Правила притворства

Глава 1. Брызги шампанского

Правила притворства

Я не люблю свадьбы. Странно для флориста, да? Ну что поделать, я в принципе «с приветом». По крайней мере мама именно так мне и говорит.

Но как бы я ни брыкалась, если лучшая подруга не только выходит замуж, но еще и шлет умоляющие видосики с текстом: «Сонь, без твоих цветов я выйду замуж с кактусом», приходится сдаваться. Вот и стою я сейчас у входа в лаунж-зону загородного отеля «Уединение» - название, кстати, издевательское, учитывая двести гостей и оркестр, который наигрывает что-то между «Королем-львом» и похоронным маршем.

Мой букет для Кати сейчас отдыхает на кухне в холодильнике: пионы, ранункулюсы, эустома и - да, хризантемы. Две веточки. Для объема и текстуры. Я их обожаю за скромную гордость. Они не кричат «посмотри на меня», они просто «есть».

Как старый друг, который не лезет с советами, но всегда поддержит…

- Соня!

Вот вспомнишь старых друзей, и они тут как тут.

- Соня, детка, - Катя в фате и счастье мчится ко мне. - Букет потрясающий! Гости спрашивают, где заказывали!

- А ты не стесняйся, - хмыкаю, - Можно сдавать меня прямо с адресом и телефоном.

- Видишь парня у фонтана в сером? - она кивает на высокого брюнета в безупречном костюме. - Это Макс Зацепин. Владелец «Grand Soleil».

- Так это он…? – я обвожу рукой пространство.

- Нет, что ты! – она делает большие глаза. – У них организация свадеб стоит как крыло от самолета. Мы бы такое не потянули. Мой Петька с ними просто дружит, со школы еще. Он тоже букет уже оценил. Так что ты не теряйся, может и поймаешь журавлика.

Я перевожу взгляд на красавчика. Так вот какой ты – владелец лучшего ивент-агентства столицы нашей родины. Было бы, конечно, неплохо… один заказ от них дал бы шанс поправить мой бедный маленький бизнес…

- Ладно, я помчалась, - Катя хихикает и убегает к толпящимся гостям. А я поправляю выбившуюся прядь и решаю проверить цветы. Но сначала можно цапнуть бокал шампанского. Что они тут стоят на столике – выдыхаются.

Подхожу, беру бокал и двигаюсь через двор: мимо гостей, беседки и большой свадебной арки, где вижу его - того самого из «Grand Soleil» - когда успел сюда переместиться? А рядом - две девицы в форме отеля.

- Вы разве не видите, что она установлена криво? – произносит он ровным, безэмоциональным голосом. Как у диктора, объявляющего конец света. – Нужно сместить на пятнадцать сантиметров влево.

- Проблемы с композицией? - спрашиваю, подходя ближе.

Он оборачивается. Глаза цвета дождливого асфальта. Взгляд скользит по моему платью – пестрый сарафан, купленный на распродаже - и останавливается на бокале в моей руке.

- Вы кто? Распорядитель?

- Не, я Соня. Подруга невесты.

- А, флористка. Букет неплох. Хотя…

- Хотя? - я напрягаюсь. Цветы - это про меня. Не про студию, не про бизнес. Про «меня».

- Хризантемы. Их слишком много.

- Две ветки в букете из девятнадцати цветов - это «слишком много»?

- Они перебивают пионы. И выглядят… похоронно.

В горле вспыхивает жар. Я делаю глоток шампанского. Пузырьки царапают нёбо.

- Знаете, в Японии хризантема - символ императорской власти. А в Китае - долголетия. Но, конечно, вам виднее. Вы же только что поставили арку под «идеальным» углом.

- Я говорю о восприятии гостя. Обычного человека. Не знатока японской геральдики.

- Обычный человек сейчас будет орать «горько» и есть шашлык.

«Так, надо сбавить обороты, - пролетает мысль, - Ты же хотела с ним подружиться – бизнес, заказы».

Я откашливаюсь. Потом выдаю свою самую лучшую улыбку.

- У вас красивый костюм, - ляпаю.

Его бровь приподнимается.

- Благодарю.

- Идеальная посадка. И цвет…, - хочу продолжить я, выдав что-нибудь про то как он подчеркивает глаза. Но тут кто-то (спасибо, дяде Кати с третьей рюмкой?) задевает меня плечом. И золотистая струя из моего бокала летит по дуге, расцветая на груди Макса, как жалкая имитация заката.

Тишина. Только шипение пузырьков на ткани.

Он смотрит вниз. Потом на меня. Его лицо - маска спокойствия, но в глазах - настоящий апокалипсис.

- Это костюм стоит кучу денег, - говорит он тихо. А потом вытаскивает платок (у него есть платок?!), промакивает пиджак и рубашку. Жест четкий, экономный. Без паники. Я должна была бы восхищаться. Но вместо этого ловлю себя на мысли: а он когда-нибудь теряет контроль?

- Простите, - шепчу я.

- Понимаю, случайность, - бурчит.

- Или карма за хризантемы…

- То есть…, - поднимете на меня глаза. - Вы нарочно?

- Клянусь пионами - нет, - выпаливаю.

- Всего хорошего, Соня, - он отступает на шаг. - Увидимся позже.

- Боюсь, да, - вздыхаю. - Свадьба только началась. Да и Катя приглашает меня на все семейные праздники. Включая похороны.

Его уголок губ дергается. Улыбка? Неужели?

- До свидания, - рычит.

Разворачивается и уходит. А я стою и смотрю ему вслед: на прямую спину, на то, как он не оглядывается. Потом опускаю взгляд на пустой бокал в руке. Вздыхаю. Да уж, теперь мне явно не видать контракта и скорой встречи с великим Максом Зацепиным.

Только я ошибаюсь. Очень сильно ошибаюсь. Потому что не знаю, что «скоро» наступит через пять дней. И будет пахнуть не шампанским, а черепахами. И десятью миллионами рублей.

Глава 2. Идиоты в порядке очереди

Я сижу в студии и думаю о том, где мне взять огромную кучу денег, которые требует банк. Мыслей нет. Есть только кактус, который Катя подарила на открытие с надписью «Пусть растет твой бизнес!».

Кактус, кстати, не растет. Как и мой бизнес.

- Сонь! - Катя врывается в студию под звон колокольчиков, которые висят у меня на двери. В свадебном платье она была хороша. В джинсах и футболке с надписью «Миссис Петька» - еще лучше. Счастливая. С обручальным кольцом на пальце.

- Ты чего тут? – таращусь. - У вас же медовый месяц!

- Медовый месяц подождет. А ты - нет.

Она ставит на стол два бумажных пакета. Из одного пахнет кофе, из другого - свежей выпечкой. Моя подруга знает, как

- Спасибо, - бурчу я, откладывая ножницы. - Жаль, что это не решит проблему.

- Сколько времени у тебя осталось?

- Через две недели я стану бездомной флористкой без кактуса, но с долгами. Я уже составила список вариантов. Вариант первый: выиграть в лотерею. Вариант второй: выйти замуж за олигарха. Вариант третий: ограбить банк. Вариант четвертый: продать почку. Вариант пятый…

- Хватит, - Катя кладет руку на мою. - Ты ничего не продашь. И никого не ограбишь. И в лотерею не выиграешь - ты никогда не покупала билеты.

- Вот именно. Поэтому я склоняюсь к варианту номер шесть: лечь и умереть.

Катя усаживается на табуретку напротив. Скрещивает ноги. Смотрит на меня с таким видом, будто сейчас объявит, что она-то вот как раз и выиграла в лотерею миллиард и поделится со мной жалкими десятью миллионами.

- Чего? – таращусь.

- Один из твоих вариантов...

- Ты решила ограбить банк за меня?

Она смотрит на часы. На ее запястье - новые часы. Красивые. Дорогие. Наверное, свадебный подарок…

- Сейчас узнаешь, - загадочно поджимает губы.

- Сейчас - это когда?

- Прямо сейчас.

Она снова смотрит на часы. И начинает считать.

- Десять.

- Ты рехнулась?

- Девять.

- Я всегда знала, что после свадьбы можно с ума сойти. Но ты установила новый рекорд.

- Восемь.

- Кать, серьезно, что происходит?

- Семь.

Я начинаю нервничать. В самом деле нервничать. Потому что Катя - не та, кто шутит вот так, без причины. Значит она реально что-то задумала, а это всегда кончалось плохо! Еще в школе…

- Шесть.

Воспоминания о школьных проказах вылетают из головы. Не до них сейчас.

- Ты меня пугаешь, - честно признаюсь.

- Пять.

- Я сейчас позвоню Петьке. Скажу, что его жена сошла с ума.

- Четыре.

- Кать! Это идиотизм!

- Три.

Она улыбается. Широко. Как кошка, которая только что съела канарейку.

- Два.

- Я тебя ненавижу.

- Один…

Дверной колокольчик звенит.

И в студию входит он.

Высокий. Красивый. В костюме. Не в том, что я облила, но явно тоже очень дорогом. С лицом, на котором написано: «Я здесь не по своей воле, но я справлюсь». Глаза - все те же. Цвета дождливого асфальта. Волосы - аккуратно уложены. Руки - в карманах брюк.

Макс Зацепин.

Я смотрю на него. Потом на Катю. Потом снова на него.

- Что за херня? - спрашиваю я громко, честно, без цензуры.

Катя встает с табуретки. Подмигивает мне. Потом ему.

- Ну я пошла, - говорит она. - А вы тут пообщайтесь.

- Кать! - Я хватаю ее за руку. - Что происходит!

- Он - решение твоих проблем. Ты - решение его проблем. Все честно.

- Он что, принес мне чемодан с наличными?

Катя смеется. Высвобождает руку. Идет к двери.

- Спроси его сама, - бросает через плечо.

И уходит.

Я стою. Смотрю на Макса. Он смотрит на меня. В студии пахнет цветами, кофе и неловкостью. Много неловкости.

- Вы мне денег дадите, да? - наконец спрашиваю я.

Он качает головой.

- Тогда зачем вы пришли?

Он делает шаг вперед. Потом еще один. Останавливается в двух метрах. Складывает руки на груди. Смотрит сверху вниз. Как учитель на отстающего ученика.

- Мне надо жениться.

Глава 3. То самое "предложение"

- Вам надо жениться? - я фыркаю. От смеха, от непонимания, от всего сразу.

- Да, - голос абсолютно ровный, без тени насмешки.

- Вы что заразились идиотизмом у Катьки?

- Простите?

- Да так, - пожимаю плечами. – Что-то просто день сегодня… странный. Так что там про свадьбу?

- Я хочу жениться… на вас.

Мне кажется, что внутри студии внезапно становится как-то невыносимо тихо. Так тихо, что слышно, как где-то на улице проезжает машина, как тикают часы в коридоре. И как бьется мое сердце - слишком громко, слишком быстро.

Я моргаю.

- Повторите?

- Мне нужно жениться. И ваша подруга сказала, что вы - подходящий вариант.

Я смотрю на него. Долго. Внимательно. Потом подхожу к раковине, беру пульверизатор, возвращаюсь обратно и… брызгаю в него. Он не двигается. Только моргает. Капли воды стекают по его щеке. По подбородку. На воротник рубашки…

«О, дежавю! Только не с шампанским…».

- Это, - откашливается, - Что было?

- Проверка. Я хотела убедиться, что вы не галлюцинация.

- Я не галлюцинация.

- Жаль.

Он лезет в карман и достает – да, платок. У него снова есть платок. Кто вообще носит платки в наше время? Вытирает лицо, складывает, убирает обратно.

- Ваша подруга, - тон совершенно невозмутимый, вот же непрошибаемый тип! – Подруга Катя, - зачем-то уточняет, - Сказала, что у вас проблемы с банком.

Пялится. Молчит.

- У меня проблемы со всем, - вздыхаю. - Но банк - самая большая из них.

- Десять миллионов, верно? Я могу их дать.

Я замираю. Смотрю на него. В этот раз - без смеха. Без сарказма. Просто смотрю.

- За что?

- За брак. Фиктивный. Какое-то время. Недолго. Потом развод. Деньги остаются у вас. Я получаю то, что мне нужно.

- А что вам нужно?

Он молчит. Смотрит в окно. Потом снова на меня.

- Это не ваше дело.

- Слушайте, господин Зацепин, - я скрещиваю руки на груди. - Если вы хотите, чтобы я вышла за вас замуж, то как будто бы стоит сказать, чего вы хотитена самом деле.

Он смотрит на меня. Долго. Пристально. Потом вздыхает.

- Моя бабушка, - замолкает.

- Что - бабушка?

- Она… умирает.

Слово висит в воздухе. Тяжелое. Неловкое.

- Простите, - говорю я тише.

- Не надо. Она сама так говорит. «Умираю, Максимушка, не тяни с женитьбой».

- То есть… она не взаправду умирает?

- К сожалению, у нее и правда есть диагноз. Прогнозов не дают, но времени… не очень много.

- Какой вы… хороший внук, - говорю я искренне.

Он морщится.

- В завещании условие, - продолжает почти также бесстрастно. - Все свое состояние - а это акции моей компании, почти пятьдесят процентов - она оставляет мне. Но… только если я женюсь до ее смерти.

Я теряю дар речи. Вот тебе и «прекрасный внук».

-

- Почему я? - спрашиваю я.

- Ваша подруга сказала, что у вас проблемы с деньгами. Это бизнес-предложение. Не романтика. Не любовь. Просто… сделка.

- Какие условия?

- Совместное проживание. Появление на семейных мероприятиях. Выходные должны проводить у бабушки. Потом… ну когда… она… это будет недолго скорее всего… я даю вам развод. Это не идеально. Но это решение. Ваше. Или нет. Решайте.

Я оглядываюсь. На свою студию. На цветы. На кактус в углу. На будущее, которое заканчивается через две недели.

- Вы невыносимы.

- Я знаю.

- Вы критиковали мои хризантемы.

- Они правда выглядели похоронно.

Я смотрю на него. И вижу - он не шутит. Ему правда это нужно. Не потому что я красивая или умная. А потому что я - решение.

- Ладно, - говорю я.

- Ладно - это «да»?

- Ладно - это «я подумаю».

Он кивает. Достает визитку. Кладет на стол рядом с недоеденным круассаном.

- Подумайте быстро. У меня нет времени.

И уходит. Дверной колокольчик звенит. Я стою одна. В студии пахнет цветами и кофе. На столе - визитка. Макс Зацепин. Grand Soleil. Я беру ее. Переворачиваю. На обратной стороне нацарапано от руки:

«Десять миллионов сразу как будут подписаны бумаги».

Я смотрю на визитку. Потом на кактус.

- Ну что, кактус, - говорю я. - Кажется, я выхожу замуж.

_______________

Роман пишется в рамках литмоба “Фиктивный брак”

Глава 4. Допрос в теплице

Я не люблю богатых людей. Хотя нет, это неправда. Я их просто боюсь. Потому что на их фоне я начинаю думать о том, что вся моя жизнь - это какая-то жалкая пародия на нормальную. А такие мысли очень страшные.

Дом бабушки отличная иллюстрация к этим мыслям - трехэтажный, с колоннами, фонтаном и садом, в котором явно работает целый штат садовников. Все кажется идеальным и немного ненастоящим - как декорация к сериалу про олигархов.

- Ты часто бываешь здесь? - спрашиваю я, пока мы идем по вымощенной плиткой дорожке.

- Раньше - да. Теперь реже.

- Почему?

Он не отвечает. Просто смотрит на дом.

Мы подходим к двери. Макс звонит в звонок. Звук - как колокол. Глубокий, звонкий, с претензией на вечность. Дверь открывает женщина в черном платье и белом фартуке. Горничная. Настоящая! Я думала, их больше не существует.

- Максим Петрович! - говорит она с улыбкой. - Проходите пожалуйста.

Мы проходим. Я смотрю по сторонам: мрамор, дерево, картины в золоченых рамах. Люстра - размером с мою кухню. Ковер - мягче, чем моя кровать. Я чувствую себя как в музее. Или в чужом доме. Хотя это одно и то же.

- Максим! - раздается голос.

И я вижу ее. Маленькая, хрупкая, с идеально уложенными седыми волосами. Платье цвета бордо, жемчужное ожерелье и туфли на низком каблуке. Выглядит лет на шестьдесят. Хотя Макс сказал, что ей семьдесят восемь.

- Бабуля, - говорит Макс. - Познакомься. Это Соня.

- Очень приятно, - говорю я. - Я…

- Моя невеста, - перебивает Макс. - Мы решили пожениться.

И тут мне кажется, что взгляд бабушки становится не хуже рентгена.

- Прекрасно, - произносит она таким тоном, что слово обретает ровно противоположный смысл. – Ну что ж, проходите.

Мы церемонно входим в гостиную. Рассаживаемся. Макс - в кресло напротив нее. Я - на диван. Мягкий. Такой мягкий, что я сразу проваливаюсь в него чуть не по локоть.

- Где вы познакомились? - спрашивает бабушка.

- На работе, - говорит Макс.

- На свадьбе, - говорю я.

Бабушка поднимает бровь. Макс кашляет. Я чувствую, как краснею.

- Ну, в смысле… - начинает Макс. - Мы организовывали свадьбу. Соня - флорист.

- А, понятно, - говорит бабушка. - Цветочница.

Слово звучит как оскорбление.

- Да, - говорю я, приподнимая подбородок. - Цветочница.

Бабушка кивает. Смотрит на Макса. Потом снова на меня.

- У вас красивые руки, - говорит она.

- Спасибо.

- Вы играете на пианино?

- Нет.

- Жаль. У меня есть рояль. Стерлинг. 1923 года.

Я киваю. Не знаю, что сказать. Рояль Стерлинг 1923 года - это, наверное, важно. Но для меня это просто слова.

- Бабуля, - вмешивается Макс. - Может, чаю?

- Чай - это хорошо, - говорит бабушка. - Сходи на кухню, дорогой. Попроси Анну приготовить. И пирожные. С миндалем.

Макс бросает взгляд на меня. Я ору внутри себя «не бросай меня с нею одну!».

- Может быть мы вместе с Соней…, - начинает он.

