После измены. Месть мне к лицу

Глава 1

После измены. Месть мне к лицу

Алла Ветрова

Марго

- Ну как тебе мой новый вид? - спрашивает подруга, обводя рукой горизонт с таким видом, будто демонстрирует личную собственность, а не просто вид на город с двадцатого этажа. - Я каждый вечер теперь тут сижу, просто балдею. Иногда даже утром встаю, чтобы встретить рассвет, и понимаю, что моя жизнь вечной содержанки удалась!

- О да, вид шикарный, - отвечаю, а самой немного завидно, а последнее оставляю без комментариев.

И смысла нет спорить, и немного завидно. Я хотела в этом доме тоже видовую квартиру с террасой, но муж сказал у него в бизнесе кризис, а у меня дело только начинает развиваться, средства все там. Эх.

Но все же я рада за подругу, хоть у нее получилось урвать такое место.

- Закаты тут шикарны, конечно, - тяну мечтательно, представляя, что однажды все же смогу себе позволить такое жилье.

Только представьте, терраса, летний вечер, вы в подвесных качелях, вокруг вас кадки с цветами, кустарниками, возможно и деревьями. Ну разве не сказка, сидеть в городских джунглях в маленьком личном оазисе? Я точно уговорю мужа.

У нас десять лет скоро, буквально через месяц. Надо закинуть удочку, что я такой подарок для нас двоих хочу.

А пока вдыхаю воздух полной грудью и наслаждаюсь видом.

Воздух вокруг густой, пропитанный ароматом цветущих маленьких кустиков жасминов. Солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая небо в густые оттенки красного и золота. Оно бросает длинные тени от высоких зданий, с высоты птичьего полета это смотрится завораживающе.

Я откидываюсь на спинку плетеного кресла, чувствуя, как его жесткие прутья слегка впиваются в спину через тонкую ткань платья. Пальцы сжимают охлажденный стакан с гранатовым соком. Где-то внизу гудит город, и привычный шум машин и голосов, здесь, на высоте, кажется различимым.

- Как ты на нее заработала? Она же баснословных денег стоит. Когда успела стать подпольной миллионершей? – без тени злости спрашиваю у нее, а она улыбается, потому что понимает, мой вопрос не из зависти или злости.

Олька сидит напротив, изящно закинув ногу на ногу, покачивая ею в такт какой-то внутренней мелодии. Она улыбается довольно самодовольной улыбкой и смотрит куда-то вдаль, и в этой улыбке есть что-то настолько естественное и в то же время снисходительное, что тут же жалею о вопросе.

- Господи, Марго, ну я тебе всегда говорила, я не собираюсь как ты упахиваться. Женщина не должна страдать, не должна пахать. Ее задача цвести, благоухать и уметь быть такой, чтобы ей хотели дарить такие подарки, - поучительным тоном отвечает мне, и да, я помню эту песню с института.

Меня всегда поражала каким голосом она мне все это говорила. Голос всегда был, как и сейчас, чуть с хрипотцой, и в нем всегда та самая сладкая уверенность человека, который знает, что держит в руках выигрышный билет. Мне хочется ответить ей что-то колкое, но вместо этого я делаю глоток сока, чувствуя, как она обжигает горло, хотя напиток давно уже не холодный из-за июльской жары.

- У тебя новый роман? – чтобы хоть как-то разрядить обстановку, спрашиваю. – Полтора года не было серьезных романов и такой куш. Поздравляю.

Вроде и говорю ей это, но понимаю, что в корне с ней не согласна. Нет ничего плохого ни в работе, ни в упаханности. Я свободна, и за эту свободу и силу муж меня и любит.

- Да нет, я не говорила, что романы мелкие, это ты так думала, - Олька смеется, поправляя волосы, и этот жест такой знакомый, такой "ее", когда она чем-то гордится. – Мы уже полтора года вместе. В том году на твоем дне рождения у нас все закрутилось, и вот, мой мужчина постарался, подарил на день рождения. Говорит, «тебе же нравится вид на город, хочу, чтобы ты смотрела на него и видела в нем меня».

Как же это мило, и как же ей так удается крутить мужчинами.

- Но у тебя же день рождения только через месяц. Или он так заранее решил отпраздновать?

Понимаю, что выгляжу немного грубо, но мне немного сложно взять себя в руки, ведь все же у нее дом моей мечты, и мужчина в этом плане луче моего Игоря, но нет, я люблю мужа, ни в чем не виню. Просто сейчас накатило что-то.

- Ну, знаешь ли, он нетерпеливый. Сказал, что не мог ждать, раз нашел идеальный вариант, сразу решил сделать меня счастливой. Привез сюда, закрыв глаза лентой, потом вывел на террасу, снял ее, и я обалдела, Ритка. Я влюбилась, как маленькая от радости запищала.

Она делает паузу, намеренную, театральную, и я чувствую, как по спине пробегают мурашки. Потом добавляет с хитрой улыбкой, медленно, смакуя каждое слово, намеренно кыляя тем, что мой на такую романтику по натуре не способен.

Я всегда мечтала о романтике, а получила чурбана. Но это жизнь, а сердцу не прикажешь.

- И это еще не все. В комнате нас ждал риелтор, и мы сразу оформили покупку на меня, - она пищит и хлопает в ладоши хуже ребенка. – Поздравь меня! Теперь у меня шикарная трешка с террасой, общей площадью в сто пятьдесят квадрат. Ну это же сказка наяву, Ритка.

- Ого, - улыбаюсь я, и эта улыбка кажется мне слишком вымученной, но кажется подруга этого не замечает, настолько увлеклась самолюбованием. – Поздравляю. Это очень крутой подарок.

И меня снова душит жаба зависти, потому что я в браке не могу на такое раскрутить мужа.

- Но! – восклицает, еще и палец вверх поднимает, отмечая, сейчас будет что-то особенно важное. – На этом его подарки ко дню рождения не заканчиваются.

- И что же еще ждет тебя к твоему дню? Неужели машину купил?

- Нет, машина мне не нужна новая, он год назад подарил хорошую, а я не наглею, - обалдеть. Да он основательно в нее вкладывается. – Сейчас покажу, минутку.

Оля ставит стакан и убегает в квартиру, оставляя меня наедине с видом на город и чувством, что я какая-то неправильная женщина, мечты которой остаются только мечтами, как бы я не барахталась в кувшине с молоком, пытаясь взбить масло.

- Вот, - она протягивает мне плотный, глянцевый конверт с золотым тиснением, и в этот момент мир вокруг будто гаснет, оставляя в фокусе только этот конверт. Мне уже даже становится плевать, что она вручает мне, будто королевскую регалию дала. - Только не завидуй слишком сильно.

Да какая зависть, мне бы не скинуть ее с крыши. И нет, я не сделаю этого, потому что ни один суд меня не оправдает, а у меня вся жизнь впереди.

Мои руки дрожат, когда я беру конверт, и я злюсь на себя за эту слабость. Я знаю что там внутри, но все равно открываю его, и время будто замедляется. Каждое движение, каждый звук растягиваются, становятся неестественно четким.

Шорох бумаги.

Дыхание Оли рядом.

Далекий гудок автомобиля.

Я подмечаю и смятый мною случайно краешек конверта, и царапку на задней стороне, все это я оставила. Я точно помню. Каждый завиток золотого тиснения, каждый уголок, каждую едва заметную царапину в правом нижнем углу, все это я узнаю, все это до боли знакомо.

Мне не кажется, это не сон.

Это тот самый конверт.

Черт.

Нет.

Ну нет.

Ну нет же!

Нет!

И когда достав содержимое вижу все ту же путевку, еле сдерживаюсь.

Порто-Черво, Италия.

Две недели.

VIP-вилла у моря.

Буквы пляшут перед глазами, сливаясь, затем снова обретая четкость. Сердце стучит так, что отдает даже в горле. В глазах темнеет, будто кто-то медленно выключает свет. Я чувствую, как меня обдает холодным потом, несмотря на вечернюю жару.

Я думала это путевка нам с Игорем.

Она лежала у него в кабинете.

Тот день выдался хлопотным. Я допоздна засиделась, доделывая эскизы, и вдруг поняла, что моя зарядка, которую я воткнула в ноутбук, сломалась, и десять процентов мне об этом подсказали. Я не смогла тогда все отложить, и вспомнила, что в кабинете мужа есть зарядка для его ноутбука, а у нас одна модель, только цвета разные.

Естественно я пошла туда, и все равно мне было, что он был занят на работе до позна. Мне нужно было работать, а не ждать его еще несколько часов.

Когда подошла к столу и достала из нижнего ящика зарядку, заметила, что из закрытого ноутбука торчал краешек чего-то.

Естественно женское любопытство сыграло, и я достала, что там было спрятано, и нет дуре просто поднять крышку и взять, я вытаскивала, и собственно вот откуда помятый уголок.

Я увидела путевки, и в них были даты неделя до и неделя после нашей годовщины.

Сердце екнуло, а затем забилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Я представила нас с мужем на террасе с видом на море, закаты, окрашивающие воду в кроваво-красный цвет, стаканы с охлажденным соком, оставляющие мокрые круги на деревянном столике, его руки на моей талии, теплые и уверенные.

Мне казалось он действительно все продумал. В голове уже строились планы, что взять с собой, какие платья купить, стоит ли сделать новую стрижку перед поездкой.

Я улыбнулась, аккуратно положила конверт на место, точно так, как он лежал, вспомнив, что ноутбук можно открыть, будто играла в какую-то детскую игру, где важно не оставить следов.

Схватив зарядку, выскользнула счастливая из кабинета, чувствуя, как по спине бегут мурашки от волнения или от страха быть пойманной, хотя знала, в доме одна.

Весь вечер потом ходила с глупой улыбкой.

А теперь этот конверт лежит передо мной словно издевка.

Я ему говорила, что хочу путешествие туда со студенчества, и думала он исполнил мою мечту. А нет, он исполнил, да не мою, и похоже он не собирался отмечать со мной наш юбилей.

И да, у Оли день рождения за шесть дней до нашей годовщины.

Порто-Черво. Италия. Две недели.

Это...

Это все для нее.

- Марго? Ты как? - Олька наклоняется ко мне. - Ты побледнела. Сок слишком холодный?

- Нет, все хорошо. Просто это же Порто-Черво и две недели в раю, - делаю вид, что безумно рада за нее, потому что я хочу узнать больше о ее подлости. Об их подлости.

- Да, мы с первого курса с тобой мечтали. Я мечту исполнила. Надеюсь ты тоже когда-нибудь можешь.

Я не могу дышать. Воздух стал густым, каждый вдох дается с трудом. В горле стоит ком, горячий и колючий, мешающий сделать глоток.

Ну да, когда-нибудь. Только когда?

Она забрала все мои мечты, мужа, и сейчас сидит улыбается, довольная собой и своим коварством.

Какой же дурой я была, и как оправдано меня таковой явно считали.

Единственное, что меня останавливает, чтобы не вцепиться ей в волосы и не вырвать их с корнем, это желание наказать их, поставить на колени по жизни, и быть круче них. И я хочу нанести удар так же тихо, как и они мне.

Нет. Ну как они…

Они оба.

Полтора года.

Полтора года он приходил ко мне, целовал, говорил, что любит. Его губы были теплыми, а руки нежными, когда он обнимал меня по утрам. Полтора года она сидела со мной за одним столом, смеялась моим шуткам, жаловалась на других мужчин, рассказывала, как ей не везет в отношениях, притворяясь одинокой и несчастной.

И оба. Оба смотрели мне в глаза и нагло лгали, а за спиной поливали со всех сторон оскорблениями.

Меня трясет от злости, но я растеряна. Мне нужно успокоить сердце, унять сердечную боль и как-то вернуть ясность уму, чтобы все сделать правильно, красиво.

- Марго? – она зовет меня, касается плеча, а я вздрагиваю от неожиданности и встаю.

Мир вокруг внезапно плывет перед глазами, ноги будто стали ватными, а пол под ними качается, как палуба корабля во время шторма. Конверт дрожит в руке.

Вечерний воздух становится прохладнее, но я особо не чувствую этого, внутри меня бушует пожар, сжигающий все на своем пути.

Пальцы жжет конверт, который причинил столько счастья и боли всего за несколько дней, и я не могу его отпустить так легко, и все неимоверным усилием воли, медленно опускаю его на стеклянную столешницу, делая вид, что все хорошо. Стекло холодное под кончиками пальцев, почти ледяное, я это чувствую, но это не может охладить жар, сжигающий меня изнутри.

- Прости, задумалась, Италия... - говорю, заставляя губы растянуться в подобии улыбки. Слова звучат искренне, хотя впервые это фальшь. Во всяком случае я надеюсь, что звучат искренне. - Прямо Порто-Черво, вилла у моря, наша с тобой студенческая мечта... Поздравляю. Твой мужчина явно не просто щедрый, а готов ради тебя на безумные траты.

Каждое слово дается с трудом, будто я выдавливаю их из себя, буквально заставляя губы двигаться. Оля самодовольно улыбается, небрежно поправляя прядь волос.

Этот жест такой знакомый, такой привычный, и сейчас он вызывает во мне приступ тошноты. Ее стакан уже почти пуст, на дне осталось лишь несколько глотков сока, окрашенных в темно-красный цвет закатным светом, а мне кажется, что она вампирша, сцедившая себе немного моей крови и решившая выпить ее из бокала.

- Да, он... Особенный. Никогда не считает деньги, когда дело касается моих желаний, - на этих словах ее голос звучит сладко, с нотками торжества, и каждая фраза будто вонзается мне под ребра острым лезвием.

Я делаю глоток сока, чтобы промочить внезапно пересохшее горло, но он не приносит облегчения, ком в горле только увеличивается.

- И за все эти полтора года... - начинаю я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал просто любопытством, но внутри все сжимается от напряжения. – Ты ни разу не хотела нас познакомить?

Она резко отводит взгляд к последним всполохам заката, небо теперь стало пурпурным, с кровавыми прожилками облаков.

- Он... Не свободен. Женат. Причем его жену ты знаешь, - короткая пауза, наполненная звенящей тишиной. - Я просто не хотела ставить тебя в неловкое положение. Вам же еще придется общаться... А мы на твоем дне рождения как раз первый раз… ну, сама понимаешь, случайно, спонтанно начали с главного, поняли в важном вопросе совпадаем идеально, ну и вот, - она пожимает плечами, а меня выворачивает наизнанку.

На моем дне рождения, все случилось тогда. Он не стал даже ждать другого дня? Вот просто где он ее взял и сделал своей? В туалете?

Нет, я не хочу сейчас об этом думать.

- Скажи честно, - внезапно срывается с губ, - тебя совсем не смущает твой... Статус? - намеренно делаю паузу перед последним словом, давая ему повиснуть в воздухе. – Не смущает, что ты делишь его с другой женщиной, что об этом подумают другие люди, если все узнается? Я бы точно не смогла.

Ольга фыркает, и кажется я знаю, что она сейчас скажет. Заведет явно свою фирменную песню.

- Ой, ну что ты как маленькая! Какая разница, кто там что думает? Я никогда не гналась за штампом в паспорте. А так у меня полная свобода, никаких обязательств, и есть все плюсы, которых никогда не было, нет, и никогда не будет у жен: дорогие подарки, путешествия, адреналин...

Она томно потягивается, как кошка на солнце, довольная собой.

- Запретный плод, знаешь ли, гораздо слаще банального брака.

- Врешь, - вырывается у меня. Она замирает, брови ползут вверх, а в глазах мелькает что-то похожее на испуг, но быстро исчезает, заменяясь привычной самоуверенностью.

- Прости?

- Ты врешь, - повторяю я уже спокойнее, но в голосе теперь слышится сталь. – Года два назад, помнишь, мы сидели в том милом кафе на Петровке? Ты тогда полчаса рассказывала, как мечтаешь о пышной свадьбе. О белом платье, о лепестках роз над головой, о том, как будешь выбирать обручальные кольца...

Ольга на секунду теряет дар речи, ее пальцы судорожно сжимают стакан, костяшки белеют от напряжения.

- Боже, ну что ты докапываешь? - наконец выдыхает она, делая пренебрежительный жест рукой, но в ее глазах читается раздражение. - Это была просто временная слабость. Тогда у меня полгода не было ни одного стоящего мужчины, вот и дурью маялась.

Ну да, докопалась. Докопалась, потому что хочу знать, как именно мне мстить.

И сейчас глядя на ее профиль в отблесках последних лучей солнца, я понимаю, что отомщу по полной.

Они навсегда запомнят мое имя.

И я оторвусь по полной.

Как героиня у классика.

Ведь не зря я тоже Маргарита.

Держитесь голубки, я сажусь на метлу.

Кажется, намечается веселье! Маргарита рвется в бой, и кто мы такие, чтобы ей мешать?

Дорогие, меня уговорили на безумный формат работы, никогда не писала большие истории, да еще и с кем-то. Поддержите, пишите комментарии, ставьте лайки, я вас люблю и мне важно, чтобы мы были вместе. Люблю вас и скучаю)))

Глава 2

Марго

Двигатель рычит, как разъяренный зверь, когда я давлю на газ. Мои пальцы впиваются в кожаную оплетку руля. В горле стоит ком, горячий, колючий, будто я проглотила ежика. Улицы за окном плывут, как в лихорадочном бреду, фары встречных машин заставляют жмурится.

Какие же они твари.

Ну какие же сволочи!

Не могу поверить в такое предательство.

Я в один день потеряла веру сразу в двух близких людей, и лишилась этих самых людей.

Мысли роятся в голове в такт оборотов двигателя.

Он - тот, кто клялся в вечной любви у алтаря.

Она - та, с кем я делилась самыми сокровенными тайнами.

Эти двое полтора года вешали мне лапшу на уши, притворялись. Я полтора года жила окутанная лживыми поцелуями, которые он дарил мне, после того, как целовал ее. Полтора года ее крокодильих слез о "проклятом одиночестве".

А сегодня этот чертов конверт, эти билеты в Порто-Черво, которые должны были стать моим подарком на годовщину, словно морок с глаз сняли.

Светофор зеленый, еще пятнадцать секунд. Я вжимаю педаль газа в пол, чувствуя, как машина рычит в ответ.

Сволочи. Оба.

Понимаю, что повторяю это раз за разом, но не могу, меня трясет всю изнутри.

Встречная машина тоже включила левый поворотник, как и я, спокойно разъедемся на этом пустующем вечернем перекрестке.

Вот только когда я уже начинаю маневр, понимаю, что что-то не так. Встречный не поворачивает, наоборот, замедлившееся авто резко увеличивает скорость.

- Ну поверни же. Поверни, черт возьми! – зачем-то говорю в пустоту салона, и естественно меня не слышат.

Если я сама не остановлюсь, быть беде, и я отчаянно жму по тормозам, проклиная этого мечущегося водителя, который сначала один маневр делает, а потом другой. Тормоза визжат, резина оставляет черные полосы на асфальте. Встречный автомобиль дергается вправо, чтобы избежать столкновения, и тоже зачем-то жмет по тормозам, останавливаясь в сантиметре от моей двери.

Из машины вываливается мужик лет сорока пяти, его мятый пиджак болтается на грузном теле, как мешок. Лицо краснеет, жилы на шее набухают, словно канаты.

- Ты что, слепая?! – начинает орать на меня не своим голосом. – Куда прешь, овца?! Кто тебе права купил?! Ты вообще правила дорожного движения читала?! Совсем курица слепая? - его голос режет уши, а изо рта брызжет слюна, оседая мелкими каплями на моем рукаве, как же противно.

В его глазах звериная злоба, с которой он, наверное, орет на жену и детей дома.

Я распахиваю дверь и тоже выхожу, проверить, все ли в порядке.

- У меня со зрением все нормально, – говорю, и голос звучит странно спокойно, хотя внутри все сжимается от ярости. – А ты забываешь выключать поворотники.

- Какой нахрен поворотник?! - он размахивает руками. – У меня его не было!

- Не надо лгать и на меня ответственность за собственную тупость перекладывать. Показать запись с камеры, чтобы свои глаза протер и на полочку права положил, пересев на общественный транспорт и не подвергал других опасности?

В горле першит, будто я наглоталась песка. Где-то сзади уже собираются зеваки, но мне плевать, пусть смотрят, пусть видят, как этот урод орет на женщину посреди дороги.

- Да пошла ты, шиза ходячая! Что мне твоя камера? Ты не видела, идиотина, что я не сбрасывал скорость? - он тычет пальцем мне в лицо, и я вижу грязные ногти, обкусанные до мяса. От него пахнет чесноком и чем-то прогорклым.

- Я не экстрасенс, а ты сбрасывал скорость, но передумал в последний момент. Создал аварийную ситуацию, имей мужество, признайся.

В ушах звенит, а в груди все горит огнем не столько от этой перепалки, сколько от воспоминаний о том, что произошло час назад. Этот мужик - копия моего мужа: такой же лживый, такой же трусливый, когда его припирают к стенке.

- Да засунь себе сама знаешь куда эти речи. Не тормозил я, а ты идиотка, что не оцениваешь дорогу!

За моей спиной раздается женский голос, спокойный, но с явной сталью внутри.

- Мужчина, у меня регистратор тоже все зафиксировал. Хотите, прямо сейчас глянем запись? Или вам удобнее продолжать орать на женщину в стрессовом состоянии?

Я оборачиваюсь. Позади вышла девушка, стройная, в кожаном жакете, который облегает фигуру, как вторая кожа. Темные волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и колышутся на ветру. Ее карие глаза смотрят на этого урода с презрением.

- Если на записи посмотреть, – продолжает она, – то у всех куриная слепота. Один ты такой святой и правильный. Ее голос звучит мягко, но в нем слышится явная угроза, как у хищницы, которая только притворяется спокойной.

Мужик замирает. Он явно не ожидал такого.

- Да пошли вы, собрались тут, кашолки старые, – бросает он и плюет под ноги. – Разбирайтесь сами.

Он разворачивается, садится в машину и хлопает дверью так, что стекло дрожит. Он заводит двигатель и уезжает, оставляя за собой вонючий шлейф выхлопа.

За нами уже выстроилась очередь машин. Кто-то нервно сигналит короткими гудками, кто-то кричит в открытое окно «Давайте, шевелитесь! У нас дела есть!».

Девушка вздыхает, поворачивается ко мне.

- Меня Роза зовут, – говорит она, и в голосе слышится едва уловимая хрипотца. – Тебя трясет. Давай передохнем? Вон кафе прямо отличный кофе, и работают они еще два часа.

Я смотрю на нее, чувствуя, как дрожь постепенно отпускает. Ее спокойствие кажется заразным. Ветер треплет мои волосы, и я вдруг осознаю, что стою посреди дороги, как дура.

- Марго, – представляюсь немного запоздало.

- Ну что, Марго, поехали? - она кивает в сторону машин, и ее хвост покачивается в такт.

Киваю, чувствуя, как в груди что-то сжимается, то ли облегчение, то ли новая волна гнева.

Мы садимся в машины. Я за рулем, но теперь еду медленнее. В голове каша.

Нет, моя жизнь не может так закончиться.

Не сейчас. Я еще не все закончила.

Как минимум я должна всем отомстить.

Как максимум стать такой счастливой, чтобы они все удавились.

Глава 3

Марго

Кафе тонет в мягком свете ламп, за панорамными окнами ночной город, а вокруг нашего столика кадки с пальмами, их листья отбрасывают узорчатые тени на белую скатерть. Оазис, здесь просто оазис. Именно такой, как я мечтала устроить на той самой террасе, которую теперь занимает Олька.

Роза отодвигает чашку, оставляя на столе влажное кольцо от пролитого чая.

- Ладно, выкладывай, - говорит она, откидывая прядь темных волос, которые блестят в теплом свете ламп, как шелковая нить. - Вижу, тебя прямо распирает. Что за история с твоей "подружкой"?

- Ода, еще как распирает. Представь: сегодня я сижу у нее на террасе, той самой, о которой сама мечтала, - начинаю, и каждое слово обжигает, как кипяток. - Она разваливается в кресле, как королева, и хвастается квартирой, этим чертовым видом на город, которую я когда-то хотела, но она дорогая, муж отказал, своей жизнью содержанки. А потом...

Голос срывается, предательски дрожит, и я делаю глоток ледяной воды, чтобы продолжить.

- Потом она достает путевки в Порто-Черво. Те самые, что я нашла в столе у мужа несколько дней назад. Я думала... - сжимаю кулаки еще сильнее, - думала, это мне на годовщину.

- И что, прямо в лицо тебе этим похвасталась? - спрашивает она, и в ее голосе впервые появляется что-то жесткое, почти злое.

- А почему нет? Она же имя не называет любовника, - я нервно тереблю салфетку, разрывая ее на мелкие клочки. – И еще "случайно" обмолвилась, что они уже полтора года вместе. И знаешь, когда все началось? - Я закусываю губу до крови. - На моем же дне рождения переспали, представляешь?

- Охренеть, - Роза свистит сквозь зубы, и ее глаза сужаются. - Классический сценарий: и подруга прет как танк, и муж мразь.

Я жду жалости, сочувственных вздохов, но у нее просто сосредоточенный, оценивающий, будто она уже просчитывает варианты взгляд. Что же, возможно так даже лучше.

- Ты прости за цинизм, я сама просто три месяца назад развелась, - говорит она неожиданно, отводя взгляд к окну, где за стеклом мерцают огни города, будто рассыпанные бриллианты на черном бархате ночи. Ее пальцы сжимают чашку так крепко, что кажется, фарфор вот-вот треснет. - Муж нашел себе двадцатилетнюю дурочку. Но моя история подождет, вижу, тебе сейчас не до чужих драм.

Ложка звенит о блюдце, когда я кладу ее. Я смотрю на свои руки, бледные, с едва заметной дрожью в пальцах, и думаю о том, как всего несколько часов назад эти же руки держали тот проклятый конверт, который перевернул всю мою жизнь.

- Какие планы относительно них?

- Я... Хочу их уничтожить, - шепчу, и голос словно надтреснул, но еще есть шанс подлатать, как и с душой тоже самое сейчас. Я просто сломанная женщина с разбитым сердцем. - Но в голове только детские варианты. Соль в сахарницу, перец в трусы... Скучно.

Роза вдруг оживляется, и в ее глазах вспыхивает что-то опасное, почти хищное. Она наклоняется вперед, и свет лампы выхватывает из полумрака острые скулы, жесткую линию губ.

- Сахар, это слабовато, - говорит она, и в голосе слышится опыт человека, который знает, о чем говорит. - А вот если смешать его с содой и засыпать в кофемашину... - ее губы растягиваются в ухмылке, от которой по спине пробегают мурашки, - при следующем включении будет маленький химический взрыв. Пена, шипение, испорченный кофе и испорченное утро, и его дорогой костюм.

Меня пробивает на смех. Я представила себе эту картину, представила его ор… да, это было бы эпично.

- Боже, да ты профессионал!

- О, это еще цветочки, - Роза лукаво прищуривается, и в этот момент она выглядит как настоящая ведьма из сказок, та, что живет на краю леса и знает все яды на свете. - Просроченные сливки в холодильник подбросить - классика. Или волосы на мыло приклеить. Мелко, но эффективно.

Она говорит все это, а я смотрю на свои руки, на тоненькую золотую цепочку на запястье, подарок Игоря на прошлый день рождения, и мне хочется сорвать ее, выбросить, растоптать.

- Мне бы чего-то... Глобальнее, - слова звучат тихо, но с какой-то новой, незнакомой даже мне самой твердостью. - Их отпуск в Италии, например. Чтобы он был безвозвратно испорчен, чтобы каждый день они там только ругались.

- Слушай, если сорвешься, только себе дороже выйдет, - говорит она тихо. - Особенно если есть ребенок.

- Вот именно, - вздыхаю, и этот вздох больше похож на стон. Где-то внутри поднимается волна отчаяния. Я представляю лицо сына, его доверчивые глаза, и сердце сжимается. - Сын. Не могу же я просто взять и рвануть за ними, оставив его одного. Мои родители погибли, а с его я не оставлю.

- А если я с ним посижу? Пару дней, неделю, сколько надо, - неожиданно предлагает.

Я замираю, и мир вокруг будто останавливается. Шум кафе: смех, звон бокалов, голоса официантов превращается в глухой гул, как будто кто-то выдернул штекер из розетки. В ушах звенит, а в груди разливается странное, щемящее чувство, будто я стою на краю пропасти и вот-вот шагну вниз.

- Ты серьезно? – не вер услышанному. - Мы же только сегодня познакомились, это неудобно.

- Неудобно - это на потолке спать, - Роза фыркает, откидываясь на спинку стула. Ее движения плавные, уверенные, как у человека, который давно все для себя решил. - А использовать шанс красиво отомстить, это подарок судьбы!

Официант ставит перед нами десерт, шоколадный торт с рубиновыми каплями малинового соуса, но я даже не смотрю в его сторону. Запах шоколада, обычно такой манящий, сейчас кажется приторным, тошнотворным.

- Кофе еще принести? - спрашивает он.

- Мне двойной эспрессо, - говорит Роза, а потом поворачивается ко мне. – А тебе?

- Латте, - отвечаю, и официант уходит.

Я смотрю на спокойное лицо Розы, на торт, на свое отражение в окне, и в голове роятся мысли, одна страшнее другой: а что, если это ловушка? А если она знает Игоря? А если... Но тут же приходит другая мысль. А что, если это действительно мой шанс?

- Кстати, ты ее бывшего знаешь? Прям того самого-самого?

- Знаю, а что? – спрашиваю у нее, и вижу, как мстительная улыбка расплывается по лицу, а глаза загораются еще ярче.

Глава 4

Марго

Я сижу на кухне, перебирая вилкой кусочки фруктов в салате, но не ем. Персики по краям уже потемнели, стали мягкими и безвкусными, как вата. Клубничный сок пропитал киви, превратив его бледно-зеленую мякоть в грязно-розовую. Завтрак впервые не радует.

