Полуночный комендантский час

Глава 1

ВНИМАНИЕ!

Данный перевод является любительским и не претендует на оригинальность.

Он выполнен в ознакомительных целях.

Просим вас не использовать русифицированные обложки в ЛЮБЫХ социальных сетях.

Возрастное ограничение: 18+

Перед чтением ознакомьтесь с примечанием автора. После этого вы продолжите чтение исключительно по собственной инициативе. Канал не несет никакой ответственности за вас и ваше психологическое здоровье.



Полуночный комендантский час



Автор:

Пенелопа Дуглас



Перевод: LUNA

Вычитка: Lavínka

Все переводы собраны в Телеграм канале:

Luna Translate

Аннотация

Лето — «мертвый сезон» в Южной Флориде. Семьи уезжают из своих домов, спасаясь от жары; улицы пустеют, а ночи становятся тихими. Идеальное время для небольших шалостей, пока полиция не видит.

Будучи средним из братьев Йегер, Даллас в детстве часто оставался в тени. Став мужчиной, он начал гордиться своим районом по ту сторону железной дороги — Саноа-Бэй — и стал яростно защищать свою территорию и близких. Он голоден до жизни и всегда готов к драке.

У Каллума Эймса в Сент-Кармен, богатом районе по соседству с Саноа-Бэй, есть своя репутация. Самый горячий. Самый популярный. Богатый. Влиятельный. Сильный. Тот, кого хотят все женщины. После четырех лет отсутствия он вернулся, но, несмотря на все показное дерьмо, у него есть один большой секрет: женщины его не интересуют.

Лето — это еще и сезон штормов. Жара, ветер, ливни…

И комендантский час.

В отчаянной попытке впечатлить своего влиятельного отца, Каллум предлагает ввести комендантский час, чтобы насолить соперникам из Бэя.

К несчастью, Йегеры не любят правил.

Пока Даллас и Каллум сталкиваются лицом к лицу, жаждая крови друг друга, они не могут остановить пожирающий их огонь и неизбежный финал, который окажется…

Штормом столетия.

УВАЖАЕМЫЙ ЧИТАТЕЛЬ!

В этой книге затрагиваются эмоционально тяжелые темы, включая насилие, принуждение, обсуждение психических заболеваний и самоубийства, ПТСР, упоминания о пережитом в прошлом сексуализированном насилии над второстепенным персонажем, секс с несовершеннолетними и сомнительное согласие.

Всем, кого подобный контент может задеть или расстроить, рекомендуется оценить свое эмоциональное состояние, прежде чем принимать решение о дальнейшем чтении.

Заметка автора

«Полуночный комендантский час»—самостоятельный роман, действие которого разворачивается в той же вселенной, что и две мои другие книги, «Невыносимая шестерка Тристы» и «Пять братьев» (рекомендуется прочитать их перед началом). Во всех этих историях ключевую роль играет семья Йегер.

Приятного чтения!

PLAYLIST

“Die for You” Ashes to New

“Do I Wanna Know?” Arctic Monkeys

“Enemy” The Plot In You

“I Know You Can Feel It” Nine Inch Nails

“Just Pretend” Bad Omens

“Lost in the Fire” Gesaffelstein, The Weeknd

“myself” Artemas

“Once Upon a December” Christy Altomare

“Take Me Back to Eden” Sleep Token

“Your Woman—The Ben Grosse Mix” White Town, Ben Grosse



Даллас

Мой любимый братишка сегодня вышел из тюрьмы. И где он сейчас? Глушит выпивку с друзьями? В постели, кончает куда-то еще, кроме собственной руки, впервые за долгое время?

Нет. Я качаю головой. Он дома, спит праведным сном дальше по коридору от трех моих остальных братьев, которые, похоже, тоже растеряли всю свою былую хватку.

Пять чертовых мужиков в семье — и только один еще способен нормально функционировать как Йегер.

— Он связан? — спрашиваю я приятеля.

— Накрепко и беспомощно, — отвечает Рип, привязывая мистера Колдвелла к какому-то стулу у меня за спиной. — Именно так, как ты любишь.

Да уж, люблю.

И мне нравится сардонический вызов в голосе Рипа — он дает понять, что полностью в деле.

Я люблю своих друзей почти так же сильно, как семью. С Рипом Родригесом за спиной и Тайсоном Аларконом по левую руку я вовсе не жалею, что все мои братья мирно почивают дома. Пусть себе блаженствуют в тепле, сытые и присмиревшие после того, как в доме появилась женщина.Домашние питомцы.

Тимоти Колдвелл судорожно втягивает воздух и тяжело выдыхает.

— У нас есть драгоценности, — говорит он. — И моя машина. Ключи на комоде.

Я стою в ногах его кровати в их главной спальне, где пахнет свежестью и чистотой — какими-то ароматами с дурацкими названиями вроде «белый чай» и «фиолетовый шалфей». В моем доме всегда пахнет кожей и шинами, сколько бы свечей ни жгла жена моего брата.

Ухватившись за край простыни, я чуть-чуть тяну ее на себя. Миссис Колдвелл вцепляется в другой конец, прикрываясь, защищая свое тело. Лунный свет пробивается сквозь полупрозрачные занавески, серебристым сиянием ложась на ее молодую кожу.

— Да уж, Колдвелл, — ухмыляюсь я из-за черной банданы, закрывающей нижнюю половину лица, не сводя глаз с его жены. — У тебя полно красивых вещичек, верно?

Ее голубые глаза смотрят на меня испуганно, растерянно, а длинные светлые волосы укрывают обнаженные руки и спину. Одна прядь свисает на левый глаз, пока она вглядывается в меня.

Рип подходит ко мне справа, и мы втроем смотрим сверху вниз на женщину, которая выглядит так, будто ей едва ли перепал хоть один член за век, не говоря уже о трех за одну ночь. Двадцать четыре — может, двадцать пять — она по меньшей мере на два десятка лет моложе своего мужа, бархатистая кожа без единой татуировки, шрама или изъяна, насколько я могу разглядеть. Этот лысеющий ублюдок ее явно недооценивал, это уж точно.

Жадно впитывая ее образ глазами, я скольжу взглядом вниз по ее гладким рукам, по точеному изгибу бедра, выглядывающему из-под простыни, по тонкой лямке трусиков, врезающейся в податливую кожу. Упершись стопами в матрас, она сидит с согнутыми и разведенными под простыней коленями — замерла так еще с тех пор, как мы ворвались сюда две минуты назад.

— Пожалуйста, — молит Колдвелл у нас за спиной. — Мои часы. Заберите их.

— Мы тебе не ломбард.

— В сейфе есть немного налички, — добавляет он.

Я дергаю за край простыни, вырывая из рук девушки.

— Но недостаточно? — спрашиваю я ее мужа.

Опустив взгляд на ее грудь, я наблюдаю, как кожа на ее сосках сжимается от холодка, подрагивая в такт ее поверхностному дыханию.

— Надеюсь, что нет, — отпускает шуточку Тайсон.

Да уж,расплатиться сегодня мы предпочли бы совсем иначе,говорю я себе, позволяя фантазии взять верх.

Опираясь руками о матрас по бокам от себя, она отползает назад, пока мы втроем нависаем над ней, и я невольно представляю все это с ее точки зрения. Сидеть на собственной заднице, снизу вверх глядя на мужчину и понимая, что ему нравится то, что он видит.

И чего он от тебя хочет.

Ее пальцы впиваются в простыню, сжимаясь в кулаки, и я чувствую, как мои собственные ногти скребут по ткани — словно я это она.

Дрожащими губами она шепчет:

— Пожалуйста...

По моему голому торсу стекает прохладный пот — июньская флоридская жара просачивается даже в этот шикарный особняк с кондиционером.

— Твой муж задолжал Заливу, — объясняю я, разминая костяшки пальцев. — Вот так ты и расплатишься.

Я слышу, как Рип облизывает губы, а Тайсон склоняет голову набок.

Я начинаю расстегивать ремень.

Ее глаза широко распахиваются, и она мотает головой.

— Нет, нет, нет... — хнычет она, пытаясь взглянуть через нас на мужа. — У нас есть деньги. Мы можем заплатить.

Тайсон обходит кровать слева, Рип — справа.

— Тимоти? — молит она мужа.

Эта суета, сбивчивое дыхание, напряженные мышцы бедер... Черт, а она хороша.

И красива тоже. Я сжимаю челюсти, мой член набухает так сильно, что мне срочно нужно избавиться от этой одежды.

Я бросаю взгляд через плечо на ее мужа: он сидит со связанными за спиной руками, а веревка намертво притягивает его торс к стулу.

— Можешь купить себе еще недельку. — Я даю ему последний шанс. — Палец или трах?

Он открывает рот, переводит испуганный взгляд на жену и обратно на меня.

— Все трое? — спрашивает он.

Она судорожно вдыхает, а я сдавленно смеюсь. Конечно же, он предпочтет обменять ее, а не собственный палец.

Его бьет дрожь.

— Ты же не сделаешь ей больно?

Мой глаз дергается, хотя я и прячу улыбку за банданой — меня одновременно тошнит и охватывает дикое ликование.

Чертов кусок дерьма...

Но разве какой-нибудь толстосум-плутократ из Сент-Кармена поступил бы иначе? Женщины для них — просто товар, но в отличие от элитной недвижимости, их еще и можно заменить.

Она заслуживает настоящего мужика.

— Тимоти? — скулит она, и паника вымывает всю краску с ее кукольного лица.

Я поворачиваюсь боком, позволяя ему разглядеть ее.

— Мне нужна твоя помощь, малышка, — успокаивающим голосом умоляет он, будто разговаривает с ребенком. Его член отчетливо выпирает через ткань черных брюк. — Мне нужно, чтобы ты позволила этим парням тебя выебать.

Лицо жены искажается от ужаса, ее грудь ходит ходуном от паники.

«Позволила» нам...

И что, блять, он сделает, если она откажется? Остановит нас?

Ни черта они нам не позволяют.

Ремень расстегнут, я сдергиваю штаны; Тайсон и Рип тем временем тоже распахивают ремни.

— Снимай трусики, — низким голосом говорю я, не сводя с нее глаз.

Она судорожно ахает, пятясь назад, но я хватаю ее за щиколотку и рывком вытягиваю к краю кровати.

Взбрыкивая от ярости, она отбивается, размахивая руками, когда я наклоняюсь и хватаю ее.

Миссис Колдвелл снова отползает назад, но я опускаюсь на колено на матрас, цепко беру ее за заднюю часть бедер и рывком усаживаю верхом к себе на колени.

Я обвиваю ее руками.

— Тсс... — выдыхаю я прямо ей в губы.

Ее сиськи прижимаются к моей груди, сучка ерзает, и от каждого ее движения мой член встает только сильнее. Я усиливаю хватку, но удерживать ее тяжело — кожа гладкая как вода, кажется, она вот-вот ускользнет из рук.

Но до моего носа доносится ее запах — цветы и всякая сладость, и мне нравится, как пахнут эти женщины, потому что вперемешку с потом это всегда заводит еще больше.

Развязав бандану, я позволяю ей соскользнуть с лица и смотрю на ее миловидное личико. Складка между ее бровями разглаживается, исчезая с испуганного лица и сменяясь... чем-то другим.

Тянусь к карману, и зажимаю между нами белую таблетку.

— Это поможет тебе расслабиться, — шепчу я, пока тени моих парней сгущаются по обе стороны от кровати.

Она бросает испуганный взгляд на наркотик, закусывая нижнюю губу.

Сглотнув подступивший к горлу ком, она снова встречается со мной взглядом.

— Вы же не обязаны это делать.

Я чуть улыбаясь, оценивая этот жест.

Подавшись вперед, я шепчу:

— Если он хоть словом попрекнет тебя за это, я вернусь и отрублю ему руку...

Не просто палец.

— Идёт, малышка? — спрашиваю я.

Теперь она смотрит снизу вверх, и от этого ласкового прозвища ее губы приоткрываются. Женщины любят, когда к ним проявляют собственнический инстинкт.

Положив таблетку на кончик языка, я подношу ее к ее губам, и после мимолетного колебания она открывает рот, проводя языком по моему и забирая пилюлю. Стоит ей проглотить ее, как я впиваюсь в ее губы поцелуем, не давая сучке возможности вырватся.

— Охренеть просто, — восторженно тянет Рип.

Она хныкает, суетливо перебирая ногами и упираясь руками мне в грудь, но я обвиваю ее талию рукой, словно ремнем, прижимая ее тело к своему члену.

Я слышу, как справа от меня расстегивается молния на штанах Тайсона — оба друга уже готовы к своей очереди.

— Ох, блять, — выдыхает Рип, уже начиная дрочить.

Схватив стринги миссис Колдвелл, я отталкиваю ее от себя на кровать и единым движением срываю с нее белье.

Она пытается снова вскочить на ноги, но мои парни наваливаются с обеих сторон, жадно впиваясь в ее грудь. Ее пизда влажно блестит, и я утираю рот.

— Да уж, у

Резко подавшись вниз, я затягиваю ее клитор в рот, и ее стоны наполняют всю чертову комнату, пока воля к сопротивлению медленно, но верно покидает ее тело. Трое мужчин насыщаются, покусывая, прихватывая и посасывая ее, и я уже почти завидую.

Да пошло оно всё. Я завидую. На мне никогда не было больше двух ртов одновременно.

Позади раздается глухое рычание, и я скашиваю глаза ровно настолько, чтобы увидеть ее мужа, который в ярости пялится на нас. Его лицо покраснело, светлая зачесанная набок прядь свесилась на глаз, пока он отчаянно борется со своими путами.

Высунув язык, чтобы подразнить ее, я замечаю, как его брюки натягиваются спереди — его собственный член растет от вида трех мужчин, берущих его жену.

Накрыв ее рот своим, я падаю на кровать, обвивая руками ее бедра. Она извивается, демонстрируя слабое сопротивление, но я дергаю ее за клитор и обвожу языком. Ее спина выгибается, грудь подпрыгивает в такт стонам.

Тайсон поднимается, расстегивая джинсы и вытаскивая наружу уже стоящий член, начиная его дрочить.

Я приподнимаюсь, резко дергая ее обратно.

— Сначала я.

Распахнув ширинку, я достаю презерватив и разрываю упаковку. Она стонет, задыхаясь и качая головой — слабая, имитация борьбы, чтобы соблюсти приличия.

— Твой муж хочет, чтобы ты это сделала, — напоминаю я ей, раскатывая резинку. — Готова?

Она снова качает головой, наконец пряча подбородок в плечо.

И тут с ее губ срывается тихое «да».

Я спускаю штаны ниже ягодиц и наваливаюсь сверху, втягивая в рот ее сосок.

Схватившись за член, я прицеливаюсь к ее входу и делаю толчок, рыча, когда он проваливается в самую тесную киску, в которой мне доводилось побывать.

Она всхлипывает, когда я вхожу до упора, целуя, покусывая и посасывая ее плоть. Не переводя дыхания, я ускоряю темп, и ее влажное тепло сжимает мой член, точно чертов кулак.

Меня пробирает дрожь.

Ее мягкая кожа, изгибы бедер и грудь, пухлый розовый рот...

Взметнувшись вверх, я зависаю над ее губами, смешивая наше дыхание.

Я шепчу:

— Дай мне свой язык, малышка.

Она шире открывает рот, и я касаюсь ее кончиком языка, выманивая наружу. Ее губы едва скользят по моим, медленно начиная привыкать ко мне — играя со мной, — и в следующую секунду я впиваюсь в ее рот глубоким поцелуем, а мои бедра яростно и мощно бьют между ее ног.

Прервав поцелуй, я через плечо бросаю взгляд на ее мужа, ухмыляясь, пока вхожу и выхожу из его жены. Его веки тяжелеют от зрелища моих толчков, а член натягивается в штанах.

— Вытащи его, — бросаю я Рипу.

Приятель улыбается и исчезает. Я поднимаюсь и переворачиваю жену этого мудака на живот, заставляя встать на четвереньки. Одной рукой вцепившись в бедро, а другой — в волосы, я собираю во рту слюну и сплевываю ей на задницу, вгоняя член все жестче и быстрее.

Я стискиваю зубы, волны наслаждения пронзают все тело.

— Да, блять.

Услышав позади щелчок молнии, я снова кошусь через плечо.

Твердый член мистера Колдвелла освобожден от преграды, и я опускаю ладонь на задницу женщины, чувствуя, как она подается назад в такт моим толчкам.

— У тебя есть неделя, — говорю я ему, насаживая его жену, пока по моей спине стекают капли пота. — Иначе я вернусь с новыми парнями и дам им шанс. — Я ухмыляюсь. — После того как сам возьму еще разок, разумеется.

Его голова откидывается назад, и я слышу его стон, когда член взметается к потолку. Секунду спустя киска его жены судорожно сжимается вокруг моего члена, пульсируя, а она сама вцепляется пальцами в подушки над головой, дрожа всем телом.

— Боже, какая ты мокрая, — стону я. — Хочешь, чтобы мы вернулись? Мм?

Она сладко стонет, пока ее накрывает оргазм, и я снова поворачиваюсь к ее мужу.

Он яростно дергает путы, выкручивая запястья, и от этого зрелища у меня просто крышу сносит. Мне нравится, как он за этим наблюдает, даже больше, чем ощущать ее изнутри.

— Ты правша или левша? — спрашиваю я его.

Мистер Колдвелл дергает правую руку, сдавленно стоня сквозь кляп.

Я киваю Рипу.

— Освободи ему правую руку.

Приятель развязывает Колдвеллу правое запястье, но тот даже не думает вытаскивать тряпку изо рта или пытаться освободить вторую руку. Он хватает собственный член, не сводя глаз с жены и меня, и принимается бешено дрочить.

Смазка обильно смачивает головку, стекая по руке, а я поворачиваюсь обратно к ней. Прижав ее лицо к кровати, я делаю один толчок, второй, третий, чувствуя, как вся кровь приливает к паху, пока я не начинаю жадно хватать ртом воздух.

Зажмурившись, я содрогаюсь, кончая внутри нее, выплескивая все до капли и слушая, как ее жалкий муженек дрочит на нас.

Блять...

Я тяжело дышу, а оргазм волнами расходится по телу, пока я завершаю дело.

Впрочем, перевести дух мне не дают. Тайсон забирается на кровать и отталкивает меня.

— Моя очередь, — рычит он, натягивая презерватив.

Я скатываюсь с кровати, пока он снова переворачивает ее на спину, впиваясь в ее губы поцелуем, разводит ее колени и входит внутрь.

Мгновение — и он уже жестко берет ее, задирая ее колено к самому ее лицу, доводя до второго оргазма, который не заставляет себя ждать.

Я падаю в кресло, смеясь, когда слышу, как он кончает. Стоит ему увидеть женский оргазм, как он улетает следом.

Следующим ее подтягивает Рип, ставя на четвереньки у края кровати лицом к нему. Она смотрит, как ее муж наблюдает за тем, как ее ебет другой мужчина.

Мистер Колдвелл в какой-то момент кончает себе на живот, но пока я пялюсь на то, что происходит на постели, я уже не по-настоящему смотрю.

Те, кто знает меня, назвали бы меня эгоистом. Сказали бы, что мне плевать на все, как только я получил свое, но это всего лишь игра. Секс — всегда игра.

Я люблю мечтать о нем, когда знаю, что он у меня будет. Что я скажу, куда их

Я люблю прелюдию и это сладкое предвкушение.

И я по-настоящему наслаждаюсь самим пиршеством. Запах их кожи, вид тел, вкус рта, шеи... Когда я делаю это, меня больше ничего не волнует.

Но после... желание играть роль исчезает, и остается лишь...

Пустота.

Сейчас я мог бы смотреть рекламу автомобильной страховки, мне просто хочется перейти к следующему моменту, где я снова вхожу в новый образ. Моя семья, моя работа, друзья, выпивка... Редко когда мне хочется просто быть собой. Редко когда хочется просто посидеть и поболтать.

Тридцать минут спустя мы заканчиваем, и друзья ждут меня на улице.

— Отлично сработано, — произносит Тимоти Колдвелл, чиркая шариковой ручкой по чеку. — Не думаю, что она сможет ждать следующего дня рождения, чтобы повторить.

Да, было весело. Но во второй раз все равно уже не то.

Он ухмыляется, протягивая мне чек, пока его жена отмокает в ванне на втором этаже с бокалом шампанского.

— Вы все сделали ровно так, как она просила.

Я беру деньги, складывая чек пополам.

— Было приятно иметь дело.

Оставив их разбираться со своими делами, я выхожу из дома и сбегаю по пяти мраморным ступеням. Рип выдыхает струю дыма и бросает окурок в фонтан посередине подъездной дорожки, где в центре полыхает чаша кострища. Тайсон поворачивается ко мне — мы все снова одеты, а мой черный галстук небрежно болтается на вороте белой рубашки.

— Думаешь, он это снимал? — спрашивает Тайсон, пока мы идем к машине.

— Еще бы.

Я бросаю на них многозначительный взгляд.

Они хохочут, даже не требуя подробностей. Может, я сам оставил телефон в комнате, а они и не заметили, или горничная Колдвеллов — одна из наших с той стороны путей — установила в доме скрытые камеры после того, как я предупредил о нашем свидании. Неважно. У нашего старшего брата Мейкона теперь есть три правила для братьев.

Ни на что не жалуйся, если не собираешься это исправить.

Работай.

И не трахай Святошу без доказательств согласия.

Ах да...И не делай детей тупым людям.

Четыре правила.

Ну или пять, если считать...Стучись, сука, когда входишь в мою спальню.

Будто я сам не утопаю в бабах и мне жизненно необходимо смотреть на его голую жену.

Так что да. Пять правил. И ни одно из них не касается младшей — нашей сестры Лив. Мейкон считает ее ответственным ангелочком. Я в этом пока не убежден.

— Возвращайся к Заливу.

Я бросаю Рипу ключи, пока мы пересекаем подъездную дорожку, вымощенную квадратными плитами с пробивающейся сквозь швы травой.

Он сужает глаза.

— А ты как доберешься домой?

— У меня еще есть дела.

Они раскатисто хохочут, направляясь к распахнутым воротам, и сворачивают налево, скрываясь из виду — туда, где мы припарковали машины. Тайсон заберет пикап, на котором они с Рипом приехали, а Рип вернет «Ягуар», на котором пригнал сюда я. Жена моего брата вошла в их брак с солидным состоянием, и в прошлом году после раунда «если бы у тебя были бесконечные деньги и каждый в Саноа-Бэй был сыт, в безопасности и с приличной наличкой, на какую тачку ты бы раскошелился?» он наконец буркнул: «Ягуар». На него это было совсем не похоже, но он обмолвился, что ими весело управлять и ему бы хотелось видеть, как его жена приезжает на ужин в шикарный ресторан на столь же шикарном автомобиле. На следующее Рождество она купила ему эту машину, и хотя он выгоняет ее по редким поводам — когда нужно перебраться сюда, в Сент-Кармен, и поужинать с ней в «Le Jardin» в ее день рождения, — в остальное время он за руль не садится. Наверное, чувствует себя показушником.

Черт, тогда я сам ее поведу. Ни у кого и в мыслях не возникнет, что я пытаюсь казаться тем, кем не являюсь. Мне по силам всё.

Прислушиваясь к тому, как друзья уезжают, я достаю чек, разворачиваю его и вглядываюсь в сумму — едва ли не первоначальный взнос за подержанный «Хонда Цивик».

Или можно было бы его приберечь, купить шмоток или рвануть на выходные потусить в Майами, но то, чего по-настоящему хочу я, не имеет ценности, а все необходимое и так легко забрать.

Впрочем, взять с них деньги я все равно позволил. Это помогает сохранять ясность.

Подержав чек над фонтаном, я подношу его к языку пламени кострища — синяя бумага мгновенно чернеет, и надписи исчезают.

Криво усмехнувшись, я выхожу с подъездной дорожки на тихую полуночную улочку.

Вдоль улицы тянутся клены и дубы, а старинные газовые фонари бросают тусклый свет во мраке ночи, отмечая въезды в другие поместья. То тут, то там в небо взмывает пальма, загораживая звезды, хотя их все равно не разглядеть за грозовыми тучами, которые катят сюда по часам каждый чертов июнь. Жара раскаляет кипарисы, пальмы и магнолии, смешивая их ароматы с запахом влажной земли и раскаленного асфальта, и через двадцать минут этот запах пропитывает и меня, потому что он намертво въедается в кожу.

Айрон терпеть не может это время года. Флоридское лето изнуряет духотой.

Но улицы пустеют сильнее, чем ближе мы подбираемся к июлю и августу: боссы вывозят семьи в прохладные края, а те, кто остается, потихоньку сходят с ума от раздражения и вечной изоляции. На шоссе то и дело случаются дорожные войны: кто-то теряет самообладание, когда очередной мудак на БМВ садится ему на хвост. У какой-нибудь жены капает пот со спины, когда с нее наконец хватает дерьма от изменяющего мужа и она впервые дает ему отпор.

В жару убийств происходит куда больше, чем в холода.

Я знаю одно: в каждом времени года есть своя красота, если бы только Айрон захотел взглянуть.

Засунув руки в карманы, прижав ладонь к телефону, я прогуливаюсь по городку. Сент-Кармен застроили вскоре после Саноа-Бэй еще сотни лет назад. Испанцы и португальцы захватили наш первозданный островок, колонизировав не только землю, но и индейское племя семинолов, обитавшее здесь; а когда британцы, голландцы и французы на какое-то время прибрали власть к рукам, наш Бэй сосредоточился на выживании, а не на сохранении

Я прохожу через деревушку в самом центре городка: двухэтажный полицейский участок в уютном испанском стиле с черепичной крышей — хотя на этой стороне путей почти не живет ни кубинцев, ни доминиканцев, вообще никого с испанскими корнями. Когда отцы-основатели Сент-Кармена обустраивали эти земли, они в первую очередь жаждали получить сам Бэй. Океан буквально плещется у нас на задворках, и им была нужна марина для яхт, причалы для торговли и отели с видом на океан для туристов. Только вот хрена с два они их получили.

И тем не менее все еще пытаются.

В конце концов они победят.

Десятилетиями они медленно стирали нас с лица земли. Создавали невыносимые условия для жизни наших людей, сокращая нашу численность. Черт, мы даже в адресе больше не можем указать Саноа-Бэй — всё технически поглощено коммуной Сент-Кармен. Но мы все равно зовем себя «Бэй», да и они тоже. Им нужна наша земля, но не мы сами.

Наверное, поэтому я так люблю лето: почти все богатые снобы из Сент-Кармена смываются из города с началом сезона штормов, и их белые особняки пустуют. На залитых дождем улицах становится чуточку тише, и это короткая передышка перед тем, как снова заняться добычей того единственного, чего нельзя купить за деньги. Испорченных душ.

Это никогда не надоедает, но на лето пора переключиться на другие вещи.

Свернув налево, я замечаю сквозь деревья мерцающий свет фонарей академии Мэримаунт. Я пробираюсь к круглой площадке перед главным зданием и беру правее, к боковому крылу. Движение привлекает мое внимание, и я замечаю на лакроссном поле трех девчонок в шортах и майках.

Когда Лив училась здесь, я заявлялся на ее матчи исключительно для того, чтобы присмотреть себе очередную добычу на трибунах.

Ученицы, которые вскоре отправятся в Европу или на какую-нибудь летнюю виллу в Ньюпорте, замечают меня и замирают посреди темной травы.

Тогда девчонка, лежащая на поле и опирающаяся на локти, игриво шевелит пальцами в вызывающем приветствии. Остальные разражаются смехом.

Боже. Ни один здравомыслящий человек не доверил бы мне находиться рядом с подростками, но теперь я хотя бы отдаю себе должное.Святошиэтого возраста вызывают лишь жалость.

Их жизни станут безупречной клеткой, выстланной шиншиллой и колесами успокоительного. Худшее, что я мог бы с ними сделать, — подарить книгу.

Достав ключи, я постукиваю по запястью, на котором нет часов, а затем отпираю дверь школьного здания. Мне наплевать, что они околачиваются на школьной территории после закрытия, но камеры все фиксируют, и мне нужно сделать вид, что я приказал им идти домой.

— Хорошего лета! — напевает одна из них, вслед раздается смех.

— Мы никому не расскажем, мистер Йегер, если и вы тоже, — дразнит другая.

Шагнув внутрь, я захлопываю дверь.Мистер Йегер.До сих пор звучит непривычно, будто я влип в неприятности, а не занимаю уважаемую должность.

Меня окутывают тишина и мрак, и я на секунду закрываю глаза, погружаясь в мир, который принадлежит только мне. По крайней мере, в это время суток.

Пусть я никогда и не ходил на игры Лив, пока она здесь училась, я чертовски люблю это место. Я иду вперед — по одному коридору, потом по другому, позволяя взгляду блуждать сквозь стекла классных дверей и скользить по стенам, увешанным рамками с фотографиями престижных выпускников. Есть что-то особенное в школе, чего я не понимал еще пару лет назад. Книги, полные слов и идей, компьютеры с их программами и быстрыми технологиями, парты с дневниками, шкафчики с секретами, крадеными вещицами и тайными фляжками... Здесь все такое личное. Даже более личное, чем дома, ведь мы не прячем свой стыд на виду у тех, кто нас любит. Мы прячем иголки в стогах сена. В этом месте произошло столько всего, и я бы с куда большим удовольствием послушал эти чертовы стены, чем стены любого дома.

Я иду вдоль атриума, расположенного в самом центре школы и засаженного деревьями, цветами и пальмами, которые покачиваются на свежем ветерке, проникающем сквозь открытую крышу высоко наверху. Красная плитка подо мной выметена от обычных лепестков и листьев; готические арки и колонны вокруг квадратного двора словно плывут в тенях облаков, проплывающих над луной.

Направляясь прямо к лестнице, я хватаюсь за перила и скашиваю глаза влево. У следующего угла атриума вырисовываются четыре силуэта.

Сердце колотится в груди, я замираю, вглядываясь в их темные фигуры. Хоть лиц не разглядеть и даже цвет костюмов не угадать, они уже заметили меня и целенаправленно движутся в мою сторону.

Я скольжу взглядом по каждому мужчине: один подносит руку к рту, словно ковыряет зубочисткой, другой постукивает сигаретой, третий просто стоит, а четвертый идет прямо на меня, засунув руки в карманы.

Понятия не имею, кто они такие, но вырастая в Бэе, усваиваешь одно: мужчинам, чьи туфли так блестят, привычно расхаживать, где им вздумается. Пусть даже эти туфли — чертовски уродливы.

Не обращая внимания, я взлетаю по ступенькам, преодолевая их по две за раз, и поднимаюсь на второй этаж. Пройдя через незапертую дверь в кабинет 244, я не включаю свет и направляюсь к своему столу. Я не трогаю компьютер. Не включаю музыку. Просто открываю ящик, достаю из кармана телефон и бросаю внутрь. Закрыв его, я упираюсь кулаками в столешницу и склоняю голову, выпуская из легких долгий выдох.

Четыре года назад мой старший брат влюбился, и после этого наша жизнь уже никогда не была прежней. Семья Йегер наконец начала вести диалог, ведь пока мы не придумали, как сделать Бэй слишком ценным для Сент-Кармена, чтобы они могли его забрать, нам пришлось самим стать ценными.

Указания Мейкона были четкими.Переходим в наступление.Мы должны стратегически занять влиятельные позиции по всему Сент-Кармену.

Один из нас станет копом. Другой — членом городского совета. Третий — учителем, а четвертый — риелтором.

Еще один возьмет под контроль распределение алкоголя, а другой нанесет Саноа-Бэй на карту соцсетей. Ну так, на всякий случай, если нам потребуется усилить давление на наше сообщество.

И тогда один...

Я качаю головой, не в силах сдержать улыбку.

Ну, один будет...

Блять, я даже

Так что да, это охватило практически всех. Пятеро братьев, одна сестра, одна жена и Клэй, девушка моей сестры — теперь уже невеста, — которая будет хоронить мертвецов. Еще одна незаменимая должность в общине. Она изучала похоронное дело.

Я-то был уверен, что стану копом или тем, кто держит под контролем алкоголь, но бесконечные поиски Армисвятой материдля его пятилетнего сына заставили Мейкона решить, что ему лучше не крутиться среди преимущественно женского преподавательского состава Сент-Кармена. Трейс с Лив не собирались отказываться от своих мечтаний, а у меня их отроду не было, так что...

Хотя в двадцать пять лет и правда приятно иметь нормальную карьеру. Возраст моих братьев и сестер варьируется от тридцати пяти до двадцати двух, и каждый из нас живет в доме, который наши предки построили там, в Бэе. Здорово иметь это личное пространство и чувствовать себя королем в этом конкретном замке.

И черт возьми, я им и являюсь. Проработав учителем ровно год, я с радостью ухватился за предложение преподавать еще и в летней школе. Мне здесь нравится.

— Привет.

Я поднимаю голову и замечаю в дверном проеме мужчину.

Кровь приливает к голове, шумит в ушах, и я больше не слышу гула кондиционеров, глядя в самые темно-синие глаза, какие мне только доводилось видеть. В те самые, которых я не видел четыре долгих года.

Конечно, с такого расстояния их цвет не разглядишь, но в темноте они выглядят точно так же, как прежде.

Прислонившись плечом к косяку и засунув руку в карман, он смотрит на меня из-под золотисто-русых бровей, чуть более темных, чем его волосы.

Я впиваюсь костяшками пальцев в стол.

Стоило догадаться, что он был одним из тех парней в костюмах внизу. Я знал, что рано или поздно он объявится. Прошло четыре года. К этому моменту он уже должен был закончить колледж.

Приподнявшись и выпрямив спину, я пока не могу понять, остался ли я по-прежнему выше ростом.

Каллум Эймс криво улыбается.

— Честно говоря, я думал, ты вцепишься мне в горло, — говорит он, добавляя себе под нос: — Снова.

Я перелистываю страницу ежедневника на новую неделю.

— Но мы же не можем вечно избегать друг друга...

Его подбородок чуть опускается, взгляд все так же прикован ко мне.

— Нет.

А ведь я и правда не смогу избегать его. Он выпускник академии Мэримаунт, где я теперь работаю.

И то сборище в духе псевдо «Черепа и костей», которое я прервал внизу, несомненно, было собранием Министерства. Теперь, когда Каллум закончил учебу, он, надо полагать, займет свое место среди прочих спонсоров — и, возможно, попечительского совета, — которые на самом деле решают, кто будет учить их детей и чему именно их научат.

И кто вообще учится в этой школе.

Членов совета множество — все бывшие выпускники из разных поколений, но большинство к началу лета уже уезжает из города, а остальные ограничиваются лишь пожертвованиями да редкими голосами на голосованиях. Куда активнее себя ведут молодые парни, опьяненные новообретенной властью.

И это исключительно мужчины, ни одной женщины, хотя школа смешанная. Так повелось больше ста лет назад, а в Сент-Кармене чтут традиции.

Они собираются, когда возникают какие-то вопросы для обсуждения или нужно принять решения относительно школьного уклада. Преподаватели, приемная комиссия, строительство, ремонт, пиар, учебная программа...

Но это место никогда не было чисто учебным заведением. Это королевство, которое удерживает молодежь в привычных для их родителей кругах общения, создавая паутину связей, к которым студенты смогут обратиться в будущем ради своей карьеры — в финансах или политике.

Его появление здесь не стало сюрпризом. Мы ждали чего-то подобного, когда строили свои планы.

И все же мне приходится силой замедлять дыхание, чтобы он его не услышал. Он изменился.

Я скольжу взглядом по его фигуре, замечая ставшую шире грудь, чертовски безупречный крой темно-синей рубашки и черного костюма-тройки.

Он тоже изучает меня, и мне кажется, я даже улавливаю блеск в его глазах, когда он замечает машинное масло на моих белых рукавах и несколько темных пятен на предплечьях.От меня никогда не отмыть этот проклятый Бэй.

Наконец он отворачивается, резко втягивая носом воздух и оглядывая мой класс.

— Сводная сестра говорит, что просто обожает этот кабинет. — Он отталкивается от косяка, жестом показывая на дверь. — Можно войти?

Пошел ты на хуй.

Впрочем, вслух я этого не произношу. Пока что. По сути, он мой босс. Да и весь этот город — тоже.

Пройдя в дальнюю часть класса, он изучает тихий угол в уголке, который Крисджен обставила потертым кожаным диваном и подушками, слегка скрытыми от моего взгляда за книжными полками. На полу лежит ковер, на стенах — картины, и зеленый цветок. Я бы предпочел повесить мишень для дартса или поставить игровой автомат, чтобы ученики могли выпустить пар, но им почему-то нравится, что этот кабинет похож на библиотеку в стиле «темной академии», и я сам не знаю, почему мне нравится, что им это нравится.

Его сводная сестра окончила школу пару лет назад — училась заочно, онлайн, — но до сих пор проводит здесь дни, «помогая» мне.

По правде говоря, она просто прячется. Я смеряю его взглядом с ног до головы, гадая, прячется ли она от него так же, как от собственного отца.

Он поворачивает ко мне голову.

— Что она здесь делает целыми днями?

— Спроси у нее.

— Я спрашиваю у тебя.

А уж с кем-кем, а с ним я в последнюю очередь собираюсь её обсуждать.

— Я не могу объяснить что-то за нее.

Я делаю глоток двухдневного бурбона, замаскированного под кофе в кружке, которую я оставил на столе в пятницу после ухода учеников.

— Анна-Кэтрин...

Глаза Каллума темнеют оттого, что я использую ее новое имя.

— ...живет в мире, которого никто больше не видит, — договариваю я.

Может, он думает, что я ее трахаю, но я не сплю с теми, кто мне нравится.

Он качает головой, проходя мимо ее любимого места.

— Нет, — говорит он.

И это все, что он думает? Едва ли он потратил хоть секунду на то, чтобы попытаться понять ее.

Но затем он добавляет:

— Должно быть, она чувствует себя здесь в безопасности, раз продолжает сюда возвращаться.

Я уже хочу прищуриться, но вовремя останавливаюсь, сохраняя бесстрастное лицо.

Он прогуливается по классу, разглядывая фотографии на стенах, стопки книг на подоконниках и мраморные бюсты сильных, достойных мужей, какими ему самому никогда не стать. Мне бы хотелось знать, останется ли он здесь на всё лето или смотается, как остальные. Это помогло бы окончательно определиться с планами.

Но спрашивать его о чем-либо я не собираюсь.

— Что это? — он указывает на фарфоровую статуэтку двух мужчин.

Я бросаю на нее взгляд.

— Сенека, философ, — говорю я ему. — И его ученик Нерон.

Он снова изучает скульптуру, криво улыбаясь мне в ответ.

— Нерон не выглядит увлеченным уроком.

Двое мужчин сидят рядом: старый философ на лавке, а Нерон — на чем-то вроде тронного кресла, ссутулившись, нахмурившись и сжав кулаки.

— Еще бы, — отвечаю я Каллуму. — Он думает: «Погоди, вот стану императором...»

«Погоди, вот я вернусь, Йегер».

«Погоди, вот я приберу всё к рукам».

«Погодите...»

— Почему именно она?

— Мне нравится Сенека.

Я ставлю кружку на стол, глядя на философа, который всё еще пытается достучаться до своего ученика, постепенно осознавая всю тщетность попыток.

— Он был мудр, но не идеален. Рим соблазнил его — богатство, власть и положение при будущем императоре. Он один из немногих философов, которых я по-настоящему уважаю, потому что он совершал ошибки, а я не доверяю тем, кто их не делает.

Или тем, кто пытается их прятать.

— И поскольку я тоже учитель, — добавляю я пониженным голосом, опускаясь на стул за столом, — мне нужно напоминание о том, что бывает, когда воспитание оказывается бессильно перед природой.

Я вовсе не ангел и становиться им не собираюсь, но по крайней мере я не банален, не избалован и меня трудно забыть.

Блеск вспыхивает в синих, грозовых глазах Каллума, и я замечаю крошечный шрам в уголке его глаза, прямо над скулой. Мелкий, но я отлично помню, как заставил его кровоточить здесь четыре года назад.

Он медленно идет ко мне, и я позволяю ему приблизиться, не отступая. Я не доставлю ему удовольствия, показывая, что избегаю его.

Но ровно в тот момент, когда он заходит мне за спину — прямо между мной и классной доской, — я замечаю силуэты в обеих дверях моего класса. В ту, что слева от моего стола, и во вторую, через которую я вошел пару минут назад.

Мгновение — и руки Каллума обхватывают мои предплечья, скользят к запястьям и прижимают мои руки к столу.

Я сжимаю кулаки, сопротивляясь, но темные фигуры в проемах надвигаются, а я отказываюсь поворачивать голову, чтобы посмотреть, кто там. Впрочем, и так могу угадать. Майло Прайс. Джером Уотсон. Винсент Ло.

Каллум наклоняется к моему уху:

— Ты прав.

Я исподлобья смотрю прямо перед собой.

— Сенека был соблазнен Римом, — шепчет он мне на ухо. — О, ему там нравилось. Готов поспорить, он обожал патрицианских шлюх, м?

Чувствую, как по венам бежит ярость, но мой пульс частит совсем не так, как час назад на постели миссис Колдвелл. Внезапно я понимаю, что сам не знаю, чего ожидал после долгих лет подготовки к его возвращению, но чертовски рад, что мы не собираемся играть в вежливость.

Каллум продолжает:

— Но его главной ошибкой была попытка уйти. — Его горячее дыхание обжигает мою кожу. — Никто не уходит от Нерона.

Я невольно кривлю губы в усмешке.

— Ты когда-нибудь видел настоящую скульптуру в Мадриде? — спрашивает он меня.

Я снова сжимаю челюсти. Он прекрасно знал, что это за статуя, когда задавал свой чертов вопрос.

— Художник так и не создал ее финальную версию, — говорит он мне. — Это был гипсовый слепок. Впрочем, прекрасный. Настоящий урок того, как передать целые отношения через один лишь язык... тел.

Мой взгляд инстинктивно падает на его пальцы, сжимающие мои запястья.

Целые отношения...

— Дело вовсе не в воспитании или природе, Даллас, — дразнит он меня. — Сенека породил Нерона. Марк Аврелий выпустил на свободу Коммода. Великий царь Давид и его порочное семя. — Его губы касаются моего уха. — Великие мужи производят на свет худших сыновей — и учеников, — потому что, если им не удается выбраться из тени своего учителя, им приходится превзойти его в кошмарах.

И к моему собственному омерзению, по моим рукам пробегают мурашки.

Я никакой не великий муж.

И я не учил тебя всему, что знаю, засранец ты мелкий.

Он втягивает носом воздух, впитывая мой запах.

— Рад тебя видеть.

Отпустив меня, он обходит мой стол, сунув руку в карман, и направляется к выходу.

Но прежде чем он уходит, я бросаю вслед:

— Нерон, может, и приказал Сенеке покончить с собой, — предупреждаю я, — но умереть оказалось не так-то просто.

Каллум поворачивает голову через плечо, и чувство дежавю ударяет меня под дых, заставляя осечься.

Вместо того чтобы ответить новой угрозой, он просто улыбается. Широко. Белые зубы сверкают, как у счастливого ребенка в лавке сладостей.

Да и Нерон пережил своего учителя ненадолго.

— Никогда бы не подумал, что твоего отца окажется проще заставить страдать, — дразню я.

Его глаза весело искрятся.

— Но, Даллас... — шепчет он. — Отец Нерона не был рядом, чтобы его остановить.

Мои легкие судорожно сжимаются, воздуха катастрофически не хватает. Отец Нерона умер, когда тот был ребенком, и он убил свою мать. Мать Каллума умерла, когда он был ребенком, и...

Я с силой сглатываю подступивший к горлу ком. У него есть планы, которые выходят далеко за рамки личных счетов со мной.

Каллум уходит, его шайка исчезает вместе с ним, а я беру свою кофейную чашку и выливаю бурбон прямо в

Мне понадобится ясная голова.

Посмотрим, чему ты научился, Каллум Эймс.

Глава 2

Каллум

Воротник прилипает к шее, галстук душит всё сильнее. Хочется ослабить его, расстегнуть верхнюю пуговицу, но они решат, что я раздражен из-за него, а не из-за проклятой жары.

Чертовски жарко. Мог бы просто подождать до осени. Провести заслуженное время за границей после всего, через что я прошел за последние четыре года, но я отбыл свой срок, ожидая новой встречи с ним.

К тому же... если половина города еще не уехала, то скоро уедет. Мэр уже смылся в свой летний дом в штате Мэн, а полиция тоже начнет уходить в отпуска по очереди. Идеально. Все эти пустые особняки Сент-Кармена...Болотным Крысамбудет слишком сложно удержаться. Так всегда бывает.

Мне плевать, насколько организованными они стали — заасфальтировали свои грунтовые дороги, построили школу и пристроили себя на приличные должности. Они всё те же «Шестерки Тристы». Сироты Акселя и Тристы Йегер.

Преступники. Смутьяны.

— Он выглядит сдержаннее, чем я помню, — задумчиво произносит Майло.

Он встречается со мной взглядом с сиденья напротив в лимузине, и я машинально отмечаю шрам на его лице, оставленный Клеем Коллинзом еще в старшей школе. Гораздо длиннее и толще того, что достался мне в ту же ночь.

Я никогда не рассказывал друзьям о своем прошлом с Далласом, но тем летом в старшей школе — целый месяц — я особо и не скрывал, что провожу с ним время. Я прекрасно знал, куда ухожу все те ночи и в тот дождливый полдень, и никто не мог меня остановить.

Прелесть богатых друзей в том, что они обязаны хранить молчание, если рассчитывают на то же в ответ.

Джером рядом с ним вздыхает:

— Нет, он просто поумнел. Мужчина понимает, что для всего есть свое время и место. Когда-нибудь и ты до этого дорастешь.

Майло хохочет:

— Пошел ты.

Джером Уотсон старше нас больше чем на десять лет, но у него до сих пор ни жены, ни детей, так что он прекрасно вписывается в компанию холостяков.

Мы все сидим на задних сиденьях: мы с Винсентом лицом к водителю, который плавно ведет машину через город, увозя нас от школы к «Фокс-Хилл». Почти час ночи, но до опоздания нам далеко.

Глядя в окно, я сжимаю пальцы на штанине, чувствуя, как сердце колотится в груди.

Мои ладони до сих пор покалывает — этого не происходило с тех пор, как я прикасался к нему. Я всё еще чувствую, как мои пальцы смыкались на его запястьях, вспоминая время, когда всё было наоборот.

Я закрываю глаза на секунду. Потом на две. Майло прав. Даллас Йегер никогда не был рабом своего темперамента, в отличие от его брата Айрона.

Но я чувствовал его пульс под кожей. Снаружи он, может, и умеет скрывать эмоции, но внутри — нет.

Конечно, он не дурак. Мало того, что теперь я могу добиться его увольнения, он еще и не хочет повторять ошибки брата. Он выберет подходящий момент и сделает так, чтобы оно того стоило.

Пять лет назад он связывал меня по рукам и ногам, а год спустя стер в порошок последние крохи моего самоуважения, и выбить его наконец из себя будет чертовски приятно.

Черт, это будет простоневероятноприятно. Я облизываю губы, до сих чувствуя вкус кожи рядом с его ухом.

— Какого черта он вообще получил место преподавателя в нашей альма-матер? — Майло ерзает на сиденье, переглядываясь то с Джеромом, то со мной. — Словно совет директоров не знал, что эти долбаные Йегеры — неотесанная нищая шваль, у которой все понятия о культуре сводятся к пирамидам из пивных банок.

— Потому что они играли в шахматы, пока мы резались в шашки, — отвечаю я, наконец глядя другу прямо в глаза. — Отец Билл крестил Далласа.

Его взгляд тускнеет; все в машине прекрасно знают, что отец Билл — священник в академии Мэримаунт и служит там уже тридцать пять лет.

— Он крестил их всех, — продолжаю я. — А Крисджен нынче заседает в городском совете. И склад Трейса поставляет алкоголь для «Фокс-Хилл», у которого со многими попечителями Мэримаунта одни и те же лица в советах директоров.

Этот долбаный список можно продолжать бесконечно. Мэримаунт наняла Далласа вести курс философии год назад, хотя они могли взять кого угодно. Доктора наук, пожилого профессора на заслуженном отдыхе или хотя бы кого-то с солидным опытом. Но нет, место досталось парню с одной лишь степенью бакалавра, чьи приоритеты сводятся к траху, дыханию и еде — именно в таком порядке.

Йегеры влиятельны как никогда.

— За последние четыре года многое изменилось, — заявляю я друзьям, выразительно глядя на Майло. — И Даллас не пьет пиво из банок.

Просто к сведению...

— Он умен, — замечает Джером.

Я перевожу на него взгляд.

— И сообразителен.

Мы можем сколько угодно тешить свое самолюбие шуточками о том, что Йегеры — неандертальская шпана, но они удерживали свою землю пятьсот лет отнюдь не одной лишь силой.

У Далласа, может, и не было подходящего академического бэкграунда для этой работы, но количество студентов, записавшихся на его курс на осень, за год выросло вдвое.

— Но... — подает голос сидящий рядом со мной Винсент, — разве гуманитарные и художественные дисциплины сейчас не спонсируют меценаты?

Я киваю, слегка улыбаясь.

— Ага.

Салон машины наполняется тихим смехом, потому что класс Далласа — предмет необязательный, в отличие от математики или естественных наук, и его зарплату покрывают доноры из числа выпускников.

Мы.

Мы можем решить, что этот курс бесполезен, и перенаправить деньги на спортзал, поездку для старшеклассников или чертовы биде во все туалеты.

Но я этого делать не стану. Я не хочу, чтобы он исчез.

Я не хочу, чтобы он боролся за выживание.

Я просто хочу, чтобы он был в ловушке — желательно в той же комнате, что и я.

— Они захотят отомстить за то, что мы сделали с Лив, — напоминаю я.

— За то, что мы пытались сделать, —

Мы с ним учились в старшей школе вместе с сестрой Далласа, и всю свою злость на него я выместил на ней. Не то чтобы я этим гордился, но своего я добился — привлек его внимание.

Майло всем заявляет:

— Мейкон мой.

— Мейкон Йегер мой, — парирует Джером.

Я качаю головой на обоих. Крисджен Конрой в старшей школе встречалась с Майло, а когда она его бросила, ее захотел Джером Уотсон. К сожалению, старший брат Далласа, бывший морпех с самым отвратительным характером на свете, влюбился первым. Джером до сих пор кипит от злости, а Майло бесится лишь потому, что Мейкон отметелил его так знатно, что он наконец решил: в колледже ему будет безопаснее.

Их взгляды устремляются на меня, словно они ждут, что у меня тоже есть какие-то планы на его счет, но Мейкона они могут оставить себе. Мой выбор они знают.

Машина останавливается перед крутым подъемом, взбираясь на длинный холм, и мне даже не нужно смотреть по сторонам, чтобы понять — мы приехали в загородный клуб.

— Нам стоит смотаться на пару недель куда-нибудь, — Майло обводит всех взглядом. — Когда вернемся, как раз разразится пара штормов, и можно будет приступить к делам.

Машина проезжает мимо клуба, огибает ресторан с внутренним двориком и направляется к спорткомплексу.

Я качаю головой.

— Я уже знаю, что буду делать.

— Поделишься? — подначивает Майло.

— Нет. — Я бросаю на него кривую усмешку, пока мы останавливаемся у боковой двери одинокого кирпичного здания рядом с полем для гольфа. — Ты трепешь языком как последняя шлюха, когда напьешься.

Все хохочут, а Майло злобно оскаливается. Он знает, что это правда. Он и сам скоро все узнает, но я не хочу, чтобы он растрепал все сегодня вечером, как только всеобщее внимание начнет тешить его спесь.

Водитель открывает нам дверь.

— А ты никуда не едешь, — бросаю я Майло, вылезая из машины.

У Йегеров в Саноа-Бэй целая армия, и мне она тоже нужна.

Подойдя к стальной коричневой двери с обычной круглой ручкой — точь-в-точь как на любой подсобке, — я открываю ее и веду группу вниз по тусклой лестнице. Ступени укрыты темным ковром, на черных стенах мерцают маленькие лампочки-огоньки, и за нашими спинами с глухим стуком захлопывается дверь, когда я останавливаюсь у входа в самом низу.

Откинув крышку кодового замка, я вбиваю десятизначный пароль и прикладываю палец к сканеру. Любая пара из Сент-Кармена, уплатившая ежегодный клубный взнос (успешная уплата которого лишь доказывает, что ты принадлежишь к этой тусовке), получает доступ в «Комнату Вулфа». За небольшую доплату туда же пускают подросших сыновей старше двадцати одного года, если родители не против. Дочерей — официально нет. По крайней мере, пока они не станут женами.

Но неофициально? Совершенно другая история. Я щелчком захлопываю крышку панели, разминая шею до хруста.

Дверь отворяется.

Молодая женщина в тесном черном платье без рукавов и с идеально прямыми каштановыми волосами улыбается нам:

— Добрый вечер, джентльмены.

Мы шагаем в прихожую: справа небольшой круглый стол, в центре — поднос с графином и бокалами. Стены заставлены полками и экранами, а искусственный камин бросает в комнату свет без тепла.

— Могу я забрать пиджаки? — спрашивает она.

К нам подходит еще одна девушка, и Майло с Винсентом снимают пиджаки, отдавая их сотрудницам. Из прихожей расходятся четыре двери, но я смотрю только на ту, что прямо перед нами.

— Как ассортимент на сегодня? — спрашивает Майло.

Рыжая девушка по имени Мэй одаривает его улыбкой через плечо, вешая его пальто.

— Некоторые дамы отложили летние поездки только для того, чтобы поприветствовать вас, молодые люди, дома.

— Уууф, — Майло едва ли не подпрыгивает на месте.

В последний раз мы были здесь все вместе четыре года назад. Тогда сестра Далласа была в наших руках, и Даллас решил преподать мне в ту ночь урок.

Тонкий шрам, похожий на сорвавшуюся из левого глаза слезу длиной в дюйм, покалывает.

В ту ночь я тоже начал играть в шахматы.

Сократив расстояние до двери впереди, я открываю ее, и под музыку мы с друзьями входим внутрь.

Дверь прихожей закрывается, нас поглощает темнота, а по всему клубу мерцают синие, пурпурные и розовые огни. В воздухе гремит трек Enemy, смех, приветственные возгласы и стоны едва слышны под музыку. Стены усеяны нишами — в каждой небольшой стол и мягкие скамьи, но света нет. Чуть больше уединения для тех, кто его предпочитает.

Майло уходит в сторону, останавливаясь у края одной из трех возвышений в зале, на каждом из которых стоит шест и женщина с заведенными и связанными над головой руками. Обычно это жены, которые позволяют на себя смотреть, но не трогать. По крайней мере, пока они сами не будут готовы.

Повсюду расставлены диваны, на которых парочки пьют, смеются и болтают, а другие предаются утехам прямо на виду. Две женщины — одну из них я узнаю, это доктор Эйнсли — верхом на другой женщине на черном бархатном диване, пока их мужья наблюдают за этим.

Джером тоже удаляется, касаясь лица чьей-то новой молодой жены, а я прохожу мимо столика, где какому-то мужчине явно делает минет невидимая женщина — или мужчина, — спрятавшись под столом, за которым он сидит.

Мужчины толпятся вокруг дивана в одной из ниш, наблюдая, как миссис Тейлор мастурбирует с фаллоимитатором.

Кое-кто носит маски — популярны кукольные и карнавальные, — но это для застенчивых. В конце концов, куда веселее знать, кого именно ты трахаешь. Это делает случайные встречи в церкви или на детском дне рождения куда более захватывающими.

К тому времени, как я замечаю отца, все остальные уже рассредоточились — Майло вовсю трахает в рот официантку, которая, судя по всему, привыкла уступать требованиям, не входящим в ее должностные инструкции. Ему нравится именно подавлять.

Я опускаюсь на скамью напротив отца в нише с идеальным обзором на Митчелла Кенмонта, у которого на коленях сидит жена его собственного сына в позе обратной наездницы. На ней маска, но он-то наверняка знает, кто она. Ни у кого больше нет таких длинных, густых рыжих

Повернувшись к отцу, я смотрю, как он стучит по двум планшетам, установленным на подставках — прямо как мониторы на рабочем столе.

Он делает глоток своего напитка.

— Как ты вообще можешь здесь работать? — спрашиваю я.

В воздухе, где вместо кислорода разливаются запах человеческого пота и испарения искусственного тумана, я бы просто не смог сохранить ясную голову.

— Это называется дисциплина. — Он не отрывает глаз от экранов. — Успешный мужчина должен уметь концентрироваться где угодно.

Полагаю, все зависит от того, что именно он вкладывает в понятие успеха. У Гаррета Эймса два распавшихся брака, падчерица, которая не может смотреть на него без желания размозжить себе голову о стенку, и сын, который заколотит его в сосновый ящик с самой дешевой могильной плитой, какую только удастся отыскать, как только он подохнет. Уверен, у него по всему миру бегает еще парочка отпрысков, которых он в упор не признает.

Ничто из этого не кажется мне успехом.

Переведя взгляд на царящую вокруг вечеринку, я смотрю поверх всех этих лиц вглубь коридоров и комнат, где творится куда более грязное дерьмо. Я бывал здесь всего пару раз, но сомневаюсь, что атмосфера стала менее извращенной.

— Кто нынче в фаворитках из общего помета? — завожу я разговор.

— О, сегодня она тебе уже не светит. — Он поднимает на меня глаза, делая очередной глоток. — Полсотни мужиков уже успели покатать ее с ветерком.

Какого черта.

Он смеется, а я просто опускаю глаза, делая вид, что стряхиваю что-то с костюма. Это должно меня возбудить? Это возбуждает его самого?

Но я и так знаю ответ. Все это вовсе не про секс. «Комната Вулфа» создана ради власти, но что еще важнее — она существует для того, чтобы завести тех, кто разучился чувствовать хоть что-то.

Для меня никогда не было загадкой, почему моя мать получила передозировку таблетками, когда мне было восемь. Наверное, ей нужно было обдолбаться просто для того, чтобы войти сюда с ним. Еще пара доз — и настроение появится для чего угодно.

До тех пор, пока не наступит отрезвляющее утро понедельника, разумеется.

Впрочем, отдам ей должное. Пока она держалась, она была хорошей мамой.

Моя мачеха перестала сюда ходить много лет назад.

Откинув планшеты в сторону, отец презрительно бросает:

— К чему этот фарс? Тебе наплевать, кто там у нас новая подстилка. Я прекрасно знаю, что тебе нравится, а что нет.

Я склоняю голову набок:

— Ты ведь думал, что я не уеду из Сент-Кармена. Думал, буду жить за твой счет до конца дней. Думал, не переживу Пенсильванский университет. Думал, спущу деньги матери.

Бла-бла-бла.

— Но я уехал. — Я удерживаю его темно-синий взгляд. — Окончил учебу с предложениями о работе в Нью-Йорке, Цюрихе и Шанхае и приумножил оставленные ею деньги вдвое, так что давай сойдемся на том, что все, что ты на самом деле знаешь обо мне — это то, что я твой сын.

Может, мне здесь даже понравится и я буду развлекаться куда лучше него, но мои развлечения — это мое долбаное личное дело.

Он медленно кивает, а седеющие виски его черных волос отливают в тусклом свете пурпурным, розовым и синим, пока он подзывает пальцем официантку.

— Пожалуй, справедливо, — бросает он. — Наступили новые времена.

Высокая женщина в черном жилете и черной мини-юбке приносит два стакана со льдом и бутылку водки.

Я качаю головой:

— Я не останусь.

Не настолько долго, чтобы допить бокал.

— Но я хочу, чтобы ты остался, — произносит он тоном, который кому-то покажется игривым, но для меня это чистая угроза.

Она ставит передо мной стакан, и я смотрю на двойную порцию водки.

У меня нет проблем с зависимостью, как у моей матери, но я не готов терять рассудок в этом месте. По крайней мере, не сейчас.

Я сдвигаю стакан обратно к нему.

Он медленно толкает его к моим пальцам, глядя на меня без единого моргания.

— Ты должен хотя бы попробовать. — Он делает глоток из своего бокала. — Девон Ло привез ее для нас из России. Одна из последних партий с оригинального сибирского завода, перед тем как производство перенесли за границу.

Мне плевать. Он может выпить этот стакан дерьма стоимостью в тысячу баксов сам.

Но я хочу уйти, и я хочу, чтобы он знал: мне здесь самое место. Я справлюсь с чем угодно.

Откинув голову, я опрокидываю порцию водки одним глотком. Обжигающе холодный, чистый алкоголь огнем прокатывается по горлу.

Его губы трогает легкая улыбка, прежде чем он делает еще один глоток. Тепло разливается в желудке, от одного этого вкуса мои мышцы расслабляются, а дыхание замедляется.

— Если ты принесешь этой семье денег, — продолжает он, — можешь трахать здесь кого угодно, идет?

Да, вот только не в реальном мире.

Для него не секрет, что женщины меня не привлекают, но жениться на одной из них все равно придется. Я всегда это знал и вполне с этим смирился.

Я отодвигаю пустой стакан.

— Ава едет с тобой в Аспен?

— С чего бы? — Он покачивает стакан, позвякивая кубиками льда. — Хочешь побыть в доме один?

Они с мачехой редко появляются вместе в одном месте, но ей наверняка захочется сбежать от жары, как и ему. Ее присутствие никак не помешает его интрижкам, ведь для этого он использует отельные номера и квартиры.

Подавшись вперед, я говорю ему:

— Я хочу забрать Софию себе.

Его глаза вспыхивают, и я чувствую, как на губах играет ухмылка. Он почти выглядит впечатленным.

Моя сводная сестра на два года младше меня, и нет ни единой причины, почему он стал бы мне отказывать. С ней он уже закончил.

— Что ж, чтоб я сдох. — Его взгляд падает на стакан, пока он пытается сдержать возбуждение. — И как это мне самому в голову не пришло?

Он сдавленно смеется, допивая свой напиток, берет бутылку

Я качаю головой, собираясь встать.

— Нет.

Он останавливает меня:

— Только глоток.

Я пронзаю его тяжелым взглядом.

А затем хватаю стакан и снова опрокидываю его одним глотком.

Стукнув стаканом о стол, я слышу его смех — достаточно громкий, чтобы привлечь внимание окружающих.

Ублюдок.

— Люблю в тебе то, что ты не пасуешь перед вызовом, — воркует он, кивая на мое лицо. — Значит, этот шрам получит то, чего заслуживает.

Еще как получит. Я поднимаюсь, застегивая пиджак, и он тоже встает. Забирая свои планшеты, он протягивает их распорядительнице.

— Спрячешь это для меня, малышка?

Она кивает, он бросает на меня прощальный взгляд, и я вижу, как он присоединяется к Митчеллу Кенмонту на диване.

Двадцать секунд спустя я снова оказываюсь снаружи, залезая в машину. Остальные могут найти способ добраться домой сами, а две двойные порции водки так сильно разогрели мне кровь, что я либо убью его сейчас же, либо оттрахаю кого-то, кого уже поимели шестеро парней.

Мы мгновенно проезжаем через ворота отцовского дома, и я смотрю наверх: во всех окнах темно, лишь в прихожей тускло горит люстра.

Барнс открывает дверцу машины, и я вылезаю.

— Увидимся в девять, — напоминаю я ему.

— В девять, сэр.

Отперев входную дверь, я шагаю внутрь и быстро вбиваю код на панели охраны. Я иду в центр прихожей, поднимаю глаза и прислушиваюсь к дому.

Тишина. София спит. Ава говорила, что сейчас ее график стал предсказуемым.

Я бреду на кухню, минуя начатый ею пазл на большом кухонном острове, и достаю из холодильника бутылку воды. Стою там, осушая ее до дна, и радуюсь этой тишине. С тех пор как я вернулся два дня назад, все шло кувырком. Отец присутствовал на моем выпуске, и я полетел обратно с ним на одном самолете, прямо домой. Ава осталась здесь с дочерью.

Анна-Кэтрин...

Даллас знает ее под этим именем, а не под тем, что ей дали при рождении.

Блять.Меня это выбило из колеи там, в школе, но это даже хорошо, что она к нему привязалась. Мало кто зовет ее Анной-Кэтрин.

Будет легче сделать больно.

Начало — завтра.

Бросив пустую стеклянную бутылку на кухонный остров, я вылетаю из кухни и поднимаюсь по лестнице. Я останавливаюсь у ее комнаты, сжимаю ручку и на секунду колеблюсь, прежде чем повернуть ее. Тусклый свет из коридора ложится полосой на пол, и я вижу свою сводную сестру под простыней в ее белоснежной комнате. Потолочный вентилятор колышет полог балдахина, и я отчетливо замечаю крошечный белый бантик на ее каштановой макушке. Когда ей было двенадцать, а мне четырнадцать, она тайком курила со мной. Теперь же она ведет себя так, будто начисто об этом забыла.

— Он ведь любит тебя, да? — спрашиваю я, но тише, чем нужно, чтобы она услышала.

Точно так же, как и говорил Даллас, моя сводная сестра живет в мире, которого больше никто не видит. Впрочем, так было не всегда. Когда-то София-Кэтрин Бомонт была живой, красивой и дерзкой.

Теперь она живая и красивая, только прячется за маской ребенка. Люди, которых она любит, зовут ее теперь Аннушкой-Кэтрин.

У меня внутри все сжимается, когда я смотрю на ее розовые пальчики ног, выглядывающие из-под длинной ночной сорочки, и на ее роскошные длинные волосы с рыжеватым отливом в прядях.

— И как тут не влюбиться? — цежу я сквозь зубы.

Он никогда не защищал мои секреты и не позволял мне просто околачиваться рядом с ним целыми днями.

Совсем не так, как с ней.

— Каллум?

Я вздрагиваю, осознавая, что от скрежета зубов у меня ноет челюсть. Мачеха замирает на периферии моего зрения, и я тихо прикрываю дверь Софии.

Повернувшись к ней, я встречаюсь с ее встревоженным взглядом. Если бы только у нее хватило проницательности замечать, когда мой отец по ночам открывает дверь в комнату ее дочери.

Проскользнув мимо нее, я направляюсь в свою спальню, на ходу срывая галстук, а она следует за мной.

Я вваливаюсь в комнату, стягиваю часы и бросаю их на комод вместе с телефоном и кошельком.

Она останавливается в дверном проеме, но я опережаю ее вопросы:

— Поезжай с отцом в Аспен.

Я знаю, что она хочет поговорить, но мне абсолютно нечего ей сказать.

— Ты думаешь, этому ублюдку нужна моя компания?

— Тогда уезжай куда-нибудь еще. — Я бросаю на нее жесткий взгляд. — Мне нужно пространство.

— София...

— София остается со мной, — обрываю я ее.

Я расстегиваю жилет и снимаю пиджак.

— Почему?

Потому что Даллас к ней привязан. Она делает его уязвимым. А это может пригодиться.

— Потому что теперь о ней забочусь я, — бросаю я в ответ.

Пока я учился в колледже, она проходила лечение, но теперь, когда мы оба дома, она живет со мной.

Я расстегиваю рубашку, чувствуя на себе взгляд ее матери.

— Что ты задумал? — наседает она.

Я сужаю глаза и уверенным шагом иду к двери, заставляя ее отступить.

— Я собираюсь поставить некоторых людей на место и преуспеть там, где другие потерпели неудачу, — издевательски тяну я. — И заодно немного развлекусь. Мой отец в этом доме надолго не задержится.

А Йегерам не удержать свой Бэй к тому моменту, как я с ними закончу.

Я захлопываю перед ней дверь и сбрасываю одежду. У нее все равно нет выбора — ей приходится доверять мне.

Глава 3

Даллас

Сильные утренние ветры проносятся по лесу за моим окном, хлещут по пальмам и раскачивают ветви. Клочки серого горизонта пробиваются сквозь листву, но деревья и лесная подстилка все равно заслоняют весь вид.

Это было единственное, о чем я попросил Мейкона, когда мы делали ремонт в этом старом доме. Панорамное окно во всю стену в моей спальне на втором этаже. Такое, где можно сидеть на краешке кровати, как я сейчас, и просто погружаться в собственные мысли.

Он тогда просто кивнул. Так, словно

Может, я и хотел, чтобы он отказал. Это стало бы последним поводом покончить со всем этим раз и навсегда, но он согласился и целую неделю перестраивал стену, чтобы воплотить мою задумку. Наверное, это был его способ сказать, что он не хочет, чтобы я уходил.

Это задело меня сильнее, чем хотелось бы, потому что расположение старшего брата всегда давалось тяжело.

Оперевшись локтями о колени, я смотрю, как гнутся и раскачиваются пальмовые ветви, и хотя окно закрыто, я чувствую запах приближающейся бури. Впрочем, в этом-то вся и прелесть. Ждать неизбежного конца. Наркоманы любят не сам кайф. Они любят предвкушение. Сама реальность никогда не дотягивает до ожидания.

Ничто и никогда не дотягивает.

Каллум сунет свой нос куда не следует этим летом, и, возможно, даже попытается меня уволить, потому что он до боли предсказуем.

Но на что-то большее у него не хватит фантазии. Через неделю это наскучит, и годы подготовки к закреплению в Сент-Кармене окажутся полезными, но в конце концов... скучными. Золотой мальчик Сент-Кармена меня не удивит.

Я склоняю голову, разминая шею, пока в памяти всплывает сцена из вчерашнего вечера.

Ладно, возможно, он меня все-таки немного удивил.

Его никчемный отец — тоже его враг, но это единственный человек, перед которым Каллум готов прогнуться.

Каллум ведь пойдет и по его душу. Стоит ли его предупредить? Враг моего врага — мой друг, все дела?

Нет. Я хочу, чтобы Каллум остался. Я слишком долго этого ждал.

Я сжимаю кулаки, все еще ощущая его пальцы на своих запястьях, будто тугие наручники.

Одно могу сказать точно... я так до конца и не понял, что он собирается предпринять дальше. Можно, конечно, строить предположения — в конце концов, угрозы у моего уха прозвучали предельно ясно, — но эта его улыбка напоследок? Такая искренняя. Словно он вообще ни о чем не беспокоится и уже точно знает, чем все это закончится.

И он наверняка захочет призвать меня к ответу за тот небольшой шрам, что я оставил ему при нашей последней встрече.

Направившись к двери, я открываю ее и постукиваю пальцами по символу на стене, прежде чем шагнуть в коридор. Когда-то давно он сумел залезть мне в голову. Он говорил вещи, которые полностью захватили мое внимание, и другие, от которых хотелось убивать. Я обожаю эту злую ярость.

До тех пор, пока он не начал казаться кем-то, от кого нельзя просто так отмахнуться. Никому не позволено лезть мне под кожу.

Пересекая коридор, я заглядываю в мини-бар, который Крисджен попросила Мейкона установить во время пристройки новых комнат. Пространство наполняет аромат кофе, и я склоняюсь над раковиной, открывая кран и плеская в лицо холодную воду. От холода глаза мгновенно открываются, я хватаю полотенце и вытираюсь насухо.

Жена моего брата оказалась не совсем бесполезна. Эта комната была отличной идеей. Как же здорово не тащиться вниз за утренним кофе. То, что я проснулся и хожу по дому, еще не значит, что мне хочется проходить через обязательный ритуал «доброго утра» с каждым чертовым обитателем этого дома.

Здесь же стоит холодильник с водой и легкими закусками, а еще небольшой столик с четырьмя стульями. Просто потрясающе. Как джентльмены, мы можем напоить водой любого, кого притащили домой, и тут же выпроводить к чертовой матери через парадную дверь.

Не то чтобы я так делал. Я больше не привожу домой случайных партнерш. Мейкон был прав насчет этого. Посторонним нечего делать у нас в спальнях.

Налив чашку кофе, я иду по коридору и тихонько поворачиваю ручку последней двери справа.

Айрон лежит на животе, прикрытый до пояса светло-фиолетовой простыней, а одна его стопа свешивается с края кровати.

Я подхожу ближе, отпивая кофе и рассматривая его новые татуировки. Аллигатор в нижней левой части спины красовался там лет с семнадцати, и я кошусь на выцветшую пальму на его правом предплечье, дополненную географическими координатами Саноа-Бэй. Песочные часы со змеей, обвивающей их на боку шеи, прижатой к постели, я не вижу, но это тоже старая наколка. Такая есть у каждого из нас. Символ «Шестерки Тристы» — так все остальные называют нашу семью, когда хотят упомянуть нас скопом, а не по именам. Моя набита на плече, там, где рука переходит в сустав.

Однако за сорок четыре месяца, что брат провел за решеткой — потому что не умел держать язык за зубами и контролировать свой долбаный нрав с теми, кто его бесил, — он обзавелся еще несколькими. По спине спускается флаг семинолов, а над ним венцом красуется слово«НЕПОКОРЕННЫЙ». Вдоль левой руки вьется карта Кубы вперемешку с несколькими мелкими рисунками. Прошлой ночью я успел заметить гидроплан на правой стороне его груди, сигару на шее, парусник на внутренней стороне правого предплечья и Деву Гваделупскую на правом бицепсе. Я приподнимаю бровь, любуясь тем, как моя семья упорно игнорирует английские, французские и немецкие корни, выбирая вместо них семинольские и испанские. Именно это и видят в нас заносчивые снобы из Сент-Кармена, так что мы бьемся за то, что они в нас видят.

Сделав еще один глоток кофе, я нарочито громко прихлебываю, заставляя Айрона резко вскинуть голову и повернуть шею в мою сторону. Его грудь часто вздымается и опадает, зеленые глаза настороженно следят за мной.

Я смеюсь, и проходит пара секунд, прежде чем он опускает веки и тяжело выдыхает:

— Какого хрена?

Он переворачивается на спину, а я опираюсь ягодицами о край его нового письменного стола.

— Можешь расслабиться, — говорю я, все еще забавляясь. — Здесь тебе не нужно оглядываться по сторонам.

Не как в тюрьме.

Его черные волосы растрепаны и спутаны, сейчас они короче моих, и он просто тупо моргает, глядя в потолок.

Я прищуриваюсь:

— Никакого «пошел ты», — подначиваю я. — Ни утренней сигареты, ни следов помады на шее или...

И я тянусь вперед, дергая за простыню, чтобы убедиться: прошлой ночью на его члене не осталось никаких улик бурной вечеринки.

Он яростно выдергивает простыню обратно.

— Даллас, пошел на хрен, — бурчит он, садясь на постели и свешивая ноги на пол.

— А вот и он.

Подняв голову, он забирает ее, выглядя неожиданно благодарным.

— Спасибо.

Он пьет, не поднимая глаз, а я сижу напротив, чувствуя, как под кожей ноют нервы, пока две секунды тянутся все десять.

Мы с Айроном всегда были ближе всех. Не по возрасту — просто мы во всем были на одной волне. Средние из шестерых, мы вечно находились в поисках приключений на собственную задницу. Лив и Трейс были слишком малы, а Арми и Мейкон вечно пытались добыть кусок хлеба. Когда родители погибли, мы оказались слишком взрослыми, чтобы нас воспитывать, и слишком юными для того, чем занимались остальные, чтобы заработать деньги. Айрону не нужно было нянчиться со мной, он не пилил меня... Ему просто нравилось, чтобы я был рядом.

По идее, я должен спросить, как он себя чувствует или каково ему пришлось там, но он слишком хорошо знает меня и понимает, что мне было бы тошно это слышать.

В конце концов, если бы кто-то в тюрьме посмел до него докопаться или угрожал ему, мы бы разобрались — с огромным удовольствием, — но я не хочу знать, что он страдал, если я не могу ничем помочь.

Честно говоря, я думал, что он вернется другим. Я же навещал его. Звонил. Первое, что он должен был сделать вчера вечером — это с головой нырнуть в тусовку, которую мы устроили у Мариетт, а потом заглянуть в бар по соседству и прихватить с собой в комнату парочку — а то и тройку — девчонок, которые только и ждали случая, чтобы поприветствовать его возвращение.

Вместо этого он слопал два бургера с половиной лаймового пирога и завалился спать.

Впервые в жизни я понятия не имею, что ему сказать.

— Вы отлично поработали. — Он поднимает голову, одаряя меня слабой улыбкой и оглядывая свою новую комнату. — Я едва узнаю это место.

Я киваю, прослеживая за его взглядом. Наш дом здесь, в Бэе, принадлежит семье уже пару сотен лет. Он огромный, но всю нашу жизнь большая часть его стояла заброшенной. После того как Айрон угодил за решетку, семья решила покончить с поражениями и душевной болью — мы затеяли ремонт и сделали пристройки. Теперь здесь живем не только мы шестеро, но и сын Арми Декс, а также младшие брат и сестра Крисджен — Пейсли и Марс.

Мы с Айроном долго делили одну комнату на двоих — даже когда уже повзрослели. Нас тянуло на одних и тех же женщин, так что с этим не возникало проблем. Та крошечная комната казалась нам чертовым пентхаусом.

После ремонта я вернул в свою спальню две кровати, но Мейкон решил, что Айрону нужна отдельная, и тот, судя по всему, не против.

— Я не так уж много помог, — упираюсь я руками в стоящий позади стол. — Был занят, как и ты.

Я одаряю его ухмылкой: то, что он сидел за решеткой, вовсе не означало, что ему удалось выпасть из планов Мейкона на будущее. Пока он отбывал срок, ему тоже пришлось погрызть гранит науки. Я задумчиво тяну:

— Интересно, чем таким отличился Трейс, что ему позволили держать бар, а не получать высшее образование?

— Ага. — Его веселый взгляд сужается. — Философия, значит?

Я подхожу к краю кровати, разглядывая коробку с подарками, которые ему принесли вчера.

— Крисджен говорит, это позволит мне находить более убедительные оправдания для моего поведения.

Айрон выплевывает кофе обратно в кружку, и его грудь сотрясается от смеха.

Подхватив «Плейбой», я перелистываю страницы, склонив голову набок, чтобы оценить гибкость моделей. Позы всегда выглядят горячо, но на деле все не то. Я пробовал.

— Честно говоря, — говорю я, — я вполне доволен тем, куда меня занесло.

Клэй, девушка моей сестры, уговорила родителей выбить мне место в Университете Святого Филиппа, так что теперь мне приходится с ней любезничать. Иначе я бы ни за что не поступил. Школу я закончил с горем пополам.

Но после года онлайн-обучения я начал ходить на некоторые пары лично. Один из моих преподавателей, доктор Саркандер, женат на ком-то из приемной комиссии Мэримаунта, да и произвести нормальное впечатление, чтобы получить рекомендации от остальных учителей, было совсем не лишним.

Я бросаю на Айрона многозначительный взгляд.

— А вот тебе не позавидуешь.

Мне-то другая работа еще могла подойти, но вот его место мне бы точно не светило.

Он просто ставит кружку на прикроватную тумбочку, принимая мрачный вид.

— Ой, да ладно...

Я качаю головой. Он наверняка шутит.

Но посмотреть на то, как он попытается, было бы забавно.

— Мейкон же уже провел с тобой беседу, верно? — Я отбрасываю журнал. —Святошисделают всё, чтобы тебя спровоцировать.

— Пусть развлекаются.

Айрон слишком долго отсутствовал. Ему нужно напомнить, что Эймсы спят и видят, как заполучить наши земли. Угроза реальнее некуда, и скоро он снова это прочувствует.

Четыре года назад Мейкон заключил сделку с Гарретом Эймсом и Джеромом Уотсоном. Если наша семья не сделает землю в Бэе ценнее, чем его проект отелей и рекреационных зон, он обратится в суд для изъятия частной собственности в пользу государства. Это значит, что правительство выплатит нам символическую компенсацию и вышвырнет вон, даже если мы будем против. Эймс хотел избежать долгой судебной волокиты и лишних расходов, а Мейкон в отместку за это отбил Крисджен у Джерома.

Однако пятилетний льготный срок подходит к концу, а мы так и не сделали землю ценнее. По крайней мере, насколько им известно.

Мы просто стратегически распределили себя по Сент-Кармену на ключевых должностях.

Айрон знает, что я, пожалуй, даже не расплакался бы, если бы мы продали эту землю. Я вообще ни к чему в жизни не привязан.

Но я сдохну, прежде чем позволю Эймсам завладеть ею.

А еще мне нужно вернуть Каллуму должок за то, что он попытался сделать с моей сестрой четыре года назад.

— Попомни мое слово, — дразню я брата, — к концу лета Эймсы выметутся из Сент-Кармена, а я буду курить жирную чертову сигару у них в бассейне. — Я направляюсь к двери. —

Айрон наконец-то расплывается в улыбке и смотрит мне в глаза:

— А они горячие?

А ты как думаешь?

Я кивком указываю на него:

— Увидимся вечером.

Понадобится пара дней — может, несколько недель, — но Айрон вернется в норму. Мало того что он отвык от всех тех вещей, что приносили ему удовольствие, так он наверняка еще и выслушал исповеди каждого зэка за время отсидки. От такого у кого хочешь крыша поедет.

Толкнув дверь ванной, я поднимаю крышку унитаза и расстегиваю джинсы. Завтра начинается летняя школа, а поспать после вчерашнего возвращения в два часа ночи почти не удалось. Трейс заскочил за мной, когда закрывал бар, и вытащил проветриться. Я бы посидел подольше, но та стычка с Министерством выбила меня из колеи, и мне нужно было подумать.

— Даллас, — раздается из коридора свистящий шепот Крисджен.

Я не перестаю мочиться.

— Пейсли в лагере, — бурчу я.

Она хватает дверь, затягивая ее на себя:

— А Марс — нет.

— Ты переспала со всеми моими братьями, — выплевываю я, — а плохим влиянием считаюсь я?

— Исключительно.

Я тихонько фыркаю. Какая же чушь. Мне никогда не приходилось закрывать дверь, когда я мочился при сестре. Она просто игнорировала это и проходила мимо. Зато теперь у нас есть Клэй, Крисджен и эта гребаная орава детей.

И да, я двадцатипятилетний мужик, который до сих пор живет на всем готовом, но этот дом принадлежит мне точно так же, как и моему брату.

Она вещает сквозь щель в двери:

— Знаешь, я восхищаюсь твоим неугасающим стремлением сексуально уверенного в себе мужчины снова и снова меня стыдить...

Я хмыкаю.

— Между прочим, этот образ ужасно старомоден, — подначивает она. — Но постарайся вспомнить, что «Ягуар» купила я.

Я замираю, мгновенно прекращая писать.

— И Мейкон все еще не удосужился переключить уведомления безопасности... — начинает шептать она, — на свой телефон вместо моего.

Уведомления безопасности? Это значит...

Я откидываю голову назад:

— Черт, блять.

Она получает оповещения, когда «Ягуар» куда-то едет? И где именно он находится?

Например, когда он был припаркован у чертового дома Колдвеллов два часа назад?!

Ублюдок.

Запихнув член обратно в джинсы и смыв воду, я распахиваю дверь.

Она стоит в проеме, и ее длинные каштановые волосы красиво падают на белую рубашку Мейкона.

Она улыбается, щеки ее розовеют:

— Это тот момент, когда ты умоляешь?

— Никогда, — рычу я. — Но если ты хоть словом обмолвишься ему, я могу сделать твою жизнь очень, очень несчастной.

Она кивает, сияя:

— Взаимно.

Ох, твою мать. У меня отроду не было особой власти над старшим братом, зато у нее рычагов влияния на него больше, чем у всех нас вместе взятых.

— Вымой руки, — бросает она мне.

Затем она крутится на пятках и босиком шлепает вниз по лестнице. Я, сжав зубы, нажимаю на рычаг и быстро споласкиваю руки. Вытерев их о штаны, я спускаюсь вслед за ней, улавливая запах пекущегося хлеба как раз в тот момент, когда в животе громко урчит.

— Есть что-то, что мне нужно знать о моей машине? — кричит она снизу.

— Нет, она в полном порядке. — Я распахиваю холодильник и достаю «Гейторад». — Уверен, у Мейкона найдется парочка замечаний насчет того, как именно я ее починил, но она на ходу.

Она включает кофеварку.

— Спасибо.

Она смотрит на меня, и в ее глазах теперь нет ни капли подначки — только искренность.

— Просто не хотела грузить его вчера, раз вы все накануне половину ночи где-то шлялись.

Я делаю большой глоток, вспоминая нашу ночную вылазку за выпивкой. Да уж, нормального сна у меня не было уже пару дней.

Злость отступает; по крайней мере, я ценю, что она пытается его оградить. Это помогает, хотя вслух я ей этого не скажу.

— Все нормально, — бурчу я. — Просто сделай так, чтобы он не лез ко мне, ладно?

— Ой, он еще спит.

Я опускаю бутылку изо рта.

— В смысле?

Мейкон всегда встает первее всех. Ну, по крайней мере, обычно. Бросив взгляд на настенные часы, я вижу, что уже перевалило за восемь.

— Он что, выдохся? — раздается насмешливый голос, когда кто-то вплывает на кухню.

Я поднимаю глаза и вижу Клэй в розовых боксерах и белой майке, за которой семенит моя сестра — с таким видом, будто ее волосы только что пережили оргазм.

Клэй достает из шкафчика стакан.

— Вы что там, блять, пол ночи делали? — спрашивает она Крисджен. — Детей строгали?

Выражение лица Крисджен меняется так, будто на губах вот-вот расцветет улыбка, и до меня доходит за секунду до того, как это замечает Клэй и истошно визжит:

— О боже!

Я морщусь, когда ее пронзительный крик бьет по барабанным перепонкам.

Она обвивает руками Крисджен, покачивая ее из стороны в сторону.

— Да я же еще... — Крисджен заливается краской, а затем смеется. — Тссс.

Лив присоединяется к ним:

— Крисджен!

— Тише вы. — Но она не в силах скрыть счастливую улыбку. — Мы же только начали пробовать, ладно?

— Это так круто! — верещит Клэй.

Я отталкиваюсь от столешницы.

— Ох, господи.

Во рту появляется кислый привкус, и я выливаю остатки своего напитка прямо в фикус, который стоит в гостиной, после чего поднимаюсь наверх, спасаясь от их радости.

Только этого нам не хватало. Еще один орущий ребенок в доме.

А как же Мейкон? Думает ли она о нем? У него те же проблемы, что были у нашей матери, а рождение детей только ухудшило ее здоровье. Именно поэтому он так долго отказывался заводить собственную семью. Он не хотел делать со своими близкими то же самое, что наша мать сделала с нами. Пусть даже и непреднамеренно.

Но по правде говоря, только у меня ничего

Трудно не чувствовать себя застрявшим на месте, когда все остальные продолжают двигаться вперед.

Хотя мне ничего из этого и не нужно.

Только контроль.

Мне не нужна любовь, и мне не нужно чье-то сердце. Мне не нужны дети, и воспоминания мне тоже ни к чему. Слепая любовь моих родителей друг к другу свела их в могилу. Никто не живет долго и счастливо. Никто.

Я замираю на середине лестницы, чувствуя под ногой тонкую трещину в дереве на конкретной ступеньке. В ушах до сих пор звучит плач матери, и я помню его так отчетливо, потому что именно на этой ступеньке я тогда остановился.

Я услышал ее в тот день, попятился назад по лестнице и больше ее никогда не видел.

Я сглатываю ком в горле. Тот день преподал мне один урок: слишком крепкая хватка за то, чем ты не можешь управлять, утягивает на дно вместе со всем остальным.

Если я не изменюсь, что тогда будет?

Я останусь один.

А в себе я еще ни разу не разочаровывался.

Направляясь в душ, я останавливаюсь у незапертой двери Мейкона и вижу его распростертым на кровати, с расстегнутой верхней пуговицей на джинсах. Он тупо смотрит в потолок, и я уже собираюсь отступить назад.

Арми вырастает у меня за спиной, одетый в черные карго и черную рубашку с подобающим галстуком. На груди блестит закрепленный значок.

Он начинает смеяться.

— Ты как? — спрашивает он Мейкона.

— Эта девчонка пытается залететь за одну ночь, — ворчит тот. — Клянусь богом.

Я чуть расслабляюсь, услышав шутливый тон.

— Что мне делать, если она снова захочет секса? — спрашивает он.

Арми за моей спиной хмыкает:

— Скажи ей, что бак нужно заправить.

— Скажи ей нет, — вставляю я.

Но старший брат тяжело вздыхает:

— Боюсь, я так не могу.

Я качаю головой. Точно. Когда Мейкон в ударе, он в ударе по полной. Он до смерти пугает генеральных директоров и стариков, повидавших войну. Зато совладать с собственной женой у него почему-то не получается.

— Партия прибывает в полночь, — напоминает Арми.

Мейкон все еще лежит на кровати.

— Предупреди их, что надвигается шторм.

— Сделано. — Арми затягивает на талии ремень, застегивая его. — Можешь закинуть Декса к Жасмин?

Мейкон кивает — он и так знает, что завести пацана няне это часть привычной рутины, но Арми все равно предпочитает попросить лично.

— Закинь его велик в свой пикап, — бросает Арми.

— Понял.

Арми спускается по лестнице, собираясь на работу, а Мейкон поднимается с кровати.

— Ты мне понадобишься сегодня ночью. — Он поднимает на меня карие глаза. — Летом мы удваиваем объемы поставок.

Трейс держит бар в Сент-Кармене и пристроенный к нему склад, откуда поступает весь алкоголь. Мы берем его на черном рынке и поставляем всем заведениям в городе по куда более выгодной цене. Контейнеры приходят по воде, а Арми уводит тех копов, которым нельзя доверять, подальше от маршрута, по которому мы доставляем товар на склад.

— Ладно, — отзываюсь я.

Он скрывается в ванной, и секунду спустя я слышу шум льющейся воды. Справа от двери, чуть выше, через угол комнаты тянется трехметровая балка — от одной стены до другой. Именно там нашли нашу мать, и с тех пор я редко бываю в этой комнате. Понятия не имею, почему он спит именно здесь, пусть это и главная спальня, но, полагаю, он любил ее сильнее всех нас.

Мать Каллума тоже умерла в доме, где он сейчас живет. Было в этом что-то общее между нами.

Где-то над головой гремит гром, и я запрокидываю голову, прислушиваясь, пока первые капли дождя не начинают барабанить по крыше.

Штормы начались.

Глава 4

Даллас

Пять лет назад

Я наклоняюсь, сгребая охапку обрезанных веток и листьев в один из брезентовых мешков.

— Заканчивайте побыстрее, — бросает Арми, торопливо сгребая всё остальное в кучу граблями. — Нам еще к дому Холлибруков ехать, а вон уже тучи собираются.

Я сжимаю кулак вокруг новой порции сора, утрамбовывая ее к остальному мусору.

Но двигаться быстрее я не собираюсь. Плата за работу не изменится от того, как быстро мы тут машем граблями, а после дождя все равно придется убираться снова. Черт, мы до сих пор разгребаем последствия предыдущего шторма.

Июньская жара липнет к коже тяжелым пальто, пот насквозь пропитывает мою майку, и я искоса бросаю взгляд на сверкающий изумрудной чистотой бассейн. У нас дома тоже есть бассейн, но этот занимает добрую половину чертова футбольного поля, которое служит задним двором усадьбы Эймсов. Трое парней и одна девчонка расслабленно болтают ногами в воде по пояс, потягивая крошечные тропические коктейли под негромкую расслабленную музыку.

Я узнаю Майло Прайса. Он любит заглядывать в Бэй, чтобы почувствовать себя крутым парнем из трущоб. Рядом с ним стоит его девчонка, Крисджен Конрой. Как и Трейс, она, кажется, вообще не умеет переставать улыбаться.

Клэй Коллинз и Эми Чэндлер о чем-то перешептываются и смеются, и я бы отдал многое, чтобы не знать никого из них, но они учатся с Лив в Мэримаунте. Когда Мейкон начал платить за то, чтобы наша сестра ходила в это змеиное гнездо, я не сказал ни слова. Айрон тогда взбесился — по его мнению, ей следовало учиться среди своих, — ноСвятошиее либо сломают, либо закалят. Пока что она держится молодцом, как истинная Йегер.

София Бомонт, хозяйская дочка, плещется с подружками в соседнем бассейне — всего их тут четыре, и все они соединены между собой узкими переливными проходами.

— Уборщики газонов из «Bowers» носят поло, — доносится до меня голос Эми Чэндлер. Она говорит с такой притворной невинностью, будто она ребенок, сделавший какое-то важное взрослое наблюдение.

Айрон проходит мимо меня.

— Никто из них не горит желанием раздеваться перед вами, детка, — бросает он ей.

Девчонки хихикают, а я швыряю очередной мешок с мусором в общую кучу. Подойдя к

Хотя, зная меня, я бы скорее в него насал, чем полез купаться.

— А мы всегда со своими шлангами ходим, — скалится Трейс, одаряя девчонку Чэндлер фирменной игривой улыбкой. — Это позволяет нам обслуживать куда больше маленьких цветочков.

Ее глаза широко распахиваются, с губ срывается испуганный выдох. Она поворачивается к подружкам: Клэй выглядит так, будто ее сейчас стошнит, а Крисджен прячет улыбку за краем бокала. Майло вскидывает подбородок, не сводя глаз с моего брата. Сам по себе он не угроза — по крайней мере, пока рядом нет его дружков.

Подняв голову, я замечаю вдали Каллума Эймса. Он стоит на одном из балконов особняка, глядя на бассейн сверху вниз. На нем только джинсы, и хотя с такого расстояния непонятно, на кого именно он пялится, от его позы так и прет высокомерием. Какая-то девица в белом бикини подходит к нему, проводя ладонью по голой груди, но он, кажется, даже не замечает ее, продолжая сверлить взглядом нашу сторону.

— А вы берете чаевые? — доносится до меня девичий голос.

Я кошусь в ту сторону: она пожирает глазами Трейса, который аккуратно сматывает шланг в кольца у своих ног.

Я подхватываю пылесос и убираю его в замаскированный за живой изгородью шкаф.

— Мой папа вечно вам не доплачивает. — Она дергает за веревочку на завязках своего топа на затылке. — По-моему, это несправедливо.

Трейс бросает шланг на землю и неторопливо направляется к ней.

— Трейс, — пытается остановить его Арми.

Но младший брат лишь присаживается на корточки у самого края бассейна, наблюдая, как она начинает развязывать узелок на спине.

Я скептически приподнимаю бровь. Она всерьез думает, что нам интереснее посмотреть на ее сиськи, чем получить честно заработанные деньги? Словно святошинская пилотка для нас какая-то диковинка, и мы не видим ее каждый божий день.

— Эми, ты что творишь? — возмущенно тянет позади Клэй.

— Да я просто хочу оставить ему хорошие чаевые.

Она начинает стягивать топ с груди, но в ту же секунду я оказываюсь рядом с братом и бесцеремонно отталкиваю его в сторону.

Я хватаю концы завязок у нее на затылке и крепко сжимаю их в кулаке, не давая ткани упасть.

Ее улыбка тут же гаснет, она пытается отпрянуть, но я удерживаю ее.

— С нами так дела не пройдут, — рычу я. — По крайней мере, когда дойдет до моей очереди.

Ее губы приоткрываются, грудь опадает от испуга, она замирает, уставившись на меня. Мы не хлопаем в ладоши от вида богатых девчонок. Товар здесь мы, а не она. С крутым парнем из работяг они мокнут куда быстрее, чем с каким-нибудь мажором в чертовом костюме, и мы оба это знаем.

— Даллас, — рявкает Арми.

Я задерживаю ее еще на секунду... и отпускаю. Она судорожно втягивает воздух, а ее подружки торопливо завязывают ей топ обратно.

— Какого хера? — цедит сквозь зубы Арми.

Я отпихиваю носком пару упавших кусочков черной мульчи обратно на клумбу.

— Пожалуйста, — бормочу я. — Она уже мокрая настолько, что бассейн сейчас переполнится.

Волоски на затылке встают дыбом, и я снова оборачиваюсь через плечо: Каллум припал к телескопу, установленному на его балконе. Он нацелен на нас. Или, может быть, на меня.

— Вы двое, отправляйтесь к дому Холлибруков, — командует Арми Айрону и Трейсу.

Они подбирают снаряжение, оставляя нас с Арми заканчивать уборку и вывозить мусор.

Он заканчивает подстригать галтели, а я собираю то, что свалилось вниз.

— Тебе стоит следить за своим поведением рядом с этими людьми, — говорит он, понизив голос. — У Мейкона и без тебя хватает головной боли с Айроном.

— То есть Айрону можно развлекаться?

Мой любимый брат обожает драться, и если он не начнет выбирать моменты с умом, он вляпается по-крупному. К сожалению, достучаться до него Мейкон не в силах.

Арми сужает глаза:

— Ты еще увидишь, во сколько ему обойдется это веселье. Оно всегда чего-то стоит.

Я на это и рассчитываю. Выбираться из неприятностей куда веселее, чем в них ввязываться.

Он продолжает:

— Мейкону нужно, чтобы ты думал головой.

— Мейкону нужно, чтобы я притворился, будто меня вообще не существует, — выплевываю я. — Точно так же, как она.

Арми замирает, но ничего не говорит, лишь тяжело смотрит на меня. Он знает, что я прав.

— Не иметь собственного мнения, — чеканю я, — не говорить слишком громко, не напиваться, не спорить, не сметь, блять, дышать... Я понял, ясно?

Я выслушиваю это дерьмо всю свою жизнь — то от отца, то от Мейкона.

Могу только представить, каково пришлось моим братьям, когда семь лет назад погибли родители. Мейкон был в морпехах, где-то далеко, когда его вызвали домой — наш отец умер от сердечного приступа, а два месяца спустя мать покончила с собой. Впрочем, к этому шло годами.

И у Мейкона в голове те же проблемы, что были у нее. Отец уговаривал ее рожать еще и еще, думая, что это удержит ее на плаву, и Мейкону было всего двадцать три, когда на него свалился груз этих решений, в которых он нуждался не больше, чем она.

Мы ему не нужны.

Но голос Арми падает почти до шепота:

— Он никогда не должен был быть нам отцом, Даллас.

Мои пальцы сжимаются на мешке так сильно, что костяшки белеют.

— И я тоже, — строго добавляет он.

Забрав у меня мешок, он уходит вместе с пилой.

Я никогда не просил тебя быть моим отцом. Ни разу.Трейс и Лив по крайней мере нашли

А Трейс умеет рассмешить людей.

Будет просто чудом, если я проживу еще хотя бы год, и при этом Мейкон или Арми меня не прикончат. Впрочем, кажется, в этом и заключается мой план. Веселись, умри молодым.