- Вдвоем отдать распоряжение? – голос бабушки полон такого искреннего недоумения, что аж скулы сводит.

- Я скоро вернусь, - кладет свою руку мне на ладонь.

- Не спеши, - выдавливаю из себя улыбку.

Он уходит. Мы остаемся с бабушкой вдвоем. В гостиной становится тихо. Очень-очень тихо. Я слышу, как тикают часы на стене, как поскрипывает паркет. И тут она неожиданно встает.

- Соня! Нам нужно прогуляться.

- Да?

- Да. Я покажу вам свою теплицу.

- Теплицу?

- Да. У меня там орхидеи. Коллекция. Самая большая в Москве.

Я киваю, выбираюсь из диванных объятий и покорно топаю за ней

- Вот, - бабушка открывает дверь большого стеклянного дома. - Моя гордость.

Мы заходим внутрь. Воздух - теплый, влажный, пахнет землей и цветами. Орхидеи - везде. На полках, на столах, на стенах. Белые, розовые, фиолетовые, желтые.

- Вы любите орхидеи? - спрашивает бабушка.

- Они красивые, - отвечаю я.

- Но не ваши любимые?

- Мои любимые - хризантемы.

Она смотрит на меня. Снова этот рентгеновский взгляд.

- Хризантемы, - повторяет она. - Интересно.

Я молчу. Смотрю на орхидеи. Красивые. Идеальные. Как все в этом доме.

- Сколько вам лет, Соня? - спрашивает бабушка.

- Двадцать два.

- И что вы делаете в двадцать два?

- Работаю. Живу. Стараюсь не умереть.

Она кривит губы в улыбке.

- Умная, - говорит она. - Макс любит умных.

- Я не умная. Я честная.

- Это одно и то же…

- Нет. Умные врут красиво. Честные - некрасиво.

Бабушка издает короткий смешок.

- Где вы живете? - спрашивает она дальше.

-

- Где именно?

- На юге.

Она снова смотрит на меня – долго, внимательно.

- Вы не любите отвечать на вопросы?

- Я не люблю отвечать на вопросы, которые не касаются спрашивающего, - вырывается из меня.

«Черт, похоже дело плохо»,- пролетает мысль. Но меня уже несет как корабль по бурным волнам.

- Макс сказал, что вы флорист.

- Да.

- У вас свой бизнес?

- Был.

- Что значит «был»?

- Значит, скоро не будет.

Она молчит. Смотрит на меня. Потом отводит взгляд.

- Вы знаете, сколько лет моему внуку? - спрашивает она стеклянную стенку.

- Двадцать восемь, - за стенку отдуваюсь я.

- Он вам нравится?

- Он… нормальный.

- Нормальный - это не ответ, – опять прямой взгляд.

- Он умный. Успешный. Красивый. Что еще нужно?

- Любовь, - вздыхает. - Нужна любовь.

Я замираю. Смотрю на нее. Она смотрит на меня. В ее глазах… злость? Вроде нет… Скорее печаль.

- Вы его любите? – прямо в лоб.

- Мы…

- Не врите мне, Соня, - перебивает. - Я старая. Я все вижу.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Потому что правда - это не то, что она хочет услышать. А ложь - это не то, что я умею говорить.

- Я… - начинаю я.

- Вы хотите детей? – опять перебивает.

- Что?

- Детей. Внуков. Для меня. Для него. Для вас.

- Я…

- Вы против детей?

- Нет. Я не против.

- Но и не за?

- Я не думала об этом.

- Почему?

- Потому что у меня нет времени думать о детях. У меня есть время думать о том, как заплатить за аренду. И за кредит. И за еду.

Она кивает. Медленно. Задумчиво.

- Вы малообеспеченнаяяяяя, - тянет, - А мой внук богатый человек… Вы думаете, это сработает?

- Что - это?

- Брак. Без любви. Без общей почвы под ногами. Без детей.

Опускаю глаза. А что тут скажешь? Сдать Макса? Но... похоже не только мне нужна помощь, но и ему. При такой-то бабуле.

- У вас слишком много «без», - говорю я наконец.

- Да? – щурится.

- Я не знаю как у нас сложится…, - начинаю я.

- Но, - встревает, - Ясно одно: вы ему точно не пара.

Глава 5. Черепахи и портнихи

Машина плавно скользит по трассе. За окном - сосны, асфальт, фонари цвета апельсина. Внутри – что-то похожее на тяжелый и густой кисель. Я смотрю в окно. Макс смотрит на дорогу. Его пальцы сжимают руль. Белые костяшки. Напряженные вены на руках.

- Какая ужасная женщина твоя бабушка, - говорю я наконец.

Макс не отвечает. Его челюсть сжимается. Разжимается. Снова сжимается.

- Серьезно, - продолжаю я. – Бабушки… они же… про пирожки и вязание. А твоя… твоя как инквизитор. И платье, кстати, бордо. Чем не мантия, в которой сжигали ведьм?

- Она пожилой человек.

- Пожилой человек, который спросил меня про детей через пятнадцать минут знакомства. И назвала цветочницей таким тоном, будто я пришла продавать веники на паперти.

- Она... такая.

- «Такая» - это мягко сказано.

- Соня.

- Что?

Он поворачивается. Коротко. На долю секунды. Потом снова смотрит на дорогу.

- Хватит.

Голос такой как будто я наступила на что-то, что лежало под ковром и о чем не принято говорить вслух.

Вздыхаю, смотрю в окно. Молчим. Трасса заканчивается, начинается город. И пробка. Вот всегда так – въезжаешь в Москву и встаешь на первом светофоре. Красный, потом зеленый, потом снова красный. Молчать становится совсем неловко.

- Прости, - говорю я.

- Не надо.

- Нет, надо. Я сказала грубо.

- Ты сказала честно.

- Это одно и то же.

Он фыркает. Пробка не рассасывается. Макс барабанит пальцем по рулю - один раз, два, три. Потом останавливается. Я уже поняла: это у него признак того, что внутри что-то происходит, а снаружи он это не показывает.

- Может, зря мы все это затеяли? - говорю я тихо.

Он молчит.

- Макс.

- Не зря, - отрезает.

- Она тебя ненавидит. Меня она тоже уже ненавидит. Это прямо отличный старт для убедительной свадьбы.

- Она никого не ненавидит.

- Ну да, конечно. Она полна любви к этому миру, - ляпаю я.

«Черт, опять что ли извиняться…?».

- Макс? - разворачиваюсь к нему. Он смотрит на дорогу. Профиль - четкий, закрытый. Как у человека, который давно привык держать лицо.

- Зачем все это тебе? - спрашиваю. - Твой бизнес прет. В деньгах ты явно не нуждаешься…

- Если я не выполню условие, - голос ровный, бесстрастный, - Она утопит меня. Не из злости, а из принципа. И весь мой капитал уйдет на корм черепахам.

Я моргаю.

- Черепахам? Каким черепахам?

- Морским.

Внутри меня зарождается крайне неуместный сейчас смех.

- Это метафора? – хрюкаю я, не в состоянии сдержаться.

- Бабушка в молодости была морским биологом. Занималась защитой морских черепах - логгерхед, зеленых, кожистых. Объездила полмира. Галапагосы, Шри-Ланка, Коста-Рика. Потом вышла замуж за дедушку, переехала в Москву. Но страсть никуда не делась. Лет двадцать назад основала фонд «Черепахи без границ».

- Как-как?!

- Так-так, - он хмыкает. - Фонд. С офисом, штатом и международными программами - да.

- И она хочет забрать у тебя деньги и…

- Да. Сорок девять процентов акций. Фонд получает право голоса в совете директоров. Дальше рисуй сам.

Я рисую. Картина получается живописная.

- То есть твоим бизнесом будут управлять черепахи, - опять хрюкаю я.

Он морщится.

- Это самое странное, что я слышала в жизни, - выдыхаю, наконец-то поборов смех.

- Добро пожаловать в мою семью.

Светофор снова зеленый. Машина наконец трогается и мы начинаем ускоряться. Я думаю про орхидеи, про рентгеновский взгляд, про «вы ему не пара», про черепах. Все это складывается в какую-то абсурдную, но очень четкую картину.

- Почему она вообще так с тобой? - спрашиваю я.

- Что - «так»?

- Ультиматумы. Условия. Зачем ей это?

Он молчит. Пальцы снова барабанят по рулю. Раз, два, три.

- Потому что, - говорит наконец, - я занимаюсь не тем, чем она хотела.

- А чем она хотела?

- Наукой. Биологией. Она думала, я пойду по ее стопам.

- А ты как считаешь?

- Я считаю, что каждый человек сам выбирает, чем ему заниматься.

Мы едем. Я думаю. Он занимается не тем, чем хотела бабушка. Бабушка придумала ультиматум, чтобы хоть как-то удержать его рядом - через свадьбу, через семью, через «дай мне хотя бы это». Может, и не черепахи ей нужны. Может, просто внук. Просто - рядом.

Но вслух я этого не говорю. Не мое дело.

- Макс, - говорю я вместо этого.

- Что.

- Я помогу тебе.

Он смотрит на меня коротко.

- Ты уже согласилась. Договор подписан.

- Нет. Я не про договор. Я про бабушку. Отобьемся от нее вместе. Убедим, что все настоящее, - улыбаюсь. - Заодно и мой салон спасем. Все при деле.

- Ты говоришь «отобьемся» как будто мы идем на войну.

- А разве нет?

Он молчит секунду.

- Она не враг.

- Я знаю. Но она противник. Разве нет?

Уголок его рта чуть двигается. Я уже научилась распознавать этот признак. Для Макса Зацепина это - смех.

И тут в кармане его пиджака вибрирует телефон. Он бросает взгляд на экран, нажимает на кнопку на руле.

- Слушаю.

- Максимушка, - голос бабушки в динамиках заполняет весь салон - четкий, уверенный, без малейших признаков усталости после двух часов допроса. - Ты где?

- В машине. Мы еще едем.

- Отлично. Я хотела предупредить. Завтра утром я пришлю к вам Людмилу Степановну.

Макс слегка напрягается.

- Кого?

- Портниху. Лучшую в Москве. Снять мерки для свадебного платья. В десять утра. И пусть Соня к этому времени не только проснется, но и будет готова принять Людмилу Степановну. Как полагается! Ты меня понял?

- Подожди, - говорит Макс. - Мы еще не обсуждали...

- Свадьба через шесть недель. Обсуждать больше нечего. Платье нужно шить сейчас - иначе не успеем. Все, целую. Спокойной ночи.

Щелчок. Тишина.

Мы с Максом смотрим друг на друга.

- Шесть недель, - говорю я.

- Слышал.

- Она сказала «к вам». К нам - это куда?

Пауза.

- Ко мне. - Макс смотрит на дорогу, вцепившись в руль обеими руками. - Придется тебе сегодня остаться у меня.

___________

Приглашаю вас в еще одну новинку нашего литмоба

Энди Дорн «Мой (не)настоящий муж»

https:// /shrt/DM7B

Глава 6. Белье и другие катастрофы

Его кровать - это издевательство. Нет, серьезно. Матрас как облако, подушки принимают форму головы, простыни такие гладкие, что как будто скользкие. В хорошем смысле. В том смысле, когда ложишься и думаешь: вот она идеальная постель!

Я лежу уже час. Не сплю.

Потолок у Макса тоже дорогой. Высокий, белый, без единого пятна. Мой потолок дома - с желтым разводом в углу, который появился три года назад после потопа от соседей сверху. Я его называю Африкой. Иногда он меня успокаивает.

Этот потолок не успокаивает. Он просто белый. Идеально, невыносимо белый.

- Спи, - говорю я себе.

Не сплю.

За стеной - тишина. Макс показал спальню, а потом как настоящий джентльмен ушел на диван в гостиной. Без лишних слов. Просто - «спокойной ночи», и все. Как будто у него каждую неделю в спальне ночует малознакомая флористка, которую он собирается взять в фиктивные жены.

Может, и каждую.

Я переворачиваюсь на бок. Потом на другой. Потом на спину. Белый потолок.

Думаю про бабушку. Про «вы ему не пара». Про черепах. Про портниху, которая придет в десять утра и будет снимать с меня мерки для платья, в котором я выйду замуж за человека, который сегодня купил мне чай в час ночи через доставку - молча, без комментариев, просто потому что я захотела чаю, а у него не оказалось.

Черный обычный. Черный с бергамотом. Зеленый. Ромашковый. И с мятой. Теперь у него тут практически чайная плантация.

Я смотрю в потолок.

"Это временно, - говорю я себе. - Зато - деньги и студия. Потом все обратно - своя кровать, свой потолок с Африкой, своя жизнь".

Очень убедительно.

Встаю.

На кухне темно. Я не включаю верхний свет - тыкаю выключатель маленькой лампы над плитой, и кухня обретает вид уютный и немного нереальный. Янтарный такой. Как в кино про чужую жизнь. Нахожу стакан. Набираю воды из фильтра - фильтр, конечно, встроенный. Несомненно. Пью. Смотрю в окно.

Москва не спит. Огни, огни. Красиво, если честно. С такой высоты - красиво.

- Не спится?

Я роняю стакан. Не разбиваю - он пластиковый, отскакивает от столешницы и летит куда-то под ноги.

Макс стоит в дверях кухни. Домашние штаны, футболка.

А я - в том, в чем есть. А есть на мне: майка на бретельках и трусы в мелкий цветочек. Хризантемы, если быть точной. Я их покупала без всякой задней мысли, просто понравились, но сейчас это кажется каким-то вселенским издевательством.

Смотрит на меня. Взгляд скользит - быстро, но я замечаю - сверху вниз. Останавливается где-то в районе хризантем на трусах. Потом смотрит на окно.

- Красивый вид, - говорит он.

- Я польщена.

- Я про Москву.

- Я тоже.

- Ты мог предупредить, что идешь, - говорю я.

- Я живу здесь.

- Ты должен был постучать.

- В дверной проем?

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. В янтарном свете над плитой у него совершенно невозможное лицо - спокойное, чуть насмешливое. Красивое. Высокие скулы, точеный нос, полные губы, серые острые глаза. Волосы не уложены - первый раз вижу его с неуложенными волосами, и это неожиданно симпатично…

«Стоп», - говорю я себе.

- Ты вообще зачем встал? - спрашиваю я.

- Хотел воды.

- Ночью.

- Обычно ночью это называется «хочу пить».

Он проходит к холодильнику. Достает минералку. Наливает стакан. Пьет, стоя у столешницы, спиной ко мне - и я понимаю, что это, наверное, вежливость. Но почему-то это раздражает.

- Макс.

- Что.

- Не надо так.

- Как?

- Деликатничать. Я не в обмороке.

Он оборачивается. Смотрит на меня.

- Я просто пил воду.

- Ты отвернулся.

- Ты стоишь в нижнем белье на моей кухне. Я подумал, что ты предпочтешь...

- Я предпочту, чтобы ты вел себя нормально, - перебиваю я. - Нам придется вместе жить. Если

Он смотрит на меня. А потом вздыхает и произносит:

- У тебя хризантемы на трусах.

- Я знаю.

- Ты их везде используешь.

- Они мои любимые.

- Бабушка скажет, что это похоронно.

- Бабушка не увидит мои трусы.

- Хочется верить.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. В кухне тихо - только холодильник гудит на низкой ноте, и далеко внизу шумит ночная Москва.

- Почему ты не спишь? - спрашивает он.

- Потолок белый.

- Что?

- У меня дома на потолке пятно. Я его называю Африкой. Без него не засыпаю.

Он молчит секунду.

- Ты серьезно?

- Абсолютно.

- Тебе нужно пятно на потолке?

- Мне нужна моя привычная обстановка. Пятно - часть ее.

Макс смотрит на меня с выражением, которое я уже начинаю каталогизировать. Это номер три: «я не понимаю, как ты устроена, и это меня беспокоит».

- Хочешь, я что-нибудь нарисую? - спрашивает он.

- В съемной квартире?

- В своей.

- Макс. Нет.

- Тогда не знаю, чем помочь.

- Ничем. Я просто попила воды и иду обратно.

Я подбираю стакан с пола. Ополаскиваю. Ставлю на место. Все это - с максимально возможным достоинством, которого у человека в хризантемных трусах исчезающе мало. Иду к двери.

- Соня.

Останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

- Что.

- Портниха приходит в десять.

- Я помню.

- Наверное она будет расспрашивать…

- Бабуля захочет версии сверить? Логично. Давай придерживаться того, что уже наплели. Свадьба Кати. Мой букет. Арка, которая стояла криво и бокал шампанского на твоем супер-костюме.

- Соня…, - вздыхает.

- Это романтичная история, Макс, - фыркаю. - Флористка и владелец агентства. Случайная встреча, искры, судьба.

- Шампанское на костюм - это искры?

- Конечно. Отличная деталь. И главное - настоящая.

Он смотрит на меня. В янтарном свете, с неуложенными волосами, со стаканом воды в руке - и снова этот уголок губ, который почти, совсем почти приподнялся.

- Иди спать, - говорит он.

- Спокойной ночи, Зацепин.

Я возвращаюсь в спальню. Ложусь. Смотрю в белый потолок.

"Хризантемы, - думает где-то в голове Макс Зацепин. - Похоронно".

Я улыбаюсь в темноту.

Засыпаю.

Глава 7. Молоко, мерки и боевое крещение

Я просто нажала кнопку. Одну. Кнопку.

Ту, на которой нарисована пенка. Ну я так подумала – что это пенка, но если честно, особо не всматривалась. И в ту же секунду кофемашина издала звук, похожий на боевой клич, и выстрелила. Белой белой, горячей, абсолютно безжалостной струей молока.

По столешнице. По стене. По моей футболке. По потолку - как, каким образом, физика, объясните мне?

Я стою и смотрю на это секунду. Потом начинаю орать.

- А-а-а! Выключи! Где выключается! Макс!

Молоко не останавливается. Я бросаюсь к машине, нажимаю все кнопки подряд - молоко меняет направление, теперь оно летит влево, на холодильник. Я нажимаю еще - оно летит вправо.

- Не трогай кнопки!