За окном беззаботно щебечут воробьи, их веселые переклички режут слух, когда моя жизнь разваливается на куски. В голове, как заезженная пластинка, крутятся вчерашние слова Ольги, ее самодовольная ухмылка, когда она протягивала мне тот проклятый конверт.

Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

Шаги на лестнице заставляют меня вздрогнуть. Я поднимаю голову и вижу, как Игорь спускается, его волосы растрепаны после сна, на лице привычная утренняя сонливость. Он потягивается, и его футболка задирается, обнажая плоский, подтянутый живот.

Раньше этот вид заставлял мое сердце бешено колотиться, по телу пробегали мурашки, теперь же в груди только ледяная пустота, будто кто-то выскреб все тепло, оставив лишь холодный пепел. Его губы, которые еще вчера целовали Ольгу, сейчас растянуты в ленивой улыбке.

Как он может так спокойно смотреть мне в глаза после измен?

- Что на завтрак? - его голос хрипловат после сна. - Пахнет вкусно.

Я отодвигаю свою тарелку, где фрукты уже превратились в бесформенную мешанину, похожую на мои мысли.

- В холодильнике есть йогурт, сырники вчерашние. Разогрей, если хочешь, - голос звучит ровно, слишком ровно для того урагана, что бушует внутри. - У меня нет настроения возиться с готовкой сегодня.

Он замирает на секунду, его брови слегка поднимаются в удивлении. Обычно я встречаю его завтраком, горячими тостами, свежевыжатым соком. Сегодня же мне физически трудно заставить себя даже чашку для него поставить.

Вот только кажется это напрягает только меня. Он пожимает плечами и идет к холодильнику. Дверца открывается с характерным щелчком, холодный белый свет выхватывает его профиль, такой знакомый, такой... Чужой. Как давно он стал для меня чужим?

- Во сколько ты вчера вернулся? - спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал просто заинтересованно, а не обвиняюще. -

Он достает упаковку йогурта, долго изучает срок годности, будто это самое важное в мире.

- Ты уже спала, когда я пришел. Эти чертовы переговоры с поставщиками затянулись до ночи, - муж поворачивается ко мне, его глаза кажутся усталыми, но я-то знаю, отчего они покраснели. Не от работы. - Водитель потом полгорода объезжал, чтобы того идиота в домой отвезти.

- Ты мог бы предупредить, - говорю, поднося стакан сока к губам. Кислота обжигает язык, но это хоть как-то отвлекает от мыслей. - Я волновалась. Вдруг что-то случилось?

Он хмурится, откручивает крышку йогурта. Его движения слишком резкие, нервные. Не такие, как обычно.

- Я звонил, но ты не брала трубку. Наверное, уже спала крепко.

- Ты не звонил, - спокойно констатирую факт. - У меня не было пропущенных.

Он делает глоток йогурта, потом ставит упаковку на стол с легким стуком. На его верхней губе остается белая полоса, но я даже не шевельнусь, чтобы вытереть ее, как делала раньше.

- Странно. Я точно звонил. Может, сеть глючила? - он вытирает губы тыльной стороной ладони, оставляя на коже блестящий след. - Ты какая-то... Напряженная сегодня. Что-то случилось?

Я отодвигаю тарелку, скрещиваю руки на груди, чтобы он не увидел, как дрожат пальцы. Внутри все сжимается, будто кто-то сдавливает сердце в кулаке.

- Вчера виделась с Олей, отмечали ее новоселье в той высотке, в которой я тоже хотела квартиру, но ты сказал дорого, - слежу за его реакцией, но лицо каменное, только веко слегка дергается.

- И что такого особенного она рассказала о новоселье, что ты вся на нервах? - его голос звучит ровно, слишком ровно, будто он читает по бумажке.

- Да переезд мелочи. Она мне кое, что еще рассказала, я выфигеть не могу никак.

- И что же это?

- Она едет в Италию, в Порто-Черво!

- И что тебя так беспокоит? – не отрываясь от ноутбука, который только что открыл, чтобы посмотреть почту, как всегда, спрашивает муж.

- Да то, что оказывается, она встречается с женатым мужчиной. Уже полтора года, и с этим чертовым любовником туда за его счет едет. - И самое интересное, я этого мужчину знаю, и его жену тоже!

- И ты не знаешь, рассказать ей или нет? – немного нервно спрашивает.

- О нет, думаю, будь я на месте жены, то они бы у меня на паперти стояли, и никакая беременность меня не остановила бы!

- Олька беременна, - вот это глазки у него округляются. Нервничай, выноси ей мозг, меня она мучает, и я ее помучаю тем, что она мне за такую подставу предъявить ничего не сможет, чтобы не спалиться, - и тебе ее не жаль? Она же твоя подруга.

- А почему мне должно быть ее жаль? – огонь у него логика. - Она разрушила чью-то семью. И ты чего такой бледный, в испарине? Я же не о тебе говорю.

- Да просто я всегда говорил, Оля не та девушка, с которой стоит общаться, но ты меня никогда не слушала. Женщины в тридцать лет уже семьи создают, детей воспитывают. А не шляются с женатыми, как последние... Ай, ладно не туда понесло. Факт в том, что я смирился и принял твою подругу такой, какая она есть, она нам как член семьи стала, - о да, вторая жена, вот как вошла в семью. – Теперь все, шлешь ее?

- Почему? Она же не с тобой спит.

Глава 5

Марго

- Ты всерьез считаешь, что у меня что-то с Олей? - голос его звучит неестественно громко, с фальшивой ноткой возмущения. - Это же просто смешно.

Я чувствую, как ногти впиваются в ладони. Поворачиваюсь к нему, опираясь о край стола. В горле пересыхает, но я заставляю себя говорить ровно, почти без эмоций.

- Я не сказала, что считаю. Но интересно, почему тебя так задевает, когда я говорю о ее похождениях, - каждое слово дается с трудом, будто я выдавливаю их сквозь стиснутые зубы.

Он проводит рукой по волосам, этот жест когда-то заставлял мое сердце биться чаще. Сейчас я вижу лишь театральность его движений, наигранность эмоций. Его пальцы слегка дрожат, когда он отбрасывает со лба непослушную прядь.

- Меня задевает не ее поведение, а твоя реакция, - он делает паузу, будто тщательно подбирает слова. - Ты говоришь о своей подруге, с которой дружишь сколько лет, как о последней девке уличной. Это неприятно и заставляет разочароваться в тебе.

Во мне разочаровывается? Не в ней?

Как бы дать ему по голове чем-нибудь чугунным.

Во рту появляется горький привкус. Я сжимаю губы так сильно, что они немеют. Гнев поднимается по спине горячей волной, сжимая горло, затуманивая зрение. В ушах стучит кровь, и я едва слышу собственный голос.

- Она действительно моя подруга. И именно поэтому я лучше других знаю, на что она способна.

Вдох.

Выдох.

Голос больше не дрожит, в нем появляется спокойствие, которого не хватает.

- Ты хоть представляешь, что чувствует женщина, у которой такая "подруга" уводит мужа? - пауза. - И знаешь что? Я еще очень даже мягко реагирую. Другая бы уже устроила скандал на весь район, отправила бы мужа на кастрацию, а на дверь подруги повесила бы табличку "Осторожно, здесь ночная бабочка".

Игорь закатывает глаза с преувеличенным драматизмом. Его вздох настолько громкий, что, кажется, его слышат даже соседи за стеной. Он разыгрывает спектакль уставшего, несправедливо обвиняемого мужа, и играет это настолько убедительно, что мне на секунду становится страшно, а вдруг я действительно ошибаюсь? Но это лишь краткий миг.

- Боже, мы с тобой говорим на разных языках, - он отмахивается от меня, явно радуясь, что мы соскочили с острой тем. - Ладно, можешь сделать мне кофе с собой? Я быстро переоденусь и поеду.

- Конечно, - соглашаюсь, стараясь не выдать себя. Пока мне нельзя посылать его в привычных делах.

Когда его шаги затихают на лестнице, я медленно, будто в трансе, подхожу к кофемашине. Мои руки дрожат так сильно, что я трижды роняю капсулу, прежде чем вставить ее в аппарат. Ароматный пар, поднимающийся из чашки, обычно такой приятный, сейчас кажется мне удушающим.

Но кто сказал, что мужа ждет только кофе? Нет, это слишком просто. Я обеспечу ему веселый фаянсовый день

Открываю аптечку. Упаковка слабительного лежит там, где я ее оставила, рядом с аспирином и пластырями. Маленькие белые таблетки похожи на безобидные витамины. Одну из них я кладу на разделочную доску и аккуратно раскалываю ножом. Лезвие со звоном ударяется о дерево, и я замираю, прислушиваясь, не идет ли он обратно. Тихо.

Порошок растворяется в черном кофе без следа, как и его измена растворялась в нашей жизни все эти месяцы. Я помешиваю ложкой, наблюдая, как последние крупинки исчезают в темной жидкости. Металл звенит о метал, и этот звук почему-то кажется мне зловещим.

Через несколько минут Игорь возвращается, уже полностью готовый к работе. Его костюм идеально сидит, галстук аккуратно завязан, создавая образ успешного делового человека. И он даже не подозревает, какое испытание ждет его сегодня.

- Спасибо, - говорит он, беря термокружку. Его пальцы на мгновение касаются моих, кожа теплая, знакомая до боли. Эти руки ласкали мое тело, целовали мои губы... И в то же время прикасались к ней. - Все как обычно?

- Да, твой любимый крепкий американо, - улыбаюсь, и эта улыбка кажется мне чужой.

Он кивает, берет ключи со столика в прихожей, и уходит. Я подхожу к окну и наблюдаю, как он садится в машину, заводит двигатель. Черный кузов блестит на солнце, слепя глаза. Через два светофора он сделает первый глоток, как всегда, а к прибытию на работу, начнется какофония.

- Приятного общения с белым другом, - шепчу я ему вслед, и уголки губ предательски поднимаются в улыбке, которую я не в силах сдержать.

На кухне воцаряется гнетущая тишина, нарушаемая лишь моим дыханием, полным сожаления, что не увижу, как его будет плющить.

Я подхожу к раковине и включаю воду. Холодные струи омывают мои руки, но ощущение грязи не проходит. Я тру кожу, пока она не становится красной, почти до боли, но чувство, будто на мне невидимый налет предательства, не исчезает.

И все же легче мне становится при мысли о слабительном в кофе.

Глава 6

Марго

Дверь хлопает с такой силой, что стены дрожат, а в ушах звенит от резкого звука. Я притворяюсь погруженной в работу, но пальцы застывают над клавиатурой ноутбука. Сердце колотится в груди, мне жутко интересно как после дня на туалете он себя чувствует, но не подаю виду.

- Ты чего такой злой? - спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нем все равно проскальзывает издевательская нотка. - Похож на медведя, которого разбудили посреди зимней спячки. В офисе что-то случилось?

- Я нормальный, - бросает он сквозь стиснутые зубы, швыряя ключи на тумбу.

- Ну да, конечно, нормальный, - медленно поднимаю глаза, чувствуя, как в груди разливается странное, почти сладкое чувство удовлетворения от его состояния. Его лицо серое, волосы всклокочены, будто он всю дорогу рвал их в бессильной злости. Рубашка не заправлена, галстук болтается набок, как петля. - Серьезно? Ты выглядишь так, будто тебя переехали, потом развернулись и сделали это еще раз, и так раз десять.

- Я тебе сказал, я нормальный! - муж срывается на крик. Одна часть хочет закричать в ответ, другая холодно наблюдает за этим спектаклем. – Я просто устал, понятно? Неужели я не могу просто взять и устать?

- Устал, - повторяю медленно, растягивая слово, будто пробуя его на вкус, и это вызывает у него нервный тик. - И поэтому хлопаешь дверьми, как подросток после ссоры с родителями? Зачем врать, Игорь? Я же прекрасно вижу, что ты не в себе.

- Да что тебе от меня надо-то?! - он резко распахивает холодильник, свет от которого слепит глаза в полумраке кухни, хватает бутылку воды, отпивает большими глотками, вода стекает по подбородку, оставляя мокрый след на рубашке. - Весь день в туалете провел, понятно? Весь. Чертов. День, - каждое слово он произносит с такой ненавистью, будто обвиняет в этом меня лично. - Как будто меня отравили!

- Ой, бедненький... Прости, мне правда жаль, что у тебя такой паршивый день. Я как раз куриный суп сварила, лапшу домашнюю сделала. Можешь налить себе, поесть. А я пока доделаю этот чертов проект для гостиной.

- Я смотрю тебе на меня плевать! - он бросает пустую бутылку в раковину, не могу отучить от этой дурацкой привычки, хотя уже и нет смысла отучать, и громкий удар пластика о металл заставляет вздрогнуть. - Тебе только твоя работа важна!

- Это не так. Просто у меня тоже есть обязанности. Ты же не бросаешь свою работу ради меня, так почему я должна жертвовать своей?

- Ты вообще-то можешь не работать! - он делает шаг вперед. - У нас хватает денег! А я не могу просто взять и перестать зарабатывать!

В голове крутится лишь одна мысль: "Ага, чтобы я сидела, жила на твои деньги, была зависима от тебя, и молчала, когда ты спишь с моей подругой уже открыто?". Но это лишь мысли, вслух только вздыхаю.

- Ладно. Сейчас налью тебе лапши, - встаю, отодвигаю ноутбук, экран которого тускло светится в полумраке.

Иду на кухню, где горит лишь подсветка над гарнитуром. Открываю кастрюлю, пар поднимается густым облаком, запах куриного бульона обычно такой уютный, а сейчас кажется приторным, тошнотворным. Беру его тарелку, ту самую, с синими полосками по краю, которую он так любит, наливаю лапшу и, зная, что именно так и будет, беру острый перец, который припрятала заранее, и окунаю в тарелку, поласкаю его в бульоне, а потом достаю.

Отлично, теперь все идеально. Шлифанем прекрасным этот день. Пусть ему жизнь медом не кажется.

Прячу перец и наливаю лапшу и себе.

- Игорь, иди есть! – зову его, ведь он успел развалиться в кресле в гостиной, ставя тарелку на стол, где уже лежат аккуратно разложенные салфетки.

Он плюхается на стул, который скрипит под его весом, хватает ложку, зачерпывает лапшу и вот у него уже полный рот. Игорь замирает. Глаза расширяются, становясь огромными, лицо сначала белеет, потом заливается густой краской, как перезревший помидор.

- Ты... Это... - он давится, хрипит, и наконец выплевывает все на стол. Брызги летят на белоснежную скатерть, оставляя жирные пятна.

- Что случилось? - наклоняюсь, делаю глаза как у невинного ребенка, хотя внутри все ликует от злорадства.

- Да ты издеваешься?! - Он хватает стакан воды, пьет большими глотками, снова давится. Вода стекает по подбородку, оставляя мокрые пятна на рубашке. - Это же чертовски остро!

- Не может быть, - беру свою ложку, пробую из своей тарелки. - Нормально. Может, у тебя с рецепторами проблемы? Сбились после... Желудочных проблем?

- С ецепторами у меня проблема, иди ты! - он вскакивает так резко, что стул падает на пол. - Я лучше вообще голодный умру, а то после твоей стряпни еще и кишки наружу вылезут!

Он разворачивается, идет к выходу, его спину будто сводит от злости. Я не могу удержаться и кричу вслед, чувствуя, как голос дрожит от едва сдерживаемых эмоций.

- Не забудь закрыть за собой дверь!

Он хлопает так, что дрожат стекла в шкафчиках, разносясь по квартире эхом.

Я смотрю на его тарелку, на размазанную по столу лапшу, на упавший стул, который теперь лежит на боку, как поверженный враг. За окном уже совсем стемнело.

Это точно отличный финал дня!

Глава 7

Марго

Тишину разрывает настойчивый звонок, заставляя меня вздрогнуть. Телефон вибрирует на журнальном столике. Я резко протягиваю руку, и беру его, думая, кто может звонить так поздно?

- Алло? - шепчу, принимая вызов не глядя, кто звонит, потому что бросаю тревожный взгляд в сторону приоткрытой двери детской, где спит мой сын.

- Марго, это Роза, - ее голос звучит очень бодро для этого времени.

На фоне слышны приглушенные голоса и звон посуды, наверное, она сидит в каком-то ночном кафе. В голове сразу рисуется образ: она за столиком у окна, пальцы обхватывают чашку с дымящимся кофе, а губы растянуты в хищной улыбке. - Ты не поверишь, что я для тебя организовала!

- Организовала? - машинально натягиваю на плечи соскользнувший халат, шелковая ткань холодно скользит по коже. В окно с глухим стуком бьется ночной мотылек, его тень дрожит на бледной стене, как живое предзнаменование. - Что? - спрашиваю, хотя в груди уже сжимается холодный ком предчувствия. – Мне уже страшно.

- Билеты, милая! Все оформлено, документы готовы. Завтра можешь забирать, - ее голос полон торжества.

- Какие билеты, Роза? - в груди что-то екает, то ли страх, то ли предвкушение, я не могу различить эти чувства. - Ты о чем? - спрашиваю, хотя уже догадываюсь, и от этой догадки по спине бегут мурашки.

- В Порто-Черво, конечно! - она почти хихикает, и этот звук режет слух. - В тот самый отель, где твой благоверный с подружкой будут отдыхать. Думаешь, они заслужили спокойный отпуск после всего? - ее голос становится сладким, как отравленный мед.

- Ты... Ты серьезно? - встаю, ощущая, как ноги предательски дрожат. Босые ступни бесшумно ступают по прохладному паркету, оставляя невидимые следы.

Невольно представляю себе Игоря и Ольку у бассейна, их загорелые тела, их изумленные, перекошенные лица, когда я внезапно появлюсь среди этого благополучия... Губы сами собой растягиваются в улыбке, но она кажется мне чужой, незнакомой.

- Абсолютно! Встретимся завтра утром в том же кафе, расскажу все детали, - она делает паузу, и я слышу, как она делает глоток чего-то, а потом ставит стакан. - Представь их лица, когда ты неожиданно появишься в их "раю" после всего! - ее голос звучит так, будто она предлагает мне конфету, а не месть.

- Роза, я не могу поехать, - говорю ей, когда реальность обрушивается на меня, как ведро ледяной воды. - У меня как раз на эти даты назначены встречи с адвокатами по бракоразводному процессу, - продолжаю, глядя на папку с документами, лежащую на столе. Ее углы уже истрепались от моих постоянных перелистываний.

- Пустяки! Я сама с ними встречусь, все передам. У меня как раз есть знакомый юрист, посоветуемся. - Ее голос становится настойчивым, почти гипнотическим. - А тебе нужно быть там. Это важно.

- А как же Саша? - поворачиваюсь к детской, и сердце сжимается от одной мысли оставить его. - Мне не с кем его оставить на две недели, - голос дрожит, и я злюсь на эту слабость.

- Да ладно тебе! - ее голос становится мягче, убаюкивающим. - Я с детьми на «ты». Мы с ним и уроки сделаем, и в парк сходим, - она делает паузу, и следующая фраза звучит как заклинание. - Можешь не переживать. Я все беру на себя.

Молчу, потому что в голове настоящий вихрь мыслей, каждая кричит о своем. Это безумие? Да, конечно. Опасное, безрассудное безумие. Но разве они не заслужили этого? Разве я не имею права посмотреть им в глаза, увидеть их страх, их замешательство? Разве я не заслужила этого удовольствия?

- Хорошо, - наконец выдыхаю, и это слово обжигает губы. - Договорились. Спасибо тебе большое.

- Всегда обращайтесь. И вот это я понимаю настроение! - она явно улыбается, я слышу эту улыбку в ее голосе. - Завтра в десять, не опаздывай. Спокойной ночи, мстительница.

- Спокойной, - шепчу, и экран гаснет, оставляя меня в темноте.

Тишина снова окутывает комнату, нарушаемая только монотонным тиканьем кухонных часов, звук которых всегда раздражал Игоря.

Подхожу к детской, приоткрываю дверь. Ночник отбрасывает мягкий свет на лицо сына. Он спит, прижав к груди потрепанного плюшевого медвежонка, подаренного ему отцом в прошлый день рождения. Его губы шевелятся. Наверное, что-то говорит во сне, и мне вдруг страшно захотелось узнать, видит ли он сейчас своего отца.

В итоге стою в дверях, смотрю на него, и в горле комом встает от осознания неизбежности грядущих перемен. Скоро его мир перевернется: чужие люди вокруг, неловкие вопросы, на которые у меня нет ответов...

Но не хочу сейчас об этом думать. Сейчас он просто спит, беззащитный и ничего не подозревающий, и в этом есть какая-то святая чистота.

Осторожно прикрываю дверь, оставляя щель ровно настолько, чтобы слышать, если он позовет. Пальцы дрожат, когда я отпускаю ручку, и понимаю, что это дрожь не от страха, а от предвкушения.

Завтра начнется что-то новое.

Завтра я сделаю первый шаг к серьезной мести.

Глава 8

Марго

По звуку поворота ключа в замке сразу понимаю Игорь пришел. Его шаги, обычно такие уверенные, теперь звучат неуверенно, будто он боится нарушить хрупкое спокойствие нашего дома. Я сижу на кухне, обхватив руками чашку с остывшим чаем, впервые присев за этот суматошный день.

- Я же попросила приехать пораньше, сказала, что у нашего сына ветрянка, - едва вижу его, сразу начинаю выкатывать претензию, потому что мне не до вежливости.

Сегодня встреча с адвокатом, у зайчика температура, ему плохо, мне нужно, чтобы он посидел с ребенком, потому что, если я не попаду к Раевскому, меня отдадут другому специалисту, а я не хочу к другому, я хочу к лучшему.

- Врач недавно что ушел, а тебя не было рядом.

Игорь замирает на пороге, его пальцы застывают на узле галстука, который он только начал ослаблять.

- Ну и что, что ты мне позвонила? Ну и что, что попросила? Я что, должен был все бросить и мчаться в рассадник инфекции, как оглашенный? Разумеется нет. Я специально ждал, когда врач приедет, чтобы понимать, что мне делать.

Не могу поверить, что он это только что сказал. Даже щипаю себя, надеясь, что этот только что прозвучавший цинизм мне ослышался. Но нет, это суровая реальность.

Игорь молча проходит мимо меня в спальню. Пройдя за ним и опираясь о косяк двери, наблюдаю, как он тянется к верхней полке шкафа, где пылится чемодан, тот самый, с которым мы ездили в нашу годовщину в Сочи.

Память услужливо подкидывает картинку: мы на пляже, он смеется, обнимая меня за плечи, солнце слепит глаза... Тогда он собирал свои вещи сам и с энтузиазмом, теперь же его движения точные, выверенные, как у робота. Три рубашки, две пары брюк, туалетные принадлежности, будто он репетировал этот момент много раз, будто ждал подходящего повода.

- И куда это ты собрался, если не секрет? - стою в дверях, широко расставив ноги, перекрывая ему путь.

- Я поживу у Славы несколько недель, - он даже не удостаивает меня взглядом, продолжая укладывать вещи с какой-то болезненной аккуратностью. - Пока Саша не перестанет быть разносчиком заразы, - его губы кривятся от раздражения, будто само слово "зараза" вызывает у него отвращение. - Ты же не хочешь, чтобы я заразил весь офис?

- О, вот как? – меня трясет от ярости, которая поднимается из глубины души, и обжигает горло. - А кто, интересно, должен сидеть с больным ребенком? - делаю шаг вперед. - Я что, по-твоему, робот, которому не нужен сон и отдых? Я не спала всю ночь, меня рвало от усталости, а ты... - голос срывается. - Я рассчитывала на твою помощь! Ты не уедешь.

Игорь наконец поднимает на меня глаза, и то, что я вижу в них, заставляет меня замереть. В них ни капли раскаяния, в них брезгливость. Да, именно брезгливость, будто я сама стала для него источником заразы.

- В офисе у половины сотрудников маленькие дети, которые не болели ветрянкой, и сами сотрудники не переболели, - он произносит это медленно, растягивая слова, будто объясняя что-то умственно отсталому. - Ты представляешь, что будет, если я заражу их? Это же... - он делает театральную паузу, - элементарные меры предосторожности.

- Какие трогательные заботы о чужих людях! - иду вперед, и теперь мы стоим нос к носу. Чувствую, как горячая волна прокатывает по организму, наверное, я покраснела, как рак. - Ты уже столько дней ходишь на работу, контактировал с ними, - тычу пальцем ему в грудь. - Если хотел защитить своих драгоценных коллег, тебе надо было съезжать давно, а не сейчас, когда тебе это удобно! И сейчас, даже несмотря на запоздалость, ты можешь взять больничный и помочь семье.

- Не передергивай. Тогда я не знал, что это ветрянка! - он резко захлопывает чемодан, и звук хлопка эхом разносится по дому. - Сейчас ситуация изменилась, и я принимаю соответствующие меры, - муж вжухает молнией и выпрямляется во весь рост, нависая надо мной. - Это называется ответственностью.

Дыхание становится прерывистым, в ушах стучит кровь, будто кто-то бьет в барабан прямо у виска. Подхожу вплотную, так что наш носы почти соприкасаются.

- Ты будешь слушать меня внимательно сейчас и делать то, что я говорю, - говорю сквозь стиснутые зубы, и каждое слово дается с усилием, будто я выдавливаю их из себя. - Твой сын, - тычу пальцем в сторону детской, - болеет. Ему нужен отец. Я не позволю тебе сбежать к твоему дружку, как ты сбегаешь от всех проблем в нашей семье!

- Я буду поступать так, как считаю нужным, - его голос становится тихим, но от этого только опаснее, как шипение змеи перед ударом. - И, если тебе это не нравится... - делает паузу, наслаждаясь моментом, - это исключительно твои проблемы, а не мои.

Что-то внутри меня рвется, последняя нить, удерживающая меня от крайности. Не думая, резко толкаю его в грудь. Игорь, не ожидавший этого, делает несколько неуверенных шагов назад и падает на край кровати, сминая дорогой костюм. Его лицо становясь вдруг чужим, почти незнакомым.

- Ты совсем с катушек съехала? - он вскакивает, поправляя смятый пиджак, а на лице недоумение. - Что это за дикие выходки?

- Злость, вот что это. Мне плевать на твои корпоративные страхи! – понимаю, что говорю слишком громко, но не могу остановиться. - Ты сейчас же идешь к сыну и читаешь ему сказку. Он зовет тебя уже целый час, а ты тут устроил сборы, как будто черти куда собрался!

Руки сами собой машут в сторону, указывая на чемодан.

- А я пойду в аптеку, потому что ты, как всегда, даже по фотографии не сможешь купить правильные лекарства, как в прошлый раз с теми каплями для носа, помнишь? Когда купил совсем не то, и пришлось бежать ночью в дежурную!

- Это вообще не моя обязанность! - бросает он через плечо, поднимая чемодан с такой силой, будто он ничего не весит. - У меня есть работа, которая кормит эту семью, или ты забыла? - его голос звучит презрительно, и хочется треснуть его.

В этот момент что-то окончательно ломается во мне. Голос становится тихим, почти шепотом, но от этого только страшнее. Муж обходит меня, и я говорю ему в спину.

- Если ты еще раз скажешь что-то подобное... - делаю паузу, чтобы убедиться, что он слышит каждое слово, - то можешь не возвращаться. Вообще. Никогда.

Он замирает в дверях, его спина напрягается. Дома воцаряется гнетущая тишина, нарушаемая только слабым всхлипыванием Саши из детской.

Игорь медленно оборачивается. Он открывает рот, чтобы сказать что-то, но в этот момент раздается слабый детский голос.

- Папа... Где ты?

Глава 9

Марго

Я врываюсь в здание юридической фирмы, едва не поскользнувшись в коридоре, потому что опаздываю. Почти. Лифт движется невыносимо медленно, и я ловлю себя на том, что нервно постукиваю каблуком по полу.

- Да едь быстрее. Еще медленнее, и я точно опоздаю, - стону в голос.

И о чудо, дверь открывается, я влетаю на нужный этаж, столкнувшись с каким-то мужчиной, извиняюсь на ходу, и вот нужная дверь прямо передо мной.

Дверь с табличкой "Кристина Дмитриевна Соколова", обещает мне новую жизнь. Постучав, захожу. Женщина за массивным дубовым столом поднимает на меня оценивающий взгляд. Ей около пятидесяти, но выглядит она на все шестьдесят.

Строгий пучок седеющих волос, глубокие морщины вокруг тонких губ, острый как лезвие подбородок. Но больше всего поражают глаза, карие, холодные, без единого проблеска жизни.

- Вы опоздали, - упрекает меня ровным голосом, и взглянув на наручные часы, понимаю, что все же на минуту задержала ее, и от этого как-то не по себе, хочется развернуться и уйти, но мне нужна ее помощь, поэтому придется стерпеть. - Я ценю свое время, Маргарита Сергеевна. И ваше тоже, кстати говоря.

- Прошу прощения за опоздание, - отвечаю ей на выдохе, давя желание высказаться по этому поводу. - У моего сына ветрянка, температура под сорок. Я еле успела переодеть его, вызвать врача... - голос срывается, и я внезапно осознаю, что стою посреди кабинета, с растрепанными волосами, с темными кругами под глазами.

- И все же это не повод для опоздания. Садитесь, - она прерывает меня резким жестом. - Давайте без прелюдий, - она наклоняется вперед, и я вижу, как морщины у ее тонких губ становятся глубже. - Мне нужно четко понимать ваши ожидания. Какую степень финансового разорения вы хотите для супруга? Полное банкротство или оставим ему возможность... Дышать?