Я снова бросаю взгляд на балкон наверху, не отводя глаз от линзы телескопа. Призрак улыбки играет на моих губах, пока я смотрю на него в ответ.

Он смотрит на меня.

Забрав мешок, я медленно иду к тачке. Он что, следит за мной?

Я бросаю мешок внутрь и чуть-чуть поворачиваю голову, поднимая взгляд на него. Какого черта он творит?

Направившись обратно к валяющемуся на траве шлангу, я слежу за ним краем глаза: телескоп поворачивается следом за мной. Наклонившись, я не спеша поднимаю шланг. Может, он возомнил, что это угроза? Может, тренируется перед выстрелом снайпера?

А может, ему просто нравится смотреть.

— Дом — твоя забота, — произносит мужчина.

Я приседаю на корточки, скрываясь из виду под окном, пока наматываю шланг на локоть и плечо.

— А когда я принимаю решение, которое тебе не по душе, со мной обращаются как с собакой, — огрызается женщина.

— К собакам я отношусь хорошо.

Черт. В Бэе за такие слова женщина схватила бы тебя за волосы на затылке.

Миссис Эймс — судя по всему, это она — какое-то время ничего не отвечает.

Затем она спокойно произносит:

— Я не умею читать мысли, Гаррет.

— Тогда забудь про свои долбаные благотворительные фонды, — рявкает он, — и займись переделкой бассейна и патио этой зимой. Как тебе идея? Чтобы оставаться в тренде, ты должна постоянно обновлять интерьер, Эва. Как только дом кого-то из соседей начинает выглядеть как наш, ты снова затеваешь ремонт. Тебе ясно?

Его снисходительная усмешка заставляет меня хотеть вбить его лицом в болотную жижу.

А ведь их бассейн мне нравится.

Где-то хлопнула дверь, затем щелчок закрывающегося ящика. Больше я не медлю ни секунды. Подхватив шланг, я тащу его обратно к тачке, стараясь не попадаться на глаза Арми, который собирает весь садовый инвентарь.

Я бросаю на Каллума Эймса еще один взгляд, но он уже переключил внимание на девушку рядом с ним. Впрочем, его тело по-прежнему повернуто ко мне, словно провожая взглядом.

— Помнишь, что это такое? — раздается позади мужской голос.

Я поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как отец Каллума, Гаррет Эймс, выходит на бортик бассейна.

Он подбирает с травы футбольный мяч и швыряет его наверх, своему сыну. Он даже не останавливается и не оборачивается, чтобы посмотреть, как Каллум ловит мяч, едва не схлопотав по лицу.

Разговоры в бассейне затихают, и я бросаю украдкой взгляд на Каллума: его губы сжаты в тонкую линию, плечи напряжены. Он с силой стискивает челюсти, отбрасывая мяч назад, словно тот обжег ему руку.

Я не качаю головой и не улыбаюсь, хотя очень хочется. Богатым мальчикам тоже достается дерьма, и я рад, что он понимает: я это знаю. Каждая сука из этих людей уверена, что все вокруг мечтают быть ими, но заработать деньги может любой. Любой может купить себе такую жизнь. Они не гоняют на крутых тачках, не заводят нужных знакомств и не поступают в престижные университеты потому, что им так хочется. Они делают это, потому что у них нет выбора. Это не свобода.

Гаррет Эймс расхаживает по лужайке, болтая по телефону, и я уже собираюсь уходить и забрать отсюда остатки нашего барахла, когда замечаю, как к нему подскакивает его пятнадцатилетняя падчерица.

На ней раздельный купальник, как и у всех остальных девчонок, но с желтыми цветочками, а в волосы вплетена лента в тон, чтобы пряди не падали на лицо. Не знаю почему, но это привлекает мое внимание. Выглядит как-то странно. Словно какой-то фетишистский прикид.

— Папочка? — заискивающе заглядывает она ему в глаза. — Можно нам взять водителя на вечер? Мы хотим съездить за мороженым.

Он поворачивается, прижимая телефон к уху, и улыбается ей.

— Мороженое... — тянет он так, будто не верит ни единому слову, но все равно разрешит ей всё, что она попросит.

В отличие от Каллума, к которому он испытывает совсем другие чувства, уж по какой бы то ни было причине.

Она делает шаг ближе к нему, и я не слышу, о чём именно они говорят, но затем его рука касается ее волос и медленно скользит вниз по ее руке.

Я замираю.

Он не делает ничего откровенно непристойного, но это...

Это чертова ласка.Я что, единственный, кто это видит?

Я оглядываюсь: все в бассейнах погружены в собственный мир, а потом снова перевожу взгляд на Каллума.

Девчонка, стоявшая с ним рядом, куда-то исчезла, и теперь он просто наблюдает, как отец со сводной сестрой о чем-то болтают и улыбаются друг другу.

А затем его взгляд перемещается на меня. Между нами футов двадцать, и теперь я могу отчетливо разглядеть его темно-синие глаза. Его темно-русые волосы уже выгорели на солнце и прядями падают на лоб, все еще влажные после купания, и с такого расстояния он вряд ли может понять, смотрю я ему в лицо, на шею, на руки или на живот. Отличное тело. Интересно, умеет ли он им пользоваться.

Переведя внимание обратно на отца с дочкой, я вижу, как она уходит к подружкам, а он возвращается к телефонному разговору — ничто больше не выдает, что между ними только что было что-то странное. Может, она просто папина дочка?

Я снова смотрю на золотого мальчика, и в голову мне приходит одна идея. Он пялится на меня уже минут десять. Если мы останемся наедине, возможно, он не откажется рассмотреть меня получше.

Я киваю на кадку с пальмой на его балконе:

— Хочешь, я подровняю этот куст перед уходом? — спрашиваю я.

Он удерживает мой взгляд пару секунд.

— Поднимайся, — бросает он.

Войдя через одну из стеклянных дверей патио, я шагаю по длинному коридору, где кругом белый мрамор и позолота. Золоченые зеркала,

Как же похорошело бы это место, если бы я заставил какого-нибудь мажора умолять.

Отыскав нужный поворот наверх, я иду мимо семейных фотографий на стенах и портрета женщины, удивительно похожей на него. В отличие от снимков моей матери, ее улыбка на фото кажется искренней.

Войдя в спальню, я прохожу по короткому коридору в просторное помещение, похожее на номер в дорогом отеле. Девчонка, которую я видел внизу, устроилась на его кровати, опершись на локти — все еще в купальнике; кроме того, здесь стоят комод, рабочий стол и имеется собственная ванная.

Я нахожу его справа за раздвижными дверями — он по-прежнему стоит на балконе.

Я подхожу сзади, позволяя взгляду скользить по его волосам и опускаться на шею. Я почти улыбаюсь его нынешней смелости — позволяет мне подойти так близко. Как же просто было бы его толкнуть.

Вместо этого я отбрасываю искушение, опускаюсь на колени и принимаюсь обрывать сухие листья и мусор в большой серой кадке.

Повернув голову, он смотрит на меня сверху вниз:

— Ты ведь подписал соглашение о неразглашении, когда устраивался на эту работу, верно?

О чем мне вообще говорить? Об употреблении алкоголя несовершеннолетними? О том, что отец относится к нему как к куску дерьма? О ссорах его родителей?

Или, может, дело в его сводной сестре. Да, скорее всего.

— Если бы я собирался болтать, — произношу я, продолжая свое занятие, — ты бы уже знал. Это был бы совершенно другой разговор.

— И какой же?

Поднявшись, я запихиваю все листья в карман, сокращая расстояние между нами на дюйм. Затем на два.

— Ты нас боишься? — спрашиваю я его.

Его брови хмурятся, но он молчит.

Я выпрямляюсь во весь рост, так что мой нос оказывается чуть выше его макушки.

— Ты меня боишься?

Он по-прежнему не произносит ни слова.

— Не хочу, чтобы так было, — говорю я ему.

Иначе какой прок? Я хочу, чтобы он попробовал бросить мне вызов.Пожалуйста.

Его грудь часто вздымается и опадает от тяжелого дыхания; проходит секунда, за ней еще несколько, и я теряюсь в догадках, что делать, ведь вариантов слишком много. Я ведь могу пустить ему кровь или заставить...

Он резко подается вперед, хватает меня за горло и прижимает спиной к ограждению балкона, обнажая зубы.

Мне требуется секунда, чтобы перевести дыхание, пока металлические перила больно впиваются в поясницу.

— Я могу сделать сейчас всё, что захочу, — шепчет он, глядя на меня исподлобья, — и мне за это ничего не будет. В этом твоя суровая реальность.

Я стараюсь не рассмеяться — мой пульс частит так бешено, что это кажется чертовски правильным. Всё внутри горит от жара — сердце, руки, кровь, бегущая по венам, — но по коже все равно бегут мурашки. Никто и никогда раньше не брал меня за горло вот так, но в этом есть что-то пугающе интимное. Его хватка недостаточно сильна, чтобы причинить боль — ровно настолько, чтобы удержать меня.

— Возможно, — выдыхаю я. — Но когда-нибудь, когда я буду стричь твой гребаный газон, я ничего подписывать не стану. — Я подаюсь вперед, прижимаясь к его руке и сокращая расстояние между нашими лицами до минимума. — Но ты все равно меня наймешь. — И улыбаюсь. — Даже несмотря на то, что боишься меня.

Потому что тебе нравится на меня смотреть, верно?Даже эта чертова «Комната Вулфа» со всеми ее утехами не способна занять его мысли так, как это уже сделал я.

Я сбиваю его руку, и его яростный взгляд встречается с моим насмешливым. И что же ты сделаешь, черт побери?

Гром прокатывается по небу, порывистый ветер взлохмачивает пальмы на его балконе.

— Дождь собирается. — Я возвращаюсь в спальню, бросая вызов — если у него, блять, хватит духу его принять. — Сегодня ночью Бэй вспыхнет.

Уходя, я, правда, не особо верю, что он явится. Он из тех парней, что круты только на собственной территории.

Глава 5

Каллум

Если бы я только никогда не приезжал сюда.

Хотя я рад, что приехал. Ни за что на свете не променял бы то лето на что-то другое.

Саноа-Бэй всегда был полной противоположностью всему, из чего состоял Сент-Кармен. Мы были ухоженными; они — дикими. Мы — яркими и новыми; они — древними и обветшалыми. Мы строились, а они разваливались на части.

Мы процветали; они выживали.

Я смотрю в окно, наблюдая за ярко раскрашенными домами на сваях, темным, заросшим лесом вокруг и тем, как свет мерцает сквозь струйки дождя на стеклах «Кадиллака».

Здесь даже облака словно висят ниже.

Как только отец уйдет сегодня вечером, начнется самое веселое. Жду не дождусь.

Я наполняю легкие воздухом, втягивая ароматы, которых нам так не хватает в Сент-Кармене. Конечно, там пахнет отлично. Дома, отели, рестораны, люди...

Но здесь пахнет иначе — самим воздухом. Океан, земля, пальмы и пот... Это заперло меня в комнате с протекающей крышей и скрипучей кроватью, где невозможно было думать, но где я еще никогда в жизни не чувствовал себя так чертовски хорошо.

— Помнишь, когда мы в последний раз были здесь вместе? — спрашивает меня Майло.

Они с Джеромом сидят напротив нас с Винсентом — наш водитель как раз везет нас в Саноа-Бэй, чтобы осмотреться на месте и оценить, что изменилось с тех пор, как мы уехали в колледж.

Я смотрю в окно, помня об этом, но мне плевать. Тогда мы были с Клэй Коллинз и Крисджен Конрой, стащили семинольский флаг, и все, чего мне хотелось, — это чтобы все они просто исчезли. К тому моменту я катился по наклонной, из которой уже не мог

— Я помню первый раз, — отвечаю я вместо этого. — Вот это была ночка.

Конечно, я бывал в Бэе и раньше — ради пляжа, вечеринок у маяка, лаймового пирога у «Мариетт»... Но в ту ночь летней грозы, когда Даллас Йегер впервые бросил мне вызов, мы приехали сюда за настоящим весельем.

— Я даже не помню, где спал в ту ночь, — отпускает шутку Майло.

Винсент тихонько смеется, постукивая по экрану телефона, а я бросаю на Майло мимолетный взгляд, вспоминая, что той ночью глаз не сомкнул. Сдерживая улыбку, я ловлю на себе взгляд Джерома и снова отворачиваюсь к окну.

Из ворот выезжают пикапы, местные жители начинают разъезжаться по делам, а на одном из крылец мы проезжаем мимо женщины, пьющей утренний кофе. Капли дождя барабанят по грязи, погружая Бэй — как водится — в его собственный отдельный мир.

Впрочем, пока мы катим по главной улице за тонированными стеклами, нельзя не заметить перемен к лучшему. Здесь стало больше асфальтированных дорог — на некоторых даже появились тротуары и фонари, открылись заправка и небольшой продуктовый магазин. Кажется, «Мариетт» обзавелась свежим слоем бирюзово-голубой краски, а чуть дальше мы проезжаем мимо указателя к пляжу, сулящего полный сервис. Наверное, это значит, что они наконец-то поставили туалеты. Помню, как два года назад мой знакомый из мэрии упоминал, что они подавали заявки на разрешения, но, насколько мне известно, финансирования так и не выделили. Какого черта Мейкон Йегер вообще за все это платит?

— Они ремонтируют автокинотеатр, — я стараюсь дышать ровно, но зубы сами собой сцепляются все крепче. — Убирают свои халупы с пляжа, чтобы сохранить береговую линию. Лив с Клэй еще и маяк выкупили.

Они превращают эту глушь в зону отдыха и реставрируют местные достопримечательности.

По мере того как мы продвигаемся по улице, в поле зрения появляется дом Йегеров, и сердце начинает стучать в ушах при мыслях о том, как близко, как мне когда-то казалось, я подобрался к этой семье.Чертовски глупо.

Разрушенное крыло полностью восстановили, трещины в розовой штукатурке, сквозь которые раньше проглядывал каркас стен, заделаны. Их обветшалый родовой особняк в три этажа под испанской черепичной крышей теперь вполне сошел бы за дом в Сент-Кармене. Если бы не те, кто в нем живет.

Деньги у них откуда-то водятся, и уж точно не от стрижки чертовых газонов.

— Изначально предполагалось, что у них здесь не будет никаких корней, — говорит Джером.

— Сегодня этому конец. — Я киваю остальным, а затем бросаю водителю: — Тормози здесь.

Он прижимается к обочине прямо напротив дома Йегеров; сомневаюсь, что эта машина останется незамеченной, но мне плевать.

Гараж по-прежнему стоит справа от дома, и я помню, что одно из кухонных окон выходит как раз на него, а другое смотрит на бассейн. Они всегда притворялись, будто просто бережно ухаживают за тем, что им досталось, но при этом они живут в особняке, а больше никто во всем Бэе — нет. Когда запахнет жареным, станут ли их люди сражаться за них?

— Меня бесит, как ловко у него получается процветать, — цедит Майло, пока мы все в упор таращимся на дом Йегеров. — Гребаные дороги, фонари и теперь еще коп в семье.

Крисджен Конрой — теперь уже Крисджен Йегер — закрывает входную дверь, прикрываясь зонтиком от дождя, чтобы не испортить свой элегантный бежевый костюм: шорты, белую блузку и блейзер. Золотая брошь, скрепляющая воротничок на шее, ярко сверкает в лучах солнца, пробивающегося сквозь тучи, пока Мейкон Йегер выходит из гаража, чтобы открыть для нее дверцу машины. Должно быть, она направляется в Сент-Кармен, раз заседает в городском совете. Наряжаться так ради кого-то в этой дыре нет никакой нужды.

Майло кипит от злости напротив меня.

— Да пускай забирает эту сучку, — сплевывает он. — Я уже свое получил.

Муж Крисджен подается вперед для поцелуя, протягивая руку, но она ловко отскакивает, ускользая. Они начинают шуточную возню: он пытается ее коснуться, а она старается не испачкать красивую одежду о машинное масло на его пальцах. Наконец он улыбается, все-таки хватает ее за затылок, и они оба тонут в поцелуе.

Не припомню, чтобы я хоть раз видел, как этот тип улыбается. До чего же они все счастливые.

— Замужем она или нет, — бросаю я так, будто ее муж может меня услышать, — Джером всё равно еще может получить свой кусочек.

Я смотрю на нашего друга, который рос с Мейконом и в свое время ни капли не парился из-за того, что Майло тискал ее в старшей школе. Он хотел жениться на Крисджен. К сожалению, ее киске подавай крутого парня из работяг, как это обычно и бывает.

— Может настать ночка, когда Мейкон Йегер окажется не дома, — дразню я.

Если мои планы сработают как надо.

Майло сладко тянет носом, а глаза Джерома загораются — ему не терпится узнать подробности. Желать ее в жены ему, пожалуй, уже не стоит. К этому моменту ее в этом доме наверняка уже поимели во все щели, но развлечься он все еще может.

Мейкон Йегер прикончит любого, кто прикоснется к его жене. Мне не нужно лично знать их, чтобы это понимать, но меня это ни капли не волнует. Джером и Винсент еще могут пригодиться, а вот от Майло одно беспокойство, и если Йегеры еще не вынашивают план поквитаться с ним за то, что он распускал руки в отношении Крисджен, когда она была подростком, то за похищение Лив в старшей школе они точно припомнят. Если они прикончат его сами, то сделают мне одолжение.

— Да ладно тебе, — начинает ныть Майло. — Выкладывай.

— Что выкладывать?

— Мы дома, — он указывает на очевидное. — Они все дома.

Включая Айрона Йегера, этого уголовника.

Снаружи хлопают еще несколько автомобильных дверей — люди продолжают разъезжаться по делам, а мимо нас с ревом проносится мотоцикл.

— Понятия не имею, что тебе сказать, Майло. — Я смахиваю с пиджака невидимую пушинку. — Но время года нынче опасное, понимаешь? Дожди и паводки выгоняют наружу всякое зверье, да и пустующих домов хватает. — Я обвожу каждого из них взглядом. —

Пару секунд царит молчание, а затем до них начинает доходить смысл сказанного.

— Ты имеешь в виду, сможет ли устоять Айрон Йегер? — уточняет Джером. — Ни за что.

— И его любимый братец? — бурчит Винсент. — Тоже нет.

Нет, Даллас ни за что не позволит Айрону куда-то заявиться в одиночку.

Клэй Коллинз выходит из дома следом за уехавшей Крисджен, и я смотрю, как женщина, которая когда-то была одной из нас, бежит под дождем рука об руку со своей подружкой, запрыгивая в машину.

Следом в гараже появляется Арасели Диас с планшетом в руках — она кивает в ответ на какие-то указания Мейкона. Благодаря яркой красной помаде ее губы по-прежнему остаются первым, на что обращаешь внимание; ее длинные каштановые волосы водопадом рассыпаются по голой спине, обтянутой красным топом-халтером. Теперь она ведет все их дела.

— М-м-м, — протягивает Майло, заглядывая в окно. — Кажется, пора нам снова прибрать к рукам кое-кого из их баб.

В свое время мы уже пользовались их женщинами, но пора бы и вернуться к привычному порядку. Их жены и подружки слишком уж привыкли жить в комфорте и забыли, как пахнут наши деньги.

— Ступайте, поразвлекитесь, — бросаю я им.

Майло и Винсент выпрыгивают из машины и направляются к бару, который всегда открыт при их убогом болотном мотеле. Я отправлю за ними машину позже.

Мейкон Йегер поверх головы Арасели смотрит на нас, припаркованных у обочины. Наверняка догадывается, что это моя машина и мой водитель. Он вообще вечно всё знает наверняка, но прямых доказательств у него нет, а выгонять туриста он не станет.

Его взгляд сосредоточен, неподвижен и тяжел, и я усмехаюсь про себя, точно зная, что он всё понял.

Дважды стукнув по крыше, я отправляю водителя в путь, не сводя глаз с дома Йегеров, пока машина вывозит нас обратно из Бэя.

Джерому придется ехать в офис, а я пока так и не решил, нужен ли он мне вообще. В Сент-Кармене нет инвестиционных компаний, даже если бы мне вздумалось устроиться в одну из них. Пришлось бы катить в Майами, а я ведь не для того отказывался от предложений на международном рынке, чтобы остаться на Юге, но при этом держаться подальше от Сент-Кармена.

Могу просто продолжать приумножать собственные капиталы и использовать их на то, чтобы портить им жизнь здесь.

Звучит куда заманчивее.

Хотя забрать сестру все-таки придется.

— Заведи мистера Уотсона в офис, а потом вези меня в академию, — бросаю я.

Барнс кивает:

— Слушаюсь, сэр.

София в конце концов может оказаться полезной. Я думал о ее роли здесь, когда только готовился к возвращению. Быть может, она поможет мне избавиться от отца — с ним тоже придется разобраться, — но только после того, как Йегеры будут аккуратно загнаны обратно под плинтус, разумеется.

Или, как вариант, я мог бы столкнуть ее лбом с Оливией Йегер, чтобы и самому получить доступ в тот круг.

Но когда я услышал, что она проводит почти все время в школе — единственном месте в Сент-Кармене, где она все еще чувствует себя в безопасности, — и подрабатывает помощницей у нашего нового учителя, это оказалось даже лучше, чем я рассчитывал. Ни на что другое девчонка была не способна — вряд ли она когда-нибудь выйдет замуж, сможет вести собственное хозяйство или удержаться на нормальной работе, — но мать помогла ей найти уголок, где она может просто витать в облаках целыми днями.

Подумать только, когда мы были детьми, у нее было столько потенциала, чтобы выбить себе реальную власть. Она была умной, изворотливой и прекрасно знала, как добиться своего.

Теперь она хочет только сбежать. Врачи говорят, что это возрастной регресс на фоне ПТСР. Она прекрасно понимает, кто она, но легко ускользает в другую реальность. Ту, где она всего лишь ребенок, которому не обязательно находиться во взрослом мире. Если только ей самой не захочется, конечно.

После долгих лет лечения врачи пришли к выводу, что она не представляет опасности для себя и нуждается лишь в амбулаторной терапии и времени.

Терапия не помогла, но она всё равно продолжает ходить.

— Твой отец уезжает на лето? — спрашивает Джером.

Я поднимаю глаза от телефона.

— Хотя бы на пару недель.

Он уехал сегодня вместе с мачехой, хотя я сильно сомневаюсь, что она проведет с ним много времени. Он будет то появляться на нашей лыжной базе, то уезжать на охоту — наверняка смотается на Аляску за медведем или в Монтану за лосем, потому что просто обожает убивать всякую живность. А она будет целыми днями читать, переделывать интерьер или ходить по спа-салонам. Мне плевать.

— У меня есть один друг.

Я снова поднимаю глаза, замечая, как Джером бросает на меня косые взгляды, то и дело отвлекаясь на окно.

— Он тебе понравится, — бросает он.

Какого черта? К чему он клонит... ?

Я сужаю глаза, бросая взгляд на сиденье, чтобы убедиться — Майло и Винсент точно вышли, будто я сам не видел, как они покидали машину.

Что, черт возьми, имеет в виду Джером?

Он лишь хмыкает:

— Ты не первый наследник в истории человечества, которому приходится изо всех сил держать лицо, Каллум.

Стиснув челюсти, я отворачиваюсь, наблюдая за проплывающим за окнами каналом, пока мы въезжаем в Сент-Кармен.

— Мы учились вместе в колледже, — продолжает он. — Он управляет двумя отелями, жмет от груди сто восемьдесят, рост шесть футов два дюйма, и свою личную жизнь предпочитает держать... в секрете.

Желудок начинает медленно скручиваться в тугой, тяжелый узел, и мне до жути хочется узнать, что именно он слышал. Мне плевать, догадываются ли друзья о моих предпочтениях, но выносить личное на общее обозрение я не намерен. Неужели до него дошли какие-то слухи?

Или это настолько очевидно?

— Женщины заглядываются на него чаще, чем на меня, — продолжает он, — только вот сам он на женщин не смотрит.

Они учились вместе в колледже. А значит, тот парень ровесник Джерома. Ему тридцать пять.

Я стараюсь не задерживаться на мысли, мелькнувшей на периферии сознания.Далласу двадцать пять. Сильно ли его заденет вид мужчины, который смотрит на меня? Мужчины старше и в сто раз успешнее?

Мы проезжаем мимо съемочной группы Лив, пытающейся укрыть аппаратуру от дождя, и я ищу глазами ее саму, хотя одновременно надеюсь ее не увидеть.

Единственное, о чем я действительно жалею в своем прошлом, — это она.

— Могу познакомить вас, — предлагает Джером.

Я сглатываю, ненавидя этот разговор. Но я не могу приказать мужику заткнуть его долбаный рот. Мне никто не нужен. Уже очень давно никто не был нужен.

Но мне это необходимо. Позарез.

И, пожалуй, будет даже приятно потыкать своей беззаботной жизнью в лицо Далласу.

— Ну, — вздыхаю я. — Полагаю, я не могу запретить тебе приводить его в «Комнату Вулфа», когда тебе вздумается.

Он улыбается, и я не стану отрицать — приятно все-таки иметь хотя бы одного человека, с которым можно открыто об этом поговорить.

— Только не сегодня вечером, — тут же добавляю я.

У меня планы.

** ** **

Летние занятия в Мэримаунте начинаются завтра, и в пустых коридорах уже чувствуется это предвкушающее затишье. Молния вспыхивает над внутренним двором, льет сильный дождь, и где-то вдали перекатывается раскат грома. Я прохожу мимо ярко освещенных классов, где преподаватели готовятся к работе, и уборщиков, застилающих свежие пакеты в урны.

Я никогда не оставался здесь дольше, чем было необходимо, когда сам был учеником, но я знаю, что школа не пустует все лето. Мало того, что учителя, у которых нет летней нагрузки, пользуются тишиной, чтобы спокойно подготовиться к осени в своих кабинетах, так еще и футбольная команда вот-вот начнет тренировки. Парни, которые никуда не уехали, уже качаются в тренажерке, набирая массу перед возвращением остальных примерно через месяц. Мне никогда не нравилось потеть до седьмого пота при стопроцентной влажности на футбольном поле, и когда я бросил команду посреди сезона в юниорском классе, это был первый из многих случаев, когда я понял, что пошел в маму, а не в отца. Она тоже не собиралась страдать ради его удовольствия.

Для этого есть куда более подходящие мужчины.

Поднявшись по лестнице к кабинету 244, я сбавляю шаг, когда класс оказывается в поле зрения.

У дверей кабинета Далласа, где выключен свет и горят свечи, я останавливаюсь, заставая врасплох Далласа Йегера и мою сводную сестру, и чувствую себя так, будто помешал чему-то личному.

София коленями устроилась на широком подоконнике из полированного красного дерева; штанины ее черных бриджей застегнуты ниже колен, а на затылке красуется бант из ленты в тон.

Ее длинные каштановые волосы растрепаны и падают на спину спутанными прядями, словно она только что вернулась с улицы. Даллас медленно кружит по комнате, бесшумно толкая парты и аккуратно расставляя их по-новому, не производя ни звука, пока наблюдает за тем, как она рисует.

Мерцание свечей играет на стенах, тучи пропускают лишь крохи света, пока сестра заполняет красками масштабный рисунок-каракули прямо на стеклах. Я уже видел ее работы раньше. Одна-единственная черная линия, изогнутая петлями, холмами и впадинами, образует пересекающиеся фигуры, а затем она раскрашивает каждый сегмент в новый цвет. Рисунок занимает всё семифутовое окно от края до края, пока еще наполовину пустой, но красные, фиолетовые и оранжевые тона оживают в отсветах пламени и струйках дождевой воды, стекающих по стеклу с обратной стороны.

София опускается на пятки кроссовок, и теперь на ней видны подтяжки поверх белой футболки с коротким рукавом. Отсюда она снова кажется одиннадцатилеткой. Именно такой она и хочет, чтобы ее видели.

Я перевожу взгляд на Далласа. Он продолжает бесшумно передвигаться по кабинету, стараясь не спугнуть ее, пока она наносит краску на каждый элемент. Он по-прежнему выше меня на пару дюймов и до сих пор будто не замечает моего присутствия. А может, заметил и просто позволяет мне полюбоваться. Он чертовски высокомерен.

Скользя взглядом вверх по его шее, я задерживаюсь на том месте, где угольно-черные пряди касаются затылка — вечно у него вид человека, которому на месяц просрочили визит к парикмахеру. На лоб тоже падает прядь, слегка дикая, но не неопрятная, а черный галстук небрежно болтается на воротнике белой рубашки.

Этот браслет Йегеров — три тонких кожаных ремешка, удерживающие эмблему со змеей, обвивающей песочные часы (точно такая же татуировка красуется у него на правом плече), — туго охватывает запястье, привлекая внимание к сильным предплечьям и красивым пальцам.

Его грудь стала шире, живот — такой же плоский и подтянутый, а в костюме он выглядит куда лучше, чем в джинсах. Мне нравится этот вид.

Уверен, здешние старшеклассницы и их тайные вздохи тоже ему по вкусу.

Прислонившись плечом к косяку, я засовываю руки в карманы.

— Какого возраста твои студенты в этом году? — спрашиваю я.

Он поворачивает голову в мою сторону, и у меня внутри все падает точно так же, как в семнадцать лет.

София продолжает возиться с красками, не обращая ни на что внимания.

Даллас ставит на место еще одну парту:

— Будущие выпускники.

Я едва удерживаюсь от усмешки. Какая поэтичность.

— Помню свое лето в этом возрасте. — Я смотрю на него из-под полуприкрытых век. — А ты?

Он бросает на меня мимолетный взгляд, продолжая работать, и на его губах играет усмешка.

— Да.

Если бы мне было дело до того, чтобы весь мир знал о моих секретах, я мог бы разрушить всё хорошее в его жизни прямо тогда и там, но я вовсе не хочу отправлять его за решетку. Я хочу, чтобы он сам умолял меня остановиться.

Я делаю глубокий вдох.

— Мне хотелось трахаться круглые сутки, — низким голосом тяну я, — и мне вечно было мало.

Никогда еще мне не было так хорошо.

— Последнее место, где мне хотелось находиться тем летом, — это классная комната, — продолжаю я. — Но кое-чему я все-таки научился.

— Не думаю, что ты вообще чему-то научился, — парирует он.

Я приподнимаю бровь. Серьезно? И что же, мать твою, он обо мне знает?

Он ставит на место

— По-моему, ты мастер только языком трепать, — шепчет он, сокращая расстояние до минимума, — и такой же скучный, каким был всегда.

Он опирается рукой о косяк над моей головой и подается вперед; я борюсь с желанием отступить назад, пока волоски на затылке не встают дыбом.

— И как же я надеюсь, — цедит он, — что это последний раз в жизни, когда мне приходится видеть твою гребаную физиономию.

Я сжимаю зубы так сильно, что начинает ныть челюсть, и лишь по тому, как ногти впиваются в ладони, осознаю, что кулаки сами собой сжались.

Ублюдок.

Даллас не сводит с меня глаз, и в них плещется чистое удовлетворение от того, что у меня нет ответа.

— И что ты сделаешь? — Его низкий голос проникает прямо в грудную клетку, сжирая воздух. — Уволишь меня? Отменишь мой курс? Расскажешь всем, что мы вытворяли тем летом? Боже, давай, — подначивает он. — Пожалуйста.

Он подается ближе лицом, буквально выпрашивая, чтобы я попытался. Ударил его. Оттолкнул.

— Но ты не сделаешь этого. — Он отступает назад, ухмыляясь. — Тогда я исчезну из твоей жизни навсегда, а тебе этого совсем не хочется.

Пульс частит, а запах его мыла пробуждает что-то горячее глубоко внизу живота. На долю секунды мне кажется, что на дворе снова то лето, и я просыпаюсь оттого, что только что принявший душ парень снова залезает ко мне в постель в предвкушении второго раунда.

Раньше он иногда курил, но здесь ему, должно быть, не хочется пахнуть табаком.

Он возвращается к работе.

— Но своего первого ученика я не забуду никогда.

О да, еще как не забудешь. Ты даже не представляешь, что сейчас начнется.

— София, — рявкаю я. — Нам пора.

Она еще сильнее наклоняется к рисунку.

— У меня велосипед, — отвечает она сладким голосом.

— Идет дождь.

Но она, кажется, даже не слышит меня. Вместо этого она оборачивается через плечо и сияет:

— Каллум, иди посмотри.

— София! — рычу я.

Но она тут же покорно опускает голову, всхлипывает и закрывает уши руками. Ее спина судорожно вздымается от глубоких вдохов, и я долго, тяжело моргаю.Твою мать.

Проклятье! Мне не вытащить ее отсюда без полноценной истерики.

Я перевожу хмурый взгляд на Далласа, выпрямляя спину, пока с его губ исчезает ухмылка, а ледяной взгляд впивается в меня.

— Сукин сын, — цежу я сквозь зубы.

Подойдя к ней, я медленно поднимаю руки и аккуратно беру ее за руку.

Она издает тихие, монотонные стоны, а я держу ее ладонь, глядя на разноцветные разводы вокруг. Какого черта она вообще вызвалась помогать какому-то другому учителю? Сомневаюсь, что им вообще разрешено разрисовывать окна. Тут наверняка нарушена куча правил техники безопасности.

Пару секунд спустя она успокаивается и прослеживает за моим взглядом.

— Какая часть тебе нравится больше всего? — спрашивает она.

Я пытаюсь сосредоточиться на прозрачных красках, на том, как красиво сквозь фиолетово-красные линзы смотрятся дождь и тучи, но чувствую лишь его присутствие за спиной и то, что его это вообще не касается.

— Пойдем, — говорю я ей.

Но она все еще ждет, глядя на меня снизу вверх.

Я смягчаю взгляд, замечая мазки краски на ее футболке.

— Анна-Кэтрин, — шепчу я, называя ее так, как ей больше нравится.

Пожалуйста, пошли,— умоляю я ее взглядом.

Она одаривает меня слабой улыбкой, закрывает баночки с краской и ставит кисточку в стакан с водой. Спрыгнув с подоконника, она подходит к парте и подбирает рюкзак.

Я поворачиваюсь к Далласу.

— Она моя.

— Как ей повезло, — издевательски бросает он.

Затем он переключает внимание на нее:

— До скорого, АК-47.

Она хихикает и кружится на месте, теребя лямку рюкзака, который теперь закинула на плечи.

Мне требуется пара секунд, чтобы сообразить, что значит это прозвище. АК — от Анны-Кэтрин.

Взяв ее за руку, я веду нас к выходу.

— Хорошего вечера, — бросаю я ему на ходу. — Думаю, на этот раз вечеринка будет в Сент-Кармене.

Я замечаю, как его брови слегка хмурятся от недопонимания моих слов, но сегодня ночью он все узнает.

Глава 6

Даллас

Думаю, на этот раз вечеринка будет в Сент-Кармене?

Какого черта это вообще значило?

Он что, думал, будто это какой-то символ или чертов знак — заявить мне практически то же самое, что я выпалил ему много лет назад, когда взял на слабо и заставил притащиться к Заливу?

И какого хрена...

С чего бы мне вообще это помнить?

У него нет реальной власти. Им нужны наши рабочие, и хочет он это признавать или нет, но втайне жаждет столкнуться со мной лицом к лицу. Прекрасно понимает, что мне ничего не стоит собраться и раствориться в никуда. Мне не плевать на семью, но они прекрасно проживут и без меня. Неужели он хочет, чтобы я исчез? Да мне в общем-то плевать при любом раскладе.

Я пинком загоняю последнюю парту на место.

Лучше бы ему не лезть на рожон.

Ему и Министерству.

Я прохожу по классу, задувая свечи, которые зажгла Анна-Кэтрин. Мы зажгли их, когда вырубило свет, а когда электричество дали, тушить не стали — так и оставили огоньки. Мне самому требовалось больше света — нужно было доделать кое-что за компьютером, — но она выглядела такой довольной, продолжая рисовать при свечах. В итоге я забил на срочную работу и занялся другими делами, и мы так и возились в тишине.

Я никогда не хотел, чтобы она здесь околачивалась. Сестрица Каллума рано или поздно притащила бы за собой и его самого, и хотя перспектива лишний раз помотать ему нервы меня даже забавляла, отвлекаться от дел мне совершенно не хотелось.

Вот только ее матушка волонтерила в школе, поддерживая статус мужа-выпускника, хотя сама к этой школе не имела никакого отношения. Она организовывала сборы для фондов поддержки, бронировала поездки для выпускников и помогала с набором учеников. А поскольку

В прошлом году, когда я только начал преподавать, она как-то набрела на мой кабинет и с тех пор проводила здесь почти все время. Сам не знаю почему. Наверное, потому что я позволяю ей творить все, что заблагорассудится. Должна ли она разрисовывать окна? Вряд ли, но я не против, да и сомневаюсь, что кто-то станет вякать — учитывая, кто ее родня.

Я так и не узнал, что с ней случилось. И ни у кого не спрашивал. Рос-то я в Сент-Кармен, так что видел ее всегда. Она вела себя точно так же, как ее ровесники, и никаких подозрений в том, что что-то не так, не возникало, пока в один прекрасный день — годам к шестнадцати — ее рассудок, как говорили, не откатился до уровня ребенка.

И сразу стало ясно: имя София ей больше не по душе.

Мне совершенно не хочется копаться в том, через что она прошла, потому что спасать и чинить ее я не собираюсь. Мой кабинет стал для нее тихой гаванью, и пусть я последний сукин сын, но выглядит она вполне счастливой. По крайней мере, пока окружающие оставляют ее в покое и называют не иначе как Анна-Кэтрин.

Ее сводный брат упорно игнорирует ее новое имя, но...

Признаю, с ним она проявляла куда больше терпения, чем с остальными. Она бы ни за что не взяла его за руку, если бы чувствовала хоть малейшую угрозу — и это единственная причина, почему я не поставил его на место, когда он на нее наорал. Раз уж она ему доверяет, я не собираюсь портить ей эти отношения дома.

Задвинув ноутбук в рюкзак, я закидываю лямку на плечо и проверяю окна — плотно ли закрыты от дождя. По стеклу змейками стекают струйки воды, тучи висят низко и тяжело, из-за чего кажется, будто уже ночь, хотя на часах всего четыре.

Снаружи раздаются шаги, и я как раз успеваю поднять глаза, когда в класс заваливаются Айрон и Трейс. За окном вспыхивает молния, следом грохочет гром.

— Готов? — спрашивает Айрон.

— У меня своя тачка. — Я задвигаю стул под стол. — Вы чего тут забыли?

Будто я не знаю. Большинство учителей здесь — женщины. Рассчитывают хоть глазом зацепиться.

Но Айрон поясняет:

— Ужин готов. Крисджен приготовила.

Точно. Как будто ее стряпня по рецептам моих предков стоит того, чтобы сломя голову лететь домой.

Хотя вообще-то, с помощью Мариетт она и правда поднаторела в готовке. Да и приятно, когда дома почаще пахнет нормальной едой. Впрочем, вряд ли я готов заявить ей об этом вслух.

Хотя я прекрасно понимаю, зачем их прислали меня конвоировать.

— Мейкон не верит, что я появлюсь вовремя, — констатирую я.

— Типа того, — щебечет Трейс, перебирая книги на моем столе.

Сегодня ночью мы переправляем два грузовика с выпивкой. Домой мне спешить незачем, еще пара часов в запасе, пока весь город не уляжется спать.

Трейс поднимает томик «Секс в античности».

— Это что за хрень?

Я вырываю книгу из его рук и запихиваю обратно на дно стопки.

— Материал для исследований, — бормочу я.

Я вот все думаю, давать это ученикам почитать или нет. Книга-то академическая, не порнуха какая-нибудь, но кое-где встречаются откровенные моменты.

— А, догнал. — Айрон прищуривается, словно только что раскопал какой-то мой секрет. — Тогда ведь секс больше по ролям делился, а не по гендеру. Один ведомый, другой доминант...

— Секс был про власть, — бросаю я, направляясь к выходу из кабинета. — Римским гражданам-мужчинам не положено было занимать пассивную роль. Быть тем, кого имеют, считалось позором.

Трейс поеживается, и я бросаю на него взгляд. Понимаю, что он ничего такого не имел в виду, но сразу видно — кое-что в этом мире не меняется никогда.

— Ну и как, доводилось бывать снизу? — не унимается Айрон, шагая рядом.

— Ты спрашиваешь, был ли я когда-нибудь розеткой, а не штекером? — подкалываю я, изображая пальцами вилку и проем. — Ты этим интересуешься?

Трейс давится смехом, а Айрон отворачивается с ухмылкой.

— Ты же с ним в одной комнате жил, — напоминает ему Трейс.

— Я мужиков с ним не делил. — Айрон замечает в коридоре двух девчонок, проходящих мимо моей двери, и понижает голос. — Если это была не баба, я не оставался.

Пару раз он, правда, заявлялся в самый разгар, но тут же быстро давал заднюю и сваливал. Едва ли он вообще соображал, что там происходило.

— Так бывало? — допытывается он снова. — Приходилось?

В памяти всплывает образ, во рту пересыхает, и воздуха катастрофически перестает хватать.

— С одним экземпляром, — цежу я сквозь зубы.

На языке крутятся и другие слова, накатывает то самое забытое ощущение его кожи, но я не люблю делать его особенным — даже в собственных мыслях.

— И тебе не понравилось? — судя по голосу, Трейсу и правда интересно.

Но мне больше не хочется об этом говорить.

— Валим отсюда.

Мы спускаемся по лестнице, берем правее, обходя внутренний двор.

Я кошусь на Айрона:

— Очко не жим-жим?

— Побойся бога.

Для него это первый выход на дело после отсидки, и я удивляюсь, что Мейкон вообще рискует.

— Может, посидишь сегодня дома? — предлагаю я.

Но он только качает головой:

— Когда я делаю бабки, меня не ловят.

Тут он прав. Менты его вяжут только тогда, когда он свирепеет, теряет башню и пускает в ход кулаки. Впрочем, втягиваться обратно ему все равно стоило бы помедленнее.

— Думаю, стоит подождать. — Мы проходим мимо спортзала, замечая разминающихся чирлидерш. — Сделать доставку через пару дней. Или замутить все засветло, средь бела дня.

Трейс и Айрон оба смотрят на меня как на полоумного, и я понимаю, что это

— Чет мне не нравится эта херня, — говорю я им.

Всё изменилось. За каждым косяком Айрона теперь будут следить в оба, на каждом углу понатыканы уличные камеры, а из-за межсезонья народу в городе поубавилось, так что те немногие, кто остался, будут у всех на виду.

— Ну, у меня заказы горят, — Трейс развязывает рубашку, повязанную на поясе, и натягивает ее поверх футболки. — Хочешь — отсиживайся.

— Иди-ка ты нахрен, — бурчу я.

Братцы ржут, и мы проходим мимо распахнутых дверей капеллы, где Гарретт Эймс о чем-то трещит с Джеромом Уотсоном и Дейлом Кирклендом, еще одним выпускником из фонда поддержки.

Эймс косится через плечо нам вслед и, даже не попрощавшись с корешами, разворачивается ко мне.

Я кивком подгоняю Айрона и Трейса:

— Идите, я догоню.

Они улавливают намек и мешкают всего секунду, прежде чем двинуться дальше, к парковке.

Гарретт Эймс застегивает пиджак, гордо вздергивая подбородок, и преграждает мне путь. Когда он приближается, я продолжаю идти вперед, вынуждая его развернуться и тащиться за моими парнями.

— Твою падчерицу уже забрали, — бросаю я на ходу.

Но я прекрасно знаю, что ему от меня нужно совсем другое.

— Мне до нее дела нет, — цедит он. — Разве что ты научишь ее вести себя на свой возраст.

Хочешь, я засуну ей кисточку для рисования прямо под челюсть, через рот, так чтобы она в носу застряла? Как тебе такое?

— Каллум о ней позаботится, — заявляет он. — Хотя вряд ли так, как это делает большинство мужиков.

Я сужаю глаза, пытаясь сообразить, что за херню он несет.

— Передай своему брату, что время на исходе. — Его взгляд впивается мне в щеку. — Когда я вернусь, часы начнут тикать, и я сяду ему на хвост мертвым грузом.

Я продолжаю идти, пока он отстает, и я не собираюсь докладывать Мейкону ни единой сраной буквы. Тот и сам прекрасно помнит, на что подписывался, давая Эймсу пять лет форы. Если мы не превратим Залив в такой лакомый кусочек, который правительству будет не по зубам отнять, Гарретт Эймс заявится во всеоружии и сомнет нас без особого сопротивления. Таков был уговор.

У нас в запасе еще целый год, но давление растет, и, боюсь, Гарретт — не единственный Эймс, который пойдет против нас.

— Хорошенько отдохните этим летом, — бросает он мне в спину, пока я выхожу под дождь. — Я сделал всё, что мог, так что пора дать Каллуму проявить себя.

Проявить себя...

Я криво усмехаюсь про себя, пока крупные капли барабанят по голове. Если Каллум — это лучшее, что они могут против нас выставить, думаю, мы справимся.

Открыв дверцу своей «Супры» девяносто третьего года, я закидываю сумку на колени Трейсу и ныряю на водительское сиденье, спасаясь от ледяного ливня.

— Твою мать, — рычу я, утирая воду с лица и захлопывая дверь.

Айрон разворачивает грузовик, кивая нам через опущенное стекло, когда проезжает мимо моей машины.

Я выжимаю сцепление и тормоз, запуская двигатель.

— Мы что, в эпицентре тропического шторма, какого хрена? — Трейс закидывает мою сумку на заднее сиденье.

Я включаю дворники и переключаюсь на первую передачу.

— К полуночи затихнет, — бросаю я.

Дав газу и плавно отпуская сцепление, я пролетаю через пустой пятачок к выезду — впереди ранний ужин и пара часов на сон перед ночным рейсом.

Уезжая, я бросаю последний взгляд на стоянку.

— Самое дерьмо еще впереди.

** ** **

Семь часов спустя я сижу за рулем фургона на грунтовой дороге, пока Мейкон, Айрон, Трейс, Рип, Тайсон и еще пара парней тащат на плечах коробки с аэроглиссеров, по мосткам, через густой лесной массив.

Кабина подо мной покачивается каждый раз, когда они поднимаются по трапу и складывают груз. Должен же быть способ получше. Мы тратим слишком много времени на эту перегрузку. Раньше у нас никогда не было проблем с тем, чтобы доставить выпивку для бара Мариетт, но стоило Трейсу открыть собственный паб в Сент-Кармен, как городские власти начали ставить палки в колеса. Сначала тянули с лицензией, потом — с поиском дистрибьютора. А когда мы нашли того, кто готов поставлять товар, они заломили бешеные цены.

Пришлось возить свое. Контрабандой с кораблей на круизные лайнеры, оттуда в порты Майами и Нью-Орлеана. Затем груз перегружали в грузовики, а поскольку въехать в Сент-Кармен и выехать оттуда можно лишь по нескольким дорогам, Арми подкинул отличную идею: грузить всё на аэроглиссеры и переправлять по болотам в бухту Саноа. Мы планировали заниматься этим лишь до тех пор, пока Сент-Кармен не отстанет от нас, но цены местных перекупщиков мы перебить так и не смогли. Другие заведения быстро пронюхали что к чему и начали брать у нас из-под полы, а городские никогда не станут портить кровь собственным бизнесменам.

Единственный по-настоящему рискованный момент для нас лично — это перебросить товар из болот на склад при пабе.

По спине катится пот, а дождь стихает до мелкой мороси.

— Ну что там? — спрашивает Арми.

Я бросаю взгляд на телефон, включенный на громкую связь, — в этот момент Мейкон проносится мимо фургона обратно к лодкам.

— Идем по графику, — отвечаю я. — Ты как?

— Всё чисто.

Иметь копа в семье оказалось куда полезнее, чем я предполагал. Машина припаркована сразу за каналом, за железнодорожными путями, через которые нам скоро предстоит проскочить в Сент-Кармен.

— На удивление тихо сегодня, — добавляет он.

Я ерзаю на сиденье, стараясь не думать о том, как подозрительно это звучит.

Наши продолжают грузить машины. Бицепсы Айрона явно трещат по швам под старой футболкой, пока он преспокойно тащит по коробке на каждом плече.

— Тебе нужно поговорить с Мейконом, — бросаю я Арми. — Ему здесь не место.

Если начнется замес, глава нашей семьи — на которого оформлены все аренды, банковские счета и права на недвижимость — должен быть в безопасности.

— Ты же знаешь его. — В трубке раздается щелчок зажигалки —

— Ну, если его заметут, я рассчитываю, что ты или Айрон будете разгребать проблемы с его женой, потому что я в эту херню не ввяжусь.

Он усмехается.

— Ой, не прибедняйся, тебе же нравятся те ароматические бомбочки для душа, которые она закупает. — Он делает затяжку и шумно выдыхает дым. — И вспомни-ка, как она по полочкам разложила, что именно тебе нужно сказать каждому члену школьного совета, чтобы выбить эту работу.

Я отвожу взгляд в сторону, словно он может меня увидеть.

— Она бывает полезна, — бурчу я.

— Спорим, ты бы лучше вернулся к перепихону с Арасели, чем лишний раз заговорил с Крисджен?

Господи.Это было черт знает сколько лет назад.

Да и Арасели ко мне равнодушна. В смысле, секс она любит, а я в этом деле хорош, но мы никогда не разговаривали. Просто выросли вместе, и вся та херня, что случается ночами, когда ты пьян, хочешь секса и других вариантов на горизонте нет, происходила между нами.

И все же я не могу удержаться от шпильки:

— Думаю, существуют лимиты на то, сколько раз мне позволено переспать с твоей будущей женой.

Он взрывается хохотом.

— Пошел ты.

Арасели ровесница Айрона — на два года старше меня, — но его она тоже никогда не любила. Она сохла по Арми еще со школы, а он хоть в открытую и не признавался, но всем и так всё было ясно: он считал, что она его не достойна. Его всегда тянуло на цели покрупнее. Женщины Сент-Кармена были его ахиллесовой пятой, и когда ей всё это осточертело, она сперва отвлеклась на Айрона, а потом просто решила забыться со мной в постели. И я ее не виню. Это был верный способ убедиться, что теперь-то он на нее и вовсе не взглянет. Уважаю людей, которые без раздумий шагают с обрыва.

Трап задвигают внутрь фургона, дверь опускают и запирают на замок.

Мейкон дважды лупит по моему окну.

— Погнали! — орет он и перебирается к другому фургону.

В мгновение ока я фиксируй дислокацию: Трейс прыгает в свою тачку, Мейкон с Айроном заскакивают во второй грузовик, мои приятели — Рип и Тайсон — рулят по домам, а Сантос с Торресом, пара верных громил Мейкона, запрыгивают в пикап, чтобы замыкать колонну.

Я включаю первую передачу.

— Мы выдвигаемся, — бросаю я Арми и сбрасываю вызов.

Его задача — ждать нас впереди, мониторить обстановку на центральной улице Сент-Кармен и вовремя свистнуть, если придется отменять операцию. Как только переедем через пути, он рванет вперед и проверит, чист ли путь вплоть до самого склада.

Я тащусь следом за Трейсом, выкручивая кондей на полную и опуская козырек бейсболки.

Через секунду в ушах оживает общая конференц-связь. Все приглушают магнитолы, как только линия соединяется.

— А обезательно Рипу с Тайсоном было тащиться с нами? — ворчу я. — Я вообще-то работаю по дням. Мне нахрен не уперлось разгружать коробки посреди ночи. Мне через шесть часов вставать.

— Нам всем через шесть часов вставать, — парирует Мейкон.

Но это нифига не так. Паб Трейса открывается только к обеду, Айрон к работе еще вообще ни на шаг не приблизился, да и где, черт возьми, Лив? Зуб даю, Мейкон спускает ей всё с рук и не заставляет палец о палец ударить. До сих пор чувствует себя виноватым за то, что выпорол ее в десятом классе.

— Как бальзам на душу слышать, что ты всё еще ноешь, — подкалывает Айрон.

— И что бы тебе по этому поводу ответил преподаватель философии? — интересуется Арми.

— Что мои недостатки неизбежны, а заодно представляют собой прекрасные возможности для роста и личностного развития, — отзываюсь я.

В трубке раздается дружный смех, и я переключаюсь на повышенную, потому что Трейс прибавляет газу.

Все думают раз я преподаю, то должен брать пример с великих. Искать правду и разум, как Сократ. Быть дисциплинированным, как Платон. Логичным, как Аристотель. Стоиком, как Марк Аврелий. Сохранять перспективу, ждать подвоха и концентрироваться только на том, что подвластно твоему контролю. Но в душе я законченный гедонист. Делать то, что приносит кайф, и избегать боли. В конце концов, на кой черт все эти уроки? Кто-нибудь из нас изменит мир? Серьезно? Мы проживем вечно? Нам воздастся за все страдания? Мы встретим Бога?

Жизнь — это просто ниточка из мимолетных вспышек между вдохами, и я делаю то, что проще и быстрее, чтобы дотянуть до следующей.

Я наклоняю голову, хрущу шеей и глушу в себе ту часть меня, которая прекрасно знает, что я несу полную херню. Ученикам я бы такого никогда не сказал.

Фургон подбрасывает на колдобине, за бортом шумно плещется вода. Мы заасфальтировали эти чертовы дороги четыре года назад, но климат и близость к уровню моря не тратят ни секунды, чтобы уничтожить улицы, дома, тачки и вообще всё на свете.

Еще минута — и мы пересекаем железнодорожные пути, после чего пейзаж вокруг начинает стремительно меняться. Кустарник с правой стороны дороги расчищен футов на десять от бордюра, а впереди вырастают подсвеченные вывески в винтажном прибрежном стиле, возвещающие, что мы на Мейн-стрит Сент-Кармен. Тусклые светоотражающие буквы «ПОЛИЦИЯ» на внедорожнике Арми темнеют справа на обочине, и он трогается с места, заметив нас. Мчась впереди, он расчищает дорогу, но держится на почтительном расстоянии, чтобы никто не заподозрил связь.

Но когда мы вкатываем в самый центр городка, у меня на секунду перехватывает дыхание — накатывает то странное ощущение, будто ты внезапно вывалился на сцену, как слепая утка в тире, и все взгляды прикованы только к тебе.

Почти полночь. Большинство лавочек закрыто — сезон-то мертвый, — но что-то все равно не так. Слишком темно, слишком пусто, машин почти нет... хрен знает.

Даже те двое малолеток, которые вечно гоняют по пустым улицам на скейтах — в дождь или в солнце — куда-то испарились. Ни тебе пикапов с лодками, возвращающихся с долгой рыбалки, ни запоздалых официанток или барменов, бредущих к своим машинам.

— Что-то здесь не чисто, — громко

Я уже говорил это Айрону с Трейсом, и они знают меня достаточно хорошо, чтобы понимать: я редко паникую.

Думаю, на этот раз вечеринка будет в Сент-Кармене.

Я сглатываю.

— Ага-а-а, — выдыхает в трубку Трейс. — У меня от этого дерьма тоже мурашки.

Я чуть сбрасываю газ. Нам нужно разворачиваться.

— Да твою мать! — орет Арми.

Я бью по тормозам, но мы же не можем просто так взять и встать посреди дороги! Мейн-стрит — старейшая часть города, улицы узкие, а эти фургоны размером с танк.

— Что стряслось? — рычит Мейкон.

— Срань господня, — отрезает Арми. — Стоять! Не двигайтесь с места!

— Какого хрена? — бормочет Трейс, и я вижу, как он резко берет вправо, повторяя маневр Арми, который разворачивается на кольце впереди и паркуется по другую сторону темной улицы, вплотную к густому лесу.

— К обочине! — командует Арми. — Глушите моторы! Быстро!

— Арми? — рявкает Айрон. — В чем дело?

Я втискиваюсь позади Трейса, Мейкон пристраивается за мной вместе с Айроном, а Сантос с Торресом молниеносно замыкают колонну.

Я гашу фары, остальные следуют моему примеру.

— Докладывай, — требует Мейкон.

Но в следующую секунду в динамике телефона раздается пронзительный визг экстренного оповещения, тут же подхваченный трелями мобильников моих братков.

Я хватаю телефон, смахивая экран.

— Какого хрена происходит?

— Экстренное предупреждение по Сент-Кармен, — зачитывает нам Арми, пока мы пялимся на те же самые строчки на своих экранах. — Ожидаются сильные летние штормы. Сильный ветер до восьмидесяти миль в час и выше. Комендантский час действует с полуночи до шести утра по...

И я дочитываю про себя слово, от которого у Арми перехватило дыхание, а сердце начинает бешено колотиться о ребра, словно колокола.Октябрь.

— Какого черта? — орет Айрон. — Октябрь?

— Каждый день? — спрашивает Трейс. — Или только во время бурь?

— Что за блядская шутка? — подает голос Сантос с заднего сиденья.

Комендантский час. С чего вдруг Сент-Кармен запирать собственных граждан на замок после полуночи? Что за херня вообще?

— Да мы такую погоду тысячу раз видали! — не унимается Трейс. — Комендантский час? Серьезно?

Вводить комендантский час из-за урагана — дело привычное, но до них еще далеко, и по-настоящему серьезные штормы обычно начинаются только в августе. На дворе середина июня! Тут явно какая-то ошибка.

— И что теперь? — давлю я. — После полуночи по эту сторону путей вообще никому нельзя появляться?

Но Арми мне не отвечает. Все просто пытаются переварить, какого хера они вообще творят и что нам теперь со всем этим делать.

Мейкон пока не произнес ни слова.

Трейс ездит домой из бара позже двух ночи. Фильмы Лив снимают круглосуточно.

Я сам порой зависаю в кабинете по ночам.

Люблю заскочить за ночной едой на вынос в «Цимбалину».

— И что будет, если нас поймают после комендантского часа? — спрашиваю я, адресуя вопрос в основном Арми.

Нас что, арестуют?

В конце концов, я тоже люблю потрахаться по ночам, и иногда — прямо здесь, в Сент-Кармен.

Но я выдыхаю, наконец допетрив.

Мы перевозим выпивку именно по ночам...

Сукин сын. Вот что он имел в виду. Его вечеринка сегодня пройдет в Сент-Кармен. Знай он наверняка, что мы премся сюда на грузовиках, он бы перекрыл нам дорогу раньше, но он явно нас просек и подгадал сегодня, чтобы загнать нас обратно за наши чертовы пути.

— Блять! — шепчет Арми. — Гасите экраны! Пригнитесь!

Отстегнув ремень, я сползаю на сиденье, прижимая телефон к груди, чтобы спрятать подсветку.

Пульс грохочет в висках, кровь раскаляет всё тело, а желудок камнем летит в пропасть.

И почему-то от этого оцепенения даже кайфово.

Я тяжело дышу, жар медленно разливается под кожей, опускаясь ниже, и я часто моргаю. Просунув руку вниз, я перехватываю затвердевший член, а на губах уже расползается ухмылка.

Я-то думал, он вернется и начнет докапываться лично до меня. Вечно у него всё вокруг меня крутилось, но нет.

Он идет за всеми.

Это может оказаться даже весело. Фантазия у него по-прежнему работает как надо.

— И что теперь делать? — выдыхает Трейс, словно копы, проезжающие мимо по улице, могут нас услышать. — Мы же возим товар по ночам. Как нам теперь работать?

Я знаю одно: истории, которые мы травим в кругу семьи, всегда такие забавные — но только потому, что мы выжили. Если бы нет, рассказывать было бы некому.

Когда-нибудь я обязательно расскажу и эту.

Глава 7

Каллум

Пять лет назад

— Ну что, ты запал на Клэй или как? — спрашивает Майло.

Я проезжаю мимо плавучего дома, завалившегося на травянистом холме прямо посреди города — этакая достопримечательность в окружении парковых скамеек и газовых фонарей. Мой друг рядом со мной откручивает крышку фляжки, пока Винсент Ло и Кэмерон Сейбл отрешенно смотрят в окна на заднем сиденье.

— Могу, если потребуется, — отвечаю я.

Но мои глаза не тянет к ней — да и ни к какой другой женщине вообще, — так, как тянет к Далласу Йегеру. Я уже давно заглядывался на него и ловил себя на том, что просто не могу заставить себя уйти из дома, когда знаю, что он придет чистить бассейн и стричь газон. Сегодня был первый раз, когда я с ним заговорил.

Его зеленые глаза, пронзительно выделявшиеся на фоне черной футболки, выглядели лучше всего тогда, когда смотрели на меня. Боже, как же ему нужен был душ. Жаль, что мы были не одни.

— Не думаю, что она тебе по зубам, — Майло поправляет темные волосы в зеркало заднего вида. — Ей будто вообще плевать на тебя.

— Это вызов?

Краем глаза я вижу его усмешку.

— Да нет, — бросает он. — Сдастся, как и все остальные. Уедут в колледж, а потом вернутся, желая именно того, что положено.

Влиятельный мужчина. Дом. Сытая жизнь.

А мы вернемся из колледжа,

Мы переезжаем через железнодорожные пути, ветер гуляет в открытых окнах моей «М3», а над головой собирается летний шторм. Чем ближе я к нему подбираюсь, тем сильнее у меня всё сжимается в желудке.

— Ну или можешь просто поиграть с ней, — подает голос Винсент. — Показать, кому еще ты нужен, и потыкать ее носом.

Я медленно моргаю, чувствуя, как от этой фальши тяжелеют веки.

— Да с чего мне вообще переживать? — бормочу я.

Они что, серьезно думают, что эта чертова Клэй Коллинз — такой завидный трофей, а я не смог бы найти кого-то в сто раз лучше?

— Ну, я уверен, ты бы хотел сохранить всю эту светлую масть в роду, — добавляет Майло.

Я с трудом улыбаюсь, беру его фляжку и открываю крышку, чтобы глотнуть.

Правда, однако, в том, что я женюсь на Клэй. Моему отцу нравится то, что её родители могут предложить в плане недвижимости, богатства, репутации и родословной. Её бабушка, Джиджи, — практически матриарх Сент-Кармен.

Но мой отец также ненавидит то, что её родители не участвуют в жизни «Комнаты Вулфа». Они не хотят иметь с этим ничего общего, и выдать свою дочь замуж за его сына — отличный способ заставить их терпеть его до конца своих дней.

Хотя Клэй не такая уж плохая. Я не испытываю к ней неприязни.

Она умная и красивая, и я не боюсь с ней разговаривать. У нас впереди ещё один год в старшей школе, а потом она уедет в Уэйк-Форест, а я — в Пенсильванский университет, и мой отец хочет, чтобы я укрепил связь, которую смогу возобновить позже, когда мы будем готовы.

Я оттягиваю это как можно дольше, но этот год — мой последний шанс. Мне придётся это осуществить. Убедиться, что она поймёт: однажды я стану её пропуском в прекрасную жизнь.

Майло шевелится на сиденье, смотрит в окно и зевает, глядя на дикий пейзаж.

— Нам стоило взять с собой твою сестру.

Я бросаю фляжку обратно ему на колени, стараясь, чтобы она приземлилась прямо на его член. Он резко наклоняется вперёд, стонет и снимает её с паха.

— Сводная сестра, — бормочу я.

— Им нравятся наши женщины. — Он делает ещё глоток. — Она могла бы выиграть для нас немного времени.

Ей всего пятнадцать. Хотя это, наверное, не смутило бы Далласа Йегера. Я видел, как он сегодня смотрел на неё в бикини.

Но мой отец никогда не разрешил бы ей приехать в Саноа-Бэй, даже на обед. Эта милая-милая принцесса остаётся дома, когда он дома, а когда его нет, он посылает её за покупками, и она снимает для папы видео, демонстрируя все свои наряды. Я сказал ей, что это чертовски странно, а она ответила, что я просто завидую их близости.

Да, ладно. Я озлобленный.

Но всё равно это чертовски странно.

— Она же не женщина, — напоминаю я Майло.

Гром раскатывается по небу, и я высовываю голову из окна — луна освещает облака. Вдали море простирается, как бескрайняя равнина, ни единого огонька ни с нефтяной вышки, ни с круизного лайнера.

Безмятежно. Нетронуто. Превосходная недвижимость.

И она тратится впустую на людей, которые не способны справиться даже с самым элементарным — например, прибрать свой двор.

— Мейкон Йегер не собирается терпеть нашего пребывания здесь, — говорит нам Кэмерон.

— А Арми Йегер делает всё, что он скажет, — добавляет Майло.

— А Айрон Йегер, — вступает в разговор Винсент, — постарается надрать нам задницы, прежде чем мы успеем даже откусить кусочек пирога.

Оливия Йегер, возможно, примет нас, если захочет сохранить мир в школе.

Трейс Йегер не представляет угрозы. У него нет собственного мнения без согласия братьев.

А ещё есть…

— Даллас Йегер… — размышляю я вслух. — Он нас пригласил.

Скорее «поспорил», но я не придирчив.

— Ради собственного развлечения, — отмечает Майло.

Я пожимаю плечами.

— Ему скучно.

Майло хихикает, потирая промежность и оглядываясь на парней.

— Ему будет более чем весело, когда я через минут двадцать прямо здесь получу минет от одной из их официанток.

И он хлопает по центральной консоли в моей машине, полностью готов, потому что его девушка об этом никогда не узнает.

— Хорошо. — Я съезжаю на обочину грунтовой дороги, где она переходит в траву. Впереди светится ресторан Мариетты. — Потому что мне тоже скучно.

Я вылезаю из машины, слыша, как мои друзья, хохоча, спотыкаются, вылезая с заднего сиденья.

Надо было привести больше людей. И Майло прав. Девушки бы не помешали. Ветер развевает мои волосы, дождь бьет по плечам, льняная рубашка на пуговицах прилипает к груди. Оглядываясь по сторонам, я замечаю посетителей на веранде «Мариетты» среди нескольких пустых столиков. Хорошее место, чтобы показаться на глаза, немного пофлиртовать…

Я сосредотачиваюсь на музыке, грохочущей слева, и поворачиваю голову.

Из огромного оживленного дома за деревьями льются свет; прямо у крыльца толпятся люди с бокалами в руках. Через окна видно, что нижний этаж набит битком, второй же этаж и мансарда погружены в мрачноватый тихий полумрак — лишь в паре комнат тускло горит свет.

Я знал, что это его дом, сколько себя помню, но еще ни разу не бывал внутри.

Впрочем, прямо сейчас он будет именно там. Все это спиртное. Все эти тела.

Указав на дом, я усмехаюсь друзьям:

— Ураганная вечеринка.

Урагана мы не ждали, но это было лишь вопросом времени. Южане умеют гулять в непогоду лучше всех. А что еще оставалось делать?

Друзья смеются, в теле Кэмерона напрягается каждый мускул, словно он не в силах сдержать восторг.

— Ох, черт, — с ухмылкой бормочет Майло.

Его синие глаза горят предвкушением, пока он неотрывно следит за мной.

Мы шлепаем по размытой грязью дороге, переступая через лужи, а я отправляю смску и убираю телефон

А вот они? Что ж, посмотрим.

Винсент останавливается, когда мы подходим к переднему двору.

— Мы уверены, что стоит это делать?

— Не переживай, — отвечаю я. — Я никуда не хожу без защиты.

Майло фыркает, и мы все одновременно оборачиваемся и смотрим на распахнутую входную дверь. Несколько гостей во дворе бросают на нас взгляды.

Майло потирает руки:

— Кто первый трахнет кого-нибудь в этом доме... — бросает он, — получает мою тачку до конца месяца.

Такой расклад мне вполне по душе. У него идеальный «Плимут Воларе Роудраннер» 1980 года — подарок от отца при условии, что он не завалит еще хоть один предмет.

Мы взбираемся по ступенькам и входим в дом; музыка бьет в грудь, словно удар молота.

Люди заполоняют прихожую, гостиную и столовую слева, некоторые толпятся на лестнице. Несколько человек оборачиваются, разглядывая нас, пока мы вплываем внутрь, и даже при приглушенном свете совершенно очевидно, что мы здесь чужаки. Наша обувь из мягкой кожи; их — стоптанная от тяжелой работы. Их одежда куплена в «Уолмарте»; наша — в «Бал-Харборе».

Догадываюсь, что нас разоблачат очень скоро.

Майло толкает меня в живот, и я прослеживаю за его взглядом до потрясающей брюнетки.

Арасели Диас. Та еще заноза в заднице. Я с ног до головы смеряю ее взглядом — она стоит в кругу подруг и отвечает нам тем же.

— Валяй, — бросаю я ему. — А я пойду осмотрюсь.

Обычно я говорю именно это, разве что другими словами. Если Майло и заметил, что я еще ни с кем не перепихнулся, то виду не подал. Наверное, считает меня разборчивым. Или ханжой, который занимается этим только за закрытыми дверями.

Он направляется к девчонкам в холле, а Винсент с Кэмероном шлепают на кухню за выпивкой. Я бреду в гостиную, встречаюсь взглядом с парочкой девчонок и замечаю, как они улыбаются. Они оценивают мою одежду, а я задерживаю взгляд на их обтягивающих джинсовых шортах, впивающихся в задницы, и вываливающиеся из вырезов груди. Я мог бы заполучить одну из них или даже обеих уже сегодня вечером, и мне даже не пришлось бы особо с ними болтать. Они бы согласились просто потому, что я — нечто иное, и, может, я куплю им какую-нибудь красивую безделушку.

Повернувшись обратно, я сталкиваюсь взглядом с Далласом — он прислонился спиной к стене рядом с окном.

Я останавливаюсь.

Его рука обвивает девушку, ее тело прижимается к нему, а я так и стою на месте, наблюдая, как он с ней сосется.

Они целуются, его язык скользит по ее губам, а она совсем потеряла голову — наступает на него и чуть ли не трется всем телом, но...

Он смотрит на меня, продолжая жадно пожирать ее ртом, но вид у него такой, будто он вообще не замечает ее присутствия. Он прикусывает ее нижнюю губу, слегка оттягивая зубами.

И все это время не сводит с меня глаз.

Он проводит кончиком языка по ее верхней губе. Специально для меня.

Наклонив голову набок, он бросает на меня взгляд, а я не могу оторвать от него глаз. Его язык медленно скользит по ее нижней губе, и я черт возьми чувствую это так, будто он делает это со мной.

В комнате становится жарко, мой член наливается кровью, а дыхание сбивается и учащается.

Опустив взгляд ниже по его фигуре, я сквозь черные штаны почти различаю рельеф мышц на ногах, а затем поднимаю глаза на его обнаженные руки — загорелые и жилистые от тяжелой работы на солнце, обтянутые темно-синей футболкой без рукавов. На плече, там, где оно переходит в руку, крупно выжжена татуировка«Шестерка Тристы».

Когда мы снова встречаемся взглядом, он, черт возьми, ухмыляется мне.

И при этом продолжает ее целовать.

Он прекрасно знает, что я пялюсь на него куда дольше, чем на любую девчонку с тех самых пор, как переступил этот порог.

— Сука, — цежу я сквозь зубы себе под нос.

Двигаюсь дальше, прохожу в столовую и через дверь выбираюсь во внутренний дворик.

Оливия Йегер сидит на стопке шлакоблоков со стаканом в руке.

Далласу не понравится, что я с ней болтаю.

Да никому из них не понравится.

Подхожу ближе и забираю у нее стакан — заметив, как она напряглась, принюхиваюсь.

Что-то фруктовое с водкой. Делаю глоток и возвращаю его ей.

— Как дела?

— Лучше, чем твои будут минут через десять, — отвечает она, оглядываясь по сторонам и заглядывая мне за спину.

Интересно, все ли пять ее братьев здесь сегодня?

Я прислоняюсь рядом с ней.

— Посмотрим.

— Какого хрена тебе надо?

Замечаю растерянное выражение на ее лице и обращаю внимание на ее карие глаза. Совсем не зеленые, как у Далласа.

Мы с Лив частенько пикировались в школе. Она умеет за себя постоять, но я никогда ее не недолюбливал. В ней минимум показухи, и она не любит тратить чужое время зря. Я это ценю.

Я пожимаю плечами:

— Просто хочу побыть с тобой наедине.

Подальше от школы и любопытных глаз, ну и, может, немного потрепать нервы ее семейке.

Она усмехается и уже собирается сделать глоток из своего стакана, но, вспомнив, что я к нему прикладывался, просто выбрасывает его.

— Я не в твоем вкусе, — подмечает она.

— Ага, знаю.

По правде говоря, именно поэтому я с ней и говорю. Никаких ожиданий.

Сунув руки в карманы, я пинаю ногой камешек.

— Что тебе нравится в женщинах?

— Пошел к черту.

Она спрыгивает со шлакоблоков, а я выпрямляюсь и хватаю ее за руку.

Ее глаза расширяются, она смотрит на мою руку, и я почти жду, что она сейчас взбеленится.

Но вместо этого она смеется:

— Меня растили пять братьев, — она смотрит на меня так, будто я полный идиот. — Если думаешь, что сможешь справиться со мной,

Она выдергивает руку, но я успеваю сказать прежде, чем она уходит:

— Я серьезно спрашиваю, — смягчая голос, говорю я как можно искреннее. — Что тебе в них нравится?

Скажи мне, пожалуйста. Может, она сможет подсказать, чего я никак не могу разглядеть.

Она лишь качает головой:

— Все. Их ноги. Их бедра. Их шеи. Их рты...

Она сглатывает подступивший к горлу ком, и я думаю о том, как она бродит по школе и видит тех, кого хочет, но не может получить.

— Их мягкость, — продолжает она. — Их грациозность. Их улыбки. — На ее губах проскальзывает легкая улыбка. — Блеск на губах — ровно настолько, чтобы казаться липким.

Волосы на его затылке — ровно настолько, чтобы зажать в кулак.

— Ее подбородок на руке, — задумчиво произносит она.

Его тело под солнцем...

— Я просто постоянно за ними наблюдаю, — говорит она мне.

Мне тоже хотелось бы чем-нибудь поделиться, и, наверное, если бы она задала мне вопрос — как я ей, — я бы смог ответить.

Но точно не тем, в чем я даже сам себе еще не признался.

Я снова облокачиваюсь спиной на шлакоблоки, руки по-прежнему в карманах.

— Клэй превращает твою жизнь в настоящий кошмар, верно?

Она скрещивает руки на груди, глядя на меня из-под длинной черной челки — волосы собраны в хвост.

Мы не друзья. У нее нет ни единой причины откровенничать со мной.

— Я могу приструнить ее, если хочешь, — говорю я.

— И с чего бы тебе это делать?

Ну, явно не потому, что я такой пай-мальчик.

Вместо ответа я киваю на нее:

— Каковы твои планы на лето?

До выпускного класса у нас еще целых восемь недель каникул. Наверное, где-то подрабатывает. Может, в местном театре? Разве ее не привлекают актерское мастерство и сцена?

— Почему бы тебе не поехать со мной на какое-то время? — спрашиваю я, опережая ее ответ. — Никаких глупостей. Просто выберемся отсюда вдвоем.

Я и не жду, что она согласится.

Поначалу.

Хотя убедить ее я смогу. Единственное, что ее остановит, — вполне оправданное недоверие к самовлюбленному, избалованному будущему президенту самого женоненавистнического братства на свете, который предлагает поехать с ним и обещает не только безопасность, но и полное отсутствие секса.

— Куда? — спрашивает она с неподдельным интересом, думая, что это шутка.

Но я абсолютно серьезен. Будет весело стать единственным центром притяжения для ее братьев, побесить пару человек и смыться отсюда с тем, перед кем мне не нужно ломать комедию.

— Отец подарил мне два билета на круизный лайнер компании Seabourn, — заявляю я. — Хочу взять тебя с собой.

— И дай угадаю... — Ухмыляясь, она на секунду становится поразительно похожа на него. — Там всего одна кровать, и ты намерен меня принудить?

Я только смеюсь.

— Вряд ли.

Что у нее в штанах, меня не интересует.

— Зато сможешь знатно позлить Клэй.

Она отводит взгляд, и мне кажется, что она все еще мне не верит.

— Ты будешь в безопасности, — говорю я. — Солнце, отдых.

Она сужает глаза, больше не улыбаясь.

Я понижаю голос до шепота:

— Я правда не хочу брать никого другого.

Ни Майло. Ни Винсента. Ни Клэй.

И уж точно не свою семейку.

— Неделя на роскошном судне с ресторанной едой и восемью попутчиками в качестве свидетелей, если вдруг я тебя разозлю, — продолжаю я. — И собственная каюта с запирающейся дверью. Поедешь?

Она открывает рот, силясь подобрать слова, и выглядит так, будто сама не понимает, то ли ей рассмеяться, то ли сплюнуть.

Впрочем, «нет» она не говорит.

Но прежде чем она успевает ответить вслух, меня кто-то толкает в спину. Я делаю пару шагов вперед, чудом удерживая равновесие.

— Куда это она поедет? — строго интересуется мужской голос.

Выпрямив спину, я поворачиваюсь и нос к носу сталкиваюсь с Далласом Йегером.

Сердце сладко замирает в груди.

Я улыбаюсь, сокращая разделяющее нас расстояние, и прямо перед тем, как протянуть руку, толкаю его в ответ:

— Боишься, что она согласится? — бросаю вызов я.

— Я никогда не боюсь за свою сестру, — парирует он, снова толкая меня.

Дыхание застревает в горле, и я позволяю себе задержать взгляд на золотистой коже, выглядывающей в вырезы по бокам его футболки. Его тело...

— Она управится с тобой даже без капли пота на лбу, — заявляет он.

Лив пытается его урезонить:

— Даллас, не надо.

Но я не хочу, чтобы он останавливался. Внутри меня разрастается тугой комок огня, от которого приятно тянет под ложечкой, пока я возвращаю себе равновесие. Я вздергиваю подбородок и замечаю, что во внутреннем дворике воцарилась абсолютная тишина. Все наблюдают за нами, а народ из дома толпится у открытой двери, вытягивая шеи.

Я снова вальяжно делаю шаг к нему.

— А ты?

Он позволяет мне оттеснить его назад, его крепкая грудь упирается в мои ладони.

— Сможешь управиться со мной без капли пота? — дразню я.

Что-то мне подсказывает — нет.

Его рот приоткрывается, он глубоко втягивает воздух и улыбается:

— К твоему счастью... — его глаза весело блестят, — потеть — это мое любимое занятие.

Он снова толкает меня, но я пружиной возвращаюсь на место, вызывающе глядя на него:

— Давай еще.

— Даллас! — рычит Лив.

Ни один из нас не обращает на нее внимания.

Даллас снова отбрасывает меня назад, а я сжимаю кулаки, до боли желая до него добраться.

Наклоняю голову, разминая затекшую шею:

— Еще раз.

Он бьет меня в грудь — раз, потом второй.

Под кожей покалывает от адреналина, на руках встают дыбом волоски. Если я наброшусь на него в одиночку, мне никто не поможет. И это чертовски заманчиво.

К слову о помощи...

— Где сейчас мои друзья? — спрашиваю я.

Но

Он резко поворачивает голову и орет кому-то через плечо:

— Ищите этих ублюдков!

Мужчины срываются с мест, протискиваясь сквозь толпу, и я слышу их тяжелый топот в доме.

— Не переживай, — воркую я. — Ваши бабы всегда к вам возвращаются. Надолго они нам не нужны. — И расплываюсь в улыбке. — Просто ради забавы.

Я замечаю, как его кулак оттягивается назад. Улавливаю каждую черточку на его перекошенном от злости лице, испытывая чистое, звериное экстазирование — потому что, если я и знаю что-то о Далласе Йегере, так это то, что его триггерит лишь одно. Неуважение.

Удар кулака в челюсть отбрасывает мою голову вправо, и я делаю частый, тяжелый вдох. Боль пронизывает лицо. Я отчетливо фиксирую ее.

Но в то же время внутри меня словно разливается прохладная вода.

— Еще раз, — шепчу я.

Он хватает меня за воротник и бьет снова; мои зубы впиваются в губу.

Грудь затопляет такая острая потребность, что пах наливается обжигающим жаром.

Я не могу остановиться.

Он так близко. Я должен почувствовать его.

Тараном врезавшись в него, я валю его на землю, и мы оба с грохотом летим вниз, продолжая бороться и колотить друг друга. Я вцепляюсь ему в горло, подсознательно ожидая, что с минуты на минуту нас кто-нибудь растащит, но ничего не происходит.

Почти оседлав его, я перехватываю его руки, пока он свирепо смотрит на меня снизу. Его тело подо мной напряжено до предела, каждая мышца играет под кожей, и он дергает мою рубашку, разрывая ее наполовину.

Перевернув меня, он прижимает меня к земле, впечатывая предплечье мне в горло.

— Как бы то ни было, — хриплю я, пока мы извиваемся и тремся друг о друга, — я все равно выиграю.

Он рычит, сильнее налегая на мою трахею, и его пах вжимается в мой.

— На следующей неделе ты все равно припрешься ко мне домой, — шепчу я ему прямо в губы, — и будешь косить мне газон.

— Не к тебе, а к твоему папаше, — выдыхает он мне в лицо. — У тебя нет ничего, чего бы тебе не преподнесли на блюдечке.

В воздухе висит густой аромат мыла и сигарет, я борюсь с его хваткой и вдруг чувствую что-то твердое.

На секунду замираю, не отрывая от него глаз. Затем слегка приподнимаю бедра — едва заметно для кого-либо со стороны.

Но он замечает. Мой член через джинсы трется о его, и я понятия не имею, возбужден ли я один или мы оба, но это чувствуют оба.

Приподнявшись, чтобы оказаться совсем близко к его лицу, я бросаю:

— Никто и никогда не подарит мне твою будущую жену. Она сама ко мне придет.

Его потемневшие от жара глаза опускаются на мои губы, и пульсация в его паху ощущается так чертовски хорошо. Я сцепляю зубы.Сука.

Я бью основанием ладони ему под подбородок, заставляя его глухо охнуть, пытаюсь вырваться, но он тут же перехватывает инициативу и снова впечатывает меня в землю.

На его губах появляется самодовольная усмешка... но тут его лицо озаряет всполох красно-синих огней.

Улыбка сползает с его лица, а я расплываюсь в триумфальной ухмылке.

Я же говорил.

Скинув его с себя, я поднимаюсь на ноги, и он поднимается следом. Мы даже не оборачиваемся, но прекрасно видим проблесковые маячки полицейской машины — она стоит слева, на улице, по ту сторону деревьев.

Мой отец жертвует кругленькие суммы полицейскому управлению, и вместо того чтобы отчитывать меня за хулиганство, офицер Теодор Грейди просто получает от меня смски с точными координатами и предупреждением явиться на поиски, если я не выйду на связь каждые двадцать минут.

Как я и сделал прямо перед тем, как войти в этот дом.

Я никуда не хожу без защиты.

Я с вздохом бросаю короткий кивок Лив, про которую уже успел совершенно забыть. Челюсть саднит, во рту чувствуется привкус крови от разбитой губы, но оно того стоило. Даллас идет по пятам, преследуя меня, пока я отступаю назад, и мне вовсе не хочется уходить.

Мне почему-то безумно интересно, что бы он сделал, не будь здесь копов. Насколько далеко мы бы зашли?

Но в голову закрадывается и другая мысль. Что бы он сделал, окажись мы одни?

— Каллум! — орет Майло. — Погнали!

Я взбегаю по ступенькам, разворачиваясь лицом к столовой и пятясь назад. Не сводя глаз с Далласа, я срываю с себя последние две пуговицы от своей рубашки за 385 баксов и швыряю ее ему под ноги на патио.

Может, захочет вернуть ее мне лично.

Перешагнув через порог, он пытается сократить расстояние, но я бегу обратно в дом.

Стоит ему войти, как я кружусь на месте и вместе с Майло, Винсентом и Кэмероном вылетаю пулей наружу. Возле тротуара припаркована патрульная машина Сент-Кармен, Грейди и офицер Чавес уже заметили нас. Я киваю им, пока Майло подпрыгивает и срывает флаг Семинолов с гаража Йегеров.

— Ах ты, черт... — шипит Чавес.

Даллас вываливается из дома, сбегая по ступенькам следом за Айроном и Трейсом.

По моей груди струится дождь, сердце колотится в бешеном ритме, а он не сводит с меня глаз.

— Майло, — предупреждающе бросает офицер Грейди.

Но я выдергиваю флаг из рук друга, замечая, как уголки губ Далласа ползут вверх, и впервые в жизни мне совершенно не хочется быть где-либо еще.

Я толкаю Майло локтем и киваю на двоих остальных:

— Разделяемся.

И мы бежим — все четверо бросаемся в разные стороны.

— Каллум! — орет Грейди.

Уперевшись носками в землю, я несусь сквозь грязь, огибаю лужайку возле бассейна Йегеров и ухожу все глубже в лес.

Друзей и след простыл, никакого плана у меня нет, потому что...

Чьи-то руки врезаются мне в спину, толком не дав опомниться и впечатывая в землю.

Перевернувшись, я судорожно отползаю назад, пока Даллас Йегер нависает надо мной.

У меня не было плана, потому что я с самого

Мне стоит невероятных усилий не расплыться в улыбке.

Бросившись на меня, он пытается забрать флаг, но я намертво наматываю его на руку, вцепляясь пальцами в ткань.

Его рубашка тоже куда-то пропала, тело насквозь промокло, а чертов рот находится буквально в дюйме от моего, пока мы боремся.

— Отдай этот сраный флаг, — цедит он сквозь зубы.

— И что ты сделаешь, когда я его верну?

Он продолжает дергать ткань — их святыню.

— Вернусь на свою гребаную вечеринку.

— Серьезно? — дразню я. — Тогда нет.

Он упирается носками ботинок в размокшую землю, пытаясь использовать вес как рычаг, но я чувствую лишь то, как его пах трется между моих ног.

— Ударь меня, — бросаю я ему. — Придуши, сломай руку...

Но я осекаюсь, запрокидывая голову назад, чтобы взглянуть на нас со стороны — на то, как мы прижаты друг к другу. Его черные штаны тесно соприкасаются с моими джинсами. Его живот касается моего.

Он не сделает того, что должен, потому что ему самому это нравится, и он не хочет, чтобы все заканчивалось.

Выпустив флаг из рук, он сжимает мое горло, и я на секунду думаю, что он сейчас врежет мне, но вместо этого он делает резкий толчок бедрами.

У меня вырывается судорожный вздох, и я чуть не хватаю его за задницу, удерживая на месте.

Ох, черт.

Как же безумно хорошо.

Он приподнимается надо мной, рука напряжена стальным стержнем, пока он держит меня за горло. Он что, сделал это специально?

Глухо рыча, я опрокидываю его и наваливаюсь сверху, забивая ногти грязью, пока он пытается подняться на ноги, а я вколачиваю его обратно в землю.

В крови бурлит кипяток, лицо и тело покрыты смесью пота и грязи, а прохладный дождь приятно остужает пылающую кожу.

Он утыкается лбом в землю, тяжело и вымотанно дыша.

Я роняю голову ему на плечо.

Именно этого я и хотел, когда шел сюда. Чувствовать себя измотанным, живым и бесконечно далеким от всего того дерьма, из-за которого я не чувствую ничего.

Именно это я и хотел с ним сделать, когда он полез ко мне у моего же дома.

— Все вон из дома! — доносится чей-то крик со стороны особняка.

Я поднимаю голову, сквозь деревья виднеются огни его дома. Он так и лежит на земле, его грудь часто вздымается подо мной.

— Они вечно припираются сюда без всякого плана! — ревет голос, в котором я с легкостью угадываю Мейкона Йегера. — Но вы же хрен кого слушаете! Они специально выставили этих копов!

Я перевожу взгляд на Далласа — он даже не шелохнулся.

— Жду не дождусь дня, когда от вас, бестолочей, будет хоть какая-то польза!

Даллас лежит на земле, пока его старший брат бесится в каких-то тридцати ярдах от нас, и, сдается мне, дома его тоже никто не ждет.

— У меня дома сидит точно такой же, — успокаивающе произношу я.

Он поворачивает голову, и я встречаюсь с ним взглядом.

— Мой не зыркает на мою сестру, — огрызается он. — Он в сто раз больше мужчина, чем твой папаша.

Я прижимаюсь губами к его уху.

— И тем не менее, — шепчу я, — мой платит твоему.

Он резко переворачивается подо мной, опрокидывая меня на спину, и его глаза полыхают так, будто он готов меня убить.

Но вместо этого он просто устраивается между моих ног.

Оперевшись руками о землю по обе стороны от моей головы, он смотрит на меня сверху вниз, и ни один из нас не спешит причинять другому боль или срываться с места.

Мои губы горят, словно я борюсь с натяжением рыболовного крючка.

— Какие еще услуги ты оказываешь? — шепчу я.

Он приоткрывает рот, и я ловлю его движение, глухо застонав, когда он вжимается в меня всем телом и впивается в мои губы поцелуем.

— Сука, — выдыхаю я.

Черт побери.

Он делает толчок, а я запрокидываю голову, пока он кусает и сосет мою шею.

Мой член стоит колом.

— Ты, гребаный ублюдок, — хрипит он, расстегивая мои джинсы.

И прежде чем я успеваю вспомнить, где мы находимся и как вообще должен был все это остановить, я впиваюсь в его рот, судорожно зарывая пальцы в его волосы.

Глава 8

Даллас

— Комендантский час с полуночи, — произносит Арми так, словно до сих пор не может в это поверить. — Каждую ночь.

— Комендантский час, — добавляю я, — который, я уверен, совершенно не касается тех, кто на самом деле живет в Сент-Кармен!

Дело в нас. У Каллума и его прихлебателей наконец-то появился шанс как следует нам поднасрать, пока взрослых нет.

— Это вообще законно? — взрывается Трейс.

— А что будет, если мы его нарушим? — вмешивается Айрон по громкой связи, пока мы все прячемся по своим машинам. — Мы же не малолетки, которые ищут неприятности на свою задницу.

Я смеюсь вместе с одним из братьев, потому что, ну да, мы тут вообще-то закон нарушаем.

Дождь барабанит по окнам, а я откидываюсь на сиденье, строча сообщение Арасели, чтобы она предупредила наших не высовываться сегодня из Залива. Уверен, они уже получили экстренные оповещения, но ей нужно взять все под контроль, пока мы тут застряли.

Айрон вздыхает.

— Арми, как ты мог об этом не знать?

— Потому что мне никто не сказал.

— Почему? — спрашивает Трейс.

— Потому что они не хотели, чтобы он рассказал нам, — наконец подает голос Мейкон. — Это комендантский час исключительно для Саноа-Бэй.

Именно. Им нужно, чтобы наши жители приезжали к ним только ради работы, и не более того.

А они учли тот факт, что некоторые из наших задерживаются допоздна в ресторанах и барах? Кое-кто работает нянями и может сидеть с детьми до поздней ночи. Не говоря уже о горничных в отелях, которым нужно быть

И тут до меня доходит. Власть имущие прекрасно все это знают.

Они не просто пытаются нас ограничить. Они пытаются ударить по больному. Если люди не смогут работать, они уедут. Я до побеления костяшек сжимаю в руке телефон.

— Ладно. — Трейс тяжело вздыхает. — Мы сможем перебраться обратно через канал. Арми, ты едешь первым, даешь сигнал, что путь свободен, а мы просто припаркуем выпивку у автокинотеатра, пока не решим, как действовать дальше.

Я качаю головой.

— А я говорю, мы едем дальше.

— Чего?

Я выпрямляюсь, стягиваю бейсболку и провожу пятерней по влажным от пота волосам.

— Если нас остановят, мы просто скажем, что везем товар в бар и слыхом не слыхивали ни о каком комендантском часе, — объясняю я братьям, — но заверим, что немедленно вернемся домой.

— А когда они захотят обыскать фургоны и найдут столько бухла, что хватило бы на круизный лайнер в разгар весенних каникул? — парирует Арми.

Следом подает голос Трейс:

— И когда они захотят взглянуть на накладные на все эти бутылки?

...на те самые бутылки, которые мы купили нелегально.

Я завожу двигатель.

— Офицер Йегер скажет им, что лично сопровождает нас домой, — поясняю я. — Они что, станут перечить другому копу в лицо? Нахрена он вообще нам тогда сдался?

Именно ради таких ситуаций Арми и пошел служить в полицию. Пусть от него будет польза.

Но тут вмешивается Мейкон:

— Нет.

На линии повисает тишина, все мгновенно замолкают.

— План неплохой, — говорит он мне, — но будет разумнее переждать денек и постараться разузнать побольше, прежде чем мы решим, как действовать.

Я медленно моргаю; кровь пульсирует в руках, наливая их свинцом, хотя я и так знаю, что он прав.

Все мы слишком охотно подчиняемся его приказам, ведь Залив выжил во многом именно благодаря его лидерству.

Да и к тому же это снимает с нас ответственность за возможный провал, позволяя самим не принимать никаких решений.

Но...

Это дело рук Эймса, и я сегодня просто не смогу уснуть, зная, что этот ублюдок, вышвырнув меня из города, ляжет в постель с довольной ухмылочкой.

Но Мейкон хочет уберечь Айрона. Вот чего он не говорит вслух — не хочет, чтобы Айрон попался.

Тот только что вышел из тюрьмы, и мы наконец-то снова собрались все вместе, как одна семья.

Ну и ладно.

Оставив двигатель включенным, я беру телефон, распахиваю дверцу пикапа и спрыгиваю на землю.

— Даллас! — рявкает Арми, наблюдая за мной в зеркало заднего вида.

Я бегу к машине Трейса — она стоит как раз между мной и Арми, — и дождь мгновенно промачивает рубашку насквозь. Не теряя бдительности, я рывком распахиваю его дверь.

— Даллас, какого хера! — рычит он, глядя на меня снизу вверх.

— Меняйся со мной, — бросаю я ему.

— Даллас! — слышу я сквозь динамик телефона сердитый рык Мейкона.

Я игнорирую его, пока Трейс растерянно вглядывается в мое лицо.

— Зачем?

Вода стекает по моему лицу и рукам, я разворачиваю бейсболку козырьком назад и вытаскиваю младшего братца из его гребаной тачки. У меня нет на это времени.

Вышвырнув его с сиденья, я забираюсь внутрь, швыряю ему его телефон, а свой закрепляю в держателе.

— Ключи на месте, — бросаю я, кивая на пикап позади меня.

Трейс открывает рот от удивления и беспомощно вскидывает руки, но я захлопываю дверь. Запустив двигатель, я включаю дальний свет и вижу через стекло, как Трейс устраивает истерику прямо посреди улицы.

— Дерьмо!

Выруливаю на проезжую часть, резко втыкаю заднюю и с визгом сдаю назад, останавливаясь вплотную к грузовику Мейкона.

— Я отвлеку их, — говорю я. — Ждите, пока Арми услышит по рации, и дуйте домой. Я скоро подтянусь.

— Попробуй только не явиться, — цедит он сквозь зубы.

Да-да, конечно...

— Даллас! — Айрон пытается меня остановить, но я уже все решил.

Ударив по газам, я срываюсь с места, поворачиваю налево на главную улицу и жму на клаксон.

Конечно, камеры зафиксируют тачку Трейса, несущуюся наперегонки с полуночью, но я брошу ее где-нибудь и заявлю, что ее угнали.

Дворники судорожно метут по лобовому, а я опускаю стекло, пытаясь сквозь шум дождя разобрать хоть что-то.

Сбрасываю вызов, проезжаю мимо художественной галереи и спа-салона «Трейдвиндс», пока шины с плеском рассекают лужи.

Переключаюсь на четвертую, замечая черно-белый патрульник слишком поздно. Сердце падает в пятки: затемненная полицейская машина пряталась в кармане между зданиями. Проезжаю мимо, и уже через секунду в зеркалах вспыхивают ярко-красные и синие маячки.

Черт.Я ведь никогда в жизни по-настоящему не удирал от полиции. Одно дело — заявлять, что ты ни сном ни духом не знал о комендантском часе (что, в общем-то, чистая правда). И совсем другое — открыто уходить от погони. Это уже статья, черт побери.

Делаю музыку погромче и жму на газ, врубая пятую. Дождь блестит в лучах фар, а в зеркале заднего стекла вырастает еще одна пара полицейских огней.

Куда запропастился этот ублюдок? Каллум Эймс действительно понятия не имеет, когда пора остановиться, да?

Сколько он все это планировал?

Не успеваю я моргнуть, как у меня на хвосте висят уже три патрульки (не считая той, в которой сидит мой брат), а мои парни, по идее, уже должны быть на пути домой.

Исключено, чтобы Каллум Эймс дрых сейчас в своей кровати. Готов поспорить, у него коп на быстром наборе, и он получает отчеты каждую минуту.

Я сворачиваю в сторону холмов, намереваясь бросить тачку и придушить этого ублюдка прямо в его собственной прихожей, но вдруг замечаю его машину.

Сквозь деревья, за воротами Мэримаунта.

Какого хера он забыл в школе?

Я замираю на вдохе. «Министерство».

Они что, собрались там вместе смотреть, как все рушится?

Я резко беру в сторону, объезжая кампус, выжимаю максимальную скорость, затем сбрасываю передачу, делая один поворот за

Проскользнув вдоль забора, поросшего кустарником, я замечаю, как мимо на бешеной скорости пролетают полицейские машины — они даже не заметили затаившуюся в кустах тачку Трейса.

Крутнув головой по сторонам, я выбегаю из квартала обратно к школе. Вбегаю на парковку и озираюсь — на глаза попадается только машина Каллума. Фонари над головой отражаются в мокром асфальте, футболка липнет к груди, а я смотрю снизу вверх на темные окна.

В моем классе горит свет.

Достав ключи, я срываюсь с места, поднимая брызги при пересечении парковки. Замираю у запасного выхода, отпираю дверь, ныряю внутрь и тут же захлопываю ее за собой, несясь по коридору мимо внутреннего двора. Я медленно перевожу взгляд из стороны в сторону: все двери кабинетов закрыты, везде темно. Двигаюсь осторожно, оценивая обстановку, иду по коридору и поднимаюсь на второй этаж к своему кабинету. Свет действительно горит, но стоит мне заглянуть внутрь, как я вижу — там пусто. Переступаю порог, бросаю взгляд на свой стол, ноутбук, стопки книг, реквизит и шкафы — все вроде бы на своих местах. Я уже собираюсь пятиться назад, оставив свет ровно в том же положении, в каком нашел, но замечаю пропажу: статуя Сенеки и Нерона исчезла.

Обыскиваю взглядом весь подоконник. Кто-то из учеников мог ее переставить.

Но ее нигде нет. Направляюсь к окнам, сгребаю стопки книг и смахиваю на пол кипы бумаги — пусто.

За бюстом гладиатора, который кто-то из ребят слепил на уроке керамики в прошлом году, что-то блестит, привлекая мое внимание.