Макс возникает в дверях. С видом человека, который абсолютно не готов к тому что сейчас происходит у него на кухне. Ни психологически, ни морально. Два шага – и он жмет одну кнопку - ту, которую я почему-то ни разу не тронула. Молоко останавливается.

Тишина. Только со столешницы капает на пол. Кап. Кап. Кап.

- Я же просил, - почти рычит, - Не трогать кофемашину.

- Я просто хотела сделать кофе! - я обвожу рукой кухню. - Вот, сделала.

Он смотрит на меня. На белую каплю у меня на носу. На потолок.

- Людмила Степановна приходит через двадцать минут, - говорит он.

- Я знаю!

- Бабушка сказала встретить ее как полагается.

- Я знаю!!

- Вся кухня в молоке.

- Макс, - говорю я очень спокойно. - Если ты сейчас не прекратишь говорить очевидные вещи, я тебя убью, а труп сдам бабушке. Она найдет, чем меня вознаградить.

- Сейчас принесу тряпку.

Разворачивается.

- И ведро! – ору я ему в спину.

Двадцать минут - это очень мало, когда кухня выглядит как место преступления, где жертва - молоко.

Мы носимся вдвоем: я тру столешницу, Макс отмывает стену, я залезаю на табуретку с тряпкой и тянусь к потолку, табуретка едет, Макс ловит меня за талию - автоматически, не думая - и мы секунду стоим так: я на цыпочках, он держит, оба смотрим на молочное пятно над головой.

- Достала? - спрашивает он.

- Почти, - говорю я.

Голос почему-то получается тише, чем нужно. Он отпускает. Я слезаю. Мы оба делаем вид, что ничего не было, и продолжаем тереть.

В 10:00 ровно звонит домофон.

Я смотрю на кухню. Кухня в целом чистая. Если не смотреть на угол за холодильником. И на плафон лампы. И на мою футболку, которую мне не на что поменять.

- Нормально, - окидывает взглядом.

- Ты врешь.

- Ща футболку дам какую-нибудь...

Людмила Степановна оказывается неожиданностью. Я ожидала - не знаю - копию бабушки. Такой же взгляд-рентген, такую же жемчужную нитку и приговор в конце. Но Людмила Степановна маленькая, круглая, в мягком сером кардигане и с таким лицом, как будто она уже видела все и давно перестала удивляться, но при этом не перестала сочувствовать.

Она входит. Оглядывает меня. Что-то в ее взгляде теплеет.

- Добрый день, Соня, - голос смешливый. - Я Людмила Степановна. Не бойтесь, я не кусаюсь.

- В отличие от некоторых? - вырывается у меня.

Она смотрит на меня секунду. Потом улыбается - быстро, почти незаметно.

- Нина Аркадьевна - человек со своими представлениями о мире, - говорит она дипломатично. - Я шью для нее двадцать лет. Я понимаю, каково это - попасть в ее орбиту.

- Это вы еще мягко сказали.

Макс, стоящий в дверях, делает вид, что изучает собственные руки.

- Ну, - говорит Людмила Степановна, разворачивая сантиметр. - Приступим. Встаньте сюда, руки - вот так.

Она работает быстро и аккуратно, приговаривая что-то себе под нос - цифры, пометки, «хорошая линия плеч», «талия - отлично», «бедра - чудесно, настоящее». Последнее звучит как будто в сравнении с чем-то ненастоящим, но я решаю не уточнять.

- Платье будет простым, - говорит она, записывая. - Нина Аркадьевна хочет кружево, но я вижу вас в чем-то другом. Посмотрим.

- Вы

- Иногда, - она снова улыбается. - Когда я права.

- И часто вы правы?

- Почти всегда. Она просто не всегда это признает сразу.

Я смотрю на Людмилу Степановну с чувством, близким к любви.

- Вам кофе? - спрашиваю я. - Или чай? Бабушка сказала...

- Ничего, спасибо, - говорит она, сматывая сантиметр. - Я ненадолго, у меня еще три примерки до обеда.

Я выдыхаю. Физически. Плечи опускаются, легкие расправляются, где-то внутри отпускает что-то, что сжималось последние полчаса.

Людмила Степановна смотрит на меня. Потом на Макса. Потом снова на меня.

- Вы справитесь, - говорит она тихо. Не про платье. Это явно не про платье.

Собирает сумку. Уходит.

Мы с Максом стоим в коридоре. За окном - обычное московское утро. Серое, спокойное. Во дворе кто-то выгуливает собаку.

- Чай? - говорю я.

- Кофе.

- Кофемашину я больше не трогаю.

- Разумно.

- Научишь?

Он смотрит на меня.

- Потом.

Мы идем на кухню. Он варит кофе - руками, в турке, пока я завариваю свой чай. Садимся. Я грею руки о кружку. Смотрю на него.

- Макс.

- Что.

- Почему ты один?

Он поднимает взгляд.

- В смысле?

- В прямом. Тебе двадцать восемь. Ты... - я обвожу рукой пространство. - Ну, ты. Успешный, умный. Кофе вон умеешь варить в турке. Почему один?

Он молчит. Пьет кофе. Смотрит в окно.

- Занят был, - говорит наконец.

- Макс.

- Что.

- Это отговорка, а не ответ.

Он смотрит на меня. С тем выражением - номер три, «я не понимаю, как ты устроена» - но сейчас в нем что-то еще. Что-то, что он взвешивает, выпускать или нет.

- Мне говорили, - произносит он наконец, - что я умею быть рядом, но не умею быть близко.

- И что ты ответил?

- Что не понимаю разницы.

- А сейчас понимаешь?

Опускает глаза. Морщится.

- Немного, - бурчит.

Это, по всей видимости, очень много - для него. Я киваю. Не давлю. Просто пью чай. Через минуту он говорит:

- Ромашковый?

- Угу.

- Хорошо, что заказал.

Я смотрю на него. Он смотрит в кружку.

- Да, спасибо, - говорю я тихо.

Он пожимает плечом. Одним. Как будто это мелочь. Но кладет руку на стол. Просто так. Ни к чему. Рядом с моей. Я не трогаю. Но и свою не убираю.

В кармане его джинсов вибрирует телефон. Он достает, смотрит на экран. Лицо меняется - становится темнее, как будто кто-то закрыл жалюзи.

- Бабушка, - говорит он.

- Уже?

- Людмила Степановна позвонила ей, как только вышла.

- Серьезно?

- Нет, шучу.

Он берет трубку.

- Да, бабуля. - Пауза. - Да, познакомились. - Пауза длиннее. - В субботу? - Он смотрит на меня. Я делаю большие глаза. - Хорошо. Будем.

Кладет телефон.

- Надо поехать, - говорит он. – Семейный сбор на выходные.

- Оба дня?

- Да.

- Кошмар.

- Без вариантов.

«Интересно, а если я сейчас скажу нет?» - пролетает мысль.

Глава 8. Вся семья - это диагноз

В субботу утром Макс заезжает за мной, и мы грузимся в машину. Я беру: сумку с вещами, кактус - он зацвел, я не оставлю его одного - и коробку печенья, потому что мама всегда говорила: в чужой дом без угощения не ходят.

Макс смотрит на кактус.

- Зачем он?

- Он цветет. Ему нужен свежий воздух и моральная поддержка.

- Это кактус.

- Это живое существо. Грузи.

Кактус едет на заднем сиденье. Макс едет с видом человека, который переосмысляет свои решения. Дорога занимает сорок минут. Первые двадцать мы молчим. Потом Макс говорит:

- Дядя Слава приехал.

- Это хорошо или плохо?

- Зависит от того, с которой по счету рюмки.

- И кузен Дима с женой Леной. Лена - нормальная. Дима будет рассказывать про инвестиции.

- Весь вечер?

- Пока его не остановят.

- А дети?

- Трое. Погодки. Семь, восемь, девять лет.

- Ого!

- Ага...

Я смотрю в окно на мелькающие сосны.

- Макс.

- Что.

- Ты в порядке?

Пауза.

- Да.

- Ты барабанишь пальцем по рулю.

Он убирает руку.

- Просто давно не собирались все вместе, - говорит он ровно.

Я смотрю на него. На этот профиль - закрытый, правильный. На то, как он смотрит на дорогу чуть напряженнее, чем нужно.

"Понятно", - думаю я. И ничего не говорю. Просто включаю радио - негромко, фоном. Он не выключает.

Дом встречает нас шумом еще на подъездной дорожке. Трое детей носятся по саду с воплями, которые, судя по интонации, одновременно означают и радость, и войну. Дядя Слава стоит на крыльце с бокалом и широко разведенными объятиями.

- Максимка! - гремит он. - Наконец-то! И невесту привез, смотри-ка!

Он обнимает Макса так, что тот на секунду исчезает. Потом переключается на меня.

- Соня! - говорит дядя Слава с таким видом, будто мы знакомы сто лет. - Слышал про тебя! Бабуля звонила, говорила - необычная девушка.

- Она именно так и сказала? - уточняю я.

- Ну... - он чуть мнется. - Примерно так.

- Простите, - говорю я, - в каком именно месте «необычная» превращается в «не то, что я ожидала»?

Он смеется - громко, от души.

- Она мне нравится, - сообщает он Максу. - Оставляй.

Дом внутри - другой, чем при первом визите.

Тогда он был музеем. Сейчас он живой: детские куртки на перилах, запах еды из кухни, женский голос (это жена дяди Славы тетя Рита - шепчет Макс) где-то наверху, звон посуды, бубнеж телевизора из гостиной. Бабушка стоит в центре всего этого абсолютно невозмутимо - как капитан на мостике корабля, где команда сошла с ума, но курс выдерживается.

Она смотрит на меня. Я смотрю на нее.

- Соня, - говорит она.

- Нина Аркадьевна, - говорю я. - Мы привезли печенье.

Она смотрит на коробку. Потом на кактус в моих руках.

- Это что?

- Это Вася, - говорю я. - Он цветет. Я не могла оставить его одного.

Бабушка смотрит на Васю. Потом на меня.

- Поставь в теплицу, - говорит она наконец. - Там ему будет хорошо.

Это

День идет по нарастающей.

Обед - большой, шумный, с тостами, с историями, с детьми, которые три раза роняют что-нибудь и один раз - Диму. Дядя Слава рассказывает историю про то, как Макс в двенадцать лет случайно покрасил бабушкину кошку в болотный цвет. Макс смотрит в тарелку с выражением человека, который прожил бы счастливо без этого воспоминания.

- Болотный? - переспрашиваю я.

- Полностью, - подтверждает дядя Слава. - Акриловой краской. Три дня оттирали.

- Это был эксперимент, - говорит Макс.

- Какой именно?

- По смешению цветов.

- Макс, - говорю я, - это самое человеческое, что я о тебе узнала.

За столом смеются. Он смотрит на меня - как будто бы даже с теплотой. После обеда младший ребенок кузена Димы - Мишка, семь лет, вихрастый - тащит меня за руку:

- Тетя Соня, пойдем черепах смотреть!

Я иду. Макс, немного помедлив, идет следом. Бабушкин аквариум стоит в отдельной комнате - большой, на полстены, с камнями и водорослями. Три черепахи - неторопливые, спокойные, с умными маленькими глазами.

Мишка немедленно начинает им объяснять что-то важное, прижавшись носом к стеклу. Мы с Максом стоим рядом. Плечом к плечу. В доме шум, здесь - тихо.

- Смешные, - говорю я.

- Бабушка говорит, они умнее, чем кажутся.

- Это она про черепах или про всех людей?

Он смотрит на меня. И там опять... теплота? Мишка поворачивается к нам с видом эксперта:

- Та, которая большая - это Клавдия. Она главная. Правда, баб-Нин?

Бабушка стоит в дверях - я не слышала, как она вошла.

- Правда, - говорит она. Смотрит на нас двоих. - Клавдия всегда знает, что делает.

И я начинаю сомневаться, что она сейчас про черепаху.

Вечером - чай, карты, дядя Слава проигрывает всем подряд и обвиняет в этом геомагнитную бурю. Дети засыпают один за другим прямо в гостиной. Лена забирает их наверх. Дима наконец-то замолкает про инвестиции.

Хорошо. Неожиданно хорошо.

Я сижу на диване, Макс рядом - близко, потому что дядя Слава занял полдивана и двигаться некуда. Его плечо рядом с моим. Когда я смеюсь над очередной историей, я немного наклоняюсь к нему. Он не отодвигается.

В какой-то момент его рука оказывается на спинке дивана - за моей спиной. Не обнимает. Просто - там. Тетя Рита это замечает. Улыбается в чашку.

В одиннадцать бабушка объявляет отбой.

- Дима и Лена - в зеленой комнате. Дети в соседней, там три кровати. Слава с Ритой - в фиолетовой. - Она идет по коридору, раздавая комнаты как медали. - Максим и Соня - в голубой.

Я останавливаюсь.

- Нина Аркадьевна, - говорю я, - Макс говорил, что будет две комнаты…

- Соня, - говорит бабушка тоном, который не обсуждается. - Я не настолько консервативна, и понимаю, что люди, которые собрались пожениться, спят в одной кровати.

Она разворачивается и уходит. Я смотрю ей вслед. Потом смотрю на Макса. Макс смотрит на дверь в голубую комнату.

- Ты знал, что так будет, - говорю я тихо.

- Предполагал.

- И что теперь?

Он поворачивается, открывает дверь. Мы заглядываем внутрь.

Голубая комната - красивая. Высокие потолки, шторы до пола, старая деревянная мебель. Маленький столик, два кресла, шкаф.

И одна кровать.

Большая. Застеленная идеально - белое белье, четыре подушки, плед в ногах. На тумбочке - маленький букет. Ромашки.

Бабушка поставила ромашки.

Глава 9. Пижама и другие ошибки

Я смотрю на кровать. Потом на Макса.

- Макс, - говорю я.

- Я могу спать в кресле.

- Там два кресла.

- И отлично – поставлю в ряд, получится...

- Ты не влезешь в кресло, - перебиваю. – Даже в два.

- Влезу.

- В тебе сколько? Метр восемьдесят пять?

- Метр восемьдесят семь.

- Это только хуже.

Мы стоим в дверях голубой комнаты. В доме затихает последний шум. За окном - сад, темнота, тишина. Я смотрю на кровать. Кровать большая. Нас двое. Формально там поместятся четыре человека с соблюдением социальной дистанции.

- Может тогда на полу? – голос задумчивый.

- Ладно, - говорю я.

- Думаешь? – скашивает на меня грустные глаза.

- Кровать большая, - бурчу. - Но чур я у стенки.

Молчание.

- Договорились, - говорит он наконец.

Я захожу в комнату. Кровать смотрит на нас. Мы смотрим на кровать.

«Это просто сон, - говорю я себе. - Просто горизонтально. Рядом. Ничего страшного. Взрослые люди».

- Соня, - говорит Макс.

- Что.

- Ты сказала «ладно».

- Сказала.

- Это действительно «ладно» или это «ладно» про спать на полу?

Я поворачиваюсь к нему.

- Это «ладно» в значении: я устала, бабушка выиграла этот раунд, кресло, да и пол сломают тебе спину, а нам нужно выспаться перед завтрашним днем.

Пауза.

- Логично, - говорит он.

- Я знаю.

Я иду в ванную - переодеваться. За дверью слышу, как он садится на кровать. Как скрипит старое дерево под его весом.

- Просто сон, - повторяю я себе, глядя в зеркало.

Потом достаю вещи. Умывалка, зубная щетка, пижама.

Моя пижама - это произведение искусства. Я купила ее три года назад на распродаже за триста рублей. Фланель. Светло-розовая. По всей поверхности - маленькие довольные коровы в венках из ромашек. Коровы улыбаются. Коровам хорошо.

Надеваю, смотрю на себя в зеркало и думаю: вот ты и добралась до дна, Соня. Потом думаю: ну и ладно. Это просто сон. Потом думаю: он увидит коров. Потом думаю: пусть смотрит.

Я выхожу из ванной. Макс сидит на краю кровати. В одних трусах.

Я останавливаюсь.

Нет, я знала, что мужчины так спят. Это логично. Это нормально. Я взрослый человек и видела мужчин без футболки, это совершенно обычное явление, которое не требует никакой особенной реакции, просто…

Он хорошо выглядит.

Это несправедливо. Успешный, умный, кофе варит в турке - и еще вот это. Широкие плечи, округлые мышцы, подтянутый живот…

«Прекращай, - приказываю. – Он просто сидит и все».

И это самое неприятное, что он не делает ничего специального. Просто сидит и смотрит в телефон. Совершенно обычно. Как будто так и надо. Он поднимает взгляд. Смотрит на меня. На коров. На ромашки. На коров снова.

- Это... - начинает он.

- Не

- Я только хотел...

- Макс. Не надо.

Пауза.

- Коровы, - говорит он все-таки.

- Они в венках, - говорю я с достоинством. - Это нарядно.

Он смотрит на меня еще секунду. Уголок губ - тот самый.

- Нарядно, - соглашается он и возвращается к телефону.

Я иду к кровати. Ложусь у стенки. Натягиваю одеяло до подбородка. Смотрю в потолок. Потолок здесь с лепниной. Завитки, цветочки, в центре - большая розетка под люстру. Совсем другое дело.

Макс кладет телефон. Ложится рядом. Кровать большая. Между нами - честные полтора метра пространства, нейтральная полоса, ничейная земля. Все нормально.

- Спокойной ночи, - говорю я.

- Спокойной ночи.

Темнота. Тишина. За окном шумит сосна - монотонно, убаюкивающе.

"Все нормально, - говорю я себе. - Спи".

Через двадцать минут мне жарко. Не просто жарко - невыносимо. Фланель - это, конечно, уютно, это, конечно, мягко, но фланель плюс одеяло плюс батарея, которую бабушка непонятно зачем включает в августе, - это уже испытание на выживание.

Я осторожно сбрасываю одеяло. Лежу поверх. Через пять минут все равно жарко. Я смотрю в потолок.

"Просто расстегни верхние пуговицы, - говорю я себе. - Делов-то".

Но верхние пуговицы - это ладно. Проблема в том, что фланель в принципе не дышит. Коровы в венках живут в тепловой ловушке, и я вместе с ними.