Я закусываю губу до крови, ощущая металлический привкус во рту. Не ожидала такой беспощадной прямоты. В горле пересыхает, и я понимаю, что не могу сглотнуть, ком предательски застревает где-то посередине.

- Я хочу, чтобы он почувствовал себя так же опустошенно, как я сейчас. Максимально возможное по закону хотелось бы забрать, чтобы каждый рубль, который он заработал за время нашего брака, стал для него... – запинаюсь, ищу нужное слово, - наказанием.

- Хорошо, - она кивает, делая пометку в блокноте из плотной дорогой бумаги. - Следующий вопрос принципиален для формирования команды, которая поможет с вашим делом, - она поднимает глаза. - Какие сроки подачи на развод вас устроят? Нам нужно время для сбора доказательств измен, поиска возможных финансовых махинаций, анализа его бизнеса. Чем тщательнее будет подготовка, тем болезненнее сможем подвести для него итог.

- Чем быстрее, тем лучше, - пальцы сами собой начинают барабанить по колену, выбивая нервную дробь. - Я... Я не уверена, что выдержу месяцы ожидания. Каждый день в одном доме с ним... - голос срывается, - это пытка. Я просыпаюсь и вижу его лицо. Я ложусь и слышу его дыхание. Я не хочу долго терзать себя.

Ее брови едва заметно приподнимаются, в глазах мелькает что-то похожее на понимание, но не сочувствие. Она не из тех, кто утешает, а пару слов все же хотелось услышать.

- Стандартный срок подготовки, четыре недели, - говорит она, постукивая ручкой по столу. - Но учитывая ваше состояние... – она смотрит на меня, видит, что месяц для меня — это мука, и продолжает, - попробуем уложиться в две-три недели. Хотя это будет стоить вам дороже за срочность. - Если, конечно, вас это не смущает.

Моя рука непроизвольно тянется к хрустальному стакану с водой, стоящему на краю стола, но я останавливаю себя, боюсь, что дрожащие пальцы не удержат хрупкую вещь.

- Не смущает. Лишь бы быстрее все это закончилось.

- Хорошо, тогда формат работы будет следующим, - адвокат откладывает ручку и складывает руки перед собой. - Основное общение через мессенджер. Очные встречи только по критически важным вопросам, как сегодня. Все предоставленные документы я изучу, самостоятельно подготовлю все для суда, вам нужно будет только подписать, - она замолкает, смотрит на меня. - Вам это подходит?

- Да, я согласна, - киваю, уже мысленно составляя список: зеленка, детский нурофен, антигистаминные, влажные салфетки... Аптека закрывается через сорок минут, а у Саши температура, и он с отцом, которому плевать. Мне нужно скорее домой.

- Тогда на сегодня все, - она встает, давая понять, что время истекло. - И успокойтесь, Маргарита Сергеевна. В моей практике вы не первая и не последняя женщина в таком состоянии. Все они выжили, - как обнадеживающе звучит. Кажется, она ничего не слышала об эмпатии. - И вы выживете.

- Спасибо, до связи, - прощаюсь с ней и она кивает.

Выхожу в длинный коридор, где слишком яркий свет ламп режет глаза. Прислоняюсь к холодной стене, вдруг осознавая, что вот она, точка невозврата.

Но сейчас все мысли только о том, что аптека на углу закрывается в восемь, мне надо срочно туда.

Глава 10

Марго

Я резко захлопываю дверь такси, и ледяной порыв ветра тут же пробирает под тонкую ткань блузки, заставляя меня сжаться. В груди тяжелым камнем лежит осознание: я вернулась в этот дом, который уже не чувствуется родным, но пока еще остается моей тюрьмой.

Дом мрачный и безжизненный, ни одного теплого пятна света в окнах, ни единого признака того, что там есть жизнь. Эта неестественная темнота заставляет сердце биться чаще от предчувствия, что-то не так. Игорь никогда не ложится раньше полуночи, всегда сидит с ноутбуком, уткнувшись в отчеты, или смотрит сериалы, громко смеясь в наушниках.

Трясущимися руками пытаюсь повернуть ключ в замке, и когда дверь наконец поддается, меня встречает гнетущая тишина, и едва слышный шорох из комнаты Саши.

- Игорь? - голос звучит неестественно громко в этой тишине, и эхом возвращается ко мне, подчеркивая пустоту.

Ответом служит тишина.

Сбрасываю туфли, не включая свет, мне почему-то страшно нарушить эту темноту, будто она скрывает что-то важное, иду по коридору, и каждый шаг отдается глухим стуком сердца. Зачем-то заглядываю в другие комнаты. Кухня пуста: кофемашина холодная, кружка с недопитым чаем стоит у раковины.

В спальне царит хаос: одежда сброшена на стул, простыни скомканы, самого Игоря нет.

- Мама, мамочка? - тонкий голосок Саши доносится из детской, пронзая тишину, и в этих двух словах столько детской тоски, что у меня перехватывает дыхание.

Захожу в комнату, и сердце сжимается от увиденного. Мой мальчик, мое солнышко, сидит, обхватив колени, его обычно розовые, полные жизни щеки сейчас бледные, как бумага, а все лицо усыпано ветрянкой, будто кто-то разбрызгал на него ядовитую краску.

- Да, малыш, - сажусь на край кровати, чувствуя, как пружины прогибаются под моим весом. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но внутри все дрожит от ярости и боли. Провожу пальцами по его мокрым от пота волосам. В голове проносятся мысли: сколько часов он провел один? Боялся ли темноты? Плакал? - Тебе плохо?

- Голова болит. И пить хочу, - голос хриплый, будто он долго плакал, но старался, чтобы никто не услышал, как настоящий мужчина, каким его учил быть отец. Отец, который сейчас где? С кем? Ладно, об этом позже. Сейчас Саша.

Наливаю ему воды из графина на тумбочке. Сын пьет жадно, как будто не пил целую вечность, капли стекают по его подбородку, оставляя мокрые дорожки на пижаме. Его худенькие пальцы дрожат, обхватывая стакан, и я вижу, как под тонкой кожей на его запястьях пульсируют вены.

- Папа сказал, что ему надо на работу, - Саша хмурится, и в его глазах читается детское непонимание, смешанное с обидой, которую он пытается скрыть. Его брови, такие же темные, как у отца, сдвигаются, образуя морщинку на переносице, точь-в-точь как у Игоря, когда тот был чем-то недоволен. Эта схожесть сейчас режет по живому.

- Он... Очень занят, - сжимаю стакан так, что пальцы белеют, и стекло вот-вот треснет под давлением.

В голове проносится вихрь из мыслей: где он сейчас, в теплой постели с Ольгой, смеется над моей наивностью, или рассказывает друзьям, как ему "не повезло" с семьей?

Но это лишь мысли, вслух говорю только, стараясь, чтобы голос не дрогнул то, что отвлечет сына.

- Хочешь, я почитаю тебе?

Он кивает, прижимается к подушке, которая уже потеряла форму и пахнет детским потом, и я беру книжку со сказками. "Волшебник Изумрудного города", наша любимая, мы читали ее вместе столько раз, что я помню наизусть каждую строчку.

Открываю на середине, где закладкой служит сломанный карандаш, Саша всегда так отмечает страницы. Начинаю читать на автомате, даже не вслушиваясь в слова, потому что мысли далеко, там, где сейчас мой муж, предавший не только меня, но и собственного сына.

Глаза Саши медленно закрываются, его дыхание становится ровным, но брови все еще нахмурены, даже во сне он не может расслабиться, веки подрагивают, губы шевелятся, будто он что-то говорит во сне.

Закрываю книгу и тут мой взгляд падает на записку. Белая бумажка лежит под лампой. Беру ее в руки, разворачиваю, и буквы пляшут перед глазами.

"Я тебе сказал, что не собираюсь сидеть с ним и заражаться или становиться переносчиком болезни. Сама справляйся. Как поправится, позвонишь"

- Ах ты… сволочь, - шиплю сквозь зубы, чтобы не разбудить Сашу, но внутри все кричит от ярости, которая разрывает меня на части.

Эти слова, такие холодные, такие расчетливые... Они перечеркивают все. Все годы, все "люблю", все "мы - семья".

Игорь не просто сбежал. Он бросил сына одного, больного, в темноте. Оставил его без света, без воды, без присмотра, как ненужную вещь.

Это уже не просто измена, это предательство, которое сжигает все мосты, все воспоминания, все, что когда-то связывало нас.

Глажу Сашу по щеке, поправляю одеяло, которое уже сто раз сбивалось.

- Ничего, - шепчу, наклоняясь к его уху, чтобы он услышал меня даже во сне. - Я с тобой. А папе... - голос предательски дрожит, - папе мы устроим такую сказку, что ему и не снилось.

За окном воет ветер, будто пытается прорваться внутрь, чтобы разделить со мной эту боль, эту ярость.

Где-то там, в ночи, Игорь, наверное, уже у Ольги, сидит в тепле, смеется, рассказывает, как "избавился от проблем".

Но это неважно.

Важно то, что теперь я свободна.

Свободна мстить.

Глава 11

Марго

Утро начинается с тихого стона, который разрывает тишину комнаты. Я открываю глаза, и мир кажется мутным, размытым. Будто смотрю сквозь грязное стекло.

Первое, что вижу - Сашу. Он лежит рядом, его маленькое тело, обычно такое живое и подвижное, сейчас беспомощно раскинулось под простыней. Лицо красное, воспаленное, веки припухшие и тяжелые. Он дышит через рот коротко, прерывисто.

Сын ворочается во сне, сбрасывает одеяло, потом снова натягивает его. Ему то жарко, то холодно, и от этого в груди сжимается.

- Мам… - его голос хриплый, слабый, будто пробивается сквозь сон.

- Я здесь, солнышко, совсем рядом.

Мои пальцы дрожат, когда прикасаюсь к его лбу. Он как раскаленный уголь. Температура не спала. Не спала за всю ночь, хотя я давала жаропонижающее, обтирала его влажной тряпкой, сидела рядом и шептала: "Все будет хорошо".

Тихо сползаю с кровати, стараясь не разбудить его, но он все равно вздрагивает, когда мои пальцы слегка задевают его руку, и он просыпается.

- Воды... Можно воды... - просит, и в этом "можно" столько детской беспомощности, что все внутри обрывается. - Горлышко такое сухое... И горько во рту...

- Конечно, родной, сейчас принесу, - глаза наполняются слезами, но я быстро их смахиваю. - И чайку с малиной сделаю, хорошо? Бабушкино варенье положу, ты его так любишь. Помнишь, как тем летом у нее в саду малину собирали?

Он не отвечает, только мычит в ответ, и я бегу на кухню. Вода в чайнике холодная, и я включаю его, слушая, как внутри начинают булькать первые пузырьки. Ждать. Все, что я могу сейчас это ждать.

Достаю из холодильника баночку малинового варенья, и открыв крышку с тихим хлопком, чувствую запах малины. Развожу ложку в кружке, заливаю кипятком. Пар поднимается вверх, обжигая лицо.

Телефон лежит на столе, и я беру его, набираю Розу. Она берет трубку почти сразу, будто не спала.

- Ну что, мстительница, готова к отъезду? - голос бодрый, с легкой хрипотцой, и от этого еще больнее. - Чемодан собрала? Паспорт не забыла? Уже представляю, как ты вломишься в их райский отпуск! Эти рожи, когда увидят тебя... Думаю, фотографии будут просто шедевральными!

- Роза... - делаю глубокий вдох. - Я не поеду.

- Что? - ее голос резко меняется, становится жестче. - Ты сейчас серьезно?

- Я передумала. Ни в какую Италию не поеду, - говорю это четко, хотя внутри все сжимается.

- Ты... Шутишь? - она делает паузу, и слышно, как ее дыхание становится резче. - Мы же все обсудили. Билеты, документы, даже отель тот же... Я столько времени потратила на организацию! Ты представляешь, сколько пришлось заморочиться, чтобы попасть в даты? И теперь ты просто передумала?

- Саше хуже, - говорю коротко, потому что, если начну объяснять подробно, голос дрогнет.

- Ладно, допустим, - ее тон становится более мягким, но все еще остается напряженным. - Но ты же можешь оставить сына с со мной, с бабушкой, няней... Это же не конец света!

- Нет, - сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. - Я не могу его бросить. Не хочу. И не позволю себе. Он проснулся ночью один, в темноте звал, а я... - голос срывается. - Я должна быть здесь.

Не могу.

Не хочу.

Не позволю себе уехать.

- Ты его не бросаешь, а оставляешь на пару недель... – Роза говорит вроде уверенно, но все же дрожь в голосе слышна.

- Для него это будет бросить, - мой голос дрожит, и я чувствую, как по щеке скатывается предательская слеза. - Ты не видела, как он вчера смотрел на меня, когда я вернулась... - в горле встает ком, и я глотаю воздух, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. - Он лежал один и боялся.

Роза замолкает. Я слышу, как она перекладывает трубку, будто обдумывает что-то.

- Ты серьезно? - наконец спрашивает она, и в ее голосе я слышу недоумение, разочарование, и где-то глубоко - понимание. - Ты отказываешься от мести, от того, чтобы наконец посмотреть ему в глаза и дать по заслугам, только потому, что...

- Потому что я его мать, - перебиваю ее, и эти слова вырываются из самой глубины души, горячие и искренние. Взгляд падает на кружку с чаем, где медленно растворяется малиновое варенье, окрашивая воду в розовый цвет. - И, если мне нужно выбирать между местью и тем, чтобы быть рядом, когда моему ребенку плохо... - голос срывается, и я закусываю губу, чтобы не расплакаться.

Тишина между нами становится почти осязаемой. Вода в чайнике начинает тихо шипеть, напоминая, что время не остановилось, что жизнь продолжается, несмотря на всю эту боль.

- Хорошо, - наконец говорит Роза, и ее голос звучит мягче, теплее, будто она наконец-то увидела то, что скрывалось за моими словами. - Я понимаю.

- Прости. И... Спасибо, - я закрываю глаза. - За все. За то, что пыталась помочь. За то, что была рядом, когда казалось, что весь мир против меня.

- Да ладно, - она отмахивается, но я прекрасно слышу ту легкую обиду, что прячется за этими словами. - Просто жаль, что столько усилий насмарку. Столько планов...

- Не насмарку. Ты помогла мне больше, чем думаешь. Ты дала мне понять, что я не одна. Что кто-то еще верит в меня.

- Ну... - она вздыхает, и в этом вздохе целая история. - Ладно. Сын важнее, чем какой-то гулящий кобель, - в ее голосе появляется тепло – Ты права, потом не объяснишь ребенку, почему мамы не было рядом, когда ему плохо. Дети такие вещи запоминают навсегда.

- Именно, - киваю, хотя знаю, что она не видит этого.

- А вот то, что мама его любит, он это запомнит на всю жизнь, - голос Розы звучит теперь по-матерински тепло, и от этого становится немного легче.

- Да, - это единственное, что я могу сказать, потому что все остальное уже сказано без слов.

Еще секунда молчания, наполненного пониманием. Потом в трубке раздается легкий шорох, будто Роза перекладывает телефон в другую руку.

- Ладно, - вдруг говорит она, и в ее голосе снова появляется та самая сталь, что была вначале, но теперь она звучит по-другому, не как вызов, а как обещание. - Тогда я поеду вместо тебя.

- Что?

- Он не должен отдыхать, пока ты тут одна справляешься со всем, - Роза говорит это так просто, будто предлагает сходить за хлебом, а не отомстить за меня. - Это несправедливо.

- Роза, - я не знаю, что сказать. В груди что-то сжимается, но теперь это не боль, а странное чувство благодарности.

- Да не переживай ты так, - она смеется, и этот смех звучит почти по-доброму. - Я просто сделаю то, что ты не можешь. Ты останешься героиней для своего сына, а я... - она делает паузу, - я позабочусь о справедливости.

Я смотрю на кружку с чаем, где пар уже почти перестал подниматься, образуя на поверхности едва заметную дрожь. В голове пусто, все эмоции, кажется, уже выжжены дотла.

- Делай что хочешь, - говорю я, и понимаю, что это правда. - Мне уже все равно. Пусть будет по-твоему.

- Заметано, - в ее голосе снова появляется эта хитрая нотка, и я почти вижу, как она улыбается своей хищной улыбкой. - Я все устрою в лучшем виде. Поверь, они еще пожалеют, что вообще родились на этот свет.

- Хорошо.

- Держись, ладно? - внезапно ее голос становится мягким, почти нежным. - Для него. Для Саши.

- Постараюсь, - это все, что я могу сказать, потому что никаких других обещаний дать не могу.

Она кладет трубку, и в квартире воцаряется тишина. Я возвращаюсь в комнату, где Саша лежит с закрытыми глазами, но, когда я сажусь рядом, он открывает их. Его глазенки, обычно такие яркие и живые, сейчас кажутся потухшими от болезни.

- Мам... Это чай? - его голосок звучит слабо, но в нем уже нет того страха, что был вчера.

- Да, солнышко, - я поднимаю кружку, чувствуя, как тепло от нее согревает мои холодные пальцы. - С малиной, как ты любишь.

Подношу чашку к его губам, осторожно поддерживаю его за спину. Он делает маленький глоток, морщится от кислинки, но потом пьет.

- Вкусно? - спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

- М-м, да, - он слабо улыбается, и эта улыбка стоит всех мучений. - Спасибо.

- Всегда пожалуйста, родной, - глажу его по горячей щеке, чувствуя, как под пальцами пульсирует лихорадочный жар. - Скоро полегчает. Обязательно полегчает.

За окном окончательно рассвело, и первые настоящие лучи солнца заливают комнату теплым светом. Где-то там, за горизонтом, начинается новый день, день, когда все может измениться.

Но здесь, в этой комнате, есть только мы двое, я и мой сын. И пока он нуждается во мне, никакая месть в мире не сможет быть важнее этого.

Глава 12

Марго

Закат растекается по небу. Я сижу в плетеном кресле на террасе Олиной квартиры, сжимая в руке телефон. Экран то загорается, то гаснет: я открываю контакты, тычу в имя «Марго», но так и не решаюсь позвонить.

- Ты что, собираешься его съесть? - Оля щурится, поднося к губам бокал с гранатовым соком. Лед уже растаял, оставив на стекле мутные разводы. Ее взгляд скользит по моему лицу, выискивая слабину. Ветер шевелит ее волосы, и запах дорогих духов смешивается с терпким ароматом граната.

- Нет, просто... - вздыхаю, перекатываю телефон в ладони. Пластик нагрелся от моих пальцев, стал липким. - Хотел проверить, не писала ли она.

- Ох, как трогательно, - она ставит бокал с такой силой, что сок расплескивается по стеклянной столешнице, оставляя кроваво-красные капли. Ее губы подрагивают не от волнения, нет, это от злости, которую она не может скрыть. - Сидишь здесь, со мной, а голова там, в их квартире. Может, тебе вообще к ним вернуться?

- Не начинай, Оль. Я просто переживаю за сына.

- Ага, конечно, - она резко встает, подходит вплотную. - Ты же сам сказал, что уходишь ко мне! Сам решил, что больше не можешь жить с ней! А теперь сидишь и трусишься над телефоном, как школьник перед первой любовью.

Я отстраняюсь, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В горле пересыхает, и каждый глоток воздуха обжигает, будто наглотался дыма.

- Это не дрожь. Я... - глотаю ком в горле, - Я оставил его одного, Оль. С температурой под сорок. Ты хоть представляешь, каково это?

- Представляю, - ее голос становится тише, но от этого только опаснее, как шипение змеи перед ударом. Она скрещивает руки на груди. - И знаешь, что еще представляю? Что через несколько месяцев у тебя будет еще один ребенок. Или тебе наплевать на нашего малыша, и еще неизвестно как эта ветрянка на нас с ним отразиться?!

- Ты же прекрасно понимаешь, почему я ушел. Ветрянка опасна для беременных. Я не мог рисковать тобой и... Нашим ребенком.

Слова застревают в горле, как кость. Где-то глубоко внутри клокочет вина за сына, оставшегося одного в полутемной квартире, за его испуганные глаза, когда я уходил. Но здесь, на этой проклятой террасе, признаться в этом - значит дать Оле новое оружие против себя.

- Но рискнуть оставить сына одного, это пожалуйста? - ее ладонь со всей силы бьет по стеклянной столешнице. Звонкий удар эхом разносится по террасе. Стакан подпрыгивает, падая на бок, и последние капли сока медленно растекаются по гладкой поверхности, образуя причудливые узоры, похожие на следы от слез. - Ты вообще слышишь себя? Мы или они? Два стула не занять.

Я вскакиваю, отхожу к перилам, загнанный в ловушку ее вопросом. Прутья холодные под пальцами, пропитанные вечерней сыростью.

Внизу уже зажглись фонари, выстроившиеся в бесконечные цепочки. Машины ползут вдалеке, как светляки в темноте, такие маленькие и незначительные с этой высоты.

- Черт возьми, Оля! Я не бог, чтобы всем угодить! - поворачиваюсь к ней, и голос звучит хрипло, будто бежал километры, задыхаясь от собственной лжи. В груди колотится сердце, выбивая яростный ритм. - Да, я испугался за тебя. Да, пожалел сына. И да, я не знаю, как теперь жить с этим.

Она медленно подходит, останавливается рядом.

- Здесь не надо знать, как жить со всем этим. Здесь нужно решать, либо ты окончательно уходишь от нее, либо... - ее пальцы скользят по моей груди, цепляются за пуговицы рубашки, будто хотят разорвать ее, добраться до сердца и вырвать его, чтобы больше не мучилось, - уходишь от меня. Полумер мне не нужно. Да и тебе, чтобы вот так не крыло.

- Прекрати это! – хватаю ее руку, останавливая. - Ты же знаешь, что не могу просто взять и вычеркнуть Сашу из жизни.

Хотя тут я ей вру. Я просто хочу запасной аэродром сохранить. Сохранить тех, к кому смогу вернуться, не потеряв баллов у общества.

- А я могу, - она высвобождается одним ловким движением, отступает на шаг. Ее глаза блестят в свете заката, как два кусочка льда. - Выброси его из головы. Или я выброшу тебя.

- Хватит, - говорю тихо. - Никого выкидывать не надо. Я сам разберусь.

Оля вдруг улыбается, сладко, неестественно. Ее губы растягиваются в идеальной улыбке, но глаза остаются холодными, пустыми, как окна брошенного дома.

- Ладно, - она снова подходит, обвивает руками мою шею. Ее пальцы в моих волосах, слегка дергают их, будто держат на поводке. - Тогда думай лучше о приятном. О моих новых купальниках, например. О том, как мы будем загорать в Италии... - ее губы касаются моего уха, горячие, влажные, оставляя после себя липкий след. - ведь ты же не оставишь меня? Ни за что?

- Ни за что, - цепенею, глядя поверх ее плеча на телефон, лежащий на столе.

Она права, это надо прекращать. С этой стервой на двух стульях не усидеть. Но хороша же она, так почему бы и не сменить седалищное место?

Глава 13

Марго

Больничный коридор кажется бесконечно длинным. Белые стены, резкий запах хлорки и антисептика, въевшийся в пластиковые панели, лампы мерцают, отбрасывая на пол резкие тени, которые кажутся длиннее, чем должны быть.

Я сижу на жестком стуле возле палаты, его холодная поверхность буквально впивается в бедра, но я почти не чувствую дискомфорта, все мысли там, за стеклянной дверью, где мой мальчик лежит бледный, с капельницей в тонкой руке, усыпанной красными точками.

Его кожа, обычно такая розовая и упругая, теперь напоминает старый пергамент, а губы потрескались от температуры.

Ветрянка дала осложнения, воспаление легких, говорят врачи. Их профессиональное спокойствие, когда они произносят "это редкость, но лечится", не приносит облегчения, только усиливает страх, панику, отчаяние, который не проходит уже несколько часов.

И сейчас, выйдя в этот проклятый коридор я понимаю, что больше не могу, и набираю адвоката.

- Алло, Кристина Дмитриевна? - голос дрожит, когда она поднимает трубку с третьей попытки, хотя я изо всех сил сжимаю челюсти, чтобы звучать не так отчаянно, как есть на самом деле.

- Да, Маргарита Сергеевна. У вас что-то срочное случилось, что вы игнорируете наши договоренности? - адвокат говорит ровно, но в ее тоне слышится дикое напряжение, будто она уже знает, к чему идет этот разговор, и не желает его продолжать.

Где-то на заднем фоне скрипит офисное кресло, наверное, она сидит за своим массивным столом, среди аккуратных папок с чужими разбитыми жизнями, и мечтает об отпуске, пока я мечтаю о выздоровлении сына.

- Я в больнице с ребенком. У Саши осложнения из-за ветрянки, - глаза сами собой цепляются за дверь палаты, и сердце сжимается за моего малыша.

Он там сейчас ворочается в постели, хмурится во сне, его брови сдвигаются в той же гримасе, что и у отца, когда тот был чем-то недоволен. Эта схожесть сейчас режет по живому, и я ненавижу эти схожести.

- Сочувствую, выздоравливайте, - равнодушно, без тени участия говорит это, а мне хочется рыкнуть на нее. – Но что вас заставило мне так упорно дозваниваться?

- Я передумала ждать. Я хочу, чтобы документы о разводе подготовили сегодня же и направили Игорю уведомление.

Едва говорю эти слова, становится легче дышать. Словно весь груз с плеч сбросила.

- Сегодня? - адвокат удивленно спрашивает и делает паузу. Я слышу, как перелистываются бумаги, наверное, мое дело листает, в котором еще ничего толком не готово, и это явно ее злит. - Конечно, это ваше право, но, если не подготовиться должным образом, можно упустить часть активов. Вы готовы к этому?

- Мне уже плевать. Пусть забирает что хочет, - голос хрипит, я почти шепчу, но с такой ненавистью, что даже сама вздрагиваю. – Сделайте все, чтобы он больше не мог называть себя моим мужем, потому что он бросил ребенка одного с температурой, пока я ездила в аптеку и к вам на встречу, он уехал к любовнице, найдя повод сбежать из дома. Мне ничего не нужно от него, все заработаю сама. Но я не хочу, чтобы этот человек лишнюю минуту был частью наше с сыном семьи.

Она с минуту молчит, и эта минута кажется самой долгой в жизни, после того момента, пока врачи сейчас объяснили, что с моим сыном.

- Хорошо, - наконец-то слышу ее голос. - Тогда документы на подпись вам привезет другой юрист, сомневаюсь, что вы сейчас сорветесь к нам, - правильно понимает. – Я передам ваше дело тому, к кому вы изначально должны были попасть, если бы не опоздали на первую встречу.

А вот с этого места подробнее.

- Почему меня передают другому специалисту? Разве это нормальная практика? - сжимаю телефон так, что пальцы болят, я шиплю на нее, не скрываю своего раздражения, и остановиться не могу, все эмоции, сдерживаемые в последние дни, рвутся наружу.

- Маргарита, ничего страшного, вы ставите те сроки, в которые я не смогу качественно все отработать, потому что у меня своих клиентов много, а у него больше ресурсов для срочных дел. Поверьте, это пойдет вам на пользу, - в ее голосе появляется усталость, будто она уже тысячу раз объясняла это другим таким же, как я. - Вам стоит радоваться, что вместо уставшего человека вашим разводом займется тот, у кого есть время и силы.

- Ладно, - в горле ком, такой плотный, что кажется, будто я проглотила камень. - Пусть приезжает поскорее и сделает все в лучшем виде.

- Не волнуйтесь, вы позвонили вовремя. Думаю, после обеда он сможет направить ему уведомление с краткими требованиями и выиграет время.

- Мам... - слабый голосок из палаты пробивается сквозь приоткрытую дверь. Сначала кажется, будто мне послышалось после бессонной ночи, но потом он зовет меня. Я подхожу к палате и заглянув внутрь, вижу, что Саша приподнимается, его глаза мутные от температуры, но он пытается улыбнуться, увидев меня.

- Я сейчас, солнышко, иду, - его рваный вдох, в груди колет, будто кто-то вонзил туда тысячу игл. - Кристина Дмитриевна, мне надо идти. До свидания.

Не слушая, что она скажет, вешаю трубку и иду к ребенку. Саша тянет ко мне руку, такую горячую, такую хрупкую, с синяком от капельницы на тыльной стороне ладони.

- Где папа? - шепчет он, и в этом вопросе столько наивного доверия, что сердце сжимается.

- Он... Занят, - отвечаю и сажусь на край кровати, глажу его по волосам, мокрым от пота. - Но я здесь.

Он кивает, закрывает глаза, его пальцы слабо сжимают мои, как будто он боится, что я исчезну, если он отпустит.

За окном уже во всю наступает утро. Где-то там, за этими стенами Игорь с Олей, их грязные секреты и та жизнь, в которую я больше не хочу возвращаться.

Но в одном я уверена, разберусь с болезнью сына, и потом... Потом все остальное наладится.

Глава 14

Марго

Тишину палаты разрывает резкая вибрация телефона в моих руках, и я вздрагиваю от неожиданности так сильно, что чуть не роняю его.

Сердце бешено колотится в груди, пока я инстинктивно хватаю телефон, боясь разбудить Сашу. Меня даже холодным потом обдает от страха.

Когда перевожу дух, вижу на экране незнакомый номер. Сообщение короткое, но от него перехватывает дыхание, а в горле встает ком.

"Маргарита Сергеевна, это адвокат Раевский. Уведомление о расторжении брака направлено вашему супругу. Он уже ознакомился с документами. Нам с вами необходимо встретиться, когда это возможно? Подъеду в удобное для вас время"

От понимания, что написано в сообщении, пальцы начинают дрожать так сильно, что я трижды стираю набранный текст, прежде чем отправить ответ.

"Спасибо, что оперативно все сделали. Я сейчас в больнице, можете подъехать сюда, но я не знаю, что теперь делать. Подскажите, какие следующие шаги?"