Спортивный зал этажом ниже ярко освещен, его раздвижная стеклянная крыша полностью открыта. Дождь хлещет прямо внутрь, заливая бассейн.

Сердце, кажется, подскакивает на пару чертовых дюймов. Отступая от окна, я медленно разворачиваюсь, выхожу из кабинета, спускаюсь по лестнице и иду к нему.

Хотел бы я сказать, что пять лет назад поступил бы иначе.

Может, тогда мне не стоило с ним драться, потом трахаться, а потом снова драться, но я знаю, что поступил бы точно так же, если бы можно было все вернуть. Как бы сильно я ни винил себя за то, что связался с семнадцатилетним пацаном и кружил ему голову, я знал: он еще вернется. И знал, что он захочет впечатать меня в землю.

Я надеялся на это. Я ждал этого. Меня ни капли не удивляет все то, что происходит прямо сейчас.

Проскользнув через раздевалку, я распахиваю дверь к бассейну. Каллум стоит у дальнего конца десятиметрового олимпийского бассейна, и я, приближаясь, останавливаюсь возле первой дорожки.

По обе стороны тянутся трибуны; справа устроилась небольшая зона отдыха с мягкой мебелью, а еще одна такая же — с плетеными диванами, креслами и столом — находится у самого борта.

На дальнем правом диване сидит блондинка, закинув ноги на журнальный столик и листая телефон в наушниках.

Каллум, похоже, ничего вокруг не замечает. Он медленно бредет по воде — по пояс, запрокинув голову назад. Дождь барабанит по глади бассейна, капли стекают по его лицу, спине и густой рябью бегут вдоль позвоночника.

Поравнявшись с ним, я вижу, что его глаза закрыты, а вид у него такой, будто у него в жизни нет ни единой заботы.

Сдернув с головы бейсболку, я швыряю ее прямо в воду.

Он открывает глаза, наклоняя голову, чтобы рассмотреть меня.

— Мистер Йегер. — Он чуть приседает, погружая в воду волосы, а затем приглаживает мокрые пряди назад. — Разве учителя обычно околачиваются здесь так поздно?

— Это ты зазвал меня сюда своим сраным комендантским часом, — выплевываю я в ответ. — И не думай, что я не догадался, чьих это рук дело.

Он подбирает плавающую на поверхности черную кепку, забрасывает ее обратно на бортик и выбирается из бассейна.

Его черные шорты сидят чуть выше середины бедра, демонстрируя мускулистые ноги и каждый изгиб его задницы. Пока он идет за полотенцем, я позволяю себе смотреть, жадно впитывая взглядом узкую талию и загорелую от макушки до пят кожу на натренированном теле.

Чертов ублюдок...

Он поворачивается, растирая полотенцем волосы.

— И что же преподавателю философии делать на ночных улицах за полночь?

— Взрослый человек может делать все, что пожелает.

Я не собираюсь перед ним отчитываться.

Но он бросает:

— Мистер Эймс.

— Чего?

Наклонившись, он срывает виноградину и бросает ее в рот. — Здесь ты будешь обращаться ко мне «мистер Эймс».

Я выпрямляюсь, едва не задыхаясь от его гребаного эго. Очередное напоминание о том, что моя зарплата выплачивается из щедрых пожертвований местных благодетелей.

Я перевожу взгляд на девушку и тут же спотыкаюсь о собственные мысли. Эми Чендлер, бывшая школьная подруга Клэй и Крисджен, в такт музыке покачивает ногой. С ее плеча сползает халатик, обнажая бретельки бикини.

Знает ли он, что она была моей?

Готов поспорить, знает. Информацией он владеет отменно.

— Комендантский час вполне разумен. — Он швыряет полотенце на скамью и говорит с таким спокойным видом, будто я и впрямь просто учитель, а он — мой начальник. — В прошлые годы у нас случались взломы, и это защищает людей от непогоды, а пустые дома — от грабителей. — Он садится на диван лицом ко мне и бросает в стакан с ледовой крошкой какой-то порошок зеленого цвета. — Вам вовсе не нужно было тащиться сюда из самого Саноа-Бэй.

Я делаю шаг вперед, понижая голос:

— И что будет, если нас поймают здесь после закрытия?

— Ну, а что обычно бывает с теми, кто преступает закон? — Он поднимает на меня глаза, пока размешивает в стакане зеленую бурду. — И бог весть, сколько вам придется прокуковать в кутузке, учитывая, что судья Конрой уехал в отпуск на несколько недель.

Он покачивает стакан, смешивая жидкость, и не сводит с меня глаз, делая глоток.

Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не впечатать его мордой в эту гребаную плитку.

Не в силах сдержать брезгливую гримасу, я срываю с себя насквозь промокшую рубашку, сжимаю ее в кулаках и отжимаю воду

— Некоторые из наших работают в Сент-Кармен допоздна, — говорю я, наклоняясь и подбирая кепку. Нахлобучив ее козырьком назад, я в упор смотрю на него. — Мистер Эймс.

— Тогда пусть спят в тех постелях, которые сами себе застелили.

Ублюдок.Рванув вперед, я преодолеваю разделяющее нас расстояние, вцепляюсь ему в глотку и вжимаю в спинку дивана.

Он даже не вздрагивает.

Он не смеется над моими действиями и не пытается отбиться — просто поднимает глаза и встречается со мной взглядом.

— Офицер Грейди? — произносит он.

Я сужаю глаза.

— Да, — раздается из динамика.

Проследив за звуком, я замечаю смартфон, лежащий на приставном столике.

Грудь Каллума размеренно и ровно вздымается, руки спокойно лежат на спинке дивана, а голос звучит абсолютно ровно:

— Как идут дела сегодня вечером?

Коп всё это время слушал?

— Мы взяли двоих, — доносится из динамика его голос. — Мистер Сантос и мистер Торрес.

Черт побери.Это же наша главная сила, ближе всех стоящие к парням Мейкона люди.

Каллум замечает мой испуг — пусть и мимолетный. То, как вздымается моя грудь, как напрягается челюсть... Губы его неподвижны, но он улыбается. Я вижу это по его глазам.

— Я нужен тебе? — спрашивает Грейди.

— Будь на связи, — бросает Каллум, не сводя с меня глаз. — Кое-кто из нарушителей еще шатается по городу, рано или поздно им придется возвращаться домой.

Я отталкиваюсь от спинки, выпрямляясь в полный рост. Ублюдок.

Он тянется к телефону:

— Я отключу звук на пару минут, хорошо?

— Хорошо.

Каллум касается экрана и снова переводит взгляд на меня.

— Это из-за Айрона? — спрашиваю я. — Он только что отбыл почти четыре года. Ты правда думаешь, что он станет рисковать?

В молодости мы все чудили. Даже Каллум Эймс.

Но мы никогда не крали ничего из их проклятых домов. Ну, максимум тачку. Лодку. И то вряд ли.

— Нам вовсе не нужны деньги, — цежу я сквозь зубы, — если ты не заметил.

— Это еще не значит, что он не делает это ради адреналина.

Тогда посадите его под домашний арест.

Если они переживают только из-за моего братца-уголовника, почему бы не повесить на него электронный браслет вместо того, чтобы вводить комендантский час для всего города?

Но об этом я тоже распространяться не собираюсь, так что держу язык за зубами.

Потягивая свой полезный зеленый напиток, он откидывается на спинку дивана.

— С чего это у вас вдруг появилось столько денег? — Он делает глоток, прищурившись глядя на меня. — Впрочем, прячете вы их уместно. Снаружи ваш дом по-прежнему выглядит как помойка, и одеваться ты так и не научился, но вот ремонт, инфраструктура, новые дома, твое образование... — Он ставит стакан на столик. — Я бы почти поверил, что байки о пиратских кладах, спрятанных на вашем кладбище, — чистая правда.

На моем лице застывает натянутая улыбка. Про могилы, доверху набитые старым золотом вместо покойников, здесь знают все.

Но с какой стати мне перед ним отчитываться?

Бросив взгляд на его телефон, я вижу, что вызов все еще активен.

Что он сделает, если я сейчас просто уйду? Ему и впрямь так сильно хочется упечь меня за решетку?

Я склоняю голову набок:

— Неужели ты рискнешь лишить свободы любимого человека твоей сестры, мистер Эймс?

В его глазах на секунду мелькает раздражение.

— Сводной сестры, — поправляет он. — И учитель ты никудышный.

Ой, да брось, Нерон. Тебе самому еще учиться и учиться.

— Эми? — бросаю я, не сводя с него глаз.

Я вижу, как она приподнимает голову и сдергивает наушники.

— Привет, — томно тянет она. — Как дела?

— Рад видеть, малышка.

У этой девчонки в голове ветер, а в сердце — желчь, зато задница — что надо. С ней было весело.

— Ты с Каллумом делала то же самое, что и со мной? — спрашиваю я, следя за реакцией на его лице.

— Ты имеешь в виду, — издевательски тянет она, — то, что я делала с тобойиАйроном?

Я ухмыляюсь ему в лицо:

— Да, малышка.

— Нет.

— А если бы он попросил?

Каллум не отрывает от меня взгляда, постукивая пальцами по спинке дивана.

Она легко смеется:

— Наверное, я хорошая подруга.

Интересно, они вообще пробовали? Хоть раз?

В школе он бы отреагировал. Обязательно отреагировал бы, но сейчас...

Я почти не пробиваю его оборону. Ни черта не могу прочитать.

— А учителем я был хорошим? — давлю я дальше.

Она снова коротко смеется, и Каллум наверняка сейчас гадает, хорош ли он в постели по сравнению со мной.

Он переводит взгляд с нее на меня.

— Что-то мне слабо верится, — подначивает он в ответ. — Почему бы тебе не продемонстрировать?

Я выгибаю бровь, прекрасно понимая, на что он меня подбивает.

— Время для аттестации, — заявляет он.

Чуть приподняв подбородок, я остаюсь стоять на месте.Считаешь себя здесь главным?

Но в следующую секунду он касается экрана телефона и произносит в динамик:

— Даллас Йегер находится по адресу...

Я молниеносно сгребаю телефон с дивана, обрывая его на полуслове.

Я мог бы свернуть ему шею, но он не дождется, чтобы я сорвался и все разрушил.

Хочет унизить меня? Пусть попытается. Эту игру придумал я.

Я расстегиваю ремень. Пряжка звонко бьется о металл, пока я смотрю на него, расстегиваю ширинку и вытаскиваю член, бросая ему прямой вызов.

Хочешь, чтобы я взбесился? Начал драться? Возмущаться? Ныть?

Хрен дождешься.

Сплевываю на ладонь, не сводя с него взгляда, и начинаю дрочить, чувствуя, как в горле бешено пульсирует вена.

Он, однако, даже не смотрит туда, где моя рука.

Его глаза прикованы к моему лицу, напряжение нарастает, и впервые в жизни я понятия не имею, что этот ублюдок выкинет

Остановит меня?

Или будет смотреть до самого конца, пока я не кончу ему на грудь?

Эми подходит ближе, сбрасывая халат на пол и оставаясь в белоснежном бикини; после купания ее светлые волосы превратились в красивую, растрепанную копну.

Прижимаясь ко мне, она перехватывает инициативу, начиная дрочить вместо меня, а я откидываюсь на спинку дивана напротив Каллума.

Он таращится на меня, и чем дольше он смотрит, тем сильнее я возбуждаюсь, поджидая, когда же он насладится открывшимся видом.

Эми бросает на него взгляд через плечо — проверяет, не против ли он, — но Каллум по-прежнему сверлит меня взглядом, будто мы соревнуемся, кто первый моргнет.

Не уверен, что я вообще в настроении, но я знаю: его это бесит. Его всегда выводило из себя то, что женщин я тоже люблю.

Развязывая лифчик, Эми обнажает грудь и забирается ко мне на колени, тычась ими мне прямо в лицо. Я сжимаю ее за талию, касаясь губами соска.

— Хочешь так же? — выдыхает она.

Я киваю.

Посмотрим, будет ли он на это смотреть.

Она соскальзывает с меня на пол, опускаясь между моих ног и выставляя напоказ задницу — ту самую увесистую приманку, на которую когда-то клюнул Айрон.

Беря мой ствол в рот, она заглатывает его целиком, выгнувшись передо мной своей длинной, красивой спиной.

Мои яйца сжимаются, кровь приливает к члену, и я поднимаю глаза на Каллума, но он остается абсолютно невозмутимым.

Он смотрит на меня, даже не моргая, а мерный, ровный ритм его вздымающейся груди совпадает с кивками ее головы.

Вцепившись пальцами в волосы на затылке у Эми, я каменею, до предела натянувшись в ее рту.

Она издает тихий стон, сбавляя темп, чтобы сделать процесс проще.

Его шея — гладкость кожи нарушается лишь вздувшейся на ней жилой — длинная и золотистая, как на картине. Мой взгляд скользит вниз по суховатому, рельефному торсу, мускулистым рукам, длинным пальцам и узкой талии. Никакого лишнего жира, лишь рельеф пресса и черные плавки на бедрах. Мокрые шнурки висят развязанными, и я сильнее зарываю кулак в ее волосы.

Она стонет, проводя языком по нижней стороне моего члена.

— Ты так хорошо справляешься, — почти рычу я, не отрывая глаз от него.

Она мурлычет, решив, что комплимент предназначался ей, но я вижу, как приоткрываются его губы, пока все остальное тело остается каменным. Я все же давлю в себе усмешку, зная, какие воспоминания всплывают сейчас у него в голове. Он никогда не отпускал меня в душ одного, зато обожал, когда я делал ему минет прямо в постели. Обожал быть голым в собственных простынях.

Я сжимаю ее волосы, чувствуя его рот вокруг себя.

— Возьми глубже, — хриплю я.

Тот самый душ в субботний полдень у меня дома, когда все куда-то уехали, накрывает меня с головой, словно другой мир, и я тараню ее рот все быстрее и жестче.

Тогда Мейкон почти никогда не уходил, и я ненавидел это. Терпеть не мог оставаться в том доме один — но только не в тот день. Мы занимались этим на диване, в бассейне и, конечно же, в душе.

Эми всем телом подается вперед, оттопыривая задницу, а он просто продолжает смотреть на меня.

Я приоткрываю рот — пояс этих плавок так легко стянуть вниз.

— Боже, как же я хочу трахнуть тебя, — цежу я сквозь зубы.

Она скулит, проходясь языком по головке и помогая себе рукой. Ее вторая рука скользит вверх по моему бедру, мои пальцы вибрируют от напряжения, а глаза снова цепляются за рельеф его мышц.

Господи, я хочу...

По ногам разливается огонь, приливая к паху, и у меня вырывается стон.

Я смотрю на его живот, на его кожу... Я хочу...

Я хочу...

Оргазм накрывает меня с головой, дыхание перехватывает, а Эми продолжает сосать, охватив меня невероятно тугим ртом.

Я кончаю, и она отстраняется — мы оба добиваем меня руками, пока я заливаю ее грудь семенем.

Тело готово отключиться. Глаза норовят закрыться, а голова — откинуться назад, но я продолжаю смотреть на него.

Это она заставила меня кончить. Не он.

Я хочу, чтобы он помнил, как я выглядел и звучал в постели.

— М-м-м, — дуется Эми, виляя перед ним бедрами. — А я хотела почувствовать тебя.

— Был слишком занят наблюдением, — бросает он ей.

Впрочем, сам он смотрит вовсе не на нее — все с тем же каменным выражением лица он сверлит взглядом меня.

Поднявшись на ноги, она одаривает меня легкой улыбкой и уходит, по пути кидая Каллуму его подобранный с пола телефон. Я застегиваю ширинку как раз в тот момент, когда она скрывается в раздевалке.

Каллум смотрит на меня, постукивая по экрану.

— Эй, Грейди. Ты еще там?

— Угу.

Мы сидим в тишине, и между нами тянется невидимая нить угрозы.

— Завязывайте на сегодня, — наконец произносит он. — Кажется, на улицах все чисто.

— Понял, — отзывается коп. — Завтра доработаем.

Каллум коротко, глухо смеется.

— Думаю, да.

В желудке завязывается тугой узел, хотя возбуждение по-прежнему заставляет сердце бешено колотиться. Мне это понравится.

Он поднимается, прихватывая свой зеленый коктейль.

— Не мешало бы тебе убраться перед уходом, — бросает он, кивая на беспорядок у бассейна. — Уверен, ты еще помнишь как.

Я провожаю его взглядом туда же, куда ушла Эми, но он вдруг поворачивается на месте, снова ухмыляясь:

— И передавай привет своей семейке. Вряд ли мы будем часто видется этим летом.

Смеясь, он толкает двери раздевалки и скрывается внутри.

Глава 9

Даллас

Я с размаху бью кулаком по рулю машины Трейса.

— Блять!

Все тот же сраный, самодовольный, заносчивый ублюдок, каким он всегда и был, а теперь возомнил, будто может безнаказанно крутить мной. Возомнил себя всемогущим — пускай болтает что хочет, но только до того момента, пока я не вдавлю его глаза ему в глотку, а зубы не засуну в задницу. У него нет той силы,

Резко вывернув руль вправо, я перемахиваю через рельсы и под брызги луж въезжаю в Залив.

— Блять, — снова рычу я.

Он по-прежнему имеет надо мной власть. Я пошел туда, чтобы дать отпор, пригрозить и показать, что игра началась, но один лишь его вид — мокрого и прекрасного — лишь напомнил о том, как чертовски хорошо было чувствовать его подо мной. Как он боролся со мной, сжимал меня, потел на мне.

Или брал меня в рот — беспомощный и безумно этого жаждущий.

Член снова наливается кровью, и я усилием воли подавляю это чувство, до упора вдавливая педаль газа.

Я думал, что принимаю вызов. Что даю ему понять: он меня не пугает.

А на деле я просто устроил ему шоу.

— Пошел он, — цежу я сквозь зубы.

Подъехав к дому, я вижу два грузовика, притаившихся сбоку от городского гаража через дорогу под сенью деревьев. Пикап Мейкона стоит слева.

Выпрыгнув из машины, я взлетаю по ступеням и распахиваю входную дверь.

— Какого черта ты творишь?! — набрасывается на меня с порога Мейкон.

Я протискиваюсь мимо столпившихся в гостиной братьев, направляюсь на кухню и выуживаю из морозилки водку.

— Ты сам говорил, что нужна информация.

Будто это оправдание сработает.

Он сверкает глазами:

— Мы принимаем решения вместе!

Я смотрю на брата, срывая с бутылки крышку.

— Не ори на меня.

Я никогда не указывал ему, что делать и чего не делать, но за последние годы я не давал ему и повода усомнится во мне.

Только вот я уже чертовски взрослый. Он мне больше не нянька.

Опрокинув бутылку, я делаю пару жадных глотков и иду обратно через гостиную. Прохожу мимо семьи во внутренний дворик сбоку от дома. Здесь слишком душно.

Хотя на улице ни капельки не прохладнее, но по крайней мере хоть ветерок дует, а не то я кого-нибудь прибью, если и дальше буду заводиться.

Меня от самого себя тошнит...

Я делаю еще один глоток, поднимая глаза на звезды, пробивающиеся сквозь тучи. Хорошо, что Мейкон оставил эту часть дома при реконструкции. По периметру тянутся увитые балками колонны, и я бреду по неровному булыжному основанию, когда дверь позади меня снова открывается.

Моя семья идет за мной слева направо — все в сборе. Крисджен взбирается на уличный буфет, ее партнер устраивается у нее между ног, а Арми замирает во главе длинного стола для пикника, засунув руки в карманы.

Трейс и Айрон сидят на стульях, Лив устроилась на широком подоконнике между патио и столовой, а ее девчонка Клэй — на стуле в соседней комнате. Без понятия, какого черта здесь забыла Арасели, если только Мейкон сам не велел ей явиться. Она мнется в дверях, скрестив руки на груди.

— Завтра Крисджен выступит перед советом, — вводит меня в курс дела Мейкон. — А Арми узнает, что можно сделать со своей стороны.

Я качаю головой:

— Дело не в копах и не в городском совете. Дело в Министерстве.

Конечно, Каллум использует полицию, но те лишь выполняют настоятельные рекомендации состоятельного гражданина. Подкрепленные увесистыми ежегодными пожертвованиями, я полагаю.

И за спиной Каллума стоят его дружки. В памяти всплывает образ их темных силуэтов, околачивающихся у моего кабинета на днях. Это было предупреждение.

— Чего они добиваются? — спрашивает Мейкон.

— Того же, чего Эймсы всегда хотели. — Я протягиваю бутылку Айрону. — Землю.

Брат не прикладывается к горлышку, передавая ее дальше Трейсу.

Я обвожу взглядом родных, зная, что дети уже спят наверху, и ощущая тусклый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь листву. Мне все еще чудится запах крабов и раков из закусочной Мариетт чуть ниже по дороге, пока я прислоняюсь плечом к колонне.

— Так они нас и выживают, — говорю я им. — Подрывают наш бизнес, угрожают жителям и обесценивают здесь абсолютно все.

— Каким образом? — до сих пор не догоняет Трейс.

Но прежде чем я успеваю открыть рот, Мейкон отрезает:

— Наших людей будут арестовывать, — говорит он, — штрафовать или без конца задерживать за нарушение комендантского часа. К концу лета многие побегут отсюда сами. Слишком много геморроя. Наш бизнес станет менее прибыльным — включая кинопроект Лив, — а это окончательно угробит всю нашу алкоторговлю.

— Они хотят отыграть назад каждый дюйм, который мы у них отвоевали, — объясняю я Трейсу, — и сделать так, чтобы мы держались подальше от их девчонок.

Мрачную атмосферу разрывает смех — все мы поворачиваемся к Арасели.

— Арми со своими не путается, — подкалывает она. — И что же ему теперь делать?

— Я работаю днем, — сузив глаза, ни капли не смущаясь, отрезает он. — И у меня есть час на обед.

Я бы фыркнул, если бы не был таким смертельно уставшим. Наверное, он все еще может потрахивать девчонок из Сент-Кармен, если проворачивает это при солнечном свете.

Она одаривает его язвительной улыбкой, но не отводит взгляд, пока он сам первый не сдается.

— Соберитесь, мать вашу, — обрывает нас Мейкон. — Мы же знали, что легкой прогулки не будет.

Ничего, разберемся. Наши предки не сдавались, и мы не позволим им отжать Залив под нашим ножом.

Но его телефон звонит, прерывая нас. Приложив трубку к уху, он бросает сухим тоном:

— Чего?

Можно переправлять выпивку на точку Трейса, пусть и небольшими партиями. Несколько ходок туда-сюда на компактных тачках, которые не вызовут подозрений среди бела дня. Правда, это займет куда больше времени, а значит, возрастут и шансы спалиться.

Может, задействовать прачечный фургон? У нас есть свои люди, которые занимаются стиркой и развозкой постельного белья и полотенец по отелям. Копы даже не глянут в их сторону на дороге.

Хотя им все равно станет интересно, с какого хера эти фургоны то и дело крутятся у бара Трейса.Блять.

— Чего?! — рявкает Мейкон.

Мы все разом поворачиваемся к нему. Темные брови сошлись на переносице, все тело окаменело от напряжения.

— Какого черта! —

Крисджен соскальзывает с буфета, готовая сорваться с места, а я перехватываю бутылку обратно у Трейса — чую, без новой порции мне сегодня не выжить.

— Они не выпускают Сантоса и Торреса, — объявляет он, а затем переключается на Арми: — Либо ты сам все улаживаешь, либо я отправляю туда нашего адвоката.

— Просто дайте мне делать свою работу, — чеканит тот, подхватывая рацию и крепя на ремень кобуру с пистолетом. — Я верну их домой.

Он уходит, и я знаю, что Мейкон его не винит, но Арми-то ничего не знал про комендантский час. Шериф скрыл это от него, вероятно, по указке сверху, но это отчетливо доказывает: нашего брата намеренно выживают из его же собственного отдела. Не самый лучший способ укреплять связи в коллективе, будто копы из Саноа-Бэй для них люди второго сорта. Если они утаили от него такую инфу, то в какой-нибудь критической ситуации его запросто могут слить, посчитав расходным материалом.

Трейс хлопает Айрона по плечу:

— Мы с Айроном пока перегоним фургоны к автокинотеатру, — бросает он Мейкону.

Оба уходят тем же путем, что и Арми, протискиваясь мимо Арасели.

— Будьте аккуратнее, — говорит она им. Арми она такого почему-то не сказала.

Лив молчит, и, честно говоря, с чего бы мне вообще ждать от нее слов? Мейкон и Арми пахали на износ, чтобы мы жили в изобилии, и младшую сестренку оградили от большей части того дерьма, через которое нам пришлось пройти ради этого процветания.

Мейкон делает шаг ко мне:

— Ты помнишь, что я говорил насчет того, чтобы к нему не лезть?

Я выставляю ладонь вперед, кивая сперва на его жену, а затем на девчонку Лив — Клэй. То есть им трахаться соСвятошамиможно, а мне нет? Какая неожиданность.

Он лениво ухмыляется, разворачивается и обнимает жену за талию.

— У тебя есть компромат на «Фокс-Хилл», — напоминаю я.

— Который я пущу в ход, когда придет время.

Я едва не смеюсь в голос:

— Если для этого чертова рычага давления еще может представиться момент лучше нынешнего, то я даже вообразить не могу, какой именно.

В смысле, какого черта? У него по всему городу понатыканы скрытые камеры — особенно в загородном клубе и у входа в их секретную «Комнату Вулфа». Он годами собирал грязное белье, чтобы шантажировать людей.

А ведь Каллум действительно может уничтожить нас этой сраной комендантской комендатурой.

— У тебя есть запись с Каллумом? — подает голос Клэй.

Я резко поворачиваю голову.

— В смысле, как он заходит в «Комнату Вулфа»? — переспрашивает Мейкон. — Зачем тебе?

— Так есть или нет? — наседает она.

Он колеблется, и я гадаю, знает ли он наверняка. Внутри самой «Комнаты Вулфа» камер нет — там с этим строго, — но можно поймать отличный ракурс, когда распахиваются двери и народ начинает прибывать или расходиться.

Но он отвечает:

— Да.

Я сужаю глаза, глядя на брата.

Правда, что ли?

— Он заглядывал туда пару раз, — сообщает нам Мейкон, — но уходил минут через десять.

Она на секунду задумывается, а затем кивает:

— Тебе стоит воткнуть туда скрытую камеру. Рано или поздно ему придется туда заявиться и участвовать в движухе, если он еще этого не сделал.

Я подхожу к ней ближе:

— С чего ты взяла?

С какой стати ему вообще куда-то заявляться?

— «Комната Вулфа» — закрытый клуб, — объясняет она. — Мои родители, я полагаю, были приглашены туда в силу своего статуса, но вряд ли стали бы тратить на это время. — Она сглатывает. — Извращенно и мерзко, как оно есть...

Я видел кое-какую из этих записей — в основном ту малую часть, что Мейкон не стал уничтожать как не имеющую значения, — но ничего особенного там не было. Пошло, но в рамках закона.

Хотя слухи ходили разные.

— Но еще в старшей школе я слышала, как Гарретт говорил Каллуму, — продолжает она, — что ему еще предстоит доказать свою надежность, когда он наконец вступит в «Комнату Вулфа». — Ее взгляд переключается с меня на Лив, а затем на Мейкона. — Каллуму сейчас двадцать два, и...

Я киваю:

— ...и его отец до сих пор его не уважает.

— С чего такие выводы? — спрашивает Мейкон.

Пришло время Каллуму проявить себя,говорил Гарретт.

— Он знает, что Каллум не хочет трахать женщин, — прямо говорю я. — И потребует от него доказать, что тот способен беспрекословно делать то, что велит отец.

— Ну, я не собираюсь выжидать призрачный шанс, что ему вдруг понадобится отцовское одобрение, — сплевывает Мейкон. — Мы либо найдем лазейку в Сент-Кармен, либо придумаем, как обойти этот комендантский час, но мы сделаем то, что должны, черт возьми.

— И то верно, — соглашается Арасели.

Брат уводит жену внутрь, Арасели следует за своим начальником — видимо, исключительно потому, что ей претит сама мысль общаться со мной. Лив шепчет что-то Клэй, и спустя секунду ее невеста поднимается и скрывается где-то в доме.

Мейкон прав. Нас это не остановит, но черт возьми, как же мне хотелось бы устроить ему такую знатную взбучку, чтобы он наконец занял свое законное место. К сожалению, мы уже не в том возрасте, когда проблемы можно решить банальной дракой. В конце концов, Каллум прекрасно понимает, какой властью обладает.

— Знаешь... — подает голос Лив, когда мы остаемся одни. — Когда он и его дружки напали на меня в старшей школе...

Я бросаю на нее взгляд, до побеления костяшек сжимая бутылку в руке.

— Я была зла, — объясняет она. — В бешенстве, жаждала мести... но я даже не уверена, было ли мне так уж страшно.

Они вытащили ее из лимузина, где она ехала с Клэй, и притащили на «Фокс-Хилл». Пытались принудить к...

Я сцепляю зубы, чувствуя, как внутри снова закипает злость. Какого черта она несет?

— Когда он посмотрел на меня в тот вечер, —

Мне насрать. И меня не волнует, что этого бы никогда не случилось, если бы я сам к нему не полез. Моей вины тут нет.

Лив спрыгивает с подоконника, и я смотрю на сестру: у нее мамины длинные черные волосы и карие глаза, но ни темных кругов под глазами, ни болезненной хрупкости. Оливия с годами стала только красивее.

— Думаю, тебе стоит с ним поговорить, — тихо произносит она, опережая меня, пока я не успел послать ее куда подальше. — Предложи ему проводить его в «Комнату Вулфа» и помочь с девчонками в обмен на то, что он закроет глаза на нашу семью.

Я смеюсь, и этот смех никак не удается остановить при мысли о ее безумном предложении. Мне плевать, сможет ли он заставить отца гордиться им, и я ни секунды не сомневаюсь, что при должной фантазии его член вполне способен работать.

Но...

Пока эта идея крутится в моей голове, я невольно задаюсь вопросом: а согласился бы он?

Возможно, он бы с удовольствием ухватился за шанс еще разок потрепать мне нервы на своей территории.

Лив сокращает расстояние между нами.

— Мы сделали себя желанными, любимыми и нужными этому городу. Мы создали потребность там, где ее отродясь не было. — Она шепчет: — Сделай себя незаменимым для него.

Я смотрю на нее. Идея та еще дерьмовая, но всё же это план.

Но...

Нет. Я качаю головой.

— Нет. Блять, нет.

Я резко разворачиваюсь, отходя от нее и делая глубокий вдох. Я не умею играть с ним в милые игры. Пусть заставит меня напялить этот чертов костюм. Пусть тащит меня в клуб. Пусть заберет меня и привезет домой, как какого-то шныря, работающего на него?

А что, если мне понравится и захочется повеселиться? Он что, будет стоять и смотреть?

Исключено.

— Что бы на это сказали твои учителя, Даллас? — Лив даже не сдвинулась с места. — Неужели Эпиктет и Сократ бежали бы от единственного средства, способного их спасти?

Я награждаю ее хмурым взглядом. Не на того напала. Если ради куска хлеба мне придется поступиться самоуважением, я лучше сдохну с голоду.

Но она лишь улыбается и снова делает шаг ко мне.

— А когда у тебя окажутся нужные рычаги давления, ты сможешь снова надрать ему задницу за то, что он сделал со мной.

Я слабо выдыхаю. Ну, разве что это станет приятным бонусом.

Во рту пересохло до жжения.

— Я не хочу подпускать его близко. — Меня поражает, насколько робким звучит мой собственный голос. — Я не смогу сохранять невозмутимый вид, когда эта погань пытается уничтожить мой дом.

Лив забирает у меня бутылку и ставит ее на стол.

— Ему не нужно, чтобы Залив исчез, Даллас. — Она хмурится. — Он просто хочет владеть всем, что в нем есть.

** ** **

Я не собираюсь тащиться к Каллуму и заключать с ним сделку. К черту мольбы о пощаде.

Но у меня есть свои методы. Идея оказалась неплохой, как бы сильно я ни смеялся над словами Лив. Стоило мне все обдумать, как до меня дошло: воевать с ним и его друзьями по-старому больше не выйдет. Кто окажется умнее на этот раз, тот и сорвет весь куш.

А проникновение в «Комнату Вулфа» станет отличной возможностью собрать информацию, обзавестись связями поважнее его собственной и, может быть, пристроить где-нибудь скрытую камеру — хотя подозреваю, что это местечко прочесывают регулярно.

И все же это шанс.

Главное — держать себя в руках.

Выглянув в окно классной комнаты, я наблюдаю, как он паркуется: сильный порыв ветра едва не сдувает его вместе с Анной-Кэтрин, которую он тащит за собой, пока та безуспешно пытается прикрыть лицо от пыли.

Признаю, выглядит он неплохо. Подрос, подкачался, а в костюме смотрится так, что глаз не отвести. Мне доставит извращенное удовольствие заставить его смотреть, как я кого-то трахаю.

Чего только не сделаешь ради семьи.

В класс начинают подтягиваться ученики, переговариваясь и смеясь, но я не обращаю на них внимания, выводя на доске первый вопрос. Я веду «Введение в философию» и «Принципы этики» — в каждой группе всего человек по восемь-десять. Видимо, молодежь предпочитает расправляться с легкими темами посреди лета. Посмотрим, насколько они легкие.

Я делаю глубокий, долгий вдох, пытаясь унять колотящееся сердце. Если Каллум здесь, лучше момента не придумаешь.

Анна-Кэтрин вприпрыжку подбегает к моему столу — я узнаю ее по запаху маминых духов поддельного брендового разлива. Я бросаю на нее взгляд и подмигиваю, вызывая улыбку. Подхватив пачку линованной бумаги, я сую ее ей в руки и разворачиваюсь к доске.

— Анна-Кэтрин сегодня наша помощница, — киваю я на сводную сестру Каллума. — Она раздаст вам листы. Используя обе стороны, дайте определение понятию «свобода».

И тыкаю пальцем в доску, где только что вывел ровно то же самое.

Анна-Кэтрин принимается ходить по рядам, одаривая всех улыбками. Сегодня на ней джинсовый комбинезон поверх красной футболки, а волосы забраны в хвост, перевязанный алой лентой.

Одна из девчонок берет листок с озадаченным видом.

— Мы что, должны писать от руки? — спрашивает она так, будто речь идет о берестяных грамотах.

Я приподнимаю бровь.

— Я вернусь через десять минут.

Закатывая рукава, я направляюсь к выходу.

— И как к вам обращаться? — доносится недовольный бубнеж в спину.

— Пожалуйста, никак, — бросаю я через плечо.

Сбегаю вниз по лестнице и для начала заглядываю в канцелярию. Если он не просто высадил малую у крыльца, значит, заседает с другими попечителями или трется в административных кабинетах.

Поскольку летних занятий кот наплакал, в коридорах тихо и стерильно. Но не успеваю я дойти до северного крыла, как справа раздается глухой стук. Сворачиваю в коридор, где пахнет зеленью и цветами из внутреннего дворика, а налетевший ветерок приятно остужает влажную от пота спину под рубашкой.

Дверь в спортзал приоткрыта. Шагнув внутрь, я сразу замечаю Каллума — он стоит у края баскетбольной площадки. Стоя

Какой-то новичок-тренер висит на канате, зажав его ногами и одной рукой, а второй пытается зацепить за крюк еще один толстый канат. Его обнаженный по пояс торс блестит от пота в лучах солнца, льющихся через высокие окна, а мускулистые бедра напряжены до предела.

Засунув руки в карманы, я расправляю плечи и снова перевожу взгляд на Каллума.

Он даже не шелохнется. Кажется, он даже не дышит, наблюдая за этим парнем — ровесником, судя по всему, только что из колледжа, — у которого под кожей перекатывается каждый мускул.

— Не хочешь попробовать? — бросает парень сверху, не оборачиваясь.

Каллум лишь чуть приподнимает подбородок, и я улавливаю проблеск улыбки на его щеке.

— В другой раз.

Я пытаюсь вздохнуть полной грудью, но в легкие почти ничего не попадает.

Подхожу ближе и останавливаюсь рядом с ним, тоже пялясь на этого смазливого качка на канатах.

— Пришел качать права? — интересуется Каллум.

— Нет, — отвечаю я. — Пришел сделать твою игру чуточку веселее.

Я встречаюсь с ним взглядом и вижу, как взлетают его брови — интерес разгорелся.

Склонив голову набок, я подначиваю:

— Спорим, в эту пятницу ровно в полночь я буду в Сент-Кармен и вернусь домой так, что меня никто не поймает.

Он моргает, явно позабавленный, но не верит ни единому слову.

Я понижаю голос, делая шаг ближе.

— Более того, клянусь, я буду прямо у всех под носом, и никуда спешить мне не придется.

Он тихонько хмыкает себе под нос и снова переводит взгляд на парня на канатах, оценивающе скользя по его телу.

Мой член дергается от раздражения.

— Перестань пялиться на него, — цежу я сквозь зубы.

Он опускает глаза, но ему не удается скрыть возбуждение. Его грудь расширяется от набранного и застрявшего в легких воздуха.

— У меня хватит на это духу, — подчеркиваю я. — А вот насчет тебя я что-то сомневаюсь.

Выпрямившись во весь рост, он разворачивается ко мне лицом, глядя прямо в глаза.

— Валяй. — Клюнул. Отлично.

— Я буду в «Комнате Вулфа», — сообщаю я. — У меня найдется тот, кто без проблем проведет меня внутрь.

— И ты думаешь, она сможет тебя защитить? — спрашивает он.

— Разве тебе не хочется посмотреть?

Он ведь не боится, правда? Справиться со мной он точно сможет.

Он кивает.

— Да, черт побери, хочется.

Сделав шаг мне навстречу, он вынуждает меня отступить на шаг назад.

— Но у меня есть идея получше. — Он снова вскидывает подбородок, и кончик его носа оказывается всего в дюйме от моего. — Как насчет того, чтобы я сам тебя туда отвел?

Я едва не смеюсь в голос.Это ровно то, чего мы от него и добивались.

— Так я буду точно знать, где ты ошиваешься всю ночь, — заявляет он.

Лив будет на седьмом небе от счастья, что ее план сработал.

Причем мне даже не пришлось притворяться, будто он мне нравится. Стоит нам оказаться там, как этот гонор поутихнет, и я заставлю его оставить мою семью в покое.

— Слабо? — бросает он вызов.

Я криво ухмыляюсь.

— Присылай тачку к десяти.

— Заметано.

Направляясь к выходу, я бросаю через плечо:

— Надеюсь, у меня останется вагон времени на развлечения перед тем, как я свалю.

Глава 10

Каллум

Он думает, что проведет время с пользой.

Я прекрасно знаю, зачем ему понадобилось в «Комнату Вулфа». Добыть компромат, который его семейка сможет использовать для шантажа нужных людей, отменить комендантский час, чтобы и дальше толкать свою контрабанду и заманивать новыхСвятошв свой клан. Будто нам и без того мало проблем с тем, что у них уже есть Клэй Коллинз и Крисджен Конрой — пожалуй, не только самые привлекательные, но и самые адекватные варианты для будущего, которые были у нас с Майло.

Вообще-то я бы женился на Клэй. С удовольствием.

Особенно когда выяснилось, что она любит женщин. Это просто сделало мой день. Значит, она могла стать тем единственным человеком, с которым мне не пришлось бы притворяться. Беспроигрышный вариант. Я бы позволил ей удовлетворять ее прихоти — пусть и не напоказ, — а она позволила бы мне делать то же самое, и при этом у нас были бы дом, дети, общество и статус, и нам не пришлось бы ничего друг от друга скрывать.

Она стала бы моим лучшим другом.

Как же здорово было бы возвращаться домой и чувствовать, что это действительно убежище. Именно так, как и должен ощущаться настоящий дом.

Хватит. Пора переходить в наступление. С меня хватит попыток этой семейки поживиться за мой счет.

Этой пятничной ночью Даллас Йегер получит столько «удовольствия», о котором потом горько пожалеет.

Я замахиваюсь и бью по мячу, отправляя его в полет с гораздо большим усилием, чем планировал.

— Для этого слишком жарко, — отдувается Винсент, вытирая пот.

Мой мяч рассекает синее небо, пролетая мимо редких облаков, пока полуденный солнцепек жарит нас вовсю.

Он падает на лужайку, немного прокатывается и замирает в нескольких футах от лунки. Я отступаю, улыбаясь.

— И когда еще нам удастся заполучить все поле только для себя?

Изнуряющая жара в сочетании с межсезоньем распугала на этой неделе большинство посетителей клуба. Но к выходным они все равно вернутся из города или со своих яхт.

— Может, во время следующей грозы? — с надеждой в голосе тянет Винсент. — Дождь хоть немного остудит.

Я бросаю на него взгляд.

— Перед тем как нас убьет молнией?

Я не собираюсь размахивать длинными металлическими палками на открытом воздухе во время шторма.

— Прямо русская рулетка, — напевает Майло, раскручивая клюшку. — Посмотрим, кто выберется отсюда живым.

Винсент усмехается и занимает позицию, а я протираю затылок носовым платком. Надо было надеть шорты. И стянуть эту чертову майку, как Майло. Брюки у меня светлые, но вот майка

Утром я был слишком занят другими мыслями — после того самого разговора с Далласом.

— Еще по коктейлю, джентльмены? — раздается за спиной легкий девичий голос.

Я кивком указываю через плечо на девушку в белых шортах и бирюзовом поло, припарковавшую свою тележку с напитками.

— Мне один.

— Да, и мне тоже, — отзывается Винсент, примеряясь к удару.

Мы здесь одни, и она прекрасно знает наши вкусы.

— Кстати, вчера за нарушение комендантского часа замели двоих, — вбрасывает Майло.

— Правда, Йегеры их тут же отмазали, — бросает Винсент, отводя клюшку назад и делая взмах.

Я опираюсь на драйвер.

— Йегеры — это в любом случае те, кто нам нужен, — напоминаю я им.

Это должно было стать четким сигналом для Саноа-Бэй: в безопасности не чувствует себя даже их правящее семейство.

Бормочу себе под нос:

— Нечего предоставлять бесплатный кров и еду каким-то ничтожествам.

Мяч Винсента приземляется прямо на лужайку — как и положено. Он ведь играл за гольф-команду Клемсона.

— Я хочу в патруль. — Майло делает шаг вперед, вытаскивая мяч из кармана шортов. — Кто еще со мной за порцией веселья?

Темноволосая девчонка протягивает мне «Ред Скай», и я бросаю взгляд на ее бейдж с именем — Алейда. Отворачиваясь, я вдавливаю большой палец в дольку лайма, а затем опрокидываю бутылку, делая глоток.

Она выглядит достаточно взрослой для Далласа.

Уверен, он ее заметил. Он ведь не ночует в одиночку — даже если старается избегать местных девчонок из страха кого-нибудь обрюхатить и застрять в Заливе до конца дней.

Впрочем, здесь он, похоже, нашел себе занятие по душе. А перед красивыми личиками он устоять никогда не мог. Я делаю еще один глоток, чувствуя, как пот струйкой скатывается по спине.

Готов поспорить, он перетрахал здесь всех.

— Я за, — отзывается Винсент.

Мне требуется пара секунд, чтобы вспомнить, чего именно хотел Майло. Патруль.

Я слежу за его ударом, но мяч даже не долетает до фервея. Он уже нажрался, черт побери.

Я слышу, как Алеида открывает еще одну бутылку пива.

— Сделайте это в пятницу вечером, — бросаю я Майло.

— В пятницу вечером я иду в «Комнату Вулфа».

— И они об этом знают, — парирую я, — а потому попытаются проскочить как раз тогда.

Девушка с тележкой как раз вручает Винсенту его «Дос Экуэс», когда Майло хватает ее за талию, прижимая к себе и заставляя попятиться.

— Ты же знаешь, что мне нравится.

Она закатывает глаза и отталкивает его, но он тут же притягивает ее обратно. Оскалившись, она бьет его в грудь.

— К тому же в пятницу я буду играть в «Комнате Вулфа», — добавляю я. — И я хочу сделать выбор сам.

Майло теряет к ней интерес, отпускает девчонку и поворачивается ко мне.

— Я могу присоединится?

Я строго смотрю на него.

— Это моя очередь.

Мне не нужны отвлекающие факторы. И конкуренция мне тоже не нужна.

По крайней мере, именно такой сигнал я им посылаю.

Он пожимает плечами и отходит в сторону.

— Понял.

На самом деле я просто хочу заполучить Далласа целиком для себя, без лишних свидетелей и вмешательства друзей. Или их назойливых глаз.

— Эй, угости пивком, красотка, — раздается чей-то окрик.

На дорожке появляется Джером Уотсон, а следом за ним шагает незнакомый черноволосый мужчина чуть выше ростом.

Джером протягивает мне руку.

— Как оно?

Мы пожимаем друг другу руки.

— Думал, ты сегодня занят, — говорю я.

Мы звали его с собой, но в отличие от нас у него вообще-то есть настоящая работа.

К тому же на улице чертовски жарко.

Он кивает, глядя в сторону лужайки.

— Так и было. Просто привез приятеля пообедать.

Джером делает шаг в сторону, поочередно представляя нас.

— Это Винсент Ло, — говорит он парню, и тот по очереди жмет всем руки. — Майло Прайс, и... — Они поворачиваются ко мне, незнакомец сокращает расстояние на пару шагов и в упор встречается со мной взглядом. — Это Каллум Эймс, — произносит Джером.

Мы обмениваемся рукопожатием, его ореховые глаза не мигают, а ладонь не отпускает мою до тех пор, пока внизу живота не появляется неприятное тянущее ощущение.

— Это Майка Хёрст, — представляет его Джером. — Мой приятель по колледжу.

Кажется, он хочет улыбнуться, но эта улыбка отражается только в глазах.

— Привет.

Я сглатываю.

— Привет.

Наконец мы размыкаем руки, и я делаю глубокий вдох. Так вот о каком друге говорил Джером, когда хотел нас познакомить.Блять, только не сейчас.

— Майка владеет «Сотерли Хаус» и отелем «Лорд», — объявляет Джером.

— Неплохо, — кивает Винсент. — Я фанат их «Штабного люкса».

Майло усмехается.

— И отдельного скрытого входа для «друзей по интересам».

Майка качает головой, но улыбка все же проступает на губах.

— Понятия не имею, о чем вы, — поддразнивает он.

Я делаю глоток, позволяя взгляду скользнуть вниз по его фигуре. Длинные, рельефные ноги в светло-молочных брюках — совсем как у меня, — мускулистые руки в лазурно-синей рубашке. Темные волосы, загорелая кожа, ухожено абсолютно все. Стрижка, ногти, идеальный пошив одежды.

Джером как-то говорил, чтоженщины заглядываются на него, только вот сам он на женщин не смотрит.

— Но... заглядывайте в любое время, — бросает Майка с дразнящей улыбкой, глядя исключительно на меня. — Я устрою вам все развлечения, какие только сможете вынести.

Намек более чем прозрачный, и волна тепла из нижней части живота стремительно падает в пах. Даллас когда-то смотрел на меня точно так же. Секунды две, не больше.

Если этот парень учился вместе с Джеромом, ему должно быть около тридцати пяти. Мы находимся на совершенно разных жизненных этапах — я все еще собираюсь в аспирантуру, — так что вопросов о том, чего именно мы друг от друга хотим, не возникнет.И это

— Что-нибудь еще, джентльмены? — интересуется девушка, и я замечаю, что у всех в руках уже есть напитки.

Я шарю по карманам в поисках зажима для денег, чтобы оставить ей чаевые, но Майло отмахивается.

— Я сам.

Он возвращается к ее тележке, и она послушно катит за ним.

Майка останавливается рядом со мной, и мы вдвоем наблюдаем, как Джером прицеливается перед ударом.

— У нас в «Сотерли Хаус» отличный пляж, — плавно тянет Майка. — Любишь воду?

От него веет обжигающим теплом, а его парфюм пахнет так, что хочется раствориться в этом запахе и больше никогда не всплывать. И дело тут вовсе не в обычном мыле.

Но я отвечаю:

— Только не в июне.

В это время года вода здесь больше похожа на бульварную похлебку.

— Спа-салон у нас тоже первоклассный. — Он одаривает меня полуулыбкой. — Любишь массаж?

Сердце начинает стучать чуть быстрее, я опускаю глаза и легко смеюсь — потому что все его приемы попадают точно в цель. Похоже, зрелый мужчина — это именно то, что мне сейчас нужно.

— Ох, черт, — хохочет Винсент. — Майло!

Мы все оборачиваемся, и я вижу девушку — совсем без низа, с задранной выше груди майкой, стоящую к нам спиной и согнувшуюся над своей тележкой широко расставив ноги. Макушку Майло едва видно. Голова пропала где-то у нее между ног.

Какого черта?

Джером хрипло смеется.

— О господи.

Она в порядке? Голова не запрокинута от удовольствия, ни единого стона я не слышу...

Майло поднимается, разворачивает ее лицом к скамье и расстегивает ширинку.

— Вы пока идите без меня, — стонет он. — Я быстро.

Он входит в нее — ее волосы растрепаны, рот приоткрыт, пока он двигается быстро и жестко.

Винсент смотрит на нас, расстегивая ремень и отступая назад.

— Не, я тоже хочу.

И присоединяется к Майло.

Бабочки, что еще минуту назад плескались у меня в животе, исчезают, пока я смотрю на эту картину: девчонку на тележки с пивом трахают среди бела дня прямо на поле для гольфа, — скорее всего, потому что ей нужны деньги, и, наверное, потому что богатые херы пользуются ею для быстрой разрядки далеко не в первый раз.

Она упирается руками в сиденье, подаваясь навстречу толчкам и прикусывая нижнюю губу.

К горлу подступает желчь, но я не понимаю почему. Он ведь не принуждает ее.

— Нигде от них покоя нет, — ухмыляется Джером, увлекая нас дальше к следующей лунке.

Думаю, тележки они прикатят сами, когда закончат.

Но я уже не могу нормально сглотнуть, пока бреду за ними словно в тумане.

Видал я такое дерьмо не раз — в колледже, на весенних каникулах на Сент-Бартс и, разумеется, в «Комнате Вулфа».

И мне еще предстоит увидеть это снова. Встреча в отдельном кабинете ресторана, где за столом сидят деловые партнеры и официантка.

Стриптизерши на мальчишнике.

Чья-нибудь ассистентка, принесшая документы посреди ночи.

Горничные в отеле, притащившие лишние полотенца.

Такова жизнь, верно? Дома тебя ждет жена, которая прекрасно знает про твою квартиру для блядок в центре города, но никогда не устроит скандал, потому что все равно никуда от тебя не уйдет. И тебя никто по-настоящему не любит, даже собственные друзья, но они никогда тебя не бросят — сколько бы страха и ненависти ни таили в душе, — потому что враждовать с тобой себе дороже.

Это волчье логово, полное тех, кто на деле вовсе не волки, потому что в конце концов мы все здесь в ловушке. Ничто для тебя ничего не значит. Ни супруга, ни работа, ни друзья. Впрочем, легкие деньги заставляют верить, что оно того стоило.

Горло сжимается, пересыхая до кома размером с кулак. Меня мутит, а лоб покрывается испариной.Даллас...

Я резко подаюсь вперед, чувствуя, как стены сужаются, давя на виски.

Блять.

— Простите, — вырывается у меня с тяжелым выдохом. — Слишком жарко.

Прикрывая рот рукой, я пытаюсь скрыть искривившийся в гримасе рот.

Я отступаю от Джерома и его приятеля.

— Иди, остынь, — бросает Джером. — Мы встретимся в баре.

Но я качаю головой.

— Мне нужно забрать Софию.

Они смотрят на меня, но я не могу выдержать их взгляд.

Подхватив клюшки, я отступаю к краю рафа.

— Было приятно познакомиться.

И бросаюсь в кусты.

— До пятницы? — кричит вдогонку Джером.

Я молча поднимаю руку в знак согласия.

Бросив сумку у тележки, я мчусь к машине, чувствуя, как раскалывается голова. Пытаюсь сделать вдох, но вдохнуть не получается. Пересекаю парковку, влетаю в дверцу своей машины, резко разворачиваюсь и оседаю на асфальт. Корчусь, зажав голову в ладонях.

С какого хера я вспомнил его там, в этот момент? Ощущая отвращение, злость и страх, я почему-то всегда мысленно бегу к нему — так, будто он мой дом.

Он мне не дом. Он — кусок дерьма, по которому я сох, потому что в те дни мне так не хватало внимания.

И он же стоит на пути к тому, чтобы я снова все контролировал.

По виску течет пот, рубашка насквозь промокла, но несмотря на все внушения, перед глазами стоят эти зеленые глаза, и я все еще отчетливо помню вкус его губ.

— Что с тобой не так? — раздается над ухом чей-то голос.

— Да пошел ты, — выдыхаю я.

С усилие вжимая ладони в виски, я пытаюсь выровнять дыхание, но пульс ни капли не падает.

Господи, как же я хочу убить Майло. Я терпеть его не могу еще с шестнадцати лет.

И если бы мой отец сегодня сыграл в ящик, я бы отпраздновал это целой гребаной бутылкой шампанского.

Я бы ни капли не скучал по Винсенту или Джерому, и какое же, блять, это было бы прекрасное место, если бы миссис Джонсон, доктор Шмидт, Митчелл Кенмонт и все остальные уродливые, прогнившие душонки из «Комнаты Вулфа» разом испарились.

Меня бьет мелкая дрожь, и в голове внезапно всплывает лицо

Я почти физически ощущаю ее прохладные, успокаивающие пальцы на своем затылке.

Что-то холодное капает на кожу, желудок наконец отпускает, и я шумно выдыхаю. Еще секунда — и дыхание выравнивается, мышцы расслабляются, а тупая боль в висках немного отступает.

— Ты соизволишь ответить? — раздается над ухом раздраженный голос. — Ты в порядке вообще или нет?

Подняв голову, я с трудом распахиваю глаза и вижу Оливию Йегер — она склонилась надо мной, прижимая влажную салфетку к моему затылку.

Мои веки дрожат, рука сама тянется вверх, перехватывая мокрую тряпку. Я отвожу ее в сторону, и она выпрямляется во весь рост.

Рядом с ее кроссовками на асфальте стоит небольшой переносной холодильник. Я слышал, ее съемочная группа как раз арендовала часть территории для каких-то съемок.

В последний раз мы виделись на выпускном. Вся ее семейка тогда явилась в полном составе — скорее для того, чтобы защитить ее от того, что я пытался сотворить, нежели чтобы порадоваться ее успехам.

Что ж, судя по всему, моя душа тоже прогнила насквозь.

Я скомкал ткань в кулаке, выжимая ледяную воду — судя по всему, она зачерпнула ее прямо из холодильника. Тихо шепчу:

— Знаешь... иногда я правда сожалею.

Поднимаясь на ноги, я скольжу взглядом по ее сланцам, черным шортам и белой льняной рубашке.

Швыряю мокрую тряпку обратно на асфальт.

— А потом я вспоминаю, что ты гребаная Йегер.

Я замечаю, как у нее напрягается челюсть, но молча разворачиваюсь и забираюсь в машину.

** ** **

Час спустя я влетаю в парадную дверь нашего дома.

— София! — кричу я.

Черт побери. Мне до зарезу нужно выпить, но, добравшись до школы, я обнаружил, что ее там уже нет. В офисе понятия не имели, кто ее забрал, а когда я заглянул в ее любимый класс к ее любимому гребаному учителю, того тоже след простыл. Я объехал все места, которые она любит. Библиотеку. Парк. Кондитерскую с внутренним двориком-садом. Ничего.

Я даже позвонил ее психотерапевту. Не то чтобы она пошла к нему вне назначенного времени, но у меня не было ни малейшего понятия, с какой стати ей вдруг срываться со школы без предупреждения.

Однако в кабинете ее не оказалось.

Я уже собирался тащиться в этот проклятый Залив. Если Даллас увез ее туда, нам бы не пришлось ждать пятничного вечера ради развлечений. Я решил, что лучше сначала проверить дом — на случай, если вернулась ее мать.

Или мой отец.

Я замираю посреди прихожей, прислушиваясь, не донесется ли ее голос, музыка или звук телевизора, но в доме царит гробовая тишина.

— София! — рявкаю я так, что начинает саднить горло.

Я вымотан. Я почти надеюсь, что не найду ее, потому что иначе я ее просто задушу.

Я бросаюсь к лестнице, но тут мой взгляд падает на гостиную, и я останавливаюсь. Ее старые розовые портьеры нанизаны на изогнутую проволочную вешалку и прицеплены к одной из люстр. Понизу ткань куполом расстилается по ковру, образуя нечто вроде палатки. Изнутри льется мягкий свет.

Я приподнимаю брови и шумно выдыхаю.

Пройдя в комнату, я резким движением отдергиваю занавеску и вижу спящую внутри Софию — ее проигрыватель все еще крутится, хотя музыка уже закончилась.

На ней ровно то же самое, что и утром. Комбинезон и красная футболка; с ее миниатюрной фигуркой и кукольным личиком ей ни за что не дашь двадцать лет.

Я слегка пинаю ее носом гольф-туфли.

Никакой реакции.

— Проснись, — бросаю я.

Она даже не шелохнулась. Я сужаю глаза, вглядываясь в ее грудь в поисках признаков дыхания.

— София, — рявкаю я.

Опустившись на колени, я подхватываю ее на руки — ее голова безвольно откидывается назад, словно у мертвеца.

Я ущипнул ее за руку, и она тут же морщится.

Распахнув глаза, она сердито зыркает на меня:

— Ай.

Маленькая симулянтка.

— Я же просил тебя ждать меня у школьного дворика, — рычу я.

— Я закончила раньше.

— Тебе запрещено возвращаться домой одной.

Она склоняет голову набок и с улыбкой шепчет:

— Но он же ушел.

По рукам пробегают мурашки. Тишина пустого дома наваливается на нас, и до меня наконец доходит.

Мы свободны. Хотя бы ненадолго.

Я озираюсь по сторонам и замечаю, что первым делом она соорудила в гостиной палатку, подперев занавески стульями, поставила корзинку со снеками и напитками, притащила любимый снежный шар и стопку книг.

Я отпускаю ее и поднимаюсь на ноги.

— Ты ела?

Она садится.

— Даллас принес много еды и поделился, — рассказывает она, хватая меня за руку, чтобы подняться. — Сказал, что хочет наесться досыта, потому что ужинать будет исключительно жидким. — Она отряхивает крошки с ног и снизу вверх смотрит на меня.

Я качаю головой и тяжело вздыхаю.

Веду ее на кухню.

— Лучше бы ты помогала другим учителям, — бросаю я. — Или волонтерила в приюте для животных. Ты же любишь кошек.

Она плюхается на высокий стул у кухонного острова, пока я достаю оставленный экономкой контейнер. Открываю крышку — пахнет джамбалайей.

— Больше всего мне нравится его кабинет, — заявляет она.

Я ставлю контейнер в микроволновку и запускаю разогрев.

— Чтобы ноги твоей там больше не было. Понятно?

— Не заставляй меня уходить! — вдруг срывается она на крик.

Я через плечо смотрю на нее и вижу, как ее брови судорожно сдвигаются от паники. Грудь начинает вздыматься все быстрее.

— Я не хочу ничего менять! — плачет она. — Каллум...

— София, успокойся.

Я сцепляю зубы. Господи Иисусе. У нее вечно случается истерика, стоит кому-то хоть чуть-чуть встряхнуть ее привычный мир.

Микроволновка пиликает, я достаю миску и перемешиваю содержимое. Ставлю обратно еще на минуту и поворачиваюсь к ней — ее подбородок подрагивает, пока она

Мои плечи немного опускаются. Боже, как же мне нужно выпить.

— Ты не делаешь ничего плохого, — говорю я уже мягче. — Просто он мне не нравится. — Я наливаю нам по стакану розового лимонада. — Да и пробудет он там недолго. Я не хочу, чтобы ты привязывалась.

Какого черта она вообще привязалась к нему?

Я ставлю перед ней ее стакан, раскладываю вилки и салфетки.

— Я знаю, тебе трудно это понять, но он ни для кого не делает ничего хорошего.

— Но с ним хорошо.

— Что? — вырывается у меня.

С ним хорошо?

Черт побери. Я-то думал: раз ей нравится там находиться, значит, он не делает ничего предосудительного.

А она тем временем ожесточенно складывает салфетку пополам снова и снова.

— Когда другие люди со мной разговаривают — ну, учителя всякие, — они смотрят на своих друзей, — тихо произносит она. — Мне кажется, будто они переговариваются за моей спиной о том, чего я не должна слышать.

Я сужаю глаза.

— Но он так не делает. — Она пытается согнуть салфетку в шестой раз, но та уже не держит форму. — Он смотрит только на меня, когда говорит со мной.

Я сжимаю губы, пытаясь скрыть злость. Терпеть не могу, когда она подмечает, как окружающие меняют язык тела в ее присутствии. Я и не думал, что она это замечает.

Стоит ей столкнуться с кем-то из местных в городе, те вечно начинают переглядываться во время разговора. Они-то знают, что ведет она себя не по возрасту, и вечно норовят дать понять другим, что считают это странным.

Частная шутка. Или жалость.

Я без понятия, сколько в поведении Софии осознанного выбора, а сколько — последствий чего-то еще, но точно знаю: моя прежняя сестра никуда не делась. Иногда сквозь эту броню пробиваются проблески ее старого характера.

И она прекрасно видит, как на нее смотрят.

Я накладываю ей миску джамбалайи, ставлю перед ней и смотрю, как она ест, а сам вытягиваю из ее волос резинку и ленту.

Собираю пряди в хвост и завязываю ровно так, как ей нравится.

— Твоя мама звонила? — спрашиваю я.

Она кивает, продолжая жевать.

— Угу.

— Ты нормально спала прошлую ночь?

Она утвердительно кивает, отправляя в рот еще одну ложку.

Я затягиваю резинку покрепче и завязываю ленту бантом.

— Ты собираешься поинтересоваться, как спал я?

Я заглядываю ей сбоку в лицо, пытаясь преподать пару уроков хороших манер.

Она с хрустом прожевывает кусок колбасы.

— Я слышала, как ты храпишь.

— София, — стону я. — Это грубо.

— Но чистая правда.

Я сотрясаюсь от смеха, оставаясь за ее спиной, чтобы она не получила удовольствия видеть мою реакцию.

— Я не храплю, — уверяю я ее.

— Какая-нибудь девушка тебе еще об этом расскажет, — парирует она. — Сам увидишь.

Девушка... Ну да, конечно.

Пока что она может продолжать ассистировать на занятиях Далласа Йегера. По крайней мере, сейчас.

Мне не хочется вести войну на два фронта.

На три — если считать моего отца. Время от времени этим летом он будет возвращаться. Сфера недвижимости не засыпает на время сезона штормов.

— Каллум? — тихо зовет София.

Я заглядываю ей через плечо, замечая, как она елозит вилкой, просто играя с едой.

— Чего?

Она молчит пару секунд, а я отхожу к шкафчику. Достаю стакан и подставляю его к кулеру с водой.

— Он делает тебе больно?

От ее ровного голоса я замираю на месте. Куда только делась эта наивная детская беспечность — сквозь нее пробивается пугающе взрослое осознание.

Я смотрю на нее: она упорно смотрит в тарелку, но плечи расправлены.

София.

Я сглатываю ком в горле.

— Нет.

— Почему?

Отец делал мне больно. Он ранил мои чувства, но она-то имеет в виду совсем другое.

— Потому что я ему недостаточно дорог, чтобы тратить на это силы, — отвечаю я.

Глаза начинает щипать, и я боюсь даже вздохнуть.Пожалуйста, не уходи. Ты мне нужна.

Она качает головой, и по щеке катится слеза.

— Я ему тоже была не дорога.

Недостаточно, чтобы защитить ее, но...

— Кого-то он все-таки ценил, — отзываюсь я.

Вызывать интерес моего отца — сомнительное удовольствие, и хотя я это прекрасно понимал, ей пришлось усвоить этот урок самым жестоким образом.

София судорожно выдыхает, поднимает на меня глаза и улыбается. Она отправляет в рот еще кусочек, и передо мной снова оказывается прежняя Анна-Кэтрин.

— Когда ты уже влюбишься? — поддразнивает она.

Она сияет, снова начиная пританцовывать на стуле.

Я криво улыбаюсь и легонько поддеваю ее подбородок.

— Ешь.

Глава 11

Даллас

Пять лет назад

Делаю затяжку, выдыхаю дым и бросаю зажигалку обратно на тумбочку у изголовья кровати.

Я завожу руку за голову, глядя на тени, танцующие на потолке, и чувствую самую приятную усталость за долгое время.

— От этой дряни воняет, — ворчит Золотой Мальчик.

Его рука прижимается к моей, пока он лежит рядом.

Я снова подношу сигарету к губам:

— Так вали.

Мы закончили. Я опустошен, разогрет и расслаблен, но обнимашки мне ни к чему. Когда они остаются, они все портят.

Я делаю еще одну глубокую затяжку, заполняя легкие до отказа, а затем выпускаю в воздух над кроватью длинную струю дыма. Он лежит неподвижно, простыня сбилась на бедрах, а на груди блестит легкая испарина.

Мне нужен душ.

Нужны еда и вода, но заставить себя встать я не могу. Я и без подсказок Мейкона знаю, что эта связь — ошибка, но есть в Каллуме Эймсе что-то такое, перед чем сложно устоять. Мы проводим время вместе уже в третий раз за неделю, а я редко вижу кого-то суммарно больше трех раз вообще.

Он хорош в прелюдии. Это меня и подкупает каждый раз. Заставляет желать его так, чтобы мы оба потом

Вот зачем я это делаю. Потому что все это закончится, и однажды я посмотрю на него и вспомню все, что мы вытворяли в этой постели.

— Что это значит? — спрашивает он.

Я бросаю на него взгляд, а затем прослеживаю за его глазами — к скобкам, нарисованным на стене возле двери.

Я затягиваюсь снова.

— Сначала реши то, что в скобках, — бросаю я ему.

Я жду, пока он снова спросит, что это значит — помимо простого математического правила. Которое я проигнорирую, потому что не его ума дело.

Но он не спрашивает.Хороший мальчик.

— Мне пора идти. — Он садится, наконец сообразив. Сдергивая простыню и сдвигаясь к краю кровати, он подбирает джинсы. — Пока я не столкнулся на лестнице с твоей сестрой — до того, как столкнуться с ней в школе.

— В сентябре тебя здесь уже не будет.

Он резко дергает головой, его глаза сужаются от злости.

А затем он бросается на меня и выхватывает мою сигарету.

— И правильно сделаю, потому что от тебя, блять, смердит.

Я поднимаюсь, перехватываю его за запястье, другой рукой вцепляюсь в горло и валю обратно на кровать. В его синих глазах вспыхивает улыбка; мы начинаем возиться, и я пытаюсь отнять свою сигарету, пока он ловко уворачивается.

— Так и пожар устроить можно, — замечает он.

Я добираюсь до сигареты, вырывая ее из его пальцев.

— Пожар в этой постели был бы не первым.

Я падаю на бок, снова натягивая простыню до бедер.

Заметив, что он так и сидит на своей половине, даже не собираясь одеваться, я бросаю на него взгляд.

— Что?

И зачем только спрашиваю? Сейчас опять начнется какая-нибудь херня, но его челюсть напряжена, а во взгляде читается ровно то же самое выражение, что и в тот день, когда его отец швырнул ему мяч прямо в лицо.

— Я не хочу слышать о других людях, с которыми ты спишь, — говорит он, избегая смотреть мне в глаза. — Понял?

Я вообще ни слова не говорил о других людях, лишь намекнул, что в этой постели случается исключительно огонь. Иди поной в другом месте, Господи.

Зажав сигарету между губами, я затягиваюсь.

Но уже через секунду он оказывается сверху, впечатывая предплечье мне в горло и глядя на меня сверху вниз с видом хозяина поместья.

Его вес пережимает мне дыхание, вдохнуть полной грудью не получается.

— Ты понял? — снова цедит он. — Я не хочу об этом слышать.

Кем он себя, блять, возомнил?

Прижигаю последние угольки сигареты прямо о его грудь, я слышу его глухое рычание — в тот же момент я переворачиваю его и впечатываю спиной в матрас.

Он скалит зубы, пытаясь оттолкнуть меня, пока я перехватываю его запястья.

— Ты здесь не принц, богатый мальчик, — говорю я ему, глядя на маленький розовый ожог, изуродовавший его идеальную кожу. — Здесь я говорю и делаю всё, что, блять, захочу.

Раздает мне приказы так, будто мы чертова пара? Он что, влюбляется, что ли?

— И ты думаешь, это делает тебя свободным? — парирует он. — Ага, вижу. До чего же ты счастлив.

— Пошел ты.

Я перехватываю его запястья и впечатываю их в матрас по обе стороны от головы.

— А что, если я начну тебе платить, а? — выплевывает он. — Ты ведь будешь говорить и делать все, что я, блять, захочу, верно?

— И во сколько ты меня оцениваешь? — издеваюсь я.

Сколько он готов выложить за потрахушки? Я не против повозиться с ним и бесплатно, но если ему так приспичило завладеть моей задницей на какое-то время, эту идею можно и обмозговать. Правда, ему это влетит в копеечку.

Его лицо смягчается, губы начинают подрагивать.

— Я заплачу тебе сколько угодно, — шепчет он.

Он перестает сопротивляться, а я смотрю в его невероятные глаза, наблюдая, как в них блестят слезы.

Совсем как вода в бассейне возле его дома.

Он продолжает:

— Только если ты, блять, заткнешься насчет других людей в этой постели. Особенно баб.

С чего вдруг?

Почему именно бабы?

Он что, ненавидит их? У него что, вендетта против них или какая-то подобная херня?

Он приподнимается, и я соскальзываю с него, пока он садится.

— Я просто хочу хоть одно место, где мне не придется оглядываться по сторонам, Даллас.

Какого черта это вообще значит?

С какой стати ему оглядываться?

И тут до меня доходит. Мне нравится то, чего он мне дать не сможет никогда. Их вкус, их грудь, их миленькие короткие юбочки и сексуальные бедра... И он думает — прямо как со своим чертовым папашей, — что никогда не дотянет до нужной планки.

Я сглатываю неприятный привкус во рту, потому что... ладно, пожалуй, я его понимаю.

Мои старшие братья были слишком заняты работой или заботой о младших, чтобы ждать от меня чего-то, кроме помощи по хозяйству и оплаты счетов, но я их не виню. Мы все выживали как могли.

Для родителей я был просто ошибкой. Началом конца.

— Забудь, — выдыхает он, звуча так, будто выдохся окончательно. — Мне пора.

Он слезает с кровати, натягивает джинсы и подбирает с пола рубашку.

Я срываюсь с места раньше, чем успеваю сообразить, зачем. Взлетев с кровати, я настигаю его у самой двери моей спальни и с размаху захлопываю ее, преграждая путь. Он замирает, а я смотрю на его затылок, чувствуя, как жар от его кожи доходит до моей груди.

Я-то как раз знаю, каково это — чувствовать себя чужим в любом доме.

Не то чтобы меня били, но мне никогда не было здесь по-настоящему хорошо — разве что когда я напивался или трахался.

Я опускаю лоб ему на затылок. Я знаю, каково это —

— Каждый день, — говорит он тихим голосом, — я флиртую и провожу каждую свободную минуту так, будто только и мечтаю затащить в постель какую-нибудь девчонку, чтобы все думали, будто я тот, кем на самом деле не являюсь. — Он делает дрожащий вдох. — Мать бы не хотела, чтобы я стал похож на него, но по крайней мере отец все еще здесь, и я завидую ему, потому что он может творить, что хочет, и не чувствовать себя дерьмом. А я чувствую себя дерьмом постоянно.

Да уж...

— Кроме как здесь, — шепчет он. — Или в твоей машине, в моей машине, в твоем душе, в моей комнате...

Я не позволяю ему увидеть мою улыбку, пока он тихонько смеется, но обвиваю рукой его талию и прижимаю к себе.

Выдернув его футболку у него из рук, я бросаю ее на пол и разворачиваю его к себе, хватая за горло и покрывая поцелуями его шею.

Он выдыхает, расслабляясь в моих руках.

Я толкаю его назад на кровать и ложусь сверху, запуская пальцы в волосы и целуя его плечи, спускаясь ниже вдоль позвоночника.

Я вдыхаю его запах — последний шлейф его парфюма заставляет все внутри меня гудеть. Я никогда ему об этом не говорил, но от запаха его тела на моих простынях у меня неизменно встает.

Другой рукой я оглаживаю его спину.

— Наверное, к лучшему, что ты был таким маленьким, когда она умерла, — говорю я ему. — Жаль, что я все это помню.

Я бы не ненавидел мысли о матери так сильно, если бы в памяти почти ничего не осталось. Горло сдавливает тяжелый ком.

Приоткрыв рот, я медлю буквально секунду.

— В тот день я был дома. — Я кладу голову ему на спину, снова водя пальцем по коже. — Один.

Он лежит неподвижно — наверное, просто боится шевельнуться. Мы редко разговариваем, когда оказываемся в постели.

— Я слышал, как она плачет. — Я черчу пальцем линию вдоль его лопатки, вспоминая это так отчетливо, будто все было вчера. — Я начал подниматься по лестнице, увидел ее закрытую дверь и просто остановился, — хриплю я. — Я всегда ее боялся. Я понятия не имел, что с ней делать, как себя вести... Всю эмоциональную сторону я оставлял на отца, Мейкона и Арми. — Я облизываю пересохшие губы и закрываю глаза. — Я хотел, чтобы она это сделала.

Понятия не имею, почему голос вдруг стал таким тяжелым и в горле защипало. Я никогда по ней не плакал.

— Я просто хотел, чтобы все это наконец закончилось, — признаюсь я. — Она ведь толком не жила, но и умирать почему-то не собиралась.

После меня она родила еще двоих, и они были для нее такой же ошибкой, как и я.

Конечно, она никогда этого не говорила, и жестокой она не была, но мы все равно это чувствовали. Мейкон, Арми и Айрон были ее опорой. Ее скалами.

Я знал ее только с худшей стороны.

— Я увидел закрытую дверь и все понял, — я вожу пальцами по его руке, с улыбкой наблюдая, как по коже бегут мурашки, и быстро смахиваю слезу. — Даже не знаю, откуда. Раньше ее дверь тоже закрывали, но на этот раз я просто знал.

И я позволил ей это сделать. Не остановил. Можно сколько угодно утешать себя мыслью, что это было актом милосердия. Она и так слишком долго мучилась, а от стресса мой отец умер всего за два месяца до этого. Если бы Мейкону пришлось вытягивать с того света еще и ее в придачу к нам всем, он бы просто сгорел.

— Но если она действительно хотела умереть, стала бы она плакать? — спрашиваю я.

Может, она хотела, чтобы я ее услышал.

Или, может, она знала, что мне все равно, и именно поэтому выждала день, когда я остался дома один.

— Я просто сел на ступеньки, — шепчу я, — и просидел там, пока не вернулись братья, и я часто думаю об этом. Что было бы, если бы я зашел к ней? — Я утыкаюсь носом в его кожу, едва касаясь ее губами. — Она бы не изменилась, но, может, изменился бы я.

Может, во мне наконец проснулось бы грёбаное сердце.

Я расслабляюсь, ложась на его спину, и скольжу рукой вверх-вниз, разминая талию, а затем шею.

Я никогда не признавался братьям, что догадывался, чем она там занимается.

Наверное, совесть у меня все-таки есть, потому что мысль о том, что они бы больше никогда не посмотрели на меня прежними глазами, до жути меня пугает.

Каллум — единственный, кому я об этом рассказал. И даже какая-нибудь девица с шикарной грудью, длинными ногами и в короткой юбке не заставила бы меня откровенничать. Зато теперь он наверняка захочет пообниматься после всего.

Я слегка прикусываю его кожу зубами, чуть оттягивая ее, пока он шумно не втягивает воздух.

Сдавленно застонав, он потягивается подо мной, шарит рукой по прикроватной тумбочке в изголовье кровати, нащупывает мой телефон и проверяет время.

— Айрону скоро понадобится его кровать, — бросает он.

Уже светает, а мой брат вчера был так добр, что рухнул спать на диване. Делить комнату на двоих обычно не проблема — если только в ней не ночует женщина.

Хотя женщин у меня не было уже около месяца. Каллум оказался куда более зависимой привычкой, чем я мог себе представить.

Я прохожусь языком вдоль его позвоночника и снова легонько кусаю кожу.

Он вздрагивает и заливается смехом.

— Ты что творишь?

Я провожу пальцем по бугорку мышцы возле позвоночника.

— Я и не знал, что такие мышцы вообще существуют.

Я касаюсь большим пальцем другой стороны, нащупывая ее там же.

Я сам в неплохой форме, но у него-то наверняка личные тренеры и штатный повар. Жировой прослойки на нем практически не осталось.

Приподнявшись, я припадаю губами к его шее, оставляя влажные поцелуи и посасывания.

Он шумно выдыхает, а мне чертовски нравится, что он в такой великолепной форме. Его

— Но кожа у тебя мягкая, — замечаю я.

С виду он кажется высеченным из камня, но на ощупь — гладкий, как бархат.

— Но ведь не мягче, чем женская кожа, верно?

Я снова кусаю его.

— Мы же вроде договорились не заводить эту тему.

Он резко переворачивается подо мной, и я нависаю над ним, опираясь на руки.

— Наверное, это уже не важно, — он смотрит на меня снизу вверх. — Я знаю, что ты можешь говорить или делать что угодно, но через пять лет я все равно буду по ночам прокрадываться сюда, если ты мне позволишь.

Пять лет...

Господи. Да через пять лет я могу уже сыграть в ящик. Кто знает.

Но перед глазами, как вспышка наводнения, проносится мое будущее. Бесконечный парад случайных связей, лица людей, которых я даже не вспомню, и он — вылезающий из своего дорогого автомобиля, чертовски сексуальный в идеальном костюме.

К тому времени я уже не буду для него достаточно хорош. Он найдет парней смазливее, богаче и готовых по первому щелчку исполнять любые капризы, а мы будем лишь изредка встречаться взглядами, вспоминая то лето, когда мы были молоды.

Но я с трудом подавляю гримасу недовольства, потому что это будущее мне не нравится. Я не хочу, чтобы он переставал меня хотеть.

Что я вообще делаю?

Я слезаю с него и подбираю джинсы.

— Я отвезу тебя к твоей машине.

Мы одеваемся, спускаемся по лестнице, и я распахиваю входную дверь, позволяя ему выскользнуть наружу до того, как Айрон проснется на диване. Будто тот не догадывается, кто ночевал у меня наверху — просто Каллум предпочитает не попадаться на глаза моей семье, особенно при дневном свете.

Из гаража доносится визг мейконовских пил. Понятия не имею, встал ли он ни свет ни заря или вообще не ложился, но в любом случае настроение у него сейчас явно нерабочее, так что допрашивать его я не стану. Просто возьму пикап.

Мы забираемся в кабину, проворачиваю ключ и завожу мотор. Срываюсь с места прежде, чем он успевает выскочить на дорогу и начать качать права.

Чем ближе к Сент-Кармен, тем ниже и темнее свинцовые тучи над дорогой — сегодня нас ждет знатная гроза.

Погода испортилась окончательно, делать в такую слякоть все равно нечего, а сна ни в одном глазу. Раньше в такие дни я бы просто нажрался с утра пораньше, но сейчас даже этого не хочется.

Может, пойти лечь на пустой пляж прямо под дождь? Я кошусь на Каллума, приоткрывая рот, чтобы предложить ему...

Но тут же захлопываю его обратно.

— Мои предки на эти выходные уезжают из города, — говорит он рядом. — Я приеду сюда на вечеринку у маяка.

Я киваю.

— Почему бы тебе не прогнать нас из Залива и не поехать ко мне домой? — дразнит он.

В груди становится удивительно легко — легкие будто наполняются воздухом и парят где-то под ребрами, и сдержать это просто невозможно. На губах сама собой расползается ухмылка, и я встречаюсь с ним взглядом.

Вот за это я и держу его на крючке уже целый месяц. Он умеет играть.

Воспоминания о том, как я отсосал ему в кресле его отца посреди кабинета, будет греть меня всю оставшуюся неделю. Черт, с ним весело.

Стоит нам пересечь железнодорожные пути, как мы оказываемся у парковки визит-центра. Он вытаскивает из подстаканника телефон и бросает на меня взгляд. Сейчас был бы тот самый момент, когда обычная девчонка подалась бы вперед для прощального поцелуя — хотя сам я первыми никогда не лезу.

Каллум просто сидит на месте, а на губах играет легкая улыбка: наступает тот момент, когда мы снова превращаемся в двух пацанов, которые не кувыркались всю ночь напролет.

— Еще увидимся, — бросает он, толкая дверь.

— Увидимся.

Я провожаю его взглядом сквозь лобовое стекло: дождь уже вовсю барабанит по его рубашке и волосам, пока он направляется к своему матово-черному «М3», за руль которого он меня сажать наотрез отказывается. И ладно. Смотрится за рулем он неплохо — по крайней мере те два раза, что я оказывался на пассажирском.

Но когда он почти доходит до машины, из припаркованного сзади автомобиля кто-то вылезает. Кажется, мы с Каллумом одновременно осознаем: его отец все это время сидел в засаде и только что наблюдал, как я подвожу его сынка.

— Блять, — цежу я сквозь зубы.

Гарретт Эймс в бежевых чиносах и кремовом свитере на молнии — вылитый игрок в гольф. Он уверенно направляется к сыну, а Каллум инстинктивно пятится на пару шагов назад. Через стекло я вижу, как Гарретт начинает отчитывать его, активно жестикулируя и нависая над ним.

Каллум бросает на меня быстрый взгляд, а я резко выпрямляюсь, хватаясь за ручку двери. Каллум качает головой, приказывая мне не рыпаться.

Но я не могу просто уехать. Особой честью я никогда не отличался, но свалить сейчас по-тихому, как последняя крыса, было бы совсем уж мерзко.

Спор разгорается сильнее, и я опускаю стекло.

— Я просто тусил и вырубился у них! — кричит Каллум. — Господи!

Рука Эймса со свистом рассекает воздух, отвешивая сыну пощечину, а затем он вцепляется ему в воротник и с размаху впечатывает спиной в кузов машины.

Я сцепляю зубы до боли, пальцы судорожно впиваются в ручку.

— Черт побери, — вырывается у меня.

Это не мое дело.

Это, мать его, вообще не мое дело.

Гарретт продолжает поливать его дерьмом, тыча пальцем в лицо и чуть ли не брызжа слюной. С такого расстояния слов не разобрать, но и так очевидно, что он просто морально уничтожает собственного пацана.

А затем... он хватает сына за пах. Каллум жмурится от боли, пронизывающей его насквозь.

— Ублюдок, — рычу я.

Вылетев из кабины, я срываюсь с места.

С размаху оттолкнув его папашу в сторону, я встаю между ними.

— Руки прочь, — цежу я.

Гарретт выпрямляется во весь рост, сверля меня взглядом, пока по лицу хлещут струи дождя.

В драку он,

К сожалению, в отличие от него, тормозов у меня нет. Мейкон узнает об этом, и тогда нам точно светит потеря пары крупных клиентов.

— Садись в свой сраный пикап, — бросает мне Гарретт. — Я не собираюсь оплачивать счета за то, ради чего ты к нему притащился.

Я делаю шаг к нему, но Каллум оказывается быстрее, перехватывая меня за руку.

— Даллас, не надо.

Он смотрит на меня в упор: наши носы разделяют считанные дюймы, а его ладонь упирается мне в грудь. Во взгляде читается одна лишь мольба.

Гарретт грубо толкает сына в сторону машины.

— Держись от него подальше, — рявкает он мне.

Направляясь к своему «Мерседесу», Каллум тихо бросает через плечо:

— Все в порядке, — беззвучно шевелит губами он. — Я с ним справлюсь.

Но глядя на то, как он бредет к своей тачке, собираясь покорно плестись следом за этим ублюдком, мне хочется лишь одного — затащить его обратно в свой пикап.

Он открывает дверь, бросая на меня прощальный взгляд.

— Скоро увидимся.

В его голосе звучит такая уверенность — будто он пытается заверить меня, что вся эта сцена ничего не меняет.

И пока я смотрю, как он уезжает следом за отцом, в груди неожиданно вспыхивает глухая, колющая боль.

Я не хочу этого чувствовать.

Со мной такого никогда не бывает.

Мне это не нужно.

Оно того не стоит. Мы же не собирались влюбляться друг в друга. Или оставаться вместе навсегда. Рано или поздно он найдет кого-то другого.

Рано или поздно он вообще уедет в колледж.

Может, мне тоже смыться из города? Мы ведь просто баловались.

Зря я вообще рассказал ему про мать. Он —Святоша, а Гарретт Эймс не потерпит даже намека на то, что между нами что-то есть.

Пропустив пальцы сквозь мокрые от дождя волосы, я забираюсь обратно в пикап — в кабине до сих пор отчетливо пахнет им.

Откинувшись на спинку сиденья, я закрываю глаза руками, сглатывая застрявший в горле ком.

Вытащив телефон, я пролистываю контакты и удаляю номер Каллума.

Глаза начинают жечь, я до крови прикусываю щеку изнутри, чтобы окончательно не сорваться.

Швырнув телефон на сиденье, я с хрустом втыкаю передачу и жму на газ — шины с визгом срываются с места, а я несусь обратно в Залив так быстро, как только может ехать эта развалюха.

Глава 12

Даллас

Я, пожалуй, подрочу.

Я знаю, где находится «Комната Вулфа», и примерно представляю себе большинство ее членов, но понятия не имею, чего именно ожидать. Моя сексуальная жизнь была довольно разнообразной, но каково это — когда у тебя кучу денег? Когда тебе настолько скучно, что приходится выдумывать всякие извращения, лишь бы возбудиться? Мне не хочется стоять там со стояком, как у малолетки, через две минуты после входа.

Там наверняка будет бондаж. Скорее всего — вуайеризм. И уж точно — свингерство.

А может, я вообще не возбужусь. Разве может секс быть хорошим без прелюдии и соблазнения?

Я прислоняюсь спиной к кафельной стене душа, позволяя воде стекать по голове, носу и рту. Школьная раздевалка пуста, а ехать домой и пытаться расслабиться там не было никакого смысла. Разобравшись с планами на понедельник, я потренировался в качалке и решил привести себя в порядок прямо здесь.

Каллум был неправ насчет Сенеки. Тот не путался со всеми подряд. Он считал, что секс — это такая же физиологическая потребность, как еда, требующая умеренности и контроля.

То, что в конечном итоге познается лишь в интимности брака.

Наши желания не должны нами управлять, и все в таком духе...

И хотя сам я никогда не стремился к подобной дисциплине, смысл я улавливаю. Я невольно вспоминаю то, что Каллум сказал в моей спальне много лет назад:Я чувствую себя дерьмом постоянно.

Нравится нам это или нет, но мы нуждаемся в границах и правилах, и как вообще может хоть что-то иметь значение там, где царит сплошное излишество, вроде «Комнаты Вулфа»? Они занимаются этим потому, что любят, или потому, что уже не могут остановиться?

Я знаю лишь то, что хочу узнать то, что знает Каллум. Начинаю подозревать, что на Нерона он вообще ни капли не похож.

Сдернув с крючка полотенце, я выключаю воду, быстро растираю тело и оборачиваю ткань вокруг бедер. Отодвинув шторку, возвращаюсь к шкафчикам, беру с полки еще одно полотенце и тщательно вытираю голову.

Мне совсем не хотелось надевать сегодня костюм, притворяясь, будто я свой среди этих людей, прекрасно зная, кем они меня считают. Но потом я подумал, что меня просто не пустят внутрь в неподобающем виде, так что пришлось попросить Арасели закинуть сюда мой костюм заранее. Крисджен была на совещании, Айрон куда-то испарился — да и за что мы вообще платим этой Арасели?

Подходя к своему ряду, я замечаю у прохода длинные ноги в джинсах. Сдернув полотенце с головы, я утыкаюсь взглядом в старшего брата.

Мейкон ждет меня, скрестив руки на груди; я быстро озираюсь по сторонам, но никого больше не вижу.

Кажется, за всю жизнь он ступал на порог этой школы ровно два раза. Первый — когда пришел к какому-то учителю напомнить, что большинство священников, скорее всего, геи, и что им стоит отвязаться от нашей сестры-лесбиянки, а второй...

А второй раз — на ее выпускной.

Сент-Кармен для него — как другая планета.

Подойдя к шкафчику, я распахиваю дверцу.

— Я ждал Айрона.

Он должен был ввести меня в курс дела: что делать и куда бежать, если придется удирать в полночь. В идеале я хотел просто бросить у Фокс-Хилл тачку, но тогда бы они увидели, как он ее подгоняет.

Впрочем, вряд ли это станет проблемой. Я твердо намерен сделать вечер настолько увлекательным, чтобы Каллум и не думал заканчивать его раньше времени.

Мейкон кивает.

— Что это значит?

Он тут неподалеку...

Но мой старший брат лишь лениво кивает, а уголки его губ трогает едва заметная улыбка.

— Где твои ботинки?

Я вытаскиваю их из шкафчика и протягиваю ему. Он молча забирает один, разворачивается и садится на скамью спиной ко мне. Я принимаюсь одеваться, то и дело бросая косые взгляды через его плечо.

Достав маленький складной нож с узким лезвием, он аккуратно срезает часть рифления на подошве, чтобы спрятать в протектор тонкое лезвие.

Натянув черные брюки, я застегиваю их, а он поворачивается и возвращает мне ботинок.

— Если там будут металлоискатели, они подумают, что это стальной стакан в носке.

Не знаю, сомневается ли он в том, что я справлюсь сам, но черт возьми, как же приятно побыть с ним вдвоем без привычного ора и нравоучений.

— Не переживай за меня, — бросаю я больше для успокоения.

С Каллумом Эймсом я справлюсь.

Накинув рубашку, я застегиваю пуговицы.

— О, поводов для переживаний у меня хватает, — отзывается он. — Мы сегодня тоже погуляем на славу.

ПокаСвятошибудут заняты в «Комнате Вулфа», я прослежу, чтобы они оттуда не вылезали, пока моя семья делает свой ход и прячет выпивку по тайникам.

Я набрасываю на воротник черный галстук в серебристую полоску, но Мейкон поднимается и завязывает его за меня сам.

Я сужаю глаза. Никто и никогда в жизни не завязывал мне галстуки — хотя уверен, в детстве отец помогал ему с его собственными.

— Эти люди опасны. — Он смотрит мне прямо в воротник. — Я бы сказал тебе не соваться туда, но тогда ты точно полезешь на рожон.

Я невольно улыбаюсь. Общего у нас мало, но меня он знает как облупленного.

Тяжелый ком подкатывает к горлу, он по-прежнему избегает моего взгляда.

— Когда ты молод, — произносит он, — тебе кажется, что все чувства умножены на сто.

Он делает паузу, словно ему не хватает воздуха.

— Голова идет кругом, кажется, что ты в тюрьме. Но это не так.

Он поправляет галстук и поднимает на меня глаза.

— Любую проблему можно решить, — продолжает он. — Завтра будет новый день. Не одна беда, так другая.

Черты его лица смягчаются.

— Ты справишься. Семья поможет.

Я моргаю, не зная, что ответить.

Он никогда со мной так не разговаривал. Да и вообще мало с кем говорит, разве что с Крисджен. Но сегодня это звучит одновременно и как совет, и как извинение.

Гнев клокочет во мне, но когда-то то же самое чувство переполняло и его.

И его отчаяние.

Как бы сильно я ни боялся встречаться с ним взглядом или думал, что никогда не стану для него ровней, он ведь не бросил нас, верно?

Мог бы. Любой бы его понял. Поднять пятерых детей — задача почти невыполнимая, но мы справились.

По крайней мере, пока справляемся.

Я заправляю рубашку, застегиваю брюки и ремень.

— Это даст нам время, — констатирует он. — Но в конце концов нам понадобится рычаг давления. Компромат.

— Я работаю над этим.

Я делаю глубокий вдох, признаюсь себе, что мне страшно оказаться в той комнате без окон и телефона. И все же предупреждаю его:

— Будь сегодня осторожнее.

Он хмыкает и отступает назад.

— Я нарушал комендантский час, когда ты еще пешком под стол ходил, — шутит он. — Не переживай за меня.

— Хочешь сказать, когда-то ты был весельчаком?

Его глаза расширяются.

— Да пошел ты.

Но он улыбается, и я отвечаю ему тем же.

Он уходит, а я заканчиваю сборы: натягиваю носки и туфли, чищу зубы, укладываю волосы и надеваю пиджак.

К десяти часам я снимаю телефон с зарядки в классе, колеблясь, стоит ли его оставлять. В «Комнату Вулфа» с ним нельзя, а уйти придется так быстро, что забрать его я могу не успеть.

Беззвучный режим, во внутренний карман — телефон, в другой — зажим для денег.

Выходя на улицу, вижу черный автомобиль, припаркованный на пустой стоянке перед школой. Ветер шумит в пальмах, испарина остывает на коже.

Открываю дверь, забираюсь внутрь и сажусь напротив Каллума. Ставлю перед собой задачу не расслабляться при виде пустующих задних сидений. Был уверен, что он притащит своих дружков-придурков присоединиться к травле.

В конце концов, он наверняка считает, что я заслужил хорошую трепку.

— Прошу прощения, водитель тебя не заметил, — произносит Каллум.

Дверь мне все равно никто бы не открыл.

— Я прекрасно понимаю, кто я для тебя.

Я сажусь, расставив ноги шире, чем он, и кладу руку на дверцу.

— Не стоит делать вид, особенно сегодня.

Это не свидание, и я здесь не гость.

Я — его развлечение.

Водитель трогается с места. Каллум берет пригоршню льда из выдвижного отсека в сиденье у ног и бросает кубики в стакан. Наливает «Блукоут».

Я смотрю в окно.

— И как все устроено?

— Сам увидишь.

Я поворачиваюсь к нему, наблюдая, как он прикладывается к бокалу. Он одет так же, как я: в черный костюм и черную рубашку, но поверх надета жилетка в тон галстуку. Серебряные часы сверкают в свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь стекло, и я ни капли не удивлюсь, узнав, что они стоят больше моей годовой зарплаты.

— Я могу уйти, когда захочу? — настаиваю я.

— Разумеется. — Его тон легок и спокоен. — Другой вопрос, удастся ли тебе уйти.

Мой план прост: позволить ему поиграть у меня в голове, но показать, что я знаю гораздо больше, чем он думает. Если он решит, что у меня есть тузы в рукаве, я буду ему интересен — возможно, позовет еще разок. Мне нужны любые возможности добыть всё, что может пригодиться Мейкону.

Хотя у самого Каллума, вне всяких сомнений, свои планы.

— Я должен буду в этом участвовать? — спрашиваю я.

Его взгляд тускнеет, он отворачивается к окну.

— Не в первой

— В первой комнате?

Она называется «Комната Вулфа». Наверное, мне стоило догадаться, что всё окажется куда изысканнее.

— Когда ты попадаешь в Логово... — Он слегка хмурится. — Там всё гораздо жестче.

Он избегает моего взгляда, лицо принимает такой вид, будто в его голове проигрывается какое-то воспоминание.

Я изучаю его.

— Тебе не понравилось?

Он подносит стакан к губам.

— Я никогда не был в Логове.

Тогда откуда он знает?

Мне хочется задать ему другие вопросы. Хочется узнать, сколько раз он бывал в «Комнате Вулфа» и что там вытворял, но тут я вспоминаю, что мне плевать.

Он сует стакан в подстаканник и принимается смешивать другой.

Пока я могу уйти в любой момент и сам решать, кого и когда касаться, все должно быть просто. Я не особо надеюсь, что этиСвятошиспособны меня шокировать, но был бы не против удивиться.

Вспомнив еще об одном вопросе, я поворачиваюсь к нему.

— Там есть стоп-слова?

Он наливает «Бельведер».

— В «Комнате Вулфа» не нужно фантазировать о динамике власти, потому что ты и так в ней находишься, — объясняет он. — Нет значит нет.

Но...

— Но поможет ли это, — добавляю я, — если они не послушают? Другой вопрос, верно?

Каллум ничего не отвечает, но я вижу, как напрягается его челюсть, когда он закрывает бутылку.

Меня не убедить, что каждый, кто переступал порог этого места, уходил с мыслью, будто его хотя бы в малой степени не принуждали. Разве не было ночей, когда все выходило из-под контроля? Когда кто-то шел на это просто потому, что чувствовал себя слишком могущественным и богатым, чтобы понести хоть какое-то наказание?

Разве он сам не затаскивал мою сестру в это чертово заведение?

Я гад, и всегда им буду, но я не жестокий человек и не преступник. Ничто не сравнится с моментом, когда они действительно этого хотят.

Впрочем, с ним было особенно хорошо.

Откинувшись назад, он протягивает мне стакан.

— Водка, верно?

Я забираю стакан, опускаю стекло и выливаю ее на асфальт. Бросаю стакан в подстаканник и поднимаю стекло обратно.

— Ой, да брось, — дразнит он. — Тебе никогда не нужны были уговоры.

Но подсыпать мне какую-нибудь дрянь, чтобы затащить в ту комнату в беспомощном состоянии — пожалуй, именно такие уговоры ему и нужны.

Я не стану пить эту хрень, если только бутылку не откроют у меня на глазах.

Мы въезжаем на холмы, от крутого подъема меня вжимает в спинку сиденья. Салон наполняет тишина, тело гудит от осознания того, как близко он находится.

Просто адреналин.

Предвкушение возможной опасности грядущей ночи.

Но я не могу отвести от него глаз.

Скользя взглядом по его ногам вверх, к талии и груди, мне плевать, видит ли он, как я пялюсь. Я буду смотреть на все, на что захочу.

Его костюм сидит безупречно, облегая тело в нужных местах, и хоть я не опускаю взгляд ниже шеи, я понимаю, что он все заметил, потому что его грудь на мгновение замирает.

До чего же он теперь сдержанный. Совсем не такой, каким был раньше.

Машина переезжает люк, наши колени соприкасаются, и пах мгновенно наливается кровью.

— Мне можно трогать мужчин? — спрашиваю я, наконец поднимая глаза.

Его голос едва слышен.

— Да.

Хорошо. Я слышал об этих клубах в Майами, но большинство из них рассчитаны на гетеросексуалов или лесбиянок.

— Ты же понимаешь, что я пришел сюда не ради дешевого азарта? — говорю я скорее риторически.