- Ты не спишь, - говорит Макс из темноты.

- Сплю.

- Ты вздыхаешь каждые тридцать секунд.

- Это такое дыхание. Для сна.

Пауза.

- Жарко?

Я молчу.

- Соня.

- Немного, - признаю я.

- Батарею не выключить - у бабушки старая система.

- Черт.

- Можно открыть окно.

- Там сосна шумит.

- Это мешает?

- Не знаю...

Молчание. Потом он говорит - просто, нейтрально, как будто это совершенно обычное предложение:

- Сними пижаму.

Моргаю.

- Что? - говорю я.

- Ну... - он делает паузу. Я чувствую, как до него доходит. - Я имел в виду... можно сменить на что-то... или просто майку...

- Макс.

- Я не это имел в виду.

- А что ты имел в виду?

- Я имел в виду, что фланель теплая, и если надеть что-то полегче...

- У меня нет ничего полегче.

- Тогда можно вообще без...

Он останавливается. Я жду.

- ...без лишних слоев, - заканчивает он. - У тебя же наверное есть майка....

Я смотрю в потолок.

- Макс, - говорю я.

- Что.

- Ты только что предложил мне раздеться.

Пауза.

- Я предложил тебе снять теплую пижаму, - говорит он. - Это разные вещи.

- Это очень похожие вещи.

- Это не...

- Макс.

- Что.

- Ты сейчас оправдываешься.

Молчание. Долгое.

- Да, - говорит он наконец.

- Значит, ты понял, что это прозвучало.

- Да.

Я смотрю в потолок. Завиток. Еще завиток. Розетка.

- Жарко, - говорю я.

- Знаю.

- Предложение было... логичным, - говорю я. - В контексте.

- В контексте, - соглашается он.

- Просто прозвучало не очень.

- Признаю.

Я поворачиваюсь на бок. В темноте вижу его силуэт - он тоже смотрит в потолок, руки за головой.

- Макс.

- Что.

- Ты краснеешь?

- Нет.

- Темно, я не вижу, но мне кажется, ты краснеешь.

- Мне двадцать восемь лет.

- И?

- Я не краснею.

- Ладно, - говорю я.

- Не краснею, - повторяет он.

Я смеюсь. Тихо - чтобы не разбудить весь дом - но смеюсь по-настоящему, хохочу, уткнувшись в подушку. И слышу рядом - низкое, короткое - он тоже. Мы лежим и смеемся в темноте, стараясь не шуметь, и от этого смешнее. Я зажимаю рот рукой. Кровать чуть вздрагивает.

Потом смех утихает. Тишина становится другой - не неловкой. Просто тихой.

- Окно открою, - говорит он.

- Угу.

Он встает. Я не смотрю. Слышу шаги, тихий скрип рамы, и в комнату входит ночной воздух - прохладный, с запахом сосны и травы. Хорошо.

Он ложится обратно.

- Лучше? - спрашивает он.

- Лучше.

- Спи.

- Уже.

Я не сплю еще минут десять. Лежу и слушаю, как выравнивается его дыхание. Как сосна шумит за окном. Как где-то в доме скрипит половица - кто-то идет в туалет, кто-то из детей, наверное.

Полтора метра нейтральной полосы между нами.

Я смотрю в лепнину.

"Он сказал «сними пижаму», - думаю я. - И покраснел. Он покраснел".

Это было смешно.

Это было...

Я не заканчиваю мысль.

Сосна шумит.

Я засыпаю.

Глава 10. Теплые руки и холодные предложения

Просыпаюсь от тепла. Не от жары - от другого тепла. Тихого, равномерного, живого. Я лежу на боку. Это я помню - легла на бок лицом к стенке. Но сейчас что-то изменилось.

За моей спиной - Макс. Не просто рядом. Вплотную. Его рука - тяжелая, теплая - лежит у меня на талии поверх пижамы. Его дыхание - ровное, медленное - у меня в волосах.

Он спит. Я понимаю это сразу - по тому, как он дышит, по тому, как расслаблена рука. Он не делает это специально. Просто - так получилось. Ночью, пока оба спали, нейтральная полоса исчезла.

Я лежу и не двигаюсь.

«Надо отодвинуться», - говорю я себе.

Не двигаюсь. Его рука - теплая. Очень теплая. И тяжелая ровно настолько, чтобы не хотелось ее убирать. За окном - серое утро. Сосна не шумит. Дом молчит.

«Сейчас встану, - думаю я. - Через минуту. Или две».

Его рука чуть сжимается - рефлекторно, во сне. Как будто он нашел что-то и не хочет отпускать.

Я смотрю на голубую стену перед носом. Я должна встать. Это правильно. Это разумно. Это - по договору, буквально, Мы прописывали только необходимый минимум контактов. А сейчас уже явно уже не минимум, сейчас это вообще за пределами всех пунктов.

"Встаю", - решаю я.

Закрываю глаза. И через три минуты снова сплю. Когда я просыпаюсь второй раз - светло. Макс уже не спит. Лежит тихо, рука все еще у меня на талии, но по дыханию я чувствую - он проснулся.

Молчит. И я молчу.

Мы оба делаем вид, что все еще спим - еще секунду, еще две. Как будто пока мы не открыли глаза, ничего не нужно признавать и объяснять.

Потом я

- Доброе утро.

Пауза.

- Доброе, - говорит он.

- Ты давно не спишь?

- Недавно.

- И молчал.

- И молчал.

Я смотрю на голубую стену.

- Макс.

- Что.

- Ты понимаешь, что твоя рука...

- Да.

- Ты уберешь?

Пауза. Короткая. Почти незаметная.

- Да, - говорит он.

Убирает.

Сразу становится холоднее. Это объективный физический факт, ничего общего с чем-либо другим. Я переворачиваюсь на спину. Смотрю в лепнину. Он смотрит туда же.

- Мы оба просто сместились, - говорю я.

- Вероятно.

- Это не считается.

- Не считается, - соглашается он.

- Хорошо.

- Хорошо.

Лепнина. Завиток. Розетка.

- Коровы, - говорит он вдруг.

- Что?

- На твоей пижаме. Одна из них смотрит на меня.

Я скашиваю взгляд на плечо. На плече - корова. Большие глаза, венок из ромашек, выражение глубокого внутреннего покоя.

- Она не осуждает, - говорю я.

- Похоже, что нет.

- Ей хорошо. Ей вообще всегда хорошо.

- Завидую, - говорит Макс.

Я поворачиваю голову. Он поворачивает голову. Мы смотрим друг на друга - близко, подушки рядом, утренний свет в окне.

У него взъерошенные волосы. Первый раз вижу его с по-настоящему взъерошенными волосами. Не «не уложены» как тогда ночью на кухне - а именно взъерошенные, как бывает только после настоящего сна. И от этого он другой. Не владелец «Grand Soleil», не человек с платком и идеальной посадкой костюма.

Просто Макс.

- Дядя Слава…, - шепчет.

- Чего?

- Уже встал.

- По звуку понял?

- По запаху. Он всегда жарит яичницу с утра.

Из-за двери - далекий шум. Детские голоса, чьи-то шаги, хлопает дверь. Мы еще секунду лежим.

Потом я встаю. Иду в ванную. Закрываю дверь. Стою у зеркала. Волосы - катастрофа. На щеке - след от подушки. Корова на плече смотрит с невозмутимым спокойствием.

Я смотрю на свое отражение.

"Это не считается, - говорю я себе. - Мы договорились. Не считается".

Мое отражение молчит. Но улыбается.

Воскресный завтрак у бабушки - это отдельный вид спорта. Блины, омлет, сырники, варенье трех видов, свежий хлеб, масло, мед и что-то, что тетя Рита называет «пирожками по-домашнему» и что дядя Слава называет «причиной всех моих проблем».

Я сижу рядом с Максом и делаю вид, что этим утром все абсолютно обычно. Что я выспалась отлично. Что не было никаких рук, никаких взъерошенных волос, никакой коровы на плече.

Макс делает то же самое. Мы оба очень убедительны. Почти.

- Соня, - говорит бабушка, садясь во главе стола. - Как вы спали?

- Отлично, - говорю я.

- Комната удобная?

- Очень.

- Кровать удобная?

Я чувствую, как Макс рядом делает микроскопическое движение - чуть напрягается.

- В самый раз, - говорю я.

Бабушка кивает. В ее глазах - абсолютно невинное выражение, которому я не верю ни секунды.

После завтрака бабушка объявляет, что хочет поговорить. Все расходятся - Лена уводит детей, дядя Слава идет следом с видом человека, которому только что повезло. Остаемся мы с Максом и бабушка. Она садится напротив. Складывает руки. Смотрит на нас - спокойно, внимательно.

- Вы живете вместе? - спрашивает она.

- Да, - говорит Макс.

- Конечно, - говорю я.

Одновременно. Слишком быстро. Слишком уверенно. Бабушка смотрит на Макса. Потом на меня. Потом снова на Макса.

- Я хочу вас навестить, - с ледяным спокойствием.

- Конечно, - говорит Макс. - Когда скажешь - мы...

- Загляну на завтрак. Или на ужин. - встает. - На этой неделе. Или… может быть на следующей? Вы не против?

В интонации - вопрос без вопроса. Макс смотрит на нее. Я смотрю на нее. Мы оба понимаем одновременно: это не про завтрак или ужин, это про то, чтобы мы не зналикогда. Чтобы быть готовывсегда. Элегантно, жестоко, по-бабушкински.

- Конечно, - говорю я.

- Будем рады, - говорит Макс.

Бабушка кивает, встает и буквально выплывает из комнаты. Мы с Максом сидим. В гостиной тихо. Где-то в саду дядя Слава хохочет над чем-то своим.

- Она знает, - вздыхаю.

- Не думаю.

- Макс. Она знает!

Он смотрит на дверь, за которой исчезла бабушка.

- Она хочет убедиться, - говорит он. - Не поймать. Убедиться.

Я думаю про это. Про разницу между «поймать» и «убедиться».

«Может быть она хочет, чтобы все оказалось правдой?»- охаю внутри себя. Но тут же отгоняю эту мысль.

- Макс.

- Если она позвонит в дверь в семь утра в среду...

- Мы оба должны быть дома, - заканчивает он.

- Мне надо переезжать.

- Похоже на то.

- Сегодня.

- Да.

Встаю. Одергиваю платье.

- Поехали собирать мои вещи, - говорю я. - И если твоя бабушка явится в семь утра в среду с черепахой под мышкой - это будет на твоей совести.

Он встает рядом.

- Она не носит черепах под мышкой.

- Ты уверен?

Пауза.

- Не полностью, - признает он.

Глава 11. Плющ, Африка и зеленый свет

Моя квартира - ну как моя? съемная, конечно - находится на юге Москвы. Не ближний свет и не дальний, где-то посередине, в районе, носящем гордое название «спальный район», хотя спать там получается не очень из-за шума шоссе.

Мы паркуемся. Макс выходит из машины. Смотрит на дом. Ну да – грустный дом, не то что его навороченный ЖК.

- Второй подъезд, - говорю я. - Четвертый этаж.

- Я понял.

Подъезд встречает запахом - специфическим, который не меняется никогда: краска, бетон, чужая еда и немного кошки. На первом этаже кто-то жарит лук. На четвертом - у соседа слева орет телевизор, у соседки справа - собака слышит нас еще в лифте и начинает возмущаться.

- Это Буся, - говорю я, доставая ключи. - Она всегда так.

Макс кивает. Смотрит на облупившуюся краску на двери.

Я открываю. Делаю приглашающий жест. Он заходит. Оглядывается.

Одна комната, совмещенная с кухней - это называется студия, если хочется современно, или «все в одном», если честно. Диван-кровать у окна, всегда в разложенном состоянии - потому что складывать некуда, мешает стол. Стол - маленький, у стены. Три стула, один сломан - подперт книгой под ножку.

Кухня - два шага от дивана. Плита на две конфорки. Холодильник старый, гудит, дверца держится на

На подоконнике - горшки. Это моя настоящая коллекция: здесь те, которые не поехали в студию, самые любимые. Плющ, что ползет по стене уже полгода. Старый фикус с характером. Фиалки, которые цветут вопреки всему.

На стене - полка с книгами. Книги стоят в два ряда, некоторые лежат сверху горизонтально. Рядом - распечатанная фотография: мы с Катей на ее дне рождения три года назад, обе смеемся, обе немного размытые.

Потолок - с Африкой в углу. Желтое пятно, форма которого за три года стала почти родной.

Вот и все. Макс стоит посреди этого и молчит. Я смотрю на свою квартиру его глазами и думаю: ну да. Вот как я живу.

- Не большая, - говорю я.

- Уютная, - говорит он.

- Макс.

- Что.

- Ты не обязан.

- Я не...

- Ты сейчас придумываешь вежливое слово, - говорю я. - Не надо. Я знаю, как это выглядит. Мне не стыдно.

Он смотрит на меня.

- Я не искал вежливое слово, - говорит он. - Я смотрел на плющ. Он большой.

- Полгодика.

- Сам вырос?

- Я помогала. Разговаривала с ним.

- Разговаривала.

- По вечерам. Когда никого нет. - Я пожимаю плечом. - Растения хорошо слушают.

Он смотрит на плющ. Потом на фикус. Потом на фиалки.

- Все заберем?

- Не все влезут в машину.

- Сделаем два рейса.

Я смотрю на него.

- Макс. Тебе не нужно...

- Соня, - перебивает он спокойно. - Ты переезжаешь. Значит, растения тоже переезжают. Показывай, что берем в первую очередь.

Я молчу секунду.

- Плющ, - говорю я. - Плющ берем первым. Он привязан к стене на веревочке, надо аккуратно.

- Показывай.

Пока я собираю вещи - Макс снимает плющ. Я наблюдаю краем глаза: он делает это внимательно, находит каждую веревочку, осторожно отцепляет. Не торопится. Не морщится от того, что это занимает время.

Я складываю одежду в сумку. Одежды немного. Джинсы, три свитера, несколько футболок, одно платье - красивое, зеленое, единственная моя дорогая вещь. Из ящика стола - документы. С холодильника - магниты. Все. С полки - несколько книг. С подоконника - фиалки и фикус. Смотрю на комнату. На диван, который всегда разложен. На стул с книгой под ножкой. На Африку на потолке.

- Готова? - говорит Макс.

- Почти.

Подхожу к стулу под Африкой. Встаю на него. Поднимаю голову - смотрю на пятно вблизи. Оно желтое, с оранжевыми краями, в правом углу немного похоже на рог носорога, если смотреть с определенного угла.

- Что ты делаешь? - спрашивает Макс.

- Прощаюсь.

- С потолком.

- С Африкой.

Пауза.

- С Африкой...

- Три года вместе, - говорю я. - Оно меня знает.

Я слезаю со стула. Беру сумку.

- Все, - говорю я.

Макс смотрит на меня. На пятно. Снова на меня.

- Мы можем приехать в любой момент, - говорит он.

- Знаю.

- Если захочешь...

- Макс, - говорю я. - Я в порядке.

Он кивает. Мы грузимся. Плющ едет на заднем сиденье. Фикус - в ногах. Фиалки - в пакете. Макс едет молча. За окном - Москва, уже вечерняя, с огнями и пробками и людьми, у каждого из которых своя Африка на потолке.

- Макс, - говорю я.

- Что.

- Твой потолок белый.

- Я что-нибудь придумаю, - говорит он.

- Я не поэтому... Честно!

- Разберемся.

Я смотрю на него. На этот профиль - закрытый, но сейчас чуть мягче, чем обычно. На руки на руле, которые не барабанят.

- Спасибо, - говорю я тихо.

- За что.

- За плющ. За два рейса. За то что не сказал ничего про квартиру.

- Там нечего было говорить.

Я смотрю вперед. Подъезжаем к светофору, загорается красный. Останавливаемся.

«Это временно», - говорю я себе.

Но сумка на коленях - настоящая. И плющ сзади - настоящий. И рука Макса на руле - в полуметре от меня - тоже настоящая.

Желтый. Зеленый. Поехали.

Глава 12. Вика и другие неприятности

Зеленое платье я надеваю в последний момент. До этого перемеряла все, что привезла с собой - свитер с джинсами (нет, слишком повседневно), черные брюки с белой рубашкой (нет, слишком офисно), снова джинсы (нет, Макс - человек, который привык к другому уровню ресторанов).

- Соня, - говорит он из коридора. - Нам через двадцать минут выезжать.

- Знаю.

- Ты готова?

- Почти.

- «Почти» - это сколько минут?

- Столько, сколько нужно.

Пауза.

- Это не ответ.

- Макс, - говорю я, - иди кофе что ли на кухне выпей.

Слышу, как он вздыхает, потом уходит. Смотрю на зеленое платье.

Я купила его на свой первый большой гонорар. Как подарок самой себе за то, что я смогла – сама! – смогла открыть цветочную студию. Простое, без украшений, чуть ниже колена, но сидит на мне идеально. В нем я себе даже нравлюсь.

Надеваю. Смотрю в зеркало.

«Нормально, - говорю я себе. - Просто деловой ужин с будущим мужем. Все нормально. Надо просто не уронить ничего и не сказать ничего лишнего».

Последнее - сложнее всего.

Выхожу в коридор. Макс стоит у окна с телефоном. Поворачивается. Смотрит. Не говорит ничего - секунду, две. Просто смотрит. Потом убирает телефон в карман.

- Готова, - говорит он.

- Это был вопрос или констатация?

- Констатация.

Я беру сумку.

- Макс.

- Что.

- Ты смотрел.

- Я всегда смотрю, когда кто-то входит в комнату.

- Не так.

Пауза.

- Поехали, - говорит он.

Ресторан называется «Северный» - из тех мест, куда не ходят случайно. Тихий, темный, с правильным светом и правильным расстоянием между столиками.

Клиента зовут Игорь Петрович. Строительный бизнес, партнерство с «Grand Soleil» на корпоративные мероприятия - я понимаю это из первых пяти минут разговора. Игорь Петрович немолодой, основательный, с женой Тамарой - милой женщиной, которая явно предпочла бы сейчас быть дома с книгой, но сидит с прямой спиной и вежливой улыбкой.

