а длинные столы под открытым небом были накрыты так, что даже Марина Петровна, обычно невозмутимая, всё утро суетилась, проверяя каждую деталь.

— Платье сидит идеально, — Соня придирчиво оглядывала меня в зеркале. — Не смей плакать, тушь потечёт.

— Я не собираюсь плакать.

— Собираешься. Я тебя знаю.

Мама сидела рядом, промакивая глаза платком, хотя церемония ещё даже не началась.

— Мам, ты обещала держаться.

— Я держусь, — всхлипнула она.

Алиса, устроившаяся на подоконнике с бокалом шампанского, покачала головой.

— Все вы драматизируете. Смотрите на меня — идеальное спокойствие.

В этот момент заиграла музыка, и Алиса, вскочив, чуть не разлила шампанское.

— Началось! Началось! Так, все встали, встали!

Игорь ждал у арки из белых роз — без своего обычного делового костюма, в чём-то более лёгком, почти непривычно расслабленном, — и когда я подошла ближе, он посмотрел на меня так, что все заготовленные заранее слова вылетели у меня из головы.

— Ты опоздала на полторы минуты, — прошептал он, когда я остановилась напротив.

— Соня заставила меня попозировать для тридцати лишних фотографий.

— Учту на будущее. В следующий раз украду тебя прямо из-под её носа.

— Опять похищение?

— Традиция обязывает.

Священник кашлянул, намекая, что пора бы приступить к делу, и мы оба, не сдержавшись, рассмеялись — прямо там, перед всеми гостями, перед камерами, перед мамой, уже откровенно рыдающей в третий платок.

Конец.

От автора

Дорогие читатели! ❤️ Одна история подходит к концу, а значит, самое время открыть дверь в новую!

Если не хотите пропустить мои следующие книги, подписывайтесь на автора — так вы первыми узнаете о новинках и новых историях.

А пока приглашаю вас в мою новую книгу «Попаданка особого назначения»!

Здесь вас ждут магическая академия, приключения, тайны, опасные задания, много юмора и, конечно, любовь. А ещё — героиня, которая совершенно не собиралась становиться шпионкой, но судьба решила иначе.

Буду рада видеть вас на страницах новой истории! ❤️

https://litnet.com/shrt/XUfR

"Попаданка особого назначения"

Я умерла максимально глупо — поскользнулась в торговом центре возле отдела с акциями, а очнулась — в имперской академии шпионов «Академия Теней». Причём в теле легендарной шпионки и убийцы, которой все боятся. Проблема в том, что я — обычный бухгалтер, и весь этот страх адресован явно не по адресу. Теперь мне нужно: — не выдать, что я вообще не умею убивать; — сдать экзамен по ядам, ни разу никого не отравив случайно; — не разозлить ректора, который слишком красив, слишком подозрителен и абсолютно уверен, что я вру; — и выяснить, почему кто-то пытался убрать меня ещё до конца семестра. Хуже всего то, что ректор велел держаться от него подальше — а сам каждый раз оказывается рядом. Фишки: ❤️ академка + приключения;