Меня не интересует игра в кошки-мышки с попытками доказать, что я смогу улизнуть после полуночи. Дело совсем в другом.

Он моргает, показывая, что понял.

— Знаю. Добровольно в мою компанию ты бы не сунулся.

— Напротив, — возражаю я. — Мне хочется узнать, каково это — быть тобой.

Я криво улыбаюсь, глядя в окно на проплывающие мимо деревья и дома и периодически встречаясь с ним взглядом.

— Ты ближе всего к римскому императору из всех, кого я знаю.

Его брови взлетают к самым волосам, и я знаю, что он мне не верит. Он, конечно, не настолько богат и могуществен, но...

— Когда я впервые прочитал об античной оргии, — объясняю я, — у меня жутко встал.

Я облизываю губы, вспоминая образ, который вырисовывался в моем воображении.

— Все эти ощущения. Всё, на что можно смотреть. Танцоры в масках, завернутые в полупрозрачные ткани. Женщины, поклоняющиеся друг другу. Члены твердые, как мечи, влажные от масла, и их ласкают долго и медленно.

Я смотрю прямо на него, сидящего напротив, и оживляю в памяти фантазию о том, как увижу то, чего действительно желал.

— Пригнуть его к постели, — продолжаю я, — и войти до отказа, резко и страшно глубоко, потому что он сводит меня с ума, и все, что нам остается — это держаться друг за друга.

Опустив взгляд, я замечаю, что его отличные черные брюки подозрительно и прекрасно натянулись бугром.

Я ухмыляюсь, пока мы подъезжаем к загородному клубу; тело Каллума напряжено до предела, а кончики пальцев впиваются в бедра.

Водитель выходит из машины, обходит ее и распахивает нашу дверь.

Я сижу на месте, ожидая своего проводника, но вид у него такой, будто он хочет что-то сказать.

Каллум выпрямляется, едва дыша, и я уже готов ко всему.

Но он лишь бросает мне:

— Внутри нельзя курить.

Он выходит из машины.

Я выдаю короткий смешок. Черт, я совсем забыл про сигареты. Пачка была бы сегодня очень кстати.

Я иду следом за ним — из машины, к неприметной коричневой двери в хозяйственной пристройке на задворках участка, над которой тускло горит единственный фонарь.

Когда я закрываю за нами дверь, нас мгновенно поглощает полумрак. Запах цемента и сырой земли мгновенно переносит меня в тот раз, когда мы были здесь в последний раз.

Мы оба ушли отсюда в крови, но на ногах остался только я.

Каллум откидывает крышку панели и

— Мистер Эймс. — Она широко распахивает дверь, приглашая нас войти. — Могу я что-нибудь у вас взять?

Он выкладывает телефон, и я колеблюсь, пока он не бросает на меня взгляд через плечо.

Достаю свой и бросаю на поднос рядом с его мобильником. Я смотрю, как она складывает их в пакетик и убирает в деревянную ячейку с надписью «Эймс».

К нам подходит другая девушка с подносом. На серебряном блюде лежит целая коллекция презервативов — на выбор, разных текстур и цветов. Лубриканта нет?

— Это подношение? — спрашивает первая девушка у Каллума, кивая на меня.

Он кивает, и я выпрямляюсь, когда она делает шаг ко мне.

— Вы можете делать только то, что хотите, и уйти, когда будете готовы. Вы можете...

— Я сам прослежу, чтобы он соблюдал правила, — прерывает ее трескотню Каллум.

Жаль, а я ведь хотел получить полные впечатления.

Он первым направляется к двери, а я оглядываю комнату. Замечаю столик с четырьмя стульями, стену с ячейками и холодильник с прохладительными напитками. Наверное, гостям хочется пить, когда они отсюда выходят.

Здесь висят мониторы, транслирующие периметр у входа, а над буфетом красуется целая стена с масками. В основном карнавальными, но есть и пара штук в стиле хоррор.

— Мне надеть одну? — спрашиваю я Каллума. — Кому-то из них может не понравиться смотреть в глаза учителю своего ребенка на школьном собрании через месяц-другой.

— Именно это им и понравится больше всего, — отвечает он.

Я усмехаюсь про себя, глядя ему в затылок. Он стал шустрее.

Возможно, сегодня мне даже понравится.

Он вытягивает с подноса два презерватива и бросает мне один через плечо. Я ловлю его.

— Всего один?

А если мне понадобится больше?

Но он лишь рычит:

— Надень.

— Но мне гораздо приятнее без него, — дразню я, понижая голос до шепота. — Ты же помнишь.

Честно говоря, он был единственным, с кем я позволял себе такое. Он был девственником, я всегда предохранялся, и сам не знаю, как так вышло. Во второй раз мне просто нужно было почувствовать его.

Стоило ли оно всех тех проблем, что он доставил моей семье?

Я до сих пор не уверен, что смогу ответить на этот вопрос.

Каллум поворачивает голову к мониторам, и я смотрю туда же: к неприметной коричневой двери как раз приближаются двое мужчин. Я прищуриваюсь, узнавая Джерома Уотсона, одного из давних заклятых врагов Мейкона. Второго я не знаю.

Каллум делает движение.

— Даю тебе фору, — бросает он мне. — Мне нужно проверить Софию.

Одна из девушек возвращает ему телефон.

Я снова перевожу взгляд на мониторы — двое мужчин уже входят в коридор.

— Осматривайся. — Каллум прижимает телефон к уху. — У тебя есть еще ровно девяносто восемь минут абсолютной безопасности.

До полуночи.

Дверь передо мной открывается, я переношу взгляд с мониторов на Каллума и вижу, как он отворачивается, продолжая говорить по телефону.

Экскурсия мне все равно была не нужна. Предпочитаю двигаться в своем темпе.

Комнату заливает лилово-синий свет, я шагаю внутрь, и мягкий ритм дип-хауса отзывается вибрацией в теле.

Все наваливается разом. Темнота клуба, черные стены и фиолетовые диваны...

Высокий потолок с дюжиной хрустальных люстр.

Небольшие компании людей, прячущиеся в нишах или собравшиеся за уединенными столиками.

Повернув голову, я вижу, что дверь в вестибюль для меня закрыта.

Грудь опускается, на секунду все становится тяжелее.

Какого черта я нервничаю? Я никогда не нервничаю.

Просто почему-то так хочется, чтобы Айрон был здесь. Раньше мне приходилось делить людей с кем-то, и на меня уже смотрели, но...

Я колеблюсь, наконец осознавая: за мной никогда еще не наблюдали незнакомцы.

Набрав в грудь воздуха, я поднимаю подбородок и шагаю в «Комнату Вулфа».Через десять минут здесь будет так же привычно, как и везде,говорю я себе.Я везде свой.

В центре зала раскинулись просторные зоны отдыха: то тут, то там жмутся друг к другу парочки, чьи руки скользят под столиками и под платьями. У правой стены на возвышениях застыли девушки — живое украшение, доступное, впрочем, лишь для глаз. На них из одежды только накладки на соски, блестки да хвосты. Проходя мимо столиков, где отдыхают другие женщины в мини-юбках, корсетах и туфлях на красной подошве, я начинаю улавливать разницу. Здесь элита Санкт-Кармена не только своя. Тех девушек, что выставили напоказ, привозят для разнообразия, их полуобнаженные, идеально сложенные тела пристегнуты ремнями к шестам.

Логично. Уверен, не все жены согласны на такие игры. Им нужен кто-то еще.

Плавные ритмы музыки проникают в голову, растекаются по телу, а я скольжу взглядом по самой безупречной коже, какую только доводилось видеть в жизни. Точеные талии, переходящие в манящие бедра и ягодицы, — и мне вдруг хочется не столько узнать, каково оно на ощупь, сколько просто смотреть, как они двигаются. Выставленная напоказ красота поражает воображение.

Во рту пересыхает, приходится сглотнуть, чтобы смочить горло.

Я бы с удовольствием побродил здесь не спеша, наблюдая часами.

В некоторых нишах плотно задернуты занавески — происходящее там требует полной приватности.

Другие распахнуты настежь: женщина раскинулась на столе, зажав голову какого-то мужика между ног, пока двое других просто смотрят.

Настоящий пир для глаз. Никакой бешенной борьбы или изнурительного секса, выматывающего еще до того, как все по-настоящему начнется. Легкие стоны то тут, то там, никакого визга. Девушки сидят на коленях у мужчин, никто никого не лапает грубо.

Прикосновения, смакование, неторопливость...

Ничего такого, чего я бы раньше не видел, но здесь всё в куда больших масштабах и собрались люди, которые точно знают, зачем они сюда пришли. Экономит время, полагаю. Обольщение бывает утомительным, когда хочется просто расслабиться.

В дальнем конце зала простирается круглая барная стойка, и я направляюсь к ней.

— У вас есть «Пальма»? — бросаю взгляд на бармена.

Он кивает и тут же суетится, доставая бутылку.

Не знаю, берут ли

— Не надо, — говорю я, забирая бутылку.

Он коротко кивает в знак приветствия и отходит, а я убираю руку в карман.

Повернувшись обратно к залу, я впитываю в себя этот калейдоскоп красок, музыки и улыбающихся лиц, и через мгновение замечаю возраст собравшихся. Есть пара парней помладше, но в основном мужики уже в возрасте. Состоявшиеся бизнесмены. Я стриг газоны у некоторых из них еще в старшей школе.

Я иду дальше, минуя диван, на котором девушка в усыпанном драгоценностями бюстгальтере и цепочке на животе принимает в себя сразу с двух концов.

Женщин в возрасте, впрочем, не видно. Сороковники, пожалуй, попадаются, но в основном здесь новые жены, молодые мамы, ну или недавние выпускницы, наконец вернувшиеся из колледжей.

В памяти всплывает Анна-Кэтрин.

Ей двадцать. Каллум не женат и вовсю развлекается в таких местах.

Я замедляю шаг, опуская глаза.Она ведь не бывала здесь?

Нет. Они бы...

Они бы ни за что не позволили запятнать юных, незамужних девчонок таким местом.

Да и потом, уверен, такое приберегли на десерт.

Я качаю головой.Нет. Гаррет Эймс не пустил бы ее сюда, да и мать у нее вполне адекватная. Она бы защитила дочь.

И все же от одной мысли о том, что члены одной семьи могут случайно столкнуться в таком месте, становится не по себе. То есть, я прекрасно слышу за стенами, как мои братья кувыркаются с девчонками, или как Лив зажигает с Клэй, но видеть это самому мне не хочется. Даже когда мы делим кого-то с Айроном, в центре внимания всегда девчонка. Если я не участвую, я не остаюсь в комнате.

Я могу посмотреть, как Рип трахает Тайсона, но только не своих. Это дико.

Интересно, Эймс тоже здесь трется, когда Каллум предается утехам?

Я прищуриваюсь, вспоминая слова Гаррета Эймса, сказанные мне перед отъездом из города:Пора позволить Каллуму проявить себя.

Я делаю глоток из бутылки, но вместо пива в желудке разливаются слова Каллума, сказанные мне в постели много лет назад:Ты мне нравишься...

Все это в прошлом, а отец Каллума — его собственные проблемы.

Хотя, если ему нужна помощь с тем, как правильно трахать женщин, я мог бы преподать ему еще пару уроков.

— Не поможешь? — стонет женский голос.

Подняв голову, я вижу, что стою прямо перед молодой девушкой с длинными светло-русыми волосами и челкой, спадающей на красную повязку на глазах. Она привязана запястьями к алюминиевому шесту над головой, на ней только стринги. Над губой блестит пот, влажные пряди прилипли к груди.

Оглядевшись, я замечаю, что почти все заняты своими делами, и лишь одна парочка бросает на нее мимолетный взгляд.

— Мой муж где-то здесь, — тяжело дышит она, — и у него пульт от вибратора.

Я опускаю взгляд и действительно замечаю в ее трусиках какое-то устройство, причем ткань вокруг него заметно темнее.

— Он не дает мне кончить. — Ее пухлые красные губы дрожат от сбитого дыхания. — Пальцами, членом, ртом — мне плевать.

Мои брови взлетают на лоб.

— Пожалуйста? — умоляет она.

— С чего это он не дает тебе кончить?

Она закусывает нижнюю губу и чуть морщится:

— Я позволила его боссу оттрахать мой рот.

Я оглядываюсь и наконец замечаю в одной из ниш компанию, которая пристально за нами наблюдает. Фигура в центре слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но внимание мы его определенно привлекли.

— И это стало последней каплей? — выплевываю я.

— Я позволяла ему часто. — Она слабо усмехается. — Он в этом хорош.

В воображении всплывает картинка: она в офисе мужа, юбка задрана выше пояса, а задница вольготно устроилась прямо на столе босса. У меня блять член дергается.

— Господи.

Ну, извиняться я не намерен. Он же здесь, развлекается, верно?

Святошей его не назовешь.

Оставив пиво на стойке, я снимаю пиджак и закатываю правый рукав. Поднимаю руку, прижимая ладонь чуть выше ее запястья, подаюсь вперед и запускаю пальцы под ее трусики.

Она судорожно втягивает воздух, на губах играет улыбка, но я держу ухо востро — на случай, если ее муженек решит подойти. Полагаю, именно этого он и добивается. Шоу.

Вообще-то трогать ее не тянет. Слишком просто, да и хотелось бы еще походить вокруг, расслабиться, но Каллум забросил меня сюда в одиночку, чтобы запугать.

Ему явно нужен урок на тему того, кто здесь главный.

Я просовываю руку между ее бедер, и ее округлая задница оказывается прямо у меня на предплечье, пока я нащупываю за спиной шест.

— Потрись клитором, малышка, — шепчу я ей прямо в губы.

Она стонет и улыбается, вцепляясь в шест над головой и наваливаясь промежностью на мою руку.

Ее бедра совершают круговые движения, сначала медленно, но ритм быстро нарастает, грудь покачивается в такт толчкам.

Дыхание сбивается, рот то приоткрывается, то закрывается, а из груди вырываются стоны, пока она дразнит себя.

Я склоняю голову набок, наблюдая за ней. Прошло столько времени с тех пор, как я сам выглядел так же. Одержимый единственной жаждой, которая важнее еды и воздуха.

Она похожа на маленького зверька. Я даже скучаю по этому чувству.

Лицо и спину обдает теплом, волосы на затылке встают дыбом — я чувствую Каллума еще до того, как успеваю его увидеть. Бросив взгляд через плечо, замечаю его: он сидит без пиджака и наблюдает за нами. Кажется, он даже не замечает официантку, пытающуюся привлечь его внимание, и игнорирует Джерома Уотсона с приятелем, которые проходят мимо к кабинке. Темноволосый, элегантно одетый друг опускает глаза на Каллума по дороге, а я сжимаю шест под ее киской с такой силой, что болты со скрипом натягиваются.

В голове всплывают слова Каллума, сказанные им в машине.

Здесь мужчины могут прикоснуться к нему.

Глава 13

Каллум

Даллас приподнимает молодую миссис Дюпюи, разворачивает ее и снова просовывает руку между ног. Одной рукой он сжимает ее бедро, и мы

Я откидываю ногу на колено, устраиваясь поудобнее в кожаном кресле, и смотрю, как он пялится на ее изгибы, на кожу, на эти чертовы длинные волосы.

Челюсть не сводит. Взгляд не мечет. Никаких судорожных попыток вздохнуть или нервных подергиваний. Ничто не выдает того, что в груди все горит на раскаленной решетке, а в горло будто вонзили острые ножи.

Я прекрасно знаю, что ему нравится, и знаю, чем он занимался последние четыре года.

Я знал, к чему готовиться сегодня, ведь если он в чем-то хорош, так это в умении ткнуть меня носом в то, как сильно он любит женщин и как легко с ними сходится.

Отрицать его мастерство бессмысленно. Я моргаю, позволяя взгляду скользить по его фигуре: рубашка натянута ровно настолько, чтобы обрисовывать лопатки, пока он доводит девчонку до экстаза. Черный галстук и воротник впиваются в шею, подчеркивая кадык и яремную вену, а черные пряди все так же падают на уши и виски, потому что он палец о палец не ударит ради нормальной стрижки.

Опустив глаза на его задницу, я тут же отвожу их обратно. Тот еще кобель, расхаживает по всему городу, но это, пожалуй, единственное, к чему никто другой не прикасался со времен меня.

Подхватив со стола телефон, я быстро набираю сообщение офицеру Грейди.

Я:Даллас внутри. Кто-то из его братьев где-то рядом.

Я удивлен, что Мейкон вообще позволил ему сюда заявиться, зная, чем все может кончиться. Мы могли бы сделать так, чтобы он исчез прямо здесь и сейчас.

Без сомнений, где-то на поле для гольфа притаились Айрон или Трейс — настороже, в полной боевой готовности.

Грейди: Слежу за всеми входами к складу.

Я отсылаю ему поднятый вверх большой палец.

Он присмотрит и за Далласом, и за теми братцами, что ждут снаружи, готовые броситься на выручку. Долго ждать не придется.

А пока мне нужно сообразить, откуда у Мейкона деньги. Если Даллас в курсе, он не настолько глуп, чтобы мне выболтать, но обязательно потеряет бдительность, решив, что полностью контролирует ситуацию.

Стоны миссис Дюпюи становятся громче, и, подняв глаза, я вижу, как Даллас упирается лбом ей в макушку, в то время как ее шея выгибается назад в кульминации оргазма. Не двигаясь с места, он позволяет ей кончить, тяжело дыша и глядя на ее задницу.

Майка и Джером сидят где-то слева от меня, я чувствую их взгляды, но через секунду они растворяются в толпе.

Да и весь мир вокруг вместе с ними.

Он поступил точно так же тем летом, прямо здесь, в раздевалке «Фокс-Хилл». Он закончил возиться с газонами вместе с братьями, я отыграл раунд в гольф с Клэй и парнями, и он пробрался за мной в душ, чтобы подрочить мне. Его рука в моих джинсах, его лоб, прижатый к моему...

Я так бесился, но сдался быстро, отбросив страх. Я бы ползал перед ним на коленях, если бы он попросил. Каким же тупым малолеткой я был.

Девчонка вскрикивает, наконец кончая, и он целует ее в макушку. Натянув трусики обратно, он шепчет ей что-то на ухо и отступает.

Подхватив пиджак, он подходит к моему столику и швыряет его на кресло напротив. К нему тут же подбегает распорядитель с подносом горячих полотенец. Даллас берет одно, вытирает руки, потом предплечье.

— Нарушение этикета, — бросает он мне, — развлекаться без хозяина?

Я смотрю, как он швыряет полотенце обратно на стол, пока услужливый сотрудник тут же убирает его, а Даллас закатывает рукав. Черная ткань вновь скрывает мощные предплечья, и когда он натягивает пиджак, я ловлю себя на мысли, что он почти вписывается в это место. Разве что часов на руке не хватает.

— Хороший костюм, — отвечаю я вместо этого. — Тебе идет.

Его взгляд сбивается, и я поднимаюсь на ноги, одергивая жилет.

— Первое правило здешней элиты, — говорю я ему. — Все, что ты делаешь, дозволено, пока это делаешь ты.

Для тех, кто задает правила, этикета не существует.

Мимо проплывает Кэролайн Колдвелл, и он ловит ее взгляд.

Она проводит пальцами по его руке.

— Тебе идет приличная одежда.

Подмигнув, она прикусывает соломинку своего коктейля и порхает дальше.

Он оставляет ее без внимания, снова поворачиваясь ко мне, и меня чуть не пробирает на смех. Черт, до чего же он жалкий. Готов прыгать на кого угодно, да?

Стоило ожидать, что мы столкнемся здесь с парочкой его пассий.

Поправив пиджак, он кивает вправо:

— Джером Уотсон. А кто второй?

Мы здесь не для того, чтобы вести дружеские беседы.

— Я хочу кое-что тебе показать, — говорю я ему.

Развернувшись, я веду его к двери и распахиваю ее перед ним.

Он колеблется, но все же проходит внутрь, и я следую за ним, снова погружаясь во мрак.

Впереди тянется длинный коридор, у двусторонних зеркал, выстилающих стены всех ниш по другую сторону, толпится народ. Протянув руку, я жестом приглашаю его пройти первыми.

Шагая за ним по пятам, я прохожу мимо Джадсона Стивенса, который наблюдает за женщиной на столе: ее жарит один мужик, пока другой кончает ей в рот. Их стоны и хрипы доносятся из динамика прямо под зеркалом.

Дэвис Моретто дрочит перед другим зеркалом, а его жена скачет на лице какого-то типа. Лица не разобрать.

Засунув руки в карманы, я шепчу:

— Те, кто хочет, чтобы на них смотрели, развлекаются в этих комнатах.

Мы проскальзываем мимо Уильяма Гарсии.

— Его жена с его младшим партнером, — бормочу я Далласу, кивая на сцену по ту сторону зеркала.

У следующего окна стоит Донован Ист, и я бросаю быстрый взгляд.

— Лучшая подруга его дочери.

Она согнута над диваном, и муж трахает ее прямо перед зеркалом на всеобщее обозрение.

Мы минуем Рене Штальман, которая наблюдает за мистером Штальманом.

— Она не любит сосать мужу, — тихо объясняю я Далласу. — Поэтому позволяет ему получать это здесь.

Уверен, это заведение как раз по его вкусу,

Остановившись у последнего окна, я вижу, что шторы задернуты, но звуки доносятся отчетливо. Я приметил полки в вестибюле и уже знал, кто сегодня здесь. Разумеется, она всегда приезжает сюда по пятницам, когда мужа нет в городе.

Даллас подходит к стеклу, вглядываясь в щель между шторами, в то время как из динамика льется бархатный пуэрториканский акцент.

— Ох, детка, — стонет она.

Я стою в нескольких дюймах от Далласа, наблюдая за его лицом.

Его рот приоткрывается, брови хмурятся, и он поворачивается ко мне.

— Твою мать, это...

— Жена Эдварда Кадены, — произношу я.

Не тот человек, с которым кому-то захочется связываться. Даже мой отец держится от него как можно дальше. Большую часть времени они живут в Майами, но ей нравится здешняя тишина.

Я заглядываю за шторы вместе с Далласом.

— Присмотрись.

Он крутит головой, пытаясь рассмотреть все под разными углами.

Стоит ему все понять, как он тут же отшатывается.

— Они что, совсем безумные? — спрашивает он меня.

На этот раз я смеюсь, потому что впервые мы в чем-то солидарны. На диване сидит сын Кадены от первого брака, а Габриэла сосет у него член.

— И раз уж они делают это здесь, — размышляю я вслух, — дома они творят то же самое.

Иногда здесь все закручивается донельзя извращенно, но делать такое где-либо еще было бы слишком большим табу. Словно за этими дверями меняются все правила.

Я гарантирую, что Эдвард Кадена не хочет, чтобы его молодая жена отсасывала его двадцатиоднолетнему сыночку где бы то ни было.

Даллас в упор разглядывает меня.

— Зачем ты мне это показываешь? — спрашивает он.

Отодвинувшись от окна, я выпрямляюсь.

— Полагаю, именно ради этого ты сюда и рвался. — Я склоняю голову набок. — Какой-то рычаг давления?

Конечно, Мейкон слишком правильный, чтобы доложить Кадене о его сынке и женушке. Эдвард просто убьет ее, и Мейкон это прекрасно понимает.

Но извлечь из этой информации пользу он наверняка сможет.

— Должно быть, это сильно усложнит мне работу, — отмечаю я. — Но я готов.

Бэй будет моим.

Даллас умолкает, глядя куда угодно, только не на меня, пока в его голове лихорадочно крутятся шестеренки.

В груди поднимается волна веселья. Он понятия не имеет, что теперь делать. Он так привык сам указывать направление и решать, что будет дальше. Наверное, до сих пор думает, что я по-прежнему по нему сохну.

— Можешь не таскаться за мной хвостом. — Я делаю вдох и собираюсь уходить. — Оставайся поиграть или вали на все четыре стороны. Когда будешь готов, машина отвезет тебя домой.

Я шагаю прочь, слыша, как он сдавленно усмехается в ответ:

— Не хочешь со мной поиграть?

Я резко разворачиваюсь.

— Издеваешься? — пятясь задом, бросаю я. — Самое веселье здесь начинается как раз в полночь.

И я вижу, как вздергивается его подбородок — до него наконец доходит, что до настоящего веселья он даже не доживет.

** ** **

Возвращаясь обратно в клуб, я встречаюсь взглядом с миссис Колдвелл, которая обвила ногу вокруг колена своего мужа. Она не отводит глаз, и ее губы трогает легкая ухмылка, пока ее рука скользит у него между ног.

Займись я ей, мой отец наверняка бы одобрил.

И взревновал. Не думаю, что она многим ответила согласием — или вообще хоть кому-то, — но сейчас она явно начинает склоняться к этой мысленной уступке.

Я и так знаю, что Даллас с приятелями порой наведываются к ней на дом, так что они с мужем развлекаются и за пределами «Комнаты Вулфа».

Это должна быть она. Красивая, молодая и, скорее всего, здоровая. И кого бы я ни трахал здесь, хотелось бы, чтобы эта женщина еще не спала с моим отец.

Тяжелее всего дается именно созерцание.

Я сглатываю, и сердце начинает колотиться от одной только мысли об этом. Совершенно приватных комнат здесь нет, в этом-то и суть. Настоящая сеть связей, подпитываемая взаимным доверием.

Я видел секс бесчисленное количество раз. На школьных вечеринках, на братских тусовках. Черт, Майло смог бы заняться этим даже в почтовом отделении, если бы приспичило.

Но я не уверен, что смогу отдаться процессу, когда на меня все пялятся.

Далласу уединение ни к чему. Он только что доказал это на примере миссис Дюпюи.

Ему комфортно везде и с кем угодно, и ничто не способно вывести его из равновесия.

Пока что.

Опустившись на диван рядом с Майкой Хёрстом, Джером пододвигает мне стакан.

— Надеюсь, ты дал ему презервативы, — бросает он мне. — Мне плевать, учитель он там в Мэримаунте или нет. Он все равно трахает Болото, и мне не хочется, чтобы по зажиточным особнякам начали то тут, то там выскакивать ублюдки, словно мы понятия не имеем, откуда эти щенки берутся.

Я усмехаюсь.

— Всё еще злишься, что проиграл Мейкону Йегеру?

Понятия не имею, рассказывал ли он другу, как сильно хотел невестку Далласа, Крисджен, но теперь она женщина использованная. Мог бы поискать себе кого-то другого.

Но Джером парирует:

— Она все еще горяча, и время у меня есть.

Я поднимаю свой стакан, салютуя ему.

— А Клэй все еще свободна.

Я бросаю беглый взгляд направо, на двустороннее зеркало в дальнем конце кабинки, и улыбаюсь собственному отражению. Интересно, он смотрит?

— Ну так давай, — давит Джером. — Что ты собираешься с этим делать?

— Насчет Клэй?

— Друзья всегда помогают друзьям, — вставляет сидящий рядом Майка.

Я перевожу на него взгляд, замечая, как его глаза опускаются к моим губам. Мы вообще друзья? Или те самые друзья? Которые шушукаются за бокалом выпивки, а потом потрахиваются на стороне?

Уверен, ему плевать, женат я или нет. До тех пор, пока со мной весело наедине.

Его длинные пальцы постукивают по столу, ногти безупречны. Чистые, подпиленные, отполированные — полная противоположность вечному

Но над нами нависает молчаливая фигура Джерома, ожидающего ответа. Интересно, болтает ли он с моим отцом? Докладывает ли ему о том, чем я тут занимаюсь?

Опрокинув в себя остатки джина, я оглядываю собравшихся сегодня гостей, прекрасно зная, что мой отец болтает со всеми подряд. Друзей у меня здесь нет.

Остановив взгляд на Сарай Дюкетт в ее красном платье и с глазами лани, я вспоминаю ее со школы. Она училась на курс младше меня в Мэримаунте. Кажется, она только что сбежала с Джоном Маклеодом-младшим и вернулась в город на пару ночей перед тем, как укатить на чьей-то яхте на всё лето.

Ее мужу двадцать девять, он увлекается судомоделированием и держит номер в курортном отеле «Палм-Бэй», чтобы водить туда женщин.

Мы бы практически оказали ей услугу.

— Когда я останусь с Клэй наедине, — объявляю я Джерому, — я сделаю вот что.

Поднявшись, я подхожу к молодой жене, прерывая разговор ее мужа с Митчеллом Кенмонтом.

Ее глаза тут же впиваются в мои. А Даллас смотрит?

Она чуть ли не улыбается, несомненно радуясь возможности увидеть кого-то своего возраста.

Взяв ее за руку, я склоняюсь к самому уху.

— Для меня это тоже впервые, — шепчу я.

— Я просто хочу тебя коснуться.

С этим на публике я справиться смогу.

Ее испуганные глаза метнулись к мужу, и я тоже смотрю на него. Из вежливости, разумеется.

Его ничем не примечательное лицо с тусклыми каштановыми волосами озаряется улыбкой, он один раз кивает.

Может, он и любит других женщин, но хочет, чтобы она была счастлива. Какая прелесть.

Я веду ее к дивану в центре зала, и к нам присоединяются Джером с Майкой. Я хочу, чтобы Даллас это видел. Хочу, чтобы он понял: жизнь продолжается и без него, и никто о нем больше не вспоминает.

Никто.

Я опускаюсь на колени у ее ног, скользя ладонями по ее телу и забираясь пальцами под юбку.

Ее рот приоткрывается, она сдерживает улыбку, не отрывая от меня глаз, пока я стягиваю с нее трусики.

Хоть бы от этого у меня встал. Женщины умеют одеваться, и от них всегда приятно пахнет. Они мягкие, нежные, послушные.

Мягкие, ухоженные, гладкие, загорелые и накрашенные. Они украшают мужчин.

Если я не могу с ней, то не смогу ни с кем. Нужно довести это до конца. Вытянув ее ноги в туфлях из трусиков, я усаживаю ее на диван и опускаюсь на колени у ее ног. Закинув одну ее ногу себе на плечо, я веду губами по внутренней стороне бедра. Она гладко выбрита, и мне это нравится.

Сколько раз я фантазировал о том, как Даллас застанет меня за ласками с кем-то другим и затянет обратно в свои объятия. Сколько раз мне хотелось, чтобы он увидел нечто подобное и возненавидел это.

Джером опускается рядом с ней справа, поворачивая ее лицо к себе, расстегивая ее платье. Лифчик падает вниз, и Майк ныряет в него, чтобы полакомиться ее грудью. Джером целует ее губы, пока я дразню ее клитор.

Ее стоны следуют один за другим, спина выгибается дугой, отрываясь от дивана, пока я втягиваю ее в себя.

Она прижимает голову Майка одной рукой, а пальцы другой запускает мне в волосы.

Но я чувствую его взгляд.

Это всё для меня, а не для него. Он не будет ревновать. Теперь я это знаю.

И все же я делаю все медленно, дразняще — специально для него.

Под кожей бежит ток, заставляя член наливаться горячей кровью. Поднявшись выше, я прохожусь языком по ее соску, в то время как мы с Майком сосем грудь с обеих сторон.

Не выпуская ее изо рта, я закатываю рукава и обвиваю ее руками, притягивая к себе. Остальные двое отстраняются, и я шепчу ей:

— Поцелуй меня.

Она тихонько хихикает, просовывая руку между моих ног и дразня мои губы легкими покусываниями.

— Не могу поверить, что я это делаю, — стонет она.

Мы целуемся, но все, что я чувствую — это его. Я хочу, чтобы он знал: жизнь будет сиять бриллиантами и без него.

Смотри на меня.

Смотри, как я женюсь, как привожу своих детей в эту школу, как сажусь и выхожу из частных самолетов, яхт и клубов для гольфа.

Смотри на меня до конца своей чертовой жизни.

— Его татуировка, — произносит какая-то женщина неподалеку. — Это же Йегер?

Я замираю, а Сарай продолжает целовать меня.

— Нравится? — отвечает другая.

— Красавчик.

Волосы на затылке встают дыбом; я чувствую, что Даллас где-то рядом. Какого черта они разглядели татуировку? Она же закрыта рубашкой.

— Хочешь потрогать? — спрашивает кто-то, и мне кажется, это Дженна Тейлор и Сюзанна Джонсон. Кажется, я видел их неподалеку.

Я пытаюсь пошевелить губами, но спина покрывается липким потом.

— Интересно, это тот самый, с которым моя дочка провела ночь? — вставляет другая женщина. — Когда она приезжала на весенние каникулы?

— Она говорила, он хорош?

Я утыкаюсь миссис Маклеод в шею, чувствуя, как она вздрагивает, пока я бросаю яростный взгляд на сук на диване позади нее. Они глазеют в нашу сторону, прямо мне над головой.

— Она оставила детали при себе, — дразнит Дженна Тейлор.

— Ну, полагаю, ты тоже можешь придержать кое-что при себе.

Они издают свое фирменное хихиканье и поднимаются, прихватив с собой напитки. Я закрываю глаза, накрывая ее рот своим.

Ему вообще нравится это? Когда бабы судачат о нем так, будто он годится только для одного? Клянусь, он для них просто ходячая шутка.

Через двадцать лет — да черт с ним, через десять — от него ничего не останется, когда он перестанет быть тем куском мяса, каким себя возомнил.

Я знаю, что он где-то позади, и знаю, что он меня провоцирует. Мне следовало бы проигнорировать его, делать свое дело и забыть о его существовании, как только все закончится, но я не могу устоять.

Мне наконец-то начинает нравиться в этом месте.

Поднявшись,

— Иди сюда.

Заняв ее место на диване, я усаживаю ее к себе на колени, лицом от себя.

Кивнув Майке, я наблюдаю, как он опускается на колени, занимая мое место между ее бедер. Откинув голову назад, я запускаю руку в его волосы, прижимая его лицо к ее киске.

Ухватившись другой рукой за ее затылок, я поворачиваю ее губы к своим, считая секунды и изо всех сил сопротивляясь желанию поднять взгляд.

Джером накрывает ее сосок ртом, мы втроем обрабатываем ее со всех сторон, а ее муж и мистер Кенмонт стоят справа, наблюдая за нашим развлечением.

Проведя языком по ее верхней губе, я поднимаю глаза и нахожу Далласа.

Его пиджак, рубашка, галстук... Всё исчезло. Он стоит, привязанный запястьями за спиной к стальному шесту, а на вершине его плеча полыхает татуировка. Опустив голову, он наблюдает, как полуголая официантка в одном парео посыпает его торс блестками.

Какого черта он творит? К нему подходят женщины, одна из них приподнимается на цыпочки, чтобы шепнуть ему что-то на ухо. Я приоткрываю рот, замирая, пока миссис Маклеод вовсю кусает мои губы, и смотрю, как Даллас кивает, мягко улыбаясь миссис Тейлор.

Майкина голова подпрыгивает под моей рукой, пока он присасывается к Сарай, а я смотрю, как чья-то рука скользит по животу Далласа. Оглаживая рельеф его пресса, незнакомка опускает пальцы ниже, к паху, сжимая бугорок его члена, который отчетливо выпирает сквозь хорошие черные брюки.

У меня наливается член под задницей миссис Маклеод, я стону, запуская язык ей в рот и целуя ее донельзя жестко.

Две другие женщины обступают его, лапают, увиваются вокруг его груди. Его глаза находят мои, и я держу этот взгляд так, будто между нами натянута невидимая нить, а сам запускаю пальцы в волосы Сарай.

Затем связь обрывается. Отрешенно отбросив мой взгляд, он утыкается глазами в затылок Майка, и лишь секунду спустя до меня доходит, что Майк массирует мне ноги, пока трахает девчонку языком.

У меня перехватывает дыхание.Даллас...

Я...

Даллас дергает руками, борясь с путами, и, судя по всему, он приказал распорядителю не затягивать узлы слишком туго, потому что уже через мгновение он свободен.

Он бросается ко мне, и я перестаю целовать девушку, когда он грубо отталкивает Джерома и Майка.

— Отошли, — рычит он.

Сарай судорожно втягивает воздух, но он перехватывает мою свободную руку и тянет мои пальцы на ее клитор.

— Два пальца, — командует он, укладывая подушечки моих указательного и среднего пальцев на ее мокрую киску. — Чувствуешь?

Он нависает надо мной, уперевшись второй рукой в спинку дивана. Он заставляет мои пальцы двигаться по кругу, заставляя массировать этот твердый бугорок. От его мягких пальцев по моей руке расходится обжигающая волна.

— Вот так, — бормочет он. — Смотри на меня.

Она поднимает на него глаза, как велено, но он говорит вовсе не с ней. Я не могу даже моргнуть, утопая в его зеленых омутах.

Он тяжело дышит, я — тоже, нервы отпускают, несмотря на бешено колотящееся сердце, кровь приятно теплеет, а внизу живота все сжимается от дикого предвкушения.

— Послушай, как она отзывается, — шепчет он.

Его теплое дыхание касается моих губ, и мы вдвоем выписываем мягкие круги, слыша, как ее частое прерывистое дыхание становится все быстрее. Заведя руку за спину, она впивается ногтями мне в затылок.

— Вот оно. — Он смотрит на меня, и жар его кожи заставляет мой пах наливаться кровью. — Это тот самый ритм.

Мой стояк так и просит свободы под ее задом, но я не сдвигаю ее с места. Я не собираюсь останавливать это, а его чертовски потрясающая улыбка до сих пор заводит меня так, как не заводил никто и никогда.

Забавно: из пяти чертовых братьев Йегеров меня привлекал только он. Все они были хороши собой, но от его внимания исходило что-то такое... Тебе хочется, чтобы он тебя захотел.

— У тебя получается, — выдыхает он, отпуская мою руку и глубоко погружая свои пальцы внутрь.

Она выгибает спину.

— О боже.

Но мы смотрим вовсе не на нее.

— Продолжай, — умоляет он меня.

Я перекатываю пальцы, пока он водит своими туда-сюда, и на секунду кажется, что девчонки здесь вообще нет.

Затем в его глазах вспыхивает знакомый огонек.

— Ты всегда схватывал на лету, Эймс, — дразнит он. — Ты и с Клэй так же собираешься обращаться?

В груди разливается холод, но я не сдаю позиций. Джером и Майк стоят неподалеку, ожидая моего сигнала, чтобы при необходимости вмешаться.

Даллас сужает глаза:

— Это то же самое, что ты собирался вытворить с моей сестрой на той яхте, прежде чем я забрал тебя себе?

Прежде чем забрал меня себе...

Все вокруг прекрасно слышат каждое слово, но я не доставлю ему удовольствия смутиться.

— Знаешь, — продолжает он, — в ту первую ночь я был достаточно зол, чтобы просто вытрахать из тебя всю дурь, но злость не заставляла меня возвращаться снова и снова.

В ту ночь в лесу. Вернувшись домой, я был чертовым комком нервов, но никогда еще грязь на полу в душе не доставляла мне такого дикого кайфа, как тогда.

— Мне нравилось срывать с тебя рубашки за четыреста баксов и туфли за девять сотен, — говорит он мне, — и заменять твой дорогой одеколон и запах автомобильной кожи запахом меня. Мне нравилось раздевать тебя догола и смотреть, как ты ломаешься. — Он улыбается, зажав меня в двух дюймах от своих губ. — Это давало мне такое чувство власти. Трахать тебя было в пятнадцать сотен раз священнее всей той херни, что творится в этом заведении.

Миссис Маклеод кричит, начиная мелко дрожать, и Даллас снова прижимает свои пальцы к моим, ускоряя темп.

Для меня все было точно так же. Трахать его — единственный раз в жизни, когда я оказывался там, откуда никогда не хотел уходить. Со всей той херней, что мы творили — в постелях, в тачках, в душе, — я никогда не испытывал чувства вины или стыда, какое

Я бежал к нему, чтобы почувствовать хоть что-то чистое. Снова и снова.

Какая же это чертова шутка.

— Но если бы ты не был Каллумом Эймсом, — выдыхает он, — и не был его сыночком, и богатым ублюдком, это дерьмо не доставило бы мне никакого удовольствия.

Сарай кончает, всхлипывая и заходясь в тихом плаче, а я глубже погружаю пальцы внутрь. Даллас наблюдает, как я сгибаю их, массируя ее точку G и показывая, что я прекрасно умею обращаться с женщинами.

Оргазм идет на спад, она тихонько мяукает, издавая восхищенный смешок.

— Я потрясен, — бросает Даллас. — Честно говоря, я думал, ты понятия не имеешь, что делать с женщиной.

Скинув ее с себя, я поправляю штаны, чувствуя, как весь мир вокруг превращается в безликую пустоту.

— Не будь я Каллумом Эймсом, его сыном и богатым ублюдком, — воркую я, — меня было бы не так легко заменить в твоей жизни, да и твою чертову зарплату нам бы не пришлось оплачивать из года в год. — Я понижаю голос до шепота: — Пять лет назад и пять лет спустя.

Он может сколько угодно мнить себя хозяином положения, но это не так.

Я поднимаюсь, заставляя его отступить, и застегиваю ремень.

— И нет, женщины меня не разочаровывают. — Я наклоняюсь к самому его уху: — Но единственный человек, внутри которого я бывал — это ты.

Он моргает, а я делаю шаг вперед, швыряя ему в лицо его же собственные слова:

— Ты же помнишь.

Мне действительно нравилось позволять ему брать верх большую часть времени, но стоило ему потерять бдительность, и он бывал со мной невероятно мягким.

Взяв горячее полотенце у распорядителя, я вытираю руки, пока за спиной раздается звон часов.

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Даллас?

Он стоит, сжав кулаки.

— Беги, — бросаю я.

Его лицо каменеет, Джером усмехается, и мы все смотрим на Йегера, которому больше не рады в Комнате Вулфа и который нарушит комендантский час ровно в тот момент, когда переступит порог и замолчит этот звон.

Он медленно пятится назад, а затем срывается с места, выбегая из комнаты и скрываясь за дверью.

Я с треском срываю с себя жилетку и рубашку, отбрасывая их в сторону — сегодня ночью на улице будет чертовски жарко.

Глава 14

Каллум

Пять лет назад

— Что ты, черт возьми, творишь? — задыхаясь, выдавливает Оливия Йегер, отчаянно пытаясь вырваться из наших рук.

Мы с Майло держим ее на заднем сидении, пока мой друг Дилэни ведет машину. Винсент следит за дорогой с пассажирского кресла.

— Она вас видела! — кричит Лив. — Она видела ваши лица. — Она обводит нас безумным взглядом. — Она наверняка уже вызывает копов.

— Думаешь? — издеваюсь я. — И что полиция мне сделает?

Я заставляю себя выглядеть беззаботным, показывая, как же она наивна, но прекрасно понимаю, что лечу в пропасть. Мы только что вытащили сестру Далласа из лимузина после её отличного вечера с Клэй — вечера, когда они на всю гребаную округу заявили о себе, обе такие влюбленные и правильные. Мне на это плевать. Я собираюсь вытрахать из нее всю душу и показать ему, что за свои ошибки расплачивается не он сам. Его семья.

Она закрывает рот, глядя на меня и понимая: полиция мне не угроза. Я бросаю на нее косой взгляд.

— Думаю, она позвонила твоим братьям, как считаешь?

Инстинкт подсказывал бы Клэй вернуть Лив любой ценой. Полиции она бы не доверилась, учитывая, кто мой отец. И я это знаю. Я прекрасно знаю, что будет дальше.

— Ты этого и добиваешься, — шепчет Лив. — Ты приманиваешь их. Тебе нужно его внимание.

Неужели она и правда думала, что всё это ради нее? В то утро, когда отец отчитывал нас с Далласом у визит-центра, он в последний раз заговорил со мной. Или хотя бы заговорил по-доброму.

В следующие выходные я приехал на Бэй, как мы и договаривались, но я был ему больше не нужен. На горизонте уже маячил кто-то новенький. Каждый раз, когда я пытался поймать его наедине, он бросал в меня отвратительные слова или смеялся. Он перестал присоединяться к братьям на строительстве нашего бассейна и стрижке газона, зато, казалось, изо всех сил старался тыкать мне в лицо новыми бабами — и мужиками. Я ненавидел себя. Казалось, будто мне всё это просто привиделось.

Поэтому, безуспешно пытаясь заглушить это в себе целыми месяцами, я больше не мог игнорировать реальность. Я хотел сделать ему больно. Начав с его сестры, которая порхала по школе так, будто не была живым напоминанием о нем.

Мы заключили сделку. Сегодня вечером она подыграет нам на «Фокс-Хилл» — мы даже организуем ей девочку для компании. А взамен я дам ей нужный контакт и помогу спасти Бэй для ее семьи. Я знал, что она лжет, когда наконец согласилась на это. Она пыталась играть со мной. Но уговор есть уговор. Я просто слежу за тем, чтобы она выполнила свою часть сделки.

— Если только ты не разболтала им о нашей ночной вылазке, — бросаю я ей. — Тогда никто и не узнает, где тебя искать, так что нет, я не жду, что твои братья действительно заявятся. Здесь только мы. Впрочем, они всё равно найдут меня в ближайшие дни. Когда мы закончим.

Она сглатывает, и в горле перекатывается тяжелый ком. Сегодня они будут рыть землю носом, а завтра или на следующей неделе Даллас искалечит меня до полусмерти. Я к этому готов. Вот только никто за ней не придет. Телефона при ней нет — разве что остался в лимузине, — так что отследить ее некому. И раз уж он не хочет меня, я позабочусь о том, чтобы он никогда меня не забыл.

Мы вылетаем на шоссе, мчась по темной полосе, и Дилэни резко сворачивает налево, направляя машину по длинной асфальтированной дороге вверх, к «Фокс-Хилл». Многовековые дубы по обеим сторонам образуют плотный полог, скрывающий луну и звезды, и все, что я вижу — это

— Ты никогда не отмоешься от этого, — шепчет она.

Я и не знал, что у тебя есть такие мышцы,— всплывает в памяти легкий шепот Далласа где-то вдоль позвоночника. А я и не хочу отмываться. Я устал от мерзких мужиков в моей жизни. Они меня убивают.

Я отвожу взгляд к окну.

— О себе я не беспокоюсь.

— Зря, — бросает она. — Тебе будет больно.

На это я и рассчитываю.

Дилэни резко жмет на тормоза, и внедорожник с визгом замирает на месте. Она судорожно шарит глазами за окном. Понятия не имею, насколько хорошо она знает это поле для гольфа, но мы остановились прямо у тыльной стороны хозяйственного корпуса.

Мы распахиваем двери, и Дел вытаскивает ее из кабины. Он разворачивает ее к себе, вглядываясь в лицо, пока я затягиваю ленту на ее запястьях. В его глазах вспыхивает улыбка — вряд ли этот парень вообще знал о ее существовании, когда учился в Мэримаунте, но теперь-то он запомнит ее надолго.

Его взгляд скользит вниз по ее телу и обратно, и меня охватывает какое-то липкое беспокойство. Она в одном белье. Кажется, я только сейчас это осознал. Они с Клэй явно были в самом разгаре процесса на заднем сиденье лимузина. На ней только трусики и короткий корсаж.

— Какая расточительность, — цедит он сквозь зубы.

Не думаю, что Клэй собирается тратить ее попусту. Она красивая. Отрицать это бессмысленно. Очень похожа на брата, только глаза карие. Никакого зеленого пламени, как у него.

Руки Дела ложатся ей на живот, скользят к спине, а она брыкается, вопя во все горло.

И в ту же секунду Майло впивается зубами ей в задницу. Не успеваю я оттолкнуть его и затащить девчонку внутрь, как она бьет его ногой, а затем буквально валится сверху. Они кубарем летят на землю, и ее колено со всего маху врезается ему в пах.

— Ах ты ж! — вскрикивает он.

О господи.

Она рычит, а он дергает ее за волосы, оттягивая голову назад. Я отталкиваю ее от него, и она плашмя падает на асфальт.

Она тут же вскакивает, но я оказываюсь быстрее, прижимая ее к земле. Достав из кармана маленький флакончик, я подношу его прямо к ее лицу, нависая сверху.

— Хочешь всё это запомнить?

Она замирает, дыхание перехватывает.

Смотрит на наркотик, потом снова на меня, заводя руки за спину.

Судорожно сглотнув, она кивает. Если я силком залью это ей в горло, она вырубится. Не сможет дать отпор, сбежать, опознать нас...

Мне вовсе не хочется ее накачивать. Мне нужно, чтобы она согласилась добровольно, как мы и договаривались.

Разумеется, пичкать ее этой дрянью я не собираюсь. Но она-то об этом не знает.

— Сомневаюсь, что я вообще что-то вспомню, — выплевывает она.

Я лишь коротко усмехаюсь, рывком поднимая ее на ноги. До чего же она на него похожа.

— Забирай ее. — Я толкаю ее в сторону Майло.

Мы ведем её внутрь темного здания, где до сих пор витают густые запахи полированного дерева и кожаной мебели. Протаскиваем через вестибюль — зону отдыха с диванами, столиками и мерцающим в лунном свете, льющемся сквозь окна, баром. Мы не идем прямо в Комнату Вулфа — сегодня она все равно пуста, — а сворачиваем в дверь слева. Спустя мгновение оказываемся в коридоре.

Я ведь не обязан это делать.Время еще есть.

Хотя, даже если я сейчас остановлюсь, мои дружки могут этого не оценить.

Я на секунду зажмуриваюсь — из-за чертовой толстовки майская ночь кажется душной, как август.

Из ее груди вырывается всхлип, но она тут же давит его, и я отчетливо представляю, как сильно она сейчас хочет просто оказаться дома.

Или, может, ей просто нужна Клэй.

В какой именно момент до моей сводной сестры дошло, что спасения нет? Я смотрю на Лив и почти вижу перед собой Софию. У нее всё было точно так же?

— Здесь есть свидетели, — говорит Лив. — На улицах висят камеры.

Я сглатываю.

— Вернешься домой в целости и сохранности, — отвечаю я. — У нас был уговор. Я хочу то, что мне пообещали.

Она резко разворачивается, заглядывая мне прямо в лицо.

— Я ничего не обещала.

О нет, еще как обещала. Нельзя водить людей за нос и рассчитывать, что это сойдет с рук.

— Иди, — рычу я ей прямо в лицо. — Иди и расплачивайся, тогда все обойдется без эскалации. Я могу делать больно, даже не прикасаясь к тебе.

Майло разворачивает ее обратно, толчком направляя головой вперед в какую-то дверь. Он крепко держит ее, пока она спотыкается на ступеньках, ведет по очередному коридору и вталкивает в комнату.

Нас уже ждут. Заметив, что теперь нас семеро, а не четверо, она останавливается.

В комнате стоят еще двое мужчин, а у бильярдного стола прислонилась к стене молодая девушка.

Она склоняет голову набок, с интересом разглядывая Лив.

Миниатюрная, блондинка, синие глаза... Точно как у Клэй.

Подойдя ближе, она мягко улыбается, длинные гладкие пряди чуть падают на левый глаз, а полные красные губы приоткрываются, обнажая безупречно белые зубы. Она одета довольно консервативно: в обтягивающие черные брюки и плотно прилегающую короткую черную футболку, и вряд ли она старше нас больше чем на год или два. Красивая, юная, мягкая...

Но тут она опускает взгляд, замечая связанные за спиной руки Лив.

— Почему она связана? — спрашивает она.

Я обхожу Лив спереди и перевожу взгляд с одной девушки на другую.

— Это Морган, — говорю я Лив, игнорируя ее вопрос. — Твоя пара на сегодня.

Морган просовывает палец за резинку трусиков Лив, но та резко отшатывается. Мгновенно выбросив ногу вперед, она бьет Морган в живот.

— Какого черта? — выпаливает Морган, прижимая руки к животу и гневно глядя на меня. — Ты не говорил, что она не согласна на такое.

— Она согласна.

Но та уже снова бросается к стене, подхватывает свою сумочку и, продолжая морщиться от боли в животе, решительно шагает к двери.

— Я в таком цирке не участвую.

Чертовщина. Каждый мускул наливается свинцом, я едва сдерживаюсь, чтобы не остановить ее, но сутенер на хвосте мне сейчас совершенно ни к чему, черт побери.

Лив гордо вскидывает подбородок и смотрит каждому из нас прямо в глаза.

— Похоже, грязную работу придется делать самим, — заявляет она, дергая свои путы. — Ну же. Кто первый? Для меня это вообще впервые, так что для разгона я бы предпочла что-нибудь поменьше. Майло?

Я качаю головой, а губы Майло искривляются в злобном оскале.

— Давай, — издеваешься она. — Порази мое воображение. Выеби меня так, чтобы я исправилась.

Он стремительно сокращает расстояние, хватает ее за волосы на затылке и швыряет на бильярдный стол.

— Заткнись.

Она тут же переворачивается, садясь, и по ее сбивчивому дыханию я вижу: ей страшно.

Но еще она безумно зла.

— Давай, малыш, — ее скулы ходят ходуном. — Давай. Покажи мне, что такое настоящий мужик.

Он тянется к ширинке, расстегивая ремень и джинсы, а я выпрямляюсь во весь рост.

Черт...

В ее глазах блестят слезы.

— Ага, глянь-ка на эту штуку, — сжав зубы и прикусив губу, выплевывает она, уставившись ему в штаны. — Она ведь становится больше, когда встает, верно? Не могу дождатся.

Он сжимает ее горло.

— Заткнись.

— Ой, да ладно тебе, малыш, — рычит она. — Хочешь меня почувствовать? А? Хочешь вставить? Хочешь показать, как это делается? Я знаю, можешь. Знаю.

Он снова толкает ее на стол, и я уже открываю рот, чтобы его остановить.

— Что-то не похоже, — стонет она, подзадоривая его. — Держу пари, твой член такой мягкий, что похож на дряблого шевелящегося червяка. Придется тебе развернуть меня задом, чтобы не пялиться на мое лицо. Ведь так, Каллум? — Она бросает взгляд на меня, стоящего у двери. — Разве не так тебе тоже приходится со мной поступать? Повернуть меня и впихнуть эту жалкую вялую сосиску, представляя, что я — это он. Представляя, что я...

Я бросаюсь на нее:

— Заткнись!

Рука Майло со свистом рассекает воздух, оставляя на ее щеке красный след, но улыбка не сходит с ее губ.

— У меня дома пятеро таких ублюдков! — кричит она на всю комнату. — Это все, на что вы способны? А?

Я качаю головой, запуская пальцы в волосы.

Я не хочу причинять ей боль. Я никогда не ненавидел Лив. Я хочу сделать больноему!

Майло хватаем ее под коленки и рывком стаскивает на край стола.

— Ну ты и мачо. — Она дрожит, но сопротивляться не перестает. — Давай. И что ты сделаешь? А? Сделай это. Давай, малыш. Сделай. Порази мое воображение.

Господи, да она заткнется вообще?

Он запускает руку в джинсы, и она впивается в него взглядом. Я морщусь.Черт.

— О да, — выдыхает она с бешеной частотой. — Еще, еще. Давай, давай.

— Давай, Майло! — орет Винсент, но его брови сурово сдвинуты, а лицо покрывается багрянцем от напряжения.

Я так больше не могу...

— И это всё? — она начинает смеяться. — Всё происходит именно так? Вот что я вечно пропускала? Да он элементарно не может его поднять!

Он с силой толкает ее вниз и впивается пальцами в горло.

— Уже началось? — тяжело дышит она. — Давай, малыш! Выдери меня как следует! Ну же!

— Да твою мать! — орет он, отшвыривая ее в сторону и судорожно запихивая барахло обратно в штаны. — Она не заткнется ни на секунду.

Дел протягивает ему рулон скотча.Нет...

Пока тот откусывает зубами полосу и надвигается на нее, я делаю шаг вперед, но она уже взмывает вверх. Ухватившись за подвесной светильник над бильярдным столом, она дергает его раз за разом, вопя во всё горло. Как ей удалось освободиться?

Но я даже не пытаюсь ее остановить.

Лампа со страшным грохотом падает прямо на голову Майло, и в следующее мгновение Лив уже слетает со стола. Она бросается к ближайшей двери и ныряет в нее.

Я выдыхаю. Она просто тянула время этим маленьким представлением, каким-то образом ослабив ленту на запястьях ровно настолько, чтобы сбежать.

Раз, два...

— Что за хуйня! — Майло хватается за голову, пытаясь подняться.

Три, четыре...

Мы помогаем ему встать, он порывается броситься за ней в погоню, но я крепко перехватываю его за плечи.

— Валим отсюда! — вопит он.

Девять, десять...

Я поворачиваю его голову в сторону, проверяя, сильно ли рассечена кожа — чисто для вида, будто мне не плевать.

Одиннадцать, двенадцать...

Но он протискивается мимо меня, и мы все несемся слева от нее. У нее было время спрятаться.

Или по крайней мере получить фору.

Они влетают в дверь, а мои шаги чуть медленнее, пока я сдерживаю остальных за спиной. Мы замечаем ее как раз в тот момент, когда она ускользает в конце очередного коридора, и Винсент бросается в погоню.

Он врезается во что-то на полу, и мы все кубарем летим через перевернутый ею стол.

Винсент ревет.

— Блять! — рычу я.

Мы пытаемся подняться в темноте, карабкаясь друг по другу.

— Нужно поймать ее до того, как она выберется на лужайку, — выплевывает Винсент.

— Да пошло оно всё, — отрезаю я. — Отпусти ее.

— Ты что, охерел? — возмущается Майло. — За это с нас спустят шкуры живьем. Если уж мне суждено истечь кровью, это должно стоить того!

— Мы все равно не истечем кровью! — рявкаю я. — Она ничего не скажет. Слишком боится наших

Я хотел, чтобы она согласилась сама. Пусть под давлением, но добровольно.

Мне это не нужно.

Но мой друг лишь смеется мне в лицо:

— Ни за что на свете!

И он срывается с места, а остальные бегут за ним.

— Майло! — кричу я.

Какого черта я натворил? Я пинаю стену, сдавленно рыча.

Какая же я чертова бесхребетная тварь.

Но я бегу. Я колочу ботинками по цементному полу, несясь слева от него. Обогнав остальных парней, я настигаю Майло, и мы оба вываливаемся через дверь прямо на поле для гольфа.

Все мы замираем на месте, вскидывая головы, и у меня внутри всё обрывается.

В тридцати ярдах от нас стоит Лив, а с ней — Клэй и еще несколько человек.

Вот черт.

Лив уже накинула фланелевую рубашку. Я без понятия, все ли ее братья здесь, но Даллас точно тут. Я узнаю силуэт Далласа из тысячи.

Они бросаются на нас. Как они вообще узнали, где мы? На ней не было смарт-часов. Я...

Дел с двумя дружками мгновенно рассеиваются — боковым зрение я замечаю их неясные фигуры, метнувшиеся в сторону поля, в то время как остальные исчезают обратно в хозяйственном корпусе.

В руке у Клэй блестит нож.

Майло глухо рычит, и меня окатывает волной липкого ужаса, от которого в животе завязывается тугой узел.

Это ведь может меня убить.

Они сокращают дистанцию, и Майло суетливо шарит по карманам в поисках телефона.

Не успевает он сделать и звонка, как Даллас сбивает его аппарат ударом руки, а я просто жду своей очереди. Вытащив стул из-за небольшого столика с закрытым зонтом, я опускаюсь на сиденье и наблюдаю, как они сначала берутся за Майло.

Арми хватает его сзади, а Мейкон подсекает ему ноги. Тот падает на колени, и я смотрю на это со стороны, хотя отчетливо осознаю лишь одно: Даллас заходит мне за спину. Я жду удара по голове или того, как его пальцы сожмутся на моем горле.

— Стоп, — останавливает Мейкона Клэй. — У тебя будут проблемы. А у меня нет.

Майло ухмыляется, переводя взгляд на нее и на нож в ее руке, но улыбка быстро сползает с его лица. Она поднимает клинок к самому его лицу.

— Клэй, нет! — визжит он. — А-а!

Он морщится, когда лезвие полосует его щеку от виска до самого угла рта, и кровь начинает хлестать вовсю. Точно так же, как он и обещал.

— Клэй... — выдыхает Лив.

Майло дрожит, кровь капает с подбородка, а Клэй приседает перед ним на корточки. В горле у нее застревают слезы.

— А теперь, когда пойдешь зашивать рану, — говорит она ему, — ты скажешь врачам, что порезался при бритье.

Я в упор разглядываю ее. Теперь она ведет себя точь-в-точь как они.

Мейкон смотрит на нее с почтительным восхищением.

Кажется, он вообще никогда не замечал меня, когда я бывал в их доме.

— Когда родители спросят, ты скажешь им то же самое, — продолжает Клэй. — И когда следующая женщина в твоей жизни спросит про этот шрам, вспомнишь: если я хотя бы намеком узнаю, что ты сотворил подобное с кем-то еще, они найдут тебя не со шрамом. Тебя вообще не найдут. — Она повышает голос, прижимая острие к другой щеке, пока Арми держит его за плечи. — Чтобы больше никогда не смел к ней прикасаться! Даже пальцем!

— Ладно! Ладно! — скулит Майло. — Хорошо...

Арми отпускает его, и Майло рушится на землю, зажимая руками окровавленную щеку, в то время как Клэй направляется ко мне.

Однако я сижу на месте, чувствуя за спиной лишь присутствие Далласа.

Хотя бы в этот единственный миг — возможно, последний в моей жизни — всё его внимание принадлежит мне одному.

— А это было горячо, — бросаю я Клэй.

Клэй шагает ко мне, все еще сжимая в руке нож.

— Ты и вправду хочешь довести это до конца? — спрашиваю я ее. — Сыпь какими угодно угрозами. Обещай скормить меня аллигаторам на болотах. Мы оба прекрасно знаем: всё, что можешь сделать ты, под силу и мне.

Лив опускает глаза на телефон, медленно водя большим пальцем по экрану.

— Ты так ничему и не научилась, да? — продолжаю я. — Вот почему ты вечно задираешь тех, кто слабее, Клэй. При равных условиях тебе меня не одолеть.

Именно поэтому играть со своими неинтересно.

Но в этот самый момент Лив касается экрана телефона.

—А ты знала,— разносится мой голос из динамика её смартфона, —что здание можно признать историческим памятником, и его нельзя будет снести после того, как ему исполнится сто лет?

Все вокруг поворачиваются к Лив, вслушиваясь в запись. Я сужаю глаза.

—И что секс со мной гарантирует тебе Меркуцио, а встреча с Рэймондом Фицхью поможет протащить петицию о защите маяка? А вместе с ним — и твоей земли?

По моему телу пробегает холодный пот. Она записала наш разговор несколько дней назад. Мы были одни, и она до смерти хотела получить мою роль в школьной постановке. А если бы она постаралась как следует сегодня ночью, я бы в придачу подогнал ей нужный деловой контакт.

Это был единственный известный мне способ задеть гордость Далласа.

—Хороший секс со мной буквально гарантирует это,— говорил я ей тогда.

Она ставит запись на паузу и подходит к Клэй.

— Условия, — она покачивает головой, глядя на меня, — никогда не были равными, Каллум.

Она была на шаг впереди всё это время.

Ее братья смыкают кольцо вокруг меня, и я закрываю глаза.

— Только не здесь, — шепчет она им.

В другой раз. В другой день. Там, где нет камер на каждом шагу.

Я снова вскидываю подбородок.

— Валите отсюда, — бросаю им я.

Клэй стоит на месте, но Лив берет ее за руку, и обе медленно отступают назад.

Но ее братья остаются: Даллас обходит мой стул, останавливаясь

— Даллас, нет, — предостерегает Лив.

Но никто на нее не смотрит — говорит Мейкон:

— Арми, отвези девчонок домой. Мы скоро будем.

— Мейкон...

— Живо! — рявкает он, игнорируя ее.

Я смеюсь, качая головой, пока ее братья подходят ближе.

— Четыре на одного. Нечестно.

— Здесь только ты, — заверяет меня Даллас, разминая костяшки пальцев. — И я. А теперь — внутрь.

— А если я скажу «нет»?

Даллас взрывается: тыльная сторона его ладони со свистом рассекает воздух, врезаясь мне в щеку, и от удара стул переворачивается, отправляя меня на землю.

Изо рта брызжет кровь, Даллас грубо хватает меня за лицо, пока я исподлобья смотрю на него.

— Надо же, какое новое слово, — издевается Даллас. — Повтори-ка. Посмотрим, что будет дальше.

И я до того чертовски жалок, что заранее знаю: стерплю от него всё, что угодно, потому что любая боль лучше, чем прощание.

Мне нужно еще десять минут. Хотя бы одна минута.

— А теперь — внутрь, — повторяет Даллас.

Я поднимаюсь и улыбаюсь. Ничего поделать с собой не могу. Я не оставался с ним наедине девять долгих месяцев. Развернувшись, я шагаю к хозяйственному корпусу.

— Следите за дверьми, — бросает Даллас братьям.

Оказавшись внутри, он с грохотом захлопывает дверь, а я часто-часто моргаю, ожидая неизбежного.

Он толкает меня, и я лечу вниз по ступенькам, кубарем проваливаясь в проход. Падаю на четвереньки и тут же разворачиваюсь, чтобы видеть его приближение. Он вцепляется в воротник моей толстовки.

Он бьет меня, а я зажмуриваюсь, в мертвой хватке сцепляя пальцы на его запястьях. Прошлым летом мы почти в точности так же стояли в самый первый раз.

Там, в зарослях. На земле.

Он с силой отрывает мои руки, и его кулак снова и снова вколачивается в мою челюсть. Кровь заливает рот, изнутри щека разорвана, а к горлу подкатывает горячий ком. Я из последних сил боюсь расплакаться.

Мне даже не больно.

Болит только где-то глубоко в груди.

Я даже глаза открыть не смею — он же увидит. Даллас Йегер не станет терпеть ревуна. Он решит, что я еще жальче, чем есть на самом деле.

Он отшвыривает меня.

— Дай сдачу, — рычит он.

Я переворачиваюсь набок, мелко дрожа.

— Я не хочу делать тебе больно.

Его ботинок прилетает мне прямо в живот, удар выбивает весь воздух, и к горлу подкатывает желчь. Я захожусь кашлем.

— О чем ты вообще думал, когда лез к моей сестре?! — ревет он.

— Тебе плевать на твою сестру. — Я отползаю назад, увеличивая расстояние между нами. — Тебе вообще на всех плевать. Это просто твое ущемленное эго.

Ему глубоко наплевать на Лив.

Он наступает на меня.

— Ты меня не знаешь.

— Знаю.

Схватив меня за шыворот, он поднимает меня на ноги и со всего маху впечатывает в стену.

— Ты никогда меня не знал!

Я не могу сдержать слезу, которая все-таки срывается с ресниц.

— Знал.

Я замечал каждую мелочь. Он терпеть не может тишину. Вечно слушает хоть что-нибудь. Любит кетчуп с картошкой фри, но больше ни с чем его не ест. У него не хватает терпения на фильмы — он всегда гуглит концовку еще до того, как они закончатся.

И его кожа покрывается мурашками каждый раз, когда кто-то целует его в шею.

Его ладонь со свистом рассекает воздух, врезаясь мне в лицо, и от удара голову резко откидывает в сторону, а в шее отзывается тупая боль.

Снова вцепившись в мой воротник, он приближается вплотную к моему лицу.

— Я ненавижу то, что только что сделал, — выдыхаю я. — И это останется у меня в голове навсегда.

Я так сильно хотел его, что был вынужден заставить его возненавидеть меня — лишь бы он хоть что-то ко мне почувствовал.

— Ты ведь ни о чем не жалеешь, да? — спрашиваю я его.

Он смотрит на меня в упор.

— С чего бы это, блять?

С чего бы?

Я открываю рот, но слова застревают в горле. Как он может быть таким?

— За то, что не позвонил, — говорю я. — Ты просто выбросил меня. Даже не написал.

Неужели всё это было чертовой ложью? Мне ведь не показалось.

Он...

Я же нравился ему. Разве нет?

Но он лишь медленно качает головой:

— Тупой ты гребаный сопляк.

Нет.

Только не это.

Я зажмуриваюсь, опуская голову, и он с силой швыряет меня на пол.

— Ты что, думал, у нас тут любовь до гроба? — бросает он, и в его голосе звучит легкая, издевательская нотка.

Он приседает рядом со мной на корточки.

— Может, когда-нибудь, когда ты заведешь жену, — шепчет он мне, — я отымею вас обоих. Тебе понравится?

Я сцепляю челюсти, силясь подняться.

Но он давит ладонью мне на затылок, прижимая обратно к полу.

— Запомни мои вкусы, чтобы жениться с умом, — тяжело дышит он мне на ухо. — Брюнетки с голубыми глазами, сиськи — чтоб в руке помещались, а если без трусов ходит — вообще бонус. Обожаю голые киски.

Слезы ручьями текут по лицу.Господи боже мой.

Мозг прошивает острая боль. Я ему не нужен.

Он меня ненавидит.

Он всех ненавидит.

Проглотив всхлип, я поднимаю на него глаза.

— Я как-то сказал тебе, что чувствую себя дерьмово круглые сутки, — шепчу я, — и что завидую своему отцу, потому что он может творить что хочет и при этом не чувствовать себя говном.

В его глазах вспыхивает то самое зеленое пламя, когда он смотрит на меня как на грязь, и теперь я знаю: он никогда больше не посмотрит на меня иначе.

Я продолжаю:

— Теперь-то я понял: люди, которые никогда не чувствуют себя дерьмово, просто больны на всю

Точно так же, как мой отец.

Даллас ничем от него не отличается. Ни вины, ни стыда, ни раскаяния.

Это не по-человечески.

И я всё равно этому завидую.

Сдавленно рыча, я толкаю его на пол, прижимая к земле предплечьем прямо за горло.

— Пусть я не такой жесткий и безжалостный, как ты, — выплевываю я, — но я молод, и в моем распоряжении практически неисчерпаемые ресурсы.

Я напал на Лив не со зла — просто если я не мог заставить его полюбить меня, то хотел, чтобы он почувствовал хоть что-нибудь еще.

Ничего не изменилось.

Я цежу сквозь зубы:

— Настанет день, когда ты не сможешь прожить и суток, чтобы не столкнуться со мной лицом к лицу.

Он вгоняет кулак мне в ребра — раздается глухой хруст, за которым следует пронзительная, жгучая боль. Меня скручивает, дыхание сбивается.

Он поднимается на ноги и распахивает дверь, прекрасно понимая одну простую вещь: через десять лет — да черт с ним, даже через пять — я стану именно тем врагом, с которым ему совсем не захочется иметь дело.

— Это вопрос принципа, Даллас, — хриплю я ему вслед, пока он уходит.

Уж чему-чему, а этому меня научили лучшие из лучших.

Глава 15

Даллас

Влетев в дверь прихожей, я с грохотом захлопываю её за собой.

Две женщины, регистрировавшие нас, замирают, бросая на меня быстрые взгляды, но не ахают и не бегут. Им, без сомнений, не впервой сталкиваться со всякой дичью.

Пять.

Шесть.

Звенят колокольчики, и я мчусь к полкам, сбрасывая телефон Каллума на пол, с дороги. Схватив свой, я бросаюсь к другой двери, распахиваю её и взлетаю по лестнице.

Семь.

Восемь.

Может, ему просто нравится смотреть, как я бегу, а может, он пустится в погоню. В любом случае, своё удовольствие я получил. Мне вовсе не обязательно оставаться здесь, чтобы смотреть, как его новая пассия делает ему минет.

Если у меня когда-то и была хоть капля уважения к Каллуму, так это за его вкус на живые тела. Может, в старшей школе он и хотел заполучить Клэй, но среди всех моих братьев в постель он хотел именно меня.

Впрочем, само собой.

Но что за блядская причёска у этого второго парня? А туфли? Он точно ссыт сидя.

Выпрыгнув за дверь, я не слышу, чтобы кто-то шёл за мной по пятам, но с минуты на минуту…

Крутя головой из стороны в сторону, я не вижу машины.«Какого чёрта?»— цежу я сквозь зубы.

Он же сказал, что отвезёт меня домой, когда я буду готов.Дерьмо!

Хлопает дверь, сзади по лестнице раздаются шаги, и я срываюсь с места.Блять!

Я ведь еще и рубашку с курткой внутри оставил. Черт побери.

Упираясь пятками в землю, я мчусь по подъездной дорожке, но на поле для гольфа рядом со мной вылетает гольф-кар.

— Погнали! — орёт Айрон, а рядом с ним сидит Трейс.

Дверь здания клуба распахивается у нас за спиной, и до нас доносится их боевой клич:«Погнали!».

Каждый волосок на моём теле встает дыбом, и я запрыгиваю в гольф-кар, пока Айрон выруливает на траву.

Ветер в волосах, мы проносимся сквозь ночь, а позади уже ревёт мотор.

— Когда-нибудь об этом сложат легенды! — распевает Трейс, держась за поручень перед собой.

— Даже не думай об этом, — бурчу я. — Мне за всех нас стыдно.

Но улыбку всё равно сдержать не могу. Если мы из этого выберемся, будет уморительно, что Каллум всегда будет знать: мы едва ли воспринимали его всерьёз, чтобы заслуживать нормальную машину для побега.

— Это же поле для гольфа. — Айрон крутит головой, и мы все смотрим, как «Ауди» мчит по дороге вдоль лунки, стремительно нагоняя нас. — Гольф-кар был очевидным выбором.

Я киваю.

— На самом деле это умно.

Мы можем проехать по полю, а они — нет.

Мы можем шмыгнуть между деревьями, во дворы и практически в любое другое место.

Звучит гудок, с нашей стороны вырастают фары, и Айрон резко берет вправо. Я встречаюсь взглядом с Каллумом, за рулем машины которого сидит Джером. Его жилет и рубашка сброшены, и я вызывающе кручу перед ним пальцем.

Он просто смотрит на меня.

Я сжимаю поручни в кулаки, пытаясь скрыть, как сильно выбивает меня из колеи его невозмутимость. Словно он знает что-то такое, чего не знаю я.Он умеет играть.

— Ну и как там? — спрашивает меня Айрон.

В «Комнате Вулфа»?

Я и сам не знаю.

Это было всё, о чём я думал, и даже больше. Они чертовски изобретательны. Каллум был прав. Всё дело во власти, но и ощущения оказались совсем не такими, какими я их себе представлял.

Поверхностно. Развратно. Пусто.

Понравилось ли мне, что мужья этих женщин смотрели, как те прикасаются ко мне?

— Это стоило тех историй, — говорю я. — Красивые женщины, потрясающая атмосфера и любые извращенные фантазии, какие только можно вообразить. И это еще цветочки. — Я повисаю на боку ката, пока Айрон огибает песчаную ловушку. — Судя по всему, там есть еще одна комната, куда более ёбнутая.

— Что ты видел? — восклицает Трейс.

Я лишь смеюсь.

— Сегодня я в ту комнату не заходил.

— Вернешься туда? — наседает Айрон.

Я открываю рот, чтобы выпалить, что сделаю всё, что потребуется, но мысль приходит мгновенно.

Я вернусь туда, если вернется он.

Мне не сказать чтобы сильно понравилось, но, пожалуй, всё дело было в том, что я никого толком не знал, а извращения держатся именно на связях. Мне нравилось выводить его из себя, и, честно говоря, жаль, что это так, ведь он не заслуживает внимания. Не после того, что он устроил с Лив.

Я смотрю на лужайку: лунный свет скользит по его светлым волосам и обнаженным рукам, пока он разговаривает по телефону.

Но и он не заслуживает удовольствия играть там без меня.

Из-за угла ресторана вылетает еще одна машина,

— У них у всех наверняка видеорегистраторы, — отмечаю я.

Айрон выравнивает кар.

— Да, я знаю.

Они не станут арестовывать нас постфактум. Это пустая трата времени и денег, но и нам светиться в чём-то насильственном не хочется.

Айрон сруливает на самую кромку травы, а Каллум бросает на меня взгляд. Почти с ухмылкой в глазах он дотягивается до панели и делает погромче какую-то песню Nine Inch Nails.

— Как думаете, они понимают, что это всего лишь отвлечение внимания? — кричу я братьям.

Здесь далеко не все Йегеры, но, кажется, до них это еще не дошло.

Айрон делает глубокий вдох.

— Думаю, они хотят продлить это удовольствие.

Лето длинное. Времени на игры хватит.

— Держитесь! — Айрон бьёт по тормозам, и обе машины пролетают вперед.

Крутанув руль, он проскакивает у них за спиной, пересекает дорогу и вылетает за пределы Фокс-Хилл. Улетая влево, мы подскакиваем и мчимся вверх по переулку, пока шины за нашими спинами визжат об асфальт.

Я бросаю взгляд через плечо: стоп-сигналы машин ярко вспыхивают, а вдалеке уже мигают проблесковые маячки полицейской машины. Через секунду нам на хвост сядут машины три-четыре, не меньше.

Наконец я заныриваю на заднее сиденье, вцепляясь изо всех сил.

— Куда мы едем?

— Вокруг школы, — бросает Айрон.

— Зачем?

— Потому что это за пределами холмов, — выплевывает он. — Мейкон забрал весь алкоголь и грузит его в фургоны с реквизитом на съемочной площадке Лив.

На съемочной площадке Лив?

И тут до меня доходит.

— В доме Мими Коллинз? — выпаливаю я.

Бабушки Клэй?

Они снимают там кино ещё со вчерашнего дня, потому что её георгианский особняк — это воплощение южного готического стиля или чёрт знает чего ещё, о чём говорила Лив.

Она — седовласая старушка, и у меня нет полной уверенности, что этот город не принадлежит ей как личная мафия.

— Она нас живьём сожрёт! — рычу я.

Я боюсь её почти так же сильно, как Мейкона.

— Ну, они-то знают, что алкоголя у нас нет, — поясняет Трейс, указывая на машины позади нас.

И они всё равно продолжают преследование, а это значит, что понятия не имеют, где он спрятан, и надеются, что мы вывезем их прямо к нему.

Машины подбираются всё ближе, и через минуту нам придётся бросить кар.

Телефон Трейса оживает звонком, и он отвечает на вызов, включая громкую связь.

— Алло?

— Они на хвосте, — доносится из динамика голос Арми. — И сегодня им заняться абсолютно нечем. Собрали целое ополчение из мажоров-студенчиков, которые просто кончают от собственной важности, выслеживая вас, придурков.

— Да уж, они нам на пятки наступают, — вставляю я.

— Держите их у себя на хвосте как можно дольше, — командует Арми. — Когда дорога закончится, сваливайте с корабля.

— И куда бежать? — срывается с губ Трейса.

— С глаз долой, — рявкает Арми. В его голосе всё отчётливее слышатся нотки власти из-за службы в полиции. Сейчас он вылитый Мейкон. — Кто-то из вас трахается с тем, кто сможет спрятать вас до утра.

— Я не настолько близок ни с одной из тех, с кем сплю, — возражаю я.

Трейс тихонько хмыкает.

Айрон переводит на меня взгляд.

— А как насчёт школы?

Я выгибаю бровь.

— Это первое место, где Каллум станет искать.

Он знает, что у меня есть ключи.

Позади ревёт мотор, я бросаю взгляд назад и вижу, как оба чёрных седана идут на нас тараном. У меня перехватывает дыхание. Они способны развить куда большую скорость, чем мы. Они просто столкнут нас с дороги.

«БМВ» Майло вырывается вперед, ревя мотором прямо у нас на бампере.

— Черт, — цедит сквозь зубы Айрон.

— Нам нужно сваливать, парни, — бросает Трейс Арми.

Он сбрасывает вызов, а Айрон снова смотрит на меня.

— Пикап припаркован в переулке за магазином Люсинды, — говорит он.

Тот самый магазин одежды в центре?

— Встретимся там, — командует Трейс.

Айрон начинает сбрасывать скорость, сзади визжат клаксоны, машина Джерома резко виляет в сторону автомобиля Майло, слепя нас дальним светом.

— Только не попадитесь, — бросаю я братьям.

Айрон перемахивает через бордюр прямо на тротуар, и мы все выпрыгиваем из гольф-кара в тот момент, когда он врезается в кусты. Машина Майло влетает в заднюю часть кара, и я слышу позади яростный окрик:«Какого хера вы творите?!»

Но я уже бегу, не дожидаясь, чтобы понять, на кого именно орет Каллум.

Они что, убить нас пытаются?

Мы все взмываем вверх по подъездной дорожке. Любимый коттедж Трейса на Уиллоу-Глен, чей газон он когда-то косил, тускло освещается газовым фонарем у входной двери. Пожилые старики, проводящие здесь зиму, вернутся только в ноябре, так что мы вполне могли бы укрыться внутри. У него до сих пор остался ключ.

Хотя лучше всё-таки не останавливаться.

Мои братья перемахивают через деревянный забор, я следую за ними и приземляюсь по другую сторону.

— Разделяемся! — орёт Трейс, и я вижу, как Айрон карабкается на следующий забор по другую сторону от бассейна коттеджа, в то время как Трейс продирается сквозь кустарник прямо на лужайку к соседям.

Я позволяю им уйти.

Вглядываясь в щели между деревянными панелями, я наблюдаю, как Каллум за рулем своей машины сдает назад на улицу, неотрывно глядя в ту сторону, куда мы побежали.

Майло пытается развернуться.

Через секунду Джером давит на газ, и они вместе с Каллумом срываются с места, мчась по переулку наперерез.

Отодвинувшись от забора, я прислушиюсь к звуку мотора, пока тот удаляется. Сначала он чуть стихает, но затем снова нарастает, когда Джером круто поворачивает вправо — как раз туда, куда убежал Айрон. Шины Майло отчаянно визжат перед домом, и я вздрагиваю, напрягая слух,

Дом Мими Коллинз скрыт за воротами, и у них нет ни единой причины соваться в тот район, так что Мейкон со своими парнями должен быть в безопасности. По крайней мере, до тех пор, пока они не попытаются оттуда уехать. Будем надеяться, Арми держит его в курсе.

Наклонив голову, я вслушиваюсь в урчание машины Джерома и Каллума, которая уходит на очередной правый поворот.

От всего вокруг исходит удушливое марево. От травы, от стволов деревьев, от воды в бассейне и от пота, струящегося по моей шее и спине.

И что он теперь сделает? Когда нас арестуют, он будет счастлив?

Конечно нет. Он же пустое место, и мне плевать, что там болтает Мейкон про стратегию на долгую перспективу. Они все ничтожны, а я устал защищать наши земли.

Я хочу забрать их.

Сегодня я надеру ему задницу. Заставлять меня бегать он не станет. Ни сейчас. Никогда.

Я бегу на звук их мотора, перемахиваю через забор и спрыгиваю в небольшой лесочек. Перебежками следуя за их передвижениями, я спускаюсь вслед за приглушенным рокотом в деловой квартал — как раз посередине между местом, где мы разбили кар, и Мэримаунтом.

Прячась в тени деревьев, я преследую их красные стоп-сигналы, передвигаясь параллельно с ними, пока они проверяют склад, а затем сворачивают на тихую улочку, ведущую к Мэримаунту.

Впереди появляется полицейский патруль, тщательно обыскивающий школьную парковку, в то время как «БМВ» Майло, как я замечаю, брошен прямо на бордюре. Машина Джерома и Каллума с визгом тормозит позади него, и какой-то коп нависает над Майло.

Каллум выскакивает из «Ауди» Джерома, с силой захлопывая дверцу.

Он подлетает к Майло.

— Какого чёрта ты творишь?! — рявкает он.

Майло упирается ему прямо в лицо.

— Я бы их поймал!

— Ты вдрызг пьян.

— А ты только всё мне портишь!

Каллум хватает рукой его за шею, впечатывая слова прямо в лицо:

— Мне не нужны их трупы. Мне нужно, чтобы они были живы и увидели это своими глазами.

Он напирает на Майло, не отпуская его и заставляя пятиться назад.

Грудь Каллума блестит от пота, а светлые пряди на висках потемнели от влаги.

— Они посмотрят, как мы возвращаем Крисджен, — цедит Каллум, — как возвращаем Клэй, а потом посмотрят, как мы сравняем с землей этот дом и всё остальное к чертям. — Он резко дёргает Майло за шиворот. — И если ты попытаешься сделать по-своему, я просто сотру тебя в порошок.

У меня непроизвольно дёргается член, и я с усилием заталкиваю это прочь.

Оттолкнув Майло, Каллум направляется обратно к машине Джерома.

— Я тебе ещё понадоблюсь, — бросает ему вслед Майло.

Каллум лишь мрачно смотрит на него и бросает полицейскому:

— Отвези его в Фокс-Хилл.

Офицер Грейди протягивает руку, собираясь схватить Майло, но тот с гневом отмахивается, провожая взглядом отъезжающих приятелей.

Каллум и Джером уезжают, а я пробираюсь сквозь кусты, мимо домов, поднимаюсь по Сент-Клер-авеню, преследуя шум их мотора.

Джером проезжает в ворота Эймсов, а я запрыгиваю на дерево и перемахиваю через белую стену.

Спрыгнув вниз, я приседаю за живой изгородью. Каллум вылезает из машины, затем наклоняется к окну, перекидываясь парой слов о чём-то с Джеромом.

Других машин я не вижу, так что мачехи дома может и не быть, хотя всё возможно. В сезон штормов все стараются прятать машины в гараж.

Он хлопает по крыше и отходит от автомобиля, а Джером разворачивает машину на мощёной площадке и срывается с места. Я смотрю, как Каллум направляется к входной двери, доставая ключи, и сжимаю кулаки, готовый заключить с ним очередное пари.

Если он продержится под градом моих ёбаных кулаков достаточно долго, чтобы сделать звонок, сможет заявить на меня за нарушение комендантского часа. Неплохая идея?

Он вставляет ключ в замочную скважину, и я напрягаю каждый мускул на ногах, приподнимаясь.

Но тут он замирает, утыкаясь лбом в деревянную филёнку. Его спина тяжело вздымается и опускается, а я останавливаюсь — он просто стоит на месте, словно собираясь рухнуть на колени.

Стиснув зубы, я сглатываю.Вперёд,говорю я себе.Атакуй.

Но почему-то сейчас я не чувствую, как по венам разливается ярость схватки.

Он проворачивает замок, нажимает на ручку и открывает дверь.

Его голова резко поднимается; он замечает что-то в прихожей и склоняет голову набок.

— Какого чёрта ты не спишь? — доносится до меня его окрик.

Он входит внутрь, дверь захлопывается за ним, но защёлка не срабатывает. Проверив ворота и убедившись, что они теперь закрыты, я подбегаю к двери, прижимаюсь спиной к стене дома и прислушиваюсь.

— Мне нравится комендантский час, — раздаётся радостный девичий голос.

Анна-Кэтрин.

Великолепно.

Я не могу навалять ему на глазах у неё. Я и забыл, что она здесь.

— На улицах так тихо, — продолжает она. — Когда я выхожу на улицу, мне кажется, будто я делаю что-то запретное.

Заглянув в окно, я вижу, как она раскинулась прямо на полу прихожей, а вокруг огромного холста разбросаны краски и кисти. Она перебирает тюбики, расставляя припасы вокруг донки, одетая в милейшие коричневые панталоны, застёгнутые прямо под коленями. Клянусь, её мать нанимает портных специально для того, чтобы шить наряды, в которые её дочь сбегает от реальности. Чёрная футболка с коротким рукавом заправлена за пояс, а подтяжки служат исключительно для красоты.

— Ты можешь выходить на задний двор, — подсказывает он. — Это не запрещено.

— А на велосипеде по улице можно? — спрашивает она, обходя картину.

— Нет.

Но я ставлю на то, что он просто не хочет выпускать её в город одну, а вовсе не из-за того, что её могут оштрафовать.

АК замирает, расплываясь в нарочито дьявольской улыбке: вызов принят.

Каллум мрачнеет.

— София…

Я никак не могу понять их отношения. Она его не боится, но он прячет

Она привязана к нему лишь потому, что он приучил её зависеть от себя.

— Где ты был? — допытывается она.

Он бросает ключи на столик и шагает обратно к двери.

Я затаиваю дыхание, но он просто плотнее толкает её, закрывая.

— Шатался с друзьями, — бросает он ей.

Снова заглянув в окно, я вижу, как она бросается к нему, врезается в его грудь и обвивает руками торс.

— М-м-м, — мурлычет она.

Но он пытается её оттолкнуть.

— София, нет.

Её брови сердито хмурятся, и даже через стекло я слышу, как она втягивает носом его запах. Раз, потом ещё раз, а затем, прежде чем он успевает оторвать её от себя, она отступает.

Выставив вперёд ладони, она пятится назад, чуть не спотыкаясь о холст, а на её лице застывает гримаса ужаса.

Он тянется к ней.

— София.

Она мотает головой, отступая и пытаясь убраться подальше.

— Почему?

Какого чёрта?

По-моему, от него пахло нормально.

Он идет на неё.

— Иди сюда.

Она бешено трясёт головой, взбегая по лестнице, внезапно испугавшись его до смерти. С чего вдруг этот страх? Что произошло?

— София!

— Не надо, пожалуйста!

Резко развернувшись, она взлетает по ступеням, а он хватается за балюстраду и взмывает следом за ней.

Поднимая руку к носу, я принюхиваюсь. Сегодня я не пользовался никаким одеколоном, но здесь чувствуется парфюм.

Возле меня крутились женщины, и… он. Я стоял к нему близко.

Я принюхиваюсь снова, улавливая знакомый шлейф.

В «Комнате Вулфа» пахло духами. Запах ударил в нос сразу же, как только я переступил порог — словно Эдемский сад, смешанный с интерьером и музыкой, призванными перенести нас в другой мир.

До меня доходит догадка.Она знает, чем пахнет в «Комнате Вулфа».

Я распахиваю дверь и вхожу внутрь, слыша, как на втором этаже со звоном разлетается стекло и рушится что-то ещё.

— София! — ревёт он. — Всё в порядке!

— Почему?! — вопит она. — Почему, почему, почему…

Быстро окинув взглядом улицу, чтобы убедиться, нет ли поблизости лишних глаз, я мягко, но стремительно взлетаю по лестнице. Прижавшись спиной к стене, я проскальзываю к спальне.

— София! — рычит он.

Заглянув в щель приоткрытой двери, я вижу, как он пытается схватить её, но она отмахивается, истошно визжа.

Удержать её он не может: обезумев от страха, она сносит всё подряд со своего маленького туалетного столика.

— Тебе от этого легче?! — орёт он, в бешенстве пиная выдвижной ящик комода снова и снова.

Она шарахается назад, захлёбываясь слезами, хватает лампу и швыряет её на пол вдребезги.

— Черт побери! — рявкает он, сжимая кулаки. — Прекрати немедленно!

Она зажимает голову руками, вереща так, что по лицу текут слёзы.

— Я не сделал ничего плохого! — кричит он. — Я никогда ничего не делаю!

Я слышу, как спазмы застревают у него в горле, и даже перестаю дышать, боясь, что он меня заметит.

Какого чёрта здесь творится?

— Из-за тебя я ничем не могу насладиться! — выпаливает он в ответ. — И из-за него!

Он притягивает её к себе, яростно встряхивая, и во мне закипает каждая мышца, готовая вырвать её из его рук.

Но затем он срывается на крик.

— Я же предупреждал! — в ярости орёт он ей прямо в лицо. — Я ведь, сука, предупреждал тебя, да?

Предупреждал о чём?

Она извивается в его объятиях.

— Прекрати, — цедит он.

Она колотит себя кулаками по голове, продолжая мотать ею из стороны в сторону, из стороны в сторону.

— Прекрати, не то я позвоню в «Силвер-Лейн»! — кричит он.

В одну из клиник, где она лежала, пока он учился в колледже.

Внезапно она судорожно втягивает воздух, её спину прошибает резким толчком, и она обмякает — Каллум падает вместе с ней на пол, подхватывая её, пока она оседает.

Она часто-часто дышит, едва ли не гипервентилируя, и всё, что я вижу — это её кеды, которые безвольно дёргаются, пока она пытается вдохнуть.

Каллум укачивает её, сидя ко мне спиной, но не зовёт на помощь. Не пытается заставить её нормально задышать.

Вместо этого он начинает её покачивать.

Тихий звук колыбельной заполняет комнату, и я вытягиваю шею, пытаясь разглядеть её лицо.

Но не могу.

А затем я слышу его голос.

— Кто согреет и сбережёт, — поёт он. — Мчат кони в серебряный шторм.

Я замираю, глядя на них. Её ноги успокаиваются, судорожные подёргивания утихают.

Он поёт тихо и безмятежно, и на мгновение я сам перестаю дышать.

Что он творит? Ей же нужна помощь. Это припадок? Паническая атака?

Однако постепенно её ноги успокаиваются. Толчки затихают, и в следующем куплете её голос присоединяется к нему, затягивая песню вместе с ним.

Понятия не имею, откуда эта мелодия, но она кажется знакомой. Детская песенка. Пейсли вполне могла слушать её или услышать в каком-нибудь фильме.

Каллум держит её в объятиях, а я слушаю, как они поют вдвоём, пока её голос становится всё увереннее, и замечаю, как её рука обвивает его шею, а он прижимает её к себе ещё ближе.

Её дыхание выравнивается, и уже через минуту звук их голосов становится единственным, что наполняет весь дом.

Я моргаю, чувствуя, как начинает щипать глаза.

Он дорожит ею.

Она — единственный человек на планете, который любит его.

Это Каллум Эймс и Анна-Кэтрин против всего мира.

И против всех монстров.

Я оставляю его успокаивать её и направлюсь в его спальню.

Глава 16

Каллум

Протянув руку, я убираю прядь волос Софии, упавшую ей на нос, и заправляю за ухо. Её мягкие розовые губы приоткрываются при каждом выдохе, сон её спокоен и безмятежен.

Приступы ПТСР случаются у неё всё реже, но выматывают

Мы пару раз пропели её песенку, и я помог ей улечься, посидев рядом, пока она окончательно не провалилась в сон.

Эти приступы — единственное, из-за чего я опасался разрешать ей помогать Далласу в классе. Если её накроет в школе, то личное перестанет быть личным. Она ненавидит разлуку со мной и мамой, поэтому мы стараемся справляться с этим с помощью амбулаторной терапии. Идти против неё — единственный способ получить рычаг влияния на меня, а я не хочу давать ему в руки такое оружие.

Мне нужно быть осторожнее. Любая мелочь, пробуждающая воспоминания о травме, способна выбить её из колеи. Именно это произошло четыре года назад, когда ей потребовалась куда более серьёзная профессиональная помощь, чем мы могли дать.

К тому же мой отец хотел убрать её с глаз долой.

Моя мачеха держала квартиру в Уэст-Палм-Бич, чтобы как можно чаще находиться поближе к больнице дочки, но брачный договор привязывал её к нему. Если бы она ушла от него, у неё не осталось бы денег на уход за ребёнком — хотя этот ребёнок и не нуждался бы ни в каком уходе, если бы её мать вообще не выходила замуж за моего отца. Очень рано я усвоил, что жизнь — это одна жестокая шутка за другой.

Я ложусь рядом с Софией, засунув руку под подушку.

Она единственный человек, который меня любит.

И я её подвожу. Комендантский час не работает, я ничуть не ближе к цели парализовать Залив, а единственный раз, когда у меня встал сегодня в «Комнате Вулфа», — это когда он на меня смотрел.

Я сжимаю зубы, проглатывая осколки в горле. Я могу вынести собственную слабость. Могу смириться со своими наклонностями. Могу проглотить гордость.

Но я не могу позволить ей увидеть, что я никакой не её рыцарь. Уж лучше лишиться ног.

Глаза щиплет от слёз, я скатываюсь с кровати, подбирая с пола туфли и носки. Выходя из её комнаты, я прикрываю дверь, оставляя её приоткрытой на щелочку, и иду по тусклому коридору к себе. В настенных фонарях мерцают язычки пламени, дышать больно, а на грудь давит непосильный груз.

Она — всё, что у меня есть.

Мой будущий брак будет фальшивкой. Мои друзья — фальшивка.

У меня нет ничего, без чего я не смог бы прожить.

Кроме неё.

— Она в порядке? — чей-то голос прорезает мои мысли.

Я судорожно втягиваю воздух, резко поворачивая голову в сторону ванной.

Там стоит Даллас, обернутый моим полотенцем вокруг талии, и растирает другим мокрые волосы.

Какого чёрта? Я сглатываю сухость в горле, моргая и разглядывая капли воды, покрывающие его грудь и живот. Прохладную кожу заливает теплом, а по лицу плывёт пар из ванной.

Он что, воспользовался моим душем?

Какого чёрта…?!

Глаза жжёт, голова раскалывается, я роняю свои вещи, озираясь в поисках кого-нибудь ещё.

Но здесь только он.

Что…

Он бросает полотенце на пол и запускает пальцы в тёмные волосы, выходя из ванной.

Я напрягаю каждый мускул в теле. Чуть более длинные пряди на макушке падают прямо на виски и обрамляют зелёные глаза. Сердце колотится так яростно, что весь мир сужается до жажды, которую я испытываю.

— Тебе явно нужно было потрахаться, — мягко говорит он мне. — Мне тоже.

Я бы решил, что он меня провоцирует, но звучит это чертовски искренне.

Мне нужен секс? Он серьезно так думает? Мы просто объявим перемирие, чтобы потрахаться пару часов, а потом он сможет уйти, зная, что добился всего, чего хотел?

Ну и мудак же он.

Но я опускаю глаза, зная, что под полотенцем он голый.

Оно обмотано вокруг задницы так туго, что видны изгибы чуть ниже талии.

Господи…

Моё тело отзывается на зов, пальцы несут в себе отчаянное желание коснуться его. Прошло столько времени.

Слишком жаль, что я его ненавижу. Засунув руку в карман, я вытаскиваю телефон и быстро набираю Грейди.

Даллас подхватывает со столика старый футбольный мяч и швыряет его. Мяч бьёт меня по руке, телефон вылетает и падает.

Я выпрямляю спину, вскидывая подбородок, пока он надвигается на меня.

— Будто ты не собираешься перерезать мне глотку, — выплёвываю я.

Ни за что на свете я не лягу с ним в одну постель.

Но он лишь кривит губы в усмешке.

— Я не собираюсь пускать тебе кровь, Золотой Мальчик, — мягко произносит он. — Я просто хочу высосать твой член.

У меня встает при воспоминании о его рте.

Он сокращает расстояние между нами.

— Давай перестанем воевать до рассвета, — воркует он. — Ложись в постель.

Я смеюсь ему в лицо.

— Проваливай в свою дыру, мистер Йегер. — Я подбираю телефон и кладу его на тумбочку рядом. — Там для тебя найдётся немало тел погорячее.