Я понимаю Тамару. Я сама сейчас в похожей ситуации.

- Соня занимается флористикой, - говорит Макс. - Собственная студия.

- О, -

- Пионы - это классика, - говорю я. - Хотя я лично люблю хризантемы.

- Правда? Они немного... - она подбирает слово.

- Серьезные, - подсказываю я. - Да. Но в этом и есть смысл - когда все вокруг кричат, они просто есть.

Тамара смотрит на меня и улыбается уже по-настоящему. Макс, краем глаза замечаю, чуть расслабляется.

Ужин идет хорошо. Игорь Петрович говорит про бизнес - Макс отвечает ровно, точно, по делу. Тамара и я негромко разговариваем про свое. Все правильно, все по плану.

Я даже успеваю расслабиться.

Зря.

Она появляется, когда приносят основное. Я замечаю ее сразу - просто потому что такую женщину нельзя не заметить. Высокая, в черном, красивая. Очень красивая. Входит в зал с двумя подругами, садится через пару столиков от нас. Заказ, смех, бокалы.

И тут она видит Макса. Встает. Идет к нам.

- Макс, - говорит она. Голос низкий, спокойный. - Давно не виделись.

Макс поднимает взгляд. Его лицо меняется. Как тогда, когда он закрывает жалюзи.

- Вика, - говорит он. - Привет.

Он встает. Они не обнимаются. Просто стоят на правильном расстоянии, как люди, которые знают это расстояние наизусть.

- Познакомься, - говорит Макс. - Это Соня. Моя невеста.

Вика переводит взгляд на меня. Медленно. Внимательно. Не агрессивно - что было бы проще. Просто оценивающе - сверху вниз, спокойно, как смотрят на что-то неожиданное. На зеленое платье, на простые сережки, на руки - я убираю руки под стол, потому что у меня всегда есть что-то под ногтями от цветов, сегодня вроде чисто, но все равно.

- Очень мило, - говорит Вика.

Два слова. Интонация вежливая. Но в ней явно слышно "неожиданно, не то, что я ожидала, интересный выбор".

- Спасибо, - ляпаю.

Она переводит взгляд на Макса:

- Увидимся на Дашином дне рождении?

- Вероятно, - говорит он.

- Хорошо, - поворот головы, легкий кивок. - Рада знакомству, Соня.

Уходит. Макс садится. Продолжает разговор - ровно, спокойно, как будто ничего не произошло. Тамара что-то говорит про пионы. Я отвечаю автоматически. А под столом складываю салфетку - раз, два, три - маленький прямоугольник, потом еще меньше, еще, еще...

В машине я спрашиваю сразу.

- Кто это?

Макс поджимает губы.

«Вот только не надо сейчас делать вид, что ты не понял о ком я».

- Вика. Вика Соболева.

- Я поняла, что Вика. Кто она тебе?

Несколько секунд молчит.

- Бывшая, - выдавливает из себя наконец.

- Давно?

- Год назад.

- Долго были вместе?

- Пять лет.

- А это она, которая…, - начинаю я.

- Неважно, - отрезает.

- Понятно.

- Что тебе понятно?

- Что бывшие - это бывшие. Все.

Он хочет что-то сказать. Я вижу это - по тому, как чуть меняется линия челюсти. Но не говорит. Едем молча. За окном - ночная Москва. Огни, витрины, люди. Обычный вечер. Я смотрю на свое отражение в темном стекле. Зеленые глаза. Зеленое платье. Простые сережки.

"Очень мило".

Дома я сразу иду к плющу. Это моя привычка - когда что-то не так, я трогаю листья. Проверяю влажность, осматриваю стебли. Руки помнят, что делать, и голова немного успокаивается.

- Чай? - спрашивает Макс из кухни.

- Нет.

Пауза.

- Есть хочешь?

- Нет.

- Соня.

- Макс, я устала. Можно я просто...

- Что случилось?

Я оборачиваюсь. Он стоит в дверях кухни.

- Ничего, - говорю я.

- Ты разговариваешь с плющом.

- Я не разговариваю.

- Ты шевелишь губами.

Я смотрю на него.

- Я просто думала.

- О чем?

О том, что она красивая. О том, что она из его мира - правильные рестораны, правильные люди, правильная улыбка. О том, что она смотрела на меня как на «очень мило» и это попало точно, потому что я и есть очень мило - съемная квартира, кактус по имени Вася, хризантемы везде, включая нижнее белье. О том, что он закрылся, когда я спросила про нее.

- Ни о чем, - говорю я вслух. - Спокойной ночи.

Иду в спальню. Теперь это моя комната. Очень благородно с его стороны. Поэтому дверь я закрываю спокойно. Без хлопка. Если бы хлопнула – это было бы уже слишком. Лежа в темноте, я смотрю в потолок. Белый. Идеальный. Без единого пятна.

"Африка, - думаю я, - тебя мне сейчас не хватает".

За стеной - тишина. Макс не ходит, не шумит. Просто тишина. Я переворачиваюсь на бок. В голове крутится одно: он сказал бывшая и закрылся. Люди закрываются, когда больно. Или когда не хочется показывать, что больно.

Значит - больно.

Значит - не так уж давно все кончилось.

Значит - очень мило попало в точку, и Вика это знала, когда говорила.

Я закрываю глаза.

"Это договор, - говорю я себе. - Потом развод. Ты знала, на что шла".

Знала.

Но почему-то сейчас это звучит по-другому.

Сосна за окном не шумит - мы в Москве, здесь нет сосны. Есть только город и тишина за стеной.

Я лежу и не сплю.

Долго.

Глава 13. Искусство молчания и другие таланты

Я не дуюсь. Я просто молчу. Это разные вещи. Молчание - это осознанный выбор взрослого человека, который не хочет говорить лишнего. Это зрелость. Это мудрость. Я очень мудрая уже третий день.

День первый.

Утро. Макс варит кофе в турке. Я захожу, иду заварить чай. Он говорит «доброе утро». Я говорю «угу». Это нормально. Люди говорят «угу» по утрам. Не всегда же встаешь с «той ноги».

- Чая еще хватает? - спрашивает.

- Нормально.

- Это «да» или «нет»?

- Это «нормально».

Он смотрит на меня секунду.

- Закажу еще.

- Спасибо, - говорю я.

- Угу, - говорит он.

Я смотрю на него. Он смотрит в турку. Это была шутка? Он пошутил? Макс Зацепин - владелец «Grand Soleil», человек с платком и идеальной укладкой - только что ответил мне «угу»? Вот это дела!

День первый, вечер.

Макс смотрит что-то по телевизору - я не слежу что, просто фон. Сижу с книгой на другом конце дивана. Читаю. Точнее, смотрю в буквы и думаю про свое. Он кладет пульт на правый подлокотник. Всегда на правый - я

Он встает - налить воды. Я смотрю на пульт. Встаю. Беру. Кладу на левый подлокотник. Сажусь обратно. Открываю книгу. Макс возвращается. Садится. Смотрит на правый подлокотник. Потом на левый. Берет пульт. Кладет на правый.

Молча.

Я читаю. Он смотрит телевизор. Через двадцать минут он снова встает - приспичило видимо прогулться кое-куда. Я беру пульт. Кладу на левый. Он возвращается. Садится. Смотрит на левый подлокотник. На правый. Берет пульт. Кладет на правый. По-прежнему молча.

Я читаю одну и ту же страницу уже полчаса.

День второй.

Я прихожу домой из студии раньше обычного. На кухне - записка. Макс пишет от руки. Вот ровно как на той – первой визитке. Ровный, четкий почерк, никаких смс если можно обойтись бумагой.

«Буду поздно. Встреча до девяти».

Я смотрю на записку. Кладу на место. Иду к плющу. Проверяю листья. Все в порядке - плющ дотянулся до второй стены, я подвязала новую веревочку в прошлую среду.

- Как ты? - говорю я ему.

Плющ молчит.

- Правильно, - говорю я. - Молчание - золото.

Иду в комнату. Сажусь на диван. Смотрю на правый подлокотник. Пульт лежит на месте - справа. Четкий, ровный, как все у Макса. Я беру его. Кладу на левый. Встаю. Иду на кухню ставить чайник.

«Справа он кладет. Всегда справа. Как будто так и должно быть. Как будто все в его мире стоит именно там, где он решил, и никто не смеет трогать».

Вика небось тоже всегда клала справа.

- Стоп, - говорю я себе. - Не надо.

Чайник закипает.

День третий.

Я сижу с книгой. Он приходит с работы, раздевается, идет в комнату. Берет пульт - с левого подлокотника. Смотрит на него секунду. Кладет на правый. Садится.

- Соня.

- Что.

- Ты перекладываешь пульт.

- Случайно.

- Три дня подряд.

- Я на него облокачиваюсь. Он мешает.

- Ты облокачиваешься на подлокотник?

- Да.

- Нет. Ты всегда сидишь в углу дивана.

Я переворачиваю страницу.

- Соня.

- Что.

- Ты злишься.

- Нет.

- Три дня «все нормально» - это не нормально.

- Макс, - говорю я с улыбкой, которая у меня получается очень спокойной и очень взрослой, - я просто немного устала. Работа, переезд, бабушка… скоро. Все накопилось. Ничего личного.

Он смотрит на меня. Молчит и вздыхает. Вздыхает и молчит.

- Хорошо, - говорит он наконец.

Берет пульт. Кладет на правый подлокотник. Включает телевизор. Я читаю. Он смотрит. Через десять минут он встает за телефоном. Я смотрю на пульт. Не трогаю.

- Достаточно, - говорю я себе. - Хватит.

Он возвращается. Садится. Смотрит на пульт - справа, на месте. Потом на меня. Ничего не говорит. Но вздыхать перестает.

На четвертый день я прихожу домой и обнаруживаю, что мои горшки переехали. Не все - только три, что стояли на подоконнике в комнате. Переехали на кухонный подоконник - тот, который смотрит на юг. Там больше солнца. Я сама думала их туда поставить, но все время забывала.

Рядом - записка.

«Здесь светлее».

Три слова. Ровный почерк. Я стою и смотрю на горшки. На записку. На горшки снова. Потом иду в комнату. Сажусь на диван. Смотрю в потолок.

«Он передвинул горшки, - думаю я. - Потому что там светлее. Просто так. Без просьбы. Заметил и сделал».

Это нечестно. Я перекладываю его пульт, а он передвигает мои горшки.

«Мы оба идиоты, - думаю я. - Но он идиот добрее».

Вечером звонит Катя - как чувствует.

- Ну? - говорит она вместо приветствия.

- Что «ну»?

- Что у вас там?

- Нормально.

- Так…

- Да правда, нормально!

- Соня. Я тебя знаю всю жизнь. Если ты говоришь «нормально», значит ты придумала себе проблему.

- Это не я придумала, - вздыхаю.

- Рассказывай, - почти приказ.

Я рассказываю. Про ужин. Про Вику. Про очень мило. Про жалюзи на его лице. Про три дня молчания, пульт и горшки. Катя слушает. Не перебивает - это она умеет, когда надо. Потом говорит:

- Ты... ревнуешь?

- Я не ревную.

- Соня.

- Я злюсь. Это другое.

- Это одно и то же.

- Катя, это принципиально разные вещи - злиться на человека и...

- И что?

- И... не злиться.

- Блестящая аргументация.

- Катя…

- Соня! - рявкает. - Ты три дня перекладываешь его пульт. Ты разговариваешь с плющом. Ты пересказываешь мне про горшки таким голосом, как будто это важно.

- Это важно, - говорю я. - Потому что это странно. Он просто взял и...

- Позаботился.

Я замолкаю.

- Это не «странно», - говорит Катя. - Это «приятно». Ты просто не умеешь, когда приятно без предупреждения.

Я смотрю в потолок. Белый. Чистый. Без Африки.

- Катя, - говорю я.

- Что.

- Он закрылся, когда я спросила про нее.

- Может, есть причина.

- Или он до сих пор...

- Или не до сих пор. Ты спрашивала нормально?

- Я спросила кто она. Он сказал «бывшая». Я сказала «поняла». Он сказал «что ты поняла». Я сказала «ничего».

- Соня, - Катя вздыхает, - это не разговор. Это перестрелка в темноте.

- Я не умею по-другому.

- Умеешь. Ты просто боишься.

- Он передвинул горшки, - говорю я тихо.

- Да.

- Туда, куда я сама хотела их поставить.

- Да.

- Он не знал, что я хотела.

- Догадался, - говорит Катя. - Смотрел и понял.

Я смотрю на южный подоконник из комнаты. Оттуда, где я сижу, видно три горшка - на солнце, все три. Фиалки уже тянутся.

- Я не ревную, - говорю я.

- Хорошо.

- Это просто гормоны и совместный быт.

- Конечно.

- Катя.

- Что.

- Заткнись.

Она смеется. Я бросаю трубку. Сижу еще минуту. Потом встаю, иду в комнату, беру пульт с левого подлокотника - я переложила его машинально, пока разговаривала - и кладу на правый.

Вечером Макс приходит в половину девятого. Я сижу с чаем и ноутбуком - разбираю заказы на следующую неделю. Он раздевается, проходит в комнату, видит пульт на месте - справа, там, где должен быть. Ничего не говорит.

Идет на кухню. Ставит турку.

- Нет.

- Есть суп. Я сварила.

Он оборачивается. Смотрит на меня вытаращенными глазами.

- Ты сварила суп.

- Я варила себе. Но сварила на двоих. Это просто арифметика.

- Спасибо.

- Не благодари. Там лавровый лист, если не любишь - вылови.

- Я люблю лавровый лист.

- Хорошо.

Он наливает суп. Садится. Ест. И это странно напоминает нормальный вечер. Обычный. Как будто так и должно быть. Я закрываю ноутбук.

- Макс.

- Что.

- Горшки. Спасибо.

Он поднимает взгляд.

- Там правда светлее.

- Я знаю. Я сама думала, просто...

- Забывала.

- Откуда ты...

- Ты каждый раз смотришь на них утром. Потом на южное окно. Потом снова на них. Это несложно посчитать.

Я смотрю на него.

«Смотрел и понял», - говорит в голове Катя.

- Ладно, - говорю я.

- Ладно?

- Ладно в значении: я слышу. И... пульт я перекладывала специально.

Вздыхает.

- Я знаю, - говорит он.

- И ты молчал три дня.

- Ты бы отрицала.

- Я бы отрицала, - соглашаюсь я.

Мы смотрим друг на друга. И кажется, что тучи расходятся и то напряжение, которое я три дня копила и прятала, начинает отпускать. Но тут у Макса в кармане вибрирует телефон.

Он смотрит на экран. Берет.

- Привет. - Пауза. - Когда? - Еще пауза. - Понял. Пока не знаю. Перезвоню.

Кладет телефон. Я делаю вид, что смотрю в ноутбук.

- Рабочее? - бурчу.

- Нет. Вика.

Я закусываю губу, продолжая пялиться в экран и при этом чувствуя его пристальный взгляд.

- Соня?

Молчу. Не смотрю.

- Поняяяятно, - тянет. Ну что же. Наверное, нам все же стоит с тобой это обсудить…

Глава 14. Долгий разговор и его последствия

Я поднимаю на него глаза. Моргаю.

«Обсудить? Серьезно?».

- Макс…

- Соня! – перебривает. - Ты всю неделю злишься.

- Я не…

- Из-за Вики, - не спрашивает, констатирует.

- Просто, - вздыхаю. - Я не понимаю. Почему ты женишься на мне, а не на ней, если до сих пор...

- Нет, - перебивает.

- Ты не дал мне договорить!

- Я знаю, что ты хочешь сказать, - он смотрит на меня. - Нет. Я не люблю ее. И кажется, никогда не любил. И это мне очень не нравится.

Я таращусь на него. А он смотрит на стол. Это у него - редкость: обычно он смотрит прямо. Сейчас - не может.

- Мы были вместе пять лет, - говорит он. - Все было правильно. Правильный человек, правильное время, правильный формат, - замолкает, прочищает горло. - Я заботился, - продолжает. - Цветы, рестораны, поездки. Все как надо.

- То есть это она…?

- Да, - усмехается. – Я эту фразу, наверное, буду помнить всегда. «Ты умеешь быть рядом, но не умеешь быть близко».

- Но…

- Она была права. Я не понял тогда, что она имеет в виду. Объяснил себе, что она слишком... много ждала. Что у нее завышенные ожидания…

Я моргаю.

- Я не хотел тебе ничего объяснять, - продолжает он, - не потому что люблю ее. А потому что увидел ее и подумал: вот человек, которому я не смог дать того, что она просила. И еще ее же и сделал виноватой.

- Но… может быть… ты просто не знал как…

- Может быть.

- И ты… все это время молчал… потому что думал об этом всем? С того вечера?

Пожимает плечами.

- И? – спрашиваю я.

- И я думал, - говорит он тихо, - что теперь я, кажется: знаю.

- Что изменилось? – сиплю, потому что у меня вдруг перехватило горло.

- Ты, - говорит он.

Одно слово, без пафоса, просто как факт. Я опускаю глаза и сижу с этим словом секунду, две. Оно теплое и неудобное одновременно - как когда долго мерзнешь и заходишь в тепло, и первые секунды почти больно.

- Макс, - говорю я наконец.

- Что.

- Ты понимаешь, что это... сложно.

- Понимаю.

- У нас договор.

- Понимаю.

- Никаких чувств, а потом развод...

- Соня.

- Что.

- Я понимаю, - говорит он. - Я не прошу тебя ничего решать прямо сейчас. Я просто... отвечаю на твой вопрос. Честно.

Я смотрю на него. В глазах усталость, губа закушена, руки сжаты.

«Он умеет быть рядом и не умеет быть близко», - сказала Вика.

Сейчас - он близко. Это видно. И это ему непривычно, сложно, может быть даже… больно? Как будто сделал шаг к пропасти.

- Я думала, - говорю я медленно, - что ты смотрел на нее тогда в ресторане так... как на меня не смотришь.

- Нет.

- Откуда ты знаешь, как ты на меня смотришь?

Пожимает плечами.