Не знаю почему, но теперь голове пульсирует одна мысль: о уже прочитал, он знает, он поплатился.

Вот только дальше подумать не успеваю о муже, приходит сообщение от адвоката, и я ловлю себя на том, что сжимаю телефон так крепко, будто он может исчезнуть.

"Вам не нужно ничего предпринимать. Я приеду в больницу сегодня же, привезу все документы для подписи. Вам останется только их просмотреть и поставить свою подпись. Остальное я сделаю сам. Вы о сыне заботьтесь."

Я закрываю глаза, чувствуя, как с плеч спадает невидимая тяжесть, но вместо облегчения приходит пустота, будто кто-то вырвал из груди часть меня, оставив лишь холод.

Неужели это конец? Настоящий конец?

Не могу в это поверить.

"Спасибо. Тогда я вас жду с документами"

Отправив ответ, откладываю телефон на тумбочку, покрытую царапинами, и смотрю на Сашу. Его бледное личико, обычно такое румяное и живое, теперь покрыто красными пятнами, а ресницы, слипшиеся от слез, дрожат во сне.

Губы шевелятся, словно он что-то бормочет в забытьи, а тонкие пальцы сжимают край одеяла, будто даже во сне ищут опору.

Сегодня наша годовщина с мужем. Десять лет. Десять лет, которые он променял на нее. И он... Он сегодня улетает в Италию. С ней.

Телефон снова вибрирует, и я вздрагиваю. Снова беру его, но на этот раз сообщение от Розы.

"Ну что, я уже в аэропорту, скоро начну творить справедливость"

Черт, о ней я и забыла. Медленно набираю ответ, чувствуя, как каждое слово давит на грудь, и корю себя, что не могу печатать быстрее.

"Все отменяется. Его уведомили о разводе. Ты можешь не ехать за ним, как мы планировали. Прости, забыла написать, все из головы вылетело"

Ее ответ не заставляет себя ждать. Я боюсь открывать сообщение, представляя, куда меня сейчаас пошлют, но все же делаю это.

"Ох, ну ты и обломщица! Я уже представляла, как вторгнусь в их итальянский рай. Но... Ты молодец. По-взрослому поступила. Хотя и скучно"

Фух, пронесло. Я улыбаюсь ее словам, но улыбка получается горькой, увы.

"Хватит уже этого цирка. Я поняла одно, они не стоят того, чтобы на них тратили нервы и силы"

Пишу и понимаю, что это правда. Никакой мести вот так, никаких драм в отпуске, нужно просто сделать конец агонии, и все будет хорошо, мне этого хватит. Она ничего не отвечает, и мне не страшно почему.

Тишину палаты нарушает только мерное капание капельницы. Я поправляю одеяло на Саше, глажу его горячий лоб, и мои пальцы запоминают каждую морщинку, каждый вздох, будто боятся, что и это может понадобиться врачу.

Я глажу Сашину ладошку, такую горячую, такую маленькую, и вспоминаю, как в роддоме он впервые ухватился за мой палец. Тогда мне казалось, что на свете нет ничего крепче нашей связи.

А как он заливисто смеялся, когда Игорь подбрасывал его к потолку, а я замирала от ужаса, готовая поймать. Теперь его никто не подбрасывает, а ловлю его я.

Губы Саши шевелятся, будто он хочет что-то сказать, но выходит только хриплый вздох, а мне почему-то вспоминается его первый крик в родзале, громкий, требовательный, полный жизни. Сейчас он даже плачет беззвучно, только слезы текут по воспаленным щекам.

Руки сами сжимаются в кулаки.

Игорь должен был быть здесь. Должен был сменить компресс, принести воды, утешить, когда я уже валюсь с ног. Вместо этого он...

Я представляю, как прямо сейчас он поправляет чемодана, проверяет билеты на самый рейс, о котором мы мечтали.

"В следующем году обязательно поедем втроем" - обещал он в прошлом июне, целуя меня в макушку.

Врун.

Саша ворочается, сбрасывает одеяло. Я поправляю его, и рука натыкается на мокрую от пота простыню. Невольно вспоминаю, как в прошлом году он простыл после новогодней елки. Игорь тогда сидел у его кровати всю ночь, читал "Айболита" смешными голосами.

Где этот человек сейчас? Упаковал чемодан и стер нас из памяти?

Зачем-то беру телефон. Ни одного пропущенного от него. Ни одного сообщения.

"как там Саша?"

"что врач сказал?"

Ничего этого нет. Пустота.

Саша всхлипывает во сне. Я прижимаю его руку к губам, его кожа пахнет лекарствами, а не тем родным запахом, от которого когда-то щемило сердце.

- Прости, малыш, - шепчу, - что твой папа оказался ничтожеством. Но я никуда не денусь. Я рядом, родной.

Глажу Сашу по волосам и клянусь себе, что мы выберемся из этого кошмара. Без него. Вопреки ему.

И вдруг раздается резкий скрип двери, такой громкий, что у меня холодеет кровь.

Я оборачиваюсь и застываю.

В дверях стоит Игорь.

Его лицо искажено яростью, глаза горят, как у зверя в капкане, а губы подрагивают от бешенства. Он тяжело дышит, будто бежал сюда через весь город, и его пальцы сжимаются в кулаки так, что костяшки белеют.

– Ты совсем страх потеряла, тварь?! – его голос дрожит, и в нем столько ненависти, что мне хочется отшатнуться. – Ты вообще понимаешь, что натворила?!

Глава 15

Игорь

Шум аэропорта окружает меня, как плотное одеяло. Где-то кричит ребенок, динамики хрипло объявляют рейсы, толпа мельтешит перед глазами. Ненавижу все это, всю эту суету, весь этот балаган. Но все это просто фон. Главное сейчас Оля, которая прижимается ко мне, ее пальцы вцепились в мой рукав, а губы растянуты в сияющей улыбке.

- Игоооорь, - она растягивает мое имя, как жевательную резинку, и я чувствую, как ее горячее дыхание обжигает кожу, - представляешь, это будет наш первый и лучший отпуск. Я вижу нас на той вилле, ты с бокалом, я в новом бикини... Мы будем купаться в море ночью, когда никто не видит...

Ее губы искривляются в хищной улыбке, обещая то, что в слух не принято произносить, и это будоражит кровь. Уже жду не дождусь, когда окажемся там.

- Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна. Не только за отпуск... За то, что ты нашелся в моей жизни. Сильный. Решительный. Щедрый... - она делает паузу, прикусывая нижнюю губу. - Идеальный.

Ее слова для меня, как теплая ванна после долгого дня.

"Вот оно - настоящее признание", - думаю, сравнивая ее восторг с вечно недовольным взглядом Марго. Сколько раз я приходил домой с дорогими подарками, а она лишь бросала: "Деньги на ветер, я тебя не за них люблю". Ни одного искреннего "спасибо" за десять лет брака, а я старался.

- Да брось, - отмахиваюсь, но внутри распирает от гордости, - это ерунда. Ты заслуживаешь королевского отдыха. Я просто исполняю свой долг.

Оля закидывает голову назад, и ее смех перекрывает шум толпы, звонкий, чуть хрипловатый.

- Ну конечно, "ерунда", - она подмигивает, и в уголках ее глаз собираются мелкие морщинки, - вилла за пятьсот евро за ночь, билеты бизнес-классом... - Оля прижимает ладонь к груди. - Я до сих пор не верю, что это происходит со мной. Ты мой сказочный принц, честное слово.

Она резко наклоняется и целует меня в щеку. По спине пробегает холодок от ее непосредственности и искренности.

"С ней все иначе, - ликует внутренний голос. - Она ценит каждую мелочь. Не будет ворчать, что я задерживаюсь на работе. Не станет капать на мозги из-за каждой потраченной копейки..."

Телефон в кармане брюк вибрирует, словно разъяренная оса, и не дает мне насладиться этим приятным ожиданием грядущего, ведь я выбрал за кого играю, и все теперь иначе.

Оля что-то говорит про забытую в багаже косметичку, но я уже отключаюсь от разговора. Рука сама тянется к телефону. Снимаю блокировку и вижу письмо на почте с темой "Уведомление о расторжении брака".

В глазах моментально темнеет, а пальцы непроизвольно сжимают гаджет.

- Ах ты, дрянь... – шиплю, и чувствую, как лицо превращается в оскал.

Оля замирает с полуоткрытым ртом. Она удивляется так, что даже брови вверх подпрыгнули.

- Не поняла. С чего это я вдруг "дрянь" стала? - ее голос резко теряет сладость, становится пронзительным, как стекло. – Я в чем-то виновата? - она язвительно щелкает языком.

- Нет, не ты, - машинально отвечаю, но мысли путаются, как спутанные наушники. - Марго. Она... - горло перехватывает. - Подала на развод.

- Подожди, подожди, - Оля хватает меня за запястье, и ее длинные ногти впиваются в кожу, - в каком смысле "подала"? Ты же клялся, что сам все оформишь, когда подготовишь документы! Ты же недавно говорил...

- В прямом, блин, смысле! - рычу, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Хватаю ее за руку выше локтя. – Быстро пошли, мне все исправить надо, пока не поздно.

- Куда ты меня тащишь?! - она пытается выраться, но я крепче сжимаю пальцы. Прохожие оборачиваются, какая-то старушка осуждающе качает головой. - У нас через сорок минут посадка, ты в своем уме?!

- Какая, нахер, посадка! - шиплю сквозь зубы, стараясь не привлекать внимания. - Ты вообще соображаешь, что она сделала? Опередила меня! Это же...

- Ну и что?! - Оля упирается, ее каблуки скребут грязный пол аэропорта. - Ты же сам сто раз говорил, что хочешь развода! Все же отлично, не придется самому возиться с бумагами! – она все еще пытается высвободить руку, но я не отпускаю.

- Ты ничего не понимаешь! - голос срывается, и несколько человек в очереди на регистрацию оборачиваются. - Она все устроит так, что я останусь без гроша! Надо срочно...

- Хорошо! - Оля наконец вырывается, одной рукой поправляет съехавшую на бок сумку, другой смахивает непослушную прядь с лица. - Только собрались отдохнуть, только я настроилась... - она делает глубокий вдох. - Если тебе надо бежать к своей бывшей, разруливать вымышленные проблемы, вали. Но мой билет отдай. Я не собираюсь отказываться от отпуска из-за твоих разборок.

Ее слова повисают в воздухе, смешиваясь с запахом жареного лука из соседнего фуд-корта. Где-то плачет ребенок, пара молодоженов целуется у стойки регистрации, пожилая пара что-то оживленно обсуждает, листая паспорта.

А я стою, ощущая, как земля уходит из-под ног, и смотрю на Олю. На ее надутые губы, подведенные стрелками глаза, на руку, протянутую ко мне в немом требовании, и понимаю, что теряю и ее, и надо с этим что-то делать. Уж ее я точно не готов терять.

- Отдай мне мой билет, Игорь, - говорит ледяным тоном. - Твои семейные дрязги - твои проблемы. Мой отпуск только начинается.

- Оль…

Сегодня мне Софи подсказывает, что надо еще несколько прод дать. Будет исполнено))))

Глава 16

Ольга

Лед в стакане звенит, будто насмехается надо мной, когда я сжимаю стекло так сильно, что пальцы немеют от холода.

Аэропортский бар напоминает муравейник, вокруг гомон туристов в кричащих рубашках, истошно орут переутомленные дети, снуют официанты с подносами, но весь этот шум доносится до меня так, косо.

- Ну и законченный же он идиот! - шиплю в пустой стакан, ощущая, как гнев волнами накатывает изнутри.

Перед глазами снова всплывает картина, как Игорь, красный как рак, с перекошенным от злости лицом, выхватывает чемодан, даже не удостоив меня взглядом. Как он толкнул старуху с тележкой, даже не обернувшись, когда та упала. Капли пота на его лбу, дрожащие губы. Он выглядел жалко, по-настоящему жалко, и это зрелище почему-то засело в мозгу как заноза.

Телефон жжет бедро через тонкую ткань джинсов. Пришло сообщение от Игоря.

"Прости, солнце. Это форс-мажор. Разберусь с этими бумагами и прилечу через пару дней, максимум три. Не сердись на меня, пожалуйста. Люблю"

- Ох уж эти твои вечные "разберусь", - бормочу, специально громко, чтобы соседки по стойке услышали. Но внутри растекается странное, щемящее удовлетворение. Уголки губ предательски ползут вверх, и я не могу, да и не хочу это скрывать.

Откидываюсь на кожаном диване, чувствуя, как холодный материал прилипает к оголенной спине. Бармен с ямочкой на подбородке и слишком белыми, слишком ровными зубами, намеренно задерживает взгляд на моем декольте, прежде чем протянуть новый стакан. Его пальцы намеренно задерживаются на моих на секунду дольше необходимого.

- Проблемы с мужем? - его голос звучит сладко, как сироп, но в глазах читается циничный интерес. - Или, может, теперь это уже не муж?

- Наоборот, дорогой, - делаю долгий глоток, ощущая, как напиток разливается теплой волной по животу, растворяя последние остатки досады. - Проблемы как раз закончились. Теперь у меня будет настоящий мужчина, а не подкаблучник с кучей обязательств.

И это чистая правда. Пусть Игорь сейчас будет носиться как угорелый по адвокатам, пытаясь спасти то, что уже не починить, но через пару дней он прилетит ко мне уже свободным, без этой противной Марго на шее, без ее вечных нравоучений о воспитании детей и "семейных ценностях".

Ненавижу ее, ей все всегда слишком легко давалось, играючи, в то время как мне приходилось грызть все зубами.

Телефон снова вибрирует. Лера, моя ближайшая, и единственная, если честно, подруга, беспокоится.

"Ну что, улетела в свой рай? Как там твой принц на белом спорткаре? Фоточек жду!"

Я быстро набираю ответ, едва сдерживая смех, который подкатывает к горлу.

"Рейс задержали, так что еще летит твоя покорная слуга. Мой 'принц' в последний момент сдулся, жена неожиданно подала на развод. Так что это будет весело"

Ответ приходит мгновенно.

"Ой, бедняжка! Ты же так мечтала об этом отпуске! Целый год ждала! Ну как ты?"

- Мечтала, - вслух повторяю я и вдруг осознаю, что действительно рада этому повороту. – Я мечтала побыть одна.

Теперь мне не надо будет притворяться влюбленной дурочкой каждую минуту, изображать восторг от его глупых шуток и дешевых комплиментов. Два дня полной свободы, можно напиться в хлам, закрутить роман с местным, просто валяться у бассейна одна, загорая топлес.

А потом... Потом он прилетит. Униженный, раздавленный, нуждающийся в утешении. И я встречу его в новом бикини, которое так тщательно выбирала, с охлажденным бокалом в руке, идеальная, недосягаемая, готовая стать его спасительницей, его единственной гаванью в этом жестоком мире.

- Девушка? - бармен снова наклоняется ко мне, демонстративно вытирая уже чистый бокал. - Повторить? Или может, что-то покрепче? Для праздника?

- О, ты прочитал мои мысли, - улыбаюсь во весь рот, специально медленно облизывая губы, наблюдая, как его взгляд следует за этим движением. - Давай что-нибудь на твой выбор. Сегодня у меня действительно... Особенный праздник.

Через несколько минут делаю первый глоток, представляя, как через пару дней Игорь будет ползать передо мной на коленях, заглаживая вину. Как я смогу выжать из него новую шубу, настоящую норку, а не эту дешевую синтетику, которую он подарил на прошлый день рождения, может даже машину, немца, а не эту постылую японскую тачку, на которой он возил меня все это время.

В Италии он будет совсем мой, без семьи, без обязательств, без Марго, а значит надо крутить его пока тепленький.

Телефон снова вибрирует.

Игорь.

"Я все улажу. Обещаю. Ты же меня ждешь? Ты ведь понимаешь, я не мог поступить иначе? Скажи, что не злишься..."

Я медленно набираю ответ, растягивая удовольствие, представляя, как он там, на другом конце провода, нервно кусает губы в ожидании ответа.

"Конечно, дорогой. Я всегда тебя жду. Но постарайся прилететь поскорее. Мне будет так одиноко без тебя..."

Отправляю и ставлю телефон на беззвучный режим и заказываю еще один коктейль, на этот раз двойной.

Пусть Игореша побегает.

Пусть поволнуется.

Все равно он уже на моем крючке, и теперь крючок этот можно затянуть потуже. Настолько туго, что и не вырвется никогда.

Ничто мне не испортит настроение, даже головная боль и легкая температура, стресс и не такое может подкинуть.

Глава 17

Марго

Дверь палаты с грохотом распахивается, ударяясь о стену так, что стеклянная вставка дребезжит. Я вздрагиваю всем телом, и стул подо мной скрипит, будто протестует против этой внезапной бури. Сердце сначала замирает, а затем начинает колотиться с такой силой, что кажется вот-вот разорвет грудную клетку.

Игорь.

Он стоит в дверях, тяжело дыша, как загнанный зверь.

Его лицо искажено не выражает ничего, кроме ярости. Брови сведены, губы подрагивают. Глаза бегают по палате, скользя мимо Саши, который беспокойно ворочается во сне, мимо капельницы, из которой по капле уходит лекарство, и останавливается на меня, будто найдя, во что вонзить свой необузданный гнев.

– Ты совсем страх потеряла, тварь?! – его голос дрожит, и в нем столько ненависти, что мне хочется отшатнуться. – Ты вообще понимаешь, что натворила?!

- Что ты творишь?! – понимаю, то мой шепот-крик не остановит его, но у меня сил нет нарушить хрупкий сон сына криками. - Он спит! Выйди. Сейчас же, и там за дверью, ели так хочется, ори.

Он застывает, превращаясь в статую ярости. Его кулаки сжимаются до предела, и я вижу, как дрожат пальцы даже в таком состоянии, и ведь не от сомнений или страха, а от чистейшего, неразбавленного бешенства, которое вот-вот вырвется наружу, как лава из вулкана.

В его глазах опасная пустота, которую я видела лишь однажды, когда он разбил наш сервиз в первую и последнюю нашу серьезную ссору.

- Объяснись, что это за уведомление на почте?! - он бросает слова сквозь стиснутые зубы. - Ты вообще понимаешь, что натворила? Это же официальные бумаги! Это посторонние люди, способные устроить утечку информации, когда у нас все наладится, и тогда все, моей репутации конец. Ты хоть думала, что будет с бизнесом?!

Мурашки бегут по спине, как стадо испуганных животных, но это не страх, а от омерзения после сказанных им слов. Кровь в ушах стучит, заглушая даже звук капельницы, отмеряющей секунды до катастрофы.

- Оно появилось там, потому что я больше не намерена делить жизнь с человеком, который годами врал мне, а теперь еще и изменяет с моей лучшей подругой, - голос звучит удивительно ровно, будто мне плевать, хотя, на самом деле мне, наверное, и плевать.

Я смотрю на это когда-то любимое лицо и не узнаю его, черты те же, но души, той, которую я знала, больше нет. Только маска, за которой прячется чужой, опасный человек.

- Я ни с кем не изменял тебе! - он делает резкий шаг вперед, и я отступаю, чувствуя, как край кровати впивается в спину. - У тебя, видимо, паранойя на фоне стресса. Или Оля тебе что-то наговорила? Так на всегда была стервой!

- Не смей на меня давить! – шепчу, как дикая кошка, в горле першит, кажется, что его скребут тысячи игл, но я продолжаю. - У меня нет ни сил, ни желания спорить с тобой.

Поворачиваюсь к Саше, и сердце сжимается. Он еще спит, но его дыхание стало чаще, тревожнее, веки подрагивают, будто он чувствует эту токсичную атмосферу даже во сне.

- Я все знаю, видела путевки собственными глазами. Я знаю, когда ты к ней ездишь, сколько времени с ней проводишь, я видела твои переписки с ней. Отстань от меня, забудь меня. Это развод, я не передумаю, поэтому мне плевать на твою репутацию, на твой бизнес.

- Нет, это не все! - он хватает меня выше локтя, пальцы впиваются в кожу так, что боль пронзает до кости, оставляя синяки, которые завтра станут уродливыми синими пятнами. - Я не позволю тебе разрушить все из-за твоих догадок! Ты даже доказательств не привела, просто решила, что тебе что-то показалось! Ты вообще в своем уме?

Я резко вырываюсь, чувствуя, как его ногти оставляют кровавые дорожки на его коже, и нет, меня это не трогает.

- Все, потому что мне рядом не нужно такое жалкое подобие мужчины, - голос дрожит, но не от слез, от ярости, которая клокочет внутри, как адский котел. - Я разочарована в тебе настолько, что даже ненавидеть уже нет сил.

В глазах темнеет, но я продолжаю, чувствуя, как каждое слово оставляет кровавые следы не только в моей душе, но и в его. Правда раны эти разные, хоть и от одного.

- И надеюсь, что после развода мне не придется видеть твое ничтожество рядом даже по выходным, если тебе вдруг взбредет в голову "увидеться с сыном".

Его перекашивает, всего перекашивает, будто кто-то дергает за невидимые нити. Глаза становятся стеклянными, пустыми, в них не осталось ничего человеческого, только первобытный гнев, который вот-вот вырвется наружу, как демон из бутылки.

- Ах ты...

Он замахивается.

Мир замедляется. Я вижу, как его мышцы напрягаются под рубашкой. Хочу отпрыгнуть, но ноги будто приросли к полу.

И вот уже удар.

Горячая вспышка, ослепительная, как молния, опаляет щеку. Оглушительный звон в ушах перекрывает все другие звуки.

Пол под ногами внезапно исчезает, и я падаю на холодный кафель, ударяясь локтем о край кровати. Острая боль тут же растекается по всей руке, отзываясь эхом в плече. Голова кружится, в глазах темнеет, а в горле встает ком от унижения и ярости. Мне кажется, будто я проглотила камень.

Вкус крови на губах ранит больше самой раны. Как могла это допустить? Наверное, все же вера еще есть в людей, в благородство и я верила, что хоть капля мужика в нем еще жива. Но увы, я жестоко ошиблась. Он не мужик, он ничтожество.

- Мама?.. - тонкий, испуганный голосок, похожий на писк птенца, выброшенного из гнезда, врывается в сознание.

Я резко поднимаю голову, превозмогая боль, которая пульсирует в виске в такт учащенному сердцебиению.

Саша.

Он сидит на кровати, бледный, как простыня под ним. Глаза, обычно такие яркие и живые, теперь широко раскрыты и полны ужаса, того чистого, детского ужаса, который появляется, когда рушится вера в безопасность мира. Его губы дрожат, пальцы впиваются в одеяло, будто ищут спасения, а в глазах стоят слезы, которые вот-вот прольются.

- Мама... - снова шепчет он, и в этом шепоте столько детской растерянности и боли, что сердце разрывается на части.

Я не могу пошевелиться. Не могу встать. Не могу даже сказать ему, что все в порядке, потому что язык будто прилип к небу, а голос отказал.

Потому что ничего уже не в порядке.

А Игорь стоит над нами, тяжело дыша, с опущенной рукой. Его грудь вздымается, на лбу блестит испарина, но в глазах ни капли раскаяния. Только пустота. Та самая пустота, в которую теперь превратилась наша семья.

Ну нет, я должна защитить себя и ребенка, и я это сделаю. Этот урод нас больше не тронет. Дважды я не верю.

Глава 18

Марго

- Мама? Почему ты на полу? - голос Саши дрожит, как лист на ветру, и его глаза, широко раскрытые от ужаса, смотрят на меня, будто ищут хоть какое-то объяснение этому кошмару.

- Ничего страшного, сынок, мама просто оступилась, - Игорь внезапно меняется, его голос становится мягким, почти медовым, таким, каким он говорил с Сашей, когда читал ему сказки на ночь в прошлом. Он делает шаг вперед, и протягивает руку с фальшивой заботой, которую я вижу насквозь. - Давай помогу тебе подняться. Ты же не хочешь, чтобы сын нервничал, правда?

- Папа, а почему мама плачет? - Саша сжимает край кровати, его голосок звучит так беззащитно, что у меня сжимается сердце, когда я встаю, и только сейчас по его вопросу поняла, что все же предательская слеза сорвалась с глаз.

- Мама просто расстроилась, малыш, ничего серьезного, - Игорь бросает мне взгляд, полный предупреждения, прежде чем повернуться к сыну с натянутой улыбкой. - Взрослые иногда ссорятся, но это быстро проходит.

Его прикосновение обжигает, будто он касается меня раскаленным железом. Я хочу вырваться, швырнуть ему в лицо, что мне не нужна его лицемерная помощь, что он потерял право прикасаться ко мне в тот момент, когда поднял на меня руку, но Саша смотрит на нас своими огромными, полными слез глазами, и я стискиваю зубы, но встаю сама, под недовольный цокот мужа.

В его глазах горит предупреждение: не вздумай говорить лишнего. Но разве меня сейчас это остановит? Если я не кричу и не бью в ответ, потому что не желаю, чтобы сын это видел, то это не значит, что он тронет меня еще раз.

- Ты только что ударил меня, - голос звучит тихо, но каждое слово падает, как приговор. Губы горят от привкуса крови, а в виске пульсирует горячая боль, напоминающая о его ударе. - И за это ты ответишь. Я сниму побои, зафиксирую их у судмедэксперта, и тогда ты узнаешь, что значит переступать все границы.

- Мама, тебе больно? - Саша тянется ко мне, его маленькая ручка дрожит в воздухе, пальчики растопырены от страха.

- Нет, солнышко, все хорошо, - быстро вытираю слезы, которые сами катятся по щекам, оставляя соленые дорожки на коже.

На секунду в его глазах мелькают страх, ярость, но он тут же берет себя в руки, потому что Саша все еще смотрит, и он не может сорваться при ребенке. Ну хоть немного заработала голова, но не легче от этого.

- Ты не сделаешь этого, - его голос звучит спокойно, будто он уже все просчитал и решил за меня. Он наклоняется чуть ближе, и я чувствую его дыхание, теплый кофейный запах с примесью чего-то крепкого. - Ты не станешь тащить наш брак через суд, не станешь выносить сор из избы. Ты просто проглотишь это, как всегда, и будешь жить дальше.

Ой какой павлин не ощипанный. Где там кастрюля с кипятком? Надо ошпарить, чтобы легче драть было.

- А если уж так хочется развода, он будет на моих условиях. Не потому, что я тебе изменил, а потому что ты сама довела меня до этого.

Батюшки свят, я его довела. Бедный, несчастный, горем убитый. Посмотрим, как он запоет, когда разобьется о скалы реаьности.

- Папа, не надо так говорить маме! - Саша вдруг вскрикивает, и его голосок, обычно такой тихий, теперь звенит по всей палате. Он вскакивает на кровати, его больничная пижама морщится, а волосы встают дыбом от резкого движения.

- Сашенька, не вмешивайся, - Игорь поворачивается к нему с фальшиво-ласковым тоном, но я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, как костяшки белеют от напряжения. - Это взрослые дела. Ты же не хочешь, чтобы мама и папа ругались? - он протягивает руку, чтобы погладить Сашу по голове, но сын отстраняется.

Игорь недоволен, поджимает губы. А что он думал, здесь ему всегда будут рады? А вот и нет.

- Уходи, Игорь. Это больница, а обо всем остальном можешь писать на ту почту, с которой пришло уведомление. Этот человек будет заниматься разводом.

- Дура ты, Марго, и не лечишься. Хочешь войны, будет тебе война. Голая от меня уйдешь, идиотка!

- Да нет, дурой и идиоткой я была раньше, потому что верила тебе, потому что думала, что ты человек, а не подлая тварь. Но сейчас я не дура. Это ты редкий козел, который даже перед собственным сыном не может признать, что он сделал.

Вижу, как каждое слово попадает в цель. Его глаза сужаются, ноздри раздуваются, а губы сжимаются в тонкую линию. Ну, давай, попробуй еще раз. Я жду.

- Мама, папа, перестаньте! - Саша закрывает лицо руками, его плечики трясутся, а голос срывается. Он съеживается под одеялом, будто пытается спрятаться от нашего крика, и это зрелище разрывает мне сердце на части. - Я не хочу, чтобы вы ссорились! - его слова звучат так искренне, так по-детски наивно, что за них хочется порвать без пяти минут бывшего мужа на части.

- Видишь, до чего ты довела ребенка? - Игорь шипит мне в лицо. Он наклоняется так близко, что я вижу каждую пору на его коже, каждую морщинку у глаз, которые теперь кажутся мне чужими. - Из-за твоих истерик он теперь... – он запинается, будто пытается сдержать поток брани, который вот-вот вырвется наружу.

- Он не может смириться, что его отец так не уважает мать и смеет поднимать на нее руку. Он теряет к тебе уважение за жестокость и подлость.

Дыхание Игоря срывается, глаза сужаются, и я вижу, как его рука снова сжимается в кулак. Пошла вода горячая.

Мышцы на его предплечье напрягаются, кожа натягивается, обнажая вены. Он замахивается и мир застывает.

Саша вскрикивает, его голос пронзительный, как сирена, и я вижу, как его глаза расширяются от ужаса. Вот так рушится детский мир, и мне стыдно, что он все это видит, я плохая мать, но все происходит так, как происходит.

Я не отвожу глаз от руки Игоря, чтобы успеть отразить удар. Дважды он меня не тронет.

Но вот беда, она замерла в воздухе, напряженная, готовая обрушиться вниз с новой силой, и почему-то медлит.

В этот момент я понимаю, что бы ни случилось дальше, все уже кончено.

И я этому рада, а за дверью слышатся тяжелые шаги.

Глава 19

Марго

Спустя секунду в дверях возникает силуэт мужчины в идеально сидящем темном костюме.

- Не советую вам продолжать, - его голос спокоен, но в нем уверенность, от которой по спине пробегают мурашки облегчение.