Я делаю шаг в сторону, но он впечатывает меня в стену. Удар выходит тяжёлым, из лёгких выбивает весь воздух. Он прижимается ко мне всем телом, и его дыхание касается моей щеки.

— Сегодня я настроен куда агрессивнее. — Он смотрит на меня, не мигая и не боясь. — А ты?

Твёрдый бугорок его члена упирается в меня, и я едва не улыбаюсь. Его внимание по-прежнему приятно. Черт возьми, пожалуй, мне это понравится.

Оттолкнув его, я хватаю его за шею одной рукой, а второй замахиваюсь и бью. Удар приходится в цель, его голову откидывает вправо.

Он не спотыкается, но удивленно моргает.

— Я больше не мальчишка, — рычу я, приближаясь вплотную. — Меня не впечатляют ни твой бешеный нрав, ни твой пикап, ни мазут на твоих руках. После тебя у меня были и получше, и подороже.

На его губах расцветает улыбка, и он тыльной стороной ладони стирает кровь с губы.

— Что-то сомневаюсь.

Какая самонадеянность. Он никогда ни хрена обо мне не знал, и уж тем более он понятия не имеет о последних четырёх годах моей жизни.

— И сколько их было? — спрашивает он.

Я качаю головой. Будто он

Он подступает вплотную, но я не отступаю. Четыре года назад я, может, и не мог тягаться с ним в драке, но теперь всё по-другому.

Он в упор смотрит на меня.

— Ты не имеешь права размахивать своим элитарным клубом, своими бабами и своими правилами, корча из себя превосходство, а потом скрывать, на что способен, — издевательски бросает он. — Потому что я знаю тебя и знаю, что в «Комнате Вулфа» нет ничего из того, чего ты действительно хочешь.

— Ты уверен? — мне не удается скрыть торжество во взгляде. — Он в отличной форме.

Его глаза сужаются. Я знаю, что он видел, как мы с Майкой развлекались сегодня.

— И он зрелый мужчина, — добавляю я. — Знает, как не спешить в постели.

— Ты никогда не жаловался.

— Я был девственником, — напоминаю я ему.

Лучше я всё равно ничего не знал. Наверное, именно поэтому я ему и нравился.

Он коротко выдыхает, и я проверяю, не упирается ли больше его член сквозь полотенце. Усмехаюсь. Отлично.

А теперь вали нахрен. Попробуй добраться до дома до того, как тебя засекут копы.

Однако он никуда не уходит. Отступив на два шага, он оглядывает меня.

— Я ненавидел твою одежду, — говорит он мне, — и твою тачку, и твоих друзей, и то, как ты вечно пялился на меня.

С чего бы ему знать? Он никогда на меня не смотрел — разве что проверял, не пора ли мне сваливать из его постели.

— Вечно, сука, пялился, — подначивает он.

Я отвожу глаза, чтобы больше на него не смотреть.

— Но в темноте с тобой мне нравилось. — Он понижает голос, и тон внезапно становится серьёзным. — Голышом, без всяких разговоров и без необходимости видеть этот взгляд в твоих глазах.

Я сглатываю, вспоминая то время. Удивлен, что он тоже это помнит.

— Только трах, — продолжает он. — Пожалуй, лучший в моей жизни.

И то, что должно было остаться в моей голове, вырывается наружу, потому что, даже не желая показывать ему себя целиком, я знаю: правда — это самый быстрый способ от него избавиться.

— Потому что в каждое прикосновение я вкладывал сердце, — говорю я ему. — Ты чувствовал это, но тебе не нужно было видеть это в темноте. Или позволять мне видеть тебя.

Он не двигается, и теперь уже он пялится на меня.

Я нравился ему в темноте, потому что ему не приходилось смотреть мне в лицо.

Он просто чувствовал, как сильно я его хочу.

Повернувшись, я распахиваю балконные двери, впуская в комнату духоту от его душа. Ветер раздувает полупрозрачные занавески.

— Знаешь, несколько лет назад, — говорю я, — я наконец-то понял тебя. — Снова повернувшись к нему лицом, я опираюсь спиной о стол, которым никогда не пользовался. — Твоя мать чувствовала слишком сильно, и это её убило.

Он медленно вскидывает подборок, расправляя плечи.

Я продолжаю.

— И тогда ты стал жрать всё подряд, пока хоть что-нибудь не начало иметь хоть какой-то смысл.

Я всё понимаю. Все мы — лишь реакция на наших родителей. Я хочу повторять этот сценарий не больше, чем он.

— Умно, — бросаю я ему. — Лучший урок, который я от тебя усвоил.

Люди способны уничтожить тебя. Выбирай с умом, за кого готов умереть.

Даллас отводит взгляд, и я понятия не имею, собирается он врезать мне или просто уйти, но в следующую секунду он хватает со стула свои чёрные брюки.

Натягивая их, он отбрасывает полотенце, и я не отвожу глаз, продолжая смотреть на него. Он был прав. В темноте это было невероятно. Я до сих пор люблю его тело, и часть меня прямо сейчас не прочь хорошенько его рассмотреть.

Но с каждой проходящей секундой я чувствую себя всё лучше, а сегодняшние провалы кажутся событиями столетней давности. Я боялся, что сдамся, если он попытается меня соблазнить, но, похоже, самоуважения во мне всё-таки больше. Как и подобает настоящему рыцарю Софии.

— Смотри не попадись там, — дразню я его.

Копы уже вернулись в участок, но камеры на улицах никто не отменял.

Застёгивая штаны, он подаёт голос.

— О, я никуда не ухожу, — бросает он, поглядывая на меня. — Комендантский час заканчивается только через пять часов.

Чего?

Моё лицо вытягивается, когда он неспешно направляется ко мне.

— Я просто хотел надеть штаны, — издевается он, — потому что сейчас мы будем везде.

И у меня едва хватает времени поднять руки, как он одной рукой вцепляется мне в плечо, другой — в горло и швыряет меня на деревянный пол моей спальни.

У меня от боли сжимаются ребра, дыхание вышибает напрочь, а глухой стук моего тела о пол отзывается эхом по всему дому.

Твою мать! София…

Я пытаюсь подняться на четвереньки, но меня снова впечатывают вниз — его нога давит мне на спину. Перевернувшись, я хватаю его за ногу, пока его пряди качаются надо лбом, а пресс напрягается, и резко дёргаю, издавая яростный вопль.

Он рушится на пол, а я успеваю вскочить и оседлать его, взбираясь сверху.

Я бью правой рукой и отвешиваю пощёчину левой.

— Этого типа агрессии ты хотел?! — ору я. — А?

Я больше не грёбаный мальчишка.

Я снова бью его, но он резко подрывается, вцепляется пальцами в волосы на моей макушке и обрушивает кулак мне в челюсть — раз, второй, третий подряд. Боль пронзает лицо, и я чувствую привкус крови на внутренней стороне щеки.

Ухватившись за его горло, я вдавливаю его обратно, пригвоздив к полу и уворачиваясь от рук, которые шарят в поисках моей головы.

Он рычит, и я вижу, как из носа у него сочится кровь, но его ногти полосуют мне грудь, и я отвечаю глухим рычанием.

Стоит мне

Воздух со свистом вылетает из лёгких, боль растекается по всему желудку.

— Заявишь на меня за это, как последняя ссутулившаяся тёлка? — орёт он. — А?

Я выдавливаю из себя смешок, пытаясь сбросить его с себя.

— «Заявлю»? Ты до сих пор ничего не понял, да?

Кровь бурлит в жилах, но в животе — и в голове — всё становится лёгким, словно я несусь на американских горках. Во время борьбы он трётся о меня, и глубоко в горле поднимается странное ощущение. Жажда.

Я всё еще хочу его.

— О, я всё понял. — Он бьёт меня так сильно, что голову отбрасывает в сторону. — Ты по-прежнему грёбаное ничтожество, которое цепляет только тех, у кого меньше денег, меньше связей и меньше власти.

Он пытается перехватить мои руки.

— Потому что папаша ежедневно втаптывает тебя в грязь, — выплевывает он, — и ты выбираешь только те драки, в которых можешь победить, чтобы почувствовать себя настоящим мужиком!

Ничтожество…

Я рявкаю, снова переворачивая нас и прижимая его горло предплечьем, пока сижу верхом.

— Меньше денег? — лаю я. — Меньше власти? Мы всё ещё размахиваем этой фальшивкой? — Приподнявшись, я отвешиваю ему пощёчину по его смазливой морде. — Мейкон не тратит деньги так, чтобы это привлекало внимание налоговой, но они есть! Откуда они берутся?

Я бью его снова.

— От настоящих мужчин, — тяжело дыша, отвечает он.

Я наношу удар.

— Откуда?

— От мужчин получше.

Твою мать.

— Откуда? — цежу я ему в лицо.

Но этот сукин сын начинает хохотать, будто всё это безумно весело, несмотря на уже проступающие на щеках синяки.

— Унесу эту тайну в могилу, — дразнит он.

Я замираю, цепляясь за странный выбор слова.Могила…

Он взмахивает руками, сбрасывая меня, и я лечу на пол. Поспешно поднявшись на ноги, я вижу, как он тоже вскакивает, и бросаюсь на него.

Он падает спиной на кровать, и я чувствую, как пот струится по спине, пока я пытаюсь перехватить его руки.

— Я ведь уже купил её, знаешь? — бросает он, отталкивая мои руки. — Свою могилу?

Мы сцепляемся в борьбе, я тянусь к его горлу, и лишь через секунду до меня доходит смысл сказанного.

Он что, уже и место себе подобрал? Уже?

Не знаю, то ли мне наконец удается его укротить, то ли он просто прекращает сопротивляться, но прежде чем я успеваю сообразить, мои пальцы смыкаются на его горле. Он вцепляется мне в руку обеими руками, но не пытается оттолкнуть.

Я не сжимаю пальцы сильнее.

Он сам выбрал себе могилу? Зачем ему это?

Как он мог до такого дойти? Неужели он всерьез уверен, что никогда не покинет Саноа-Бэй? Что рядом с ним не окажется того, с кем ему захотелось бы лечь в одну землю?

Что у него никогда не будет детей, способных перевернуть всю его жизнь?

Словно он уже заранее всё решил.

Во рту пересыхает, слюна кажется слишком густой, проглотить ее невозможно.

— Такие, как я, просто превращаются в жалких старых ублюдков, — шепчет он. — Ты что, думаешь, я доживу до седины?

Какого чёрта он несёт?

И сама мысль о том, что в свои двадцать пять он не считает себя мужчиной…

Хотя бы в собственных изъянах он себе не врёт.

Он продолжает:

— Может, однажды я напьюсь на лодке посреди рыбалки, свалюсь за борт и пойду ко дну. — Его кадык ходит вверх-вниз под моей ладонью. — Может, разобьюсь на мотоцикле. Может пересплю не с той женщиной, и меня пристрелит ее муж.

Мои легкие сужаются, воздуха начинает катастрофически не хватать. Всё это звучит до боли правдоподобно. Всё это может случиться уже завтра, потому что ему плевать на собственную жизнь.

— Я никогда не видел себя в собственном доме, с семьей, — шепчет он.

Я тоже. Такие, как он, не воспитывают детей.

Он поднимает на меня взгляд.

— Но в одном ты ошибаешься, знаешь?

Я сужаю глаза.

— Я жру всё подряд не для того, чтобы не быть похожим на неё, — говорит он мне. — Я жру это, чтобы чувствовать себя такой же развалиной, как она.

У меня скручивает желудок от воспоминания о том, как его бросили в доме одного с ней в тот самый день, когда всё случилось. Зачем ему хотеть этой боли?

Зелень в его глазах подёргивается всей той дрянью, что роится в его голове.

— Кто-то же должен быть свидетелем ее падения, — шепчет он.

Совсем как София. Мне не хочется спускаться в эту Бездну. Но придется.

Боль пронзает каждый нерв на моем лице, глаза невыносимо ломит. Господи, как же я его ненавижу. Почему именно он?

— В Саноа-Бэй есть фамильное кладбище, — бормочу я.

Ему не нужно было покупать участок.

— Где оно? — спрашиваю я.

Его семья хоть знает, что он не собирается лежать с ними рядом?

Он выгибается дугой.

— Убей меня и узнай.

Сверля его взглядом, я веду большим пальцем по его челюсти.

И медленно сжимаю пальцы на его горле, забрасывая вторую руку повыше, чтобы перекрыть ему дыхание.

— Ты уверен? — спрашиваю я.

Он вцепляется мне в запястья, но сопротивляться не пытается. Мои руки мгновенно наливаются свинцовой болью; пальцы свело так сильно, что он вообще не может вдохнуть.

Почему бы мне просто не убить его? Мне это сойдет с рук. Я стану свободным, а Саноа-Бэй всколыхнется от какой-нибудь глупости.

Стиснув зубы, я жду, пока он начнет брыкаться, махать кулаками, пинаться — хоть на что-то надеясь.

Пожалуйста, попробуй. Живот сводит судорогой, я и сам едва дышу.

Впиваясь пальцами в его кожу, я сжимаю кулаки до предела, и он окончательно перестает дышать. Его лицо заливает багровой кровью.

Отец, пожалуй, больше никогда не станет говорить со мной сквозь зубы. Копы просто выбросят тело Далласа где-нибудь

— Ты вечно воображаешь себя хозяином положения, — тихо произношу я. — Думаешь, я не пойду до конца.

Он закрывает глаза, нехватка кислорода дает о себе знать, а мои руки начинают дрожать от напряжения.

— Думаешь, я сейчас разрыдаюсь и признаюсь, как сильно до сих пор тебя хочу, — воркую я.

Я — единственный, кто никогда в себе не сомневался.

Он начинает отчаянно сопротивляться, его тело бьется в судорогах, но с каждой секундой, пока он не может меня скинуть, я чувствую себя всё сильнее.

Я скалюсь, ощущая, как его ладонь упирается мне в грудь. Теперь я сильнее него.

— Ты-то воображал, будто знаешь обо мне абсолютно всё, — цежу я сквозь зубы.

По моему телу хлопают ладони, он глухо рычит, а я хочу, чтобы он прочувствовал это. Чтобы понял: я тоже умею причинять боль.

Наклонившись, я зависаю над его губами, ослабляя хватку и позволяя его дыханию коснуться моего рта, когда он наконец жадно втягивает воздух.

— Ненавижу тебя, — шепчу я, — ты, сраный болотный мусор.

Запах моего геля для душа на его коже бьет в нос, а ощущение его губ, едва касающихся моих, пускает под кожей электрический разряд.

— Всё ещё хочешь поцеловать меня? — спрашиваю я.

Он стонет, обхватывая меня за талию, пока мой рот впивается в его губы, а его руки скользят вверх по моей спине. Голова идет кругом, я тяжело дышу, целуя его снова и снова — и снова, — прежде чем окончательно растаять на его губах, дразня его язык своим.

Расстегнув мои штаны, он запускает ладони внутрь, гладя меня по заднице, а затем резко вскидывает голову, впиваясь зубами в мою шею и присасываясь к груди.

Его член упирается мне между ног, я выгибаю шею, зарываясь пальцами в его волосы и прижимая его рот к своему телу.

А почему нет? Это ничего не значит.

Он вонзает зубы мне в грудь, и по телу прокатывается разряд тока. Я издаю низкий рык, зарываясь кулаком в его волосы и заставляя его поднять лицо обратно к моему.

Кусая, присасываясь к шее и покусывая его губы, я и не думаю останавливаться. В школе я позволял ему брать всё, что он хотел, но теперь я взрослый мужик и требую своей очереди.

Поднявшись выше по его телу, я вытаскиваю свой член и вгоняю ему в рот. Он послушно подается навстречу, охватывая меня влажным жаром.

Я закрываю глаза.

— Ох, блять.

Дрожь прошибает внутреннюю сторону бедер, концентрируясь в паху, пока под кожей разливается горячая волна. Толчком подавшись вперед, я трахаю его в рот, крепко сжимая пальцы в его волосах и не позволяя отстраниться.

Он сосет, работает языком, чавкает и мычит с таким энтузиазмом, что мне почти начинает казаться, будто он по мне скучал. Его руки блуждают повсюду — скользят по талии, сжимают ягодицы, но он не пытается меня сдержать. Не хватает меня за основание, пытаясь контролировать глубину. Он позволяет мне войти в него до самого горла, и я смотрю вниз, встречаясь с ним взглядом. Я замедляю темп, любуясь тем, как вхожу и выхожу.

Я сдерживаю дрожь, чувствуя, как оргазм подкатывает к самому горлу.

Нет.

Блять, еще рано.

Выскользнув из его рта, я опускаюсь ниже по его телу, прижимая его к кровати и впиваясь в его губы тяжелым, долгим поцелуем, после чего принимаюсь оставлять укусы на его шее.

И почему от этого ощущения всё такие же чертовски правильные?

Я скольжу рукой ниже по его штанам, сжимая в кулаке горячий и твёрдый член.

— Ты меня недостоин, — цежу я, втягивая в рот его сосок и слегка покусывая зубами.

Он вздрагивает, глухо мыча от боли, которая, как он знает, приносит извращённое удовольствие.

Снова подняв руку, я сплёвываю на ладонь и набрасываюсь на него, энергично двигая рукой вверх-вниз.

— Я ведь даже не смог бы вывести тебя в люди, — выплёвываю я. — В твоих грёбаных шмотках, с грязными ногтями и отвратительными манерами.

Он сам расстёгивает ширинку и освобождает член, позволяя ему расти без всяких сдерживаний. Он перехватывает инициативу, начиная сам двигать рукой, а я целую его в губы, кусаю за шею, присасываюсь к груди…

Я впиваюсь зубами ему в рёбра.

— Ненавижу тебя.

Пытаясь притянуть меня ближе, он пробует поцеловать меня, но я держу голову чуть в стороне, не давая себя поймать.

— Зато мой член тебе нравится, — шепчет он.

В ту же секунду он впивается зубами в мою губу, и по моим венам с одинаковой силой разливаются жажда трахнуть его и желание прикончить.

— Чёрт, — стону я и наконец впиваюсь в его рот жестким поцелуем.

Из его горла вырывается низкий рык, он снова хватает меня за задницу и сжимает изо всех сил.

— Я вытрахаю тебя так, что не забудешь.

Из-за того, что его рука всё ещё сжимает мою ягодицу, я едва замечаю, как он прекращает дрочить и принимается стягивать с меня штаны.

Каждый мускул во мне мгновенно натягивается струной, я замираю, когда его язык касается моих губ.

— Подожди, подожди… — часто дыша, выдыхаю я, приподнимаясь на локтях. — Я не готов.

Я…

Я сглатываю в пересохшем горле и моргаю. Он замедляется, нежно целуя меня в шею и ключицы.

— Сколько времени прошло?

Забыв про дыхание ртом, я дышу носом, пытаясь притупить накатывающее желание. Почему бы мне просто не соврать? С ним и так всё сплошная ложь. Я же знал, что мы переспим. Он попытается затащить меня в постель, потому что секс — его главное оружие, но об этой части я, честно говоря, и не думал.

Не дождавшись ответа, он поднимает на меня взгляд. Его брови хмурятся, а на лице проступает осознание.

— Ты хочешь… — Его грудь тяжело и часто

— Нет. — Я моргаю.

Я не хочу быть сверху. Мне нравится, когда он внутри меня.

Шёпотом прошу:

— Только… помедленнее, ладно?

Я хочу видеть его лицо — слышать его голос, — когда он будет входить в меня.

Спрыгнув с кровати, я спешно запираю дверь и сдёргиваю с себя одежду, пока он следует за мной. Поднявшись, он сбрасывает штаны, хватает меня за плечи и притягивает к себе, но на этот раз не целует. Он толкает меня на кровать, наваливаясь сверху со спины. Его губы начинают блуждать повсюду: по затылку, по уху, по тем мышцам вдоль позвоночника, которые он так любит…

Я дотягиваюсь до прикроватной тумбочки, нащупываю презерватив и одновременно бросаю взгляд на зеркало слева, висящее над остальными комодами. Даллас смотрит на меня сверху вниз, тяжело дыша, запускает пальцы в мои волосы на затылке и вжимается бёдрами в меня.

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как с его члена капает предэякулят.

Будь он проклят.

Как же я хочу, чтобы он был кем угодно, кем-то другим.

Я протягиваю ему упаковку, судорожно вдыхая, когда он прикусывает мочку моего уха. По телу пробегают мурашки, пока я шарю по тумбе в поисках смазки, резко дёргая за тюбик. Он со свистом падает на пол, а настольная лампа со звоном разлетается вдребезги. Я морщусь, надеясь, что мы не разбудили Софию.

Он накрывает мою руку своей, и пульс в висках начинает стучать прямо в ушах. Медленно он высвобождает тюбик из моих пальцев.

Он не перестаёт прикасаться ко мне ни на секунду: его рот облизывает и покусывает кожу на моей спине, пока он приподнимается на коленях. Он сжимает моё бедро и почти бесшумно отщёлкивает крышку. Я даже не слышу, как он выдавливает смазку, но когда его палец касается меня, массируя и разминая, я чувствую влагу. Он продолжает, пока напряжение не покидает мышцы и всё это не начинает приносить удовольствие. Скосив глаза в зеркало, я смотрю, как он другой рукой наглаживает свой блестящий от смазки член, не отрывая от меня взгляда. Тюбик со смазкой куда-то исчезает.

Он вводит палец внутрь, и я сначала сжимаюсь, но тут же заставляю себя расслабиться. Он входит и выходит — пока совсем неглубоко, — а я слышу, как сзади рвется фольга упаковки, и чувствую, как он раскатывает презерватив.

Он снова наваливается сверху, запуская пальцы в мои волосы.

— Скажи, что хочешь этого, Золотой Мальчик. Назови моё имя.

Я усмехаюсь.

— Знаешь, мне так нравилось, как ты раньше приходил сюда чистить наш бассейн, — дразню я его. — И ведь до сих пор являешься сюда, чтобы обслужить меня.

Он подаётся на мне, совершая мягкое движение бёдрами, а его каменный член дразняще касается меня.

— Этого ты хочешь?

В голове всё плывёт, и я шумно выдыхаю.

— Да, пожалуйста.

Он прижимается к моей спине, пристраивая головку члена у самого входа, и медленно проталкивает её сквозь тугие мышцы. Меня натягивает изнутри, кожу начинает жечь, когда он замирает на самом входе, а тело реагирует на ощущение его толстой головки.

Чёрт.

Проведя кончиком языка по завитку моего уха, он стонет:

— Ты такой узкий, боюсь, я сам из тебя уже не выберусь.

Я смеюсь, полностью расслабляясь. Ни за что не признаюсь ему вслух, но моё самолюбие сейчас взлетает до небес.

Какая же мысль. Он прирос ко мне на всю оставшуюся жизнь.

Привыкая к нему, я ровно дышу, пока он продолжает посасывать мочку, челюсть, шею…

— Готов? — спрашивает он.

Еще как, чёрт возьми.

Он входит до самого конца, и я на секунду забываю, как дышать, принимая его в себя. Медленно, но уверенно он вытягивает член и снова вталкивает его обратно, постепенно наращивая темп. С каждой секундой он словно заново оседает внутри меня. Я вцепляюсь пальцами в подушки, держась из последних сил, по мере того как он наполняет меня снова и снова, а неприятное ощущение сменяется чистым наслаждением, когда он начинает попадать точно в те точки, которые я люблю.

Через мгновение я уже двигаюсь ему навстречу.

— Ох, блять, — стону я.

Я быстро усвоил, что не кончаю таким способом, а вот выносливости Далласу не занимать. Если он продержится достаточно долго, я успею кончить несколько раз.

Наклонившись ниже, он целует меня, не прекращая плавных движений бедрами. Пот на его груди скользит по поту на моей спине.

— Господи, — шепчет он мне на ухо. — Как же я хочу кончить в тебя.

И меня мгновенно отбрасывает назад — к тому единственному разу, когда я позволил ему это сделать.

— Я просто ненавижу тебя за это, — дрожа за моей спиной и прижимая меня к внешней стене дома Мариетт, шептал он тогда. — Нет никого такого приятного, как ты.

Тогда мы настолько потеряли голову, что у нас не оказалось презерватива, а ждать не хотелось никому.

Я чист, так что он, должно быть, тоже был чист. По крайней мере, тогда.

Однако сейчас я не позволю ему снять презерватив. Пусть катится к чёрту.

Он тяжело шипит, жестко оседая на мне, а я смотрю на нас в зеркало. Одна рука, прямая как стальной прут, удерживает его вес, вторая сжимает мою талию, пока он яростно трахает меня, и я смотрю на это как зачарованный. Его крепкий пресс. Изгибы и рельеф напряженных рук. Пот, заливающий волосы, которые падают ему на глаза в такт движениям. Его приоткрытый рот жадно ловит воздух.

Мой оргазм нарастает, дразня каждую клеточку тела — руки, ноги, волосы на затылке, — и от этого безумного наслаждения мне почти хочется улыбнуться. Вцепившись пальцами в подушки, я напрягаю до предела каждую мышцу и задерживаю дыхание, зажмурившись, пока он не взрывается внутри, окатывая меня с головы до ног горячей волной.

Ах.Но больше меня ни на что не хватает, всё тело жадно впитывает адреналин и нахлынувшее освобождение.

Я даже не замечаю, что тянусь рукой к его шее и прижимаю к себе, пока мой лоб не падает на простыню. Его член пульсирует внутри меня.

Скосив глаза в зеркало, я вижу,

Будь проклято всё это. Я почти забыл, как потрясающе это чувствуется. Это не просто семяизвержение. Это захватывает тебя целиком и полностью.

Не успевает оргазм полностью покинуть моё тело, как он вытаскивает член и переворачивает меня. Я ложусь на спину, судорожно дёргая за одеяло и натягивая его на пах.

Но он с силой вырывает его из моих рук, снова обнажая меня, и наваливается сверху. Устроившись между моими ногами, он целует меня — с губ перебирается на лоб, на шею, на грудь и живот. Прижимая его голову к своему телу, я позволяю мурашкам побежать по коже.

Чёрт.В глазах щиплет, сделать полноценный вдох не получается. Хочется, чтобы он остановился. Я больше не выдержу.

— Что ты делаешь? — бормочу я.

Он приподнимается, раздвигая мои колени.

— Ещё раз, — шепчет он, снова скользя внутрь. — И ещё — пока не назовёшь моё имя.

Я не собираюсь называть его Далласом в постели. Мы не занимаемся любовью.

— Ради Бога… — Он снова растягивает меня, и я заставляю себя сделать глубокий вдох. — Я могу кончать так бесконечно. А вот ты — нет.

— Зато у меня в запасе вся ночь, мистер Эймс. — Он улыбается мне сверху вниз, отчего у меня внутри всё переворачивается. — Пожалуй, этот комендантский час мне начинает нравиться.

Дьрьмо.

Опершись одной рукой о постель рядом с собой, а второй у моей головы, он вгоняет в меня член глубоко и быстро. Я упираюсь ладонями в изголовье для опоры и смотрю на него. Его пресс напрягается в такт движениям бёдер, брови хмурятся, а губы приоткрываются от наслаждения.

Он откидывает мою голову назад, заставляя отвести взгляд от него, и горячо дышит мне в шею.

— Ох, Господи, — стонет он. — Каллум.

Обхватив его за шею рукой, я притягиваю его к себе.

— Хороший мальчик.

Он входит глубже, а я долго и тяжело моргаю, из моего горла вырывается стон. Вот кто он на самом деле. Гребаный слуга. Ухватившись за изголовье кровати, он наращивает темп, глядя на меня сверху вниз.

Мой второй оргазм начинает подниматься из глубины.

— В следующий раз, когда ты заявишься в мой дом, я сдам тебя копам.

Хотелось бы верить, что это правда, — а может, так оно и есть.

Он лишь глухо выдыхает смешок.

— После того как я кончу в тебя и выстрахаю своим членом, который ты так любишь, разумеется.

Разумеется.

Господи, как же я его ненавижу.

** ** **

Горячая вода струится по моему лицу, смывая в слив пот и смрад из «Комнаты Вулфа». Веки слипаются от усталости, но я знаю, что заснуть не смогу. Каждая мышца — даже те, о существовании которых я успел забыть — ноет и горит огнём, но мне плевать. Я получил от этого больше удовольствия, чем от всего остального за последние годы. София получает свою крошечную долю счастья, прячась в своем иллюзорном мирке; не вижу причин отказывать в этом себе.

Пусть даже всего на эту ночь.

Выключив душ, я вылезаю наружу и насухо вытираюсь свежим полотенцем. В нос бьет запах табачного дыма, и, обернув полотенце вокруг талии, я выхожу из ванной. Даллас сидит на балконе, а с кончиков его пальцев поднимается тонкая струйка сигаретного дыма.

Проскользнув сквозь занавески, я подхожу к нему, опираюсь спиной о перила и протягиваю руку ладонью вверх.

Прищипнув окурок двумя пальцами, он подносит их ко мне. В конце концов, это мои сигареты. Должно быть, нашёл их в тумбочке. Я жадно затягиваюсь, и в легких неприятно и резко щиплет. Я курю всего пару раз в год. Эти уже давным-давно просрочены.

Я возвращаю сигарету ему.

— Что стало с Анной-Кэтрин? — спрашивает он.

То есть теперь мы что? Ведем дружеские беседы?

— Давай договоримся. — Я выдыхаю дым. — Я не влюбляюсь в тебя, а ты не притворяешься, будто тебе есть до чего-то дело.

В моем иллюзорном мирке он одержим мной точно так же, как я когда-то был одержим им.

В реальности для него я могу быть кем угодно.

Он опускает глаза.

— Она мне нравится.

— Но ты бы стал ее использовать. — Я упираюсь руками в перила за спиной, глядя на него сверху вниз. — Поверь, уж я-то знаю.

Четыре года назад мои собственные чувства затуманили мне разум. Я прекрасно знаю, на что каждый из нас способен.

— Я сожалею насчет Лив, — заявляю я. — Я прекрасно понимаю, чем это было, а чем не было. Тогда я этого не осознавал.

Его брови едва заметно дёргаются — будто его чертовски бесит, что я больше не путаюсь в том, что между нами происходит.

Он снова протягивает мне сигарету.

— Скажи это моей сестре.

Я выгибаю бровь. Будто я единственный, кто должен извиняться за прошлое. Мудак.

Я судорожно втягиваю носом воздух, делая еще одну затяжку, прежде чем вернуть сигарету ему, чтобы он докурил.

— Я не отменяю комендантский час, — предупреждаю я его.

Мы переспали, но это ничего не меняет.

Сделав последнюю затяжку, он поднимает на меня взгляд.

— И Залив тебе не светит.

Я улыбаюсь, надеясь, что он это скажет. С нетерпением жду возможности доказать ему обратное.

Потушив сигарету, он переводит взгляд на меня, опуская глаза ниже — на мою грудь и живот.

Полотенце туго обтягивает его собственную талию, волосы еще влажные после сегодняшнего второго душа.

— У нас есть еще пара часов, — произношу я. — Повторим?

Его глаза поднимаются к моим, а на губах играет кривая ухмылка.

Поднявшись, он первым направляется обратно в спальню — прекрасно понимая, что с первыми лучами солнца всё снова изменится. Так почему бы не выжать друг из друга всё до капли, пока есть такая возможность.

Все переводы собраны в Телеграм канале:

Luna Translate

Глава 17

Даллас

Я сбежал, как только он уснул. Его постель оказалась до ужаса

Я едва не вызвал такси, но шёл дождь, да и в голове требовалось навести порядок. Шагая к школе за машиной в пять утра, я даже не удосужился обратить внимание на копов, да и сейчас, катя к Заливу на своем авто, мне абсолютно плевать. В груди плещется странное чувство, похожее на мерное перекатывание воды, и от него удивительно легко.

В голове приятная легкость, усталость кажется сладкой.

С волос и с белой футболки Каллума, которую я стянул перед уходом, капает дождь. Я сильнее сжимаю руль, чувствуя непрекращающееся покалывание в кончиках пальцев.

Он всегда был именно таким, верно? Тугим, податливым, и мне хотелось пройтись по каждому дюйму его тела губами.

И мне уже хочется добавки. Когда я уходил, его член палаточным колышком поднимал простыню, и я до сих пор не могу в это поверить. Мне снова захотелось затянуть его в рот.

Стоило позволить ему проснуться от минета, но лучше держать его в тонусе, пусть помучается в предвкушении. Повзрослеть он так толком и не повзрослел, и если я буду и дальше разыгрывать эту карту правильно, он капитулирует. Отменит этот чёртов комендантский час, и мне, пожалуй, удастся выбить из него ещё парочку одолжений ради блага моей семьи.

Оперевшись локтем о дверцу, я запускаю пальцы в волосы.

С какого чёрта я вообще сболтнул ему про свою могилу?

И про мать?

Он знает обо мне больше, чем кто-либо на свете.

Хотя, надо признать, это сработало. Я выложил всё как есть, и он сломался.

Хотя трахаться с ним в планы не входило. Просто вчерашняя картина — он с Анной-Кэтрин — почему-то заставила меня увидеть в них тринадцатилетнего себя на той самой лестнице.

Разве что он хотя бы побежал к ней, когда она заплакала.

Он позаботился о ней. Он принял правильные решения, и от этого мне захотелось…

Я трясу головой.Да хрен его знает.

Мне хотелось, чтобы ему стало хорошо, потому что я слишком хорошо знаю, каково это — находиться рядом с тем, кому больно, и это жгучее бессилие мне тоже осточертело.

Это чувство беспомощности, запутанности и духоты, когда ты сидишь на пороховой бочке в ожидании следующего взрыва, выстраивая всю жизнь вокруг этого ожидания.

С какого перепугу меня вообще волновало, хорошо ли ему?

Я подруливаю к дому, быстро оценивая машины на подъездной дорожке — кто дома? — и одновременно заставляя себя вышвырнуть Каллума Эймса из головы.

Неважно. Трах был отменный, так что своё я получил.

Распахивая дверцу машины, я приглаживаю волосы назад и бегом бросаюсь к крыльцу.

В доме тихо; вскинув взгляд наверх, я вижу темный коридор.

Все ещё спят, маленькое благословение. Сейчас мне совсем не хочется ни с кем разговаривать.

Проходя через гостиную, я направляюсь на кухню, но, заметив почти всё семейство за кухонным столом, резко торможу. Арми в парадном мундире так и застыл на пороге.

Какого чёрта?

— Вы чё творите?

Обведя взглядом их лица, я замечаю, как при виде меня сестра судорожно втягивает воздух, а Арасели закатывает глаза, прислонившись к холодильнику и уперев руку в бок.

Трейс с разгону врезается в меня, сгребая в медвежьи объятия.

Он что, сдурел?

Я отталкиваю его.

— Отвали.

Последний раз мы обнимались, когда мне было восемь, а ему семь, и он тонул. Мне тогда пришлось вытаскивать его задницу на берег.

— Где тебя носило, чёрт побери? — спрашивает Айрон.

Они что, меня ждали? Мне не поступало ни одного звонка. Вытащив телефон, чтобы проверить, обнаруживаю, что он сдох.Черт.

— Прятался, — бросаю я, засунув его обратно в карман. — Как вы и говорили.

— Позвонить нельзя было?

— Был занят.

Наверное, стоило догадаться, что они будут переживать, но я был уверен в их безопасности. Арми же сам велел найти для ночевки тех, с кем мы спим, верно?

Скинув мокрую футболку, я пересекаю кухню и бросаю её в прачечную, после чего тянусь за кружкой и кофейником.

Никто ничего не говорит, я лишь прячу глаза под нахмуренными бровями. Ладно, на связь выйти стоило. А вдруг я им понадобился бы?Твою мать.

— Ну и как всё прошло? — бросаю я, пытаясь сменить тему.

Повернувшись, я упираюсь взглядом в Айрона.

— Они ни о чём не догадались, — уверяет он. — Мы перебросили два грузовика с бухлом на склад в час ночи, отрубились на раскладушках до…

Я жду, замечая, как он бросает взгляд на Арми.

В чём дело?

— До чего? — подгоняю я.

И тут до меня доходит. Я снова обшариваю взглядом комнату, и сердце пропускает удар.

— Где Мейкон?

Арми сверлит меня тяжёлым взглядом.

— Тебе не плевать?

Я выпрямляюсь во весь рост и швыряю кружку прямо в стену. Она разлетается вдребезги, брызги кофе заливают дверь кладовой, а мои братья с сестрой вскакивают со стульев, мгновенно напрягшись.

Как же меня задолбало это слышать.

— Где он? — цежу я сквозь зубы.

Арми откашливается.

— Майло Прайс вчера по дороге сюда разнёс пару припаркованных машин, потому что был в хлам, — поясняет он. — Решил, что Крисджен дома одна.

Я бросаю взгляд в сторону лестницы. Где она?

Майло забрали в Фокс-Хилл. Я сам слышал, как Каллум отдал этот приказ.

— Арми…

— Я услышал это по радио, — продолжает он, — предупредил Мейкона, которому было глубоко плевать, что его намеренно берут на живца.

— Копы засекли его на улицах после комендантского часа и сели на хвост, — добавляет Айрон.

Чего?!

Я открываю рот, и, видимо, по моему лицу Лив понимает всё без слов, потому что вмешивается сама:

— Они оба наверху, Даллас. Расслабься.

Так с этого и надо было начинать, мать твою!

Я до

Господи. Я тру усталые глаза и запускаю пятерню в волосы.

— Ему удалось уйти от копов, — добавляет Айрон. — Не переживай.

Я бросаю на Арми убийственный взгляд за то, что заставил меня поседеть раньше времени.

Айрон прихлебывает кофе.

— Он вернулся незадолго до нас.

И чем же я занимался всё это время? Я отгоняю от себя запах Каллума, всё еще застрявший в носу, и смахиваю с пола керамические осколки. Швырнув их в мусорку, я собираюсь выйти из кухни, но замираю перед братом.

— Какого чёрта ты до меня докопался? — спрашиваю я Арми.

— Даллас… — слышу я предостерегающий голос Лив, но мне плевать. Через день я позволяю этому дерьму просто стекать с меня, потому что тратить время на самооборону нет никакого желания, но сейчас во мне накопилось слишком много пара. Лучше бы остался в постели и отсосал сегодня утром этому Золотому Мальчику.

— Где тебя носило? — рычит Арми. — Почему трубку не брал?

— Арми, он сделал всё, что должен был, — вставляет Айрон.

— Самый минимум, — парирует Арми. — Как, сука, и всегда.

Я пожал плечами и ухмыльнулся.

— Если выкладываться по полной для меня означает проецировать собственные неудачи на единственных близких людей, тогда ладно, я могу быть точь-в-точь как ты.

— Даллас! — на этот раз повышает голос Лив.

Я подхожу к старшему брату вплотную.

— Как бы мне хотелось поменяться с тобой жизнями, — выплёвываю я. — Я не могу заставить тех, с кем сплю, перестать в меня влюбляться, а отдал бы всё на свете, чтобы они сбегали от меня так же, как от тебя.

Арми хватает меня за грудки, ножки стола с противным скрежетом едут по полу, а остальные тут же срываются с мест.

— Мать твою, Даллас! — ревет Трейс.

— Арми! — цыкает Лив.

Все бросаются разнимать нас, а из глаз Арми буквально сыплются искры.

Но первой до нас успевает Арасели. Она вклинивается между нами, пытаясь оттолкнуть его.

— Посмотри на его лицо, — бросает она Арми.

Мне требуется пара секунд, чтобы вспомнить о вчерашней драке с Каллумом. Я еще не смотрелся в зеркало, но уже чувствую синяки. Боль вокруг глаза.

— Он вчера куролесил не меньше нашего, — огрызается она на него. — Отстань.

Тут же подбегает Лив, помогая оттащить его, и я ухожу.

Кто-то хватает меня за руку, и я чуть не выдергиваю её рывком, но вижу, что это она.

Мягкий шепот:

— Мы переживали. — Все остальные возвращаются за стол. — Мы…

Мы любим тебя,хочет сказать она.

В её глазах мелькает то же нерешительное выражение, какое я видел у него в то утро, когда подбросил к машине поджидавшего его отца.

Хотя в его глазах читалось всё. Все те слова, которые он так хотел до меня донести.

Уже тогда я понял, что я нужен ему больше всего на свете, и совершил ошибку.

Но моя сестра умнее. Моя семья таких слов мне не говорит. Они знают, что я всё равно не пойду на контакт.

Я поднимаюсь по лестнице, слыша — как это часто бывает — плач матери, и на сердце становится невыносимо тяжело. Мне нужен еще один душ. И выпить. А еще побродить по пляжу под дождем, хотя…

Одиночество тоже не сулит ничего хорошего.

Наверху я замечаю, что дверь в спальню Мейкона приоткрыта, а тихие всхлипывания становятся громче. Это не воспоминание. Кто-то действительно плачет.

Шагнув ближе, я заглядываю внутрь: Мейкон сидит на стуле, а Крисджен устроилась у него на коленях, обхватив бедрами. Она прижимает ватный диск к его лицу, её грудь подрагивает от сдерживаемых слез, пока она обрабатывает ссадины и царапины, полученные в потасовке по дороге домой.

Он гладит её по бедрам.

— Малышка, я в порядке.

Она кивает, и лицо у нее становится совсем детским — она отчаянно пытается держать себя в руках.

Я смотрю, как она промокает ваткой выступившую кровь, и меня изнутри режет острой болью.

— Больше тебя никто не оставит одну, — обещает он.

Она сглатывает, и я вижу, как отчаянно она старается казаться сильной и быть ему под стать, ведь вчерашний кошмар — далеко не последний в их жизни.

— Я не за себя боюсь. — Её голос дрожит, когда она подается вперед. — Я так сильно тебя люблю.

Я моргаю, наблюдая, как он берет ее лицо в ладони. Многолетняя сталь и ярость моего брата вмиг тают, уступая место нежности и безграничной преданности женщине, заполучить которую он поначалу и не надеялся.

Они сливаются в почти растворяющем их друг в друге поцелуе, после чего она обвивает его руками.

— Ты не мог бы просто всегда сидеть дома? — хнычет она.

Я спотыкаюсь на месте, желудок скручивает тугим узлом.

Он смеется, она тоже тихонько хихикает, и они снова начинают взахлеб целоваться.

Подхватив ее на руки, он поднимается, пинком захлопывает за собой дверь и, без сомнений, уносит ее в постель.

Наши родители порой выглядели точно так же. Мейкон с Арми были достаточно взрослыми, чтобы помнить гораздо больше, но их любовь была несокрушимой. Избыток страсти в итоге свел мать в могилу — потерю отца она пережила недолго.

Ускользнув в ванную, я оставляю свет выключенным и смачиваю полотенце. Я рад за Мейкона. Мне нравится видеть его счастливым.

Прикладывая прохладную ткань, я молча обрабатываю собственные раны.

** ** **

Что-то щекочет грудь, поднимается к горлу и касается губ. Я вздрагиваю, распахивая глаза. Каллум склоняется надо мной, в то время как я лежу нагишом, прикрытый лишь простыней по пояс. Оглядевшись, я замечаю Айрона — он спит ничком на своей кровати, а потолочный вентилятор слегка покачивается при вращении. За окном густая тьма, но серое небо говорит о том, что скоро рассвет.

—

Он одет в джинсы и футболку, но от него пахнет свежестью — мылом и одеколоном, — будто он только что проснулся, принял душ и припёрся сюда.

— Только попробуй меня выгнать. — Его нос касается моего, пока он неотрывно смотрит на мои губы. — Я хочу пить.

Он резко наклоняется, и я рефлекторно упираюсь руками ему в плечи, но стоит его губам коснуться моей шеи, как в чёртовом желудке тут же взрывается стая бабочек. Обожаю, когда меня целуют в шею.

— Блять. — Мой взгляд метко устремляется на соседнюю кровать. — Мой брат прямо здесь.

— Есть другая комната? — спрашивает Каллум.

Его губы скользят ниже, к груди, покусывая и целуя кожу.

— Нет, — отвечаю я.

— Твоя тачка?

Мой член тут же наливается кровью.

— Она слишком тесная.

Мы занимались этим там позавчера. Мне нужно больше пространства для нас двоих.

Он спускается ниже, целуя меня и оттягивая простыню. Его рот накрывает меня, окатывая волной тепла и наслаждения, и от этого ощущения волосы на голове буквально шевелятся изнутри.

— Ох, господи, — стону я. — Не останавливайся.

Он сосет долго и размеренно, принимая меня целиком по мере того, как я расту, а его мокрый рот работает губами и языком, причем кончик языка медленно и дразняще скользит вверх по стволу. Я закрываю глаза руками, тихонько посмеиваясь — просто чтобы выплеснуть накопившееся напряжение. Вся энергия в теле концентрируется на внутренней стороне бедер, и я сжимаю пальцы в его волосах.

— Эй, хорош, пиздуйте в душ, — рявкает Айрон. — Господи.

Резко повернув голову, я вижу, что он всё так же отвернут к окну, в то время как Каллум трясется от беззвучного смеха.

— Извини, братан, — выдыхаю я, выскакивая из постели.

Закутавшись в простыню, я выталкиваю Каллума за дверь.

Оказавшись в ванной, я запираю её изнутри и прижимаю его спиной к стене.

— А если бы я был не один? — спрашиваю я.

— Не угрожай мне. — Он стягивает через голову футболку и снова набрасывается на мои губы. — Я — всё, с чем ты способен справиться.

Скользя вниз по моему телу, он снова берёт меня в рот, и я чуть не впечатываюсь спиной в дверь, пытаясь удержать собственный вес на ногах.

— Да уж, это точно, — бросаю я, запуская пальцы в его волосы.

Но волосы на ощупь другие — длиннее. Я моргаю, соображая, что всё это время глаза были закрыты, и опускаю взгляд вниз: рыжая макушка вверх-вниз двигается на моём члене.

Какого чёрта?

— Чего? — я приподнимаю её за подбородок. — Ты кто?

Я моргаю, пытаясь вытравить это воспоминание из головы. Снаружи разгорелся рассвет, и сквозь листву пробивается мягкий оранжевый свет.

— Это я, — отвечает она.

Кто?

Я в упор смотрю на неё, но в полумраке её веснушки и зелёные глаза кажутся смутно знакомыми… Вроде бы?

Она склоняет голову набок.

— Серьёзно?

И тут до меня доходит. Это же официантка из «Мариетт», которая постоянно вставляет «серьёзно» и «определенно».

— Джессика, — наконец выдавливаю я, падая обратно на кровать.

Она улыбается, возвращаясь к моему члену, а я закрываю лицо ладонями, пока она мне отсасывает. Но в ушах по-прежнему звучит его голос, и от этой девчонки мне почему-то неуютно. Вокруг расползается холодок, а её парфюм лишь раздражает.

Она причмокивает и посасывает, а во мне закипает злость. За последние пять лет у меня было немало партнёрш, но в мыслях снова он, и, к моему великому сожалению, та ночь понравилась мне ровно так же сильно, как и пять лет назад.

Черт, как же я надеюсь, что смогу держаться от него подальше. Прошлую пятницу можно считать случайностью. Мы оба возбудились после «Комнаты Вулфа», а Анна-Кэтрин была совершенно разбита. Я проникся… сочувствием к нему. Вот и всё.

Джессика поднимает голову.

— Ну вообще-то это работало, — говорит она, выпуская мой мягкий член. — Давай, я хочу.

Она принимается покусывать меня за живот, но её слюна слишком скользкая. Меня не прёт.

— Пиздуй в комнату к Айрону или типа того.

Я до сих пор не уверен, спал ли он с кем-нибудь с тех пор, как вернулся, но баба она симпатичная.

— Серьёзно? — дуется она. — Дело во мне?

Да. Я был твёрдым ровно до того момента, как ты появилась.

— Больше меня не буди, — бурчу я, натягивая простыню обратно. — У меня вообще-то нет отпуска на это лето.

Мне нужно поспать. Выходные выдались паршивыми: из-за бесконечного дождя мы все беспробудно бухали, а в субботу ночью троих наших замели за нарушение комендантского часа. Мейкон на тропе войны, а Арми по-прежнему отказывается со мной разговаривать.И отлично, сукин ты сын.Сам заберёшь своего ребёнка с карате, когда наступит сентябрь.

Она уходит, а я сбрасываю простыню. Поднявшись, я сдёргиваю полотенце со стула у письменного стола и оборачиваюсь в него.

Мои штаны с пятницы так и валяются на полу, и я тяжело вздыхаю. Крисджен и так стоило огромных трудов подобрать нам костюмы «на всякий пожарный случай», а теперь ещё придется покупать новые рубашку и куртку.

Интересно, сколько вообще вещей оставляют в «Комнате Вулфа»? Поднеся штаны к носу, я втягиваю воздух — и от того, что ткань насквозь пропитана запахом его постели, становится только хуже. Не «Комнатой Вулфа», не дождём и не потом после той беготни…

После сегодняшнего утреннего воспоминания мне жаль, что его не оказалось рядом, когда я проснулся. Я люблю утренний секс — ещё до того, как мы успеем раскрыть рты.

И эти мысли я тоже ненавижу.

Я дважды ударяю костяшками по стене и выхожу в коридор, направляясь в ванную.

— Ох, Клэй, — стонет сестра.

Я останавливаюсь, бросая взгляд на закрытую дверь её спальни.

— Ох, боже, — выдыхает она. — Да, вот так.

Я долго и тяжело моргаю, выгоняя из головы образы того, как её имеет

Продолжая путь к ванной, я слышу глухие удары изголовья кровати о стену и снова вскидываю голову — на этот раз влево.

— Блять, детка, — стонет Мейкон за закрытой дверью своей спальни. — Как же я тебя люблю. Черт возьми.

Стук продолжается, ускоряясь, и звуки того, как мои брат с сестрой трахают своихСвятош, давят с двух сторон на оба полушария моего мозга.

Лив и Крисджен затягивают ровный хор стонов, и я плетусь в ванную, захлопнув дверь. Включив душ, я залезаю внутрь — вода всё еще холодная, но этот шум заглушает блевотный экстаз моих родственников. Я не могу сдержать раздражение, которое переполняет меня через край. Наклонив голову под тугие струи, я со злости бью кулаком по стене.

Я не ревную.

Я мог бы прекрасно развлечься сегодня утром с этой… как её там.

Я могу получить, кого угодно.

Но внутренний голос прекрасно знает, что мне нужен далеко не кто попало.

По крайней мере, не в эту самую секунду.

Я отчетливо представлял это: просыпаюсь в своей постели, шарю рукой рядом и нащупываю его живот, а пальцами — его член. Внизу живота разливалось тяжелое, тянущее тепло, и я позволял этой фантазии завладеть мной. Брат и сестра мирно спали в своих комнатах, а я предавался запретным мыслям — и тоже чувствовал себя вполне счастливым.

До чего же он хорош. Чертовски горяч. И всегда так потрясающе пахнет.

Я поспешно выдавливаю на ладонь порцию кондиционера для волос и обхватываю себя, яростно взмахивая рукой и представляя, что прямо сейчас вытворял бы с ним в своей спальне, будь у меня такая возможность.

— Черт... — выдыхаю я.

Какая же он все-таки сволочь. То, что он сотворил с Лив, этот комендантский час, попытки отнять то, что принадлежит нам...

Потому что в каждое прикосновение я вкладывал сердце,— звучит его голос у меня в голове.

Ему безумно нравилось целоваться со мной.

И целуется он по-прежнему отлично.

И он зрелый мужчина,— всплывает в памяти его недавняя насмешка.Знает, как не спешить в постели.

Да я чертовски хорошо умею не спешить.

— Никто другой к тебе не прикоснется, — выплевываю я сквозь зубы, продолжая двигать рукой. — Пока я сам с тобой не закончу.

Я покажу всей этой проклятой «Комнате Вулфа», как сильно он заводится от меня.

Стиснув член, я кончаю раньше, чем успеваю осознать приближение оргазма, а свободная рука до боли впивается в стену.

— Ох, господи, — глухо стону я.

Кончая на ладонь, я прислоняюсь лбом к прохладной плитке, внезапно чувствуя себя совершенно истощенным.

Я тяжело выдыхаю, пытаясь усмирить бешеный стук сердца.

Какого черта у меня не получилось сделать то же самое с девчонкой, что спала со мной в одной постели всего пару минут назад?

Стряхнув остатки с руки, я смываю все под струей воды, отгоняя эти мысли прочь. Мне нужно переспать с кем-нибудь другим. И как можно скорее.

Закончив принимать душ, я собираюсь на работу. Побрившись и натянув одежду, подхватываю сумку с ключами, наливаю в кружку кофе и вылетаю из дома.

Мелкий дождь мгновенно портит укладку, но, к счастью, Мейкон предусмотрительно вымостил подъездную дорожку плиткой, так что мне не приходится шлепать по грязи по пути к машине.

Всю дорогу до Мэримаунта я еду в тишине, без музыки. Мне нужно успокоиться и взять себя в руки. При следующей встрече я могу как трахнуть его, так и сорваться на кулаки. В любом случае, устраивать это в школе нельзя, да и ничего принципиально не изменится. Я добуду реальные рычаги давления в «Комнате Вулфа» и наконец обезопашу Залив — и шестерку Тристы. Он просто инструмент. Средство для достижения цели.

Припарковавшись, я бегом бросаюсь внутрь и успеваю проскользнуть мимо пары учеников в еще тихих школьных коридорах.

Добравшись до кабинета, включаю свет, сваливаю вещи на стол и запускаю компьютер.

Капли дождя барабанят по стеклу, и я задерживаю взгляд на витражах работы Анны-Кэтрин — на том, как причудливое стекло окрашивает хмурые тучи и дождевые струи снаружи. Понятия не имею, как отреагирует администрация на то, что я позволил ей разрисовать окна, но, пожалуй, стоит предупредить их заранее, пока они не начали качать права прямо при ней. Мать предупреждала меня о ее панических атаках. В пятницу вечером я впервые воочию увидел одну из них.

Взяв телефон, я касаюсь поисковой строки.«Кони мчатся сквозь серебряный шторм».

На экране высвечивается «Однажды в декабре», открывая ссылку на анимационный фильм.

Но прежде чем я успеваю запустить его, дверь распахивается и в класс вихрем влетает фигура.

— Утро! — сияет Анна-Кэтрин.

Я кладу телефон экраном вниз.

— Привет.

Она сбрасывает рюкзак на импровизированный столик, который соорудила себе в уголке для чтения, и выкладывает на него альбом для рисования, очередную книгу о Перси Джексоне и ланч.

Приподняв подбородок, я застегиваю воротник и принимаюсь поправлять галстук.

— Ты тоже упал? — интересуется она, с любопытством разглядывая меня.

Упал?

А, ну да. Повернувшись к зеркалу, висящему рядом с доской, я изучаю свое отражение. Синяк под глазом стал темно-фиолетовым, а рассеченная губа покрылась кровяной коркой. Видимо, я снова потревожил ранку сегодня утром.

Сглотнув, я окончательно расправляю одежду.

— Ага.

— Мой брат выглядит точно так же.

Ну нет, уверен, он выглядит куда хуже,— я прячу улыбку.

Она называет его «братом», в то время как он сам величает ее исключительно «сводной сестрой».

— Как прошли выходные? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней лицом.

— Отлично! — Она широко улыбается и подбегает ближе в своих коричневых колготках и белой блузке с короткими рукавами и воротником. — Мы летали в Орландо. — Девушка кружится на месте, а ее глаза наполняются мечтательным блеском. — Обожаю принцесс. А какой твой любимый парк?

Я никогда не был в Диснейленде. Наверное, это звучит глупо. Ехать всего пару часов, но у семьи вечно не хватало денег, а

Впрочем, мне всегда казалось, что это скучно. Детские забавы.

Хотя моему племяннику там бы наверняка понравилось.

Не дождавшись ответа, она продолжает:

— Кажется, мой любимый — «Энимал Кингдом». Там чувствуешь себя так далеко от всего мира. — Она берет баночку с карандашами и начинает проверять, какие из них пора поточить. — А Каллуму больше нравится «Голливудские студии»... — Ее глаза округляются, и она зловещим, напевным голосом произносит: — «Башня Ужаса»...

Я хмурюсь, исподлобья наблюдая за ней. Просто не могу представить Каллума настолько расслабленным, чтобы он получал удовольствие от аттракционов с выбросом адреналина.

— Музыка? — напоминаю я. — Свечи?

Ее лицо озаряется, и она вприпрыжку бежит к соседнему столу. Достав из ящика зажигалку, она принимается методично обходить класс, зажигая фитили, пока за окном раскатисто гремит гроза.

— Ты когда-нибудь видел снег? — спрашивает она меня.

Наклонившись над столом, я открываю план урока.

— Нет.

— Я тоже. — Она вздыхает, и комната наполняется теплым медовым светом от огоньков. — Надеюсь, этой зимой он свозит меня туда, где есть снег. Я так хочу покататься на коньках.

Неужели Каллум пообещал отвезти ее куда-нибудь посмотреть на снег? Интересно, что на это сказали их родители?

Кони мчатся сквозь серебряный шторм...

Снег.

Вот почему ей так хочется увидеть настоящую зиму.

Сунув руки в карманы, я подхожу к окнам и всматриваюсь сквозь красно-желтые стекла, но его машины на улице нет. Видимо, сегодня утром ее привез таксист.

Мне безумно хочется спросить, дома ли он. Хочется узнать, один ли он.

В тишине начинает звучать музыка — мягкие переборы чего-то успокаивающего под настроение Анна-Кэтрин, похоже, на флейте коренных американцев. Я возвращаюсь к выключателю у двери и приглушаю верхний свет.

В класс постепенно подтягиваются ученики.

— Оу, — протягивает Сэди Нокс, оглядывая класс, погруженный в дождливую утреннюю атмосферу. — Мне нравится.

— Утро! — Улыбаясь, в кабинет заходит Джинни Тейлор-Томас со школьной сумкой на плече и контейнером в руках. — Можно мы перекусим прямо здесь?

Я заглядываю сквозь прозрачную крышку подноса.

— Что у тебя?

Она ставит угощение на парту и сдергивает крышку.

— Я напекла для всех.

Она протягивает мне поднос с сахарными круассанами. Сладостей с утра пораньше мне совсем не хочется, но в памяти всплывают слова Крисджен, сказанные пару лет назад и неизменно кусающие меня за живое:Позволь людям быть добрыми к тебе.

Тогда я отмахнулся от нее какой-то дерзостью, но совет врезался в память. Наверное, людям просто нравится чувствовать себя полезными.

Вытянув из центральной пачки бумажную салфетку, я беру один.

— Спасибо, — говорю я ей, аккуратно кладя круассан на край своего стола.

Она прохаживается по классу, пока девять учеников летней школы рассаживаются по местам и достают ноутбуки.

Уитни Паттон берет круассан.

— Во сколько ты сегодня встала? — спрашивает она Джинни.

— Легко подниматься рано, когда не шляешься по вечеринкам допоздна, — отзывается та.

— Да ты просто скучная, — дразнит ее Уитни. — Просто ангел во плоти.

Прямо как пикировка, к которой я привык с Арми или Мейконом.

Ученики принимаются за еду, и я замечаю, как они поглощают ванильный крем из серединки.

— Как прошли выходные? — спрашиваю я Уитни.

— Немного погуляла. — Она перекрещивает ноги в высоких белых кедах и вытаскивает из сумки толстую пачку скрепленных листов. — Но домашку я сделала.

Она кладет рецензию на книгу поверх закрытого ноутбука. Я попросил сдать печатные версии, а не отправлять файлы в цифре. Заметил, что ученикам проще работать, когда они могут вживую сравнить чужие презентации.

Анна-Кэтрин закрывает дверь, ее круассан остается лежать на парте — совсем как у меня.

— А у тебя? — Атлас Уэйд ковыряет пальцем свою выпечку. — Ты что, упал или вроде того?

Ребята смеются, разглядывая мое лицо, и я даже не пытаюсь врать. Они прекрасно знают, как выглядят следы драки. Восемь лет назад я был в их возрасте и соображал ничуть не хуже.

Я опираюсь поясницей о край стола, давая им время доесть.

— На самом деле я провел выходные спокойно, — отвечаю я ребятам.

По крайней мере, субботу и воскресенье.

У меня нет детей. Нет жены. Крисджен берет на себя продукты, а Арасели следит за чистотой в доме. Бизнес по уходу за газонами уже давно перестал быть семейным делом — стоило нам обзавестись собственными карьерами, как наняли новых работников, и теперь мое время принадлежит только мне.

— Звучит неплохо, — бросает Сэди.

— Иногда так и есть.

Я вспоминаю, как Арми возит Декса на все его бесконечные спортивные секции, а Трейс вечно пропадает в Сент-Кармене по каким-то делам. Мейкон работает личным водителем у Пейсли, развозя ее то в школу, то на дни рождения, а Крисджен учит Марс водить машину. Ли и Клэй обедают с друзьями или волонтерят в благотворительных фондах и домах престарелых.

Мы с Айроном вольны делать все что захочется, но обычно все сводится ко сну или бару.

Хотя после того, как Айрон вернулся домой, это случается реже. Мне до сих пор кажется, будто я остался совсем один.

Мейсон Джентри откручивает крышку бутылки с водой и вставляет:

— А когда бывает плохо?

Например, когда тебе скучно, но слишком страшно что-то менять. Взрослые решения — как прыжок с парашютом. Стоит шагнуть в пустоту, остается только ждать и надеяться, что купол раскроется.

Хотя для урока старшеклассников по философии это слишком тяжелые мысли.

— На прошлой неделе мы говорили о свободе, — я неторопливо прохожу по классу, игнорируя его вопрос. — Допустим, вам по тридцать. Вы свободны от школы. Свободны от родителей. Свободны от детства, — обрисовываю я гипотетическую ситуацию. — Можете пить, курить, принимать наркотики, шляться по ночам, спать, с кем захотите... Разве вы свободны?

— Нам никто не указывает, что делать, — подает голос Дейзи Мартинес.

— Ты застрял на необитаемом острове, — парирует Джинни. — Там тебе тоже никто не указывает. Но свободен

— У тебя нет того выбора, которого хочется, — возражает Атлас. — Например, откуда заказать еду на вечер. Но и над душой никто не стоит, требуя отчета.

Разве мы свободны, если у нас нет ответственности?

Анна-Кэтрин забирается на подоконник, поджав правую ногу под левую, а на коленях держит блокнот с карандашом.

Я возвращаю разговор в нужное русло, глядя на Джинни:

— Почему тебе нравится вставать рано?

Она пожала плечами, и ее светлый хвост качнулся в такт.

— Люблю, когда весь дом принадлежит только мне.

Я киваю в сторону Уитни:

— А почему ты засиживаешься допоздна?

— Никто не лезет со своими указаниями.

Выходит, они обе принимают разные решения по одной и той же причине. Обе хотят, чтобы их оставили в покое.

Копая глубже, я снова перевожу взгляд на Джинни:

— Каковы последствия того, что ты просыпаешься поздно?

— Я буду отставать от графика на весь день.

Затем смотрю на Уитни:

— Каковы последствия раннего отхода ко сну?

Она улыбается:

— Пропущу все самое интересное.

Атлас присоединяется к ее смеху, и я уже начинаю улавливать разницу в их мотивации, но тут подает голос Мейсон:

— Получается, они обе поступают так из страха?

Я заглядываю за плечо Дейзи, встречаясь с ним взглядом.

— Технически? — спрашивает он. — Они принимают решения, боясь последствий. Какая же это свобода?

Большинство решений мы принимаем из страха. Мы работаем, потому что боимся нищеты. Ходим по врачам, чтобы пресечь болезни, пока они не запустились. Арми вшивает в обувь Декса трекеры на случай ЧП. Значит ли это, что мы не свободны?

— Свобода — это юридическое понятие, — объясняет Сэди. — У нас есть право мыслить и действовать по собственной воле, но мы не свободны от последствий и ответственности.

— А я свободен, — тут же заявляет Атлас. — Многие свободны. Вы вообще представляете, сколько сигарет я выкуриваю в здешних туалетах — и хоть бы хны, никаких последствий!

Но Сэди тут же пресекает его браваду:

— А зачем ты куришь?

— Потому что мне нравится.

— Ты курил сегодня утром?

— Чего, тоже хочешь стрельнуть? — поддразнивает он.

Все смеются, а я продолжаю шагать по классу, прохожу мимо Анны-Кэтрин и останавливаюсь в самом конце.

— Почему ты тогда не пробежал пару миль? — наседает на него Сэди.

— Потому что не хотел.

— Ты просто хотел покурить, — уточняет она.

— Нет, он был должен.

Я поднимаю глаза и сталкиваюсь взглядом с Анной-Кэтрин. Все вокруг устремляют на нее внимание.

Ее большие круглые глаза смотрят с робкой застенчивостью, словно она и не планировала ввязываться в эту дискуссию.

— Я не смогла съесть свою полезную кашу сегодня утром, — она виновато улыбается. — Пришлось есть хлопья.

— Сестра, я с тобой, — подмигивает Мейсон под общий смех.

Но эти слова бьют меня куда сильнее, чем хотелось бы.

Я не мог отказать себе в собственных пороках. Я был обязан завладеть каждым новым телом, попадавшимся на пути, и хлебать алкоголь, чтобы заглушить мысли, от которых так старательно бежал.

Я не мог поговорить ни с кем, кто меня любил. Я должен был сделать больно другим раньше, чем сделают больно мне.

Я не мог проглотить собственную гордость и прийти к матери. Я был прикован к тем ступенькам в тот проклятый день.

— Получается, свобода — это дисциплина? — наконец произносит Анна-Кэтрин. — Самоконтроль, чтобы ничто другое не управляло тобой?

Я опускаю взгляд, пытаясь скрыть, что мне приходится с трудом сглатывать ссохшуюся от спазма слюну.

Какое-то время это было весело. Делать то, что хочется, и отталкивать всех, кто вставал на пути, ведь за поворотом жгло новое развлечение. Отвлекающее.

Но в какой-то момент я делал все это уже не потому, что хотел.

Я делал это потому, что не мог остановиться. Мы подсаживаемся на крючок отвлечения.

Свобода... это умение соблюдать дисциплину и делать то, что нужно.

Горло сжимает спазмом, я пытаюсь заговорить, но голос звучит хрипло и глухо:

— А теперь гипотетическая задача. Вам исполняется двадцать пять лет, — плавно перехожу я к следующему заданию. — Кто ваш наставник?

Направляясь к доске в начале класса, я выписываю основные пункты для обсуждения.

— К кому вы идете за советом? К человеку, который любит вас и скажет правду? — диктую я список. — Кто научит вас дисциплине, а не станет потакать вашим капризам? На кого вы равняетесь? И что эти люди посоветуют вам делать со своей жизнью?

Я закрываю маркер колпачком и поворачиваюсь к ученикам.

— Можете использовать для этого ноутбуки.

Они сидят в нерешительности, но дискуссия окончена. Мне нужно время подумать, а им — помолчать.

— АК? — обращаюсь я к ней. — Музыка?

Она улыбается, соскальзывает с подоконника, прибавляет громкости и возвращается в свой уголок для чтения вместе с книгой.

Глава 18

Каллум

Поднимая голову, я замечаю движение за его окном. София рисует, и я думаю, что, закончив, она начнет все сначала только ради того, чтобы подольше остаться в его классе.

Меня просто бесит, как сильно он ей нравится.

Когда-то он и мне нравился. Но стоит ему пресытиться или когда суровая реальность врывается в этот мир, лишая всё стопроцентного кайфа, он тут же сбегает с тонущего корабля. На этот раз я не собираюсь строить иллюзии.

Я хранил целибат — не спал ни с одной живой душой с тех самых пор, — потому что хотел удержать свою злость. Я боялся, что, влюбившись в колледже в кого-то другого, притуплю собственную ярость. И если бы я вернулся лишь для того, чтобы вести себя так, будто ничего этого никогда не было, как бы я потом смог доверять себе и не позволять никому больше вытирать об меня ноги?

Мне нужно было доказать, что каждый платит по счетам, поэтому я делал всё возможное, чтобы сохранять железную концентрацию.

Впрочем, это вовсе не значит, что он не окажется снова в моей постели, когда мне этого захочется. Он все еще мне должен.

Бросив взгляд по сторонам, я вижу его машину на парковке, хотя Анна-Кэтрин позвонила мне еще час назад и предупредила, что их день подошел к концу. Думаю, он просто не любит оставлять ее здесь одну и хочет убедиться, что я знаю: она может идти, как только будет готова.

Но в голову закрадывается незваный голосок, нашептывая, что, возможно, он вовсе не против столкнуться со мной. Что он только за, чтобы я пришел забрать девочку и снова заглянул в эти его глаза.

Во мне все еще трепещет возбуждение, и, уверен, так будет всегда. Каким бы мудаком он ни был. Сколько бы раз я уже ни прокручивал в голове часы, проведенные с ним в постели в прошлую пятницу.

Признаю, его энтузиазм — та еще игра на публику. Я чуть было не поверил, что ему и вправду понравилось. Лучше бы этого не было. Он слишком высокомерен, думая, что хороший секс сделает меня сговорчивее. Не дождется.

Я просто рад, что он не стал допытываться насчет Софии. Кажется, он видел ее паническую атаку. Не знаю, заметил ли он, как я пел ей, но я не могу позволить ему найти способ использовать ее против меня.

Несколько оставшихся учеников бредут к своим машинам, а я иду по двору под хлопанье шкафчиков.

— Чего это ты так вырядился? — дразнит меня чей-то тоненький голосок.

Опустив взгляд, я замечаю Саванну Уинслоу, прижимающую к груди ноутбук и книгу. Сумка висит на плече, длинные каштановые волосы рассыпались по плечам мягкими волнами, а лицо красиво усыпано веснушками. Я знаю ее всю жизнь.

— Черный цвет гармонирует с моим настроением, — отвечаю я.

— Не то чтобы тебе не шло, — поясняет она, — но посвети-ка бицепсами, парень.

Я усмехаюсь. Да, короткие рукава тут пришлись бы как нельзя кстати. И шорты.

Но сегодня я оделся скромно — работал из дома, да и весь мой летний гардероб состоит исключительно из синего и белого. Черное и длинные рукава действуют куда внушительнее. На случай, если заявится отец. Для Далласа. Для моих друзей.

Надо бы сходить по магазинам. Черные спортивные штаны, поло и кофта на молнии сидят отлично, но мне в них чертовски жарко.

— Как твоя сестра? — спрашиваю я.

Мне, по большому счету, все равно. Я не общался с Остин со времен окончания школы, но Саванна помнит меня именно таким. Парнем, который встречался с ее сестрой ровно две секунды.

— Она выходит замуж, — вздыхает та.

— Передавай мои поздравления.

Мы некоторое время идем молча. Я направляюсь к школьной башне, где располагаются административные офисы. Ей туда нельзя.

Когда я снова перевожу на нее взгляд, она задумчиво кривит губы.

— Зимой они будут жить здесь.

Ее тон заставляет меня насторожиться.

— Он тебе нравится?

— Не так сильно, как мне бы хотелось, чтобы ты женился на ней, — бросает она.

— Все было не настолько серьезно.

Она была одной из многих девчонок, за которыми я ухаживал, когда отчаянно пытался доказать себе, что меня привлекают женщины. Мы целовались. Я ласкал ее пальцами. Правда, прошло еще пару лет, прежде чем я наконец признал очевидное: я женюсь ради детей и красивых рождественских открыток, а вот настоящее удовольствие буду искать в постелях сдержанных мужчин.

Она шагает в ногу со мной, не поднимая глаз с пола.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Вскинув на меня взгляд, она интересуется:

— Как по-твоему, я похожа на нее?

На Остин?

— Жаль только, что до восемнадцати мне еще целых тридцать месяцев, — продолжает она. — Если бы я могла всем заявить, что встречаюсь с тобой, это дало бы мне хоть какую-то передышку.

Я останавливаюсь и поворачиваю к ней лицом.

— О чем ты вообще говоришь?

Ей же, черт возьми, пятнадцать. Зачем ей понадобился бойфренд для галочки? Словно пытается отпугнуть каких-то ухажеров.

Она качает головой.

— Ни о чем. — Она пятится назад, направляясь туда, откуда мы только что пришли. — Еще увидимся!

Я открываю рот, чтобы остановить ее, но она стремительно исчезает за углом.

Что это сейчас было?

Впрочем, моему воображению не требуется много времени, чтобы завестись. После истории с Софией я воочию убедился, что сама тень этого городка пропитана ложью, хищниками и полной безответственностью. Я понятия не имею, получает ли Саванна нежелательное внимание от своего будущего зятя, знает ли она про «Комнату Вулфа» или дело и в том, и в другом. Наши родители воображают, будто отлично справляются со своей ролью, скрывая свои извращения, но все мы прекрасно знаем, что здесь творится.

И меня осеняет идея.

Мы могли бы построить общежития всего за год. К тому времени, как она перейдет в выпускной класс, она уже жила бы при школе, подальше от взрослых. А оттуда и до колледжа рукой подать.

Я тру челюсть.

— Черт.

А ведь отличная мысль.

Так мы сможем увеличить и приток учеников из других штатов. Больше рабочих мест, больше доходов для общины, да и сеть для спортивного рекрутинга можно будет закинуть шире...

Я прекрасно понимаю, почему до нас никто за это не брался. Нашим отцам хочется, чтобы Сент-Кармен оставался маленьким. Им проще контролировать всё вокруг, когда чужаков ассимилируют медленно и постепенно.

Но этот городок и так слишком долго оставался захолустьем, а некоторые мужчины слишком засиделись у руля.

Мне нужно подумать.

Первым делом необходимо выкупить как можно больше земель вокруг школы.

Поднявшись по ступенькам, я решительно прохожу через приемную ассоциации выпускников, мимо секретарши, и направляюсь прямо в библиотеку.

— У меня нет всей ночи, — я закрываю за собой дверь. — Давайте начнем.

Винсент и Джером сидят за круглым столом, а Майло цедит ликер из стакана, устроившись

— Мы вообще-то уже здесь, — ворчит Винсент.

Я снимаю бейсболку команды «Брэйвз» и наливаю себе стакан воды. За столом должно быть больше народу, но остальные в разъездах. Обычно на лето заседания Совета отменяют, но у нас в любом случае своя повестка. Нам здесь лишние свидетели ни к чему.

— Троих из Саноа-Бэй арестовали за выходные, — сообщает Джером. — Никакой ответной реакции со стороны Залива.

— Держу пари, Мейкон сейчас только и делает, что выслушивает претензии, — ухмыляется Винсент. — В конце концов ему придется смириться и иметь дело с нами.

Я отсутствовал в городе с Софией, но держал руку на пульсе — следил за теми, кто нарушил комендантский час. Их выпустили сегодня утром. Этого хватило, чтобы потрепать им нервы, и я не сомневаюсь, что Йегеры уже выслушивают от жён всё, что они думают о двух сутках в кутузке.

Сделав глоток, я опускаю стакан и позволяю им следовать за мной к книжным полкам. Мы блуждаем среди длинных рядов высоких стеллажей и собрания текстов, пожертвованных Константином Картером в 1922 году. За прошедшие десятилетия разные члены Совета вносили сюда свои дополнения, и теперь коллекция насчитывает более девяти тысяч томов.

— И чего мы добиваемся? — Джером наклоняет книгу вперед, укладывая её на корешок. — Береговая линия?

— Ничего. — Я стягиваю с полки ещё один фолиант. — Мы вообще с ними не церемонимся. Продолжаем давить и закручивать гайки, а когда они начнут крыситься и сбегать с корабля, прижмем ещё сильнее, пока от них ничего не останется.

Я хочу прижать кого-нибудь из Йегеров. Черт возьми, это уже затянулось. Бар Трейса Йегера открыт до двух ночи, но он стабильно отлеживается там до самого конца комендантского часа.

Даллас и Айрон жить не могут без нарушения правил. Удивительно, почему они до сих пор не проявили больше «предприимчивости».

Не говоря уже о всяких официантках и подростках-бунтарях, которые так и норовят прийти пошарить по нашим углам, околачиваясь у киосков с мороженым и кинотеатра.

— Их автокинотеатр пойдет под снос первым, — Майло проходит мимо меня. — Мне нужен отель, конгресс-центр и прибрежная арена.

Мы с Джеромом встречаемся взглядами — вряд ли мы сейчас проговорили это вслух, но полное взаимопонимание налицо.

Джером двигается в один конец прохода, я — в другой, завершая поворот за угол.

— Мы сравняем с землей вообще всё, — заявляю я, опуская набок очередную книгу.

— Ты уверен, что именно этого хочешь? — слышу голос Джерома.

Я слегка сужаю глаза — всего на секунду. Мне не нравится, что он читает меня лучше, чем я сам себя.

— Кроме маяка. — Я бреду вдоль полок, пока приятели отбирают свои экземпляры. — Его оставим.

В конце концов, это исторический памятник. Да и просто красиво.

Мой взгляд падает на «О кратковременности жизни» Луция Аннея Сенеки. Я касаюсь пальцем верхушки корешка и тяну книгу на себя.

— Кладбище, — добавляет Джером. — С ним придется что-то решать.

Выдергивая томик с полки, я быстро листаю страницы старого издания — вся книга толщиной с комикс.

— Оно датируется концом XVI века, — напоминает Джером. — Городские власти не допустят его уничтожения. Чертовы Йегеры никогда не подпускали нас к раскопкам и архивам надгробий. Черт побери, там вполне могут покоиться и наши предки.

Я не собираюсь сохранять кладбище. Его можно перенести.

А ещё лучше — возвести для них общий мавзолей на погосте в Сент-Кармене. Выйдет куда дешевле.

— Мы вообще ничего не оставляем? — наконец подает голос Винсент.

Я иду дальше, бросив на него быстрый взгляд.

Он жмет плечами:

— А мне нравилось у Мариетт.

Построим новые рестораны. Будет готовить там.

— Отец Каллума хочет забрать всё, — говорит ему Майло.

Я прохожу мимо безликого бюста. Честно говоря, я даже не уверен, что это кто-то из местных жителей Сент-Кармена. Наверное, его сюда воткнули просто ради солидности.

— Как прошло в «Комнате Вулфа»? — спрашивает Майло.

Я утыкаюсь взглядом в волевой подбородок и точеный нос статуи...

— Не твое дело.

Дело вовсе не в смущении от того, что я до сих пор никого там не трахнул, просто мне претит обсуждать Далласа с кем-либо. Джером был там лично, так что врать бесполезно.

— Кто у Йегеров на подхвате? — интересуется Джером. — Девчонка, которая рулит рестораном и баром?

— Арасели Диас? — Майло поворачивается, продолжая выискивать книги для библиотеки учеников. У нас есть стенд «Выбор Совета», и на каждой встрече мы пополняем его новыми позициями. Их меняют примерно раз в месяц.

— Скажи Далласу привести её, — бросает мне Джером. — Предложить её в «Комнате Вулфа», если он так жаждет в «Ден».

Я стягиваю с полки еще один том, не выпуская из рук Сенеку.

— С чего ты взял, что он согласится?

Но он уже проходит мимо меня, шепотом бросая:

— Он ведь уже был с ней, верно? У неё не будет иллюзий.

Прежде чем я успеваю развернуться, он исчезает в следующем проходе.

Опять он цепляет за ниточки, за которые мне бы не хотелось.

Впрочем, идея неплохая. Она знает Далласа. Она не станет строить из себя недотрогу в надежде поразить воображение или сойти с ума от восторга. Я буду прикасаться к той, кого он знает, к девушке, для которой это сродни обычной работе. Отец услышит, что я справился отлично.

— Обычно я не воспринимаю их баб как трофеи, — окликает меня Майло, — но не отказался бы от пары видосиков, где она сосет святошу.

Я покидаю книжные ряды.Да, Мейсону эта идея явно бы не зашла.

Бросая томик Сенеки прямо в камин, я слышу стук в дверь.

— Да? — рявкаю я.

Миссис Кальдерон входит внутрь и прикрывает за собой дверь.

— У одного из преподавателей есть запрос, который может потребовать дополнительного финансирования, — сообщает она.

— У

— Она попросила обратиться лично к мистеру Эймсу сегодня вечером, — женщина поправляет очки на носу, глядя прямо на меня. — Сроки горят, времени ждать не было.

— Что там? — спрашиваю я.

— Она снаружи.

Не дожидаясь ответа, она разворачивается, а я замираю у стола.

— Нет, мы так не...

— Впусти её, — обрывает меня Майло.

Мы не проводим встречи с учителями. Мы принимаем решения. Выделяем средства. Тихо внедряемся в их учебный процесс. Мы не выслушиваем жалобы педагогов, которым не хватает писчей бумаги.

Винсент, Майло и Джером вальяжно опускаются на стулья, а я смотрю, как в кабинет входит молодая учительница биологии, сцепив руки перед собой. В пальцах зажата бумага, клубнично-русые волосы собраны заколкой с одной стороны. По крайней мере, одета по форме: черная юбка, блузка. Никаких помятостей. Аккуратный маникюр.

— Здравствуйте, — она улыбается. — Прошу прощения за этот набег. Прекрасно понимаю, что так дела не делаются.

— Да уж, не делаются.

Майло бросает на меня насмешливый взгляд и фыркает.

Рано или поздно он просечет, почему я перестал волочиться за каждой юбкой.

Она делает глубокий вдох:

— Я бы хотела свозить своих учеников в пещеры Марианны.

— Почему вы не подаете этот запрос напрямую декану? — интересуется Джером.

Она выглядит виновато, облизывая свеженакрашенные губы:

— Если у меня не будет подтвержденных автобусов и номеров в отеле, толку от этого декана...

— Если мы одобрим эти расходы, — возражаю я, — он воспримет это как прямое одобрение поездки.

Её взгляд мгновенно возвращается ко мне.

Сарказм так и прёт наружу.

— Верно?

Вот зачем она здесь. Она явилась к нам в этом обтягивающем наряде, потому что мы молодые. Декану пятьдесят восемь, а его жена преподает французский в кабинете 282.

Поняв, что её раскусили, она меняет тактику:

— Познакомить их с живой природой...

Я качаю головой:

— Мне абсолютно плевать. — Протягиваю руку за бумагой, которую она так хочет подписать.

Мы одобрим расходы, но выслушивать весь ее чертов план урока я не намерен.

Она быстренько подбегает к столу и протягивает мне синий бланк. Я вытягиваю из подставки ручку.

Даже не вчитываюсь — просто ищу глазами строчку для подписи, но вдруг натыкаюсь на напечатанное черным имя: Даллас Йегер — и его мобильный номер.

— С какой стати здесь указан Даллас Йегер? — спрашиваю я.

— По закону на каждые десять учеников мне требуется сопровождающий, — поясняет она. — Поскольку их двенадцать, мне нужен второй взрослый.

Я зависаю над строкой для подписи.

Автобусы...

И номера в отеле.

Они будут ночевать в гостинице. Впервые за весь день у меня учащается сердцебиение. Бросаю взгляд на часы: пульс подскочил с семидесяти восьми до девяноста одного.

Я с усилием сжимаю ручку.

— Он уже согласился?

Она издает короткий смешок:

— Мне никто не отказывает.

Резким движением руки я черкаю свою подпись на бумаге.

Но отдавать ее сразу не спешу — выпрямляюсь во весь рост.

— Не думаю, что вам нужно напоминать, — опускаю глаза я, — о пункте вашего контракта, запрещающем флирт с преподавательским составом?

Наконец я поднимаю взгляд и наблюдаю, как с ее лица слетает улыбка, а испуганные глаза шарят по остальным членам Совета. Щеки заливает румянец.

— Нет, сэр. — Она распрямляет плечи. — Мои отношения здесь абсолютно профессиональны.

Я вручаю ей подписанный бланк и смотрю, как она торопливо вылетает из кабинета.

Майло подается вперед:

— Вообще-то нам только на руку, если их отношения не профессиональны.

Да знаю я. Просто вырвалось.

Даллас не сможет долго сдерживать свою натуру, а я вовсе не собираюсь оплачивать им номера люкс с видом на океан.

Надеваю бейсболку обратно на голову.

— В четверг мальчишник у Розенталя?

Они кивают, подтверждая, и все поднимаются.

Джером и Винсент уходят первыми, а Майло по какой-то причине плетется за мной.

Приближаясь к кабинету 244, я вижу, что свет снова выключен, а Даллас стоит у стола со стопкой маленьких романов.

Краем глаза замечаю Софию — она все еще возится с красками у окна, — но мы встречаемся с Далласом взглядами. Впервые с пятничного вечера.

Помятая белая рубашка обтягивает мускулы широкой груди, галстук слабо болтается на шее. Интересно, остался ли там мой засос? Выше ключицы?

Он даже не моргает, и я отмечаю, что левый глаз все еще подбит.

Сдерживаю удовлетворенную усмешку. Отек на моих губах спал, так что урона он нанес куда меньше. Друзья наверняка заметили остатки синяков, но расспрашивать я им не позволил. Да они бы и не стали. Для Сент-Кармена в порядке вещей прикрывать следы домашнего насилия, будь то мужья, жены или дети.

Я поворачиваюсь к сводной сестре:

— София?

Она, конечно, даже не оборачивается, продолжая выводить длинные, уверенные мазки.

— София? — вежливо повторяю я.

Ноль реакции. Я подхожу к ней сзади, туда, где она примостилась прямо на подоконнике.

— Анна-Кэтрин? — мягко зову я. — Нам пора.

Она поворачивается ко мне и сияет:

— Красиво, правда?

Она кивает на свою работу, и я бросаю на холст беглый взгляд.

— Очаровательно, — присоединяется ко мне Майло. — Может, заглянешь ко мне в офис, тоже стены разрисуешь?

Ага, щас.

Она снова отворачивается к рисунку, и улыбка гаснет.

— Это займет много времени, — твердо заявляет она.

И от меня не укрывается, что она видит его насквозь, как рекламный щит.

Как и то, что она постоянно сидит здесь с Далласом один на один и даже глазом не моргает.

Телефон в кармане спортивных штанов вибрирует.

Оставив ее рисовать еще на пару минут, я отхожу в сторону и принимаю вызов.

— Алло?

— Привет, — раздается мужской голос, и у меня внутри все екает. — Это Майка Хёрст.

Я кошусь на остальных — будто они могут услышать. Даллас кладет по

— Я знаю, кто это, — бормочу я.

Быстро выхожу в коридор. Должно быть, Джером поделился моим номером. Я ведь чувствовал себя слегка виноватым, сбежав от него в ту ночь, но это чувство быстро выветрилось.

— Слушай, буду говорить прямо, — произносит он. — Время дорого.

Поворачивая голову через плечо, я наблюдаю, как Майло пытается заговорить с Софией, пока Даллас продолжает свои дела.

— Не знаю, интересен ли я тебе. То мне кажется, что ты подаешь знаки, то глухо, как в танке, но я определенно заинтересован.

В желудке сладко опускается — в том самом предвкушающем смысле. Он хорош собой, богат, ему есть что терять, прямо как мне.

И он честен. Никаких игр, никакого багажа из драмы.

Я сглатываю, одновременно ощущая легкий испуг и жгучее желание заиметь что-то свое.

— Мне не нужна любовь, — продолжает он. — И мне не нужны требования — просто столько длинных, жарких ночей, сколько захотим и сколько потребуется.

Я не могу остановить жар, приливающий от шеи к лицу. Улыбка расплывается на губах раньше, чем я успеваю ее спрятать.

— Я только о тебе и думаю.

Снова заглянув в класс, я вижу Далласа: он застыл у стола и сверлит меня тяжелым, суровым взглядом. И я понимаю, что все еще улыбаюсь.

И, наверное, заметно покраснел.

Он бы никогда мне такого не сказал. Ни единого слова из этого.

Впрочем, воображению это не мешает. Его пальцы на моей шее, его хриплый шепот у меня на губах:Я только о тебе и думаю.

— Ты еще здесь? — подает голос Майка.

Я отворачиваюсь, склоняю голову и понижаю голос:

— Да.

Слышу, как он тяжело вдыхает:

— Я отлично готовлю. И у меня потрясающая кровать... и невероятный душ... и парочка интересных игрушек... и очень голодный рот.

Я прикусываю губу, чтобы заглушить поднявшийся к горлу стон.

— И я чертовски хочу устроить тебе сегодня древний Рим, — дразнит он.

Черт побери. Член тут же наливается кровью, и мне приходится незаметно переступить с ноги на ногу.

Может, это как раз то, что мне нужно? Почему бы и нет?

В конце концов?

Он взрослый мужчина, а не эмоциональный калека, зацикленный на злости. Я не собираюсь становиться своим отцом, но и в священники записываться не планирую. Я заслужил немного отдыха. Заслужил кого-то, кто хочет меня.

— Завтра, — бросаю я. — Сейчас я не могу надолго отлучаться от сводной сестры. На семейной яхте есть отличная кухня. И неплохие кровати.

— Совсем одни?

Сердце пропускает удар.

— Да.

— Скинь адрес в смс.

— Ладно, — выдыхаю я.

Я сбрасываю вызов, а в ушах стучит пульс.

Не уверен, стал бы я добиваться его сам, но сейчас это ни капли не кажется ошибкой. Пора просто раствориться в удовольствии на пару часов с тем, кто не сможет причинить мне боль. По крайней мере, пока.

Я оборачиваюсь и смотрю на Далласа, который все еще следит за мной.

Понятия не имею, что у него за проблемы, но с ним вечно так.

И внезапно мне становится плевать. По крайней мере, сегодня.

Шагнув обратно в класс, я бросаю Софии:

— К Фиоре?

Она поворачивает голову и расплывается в сияющей улыбке:

— Пицца!

Она убирает краски, я беру ее за руку, выводя наружу, а Майло идет рядом. Глаза Далласа провожают нас до самого выхода, но я больше не удостаиваю его ни единым взглядом.

Глава 19

Даллас

Он болтал с кем-то по телефону, и при этой мысли в голове невольно возник вопрос: а как бы он выглядел, если бы разговаривал со мной?

Хотя мы никогда не общались по телефону. По крайней мере, когда были вместе. Я никогда ему не звонил, а на его звонки не отвечал. Мы переписывались. Коротко, по делу.

Я мотаю головой и зажмуриваюсь, пытаясь расслабиться, пока легкий ветерок шевелит кроны пальм и дубов.

Но образ его никак не идет из головы. Румянец на щеках. Улыбка на возбужденных губах. То, как вздымалась его грудь от предвкушения, с которым он был не в силах совладать.

Выступающие из-под одежды лопатки, сужающаяся к низу талия и совершенно безупречная, черт возьми, жопа, контуры которой так отчетливо проступали сквозь те спортивные штаны. Может, он болтал с тем наглым хлыщом из «Комнаты Вулфа». Может, с кем-то еще, но совершенно точно с тем, кого он мысленно уже раздевал.

Я сглатываю, открывая глаза, но перед взором — пустота.

Он выглядел... возбужденным. Счастливым.

Так, словно я не стоял в нескольких футах от него.

Я тяжело вздыхаю. Надо было нажраться еще несколько часов назад, как только вернулся домой.

Мы с Айроном отдыхаем у бассейна, пиво в бутылках так и стоит нетронутое, пока счастливые парочки плещутся в воде. Мейкон обнимает жену, пока носит на руках прямо в воде. Лив и Клэй смеются, целуясь и прижимаясь друг к другу со стаканами в руках.

Арми должен вернуться с минуты на минут. После работы он зависает в Сент-Кармене с какой-то горячей разведенкой, но с ночевкой остается только тогда, когда ее бывший забирает детей. Скоро комендантский час, так что Трейс проторчит в своем пабе до самого утра.

— Какого хрена вы оба творите? — ворчит Мейкон.

Мы с Айроном переглядываемся на нашего старшего брата, и я замечаю, что его хмурый вид сопровождается улыбкой.

Я сужаю глаза:

— Чего?

— Раньше вас обоих хрен было вытащить из баров и от баб, — продолжает он, — а теперь хрен выгонишь из дома.

Крисджен прижимается к нему, улыбаясь нам через плечо:

— Ой, оставьте их в покое.

— Они взрослеют, — поддразнивает Лив.

— Скорее, это волосы на моих яйцах растут, — отбрехиваюсь я.

Сестра с Клэй заливаются смехом, Мейкон трясется от умиления, кружа жену в воде.

Айрон косится на меня:

— Он что... улыбается?

Я бормочу в ответ:

— Жуткое

Впрочем, он это заслужил. Если кто и заслужил, так это он. Ни за что бы не признался Клэй или Крисджен, но в последнее время жить в этом доме с ними стало намного проще. Почти приятно.

Да и ремонт здорово на это повлиял. Дом всегда был огромным, но большая часть пропадала впустую, а теперь мы хотя бы не путаемся постоянно под ногами.

Даже внешнее преображение заставляет меня дышать свободнее. В отличие от бассейна Эймсов, наш отчаянно нуждался в обновлении. Арми выбрал плитку аквамаринового цвета — в основном для того, чтобы любую забредшую туда темную рептилию было сразу видно, — а бортики заново покрыли и покрасили в песочный оттенок, сделав все вокруг светлее. Теперь мы выглядим как какой-нибудь шикарный отель. В воду ведут ступеньки, а успокаивающее журчание водопада действует на всех нас целебно.

Готов поспорить, у того маслянистого ублюдка, что подбивает клинья к Каллуму, есть роскошный пентхаус со своим собственным частным бассейном на крыше, где он может беспрепятственно трахать Золотого Мальчика.

Я запускаю пятерню в волосы. Сам не понимаю, с какого хрена я вообще злюсь. Даже если Каллум не был бы куском дерьма, он все равно не в моем вкусе. Наверняка у него еще и долбаный ритуал ухода за кожей.

Я беру пиво и делаю глоток. Черт, мне нужно прокатиться на машине или типа того. Проветриться.

Чертов комендантский час.

— Дядя Мейкон! — вопит какой-то пацан.

Все поднимают головы: Декс выглядывает из спальни.

— Пейсли не хочет оставлять ночник включенным!

— Какого черта вы оба еще не спите? — рявкает Мейкон.

Комнаты у них разные, но иногда они устраивают ночевки в его самодельной палатке.

Декс стоит на месте, прекрасно понимая, что скулить дальше бесполезно.

Мейкон кивает на кого-то из нас:

— Подмените меня на секунду, а?

Только не я. Я не зря не пошел работать в начальную школу.

— Я разберусь, — говорит Айрон, поднимаясь с шезлонга.

Он уходит через кухню, а я ставлю пиво на столик. Чтобы вырубиться и нормально поспать сегодня ночью, мне нужно что-то покрепче.

Бросив взгляд через плечо, я замечаю огни бара вниз по дороге. Выпивка, грохочущая музыка, от которой мысли путаются, и теплые тела. Если мне удастся перепихнуться, я отрублюсь как миленький.

Это точно вернет мозги на место. Мы уничтожим Эймсов. Только это имеет значение. Либо мы их, либо они нас, и проигрывать мы не собираемся.

Да и тело у него не такое уж потрясающее.

Я уже собираюсь подняться, как телефон в кармане вибрирует.

Подцепив рубашку, валявшуюся на дне шезлонга, я вытаскиваю трубку.

Номер незнакомый, но я его узнаю.

— АК? — отвечаю я.

В трубку доносятся два быстрых судорожных вдоха, а затем всхлип:

— Даллас?

Я резко вскакиваю: ее голос пугает меня куда сильнее этих слез. Обычно она звучит легко и беззаботно, словно лучик солнца, будто постоянно улыбается во время разговора.

Сейчас всё иначе. Тяжело.

— Ты где? — требую я ответа.

Она сглатывает короткие, сбитые вздохи:

— В... твоем классе.

Подскочив, я хватаю футболку, не говоря Мейкону ни слова, и обхожу дом.

— Я иду к тебе, — заверяю ее.

Я отнимаю телефон от уха ровно настолько, чтобы натянуть футболку и нащупать в кармане ключи.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Я не хочу, чтобы он меня нашел.

— Каллум?

Она его боится?

Она снова начинает всхлипывать:

— Он будет так зол...

Шагая через газон, я обхожу машину.

— Выключи свет в моем кабинете, — стараюсь говорить как можно спокойнее. — Сиди в уголке для чтения. Я буду через десять минут.

— Не вешай трубку, — выдыхает она.

Вроде бы я слышал, что она ходит к врачу, но вытягивать из нее чужие номера я сейчас не собираюсь. Она позвонила мне не просто так, и я ловлю себя на мыслях, что ни капли не сомневаюсь. Совсем не так, как было с матерью.

Я распахиваю дверцу как раз в тот момент, когда из дома вылетает Айрон.

— Ты куда?

Он таращится на меня. Почти полночь.

Но времени на объяснения нет.

— Позвони Арми, — бросаю я брату через плечо тихим голосом. — Скажи, чтобы встретил меня у Мэримаунта.

Мне может понадобиться коп на моей стороне.

— Но комендантский час уже почти наступил, — отрезает он.

Я игнорирую его и забираюсь в салон. Она одна, она напугана и она позвонила мне. Ни одна баба в жизни не звонила мне за помощью. Что мне, черт побери, делать?

Зажав телефон между ухом и плечом, я завожу машину, но пассажирская дверь распахивается. Айрон по-прежнему без рубашки.

— Нет, — я выставляю руку, останавливая брата. — Останься здесь.

Они будут рады до него добраться.

Он наклоняется ко мне, почти в упор сверля взглядом. Он волнуется.

Я качаю головой.Знаю, понятно? Я и сам всё знаю.

Я включаю заднюю передачу.

— Позвони Арми.

Он захлопывает дверь, а я бросаю телефон в подстаканник и нажимаю на громкую связь.

— Даллас, — всхлипывает Анна-Кэтрин.

— Он сделал тебе больно? — спрашиваю я.

Сам не знаю, что надеюсь услышать. Если Каллум обидел ее, я могу его прикончить. В этой мысли есть какое-то умиротворение. У меня накопилось столько злости, к тому же он сам напросился, разве нет?

Но если он действительно тронул ее, между нами будет покончено. В желудке противно скручивает.

Я сам себе не верю: я ведь притупил собственную ярость из-за того дерьма, что он пытался сотворить с Лив, лишь бы снова затащить его в постель.

Она не отвечает, только плачет.

— Мне здесь не нравится, — жалуется она. — Я больше не хочу здесь оставаться.

Ей не нравится в школе? Она же обожает мой кабинет.

— Я еду за тобой, — уверяю я, пока на лобовое стекло обрушиваются новые потоки чертова дождя. Включаю дворники.

— Я просто хочу сначала увидеть снег, —

Чего?

— Я не понимаю.

Впрочем, звучит знакомо. С двойным дном.

Уйти...