- Не знаю, - говорит он. - Но на нее - не так.

- Как - не так?

Он молчит секунду.

- Когда ты входишь в комнату, - говорит он, - я как будто перестаю думать о том, что делал.

Моргаю.

- Макс, - шепчу.

- Что.

- Ты сейчас...

- Да.

- Я не договорила.

- Я знаю.

Он встает из-за стола. Медленно. Идет ко мне - не торопясь, как человек, который принял решение и намерен его придерживаться. Останавливается рядом. Я смотрю на него снизу вверх.

- Макс.

- Что.

- Если ты сейчас сделаешь что-нибудь, - говорю я, - это уже не будет по договору.

- Знаю.

- И потом нельзя сделать вид, что...

- Знаю, Соня.

- Тогда зачем...

- Потому что, - говорит он, - я устал делать вид.

Он берет меня за руку. Просто - берет, как берут что-то, что давно хотели взять. Тянет. Я встаю. Но не потому что он тянет, а потому что сама! Мы стоим очень близко. Я чувствую его тепло. Не случайное «в обнимку во сне» из голубой комнаты, а живое, настоящее.

- Я злилась, - говорю я.

- Знаю.

- Это было глупо.

- Нет.

- Макс…

Он прикладывает палец к мои губам, а потом наклоняется и… целует. Не резко. Не торопливо. Так, как делает все - точно и без лишних движений. Его рука у меня в волосах - теплая, осторожная - и я понимаю,

Потом дышу.

И отвечаю.

Это длится секунду. Или минуту. Или вечность. Я не считаю. Когда мы отстраняемся - совсем чуть-чуть, на расстояние выдоха - я смотрю на него. Он смотрит на меня.

- Ну, - говорю я.

- Ну, - говорит он.

- Это было...

- Да.

- Мы не договорили.

- Договорим.

- Когда?

- Потом.

- Это не ответ.

- Соня, - говорит он тихо, - замолчи.

И целует меня снова. На этот раз - дольше. Его руки - обе - у меня на талии, а моя рука - сама, я не планировала - оказывается у него на плече. Мы целуемся долго и сладко. И мне хорошо. Вот правда-правда очень хорошо. Но потом он отстраняется. Я открываю глаза. А он улыбается и чмокает меня в нос...

Потом мы сидим на диване. Я - с ногами, он рядом, его рука лежит у меня на талии - не обнимает, просто лежит. Как будто так и было всегда.

- Макс.

- Что.

- Договор, - говорю я.

- Что с ним?

- Там написано - никаких настоящих чувств. Пункт один.

Молчание.

- Ты помнишь договор наизусть? - спрашивает он.

Я смотрю на него.

- Макс.

- Что.

- Это было нарушение пункта один.

Он смотрит на меня. Серьезно - секунду. Потом говорит:

- Да.

- И что теперь?

- Не знаю, - говорит он. - Но санкции применять я не планирую.

Я смотрю на него. Не буду применять санкции: просто, точно, без лишнего.

- Ладно, - говорю я наконец.

- Ладно?

- Ладно в значении: я тоже.

Его рука чуть сжимает мою талию.

За окном ночь.

Плющ на стене.

Пульт - на правом подлокотнике, на месте.

«Ладно», - думаю я еще раз.

И это слово сейчас означает совсем не то, что раньше.

Глава 15. Правдивый ужин

Бабушка звонит в половину двенадцатого. В смысле - дня. Не ночи. Хотя по ощущениям - ночи, потому что я только что легла досыпать после смены в студии, и телефон орет прямо в ухо.

- Соня, - говорит бабушка. Не «здравствуй», не «как дела». Сразу - Соня. - Я приеду сегодня вечером. На ужин.

- Сегодня? - тупо.

- В семь. Или в половину восьмого. Как получится.

- Нина Аркадьевна, мы могли бы...

- Я привезу пирог, хотя... нет, не привезу. Антонина Васильевна заболела, некому печь. Ты умеешь печь?

- Я...

- Хорошо, - говорит бабушка так, как будто я сказала «да». - До вечера.

Гудки. Я лежу с телефоном в руке и смотрю в потолок. Сегодня. В семь. Или в половину восьмого. Как получится. Это на языке бабушки означает: в семь ровно, и горе тому, у кого не готово.

Макс не берет трубку - он на встрече. Отвечает через двадцать минут сообщением.

«Видел. Буду в шесть».

Я смотрю на сообщение. Видел. Не ничего страшного, не разберемся, просто - видел. Это у него означает: ситуация принята, действуй.

- Ладно, - говорю я вслух. Плющу. - Ладно, не паникуем.

Плющ молчит.

- Правильно. Паника - это непродуктивно. У нас шесть часов. Это много. Это очень много. Можно приготовить целый банкет за шесть часов... Или хотя бы ужин.

Я встаю.

В магазине я хожу между рядами и думаю о том, что у меня даже плана нет. Есть список в телефоне, который я составила в метро и который выглядит так: курица? мясо? рыба? суп? точно нет! салат? что-то горячее? блины? нет, блины это завтрак! пирог!!

Пирог. Бабушка сказала про пирог. Значит - пирог.

Я умею печь пирог. Один. С яблоками. Мама учила, когда мне было лет двенадцать, и с тех пор я его пеку каждый раз, когда нервничаю. Это моя терапия и мой единственный кулинарный козырь.

Сегодня - нервничаю. Значит - пирог.

Набираю корзину. Курица для горячего. Пусть будет горячее! И... картошка- да. Дальше: яблоки, мука, масло, сахар, все остальное. На кассе обнаруживаю, что взяла два килограмма яблок вместо одного. Хочу сказать, чтобы один киллограм выложили обратно. Потом решаю - нет, пусть будет - на всякий случай.

Два килограмма яблок - это нормально. Это запас.

Дома начинается. Я готовлю так, как умею - то есть со вкусом, с настроением и с полным разрушением кухни. Это неизбежно. Так было всегда: мама говорила, что я готовлю сердцем и локтями одновременно.

Курица в духовке. Картошка на плите. Пирог - в процессе, тесто уже месится, яблоки нарезаны, корицу я забыла. Но она нашлась у Макса в дальнем углу шкафа, немного слежалась, но запах есть.

Мука на столешнице. Немного на полу. Много на мне.

Кастрюля с картошкой булькает. Духовка пахнет курицей. На подоконнике - горшки с фиалками, они открылись сегодня утром, два новых цветка, фиолетовые - красиво рядом с этим всем.

Я кручусь между плитой, духовкой и столом, пробую, солю, мешаю. В наушнике играет что-то бодрое. Я подпеваю - тихо, себе под нос, потому что пою я ровно так же, как танцую: с душой и без таланта.

В общем - нормально. Все под контролем.

Макс приходит в шесть. Я оборачиваюсь от плиты. Он стоит в коридоре и смотрит на кухню. На муку на столе. На кучу мисок, кастрюль. На меня - с деревянной ложкой в руке, с белым разводами и волосами, которые я заколола карандашами.

- Все нормально, - говорю я.

- Я вижу.

- Это рабочий беспорядок.

- Это катастрофа.

- Макс, - указываю ложкой на табуретку. - Садись. Не мешай. Скоро пирог.

- Ты испекла пирог.

- Пеку. Он еще в духовке. Двадцать минут.

Он проходит на кухню. Смотрит на духовку - на стекло, за которым что-то золотится и пахнет корицей и яблоками.

- Яблочный? - спрашивает он.

- Единственный, который умею.

- Пахнет хорошо.

- Знаю.

Он садится на табуретку. Смотрит, как я толку картошку.

- Помочь?

- Убери муку со стола. Аккуратно. Там под ней - разделочная доска.

Он убирает. Находит доску. Кладет в раковину.

- Еще?

- Нарежь хлеб. Хлеб в пакете, нож в третьем ящике.

Приподнимает бровь - ну да, я указываю ему где лежат ножи. Дожили! Но ничего не говорит, берет пакет с хлебом. Нарезает хлеб ровно и аккуратно, как режет все. Я пробую соус, добавляю

- Макс.

- Что.

- Ты боишься бабушки?

- Нет.

- Я боюсь, - честно говорю я. - Немного.

- Почему?

- Потому что она все видит насквозь. И потому что мне... - я с остервенением толку картошку, - мне важно что она думает. Это глупо, да?

- Нет.

- Она меня не одобряет.

- Она тебя изучает, - говорит Макс. - Это разные вещи.

Я смотрю на него.

- Откуда ты знаешь?

- Если бы не одобряла - у нее бы не задержалось. Там все однозначно.

Это правда. Это я уже выяснила опытным путем. Таймер на духовке пищит.

- Пирог! - говорю я.

Бабушка приезжает в семь ровно. Звонит в домофон - раз, коротко. Поднимается. Входит. Осматривает прихожую. Кухню. Там чисто - я все успела прибрать! Стол, который Макс еще раз протер на всякий случай, пока я снимала фартук. Фиалки на подоконнике. Плющ на стене.

Потом смотрит на меня.

- Пирог? - спрашивает она.

- Яблочный.

- С корицей?

- С корицей.

Она кивает. Одобрительно - это у нее почти незаметно, но я уже научилась. Садится во главе стола в гостиной. Мы садимся сбоку. Макс разливает вино.

Ужин идет.

Бабушка ест аккуратно и с достоинством. Говорит про соседей, про черепах - в фонд поступило пожертвование из Бразилии, это важно. Спрашивает Макса про работу - он отвечает коротко, она слушает внимательно. Спрашивает меня про студию - я рассказываю про новый корпоративный заказ, который пришел через «Grand Soleil».

- Хорошо, - говорит бабушка. - Связи надо использовать.

- Я предпочитаю называть это партнерством, - говорю я.

- Называй как хочешь. Главное - результат.

Это, кажется, комплимент. Я принимаю. За окном темно. На столе горит свеча - Макс поставил, пока накрывал, я не просила. Хорошо получилось. Уютно. В какой-то момент Макс встает.

- Чай поставлю, - говорит он. - И пирог нарежу.

Уходит на кухню. Мы остаемся с бабушкой вдвоем. Я жду. Готовлюсь мысленно к вопросу про детей, или про пианино, или про что она еще придумает. Бабушка смотрит на свечу. Потом на меня.

- Соня, - говорит она.

- Да.

- Я поменяла о тебе мнение.

Я смотрю на нее.

- Я хотела для Максима правильную девушку, - продолжает она спокойно. - Из нашего круга. Тихую. Понятную, - кивает сама себе. - А ты... Ты не правильная. Ты - другая.

- Я знаю, - говорю я.

- Но рядом с тобой он живой. - Она смотрит в сторону кухни, откуда слышно, как Макс гремит посудой. - Я давно не видела его живым. Макс... он и сам... очень правильный. Очень успешный. И... очень одинокий.

Я молчу.

- Так что, - говорит бабушка, - наверное, можно теперь и не умирать.

Я смотрю на нее.

- Как - не умирать?

- Ну, - она поправляет жемчужную нитку, - выздороветь.

- Что?

- Он тебе не говорил? – склоняет голову чуть набок, - Я ему сказала, что у меня диагноз и времени немного. Но, тьфу-тьфу-тьфу, - она стучит по деревянному подлокотнику кресла. - Я здорова как черепаха. Они, между прочим, живут до ста пятидесяти лет. Я планирую не отставать…

Глава 16. Жить долго и счастливо

В комнате тишина.

- То есть, - тяну я, - Вы не умираете.?

- Нет.

- Совсем.

- Совсем.

- Но Макс думал...

- Максим думал то, что я ему сказала, - говорит бабушка без малейшего смущения.

- Это была ложь, - говорю я.

- Это была педагогическая мера.

Я смотрю на нее. Она смотрит на меня. Абсолютно спокойно. С достоинством. Как человек, который принял решение, выполнил его и готов защищать при необходимости, но особо не беспокоится.

- Нина Аркадьевна, - говорю я.

- Что.

- Вы понимаете, что он...

- Обрадуется?

- Да, но…

- Послушай, Сонечка.

У меня падает челюсть – «Сонечка?!».

- Я много лет смотрела, как он строит свою идеальную жизнь. Ровную как… как бетонная стена. И мне захотелось ее чуточку расшатать, - почти хихикает. - Черепахи, кстати, тоже так - яйцо не треснет, пока черепашонок его не расшатает.

Моя челюсть опять начинает стремиться к полу.

- Я не поняла, - откашливаюсь, - Черепашонок это вы или он?

- Это просто сравнение.

Из кухни слышны шаги. Макс идет с подносом - чайник, чашки, пирог нарезан ровными кусками. Заходит. Ставит на стол. Смотрит на нас - на бабушку, на меня. Что-то в наших лицах его останавливает.

- Что случилось? - спрашивает он.

Я смотрю на бабушку. Бабушка смотрит на пирог.

- Давайте его скорее попробуем, - причмокивает. - Пахнет чудесно.

- Бабуля.

- Яблоки с корицей это классика, - добавляет она. - Съедим по кусочку и я расскажу тебе одну вещь. Давно хотела.

Макс смотрит на меня. Я смотрю на него.

«Я не знала, - говорю я взглядом. - Клянусь пионами - не знала!».

Он читает это. Садится. Берет кусок пирога.

- Слушаю, - говорит он.

Бабушка складывает руки. За окном ночная Москва. Свеча горит.

- Я не умираю, - говорит бабушка просто. - Совсем. Тьфу-тьфу-тьфу. Но мне нужно было, чтобы ты наконец задумался о чем-то кроме работы. И я немного... помогла ситуации.

Тишина. Макс сидит с куском пирога в руке. Смотрит на бабушку.

- Немного, - повторяет он.

- Совсем немного.

- Ты сказала, что умираешь.

- Я сказала, что времени немного. Это правда - времени всегда немного. Жизнь короткая.

- Бабуля.

- Максим.

- Ты солгала мне.

- Я тебя спасла, - говорит она спокойно. - От тебя самого. Посмотри на себя сейчас - и посмотри каким ты был три месяца назад. Ты помнишь, когда в последний раз был в неконтролируемой ситуации?

Макс смотрит на бабушку. Потом на меня. Потом снова на бабушку.

- А я знаю, - бабушка победно вскидывает руки, - На той самой свадьбе, где тебя облили шампанским!

- Откуда ты…, - начинает он.

- Мне рассказали, - говорит бабушка невозмутимо. - У меня хорошие источники.

- Катя, - говорю я.

- Ну если уж быть предельно точной, сначала Петя, - поправляет бабушка. - А потому уже Катя. Ваша подруга очень разговорчивая девочка.

- Петя – одноклассник, Катя его невеста, - пытаюсь

- Именно! - Бабушка берет чашку чая. - Бабушка Пети моя давняя подруга. И он сам иногда у меня бывает. Ну и Катеньку привозил. А потом…

Я не слушаю, смотрю в никуда.

«Катя, - думаю я. - Катя, которая ткнула меня в него еще там. Катя, которая привела его в студию. Катя, которая считала до одного. Катя, которая общается с черепашьей бабушкой. Катя, которую я буду убивать медленно и с удовольствием».

- Нина Аркадьевна…, - голос Макса выводит меня из ступора.

Он назвал ее по имени-отчеству? Ой-ей, кажется сейчас будет буря...

- Это было правильное решение! - отрезает бабушка.

- Манипуляция!

- И это тоже, - соглашается она. - Максим. - Она смотрит на него прямо. - Я семьдесят восемь лет на свете. Я видела, как твой дед строил стены вокруг себя. Я пятнадцать лет ломала их по кирпичу. У меня уже нет пятнадцати лет. Я просто ускорила процесс.

Тишина. Макс смотрит на бабушку. Я смотрю на Макса. На то, как он держит чашку - двумя руками, как тогда на кухне, когда искал за что держаться. На линию челюсти - сжатую, но не закрытую. Он злится. Это видно. Но под злостью - что-то еще.

- Ты могла просто поговорить со мной, - говорит он наконец.

- Ты бы кивнул и ушел, - говорит бабушка. - Ты всегда так делаешь.

Он не отрицает.

- Акции, - говорит он. - Условие в завещании.

- Настоящее, - говорит бабушка. - Если не женишься - отойдут фонду. Но срок «до моей смерти» - может быть очень нескоро. Тьфу-тьфу-тьфу.

- До ста пятидесяти лет, - говорю я.

- Именно, - говорит бабушка.

Макс смотрит на нее еще секунду. Потом переводит взгляд на меня.

- Ты знала?

- Черепахи столько живут, - развожу руками.

Он кивает. Медленно.

- Бабуля, - говорит он.

- Что.

- Мы поговорим об этом. Но не сегодня.

- Хорошо, - говорит она. Без возражений. Она получила что хотела - и знает это.

Берет кусок пирога. Ест.

- Хорошо испекла, - говорит она мне. - Тесто правильное. Не пересушила.

- Спасибо, - говорю я.

- Корицы можно было чуть больше.

- Нина Аркадьевна.

- Что.

- А как же «вы ему не пара?».

Она щурится.

- Надо же было проверить стрессоустойчивость.

Я открываю рот. А потом просто закрываю. Ну что тут скажешь? Бабушка уезжает в половину десятого. В прихожей, надевая пальто, говорит Максу:

- Не злись долго. Это неэффективно.

- Я знаю, - говорит он.

Дверь закрывается. Мы стоим в прихожей. Молча. Потом Макс говорит:

- Она здорова.

- Да.

- Она все это придумала.

- Да.

- И Катя ей помогала.

- Судя по всему - да.

Я отступаю к стене, облокачиваюсь на нее. Иначе я сяду просто на пол.

- Получается, что договор теперь бессрочный?

- Можем расторгнуть, - пожимает плечами. – Время чтобы жениться у меня теперь несколько десятков лет.

- То есть я могу уйти?

- Можешь.

Я опускаю взгляд в пол. Вот так. Просто «можешь»? И все?

- Но я не хочу, - голос тихий, ровный, - Не хочу, чтобы ты уходила.

Глава 17. Все настоящее

На следующий день после работы я еду к Кате. Она открывает дверь в пижаме. Ну а что - по пятницам она работает из дома. А на зум можно быстро рубашку натянуть. Смотрит на меня. На мою сумку. На мое лицо. Вздыхает.