Игорь замирает, его кулаки остаются сжатыми белые костяшки выступают на покрасневшей коже, а замахнувшаяся рука опускается.

Его дыхание хриплое, прерывистое, как у загнанного зверя перед прыжком. Я вижу, как его плечи напрягаются, когда он медленно, почти театрально поворачивается к незнакомцу. Взгляд скользит вверх-вниз от начищенных до зеркального блеска туфель, до холодных, безэмоциональных глаз адвоката.

В этой паузе я ловлю себя на мысли, что впервые за годы вижу Игоря неуверенным, его нижняя губа чуть подрагивает, выдавая внутреннюю дрожь.

- А ты кто такой? - он бросает это сквозь стиснутые зубы, и в голосе слышится та самая хрипотца, которая всегда появлялась перед тем, как он терял контроль над ситуацией.

Мужчина делает один точный шаг вперед, и свет лампы внезапно высвечивает его лицо, резкие скулы, глубокие морщины у рта, следы усталости под глазами. Он стоит так уверенно, будто эта больничная палата его кабинет, а мы всего лишь неудобные документы на столе.

- Раевский. Адвокат Маргариты, - каждое слово падает, как молоток судьи. - И сейчас я вежливо прошу вас покинуть палату.

Тишина становится осязаемой. Даже Саша замирает, прижавшись к подушке. Я чувствую, как его маленькое тельце дрожит у меня за спиной, и ненависть к Игорю вспыхивает во мне с новой силой.

Игорь вдруг издает резкий, беззвучный смешок, только плечи дергаются в странном спазме.

- Молодец, Марго, - он качает головой, и в голосе появляется та самая слащавая интонация, которой он всегда пользовался, когда хотел особенно больно уколоть. - Время зря не теряла. Но это тебе не поможет. - Ты ничего не получишь после развода. Ни копейки. А если попробуете подставить меня... - голос становится тише, почти ласковым, и от этого по спине пробегает холодок. - Я этого так не оставлю.

Раевский даже не моргает. Его лицо остается каменным, только пальцы чуть шевельнулись, доставая телефон. Движение настолько отточенное, что кажется, он тысячу раз репетировал этот момент.

- Угрозы? Отлично. Обязательно учту это в суде, и приложу к делу.

Игорь фыркает, но я вижу, как его глаза на секунду расширяются, он только сейчас осознал, что попался.

- Да пошел ты к черту со своими "приложу доказательства"! - он почти кричит, но в голосе уже нет прежней уверенности, только злобная истерика.

Раевский вдруг улыбается, губы растягиваются в идеально ровной линии, но глаза остаются ледяными. Эта улыбка не обещает ничего хорошего.

- С радостью, - его голос звучит почти любезно. - Но только после вас.

Воздух между ними становится таким плотным, что кажется, его можно потрогать. Игорь тяжело дышит через нос, его ноздри раздуваются, как у разъяренного быка. Я вижу, как его взгляд мечется между адвокатом, мной и дверью. Он взвешивает варианты, и впервые за все годы нашей совместной жизни я вижу в его глазах не злость, а страх. Страх потерять контроль. Страх перед последствиями.

- Ты пожалеешь об этом, - он бросает мне через плечо, и в голосе слышится та самая фальшивая уверенность, которая всегда выдавала его ложь. Он уходит и дверь за ним захлопывается с таким грохотом, что все вздрагиваем.

И только в этот момент осознаю, что все это время едва дышала.

Раевский медленно подходит ко мне. Его взгляд скользит по моему лицу, останавливаясь на покрасневшей щеке там, где пальцы Игоря оставили следы. В его глазах нет жалости, только циничная, расчетливая оценка ущерба.

- Вам стоит попросить медсестру посидеть с сыном, - говорит тихо, но так, что каждое слово четко врезается в сознание. - Нам необходимо зафиксировать побои. К счастью, эта клиника может все оформить грамотно.

Я киваю, но голова вдруг становится непомерно тяжелой, будто кто-то налил в нее свинец. Мысли путаются, перемешиваясь с остатками адреналина и болью. Где-то на краю сознания я понимаю, что это шок, но не могу заставить себя реагировать.

- Дайте мне полчаса, - Саша прижимается ко мне, его пальцы впиваются в мою кофту, будто он боится, что я исчезну. - Нужно успокоить сына и уложить спать.

Раевский молча кивает. Его взгляд на секунду останавливается на Саше и в его глазах мелькает что-то человеческое, почти отеческое. Затем он разворачивается и выходит, оставляя нас одних в этой внезапно ставшей огромной палате.

Я опускаюсь на край кровати, чувствуя, как пружины подо мной скрипят. Саша прижимается ко мне всем телом, тяжело дыша. Его пальцы цепляются за мою кофту, будто это единственная связь с реальностью.

- Мам... - его шепот дрожит, и в нем столько детской боли и непонимания, что сердце сжимается в комок. - Почему папа нас не любит?

Вопрос повисает в воздухе, такой простой и такой страшный. Я глажу его по волосам - они мокрые от пота и пахнут больничным шампунем. Целую в макушку, вдыхая этот знакомый, родной запах, единственное, что сейчас кажется настоящим.

- Так бывает, солнышко, - мой голос звучит удивительно спокойно, хотя внутри все разрывается на части. - Но нам никто не нужен. Нам и вдвоем хорошо.

Он не отвечает, только крепче прижимается ко мне, пряча лицо у меня на груди. И в этот момент я понимаю - что бы ни случилось дальше, я больше никогда не позволю никому причинить ему боль.

Это не конец.

Это только начало.

Глава 20

Роза

Вечер в Порто-Черво дышит расслабленной роскошью, но в моей груди все сжимается от холодного, методичного возбуждения охотника за дичью. А дичь у меня крупная, наглая, шикарная, и ищущая активно приключений, но слишком избирательно.

Теплый воздух, насыщенный морской солью, жареными кальмарами и сладковатой вязкостью дорогих духов, обволакивает открытую террасу, где я сижу, притаившись в тени оливкового деревца. Его листья шелестят над головой, отбрасывая узорчатые тени на мраморный столик, где стоит мой полупустой бокал.

Пузырьки в нем уже почти исчезли, как и мое терпение. Я пятый час наблюдаю за Ольгой, этой разряженной куклой в алом платье, которое обтягивает ее тело, словно вторая кожа, подчеркивая каждую линию с вызывающей откровенностью.

- Типичная содержанка, - срывается с губ, когда она томно поправляет прядь волос, блестящих от дорогого укладочного средства. Пальцы непроизвольно сжимаются вокруг бокала.

Как Марго могла дружить с этой пустышкой? Как она не видела этого ненасытного голода в ее глазах, этого вечного поиска следующей выгоды?

Бар постепенно наполняется вечерней публикой, их смешки и разговоры сливаются в монотонный гул. За соседним столиком немолодая пара из Германии оживленно обсуждает меню, тыча пальцами в страницы, словно выбирая не блюда, а судьбу.

В дальнем углу компания англичан громко хохочет над чьей-то пошлой шуткой, их красные лица блестят от выпитого. А Ольга... Ольга уже допивает третий коктейль, что-то розовое, с дольками манго на дне, которые она лениво вылавливает пальцами, облизывая их с преувеличенным наслаждением.

И вот к ней подходит он.

Высокий, загорелый итальянец с тщательно уложенными черными волосами, будто только что сошел с рекламы дорогого алкоголя. Его белоснежная рубашка расстегнута до середины груди, открывая золотую цепочку, которая поблескивает на смуглой коже, словно змейка, пригретая на солнце.

Он непринужденно присаживается рядом, не спрашивая разрешения, и я чувствую, что пахнет компроматом и включаю видео.

- Прекрасная синьора одна? - его голос звучит густо, с характерным южным акцентом, и в каждом слове обещание чего-то запретного.

Ольга закидывает голову, демонстрируя длинную шею. Я вижу, как ее зрачки расширяются от азарта. Она чувствует себя королевой, вокруг которой крутятся поклонники, даже не подозревая, что за ней наблюдают.

- А разве это не очевидно? - она проводит пальцем по краю бокала, оставляя мокрый след, и в ее движении такая нарочитая игра, что мне становится противно.

- Тогда позвольте предложить вам компанию, - мужчина делает знак бармену, даже не дожидаясь ее ответа. - Вино из нашего региона. Вы пробовали?

- Нет, но я открыта к новому, - Ольга томно прикрывает глаза, делая вид, что покорена его напором, но вдруг резко дергает плечом, почесывая предплечье. Ее брови на мгновение сдвигаются, губы подрагивают от внутреннего дискомфорта.

Я прищуриваюсь, отодвигая бокал. Что-то не так с ее поведением. То ли алкоголь ударил в голову, то ли... Она снова чешется, на этот раз шею, оставляя красные следы на идеально нанесенном тональном креме.

- У вас есть что-то особенное на вечер? - продолжает флирт итальянец, не обращая внимания на ее странные движения. Его рука уже лежит на стойке рядом с ее локтем, палец лениво водит по бокалу.

Ольга наклоняется ближе, и ее голос становится чуть хриплым, будто в горле застрял ком.

- Это зависит от того, что вы считаете особенным...

Мужчина ухмыляется, и его пальцы скользят по ее колену, как будто проверяя, насколько гладкая кожа под тонкой тканью платья, да и на что он может рассчитывать, насколько она готова.

- У меня в номере с террасой прекрасная коллекция вин, сырная тарелка, потрясающий вид на закат.

Я медленно перебираюсь за соседний столик, стараясь не привлекать внимания. Сердце бьется ровно, но в груди тревожно, как перед финальным прыжком. Телефон жадно впитывающий каждое слово, покоится в руке и не представляет, какую важную роль играет в этом кошмаре.

- Заманчивое предложение, - кокетничает Ольга, но ее голос дрожит на последнем слоге. Она снова чешет шею.

- Все лучшие вещи в жизни заманчивы, красавица. И опасны.

Ольга смеется, но смех прерывается странным кашлем, сухим, лающим. Она резко наклоняется, хватая салфетку, и я вижу, как ее плечи напрягаются.

- Вам нехорошо? - наконец спрашивает мужчина, но в его глазах читается не беспокойство, а скорее раздражение, ведь его планы могут рухнуть.

- Просто... Немного жарко, - она делает глоток воды, и ее пальцы дрожат, когда ставит стакан обратно. - Ваше предложение... Оно действительно так заманчиво, как звучит?

- Еще лучше. Принимаете?

Ольга колеблется всего секунду, я вижу, как ее взгляд мечется к двери, и потом она решительно встает, слегка покачиваясь, и ее рука вцепляется в край стойки для равновесия.

- Тогда ведите меня. Хочу полюбоваться закатом с вашей террасы, раз она столь прекрасна.

Когда они направляются к выходу, его рука уже обнимает ее талию, пальцы впиваются в ткань платья. Я откидываюсь на спинку кресла, удовлетворенно улыбаясь. В голове уже складывается план, как обыграть эту ситуацию.

Ну что, Марго, у меня для тебя настоящий подарок...

Если ты не оценишь, я буду до глубины души обижена.

Глава 21

Марго

Два дня. Всего сорок восемь часов, но каждый из них тянется как мучительный год, наполненный больничными запахами, тревожными мыслями и постоянным ожиданием, когда же наконец все это закончится. Белые стены палаты давят, а мерцающий свет ламп отбрасывает на все вокруг болезненно-бледные тени. Даже воздух кажется пропитанным безысходностью.

Саша сидит на кровати, бледный, но уже без того лихорадочного блеска в глазах, который так пугал меня последние дни. Его щеки, еще вчера пылавшие жаром, теперь лишь слегка розовеют, а дыхание стало ровным и спокойным.

Он осторожно ковыряет ложкой больничную кашу, морщит носик от ее вида, но все же ест маленькими, нерешительными глотками. Это значит, что силы потихоньку возвращаются, что самое страшное позади. Но почему же тогда в груди остается эта тяжесть?

- Мам, а когда мы домой поедем? – спрашивает он, поднимая на меня глаза. В них уже нет той животной паники, что была позавчера, когда Игорь... Нет, не буду об этом думать. Сейчас в Сашином взгляде только усталость и детское нетерпение, знакомое каждому родителю. – Я уже устал от этой больницы. Здесь скучно, и каша невкусная.

Мои пальцы сами тянутся к его волосам, гладят их, запоминая каждую прядь. Они стали такими тонкими за эти дни...

- Скоро, солнышко, – говорю, заставляя себя улыбаться. – Как доктор разрешит. Думаю, еще пару дней, и мы поедем домой.

- А можно мороженое, когда выпишемся? – его голосок звучит так трогательно, что в горле комом встают слезы.

- Конечно можно, – отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Даже два, если будешь хорошо кушать эту противную кашу.

Поправляю ему одеяло, и в этот момент в кармане халата вибрирует телефон. Кто это может быть? Сердце начинает биться чаще, когда я вижу имя: Роза.

Сообщение короткое, но от него дыхание перехватывает.

"Твоя Олька не теряет времени. Уже закрутила курортный роман с каким-то итальянцем. Видео пришлю позже. Наслаждайся мыслью, как Игорек будет рвать и метать, когда узнает

Лена смотрит на меня с странной смесью надежды и страха, будто боится поверить, но и не может не верить.

- Марго, ты же знаешь, мы с тобой, - вдруг раздается хрипловатый голос за моей спиной. Это Даша, моя старшая официантка, протискивается через оцепление, ее лицо в саже, волосы растрепаны, но глаза горят, как и всегда. - Я тут с первого дня. Если надо будет месяц без зарплаты перекантоваться, перекантуюсь. Мы же семья, черт возьми, - не голос дрожит, но не от страха, а от злости, от той же ярости, что кипит во мне.

- И я, - добавляет Аня, появляясь из-за ее плеча. - Ты нас два года назад с улицы подобрала, когда у того подлеца Славки все разбежались. Теперь наша очередь держать удар, - она бросает взгляд на пепелище. - Мы не бросим. Ни за что.

В горле ком, кажется, я задохнусь. Я хочу ответить, сказать им спасибо, сказать, как это для меня важно, но слова застревают где-то в горле, поэтому просто киваю, но им большего и не нужно.

В этот момент замечаю Раевского.

Он выходит из-за угла, отряхивая рукава дорогого костюма, но даже эта мелкая деталь не может скрыть его безупречный вид.

- Формальности улажены, - говорит он, останавливаясь передо мной, и его голос звучит так же ровно, как всегда, но в нем нет привычной сухости. - Пожарные зафиксировали поджог, но в акте указано "причины выясняются". Полиция опросила ваших сотрудников, все дали одинаковые показания: мужчина в черном, маска, канистра.

Он делает паузу, его взгляд скользит по моему лицу, будто оценивая, как я держусь. Паршиво, но держусь.

- Ваш муж, судя по всему, не считает нужным скрываться.

Я машинально тянусь к папке, которую он держит, и мои пальцы дрожат, но я не отвожу руку. Нет. Я не дам ему увидеть, как это меня добивает.

- Значит, страховка… - начинаю я, но голос предательски срывается.

- Будет выплачена, - он перебивает меня, открывая папку. - Я договорился, чтобы случай рассматривали как нам надо. Подпишите здесь, здесь… и вот здесь.

Он указывает на строки, его пальцы не дрожат, в отличии от моих, но в них есть какая-то странная напряженность.

Моя рука дрожит, когда беру ручку, и я злюсь на себя за эту слабость. Буквы в документах пляшут перед глазами, сливаются, но я заставляю себя сосредоточиться. Каждая подпись - это шаг вперед. Шаг к тому, чтобы выстоять.

- Отлично, остальное - моя головная боль.

- Спасибо, - бормочу, возвращая папку, и эти слова звучат так жалко, так ничтожно по сравнению с тем, что он сделал. - Я даже не знаю…

- Не благодарите. Это входит в оплату моих услуг, - строго осекает меня, но в его голосе нет привычной сухости, только легкая усталость, которую он, кажется, даже не пытается скрыть.

- Чувствую себя так, будто меня прокляли, - вдруг вырывается у меня, и становится стыдно. - Сначала муж с этой… стервой. Теперь это. Как будто вселенная мстит за что-то. За то, что я не смогла быть идеальной. За то, что осмелилась уйти. За то, что…

Раевский резко захлопывает папку, и звук эхом разносится по обугленному помещению. Его лицо становится еще строже, жестче.

- Маргарита Сергеевна, вас никто не проклял. Просто ваш бывший муж - законченный психопат. И он ответит за это, доверьтесь мне. И сейчас мне пора этим заняться. До свидания, звоните в любое время.

Киваю ему, и он уходит, оставляя меня стоять среди пепла, сжав кулаки. Но я не плачу. Пока не плачу. Потому что слезы - это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Глава 23

Марго

Я врываюсь в офис Игоря, распахивая дверь с такой силой, что она с грохотом ударяется о стену, и эхо этого удара разносится по всему коридору.

Секретарша вскакивает с места, ее глаза округляются от испуга, рот приоткрывается, чтобы что-то сказать, но я уже прохожу мимо, даже не удостоив ее взглядом. Воздух в коридоре кажется густым, пропитанным запахом дорогого кофе и лощеной кожи, и каждый вдох обжигает легкие.

В голове только одно: увидеть его лицо, когда он поймет, что игра окончена, что я больше не та покорная дура, которой можно помыкать.

Когда врываюсь в кабинет Игоря, он сидит за столом, уткнувшись в бумаги, его пальцы перебирают документы с той самой деловой сосредоточенностью, которая когда-то казалась мне привлекательной. Он даже не поднимает головы, пока я не останавливаюсь прямо перед ним, тяжело дыша, ощущая, как дрожь бежит по спине от неконтролируемой ярости, которая клокочет во мне.

- Ну что, Игорь, доволен своей работой? - вырывается у меня, и голос дрожит, каждое слово обжигает губы, как будто я плюю кислотой.

Он медленно поднимает на меня взгляд, и я вижу, как его брови приподнимаются в этом фальшивом, отрепетированном удивлении, которое он использует, когда хочет показать, что не понимает, о чем речь. Его глаза холодные, пустые, скользят по моему лицу, и в них нет ни капли настоящих эмоций, только раздражение, будто я отвлекаю его от чего-то важного.

- Марго? Ты вообще в своем уме? Что за истерика? - его голос звучит спокойно, почти скучающе, но я знаю эту интонацию, это тон человека, который уже решил, что я не заслуживаю его внимания.

- Не прикидывайся идиотом! Ты прекрасно понимаешь, о чем я! - пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что еще немного, и онемеют от боли.

Он откидывается в кресле, скрещивает руки на груди, и его поза кричит о превосходстве, о том, что он все еще считает себя хозяином положения.

- Объясни нормально, если хочешь, чтобы я тебя слушал. А так можешь идти куда подальше со своей истерикой будущей разведенки с прицепом, - и он делает такой ленивый жест рукой, будто отмахивается от назойливой мухи, и это движение вызывает во мне новую волну гнева.

- Мое кафе сгорело, - говорю сквозь зубы, и каждый звук дается мне с трудом, будто я выдавливаю их из себя. - Кто-то облил его бензином и поджег. Намеренно, - чеканю каждое слово и смотрю ему прямо в глаза, ища в них хоть тень вины, но вижу только пустоту.

Он хмыкает, делает вид, что заинтересован в разговоре, вот только в глазах лишь презрение, будто я рассказываю ему о чьей-то чужой проблеме, которая его никак не касается, и словно он к ней непричастен.

- Печально. Но при чем тут я? - он разводит руками, и в этом жесте столько фальши, что мне хочется закричать.

- Не прикидывайся дураком, - голос звучит хрипло, и я чувствую, как слезы подступают к глазам, но я не позволю им пролиться перед этим куском... - Это ты. Ты мне так отомстил. Признавайся, скотина!

Игорь вздыхает и проводит рукой по лицу, этот жест, который должен изображать усталость, но на самом деле лишь подчеркивает его раздражение, и да, я это замечаю.

- У тебя, похоже, реальные проблемы с головой. Совсем двинулась за это время, крыша подтекает. Я весь день был здесь. Спроси кого угодно все подтвердят. Как я могу быть к этому причастен? – в его голосе слышится та самая снисходительность, которая всегда сводила меня с ума.

- Очень удобно прикрываться офисом! Все предусмотрел думаешь? - резко перебиваю его, и мой голос кажется слышно на весь этаж. - Никто не мешал тебе нанять какого-нибудь гопника, чтобы он сделал грязную работу за тебя!

Он качает головой, и его губы кривятся в презрительной усмешке, которую ненавижу больше всего на свете.

- Боже, у тебя уже параноидальный бред начался. Я не собираюсь это слушать, - он отворачивается к компьютеру, будто я уже перестала существовать, и это последняя капля его терпения.

- А как же твоя срочная командировка? - резко перебиваю его, и мой голос звучит ледяно. - Почему ты вообще здесь? Должен был уже улететь к своей любовнице, разве нет? - я произношу это с таким ядом, что даже сама удивляюсь своей злости.

- Из-за твоих истерик пришлось отложить, - он пожимает плечами, и немного теряется. - Но сегодня вечером как раз рейс к ней.

Он наслаждается моей болью. Гад.

Я смотрю на него, на эту наглую, самоуверенную моську, и внутри все сжимается от ненависти, такой острой, что мне хочется броситься на него, разорвать, заставить его почувствовать хоть каплю того, что чувствую я. Но я стою на месте, сжав кулаки.

- Лети, конечно, куда хочешь. Но когда вернешься, я тебя посажу. Обязательно. Ты за все свои преступления ответишь.

Он замирает, и впервые за весь разговор в его глазах мелькает что-то кроме презрения, но не могу разобрать, да и не хочу. Важно лишь то, что я наконец-то пробила его броню.

- Ты ничего не докажешь, - говорит он, но его голос уже не так уверен, как минуту назад. – Потому что я ни в чем не виноват.

Вроде бы просто говорит, а у меня слова в голове проносятся на распев как в той песне. Ни в чем не виноват, не виноват… Тьфу блин.

- Увидим, - бросаю я через плечо, разворачиваюсь и ухожу, оставляя его посреди кабинета, - кто и что не докажет.

Глава 24

Марго

Вила в Порто-Черво выглядит так же, как на фотографиях: белоснежные стены, бирюзовый бассейн, пальмы, отбрасывающие тени на террасу. Но вместо Ольги в шезлонге с бокалом пустота. Тишина, нарушаемая лишь далеким шумом волн и криками чаек, настораживает.

- Оль? – зову ее, заходя в спальню.

Комната погружена в полумрак. Шторы плотно задернуты. Воздух спертый. На кровати скомканное одеяло, а в нем, как в коконе, Ольга. Ее бледное лицо покрыто красными пятнами, губы пересохшие, потрескавшиеся. Волосы, обычно безупречно уложенные, прилипли ко лбу и вискам.

Она щурится на свет из коридора, и я вижу, как ее зрачки сужаются от боли, прежде чем она снова закрывает глаза и стонет.

- Закрой дверь, сволочь! Свет режет!

- Что с тобой? - подхожу ближе, и шутка про "при смерти" застревает в горле. Вместо нее внутри поднимается страх, злость, вина.

Она резко приподнимается, но сразу хватается за голову.

- Ты слепой, что ли? Я больна, как собака! И это все твоя вина!

- Моя? Ты о чем?

- О ветрянке, кретин! - она плюхается обратно на подушки, срываясь на хрип. - Ты притащил эту заразу от своего сына! Если бы не твои семейные разборки, я бы сейчас загорала у бассейна, пила коктейли, а не корчилась здесь с температурой под сорок!

Я осматриваю комнату. На тумбочке разбросанные таблетки, полупустая бутылка воды, скомканные салфетки. Ольга нервно почесывает шею, злится, выглядит жалко, как раненый зверек в клетке.

- Ты вообще понимаешь, чем это грозит? - сажусь на край кровати, стараясь говорить спокойнее, но внутри все сжимается от тревоги. В голове мелькают страшные картинки, Ольга в реанимации, подключенная к аппаратам, ее прекрасное лицо, изуродованное шрамами от расчесанной в кровь сыпи. - Ветрянка у взрослых, это не просто сыпь и температура. Могут быть осложнения на легкие, на мозг...

- Ой, заткнись со своими страшилками! - она швыряет в меня подушку, но сил нет, подушка падает рядом, бессильно скользя по мятому шелковому одеялу. Ее руки дрожат от слабости, но в глазах привычные упрямство и злость. - Я не маленькая, сама знаю, что делать!

- Нет, не знаешь, - хватаю ее за плечи, заставляю посмотреть на меня. Кожа под пальцами горячая, липкая от пота. Чувствую, как ее тело слабо дрожит, от температуры или от злости, не понять, наверное, от всего вместе. За окном плещется море, солнечные блики танцуют на потолке, но здесь, в этой душной комнате, время будто остановилось. - Ты в чужой стране, без нормальной страховки. Местные врачи даже историю болезни толком не поймут. Если начнется пневмония, тебя тут и лечить-то не станут как надо.

- А мне плевать! – вырывается у нее, но она тут же морщится от боли в горле, а глаза наполняются слезами, но она яростно их смахивает. Ее взгляд скользит по роскошному номеру, который теперь выглядит как больничная палата. - Ты все испортил... Весь отпуск... Все планы... Я столько готовилась, столько ждала...

- Какие к черту планы? – не могу сдержаться от грубости, говорю резче, чем хотелось бы. В голове всплывают картинки из ее соц. Сетей: яхты, рестораны, закаты... Все то, что теперь невозможно. – Забудь о них, все изменилось. Не в этот раз воплощать планы будешь.

- Ты не понимаешь, я должна была кататься на яхте, ужинать в ресторанах! – она почти визжит, но тут же переходит на хрип. - А теперь что? Ты даже не можешь нормально за мной ухаживать! Вчера я три часа ждала, пока принесут жаропонижающее! - в ее словах столько горечи, что мне хочется закричать в ответ, но я сжимаю зубы.

- Потому что надо было при первых симптомах сразу лететь домой! - встаю, начинаю метаться по комнате. За окном смеются туристы, их веселье кажется издевательством. - Там нормальные врачи, лекарства, все под контролем.

- Нет! - она бьет кулаком по матрасу. Удар слабый, но отчаянный. Ее тело напрягается, как струна, готовая лопнуть. - Я не хочу! Я не для этого сюда приехала! - в ее глазах читается животный страх, страх потерять то, ради чего она так старалась, страх перед тем, что все ее мечты рухнули в одно мгновение.

- Оль, ты вообще слышишь себя? - наклоняюсь, хватаю ее за подбородок. Ее кожа горит под пальцами, как раскаленный металл. Чувствую, как ее дыхание стало частым и прерывистым. - Ты готова рискнуть жизнью ради нескольких дней на пляже? Хочешь, чтобы тебя всю шрамами изуродовало? Или чтобы в реанимацию загремела?

Она молчит, тяжело дышит. В глазах застыли слезы. Не от боли, от бешенства, от осознания, что все ее мечты рухнули в одно мгновение. Ее взгляд блуждает по комнате, останавливаясь на чемодане с вещами, которые так и не успела надеть, на билетах на яхту, лежащих на столе.

- Ты... Ты мне все испортил... – шепчет, и в ее голосе столько ненависти, что мне становится холодно.

- Знаю. Но сейчас не время истерить, - достаю телефон. Экран слепит в полумраке комнаты. Пальцы дрожат, когда набираю номер. - Собирай вещи. Я вызываю такси в аэропорт и бронирую билеты.

Она вытирает лицо, морщится.

- Ты мне должен. Еще один отпуск. Полноценный. Без твоих семейных драм, без детей, без оправданий.

- Да, конечно, - машу рукой, чувствуя, как напряжение медленно спадает. В голове уже считаю убытки, но понимаю, что это мелочи по сравнению с тем, что могло бы случиться, оставь я ее здесь больную. - Летим домой, лечишься, потом куда угодно. Мальдивы, Бали, черт побери.

Она еще секунду смотрит на меня, потом кивает. Соглашается. Но в ее глазах нет благодарности, только злость и ненависть.

Черт.

Проклятый сын со своей ветрянкой.

Чтоб ему там было так же плохо, как и Оле сейчас.

И как жаль, что Марго в детстве переболела этой заразой.

Глава 25

Ольга

Самолет ревет, вздрагивая в воздушных ямах, а я сижу, стиснув зубы, и пытаюсь не чесаться. Кожа горит как после ожога, каждый миллиметр покрыт зудящими волдырями, которые хочется разодрать до крови. Я впиваюсь ногтями в подлокотники, но это только усиливает адское жжение.

В глазах темнеет от бессилия, а в ушах стоит навязчивый гул.

- Ты опять? - Игорь бросает на меня взгляд, полный раздражения. Его холодные глаза скользят по моим красным пятнам с таким отвращением, будто я какая-то прокаженная. Он уже десять минут делает вид, что не замечает, как я корчусь от боли. - Хоть бы потерпела до дома.

- Потерпеть? - резко поворачиваюсь к нему, чувствуя, как мокрые от пота волосы прилипают к воспаленной шее. Каждое движение причиняет невыносимую боль, будто кто-то сдирает с меня кожу. - Ты вообще представляешь, каково это? Вся кожа горит, каждый нерв будто оголен, а ты мне про "потерпи"!

- Да, потерпи? - он раздраженно щелкает откидным столиком, и этот звук режет мне слух. - Ты уже не ребенок, должна себя контролировать.

- Да иди ты, сам мне заразу принес, а теперь ее и я виновата, - хочется демонстративно обидеться, но зуд мешает.

- Может, таблетку выпьешь? - он достает упаковку антигистаминного с таким видом, будто делает мне одолжение. - Хоть немного успокоишься.

- Да они не помогают! - снова с силой сжимаю подлокотники, чувствуя, как пластик трещит. Если он и дальше так продолжит, я сорвусь на крик. - Ты же сам видел!