Сколько раз бывало так, что слова Мейкона — или матери — заставляли меня замереть в раздумьях, потому что они имели в виду вовсе не то, что говорили.

— Анна-Кэтрин, я за рулем, — напоминаю я. — Хочешь спеть мне свою песню? Там что-то про лошадей было, верно?

Мысли путаются, меня накрывает тяжелое дежавю. Она плачет, я здесь один...

Она несколько раз сглатывает.

— Танцующие... медведи, — выдавливает она дрожащим голосом. — Нарисованные крылья... то, что я почти помню...

Она продолжает петь, а я мчусь через канал в Сент-Кармен. Она поет, мурлычет, снова затягивает куплет, и я едва слежу за дорогой — слова пробирают до костей.

Песня о потерянном детстве. О попытке вспомнить время, когда она была в безопасности.

Сукин сын.

Петляя по центру города, я взбираюсь к Мэримаунту и замечаю копа как раз перед тем, как проехать мимо.

Бросаю взгляд на время в телефоне. 12:02 ночи.

Блять.

Затаив дыхание, я смотрю в неосвещенный салон и на выключенные фары.

Пролетаю мимо, глядя в зеркало заднего вида, ожидая худшего. Что вспыхнут яркие огни. Завоют сирены.

Но расстояние между мной и патрульной машиной только увеличивается, и ничего не происходит. Черный полицейский фургон так и стоит на месте.

Хотя кто-то внутри сидит.

Давай же, Арми.

Когда она умолкает, я спрашиваю:

— Каллум сейчас с тобой в школе?

Понятия не имею, что произошло. Может, он вернулся в офисы Совета или еще что?

Она всхлипывает:

— Нет, я сбежала из дома.

— Я почти приехал. — Я сворачиваю на парковку и торможу прямо у боковой двери. — Спой еще раз.

Я слушаю, как ее робкий голос стихает на каждом слове, а дыхание становится ровнее. Тянусь к ручке, чтобы открыть дверь, но та оказывается незапертой. У нее, должно быть, есть ключ. Или она стырила его у Каллума.

Надеюсь, его здесь еще нет. Он вполне мог догадаться, что она побежит сюда.

Я заглядываю в окна, в сторону ворот и улицы, которая из-за дождя кажется совсем черной. Ни фар, ни движения. Только качающиеся под тяжестью дождевых капель деревья.

Поездка сюда могла выдать ее местонахождение, но что мне оставалось делать? Щелкнув замком, я запираю дверь и бегом бросаюсь к своему классу.

Поднимаясь по лестнице к кабинету, я смотрю через перила вниз, во внутренний двор. Дождь бесшумно заливает клумбы, тени в пустых коридорах кажутся особенно темными.

Я подхожу к двери класса.

— Анна-Кэтрин?

Я тянусь к выключателю, но она останавливает меня.

— Можно свет не включать? — просит она.

Голос снова звучит ниже обычного. Строже.

Заглянув в уголок для чтения, я замечаю движение: огонек свечи выхватывает из темноты ее лицо. Она лежит на кушетке, повернувшись ко мне, подложив одну руку под голову.

Не зажигая верхний свет, я подхожу ближе, разглядывая ту же одежду, что была на ней днем: джинсовые капри, черно-белая полосатая футболка, туфли на плоской подошве и бледно-розовая лента в волосах.

— Ты в безопасности, — говорю я.

Но стоя перед ней, я вдруг осознаю, что понятия не имею, что делать дальше. Я думал, что придется с кем-то драться или спасать ее от какой-то угрозы, но вокруг тишина. Она и сама тихая.

Мне никогда не приходилось возиться с детьми дома.

— В учительской есть... горячий какао, — предлагаю я первое, что приходит в голову. — Лимонад, чай?

— Можно мне твоего бурбона?

Она знает, что я держу бурбон в столе? Черт.

Понимаю, что не должен. Впрочем, мне плевать — я бухаю половину жизни, но здесь другое. Она не ученица, но ей все-таки всего двадцать. К тому же она сестра Каллума, и он с радостью ухватится за любую причину, чтобы меня засадить.

Хотя я сомневаюсь, что передо мной Анна-Кэтрин, а Софию я в глаза не видел.

Пошли они все.

Я подхожу к столу, выдвигаю ящик и достаю бутылку с кружкой. Наливая на пару пальцев, пишу СМС Арми.

Я:В моем классе.

У полиции есть ключи. Проблем возникнуть не должно, если только за ним никто не увязался.

Возвращаясь к Софии, я вижу, как она садится, прислонившись спиной к подлокотнику. Протягиваю ей кружку.

Она сутулится и делает глоток, опустив глаза, а на ресницах блестят слезы. Внутри все леденеет от ожидания того, что сейчас прозвучит, хотя часть меня предпочла бы этого не слышать.

Стоять тут и переминаться с ноги на ногу — то еще удовольствие, но со мной никто и никогда не говорит о личном. Я видел, как Арми утешает Декса, или как Лив обнимала Клэй, когда родители той разводились и она пускала слезу. Обнимашки — это не по моей части.

Спонтанно опустившись на пол, я прислоняюсь спиной к дивану. Бросаю на нее взгляд через плечо и просто жду.

Она позвонила мне не просто так. Пытаться ли мне вывезти ее отсюда?

Спустя минуту ее голос нарушает тишину:

— Мы ходили за пиццей, — шепчет она едва слышно. — Мне нравится у Фиоре. У них есть витрина, где дети могут смотреть, как всё готовят.

Голос хриплый — сколько же она проплакала?

— И... — сглатываю комок в горле, — какую вы взяли?

— Острую салями, — шепчет она, — с грибами и рукколой.

Гадость какая.

— А что взял Каллум? — спрашиваю я, и сердце пропускает удар. Наверное, не стоило упоминать его имя.

Но она отвечает без запинки:

— Сказал, там слишком много углеводов. — Она обхватывает кружку обеими руками, подтянув колени к груди. — Впрочем, он всегда доедает за мной.

— Что было потом?

Сделав еще глоток бурбона, она приоткрывает рот, но тут же хмурится и смыкает губы.

— Мы поехали домой, — произносит она. — Ему нужно было сделать пару звонков, а Майло...

— Майло был

В легкие со свистом врывается воздух.

Она облизывает губы:

— Он сказал, что у меня будут проблемы из-за тех окон.

Я поднимаю глаза: ее потрясающая работа превращает вид за окном в живую палитру красок.

— А дальше? — подгоняю я.

— Он сказал, что декан меня выпорет, — поясняет она.

Челюсть сводит судорогой.Выпорет?

В ее голосе нарастает паника:

— И я знаю, что здесь до сих пор так делают, если получить разрешение родителей...

— Анна...

— Но он сказал, что если я позволю ему сделать это самому, — выпаливает она, и вспыхивает новая волна рыданий, — то все пройдет быстрее и без лишних проблем.

Она плачет прямо в мою кружку, и если выяснится, что этот ублюдок хоть пальцем ее тронул, я его прикончу. Эту тварь нужно было скормить аллигаторам еще года четыре назад.

Я долго и тяжело моргаю.

— Он к тебе прикасался?

Она судорожно ловит ртом воздух, пытаясь унять слезы.

— Он... он начал расстегивать мои брюки...

Снова сорвавшись на плач, она выпускает кружку из рук, и я успеваю перехватить ее на лету, пока всё не пролилось.

— Почему люди не оставят меня в покое? — умоляет она. — Я и не думала, что мужчины бывают такими.

— Это не мужчины.

Я снова отворачиваюсь и залпом допиваю остатки виски.

Но внутри начинает скрести чувство вины. Сколько раз я сам играл словами, чтобы добиться от человека того, чего хотел? Называл это флиртом, соблазнением или игрой, но никогда не задумывался о том, как они возвращаются домой и остаются наедине с собой. После того как все заканчивалось, я выкидывал это из головы, наивно полагая, что и они тоже.

Каллум был единственным, кто действительно засел у меня в мозгу. По крайней мере, если учесть, как мало ему удавалось со мной говорить.

— А где был Каллум? — спрашиваю я.

Она снова ложится на кушетку, подложив руки под голову.

— В кабинете своего отца, — отвечает она. — Я сбежала, пока он не вернулся. Какое-то время просто бродила вокруг, заходила в парк и все такое.

Я с облегчением выдыхаю — по крайней мере, он тут ни при чем. С одной стороны, мне даже хотелось бы обратного, но с другой — отлегло.

Она шмыгает носом:

— Он будет так злиться, что я сбежала.

Я поднимаюсь на ноги:

— А давай лучше сделаем так, чтобы он злился на меня. Не переживай.

Возвращаю кружку на место, прячу бутылку в ящик и подхожу к Софии, присаживаясь на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне.

— Я хочу поговорить с твоим братом сегодня вечером. Переночуешь у меня дома?

Снизу доносятся приглушенные шаги, и мне так и хочется смахнуть слезы с ее лица, но я сдерживаюсь — касаться ее нельзя. Оперевшись локтями о колени, я сцепляю пальцы в замок.

— У меня есть братья и сестры, в доме полно детей, и никто тебя не обидит.

Она качает головой и шепчет:

— Ты не можешь этого обещать.

Я умолкаю, даже не пытаясь представить, через какой кошмар ей пришлось пройти, раз теперь ей повсюду мерещится опасность.

— Могу, — отрезаю я. — Моих братьев боятся слишком сильно, чтобы кто-то смел лезть к нашим женщинам. Можно я заберу тебя прямо сейчас?

Она какое-то время молчит, а затем едва заметно кивает.

Медленно приблизившись, я подхватываю ее на руки и оборачиваюсь — в дверях как раз появляется Арми.

Я киваю на него:

— Это один из моих братьев.

Она такая легкая. Не то чтобы совсем истощенная, но близко к тому. Неужели намеренно морит себя голодом? Анна-Кэтрин отчаянно хочет казаться ребенком.

Она смотрит на брата в форме. Вид у Арми такой, будто он хочет что-то мне высказать, но я предостерегающе качаю головой.

— Ты доверяешь мне? — спрашиваю я.

Она опускает глаза.

— Поверь мне, ладно?

Я пытаюсь поймать ее взгляд.

Наконец она выдыхает едва слышно:

— Ладно.

Я перевожу взгляд на брата:

— Отвези ее в Залив, пожалуйста.

Я аккуратно передаю ее Арми на руки, и держу пари, он сейчас ломает голову над тем, почему она сама не могла дойти до машины.

— Передай Крисджен, чтобы уложила ее спать. — Затем смотрю на Софию. — Ты ведь знаешь Крисджен Конрой.

Ее лицо мгновенно озаряется — передо мной снова появляется настоящая София.

— Она там?

Голос снова звучит легко.

— И Клэй Коллинз тоже, — уверяю я. — Она сочетается браком с моей сестрой.

Она слабо улыбается и обвивает руками шею Арми.

Брат лишь слегка наклоняет голову, бросая на меня мягкий, но тяжелый взгляд.

— Эймсу это не понравится, — беззвучно шевелит он губами.

— На это и расчет.

Я вытаскиваю из кармана спортивных штанов складной нож и показываю ей.

— Это тебе, Анна-Кэтрин.

Я демонстрирую, как он открывается и закрывается, пока она внимательно наблюдает. На ее губах проскальзывает крошечная улыбка, она забирает нож и крепко сжимает его в кулаке.

Арми смотрит на меня с осуждением — так, будто всерьез опасается, что она перережет нам всем глотки во сне.

Только монстрам.

Он поворачивается, собираясь уходить.

— Если кто спросит, — бросаю я вслед, — то Анна-Кэтрин здесь.

Он бросает на меня быстрый взгляд.

— И я тоже здесь.

Будем надеяться, он успеет уехать до того, как кто-нибудь увидит, как он сажает ее в машину. Хотя, если по рации пройдет хоть звуковой сигнал, я только за — пусть приезжают.

Не зажигая свет, я наливаю себе еще порцию бурбона. Осушаю стакан до дна и подхожу к окнам, выключая телефон, чтобы вглядеться сквозь буйство красок Анны-Кэтрин на стеклах в темный двор.

Не хватало еще, чтобы Каллум дозвонился до меня, если пронюхает, где я нахожусь, и решит ее искать. Тот коп, мимо которого я проехал, наверняка меня засек, а раз не стал

Пока я нахожусь внутри здания, закон я не нарушаю. А спрятаться в этой школе есть где.

Ливень барабанит по крыше, минуты тянутся медленно, и я уже собираюсь прилечь на кушетку, как вдруг замечаю движение.

Из темноты деревьев появляются три фигуры.

Глава 20

Каллум

— Оставайтесь здесь, — бросаю я друзьям, поднимая глаза на окна класса Далласа.

Если у Софии случился очередной нервный срыв, мне ни к чему, чтобы они это видели.

Я делаю шаг, но Майло преграждает мне путь.

— Ага, щас.

— Тогда вали домой.

Я хмурюсь на него сквозь пелену дождя. Офицер Чавес видел, как машина Далласа пронеслась мимо после комендантского часа в сторону школы, а стоило ему прицепиться ко мне, я сразу понял: София здесь.

Когда после ужина я закончил со звонками, ее уже не было. Майло сказал, что она вышла прогуляться, хотя она прекрасно знает, что после наступления темноты ей нельзя на улицу. С какого хрена он вообще притащил ее в школу? Она что, сама ему позвонила? На мои звонки она не отвечала.

Я немного подождал, надеясь, что она вернется, но, как только Майло ушел, прыгнул в тачку. Обыскал парк, кафе-мороженое, зоомагазин... У них на витрине стоит огромный аквариум с морской водой. Она его обожает.

А потом меня тормознул Чавес.

— Я сам разберусь со своей сестрой, — цежу я.

Винсент подходит ближе:

— Тебе вообще не стоит подпускать ее к нему. Хрен знает, чем он ей голову забивает.

— У них и так уже есть Клэй с Крисджен, — Майло в упор смотрит на меня. — Мозги у нее, конечно, набекрень, но девчонка симпатичная. Он на нее запал, Каллум.

Последние слова он произносит жестко, с нажимом, но мне их помощь внутри не нужна. Я не собираюсь драться с Далласом при Софии, хотя это вряд ли удастся, да и говорить мы будем о том, чего моим друзьям слышать не положено.

Когда Чавес позвонил мне, я позвал их исключительно для того, чтобы они постояли на стреме.

— Как только он выйдет наружу, — командую я, — скрутите его. — И снова направляюсь к школе. — А Софию я заберу сам.

Оставив их мокнуть под дождем, я подхожу к боковой двери и мимоходом бросаю взгляд на машину Далласа. Передние и задние сиденья пустуют, и меня так и подмывает крикнуть Винсенту с Майло, чтобы они разнесли ему к чертям лобовое стекло. Какого черта он заперся с ней здесь один?

Отперев дверь, я проскальзываю внутрь и тут же запираю ее за собой. Бесполезно, конечно, у них тоже есть ключи.

Вытащив телефон из кармана брюк, я набираю сводную сестру. Бродя по пустым коридорам школы, я прислушиваюсь к длинным гудкам и шарю взглядом по внутреннему двору. Тусклый свет луны пробивается сквозь тучи, падая на клумбы, но вокруг ни звука, если не считать мерного шума воды, льющейся сквозь открытую крышу.

Сбросив вызов, я отправляю СМС:

Я:Я внутри.

Майло:Если не вернешься через 15 минут, мы входим.

Времени вагон — как раз чтобы закинуть ее на плечо и высказать Далласу пару тройку ласковых. Они что, в его кабинете? У него там диван.

Сердце стучит как бешеное. Если он ее хоть пальцем тронул...

Будь он проклят.

Я и не удивлюсь. Он кусок дерьма, и я знал это годами.

Сжав телефон до хруста, я снова набираю ее номер и взлетаю по лестнице к его классу. В ушах наконец раздается звонок, и я преодолеваю последние ступени, влетая в коридор.

— София? — кричу я.

Ее телефон ярко светится на столе Далласа, надрываясь прямо у меня над ухом. Но прежде чем я успеваю оглядеться, раздается его голос:

— Она в Заливе.

Резко обернувшись, я вижу Далласа, неторопиво сунувшего руки в карманы.

Сбросив вызов, я наблюдаю, как он приближается. Его влажная футболка липнет к телу, обтягивая живот, а мокрые волосы и шея блестят в тусклом свете коридорных ламп.

— Я попросил офицера Йегера отвезти ее, — бросает он.

— Ты что сделал?

В смысле, ее здесь нет? Я лихорадочно озираюсь в поисках хоть каких-то следов. Зачем ей бросать телефон?

Он смотрит на меня с таким невозмутимым видом, что мне хочется врезать ему.

— Крисджен с Клэй накормят ее мороженым и уложат спать. — Он моргает. — Она в полной безопасности.

— Без меня она не в безопасности!

— Да и с тобой тоже, — отрезает он.

Я сую телефон в карман и бросаюсь к нему.

— Ты кем себя возомнил, мать твою? — рычу я. — Знаешь ее две секунды и решил, что имеешь право решать за нее?

— Когда твой лучший друг попытался раздеть ее сегодня вечером, она прибежала ко мне, — парирует он. — А не к тебе.

Попытался раздеть?Чего?!

При мне в доме он бы на такое не осмелился. Я был всего в двух шагах, в том же коридоре.

Даллас продолжает:

— Он заявил ей, что заставит ее отрабатывать наказание за эти окна. — Он косится назад, и я прослеживаю за его взглядом, упираясь в ее потрясающие рисунки на стеклах. — И предложил пойти на уступки, если она позволит ему сделать это самому.

При мне он бы не посмел.

Но он сделал бы это. Звучит точь-в-точь как что-то из его репертуара. Я мысленно представляю Майло — там внизу, у лестницы и у выхода, — возомнившего, будто он может распускать руки. Неужели он думал, что я стану пускать ее по кругу среди своих друзей?

Он, наверное, даже глазом не моргнул при мысли, что я об этом узнаю, потому что никто меня не знает. Ни он, ни мой отец, ни сам Даллас.

Я снова встречаюсь с ним взглядом.

— Я сам с этим разберусь, — цежу я сквозь зубы. — И обсуждать это с тобой не собираюсь. Мы с Софией...

— Анна-Кэтрин.

— ...мы с Софией, — выплевываю

— Ни капли.

Отлично просто. Орать на нее я не собираюсь, но раз она сама втянула его в это, он теперь возомнил себя экспертом. Еще одно правило в ее копилку.

— Знаешь, моя мать работала на твоих дедушку и бабушку? — вдруг выдает Даллас.

Может, и слышал когда-то. Меня это не волновало — в том или ином качестве на нас работали все.

Он неторопливо прохаживается по классу.

— Молодая, красивая женщина убирала их дом, пока твой отец — тот еще гребаный ублюдок — тоже жил там.

Я делаю глубокий вдох, прекрасно понимая, к чему идет дело. Тут и гадать не нужно.

Он продолжает:

— В один прекрасный день она попросила моего отца забрать ее, и больше она туда не возвращалась.

Я никогда не слышал, чтобы отец принуждал кого-то физически. Он прекрасно умеет пользоваться своей властью, принуждая людей делать то, что ему нужно, так искусно, что те искренне считают, будто у них был выбор. Он обожает это. Добровольно-принудительную капитуляцию.

— Должно быть, он знатно ее напугал, — добавляет Даллас.

Еще бы. Из памяти всплывает эпизод из детства: как отец заставлял горничную на коленях мыть его душевую кабину.

Он сам стоял внутри — голый, мастурбируя прямо над ней под шумом льющейся воды.

Даллас останавливается и в упор смотрит на меня тяжелым, твердым взглядом.

— Экстремальное богатство и неограниченная власть калечат людей, Каллум, — говорит он. — Когда тебе доступно абсолютно всё, притупляются любые чувства. Чтобы снова что-то почувствовать, ставки приходится постоянно повышать.

Я вздергиваю подбородок. Лекции мне не нужны.

— А когда это входит в привычку, — продолжает он, — ставки приходится повышать снова.

Он серьезно пытается прочесть мне лекцию о жизни, которую я прожил двадцать два года?

— Но ты ведь и сам это знаешь, верно? — говорит он так, будто читает мои мысли. — Ты знаешь, что такое болезнь. Особенно после того, что ты пытался сделать с Лив.

Я даже не замечал, что всё это время хмурился, пока лицо само не расслабляется. То, что я сделал...

То, что я сделал с Лив? Я ни капли не похож на отца.

Но прежде чем я успеваю огрызнуться, он начинает мерить кабинет шагами.

— Останови меня, если я не прав, — бросает он. — Твой отец видит, как растет Анна-Кэтрин, ему нравится то, что он видит, и он решает, что может получить всё, чего пожелает. — Он самоуверенно пожимает плечами. — А почему бы и нет, верно? У него уже бывали молодые девчонки. С чего бы ему не получить свою долю раньше остального Сент-Кармена? Он же здесь главный, черт возьми.

Я сжимаю челюсти так, что ноют зубы, а руки сами собой сжимаются в кулаки, пропитываясь злостью.

— Когда он вдоволь наигрался с ней в одиночку, — размышляет Даллас, — и насытился...

Во рту пересыхает, комок в горле становится слишком большим, чтобы сглотнуть. Я опускаю глаза и мотаю головой — скорее сам себе, чем ему.

— ...он привел ее в «Комнату Вулфа», так ведь? — продолжает он.

Нет. Я крепко зажмуриваюсь. Нет, нет, нет...

Я хватаю ученическую парту и с грохотом валю ее на пол.Проклятье.

Мне нужен Залив. Обладая такой властью, я смогу избавиться от них всех. От отца, от его дружков, от Далласа...

Я не могу говорить с ним об этом! Он использует это против меня.

Он делает шаг ко мне:

— Я бы не стал ее обижать.

Я резко поднимаю на него взгляд:

— Но ты бы забрал ее у меня.

Он сделает всё необходимое, особенно если в глубине души решит, что тем самым защищает ее.

Мою грудь пробивает дрожь. Он понятия не имеет, каково это. Что он сделал в тот единственный раз, когда кто-то плакал перед ним? Просто проигнорировал.

— Я говорил ей, — бормочу я. —Пыталсясказать.

Я вспоминаю, как застал их в его кабинете. Она сидела у него на коленях, его рука — под ее юбкой. Она не улыбалась, но и не отворачивалась. Казалось, она боготворит его.

Я качаю головой:

— Она думала, что он любит ее. Думала, что его внимание — это весь мир. — Я отвожу взгляд, вспоминая это собственное ощущение, и шепчу: — Каждый просто хочет быть кому-то нужным.

— Сколько раз он приводил ее туда?

Я долго моргаю, снова опуская голову.

— Всего один, — говорю я, чувствуя, как горло снова набухает от слёз. — Но это было жутко.

В тот вечер София ушла туда и больше не вернулась. Она так и не смогла рассказать, что произошло, но мы узнали. Слухи с полей для гольфа просочились к девчонке, развозившей пиво, та рассказала сестре — горничной или кухарке в каком-то доме, — а та поделилась с хозяйкой, и пошло-поехало.

Ну, или как-то так.

Через несколько дней об этом знали все. Моя мачеха, которая не смогла защитить Софию от отца в самом начале, когда мы все стали замечать, что творится в нашем собственном доме, чуть не сбежала вместе с ребенком.

Чуть не сбежала.

Она быстро сообразила, что без должного ухода и помощи ей не справиться с травмой.

Даллас подходит ближе, останавливаясь в двух шагах передо мной:

— Он когда-нибудь заставлял тебя... делать что-то против воли?

С Софией?

Или...

Я приоткрываю рот и замираю в нерешительности. Меня об этом еще никто и никогда не спрашивал.

Вообще-то следовало бы. Вполне логично, что мальчиков можно использовать так же легко, как и девочек, но София не была дочерью моего отца по крови. А значит, ценилась меньше.

Я качаю головой:

— Нет.

— Но раз ты мужчина из Сент-Кармена, за всё нужно платить, верно?

Я просто смотрю на него. Мне не придется долго задерживаться в «Комнате Вулфа». Я отлично знаю, что делаю, и его помощь мне не нужна.

— В моем списке семь имен, — сообщаю я ему. — На это уйдет время,

— И я.

В его глазах вспыхивает огонёк — он прекрасно понимает, что тоже в моем черном списке.

— Отлично, — воркую я.

Пусть он и не принуждал меня — мне ведь тоже нравилось, я сам этого хотел, — но он тоже пользовался мной. Их всех нужно вычистить подчистую, и только тогда я смогу жить.

Сократив расстояние между нами, он держит руки в карманах, и каждый изгиб его груди отчетливо проступает сквозь ткань футболки.

— Наверное, мне стоит подержать ее у себя какое-то время, — дразнит он. — Убедиться, что она в безопасности.

Я приподнимаю брови, подыгрывая:

— В качестве заложницы.

— Она будет спать спокойно.

— В компании пяти ублюдков, которые никогда не спят в одиночестве, — цежу я сквозь зубы.

— Прошлой ночью я спал один.

И что?

— И позапрошлой тоже, — говорит он.

От этих слов у меня внутри всё екает. Он что, ни с кем не был после меня с прошлой пятницы?

— А ты? — спрашивает он. — Спал один?

Ах вот оно что.

Я склоняю голову набок, вспоминая недавний разговор с Майкой, за которым Даллас так внимательно наблюдал.

— Он тебе не пара, — поясняет он.

Уж кому бы говорить о том, как нужно обращаться с людьми.Пожалуйста.

Я вытаскиваю телефон:

— Сегодня он говорил мне такие вещи, каких ты мне никогда не скажешь.

Я даже не смотрю на его реакцию. Набираю Винсента.

— Как успехи? — раздается в трубке.

Сквозь динамик слышно, как дождь барабанит по крыше машины Майло. Должно быть, они снаружи.

— Я останусь закончить кое-какую работу, — объясняю я. — София спит на диване в учительской.

Наконец я поднимаю глаза.

— Даллас где-то здесь, — говорю я Винсенту, глядя прямо на собеседника. — Вы знаете, что делать, если он выйдет.

Даллас приподнимает бровь, а уголки его губ трогает легкая усмешка.

Он любит бросать вызов.

Винсент вздыхает:

— Хорошо, что я захватил бутылку.

Сбросив вызов, я сую руки в карманы, продолжая сжимать телефон.

Незачем им знать, что Софии здесь нет. Я не удивлюсь, если кто-то из них сливает информацию моему отец, а всё должно выглядеть так, будто я держу ситуацию под контролем.

Да и вытащить Далласа силой они не смогут. Если он внутри здания, комендантский час он не нарушает.

Обойдя меня стороной, он неторопливо покидает класс, и я следую за ним.

— Даю тебе фору, — объявляю я в спину. — Давай. С удовольствием бы вернулся домой и выспался.

Если он уйдет, они бросятся в погоню, и я смогу выбраться отсюда без Софии, не докладывая Гаррету Эймсу о проколах.

Даллас продолжает шагать по лестнице вниз:

— Тебе никто не мешает уйти.

— Если я уйду отсюда без Софии...

— Она предпочитает, чтобы ее звали Анна-Кэтрин.

— ...они поймут, что ее здесь нет, — игнорирую его я. — И мне совсем не улыбается тащить всех в твой гадюшник посреди ночи. Из-за этой грязи.

Даллас стягивает с себя футболку на ходу, сворачивая в сторону спортзала.

— Ты отлично выглядел в грязи.

Опустив взгляд на его спину, я впитываю влажную кожу и то, как его торс сужается от плеч к талии. Это тело боролось со мной, прижимало меня, налегало сверху и входило в меня. Ловлю себя на мысли, как же приятно на него смотреть. Раньше, когда мы были моложе, у меня редко выпадала такая возможность.

Он распахивает дверь спортзала:

— Саноа-Бэй — самое чистое место на свете, и ты сам это прекрасно знаешь.

Я иду слева от него:

— Скоро станет еще чище.

Я устрою настоящее шоу и докажу, что я — истинный мужчина из Сент-Кармена. Соберу компромат в «Комнате Вулфа», завоюю безупречную преданность и переманю всех инвесторов отца на свою сторону. Залив станет моим, все вокруг выстроятся в очередь, лишь бы вести со мной дела, а Даллас Йегер окажется всецело в моей власти.

Вся сложность лишь в том, чтобы не разозлить его настолько, что он возьмёт и просто уйдет. Для этого мне тоже понадобится рычаг давления.

Швырнув футболку на пол, он ложится на скамью для жима, упирается ступнями в пол и снимает штангу со стоек.

Его руки напрягаются, грудные мышцы широко расправляются, а живот стягивается в тугой узел, но мой взгляд почти мгновенно падает на его пах, отчетливо обтянутый спортивными штанами. Кажется, под ними у него вообще ничего нет.

Пульс в горле бьется о кожу, а внизу живота разливается тяжелое, обжигающее тепло.

Я не оставлю его одного. Он ведь может найти другой выход и ускользнуть.

Наблюдая, как он выжимает штангу раз за разом, я сдергиваю с себя кофту на молнии, избавляюсь от футболки и запрыгиваю на беговую дорожку.

Даллас продолжает тренировку: сменяет скамью на тренажер для грудных мышц, а затем переходит на тягу на трицепс. Я смотрю перед собой, неотрывно следя за ним через зеркальное отражение.

Что он вообще смыслит в богатстве и власти? Вычитал эту банальщину из какой-то книжонки?

То, что Даллас преподает философию, еще не делает его философом.

Но...

Он произнес это с такой уверенностью. И пусть я знаю, что он прав, — откуда у него такие познания? Какой у него опыт?

Я бегу легкой трусцой, наблюдая, как бугры мышц на его спине напрягаются и перекатываются под кожей.

У Йегеров что, куча денег?

Судя по постоянному благоустройству района и всеобщему процветанию последних лет, я догадывался, что они не бедствуют, но... неужели у них целое состояние?

В голове лихорадочно крутятся шестеренки, пока я пытаюсь сопоставить эти слухи с тем, что видел своими глазами. Они знают, что такое нужда, и если Мейкон умен, он не позволит их аппетитам расти просто из-за того, что они вдруг разбогатели. Особенно если доходы нелегальные. Никаких покупок кучи шикарных тачек, яхт или особняков в Сент-Кармене. Это привлечет внимание.

Да и превращать своих братьев

Забавно: я ведь никогда не представлял Далласа в своем мире. Когда мы кувыркались все эти годы назад — и я позволял своим фантазиям подпитывать эмоциональную привязанность, — я всегда видел наше будущее на его стороне дороги. Сильные мира сего в Сент-Кармене наверняка подняли бы панику, решив, что из-за полного отсутствия манер он только уронит стоимость недвижимости в моем районе.

В моих мечтах неизменно я оказывался в его постели, мы валялись на их пляжах, а моя машина была припаркована у его дома.

Хотя в мой дом он бы вписался. До определенной степени. В костюме он смотрелся чертовски хорошо.

Это должно было стать моим первым звоночком о том, что денег у них куда больше, чем я думал. Были же мелкие намеки, да и тот костюм, что он притащил в «Комнату Вулфа» — и половину которого оставил там, — был отличной вещью. Сшитым на заказ, между прочим. Качество ткани, безупречный крой... Абсолютно мертвая улика.

Просто я тогда настолько расплавился от вида того, как он в нем выглядит, что даже не стал задавать вопросов.

Его грудь и спина покрыты испариной, и я бросаю взгляд на таймер: оказывается, я бегу уже двенадцать минут. Он зачесывает назад прямые, теперь уже влажные волосы и спускается на пол. Его глаза поднимаются, в упор встречаясь с моим отражением в зеркале, и я превращаюсь в бессловесного робота: тело делает всё за меня, продолжая бежать, пока мысли заняты только им.

Плотно прижав стопы к полу и широко раздвинув согнутые колени, он начинает качать пресс. Его живот напрягается с каждым подъемом корпуса, а позвоночник рельефно выпирает под кожей, пока он отражается в зеркале.

Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы знать: он сейчас тоже смотрит на меня. И пусть я плевать на это хотел, я сбрасываю скорость, соскакиваю с дорожки и подхожу к кулеру за бутылкой воды. Направившись к массивным скамьям из красного дерева напротив зеркальной стены, я опускаюсь на сиденье, скручиваю крышку и выливаю немного воды на ладонь. Ополаскиваю лицо и шею, позволяя струйкам стекать по груди, откидываю голову назад и снова встречаюсь с ним взглядом.

Резко поднимаясь и опускаясь, он даже не думает отводить глаза или прерывать упражнение. Ни капли страха — даже зная, что я могу прямо сейчас позвать парней и вбить его в этот пол.

Кажется, ему нравится быть в центре моего внимания.

Его тело сжимается и расслабляется снова и снова, а мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки — так отчаянно хочется впиться во что-нибудь, пока мой взгляд скользит по его широким плечам, тугой груди и рельефным кубикам пресса. Во рту мгновенно пересыхает. Черт, какое же у него тело.

Я опускаюсь ниже, между его бедер, замечая, как член отчетливо упирается в ткань штанов. Поднимаю глаза на его лицо: улыбка сквозит во всем, кроме губ, обещая одновременно вызов и нетерпение. Он прекрасно знает, чего я хочу. И хочет ровно того же.

Остановившись, он переворачивается и замирает в планке, продолжая сверлить меня взглядом. Кровь приливает к паху, пока я смотрю на его длинное, мощное, покрытое потом и румянцем тело.

Сплюнув на ладонь, я просовываю руку под резинку штанов.

Он совершенно неподвижен и больше не смотрит мне в лицо. Я делаю движения рукой вверх-вниз, и уже через секунду стою охуенно твердый. Эта задница открывалась для меня. Эти бедра вбивались в меня. Эти руки прижимали и удерживали меня, и я хочу повторить это снова. Мне больше не нужна его любовь. Но его тело принадлежит мне.

Вытащив член наружу, я снова сплевываю на ладонь и начинаю гладить длинный, упругий ствол, пока он наблюдает за мной чуть приоткрытым ртом.

— Отжимания, — шепчу я.

В его глазах вспыхивает огонек — то ли злость, то ли еще большее возбуждение, — но уже в следующее мгновение он падает на руки и начинает опускаться и подниматься все быстрее и быстрее.

Мастурбируя, я чувствую, как у меня внутри всё переворачивается, и, закрывая глаза, глухо стону.

— Ох, черт... — выдыхаю я.

Слышу его хриплый стон, открываю глаза и вижу, что он отжимается изо всех сил, тяжело дыша. На головке выступает капля смазки, и я использую ее, чтобы усилить скольжение. По виску бежит пот, каждый мускул в теле натянут как струна.

Я подбородком указываю на перекладину:

— Подтягивания.

Я уже на грани.

Медленно поднявшись, он на секунду замирает.

— Хочешь в следующем году сохранить свою работу? — спрашиваю я.

Один глаз прищуривается с таким видом, будто его забавляет эта ситуация и он прикидывает, как долго еще собирается мне подыгрывать. Но он также знает, что у меня есть рычаги и я вполне могу довести дело до конца.

Подпрыгнув, он хватает перекладину обеими руками и не сводит с меня глаз, подтягиваясь раз за разом. Мышцы на бедрах натягиваются под штанами, а этот живот... черт.

Мне так и хочется подойти и взять его в рот, заставив держать подбородок выше перекладины и запретив кончать до моего слова.

Бугорок в его паху становится только больше, а взгляд по-прежнему не отрывается от меня.

— Быстрее, — хриплю я.

Он поднимается и опускается все быстрее, пот стекает по его груди и животу, а из горла вырываются низкие стоны. Я двигаю рукой вверх-вниз, чувствуя, как вся кровь приливает к низу живота.

— Да... Хороший мальчик.

Я уже близок к развязке, но тут он шумно стонет, соскакивает на пол и тяжело дышит. Я замираю, наблюдая, как он стремительно сокращает расстояние, с грохотом бьет ладонью по зеркалу прямо над моей головой и нависает надо мной.

Я цепенею: оргазм уже на самом гребне, но начинает потихоньку спадать. Он собирается сделать мне больно. Или бросить на пол. С Далласом это практически одно и то же.

Но вместо этого он тяжело дышит, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде читается... отчаяние.

Он обхватывает ладонью мою шею, большим пальцем нежно поглаживая кадык.

— Прости меня, — тихо говорит он.

За что? За то, что уже сделал, или за то, что собирается сделать?

Он

— Прости, что был так неосторожен с тобой.

В груди вырастает ком размером с яблоко, смешивая в голове злость и гордость. Мне не нужны его извинения. Это означало бы, что он сделал мне больно, а я ненавижу мысль о том, что он это понимает.

И все же глаза начинает щипать. Мне хочется, чтобы он сказал что-то еще.

Он перебирается к моему уху:

— Я больше никогда не буду неосторожен.

И прежде чем я успеваю решить, обещание это или угроза, его губы скользят по моей шее, опускаются на ключицу, ниже к груди, и от этого жара под кожей я вздрагиваю, когда он берет мой член в рот.

Он заглатывает меня целиком, а от тепла и влаги по всему телу пробегают мурашки. Я стону, прогибаясь в спине и упираясь затылком в зеркало, запуская пальцы в его волосы. Он сосет так, что земля уходит из-под ног, и оргазм накрывает меня лавиной мгновенно.

Смотрит на меня снизу вверх, лениво очерчивая языком ствол, но меня уже не остановить.

— Ах, блять, — хриплю я.

Он двигается вверх-вниз, заглатывая меня по самые гланды, а я толкаю его голову вниз, удерживая на месте, пока меня скручивает от спазмов, стонов и извержения. Мои пальцы то расслабляются, то сжимаются в его волосах, а покалывание разливается по животу, стекает по бедрам и пропитывает каждую конечность.

Когда я наконец отпускаю его, до меня доходит, что я наделал, и я испуганно смотрю вниз. Я вовсе не собирался его душить.

Когда он откидывает голову назад, я ожидаю увидеть на его ладони свою сперму — думал, он выплюнет ее, — но он лишь облизывает губы и качает головой.

— Ты мне так нужен, — произносит он, поднимаясь и обвивая руками мою талию. — Иди сюда.

Мы падаем на пол, он утягивает меня на себя, и мы сливаемся в поцелуе. Его рука скользит по задней части моих штанов, рывком стягивая их вниз.

Я приподнимаю голову, зависая над ним с ладонями по обе стороны от его лица. Он сжимает мою задницу, целуя в шею.

— Презерватив есть? — спрашиваю я.

Поцелуи обрываются, и он смотрит мне в глаза ровно секунду, давая понять ровно то, о чем я уже догадался.

Он кивает на пол:

— В машине.

Я усмехаюсь:

— Так близко и в то же время так далеко.

Если он хочет меня трахнуть, ему придется выйти наружу.

Какая жалость, хотя свое я уже получил.

Хмыкнув, я собираюсь подняться и уйти, но он рывком тянет меня обратно.

Я сужаю глаза. Какого черта он творит?

На его лице играет улыбка, пока он жестко втирается своим твердым пахом в меня.

— Ты никуда не уйдешь.

Глава 21

Даллас

Не могу поверить, что всерьез подумываю смотаться за новым тестом на ИППП только ради того, чтобы войти в него без резинки. Последний сдавал месяца четыре назад, и я осторожен. До одури хочу кончить внутри него.

Но если придется делать еще один тест, это значит, что мы повторим все сначала, а мы больше никогда этого не повторим.

Только сегодня ночью.

Я провожу языком по его челюсти. Он прекрасно знал, что делает, когда пускал на меня слюни и дрочил. И что мне теперь делать?

Я подаюсь бедрами вперед, притираясь к нему, пока мой член медленно и мучительно умирает от желания. У меня есть с полдюжини знакомых, которым можно звякнуть хоть среди ночи, чтобы примчались потрахаться, но у него задница — просто гребаные тиски. И тем не менее.

Ушли годы на то, чтобы трахать кого-то другого и не желать, чтобы на его месте был он. Но вот мы здесь, полуголые, и я только что проглотил его сперму. Мне нужно еще.

— Где-то здесь должен быть презерватив, — ворчу я, покусывая и прихватывая зубами его шею. — Как насчет медпункта?

— Это католическая школа.

Я встречаю его взгляд, расплываясь в ухмылке:

— Тем лучше.

Это значит лишь то, что они надежно спрятаны.

— Есть еще шкафчики. — Я ложусь обратно на спину. — Кто у нас нынче главный качок?

— Сейчас лето, — лениво отзывается он. — Шкафчики пустые.

Черта с два.

Наклонившись, он дышит мне прямо в губы.

— Если я тебе нужен, ты знаешь, что делать.

И я никак не пойму: он и вправду этого хочет или просто издевается надо мной?

Без сомнений, второе.

Я хватаю его, валю на маты лицом вниз и взбираюсь на спину. Он сопротивляется, а я судорожно ловлю его руки, прижимая к полу.

— Отзови их, — шепчу я ему на ухо.

Он может прямо сейчас отправить этих ублюдков по домам, а я успею сгонять за презервативом к машине.

Но он качает головой:

— Не, я пас.

Я втираюсь пахом в его задницу, сквозь одежду ощущая исходящее от него тепло.

— Каллум… — умоляю я.

Какого хрена я творю? Я не из тех, кто по кому-то сохнет. Получить секс я могу с кем угодно.

Он меня бесит. Теперь я просто обязан его отыметь. Я не позволю ему одержать верх.

— Так будет лучше, — бросает он через плечо. — Ему нужно, чтобы я был как можно туже.

Мое лицо вытягивается. Ублюдок.

Упершись предплечьем ему в спину, я прижимаю его к полу и вытаскиваю телефон, кладя его на мат прямо над его головой.

Набираю Трейса и включаю громкую связь. Он как раз в баре, в двух минутах езды.

— Эй, малец, — отзывается младший брат.

— Слушай, мне нужно, кое-что сделать, — выпаливаю я на одном дыхании. — Будет хреново, это опасно, и попадаться нельзя.

Пару секунд в трубке стоит тишина, а затем я слышу его шипение:

— Дерьмо.

Каллум пытается вывернуться подо мной, но я приподнимаюсь и впечатываю его шею в гребаный пол.

— Я в Мэримаунте, — кричу я. — Нужно, чтобы ты пролетел мимо

Каллум рычит, а я снова наваливаюсь сверху, затыкая ему рот рукой.

Он отчаянно брыкается, и я спешу закончить.

— Сможешь это сделать и вернуться в бар без палева? — спрашиваю я Трейса.

— Надеюсь, все это не ради какой-то дырки.

Я улыбаюсь:

— Ради лучшей в моей жизни.

Каллум затихает и перестает сопротивляться. Опустившись на четвереньки, я запускаю пальцы в его волосы и прижимаюсь губами к затылку.

— Ладно, — наконец произносит Трейс, и я слышу звон ключей.

— Я в долгу перед тобой.

— И я обязательно им воспользуюсь, — рявкает он. — Мейкон с меня шкуру спустит.

Я сбрасываю вызов. Каллум тут же тянется к карману, но я перехватываю его руку, засовываю свою и отбираю его телефон.

Почти касаясь носом его уха, я шепчу:

— Ты сам сказал, что я получу тебя, если найду презерватив.

Звонить его друзьям больше не нужно. Я дал ему шанс.

Сунув оба телефона в карман, я вскакиваю на ноги и бегу к двери, на ходу бросая взгляд через плечо.

Каллум поднимается следом. Я озаряю его широкой ухмылкой, распахиваю дверь и выбегаю наружу.

Трейс появится не скоро, и мне нужно быть наготове. Огибая внутренний двор, я мчусь к боковой двери, где припаркована моя машина. Каллум может найти другой телефон и предупредить своих, но станет ли он?

Сзади снова со скрипом открывается дверь — Каллум настигает меня. Я бегу, не зная, намерен ли он драться или тоже выскочить наружу, но успеваю первым. Уперевшись руками в дверной косяк, я выглядываю в окно. Каллум подлетает вплотную, обхватывая меня руками под грудь.

— А что, если я скажу... — шепчет он мне на ухо, — что ты потеряешь работу, если выйдешь туда?

Перехватив его руку, я сам провожу ею по своему ноющему паху.

— Мы оба прекрасно знаем, за что ты на самом деле мне платишь.

Ему нужно, чтобы я был здесь, под присмотром — и ради собственной безопасности, и ради собственного удовольствия.

Я поворачиваюсь к нему через плечо и впиваюсь в его губы жестким, требовательным поцелуем.

— Уговор есть уговор, — бросаю я.

Сквозь шум дождя и глухие стены доносится автомобильный гул, и я смотрю в оконное стекло. Из-за ворот и деревьев выныривает пикап Трейса, в его фарах серебрится дождевая взвесь. Он проносится мимо, а следом слева выскакивает БМВ, срываясь с места и бросаясь в погоню. Спустя секунду оба автомобиля исчезают, и я выуживаю из кармана ключи.

— Только не попадись, — предупреждает Каллум, отступая на шаг. — Потому что я тебе не помогу.

Я распахиваю дверь и с улыбкой выбегаю под проливной дождь. Ну ничего, за это он у меня еще расплатится.

Бросив взгляд влево, а затем вправо, я осматриваю парковку на предмет незваных гостей и бегу к машине. Отпираю дверцу и ныряю внутрь. Прохладные капли барабанят по спине, но кожа все еще пылает жаром. Густой воздух липнет к телу, а нависшая над головой угроза взвинчивает адреналин до предела. Кто еще может околачиваться поблизости? Коп? Какой-нибудь член министерства?

Распахнув бардачок, я в панике шарю внутри, выгребая все содержимое на пол.

Затаив дыхание, я нащупываю в подстаканнике заветный пакетик.

— Черт возьми, да! — выдыхаю я, хватая его. — Спасибо тебе, Господи.

Я возьму этого Золотого Мальчика на каждой поверхности в своем классе.

Захлопнув дверцу «Супры», я запираю ее, не сводя настороженного взгляда с улицы. Возвращаясь бегом к зданию, я мысленно готовлюсь к тому, что дверь окажется заперта, но нет — он все-таки не трус. Дверь поддается, я проскальзываю внутрь и запираю ее за собой.

Возвращаясь по коридору, я прислушиваюсь к звукам: дождь шумит во дворе, барабаня по листьям банановых пальм. Наконец я замечаю его на верхней площадке лестницы — он как раз сворачивает к моему кабинету, бросая на меня быстрый взгляд через плечо.

Эти длинные ноги в черном. То, как изгибается его спина от талии до самой шеи. Все эти мышцы. Эта безупречная кожа.

Грудь отчаянно и сладко сжимается. Он держал меня на крючке еще много лет назад, и тогда я не просто ушел. Я бежал.

Я обожал быть рядом с ним. Обожал быть внутри него. Обожал смотреть на него.

И я переживу его.

Я могу взять всё, что захочу и у кого захочу, и я это докажу.

Окинув назад мокрые волосы рукой, я следую за ним вверх по лестнице и вижу, как он поднимается на следующий пролет, минуя мой кабинет.

Еще минута — и мы карабкаемся по винтовой лестнице в офисы Министерства. Проходя через приемную с ее обшитыми махагони стенами и жутковатым красным ковром, я замечаю впереди приоткрытые двустворчатые двери.

Внутри, в полумраке, который разгоняют лишь тусклые вспышки настенных бра, я нахожу его: он стоит спиной к кожаному дивану.

Слева от меня высятся ряды книг на стеллажах от пола до потолка.

С моего тела капает дождь, и я провожу рукой по лицу, стирая влагу.

— Ты ни на шаг не приблизился к этой земле, — говорю я, сокращая расстояние. — И ни капли не помешал моей семье.

Он только и делает, что проигрывает. Он не перехитрил меня в «Комнате Вулфа». Не поймал меня после комендантского часа. И отделаться от меня он способен ровно так же, как и я от него.

— Можешь вводить свой комендантский час хоть навечно, мне плевать, — дразню я его, перебрасывая меж пальцев презерватив. — Меня это не запрёт в клетку и не удержит от того, чтобы взять тебя, когда я захочу.

Я сокращаю разделяющее нас расстояние, толкаю его на диван и сажусь верхом на его колени. Запустив пальцы в его волосы, я сжимаю руку в кулак и впиваюсь в его рот.

— Я хочу тебя, — выдыхаю я прямо в губы, целуя его и заглядывая в глаза. — Я хотел тебя в своей постели все выходные.

Его брови хмурятся, руки ложатся мне на бедра.

— Это он тебе сказал?

Его взгляд сужается, он сглатывает. Я никогда не скажу ему таких слов.

— Он сказал, что думает обо мне, — произносит он. — Сказал, что не может остановиться.

Мое сердце пропускает удар, но я тут же глушу это чувство.

Мне плевать, думает о нем другой мужик или нет. Ради секса люди готовы наговорить что угодно.

И все же...

Мне не нравится, что кто-то другой считает его свободным. Это не так. По крайней мере, пока.

Я крепко сжимаю его челюсть в руке и жестко целую, а затем приподнимаюсь на коленях, позволяя ему обнять меня. Одна его рука обвивает мою талию, другая вцепляется в задницу.

— Он обещал приготовить мне ужин, — тяжело дышит он. — И показать свой душ...

Я глубоко запускаю язык ему в рот, его губы отвечают с такой жадностью, что это отзывается где-то внизу живота. Все зудит, распаляя меня только сильнее. Я не могу остановиться.

— И еще он сказал…

Я сжимаю его горло, перекрывая доступ воздуха и заставляя его замолчать.

— Так что ты тогда забыл здесь со мной? — цежу я сквозь зубы.

Я смотрю на него сверху вниз; его голова откинута на мягкую спинку дивана.

— Потому что я думаю о тебе, — бормочет он. — Я не могу остановиться.

Я качаю головой, чувствуя, как в животе поднимается что-то неуправляемое.Ублюдок.

— Я обожаю твой член, — он не сводит глаз с моих губ, безмолвно умоляя о них. — Обожаю, когда ты входишь в меня.

— Господи Боже.

Я слезаю с него, рывком поднимаю на ноги и быстро стягиваю с него штаны; он послушно сбрасывает туфли и носки.

Подхватив его на руки, я снова опускаюсь на колени прямо на диван: он устраивается спиной к спинке, широко раскинув ноги и обхватывая меня бедрами.

Кожа горит, пальцы шарят везде, пытаясь облапать каждый доступный чертов дюйм его тела. Я скольжу руками по его бедрам к ягодицам, а губы уже жадно приникают к груди, чередуя поцелуи с легкими покусываниями.

Каллум забрасывает руку на лоб, тяжело и прерывисто дыша.

— Черт, парень.

Не останавливаясь, я сдергиваю свои штаны, освобождаюсь и подхватываю упавший на диван презерватив.

Дождь — или пот — струится по задней части моей шеи; я нащупываю латексом головку, а Каллум приподнимается, давая мне место.

Я на таком взводе, что надеваю презерватив в одно движение и тут же падаю сверху, снова покрывая его тело поцелуями и хватаясь за каждый сантиметр его кожи, до которого могу дотянуться.

— Я буду драть тебя каждый долбаный день, — рычу я, сплевывая на пальцы и готовя его к проникновению. — Потому что он не превзойдет меня.

Я прижимаю головку к его входу, мышцы его живота напрягаются, а руки шарят за спиной, вцепляясь в подлокотник дивана.

Медленно, дюйм за дюймом, я проникаю внутрь, зажмурившись от нахлынувших ощущений.

— Черт, ты такой горячий, — выдыхаю я.

Его жар окутывает меня целиком, обхватывая невыносимо туго.

Загнав член до конца, я открываю глаза и смотрю на то, как вздымается и опадает его грудь — и это самое прекрасное зрелище на свете. Я всегда обожал наблюдать, как его тело реагирует на меня. Всегда.

Но нужно двигаться.

Я двигаюсь неспешно, но почти сразу же ускоряю темп. Схватив его одной рукой за плечо, а другой за ягодицу, я бешено толкаюсь бедрами, скользя туда-сюда. Я глухо рычу, комната наполняется его стонами, и каждая клеточка под моей кожей словно искрит от напряжения. Я смотрю на его лицо: запрокинутая шея, сдвинутые в сладострастном усилии брови, и эта бесконечная полоска идеальной кожи, сбегающая вниз по груди и животу, манит меня к себе.

Я снова ныряю вниз, целуя, покусывая и прихватывая губами его ребра и грудную клетку. Его задница напрягается под моей рукой, встречая каждый мой толчок, и я на секунду замираю, чувствуя, как он нанизывается на мой член снова и снова.

Мое тело взрывается изнутри, напряжение концентрируется в голове, в пальцах, на губах…

Господи. Что вообще происходит?

Резко выпрямившись, я заглядываю ему в глаза и подстраиваюсь под его ритм, продолжая круговые движения бедрами. Переношу руку с плеча на его шею и челюсть, проводя большим пальцем по приоткрытым губам. Он зажмуривается, выгибая спину, и его стоны становятся громче.

Его дыхание сбивается, рот распахивается, и я с замиранием сердца наблюдаю, как в нем вспыхивает и распускается оргазм. Он начинает двигаться навстречу еще быстрее, а я потрясен. Лишь спустя минуту осознаю, что все это время смотрел на него как зачарованный.

Какого хрена я делаю?

Что мы вообще творим?

Я выскальзываю из него.

— На живот.

Он моргает, не сразу соображая, и я силой переворачиваю его. Он вцепляется побелевшими пальцами в кожаные подлокотники, пока я снова вхожу в него, вбиваясь резко и тяжело.

— Ах, Даллас, — выдыхает он.

Я хватаю его за бедра, фиксируя на месте, и начинаю долбить жестко и ритмично. Вот для чего он нужен. Для мести.

Мой член наливается кровью до боли, каждый нерв в теле отзывается на трение.

— Ох, черт.

Я накручиваю его волосы на кулак, не глядя больше ни на его лицо, ни на любимые мышцы спины, ни на манящую шею. Я смотрю только на то, как мой член скользит туда-сюда внутри Золотого Мальчишка из Сент-Кармена, прямо на роскошном кожаном диване их гребаного Министерства.

— Даллас, черт возьми, — давится он стоном.

По моей груди градом катится пот.

— Хочешь, чтобы я остановился?

— Пошел ты, Болотная Крыса.

Я усмехаюсь:

— Нравится?

Я вижу его улыбку.

— Да, — шепчет он.

Я толкаюсь еще яростнее, чувствуя, как на самом пике пульсирует приближающаяся развязка.Еще как нравится, сукин сын.

Еще толчок — и еще один, — мышцы члена судорожно сжимаются, и меня срывает окончательно. Я кончаю, замедляя движения, входя в него все мягче и глубже по мере того, как спадает тугая пружина напряжения.

Мои мышцы горят огнем, тело насквозь

Я оседаю на него, прижимаясь ртом к его шее.

Моя грудь прилипает к его спине, и он тоже просто лежит неподвижно, и мы оба дышим в унисон.

Я запускаю пальцы в его волосы, легко, по-хозяйски сжимая пряди.

Мы могли бы пролежать так до конца ночи. Если бы захотели. Я бы смог уснуть прямо вот так.

И все же я с натужным вздохом отрываю себя от него. Лучше всего мне спится в одиночестве.

— Душ, — бросаю я, поднимаясь на ноги.

Избавляюсь от презерватива, натягиваю штаны, и мы направляемся к душевым при спортзале.

Мы моемся: он намыливает тело, пока я смываю шампунь с волос. Но каждый раз, когда я бросаю на него взгляд, он едва встречается со мной глазами.

Я ведь не сделал ему больно, правда? Я смотрю на пол: в слив утекает мыльная пена, никакой крови или чего-то еще. Я с легкостью могу наградить его заслуженным фонарем под глазом, но причинять емутакуюболь я не намерен.

Просто…

Это казалось… естественным. Трахать его.

Когда он сидел верхом на мне и мы смотрели друг другу в глаза, я…

Мне этого было мало. Словно я не мог войти в него достаточно глубоко или запустить руки во все места сразу, куда мне хотелось.

Я не хотел останавливаться.

Почему именно он?

Мы заканчиваем, возвращаемся в раздевалку, натягиваем штаны и те футболки, что захватили из тренажерки.

Я зачесываю волосы назад.

— Когда ты с ним увидишься?

Я замечаю, как он косится на меня, застегивая толстовку на молнии до середины.

— Завтра вечером, — бормочет он, а затем уточняет: — То есть сегодня.

Уже больше двух часов ночи. Мне бы узнать где и во сколько, но знать это не обязательно, так что черта с два я буду спрашивать.

Господи, мне срочно нужно трахнуть кого-нибудь другого. Прямо сегодня.

— Ну, если он тебе не зайдёт, — говорю я, глядя ему прямо в глаза, — отправь его ко мне.

Он ничего не отвечает, лишь сверлит меня взглядом, сунув телефон в карман и выуживая связку ключей.

Парень-то был вполне горяч.

Наконец он отводит глаза.

— Я пришлю машину за Софией в семь утра.

Он уходит, и через секунду я слышу, как с грохотом захлопывается дверь раздевалки.

Взгромоздив ноги по очереди на скамью, я завязываю шнурки и хватаю телефон, чтобы написать брату. Нужно убедиться, что он добрался до паба.

Но вдруг горло спазмом сжимает от подступившего кома — невидимая нить тянет меня обратно с каждой секундой, чем дальше Каллум Эймс уходит от меня. Воздух со свистом покидает легкие, я опускаю руку, так и не отправив сообщение, и упираюсь лбом в металлическую дверцу шкафчика.

В груди застревает жгучий всхлип, и я до боли зажмуриваюсь.

— Черт, — шепчу я.

Почему он?

Какого черта мне сдалось, с кем он там путается? Он все равно будет прогибаться под меня каждый раз, когда я захочу. В этом я уверен на все сто.

Я мотаю головой, с глухим стуком впечатываясь лбом в шкафчик.

Он мне не нужен. Мне вообще никто не нужен. И такая жизнь мне не нужна.

Ему все равно нельзя верить.

Впрочем, мне тоже.

Я никогда не смогу сказать ему то, что он наверняка хотел бы услышать.

Однако образы упорно не идут из головы. Он не заслуживает быть счастливым. Какой-то другой мужик целует его, ложится с ним в постель, доставляет ему удовольствие, прикасается к нему…

Со всего размаха врезав кулаком по шкафчику, я вылетаю из раздевалки, сунув телефон в карман. Беру вправо и стремительно шагаю к пристроенной церкви, куда студенты ходят к мессе каждую среду. Распахнув массивные двери, я решительно иду по центральному проходу, пока за витражными окнами вспыхивает молния.

Я яростно упираюсь взглядом в распятие, висящее за алтарем.

— Пошли сюда гребаный ураган! — рявкаю я на него. — Прибей его, или размой к чертям дорогу, или отмени все чертовы рейсы, или…

Плотно сжав челюсти, я делаю глубокий вдох и закрываю глаза, совершенно не понимая, что со мной творится. Чего, черт побери, я хочу?

Я приоткрываю рот, чтобы что-то сказать, но тут же захлопываю его, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

Наконец я больше не в силах сдерживаться.

— Я не хочу, чтобы к нему прикасался кто-то другой!

Мои кулаки сжаты до белых костяков, все тело напряжено до предела, а в сознании сокрушительным ударом проносится осознание: я влип. Я влюбляюсь в него.

Никогда в жизни со мной такого не было. Никогда.

Я больше не могу к нему прикасаться.

Я никогда не прощу ему то, что он сделал с Лив, и никогда не пущу Эймсов в нашу жизнь ни на каком уровне.

Я больше не могу к нему прикасаться.

Ему стоит переспать с кем-то другим. Мне, впрочем, тоже.

Но я тут же даю заднюю, бормоча себе под нос:

— Только не убивай его. — Я качаю головой, не сводя глаз с пола и нависающего сверху бронзового распятия. — Только не убивай его.

Я не собирался этого говорить.

Попятившись назад, я выхожу из церкви и до шести утра отлеживаюсь в своем классе.

Глава 22

Каллум

Отправь его ко мне…

Часы спустя, а его слова всё ещё крутятся в голове. Кажется, с Далласа Йегера сегодня уже хватит.

Мои ноги тяжело чеканят шаг на беговой дорожке, пока на четырёх мониторах домашнего спортзала мелькают котировки бирж. Шанхай и Токио закрылись ещё в те часы, что мы с Далласом провели в министерском офисе, и я пытаюсь сосредоточиться на Насдак, но всё тело ломит.

Вчера он переборщил, и чёрт побери, зачем я вообще ему поддался?

Но он хотел видеть во мне просто кусок мяса, а мне было необходимо лишний раз напомнить себе, что для него я больше никто. Я видел это в его глазах, когда мы стояли лицом к лицу. Всё зашло слишком далеко,

Бросив взгляд на дисплей дорожки, отмечаю время: 8:09. Где, чёрт возьми, София? Я бы мог поспать подольше, но ещё вчера написал Барнсу, чтобы он забрал её пораньше. Дорога из Залива не занимает столько времени.

Стоило съездить за ней самому. Водитель на сегодня мне был без надобности, и гонять человека впустую кажется глупостью.

С другой стороны, из-за комендантского часа соваться туда в одиночку — затея так себе. Вздумай они меня прикончить — моё тело никогда не найдут. И я не уверен на сто процентов, что они на это не способны, так что сейчас лучше держаться от их владений подальше.

Про семейку Йегеров ходит немало слухов, но факт остаётся фактом: один из врачей Сент-Кармена бесследно исчез пятнадцать лет назад, как раз в то время, когда кто-то из братьев Далласа запропастился куда-то на целые сутки. И вот в эту историю я охотно верю.

Кое-кто говорит, что похитили Айрона, другие — что Лив, но все мы прекрасно знаем, что случилось с Робертом Стэнтоном, пусть у нас и нет доказательств.

Полиция, впрочем, и не рвётся закрывать это дело. По их мнению, Йегеры оказали им услугу.

Если их прижать к стенке, они вполне способны сами разобраться со своими проблемами. Лучше не подставляться и не висеть на крючке на их заднем дворе.

— С добрым утром! — раздаётся жизнерадостный голос.

Подняв глаза, я вижу, как София — вся сияющая, сплошная улыбка — перемахивает через беговую дорожку.

Беру полотенце, чтобы вытереть пот со лба и затылка.

— Как прошла ночка?

Слишком поздно соображаю, что я без рубашки, а на шее и груди красуются отметины, оставленные Далласом.

— Было здорово. — Она переминается с ноги на ногу, перенося вес. — Нам подали огромный завтрак. Там были мистер и миссис Йегер. — Она принимается загибать пальцы, перечисляя домочадцев. — Тот полицейский — Арми — и ещё один, весь в татуировках. Забыла, как его зовут.

Айрон, значит, рассекал без рубашки. Великолепно.

Она расплывается в улыбке:

— А потом пришёл Даллас и их младший брат, Трейс. Он мне понравился. Всё время улыбается. — Она смеется и вдруг замолкает, будто вспомнив что-то забавное. — Дай вспомнить... их сестра, Оливия, и ещё дети. Пейсли и Марс — в смысле, Маршалл — и Декстер Йегер. Ему года три-четыре, наверное.

Я нажимаю кнопку стоп, снова хватая полотенце и вытираясь.

— Они были с тобой любезны?

Она кивает, всё так же покачиваясь на носках.

— Они мне понравились. Там все так болтали и спорили, совсем как мы с тобой — не по-злому.

— Подкалывали друг друга, — поправляю я.

Она сияет от устья до ушей:

— Ага, мне понравилось.

Одежда сидит аккуратно, рубашка заправлена. Никакой грязи или пятен я не замечаю, волосы свежеуложены в две аккуратные косички, а загорелая кожа приятно розовеет.

Она мнется на месте, но уходить не спешит, глядя куда угодно, только не на меня.

Откручиваю крышку бутылки с водой:

— Чего качаешься?

Делаю глоток, и наконец она опускает глаза:

— А Даллас звонил тебе вчера?

— Мы разговаривали.

— Я не хочу об этом говорить, — торопливо выдыхает она. — Я просто хочу всё забыть.

Я уже собираюсь ответить, но обрываю себя на полуслове. Она выдумала Анну-Кэтрин просто потому, что быть Софией казалось ей чем-то неправильным. Или, может, она решила, что настоящее имя притягивает неприятности.

Врачи говорили, что она укрылась за чужой маской, считая, что это обезопасит её, но я-то знаю: для неё куда опаснее верить в эту иллюзию. Если бы не её припадок после вечеринки в «Комнате Вулфа», моему отцу было бы плевать, что она откатилась в развитии до уровня ребёнка. Черт, да некоторые монстры только радовались бы этому.

Пока что я не хочу давить на неё и заставлять лицом к лицу сталкиваться с прошлым. Ещё схлопочем очередной откат.

Прячу бутылку в подстаканник и сходя с дорожки:

— Анна-Кэтрин, ты была очень храброй. — Я смотрю на неё сверху вниз, а она всё разглядывает пол. — Ты поступила ровно так, как и должна была — убежала.

Она поднимает взгляд, встречаясь со мной глазами:

— Угу.

Она приветлива, но скупа на слова — всем своим видом показывая, что тема закрыта. Хочет забыть всё как страшный сон? Ради бога, меня это устраивает. По крайней мере, пока. С Майло я ещё разберусь.

Она делает лёгкий пируэт посреди комнаты.

— Лучше поторопись, — бросаю я. — Опоздаешь на работу.

Но она тут же замирает, и её глаза вновь загораются:

— Ой, я забыла! Миссис Йегер внизу.

Я морщусь:

— Чго?

Миссис Йегер.

Крисджен?

Она подпрыгивает на месте:

— Даллас разрешил мне сегодня прогулять школу. — Её белые зубы ярко вспыхивают в улыбке, озаряя лицо. — Она собирается по магазинам с Клэй и Оливией, и они меня позвали.

И они всерьёз рассчитывали, что если пригласят её до того, как переговорить со мной, мне будет неловко отказаться? Мало того, что она никуда, чёрт побери, не поедет, так ещё и самой Крисджен не мешало бы освежить в памяти правила хорошего тона, которым её вроде бы учили.

Я кивком указываю сестре на дверь:

— Умойся и почисти зубы.

Она срывается с места:

— Мне ещё переодеться надо!

Девочка убегает, а я оглядываюсь в поисках рубашки, но тут же вспоминаю, что с утра так её и не надел.

Выйдя из спортзала, я марширую по коридору и обнаруживаю в прихожей Крисджен. Она стоит перед картиной, скрестив руки на груди, а сумочка болтается на плече.

Я медленно провожу взглядом её фигуру. Должно быть, Даллас в восторге от того, что под одной с ним крышей всегда есть на что поглазеть. Загорелые, подтянутые ноги в чёрных шортах и шлёпанцах, просторная льняная рубашка. Пляжная укладка со светлыми прядями, выгоревшими на летнем солнце. Когда она встречалась с Майло, мы все слонялись вместе целыми днями.

Зато теперь она видит Далласа каждый день.

Я останавливаюсь в шаге от неё:

— Сколько же сахара вы там уплетаете по утрам? — ворчу я.

Крисджен поворачивается ко мне, взметнув бровь.

Я киваю наверх:

— Её аж подбрасывает.

Она поднимает руки в защитном жесте:

— Всего лишь вафли.

Я склоняю голову набок. Ну конечно.

— С кое-какими добавками, — добавляет она себе под нос.

Я качаю головой. Может, у них в семье так принято растить детей, но София получает строго по расписанию: два белка, один фрукт и один злак. Крисджен бы самой не помешало повозиться с ней остаток дня, разгребая этот сахарный приход.

Мы смотрим друг на друга, и до меня вдруг доходит, как сильно она изменилась.

Красивая. Она и раньше была ничего, но сейчас... просто потрясающая. И счастливая.

Глубоко вздохнув, я выпрямляю спину, пытаясь унять раздражение:

— Удивлен, что твой муж отпустил тебя сюда одну.

Она выдавливает сдержанную улыбку, по-прежнему держа руки скрещенными на груди:

— Он и не отпускал. Клэй в машине.

В смысле — здесь?

Подхожу к окну и отдёргиваю занавеску. Та самая девчонка, что чуть не стала моей девушкой в выпускном классе, сидит за рулём небесно-голубого кабриолета Ford Bronco 1972 года выпуска. Такая у неё была ещё в школе.

Меня вдруг осеняет: она торчит на улице просто потому, что заходить внутрь ей не захотелось.

И Оливия Йегер собиралась с ними по магазинам, как говорила София?

Но в машине её нет.

Мысли возвращаются к событиям нескольких дней давности в загородном клубе «Фокс-Хилл». Я тогда наглядно показал ей, что всё еще остаюсь тем ещё ублюдком. Похоже, послание дошло до адресата.

Я расправляю плечи.Отлично.

Позволив шторе упасть на место, я резко разворачиваюсь.

— С чего это София удумала ехать с вами? — спрашиваю я у Крисджен. — Какой еще шоппинг?

Большинство ее вещей сшиты на заказ. Трусики и пояса для чулок ее размера вряд ли продаются в первом попавшемся магазине.

Но Крисджен отвечает:

— В строительный. Мы затеяли ремонт на маяке, и подумали, ей будет интересно помочь нам выбрать краску. Ну и заодно пообедать с девчонками.

— С какой стати? — Я выхожу на середину прихожей, отворачиваясь от лестницы лицом к ней. Но ответа не жду. — Пытаетесь приручить ее? И кому из них она приглянулась?

Глаза Крисджен расширяются, эта стерва выглядит почти забавно, но я не дурак. Я знаю, по каким схемам они работают.

— Кто это? — давлю я дальше. — Трейс?

София говорила, что он ей улыбался.

— Уж вы-то прекрасно знаете, как подкатывать к девчонкам, — выплевываю я. — Должно быть, Мейкон отымел тебя так, как никто в жизни. И теперь ты его жена.

Она подходит ко мне ближе, усмехаясь:

— Ну, судя по всему, с парнями вы тоже обращаться умеете. — Она поворачивает мой подбородок, разглядывая следы на шее. — Знаю я этот почерк Далласа.

Я резко выдергиваю челюсть из ее пальцев:

— Еще бы не знать.

Она крутила с Трейсом после того, как в школе бросила Майло. Нетрудно догадаться, что постелью с братьями своего нынешнего мужа дело не ограничилось.

Но она лишь тихонько смеется:

— Единственное, к чему я прикасаюсь у Далласа — это его волосы, когда стригу его.

Я больше не произношу ни слова, силясь заглушить паршивую мысль о том, что предпочёл бы, чтобы она спала с ним. Черт, стричь его волосы кажется чем-то куда более интимным.

Она вздыхает и в упор смотрит на меня:

— Трейс ночевал в баре, и всё благодаря тебе. Сегодня утром он с ней почти не разговаривал, ясно? — пытается она меня успокоить. — Даллас пропадал где-то всю ночь. Мой муж хочет только меня, а Арми с Айроном как-то не привыкли соблазнять... — она понижает голос до шепота, — ...тех, кто ведет себя как дети.

София прекрасна как никогда, но любой порядочный мужик понимает, что пользоваться ее ментальным состоянием просто потому, что у нее взрослое тело — мерзко.

И я ни на секунду не верю, что Йегеры — порядочные люди.

— Думаешь, подружишься с ней, и мое отношение к вам изменится? — бросаю я.

Но она лишь качает головой:

— Я хочу подружиться с ней, потому что когда-то едва сама не оказалась на ее месте. — Она делает шаг вперед, снова приглушая голос: — Твой приятель Джером Уотсон уже был готов жениться на мне и затащить в тот дом, и…

И…

Да уж.

— Не думай, будто я не знаю, что там произошло, — говорит она.

Я прикусываю язык, чтобы держать эмоции под контролем.

Иногда мне кажется, что случившееся с моей сводной сестрой стало для меня спасением. Если бы это не коснулось меня так сильно, стал бы я вообще о чем-то переживать? Смог бы и дальше молча смотреть, как в той комнате ломают других? Хотелось бы верить, что нет, но теперь-то я знаю наверняка: больше я такого не допущу.

Мне никогда не было дела до Крисджен, но трудно не признать: рядом с Мейконом Йегером она в куда большей безопасности. По крайней мере, в этом плане.

— Она счастлива. — Крисджен улыбается, ее глаза теплеют от надежды. — Она такой светлый человек, и мир должен это увидеть. Позволь ей жить своей жизнью.

Я отворачиваюсь, пытаясь перевести дыхание и собраться с мыслями — впрочем, просто не хочу, чтобы она видела мое лицо. Какая ирония. Годами я мог говорить о Софии только со своей мачехой, хотя почти никогда этого не делал. Она была мила, но близкими мы не стали, а после трагедии я затаил на нее обиду за то, что она ничего не заметила.

За последние несколько дней я обсуждал Софию с Йегерами куда откровеннее, чем за всю жизнь с теми, кого привык называть семьей и друзьями.

Я ценю, что Крисджен не пытается ее переделать. Врачи годами пытались — и безуспешно.

— У нее бывают приступы, —

Крисджен смотрит мне прямо в глаза, и по ее лицу трудно понять, о чем она думает, но наконец она согласно кивает:

— Хорошо.

Уверен, это очередная моя глупость, но с последствиями я разберусь. Софии пойдет на пользу общество женщин ее возраста. Может, это вернет ее в реальность.

Правда, мне этого не очень-то хочется, но надо так надо. Человек должен развиваться, а не застревать на месте.

— Я готова! — раздается с верха лестницы голос Софии.

Оглянувшись, я вижу, как она сбегает по ступенькам, улыбка сияей до ушей.

Она подлетает ко мне:

— Во сколько мне вернуться?

Я опускаю взгляд на ее любимые бежевые шорты-блумеры, и тут до меня доходит...

Я хмурюсь, но всего на секунду.

Она в моей рубашке. В одной из моих белых парадных рубашек — пара пуговиц расстегнута, а сама она такая мешковатая и длинная, что почти полностью скрывает шорты.

Бросаю быстрый взгляд на Крисджен — та одета примерно в том же стиле.

Только вот ее рубашка явно стоила не шестьсот баксов.

Проглотив готовое сорваться с языка ругательство, бросаю Софии:

— К трем.

Обе кивают в знак согласия, и София вприпрыжку бежит к двери, распахивая ее настежь. Крисджен выходит следом, а за ними и я.

— Клэй! — София машет своим твидовым картузом кепи. — У меня теперь тоже есть кепка!

Выглядываю за порог и замечаю в машине Клэй в бейсболке — ветер треплет ей волосы. Она улыбается моей сводной сестре, тянется через сиденье и открывает пассажирскую дверцу. София тут же запрыгивает на переднее сиденье и без остановки принимается что-то щебетать прямо на ухо Клэй, а у меня в груди отчего-то так больно и сладко сжимается. Выглядит она счастливой.

— Всё будет хорошо, — бросает мне на прощание Крисджен.

Я перевожу взгляд обратно на крыльцо, провожая её взглядом.

— Единственное, что в Заливе никогда не было в безопасности, — это твоё сердце, — бросает она, натягивая солнцезащитные очки.

Я вскидываю подбородок, глядя поверх её головы. Она хватается за дугу безопасности в кузове пикапа, наступает на заднее колесо и забирается внутрь. Клэй даже не смотрит в мою сторону.

Спустя мгновение они скрываются из виду, и я захлопываю дверь.

Тишина в доме становится почти осязаемой; даже тиканье часов и едва слышный гум кондиционера будто растворяются в ней.

Единственное, что в Заливе никогда не было в безопасности, — это твоё сердце...

Но сердце может кровоточить годами и так тебя и не прикончить. Держу пари, сейчас Даллас жалеет, что тогда, в прошлом, не сломал мне руку или не отрубил палец, вместо того чтобы тащить меня в постель.

И всё же… моим главным врагом был он, а теперь к нему добавились еще и земельные участки. Я никогда не стану извиняться перед Лив и Клэй за то, что натворил в школе, но я жалею об этом. Я был молод и реагировал на собственную боль, но если я не буду осторожен, чьё-нибудь поведение однажды станет ответной реакцией на меня самого. А цикличность я не люблю.

Направляясь в кабинет отца, я опускаюсь в кресло за его столом, вытаскиваю телефон и набираю номер.

После трех гудков срабатывает автоответчик на громкой связи.

— Алло, чего стряслось?

— Девитт, привет. — Я невольно улыбаюсь, услышав знакомое потрескивание кнопок на его геймпаде. — Это Эймс.

— Да ладно?

Мой сосед по комнате на первом курсе колледжа был совсем не похож на меня и в Пенсильванском университете явно чувствовал себя не в своей тарелке. Ему бы больше подошел МИТ или Калтех, но я быстро оценил его изворотливость, когда его ночные рассуждения о теории игр добавили отличный штрих к моей курсовой по поведенческим финансам.

— Ты наконец-то решил пригласить меня и десяток писаных красавиц на личные смотрины на твоей яхте? — дразнит он.

— Десяток? — вырывается у меня. — Я видел, как ты справляешься хотя бы с одной.

Он цыкает:

— Я просто переволновался.

Его рука не пробыла в её штанах и минуты, как он уже кончил.

Я упираюсь локтем в отцовский стол.

— Мне нужна огромная услуга, я буду в долгу.

— Выкладывай.

Я оставляю телефон на громкой связи.

— У твоей матери до сих пор «Мэд Рок»?

— И еще штук пятнадцать разных контор в придачу, — отвечает он.

Отлично. Я делаю глубокий вдох:

— Сейчас в производстве находится фильм, которым ее компания может заинтересоваться. Могу я скинуть тебе детали на почту?

— В любое время. — На заднем фоне раздается звук взрыва. — Для того, кто никогда ни о чем не просит, это звучит серьезно.

Честно говоря, я ничего не знаю о фильме Лив, кроме того, что ради съемок иногда перекрывают улицы. Но в чем обвинить Йегеров нельзя, так это в лени. Я ни секунды не сомневаюсь, что Лив делает качественный продукт.

— Надеюсь на это, — отзываюсь я. — Созвонимся позже.

— Окей.

Я вешаю трубку и собираю немного информации с городского сайта и официальных страниц фильма в соцсетях. Наверное, больше подошел бы какой-нибудь пресс-кип, но тогда она догадается, что я пытаюсь найти ей дистрибьютора. Предпочел бы этого избежать. Я делаю это исключительно для себя — потому что чувствую за собой вину, да и если вся эта затея создаст для их семейки лишнюю головную боль, мне это только на руку.

Даллас, может, и возомнил, будто способен отыметь меня до полного подчинения, как, судя по всему, привык делать со всеми остальными, но мои планы по-прежнему в силе. Каждый раз, когда мне начинает казаться, что я смягчаюсь, или когда я ловлю себя на мысли, что хочу видеть его в своей постели — как сегодня утром, — перед глазами встает картина: чужие руки на его теле.

Тот летний вечер многолетней давности прокручивается в памяти словно кинолента. Как он игнорировал меня

Они скрылись внутри, и это был лишь один из множества эпизодов за тот год, когда я случайно натыкался на него в разгар поиска очередного партнера на ночь.

Есть какое-то извращенное удовольствие в том, когда твое сердце вот так раскалывается на куски. Интенсивная эмоциональная встряска запускает выброс адреналина.

А травма означает лишь одно: мы на пороге перемен.

Я еще не стал тем, кем хочу быть, но я близок к этому. По крайней мере, был близок еще пару недель назад.

Однако вместо того, чтобы приблизиться к цели, я чувствую, что отдаляюсь от нее. Я же собирался позволить ему себя соблазнить. Более того, я сделал на это ставку. В конце концов, почему бы мне не взять то, чего я хочу?

Я просто не ожидал такого количества помех. Его появления в «Комнате Вулфа».

Софии, которая едва ли не молится на него и уже привязалась к этой семейке.

И меня, изливающего ему душу насчет ее состояния.

Я собирался держать семейные дела в тайне, но тот эпизод застал меня врасплох. В тот момент в его классе прошлой ночью мне казалось, что я смотрю в глаза единственному человеку, способному встать между ней и любым хищником на этой планете. Будь то зверь или человек.

Я снова и снова даю слабину.

Но ему нельзя доверять.

Ни за что и никогда.

Когда придет время выбирать, он всегда выберет себя.

Поднявшись с кресла, я выхожу из кабинета и поднимаюсь наверх, чтобы принять душ.

Майка Хёрст подает ужин в шесть, а до тех пор мне нужно поработать.

Глава 23

Даллас

Я был рад, что мне не пришлось сегодня утром объяснять Мейкону, почему в нашем доме гостит сестра парня, который пытается этот самый дом у нас отнять. Ни капли не сомневаюсь, что он знатно ныл, когда Крисджен вчера помогла ей устроиться, — да наверняка еще пару раз надул губы, когда я остался ночевать в Сент-Кармене и когда услышал, на что именно я подбил Трейса. Но стоило мне сегодня переступить порог, как за утренним столом вновь царили улыбки и смех. Анну-Кэтрин невозможно не любить. Рядом с ней вспоминаешь все то хорошее, что было в тебе самом до того, как этот мир тебя сломал.

Проходя мимо кухонного окна, я ослабляю галстук и сдергиваю его через голову, краем глаза замечая Айрона: он сидит на шезлонге во дворе, а на коленях у него устроился ноутбук. В бассейне резвятся три девчонки, и ни одна из них на нем почему-то не висит.

Я качаю головой, расстегиваю пару пуговиц на рубашке, достаю из шкафчика бутылку Buffalo Trace и два стакана. Выхожу на улицу, щурясь от закатного солнца, пока легкий вечерний ветерок играет моими волосами.

Сегодня обошлось без дождя.

Никаких штормов, никаких ураганов. Погода — лучше не придумаешь.

Просто охеренно, блять.

Остановившись между двумя шезлонгами, я ставлю стаканы на круглый столик.

Айрону даже не нужно поднимать голову, чтобы понять, кто пришел.

— Удивляюсь, как ты сам оттуда не выбегаешь, стоит студентам только разойтись, — бросает он.

Я откручиваю крышку.

— Всегда найдется работа.

— Тебе нравится. — На его губах мелькает легкая усмешка, но взгляд прикован к экрану. — В конце концов, Мейкон плохого не посоветует.

И то верно. Мне нравится моя работа. В том классе главный я, и на этой территории ни у кого из нашей семьи познаний больше нет. Пусть в остальных вещах я полный ноль, мой старший брат слишком хорошо усвоил: если не можешь подарить людям душевный покой, дай им хоть какое-то дело.

По крайней мере, не нужно снова стричь газоны да драть задницы богатеям в их бассейнах.

Я разливаю выпивку. И умалчиваю о том, что задержался сегодня допоздна лишь в надежде столкнуться с Каллумом.

Чтобы подраться. Позадевать его.

Да хотя бы просто посмотреть на него.

Но он так и не появился. Анна-Кэтрин весь день провела с моей сестрой, так что забирать ее ему было не нужно.

— Да уж, Мейкон знает толк в делах, — поддразниваю я его. — Посмотрим, как ты заговоришь, когда до тебя очередь дойдет.

Айрон усмехается:

— Иди на хуй.

Я протягиваю ему стакан.

— Не, я пас, — отмахивается он.

— Да ладно тебе. — Я слегка покачиваю стакан перед ним.

Да что за хрень с ним творится? Мейкон теперь попивает по большим праздникам, Трейс вообще завязал — притом что у него собственный бар! На единственного Арми вся надежда, но судя по тому, как он в последнее время ворчит, нам сейчас лучше вообще не квасить вместе.

— Я сидел здесь без тебя, пока ты был в тюрьме — напоминаю я. — И до сих пор ощущение, будто ты так и не вернулся домой.

Едва заметно, но его все-таки пробирает. Плечи чуть опускаются, прежде чем он поднимает на меня взгляд. И в тот же миг до меня доходит, какой же я мудак. Снова.

Он берет стакан, а я плюхаюсь на шезлонг, расставив согнутые ноги и уперевшись ступнями в землю по обе стороны.

Когда я делаю глоток, тяжесть его молчаливого присутствия рядом становится почти осязаемой. И нахрена я это ляпнул? Будто он мне чем-то обязан.

Будто после всего, через что он прошел, я имею хоть какое-то право качать права. Он мне ничего не должен, даже если загремел за решетку по собственной глупости.

Хотя сам он изменился до неузнаваемости.

И нам еще только предстоит узнать, к худшему или к лучшему. Он ведь хотел стать пилотом — даже начал учиться прямо в тюрьме, — но теперь уже ничто не будет прежним.

Он

Я осушаю стакан и откидываю голову назад, зажмурившись. Почти пять. Скоро ужин.

В желудке все сжимается, и я яростно трясу головой, отгоняя дурные мысли. К черту.

Распахнув глаза, я опускаю подбородок и перевожу взгляд на девчонок в бассейне. Блондинка, брюнетка и еще одна — с русыми волосами. Самая низкорослая. Люблю невысоких. Их удобно носить на руках.

В голове всплывает образ этого Золотого Мальчика, и я часто-часто моргаю, сбрасывая наваждение.

— Что не так? — спрашивает Айрон.

Я сгребаю со столика бутылку и наливаю себе на три пальца.

— Все нормально.

Я делаю глоток, но он не возвращается к работе. Просто сверлит меня взглядом.

Проглотив жгучую жидкость, я откашливаюсь.

— Не хочу говорить об этом.

— Ты снова с ним спишь?

Я свирепо кошусь на брата.

— Какого хрена я только что сказал?

Да как он вообще догадался, черт побери?

Мне сейчас нужны не советы и не нотации. Мне нужно в бар с моим любимым братом — нажраться и найти себе бабу.

А еще лучше — поездка с Сереной Оливер на этих выходных. Отличный шанс утереть нос этому сопляку. Затащить ее в роскошный гостиничный номер за счет спонсоров? О да, детка.

Я тоже умею развлекаться.

Подтянув бутылку с пола, я наливаю себе еще двойную порцию.

— Потише, — бросает Айрон.

Это еще зачем? Чтобы совершать еще больше тупых поступков? Нет, мне нужно выбросить из головы эту дурь, и чем быстрее, тем лучше.

Сделав еще один глоток, я тупо устремляю взгляд вперед и сталкиваюсь глазами с той коротышкой. Ее медно-каштановые волосы собраны на макушке в небрежный, но чертовски привлекательный узел, а пряди обрамляют лицо. Плоский загорелый животик, вся мякоть — в груди и заднице. Румяные щеки, огромные синие глаза. Ох, как же я хотел бы посмотреть, как эти волосы раскачиваются у нее на спине, пока она стонет подо мной в моей постели.

Оглянувшись на меня через плечо, она дергает за веревочки бикини и демонстративно сбрасывает лифчик прямо в воду. Ее подружки хихикают, о чем-то перешептываясь, а она тянется обеими руками к голове и вытаскивает шпильки. Волосы водопадом падают на спину, укрывая ее хрупкие позвонки.

Мы с Айроном смотрим, как она кружится на месте, ныряет под воду и тут же выныривает обратно. С ее сосков срываются капли, она откидывается назад, опираясь о бортик бассейна, а ее пышная грудь так и торчит наружу, словно выпрашивая ласки.

Неплохо. Тело у нее что надо.

Я сижу здесь и жду, когда же во мне пробудится возбуждение. Когда кровь закипит, сердце заколотится чаще, а член наконец отреагирует...

У нее безупречная грудь, чуть шире собственной грудной клетки. Потрясающе.

А в голове вместо этого крутится только одно: как на прошлой неделе Каллум стоял в школьном бассейне по пояс в воде, закинув голову к небу, и каким же чертовски красивым он был.

Я резко отвожу взгляд и делаю еще один глоток. Черт.

— Что это вообще за девчонки? — бормочу я.

— Понятия не имею. — Айрон снова утыкается в экран. — Все переживают за меня. Кажется, Арасели собрала их где-то на пляже и приволокла сюда.

Я усмехаюсь:

— Дожили. Бывшая девушка пытается устроить твою личную жизнь.

— Думаю, она искренне волнуется. — Он бросает на меня косой взгляд. — Сегодня утром она даже предлагала мне вместе принять душ.

— И как?

— Да, — бросает он так, будто мне обязательно было спрашивать. — Но это было странно. — Айрон мотает головой. — Словно она теперь моя сестра или вроде того.

Интересно. Почти уверен, что Айрон был у нее первым. Было время, когда они знатно зажигали вместе. До того, как все закончилось и я сам затащил ее в постель. С небольшим населением в Заливе переспать с половиной подходящих женщин — плевое дело, но вот беда: рано или поздно кто-нибудь из них станет женой твоего друга... или брата. К счастью, мужики из Саноа-Бэй легко отпускают прошлое.

Я допиваю порцию. Пожалуй, мы не так уж сильно отличаемся от Сент-Кармена. Главное отличие в том, что мы не спим с теми, кто уже занят, и не используем это, чтобы друг другом манипулировать.

— Какого черта вы творите?! — раздается чей-то визг.

Мы с Айроном вздрагиваем и видим у кухонной двери Лив, которая во все глаза пялится на девчонок в бассейне.

— А ну натянули одежду!

Ее темный взгляд прожигает нас насквозь, и она уверенным шагом направляется к нам.

Твою мать.

— Кретины, — рявкает она, почему-то сверля глазами именно меня. — Здесь вообще-то дети живут.

А, ну вот почему она смотрит на меня. Айрон-то уже вышел из возраста дурацких шалостей. Я кошусь на окна, проверяя, не маячит ли там племянник.

— Черт, забыл.

Лив сдергивает мою бутылку с земли и оглядывается через плечо.

— Сантос! — кричит она другу моего брата, который как раз волочет покрышку в гараж. — Подвезешь этих дамочек до отеля, будь добр?

Он закатывает глаза, заранее зная, что жена ему потом устроит допрос с пристрастием. Я тихонько усмехаюсь.

— На выход! — орет Лив на девчонок.

Одна за другой они вылезают из воды, а коротышка натягивает верх от купальника и бросает на меня последний долгий взгляд.

Блондинка подхватывает свой напиток и, развернувшись, с издевкой улыбается моей сестре:

— Ты уверена?

Я фыркаю. Женщины просто обожают Йегеров, верно?

Выхватив бутылку из рук Лив, я наливаю себе еще порцию, игнорируя девчонок. Лив со вздохом отворачивается от нас, следя за тем, чтобы те действительно убрались восвояси.

Она снова забирает у меня бутылку, но я едва это замечаю. Сунув руку в карман, я уже собираюсь вытащить телефон, чтобы глянуть время, но вовремя останавливаюсь.

Да плевать. Пожалуй, стоит нагрянуть к Колдуэллам сегодня ночью. Пусть городские камеры зафиксируют, как я выхожу из их дома в шесть утра.

А может, вообще свалить из города на всю оставшуюся неделю? Взять замену, рвануть в Майами

Я опускаю взгляд. Или просто пойти спать и заявиться утром на работу с видом, будто ничего не случилось, — потому что ничего и не случилось. Пусть видит, что он для меня пустое место и что меня волнует совсем другое.

Именно так поступили бы великие философы. Мы можем контролировать только свою реакцию на вещи, бла-бла-бла.

Но меня просто трясет от злости.

— Значит, Анна-Кэтрин помогает тебе в классе? — спрашивает Лив, отпихивая ногой пляжные мячи обратно в бассейн.

— Ага, она волонтер. — Я делаю глоток. — Но почему-то вечно трется у меня.

— Явно запала на тебя. — Сестра ухмыляется. — Наверное, первая женщина в истории.

— Я тебе что, не нравлюсь?

— Я тебя люблю, — уточняет она. — Есть разница. Прикрыла бы я твою задницу? Однозначно. Доверила бы тебе организовывать мои похороны? Нет, ты бы просто выбросил меня в океан.

Айрон тихо смеется. Я лишь пожал плечами.

— Наши предки были пиратами. Очень даже в тему.

А что плохого в погребении в море? Это всяко лучше того гребаного кладбища и мемориалов нашим потомкам, которые вряд ли гордятся тем, что мы до сих пор боремся за выживание.

Я тянусь к бутылке, но Лив отдергивает руку.

— Ты что творишь? — отчитывает она меня.

— Лив, мне мать не нужна, — прищуриваюсь я. — Отдай.

Я делаю рывок, но она снова отшатывается.

— Ты сегодня вообще дома ночуешь? — спрашивает она.

— Отдай мне ее!

Но она не отдает, и я со злостью ставлю стакан на стол, поднимаясь с шезлонга.

Я наступаю на нее.

— Где он? — рычит она.

— Кто? — цежу я.

— Хочешь узнать, где он? — Она держит бутылку на весу. — Потому что я могу сказать.

— Мне насрать.

Я не хочу знать, где он, потому что он кусок дерьма, предавший свою жизнь ради разврата и потакания всяким отбросам, потому что он пытается навредить тем, кто мне дорог, и я его ненавижу.

А выпивка только заставит меня забыть, как сильно я люблю то, как он задыхается на моих губах, когда я вхожу в него.

— Ты уже две недели ни к кому не прикасался, — бросает Лив, — и в те ночи, когда ты не приходил домой, мы прекрасно знали, с кем ты был.

Айрон все так же сидит на стуле за моей спиной, но я чувствую его взгляд на себе.

Я особо ничего и не скрывал.

И на моем рассудке это никак не сказывается.

Я выпрямляюсь во весь рост.

— Это вообще не твое дело.

— То есть тебе неинтересно, что Дамарис сегодня остается у Анны-Кэтрин? — издевательски тянет она. — На всю ночь.

Значит, его свидание удалось и он собирается кувыркаться до рассвета. Какого черта меня это волнует?

— Каллум «будет неподалеку», так он ей сказал, — продолжает Лив. — Рип и Тайсон видели, как какой-то матрос готовит к выходу «Эймс Хай».

Этот их роскошный моторный катер?

Который пришвартован на марине в трех милях отсюда.

— Еда, свежие простыни, — говорит она. — Интересно, он собирается выходить в море? Или просто трахаться там?

Я тяжело выдыхаю носом, сузив глаза на сестру.

— С чего это он так веселится? — выплевывает она. — Если ему мало того, что он сотворил все эти годы назад, так он еще и комендантский час нам устроил.

В горле встает ком, и я сглатываю, ощущая, как на плечи падает тяжесть вины. То, о чем нельзя забывать.

Комендантский час, рука Каллума у нас на горле, его нападение на нее четыре года назад... Все это моя вина. Из-за меня все они в опасности.

Ее карие глаза, точь-в-точь как у нашей матери, темнеют от ярости.

— Он не должен спать спокойно ни одной ночи.

Я опускаю взгляд в землю.Я знаю.

Каким-то образом я умудряюсь отвлекаться на всю эту чушь, которая не имеет к нему никакого отношения, и забываю о единственной важной вещи — он атакует мою семью.

Лив не должна сама вершить месть, особенно учитывая, что в беду она попала по моей вине — после того, как я в свое время перешел ему дорогу. Кого-кого, а меня трудно назвать пай-мальчиком, но свои собственные косяки я всегда разгребаю сам.

И теперь у меня наконец-то есть веская причина испортить ему вечер.

Я поднимаю глаза.

— Какие будут указания, младшая сестренка?

Она слегка улыбается и протягивает мне бутылку. Я закручиваю крышку и отставляю ее в сторону.

— Меня в свое время вытащили из машины, — говорит она. — Давай вытащим его с этой яхты.

** ** **

Мы выбираемся к марине — сейчас она почти пуста, ведь большинство яхт и шлюпок ушли в море на все лето. Старый отцовский катер притулился у правого понтона среди горстки мелких катеров и лодок, принадлежащих местным людям и местным же прокатным конторам.

Судно Эймсов, великолепная пятидесятивосьмиметровая моторная яхта, покачивается у дальнего причала. Целеустремленно шагая по длинному деревянному настилу, я кошусь на камеры наблюдения на каждом фонарном столбе, надеясь, что Рип всё-таки вырубил их.

Тайсон уверял, что сегодня на борту никакой команды нет. Каллум хочет побыть один.

Я вздергиваю бровь.Да пошел он.Лив права, и я благодарен ей за напоминание. Если страдаем мы, пострадает и он. Мы вернемся домой задолго до комендантского часа.

Мы с Лив и Айроном запрыгиваем на нос и, во все глаза глядя по сторонам, взбегаем по короткой лестнице на главную палубу. Шмыгнув внутрь, я веду их через просторную гостиную прямо к роскошной кухне. Блестят полированные деревянные полы, справа высится мраморный кухонный остров, а над ним мерцают подвесные светильники.

Я понятия не имею, с чего Каллум решит начать вечер, но закончит он его точно в спальне. Проскользнув по еще одной лестнице вниз, мы с Лив прячемся

Переведя дыхание, я стою неподвижно — ни звука. Ни единого шага.

Я тру подушечки пальцев, слыша, как скрипят резиновые перчатки. Меня не особо волнуют отпечатки. Если Каллум думает победить меня таким дешевым трюком, он просто трус.

Но один из молодых подопечных Мейкона в совершенстве освоил изготовление домашнего хлороформа. На всякий случай они решили держать немного под рукой. На моей памяти его использовали всего дважды: когда по просьбе родителей возвращали домой сбежавшую девчонку, связавшуюся с дурной компанией, и чтобы угомонить пьяного туриста, которого не хотелось избивать до синяков. Перчатки нужны лишь для того, чтобы случайно не коснуться себя после контакта с этой дрянью.

— Хватайте его нового хахаля, — тихо бросаю я брату и сестре. — И вывозите на Фокс-Хилл.

Они кивают — в тот самый момент, когда над нашими головами жалобно скрипит пол. Все трое вскидываем головы к потолку.

Наверху снова раздается стон половиц.

Я встречаюсь взглядом с Айроном. Кто-то ходит по главной палубе.

— Это они? — шепотом спрашивает Айрон.

Заглянув за угол, я жду, пока на лестнице покажутся чьи-то ноги.

— Надо было брать Арми и Трейса, — ворчит Лив.

— Времени не было. — Я оборачиваюсь через плечо. — Мы с Айроном в деле. А ты?

Она прищуривается, явно недовольная.

— Да.

Тихие шаги продолжают шлепать прямо над нашими макушками. Мы уже позвонили Арми, предупредили, что тут затевается, и велели приехать на поиски, если от нас не будет вестей пару часов. Трубку повесили раньше, чем он успел нас остановить. Впрочем, он все равно на работе. Как и Трейс.

— Помнишь прием с захватом шеи? — цежу я.

Она сверлит меня взглядом, обнажая зубы.

— Да.

Младшая из шестерых и единственная девчонка в семье — ясное дело, она умеет бороться.

Раздается шаг, который звучит уже гораздо ближе. Мягко скользнув к краю дверного проема, я замечаю на ступенях знакомые рабочие ботинки.

Сердце подпрыгивает к самому горлу.

Я смотрю на Айрона и прижимаю палец к губам.

— Тсс...

Когда мужчина оказывается в поле зрения, его потрепанные джинсы и серая футболка с несмываемыми пятнами машинного масла сразу бьют по глазам. Я расслаблено выдыхаю.