- Проходи, что уж. Чай или кофе?

- Чай.

- Ромашковый?

- Катя.

- Что.

- Ты знаешь его бабушку.

Моргает.

- Вообще не уверена, что ромашковый у меня есть, - выдает задумчиво.

Мы сидим на ее кухне. У Кати кухня маленькая, теплая, с желтыми шторами и магнитами на холодильнике - половина как у меня, из наших общих поездок в отпуск. Катя макает пакетик в чашку с равномерностью метронома. Вверх – вниз, вверх-вниз.

- Ты меня гипнотизируешь? – хмыкаю.

- Ты злишься…, - отвечает невпопад.

- Нет.

- Соня.

- Не на тебя, - вздыхаю. - Или на тебя, но это не главное.

- А что главное?

Я смотрю в чай.

- Оно теперь все настоящее, - говорю я. - Все стало настоящим. Он целовался со мной - не для бабушки, просто так. Он передвигает мои горшки. Он покупает мне чай. Он…, - я останавливаюсь.

- Что?

- Он смотрит на меня, когда я вхожу в комнату. Сам сказал. Что когда я вхожу он просто смотрит и перестает думать о том, что делал.

Катя молчит.

- И что с этим делать? - спрашиваю я. - У нас договор. Живем вместе, потом развод. Я подписала. Он подписал. Все было понятно.

- А теперь непонятно?

- Теперь - не знаю.

- Что ты не знаешь?

- Хочу ли я развода, - говорю я тихо.

В кухне тихо. Желтые шторы. Чай с мятой. Наши магниты на холодильнике.

- Соня, - говорит Катя.

- Что.

- Когда ты последний раз просыпалась и улыбалась - раньше, чем проснулась окончательно?

Я смотрю на нее. Думаю. Утро. Голубая комната. Его рука у меня на талии. Серый свет в окне. Коровы на пижаме. Тепло - живое, равномерное.

- В голубой комнате, - говорю я. - У бабушки. Когда мы... когда я проснулась, и он уже не спал, но мы оба делали вид, что спим.

- Ну вот, - говорит Катя.

Я смотрю на нее.

- Это не аргумент.

- Это лучший аргумент.

- Катя. Это может быть просто... химия. Совместный быт. Гормоны.

- Соня.

- Что.

- Ты боишься. Не его. Себя. Что это настоящее… и что ты этого хочешь… и что он тоже этого хочет. И что… придется перестать притворяться, что это ненастоящее.

Я смотрю в кружку.

- Очень страшно, - шепчу.

- Знаю.

- А вдруг это пройдет?

- А вдруг нет.

- Катя.

- Соня.

- Ты мне не помогаешь!

- А никто не поможет, - качает головой. - Но я могу произнести вслух то, что ты уже знаешь.

Я сижу. За окном - обычная пятница. Люди идут куда-то. Машины. Голубь на карнизе делает вид, что его тут нет.

- Он не звонит, - говорю я. -

- Он дает тебе пространство, - вздыхает. - Разве это плохо?

Я думаю.

- Нет, - говорю я.

- Ну.

- Ну.

Я допиваю чай. Смотрю на магниты. Вот тот - из Питера, два года назад. Вот этот - Казань, мы ездили с Катей на три дня. Вот этот я привезла из Суздаля, там был фестиваль цветов. Маленькая история. Маленькая, но моя.

- Катя.

- Что.

- Я поеду.

- Уже?

- Да.

- Ты только приехала.

- Я разобралась.

Она смотрит на меня.

- Быстро.

- Я просто боялась сказать это вслух, - говорю я. - Теперь сказала. Теперь нормально.

Катя улыбается.

- Соня.

- Что.

- Я рада.

- За то что все устроила за спиной?

- За то, - хихикает, - что ты улыбаешься прямо сейчас. Сама не замечаешь.

Я замечаю. Убираю улыбку. Встаю. Беру куртку.

- Мы еще поговорим про бабушку, - строго.

- Когда угодно. Я все объясню.

- Это не объясняется.

- Соня.

- Что.

- Коробку возьми, - она кивает на стол. Там стоит коробка печенья, такая же, какую мы с Максом брали к бабушке в гости. Я смотрю на коробку. Странно все это.

- Зачем?

- Просто возьми, - говорит Катя.

Домой я приезжаю в половину девятого. В лифте стою и смотрю на коробку печенья в руках. Думаю о том, что сейчас войду. Что он там. Что после вчерашнего вечера, после бабушки, после всего - мы будем стоять и смотреть друг на друга и надо будет что-то сказать.

Я не умею говорить такое. Никогда не умела.

«Ладно, - думаю я. - Посмотрим».

Открываю дверь. Он на кухне. Сидит за столом - с книгой и кофе. Настольная лампа. За окном вечерняя Москва. Поднимает взгляд. Смотрит на меня. На коробку. Ничего не говорит. Я прохожу на кухню. Ставлю коробку на стол. Только не на бабушкин, а на наш. Наш стол. У нас дома.

«У нас», - думаю я.

- Я вернулась, - говорю я.

- Вижу, - говорит он.

- Ты не спрашиваешь, где я была.

- Нет.

Молчание.

- Почему? - спрашиваю я.

Он смотрит на меня. Тем взглядом - который видимо и обозначает: «я смотрю на тебя и перестаю думать о том, что делал».

- Потому что ты вернулась, - говорит он. - Этого достаточно.

Я стою. Смотрю на него. На лампу. На книгу, которую он отложил. На кофе, который уже, наверное, остыл.

«Этого достаточно».

Два слова. Его слова. Без объяснений, без требований, без - куда ты уходила, что думала, почему. Просто: вернулась - достаточно.

- Макс, - говорю я.

- Что.

- Я хочу сказать тебе кое-что.

- Говори.

- Я не хочу развода. А ты?

Глава 18. Про это

Я стою в дверном проеме. Он сидит за столом. Книга. Кофе. И смотрит на меня. Долго - дольше обычного.

- Ну то есть, - начинаю тараторить, - Я понимаю, у нас договор. Женимся, потом разводимся … моя квартира… Африка… я скучаю по ней, но… но это все бред, да?

- Нет.

- Макс, я живу у тебя, портниха шьет платье, бабушка не умирает, Катя, Петя… мой плющ теперь как будто твой плющ и я...

- Соня, - перебивает.

- Что.

- Иди сюда.

Я иду. Он встает - навстречу, не ждет - и мы оказываемся близко, как тогда, в тот вечер. Он берет мое лицо в ладони. Смотрит на меня.

- Я тоже, - говорит он.

- Что - тоже?

- Не хочу, - говорит он. - Ничего из того, что ты сказала. Не хочу.

Я смотрю на него. Его руки - теплые. Они умеют подвязать плющ, передвигать горшки туда, где светлее, варить кофе в турке, и писать от руки ровным почерком.

- Хорошо, - говорю я тихо.

- Хорошо, - говорит он.

И целует меня.

Потом - коридор, темнота, его рука в моей руке.

- Макс, - говорю я.

- Что.

- Подожди.

Он останавливается. Смотрит на меня.

- Мне надо сказать кое-что важное.

- Говори.

- На мне снова трусы с хризантемами.

Тишина. Потом он смеется. По-настоящему - не уголок губ, не почти. Смеется - низко, живо, и это так неожиданно и так хорошо, что я тоже начинаю смеяться, прямо здесь в темном коридоре.

- Соня, - говорит он.

- Что.

- Мне все равно.

- Правда?

- Абсолютно.

- Я люблю хризантемы, - говорю я. - Это нарядно.

- Я знаю.

- Это символ….

- Соня, - перебивает.

- Что.

- Замолчи.

Его спальня в темноте выглядит иначе. Я знаю ее - я жила здесь все эти дни, пялясь в белый потолок. Я знаю, что левая штора не закрывается до конца и утром оттуда падает полоска света. Но сейчас все другое - как бывает, когда знакомое место вдруг становится настоящим.

Он зажигает лампу на тумбочке - не верхний свет, маленькую, теплую. Смотрит на меня.

- Ты нервничаешь? - спрашивает он.

- Немного, - говорю я честно.

- Я тоже.

Я смотрю на него.

- Ты?

- Да.

- Макс Зацепин нервничает.

- Макс Зацепин - живой человек.

И я знаю, что это правда. Кто бы – например всякие там красотки Вики – что ни говорили, но он живой. Он чувствует. Он умеет быть не только рядом, но и близко. Так близко, что я перестаю дышать.

- Ладно, - говорю я.

- Ладно?

- Ладно в значении - иди сюда.

Он осторожный. Это я замечаю первым делом и думаю: похоже на него. Внимательный, точный - как во всем, что он делает. Не торопится. Как будто у нас есть время - и у нас есть время, это правда. Я думаю: надо перестать думать. Не получается сразу.

- Соня, - говорит он тихо.

- Что.

- Ты думаешь.

- Я не думаю.

- Ты всегда думаешь.

- Это плохо?

- Нет, - он смотрит на меня. - Но сейчас можно не думать.

- Я стараюсь.

- Я знаю.

- Макс.

- Что.

- Корова

- Что? – таращится.

- На кресле моя пижама. Там корова. Она смотрит.

Он поворачивается к креслу. Потом вздыхает.

- Соня.

- Что.

- Я выключу свет.

- Это другой разговор, - говорю я.

Он тянется к лампе - и наступает темнота. Горячая, сладкая, страстная, прекрасная темнота. В которой мои хризантемы улетают куда-то на пол. Его руки знают, что делают, и я почему-то этому удивляюсь - хотя не должна. Он всегда такой: точный, без лишних движений, внимательный к деталям. Почему здесь должно быть иначе.

- Соня, - шепчет.

- Что.

- Дыши.

- Я дышу.

- Нет.

Вдыхаю. Он прав - не дышала.

Его ладонь у меня на талии - я знаю это прикосновение, уже знаю, - но сейчас оно другое. Тяжелое, уверенное, никуда не торопящееся. Я понимаю вдруг, что он обещал мне время - не словами, просто - и держит слово. Я тянусь к нему. Он - ко мне. Где-то посередине мы находим то, что искали.

Это не идеально. Мы подстраиваемся друг под друга методом проб - он спрашивает без слов, я отвечаю так же.

Я говорю его имя. Один раз. Не специально. Он отвечает. Но опять не словами.

Потом я думаю, что это было - честно. Не идеально. Мы чуть не свалились с кровати. А еще я сказала что-то - не помню что - и он засмеялся в самый неожиданный момент, и я засмеялась тоже, но это было так хорошо. Это было лучше, чем если бы все было правильно.

Я лежу у него на плече. Его рука у меня в волосах - медленно, рассеянно. Гладит, перебирает пряди.

- Макс.

- Что.

- Ты смеялся.

- Ты сказала смешное.

- Что именно?

- Я не помню.

- И я...

- Соня.

- Что.

- Ты сейчас еще думаешь?

Я лежу. Смотрю в потолок. Белый. Чистый. Без единого пятна.

- Нет, - говорю я.

- Хорошо.

- Макс.

- Что.

- Нам нужно пятно на потолке.

Сопит, потом вздыхает.

- Я что-нибудь придумаю, - говорит он.

- Только не рисуй. Это твоя квартира.

- Наша, - говорит он.

Просто. Без объяснений. Наша. Я лежу с этим словом. Оно теплое и настоящее - как его рука в моих волосах, как пижама на кресле, как полоска света от левой шторы, которая не закрывается до конца.

- Ладно, - говорю я.

- Ладно, - говорит он.

За окном ночная Москва. Плющ в соседней комнате добрался до второй стены. Вася цветет второй раз.

И я - я, которая боялась настоящего и всегда держала запасной выход открытым - лежу и не думаю ни о чем.

Это, наверное, и есть - дома.

Глава 19. Дела семейные

Свадьба назначена на субботу.

Маленькая - бабушка сама так решила, что меня удивило. Я ожидала двести человек, оркестр как у Катьки между «Королем-львом» и похоронным маршем, и программу на три дня. Но бабушка сказала: «У меня дома и только свои». И оказалось, что «свои», это человек тридцать – родственники, друзья.

Правда без Кати с Петькой, но они наконец-то собрались в свой медовый месяц, и я строго-настрого велела его больше откладывать. Тем более ради бывшей фиктивной свадьбы. Катька посопротивлялась. Но не особо долго, если честно – они очень эту поездку ждали.

Про родителей Макса я узнала в среду.

Сижу себе на кухне с чаем и списком дел. Вздыхаю. Список длинный: студия, заказы, забрать платье, цветы… Цветы я делаю сама, само собой, и это единственное, про что я не нервничаю совсем.

- Соня, - говорит Макс из комнаты.

- Что.

- Звонил отец.

- И?

- Он приедет в субботу. С Оксаной.

Я обрабатываю эту информацию.

- Хорошо, - говорю я. - А мама?

- Мама звонила вчера. Тоже приедет. С Геннадием.

- Оба?

- Оба.

- Одновременно?

- Судя по всему.

Я смотрю в список.

- Они знают друг друга?

- Двадцать лет как бывшие, - говорит Макс. - Так что относительно знают. Это нормально.

- Это нормально для них. Для меня это - первый раз когда я вижу и тех и других одновременно и при этом выхожу замуж.

- Фиктивно, - ухмыляется он.

Я смотрю на него через дверной проем.

Он смотрит на меня.

- Макс.

- Что.

- Перестань говорить «фиктивно».

Фыркает. Потом кивает.

В пятницу приезжают мои. Мама - Людмила Николаевна, учительница биологии в школе. Человек, который знает названия всех растений, которые я когда-либо принесла домой, и помнит все мои провалы и победы в хронологическом порядке. Папа - Николай Иванович, научный руководитель кафедры приборостроения, читает три книги в месяц, знает наизусть Бродского и устройство любого советского прибора, который вам попадется.

Они женаты тридцать лет. Это мне всегда казалось чем-то само собой разумеющимся, а теперь - нет. Теперь я думаю: тридцать лет, это как плющ, который дотянулся до всех стен и еще ищет, куда расти.

Они приезжают с двумя сумками и коробкой. В коробке - варенье, книга для Макса, и пирог. Другой пирог - с вишней, потому что мама знает, что я пеку яблочный, и решила дополнить.

Макс открывает дверь. Мама смотрит на него своим особенным взглядом: как смотрит на новый вид растения - внимательно, оценивающе, без спешки.

Потом говорит:

- Вы выше, чем я думала.

- Мама, - делаю большие глаза.

- Что. Я просто говорю.

Папа пожимает Максу руку - серьезно, вдумчиво. Как будто изучает через рукопожатие. И смотрит в глаза ровно столько, сколько нужно.

- Николай, - говорит он.

- Максим.

- Читаете? - папа кивает на полку с книгами в коридоре.

- Да.

- Что сейчас?

- Сомерсет Моэм.

Папа кивает. Одобрительно. Это у него тоже почти незаметно - но я знаю. Они проходят на кухню. Мама немедленно начинает изучать плющ - ходит вдоль стены, рассматривает листья.

- Здоровый, - говорит она. - Ты его удобряешь?

- Раз в месяц.

- Чем?

- Специальным. Из магазина.

- Надо органикой. Я привезла рецепт.

- Мама.

- Что. Он лучше расти будет.

Макс смотрит на маму. Потом на меня. В его глазах - что-то теплое и немного ошеломленное.

«Добро пожаловать», - говорю я взглядом.

Он моргает. Понимает.

Потом мы садимся ужинать. Мама рассказывает про школу и про ученика, который вырастил

В какой-то момент мама берет меня за руку - тихо, пока папа и Макс спорят про что-то у Моэма.

- Соня.

- Что, мама.

- Он смотрит на тебя.

- Мам.

- Нет, я серьезно. Когда ты говоришь - он смотрит. Вот так. - Она показывает глазами.

- Мы женимся завтра. Логично, что он смотрит.

- Не логично. Логично - это когда человек стал привычкой и его не замечают, - она сжимает мою руку. - Он замечает.

Я смотрю на Макса. Он в этот момент смеется - над чем-то, что сказал папа. По-настоящему, как умеет теперь.

- Мама, - говорю я тихо.

- Что.

- Я знаю.

Она кивает. Отпускает руку.

- Варенье надо не забыть открыть к чаю, - говорит она нормальным голосом. - У меня смородиновое. Ты любишь.

На следующий день мы все едем. Родители, подарки. Макс заказал им машину. Все влезли отлично. Ну и мы с Максом. И платье.

Бабушкин дом пахнет едой и цветами. В саду - навес, длинный стол, белые скатерти. Октябрьское солнце - не летнее, но настоящее, живое. Гости приезжают постепенно. Дядя Слава с тетей Ритой - тихо. Дима и Лена - громко, с детьми, которые сразу бегут к черепахам и начинают им что-то объяснять.

Потом - одновременно, как Макс и думал - его родители. Хорошо хоть на разных машинах.

Отец Петр - высокий, похожий на Макса, только мягче, с Оксаной - молодой, немного растерянной. Мать Ирина - элегантная, немного виноватая, с Геннадием - спокойным мужчиной в очках.

Они встречаются у входа в дом. Смотрят друг на друга.

- Привет, Ира, - говорит Петр.

- Привет, Петь, - говорит Ирина.

Двадцать лет. Две новые жизни. Все нормально.

Я выдыхаю - рано.

Потому что Оксана и Ирина смотрят друг на друга, и я вижу: они незнакомы. Совсем. Они знают друг о друге - это да - но вот так, вживую, в двух метрах - первый раз.

Я подхожу.

- Оксана, - говорю я, - я так рада, что вы приехали. Максим рассказывал про вас - вы занимаетесь дизайном интерьеров, да? У нас тут как раз терраса, Нина Аркадьевна давно думает ее переделать. - Поворачиваюсь. - Ирина Сергеевна, Геннадий, познакомьтесь - это Оксана, она потрясающий специалист. А вы, - я беру Геннадия за локоть, - инженер, правильно? И Петр Анатольевич инженер, удивительное совпадение, правда?

Три секунды. Потом все четверо начинают разговаривать. Я отхожу. Макс стоит сзади. Я не слышала, как подошел.