- Тогда зачем ты их вообще пьешь?

- Потому что хоть надо что-то делать с этой ветрянкой, - и когда говорю это, мимо проходит женщина с ребенком. Девочка, лет пяти, в розовом платьице, которое сейчас кажется мне особенно раздражающим, держит маму за руку. И вдруг останавливается вслед за матерью, уставившись на меня широкими, противными детскими глазами.

- Мам, - тянет она тонким голоском, - а у тети пятна!

- Женщина, у вас, простите, ветрянка? Мне не послушалось? - ее голос дрожит, а пальцы судорожно сжимают детскую ручонку, будто пытаясь создать живой щит между мной и ее ребенком.

Вокруг внезапно стало тихо, слишком тихо, будто все пассажиры затаили дыхание, наблюдая за этим унизительным спектаклем. Они смотрят на меня не как на человека, а как на опасный биологический объект, случайно попавший в их стерильный мир.

- Какая вам разница? - слова прозвучали резко, но внутри все дрожит от ярости, которую я не могу продемонстрировать идиотке из-за слабости.

- Какая разница? - женщина резко подняла брови, и на ее лице появилась смесь возмущения и самодовольной праведности, которое я ненавижу больше всего на свете. - Вы серьезно? Это же заразно!

- Так, - Игорь наклонился вперед с фальшиво-вежливой улыбкой, от которой у меня сводит зубы, - не стоит делать поспешных выводов.

- Какие еще выводы? - женщина уже повысила голос, и ее крикливый тон привлек внимание окружающих. В салоне стало еще тише, только гул двигателей напоминал, что мы все еще в полете, а не в каком-то кошмарном судилище. - У нее явно у нее ветрянка. Вы что, не видите?

- Вижу, - спокойно отвечает Игорь. - Но это не повод устраивать сцену.

- Сцену? - женщина фыркнула, раздувая ноздри, будто унюхала что-то гнилое. - Вы больные летите в самолете, где десятки детей, и говорите мне про "сцену"?

Соседи по ряду зашептались, словно стая испуганных птиц. Их взгляды, полные осуждения и страха, скользят по моему лицу, словно пытаются найти новые признаки заразы. Кто-то позади нас резко откинулся в кресле, лишь бы отстраниться.

- Послушайте, я не обязана перед вами отчитываться о своем здоровье.

- О, вот как? - женщина сложила руки на груди, приняв позу носителя праведного гнева, будто она последний бастион морали в этом падающем мире. - А если мой ребенок заразится? Вы готовы оплатить лечение? И вы вообще спросили, хочу ли я, чтобы он болел. Может мы ему вакцину вколоть хотели, а не вот это все?

- Да идите вы... – хочу послать ее, но тут в разговор вступила другая пассажирка с младенцем на руках.

- Да как вам не стыдно? Вы не одна здесь. Вы вообще понимаете, какому риску всех подвергаете? Ветрянка у взрослых, это не шутки! Могут быть осложнения на легкие, на мозг...

- Ой, хватит страшилки рассказывать! - резко повернулась к ней, и по телу бежит волна ярости, такая сильная, что едва сдерживаюсь. - Я же не чумная какая-то!

- Для не привитых детей вы ничем не лучше! - парирует она, прижимая к себе ребенка с таким видом, будто я вот-вот на нее наброшусь с ножом.

Игорь резко встает, и в тесном пространстве салона он кажется огромным.

- Все, хватит! - его голос гремит на весь салон. - Никто ничем не заразится за эти несколько часов. Прекратите балаган.

- А вы врач, чтобы так утверждать? - первая женщина не сдается.

- Нет, но я точно знаю, что истерика здесь никому не поможет.

- Это не истерика! – кричит хуже дрели соседа верху посреди ночи. - Это забота о детях!

- Мама, мне страшно, - девочка прижимается к матери, и в ее глазах читается настоящий ужас, будто она смотрит не на человека, а на чудовище из ночных кошмаров.

По салону идет волна возмущения. Кто-то вызвал стюардессу, кто-то доставал телефон, наверное, чтобы запечатлеть мой позор для соцсетей.

- Да пошли вы все! - не выдерживаю, посылаю всех. - Сидели бы дома, если боитесь!

На минуту наступает блаженная тишина.

Но потом случается взрыв.

- Как вы смеете!

- Это безответственно!

- Надо было остаться в Италии!

Игорь что-то кричит им всем в ответ, но его голос терялся в общем гуле. А я сижу, сжав кулаки так, и думала только одном, чтоб вы всем сгорели.

Глава 26

Марго

- Заходи, не стой на пороге, - открыв дверь, говорит Роза, жестом приглашая внутрь.

Переступаю порог, и дверь тихо захлопывается за моей спиной, словно отрезая меня от внешнего мира, от всех этих проблем, от Игоря, от сгоревшего кафе. Гостиная выглядит уютно. На диване разбросаны цветные подушки, на журнальном столике открытый ноутбук, рядом кружка с недопитым чаем, на дне которого долька лимона. Окна распахнуты настежь, и легкий ветерок играет с полупрозрачными занавесками, наполняя комнату свежестью и запахом лета.

- Садись, где удобно, - Роза машет рукой в сторону дивана, сама направляясь к кухне. Ее движения такие привычные, такие домашние, что на мгновение мне кажется, будто ничего не изменилось, будто последний месяц кошмара был всего лишь дурным сном. - Чай, кофе? Или может, что-то покрепче? После последних дней, думаю, нам не помешает.

- Чай, если не сложно, - отвечаю, осторожно усаживаясь на край дивана, боясь нарушить этот хрупкий уют.

- С мятой, с медом, с чем угодно, - ее голос доносится с кухни, сопровождаемый звонком посуды. - У меня тут целая аптека травяных сборов, бабушка в прошлом месяце присылала.

Я откидываюсь на спинку дивана, закрываю глаза на секунду. Веки будто налиты свинцом. Сколько я спала? Два часа прошлой ночью? Три? Последние дни, больница, разборки с полицией, бесконечные звонки адвоката, высосали все силы.

Я как выжатый лимон.

- Мятный с медом, - отвечаю ей и просто растворяюсь в тишине, вырвавшись всего на час из кошмара, в который превратилась моя жизнь.

Через пару минут Роза возвращается, неся в руках две огромные кружки. Пар поднимается над ними густыми клубами, создавая мимолетные узоры в воздухе.

- Держи, - она протягивает мне одну кружку, и я замечаю, как ее пальцы слегка дрожат от усталости. - Мятный, с ложкой меда и долькой апельсина. Балуй себя.

В ее голосе звучит та самая нежность, которую она обычно прячет за сарказмом.

- Спасибо, - обхватываю ладонями теплую кружку, чувствуя, как жар проникает в озябшие пальцы. Тепло разливается по рукам, напоминая, что я все еще жива, что где-то под всеми этими слоями боли и усталости еще осталась та самая Марго, которая умела радоваться простым вещам. - И... Спасибо за все. За то, что была рядом.

Роза плюхается рядом, подтягивает ноги под себя, устроившись поудобнее. Ее движения такие естественные, что мне хочется запомнить этот момент до мельчайших деталей.

- Ну-ка, ну-ка, давай без этих сюсюканий, - она делает глоток чая, потом ставит кружку на стол. - За что конкретно благодарности? За то, что сняла, как твоя бывшая подружка-змея кокетничает с полуголым итальянцем и уходит с ним? Или за то, что сняла скандал в самолете, который теперь гуляет по всему интернету?

В ее глазах вспыхивает знакомый озорной огонек, но где-то в глубине я вижу усталость, может быть, или боль, которую она так мастерски прячет.

Я улыбаюсь, но тут же чувствую, как в груди что-то сжимается. Это смесь благодарности и вины, я ведь втянула ее в свою войну, в этот грязный развод, в месть, которая, возможно, не принесет нам ничего, кроме новых ран.

- За то, что поехала вместо меня. За то, что вообще ввязалась в этот бардак, - говорю, глядя на свое отражение в темной поверхности чая. Оно искаженное, размытое, совсем как я сама сейчас. - Ты же могла просто сказать "разбирайся сама" и остаться в стороне.

- Да брось ты, - наконец говорит она, откидывая прядь волос за ухо с привычным жестом. - Мне не сложно было.

- Но ты же даже не знала Ольгу до этого, - настаиваю на своем. - Ты вообще ничего о ней не знала, как и обо мне, и так помогла.

- А мне и не надо было знать, - Роза пожимает плечами, но в ее голосе появляется жесткая нотка, как стальной стержень, проступающий сквозь привычную легкость. - Я ехала не из-за нее.

- Тогда зачем? - вопрос висит в воздухе, такой простой и такой сложный одновременно.

Роза замирает, вижу, как по ее лицу пробегает тень какой-то старой боли, которую она обычно так тщательно скрывает.

- Потому что я сама когда-то была на твоем месте, - наконец произносит она, и слова звучат так, будто вырваны силой.

- Ты... Никогда об этом не рассказывала нормально, - осторожно говорю, чувствуя, как могу ее ранить.

- Потому что не люблю копаться в этом, - ее голос становится резче. - Но да. Мой бывший тоже ушел к другой. Тоже думал, что может просто взять и разрушить все, что у нас было. И тоже был уверен, что останется безнаказанным.

Последнее она произносит с такой горечью, что мне хочется обнять ее, но я знаю - сейчас это только разозлит ее.

Я молчу, давая ей время. Если она захочет - продолжит. Если нет - не стану давить.

- Ладно, хватит об этом, - Роза резко встряхивает головой, словно отгоняя навязчивые мысли. – Как-нибудь вернемся к этому. Лучше посмотри, что я там наснимала.

Она тянется к ноутбуку, открывает его с каким-то неестественным рвением. Экран загорается, и через секунду передо мной видео: салон самолета, Ольга с красными пятнами на шее, злобно шипит что-то на испуганную женщину с ребенком.

Кадр такой четкий, что я вижу, как дрожат руки Ольги, как ее глаза горят лихорадочным блеском.

- Очешуеть, - вырывается у меня.

Роза смеется, и я подхватываю ее смех, и мне за него не стыдно.

- Подожди, это только начало, - говорит она, прокручивая дальше. Ее пальцы летают по тачпаду с какой-то лихорадочной энергией. - Тут еще минут десять золотого контента.

И я понимаю, что месть все же сама находит обидчиков, в этом есть свой кайф.

Глава 27

Марго

Солнце греет, но не палит, редкий для этого лета погожий денек. Я сижу на скамейке, наблюдая, как Саша вцепился в гриву пони и смеется, когда тот лениво топает по кругу. Всего двадцать минут назад он робко прятался за моей спиной, а теперь уже требует второй заход, размахивая руками, будто управляет диким мустангом.

- Мам, смотри, я как настоящий наездник! - кричит он, задрав подбородок. - Только формы нет!

- Купим, - кричу в ответ, - но сначала договорись с этим скакуном, чтобы не сбросил тебя на повороте!

Он что-то кричит в ответ, но слова теряются в смехе и цокоте копыт.

- У вас свободно? –рядом садится Раевский, в темно-синем пиджаке, который странно гармонирует с детским смехом и сладковатым запахом жареного миндаля из ближайшего ларька. В его руках аккуратный бумажный пакет с логотипом дорогого детского магазина, и это немного напрягает.

- Конечно, - подвигаюсь, и он садится, слегка разворачиваясь, чтобы держать в поле зрения и меня, и Сашу. – Мы же с вами договорились встретиться.

- Как он себя чувствует? - кивает в сторону сына.

- Лучше. Температуры давно нет, пятна почти сошли. Врач говорит, еще неделю дома отсидеться надо, но гулять уже можно. Главное не перегреваться.

Раевский молча достает из пакета игрушку, того самого трансформирующегося робота с магнитными конечностями, которого Саша давно у меня просит, но из-за проблем в кафе подарок откладывался.

- Вы... Это же... Я не могу, уберите пока он не… - начинаю я, но он перебивает легким движением руки.

- Не стоит благодарностей. Мальчику сейчас нужны поводы для радости. Особенно после всего, что произошло, - хочу все же попросить его спрятать игрушку, но Саша, заметив нас, визжит и машет так, что пони фыркает от неожиданности.

- Покатаешься еще два аккуратных круга, потом получишь, - строгим тоном говорит Раевский, и Саша тут же выпрямляется в седле, как солдат на параде.

- Поразительно, - усмехаюсь. - Он вас слушается лучше, чем меня.

- Потому что я не мама, - пожимает плечами адвокат. - Мам можно не слушать, они все равно любят. Чужие дяди или родня, это другое дело.

- Спасибо вам. Но он такой дорогой, что мне неудобно, - говорю это, а самой чертовски приятно. Почти бывший муж не исполнял мечты сына, он даже их не знал, а тут посторонний услышал раз, и то случайно, и исполнил.

- Мне было приятно. И я с новостями. Нашелся тот, кто поджег кафе, - говорит Раевский, глядя куда-то мимо меня, на играющих вдалеке детей. - Парнишка, девятнадцать лет. Игорь заплатил ему через третьи руки, но тот слил все при первом же серьезном допросе.

- И что теперь с ними будет? - спрашиваю, чувствуя, как в груди что-то сжимается то и в предвкушении, то ли в окончательном разочаровании.

- Ничего хорошего. Теперь у нас на руках официальное заключение о поджоге, письменные признательные показания парня и еще один жирный пункт в деле о разводе. Ваш муж, мягко говоря, не выглядит образцовым отцом и гражданином.

Я сжимаю кулаки, но не от злости, а от странного облегчения, что хоть что-то начинает идти по плану.

- А видео? - спрашиваю, глядя, как Саша старательно выравнивает спину, подражая всадникам из мультиков.

- Ольга с итальянцем и ее... Эээ... Ее "турбулентность" в самолете? - он хмыкает, впервые за весь разговор позволяя себе легкую улыбку. - Очень даже годный материал. Пока не использовал, но пригодится, если Игорь вдруг решит, что суд, это сцена для его любимых спектаклей про "несчастного отца семейства".

- Боже, - выдыхаю. - Как же все гладко выходит. Не могу в это поверить. Кажется, что сплю. И если бы не кафе, то точно бы ждала будильник.

- Все так хорошо, быстро и легко, потому что вы правы, - пожимает плечами Раевский. - А правда, как ни крути, всегда всплывает, и на ее стороне закон. Просто иногда ей нужно помочь быть услышанной.

Саша подбегает к нам, прерывая, запыхавшийся, с сияющими глазами.

- Это мне?! – он хватает коробку, не решаясь прикоснуться, ведь это плохо, я так не разрешаю себя вести.

- Если мама разрешит, - Раевский делает серьезное лицо, но в глазах искорка непонятного мне азартного предвкушения. - И если ты пообещаешь не разбирать его на части в первый же день.

- Обещаю! Клянусь! – сын смотрит на меня, ожидая финального вердикта. – Мам, можно?

- Можно, - отвечаю и вижу такую детскую радость, от которой щемит в груди.

- Ура. Спасибо, мам. Спасибо и вам большое, вы мой волшебник! – не забыв сначала поблагодарить Раевского, забирает подарок сын и начинает открывать упаковку.

- Спасибо, - говорю адвокату. - Без вас я бы не справилась с этим всем.

- Справилась бы, - отрезает, поправляя манжет. - Процесс затянулся бы на месяцы, но вы не из тех, кто сдается. Я это понял еще на первой встрече.

Я молчу, потому что он прав, не сдалась бы. Но все равно приятно, когда кто-то верит в тебя сильнее, чем ты сама.

- А что там страховка? Вы что-то выяснили?

- Две трети от суммы на ремонт по вашей смете должно быть. Больше не обещаю, там адские заморочки с формулировками в полисе, но попробую продавить больше, - рассказывает мне все, а я и тому что уже есть рада.

- Это уже много. Честно, - успокаиваю его, но он упрямо мотает головой.

- Нет, все равно мало, - качает головой Раевский. - Вы заслуживаете полного возмещения.

Хочу сказать, что это не так приоритетно, как развод, но Саша тянет меня за рукав.

- Мам, смотри, он двигается! Смотри-смотри!

Робот щелкает суставами, и Раевский, к моему удивлению, терпеливо опускается на корточки, чтобы объяснить, какие кнопки за что отвечают.

- Вы удивительно хорошо находите общий язык с детьми, - замечаю, когда он снова садится на скамейку, а сын начинает ходить рядом вместе с роботом.

- У меня большая сестра. Есть и сестра, и брат, и у всех по ребенку. Так что я матерый, - мы оба тихо смеемся с его слов, и я ловлю себя на мысли, что мне с ним легко говорить.

Солнце клонится к закату. Завтра меня ждут новые бумаги, новые битвы, но сейчас, вот в эту секунду, с шумящим в восторге сыном и неожиданно человечным адвокатом, все не так уж плохо.

- Спасибо, - говорю снова, и на этот раз он не перебивает. – Вы заметно облегчили мне жизнь и не даете унывать.

- Пустяки, но мне уже пора, - взглянув на часы, встает и прощается со мной, а потом с сыном. – До встречи, Сашка.

- До встречи, - одновременно с сыном прощаемся с Раевским и тот уходит.

Саша машет ему вслед, не отрываясь от игрушки.

- Мам, а он придет еще? – заинтересованно спрашивает сын, а я теряюсь, не зная, что ответить.

- Не знаю.

Глава 28

Марго

Я медленно листаю сайт, щелкая по фотографиям столов, но глаза словно затянуты пеленой. Деревянные, металлические, с мраморными столешницами, все сливаются в одно серое пятно.

Пальцы дрожат, когда курсор зависает на модели с темным дубом.

Такие стояли у нас в углу у окна. Невольно вспоминаю, как солнечные лучи играли на их поверхности по утрам, как пожилая пара с таксой всегда занимала именно этот столик, а их собака смотрела на меня умными глазами, выпрашивая кусочек круассана. Теперь там только пепел и обугленные остатки былого уюта.

На кухонном столе передо мной стоит остывшая чашка кофе, похожая на болотную топь. Рядом лежит блокнот с пометками, страницы помяты от моих нервных пальцев.

Перед глазами список того, что нужно:

- 30 столов (дуб?).

- 90 стульев (устойчивые!).

- барная стойка…

Каждая запись кажется мне насмешкой. Телевизор в фоновом режиме бормочет что-то про приближающийся циклон. Голове, как навязчивый мотив надоедливой песни, крутится одна мысль: начать заново, просто взять и начать все заново.

Но как, если каждый новый день приносит только боль и страх?

И вдруг телефон звонит, заставляя меня вздрогнуть, как от удара током.

Игорь.

Палец замирает в сантиметре от стекла, будто над пропастью. После нашей последней встречи в больнице, после всех этих писем от адвокатов, что ему еще от меня нужно? Беру трубку, и в груди что-то сжимается, как тисками.

- Чего тебе? – резко спрашиваю у него, не собираясь любезничать.

- Ну что, довольна своей местью? – шипит в трубку. - Думала, я просто так это оставлю?

Резко отодвигаю ноутбук, так что он едва не падает со стола. Сжимаю телефон так сильно, что пальцы начинают болеть, но это не помогает заглушить дрожь, бегущую по всему телу. В горле пересыхает, а сердце колотится, как птица в клетке.

- Если ты звонишь, чтобы нести какую-то чушь, у меня нет на это времени. Говори конкретно или вешай трубку, - слова вылетают сквозь стиснутые зубы.

- Не прикидывайся дурочкой! - рычит, и динамик хрипит от перегрузки, будто не выдерживая его ярости. - Кто, как не ты, мог проткнуть мои шины? Кто еще поцарапал бы весь бок? Ты вообще представляешь, во сколько мне обойдется ремонт?

- Ты спятил. Я даже не знаю, где сейчас твоя машина, - не спрашиваю, просто констатирую факт, что ему не нравится.

- Врешь! - он кричит так, что мне приходится отстранить телефон от уха. - Ты мстишь, как последняя тварь, но я тебя сдам, Марго. Найду свидетелей, достану записи с камер, и ты сядешь. Хоть на сутки, но сядешь!

У меня даже дыхание от его наглости перехватывает.

- Ты серьезно? Ты поджег мое кафе, бросил сына одного с температурой, а теперь обвиняешь меня в том, что кто-то поцарапал твою тачку?

- Да ты всегда была истеричкой, - продолжает истерить, - но сейчас перешла все границы.

- Слушай, Игорь, - резко встаю и стул с грохотом падает на пол. - Если у тебя нет ничего, кроме твоих больных фантазий, то мне неинтересно слушать этот бред. А даже если бы что-то и было, то это ты бы сел за подделку доказательств.

- Ты...

Вешаю трубку, не желая слушать этот брат, но пальцы продолжают дрожать. В комнате воцаряется тишина, но она кажется громче любого крика.

Телефон тут же загорается снова.

Вот же скунс приставучий.

Сбрасываю.

Он звонит опять.

Снова сбрасываю.

На третий раз отключаю звук и швыряю телефон на диван, где он подпрыгивает, как живой, прежде чем затихнуть.

Что за бред? Кому вообще понадобилось портить его машину?

По любому кому-то еще дорогу перешел.

Я вдруг замечаю, что дышу слишком часто, как будто только что выбежала из горящего здания. Воздух кажется густым, его не хватает. Беру чашку, делаю глоток холодного кофе, он горький, как этот разговор, как вся моя жизнь в последние месяцы.

Подхожу к дивану и беру телефон, набираю Раевского.

- Алло? – спокойно берет трубку, и это меня немного отрезвляет. Он де должен огребать за бывшего.

- Здравствуйте. Мне только что звонил Игорь, - на выдохе отвечаю ему.

- Что-то случилось? - он сразу переключается в рабочий режим.

- Он обвиняет меня в том, что я испортила его машину. Проколотые шины, царапины по всему боку... Говорит, что найдет свидетелей и посадит меня.

Раевский молчит пару секунд, но эта пауза кажется вечностью.

- Грязно блефует, и может попытаться создать проблемы, - перебивает он. - Где вы сейчас?

- Дома, - поворачиваюсь вокруг, будто ищу подтверждение своим словам. Кухня кажется чужой, как будто я здесь не живу, а только временно остановилась.

- Хорошо. Я подъеду через полтора часа. Не отвечайте на его звонки, не вступайте в переписку. И... Маргарита?

- Да?

- Не волнуйтесь. Это просто очередная попытка давления, - в его словах столько уверенности, что на мгновение становится легче.

- Хорошо. Буду вас ждать, - киваю, хотя он этого не видит. Вешаю трубку и смотрю на ноутбук.

Экран уже потух.

Начать заново...

Можно, если только он не сожжет и это тоже.

За окном начинает накрапывать дождь.

Отличный день.

Глава 29

Марго

Когда подъезжаю к дому Игоря, испытываю нестерпимое желание треснуть этого урода хорошенько, но увы, надо сдержаться. Я не дам этому ослу козырей в руки.

Припарковавшись, вижу его машину, черный внедорожник с глянцевым покрытием, который теперь украшают глубокие, почти ритуальные царапины. Они идут ровной линией от переднего крыла до багажника, будто кто-то методично, с холодной расчетливостью провел по металлу острым предметом.

Передние колеса спущены. Это не вандализм. Это послание. Вот только Марго к этому не имеет отношения. Не знаю кто ему такой «привет» передал, но выясню и поблагодарю от себя.

Когда нажимаю код на домофоне, жду еще долгую минуту, пока этот остолоп дойдет до двери, чтобы узнать, кто его беспокоит.

- Кто там? - голос Игоря прорывается сквозь динамик, хриплый, сонный, но уже заряженный раздражением.

- Раевский. Адвокат Маргариты Сергеевны.

Тишина. Длинная, натянутая, как струна раздражает. Он впускает меня, и я спокойно захожу на этаж. И нет, он не ждет меня. Мне приходится звонить в звонок и ждать.

Через минуту дверь открывается, но он не приглашает войти. Стоит в проеме, загораживая собой свет из прихожей, и его силуэт кажется больше, чем есть на самом деле.

Руки засунуты в карманы домашних штанов, плечи напряжены. На нем мятая футболка с потускневшей надписью "I don’t give a fuck", которая выглядит особенно иронично в этой ситуации. Волосы взъерошены, глаза прищурены - видимо, только что проснулся или, что более вероятно, пытался забыться в алкогольном угаре, судя по перегару.

- Ну и к какой черту тебя занесло в такое время? - бросает с раздражением несвязные слова, сути которых не могу понять.

Но я не отвечаю сразу, даю ему почувствовать тяжесть этого молчания. Пусть понервничает. Пусть попробует угадать, что я знаю. Глаза медленно скользят по его лицу, отмечая мельчайшие детали, тени под глазами, легкую дрожь в уголках губ, капли пота на висках. Он не просто зол. Он напуган.

- Вы сегодня звонили моей клиентке, - наконец говорю, и голос звучит спокойно, почти равнодушно. - Устраивали истерику, обвиняли ее в порче имущества. Прямо угрожали тюрьмой.

Он фыркает, откидывается на дверной косяк, изображая расслабленность, но его пальцы судорожно сжимаются в карманах.

- А, вот ты о чем. Примчался защищать свою клиентку? - его губы растягиваются в улыбке, но в ней нет ни капли тепла. - Ну так передай Маргоше, все свои претензии я выскажу через своего адвоката. Когда буду сажать ее за вандализм.

- Я как раз ее адвокат, - голос по-прежнему ровный, но в нем появляется тяжесть, и не только потому что он исковеркал ее имя. - Так что можете излагать все претензии мне. В глаза. Или вам удобнее врать по телефону женщине, которая не может физически вас победить?

Его лицо на секунду перекашивается от злости. В глазах вспыхивает что-то дикое, животное.

- Ты только что открыто угрожал мне физической расправой. Это статья. Не страшно? За это можно и присесть.

Я улыбаюсь ровно настолько, чтобы это его бесило.

- Я не угрожал. Просто констатирую факт, лжецам часто не нравится смотреть в глаза тем, кого они обманывают.

Он сжимает кулаки, но не двигается с места. Его дыхание стало чаще, грудь поднимается и опускается резкими рывками. Он боится соперника. Правильно.

- Мне плевать на твои игры. Кто-то должен ответить за то, что сделали с моей машиной. И я на сто процентов уверен, кто это сделал. Не надо меня пресовать, - отмахивается от меня.

- Вот видите, - киваю, - а я на сто процентов уверен, что вам сначала стоит найти реального виновника, прежде чем бросаться обвинениями. А то за клевету, как вы любите говорить, тоже можно "присесть".

Он резко выпрямляется. Посмотрите на эту грудь колесом. Тоже мне, пугатель.

- Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? Какого черта ты явился ко мне домой с этими угрозами?

Ладно, иначе хотел использовать материал, но сейчас идеальный момент его добить, поэтому не спеша достаю телефон, включаю видео.

Ничего не говоря, поворачиваю к нему экран.

На экране Ольга. Итальянский курорт. Она в откровенном наряде, который оставляет мало для воображения, пьяно смеется, обнимает за талию итальянца с золотой цепочкой на шее. Потом они вместе скрываются за дверью номера.

Игорь замирает.

- Что это за бред?! - его голос резко срывается, и в этом крике слышится не только злость, но и отчаянная попытка отрицать очевидное.

- Это ваша возлюбленная, - говорю, медленно убирая телефон. - Пока вы были здесь она прекрасно проводила время.

- Это подделка! Фотошоп! - он кричит, но в его голосе уже нет прежней уверенности. Я же пожимаю плечами.

Отвечаю не сразу, делаю паузу, давая ему прочувствовать каждый момент этого унижения.

- Вы прекрасно знаете, что это она. Вы променяли алмаз на кусок дерьма.

- Я не верю! - кричит он, но в его глазах уже мелькает червячок сомнения.

- Ваше право верить или нет. Ваши проблемы, разбираться с последствиями.

Специально замолкаю, давая ему время осознать масштаб катастрофы.

- Я приехал сказать одно: если вы продолжите терроризировать Маргариту беспочвенными обвинениями, я лично позабочусь, чтобы в суде у вас не осталось ничего, ни квартиры, ни машины, ни гроша на счетах. Если будете вести себя цивилизованно, возможно, что-то удастся сохранить.

Он резко и истерично смеется.

- Ты совсем съехал с катушек?!

- Нет, - спокойно отвечаю. - Я просто объясняю вам правила игры, которые отныне устанавливаю я.

Говорю ему это, разворачиваюсь и ухожу.

Он будет говорить, что все неправда раз за разом.

Раз за разом.

Пока не поверит.

Пока не сломается.

Глава 30

Марго

В кафе пахнет свежей штукатуркой и древесной пылью, этот едкий запах смешивается с остаточным душком гари, въевшимся в стены, несмотря на все старания строителей.

Я стою посреди хаоса, скрестив руки на груди так крепко, что ногти впиваются в ладони, наблюдая, как рабочие в заляпанных краской комбинезонах сносят остатки обгоревших стен.

Их движения резкие, небрежные. Им все равно, это просто работа. Для меня же каждый снятый обгоревший кирпич, как содранная короста с раны, больно, но необходимо. Грохот перфоратора оглушает, бьет по вискам, но мне нравится этот шум, он звучит как обещание нового начала, как доказательство, что я еще жива, еще борюсь, несмотря на все, что он сделал.

- Угол не ровный, - кричу я через гул, голос срывается от напряжения, указывая на дверной проем дрожащей рукой. - Видите этот зазор? Переделайте, иначе дверь будет клинить. Я не собираюсь платить дважды за одну и ту же работу. В

Интересно, сколько еще раз мне придется начинать все с нуля? Сколько раз жизнь будет рушить то, что я так тщательно строю?

Мужик с уровнем в руках недовольно бурчит что- то себе под нос, но кивает. Его глаза скользят по мне с немым вопросом, что за дура стоит и указывает, когда надо просто платить и не мешать работать? Пусть бурчит. Я заплатила за качество, а не за кривые косяки. За каждый рубль я дралась, как зверь, и не позволю, чтобы мои деньги тратились впустую.