Выйдя в коридор, я нос к носу сталкиваюсь с Мейконом, но он лишь яростно шикает на меня, требуя тишины. Указав пальцем на потолок, он прислушивается к шагам.

Каллум здесь.

Лив и Айрон выходят из кают, а Мейкон одаривает всех нас мрачным взглядом.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — беззвучно шевелю губами я.

— Какого черта она здесь делает? — рычит он шепотом, указывая на нашу сестру.

Я с трудом сдерживаю желание закатить глаза. Он-то мечтает, чтобы хоть у одного Йегера голова не болела чужими проблемами. Чтобы они жили ради собственного счастья, свободные от чужих забот.

И это притом, что наша сестра прекрасно умеет пачкать руки.

К моему удивлению, она дает ему отпор.

— Только попробуй отвезти меня домой, — бросает она вызов.

Сверху доносится возня — голоса нескольких людей и шаги, топающие туда-сюда.

Обойдя Мейкона, я крадусь вверх по лестнице. Видимо, Рип или Тайсон все-таки доложили ему.

— Ты не вернешься в тюрьму, — предупреждает он Айрона за моей спиной.

— Я знаю, — отзывается тот.

Они идут за мной, но я выставляю руку вперед.

— Стоять.

Приподнявшись ровно настолько, чтобы не спалиться, я заглядываю сквозь перила, до предела вытягиваясь вправо, чтобы рассмотреть кухню. Каллум сидит на высоком барном стуле у стойки — в черных брюках и белой рубашке настежь. Волосы растрепаны, босой, на лице улыбка... От того, насколько он хорош, когда... счастлив, у меня под ложечкой сосет.

Он сводит меня с ума.

Его новый парень убирает что-то в холодильник и протягивает ему бутылку.

— Открыть вино?

Каллум сомневается секунду, но отставляет вино в сторону, откупоривает текилу и разливает по рюмкам.

Они обмениваются мягкими, затянувшимися улыбками, и в их долгих взглядах сквозит такое, от чего во мне закипает ярость. Опрокинув рюмки, они смотрят друг другу в глаза, не отрываясь. Я сглатываю слюну. Зря я все-таки не захватил оружие.

— Есть хочешь? — спрашивает парень.

— Потом, — отзывается Каллум.

Я сужаю глаза.Потом...

Жар чужих глаз у меня на спине начинает жечь по-настоящему, но я хочу, чтобы он спустился в те каюты. Хочу посмотреть, хватит ли у него духу.

Мужчина обходит остров, и Каллум разворачивается на стуле навстречу ему. Оперевшись локтями на столешницу сзади, Каллум ждет, пока тот подходит вплотную и упирается ладонями в стойку по обе стороны от его рук.

Низко склонившись к его губам, мужчина улыбается.

— Чертовски хорош.

Он берет лицо Каллума в ладонь, большим пальцем проводя по его губам.

— Ты просто красавчик, — воркует он. — Я захотел облапать тебя в ту же секунду, как только увидел.

В горле покалывает от злой изжоги. Готов поспорить, Каллуму нравится это слышать. Лесть отлично тешит его эго, не так ли?

Парень опускается губами к его шее, и Каллум запрокидывает голову, открывая полный доступ.

Во рту пересыхает окончательно. Зря я столько выпил.

— Мне нужно в душ, — выдыхает Каллум. — Хочешь со мной?

Я вцепляюсь в хромированные перила, наблюдая, как рука мужика сползает ниже, к паху Каллума, и начинает его ласкать.

Тот утробно рычит, перебираясь губами на плечи Каллума и сдергивая с него рубашку.

— Еще как.

Хрена с два. Резко развернувшись, я киваю Айрону. Тот щелкает рубильником, выключая свет, и мы единой волной взлетаем наверх, врываясь на кухню.

Я успеваю заметить лишь то, как Каллум и его ухажер испуганно шарахаются друг от друга, но на лету подхватываю с полки бутылку вина и швыряю в черноволосого парня, как бейсбольный мяч. Его руки взметаются вверх, он ловит бутылку, но от удара теряет равновесие и с грохотом падает на пол. Через секунду Мейкон уже наваливается на него сверху, а Айрон обхватывает парня

Мейкон прижимает его к полу лицом вниз, тело незнакомца постепенно обмякает, а глаза закрываются.

Лив валится на землю, намертво заломив Каллуму руки и ноги сзади. Шея зафиксирована, а сам он снизу вверх пялится прямо на меня.

В его глазах пляшет веселье, даже несмотря на то, что на шее вздулись вены.

В комнате тихо — только Лив шепчет Каллуму прямо на ухо:

— Йегеры, мать вашу, — с издевкой бросает она.

Подходя к его кавалеру, я шарю по задним карманам в поисках зажима для денег. Вытаскиваю пластиковые карты, нахожу права. МАЙКА ХЁРСТ. Ух ты, звучит пафосно.

Я бросаю быстрый взгляд на Каллума, который следит за каждым моим движением. Деньги его мне нахрен не сдались, но золотую и черную кредитки я все же отмечаю про себя. Каллуму тоже не нужен мужик с бабками. Ему подавай хороший член.

Я сую всю эту дрянь в руку Мейкона.

— Забирайте его, — бросаю им.

Подняв Майку Хёрста с пола, Мейкон перекидывает его через плечо, и тут до меня доходит: а ведь он даже не наорал на меня, когда заявился сюда. То есть он, конечно, зол, что мы притащили Лив, но останавливать меня не пытался.

С появлением Крисджен он стал намного спокойнее. Хотя должен беситься. То, что мы творим, — чистой воды безумие, но я все равно это сделаю.

Они уходят: мои братья тащат модельку из рекламы водолазок. Один угонит его машину на Фокс-Хилл, второй поедет следом на пикапе.

Когда он очнется, голова будет трещать по швам, и ему уж точно будет не до секса.

Лив соскальзывает с Каллума и поднимается на ноги.

Подойдя ближе, я ставлю ногу в ботинке ему на грудь, прижимая к полу. Сестра останавливается рядом.

— Я сейчас выйду, — говорю ей.

Понятия не имею, удовлетворена ли она. Она-то хотела вытащить с яхты его самого — а не этого прихвостня, — но вечер ему она все равно испортила. До полноценной расплаты за то, что он с ней сотворил, здесь все еще далеко, но устраивать ему кровавую баню сегодня я не намерен. Если нас загребут в полицию, это только сыграет ему на руку в его войне за Залив.

Она уходит ждать меня у машины, и, к моему удивлению, Каллум даже не пытается подняться.

В комнате тихо, слышно лишь то, как вода бьется о борта яхты.

Каллум закладывает руки за голову, всем видом показывая, будто ему чертовски весело.

— Хорош, правда?

Это про манекенщика?

— Он сильный, — воркует Каллум. — Улыбается, говорит, о чем думает, и не имеет ничего против, когда я на него смотрю...

А я, значит, имею?

Я сдергиваю с себя рубашку и смотрю на него сверху вниз, расстегивая ремень, ширинку и вытаскивая наружу член.

Его взгляд опускается ниже, чертова улыбка слетает с губ, а глаза впиваются в меня, медленно скользя вверх по торсу.

Я могу вынести, когда люди смотрят на меня. Даже когда у меня не стоит, я выгляжу отлично. Просто мне плевать, хочет ли этого он.

Но секунды тянутся, тишина между нами заполняет комнату, а он всё изучает меня, словно пытается выжечь в памяти каждый мускул, каждую вену. Всё, что я сейчас чувствую, — это его глаза на своем теле.

Я могу вынести, когда люди смотрят на меня.Просто мне это не нравится.

Каллум снова встречается со мной взглядом.

— Если бы ты мог оказаться сейчас где угодно, где бы ты был?

Я сужаю глаза, но прежде чем успеваю сообразить, к чему этот допрос, ответ всплывает сам собой. Нигде, кроме как здесь. С ним, лежащим на спине, и мной, нависающим сверху.

Теплая кровь приливает от груди к низу живота, отчего внутри почти физически ощущается эта невесомость, и я быстренько прячу член обратно, пока он не встал по-настоящему.

— Тебе не удастся развлекаться в свое удовольствие, пока ты терроризируешь Залив, — цежу я сквозь зубы. — Отменяй комендантский час. Хотя можешь и не отменять, мне плевать.

Я могу повторять это хоть каждый день.

Я застегиваю пуговицы, молнию и затягиваю ремень. Присев на корточки рядом с ним, я обхватываю его горло рукой.

— Если какой-нибудь ублюдок тебя трахнет или возьмет в рот, я забью его до полусмерти.

Он даже не морщится, хотя я начинаю сдавливать ему горло.

— Ты такой предсказуемый, — бормочет он, подаваясь навстречу моей руке и задирая подбородок, чтобы оказаться лицом к лицу. — Как думаешь, зачем я привел сюда своего гостя?

Ну конечно. Все вечно крутится вокруг меня.

— Ты знал, что я приду, — говорю я.

— Мне хотелось проверить, решишься ли.

— А если бы нет?

Он расплывается в улыбке.

— Тогда, полагаю, мне пришлось бы самому выяснять, так ли ты хорош в постели или это все было лишь плодом моего неопытного воображения.

Выпрямившись, я сверху вниз смотрю на него.

— Ты и так это выяснишь.

Когда я с тобой закончу.Тогда ты поймешь, что я был лучшим в твоей жизни, и больше тебе этого не видать.

— Но пока что мне еще многому предстоит тебя научить, мой юный Нерон. — Подхватив с пола рубашку, я натягиваю ее обратно. — Когда мы снова туда сунемся?

Я хочу увидеть Логово.

— В пятницу, — отвечает он, ни секунды не колеблясь перед вызовом. — На этот раз тебе не сбежать.

— Я умнее, чем ты думаешь, — снова бросаю я. — Ты еще убедишься в этом.

Я швыряю ему в лицо его же слова. Мне нужно узнать, что именно произошло там с Анной-Кэтрин, да и рычаги давления мне по-прежнему необходимы. У него не получится меня поймать. Снова.

Развернувшись, я направляюсь к выходу на палубу. Но прямо перед раздвижными стеклянными дверями останавливаюсь и бросаю на него взгляд через плечо.

— Если бы ты мог оказаться сейчас где угодно, где бы ты был? — спрашиваю я.

Сам не знаю, зачем срываюсь на

Он лежит на кухонном полу, уставившись в потолок и заложив руки за голову.

— В спальне, — отвечает он. — Голым с тобой, между прохладных простыней.

У меня на секунду перехватывает дыхание.

Он косится на меня.

— Всю ночь.

Я сжимаю челюсти, глядя на него со злостью, в то время как всё мое гребаное тело изнывает по всему этому. Темная каюта. Огромная кровать. Никаких звуков, кроме нас двоих.

И именно поэтому он чертовски прав, когда произносит это вслух. Ему нечего терять, давая мне понять, чего он хочет от меня в своей постели.

— Но тебе ведь никто не нужен, — говорит он. — Верно?

Резко крутанувшись на каблуках, я несусь по палубе, скачу вниз по ступеням и вылетаю на причал.

Он проиграет эту войну. Он просто пытается сломать меня любыми доступными способами, но у него ничего не выйдет. Потому что он прав. Мне никто не нужен.

И я вовсе не пытаюсь строить из себя кого-то.

Я люблю людей — свою семью, друзей, — но всякое случается, и с этим приходится жить. Люди разочаровывают, предают и умирают. Если твое существование строится на потребности в чужой любви и утешении, грош тебе цена, разве нет?

Мой отец принимал отвратительные решения, лишь бы мама оставалась в живых, а она отдала ему полный контроль над своей жизнью. И их история не уникальна. Сколько людей на свете находятся всего в одном шаге от разбитого сердца, смерти близкого или предательства до полного самоуничтожения?

Единственное утешение во всем этом дерьме — даже если Каллум получит всё, о чем мечтает, меня у него не будет. Со временем он превратится в копию собственного отца, а я к тому моменту уже давным-давно сбегу из Саноа-Бэй.

Он женится и погрузится в бесконечный круговорот благотворительных ужинов, счетов за кредитки и фальшивых светских тусовок, которые можно хоть как-то вынести лишь благодаря смазливым мальчикам по вызову. Последним нужна только его наличка — точно так же, как его будущей жене и детям.

Горло сжимает спазм, глаза щиплет от подступивших слез, и я едва не падаю, успев в последний момент вцепиться в деревянную сваю причала, чтобы удержать равновесие.

Я сглатываю подступивший к самому горлу кашель, едва не задыхаясь.

— Какого черта? — вырывается у меня.

Его будущее проносится перед глазами четкой картиной, и я крепко зажмуриваюсь.Черт.

Да чтоб тебя. С какого перепугу меня вообще это волнует? Он получит по заслугам за всё.

Сорвавшись с места, я бегу к машине сестры, распахиваю дверцу и запрыгиваю внутрь. Стоит мне только опуститься на сиденье, как она включает заднюю передачу и на полной скорости вылетает со стоянки в сторону дома.

Я даже не смотрю на нее, до упора выкручивая ручку громкости на радио. К счастью, она умеет читать мое настроение без слов. Меня не покидает смутное подозрение, что сегодня она спровоцировала меня вовсе не ради мести Каллуму Эймсу. Она от природы не умеет держать зла. В конце концов, она выходит за школьную хулиганку, Христа ради.

К тому времени, как мы возвращаемся, пикап Мейкона уже на месте, а у бассейна мерцают огоньки кострищ.

«Бронко» Клэй припаркован прямо рядом с моей «Супрой».

— Черт, — бормочет Лив. — Я думала, она до поздна на работе.

Обойдя гараж со стороны бассейна, мы слышим крики еще до того, как успеваем кого-то разглядеть.

— И что нам нужно было делать?! — рявкает Мейкон.

Мы с Лив выходим из-за деревьев и видим Клэй и Крисджен — они стоят в бассейне по пояс в воде со стаканами маргариты в руках.

— Да что угодно! — фальшиво-соглашающим тоном щебечет Крисджен. — Только не думай, что мы будем сидеть сложа руки и кусать ногти в ожидании, пока вы соизволите вернуться целыми и невредимыми.

Клэй презрительно кривится, глядя на мою сестру.

— Арми сам раскололся, где вы и чем занимаетесь.

— Между прочим, это была не моя идея! — оправдывается Мейкон перед женой.

— Как и не самый разумный способ распорядиться остатками твоей удачи! — тут же парирует она.

Взлетев по ступенькам, она выпрыгивает из бассейна, и из-за угла дома показывается в черном цельном купальнике с тонкой шнуровкой зигзагом спереди — ровно настолько тугой, чтобы ее грудь окончательно не вывалилась наружу. Капли воды блестят на ее загорелой коже.

— Ох ты ж мать моя... — Мейкон с ног до головы огладывает ее взглядом, пока она проходит мимо. — Ты во что вообще вырядилась?

В свой костюм для мести, идиот.

Он делает движение, чтобы пойти за ней.

— Не трогай меня, — резко бросает она. — Я дуюсь.

Он бросает на меня свирепый взгляд и срывается следом за ней.

— Твою мать.

А вот и вторая часть плана мести.

Я кошусь на Айрона, просто чтобы убедиться, что он дома и в безопасности, но Лив подходит к краю бассейна, переключая мое внимание на себя.

— Иди сюда, — бросает она Клэй.

— Я еще не допила.

— По-моему, ты уже достаточно выпила.

— И тем не менее, — Клэй расплывается в пьяной улыбке, хлопая ресницами. — Закон нарушаю не я.

Она резко разворачивается, ставит стакан на бортик и подпрыгивает, срывая с головы резинку. Ее плавки едва прикрывают зад, и Лив хватается за сердце.

— Господи боже, — стонет она. — До чего же она горячая.

Мы смотрим, как наша сестра сигает прямо в одежде в воду.

Клэй крутится на месте.

— Я вообще-то злюсь, — предупреждает она, но в глазах пляшет дикий восторг.

Моя сестра хватает ее в охапку.

— А я тебя люблю.

Их руки обвивают друг друга, и лямки бикини начинают сползать.

Я делаю шаг назад и ворчу:

— Здесь вообще-то дети, Оливия.

— Эй, вали в дом, — бросает она, срывая с себя рубашку и целуя свою девчонку. — Заприте двери и опустите жалюзи.

Да господи боже.

Мы

Глава 24

Каллум

Я не могу поверить, что вчера ляпнул ему такое.

Дав ему понять, что я по-прежнему лучше лягу в постель с ним, чем с кем-либо еще, я наверняка знатно потешил его и без того раздутое до небес эго.

Он небось воображает, что я влюбился.

Хотя в тот момент мне казалось: «Какого черта я должен скрывать, что хочу его?» На самом деле мне безумно хочется, чтобы он знал: он здесь только потому, что так решил я. Точнее, я умираю от желания, чтобы до него это наконец дошло.

Зайдя в учительскую, я вижу его и мисс Оливер — они стоят лицом к лицу и о чем-то беседуют. Он с улыбкой смотрит на нее сверху вниз, а я сбавляю шаг, замечая, что она стоит от него буквально в шаге. Руки в карманах, он чуть наклоняет голову, говоря так тихо, что я не могу разобрать ни слова.

Я ведь уже говорил с ней об этом, разве нет? Я-то с учителями себя так не веду.

Даллас поворачивает голову, и, как только наши взгляды встречаются, в памяти всплывает его вчерашняя угроза. Готов поспорить, вчера кто-то его оттрахал или взял в рот. Этот ублюдок зря времени на флирт не теряет.

Я подхожу к шкафчику и вытаскиваю кофейную чашку. Да плевать мне. Скоро этому придет конец.

— Доброе утро, — произносит отец Макнелти, выливая остатки кофе в раковину. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Решил сменить обстановку, — объясняю я. — Как только доберусь до нормальной недвижимости, мне понадобится полноценный кабинет.

Я бросаю выразительный взгляд на Далласа — он как раз направляется к кофеварке, чтобы налить себе чашку. Судя по тому, как он буравит меня взглядом, он прекрасно понимает, о какой именно недвижимости речь.

— Никаких жалоб с моей стороны, — Макнелти ополаскивает чашку и ставит ее в раковину. — Всегда приятно видеть выпускника в родных стенах.

Он уходит; пара других учителей и сотрудников все еще крутится у стола и на диванах. Мисс Оливер куда-то исчезла.

Подойдя к Далласу со спины, я ставлю свою кружку на стойку прямо перед ним.

— Нальешь?

Я слышу, как он с раздражением выдыхает носом, едва не срываясь на рычание. Подняв кофейник, он наполняет мою чашку, а я снова тянусь мимо него, хватая два пакетика сливок и палочку-мешалку.

— Как думаешь, что ты найдешь в «Комнате Вулфа» в эти выходные? — спрашиваю я. Мы оба находимся на безопасном расстоянии от остальных работников школы.

Он поворачивается с чашкой в руке, глядя мне прямо в глаза.

— Девку, — бросает он.

Я смотрю на него, сдерживая улыбку — не потому, что мне весело, а потому, что, будь мы здесь одни, я бы уже швырнул его на пол. Кусок дерьма, ублюдок.

Поразительно, как легко я отчитывал Софию за то, что она позволила какому-то мерзавцу себя обмануть, и ни капли при этом не смутился. Похоже, у меня тоже слабость к ебаным мудакам.

Даллас же, напротив, кривит губы в усмешке и уходит на урок.

Быстрым движением доделав кофе, размешав сливки, я уверенным шагом направляюсь в министерские кабинеты.

Сегодня у меня есть дела поважнее, чем он. С этим я разберусь позже.

Зайдя в библиотеку, я застаю Винсента за изучением моих чертежей. Рядом крутится Джером.

Винсент поднимает голову.

— Что это? — спрашивает он меня.

Сделав глоток, я ставлю чашку на стол. Я сам скинул им смски, чтобы заглянули с утра.

— Наброски, — отвечаю я. — Размышляю над логистикой расширения кампуса.

Остановившись по левую руку от Винсента, я присоединяюсь к Джерому, разглядывая схемы, которые набросал накануне. Эта мысль не отпускала меня с тех пор, как на прошлой неделе я поговорил с Саванной Уинслоу.

Я начинаю перечислять детали обновленного «Мэримаунта».

— Реконструкция до восьми беговых дорожек, обновление полей и добавление площадок, модернизация актового зала для театральных постановок, два трехэтажных общежития и столовая...

Джером вскидывает голову, в упор глядя на меня, но я не останавливаюсь.

— И стадион со стационарными точками питания и туалетами.

— Твою мать, — бормочет Винсент.

Голос Джерома звучит сдавленно.

— Это влетит в копеечку...

— Пятьдесят миллионов, — отвечаю я.

Как минимум.

Многое можно выбить из корпораций, если заключить контракты на использование их технологий, учебных материалов, спортивного инвентаря, ну и добавить немного мелкой рекламы. Хотя я бы предпочел, чтобы матчи по американскому футболу, театральные премьеры и прочее спонсировали местные бизнесмены из Сент-Кармена — в обмен на наши баннеры.

Но... до этого еще далеко.

— Нам это вообще нужно? — спрашивает Джером.

Я не стану рассказывать им про Саванну — и про всех остальных детей в школе, которые сейчас ровно в том же возрасте, в каком была София, когда этот город выплюнул ее прочь. Обеспечить им штат взрослых профессионалов — учителей, тренеров, наставников, — которые будут защищать их и подавать правильный пример, — шаг в абсолютно верном направлении. Разумеется, это значит, что взрослых придется тщательно проверять и отбирать вручную, но от этого процесса я получу извращенное удовольствие. Я люблю демократию в теории, но только не тогда, когда речь заходит об этом городе.

— Подумайте сами, — говорю я им. — Сюда потянутся студенты со всего мира. А в будущем школа всегда сможет рассчитывать на выпускников-спонсоров.

Винсент кивает.

— Инвесторы.

— Будущее с бесконечными возможностями, — добавляю я.

Наша сеть ресурсов и связей вырастет раз в десять. Не останется никого влиятельнее нас.

И меня.

Конечно, это значит, что учиться здесь станут приезжие — из других городов, штатов и даже стран, а с ними прибудет целая буря новых проблем, чужих влияний и семейных драм, но я никогда и не ждал, что все пойдет гладко.

Они пялятся на чертежи — грубый эскиз дает лишь общее представление о том, как преобразится кампус после масштабной стройки, но земли у нас, к счастью, предостаточно. Если потребуется, всегда

— Нам придется увеличить парковку в два раза, — замечает Винсент.

Я улыбаюсь, засчитывая это за их согласие.

— А что делать с кладбищем? — Джером тыкает пальцем в участок земли у самой кромки леса. — Ты вообще представляешь, насколько это сложно?

Не то чтобы сложно. Просто долго. Все эти бюрократические проволочки с эксгумацией и переносом могил.

— Местные оскорбятся, если мы тронем семейные захоронения, — предупреждает Джером. — История...

— Что тут у нас?

Мы все поднимаем головы и видим входящего Майло. Он вышагивает с самоуверенным видом, черные волосы идеально уложены, воротник расстегнут, а от его одеколона в библиотеке нечем дышать.

Я плавным движением подбираю со стола судейский молоток. Когда-то мне нравился мужской парфюм.

— Каллум хочет сделать из «Мэримаунта» школу-пансион, — сообщает ему Винсент.

Я обхожу стол.

— Охренеть как круто, — глаза Майло округляются. — Только скажи, что учиться там будут исключительно девчонки.

Но прежде чем он успевает сообразить, что я делаю, я перехватываю его запястье, прижимаю руку к столу и с размаху опускаю молоток на его костяшки.

— А-а! — взвывает он.

В венах вспыхивает огонь, пальцы крепче сжимают рукоять; я замахиваюсь снова, с наслаждением слушая хрупкий хруст костей.

— Какого хера?! — верещит он.

Я отступаю назад, пока он со стоном оседает на стол.

— Держите его. — Я обхожу стол с другой стороны.

Винсент поднимается на ноги, а Джером смотрит на меня с оцепенением.

— Держите, — повторяю я жестче.

Не теряя ни секунды, они хватают его, пока я перебираюсь к противоположному краю. Я кивком приказываю Джерому зафиксировать вторую руку Майло.

Навалившись весом на спину друга, тот толкает его кулак вперед по столешнице.

— Ты что творишь? — рычит Майло, кривясь от боли так, что шрам на его лице идет складками.

— Ты прекрасно знаешь что.

Он умолкает, лихорадочно вглядываясь в мои глаза. До него доходит.

— Ты что, издеваешься? — вопит он. — Ты что, серьезно ее не трахаешь?!

Я сжимаю зубы так, что сводит челюсти, до побеления в пальцах вцепляясь в молоток.

— Какого черта?! — давит он из себя. — Твой отец предельно ясно дал понять, для чего она была нужна!

Грудь закипает от ярости, я отвожу руку назад и со всей дури опускаю молоток на его вторую кисть.

— А-а-а!

Его лицо искажается от боли, и я смотрю, как по столу расплывается первая капля крови.

Я снова бью его, не обращая внимания на полные шока взгляды остальных.

— Я годами мечтал это сделать, — бросаю я, — и жалею лишь о том, что не врезал тебе вовремя, еще до того, как ты посмел прикоснуться к ней.

Каждое движение дается ему с трудом, его тело бьет крупная дрожь, но он все равно пытается ужалить меня хриплыми, ядовитыми словами:

— Все прекрасно знают, с кем она кувыркалась в «Комнате Вулфа»! — цедит он сквозь зубы. — Она тебе не какая-то там целка!

Где-то в самом глубоком закутке моего желудка закипает чистая, слепая ярость, и сдержать ее больше невозможно. Замахнувшись, я со всего маху опускаю молоток ему на лицо — деревянная рукоять с треском ломается пополам.

Он судорожно всхлипывает и падает лицом на стол, скуля от боли. Из рассеченной скулы струится кровь. Я брезгливо швыряю на пол то, что осталось от судейского молотка.

— Единственная причина, почему я останавливаюсь, — чтобы ты мог самостоятельно уволочь свою задницу отсюда, — цежу я сквозь зубы. — Завтра в доме будут сменены замки. Проваливай.

Они отпускают его, и он, спотыкаясь, пятится назад, сгорбившись и прижимая сломанные руки к груди. Дверь распахивается сама собой — на пороге застывает миссис Кальдерон, которая, судя по всему, слышала каждое слово.

Он проскальзывает мимо нее, дверь закрывается, а я спокойно поправляю галстук и манжеты. Дыхание постепенно выравнивается, я поднимаю глаза.

Джером и Винсент стоят неподвижно, молча наблюдая за мной.

— Надеюсь, все всё поняли, — произношу я.

Они всё слышали и способны сделать правильные выводы. София дорога мне. Заставишь ее плакать — и я заставлю тебя истекать кровью.

Джером кивает.

— Да.

— Да, — вторит ему Винсент.

Отлично.Мы возвращаемся к чертежам, составляя список потенциальных спонсоров среди выпускников для предстоящей реконструкции.

** ** **

— Понятие морали в разных уголках мира отличается, — вещает Даллас перед своим классом. — В зависимости от устоявшихся общественных или культурных ожиданий в конкретном регионе, в конкретной общине и так далее.

Я задерживаюсь в коридоре, прислушиваясь. В свое время мне было настолько трудно поверить, что он вообще способен занимать эту должность, что в прошлом году, приехав домой на долгие выходные, я целый полдень простоял под дверью, подслушивая. Я проскользнул внутрь незаметно и держался в тени. Он, кажется, даже не знал, что я в городе.

— В одних местах принято делиться ресурсами. Помогать друг другу, — продолжает он, шагая по аудитории так, что его голос отражается от стен. — В других — ты зарабатываешь всё сам и держишь это при себе.

Впрочем, я здесь больше не просто бывший ученик «Мэримаунта». Я тот, кто спонсирует его ставку. И имею полное право наблюдать за ним в любое время, когда мне вздумается.

Сунув руки в карманы, я неторопливо вхожу в класс и вижу, как он поднимает голову. Не говоря ни слова, я направляюсь в самый хвост аудитории, где на подоконнике пристроилась София. Она улыбается мне, я в ответ подмигиваю ей.

Опершись спиной о деревянный стол, я смотрю на затылки всех сидящих, пока Даллас играет желваками.

— Какие моральные правила мы обычно соблюдаем? — громко спрашивает он.

— Не укради? — неуверенно выкрикивает кто-то с передней парты.

Другие тут же подхватывают:

— Не убий.

— Не опаздывай.

— Придерживай перед дамой дверь.

По классу прокатывается волна смешков.

— Не пользуйся людьми, — раздается еще один голос.

Даллас кивает, соглашаясь

Даллас обходит учительский стол спереди, демонстративно игнорируя мой взгляд.

— Кто-нибудь из вас хоть раз что-нибудь крал и выходил сухим из воды? — подначивает он.

По рядам пробегают переглядывания, школьники пытаются скрыть виноватые улыбки.

Когда желающих признаться в грехах не находится, Даллас первым поднимает руку.

Медленно, одна за другой, взмывают вверх детские руки — робкие подростки все же признают, что ангелами не назовешь никого из них.

— Стали бы мы воровать чаще, если бы знали, что за это ничего не будет? — продолжает допытываться Даллас. — И если бы правда не всплыла?

Я склоняю голову набок. К чему он клонит?

И на этот раз никто не спешит испытывать судьбу ответом.

— Ладно, — бросает он, — у кого из вас есть краш на того, с кем вы сейчас не встречаетесь?

— Вы не имеете права такое спрашивать! — возмущается девчонка по фамилии Мартинес.

Он лишь пожимает плечами, разворачиваясь и возвращаясь к доске.

— Я должен адаптировать материал под интересы аудитории. — Он делает жест в ее сторону. — Посмотри только, как ты вовлечена в процесс.

Класс хихикает.

— Ну же, — подбадривает он их. — У кого?

Атлас Уэйд медленно поднимает руку, за ним тянется парень по фамилии Паттон. Уитни, кажется?

В воздухе взмывают еще пара рук, и в этот момент наши взгляды с Далласом пересекаются — в его глазах пляшет открытое веселье. Он что, и меня ждет с поднятой рукой?

— А если бы объект вашей симпатии ответил взаимностью, но был занят? — продолжает он, меряя класс шагами. — Например, у его парня или девушки кто-то умер бы в семье, и добавлять лишний стресс было бы некрасиво. Стали бы вы уединяться с ними на пару минут в туалетной кабинке или в машине на парковке?

Подростки ерзают на стульях, бросая друг на друга вороватые взгляды — никому не хочется обнажать темную сторону собственной натуры. Хотя она есть у каждого из нас.

— Может быть, — отвечает за них Даллас, давая им возможность сохранить лицо. — А может, и нет. — Он снова встречается со мной взглядом, медленно двигаясь по проходу в мою сторону. — Иногда мы не знаем самих себя так хорошо, как нам кажется, пока не случается нечто такое, что заставляет взглянуть на собственное отражение совсем иначе.

Он что, намекает, будто мое поведение — всего лишь реакция на его поступки? Ему потребовалось время, чтобы до этого додуматься. Я бы не стал вводить комендантский час на такой долгий срок без веских оснований. Это ведь чертовски бьет по местному бизнесу и людям, которые здесь зарабатывают на жизнь. Он же, напротив, славится тем, что без колебаний выбрасывает людей из постели, как только они ему надоедают.

Мое дерьмовое поведение обусловлено обстоятельствами. Его — это просто черта характера.

— Итак, вы в сети, — вещает он классу. — Видите, что творится в мире, какие ужасные вещи совершают люди. Почему они это делают, если знают, что поступают неправильно?

— Из-за нищеты! — выкрикивает Мейсон Кенмонт.

Джинни пожала плечами.

— Из-за богатства?

— Две совершенно разные группы людей, — подмечает Даллас.

Прямо как он и я.

— Одни знают, что их могут поймать, — говорит Уитни. — Другие знают, что им ничего не будет, даже если попадутся.

— Прямо как Саноа-Бэй и Сент-Кармен, — вставляет София.

Я резко вскидываю голову, замечая, как она переводит взгляд с Далласа на меня.

— Разве нет? — спрашивает она.

Я молчу. Мне совсем не хочется слушать намеки на то, будто мы здесь сплошь исчадия ада, а все преступления в Саноа-Бэй совершаются исключительно от безысходности.

Но уж кому-кому, а ей ли не знать, так что я прикусываю язык.

— Верно, — кивает Даллас. — Мы тоже не ангелы, но когда это ради общего блага, наше поведение кажется нам праведным.

Он ухмыляется, и класс дружно хихикает.

— То есть вы делитесь ресурсами? — уточняет Мартинес.

Он отвечает:

— Наше богатство — это общинная собственность, да.

Богатство? В смысле, они там любовью и духовностью богаты? Поэзия — это точно не стиль Далласа.

— Для некоторых, — продолжает он громче, — добродетель — это роскошь, которую они не могут себе позволить. Но вы — можете. — Он обводит класс взглядом. — Вопрос в том, подчиняетесь ли вы добродетели просто потому, что от вас этого требуют... или вы выбрали бы ее, даже если бы никто не ждал от вас этого, и почему? — Он кивает Софии, и та соскакивает с подоконника, принимаясь раздавать пачки листов. — Есть ли исключения? Какие-то особые обстоятельства, которые все меняют?

Он выводит на экран перед белой доской тот самый вопрос, который только что задал.

Богатство...

— Никаких имен на листах, — монотонным голосом бросает он. — У вас остаток урока.

Общинная собственность...Шестеренки в моей голове начинают крутиться с бешенной скоростью.

— Анна-Кэтрин, — бросает он, и я замечаю, как моя сводная сестра снова одаривает меня улыбкой, прежде чем включить музыку.

Поднявшись с места, я выхожу из класса, на ходу сжимая в кармане ключи от машины.

Местные не обрадуются... — говорил Джером.

Общинная собственность.

Богатство.

История...— говорил Джером.

Кладбища — охраняемые земли. Законы запрещают нарушать покой могил, а перенос захоронения — это...

Я вылетаю из школы и бегом бросаюсь к машине.

Перенос старого кладбища — это просто гигантский пласт бюрократического ада, особенно если эти грёбаные могилы имеют историческую ценность.

Мимо проезжает патруль, а я уже жму на газ, через шесть минут влетая в Залив, поворачиваю у Мариетты и качусь вниз по грунтовке. Остановившись у единственного кладбища в округе, я выскакиваю наружу, пока утренний ветер треплет мои волосы.

Новые постройки бросаются в глаза моментально: я подхожу к массивному фамильному склепу Йегеров с тремя ступенями, ведущими к кованым двустворчатым дверям. Непогода уже

Сейчас там выбиты всего два имени.

АКСЕЛЬ ДЖОН ЙЕГЕР

ТРИСТА ЕВА ЙЕГЕР

Раньше его предков здесь не было. Я отлично помню их могилы, когда мы шатались здесь по ночам еще в старшей школе, разыскивая легендарные сокровища, которые, если верить слухам, были зарыты на погосте. Конечно, в реальные клады никто не верил, но я цеплялся за любую возможность случайно столкнуться с Далласом после того, как он порвал со мной.

Пробираясь сквозь бурьян и заросшую траву, я направляюсь в дальний угол, поближе к лесу, бдительно поглядывая под ноги — не дай бог змеи. Прохожу мимо старых надгробий: некоторые расколоты, некоторые повалены, другие наполовину ушли в землю и заросли дерном.

Читаю имена: ПЕРЕС, БАТИСТА, КАСТИЛЬО, ЛОПЕС...

Добравшись до самого края, натыкаюсь на небольшой букетик коротких лавандовых роз, лежащий прямо на лужайке. Свежие цветы, еще в каплях вчерашнего ночного дождя. Я снова перевожу взгляд на склеп, а затем на клочок земли без всякого надгробия — участок рядом с ним тоже пустует, никаких опознавательных знаков.

Вроде бы свежих раскопок не видно. Вполне возможно, что они эксгумировали их много лет назад, пока я был на учебе, земля улеглась, а трава снова выросла.

Но эти цветы...

Я снова смотрю на усыпальницу, чувствуя, как начинает учащенно биться сердце. Его родители все еще здесь, в земле.

А что тогда внутри склепа?

Окинув взглядом кладбище, я замечаю странную вещь: земля перед некоторыми могилами выглядит как-то иначе. На самых старых, между прочим.

Вместо того чтобы порости сплошным ковром сорняков, почва холмится аккуратными бугорками, а трава пробивается лишь островками.

Так выглядит земля на свежих могилах, хотя этим захоронениям уже сотни лет.

С чего бы им выглядеть...

Я поворачиваю голову к склепу, потом обратно к могилам. Опустив глаза на цветы, я расплываюсь в улыбке, до меня наконец доходит суть.

Закинув голову назад, я громко смеюсь.

— Ах ты ж сукин сын.

Глава 25

Даллас

К трем часам дня все студенты уже расходятся — за исключением пары особо упертых качков в тренажерке, которые готовятся к футбольному сезону. Машины разъезжаются со стоянки, и во внутреннем дворике начинает тянуть запахом раскаленного асфальта. Мне чудится даже привкус моря — или, может, это от меня самого так пахнет. Саноа-Бэй раскинулся прямо на побережье, в то время как Сент-Кармен расположился в паре миль вглубь суши.

Я захожу в кабинет мисс Оливер, чтобы убедиться, что она не забыла разослать детали завтрашней поездки, но в комнате темно. Сантьяго вытряхивает корзину для мусора в тележку и молча кивает мне.

Уже ушла?

Ладно, увидимся завтра. Честно говоря, тащиться в пещеры мне не хочется — снова. Какая-то нянька вывозила нас туда в детстве, пока Мейкон еще служил в морпехах.

Хотя отдохнуть от Каллума целые сутки — бесценно.

Я вздыхаю и бреду обратно в свой кабинет, отчетливо осознавая всю иронию ситуации. Я думаю о нем только для того, чтобы придумать, как заставить его думать обо мне.

Переступив порог, я застаю Анну-Кэтрин: она сидит на подоконнике и вертит в руках...

Я прищуриваюсь, не включая свет — она ведь обожает эти свечи. Девочка перекатывает в пальцах какое-то лезвие, осторожно касаясь кончиком второго пальца.

Неужели тот самый складной нож, что я ей подарил? Я уж и забыл про него.

Она, должно быть, чувствует мое присутствие, потому что тут же поднимает голову и оживляется.

Я подхожу к столу.

— Хочешь вернуть его? — спрашивает она.

Я выдвигаю ящик и достаю телефон с зарядки.

— А ты сама хочешь? — в свою очередь интересуюсь я.

Вид у нее такой зачарованный, да и, по правде говоря, я вовсе не против, чтобы у нее с собой было оружие. Ни капли.

Она тут же кивает.

— У Питера Пэна тоже был клинок.

Включая звук на телефоне, я смахиваю уведомления.

— Воры, шпионы, убийцы, ниндзя... — перечисляю я.

— Пираты, — добавляет она.

Студентам запрещено проносить в кампус любые опасные штуки, но перочинный нож — это инструмент. К тому же она не студентка.

Я понятия не имею, как часто у нее случаются эти «эпизоды» и что она может выкинуть с ножом, но отбирать его мне почему-то не хочется. Мир и так обошелся с ней слишком жестоко.

— Ты выглядишь даже счастливее обычного, — поддразниваю я ее.

— Ты видел сегодня утром Майло Прайса? — спрашивает она, разглядывая лезвие прямо перед лицом. — У него вроде руки были сломаны.

Майло Прайс? В шее мгновенно натягиваются жилы. Каллум затащил его сюда?

Но тут до меня доходит вторая часть ее слов. Руки сломаны?

— Он ведь бьет девчонок своими руками, да? — шепчет она.

Если бы в школе копалась полиция, я бы точно об этом знал, а значит, их не было.

— Мой брат такой крутой, — воркует она, с улыбкой утыкаясь взглядом в клинок.

Каллум отметелил его? Хм, похоже, яйца у него все-таки имеются. Хотя наживать себе врагов на два фронта — верх идиотизма.

Анна-Кэтрин со вздохом соскальзывает с подоконника.

— Он сказал, ты должен меня подвезти.

Она подхватывает рюкзак и бутылку с водой.

Я склоняю голову набок.

— Серьезно?

Хорошо хоть у ублюдка хватило ума не просить об этом лично меня.

Она хватает меня за руку и тянет за собой.

— Пойдем. — Я подбираю ключи от машины и сую телефон в карман. — Ураган на подходе, ты разве не слышал? Ему приспичило еще разок сгонять в лунку мяч погонять, а та барменша из Фокс-Хилл делает лучшие безалкогольные банана дайкири.

Я послушно иду следом, хотя в голове сплошные вопросы. Она же знает, что «Комната Вулфа» находится в загородном клубе Фокс-Хилл. Наверное, в ее сознании эти вещи как-то разделены. Или просто вылетели из головы.

Через пару минут мы уже катим по городку в сторону гольф-поля. Она высовывает голову

— Вчера с девчонками повеселилась? — спрашиваю я.

— Ага. — Она втягивает голову обратно. — Они такие смешные.

И славно. Не то чтобы я сильно переживал, когда вчера она отпросилась из дома, чтобы поездить по магазинам в поисках краски вместе с Лив, Клэй и Крисджен.

Правда, я опасался, что она будет чувствовать себя не в своей тарелке. Я ведь редко вижу ту женщину, которую она похоронила глубоко внутри себя, и сомневался, сможет ли она поддержать разговор.

— Хотелось бы, чтобы вы все жили здесь, — она снова откидывает голову на подголовник. — Чтобы мы все жили здесь.

— У тебя есть друзья в Сент-Кармене? — спрашиваю я. — Или они все разъехались по колледжам?

Ответ я знаю и без нее. Всех друзей, что у нее были, она лишилась. Очередной удар, в котором не было ее вины. Мне просто невыносимо думать, что у нее совсем никого не осталось.

Но она лишь улыбается своим мыслям.

— У меня есть ты, — заявляет она. — И Каллум.

Будто мы одна команда. Семья.

Что ж, в одном я ей уступлю. Когда дело касается ее, я теперь на его стороне — раз уж выяснилось, до чего он может довести тех, кто ближе всего к нему и кто смеет ее обижать. Сгораю от нетерпения посмотреть, что он сделает со своим папашей.

Я бросаю на нее быстрый взгляд: глаза открыты, она смотрит прямо на меня.

Я подруливаю к воротам загородного клуба.

— Чего?

— У тебя хорошая семья, — говорит она. — Жаль, что у нас с Каллумом не так.

— Вы есть друг у друга.

Она умолкает, темные пряди закрывают глаза.

— Не совсем. — Веки опускаются. — Он ведь совсем один.

Я отвожу взгляд, разглядывая безупречные зеленые лужайки за окном. Стал бы Каллум воевать с моей семьей, если бы я тогда не разбил ему сердце?

Мне ужасно хочется верить, что он остался бы таким же в любой реальности, но внутреннее чутье подсказывает: они со сводной сестрой заключили союз против всего мира и каждого, кто причинил им боль.

Виню ли я их?

Если Каллум подомнет под себя Залив, в Сент-Кармене его уже никто не остановит. Ни у кого не хватит ресурсов бросить ему вызов, а раз так — никто больше не посмеет к ней приблизиться. Это их общая страховка.

Впрочем, я не несу ответственности за его эмоциональную незрелость — точно так же, как и он за мою. Жизнь — это не всегда попытки кого-то переехать. Иногда единственная задача — выжить среди тех, кто пытается переехать тебя.

Хотя, положа руку на сердце, на его месте я сейчас занимался бы ровно тем же самым.

Анна-Кэтрин тыкает пальцем в экран телефона, переключая трек, и я дергаю ее за хвост.

— К радио не прикасаться.

Она смеется, а я паркую машину на стоянке.

Девочка указывает на вторую лунку ярдах в пятидесяти от нас.

— Вон он.

Я мог бы просто высадить ее, но мне нужно убедиться, что поблизости нет Майло. Или кого-то еще, способного растревожить ее старые раны.

Она выглядит собранной, ее опасливые глаза шарят по округе, но поле совершенно пусто. На улице около сорока градусов жары в тени.

Стоит нам подойти ближе, как она подбегает к Каллуму.

— Тут слишком жарко, — дразнит она его.

Лоб Каллума покрыт испариной, а кепка, надетая задом наперед, абсолютно не спасает от палящего солнца. Рядом стоят Винсент и Джером — все трое уже скинули рубашки. Его длинное, чертовски потрясающее тело загорело еще сильнее, чем вчера.

Он заключает ее в короткие объятия, но она тут же выкручивается.

— Ты потный, — кривится она.

— Хороший день выдался? — спрашивает он, даже не удостоив меня взглядом.

Она улыбается, плечи расслабляются. С этими тремя она чувствует себя в безопасности.

— Терез отвезет тебя кататься, — он кивает на девушку с тележкой пива, которая сидит под деревьями, закинув ноги на подножку. — Селеста хочет показать тебе, как делать твой любимый коктейль.

Она подпрыгивает от восторга.

— Можно я сама поведу? — кричит она, подбегая к Терез Бертран и напрочь забывая про мое существование.

Через секунду она уже гонит на пивной машинке, а я ослабляю галстук. Похоже, он попросил меня привезти ее вовсе не потому, что у них не было водителя, — просто ему нужно кое-что мне сказать.

— Спасибо, что привез ее, — бросает он.

— У меня особо не было выбора.

Он легонько подбивает мяч клюшкой.

— Ну, по крайней мере, теперь у тебя есть дешевая рабочая сила.

Я не стану напоминать, что помощницу у него не выпрашивал. Я только рад, что она при деле, и не хочу, чтобы она услышала что-то лишнее.

Установив мяч, он прицеливается.

— Вообще-то, мы хотели с тобой поговорить.

Я делаю шаг вперед, пока его приятели опустошают банки с пивом и зыркают на меня с ухмылками.

— Мы тут заменили сопровождающего для мисс Оливер на время поездки в пещеры Марианы, — сообщает Каллум. — Ты никуда не едешь.

Сдерживая ухмылку, я наблюдаю, как он совершает удар.

— Да без проблем, — громко бросаю я как раз в тот момент, когда он замахивается.

Мяч летит высоко, но недалеко, и крошечная белая точка исчезает в бурьяне.

— Хотя, пожалуй, загляну-ка я туда в субботу вечером на ужин, — дразню я его. — Мои выходные — это только мои выходные.

— Только не эти. — Он неторопливо возвращается ко мне. — Ты проведешь их в кутузке.

По рядам прокатывается смешок, и Уотсон занимает его место.

— Ты не замечал? — я понижаю голос. — Когда я выигрываю, мне не нужна толпа зрителей,

Каллум кривит губы в фальшивой улыбке, пытаясь скрыть, что в одиночку он мало на что способен.

Убрав клюшку в сумку, он подхватывает пиво и делает глоток. Я собираюсь уходить.

— Если вернешься домой в пятницу вечером, — бросает он мне в спину, — я отменю комендантский час.

Пятница. Завтра вечером.

Развернувшись на каблуках, я сую руки в карманы и жду продолжения.

— На одном условии, — говорит он.

— Я внимательно слушаю.

Он снова подходит ко мне, а дружки тут же берут меня в полукольцо.

— Вы играете с нашими девчонками, — заявляет он. — Приведи одну для меня.

Прошу прощения? Мой мозг лихорадочно переключается: с одной стороны, я отлично помню, на что он способен после истории с Лив, с другой — зная его отношение к сводной сестре, трудно поверить, что он говорит всерьез. На кой черт ему сдалась девчонка из Залива?

— Кто-нибудь, кто проявит ко мне терпение, — шепчет он.

И тут до меня доходит. Кто-то, кто понимает, что ему нужно делать вид, будто происходящее доставляет ему удовольствие.

— Та, с мощными бедрами. — Он смотрит на Уотсона. — Как ее звали?

— Диас, — вклинивается Джером, в упор глядя на меня.

Арасели? С какого перепугу она?

— И если вы оба успеете вернуться домой к сроку, — объявляет Каллум, — комендантский час будет снят.

Значит, ставки повышаются. Я устраиваю ему шоу, которое он так жаждет разыграть в «Комнате Вулфа», а он дает нам шанс.

Его голубые глаза задорно блещут.

— Если у тебя хватит духу привести ее...

— Она сама кого хочешь затащит, — отрезаю я.

Он понятия не имеет, что происходит, когда кто-то бросает вызов Арасели Диас.

Резко развернувшись, я беру курс на выход и всю дорогу домой расплываюсь в широкой улыбке.

Пока не вспоминаю, что завтра вечером она нужна ему. Ей-то он будет противен. Вряд ли это ей понравится.

Хотя... кто знает.

Она будет целовать его, и это станет репетицией того, что ждет его впереди. Даже нелюбимая жена будет обладать такой степенью близости с ним, какой никогда не добьется тот, кого он по-настоящему полюбит.

А Арасели с меня за это еще шкуру спустит. Деньгами тут не отделаешься, но я точно знаю: мне придется отдать ей что-то, с чем расставаться мне совсем не хочется. Она обожает выводить из себя меня и Айрона.

В прошлом пара из нас была так себе.

Зарулив в Мариетту, я проскальзываю через кухню и останавливаюсь у ее кабинета — здесь она заправляет всеми делами ресторана и еще дюжиной вещей, которые брат доверил только ей.

Я прислоняюсь плечом к косяку.

— Ты ведь знаешь, что я ради тебя на всё готов, да?

Она поднимает глаза и прожигает меня тяжелым взглядом.

Глава 26

Каллум

Арасели Диас занимает уникальное положение. Мало того, что она управляет «Мариеттой» — культовым для любого туриста на нашем побережье местечком с его знаменитыми лаймовыми пирожными и простыми дарами моря, которые вываливают прямо на застеленные газетами столы, — она еще и держит в руке всё расписание Мейкона Йегера, координирует общественную жизнь, знает всех в лицо, вовремя докладывает семье о любых проблемах в Заливе и держит руку на пульсе каждой горничной, повара, официанта и разнорабочего, что ежедневно тащится на заработки в Сент-Кармен. В каком-то смысле у нее под колпаком каждый дом в радиусе десяти миль. Хотите узнать, сколько карманных денег дают дочке Миллеров? Требуется выяснить, из-за чего вчера лаялись Стивенсоны? Арасели будет знать всё, а если нет — точно знает того, кто в курсе.

Когда в Заливе случается какая-нибудь херня, звонят именно ей. А она уже передает всё Крисджен или Мейкону.

К тому же она молода, красива и близка со всей этой семейкой. Она успела побывать в постели сначала у Айрона, а потом у Далласа еще до того, как я уехал в колледж, и я готов поставить голову на кон, что за прошедшие годы они не раз и не два снова падали в койку.

Взгляд Далласа встречается с моим — мы втроем сидим на заднем сиденье машины. Блики от уличных фонарей скользят по его лицу, пока мы катим вперед.

А ведь я мог бы на ней жениться. В конце концов, мне не нужна девица с деньгами, а она была бы круглой дурой, упусти она шанс обеспечить своим будущим детям куда более сытное детство, чем выпало ей самой.

Мне нужна лишь та, кто разделяет мои цели, но меня терзают смутные сомнения, что Арасели болеет за Залив так же сильно, как за власть и строительство чего-то грандиозного. А я могу дать ей это в десятикратном размере.

— Ты сама выбирала шмотки? — спрашиваю я ее.

Она сидит рядом с Далласом, закинув ногу на ногу. На ней черная школьная юбка в складку и мешковатая черная футболка вся в дырках. Высокие кожаные ботильоны на шпильках и с массивными пряжками эффектно блестят на фоне ее смуглой оливковой кожи.

Она не отвечает, но и взгляд не отводит. Ее глубокие карие глаза изучающе смотрят на меня с легкой издевкой. Я-то знаю, что она отлично говорит по-английски.

Этот прикид вообще ни разу не для «Комнаты Вулфа», но в этом-то вся и соль. Я уже скинул Далласу инструкции насчет перформанса. Надолго она в этих тряпках не задержится.

И я искренне рад, что она согласилась.

— Ты выглядишь потрясно, — говорю я, и это чистая правда. Кожа идеальна, макияж безупречен, длинные темные волосы рассыпаны по плечам. — Хотя бегать на таких каблуках тебе будет тяжеловато.

Я делаю глоток водки, пока она бросает взгляд на Далласа, выразительно говоря глазами что-то вроде: Если эта хрень пойдет по пизде, я тебя прикончу.

Я тихо усмехаюсь про себя. Ее взрывной характер — никакой не секрет. Она просто мужская версия его самого.

— Если хочешь, чтобы все поверили в этот цирк, — добавляю я, — тебе стоит смотреть на меня. А не на него.

Но она молча протягивает руку, пристроив на коленях

Мы с Далласом в сообщениях уже обговорили, что за это придется платить. Мелкая цена за то, с чем я намерен выйти из этой игры.

Я достаю телефон.

— Вряд ли тебе захочется таскаться там с сумочкой. — Открыв нужное приложение, я смотрю на нее. — Венмо?

Она бросает:

— 561-555-9736.

Я вбиваю ее номер, нахожу аккаунт и перевожу бабки. Прячу телефон в карман и допиваю выпивку как раз в тот момент, когда машина ныряет в низину перед самым въездом на территорию Фокс-Хилл.

— Руки прочь, — заявляет она нам обоим, но смотрит при этом на меня. — Если я захочу тебя коснуться, я сама дам знать.

Мы подруливаем к боковому входу в спорткомплекс, и я бросаю пустой стакан в подстаканник. — Главное, чтобы к другим не лезла.

Все должно выглядеть так, будто она пришла со мной. И ей придется раздеться.

Водитель вылезает из-за руля и обходит машину сзади, чтобы открыть дверь.

— И всё же, почему ты согласилась? — спрашиваю я.

На ее губах наконец появляется едва заметная усмешка.

— Держи врагов ближе.

Возможно. Байки про «Комнату Вулфа» ходят самые дикие, а посторонним туда вход заказан. Прекрасно понимаю, что устоять перед таким искушением просто невозможно.

Дверь распахивается, и я выбираюсь наружу.

Но перед тем как выйти, она бросает:

— Почему я?

Я на секунду замираю, глядя на нее, а потом коротко смеюсь.Скоро сама все поймет.

Я помогаю ей выбраться, Даллас следует за нами, и мы втроем протискиваемся через прихожую, сдавая на хранение телефоны, кошельки и ее чертов клатч.

Пропустив ее вперед, я оказываюсь в центре, и мы шаг за шагом погружаемся в темное, затянутое искусственным туманом помещение.

Уши ласкает тягучий, чувственный бит. Из клубов дыма то и дело выныривают парочки, косясь на девчонок у шестов. Миссис Оллхаус катается на «Сайбиане», развлекая толпу мужиков, которых упорно отказывается трахать. Эдвард Темпелхоф получает приватный танец на коленях, пока его жена с невозмутимым видом наблюдает со стороны.

Это место нравилось бы мне куда больше, если бы здесь было на что посмотреть. Например, на то, как наш новый тренер по футболу стоит на коленях перед кем-то в костюме.

Арасели неспешно осматривается: ее роскошные ноги уверенно шагают одна за другой, впитывая в себя атмосферу, музыку и весь этот сюрреалистичный пейзаж. Я смотрю на нее и по-прежнему ловлю себя на мысли, как забавно: я прекрасно осознаю, что передо мной чертовски красивая, здоровая, баба с подтянутым телом, но при этом не испытываю ни малейшего желания ее трогать.

Честно говоря, моя жизнь была бы только сложнее, если бы меня тянуло на женщин. Мне по крайней мере не придется всю жизнь страдать от того, что я упускаю выгодные сделки только потому, что постеснялся притащить жену в такой вот притон.

Мужчины вокруг оборачиваются, прослеживая взглядом линию ее ног; прикид уличной девчонки как нельзя лучше дополняет созданный ею образ. Широко распахнутые глаза, неуверенная походка — вылитая беспризорница, которую только что вытащили из какой-то сельской школы.

Навстречу нам выруливает Джером в безупречном черном костюме и черной рубашке. Его глаза устремлены на меня, но стоит ему поравняться с Арасели, как взгляд намертво прилипает к ней.

— Привет, — едва слышно выдыхает он.

Он тут же пристраивается рядом со мной, а в глазах читается целый рой вопросов.

Надеюсь, сраный Майло сегодня здесь не околачивается.

Распорядитель отдергивает для нас бархатную шторку, и я киваю Арасели.

— Прошу.

Она ныряет внутрь, я иду следом под трек The Weeknd — Lost in the Fire, заполняющий всю «Комнату Вулфа».

— Можно я с вами? — спрашивает Джером.

Но Даллас опережает меня:

— Нет.

Я с трудом давлю ухмылку.

Мы проходим к диванам; Даллас усаживается напротив, а занавес за нашими спинами начинает смыкаться. Перехватив взгляд Джерома, я выразительно кошусь на зеркала. Широко ухмыльнувшись, он испаряется.

То, что он здесь — просто прекрасно, и мне хочется, чтобы он видел все от начала до конца.

Взяв Арасели за руку, я веду ее к возвышению, которое я велел поставить вместо обычного столика.

— Давай сюда.

Она устраивается на круглом подиуме прямо в центре залы, аккурат напротив зеркала Гезелла.

— Видишь то, что нравится? — спрашиваю я.

Она обводит взглядом вешалку в углу и столик рядом с ней — там разложено целое сокровище: платья, юбки, мини-юбки и чертовски откровенное белье. Управляющие «Комнатой Вулфа» мастера исполнять любые, даже самые ебанутые прихоти.

Арасели кивает, опуская подбородок и исподлобья глядя на нас наивными глазами — вживается в роль, за которую ей только что заплатили.

— Можешь забрать всё, что захочешь, — громко, чтобы услышали те, кому положено, произношу я. — Но сначала примеришь это для нас.

Прикусив нижнюю губу, она снова смотрит на вешалку. Я сажусь справа от нее, и мы с Далласом вновь оказываемся лицом к лицу. Никакого галстука. Никакого жилета. Только хрустящая белая рубашка, расстегнутая на три пуговицы. Из ворота выглядывает ключица, обнажая треугольник кожи на груди, и до меня доносится его фирменный парфюм. Понятия не имею, как эта хрень называется, но от каждого вдоха мне почему-то чудится библиотека в Министерстве. Старая бумага, стакан бурбона со льдом, ваниль и легкий шлейф табачного дыма. Я никогда не спрошу его о названии, потому что в те моменты, когда я чувствую этот запах, мне хочется верить, что это просто он сам... и что он где-то рядом.

Он встает и подходит к Арасели, скользя пальцем по кружевному белью и выбирая для нее комплект.

Уведя ее обратно на подиум, он смотрит на нее снизу вверх.

— Ты в порядке? — шепчет он.

Ее взгляд устремляется в зеркало, и в выражении лица мелькает что-то похожее на азарт.

— Кажется, да, — шепчет она в ответ нам двоим.

Интересно, она догадывается, что за ней наблюдает Джером? Наверняка не только он. У отца есть люди, с которыми он регулярно на связи. Они быстренько доложат ему обо всем, что я здесь вытворяю.

Я наблюдаю, как Даллас заводит

Он подмигивает ей, а она в ответ быстренько показывает ему средний палец прямо перед носом. У меня дергается глаз, когда я смотрю на эту их непринужденную, искреннюю перепалку.

Ухмыльнувшись, он возвращается на диван. К моему удивлению, она сбрасывает рубашку, с головой погружаясь в предложенную роль.

Я тяжело выдыхаю, закинув руки на спинку дивана, и наблюдаю, как она позирует перед зеркалом. Ее грудь выглядит сочной и высокой, талия тонкая, плечи изящные — идеальная фигура «песочные часы». Перекинув волосы на один бок, она поворачивается к зеркалу вполоборота и через плечо проверяет, как сидят трусики под задранной юбкой.

Ее руки скользят по собственному телу — вверх по животу, оглаживают грудь и спускаются по внутренней стороне бедер. Мой взгляд невольно падает на Далласа. Я смотрю, как он смотрит на нее. Развалившись на диване с закинутой на спинку рукой, он провожает ее взглядом, задерживаясь на груди и чуть склонив голову. Его грудь мерно вздымается и опускается, а я опускаю глаза ниже, к его ширинке, мысленно рисуя себе, как она стоит перед ним на коленях. Сколько раз она уже делала ему минет?

Подошедший официант ставит на столик поднос со стаканами, откупоривает свежую бутылку водки, сует стакан Далласу, ставит один рядом со мной и оставляет третий для девушки.

Арасели берет в ладони грудь, наклонив голову перед зеркалом. Даллас делает глоток, издает одобрительный свист и переводит взгляд на меня.

— Ничего подобного у вас не сыщешь.

Я выпиваю, пряча усмешку.У вас тоже ничего подобного нет.Он мой, и сегодня ночью он это прекрасно усвоит.

Арасели подходит ко мне, я отставляю стакан, поднимаюсь с дивана и провожу руками по ее ногам.

— Нравится? — спрашиваю я, чувствуя за зеркалом чужие глаза. Может, там только Джером, но вряд ли. Многим же интересно, на что я способен в таких местах.

Я разворачиваю ее к себе спиной.

— Нагнись, — командую я. — Каково это?

Подавшись вперед, она выставляет задницу прямо мне в лицо — и на нее чертовски приятно смотреть. Я могу любоваться ею точно так же, как хорошей машиной, идеальным кроем костюма или полетом мяча на поле для гольфа. Вот только совать все эти вещи себе в рот я почему-то не планирую.

— Вполне нормально, — выдыхает она полушепотом. — Можно попробовать что-то другое?

Я киваю, наблюдая, как она копается на вешалке и вытаскивает оттуда белую прозрачную кроп-топ-сетку с длинными рукавами.

Даллас присоединяется к ней, подбирает черные гольфы и опускается перед ней на колени, пока она возвращается на подиум. Он помогает ей снять ботинки и натянуть носки, пока она натягивает сетчатую блузку.

И прежде чем он успевает подняться, она расстегивает юбку и роняет ее прямо перед ним. Он кривит губы в усмешке, разглаживая гольфы на ее бедрах. У меня внутри всё каменеет, превращаясь в кусок кирпича.

— Иди сюда, — бросаю я ей.

Игнорируя взгляд Далласа, я протягиваю руку, и она, вложив свою ладонь в мою, возвращается ко мне. Живот у нее золотистый и гладкий, пупок натянут, а сквозь марлевую ткань сетки отчетливо проступают очертания кожи. Твердые темные соски упираются в ткань, грудь видна как на ладони.

— В таком виде на улицу не выйти, — подмечаю я.

Она покачивается на носках.

— Буду носить это для тебя дома.

О, она хороша. Готов поставить бабки, что папашины дружки сейчас стоят за зеркалом и вовсю представляют, как эта сладкая сучка расхаживает по моему дому в таком виде, готовая по первому требованию отдаться не только мне, но и моему бате. Какая удача, мать ее.

Арасели продолжает примерять наряды, ведя себя так, будто она в примерочной какого-нибудь зала снимает контент для OnlyFans для несовершеннолетних извращенцев. На ней поочередно оказывается джинсовый комбинезон без рубашки, роскошный лавандовый комплект белья, который невероятно оттеняет ее кожу, и красные кружевные чулки — и больше ничего. Она усаживается на край подиума, широко расставив коленки и опираясь сзади на руки; я понятия не имею, сколько времени она так проводит, таращась в зеркало, но рад, что она никуда не спешит. Может, ей просто нравится быть в центре внимания. А может, она понимает, что на самом деле мы смотрим вовсе не на нее.

Пока она двигается, примеряет шмотки и устраивает первоклассное шоу для вуайеристов, я изредка бросаю на нее взгляды, но физически чувствую его глаза на себе — и у меня в голове не укладывается почему. Ему нравится трахать меня, но у меня нет того, что есть у нее. На нее банально приятнее пялиться.

Он просто хочет проверить мою реакцию на горячую девчонку.

Приблизившись ко мне, она наклоняется, заглядывает мне в глаза и принимается дергать за галстук.

— Ослабишь поводок? — шепчет она.

Я сглатываю, наблюдая, как она срывает с меня галстук и стягивает пиджак. Расстегивая пуговицы на рубашке, она облизывает пухлые губы, а я боюсь издать хоть звук, хотя все тело натянуто как струна. Я прекрасно понимаю, что нам придется что-то изобразить, но...

Но как только в ее руках оказывается моя рубашка, она взбирается ко мне на колени и усаживается верхом. Накинув ее на себя, она застегивает пуговицы и завязывает на шее мой галстук, отчего кровь мгновенно приливает к паху, стоит мне только взглянуть на воротник, обхвативший ее тонкую шею.

Помогая ей поправить галстук, я наматываю его на пальцы, сжимаю в кулак и притягиваю ее голову к своей. С усилием сгибая пальцы, я тереблю ткань снова и снова, почти заставляя себя поверить, что передо мной кто-то другой. От рубашки разит моим парфюмом, ее собственный запах сменяется с цветочного на мускусный, и я закрываю глаза в тот самый момент, когда она утыкается носом мне в шею. Со стороны это выглядит так, будто мы чем-то заняты, но на деле — ничего. По крайней мере, пока.

— Иди ко мне, — приказывает Даллас.

Я поднимаю глаза. Она бросает на него взгляд через плечо, и я теряюсь

Тем не менее она встает, пересекает подиум и подходит к нему; он разворачивает ее и усаживает к себе на колени. Она падает на него, а он обвивает руками ее талию — мою рубашку — и зарывается лицом ей в шею.

Но в ту же секунду его глаза закрываются, а грудь наполняется глубоким, долгим вдохом.

Сжав ее за шею, он сминает в кулаке воротник моей рубашки, прижимая ее к себе с пугающей силой. Стоит ли у него под ней?

Снова открыв глаза, он проводит носом по воротнику, вцепившись в висящий на ее шее галстук. Его губы скользят по ее коже, но взгляд упорно прикован к моей груди. Она запрокидывает голову назад, но глаза открыты. Понять, нравится ли ей это, невозможно, но она покорно подыгрывает.

— Положи на нее обе руки, — говорю я ему.

Его брови недоуменно взлетают вверх, пока до него не доходит смысл моих слов. Да, я хочу его, и да, мы будем падать в койку снова и снова, но нельзя забывать простую истину: для него я никогда не стану всем на свете.

Я хочу посмотреть, каков он с ней.

Даллас смотрит на нее, она поворачивает голову, встречаясь с ним взглядом. Она кивает, и он просовывает руки под расстегнутую рубашку, обхватывая ее грудь. Я смотрю, как его пальцы сжимают и массируют ее, пока он снова утыкается носом в ее воротник.

Они смотрятся неплохо. Его друзья наверняка сочли бы их горячей парочкой.

— Вы же выросли вместе, да? — спрашиваю я. Арасели поднимает на меня глаза.

— Ага.

— Какое твое любимое воспоминание о нем из детства?

Даллас замирает, а она переводит взгляд с него на меня.

Помолчав немного, она произносит:

— Иногда во время штормов он куда-то пропадал. — В горле у нее перекатывается ком. — Я была единственной, кто всегда знал, где он, но никому не говорила.

Наши взгляды с ним сцепляются намертво.

— Он был на пляже, — рассказывает она. — Под дождем. Совсем один.

Я с трудом могу вообразить Даллас где-либо еще, кроме как в компании человека, которого можно оттрахать, или бокала с выпивкой.

Но тот образ, что она рисует — из тех времен, до гибели его родителей и до того, как жизнь побила его самого, — мне почему-то нравится. Жаль, что у меня нет таких воспоминаний о нем.

— Засунь ей пальцы в трусики, — бросаю я.

Между бровей Далласа залегает складка, а ее грудь начинает вздыматься быстрее от частых вдохов. Или, может, это его дыхание заставляет ее тело двигаться?

— Лучше покажи, на что способен ты сам, — вместо этого отзывается он.

Я перевожу взгляд, едва не косясь на зеркало, но вовремя себя обрываю. Он берет меня на слабо перед людьми, которые тоже жаждут увидеть, чего я стою.

— Идет, — ухмыляюсь я. — Время для Логова.

Посмотрим, захочет ли он поиграть после этого.

** ** **

— Снимайте всё, что сверху, — командует Симона Лири.

Я протягиваю ей свою куртку; Даллас тоже избавляется от рубашки и пиджака. Дверь в Логово прячется в самом дальнем конце «Комнаты Вулфа», и стоит нам перешагнуть порог, как черно-фиолетовая гамма сменяется на глубокий синий и угольно-черный. Потолки здесь ниже, помещение меньше, а людей — в разгар лета! — набилось столько, что разворачивающееся зрелище просто не передать словами.

Впрочем, нам хватит. Нам всего лишь нужно убить время.

Симона вручает нам золотые маски, а из гримерной возвращается Арасели в сопровождении костюмерши — ее зад прикрыт черным кожаным бельем.

Но мой взгляд цепляется за замок. Кожа прикрывает ровно столько же, сколько обычные плавки бикини, но выше по центру вырезано сердечко — слишком высоко для проникновения. Неужели это чтобы ходить в туалет?

Я медленно протягиваю руку, и она позволяет мне коснуться ее талии, обведя большим пальцем линию бедер. В кожу впаян массивный металлический ремень, а замок надежно защелкнут прямо под пупком, удерживая белье намертво.

Поясок верности. На самом деле — отличный ход. Невозможность добраться до нее лишь сильнее разожжет в них азарт, а мне не придется ломать голову над тем, как избежать секса с ней.

Ее грудь обнажена, волосы падают на глаза занавесом, а губы подведены красной помадой в форме сердечка — вылитая Червонная Королева.

Рот ей тоже следовало запереть. Мужики все еще могут воспользоваться им.

Мы проходим через арку, ведущую вглубь Логова.

— Здесь же «нет» означает «нет», верно? — шепчет она.

— Nunca te diré que no1, — отзывается кто-то проходящий мимо.

Я поднимаю глаза и вижу, как Джером, проходя мимо, в упор смотря на нее. И с каких это пор он знает испанский?

— Что он сказал? — интересуется Даллас.

— Ничего.

Но я успеваю заметить хищный блеск в ее глазах, прежде чем она стягивает маску ниже.

Мы шагаем в самую гущу оргии: вокруг вовсю пируют несколько пар и целые группы, пока мы с Далласом тоже натягиваем маски.

В отличие от «Комнаты Вулфа», сюда приходят не за прелюдией. Никакого бурного распития коктейлей — стаканы все равно сметут к чертям. Никаких танцев. Никаких словесных реверансов и долгого разогрева.

Никаких камер. Никаких телефонов. Никаких гребаных компьютеров.

И помни: человек за маской может оказаться вовсе не таким уж незнакомцем, как тебе кажется.

Мы минуем угловой душ, с трех сторон огороженный черной плиткой и матовым стеклом — две девицы самозабвенно трутся друг о друга у стены, утопив языки в чужих ртах.

Вокруг широкой кровати толпится компания из трех мужчин: один как раз натягивает презерватив, готовый сменить товарища в жаждущих объятиях молодой женщины. Через секунду он уже переворачивает ее на живот, с размаху входя в нее, пока остальные дрочат рядом, дожидаясь своей очереди.

Воздух густой от искусственного тумана, добавляющего происходящему ореол секретности, и я помимо воли озираюсь по сторонам, гадая, на какой из этих кроватей или ворохов подушек мой собственный отец тискал Софию.

— Сюда летают частными рейсами? — шепчет Даллас.

Я, мотнув головой, сглатываю слюну.

— Только свои. Местные, родственники или деловые партнеры.

Здесь нет никого, кто не был бы так или иначе завязан на Сент-Кармен.

Мы бродим по залу, рука Арасели лежит в моей, пока мы наблюдаем за парочкой, жахающейся раком прямо в наполненной доверху купели, и молодой девицей на диване, которая принимает сразу трех мужиков.

— Господи Иисусе, — вырывается у Далласа рядом со мной.

Женщину я узнаю по безупречному педикюру — Диана Сетлер. У нее всегда белые ногти. Все трое мужчин — один снизу, второй сзади, третий во рту — как на подбор похожи друг на друга, разница лишь в возрасте.

Я наклоняюсь к самому уху Далласа.

— Ее муж, шурин и свекор.

Он резко поворачивается ко мне, и наши глаза встречаются сквозь прорези масок. Людям нужен вовсе не секс. Им нужна абсолютная власть без каких-либо последствий. Вот для чего существует это место. Поить друг друга властью на глазах у тех, кто тебя любит, ровно до тех пор, пока трахать чужую жену на глазах у собственной благоверной не перестанет штырить. А потом они переходят к настоящим извращениям.

Мы проходим мимо женщины, которая усердно скачет на чьем-то лице, и группы замаскированных девиц, ласкающих губами и языками парня, привязанного к кровати так туго, что он не может пошевелить ни руками, ни ногами.

Завернув за угол, мы упираемся в coup de grâce2. Справа в полумраке притаились диваны и кресла, открывающие идеальный вид на стену слева. Из трех отверстий в стене торчат женские тела — лежа на спине, с разведенными и зафиксированными бедрами, они ждут, пока бархатные занавески скрывают их лица по другую сторону стены. Двое лежат с разинутыми, готовыми к приему семени кисками, пока третью вовсю жарит мистер Кенмонт. Штаны спущены до щиколоток, он вцепляется в бедра незнакомки, вбиваясь в нее снова и снова. Ее стоны глухим эхом доносятся из-за стены.

— Ходила байка, — говорю я Арасели и Далласу, — когда я заканчивал выпускной год.

Я смотрю на всех этих женщин, готовых к использованию, и желудок снова скручивает тугим узлом. Он бы не привел сюда Софию. Ему бы хотелось, чтобы его дружки знали, кого именно они имеют. Ему бы доставляло удовольствие наблюдать за ней в их окружении.

— Какая-то девчонка взбесилась, — продолжаю я. — То ли на предков, то ли вообще на весь белый свет. Говорят, она пробралась в Логово. И заняла место.

— Где именно? — спрашивает Даллас.

Я слегка киваю на стену.

Официально девицам вход сюда заказан. Но надо быть полными идиотами, чтобы думать, будто мы все не знали об этом месте.

— Из мести, — бросаю я.

Она подставила себя здесь ради мести собственному отцу. Разве не справедливо узнать, во сколько ему обошлись его извращения?

— Мужики-то знали?

Голос Далласа звучит глухо, и не мудрено. Здесь вполне могли оказаться его ученики. А если еще нет — обязательно окажутся в будущем.

— Ты издеваешься? — ухмыляюсь я. — Как по-твоему, о чем думает каждый из них, когда трахает этих девок?

Он вновь смотрит на Кенмонта, который с утробным рычанием потный до мяса продолжает свои толчки.

Если эта история правдива, желаемого эффекта она не добилась. Она лишь еще сильнее возбудила некоторых из этих ублюдков.

— Поразительно, на что способны люди, когда знают, что им ничего за это не будет, — тихо произношу я. — Но когда у них есть алиби? «Ой, я не знал». «Как я мог догадаться?»

Это же заводит их еще сильнее — сама мысль об этом.

Даллас поворачивается ко мне.

— Пошли отсюда.

С чего вдруг? С каких пор я должен верить, будто он никогда не спал с замужними женщинами? За ним не подглядывали? У него не было тройничка? Или вообще четырех? Он никогда не желал того, кого не должен был хотеть? Сердце Далласа Йегера никогда не мешает ему брать свое. Ему самое место здесь. Он обожает подавлять других, особенно в психологическом плане.

Может, в нем просыпается совесть от мысли, что кто-то из его студентов вполне может заглянуть сюда в любой момент, но неужели его это правда волнует? Или он просто боится вылететь с работы?

— Тебе необязательно во всем этом участвовать, — шепчет он мне. — Пойдем.

Я сдвигаю брови: в его голосе чудится почти умоляющая нотка. Что за игры он затеял? Должно быть, уже за полночь. Неужели он испугался, что теперь не сможет спокойно довезти Арасели до дома?

Так или иначе, уходить еще рано.

— Давай закончим начатое, — я возвращаюсь в центр зала. — Не думаю, что это мой последний визит сюда.

— Я не хочу, чтобы ты здесь оставался, — цедит он сквозь зубы. — Ты выше этого места.

Ты не такой, как они, — имеет он в виду. Ты не такой жестокий и беспощадный.

Он никогда меня не знал.

Хотя к концу сегодняшней ночи узнает.

Увлекая Арасели за собой вниз по трем ступенькам в углубление этого огромного зала, я разворачиваю ее и толкаю на ворох подушек.

Она приземляется на задницу, опираясь сзади руками и задирая голову на нас; рот приоткрыт, грудь тяжело вздымается и опадает.

— Прямо как миссис Колдуэлл, — бросаю я Далласу, косясь на него. — Ты же помнишь.

Я прекрасно осведомлен о его ролевых играх в особняке. Уж кто-кто, а он умеет устраивать шоу.

Рядом журчит бетонный фонтан, а вся зона вокруг завалена большими роскошными подушками. По другую сторону фонтана две женщины исступленно ласкают чей-то член, и стоны хозяина заглушают их собственные.

Мы с Далласом приближаемся к Арасели, и она заводит руки за спину, принимая оборонительную стойку.

— Только поцелуи и прикосновения, — едва шевеля губами, бормочет она.

Пристроившись за ее спиной, я смотрю, как Даллас опускается на колени между ее ног — оба мы

Плавный ритм музыки отлично сочетается со всем остальным трахом вокруг, а легкая дымка тумана словно стирает грань с реальностью, превращая происходящее в сон или фантазию. Но так или иначе, эта атмосфера наверняка помогает местным отгородиться от реальной жизни, стоит им только переступить порог Логова. Даллас нависает над нами обоими, волосы Арасели падают мне на грудь, и на секунду я позволяю себе пожелать оказаться на ее месте.

— Поцелуй ее, — говорю я ему.

Наклонившись, он касается ее носа своим, но...

Он не касается ее губ. Вместо этого он убирает мою руку с ее живота и направляет нас обоих к ее бедрам. Его пальцы скользят сквозь прорезь сердечка на ее поясе верности, проникая внутрь и помогая моим пальцам совершать круговые движения, чтобы раскрыть ее и добраться до клитора. Тело Арасели тут же обмякает, прижимаясь ко мне, и с ее губ срывается тихий, прерывистый выдох.

Я чувствую ее влагу на подушечках своих пальцев. Касаюсь мягкой кожи бутона. Нащупываю внутри тот самый узелок, заставляющий ее вздрагивать при каждом покачивании.

Но все мое внимание приковано к длинным пальцам Далласа поверх моих и его темно-зеленым глазам, что смотрят на меня поверх ее макушки. Он направляет мою руку, заставляя ее мастурбировать, а она поворачивается ко мне и касается губами уголка моей маски. Сдернув ее с головы, я беру ее лицо в ладони и целую — ее мягкие губы двигаются на моих с удивительным искусством. Я втягиваю ее язык в рот, на секунду представляя, будто целую его самого, пусть она и куда меньше ростом. Но задействовать рот и впрямь приятно. Закрыть глаза и притвориться.

Даллас наклоняется ближе и шепчет ей на ухо:

— Тебе идет женщина.

Он издевается? Или тычет меня носом в то, что до конца жизни мне придется изображать вот это вот всё?

Как же я ненавижу себя за то, что когда-то вообще допускал мысль подпустить кого-то к нам в постель, если бы это помогло его удержать.

Прижавшись виском к голове Арасели, он касается своим лбом моего.

— Каллум, — едва слышно произносит он.

Его грудная клетка вздымается так тяжело, что мне почти начинает казаться, будто он видит здесь только меня.

— Достань член, — говорит он.

Он принимается расстегивать собственный ремень, и мое сердце начинает колотиться в бешеном ритме, вторя его движениям. Просунув руку между телом Арасели и моим, я позволяю ей снова приподняться на руках, пока сам расстегиваю ширинку и сдергиваю штаны ровно настолько, чтобы освободить себя.

Глядя на меня сверху вниз, он начинает поглаживать себя, и жар между нами становится таким сильным, будто ее здесь вообще нет. Я протягиваю руку, зачерпывая смазку, продолжаю дрочить и одновременно утыкаюсь носом в ее мягкие волосы, не отводя глаз от него. От того, как напряжена каждая мышца на его груди. От того, как бугрятся вены на его руке при каждом движении. От того, как набухает его член, а на головке выступает капля смазки.

— Я хочу тебя, — шепчу я ей на ухо.

Его грудь западает.

— Я так сильно тебя хочу, — добавляет он.

Арасели елозит между нами, переводя взгляд то на меня, то на него. Но мы смотрим только друг на друга.

Приподнявшись, она дает мне возможность выбраться из-за ее спины.

— Встаньте надо мной на колени, — командует она. — Кончите на меня.

Твою мать. Я перебираюсь к ее левому бедру, Даллас — к правому, и тут же рядом материализуется официант с маленьким подносом масел и лубрикантов. Я хватаю лубрикант, Даллас делает то же самое; мы быстро выдавливаем порцию в ладони и продолжаем дрочить, пока Арасели откидывается назад на локти.

Краем глаза я замечаю несколько силуэтов, кружащих вокруг нашей сцены, но опускаю взгляд на его член. Мне нужно делать вид, будто я смотрю на нее, но черт возьми, мне необходимо видеть его. Его смазанная рука скользит по головке, пресс натянут как струна, движения медленные и глубокие. Сами того не замечая, мы входим в единый ритм, двигаясь в такт. Наши бедра начинают покачиваться, а Арасели стонет.

— Черт, вы двое... — выдыхает она, пропуская руку между бедер и массируя набухший клитор.

В поле зрения появляется четвертая рука, занимая место Далласа между ее ног, и я кошусь в сторону — это Джером. Даллас бросает на него свирепый взгляд, но Арасели не сопротивляется, лишь тупо смотрит, как тот расстегивает штаны, выдавливает порцию геля и присоединяется к процессу. Мы втроем херачим в едином порыве, никто никого не касается, мастурбируя на девчонку в поясе верности, которую никто из нас не может выебать.

Рот Арасели приоткрывается; она падает плашмя на спину, задирая голову на троих мужиков, готовых излиться на нее с минуты на минуту.

Джером кончает первым, придвигаясь ближе и заливая ее живот. Даллас бросает на меня ухмылку, не отрывая от меня глаз, наплевав на то, кто еще видит, как он кончает для меня. Я задерживаю дыхание, наблюдая за его оргазмом — черт возьми, нет ничего горячее в этом мире, чем знать: всё это предназначается исключительно мне.

Каждое его движение в сексе совершенно. Он тяжело дышит, замедляя темп, пока волны оргазма все еще накатывают на него, и тут я вижу его семя на ее груди — и это становится последней каплей. Зажмурившись, я глухо стону, изливаясь на нее. Прямо поверх его спермы, и сквозь туман в ушах до меня доносится крик Арасели — мы кончаем одновременно. Меня бьет крупная дрожь, я продолжаю совершать судорожные движения, в бедрах разливается пожар, и каждая мышца в теле горит огнем.

Когда я открываю глаза, наши взгляды с Далласом вновь пересекаются, и изломанные складки между его бровей делают его совсем другим. Уязвимым.

Между нами что-то проносится, и в эту самую секунду — прямо сейчас — кажется, будто он целует меня. Хотя мы даже не касаемся друг друга.

— Даллас, — выдыхает Арасели, разрушая наваждение. — Это был

Ему требуется пара секунд, чтобы врубиться в ее подначку, но он бросает на нее тяжелый взгляд.

— Спасибо, — цедит он.

Джером смеется, пока мы берем предложенные горячие полотенца, чтобы привести себя в порядок, а подоспевший сотрудник с большой тряпкой принимается вытирать тело Арасели.

— Было неплохо, — бросает Джером, наклоняясь и сжимая ее бедро поверх пояса верности. — Может, как-нибудь поймаю тебя без этой штуки.

— Я бы на твоем месте не рассчитывала, — отбивает она.

Его это только забавляет. Поднявшись, он застегивает ширинку, кивает мне на прощание и исчезает в темноте.

— Спасибо за помощь, — говорю я Арасели.

— Ты отлично за нее заплатил.

А теперь эта ночь наконец может закончиться. Сердце колотится где-то в горле, но когда мы покидаем Логово и забираем свои вещи, я не колеблюсь ни секунды. Потому что знаю: если я не перережу ему горло сегодня, он не изменится никогда.

Ни за что. Я всегда буду ему уступать. Хочу ли я оттрахать его сегодня? О да, черт возьми. Хочу забрать его к себе, и, кажется, он не против, но утро принесет все то же дерьмо, так что это необходимо. Не только ради меня — ради Софии. Нам нужно обеспечить свое будущее, и хватит уже валять дурака.

Возвращаясь через «Комнату Вулфа» к выходу, мы забираем телефоны, кошельки и ее сумочку.

— Время уже после комендантского часа, — объявляет Даллас, покосившись на меня. — Неужели тебе и правда охота гоняться за мной?

— Нет. — Я улыбаюсь, сунув телефон в карман. — Впрочем, твоя семейка наверняка уже почти закончила перевозить свою контрабандную выпивку.

Я убираю кошелек во внутренний карман, чувствуя, как они оба умолкают, уставившись на меня.

Глубоко вздохнув, я сглатываю ком в горле и обращаюсь к ним обоим:

— Мы пустили слух, будто полиция будет занята заколачиванием пляжных домиков на Сент-Анник. Нам нужно было выманить Йегеров из Залива на эту ночь.

В глазах Далласа мелькает замешательство, но до Арасели доходит почти мгновенно. Я вполне мог соврать о местонахождении полиции, чтобы подловить их на нарушении комендантского часа, но на кой черт мне понадобилось убирать правящую семейку из Саноа-Бэй?

Лицо Далласа искажает вспышка гнева, он делает шаг, собираясь наброситься на меня, но в следующий момент срывается с места и бежит. Арасели бросается за ним, и оба они взлетают по ступенькам, вылетая из «Комнаты Вулфа» прямо в ночную темноту.

Спустя мгновение, пока я поднимаюсь по лестнице, до меня доносятся крики и визг шин срывающейся с парковки машины.

В темноте стоит Барнс, разводя руки в стороны — моей машины и след простыл.

Я уже собираюсь велеть ему вызвать другую тачку, но из «Комнаты Вулфа» за моей спиной появляется Джером.

— Дай ключи, — бросаю я ему.

Не задавая лишних вопросов, он протягивает мне брелок, и мы втроем забираемся в его тачку. По дороге в Залив грудь наполняет странное тепло. Так бывает, когда адреналин зашкаливает и ты почти способен радоваться: пусть происходит полная жопа, дороги назад уже нет. На этот раз черта проведена окончательно, и в этом есть свое извращенное очарование, когда ты по горло сыт несчастьем. Жаждешь чего угодно, лишь бы сломать привычный уклад.

В конце концов, я просто устал быть несчастным из-за чужих поступков. На сей раз мне хочется страдать из-за собственных ошибок.

Шины шлепают по грязи, дождь заливает лобовое стекло, но стоит нам въехать в Залив, миновать темный дом Йегеров и приблизиться к кладбищу, как сквозь пелену проступают мигалки полицейских машин.

Фигура в черном отталкивает двоих копов и несется к большому склепу, у которого припаркован маленький экскаватор. Кажется, тяжелой двери на входе больше нет.

Джером бросает на меня вопросительный взгляд, но я ничего не объясняю.

Мы выходим из машины, дождь заливает мне волосы и течет по лицу, пока я прохожу мимо полисменов, Арасели и горстки местных жителей из Залива, прибежавших на шум. Грейди сбивает Далласа с ног, останавливая его на полуслове.

Впрочем, дальше ему и не нужно. Отсюда прекрасно видно внутренности опустевшего склепа.

Даллас опускается на колени перед ступенями, разинув рот — судя по всему, в его голове наконец складывается пазл, как можно было оказаться настолько тупым. Пока он кувыркался в Логове, а его семейка перетаскивала свой контрабандный груз на склад Трейса, за их спинами произошло кое-что посерьезнее.

Он мотает головой.

— Нет...

Остановившись рядом с ним, я позволяю дождю остудить тело — моя рубашка уже насквозь промокла и прилипла к груди.

— Это называется правом принудительного отчуждения. Деньги — это власть. Как только твои люди пронюхают, что за душой у вас больше ни гроша, они отправятся искать лучшей доли в другие места, а без всякого экономического роста правительство продаст мне вашу землю вне зависимости от вашего согласия. Потому что я буду платить больше налогов, подниму туризм и создам новые рабочие места. — Я запрокидываю голову, подставляя лицо дождю. — Впрочем, заплатят вам по вполне рыночной цене.

Вскочив на ноги с дикой скоростью, он замахивается на меня. Я пригибаюсь, подсекаю его ногу и швыряю лицом в грязь. Грейди тут же наваливается сверху, фиксируя его, а я опускаюсь на корточки, заглядывая прямо в эти безумные глаза.

— Твой дом — всё, пошло прахом, — говорю я. — «Мариетта» — туда же. Бар, мотель, школа, дома, люди...

Я сжимаю зубы. Всё, мать твою, катится к чертям.

Хотел ли я этого? Ни капли. Я никогда не ненавидел Залив и не стремился им владеть, но если этого не сделаю я, его приберет к рукам мой папаша. Я ведь мог помочь им отстоять свою землю, но... к черту Далласа. К черту их всех. Я стану неприкасаемым, и это как раз то, чего я жажду больше всего на свете.

Я беру его за горло, большим пальцем поглаживая резкую линию челюсти.

— Она не твоя! — рычит он.

Я лишь пожал плечами.

— Можно подумать, наши предки не лежат в этих могилах. — Я оглядываюсь по сторонам. — В любом случае, на судебные разбирательства уйдут годы.

Кладбище находится на общественной земле, разрешения на строительство склепа у них не было, да и многое из найденного вполне может представлять историческую ценность. Всё это требует экспертизы. Я даже могу притянуть их к ответу по поводу уже проданных артефактов, если подкуплю кого надо, чтобы расколоть на деталях. Вдруг эти находки прольют свет на историю самого Сент-Кармена? Совокупность этих фактов плюс кругленькая сумма в конверте как раз и заставили копов оказать мне сегодня ночью содействие.

— Ты потерял бдительность, — говорю я ему. — Слишком загордился. В этом всегда была твоя главная проблема.

— Чего ты добиваешься?! — выплевывает он в ответ.

На что он рассчитывает? На себя? Неужели он всерьез думает, что сможет откупиться и что тут всё крутится исключительно вокруг его персоны?

— Ничего, — отвечаю я. — Ты не сможешь мне ничего дать.

Я поднимаюсь на ноги, глядя на него сверху вниз.

— Разве что то, что я сам захочу забрать, — добавляю я.

Дороги назад больше нет.

Бросив взгляд на Грейди, я коротко киваю.

— Комендантский час можно считать закрытым.

В конце концов, теперь всё, что было у них, принадлежит мне.

Глава 27

Даллас

Не знаю, сколько времени прошло. Минуты? Часы?

Но постепенно до меня доходит, что полицейские мигалки исчезли, сюда с ревом мчатся мощные машины, а дождь заливает губы так быстро, что я едва успеваю его глотать.

Неужели он планировал всё это с самого начала? Я утыкаюсь взглядом в землю и где-то за спиной смутно различаю голоса Арми и Айрона, но слишком занят тем, что заново прокручиваю в голове каждый наш миг.

Его постель. Мой класс. Учительская.

То, как он поцеловал меня у школьных дверей, прежде чем я выбежал на улицу, чтобы рискнуть всем ради чертового презерватива.

Миллион других вопросов роится на краю сознания: откуда он узнал, что мы здесь прячем? Были ли его дружки в доле? Куда он всё это дел?

И лишь одна мысль раскаленным железом выжигает грудь: неужели он всё это время притворялся?

Неужели всё было ложью? Поцелуи в качалке. Его слова, когда он лежал на полу яхты. Его глаза сегодня в Логове?

— Что ты натворил? — слышу я крик Арми.

Я же должен был заметить, если он меня использовал, верно?

— Что ты сказал? — рычит Арми прямо мне в лицо.

Я резко отворачиваюсь, одежда липнет к телу насквозь промокшей тряпкой, пока я бреду мимо Айрона, Арасели, кажется, Крисджен...

— Даллас! — орет Арми.

Я поворачиваюсь на ходу.

— Заправьте лодку! — рявкаю я. — Я беру Рипа, Тайсона и Трейса! Мы скрутим этого ублюдка и вывезем в открытое море! Он мне выложит, куда делось всё наше барахло, с привязанным к щиколотке якорем!

Снова крутанувшись на месте, я бросаюсь к машинам, но Арми перехватывает меня на лету. Я успеваю лишь развернуться и поймать его, прежде чем мы оба падаем в раскисшую от дождя грязь.

— Я запру тебя в долбаной камере! — выплевывает он мне в лицо. — Ни шагу из Залива, пока я не разрешу! Ты меня слышишь?

— Убери от меня свои чертовы руки, — сцепив зубы, отворачиваю я лицо.

Он поднимается, оставляя меня валяться в грязи, а я просто лежу, зарывая пальцы в мокрые волосы.

Это не моя вина. Я понятия не имею, откуда он узнал, что хранилось в склепе. Оно лежало там годами.

Еще до того, как Лив уехала в колледж, мы нашли сокровища в одной из могил — Мейкон тогда случайно обнаружил, что Себастьян Луиссен похоронен вовсе не на своем участке. Это был один из наших предков, чья шлюпка затонула по пути на Гаити почти триста лет назад. Мы тогда решили, что жена или сыновья установили надгробье просто для памяти, но это привело нас к шокирующему открытию: несколько могил оказались фальшивыми. Те люди либо сгинули вместе с кораблем Себастьяна, либо вообще не существовали. А те немногие, кто мог знать о спрятанных там богатствах, умерли, так и не успев передать тайну семьям.

Пару лет назад мы перепрятали богатства, найденные на этом кладбище, замаскировав всё под похороны родителей в новом семейном склепе.

Все старшие знали, где это находится.

Мейкон проносится мимо меня, и я даже не в силах поднять глаза, чтобы увидеть, как он принимает этот удар. Я никому ничего не говорил, но знаю — черт побери, как-то это связано со мной.

— Твою мать! — ревет Арми, со злости молотя кулаком по земле рядом со мной, словно готов кого-то прикончить. — Что это значит?

Позади хлопают другие дверцы, а тяжелые капли дождя поднимают брызги в заросшем погосте.

Каллум... Неужели вся эта ночь была сплошной ложью? Чтобы отвлечь меня, занять, пока его банда подчищает всё под чистую?

— Мейкон? — давит из себя Арми.

Я смотрю на старшего брата — его словно сковало ледяной коркой, — и я никогда еще не видел такого выражения на его лице. Страх.

Он моргает.

— Это значит, что правительство выкупит у нас землю против нашей воли и продаст ее ему, — говорит он. — Потому что теперь, когда в его руках двести шестьдесят миллионов долларов, он сделает ее чертовски ценной.

Ком застревает у него в горле и падает мне прямо в желудок. Глаза начинает жечь, я зажмуриваюсь, и новые капли струятся по лицу.

Какого черта вообще произошло?

Я не просто облажался. Я умудрился нанести нам удар, от которого мы уже не оправимся, и мне ведь даже в голову не пришло заподозрить его.

Чтобы подняться, требуются все силы. А я-то думал, какой я умный.

— Неужели он так с нами поступит? — Айрон подходит ближе, пытаясь отыскать хоть капельку надежды на каждом из наших лиц, пока его взгляд не останавливается на мне. — Есть хоть шанс, что он этого не сделает?

С чего бы вдруг? Потому что он так сильно в меня влюблен? У него четверть миллиарда долларов. Таких денег никто не возвращает просто так.

Рядом со мной оживает телефон Трейса,

— О, черт побери. — Краска мгновенно сбегает с его лица, когда он поднимает ошарашенный взгляд. — Паб.

Он резко разрывает круг и бежит к машине, и всем хватает доли секунды, чтобы сообразить: случилось еще что-то ужасное.

Алкоголь.

В следующее мгновение все уже бросаются вслед за ним, прыгая по машинам и мчась обратно в Сент-Кармен. Я тащусь следом в каком-то оцепенении, едва улавливая обрывки слов Мейкона и Арми, усаживающихся в свои авто.

Я ведь не хотел отдавать Каллуму Залив. Я пытался сопротивляться, но он меня сделал. Он разыграл меня как по нотам и сделал, и почему-то от этого так отчаянно сосет под ложечкой. Неужели мне и правда не плевать? У моей семьи все еще есть немного денег в банке. У Крисджен есть деньги. У Клэй есть деньги. У Арми хорошая работа. У Трейса паб. Они не пропадут, и, возможно, положить конец всей этой кабале — к лучшему. Это освободит всех от бесконечной борьбы за выживание и попыток удержать людей вместе.

Арми толкает меня к своему патрульному фургону.

Я спотыкаюсь, с трудом удерживая равновесие, и злобно рычу:

— Я остаюсь здесь.

Он обходит машину со стороны водителя и рявкает поверх крыши:

— Садись в долбаную машину!

Черт. Только этого мне сейчас не хватало. Я подвел семью, я подвел мать. Ему что, неоновую вывеску повесить, чтобы до него дошло, что я не в силах всё исправить?

Но возвращаться к остальным домой мне сейчас хочется меньше всего.

Лив забирается на переднее пассажирское, а я ныряю на заднее сиденье. Арми едва дожидается, пока я захлопну дверцу, и срывается с места.

Ветер швыряет дождь в окна, шторм только набирает обороты.

Наверное, он сейчас вовсю похлопывает себя по плечу. Наверное, хвастается всем своим дружкам, отцу, своему новому чертовому дружку Майки Хёрсту...

Прислонившись головой к подголовнику, я поднимаю руку, растираю глаза и до боли сцепляю челюсти.

Что он теперь с нами сделает?

А что, если ему вообще не нужна эта земля и он просто хочет загнать нас в ловушку?

Арми кипит от злости, качает головой и то и дело бросает на меня яростные взгляды через зеркало заднего вида.

— Он тебя расколол как первоклассника, — сплевывает он. — Единственное, чего ты вечно не можешь сделать, — это удержать свой хрен в штанах, а он водил тебя за нос всё это сраное время.

Я опускаю глаза. На кончике языка вертится столько всего, чтобы ответить ему — оскорбление, оправдание, угроза, — но он прав. Я слишком прост. Каллуму ничего не стоило меня сломать.

— Надеюсь, оно того стоило, — качает он головой. — Очень надеюсь, что ты побыл крутым парнем целых пять секунд!

— Он всё исправит, Арми, — бросает Лив.

— Серьезно? С удовольствием на это посмотрю, — отрезает он. — С Далласом можно быть уверенным только в одном: он никогда не появится там, где действительно нужен!

Я закусываю губу, инстинкты кричат о необходимости дать отпор, но горло затапливают слова, с которыми мне не хочется сталкиваться, и я боюсь того, что вырвется наружу. Дело ведь не только в злости, я вообще черт его знает, что сейчас чувствую.