- Ты это сделала специально, - шепчет.

- Я просто познакомила людей.

- Соня.

- Что.

- Ты только что разрулила двадцать лет неловкости за тридцать секунд.

Я смотрю на четырех человек, которые уже что-то обсуждают.

- Терраса реально нуждается в переделке, - говорю я.

Он смотрит на меня. Потом берет мою руку. Просто - берет. Не для бабушки, не для фото. Просто держит.

Расписываемся в половину двенадцатого. Нотариус - семейный, двадцать лет с Зацепиными - приезжает с документами. Серьезный, в костюме, с папкой. Смотрит на нас поверх очков.

- Готовы?

- Да, - говорю я.

- Да, - говорит Макс.

Подписываем. Бабушка стоит рядом. Смотрит на наши подписи. Улыбается.

За столом - шумно, вкусно, хорошо.

Дядя Слава говорит тост - длинный, путаный, про любовь и про черепах. Он уже немного принял «для успокоения». Папа говорит тост - короткий, точный, про то что главное в жизни это найти человека, с которым молчать так же хорошо, как говорить. Мама не говорит тост - она просто смотрит на меня и кивает, и я понимаю все.

Потом встает бабушка. Стол замолкает. Она стоит прямо - всегда прямо, это у ее позвоночника такой характер. Берет бокал.

- Я хочу рассказать про своего мужа, - говорит она.

Все замирают. Дядя Слава перестает жевать.

- Мы познакомились в экспедиции. Я изучала черепах, он изучал рыб. Мы поспорили про миграционные маршруты и два часа не могли остановиться. Я тогда подумала: какой невыносимый человек, - она смотрит куда-то вперед - не на нас, куда-то дальше, может быть на него, ну там где он сейчас, - через три месяца я поняла, что не могу без него думать. Еще через три - сказала ему об этом. Он удивился. Он не знал.

Я тихонечно вздыхаю..

- Правильные пары, - говорит бабушка, - могут не быть правильными с самого начала. Но они ими становятся. Постепенно. Через споры и черепах, через пироги и плющ, через «страшно» и «но попробуем», - она смотрит на Макса. - Я хотела для тебя правильную девушку. Это была ошибка, - переводит взгляд на меня. - Хорошо, что ты нашел настоящую, живую.

Она поднимает бокал.

- За настоящее, - говорит она.

- За настоящее, - повторяют все.

Глава 20. Черепахи подождут

Вечером в саду музыка, разговоры, дети играют, дядя Слава танцует с тетей Ритой. Оксана и Ирина сидят рядом и смотрят на что-то в телефоне Оксаны - проекты, наверное. Петр и Геннадий курят у забора и явно нашли общий язык. Папа обнаружил бабушкину библиотеку и теперь счастлив.

Мама подходит ко мне.

- Пирог кончился, - говорит она.

- Какой?

- Оба. Твой и мой.

- Это хорошо.

- Это очень хорошо. - Она обнимает меня - просто, по-мамински. - Ты счастлива?

Я смотрю на стол. На людей. На бабушку, которая разговаривает с Леной. На папу в библиотеке. На Макса - он стоит с дядей Славой, слушает какую-то историю, и я вижу его профиль - расслабленный, живой.

- Да, - говорю я.

- Хорошо, - говорит мама. - Тогда я спокойна.

Вечером, когда гости расходятся, мы с Максом сидим в саду. Навес, остатки свечей, пустые бокалы. Сад тихий - октябрьский, с запахом земли и последних цветов. Где-то в доме еще слышны голоса - бабушка прощается с дядей Славой.

Я сижу, он рядом. Его рука у меня на плече.

- Макс.

- Что.

- Твоя мама и Оксана обменялись номерами.

- Я видел.

- Это хорошо или странно?

- Хорошо, - говорит он. - Давно должно было быть.

- Я заметил.

- Она сама предложила.

- Бабушка любит людей, которые читают.

Я смотрю на сад. На цветы - свои, которые я расставляла вчера. Хризантемы на каждом столе. Бабушка не возразила. Бабушка сказала «хорошо».

- Макс.

- Что.

- Она сказала - живую, настоящую.

- Да.

- Это был лучший комплимент.

- Я знаю.

- Ты не обиделся?

- За что.

- Ну, она могла бы сказать красивую или умную или что-то...

- Нет, - говорит он. - Живую - правильно. Ты живая. Это первое, что я понял. Еще на свадьбе Кати.

- Когда я облила тебя шампанским?

- До этого. Когда ты говорила про хризантемы.

Я смотрю на него.

- Ты злился.

- И думал: какой живой человек.

- Это было оскорбление или комплимент?

- Тогда - удивление. Сейчас - ответ на все.

Я смотрю на него. На этот профиль - не закрытый, не с жалюзи. Просто Макс. В октябрьском саду, с рукой на моем плече.

- Макс.

- Что.

- Мы нарушили все пункты договора.

- Все, - соглашается он.

- Пункт один - никаких настоящих чувств.

- Нарушен.

- Пункт два - раздельные спальни.

- Нарушен.

- Пункт три - минимальный публичный контакт.

- Нарушен сразу.

- Пункт четыре - полгода и развод.

- Не будет.

- Пункт пять.

- Какой был пятый?

- Не помню, - говорю я.

- Я тоже.

Я смотрю в сад.

- Договор был плохой, - говорю я.

- Ужасный, - соглашается он.

- Надо было лучше составлять.

- Или не составлять вообще.

- Тогда бы ничего не было.

- Было бы, - говорит он. - Позже. Другим способом.

- Ты уверен?

Он смотрит на меня.

- Соня. Ты облила меня шампанским на чужой свадьбе и объяснила про японскую геральдику, - вздыхает. - Я бы нашел способ.

Я смотрю на него. Потом смеюсь - тихо, в его плечо. Он подхватывает.

Домой мы приезжаем поздно. Квартира темная - только ночник в коридоре. Плющ на стене. Вася на подоконнике - цветет третий раз, это уже просто хвастовство с его стороны.

Я снимаю туфли. Смотрю на плющ.

- Привет, - говорю я ему.

- Он тебя не слышит, - говорит Макс из коридора.

- Слышит. Просто не отвечает. Это у него характер такой.

- Как у тебя.

- Что?

- Ничего.

Я иду в комнату. Останавливаюсь у кровати. Смотрю в потолок. Белый. Чистый...

Ой!

Маленькое темное пятно в левом углу. Небольшое, округлое, с одним вытянутым краем. Я смотрю на него.

- Макс.

- Что.

- Потолок.

Он входит. Смотрит вверх.

- Я сказал, что придумаю.

- Это откуда?

- Кофе, - говорит он. - Я уронил чашку. Брызги долетели.

- До потолка?

- Ну… я сильно уронил. Фррррр…

Я смотрю на него, качаю головой. Сильно уронил? Ну-ну. Потом перевожу взгляд на пятно. Округлое. С вытянутым краем. Похоже на...

- Антарктида, - говорю я.

- Или Австралия.

- Нет. Антарктида. У Африки был рог носорога. У этой - вот тут - похоже на шельфовый ледник.

- Ты видишь ледник в пятне от кофе.

- Я вижу то, что хочу видеть.

- Знаю, - говорит он.

Берет меня за руку.

Утром я просыпаюсь первой. Лежу и смотрю в потолок. На Антарктиду. Рядом - Макс. Спит. Волосы взъерошены - всегда только так, только когда по-настоящему спит. Дышит ровно.

Я лежу и не двигаюсь.

Думаю: два месяца назад я стояла в студии с кактусом и списком вариантов - лотерея, олигарх, ограбление банка, почка. Думаю: потом пришел человек с платком и сказал «мне надо жениться» таким голосом, как будто это рабочий вопрос, который нужно решить.

Думаю: плющ дорос до третьей стены. Вася цветет. На потолке - Антарктида. Пульт лежит на правом подлокотнике. Я больше не перекладываю.

И тут - вибрация. Телефон на тумбочке.

Смотрю. Бабушка. Сообщение. В семь утра. Открываю.

«Когда внуки?».

Я смотрю на сообщение. Потом на Макса. Он открывает один глаз.

- Бабушка? - спрашивает он.

- Откуда знаешь?

- Семь утра. Кто еще.

- Она спрашивает про внуков.

Сопит, закатывает глаза.

- Что написать? - спрашиваю я.

Думает секунду.

- Напиши: «черепахи подождут».

- Она обидится.

- Она не обидится. Она засмеется.

Я пишу. Отправляю. Три секунды. Пять. Десять.

Ответ: «Ладно. Но черепахи нервничают».

Я показываю Максу. Он смотрит. Смеется - тихо, сонно, в подушку. Я кладу телефон. Ложусь обратно. Смотрю в потолок - на Антарктиду, разрисованную полосами от октябрьского света.

- Макс.

- Что.

- Мы нарушили все правила.

- Все.

- И что теперь?

Он поворачивает голову. Смотрит на меня. Свои фирменным взглядом: "я смотрю на тебя и перестаю думать о том, что делал".

- Теперь живем, - говорит он.

Вот так вот просто и без лишнего.

«Живем», - думаю я.

- Ладно.

И это слово - наконец, после всего что было и перед всем что будет - означает именно то, что должно.

«Ладно»...

Эпилог. Хорошая и добрая жизнь

Год спустя

Утро начинается с кофемашины.

Не с будильника - с кофемашины. Макс встает первым всегда, это у него как рефлекс, и через двадцать минут вся квартира пахнет кофе. От этого запаха я и просыпаюсь - условный рефлекс, сказала бы бабушка. И думаю, она была бы права.

Я лежу еще минуту. Смотрю в потолок.

Антарктида никуда не делась. Макс однажды заикнулся, что может быть можно уже и… отмыть. Я сказала «нет» так решительно, что он больше не предлагает.

Некоторые вещи должны быть неизменны. Ну или хотя бы должны пытаться быть такими.

Встаю. Иду на кухню. По дороге смотрю на плющ, который уже дорос до прихожей.

Это случилось в марте - я встала утром, и он уже там, завернул за угол и пополз в сторону окна. Я стояла и смотрела минуты три. Потом позвонила маме. Мама сказала: «Соня, это просто растение». Я сказала: «Мама, он дорос до

Мне тоже хорошо.

Это я говорю без пафоса, просто как факт. Год назад я стояла в студии со списком вариантов - лотерея, олигарх, почка. Сейчас я стою на кухне в пижаме – новой красивой, Макс подарил прикольную, но без коров - жду пока закипит чайник.

- Может кофе? - говорит Макс за спиной.

- Не, - морщусь я.

Он знает из какой кружки и какой чай я люблю утром, но все равно подсовывает мне свой дурацкий кофе. А я не злюсь – я хихикаю. Потому что это все ритуал – наш, маленький, дурацкий ритуал, которых накопилось уже целая гора.

Я беру свою кружку со своим чаем. Он берет свою - темную, без рисунка – с кофе. Мы садимся.

Обычное утро.

Студия изменилась.

Не внешне - те же стены, те же горшки вдоль окна, тот же кактус Вася на подоконнике, цветущий теперь регулярно и с видом существа, которое наконец поняло смысл жизни. Изменилось что-то внутри - в том, как я прихожу утром и открываю дверь. Год назад это было мое против банка. Сейчас это просто - мое.

Фиктивный договор покрыл неустойку. Корпоративный контракт с «Grand Soleil» закрыл долг полностью. Потом пришли новые клиенты - через «Grand Soleil», через сарафанное радио, через одну статью в небольшом журнале про флористику, где меня назвали «автором нестандартных решений». Я до сих пор не знаю, хорошо это или нет, но заказы идут.

Катя говорит - это потому что я работаю с душой.

Я говорю - это потому что хризантемы наконец получили уважение, которого заслуживают.

Мы обе правы.

Бабушка приезжает раз в две недели. Без предупреждения - это у нее осталось. Просто звонит в домофон, поднимается, осматривает квартиру с видом инспектора, которому платят за честность, пьет чай и уезжает. Иногда привозит пирог - Антонина Васильевна старается.

Плющ она изучила полностью. Знает каждый новый побег.

Мы к ней тоже ездим – раз в месяц как минимум, а то и чаще. Иногда вместе смотрим на черепах - она объясняет, я слушаю. Клавдия по-прежнему главная. Бабушка говорит, что у Клавдии характер.

Я говорю: знакомо.

Бабушка делает вид, что не слышит.

Катя спрашивала - изменилась ли я.

Я думала. Честно, долго.

Плющ тот же. Кактус тот же. Пижама с коровами осталась, хотя теперь чаще лежит в ящике как экспонат, чем оказывается на мне. Хризантемы на своих местах - в студии, дома, на трусах. И это отдельная история о том, как Макс нашел белье с хризантемами и подарил мне целых десять упаковок на Новый год. Я смеялась до слез.

Наверное, вот он - и ответ.

Я не изменилась.

Просто рядом появился человек, который дарит вот такие подарки.

Сегодня утром Макс сидит с телефоном и смотрит на него так, что я понимаю: «бабушка написала что-то, на что сложно ответить».

- Что? - спрашиваю я.

Он показывает телефон.

Бабушка прислала фотографию. Клавдия в аквариуме, рядом маленькая черепашка - новая, я ее еще не видела. Подпись: «Пополнение. Назвала Соней. Характер похожий».

Я смотрю на фото.

На маленькую черепашку с видом существа, которое знает себе цену.

- Это комплимент? - спрашиваю я.

- От бабушки - да, - говорит Макс.

- Макс, - улыбаюсь.

- Что.

- Мне нравится эта жизнь.

В его глазах искорки.

- Знаю, - говорит он.

Берет мою руку.

Просто - берет.

За окном октябрь. Листья кружатся, вороны каркают, голуби пыжатся.

И две Сони – я и черепашка – просто живут. Хорошую и добрую жизнь.

Эпилог 2. Бабушкино послесловие!

Меня зовут Нина Аркадьевна Зацепина.

Мне семьдесят восемь лет, я кандидат биологических наук, основатель фонда «Черепахи без границ» и, по мнению некоторых членов семьи, «главная интриганка в радиусе ста километров». Последнее - цитата. Автор цитаты сам знает, кто он.

Хочу изложить свою версию событий.

Объективную.

Максим всегда был правильным мальчиком.

Это не комплимент - это диагноз. Правильные оценки, правильный университет, правильные девушки, которые исчезали через полгода с одинаковым выражением лица. Я даже как-то спросила одну из них – да, нашла, позвонила и спросила – почему так. Она долго что-то мямлила, а потом – когда я уже поставила вопрос буквально ребром - вздохнула и ответила «он не знает, что такое близость».

Я запомнила.

Три года я наблюдала, как мой внук строит идеальную жизнь и живет в ней как в музее - все на месте, все правильно, и совершенно пусто внутри. Звонил раз в неделю, приезжал на праздники, улыбался правильной улыбкой.

Я терпела. Я умею ждать - черепахи научили.

Но в какой-то момент поняла: сам не додумается.

Идея пришла в комнате с аквариумом.

Клавдия смотрела на меня - она всегда смотрит, когда я думаю о важном - и я вдруг поняла: нужен ультиматум. Не мягкий разговор, не намеки, не письмо с рекомендациями - ультиматум. Конкретный, с дедлайном и последствиями.

Диагноз я придумала за чаем.

Ничего серьезного - просто достаточно туманно, чтобы не проверить сразу. «Времени немного» - это правда, если подумать. Времени всегда немного.

Акции черепахам - это тоже правда, это условие настоящее. Просто срок я не уточнила.

А потом Петя и Катя рассказали мне про Соню – как забавный эпизод о том, как их милая подруга облила Макса шампанским и как он потом, сам того не замечая, на эту Соню пялился.

Тут-то все и сошлось. Катя план одобрила полностью. Да что там – девочка была в восторге: «Они друг другу идеально подойдут! И у Сони как раз проблемы – она вынуждена будет согласиться. А дальше – они точно будут вместе! Нина Аркадьевна, вы гений!».

Осталось лишь озвучить внуку ультиматум и – при помощи Кати – отправить его к Соне.

Хотя, честно говоря, первое впечатление о Соне было весьма неоднозначным. Она смотрела прямо, говорила без обиняков, реверансов, и мои орхидеи ее как будто не особо впечатлили!

Я не привыкла, когда мне говорят прямо.

Но потом я поняла – а ведь мне это нравится. Как она говорит, как смотрит, как озвучивает свои мысли. А еще я увидал как на нее смотрит Максим. И поняла все правильно, все так как надо

Свадьба получилась хорошей. Маленькой, домашней, с орхидеями и хризантемами вместе - Соня настояла, я согласилась, потому что она права:

Петр приехал с Оксаной. Ирина с Геннадием. Было неловко, Соня подошла, что-то сказала, улыбнулась и они все как будто выдохнули.

Я наблюдала.

«Вот этого, - подумала я, - не было ни в одном моем списке критериев, который я когда то составила для будущей жены Максима. И это важнее всего списка».

Черепашку я назвала Соней.

Маленькая, упрямая, смотрит на всех с видом существа, которое знает себе цену. Характер действительно похожий.

Клавдия ее пока не одобряет. Но Клавдия всегда так - сначала не одобряет, потом привыкает, потом считает своей идеей.

Я ее понимаю.

Меня спрашивают - жалею ли я о том, что солгала.

Не жалею.

Жалею ли я о методах - иногда. Можно было найти способ помягче. Но мягкие способы я пробовала три года - намеки, разговоры, рекомендации. Максим кивал и уходил. Он всегда так делает, когда не хочет слышать.

Иногда нужна черепаха, которая кусается.

Это я тоже в экспедиции поняла.

Сейчас воскресенье. Я сижу в теплице с чаем. И с черепахами. Клавдия смотрит. Маленькая Соня пытается залезть на камень и не может - камень большой, она маленькая. Но пытается. Упрямо, методично, без лишнего шума.

Залезет.

Такие всегда залезают.

За окном теплицы - осенний сад. Скоро приедут - Максим обещал сегодня. Соня наверняка привезет цветы. Она всегда привозит.

И я буду им рада. Очень-очень рада.

Потому что ничего нет важнее счастья твоих детей и внуков.

Правда, Клава?