И тут в дверях появляется Игорь.

Он стоит на пороге, будто призрак из прошлой жизни, в своем черном пальто, которое я когда- то выбирала для него с такой любовью, в этих дурацких лакированных туфлях, которые всегда скрипели при ходьбе и раздражали меня по утрам. Глаза холодные, пустые.

- Что тебе? - голос звучит резче, чем я планировала, слова вылетают очень быстро. Внутри все дрожит от ярости.

Он делает шаг внутрь, оглядывается, брезгливо морщась от шума, будто оказался в свинарнике, а не в том месте, которое когда-то было моим детищем. Его взгляд скользит по обугленным стенам, и в нем читается что-то вроде удовлетворения - вот, мол, как я все могу разрушить, бойся.

- Я пришел... Поговорить. Извиниться.

Мне становится смешно. До слез. До истерики. До желания схватить первый попавшийся молоток и... Но я только стискиваю зубы так, что начинает болеть челюсть.

- Ты опоздал с извинениями, - говорю, ощущая, как пальцы невольно сжимаются в кулаки. Боль приятна, отвлекает. - И мне они не нужны. Как и не нужны твои оправдания. Уходи.

Он пожимает плечами с той самой снисходительностью, которая всегда сводила меня с ума, будто я непослушный ребенок, а он взрослый, который терпеливо объясняет очевидные вещи.

- Возможно, но я должен это сказать. Хотя... Если разобраться, ты сама виновата во всем, что случилось. Ты довела меня до измены, до этого ужасного развода. Ты...

Перфоратор на секунду замолкает, будто и рабочие в шоке от этой наглости, и в этой внезапной тишине его слова звучат особенно громко, особенно мерзко.

Я все же заливаюсь смехом. Громким, истеричным, таким, от которого перехватывает дыхание. Так, что рабочие перестают вообще работать и оборачиваются, их глаза округляются от недоумения.

- О, Боже мой. Ты серьезно? - вытираю мнимую слезу, играя в его игру. - Ты стоишь здесь, среди руин моего кафе, которое сгорело по твоей вине, и говоришь, что это Я виновата? В том, что ты сбежал к Ольге? В том, что бросил нашего сына одного с температурой под сорок? В том, что нанял поджигателей? Это все МОЯ вина?

Стены вокруг будто сжимаются. Мне не хватает воздуха, но я не позволю ему это увидеть.

Он вздыхает, как будто я капризный ребенок, который не понимает очевидных вещей, и этот звук, этот проклятый звук, заставляет мою кровь буквально закипать в венах.

- Ты всегда ставила карьеру выше семьи. Ты не поняла простой вещи, мне не нужна была женщина, которая все может сама. Мне нужна была хранительница домашнего очага. Та, которая умеет просить о помощи. Та, которой хочется делать подарки, которая ценит заботу, а не воспринимает ее как оскорбление своей независимости.

Его слова падают, как удары хлыста. Я смотрю на него, на эту его непоколебимую уверенность, на эту глупую убежденность, что весь мир должен крутиться вокруг его представлений о правильной жене. В голове мелькают воспоминания, как я старалась, как пыталась быть идеальной, как готова была на все ради нашей семьи. И как он все это растоптал.

- Это твое видение семейной жизни, - говорю, чувствуя, как начинает болеть голова, как пульсирует в висках. - И ты имеешь на него право. Но если ты пришел только чтобы сказать такие извинения, они не приняты. Если на этом все - уходи. Я действительно занята.

Он не двигается с места, его взгляд скользит по мне, оценивающе, как будто я вещь, которую он может забрать обратно, когда захочет.

- Нет, это не все, что я хотел сказать.

- Что еще? - спрашиваю уже устало, потирая виски.

- Я... Я пришел мириться.

Что? Он серьезно?

Мен снова пробивает на смех, горький, как пережженный кофе, что я пила сегодня утром, пытаясь взбодриться после очередной бессонной ночи.

- О, правда? - делаю паузу, притворно задумываюсь, играя с ним, как кошка с мышью. - А что, Ольга уже не соответствует твоим представлениям об идеальной женщине? Она тоже вдруг стала "слишком самостоятельной"?

Его перекашивает от злости, губы подрагивают, и в этот момент я понимаю, задела за живое. Хорошо.

- Я узнал, кто она на самом деле. И понял, что ты... Несмотря ни на что, ты была лучшим выбором в моей жизни.

Вот так просто. Лучшим выбором. Не любимой. Не нужной. Не единственной. Просто лучшим выбором. Как будто я, товар на полке, который он передумал сдавать.

- Неужели теперь то, что я зарабатываю больше тебя, не имеет значения? - спрашиваю, язвительно подчеркивая каждое слово, впиваясь в него взглядом. - Или ты просто понял, что Ольга оказалась не такой уж "хранительницей очага", как ты мечтал?

Он пожимает плечами с фальшивой легкостью, но в его глазах читается напряжение, будто он играет плохо блефует.

- Кафе все равно сгорело. Ты не сможешь его восстановить, это слишком дорого. Но у нас... У нас есть шанс все наладить.

Его слова звучат так уверенно, будто он действительно верит, что я брошусь ему в ноги от одной мысли о "втором шансе". В груди что- то сжимается, но это не боль, это ярость, чистая, неразбавленная ярость.

- Ничего у нас не наладится. Уходи. Пока я не вызвала полицию и не написала заявление о преследовании.

Рабочие перешептываются, чувствуя накал страстей, но я не обращаю на них внимания. Все мое существо сосредоточено на нем, на этом человеке, который когда-то был моим мужем, а теперь просто источником боли.

Его глазах вспыхивает злоба. Он делает шаг вперед, и я невольно отступаю, спина упирается в стену, холодную и шершавую под пальцами.

- Ты дура, Марго. Неисправимая дура. Ты даже не понимаешь, от чего отказываешься. От семьи. От нормальной жизни.

Его слова обжигают, как кипяток, но я не моргнув, встречаю его взгляд.

- Я понимаю все прекрасно, - поворачиваюсь к рабочим, голос дрожит, но я выравниваю его. - Эй, ребята, проводите этого господина до выхода, пожалуйста.

Игорь бросает на меня взгляд, полный такой ненависти, что на мгновение мне становится страшно. Но кто же даст ему увидеть этот страх? Точно не я.

- Ты сдохнешь одна в какой-нибудь подворотне, - шипит он так тихо, что слышу только я. - И знаешь что? Я буду над тобой смеяться.

И сказав это разворачивается и уходит сам. Дверь хлопает с такой силой, что дрожат стекла в уцелевших рамах, с потолка сыплется пыль, оседая на мои плечи, как пепел.

Перфоратор снова включается.

Грохот.

Пыль.

Шум.

Все возвращается на круги своя, будто ничего не произошло. Но что-то внутри переломилось, сломалось, разбилось вдребезги.

И только сейчас я замечаю, что щеки мокрые. Пальцы дрожат, когда я касаюсь их, удивленно разглядывая слезы на кончиках пальцев.

Впервые за все это время за все эти месяцы борьбы, ярости, попыток держаться я плачу. Тихо, беззвучно, чтобы никто не увидел, не услышал. Потому что слезы это последнее, что я могу ему позволить забрать у себя.

Глава 31

Марго

Шум перфоратора и стук молотков оглушают своей монотонной какофонией. Я стою у стойки, перебирая счета, когда сквозь грохот строительных работ доносится скрип открывающейся двери. Поднимаю голову и вижу Раевского.

Он стоит в своем привычном темном костюме, но без пиджака, рукава закатаны, обнажая сильные предплечья с едва заметными венами. В его руках букет из полевых цветов с несколькими розами, смотрится мило.

- Приехал проверить, как идут дела, - его голос звучит спокойно, но в глазах, этих пронзительно-серых глазах, я вижу что-то новое, чего не замечала раньше, теплоту, заботу, то, от чего в груди неожиданно становится тепло, как будто внутри тает кусочек льда, который я носила в себе все эти месяцы

Я откладываю документы в сторону.

- Спасибо, что поговорил с Игорем, - голос звучит неожиданно хрипло. - Не думала, что он вообще способен отступить.

Раевский пожимает плечами, и в этом простом движении нет ни капли той театральности, к которой я привыкла у Игоря. Я вижу только искренность и какую-то мужскую простоту, которая почему-то заставляет сердце биться чаще.

- Он не отступил, он испугался. Это разные вещи, - его слова падают тяжелыми каплями правды, от которой становится одновременно и легче, и больнее.

Легче, потому что наконец кто-то видит ситуацию такой, какая она есть.

Больнее, потому что это признание означает, что я действительно жила с человеком, для которого страх был единственным мотиватором.

- Это тебе, - он протягивает мне букет, и пальцы, еще дрожащие от недавнего напряжения, неловко принимают его.

Цветы пахнут... Пахнут так, как будто в этом разрушенном кафе вдруг распахнулось окно в летнее поле.

Тепло, трава, свобода.

Этот аромат такой несовместимый с запахом гари и строительной пыли, что на мгновение кажется я вдыхаю не воздух, а само воспоминание о чем-то хорошем, давно забытом. О том времени, когда я еще верила, что мир может быть добрым, а люди честными.

- Спасибо, но зачем? - спрашиваю, поднимая на него взгляд, и чувствую, как щеки краснеют.

Неужели я на это еще способна? После всего, что пережила? После всех тех унижений, после того, как меня убедили, что я ничего не стою? Губы сами собой складываются в улыбку, робкую, неуверенную, как у подростка на первом свидании.

- В голосовом сообщении ты плакала, после того, как он ушел, - он говорит это так просто, будто плакать это нормально. Будто мои слезы чего-то стоят. Будто я имею право на слабость. - Решил поднять настроение.

Прижимаю цветы к груди, ощущая, как лепестки мягко касаются кожи через тонкую ткань блузки. В горле стоит ком, но теперь другой, не от боли, а от чего-то такого, чего я не могу назвать. От чувства, что кто-то наконец увидел не только мою силу, но и мою боль.

- Не стоило, - шепчу, опуская глаза, потому что не могу выдержать его взгляд, такой открытый, такой честный. - Но... Мне приятно. Очень. Последний раз мне дарили цветы... Даже не помню, когда. Кажется, это было в другой жизни.

Он смотрит на меня, и в его взгляде нет ни восхищения, ни осуждения, которые я научилась читать в глазах мужчин как открытую книгу. Только понимание. Только принятие. Как будто он видит всю меня, и сломанные кусочки, и те, что еще держатся, и принимает именно такой. Без условий. Без требований измениться.

- Ты ни в чем не виновата, Марго, - начинает внезапно не о том, словно чувствует все мои беспокойства. - Твой муж ничтожество. А ничтожества всегда боятся, и от страха творят глупости.

Пальцы перебирают лепестки цветов. Они такие хрупкие, такие беззащитные... Как я сама была когда-то. Но теперь нет. Теперь я другая. Теперь я знаю цену и цветам, и словам, и людям, которые их дарят.

- Сильный мужчина никогда не винит женщину, - продолжает он, и его слова, как капли живой воды на обожженную душу. - Если она ошибается, значит, он не смог помочь ей реализоваться.

- Где ты таких слов набрался? - пытаюсь пошутить, но голос предательски дрожит, выдавая все, что творится внутри.

- В жизни, - он пожимает плечами, и в уголках его глаз появляются лучики морщинок, которые говорят о том, что он умеет не только страдать, но и искренне улыбаться. - И в книгах. В хороших. Тех, что заставляют думать, а не просто развлекают.

Я опускаю глаза, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы. Но теперь я не пытаюсь их скрыть. Пусть видит. Пусть знает, что его слова попали точно в цель

- Спасибо, - шепчу, и это единственное слово, которое я могу выдавить из себя. - Давно не слышала... Такого. Что я не одна. Что я... Не виновата. Что я имею право быть слабой, иметь право на ошибки. Что я все еще человек, а не робот, созданный для того, чтобы терпеть и молчать.

- Ты сильная, Марго. Не сдаешься, идешь вперед, - его голос звучит так близко, что я поднимаю голову и вижу, что он сделал шаг навстречу. Теперь между нами меньше метра, и я чувствую легкий аромат его духов, древесный, теплый, без навязчивой сладости. - Это восхищает. Если будет плохо мой телефон всегда включен.

Я смотрю в его глаза и вижу там что-то такое, от чего сердце начинает биться чаще. Это не просто профессиональная вежливость адвоката. Это... Больше. Намного больше. В глубине этих серых глаз я вижу понимание, сочувствие и что-то еще, чего боюсь назвать, потому что после всего пережитого мне страшно даже думать о том, что кто-то может испытывать ко мне нечто большее, чем жалость.

- Ты... - начинаю, но слова застревают в горле, будто боятся вырваться наружу и разрушить этот хрупкий момент. Что я могу сказать? Что боюсь поверить? Что после всего, что было, я не знаю, как принимать доброту? Что каждая клеточка моего тела кричит "осторожно", даже когда разум понимает, что передо мной другой человек не Игорь, не тот, кто предаст при первой же возможности?

Он смотрит на меня, и вдруг его рука медленно тянется к моему лицу. Я замираю, чувствуя, как все внутри сжимается от страха... И чего-то еще. Его пальцы осторожно касаются моей щеки, смахивая пылинку, но в этом жесте столько нежности, что дыхание перехватывает.

- Ты заслуживаешь большего, чем страх, - говорит он тихо, и его слова звучат как обет, как обещание чего-то нового, чего-то светлого.

Я не дышу. Мир вокруг будто замер, ни шума перфоратора, ни стука молотков, только его глаза, его рука на моей щеке и бешено колотящееся сердце.

Он наклоняется...

Глава 32

Марго

Дверь в квартиру Розы распахивается еще до того, как я успеваю нажать звонок во второй раз. Она стоит на пороге, в растянутом свитере с выцветшим принтом какого-то рок-фестиваля и спортивных шортах, которые явно куплены исключительно для дома.

Волосы собраны в небрежный пучок, из которого уже выбилось несколько рыжих прядей.

- Ты выглядишь так, будто тебя только что ограбили, - заявляет подруга, отступая и жестом приглашая войти.

В прихожей пахнет кофе и чем-то сладким, вероятно, Роза только что пекла печенье. Ее квартира всегда выглядит так как уютный хаос: разбросанные вещи, но при этом тепло и по-домашнему. - Или, что хуже, ограбили морально. Хотя с твоей-то жизнью, может, тебя и правда ограбили. Все-таки кафе сгорело, бывший коричневая куча, а любовница его теперь в Италии с каким-то мачо вынуждена подчиняться на уровне рабыни.

Я захожу внутрь, чувствуя, как ноги подкашиваются от напряжения последних дней. Сбрасываю туфли, которые тут же падают вразнобой, и падаю на диван, зарывая лицо в подушку.

- У меня ЧП, Роз, - выдавливаю из себя, голос приглушен подушкой.

- О-о-о, - Роза плюхается рядом, откладывая телефон на журнальный столик, заваленный журналами и пустыми чашками из-под кофе. Ее глаза блестят любопытством, но в них читается и тревога.

Она знает, что если я приползла к ней в таком состоянии, значит, дело серьезное.

- Звучит интригующе. Что на этот раз? Игорь подал на алименты? Или Ольга чего-то хочет?

Я поднимаю голову, смотрю на нее, и у меня внутри все сжимается от одной только мысли о том, что сейчас придется признаться. Сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Ладони влажные, а в горле стоит ком, мешающий говорить.

- Я... Чуть не поцеловалась с Раевским.

Тишина. Громкая, оглушающая. Даже шум города за окном кажется далеким, будто меня накрыло стеклянным колпаком. Роза замирает, ее брови медленно ползут вверх, а в уголках губ появляется знакомая хищная ухмылка, та самая, которая всегда означала, что она почуяла что-то интересное.

- Чуть?

- Да! - вырывается у меня, голос звучит резче, чем я планировала.

- А почему "чуть"? - она склоняет голову набок, как любопытная сорока, изучающая что-то необычное. - Он передумал? Или ты? Хотя нет, подожди, это же ты здесь с лицом "я только что увидела призрак". Значит, ты.

Сжимаю кулаки, чувствуя, как щеки горят. В груди что-то сжимается. Стыд? Вина? Или просто страх перед тем, что я сама не понимаю, что со мной происходит?

- Потому что я отпрянула! Потому что это ненормально! Я еще не разведена, он мой адвокат, он не должен был... Не должен был так себя вести!

Роза закатывает глаза так, будто я только что заявила, что земля плоская. Ее реакция вызывает во мне странную смесь облегчения и раздражения.

Почему для нее все так просто?

- Марго, ты дура, - вздыхает она, разваливаясь на диване. - Ты сама только что описала идеальную ситуацию. Мужик зачетный, это раз. В тебя явно втюрился, это два. В отличие от твоего бывшего мужа не псих, не поджигатель и не трус, это три. Что тебе еще надо? Золотую табличку с надписью "Одобрено Розой"?

- Все не так просто! - вскакиваю с дивана и начинаю метаться по комнате, задевая локтем стопку журналов. Они с грохотом падают на пол, но мне все равно. Ноги сами несут меня вперед, будто пытаясь убежать от собственных мыслей. - Я не могу просто так... Переключиться! Я еще даже не отошла от всего этого кошмара с Игорем, а тут...

- А кто говорит про "переключиться"? - Роза скрещивает руки. Ее голос становится тверже, но в нем нет осуждения, только понимание. - Я говорю не отшивай человека, которому на тебя не наплевать. Ты же сама видела, как Игорь к тебе относился. А этот? Помогал, поддерживал, цветы тебе принес, в конце концов! Да ты сама вчера мне двадцать минут рассказывала, как он тебе чай в больницу принес, когда ты с Сашей сидела.

Я останавливаюсь, сжимая виски. В голове каша - одна часть меня кричит, что Роза права, другая - что я не имею права даже думать об этом.

- Но что, если он просто... Не понимает, в каком я состоянии? Что, если он потом разочаруется? Или решит, что я его использую? Или...

- Ой, да перестань! - Роза встает и хватает меня за плечи. Ее пальцы словно пытаются удержать меня от падения в пропасть собственных страхов. - Ты не сломанный товар, Марго. Ты живой человек. И если он тебе нравится, да, черт будь с ним, это нормально. Ты имеешь право на чувства, даже если у тебя в жизни сейчас бардак.

Я закусываю губу до боли, пытаясь заглушить дрожь в голосе.

- Но как теперь с ним работать? Как смотреть в глаза?

- Поставь на паузу романтику, но не отталкивай его совсем, - говорит Роза, отпуская мои плечи. - Скажи ему, что тебе нужно время. Но не делай вид, будто ничего не было. Просто... Дай себе передышку. Но не закапывайся в свои страхи, ладно?

Я закрываю глаза, и тут же всплывает его лицо, те самые серые глаза, которые смотрели на меня так, будто видели не только мою боль, но и что-то еще, что-то, чего я сама пока не могу понять.

- Ты только запутала меня еще больше.

Роза смеется, возвращаясь на диван.

- Я не запутала. Я сказала как есть. Ты заслуживаешь нормального отношения к себе и крутого мужика. И если из-за козлов вроде Игоря ты решишь, что все мужики сволочи, это будет твоя потеря, а не их.

Я молчу, глядя в окно, где за стеклом медленно темнеет небо. Где-то там, за горизонтом, идет своя жизнь, чужая, незнакомая, в которой, возможно, есть место чему-то новому.

- Так, ладно, заканчиваем дискуссию, - заявляет Роза и тянется за телефоном. - Давай закажем пиццу, потому что я голодна, а ты выглядишь так, будто тебе нужно срочно углеводов и выпить. Или выпить, а потом углеводов.

Я опускаюсь обратно на диван, и напряжение потихоньку отпускает. Может быть, она и права. Но черт возьми, как же это сложно, поверить кому-то снова.

Глава 33

Марго

Дверь распахивается с такой силой, что от удара о стену дрожат фотографии в рамках на прихожей тумбочке. Ольга врывается в квартиру, будто ураган, сметающий все на своем пути. Ее каблуки оставляют на паркете глубокие вмятины, будто когти разъяренного зверя. Запах ее духов, сладковато-удушливый, с дешевыми нотами ванили, мгновенно заполняет все пространство, смешиваясь с привычным ароматом домашнего уюта.

- Что ты, стерва, наговорила Игорю?! - ее голос звучит как хлыст, разрезающий воздух. Глаза горят бешеным огнем. - Ты довольна? Добилась своего?

Я замираю на месте, ощущая, как сердце резко колотится в груди. Во рту пересыхает, а пальцы непроизвольно впиваются в край дверного косяка. Мысли путаются. С чего вдруг внезапный визит? Что она вообще хочет?

- Я не понимаю, о чем ты, - голос звучит спокойнее, чем я ощущаю себя на самом деле. Внутри все сжимается от нарастающего напряжения. - С каких пор я вообще должна что-то объяснять тебе?

Ольга резко швыряет свою кожаную сумку на пол. Удар такой сильный, что содержимое рассыпается по паркету, пудра, помада, ключи, все разлетается в разные стороны.

- Не ври мне в лицо! - она делает шаг вперед. - Он мне все рассказал! Ты ему какую-то чушь втюхала, будто я ему изменяла с каким-то итальянцем, и теперь он вообще не берет трубку! Ты счастлива теперь?

Я медленно скрещиваю руки на груди, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения, смешанного с горьким удовлетворением.

- Если твой новоявленный принц тебе не верит, это исключительно твои проблемы, - намеренно говорю медленно, выделяя каждое слово. - Я ему ничего не говорила, кроме правды о нашем разводе.

И я не вру, не я ее сдала.

Она в ярости, и делает еще один шаг. Теперь между нами меньше метра. Я чувствую запах перегара от нее, какой кошмар.

- Врешь, как дышишь! - Ольга так кричит, что слюна брызгает мне в лицо. - Ты специально все подстроила! Разрушила наши отношения, а теперь еще и квартиру хочешь отобрать через суд! Какая ты все-таки мразь!

Невольно усмехаюсь, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в холодной, безрадостной улыбке. В зеркале вижу наше отражение, две женщины, стоящие друг напротив друга, как гладиаторы перед схваткой. Только одна из нас одета в домашний халат, а другая в дорогой костюм, который выглядит нелепо в этой ситуации.

- С такими тараканами в голове тебе не ко мне, а к хорошему психиатру надо идти, - намеренно говорю спокойно, хотя внутри все дрожит от напряжения. - Он тебе мозги вправит, а я не помощник.

Ольга фыркает, скалится, обнажая чуть неровные зубы, и в этот момент замечаю, как дрожат ее руки.

- Если я лишусь квартиры, я тебя уничтожу, - она произносит это почти шепотом, но с такой ненавистью, что по моей спине пробегают мурашки. - Ты вообще представляешь, что ты мне сделала?! Какую жизнь разрушила?!

Медленно поднимаю брови, делая вид, что задумываюсь.

- Давай-ка уточним, что именно я тебе сделала, кроме того, что не позволила спокойно развалить мою семью?

- Ты мне всю партию сорвала! Лишила того, что мне было так нужно! Я столько лет ждала нормального мужчину, столько терпела!

Качаю головой, чувствуя, как внутри нарастает усталость от этой нелепой сцены. В воздухе витает запах ее духов, смешанный с алкогольным перегаром, и мне вдруг становится физически плохо от этой смеси.

- Повторяю в последний раз, ваши отношения с Игорем, это ваши личные проблемы, - говорю уже сквозь зубы, с трудом сдерживаясь. - Я тут вообще ни при чем. Тем более мы официально разводимся, если ты забыла.

Она вдруг замирает, потом резко наклоняется ко мне слишком близко,

- Как ты вообще узнала про эти... - она делает паузу, с трудом выговаривая слово, - ...измены? И как у тебя, у твари, совести хватило использовать это против меня?!

Повторяется, а я медленно выдыхаю, стараясь не поддаваться на провокацию, хотя пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

- Как узнала, совсем не твое дело, - тихо отвечаю, чем сильно злю. - И как посмела, тем более. А вот мое дело, это как ты, гадина, посмела залезть в чужую семью и теперь еще возмущаешься ответке судьбы.

- Ты... - она шепчет с такой ненавистью, что мурашки снова бегут по моей спине, - ...тварь бездушная. Я тебя ненавижу всей душой.

Я смотрю ей прямо в глаза, не моргая, чувствуя, как внутри все сжимается от холодной ярости. В этот момент я понимаю, что больше не боюсь ни ее, ни ее угроз, ни ее истерик.

- Знаешь что? Это абсолютно взаимно. И знаешь почему? Потому что ты именно та, за кого себя выставляешь, обычная продажная тварь, которая получила по заслугам.

Она замирает на секунду, будто ждет, что я скажу что-то еще, ее глаза бегают по моему лицу в поисках слабости. Но я просто отворачиваюсь, глядя в окно, где за стеклом мирно течет день.

Ольга резко разворачивается, хватает свою сумку с пола, не утруждая себя собрать рассыпавшиеся вещи, и выходит, хлопнув дверью с такой силой, что невольно вздрагиваю.

Я остаюсь стоять посреди прихожей, слушая, как ее каблуки яростно стучат по лестнице. В квартире воцаряется тишина. Запах ее духов еще витает в воздухе, напоминая о только что произошедшем.

- Ну и черт с ней. Пусть подавится своей ненавистью.

Я подхожу к окну и вижу, как Ольга выбегает из подъезда, не замечая ничего вокруг. Она садится в такси, и машина резко трогается с места, оставляя за собой клубы выхлопных газов.

Только тогда я позволяю себе расслабиться, чувствую, как дрожь охватывает все тело.

Но это дрожь не страха, а скорее облегчения.

Наконец-то я сказала ей все, что думала.

Глава 34

Марго

В детской царит мягкий полумрак, горит только ночник в форме луны. Я сижу на краю кровати, держа в руках потрепанную книжку со сказками. Саша устроился рядом, уткнувшись теплым бочком в мою руку, его пальцы вцепляются в край одеяла, будто он боится, что оно сейчас улетит.

- «...И тогда Элли сказала Страшиле: „Ты всегда был самым умным, даже без мозгов. Ты помог мне найти дорогу домой, хотя сам боялся огня. И никогда не бросал друзей в беде"», - заканчиваю и закрываю книгу, проводя ладонью по потрепанной обложке.

Саша не шевелится, глаза закрыты, дыхание ровное, но я знаю, он не спит. Его ресницы дрожат, а брови чуть сдвинуты.

- Все, солнышко, - глажу его по волосам, стараясь говорить мягче, но голос предательски дрожит, выдавая ту боль, что скребется внутри до сих пор, как раненый зверь в клетке. - Уже поздно. Завтра в садик, нужно отдыхать.

Он молчит, но его пальцы крепче сжимают край одеяла, будто пытаясь ухватиться за что-то, что может ускользнуть в любой момент. Саша вдруг поворачивается ко мне, и в его глазах та самая детская тоска, чистая и беззащитная, от которой у меня внутри все сжимается.

- Мам... - голос у него тихий, прерывистый, его тон разбивает хрупкое спокойствие вечера. - Я очень скучаю по папе.

Всего несколько слов, а у меня сердце болезненно сжимается. Как же бывший нагадил мне своим скотским решением изменить. Мне нужно держаться, быть сильной. Хотя бы сейчас. Хотя бы для него.

- Я знаю, малыш, - отвечаю, но слова звучат так фальшиво, что мне кажется он это почувствую. – Но такова жизнь.

Такова жизнь, что отец сволочь, и как вырастить тебя другим я не знаю.

- А где он? - Саша поднимается на локте, его теплая ладошка ложится мне на руку, и я чувствую, как мелко дрожат его пальчики, такие маленькие, такие беззащитные. Наш дом становится слишком пустым в этот момент, сердца такими одинокими… - Почему он не приходит? В прошлый раз он обещал, что мы пойдем в зоопарк... Он сказал, что покажет мне настоящего тигра.

Я не знаю, что сказать. Как объяснить шестилетнему мальчику, что его отец выбрал другую жизнь? Что он не просто ушел, а сбежал, бросил его одного в темноте с температурой под сорок, а теперь даже не звонит, даже не спрашивает, как его сын?

- Он... Уехал по работе, - выдыхаю, подбирая слова так, будто иду по тонкому льду, который вот-вот треснет подо мной, увлекая нас обоих в ледяную пучину правды. - Надолго. Возможно... На очень долго.

- Но когда он вернется? - Саша смотрит на меня так доверчиво, так надеется, что у меня есть ответ. В его глазах та наивная вера, которую я не в силах разрушить. - Может, в субботу? Или... Или в воскресенье? Я могу подождать до воскресенья.

У меня нет ответа на его вопрос. Вот просто нет этого ответа. Только пустота в груди и ком в горле, который не проглотить.

- Не знаю, малыш, - глажу его по щеке, чувствуя, как горяча его кожа под пальцами, как хрупко его доверие. - Я... Я не знаю.

Он погружается в свои мысли, его пальцы теребят край подушки, в комнате тихо.

- А ты можешь позвонить ему? - вдруг спрашивает, и в его голосе столько надежды, что мне хочется кричать, разбить что-нибудь, но я только сжимаю его руку в своей чуть крепче. - Пожалуйста, мам. Скажи ему... Скажи, что я скучаю. Что я нарисовал новую картину в садике, корабль, как в его старом журнале. И что... - он глотает ком в горле, и этот маленький звук раздается громче любого крика в тишине комнаты, - что я каждый день чищу зубы, как он учил, чтобы он поскорее приехал.

Его слова режут по живому. Губы дрожат, но я стискиваю зубы так, чтобы не закричать от душевной боли. Проклятый Игорь. Проклятый, бессердечный урод. Как ты мог бросить его?

Как он мог оставить нашего мальчика, который до сих пор верит, что он вернется?

- Я... Попробую, - лгу, потому что не могу сказать правду. Не сейчас. Не когда он смотрит на меня такими глазами, полными детской веры, в этом уютном гнездышке, которое когда-то было нашим общим домом. - Но он может быть очень занят, Саш. У него... Много работы.

Саша улыбается, слабо, но искренне, и эта улыбка разбивает мне сердце на тысячу осколков, каждый из которых впивается в душу.

- Скажи, что я его очень жду. И что буду слушаться. И... - он замолкает, потом добавляет шепотом, будто сообщая большой секрет. - И что я его люблю. Даже если он долго не звонит. И не за машинки, которые обычно привозит, - которые покупаю обычно я. - Я все равно люблю.

Я киваю, потому что, если попробую заговорить сейчас, сорвусь, и тогда все, все эти месяцы попыток быть сильной пойдут прахом. Быстро наклоняюсь, целую его в лоб, вдыхая родной запах, и боль немного отступает.

- Спокойной ночи, мам.

- Спокойной ночи, солнышко, - шепчу в ответ, выключая ночник, и комната погружается в темноту, где только силуэт кровати и его маленькая фигурка под одеялом еще видны в слабом свете из коридора.

Выхожу, прикрывая за собой дверь, оставляя щель ровно настолько, чтобы слышать его в случае чего. В коридоре темно, только свет из кухни падает узкой полосой на пол, освещая край фотографии на стене. Мы втроем в прошлом году, на море, где Игорь держал Сашу на плечах, а я смеялась, не зная, что это наш последний общий отпуск.

Устало прислоняюсь к стене и медленно оседаю на пол, и чувствую, что сейчас заплачу от желания крушить все вокруг за сына.

- Как ты мог, Игорь? Как ты мог сделать это с ним? С нашим сыном, который до сих пор верит в тебя, несмотря ни на что?

Но естественно ответа нет.

Только тишина в ответ.

Глава 35

Марго

Я стою посреди огромного склада мебели. Вокруг стоит густой запах свежей древесины. Воздух тяжелый, спертый, будто здесь давно не открывали окон. Где-то вдалеке слышен монотонный гул погрузчика, но он кажется таким далеким, будто доносится из другого мира.

- Этот стол слишком громоздкий, - говорю продавцу. - Посмотрите на эти ножки, они занимают полметра! А мне нужно компактное решение. Дети же вечно крутятся вокруг столов, толкаются. Если он будет таким неустойчивым, кто-нибудь обязательно перевернет на себя горячий кофе.

В голове тут же рисуется картина: ошпаренный ребенок, крики, суматоха...

Продавец, молодой парень в фирменной жилетке с логотипом компании, беспомощно перебирает страницы каталога, его пальцы нервно листают листы, будто он чувствует, что что-то не так, но не понимает, что именно. Его лицо покрывается мелкими каплями пота, хотя в складе прохладно.

- Есть модель поменьше, но она дороже на пятнадцать процентов. Или вот этот вариант, складной, но он не такой прочный... - его голос дрожит, он явно новичок и боится потерять клиента.

Я уже не слушаю. В голове крутятся цифры, как бешеные хомяки в колесе: двадцать столов, сорок стульев, доставка завтра к восьми утра, иначе не успеем к открытию... Мысли путаются, перескакивают с одной на другую, но все это кажется таким неважным, таким мелким, таким... А-ааа.

И тут тишину склада нарушает телефонный звонок. Звонят из садика, и все внутри леденеет от тревожного предчувствия.

- Алло? - подношу трубку к уху, отворачиваясь от продавца. Что случилось? Нет, не могло ничего случиться, все же хорошо, Саша под присмотром...

- Маргарита Сергеевна, это Елена Викторовна, заведующая детским садом «Солнышко». Мы… у нас возникла непредвиденная ситуация.

Черт, мне не нравится ее тон. Что-то не так. Что-то очень не так. Но разум еще цепляется за последние остатки надежды. Может, просто заболел? Может, упал? Все же дети вечно падают...

- Какая ситуация? - сжимаю телефон, в глазах темнеет.

- Сегодня у нас была запланированная экскурсия в зоопарк. И… ваш сын… - голос в трубке прерывается, и в этой паузе слышится что-то ужасное, что-то непоправимое.

Тишина. Гулкая, давящая. Даже шум погрузчика куда-то исчез. Кажется, весь мир замер в ожидании.

- Что с Сашей? – я не узнаю свой голос. В горле першит, будто там застрял комок колючей проволоки.

- Мы потеряли его. Он пропал куда-то.

Нет, этого не может быть. Это какая-то ошибка. Они перепутали. Это не мой ребенок пропал. Не мой Саша. Не мой мальчик с его смешными веснушками на носу и непослушными кудряшками...

- Как. Вы. Его. Потеряли?! - кричу так, что продавец мебели отпрыгивает к стеллажам, роняя каталог, но мне все равно. - Он шестилетний ребенок, а не сумка, которую можно забыть на лавочке! Вы что, вообще не следили за детьми?!

В голове уже рисуются страшные картины: темные переулки, чужие руки, хватающие за маленькую ладошку... Нет, только не это. Только не с моим ребенком.

- Маргарита Сергеевна, пожалуйста, успокойтесь… - голос заведующей только разжигает ярость. - Группа остановилась у вольера с обезьянами, воспитательница отвернулась буквально на минуту, помочь одному из малышей завязать шнурки…

- На минуту?! - голос срывается до хрипоты. - Вы серьезно?! Вы думаете, дети в таком возрасте просто стоят на месте, как столбы в такой ситуации?! Сколько, блин, воспитателей было на группу?!

- По нормативам полагается двое на двадцать пять детей… - господи, они даже не понимают, что натворили.

- Двое на двадцать пять детей в зоопарке?! - кричу так, что в глазах темнеет. - Вы совсем с ума сошли?! Это же не песочница во дворе! Где он сейчас?! Что вы уже сделали?!

- Мы сразу подняли всю охрану зоопарка, обыскали все вокруг, проверили туалеты, кафе… - голос звучит растерянно, и это значит только одно.

- И?!

- Его нигде нет.

Нет.

Пол под ногами становится ватным, колени подкашиваются, и я хватаюсь за ближайший стол, чтобы не упасть. Нет, этого не может быть. Это какой-то кошмар. Сейчас я проснусь, и все будет хорошо. Саша будет спать в своей кроватке, а этот звонок окажется просто дурным сном...

- Если с моим ребенком что-то случится… - голос дрожит, но не от страха, а от ярости. - Я вас всех… Я вас…

Не договариваю, вешаю трубку, потому что больше не могу слышать этот голос, эти жалкие оправдания.

Руки трясутся так, что трижды промахиваюсь, набирая Раевского. Каждая неудачная попытка набрать номер - это еще одна секунда, которую мой ребенок проводит один, напуганный, может быть, в опасности...

Мужчина отвечает со второго гудка.

- Марго, что-то случилось? - его голос такой спокойный, такой обычный, будто это просто рядовой рабочий звонок. Как же он далек от понимания, ведь он не знает, что сейчас рушится весь мой мир.

- Сашу… - голос предательски срывается на полуслове, превращаясь в хрип. - Его потеряли в зоопарке. Сказали, что обыскали все, но… его нет. В глазах стоит картина: мой мальчик, такой маленький, такой беззащитный, один в толпе чужих людей. Его любимая красная курточка, которую он так гордо надевал сегодня утром...

Тишина. Короткая, но невыносимая. Каждая секунда - это пытка. Где он сейчас? Кто с ним? Плачет ли он? Зовет ли маму?

- Я выезжаю. Где ты сейчас?

- На каком-то складе мебели… Черт, я даже адрес не запомнила! - смотрю по сторонам, но вывески не видно, только бесконечные ряды стеллажей с мебелью, которые вдруг кажутся такими ненужными, такими чужими. Какой смысл во всех этих столах и стульях, если где-то там, в огромном городе, потерян мой ребенок?

- Скинь геолокацию в мессенджере. Выходи на улицу, я буду через семь минут.

- Он мог… он мог пойти куда угодно, его могли увести…

Все худшие сценарии, все страшные новости, все ужасы, о которых когда-то читала, теперь кажутся такими возможными, такими реальными...

- Марго, - он резко обрывает меня, но не зло. В его голосе есть какая-то сила, какая-то уверенность, которой мне так не хватает сейчас.

- Дыши. Мы его найдем.

Я стою посреди склада, и весь мир теперь сузился до одного вопроса, одного всепоглощающего ужаса, одной невыносимой боли.

Где мой сын?

Глава 36

Марго

Машина Раевского резко тормозит у ворот детского сада. Сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот остановится. Я выскакиваю, даже не дожидаясь, когда он заглушит мотор, и холодный ветер хлещет по лицу, смешиваясь с горячими слезами.

Ноги подкашиваются, будто налитые свинцом, но я бегу к зданию, где в распахнутых дверях уже стоит бледная, как мел, заведующая. Ее руки дрожат, пальцы теребят жемчужные бусы на шее, губы шевелятся, но я прохожу мимо.

- Где он?! – от моего крика воспитательница, молодая девушка с заплаканными глазами и растрепанными волосами, вскакивает со стула в приемной, роняя папку с бумагами. Листы разлетаются по полу, как опавшие листья, и почему-то это кажется страшным предзнаменованием.

- Маргарита Сергеевна, мы… мы сделали все, что могли… - ее голос прерывается, словно она вот-вот задохнется.

- Где он?! - кричу так, что стекла в дверях дребезжат, а со стен срываются детские рисунки, яркие, наивные, такие несовместимые с этим кошмаром.

В голове все еще теплится безумная надежда, может, они ошиблись? Может, он просто заснул где-то в углу, свернувшись калачиком, как котенок? Может, сейчас выбежит из-за двери, смешной, с растрепанными волосами, и закричит: «Мам, ты что так поздно? Я тебя ждал!».

Но коридоры пусты. Никто не ждет.

Раевский входит следом, в его глазах, таких холодных и острых, мелькает что-то нечеловечески жесткое.

- Сколько воспитателей сопровождало детей? – сходу спрашивает, а мне на это плевать. Сколько бы ни было, не уследили.

- В группе пятнадцать человек, по нормам на двадцать пять детей два взрослых.

- По нормам, - усмехается Раевский. - Вы понимаете, что ваша халатность, это уголовное преступление? - его голос низкий, опасный. - Двое воспитателей на двадцать пять детей в зоопарке? Это не просто нарушение, это преступная беспечность, за которую кто-то ответит.

Директриса, Елена Викторовна, складывает руки, будто молится, ее накрашенные губы дрожат, а тушь размазалась, оставив черные подтеки под глазами.

- Мы подали заявление в полицию, все сотрудники зоопарка помогают в поисках… - ее слова звучат как оправдание, и от этого я чувствую, как ненависть растекается по венам, отравляя меня.

- Это не ответ, - перебивает Раевский, и в его голосе впервые слышится нечто большее, чем раньше. - Я лично добьюсь проверки вашего учреждения. И если вы думаете, что отделаетесь выговором, то ошибаетесь.

- Пожалуйста, не надо скандала! - ее голос дрожит, словно она вот-вот развалится на части. - Мы сделаем все, чтобы найти Сашу!

- Скандала не надо? - хватаюсь за спинку стула, лишь бы не упасть. Голова кружится, земля уходит из-под ног. - Вы потеряли моего ребенка, а говорите о скандале?! Вы понимаете, что прямо сейчас он может быть где угодно? Что его могли увезти, украсть, он мог попасть под машину?!

Хочу кричать дальше, но у меня звонит телефон в дрожащих руках и не глядя принимаю вызов.

- Алло?! - почти кричу в трубку, прижимая ее к уху так сильно, что оно начинает ныть от боли.

- Ну что, нашла уже своего сыночка? - голос Игоря заставляет меня вздрогнуть. Я моментально понимаю, что произошло и мне становится плохо.

Кровь стынет в жилах. Ладонь, сжимающая телефон, дрожит так сильно, что я боюсь уронить его, но не могу ослабить хватку, кажется, если отпущу, связь прервется, и я потеряю последнюю ниточку, ведущую к Саше.

- Ты… Ты знаешь, где он? - голос срывается на шепот. Где-то в коридоре слышны шаги, чьи-то приглушенные голоса, но все это кажется таким далеким, будто происходит в параллельной реальности.

- Конечно знаю. Он у меня. Сидит тут, мультики смотрит, - в трубке слышится детский смех, такой знакомый, такой родной, и от этого сердце разрывается на части.

Мир переворачивается с ног на голову, земля уходит из-под ног, и я хватаюсь за стену, чтобы не рухнуть. Обои под пальцами шершавые, холодные, но это единственное, что удерживает меня в реальности, пока сознание пытается осмыслить чудовищность происходящего.

- Ты… Ты его похитил?! Это же преступление!

Где-то в глубине души теплится надежда, что он испугается, что эти слова заставят его опомниться, но его ответ добивает последние остатки иллюзий.

- Ой, какое громкое слово, - он усмехается, и слышно, как хрустит что-то похожее на орехи. - Я просто взял сына погулять. Отец ведь, имею право. А верну его, только если ты откажешься от всего имущества после развода.

- Это шантаж! - в глазах темнеет, и я вижу только одно перед глазами, его лицо, такое спокойное, такое самодовольное, будто он уже победил, и не важно, что его нет рядом.

- Назови как хочешь, но, если через три дня ты не подпишешь отказ, Сашка останется со мной. Насовсем. Оформим опеку через суд.

- Ты не получишь его! - голос дрожит от ярости, в висках стучит кровь. - Суд никогда не оставит ребенка с таким…

- Какой суд? - перебивает он, и в голосе слышится презрение, будто он уже заранее торжествует. - Я зарабатываю больше. У меня стабильная работа. А ты что имеешь? Кафе сгорело, денег нет. Кто, по-твоему, выиграет? Сын по мне скучает и тебя не зовет.

- Ты об этом пожалеешь, шиплю в трубку.

- Три дня, Марго, - не дает договорить, говорит и сбрасывает вызов.

Я стою посреди кабинета, и вокруг все плывет, как в дурном сне. Яркие краски стен, детские голоса за дверьми, даже голос Раевского, доносящийся сквозь туман.

- Марго? Что случилось?

Но я уже не слышу. В голове только одна мысль.

Он украл моего сына.

Глава 37

Марго

- Ты что, совсем спятил?! Открой сейчас же! Ты не имеешь права меня запирать! Он держит моего ребенка!

Кричу, бросаюсь к двери и бью по ней ладонями.

Раевский сказал мы заедем за документами к нему в фирму, которые помогут закрыть мужа навсегда, и я ему поверила, пошла с ним по его просьбе, а он запер меня по сути похитил.

Как он не понимает, я не могу сидеть здесь сложа руки, просто не могу. Мне нужно идти с ним. Я умру здесь в ожидании.

- Выпусти меня, - уже отчаянно прошу, но за дверью тишина. Только мое собственное прерывистое дыхание нарушает эту тишину.

- Марго, - говорит спокойно, но так уверенно, что мне становится все ясно. Дальше можно и не говорить, его не прошибить. Осел упертый. - Если ты сейчас выйдешь, все испортишь. Игорь этого и ждет. А мне не нужны твои эмоции. Я все сам сделаю. Верь мне.

- А я что, должна просто сидеть и ждать?! – снова кричу и бью по двери. - Ты слышал, что он сказал? Три дня, или Саша останется с ним навсегда. Это не шутки! Я хочу вернуть сына сегодня. Я не вынесу, как ты не понимаешь.

- Я понимаю все, Марго, поэтому… - он запинается, между нами пауза. В ней столько уверенности, что хочется кричать. - И именно поэтому ты останешься здесь. Пока я не разберусь.

- Нет! Он не имеет права! Я его мать, я должна быть там, должна его найти! Ты вообще понимаешь, что он может с ним сделать?!

Он не отвечает. Я слышу лишь удаляющиеся шаги. Он все решил. У меня ничего не спросил. Ненавижу.

Отшатываюсь от двери, ноги подкашиваются, будто кто-то выдернул из-под них опору. Падаю на диван у стены. Кабинет Раевского, стерильный, холодный, как операционная. Массивный дубовый стол, заваленный аккуратными стопками документов, компьютер с потухшим экраном. На стене старомодные часы с маятником, тиканье которых заполняет пространство, как отсчет до казни.

Тик-так.

Тик-так.

Каждый щелчок, как нож в спину.

Невольно сжимаю голову руками, пальцы оттягивают волосы до боли. Где он? Где мой сын? Что если... Если он уже вывез его за город? Если сменил номер, исчез? Если я больше никогда... Нет, не могу и не хочу об этом думать.

Горло сжимает ужасный спазм, слезы подступают, горячие, едкие, как кислота. Я стискиваю зубы, не сейчас, нельзя сейчас поддаваться эмоциям, но слезы льются сами, оставляют соленые дорожки на щеках, и капают на колени, оставляя темные пятна на светлой ткани юбки.

- Где ты, малыш... - шепчу в пустоту.

Проходит час.

Два.

Не знаю сколько. Я потерялась во времени и пространстве.

В какой-то момент встаю, подхожу к окну. За стеклом вечерний город, огни, люди. Они идут домой, смеются, живут своей жизнью, а у меня украли самое дорогое, я стою здесь, запертая, беспомощная, как пойманное животное.

Как он посмел? Ну как он посмел так поступить со мной?

А что если муж его перекупил? Что если они в сговоре? Да нет, это уже бред воспаленного сознания.

- Откройте дверь! Я не шучу, открывайте! - снова бью кулаком в дверь, надеясь, что кто-то поможет мне, но нет, в ответ тишина.

Черт. Поворачиваюсь спиной к стене и оседают на пол. Голова раскалывается, в висках тупая, нудная боль, как будто кто-то методично вбивает в нее гвозди. Закрываю глаза, и перед ними всплывает Сашино лицо с этими веснушками на носу и смешными кудряшками.

Саша...

Мальчик мой, вернись ко мне.

И тут слышу щелчок замка, вздрагиваю, резко поднимаю голову. Дверь открывается.

Резко подскакиваю, начинаю кричать.

- Ты вообще... - дыхание перехватывает, слова застревают в горле, потому что в дверях мой маленький, помятой красной куртке, которую я сама застегивала утром. Лицо бледное, глаза огромные, испуганные, с мокрыми ресницами.

- Мама?

Мир переворачивается с ног на голову.

Бросаюсь к нему и падаю перед ним на колени, сгребаю в охапку, прижимаю к себе так сильно, что он кряхтит, но мне все равно, я должна почувствовать его тепло, его запах, его сердцебиение, чтобы убедиться, что это не сон.

- Сашенька... Солнышко... - голос срывается, слезы душат, текут ручьем, но я даже не пытаюсь их сдержать. - Где ты был? Что он с тобой сделал?

Он цепляется руками за меня в ответ, его пальцы впиваются в мою кофту, будто он боится, что я исчезну.

- Папа сказал... Это игра. Что мы едем к дяде в гости. Но я хотел домой, а он... Он кричал на меня, когда я плакал...

Я глажу сына, успокаиваю как могу, пока он не затихает в моих руках, и только когда всхлипы сына исчезают, поднимаю голову.

Раевский стоит и смотрит на нас, руки в карманах, лицо каменное, но я вижу в его глазах удовлетворение от того, что видит.

Он молчит. Просто смотрит. И нам не нужны слова, чтобы понять друг друга.

Я киваю ему в знак благодарности.

Он кивает в ответ.

Глава 38

Марго

Не могу поверить, что уже прошло полгода.

Эти месяцы перевернули нашу жизнь с ног на голову.

Я иду по парку, вдыхая полной грудью смесь ароматов свежескошенной травы и нагретого солнцем асфальта. Весна в самом разгаре, воздух густой, сладковатый от цветущих лип, рядом слышны радостные крики детей, беззаботный смех, веселая музыка из каруселей.

Саша бежит впереди, давно забывший кошмар с отцом, да и не вспоминает он о нем вообще.

- Мам, смотри скорее! - он резко оборачивается, размахивая рукой, и я ловлю его сияющую, беззаботную улыбку, от которой становится тепло внутри. - Там катают на пони! Можно, пожалуйста?

- Конечно, можно, солнышко, - киваю, уже доставая из сумки кошелек.

Он тут же срывается с места, как ураган, мчась к площадке, где стоят ухоженные пони в ярких разноцветных попонах. Я неспешно иду следом, чувствуя, как теплый ветерок играет с моими распущенными волосами, развевая их по плечам.

Полгода.

Суд. Раздел имущества. Официальные бумаги с сухими печатями, которые наконец-то раз и навсегда отрезали Игоря от нашей жизни. И... Он.

- Поздравляю, - знакомый низкий голос за спиной заставляет меня замереть на месте и медленно обернуться. Раевский стоит в двух шагах, на нем темные джинсы и просторная белая рубашка с расстегнутым воротом, открывающим смуглую кожу. В его крупных, сильных руках подарочный пакет в нежной голубой упаковке.

- С днем рождения, Марго.

Я замираю, чувствуя, как учащается пульс... Я понимала, что поздравит, но не думала, что здесь и сейчас.

- Спасибо, - тихо благодарю, принимая подарок. Пальцы слегка дрожат, когда я осторожно ощупываю упаковку - внутри что-то мягкое, но я не решаюсь распаковывать его сейчас.

Он смотрит на меня своим проницательным взглядом, и в его обычно холодных глазах я вижу то, что он не всегда показывает миру, нежность, любовь, желание о ком-то заботится.

- Саша! - вдруг громко зовет он, и мой сын мгновенно оборачивается, заливаясь заразительным смехом.

- Дядя Андрей! Ты пришел!

Сын добегает к нам, и Раевский ловко подхватывает его, как перышко, сажая на сгиб локтя. Саша визжит от восторга, хватает его за плечи своими маленькими ручками.

- Ты же обещал покатать меня на плечах! Ты помнишь? В прошлый раз не успели!

- Обещал и помню, - смеется Раевский, и в его голосе звучит непривычная мягкость. - Но сначала нужно поздравить маму с днем рождения. Разве не так?

Саша тут же вспоминает про праздник и выдает целую взволнованную речь ему о том, как меня поздравил: что он нарисовал мне огромного дракона, хотя на самом деле это больше похоже на зеленую собаку, что бабушка испекла торт с клубникой, и что он теперь совсем взрослый и сам поможет задуть все свечи.

Я слушаю этот поток детского восторга, улыбаюсь, но внутри меня полная неразбериха.

Раевский терпеливо ждет, пока Сашу уводят кататься на пони, и затем поворачивается ко мне вполоборота.

- Марго, - он произносит мое имя особенно, будто это не просто имя, а что-то гораздо более важное.

- Я уже дважды говорил тебе, что ты мне нравишься. В больнице... И когда привез тебе те бумаги после суда. Сегодня третий раз.

Ясное солнце слепит глаза, и я прикрываю их ладонью, пытаясь скрыть замешательство.

- Я хочу построить с тобой что-то настоящее, - продолжает он, не отводя взгляда. - Не мимолетное, а крепкое, долгое, - мужчина делает небольшую паузу, будто давая мне время осознать его слова. - Давай начнем встречаться. По-настоящему.

Где-то вдалеке Саша визжит от восторга, размахивая руками, а его пони фыркает в ответ.

Я перевожу взгляд то на Раевского, то на сына, и в голове полная пустота, будто все мысли разом испарились.

- Мам! - Саша внезапно подбегает, запыхавшийся, с сияющими от счастья глазами. - Я теперь настоящий рыцарь! Там дядя дал мне меч!

Раевский без слов снова берет его на руки, и Саша тут же начинает взахлеб рассказывать что-то про мечи, драконов и спасенных принцесс, а потом, заметив мое смятение спрашивает у своего друга.

- Почему мама грустная? – я удивленно моргаю, застигнутая врасплох этим вопросом.

- Я не грустная, солнышко. Просто... Дядя Андрей задал мне очень интересный вопрос. И я согласилась.

- На что согласилась? - Саша наклоняется ближе, его нос почти упирается в мой, а глаза горят любопытством.

- Узнаешь, когда подрастешь, - улыбаюсь я, гладя его по растрепанным ветром волосам.

Раевский в этот момент смотрит на меня и в его глазах благодарность и восторг.

- Ты не пожалеешь о своем решении, - произносит он тихо, но так, что каждое слово отдается в груди.

И прежде чем я успеваю что-то ответить, он целует меня, держа на руках моего сына, который уже вовсю кричит что-то про мороженое и новых друзей.

А между тем наша жизнь кардинально меняется.

Эпилог

Марго

Я стою в беседке, обвитой виноградными лозами, и смотрю на наш сад. Он полон людей, смеха, разговоров, звонких голосов детей и внуков. Солнце клонится к закату, легкий ветер шевелит листья над головой. Ветерок ласкает лицо, сдувает с виска непослушную прядь волос.

И этот ветерок похож на прикосновения мужа. он как его дыхание на коже, как его рука в моей, и все еще заставляет сердце биться чуть быстрее, несмотря на то что мы женаты уже двадцать лет.

- Ну что, именинница, - голос Раевского звучит прямо у моего уха, низкий, спокойный, как всегда, - скажи честно, устала от всей этой суеты?

Я поворачиваюсь к нему. Он стоит рядом, опираясь на деревянную колонну, и смотрит на меня так, будто видит впервые. В его глазах все та же твердость, но теперь она смягчена годами, теплой усталостью, чем-то неуловимо домашним. В этом взгляде столько спокойной уверенности, что мне на мгновение хочется заплакать не от горя, а от того, как странно и прекрасно, что этот человек все еще здесь, все еще мой.

- Если честно, - прикрываю глаза, вдыхая аромат цветущего жасмина. - Да, немного. Но это приятная усталость. Хотя, признаюсь, я бы не отказалась от тихого вечера с бокалом вместо этого шумного сборища.

- Врешь, - он хмыкает, и в уголках его глаз собираются знакомые морщинки. Я знаю каждую из них, помню, как они появились, одна после того суда, другая, когда родилась Вика, третья, когда Глеб сломал руку, а мы провели ночь в больнице. - Ты обожаешь, когда все вокруг. Помнишь, как в прошлом году, когда мы отмечали только вчетвером, ты весь вечер ворчала, что "слишком тихо"?

Я притворно вздыхаю, но он прав, как всегда. Мне нравится этот шум, этот хаос, эта жизнь, которая бурлит вокруг нас. Но признаться в этом вслух, значит дать ему еще одну победу в нашей бесконечной игре.

- Ну и зачем мне это делать, если ты меня и так хорошо знаешь?

Он берет мою руку, согревая заледеневшие пальцы.

- Помнишь, как ты в первый раз чуть не разнесла мой кабинет, когда я тебя там запер?

фыркаю, потому что все равно воспоминание приносит фантомную боль. Он впервые вспоминает тот день за столько лет.

- Как же не помнить. Ты тогда вел себя как настоящий тиран. "Сиди здесь и не высовывайся", - передразниваю его тогдашний тон.

- И правильно сделал, - он качает головой, и в его голосе звучит та же твердость, что и двадцать лет назад. - Иначе бы ты рванула к Игорю с голыми руками, а потом мне пришлось бы вытаскивать тебя из полиции.

Я сжимаю его ладонь покрепче, и вдруг понимаю, что дрожу не от страха, а от чего-то другого, от осознания того, как близко мы были к краю тогда, как легко все могло сложиться иначе.

- Но ты бы меня все равно нашел. Даже если бы пришлось перевернуть весь город.

- Без вариантов, - его голос становится тише, но тверже. - Хоть в ад пришлось бы спускаться, нашел.

Мы замолкаем. Внизу, на лужайке, Глеб и Андрей гоняют мяч, а Вика сидит с подругами за столом, закатывая глаза на их выходки. Саша уже взрослый, выше отца, разливает напитки гостям, ловко управляясь с бутылкой. Я смотрю на них, и в груди что-то сжимается так сильно, что становится трудно дышать.

- Никогда не думала, что будет вот так, - тихо говорю, глядя на эту картину, где четверо наших детей сидят за столом. Кто-то один, кто-то с девушкой, кто-то с беременной женой и нашим внуком.

Раевский поворачивается ко мне, и в его взгляде вопрос, который я слышу без слов.

- А как думала будет?

- Не знаю... - задумываюсь, и перед глазами встают те первые месяцы, страх, злость, недоверие, ощущение, что мир вот-вот рухнет снова. - Казалось, счастье это что-то хрупкое. Как ваза, одно неловкое движение, и вдребезги все разлетится. Что его нужно беречь, прятать, бояться потерять. А оно...

- А оно оказалось крепче, чем ты думала, - заканчивает он за меня. - Как дуб, а не как фарфор.

Я киваю, и вдруг понимаю, что н глазах слезы.

- Да. И растет вместе с нами.

Он притягивает меня к себе, и я чувствую его дыхание на своей щеке.

- Я тебя люблю, Марго.

- Я знаю, - отвечаю, прижимаясь к его плечу.

- И знаешь что? - он слегка отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. - За эти двадцать лет я ни разу не пожалел. Ни о том, что остался твоим адвокатом. Ни о том, что стал твоим мужем.

Я улыбаюсь, но губы дрожат.

- Я тоже. Хотя, признаться, в первые месяцы я еще сомневалась, уж больно ты упрямый.

Он смеется тихо, только для меня.

- Ну хоть кто-то оценил мое упрямство по достоинству, - бью его по плечу, но он не отпускает, начинает меня целовать.

И в этот момент Вика кричит снизу.

- Пап, мам, хватит целоваться! Скоро торт резать будем, а вы опять в своем репертуаре!

Мы оба начинаем смеяться.

- Пошли. А то эти варвары без нас все растащат.

- Пошли, - соглашаюсь я.

Мы спускаемся в сад, где нас ждут.

Где нас всегда ждут.

В наш личный рай.