Мы оказались в еще большей жопе, потому что я впустил Каллума в нашу жизнь, и сейчас это ощущается так, будто я снова сижу на ступеньках у дома и смотрю, как в дверь входят мои братья и сестра. Снова. По моей вине.

Арми проносится через весь городок, а я тупо смотрю в окно на залитые дождем тротуары.

Какого черта я все еще здесь?

Зачем я остался?

Завтра я мог бы оказаться в Теннесси или Техасе. На полпути к Аризоне.

Или рвануть на север — в Вайоминг, Монтану, на Аляску... Пока под колесами есть дорога, мне кажется, я бы так и наматывал круги — глубоко плевать на всё.

— О, Господи, — стонет Арми.

Закинув голову назад, я вижу двери кладовой: фары семейной машины заливают светом Трейса и Айрона, вбегающих в черный вход паба. Мы все вываливаемся под дождь, Лив и Айрон спешат заглянуть внутрь, но я и так знаю — там пусто. Каллум заставил полицию и свою команду вычистить склеп, а когда мои родные вывезли отсюда алкоголь, те вернулись на грузовике и забрали всё остальное.

Трейс со злости пинает стопку поддонов, и она с грохотом валится на пол.

— Сукин сын!

Его лицо искажается от гнева — и страха, — а сердце сжимается в кулак. Я никогда не видел его таким. Ему и не приходилось злиться, потому что за него это делали мы, но этот бар — его детище.

Один за другим все тянутся за ним в паб через заднюю дверь, осматривая помещение, чтобы убедиться: ущерба больше нет.

Я медленно плетусь последним, шагая в тени за Арасели.

— Кому мы можем позвонить? — спрашивает Крисджен.

— Если он еще не купил копов с потрохами, — ворчит Арми, — то теперь-то уж точно купил.

— Мы можем нанять адвокатов, — заявляет Лив, пока Трейс заходит за овальную стойку в центре зала и вытаскивает бутылку. — Мы можем судиться годами. Оно в любом случае было в нашем владении! На каком основании они качают права? — Она смотрит на Айрона, на меня, а затем на Крисджен. — «Нуэстра Сеньора де Аточа».

Крисджен кивает, переводя взгляд на мужа, который стоит спиной к нам и смотрит в окно.

— Охотники за сокровищами обнаружили его, и суд постановил, что всё принадлежит им, — добавляет она.

— А если мы спустим на судебные издержки всё, что у нас осталось? — парирует Арми.

— На кону стоят судьбы пары сотен человек, Арми, — спорит Лив. — Ты будешь ныть или решать проблему?

— Я решаю проблемы куда дольше тебя! — рычит он. Затем резко разворачивается и тычет в мою сторону пальцем. — Теперь его долбаная очередь!

— Он не виноват.

Я снова опускаю глаза, пока Айрон пытается меня защитить.

— Они годами ничего не знали,

Он прав.

Я сболтнул лишнего. Должно быть, я что-то сделал...

Иначе с чего бы Каллуму со мной возиться? Затаскивать меня в «Комнату Вулфа», если он не пытался выудить информацию?

В горле поднимается истерический смешок, отдающий во рту желчью. А я-то думал, мы просто играем.

Мейкон направляется к парадному входу.

— Я позвоню юристам.

Повернув замок, он выходит наружу и начинает разговор под навесом.

Раньше он был точь-в-точь как Арми. Злой, взрывной, из тех парней, с которыми лучше не сталкиваться лбами, но Крисджен его успокоила, а последние годы процветания и стабильности сделали его... счастливым.

Он позволил себе надеяться.

Крисджен стоит возле барных стульев, но не сводит глаз с мужа.

Дело даже не в том, что нам так уж необходимы эти деньги. У всех есть бизнес, работа, образование.

Но с такой кучей бабла Каллум может натворить чертову уйму бед. Он может купить то, что вообще-то не продается.

Он только что отобрал у нас будущее.

Арми ходит из угла в угол, словно на патрулировании.

— Надеюсь, вы оба круто повеселились сегодня, — бросает он, переводя взгляд с меня на Арасели, которая за стойкой подливает сок в свою текилу.

— Вообще-то да, повеселилась, — отзывается она, задирая подбородок. — Забыла, как его звали, но глаза у него были самые красивые из всех, что я видела за последнее время.

— Сели, ты скачешь от одного белого придурка к другому, — огрызается Арми. — Как ты их вообще различаешь?

Я успеваю заметить летящий стакан еще до того, как осознаю, что это она его швырнула. Текила вместе с льдом плещется на пол, Арми инстинктивно пригибается, а стекло вдребезги разлетается о стену всего в нескольких футах от того места, где я прислонился. Я резко отворачиваюсь от разлетающихся осколков.

Арасели запрыгивает на барную стойку, перекидывает ноги и бросается на него.

— Посмотри в зеркало, прежде чем называть меня шлюхой! — орет она.

Опрокинув столик, она вцепляется обеими руками ему в грудь, впечатывая сотрудника полиции Сент-Кармена в стену. Она пытается ударить его, но он подхватывает ее на руки, придерживая за локоть, пока она яростно брыкается.

— Хватит!

Мы все вздрагиваем от раскатистого рыка Мейкона и оборачиваемся — он как раз шагает внутрь.

Арми сбрасывает Арасели на пол, в зале мгновенно воцаряется тишина, ожидая его слов.

— Позвони Дитеру, — говорит он Трейсу. — Узнай, как быстро он сможет подвезти нам новую партию.

Арми делает шаг ему навстречу.

— Но нам всё равно придется ее перевозить.

Мейкон обрывает его на полуслове.

— Сначала разберемся с первой проблемой, — бросает он, а затем спрашивает: — Куда они отвезут наше барахло?

Арми набирает в грудь воздуха, в его голове лихорадочно крутятся шестеренки.

— Наверное, в камеру хранения при участке. Но за ним пришлют броневик, чтобы переправить в более надежное место. Наверняка завтра.

Мейкон поворачивается к стоящей рядом Крисджен.

— Позвони своему деду.

Она кивает. То, что у нее в родне ходит судья, пока не особо нам помогло, но кто знает.

Лив подходит ко мне.

— Тебе нужно пойти к нему.

Пойти к нему.К Каллуму?

Я мотаю головой, начисто отказываясь верить, что она предлагает мне снова лезть на рожон. И что я должен сделать? Отсосать ему, пока мы не отобьем двести шестьдесят миллионов долларов? Умолять?

Заметив упрямство на моем лице, она отворачивается.

— Мейкон, скажи ему.

Я тяжело плюхаюсь на стул, ожидая приказа.

Но он так и не звучит.

— Поехали домой, — говорит Мейкон всем остальным и первым направляется к выходу. — Люди будут напуганы.

Все послушно идут за ним. Я игнорирую тяжелый взгляд Лив и замедлившегося рядом со мной Айрона.

— Я оставлю тебе машину, — шепчет он, бросая ключи на стол.

Он знает, что мне нужно побыть одному. Да и захочет ли он вообще показываться дома после такого?

Мейкон в любом случае больше не нуждается в моей помощи. Когда все уходят и в пабе воцаряется тишина, я вытаскиваю из-за барной стойки бутылку, прислушиваюсь к шуму дождя и делаю то, что умею лучше всего. Глушу боль.

Глава 28

Даллас

Проходит три дня — от него ни весточки. Не то чтобы я рассчитывал узнать что-то первым. Телефон вырубился еще в пятницу вечером, и все выходные я был слишком пьян, чтобы его зарядить, пока часов семь назад просто не вырубился сам. Кто-то воткнул его в розетку у моей кровати, и в шесть утра будильник разбудил меня на работу.

Что мне делать? Честно говоря, я сам удивляюсь, как еще не рванул в Нью-Мексико или Южную Дакоту — наконец-то свободный, чтобы жить своей жизнью. От меня никогда не было толку, мне всегда было плевать, но я хотя бы пытался.

Я не собираюсь спасать их от этого дерьма. Кажется, уже доказано: у меня получается только всё портить. Лучшее, что я могу сделать, — это просто убраться с их дороги.

Хотя люди оставили меня в покое. За все эти выходные никто не попытался со мной заговорить: в пятницу я рухнул прямо в пабе, а субботу и воскресенье провел либо у барной стойки в Заливе, либо на пляже с бутылкой.

Что бы я делал на месте отца?

Загнал бы себя до смерти, просто чтобы сводить концы с концами.

А на месте мамы?

Сидел бы в своей комнате, пока даже этот вид из окна не свел бы меня с ума.

И если бы я был Мейконом?

Нашел бы способ выстоять.

Но я — не они. И мне даже не стыдно признаться, что мне хочется сбежать. Во мне сроду не было никакой чести, да и какая от нее польза, будь она у меня? Мейкон, Арми, Лив... все они люди куда лучше меня, и я никогда не желал им боли. Просто во мне нет той всепоглощающей любви, что живет в

Кто знает? Может, лет через десять кто-то из моих братьев тоже окажется в сырой земле, и я еще порадуюсь, что вовремя унес оттуда ноги.

У меня всегда были паршивые стимулы, а на этот раз я и вовсе постарался на славу. Ни у кого больше не осталось ко мне ни капли доверия.

И я больше не смогу каждый день заходить в эту школу, натыкаться на него, смотреть, как он строит будущее, начинающееся с роскошной свадьбы, и стоять в стороне, пока он стирает нас в порошок, будто ничего этого никогда не было.

Я сижу на ступеньках в нашем тихом доме; все еще спят, а я пялюсь на трещину в красноватой терракотовой плитке под ногами. Крисджен не позволила Мейкону ее починить. Напоминание, говорила она, о той жизни, что кипела в этом доме. Свидетельство нашей истории и нашего прошлого.

Но я вижу лишь ту самую занозу на глиняном полу, на которую наступил в тот день, когда решил не проверять, в порядке ли мама.

В тот самый день, когда по-настоящему понял: я ни капли на нее не похож. Я выживу сам.

Вот только от такого выживания никому вокруг не легче.

Неужели мне на всё наплевать? Да нет. Я хочу добра тем, кто этого заслуживает, и в этот список входят Мейкон, Лив, Трейс и Айрон. И да, черт побери, Арми тоже. Может, мое исчезновение просто освободит немного места в этом доме. Ему станет легче дышать.

Всё, чего он хотел всю жизнь, — это женщина, но с каждым годом одиночества он становится только невыносимее. Он думает, что влюбится просто потому, что девчонка симпатичная. Или милая с ним. Или будет хорошо смотреться на семейном фото с детьми.

На самом деле всё совсем не так. Ты влюбляешься в того единственного человека, который выворачивает тебя наизнанку, и с этим ничего поделать нельзя.

Я чувствую, как телефон в руке сначала вибрирует, а потом начинает надрываться звонком. Бросаю взгляд на экран — Анна-Кэтрин.

Я колеблюсь. Неужели Каллум стал бы использовать ее, чтобы привлечь мое внимание?

Но тут же отгоняю эту мысль. Именно такое мышление и привело меня к ошибкам. Я для него пустое место. Наверное, он и не вспоминал обо мне с пятницы — разве что смеялся про себя, планируя, куда спустит наши деньги.

Провожу пальцем по экрану и нажимаю громкую связь.

— Алло?

— Даллас? — доносится ее взволнованный голос. — Из-за шторма на этой неделе отменяют занятия. Я все еще могу прийти сегодня и доделать окна?

Я выдыхаю с облегчением: судя по всему, она понятия не имеет, что здесь творилось все выходные.

— Да. — Я киваю, словно она может это увидеть. — Конечно.

— Ты придешь? — спрашивает она. — Я боюсь оставаться одна.

И от этих слов внутри снова всё натягивается струной. Я-то вообще не собирался больше переступать порог этой школы. Но с чего вдруг она нервничает?

Поднявшись на ноги, я иду через дом на кухню.

— А где твой брат?

— Он где-то здесь, но у него совещания.

Еще бы, охотно верю. Ему надо заказать собственную оценку клада, пообщаться с юристами, организовать охрану... Наверняка уже заседает с архитекторами и подрядчиками. Если он хочет построить здесь отель, инвесторы ему больше не нужны. Он может забрать всё себе безраздельно.

Я наполняю дорожную термокружку кофе и завинчиваю крышку.

Она — единственный человек, с которым мне нужно попрощаться. Семья поймет, а всем остальным можно катиться к черту.

— Скоро буду, — бросаю я трубку.

Декс соскакивает со своей двухъярусной кровати наверху — этот привычный звук узнаешь из тысячи, — и я накидываю через плечо ремень кожаной сумки. На мне джинсы и футболка, но даже если бы сегодня шли занятия, мне было бы глубоко плевать.

Наверху снова начинают топать ноги, а я выныриваю на улицу под утренний моросящий дождь, приглаживая рукой растрепанные волосы.

Я просто с ней поговорю, обойдусь без лишних деталей, чтобы ее не расстраивать и не волновать, скажу, что она может забрать из класса всё, что захочет. Хотя... если это покажется мне плохой идеей — ну, вроде того, что это спровоцирует у нее очередной приступ, — пожалуй, просто скину смску.

Или оставлю записку. Уж не знаю, возненавидит ли она меня в итоге, но брать на себя ответственность за ее срыв мне совсем не хочется.

Но я не успеваю даже выгрести рекламные буклеты из своего почтового ящика в учительской, как отец Макналти замирает на полуслове, заметив меня.

— Мистер Йегер, — произносит он.

Мне едва удается сдержать болезненную гримасу — меньше всего на свете мне сейчас хочется с кем-то болтать за то недолгое время, что я здесь нахожусь.

— Зайдите на минуту, пожалуйста.

Он кивает на свой кабинет и тут же шагает туда, не давая мне шанса придумать отговорку.

Оказавшись внутри, я бросаю сумку у стула, собираюсь опуститься на сиденье и слышу, как он берет трубку телефона.

— Он здесь, — говорит он.

Я замираю на полусогнутых ногах, прекрасно понимая, с кем он говорит.

Он вешает трубку, я наконец сажусь и ловлю на себе его взгляд, оценивающе скользящий по моим шмоткам. На футболке наверняка пятна машинного масла. На всех моих футболках они есть.

— Вы меня увольняете? — спрашиваю я.

Впрочем, какая уже разница. Я всё равно не собирался в ближайшее время просить у кого-то рекомендательные письма для новой жизни.

Обойдя стол, он опирается на него бедрами, сцепляет пальцы в замок и хмуро смотрит на меня из-под бровей.

— А у меня есть причины?

— Вам, ребята, никогда не нужны причины, чтобы забирать то, что хочется.

Да уж, он крутился в жизни моей семьи с самого моего рождения, и отец его обожал, но сам-то он вовсе не из Залива и прекрасно знает, с какой стороны дороги поступают основные пожертвования в его приход.

— Вообще удивляюсь, как меня сюда на работу взяли, — говорю я. — Представляете, ваши ученики вдруг узнали бы, что они — не пуп земли, и даже обучились бы таким полезным

На его губах играет легкая улыбка, он смотрит на меня так, будто мне шесть лет и я сморозил какую-то глупость, но вполне забавную.

— Толерантность. — Он рассеянно кивает. — И как же вы ей учите?

Личным примером. Я же никого сейчас не бью, верно?

Вслух я этого, конечно, не произношу.

Дверь открывается, и в нос сразу ударяет свежий, чистый запах — мне даже не нужно поднимать голову, чтобы понять, кто вошел. Закинув ногу на ногу, я задираю подбородок в тот самый момент, когда Макналти улыбается Каллуму и выходит из кабинета.

— Спасибо, — бросает ему Каллум.

Дверь закрывается, длинные черные брюки шагают ко мне, и он занимает место священника перед моим столом.

Подняв взгляд, я упираюсь в него тяжелым, пустым взором, отчаянно пытаясь не зацикливаться на том, что мне в нем нравится. Румянец на его щеках. Кожа на шее. Эта синева в глазах и чертовы мягкие переливы в волосах, которые он, судя по всему, специально подкрасил под загар на гладкой коже.

Секс был хорош. Неужели он действительно все это время притворялся?

Ты меня и впрямь разыграл?

— Я рад, что за выходные ты немного остыл, — произносит он.

В глазах у меня вспыхивает искра, и я замечаю на его груди тонкую серебряную цепочку, выглядывающую из расстегнутого ворота рубашки. Сердце начинает бешено колотиться, тело окатывает жаром; я слишком растерян, чтобы восхищаться тем, как чертовски хорошо он выглядит.

Я никогда не видел на нем никаких украшений. Я до боли сжимаю челюсти.

Кто ему ее подарил?

— Если ты вздумаешь на меня наброситься, — предупреждает он, — ничем хорошим для тебя это не кончится.

Он видит злость на моем лице, пусть даже и не понимает, с чего она.

Да и похуй. Ничто из этого не стоит моего времени, а толку от меня все равно никакого не было, так что...

— Что ты еще можешь отнять? — парирую я. — Мне плевать на это место. Мне вообще на все плевать. Надо было валить отсюда много лет назад.

Наклонившись, я вытаскиваю из сумки связку ключей и сдергиваю с кольца ключ от школы и ключ от своего кабинета.

Швыряю их на стол, и он поворачивает голову, провожая их взглядом, пока они не падают на полированное махагони.

— Ты не уволен. — Он подбирает ключи. — София с меня шкуру спустит.

В его глазах пляшут смешинки, когда он швыряет ключи обратно мне в грудь. Я ловлю их, сверля его яростным взглядом.

Он склоняет голову набок.

— Я не пытаюсь тебя выжить, Даллас.

Разве не он пытается выжить нас всех?

Но он продолжает:

— Мне нравится, когда ты рядом. Если ты уедешь из Сент-Кармена, что я буду делать с самим собой?

Он усмехается, и у меня внутри все падает. Так вот чего он добивается? Продолжать наказывать меня и заставлять смотреть, как он превращает наших людей в свою личную бригаду разрушителей.

До меня доходит, и стоило бы догадаться раньше. Ему не нужен Залив. Ему нужно, чтобы мы были под его каблуком.

Он поднимается на ноги.

— Сегодня у меня встреча с юристами, но пока еще ничего не решено. По крайней мере, сейчас твоя семья и община остаются на этой земле.

— Дай угадаю, — выдыхаю я сквозь зубы. —«Если только я не лягу с тобой в постель сегодня ночью».Так?

Его рот растягивается в саркастичной улыбке, но он тут же пытается взять себя в руки.

— Не сегодня, — отвечает он. — У меня другие планы.

Уж что-что, а это я о мужиках знаю: если не перепадает в одном месте, найдут другое. У него что, свидание?

Спорим, все выходные он пробыл в роли пассива и более чем заслужил эту дорогущую цепь на шее. Первый из множества подарков, которые Мика — или как там его звать — преподнесет своему смазливому мальчику.

Каллум уходит, и мне хватает ровно четырех секунд, чтобы решить: я остаюсь.

По крайней мере, на сегодня.

Его не будет дома, а комендантский час закончился.

** ** **

Тропический шторм должен добраться до нас уже завтра, поэтому все вокруг заколачивают окна, а магазины и бары закрываются пораньше, сворачивая маркизы и убирая уличные столики. У дома Эймсов ставни уже закрыты, а машины спрятаны в гаражах. Я проезжаю через открытые ворота, шины шуршат по вымощенной плитке, и я загоняю пикап на площадку сбоку. Парковаться под деревьями — так себе идея, но я смоюсь отсюда задолго до того, как поднимутся ураганные ветры.

Заперев дверь, я бегом пересекаю двор под косыми каплями дождя, хлещущими по рубашке.

Стучу в дверь, и та открывается пару секунд спустя.

Дамарис Эрнандес, семнадцатилетняя девчонка из Залива, улыбается:

— Даллас.

Анна-Кэтрин вполне способна за себя постоять, но учитывая, что Гарретт Эймс может вернуться в любой момент, да и Майло тут как тут, вряд ли она — или Каллум — хочет оставлять ее одну.

Я вхожу, заставляя Дамарис отступить назад.

— На улице погода портится, — объясняю я. — Я побуду с Анной-Кэтрин, пока он не вернется. Иди домой.

У нее отвисает челюсть — она явно собирается возмутиться, но понимает, что не стоит. Когда говорит Мейкон, даже семидесятилетние старики делают то, что им велят.

Я не он, но она знает, что я и не Трейс, не Лив, и не Арми.

Наконец она кидает.

— Ладно. — Идя к столику в прихожей, она подбирает сумку и ключи. — Вы уверены? — спрашивает она. — Его может не быть всю ночь.

Чертов...

Я делаю тяжелый вдох и придерживаю для нее открытую дверь.

— Погода дрянь и будет только хуже. Будь аккуратна на дороге.

В любом случае, ему придет уведомление с уличных камер, что я приехал, а Дамарис ушла, в то время как я остался. Он вернется.

Девчонка уходит, я запираю дверь и прохожу вглубь дома.

— Анна-Кэтрин?

Сверху раздается легкий топот босых ног по

— Привет! — сияет она. — Ты останешься со мной?

— Да.

Она издает какой-то звук — среднее между писком и вздохом — и исчезает в своей комнате. Секунд через шесть возвращается с феном и щеткой.

— Дамарис собиралась сушить мне волосы, — говорит она, торопливо спускаясь по ступенькам.

Протягивая мне эту дрянь, она улыбается.

Я морщусь, даже не пытаясь скрыть отвращение, и забираю щетку с феном.

— Уверен, ты бы и сама справилась лучше, чем я.

Она направляется на кухню, бросая на ходу:

— Это расслабляет.

Я даже сестре волосы никогда не сушил, когда та была маленькой.

Следуя за ней, я хмурюсь, пока она усаживается на высокий стул у кухонного острова.

— А кто расчесывает тебе волосы, когда Дамарис нет? — спрашиваю я.

— Мой брат.

Я приподнимаю бровь, представляя эту картину. Он ведет себя с ней как отец. То есть так, как надо. Защищает. Опекает. Именно поэтому я не боюсь оставлять ее здесь одну, если меня не станет. Он о ней позаботится. Если, конечно, сумеет держать своего собственного папашу подальше.

Втыкая шнур фена в розетку, я колеблюсь. Но затем беру ее длинные пряди и провожу по ним щеткой.

Ее голова дергается назад.

— Ай, — ноет она. — Начинать надо с кончиков.

Я поджимаю губы. Была бы это Лив, я бы запустил эту долбаную щетку в окно, но доводить малую до слез мне не хочется. Собрав ее волосы в кулак, я расчесываю концы, а затем постепенно, движение за движением, поднимаюсь все выше, пока не начинаю вести щеткой от самых корней длинными, плавными мазками.

Пока я скольжу щеткой по ее каштановым локонам, меня словно прошибает током из прошлого.

Спальня родителей. Штора, раздуваемая бризом перед грозой. Мамин счастливый вздох, когда я расчесывал ее длинные, блестящие черные волосы. Наверное, мне тогда было лет девять или десять.

Моя рука двигается сама собой, расчесывая волосы Анны-Кэтрин, и мне чудится, будто мамина рука тянется назад и касается моей во время расчесывания.

Я моргаю, в глазах стоит влага, а в горле щемит но я включаю фен и принимаюсь за работу.

Через мгновение она откидывает голову назад, точь-в-точь как мама, а я продолжаю сушить ее волосы и одновременно расчесывать.

Я совсем забыл, что иногда расчесывал ей волосы в детстве. Почему я этого не помнил? Это же хорошее воспоминание, а их у меня с ней почти не осталось.

Я выключаю фен, кладу его на стол и продолжаю мягко гладить девочку по голове.

Я не смог помочь матери, но могу попробовать с Анной-Кэтрин.

— АК?

Она слегка болтает ногами.

— Мм?

— Ты же понимаешь, что он тебе не... настоящий брат?

Ее ноги замирают. Я знаю, что это жестоко, но ей нужна хоть какая-то ясность. Ей пора научиться бороться за себя, а не слепо доверять другим. Кто-то должен сказать ей это вслух хотя бы раз.

— Он называет тебя сводной сестрой, — подчеркиваю я. — Не родной.

Она пожимает плечами.

— Ой, да ничего страшного.

Она пытается обратить все в шутку, но ей будет намного лучше, если она наконец начнет задавать вопросы и брать ответственность за свою жизнь.

— Для него ты не Анна-Кэтрин, — я снова провожу щеткой по ее волосам. — Ты — София.

Я слышу, как она сглатывает, и ее голова чуть опускается.

— Каллум превратится в него, — говорю я ей.

Возможно, он всегда будет любить ее и изо всех сил стараться оградить, но стресс и мрак его мира все равно просочатся к ней. Может, кто-то из его деловых партнеров подловит ее здесь на какой-нибудь вечеринке. Может, «Комната Вулфа» окончательно забьет Каллуму баки. Может, ему придется отправить ее подальше, чтобы просто сохранить ей жизнь.

Она не вечно будет принцессой в их собственном замке.

— Я ему нравлюсь, — защищает его она. — Он заботится обо мне.

— Заботится. Ты ведь думала, что и Гарретт тоже.

Она судорожно втягивает воздух, и прежде чем я успеваю взять свои слова назад, она начинает яростно мотать головой из стороны в сторону. Точно так же, как тогда, когда у нее случился истерический срыв с Каллумом.

Черт.

— Нет, нет, нет... — Она начинает плакать, ссутулившись.

Я швыряю щетку на стол.

— Анна-Кэтрин, посмотри на меня.

Но она соскакивает со стула, проносится мимо меня в прихожую, и ее тяжелые шаги гулко отдаются на лестнице.

— Сука! — рычу я.

Пиздец.

— Анна-Кэтрин!

Я вылетаю в прихожую и бросаюсь наверх на ее плач. Какого хрена я вообще ей это сказал?

Разве я не прав? Прав. Ей давно пора думать о себе, защищать собственную шкуру и катиться из этого города ко всем чертям!

Но внушать ей, что Каллум о ней не заботится, — только портить ей самооценку. Пусть он и долбаный мудак, но пока что он единственный, кто ее не предал.

Мне следовало просто уйти.

Я хватаюсь за перила, взлетаю по ступеням и врываюсь в ее комнату. Застаю ее с обхваченной руками головой — она сидит и захлебывается слезами.

Насколько близко она подошла к тому, чтобы окончательно расклеиться?

Я подхватываю ее на руки, прижимаю ее голову к груди, пока ее всю колотит.

— Танцующие медведи, — шепчу я, лихорадочно пытаясь вспомнить слова. — Нарисованные... крылья.

Черт, дальше я не помню.

— Танцующие медведи, — снова затягиваю я, надеясь, что она подхватит. — Нарисованные крылья.

Давай же, малышка. Ее тело дрожит, и я уже чувствую, как слезы пропитывают рубашку насквозь.

Но до меня доносится ее голос:

— То, что я почти помню...

Она продолжает петь, и я подхватываю мотив, сливаясь с ней в припеве, пока наше дыхание не начинает звучать в унисон.

К моменту, когда песня затихает, ее голос звучит уже уверенно, а я немного расслабляюсь. Слава богу, обошлось без истерики, как в тот раз с ним. Иначе мне

Не стоило мне говорить ей все это. Она ведь может в любой момент сорваться обратно, а может повторить судьбу моей матери — это всего лишь вопрос времени. Я знаю ее слишком плохо, чтобы вести такие разговоры.

Крепко обнимая ее, я утыкаюсь подбородком ей в макушку и смотрю на викторианский кукольный домик в углу комнаты.

— Ты должна помнить, Анна-Кэтрин, — говорю я тихо, — внутри мы все те же дети, которые просто пытаются делать вид, будто быть взрослым — это так здорово.

— Почему?

Наверное, потому что от нас этого ждут, когда исполняется восемнадцать. Наверное, нам нужны деньги.

Но вместо этого я произношу:

— Потому что мы думаем, будто свобода даст нам что-то хорошее.

Вот почему мы хотим вырасти. Вот почему мы притворяемся, что рады этому.

— В конце концов, — объясняю я, — мы понимаем, что делаем все эти вещи вовсе не потому, что можем.

Секс. Выпивка. Транжирство. Тупое глазение в экраны телефонов.

— Мы делаем это, — говорю я ей, — потому что больше не можем остановиться.

Мы садиммся на побег от реальности, как на иглу.

— Я не понимаю, — шепчет она.

Горло обжигает колючей болью, слова даются с трудом, потому что внутри все разрывается от этой правды.

— Я не хочу быть свободным, — выдавливаю я из себя.

Я не хочу бухать, когда мне вздумается, и спать с кем попало.

— Но у меня это чертовски хорошо получается.

Я умел отключаться так, как моим братьям и не снилось. И хотя теперь я сам себя за это ненавидел, я по крайней мере знал: ничто в этой жизни меня уже не убьет. Хоть какое-то утешение.

Уложив ее в постель, я гашу свет — ее глаза уже закрываются, пока я втыкаю зарядку телефона в розетку на тумбочке. Только бы он не засек меня по камерам. Надо будет перезвонить Дамарис. У меня сегодня нет ни малейшего желания выслушивать чей-то бред.

Но стоить мне переступить порог комнаты, как я нос к носу сталкиваюсь с Каллумом. Он опирается спиной о перила, не сводя с меня глаз. Я выпрямляюсь во весь рост. Давно он здесь торчит?

Добрался он быстро. Видимо, был где-то в городе.

Мой взгляд падает на цепочку, выглядывающую из воротника его рубашки. Я захлопываю за собой дверь детской и распрямляю плечи.

— Я ее не трогал.

— Ну, скажем так, трогал, — замечает он.

В его глазах пляшут смешинки. Он наблюдал за мной через камеры. Неужели и слышал тоже?

Позади него, по обе стороны от входной двери внизу, застыли двое охранников. Эти парни в черных костюмах стоят как две зловещие колонны, и впервые за весь день мне хочется съязвить.

Он боится, что мы придем мстить, поэтому обложился телохранителями.

— Я не в том смысле ее трогал, — бросаю я.

И он прекрасно это знает.

Проходя мимо него, я направляюсь к лестнице, слыша шаги за спиной.

— Погоди, я должен заплатить тебе за услуги няньки.

— Пошел к черту.

Я шагаю к входной двери.

— Ну хорошо, тогда я должен мисс Эрнандес, — отзывается он.

Его горилы мгновенно заступают дорогу, перекрывая выход, и тут до меня доходит. Ему есть что мне сказать.

— Иди сюда, — бросает Каллум из глубины холла.

Я медлю секунду, мысленно прикидывая, смогу ли вырубить этих здоровяков, но нет. Форму-то я держу, но я вам не долбаный качок.

Повернув голову через плечо, я вижу, как он сворачивает в коридор за лестницей.

Я иду за ним, протискиваясь в дверь слева.

Оказавшись внутри, озираюсь по сторонам. Темно-синие стены, серые шторы, массивный деревянный стол. Кабинет его отца.

Он обходит стол, открывает ящик и начинает отсчитывать наличные. Замирает на секунду, а потом добавляет еще пару купюр сверху.

— Небольшие чаевые. — Он протягивает мне пачку. — Теперь ей понадобятся деньги.

Мне претит даже мысль о том, чтобы доставить ему удовольствие видеть, как я беру эти чертовы деньги, но я знаю, что не уйду отсюда, пока не возьму.

Выхватив пачку у него из рук, я резко разворачиваюсь к выходу.

— Даллас.

Я останавливаюсь и смотрю ему в глаза.

Он достает что-то из кармана и небрежно бросает мне. По воздуху летит какой-то древний предмет, я инстинктивно ловлю его и сразу узнаю чеканку испанской монеты.

Наша. Одна из тех бесчисленных монет — вперемешку со всем остальным хламом, — что он вытащил из склепа.

— Каждая такая штука, — произносит он, — уходит на аукционах за девятнадцать тысяч долларов. Ты знал об этом?

Я приподнимаю бровь, гадая, подсчитал ли он вообще, сколько тысяч таких монет лежало в тех ящиках. Очевидно, чтобы выпотрошить склеп с такой скоростью, ему понадобилась команда из двадцати человек.

Он ухмыляется.

— Конечно, знал.

Мейкон должен был пустить эти деньги на то, чтобы раз и навсегда выкупить землю. Но он боялся привлекать внимание, считал, что слишком рискованно афишировать наши сокровища. Вот мы и тратили их по капле. Строили дома, школу, развивали фермерство, создавали рабочие места...

— Жители Залива ведь не знают про все это, верно? — рассуждает Каллум, обходя стол и опираясь на него бедрами. — Впрочем, я понимаю. Я бы поступил точно так же. Продай вы все сразу — и контроль над людьми был бы утерян. Мейкон это понимает.

Я до боли сцепляю челюсти. К чему он, мать твою, клонит?

— Народ бы потребовал свою долю, — продолжает он, — начал бы воровать, спускать все на безумные покупки, тусовки, наркотики... — Он фальшиво вздыхает с показным сочувствием. — Деньги часто приносят больше вреда, чем пользы.

Да уж, тут не поспоришь. Сделай мы в одночасье каждого жителя Залива богатеем — ни к чему хорошему бы это не привело. Возможно, решение принимать за всех было не нашим правом, но это по крайней мере уберегло бы людей от худшего. Так было лучше для большинства.

— И тем не менее, зная это, они все

Я задираю подбородок, кровь приливает к лицу. Только попробуй намекнуть на то, о чем я подумал.

Уголки его губ трогает легкая улыбка, и он понижает голос:

— Как думаешь, что я мог бы заставить сделать Оливию за весь этот долбаный мешок?

Ублюдок!

Я делаю рывок, вцепляясь ему в горло, но в тот же миг дверь за нашей спиной распахивается.

Будь он проклят! Ему что, мало? У него есть всё! Ему обязательно нужно вывалять мою семью в грязи, чтобы почувствовать себя победителем? Твою мать!

Но Каллум делает короткий жест рукой, останавливая охранников.

Он смотрит на меня — на его долбаной физиономии по-прежнему играет ухмылка, — и мне стоит лишь чуть-чуть сжать пальцы, чтобы свернуть ему шею.

Всего одно движение.

Но он прекрасно знает, что держит меня на крючке. Что у него есть абсолютно всё.

— А теперь марш в мой душ, — бросает он.

Все переводы собраны в Телеграм канале:

Luna Translate

Глава 29

Каллум

— И что, теперь всё будет так? — спрашивает он, пятясь задом по коридору в мою спальню и не сводя с меня глаз. — Будешь иметь меня до тех пор, пока не насытишься, а потом пойдешь искать нового мальчишку на побегушках в Заливе?

Ради всего святого. К тому моменту, как мне надоест его иметь, в Заливе просто не останется никого, кого можно было бы использовать. Хотя его страх вполне объясним. Сейчас я легко мог бы подмять под себя все это население. Если бы вдруг захотел заставить их прочувствовать то же, что испытала София.

Сдался бы я во всем этом, согласись Лив устроить для нас то шоу, к которому я пытался принудить ее еще в старшей школе? Интересно, каков был бы ее ответ теперь, когда на кону стоит абсолютно все. Одна ночь за сотни миллионов долларов?

В спальне я захлопываю дверь и сбрасываю пиджак.

— Вымочи волосы, — приказываю я. — Чтобы все было мокрым.

Он держит мой взгляд до тех пор, пока не разворачивается и не шагает в ванную, стягивая рубашку через голову.

Распахивая собственную сорочку, я сбрасываю ее с плеч, пинком избавляюсь от туфель и стягиваю носки.

В душевой шумит вода. Подхватив стул у двери, я иду за ним в ванную. Даллас поворачивается ко мне лицом, сбрасывая остатки одежды как раз в тот момент, когда я опускаю стул на пол. Его глаза скользят по цепочке у меня на шее. Сегодня он смотрит на нее уже в третий раз. Неужели она ему нравится?

Он заходит в просторную душевую кабину, стеклянная перегородка отделяет меня от водяной завесы, пока он запрокидывает голову, и потоки воды стекают по его телу.

— Платить молодым парням за то, чтобы они тебя трахали, — бросает он. — И прекрасно осознавать, что им от тебя нужны только деньги.

Его живот приковывает мой взгляд — подтянутый, рельефный, а идеальный пресс заставляет кожу на моих губах покалывать от возбуждения. Я отчетливо помню, как много лет назад он позволял мне языком исследовать его торс — кусать, целовать, ласкать. Это был едва ли не единственный случай, когда он давал мне волю, вместо того чтобы сразу переходить к делу. Опустив глаза ниже, я замечаю, что он полувозбужден, и откидываюсь назад, через ткань брюк сжимая собственный член.

— Ты стареешь, — продолжает он. — А парни становятся все моложе.

Я — не мой отец.

— Секс приносит удовольствие, — говорит он, — а потом перестает, и ты занимаешься им снова и снова, чтобы заполнить эту пустоту.

— Вымой тело.

Я тоже на него не похож. Секс — не мое оружие. Мое оружие — это способность выживать рядом с ним, и я хочу, чтобы он хоть раз увидел меня стоящим над ним.

Выдавив гель для душа на ладонь, он растирает его по груди, и мыльная пена змейками сползает по коже. В паху наливается кровь, я продолжаю тереть себя.

Он следит за моей рукой.

— А потом тебе уже мало одного, и ты платишь двоим или троим, чтобы трахаться одновременно.

— Дрочи, — приказываю я.

Он не моргает, глядя прямо мне в глаза, и яростно гоняет руку по члену вверх-вниз. Кожа блестит, мыльные пузыри стекают со ствола. Черт, как же я хочу оседлать его.

— Пробираться в отели тайком, — издевается он, — выскальзывая через черные ходы...

Но я качаю головой.

— Нет. — Я облизываю пересохшие губы. — Только ты.

У меня бывало немало увлечений среди мужчин, но ни один человек в мире не заводит меня так, как он.

Мне никогда не хотелось занимать чьи-то мысли целиком так сильно, как его, и я понятия не имею почему. Он красив, хорош в постели, от его улыбки у меня все внутри переворачивается, но характер у него поганый, и он тысячу раз доказал, что ему наплевать на меня.

И все равно я хочу завладеть им полностью — и на этот раз он не уйдет от меня, пока я сам не разрешу.

— Будешь только ты, Даллас, — шепчу я. — Пока мы не возненавидим друг друга.

Пока он не будет готов меня прикончить, лишь бы вырваться из моих рук.

Расстегнув ремень и ширинку, я вытаскиваю член, ускоряя движение руки, пока он смывает пену. Его руки скользят по телу и волосам, играют все мышцы, и мне хочется войти в него прямо сейчас.

Но не сегодня.

Поднимаясь на ноги, я продолжаю наглаживать себя.

— На кровать.

Вода продолжает хлестать по его телу, рука замирает на голове в тот момент, когда он откидывает мокрые пряди назад. София спит, а телохранители внизу могут слушать всё, что угодно. Тихо вести себя я не стану.

Не дожидаясь его, я возвращаюсь в спальню, слыша, как в ванной умолкает шум воды. Выдвинув ящик прикроватной тумбы, я достаю презерватив и лубрикант, а в этот

Он смотрит на меня, я смотрю на него, выжидая. Что я сделаю, если он откажется? Вариантов масса, но раз уж я пришел за ним, значит, я не пойду за кем-то другим, и у него хватит ума это понять.

Швырнув полотенце на пол, он садится на краешек кровати.

— Поворачивайся, — бросаю я.

Он резко поднимает голову, в его взгляде читается нескрываемое удивление.

Распрямив спину, он переворачивается и забирается на постель, ложась на живот. Перебравшись к краю, я смотрю на его длинные ноги и тугую задницу, чувствуя, как от одного этого вида у меня и рот, и член наливаются жаждой.

Спустив штаны ниже, я забираюсь наверх, нависая над ним. Не раздумывая, провожу языком длинный, плавный мазок по его заднице, чувствуя, как подо мной вздрагивает его тело.

— Черт, — рычит он, выпуская короткий, сбивчивый выдох.

Я сдерживаю ухмылку. Ему чертовски понравилось.

Зажав его плоть между зубами, я покусываю, облизываю и целую его тело, поднимаясь выше по спине к плечам и шее, зарываясь пальцами в мокрые волосы.

Резко подавшись бедрами вперед, я втираюсь в него, чувствуя, как голова уже начинает легко кружиться, словно оторвавшийся от земли воздушный шар.

Черт. До чего же он хорош.

Снова опускаясь ниже, я целую его талию и бедра, чувствуя, как на моем языке раскаляется его тугая кожа.

— Я думал снять нам где-нибудь комнату, — делюсь я с ним своей версией будущего в противовес его планам. — Или квартиру, или яхту, а может, дешевый мотель в Заливе только для нас двоих.

Я снова прохожусь губами по его ягодицам, сжимая ладонями его спину и жадно впитывая каждый дюйм его тела — даже если он сам этого не хочет.

— Я знал, что ты никогда меня не полюбишь, — хриплю я севшим голосом. — Но я знал, что тебя это заводит, потому что секс для тебя — это чистая власть. А ты обожаешь ставить раком парня с тугим кошельком.

Я веду языком вверх по его позвоночнику, мягко и плавно прикасаясь к нему. Он сгибает колено, открываясь мне, и я устраиваюсь между его бедрами, утыкаясь членoм в его тепло.

Сжав кулак в его волосах, я смотрю на него сверху вниз. Его лоб уперся в мое одеяло — он не хочет показывать мне лицо. О чем он сейчас думает?

Впрочем, знать это мне, пожалуй, и не хочется. Когда Даллас загнан в угол, у него срабатывает либо бей, либо беги.

— Я ведь тебе никогда не нравился, верно? — спрашиваю я, вовсе не ожидая ответа.

Мне просто нужно, чтобы он знал: я всё понимаю. Чтобы знал, что я не дурак.

— Для меня всегда существовал только ты. — Я опускаюсь ниже, касаясь носом его волос. — Только ты. И сам не знаю почему, ведь ты та еще сволочь, но меня всегда тянуло туда, где ты.

Цепочка на моей шее соскальзывает и ложится ему на кожу.

— Я хотел быть для тебя всем, — шепчу я. — Твоей матерью и твоим отцом. Твоим учеником, твоим учителем. Твоей душой. — Сняв цепочку через голову, я набрасываю ее ему на шею, натягивая ниже на лицо. — Ты мой, и мне плевать, что ты обо мне думаешь и как сильно меня ненавидишь. — Я цежу слова сквозь зубы. — Ты мой.

Обхватив ладонью его горло спереди, я оттягиваю его голову назад, чтобы впиться поцелуем в челюсть.

— Сними с меня эту дрянь твоего нового бойфренда, — рычит он.

— Я сам ее купил. — Чуть высунув кончик языка, я пробую на вкус его кожу. — Для тебя.

Его задница принадлежит мне. Его член принадлежит мне. Я владею им безраздельно.

— Одеваешь меня, м? — спрашивает он.

Подцепив презерватив, я вдыхаю запах его кожи у самого уха.

— Дальше будет больше, — шепчу я. — Я хочу, чтобы на тебе было больше моих цепей.

С моего члена капает смазка, и я глухо стону. Поднимаясь на коленях, я срываю упаковку и раскатываю презерватив. Беру лубрикант и, не сводя глаз с его профиля, не спеша запускаю руку между нами, щедро смазывая его.

Мне ни капли не стыдно за все те слова, что слетели с моих губ. Годами я держал все внутри, не имея возможности поделиться этим хоть с кем-то.

Он мне не подходит. С этим я уже смирился.

Теперь я просто буду трахать его до тех пор, пока меня от него не начнет тошнить.

— Скажи мне «да», — выдыхаю я сбивчиво. — Скажи, что я могу владеть тобой.

— Я же не сопротивляюсь, верно?

Я стону, утыкаясь лицом в его шею, цепляясь зубами за плечо...

— Скажи «да».

Он издает глухой стон, по его рукам бегут мурашки.

— Не останавливайся, — бросает он вместо этого.

Сойдет.

Ухватившись за себя, я подаюсь вперед, пристраивая головку.

— Ты мой.

Я снова перекатываю бедрами, входя глубже, и чувствую, как его тело каменеет, а сам он судорожно втягивает воздух, вцепляясь пальцами в простыню.

Мои веки трепещут, ощущение его тепла накрывает меня чертовой волной кайфа, но я все равно замираю на секунду. Я хочу, чтобы он распробовал это.

Интересно, был ли он когда-нибудь пассивом с кем-то еще, кроме меня?

Поглаживая его по спине, я жду, пока его дыхание выровняется. На это уходит всего пара секунд. Он-то хочет, чтобы я думал, будто ему абсолютно плевать.

Сгорая от нетерпения продолжать, я снова подаюсь вперед, вводя только головку и давая ему привыкнуть.

Его жар просачивается сквозь мою кожу, поднимаясь выше, и я на мгновение закрываю глаза.

А затем толкаюсь сильнее, медленно погружаясь глубже и следя за реакцией его тела. Одной рукой я сжимаю его плечо, другую упираю в постель рядом с ним, коленом чуть шире раздвигая его ноги. Еще минута — и я дохожу до упора, начиная задавать ритм.

— Ах, черт, — стону я.

Я прекрасно понимаю, каково это — быть на его

— Тебе нравится? — шепчу я. — Нравится принимать меня?

Нравится ли ему чувствовать, насколько я тверд для него — так же, как я чувствую это, когда нахожусь внутри него?

Я сжимаю его мясистые ягодицы.

— Скажи хоть слово.

— Ты мне не нравишься.

И при этом его спина выгибается дугой, а с губ срываются тихие, прерывистые стоны.

Я опускаюсь губами к его уху.

— Мне кажется, твоя задница вовсе не против.

Он упирается локтями в матрас, чтобы удержать тело на месте под моими толчками.

— Ты такой тугой. — Я ускоряю движения бедер, касаясь большим пальцем его затылка и серебряной цепочки. — Скажи что-нибудь еще.

— И ты отвратительный любовник, — стонет он, и мне кажется, я даже чувствую, как он на мгновение подается мне навстречу. — Жестче.

И я уже не могу остановиться. Оттянув его голову за волосы, я впиваюсь в него поцелуями; его кожа уже покрыта соленой испариной, пока мы тяжело дышим и стонем в голос.

— Черт, — бормочет он. — Да.

Внутри меня все горит, словно под кожей взрываются крошечные фейерверки. Мне потребуется вечность, чтобы разлюбить его. Я влип.Иисус Христос.

— Где твоя могила? — спрашиваю я вдруг.

— Жестче.

— Где? — требую я.

Но я делаю то, о чем он просит, давая ему именно то, чего он хочет. Мой собственный оргазм подступает к горлу, глаза закрываются, а сознание словно уплывает куда-то вверх.

— В море, — наконец отвечает он.

Я сбавляю темп, переваривая ответ. В смысле — захоронение в море?

В голове кристаллизуется образ: его тело сбрасывают за борт, и оно тонет в глубокой, одинокой воде. Я до боли сжимаю челюсти.

Какого черта ему этого хотеть?Это же не кремация. Ты все равно остаешься там. По крайней мере, какое-то время. Просто тебя никто не сможет навестить. Ты остаешься один на один с холодом.

Я смотрю на его кожу, на волосы, на изгиб темной брови, и до меня внезапно доходит: завтра наступит куда быстрее, чем мы думаем.

Я опускаюсь лбом на его спину, вдыхая запах собственного мыла на его коже.

И замедляюсь. Входя и выходя из него, я позволяю руке блуждать по его телу, запоминая каждый сантиметр кожи и то, как мои губы прижимаются к его ребрам.

Заведя руку назад, он хватает меня за затылок, вскидывая бедра навстречу моим толчкам. Мы стонем, его темп нарастает, а я из последних сил сдерживаю собственный оргазм, подстраиваясь под его финиш.

Затем он замирает на секунду — может, на две, — его грудь опадает, а лоб утыкается прямо в простыню. Тяжелые выдохи срываются с его губ, пока он судорожно сжимает меня внутри себя.

Я целую его в волосы.

А затем, приподнявшись, делаю еще пять или шесть быстрых, жестких толчков.

— Ох, блять, — стону я.

Я кончаю, костяшки пальцев белеют от того, как сильно я вцепляюсь в него и в простыню. Каждая мышца натянута до предела, я вошел в него до самого основания, и мой член пульсирует так, будто внутри него бьется пульс толщиной с мою чертову руку.

Обессиленный, я падаю на постель рядом с ним, весь в поту. Стянув презерватив, я бросаю его в урну и вытягиваю салфетки, чтобы привести нас в порядок.

Даллас садится, но я стараюсь не обращать на него внимания. Все равно ночевать он здесь не останется.

Я откидываюсь назад, упираясь спиной в изголовье и натягивая на себя одеяло.

Он возвращается из ванной, натягивая на ходу джинсы и подбирая с пола рубашку.

Я молча смотрю, как он садится на край кровати, обувается, завязывает шнурки, а потом поднимается и надевает рубашку.

В следующий раз он останется на ночь.

— Никто другой к тебе не притронется, — предупреждаю я.

Он мой, и у меня найдется масса способов сделать больно любому, кто попытается пойти против меня.

— И я не притронусь ни к кому другому, — добавляю я, — пока ты в моей постели.

— Мне глубоко насрать.

Я закрываю рот, проглатывая подступающую ярость. Этого я и добивался. Пять лет назад он воспользовался мной, и мне нужна была точка.

Я не прошу его любви. Мне ее все равно не получить.

Я получил свое закрытие гештальта — либо же он очень скоро узнает, насколько далеко простирается моя фантазия, когда дело касается его драгоценной семейки.

Подняв глаза, он склоняет голову набок.

— Мистер Эймс.

Он чуть ли не кивает, словно и впрямь работает на меня.

— Мистер Йегер.

Он выходит. Я поднимаюсь на ноги, натягиваю штаны. Выйдя в коридор и кивнув охране через перила, я смотрю сверху вниз, как они открывают для него дверь. Он выходит под дождь, не оглядываясь и уже ненавидя меня.

Моему отцу было бы плевать. Его дружкам — тем более.

Я сжимаю кулаки, отгоняя накатывающее сожаление. Либо я держу все под контролем, либо нет, а он еще не заслужил того, чтобы я его отпустил. Пока нет.

Как только дверь за ним закрывается, я замечаю на подъездной дорожке «Бентли» отца, и у меня внутри все падает. Льюис, один из охранников, молча кивает в сторону коридора внизу.Твою мать.

Я спускаюсь по лестнице, на ходу бросая взгляд наверх и огибая перила — дверь в спальню Софии по-прежнему плотно закрыта.

Можно, конечно, подивиться, какого черта его принесло домой в самый разгар жары и перед лицом надвигающегося тропического шторма, но я и так знал, что утаить находку из склепа не выйдет. Слишком много народу было замешано, а он держит руку на пульсе абсолютно во всем.

Приблизившись к приоткрытой двери, я слышу, как он шуршит бумагами в кабинете — настольная лампа на его столе горит всё так же, как и час назад, когда я был здесь с Далласом.

Толкнув дверь, я шагаю внутрь и

— Я искренне думал, что это ты будешь сверху, — говорит он, не отрываясь от своего контракта, отчета о расходах или чего там еще. — В общем-то, не так уж плохо.

Взглянув на меня снизу вверх, он едва заметно ухмыляется. Я вовсе не смущен тем, что отец поднялся наверх и застал меня верхом на мужике в моей собственной постели. Просто жаль, что он не поймал меня в тот момент, когда я брал его.

— Какого черта ты приперся домой? — спрашиваю я.

Если он собирается торчать здесь, мне придется действовать куда быстрее. Я не хочу, чтобы София его видела.

— Слышал, я пропустил чертовски классную вечеринку, — бросает он.

Думаю, он ждет, что я выложу все сам, но я молчу. Чего он вообще ждет?

— Ты отлично справился. — Он говорит это так, будто мне жизненно необходимо было это услышать. — Где добыча?

— В полицейском участке.

— Не пизди мне.

Теперь моя очередь улыбаться. В камере предварительного заключения в участке действительно кое-что лежит — для видимости. Для хорошего шоу.

Но большая часть сокровищ по-прежнему в хлебном фургоне, который я взял у Клэйтона, и где спрятана машина, знаю только я.

Туда даже камеры нашего городка не добираются.

— Тебе бы стоило быть помягче, — напоминаю я.

— Я могу быть куда жестче.

К счастью, проверять это на собственной шкуре мне еще не доводилось, но на что он способен, я прекрасно знаю.

Обойдя стол, он выключает лампу и подбирает ключи.

— Отец похуже давно бы тебя пытал, — замечает он. — Но я бы не стал делать это со своим сыном.

Что-то я сомневаюсь. С кем угодно другим — запросто.

— Зато я могу забрать у тебя Софию, — продолжает он.

Я замираю, и все веселье мгновенно испаряется.

— Я могу забрать у тебя Мэримаунт, — гнет он свое.

Мою работу, мои планы, мою сводную сестру...

Он почти шепчет:

— Я могу забрать у тебя Далласа.

Я так и остаюсь стоять посреди комнаты — окаменевший, безмолвный, неспособный вымолвить хоть слово, хотя сердце колотится так, будто по рельсам несется товарняк из тридцати вагонов.

Его взгляд теплеет, он снова расслабляется.

— Каллум, я горжусь тобой. Ты меня поразил, — заверяет он. — И когда я умру, все, что у меня есть, достанется тебе. У нас нет ни единой причины становиться врагами.

Причина есть. Одна-единственная.

— Знаю, из меня паршивый отец, — продолжает он. — Но партнер по бизнесу я великолепный. — Направляясь к выходу, он бросает через плечо: — Увидимся утром. Жду отчета, что сокровища у тебя.

И я жду, пока за ним хлопнет входная дверь и послышится мягкое урчание мотора — он наверняка мчит к очередной своей пассии, — и только тогда наконец выдыхаю.

** ** **

Час спустя я все еще сижу в его кабинете, развернув кресло спиной к окну. Шторм за стеклом немного утих, лишь изредка капли дождя хлещут по стеклу, пока я делаю еще один глоток «Гленфиддика», припасенного здесь в шкафчике.

Я не убийца, но последние несколько минут ловлю себя на мыслях о том, сколько именно сокровищ я бы вернул Йегерам, если бы они избавили меня от моего отца.

И тут же чувствую себя еще более мерзко — трус, который пытается чужими руками решить собственные проблемы.

Мир точно не обеднел бы без Гарретта Эймса. Он отлично умеет зарабатывать деньги. Он умен, внимателен к деталям и прекрасен на переговорах, но как муж, отец или друг он не стоит ломаного гроша. Он заставляет тех, кто должен его любить, бояться и ненавидеть себя, распространяя вокруг лишь грязь. Именно из-за него я так отчаянно хочу, чтобы дети из Сент-Кармена проводили как можно больше времени в школьных общежитиях, а не дома.

Телефон в руке вибрирует за секунду до того, как взрывается пронзительный сигнал будильника. Поднимаю экран, кликаю по уведомлению, в то время как пальмы за окном яростно гнутся под порывами ветра.

Объявлено штормовое предупреждение

В этом районе ожидаются ураганные ветра в ближайшие 36 часов.

Зоны поражения:

Сент-Кармен

Блю-Хед

Таннер-Спрингс

Саноа-Бэй

Ожидаемая скорость ветра 35–45 миль в час…

Развернувшись в кресле, я смотрю, как кусты за окном трепещут во тьме. Здесь, в глубине суши, дальше от моря и со всеми экстренными службами под рукой, мы в относительной безопасности. А вот Саноа-Бэй...

Хотя это всего лишь тропический шторм. Ничего такого, через что Даллас не проходил бы раз этак пятьдесят.

Школьный спортзал открыт для всех, кому потребуется убежище. Он об этом знает.

Я уже собираюсь набрать Грейди — убедиться, что они готовятся к ненастью, — как вдруг в зеркальном отражении на раме картины в коридоре мелькает тень.

— София? — зову я.

Оставив телефон на столе, я выглядываю из-за дверного косяка и вижу ее.

Ее волосы рассыпались по плечам — никаких привычных хвостиков и косичек, — а на ней надета белая рубашка, застегнутая на все пуговицы до самого горла. Голова опущена, взгляд спрятан.

— София? — повторяю я, пытаясь поймать ее глаза. — Ты в порядке?

Внутри поднимается липкая тревога. Когда отец вернулся домой, она спала. Он ведь не заходил к ней в комнату?

В кабинете темно, но кажется, под рубашкой у нее ничего нет. Разве что белье, но пижамных шорт я не замечаю. Плечи сгорблены, волосы падают на лицо, кулаки сжаты.

— Тебе стоило одеться теплее, — предупреждаю я. — Он дома.

Пусть сейчас его нет в доме, но он вернется. Надо бы позвонить и Аве. Она в отъезде, а значит, понятия не имеет, что он заявился; иначе бы уже неслась сюда изо всех сил.

— Я слышала, что он сказал, — произносит она дрожащим голосом. — Он заберет меня?

Она не спала? Я поднимаюсь с кресла и обхожу стол, направляясь к ней.

— С тобой ничего не случится.

Беру

— Ты не сможешь защитить и Далласа, и меня, — качает она головой. — Что, если придется выбирать?

— Я выберу тебя.

— Но ты любишь его, — говорит она.

Я выпрямляюсь, лицо едва заметно вытягивается. Я не люблю его.

Хотя она, очевидно, в курсе, что мы спим вместе. Я вечно забываю, что она уже не ребенок. Она взрослая девушка, которая прекрасно умеет читать между строк и даже способна расшифровать наши долбаные извращенные прелюдии. Неужели и мои друзья что-то заметили?

Сглотнув слюну, я произношу:

— Я люблютебя.

Она моргает, и на ее лбу проступает тень боли.

— Не так.

Неужели она думает, что моя преданность ей слабее только потому, что я с ней не сплю? Между мной и Далласом есть лишь это. А моя верность ей — это абсолют. Мы — все, что у нас есть.

— Я люблю тебя как сестру, — объясняю я. — Это важнее.

Она потрясающе красива, и, возможно, сейчас гадает, почему я не вешаюсь на нее так, как наш отец — ведь он приучил ее к мысли, что секс равен любви. Но я никогда не возжелаю ее подобным образом.

Хотя моя преданность ей ничуть не меньше.

— Ты никогда не говоришь, что я твоя сестра. — Она начинает плакать, подбородок подрагивает. — Ты говоришь «сводная». И даже не называешь меня Анной-Кэтрин.

Ее нижняя губа выпячивается, пока она пытается справиться с подступающей паникой.

— Тебе больше нравится София, — бросает она. — Софии все рады больше.

Она так думает? Это неправда. Я...

Ее слова эхом отдаются в голове, и у меня нет ни оправданий, ни отговорок. Она права.

Она зовет меня братом. Пусть мы не кровные родственники, но для нее — да.

Наверное, я думал, что она просто играет свою роль — маленькой девочки со старшим братом.

Или, может, мне хотелось казаться жестким. Надеть маску холодного, бесчувственного ублюдка.

Я уже потерял всех, кого любил держать рядом. Маму. Далласа. Даже Клэй.

Мне казалось, что София тоже уйдет.

Притянув ее к себе, я крепко прижимаю ее к груди.

— Прости меня.

Она обнимает меня в ответ — так, как умеет только Анна-Кэтрин. Просунув руки между нашими телами, она буквально заворачивается в меня коконом, утыкаясь лицом мне в шею.

— Прости, — повторяю я. — Я был идиотом. Конечно, ты запуталась.

Она шмыгает носом, и я чувствую, как она обмякает в моих объятиях.

— Я люблю Анну-Кэтрин, — говорю я, — и я люблю Софию, и я никогда тебя не брошу.

Но я знаю: это не дает гарантии, что отец снова не попытается до нее добраться. Или не озлобится теперь, когда моя финансовая стоимость в три раза превышает его собственную.

Она поднимает голову, огромные синие глаза блестят от слез.

— И что нам теперь делать? — шепчет она.

Где-то над головой раскалывается небо, и через шесть секунд грохочет гром.

Шторм идет.

— Мы от него избавимся, — отвечаю я.

Глава 30

Даллас

— Каналы поднимаются! — кричит где-то в доме Мейкон. — Никто не переходит, верните всех назад!

Я сижу на краешке кровати, вглядываясь в лес за домом, и воспринимаю происходящее лишь обрывками. Пальмы гнутся под ударами ветра и дождя, послеполуденное солнце затянуто тучами, а мои домашние суетятся по всему дому — закрывают ставни, убирают палубную мебель.

Веки тяжелеют, я зажмуриваюсь, пытаясь сообразить, как исправить всё дерьмо, что я натворил, но никак не могу выбросить из головы одну мысль, которая точит меня изнутри.

Я был ему не нужен.

Он вернулся, чтобы сломать нас. Всё это было фальшью.

Он обрабатывал меня. Отвлекал, может быть?

Как я мог этого не заметить?

Вспышка молнии, и я слышу крик племянника: «Папа!»

Дом стонет под натиском бури, оконные стекла дребезжат, где-то хлопает сорванная ставня, и я знаю, что должен быть там, помогать остальным, но вместо этого делаю погромче песню на телефоне: «Take Me Back to Eden».

Нужно закрепить вещи Мариетты. Другим жителям требуется помощь. Вовсю гремят ураганные вечеринки — люди заколачивают двери и окна, чтобы заняться единственным, что им по силам, — напиться.

Но мне хочется лишь заглушить весь остальной мир и оказаться где угодно, только не здесь.

У меня горят глаза. Я опускаю локоть на колено, свесив голову. Кажется, я просто не умею говорить ему «нет». Можно сколько угодно убеждать себя, будто всё дело в том, что он угрожает Заливу, и он четко дал понять: если я покорюсь, он пощадит остальных. Но когда вчера он приказал мне идти в душ, я чувствовал возбуждение.

Правда в том, что я вовсе не хотел, чтобы он меня отпускал.

Я запускаю пальцы в волосы.

— Блять.

Всё, чего он хотел с самого начала, — это месть, а я был до того туп, что воображал, будто контролирую ситуацию. Он смог сломить меня, и почему-то это даже не удивляет. Я в каком-то смысле сам этого заслужил.

Но лет через десять он будет трахать всё, что движется в этом Логове, сломленный и даже не осознающий, что подсел на власть, на доминирование, на этот побег... Он будет повышать ставки, чтобы снова почувствовать хоть капельку азарта, точь-в-точь как его отец.

Я с силой зажмуриваюсь.Точь-в-точь как я.

Я не хочу...

Я качаю головой.

— Блять, — цежу сквозь зубы, смахивая влагу с ресниц указательным и большим пальцами.

— Не думаю, что на это хватит пива! — орет снизу Трейс.

Крисджен вставляет свое слово:

— Я хочу, чтобы дети ночевали в комнате Пейсли!

— Это еще почему?

— Да потому что в твоей пола не разглядеть! — кричит она Марсу.

Я слушаю это вполуха, не испытывая ни малейшего желания помогать или решать чужие проблемы.

— Салазары эвакуируются.

— И эти тоже...

Но я уже перестал прислушиваться. Люди уходят вглубь суши к родственникам на случай отключения света,

С учетом комендантского часа и этого чертового сокровища...

Каллум был неправ лишь в одном. Залив знает о кладе. Мейкон понимал, что правда так или иначе всплывет наружу, и выглядело бы куда хуже, если бы нас поймали на попытке утаить ее от остальных. Вот только Каллум не знает, что сокровище принадлежит нам. Его нашли в могилах Йегеров такие же Йегеры, так что старейшины проголосовали и решили пустить его на развитие Саноа-Бэй: жилье, образование, гранты на бизнес, безопасность. И мы делали всё возможное, чтобы сохранить это в тайне от Сент-Кармена, сплотившись ради общей цели. Мы не собирались делать их богаче.

А значит, приходилось жить скромно, чтобы не привлекать внимания. Никаких спортивных машин или роскошных отпусков. Ни цента не тратилось без одобрения старейшин.

Теперь же всё потеряно, и каждый сочтет это провалом моей семьи. Эта утрата в сочетании с давлением комендантского часа подорвала веру людей в то, что мы способны вести общину вперед.

И пусть я головой понимаю, что не отвечаю за решения Каллума, в это чертовски трудно поверить. Не будь меня, он бы ничего этого не сделал.

От меня не было никакой ебаной пользы, а он теперь пойдет на взлет, превращаясь в человека, которого я буду ненавидеть — впрочем, я уже его ненавижу, — и я понятия не имею, что делать.

— Где, блять, Даллас?

Голос Арми звучит скорее отчаянно, чем зло, словно он пытается бежать в две разные стороны одновременно.

— Он здесь, — доносится из коридора голос Лив. — Просто оставьте его...

Телефон в руке вибрирует, и я слышу, как по всему дому звенят чужие гаджеты. Взведя экран смахиванием, я натыкаюсь на очередное штормовое предупреждение, выхватывая взглядом жирный шрифт:

Введен локдаун.

Действует до 30 июня, 5:00 утра.

Пожалуйста, оставайтесь дома.

Локдаун. Никакого движения на дорогах с этого момента и до самого утра, а ведь на дворе еще только день.

Каллум, наверное, смылся с Анной-Кэтрин еще утром. Ему ведь претит любое неудобство из-за непогоды. Засели небось в каком-нибудь шикарном отеле, и она преспокойно плавает в бассейне.

Хотя нет. Он бы не бросил сокровище, по крайней мере до тех пор, пока оно в полиции. Он бы держался поближе.

Я отбрасываю телефон в сторону.

Хватит.

В желудке пустота — ни еды, ни воды, ни выпивки. Стены этого дома будто давят на меня, а его лицо всё так же смотрит на меня с простыней.

Его глаза были другими. Он смотрел на меня иначе.

Поднявшись, я беру рюкзачный мешок, вытряхиваю из него всякий хлам, оставшийся с рыбалки недельной давности, и начинаю набивать его одеждой. Всего пару сменных комплектов. Остальное смогу забрать по дороге.

Боль пронзает живот, заставляя замереть и едва ли не согнуться пополам. Легкие сжимаются, дышать становится больно.

Сжав лямку рюкзака, я бросаю его на кровать и выхожу из комнаты.

— Ставни в твоей комнате заперты? — проносится мимо Айрон.

В одних джинсах и босиком я спускаюсь по лестнице, слушая, как семья носится по дому так, будто на него обрушился грёбаный торнадо.

— Даллас! — кричит мне вслед Айрон.

Я бросаю взгляд на фотографии на стене: волосы матери с годами редели, кожа бледнела, а тело становилось всё более хрупким. Есть даже некое утешение в мысли, что после сегодняшнего дня я больше никогда не поднимусь по этим ступенькам. От меня не было толку ни для единой живой души, так почему бы просто не двинуться дальше?

Проходя через кухню, я замечаю Трейса, который на коленях перед холодильником забивает полки пивом.

Он поворачивает ко мне голову.

— Слушай, я тут прихватил пару бутылок твоего любимого бурбона, — говорит он. — Ром охладить?

Я игнорирую его и выхожу через дверь в гараж. В углу, среди мотыг, грабель и лопат, нащупываю толстую деревянную ручку топорища. Возвращаясь обратно в дом, я нос к носу сталкиваюсь с Мейконом.

— Отлично, — бросает он, заметив у меня в руках топор, пока сам взваливает на плечо доски. — Хватай вон те. — Он кивает на остальные на столе. — И за мной, в комнату Марса.

Он уходит, а я продолжаю стоять на месте, оставляя доски лежать на столе, и поднимаюсь следом. Мейкон сворачивает налево, к лестнице на чердак, а я иду направо, в его спальню, и закрываю за собой дверь.

Придвинув стул от стены, я поднимаю глаза на балку под потолком, соединяющую две стены прямо за дверью. Ее зашкурили и заново покрыли морилкой, но опытный глаз все равно заметит то место, где висела веревка. Чуть смещенный от центра незаметный для посторонних изгиб древесины.

Встав на сиденье стула, я подтягиваюсь, преодолевая боль, поднявшуюся в груди. Сжав топорище обеими руками, я отвожу его назад и бью. Лезвие впивается в дерево, под его напором с треском разлетаются щепки.

Я бью снова и снова, уперевшись одной ногой в мягкий подлокотник стула, и кромсаю балку.

Хватит с меня. Больше я не позволю ей стоять. Я могу уйти отсюда, но только после того, как уничтожу любое напоминание о том, что я здесь был. Мне не нужно, чтобы мои портреты висели на этих стенах, и я не хочу хранить память о том дне!

Закопать. Или сжечь к чертям. Я должен знать, что от этого ничего не осталось.

По спине катится пот, руки горят огнем, когда я выдираю лезвие из дерева и снова взмахиваю топором — раз за разом.

— Даллас! — Дверь за моей спиной распахивается. — Ты что творишь?

Я поднимаю топор, игнорируя Лив, и наношу новый удар, слыша глухой стук железа о дерево.

— Арми! — зовет она.

Я продолжаю кромсать почти надвое перерубленную толстую балку.

Через секунду я слышу тяжелые шаги вбегающего в комнату брата. Резко дернув головой, я замираю с занесенным топором, встречаясь взглядом с его точно такими же зелеными, полыхающими гневом глазами.

— Даллас, прекрати, — говорит он.

Он бросает взгляд на сломанную балку, а затем снова смотрит на меня. За его спиной стоит Лив, а

Я продолжаю свое дело, срываясь на хриплый стон с каждым ударом. Мне нужно, чтобы это исчезло. Я хочу быть свободным. Я хочу забыть, что она вообще здесь была.

— Ты что вытворяешь? — тяжело дыша, спрашивает Арми. — Даллас, хватит.

В комнату врываются еще более тяжелые шаги. Я выдергиваю топор из дерева, поворачиваюсь и в упор смотрю на вошедшего Мейкона, который задирает голову, глядя на меня.

— Я понятия не имею, как вы можете здесь спать, — выплевываю я, и голос мой срывается от слез и ярости. — Какого черта эта хрень все еще здесь!

Я с размаху обрушиваю топор вниз, и балка наконец трескается надвое. Нижняя часть проламывается, и я снова замахиваюсь.

— Кончай этот цирк! — орет Мейкон.

Я опускаю лезвие, но меня сбивают с ног сзади, и я лечу со стула прямо на пол, оставляя топор застрявшим в балке.

— Ты и так натворил делов! — рявкает он.

Спотыкаясь, я поднимаюсь с пола и отталкиваю его от себя.

— Я все равно ухожу!

Не знаю, потекли ли слезы только сейчас или уже были на моем лице, когда я махал топором, но щеки мокрые. Мейкон, Арми и остальные, застывшие в проходе, смотрят на меня во все глаза.

Мейкон хмурится, сводя брови к переносице.

— Из-за него? — кричит он.

К черту всё. К черту эту жизнь. Мне необязательно здесь оставаться. Он прав. Я все испортил, и мне осточертело быть несчастным. Проскочив мимо них, я отталкиваю Айрона и Трейса, влетаю в свою комнату и торопливо запихиваю вещи в рюкзак.

Натягиваю футболку, подхватываю телефон с зарядкой и бегу к выходу, проносясь мимо всех вниз по лестнице.

— Ты никуда не пойдешь! — рычит Мейкон.

Слышу, как они бросаются за мной.

— Уведите детей по комнатам! — кричит он кому-то за спиной.

Я подхватываю с пола кроссовки и тянусь к двери, но он хватает меня за загривок и швыряет в гостиную. Сантос и мой друг Тайсон застыли на месте, Арасели испуганно замерла у кухни.

— Все вон отсюда! — рявкает он.

Троица тут же смывается, а я роняю кроссовки. Со злости я бью кулаком по зеркалу, и по полу разлетаются осколки.

Я тебе не ребенок!Ему меня не остановить.

Входная дверь захлопывается, он налетает на меня, вцепляется обеими руками в горло и вжимает в оконную раму.

— Ты думаешь, ты один тут такой ранимый? — орет он в лицо. — Считаешь себя пупом земли?

Я отбиваюсь, упираясь ладонями в оконный косяк, пытаясь оттолкнуть его.

Но он заставляет меня смотреть в окно — туда, где люди в панике гонят машины подальше от улицы и таскают доски к дому Мариетты.

— Они важнее, чем ты, я и все остальные в этом грёбаном доме! — ревет он. — Потому что они сами себя защитить не могут!

Он отпускает меня, отталкивая в самый центр гостиной.

— У тебя в этой жизни всего две обязанности, Даллас! — Он прет прямо на меня, пока остальные члены семьи так и жмутся в прихожей. — Любить кого-то и быть полезным. И если ты уходишь ради чего-то другого, ты просто вернешься сюда же, потому что больше ничего не имеет значения!

Я морщусь от боли.

— Никогда! — орет он. — Либо ты убежище для других, либо ты пустое место!

Я срываюсь, закрываю голову руками и опускаю лицо, пряча слезы.

Убежище? Он издевается? Никто и никогда не приходил ко мне за утешением.

Я всегда знал, что и не должен был.

— Я дал ей умереть, — бросаю я.

В комнате повисает тишина; никто не произносит ни звука.

— Ты о чем? — хмурится Мейкон.

Опустив руки, я утыкаюсь взглядом в пол, дыхание понемногу выравнивается, а лицо каменеет. Если это заставит их наконец отпустить меня, пусть так.

— В тот день я был с ней один. — краем глаза я замечаю, как мои братья и сестры робко шагают в комнату. — Я слышал плач, слышал, как стул скребет по полу. Слышал, как он упал.

Карие глаза Мейкона темнеют, и я не могу разобрать, то ли он просто взбешен, то ли бесится от того, что все это время ничего не знал. Они знали, что в тот день я был в доме вместе с ней, но были уверены, что я ни о чем не догадывался.

Я сглатываю ком в горле.

— Я так привык к тому, что она вечно угрожает, что, может, мне уже было плевать. Или я просто не верил, что это происходит по-настоящему. — Я качаю головой, боясь посмотреть на Айрона. На Лив. — Но где-то в глубине души мне хотелось, чтобы это случилось. — К глазам снова подступают слезы, и я сам не понимаю почему. — Я думал: пусть уж лучше что угодно, чем эта бесконечная боль от потери отца и наша здешняя жизнь. Если станет еще больнее, эта пружина наконец лопнет раз и навсегда.

Не знаю, имеет ли это хоть какой-то смысл. У меня не было четкого плана в голове, но я помню, как сидел на лестнице и просто больше не хотел, чтобы она здесь мучилась. Больше не хотел оставаться в этом доме в таком грёбаном положении.

Никто ничего не говорит, и я понимаю — это конец. Они мне больше никогда не будут доверять. Подняв глаза, я встречаюсь взглядом с Мейконом.

— Я проигнорировал свои догадки, — говорю я ему. — Я онемел. Я к ней не пошел.

Я жду, пока он наорет на меня или врежет мне. Я могу остаться хотя бы для того, чтобы получить по заслугам, потому что, прямо как в тот день на лестнице, я этого хочу. Если они меня возненавидят, этой боли хватит, чтобы бежать без оглядки.

Но он молча опускает глаза и едва заметно качает головой.

— Я всегда ломал голову, почему она выбрала именно тот день. — Он бросает взгляд на Арми. — Она оставалась наедине и со мной,

— Да потому что, как и ты, — бросаю я, — она знала, что на меня нельзя рассчитывать.

— Или знала, что ты это переживешь.

— Что это значит? Мне же было тринадцать.

Мейкон смотрит на меня с почти забавной усмешкой.

— Ты что, не помнишь, как она тебя звала?

Нет, я...

И тут до меня доходит.

— Эверест, — шепчу я, а в голове проносятся воспоминания. — Словно со мной было тяжело, или невозможно, или...

— Непоколебимый, — произносит он.

— Незыблемый, — добавляет Арми.

Мейкон вздыхает, его тело расслабляется.

— Ты никогда не плакал, Даллас. — Он чуть улыбается. — Вообще никогда. — Он кивает на остальных и на себя. — У меня вечно бушевали эмоции. Арми всегда был эмпатом. Трейс уж точно ревел.

— Иди к черту, — ворчит мой младший брат, пока Айрон пытается скрыть улыбку.

Мейкон повторяет:

— Ты никогда не плакал.

Потому что был сломан. Ненормальный. А вовсе не потому, что оказался таким непоколебимым, сильным или стойким.

— Она могла бы подождать, пока останется одна, — объясняет Мейкон, — но она не хотела быть одна. Она дождалась, пока ты будешь рядом.

Тоска снова обрушивается на меня ударом, и я отвожу взгляд, пытаясь сдержать жжение под веками.

— Она всё равно бы это сделала, Даллас.

— А я никогда не стану тем, кем вы хотите меня видеть, — огрызаюсь я. — Мне плевать на всех вас.

Тогда я не был никаким Эверестом, не буду и сейчас. Они любят меня и пытаются утешить, но то, что я сказал Айрону, было правдой. Я хотел уберечь Залив от Эймса вовсе не потому, что мне так уж не наплевать.

— Я остался, потому что хотел его сожрать, — указываю я, — а вовсе не потому, что дорожу хоть чем-то из этого. И я больше не могу оставаться здесь, зная, что это дерьмо победило. Я убью его. Только хуже сделаю.

— Ты не можешь остаться, потому что тебе больно, — говорит Айрон.

— Нет.

— И ты хочешь сбежать от этой боли, — продолжает он. — Как всегда и делаешь.

— Да мне срать на всё это! — кричу я.

— Тогда чего ты хочешь? — спрашивает Арми.

Я бросаю на него взгляд.

— Наружу! — ору я. — Я хочу убраться из этого дома!

Обойдя их кругом, я подхватываю с пола рюкзак.

— Чего ты хочешь от жизни? — наседает Арми.

Я бросаюсь к входной двери.

— Да пошли вы!

Но там уже встал Айрон, преграждая путь, пока Трейс и девчонки держатся на почтительном расстоянии.

— Отвечай на вопрос. — Он смотрит на меня в упор, загораживая выход. — Отвечай, и вали на все четыре стороны!

— Я хочу на волю!

Вот чего я хочу!

— Скажи нам, — требует Арми. — Выплюни это!

Шагнув обратно в гостиную, я швыряю в него рюкзак, чувствуя, как колотится сердце. Он отбивает его в сторону.

— Одну вещь в мире ты можешь получить, — кричит Айрон. — Что это?

Будь они прокляты...

— Чего ты хочешь? — рычит Арми.

Чего я хочу? Чего я, блять, хочу?

Где бы я сейчас находился, если бы мог выбирать?

С рычанием я выбрасываю ногу вперед и со всего маху пинаю приставной столик под окном.

— Я не хочу, чтобы к нему прикасался кто-то еще! — воплю я во всю мощь, сбрасывая мамину посуду на пол. — Не позволю кому-то другому завладеть им!

Слова просто вырываются наружу — словно с достаточной яростью я смогу заглушить саму боль.

Я смахиваю рукой вазы, и всё летит на пол к моим ногам.

К моему удивлению, никто меня не останавливает.

— Чего ты хочешь? — спокойно спрашивает Мейкон.

Я пинаю столик снова и снова.

— Я не хочу, чтобы он стал похож на своего отца.

— Чего ты хочешь? — повторяет Айрон чуть ли не шепотом.

Я пытаюсь толкнуть стол, но силы окончательно оставляют меня, и накатывает дикая усталость.

Глаза заливают слезы, и я отвожу взгляд, отступая назад.

— Я не хочу его потерять.

Я качаю головой, чувствуя, как стыд заливает каждый дюйм кожи. Мне хочется просто раствориться в воздухе.

Если бы я мог оказаться в любой точке мира прямо сейчас, я бы валялся с ним в его постели, и больше мне ничего не нужно.

Мейкон мгновенно оказывается передо мной, подхватывая руками за лицо и заставляя поднять голову.

— Ты любишь его, — произносит он.

Крепко зажмурившись, я даже не могу посмотреть ему в глаза. Чуть заметно киваю, чувствуя, как сердце подступает к самому горлу.

— Я хочу услышать это от тебя.

— Блять. — Меня всего трясет, ведь они наверняка ненавидят меня за это. — Я люблю его.

Я выкручиваю голову из его рук, пытаясь спрятаться. Я знаю, что они вовсе не это хотели услышать, и теперь, пожалуй, станут презирать его еще сильнее за то, что из-за него я сбежал. И ненавидеть меня за то, что я снова всех подвел.

Я думал, что любовь — это потеря контроля, и, пожалуй, так оно и есть. Но теперь я, кажется, всё понимаю. Мой отец был единственным человеком, чьего отсутствия мама не могла пережить. Когда он ушел, это ее и доконало.

Уж лучше я буду любить Каллума, чем жить в пустоте. Теперь я знаю, чего лишен. Он разрушил меня самым грёбаным образом.

Каждое решение, принятое после встречи с ним, было продиктовано им. Мне нравится то, как он на меня смотрит.

Мне нравится, как он целует меня.

Он заставил меня говорить так, как не удавалось больше никому, и я не хочу, чтобы он остался один.

Мейкон отступает назад, и голос его звучит четко и уверенно.

— Тогда давайте вернем его домой, — заявляет он на весь дом.

У меня внутри всё переворачивается, а грудь заливает мощная волна адреналина.

Чего?

Я резко вскидываю голову, переводя взгляд на Крисджен и братьев — их лица отражают ровно то же изумление.

— Ты серьезно? — выдавливаю я, глядя на Мейкона.

Его тихий шелест предназначен только мне.

— Другого шанса может не быть.

Наш девиз «Шестерки Тристы» напоминал о том, что нельзя растрачивать дни впустую. Нельзя оставлять после себя сожаления. Каждый из нас порой забывал об этом, но мне сейчас необходимо было услышать именно это. Если я умру завтра, я хочу провести эту ночь с ним.

— Снаряжаемся, — командует он остальным. — Идем за ним.

— Прямо сейчас? — морщится Арми, взмахивая рукой в сторону окна, намекая на бушующую снаружи бурю.

Но Мейкон уже шагает к лестнице.

— Мейкон, у нас локдаун! — напоминает Трейс.

— И наше грёбаное сокровище мы тоже заберем! — кричит он нам в ответ.

Я встречаюсь взглядом с сестрой, и мое сердце на секунду замирает.

А затем на ее губах расцветает улыбка, в глазах вспыхивают искорки.

— Погнали! — кричит она.

Все приходят в движение, а я взлетаю по лестнице. Черт, а ведь это будет весело.

Глава 31

Каллум

Кто-то докладывает моему отцу, и я говорю не только о «Комнате Вулфа». Это точно коп.

Я нанял команду из трех человек, чтобы очистить склеп, и полиция присутствовала там для защиты от Йегеров. У них не было ордера, но кладбище — не частная территория, и они имеют право проверять новые постройки. Находки, подозрительно похожие на обычную украденную добычу вроде монет, драгоценностей и изделий из чистого золота и серебра, стали вполне естественным поводом для беспокойства. А то, что эти вещицы могли иметь историческую ценность, стало последним гвоздем в крышку гроба.

Мы всё изъяли и, скорее всего, сможем доказать, что Йегеры не платили никаких налогов с того, что им удалось продать до сих пор.

Я забрал грузовик, и никто из нанятых мной людей не знал, кто я такой — всего лишь случайные работяги, которые, пожалуй, даже не догадывались, что лежало в коробках.

Я перевожу взгляд с одного полицейского на другого в участке. Грейди, Таунсенд, Фабр…

Где Арми Йегер?

Брат Далласа всегда казался мне каким-то чужаком. Он очень похож на Далласа, только постарше — зеленые глаза, высокий рост, черные волосы, — но в его глазах было что-то иное, не такое, как у остальных. Словно он на самом деле здесь не присутствует. Скорее как аксессуар к любому действию, чем полноценный участник.

Он вполне мог предупредить моего отца. Он провел здесь достаточно времени, чтобы освоиться — и прельститься — укладом жизни в Сент-Кармене.

Всё возможно.

Но я сомневаюсь. Я бы не получил никакого удовольствия от зрелища того, как Йегер предает собственную семью.

Отец ходит туда-сюда по комнате.

— Где? — рявкает он на меня.

Я стою у стены, Анна-Кэтрин — сразу за моей спиной, в то время как офицеры застыли за стойкой.

Я знаю, что это не Грейди. Он достал для меня грузовик и вполне мог запрятать в него трекер. Отец бы знал, где он находится.

Доверяться Грейди было рискованно, но, кажется, ему уже надоели отцовские замашки. Пока ему продолжают капать солидные чаевые, его не волнует, от кого они идут.

— Ты говорил, что всё здесь, — обращается ко мне отец.

— Я солгал.

Анна-Кэтрин шевелениями выдает свое напряжение за моей спиной, и я замечаю, как его взгляд мечется к ней. Я напрягаю все мышцы, готовый сорваться с места, если придется.

Он отходит, бесцельно бродя по вестибюлю, а я бросаю взгляд на сестру и вижу, как ее кулак сжимает карманный нож Далласа, пристегнутый к шлевке ее джинсов.

Заведя руку назад, я поддеваю пальцем ее подбородок, поднимая его до тех пор, пока ее глаза не встречаются с моими.

— Ты помог ему, — отчетливо заявляет отец. — Кто-то здесь помог ему. Ему бы понадобились копы, чтобы Йегеры не прикончили его.

— У нас нет этих вещей, — заверяет его Грейди.

— У кого они?

— Мы не знаем.

— Их погрузили в грузовик, и он забрал этот грузовик.

Я резко перевожу взгляд на Элайджу Фабра.Вот кто докладывает моему отцу.

Все они знают, что я забрал грузовик и спрятал его, но он ведет себя чересчур услужливо, не так ли?

Я уволю его к чертям, когда всё это закончится.

— Тогда поднимите записи с уличных камер, — говорит отец.

Они начинают двигаться все вместе: Грейди возится со входом в компьютер, Таунсенд — за соседним монитором, просматривая записи с прошлой пятницы.

— Знаете, я действительно должен отдать должное этой семейке, — отец оттягивает назад полу куртки и засовывает руки в карманы брюк. — Сидеть на такой золотой жиле — и что они с этим делают? — ворчит он. — Ничего.

Они не сидели сложа руки. Просто они не стали строить отель, как поступил бы он. Куда безопаснее, когда никто не знает твоих карт.

— У этого сообщества никогда не было того, что нужно для процветания, — продолжает он, пока они ищут запись. — Тем более причин держаться за них и позволять им занимать чертову землю. Сидят на лакомом кусочке недвижимости и чем занимаются? Оккупацией.

Протянув руку назад, я беру Анну-Кэтрин за ладонь и чувствую, как она сжимает мою в ответ.

— Видишь это? — окликает коллег Грейди.

Отец быстрым шагом направляется к стойке, в то время как офицер разворачивает к нему монитор.

Отсюда я вижу несколько уличных видов, машины, движущиеся на черно-белом экране.

— Он увозит от нас грузовик, — Грейди указывает с одного ракурса на другой. — Едет по Глейдс-авеню, и на этом наше видеонаблюдение заканчивается.

Позвоночник отца выпрямляется, когда он делает тяжелый вдох. Глейдс-авеню переходит в шоссе. Сколько меня не было? Они понятия не имеют.

Задрав подбородок и глядя перед собой, отец снова идет ко мне, пытаясь казаться спокойным, но это не так. Теперь я

Уперев руки в боки, он спрашивает меня:

— Каков твой план?

— Я думал построить отель, — размышляю я, крепче сжимая руку Анны-Кэтрин. — Я мог бы владеть им почти единолично, по крайней мере, быть мажоритарным акционером.

Это значит, что большая часть моих доходов пойдет на покрытие накладных расходов, а остальное станет прибылью.

— Или я мог бы разбить землю на участки, — говорю я ему, — поработать с подрядчиками над проектированием домов на заказ, привлечь в общину людей покрупнее.

Его рука взметнулась в воздухе, обрушиваясь на мое лицо пощечиной. Моя голова резко отлетает в сторону, а по щеке разливается обжигающий огонь.

Я моргаю, чувствуя, как колотится сердце.

— Или я еще думал о том, чтобы устроить здесь природный заповедник.

Его рука опускается снова — сильнее, и теперь от жжения кажется, будто с меня содрали кожу.

— Птичий заказник. — Я сглатываю. — Пристанище для экологов и защитников природы.

Его грудь вздымается и опускается; отец редко когда бил меня раньше, но мне кажется, он готов убить меня прямо сейчас, если это поможет выбить из меня точное местонахождение.

Впрочем, сокровища это ему всё равно не вернет.

— Может, НАСА понадобится еще одна пусковая площадка. — Я снова поворачиваюсь к нему лицом, пожав плечами. — Правительственные контракты могут оказаться весьма прибыльными.

Его взгляд темнеет: он понимает, что я, скорее всего, лгу, но до конца не уверен. Вполне возможно, мне хватит желания отомстить за Анну-Кэтрин, чтобы сравнять Сент-Кармен с землей.

Мы смотрим друг на друга, и я замечаю, как он медленно моргает. Когда он открывает глаза, его взгляд устремлен на нее.

Я еще сильнее оттесняю ее за свою спину.

— Так, у нас люди на дорогах, — кричит Грейди, не сводя глаз с камер. — Кто на выезде?

— Чавес, — отзывается кто-то.

— И Маркиз.

Отец не отводит от меня глаз до тех пор, пока Грейди не подбегает к ним, затягивая ремень.

— Мы не можем продолжать сейчас, — поясняет он, переводя взгляд на нас обоих.

Буря свирепствует, и им нужно заняться делами общины. Мои мысли возвращаются к Далласу.

— Пожалуйста, идите домой, — говорит он нам. — Мы вернемся к этому разговору через пару дней.

Он и Таунсенд спешно покидают участок, а на губах отца мелькает легкая усмешка.

— Слышал, ты еще и школой надумал заняться? — бросает он.

Я сбиваюсь с шага, прищурившись и бросая взгляд на Фабра. Откуда ему было об этом знать?

Майло?

Разумеется, черт побери. Он же просто копия Гаррета Эймса в молодости.

— Тебе понадобятся банки для всех твоих грандиозных планов, — подмечает он, — потому что ты точно не потратишь и половины того, что у тебя есть, если ты и вправду так умен, как кажешься.

Я собираюсь инвестировать большую часть средств, так что да, на какое-то время мне понадобятся инвесторы.

— Советую тебе одуматься, — цедит он сквозь зубы, — потому что враг из меня куда худший, чем партнер. — Его взгляд падает на Анну-Кэтрин. — Твоя сестричка может рассказать, каким изобретательным я умею быть, когда мне действительно весело.

Я слышу щелчок за своей спиной, мое сердце падает в пятки, и я прижимаю ее к себе.

Он стремительно вылетает из участка, и я, игнорируя оставшегося за стойкой копа, резко разворачиваюсь и забираю нож из ее рук, заводя клинок обратно в ножны.

— Я не хочу идти домой, — произносит она.

Ее голос звучит тихо, но твердо и решительно.

Я защелкиваю карманный нож обратно на шлевку ее брюк.

— Мы не едем домой.

Рука об руку мы идем к моей машине. Пространство у бордюра, где стоял наш водитель, уже пусто. Барнс отвезет его домой. Никакие рестораны или бары сейчас не открыты, да и Фокс-Хилл, судя по всему, тоже переведен на комендантский час.

Проведя рукой по волосам, я сбрасываю дождевую воду и переключаю скорость на повышенную, вовсю пользуясь пустыми улицами и тем фактом, что копы сегодня ночью от нас, должно быть, смертельно устали.

— Каков план? — спрашивает Анна-Кэтрин.

Она сидит, развернувшись ко мне, и одной рукой держится за приборную панель.

Дождь хлещет по лобовому стеклу чертовой стеной.

— Мне нужно поговорить с бабушкой Клэй, — отвечаю я. — Что бы она ни сказала, в этом городе это закон.

Я не переживаю, что отец отыщет сокровища, но меня беспокоит, что он способен поднять сопротивление. У него были годы на то, чтобы обрасти связями.

Я никак не ожидал, что он вернется так рано. Чертов Майло.

— Я выложу ей свои аргументы сегодня же ночью, — сообщаю я ей. — Завтра спрячу сокровище в сейф и выгоню его из города, заручившись поддержкой хотя бы половины городского совета.

Старуха меня недолюбливает, но «Комнату Вулфа» она ненавидит еще сильнее. Если мы доверимся ей насчет Анны-Кэтрин, она поймет, что ему здесь делать нечего.

Съемочная группа Лив использовала ее дом, так что, скорее всего, она оттуда уехала, но теперь, когда всё закончено, могла и вернуться. Если нет — я позвоню ей.

В окне со стороны водителя вспыхивают яркие фары, и я успеваю заметить лишь то, как на мою дверь несется какой-то автомобиль. БМВ?

Я вжимаю педаль газа в пол и поднимаю руку, чтобы заслониться.

— Ложись! — кричу я сестре.

Машина ударяет нас в задний бампер, и мы идем юзом, пока я отчаянно пытаюсь совладать с рулем. Я бью по тормозам, и автомобиль скользит по дождевой воде, окончательно замирая посреди дороги. Какого черта?

Я хватаю Анну-Кэтрин за плечи, приподнимая ее голову.

— Ты в порядке?

Она открывает глаза, тяжело дыша, но ответить не успевает — на меня со всех сторон сыплются осколки разбитого стекла.

Сестра вскрикивает, и я вдавливаю наши головы вниз, впуская в салон завывание ветра вместе с потоками ливня.

Повернув голову, я вижу парня в черной лыжной маске, который дотягивается до внутренней ручки, чтобы отворить мою дверь.

Его

Майло.

Похоже, обе руки я ему все-таки не сломал.

Он распахивает дверцу и наклоняется, скалясь сквозь прорези маски.

— Ну что за ночка, кусок дерьма!

Двое других окружают машину, оба в масках, но у одного видна борода, а второй заметно ниже ростом. Его родственнички, что ли? Уж точно не Джером и не Винсент.

— Идеально для маленькой мести, — выпаливает он. — И глянь-ка, ты привез мне десерт.

Его внимание переключается на Анну-Кэтрин, и я резко разворачиваюсь, вцепившись одной рукой в руль, а другой в подголовник, и со всего маху вгоняю обе ноги ему в чертову грудь.

Сукин сын. Нужно было все-таки сдать его полиции хоть за что-нибудь. Даже если бы мне пришлось выдумать причину.

Я пытаюсь снова завести двигатель, но дверцу со стороны Анны-Кэтрин распахивают, и ее выволакивают прямо под проливной дождь.

— Каллум! — кричит она.

— Да чтоб тебя! — я вылетаю из машины — двигатель все еще тихо урчит — и бегу ее выручать. Она сможет убежать в лес и добраться до дома.

Но кто-то прыгает мне на спину, впечатывая лицом в асфальт.

Я отталкиваюсь, поднимая глаза на сестру. Коротышка держит ее, пока бородатый рывком ставит меня на ноги, ухватив за локти изнутри и надежно фиксируя руки, в то время как Майло наносит сокрушительный удар мне в живот.

Горло затапливает желчью, и я напрягаю мышцы в ожидании следующего удара.

Он отступает на шаг.

— Пожалуй, сброшу тебя на его лужайку, — тяжело дыша, бросает он. — Пусть он тоже поразвлечется с местью.

Я делаю выпад, брякнув ботинком по его лицу, и наблюдаю, как его голова резко откидывается назад. Из носа брызжет кровь, а его дружок с силой швыряет меня на землю, вминая мое лицо в гравий. Майло бросается вперед, отводя ногу для удара, но я зачерпываю горсть мелких камней с грязью и швыряю ему прямо в глаза.

Он отдергивает голову, спотыкаясь назад, зажмурившись. Злобно рыча, он размазывает грязь по лицу, а его глаза слезятся и краснеют.

— Ты сломал мне руку! — рявкает он. — Я выбью тебе чертовы зубы!

Он снова бросается на меня, и я напрягаюсь, готовясь к удару, но кто-то перехватывает его. Я вижу, как Даллас вталкивает его в бок машины и с размаху захлопывает мою дверь прямо по здоровой руке Майло. Мой бывший приятель исступленно вопит, и вокруг разворачивается яростная схватка, в которой остальные налетают на них и начинают мутузить нападавших. Анна-Кэтрин падает на землю, а Арми наводит пистолет — значок висит у него на шее, поскольку он не при форме, — и тот, кто держал девушку, медленно поднимает руки вверх.

Даллас хватает Майло за воротник и бьет коленом в живот, а я вскакиваю на ноги и впечатываю плечо в живот бородатого. Тот валится на землю, отползает назад, после чего вскакивает на ноги и бросается наутек вниз по пологому склону, перепрыгивая через узкий канал и исчезая в кустах.

— Майло! — орет низкорослый, пятится назад и проверяет, остановит ли его Арми.

Майло отталкивает Далласа и дает деру, и оба они бросаются вслед за приятелем.

Дождь течет по моему лицу, кожа горит от царапин. Я провожу рукой по щеке, стряхивая мелкие камешки и пытаясь перевести дыхание.

Но Даллас поворачивается ко мне, и мои легкие мгновенно опустошаются при виде него.

Господи…

Его черные брюки блестят от дождевой воды, намертво облепив бедра, а капли стекают по груди и рельефу напряженного живота. Зеленые глаза едва проглядывают из-под промокших прядей волос, и в паху начинает растекаться жгучее тепло.

Черт.

Я резко перевожу взгляд на сестру, злясь на самого себя за то, что отвлекся, когда она была в опасности.

Она поднимается на ноги, и я бегло осматриваю ее — крови вроде бы нигде нет.

Я делаю шаг к передней части своей машины, заслоняя ее собой от Йегеров.

— Ты в порядке? — спрашиваю я ее.

Она кивает, а я убираю волосы назад со лба.

Машина Майло заглохла прямо за моим автомобилем, и я пытаюсь разглядеть, не помял ли он мне задний бампер. Мне нужно срочно убираться отсюда вместе с Анной-Кэтрин.

Но я сглатываю слюну, обводя взглядом Мейкона, Арми, Айрона, Трейса и Лив. Я моргаю дважды, чувствуя, как учащается сердцебиение. Мне стоило догадаться, что они рано или поздно придут за своей местью.

— Где наше барахло? — спрашивает Даллас.

Я тру ладони друг о друга, пытаясь смыть налипшую под дождем грязь.

— Не в полицейском участке.

— Где твоя охрана?

Сердце пропускает удар. К чему он это спрашивает?

Неужели он действительно причинит мне вред? Или того хуже?

Только не при Софии. Им ни к чему свидетели, а я единственный, кто знает, где спрятано сокровище.

Впрочем, я замираю, понимая, что ему может быть на это наплевать. Они привыкли выживать без всего и прошли через куда более худшие вещи, и он вполне готов пойти на всё, чтобы наконец избавиться от меня. Раз и навсегда.

Если ему не достанется сокровище, то хотя бы это он получит.

Подняв глаза, я смотрю на его братьев и сестер, застывших на заднем плане подобно мраморным колоннам, пока сам он чуть склоняет голову набок.

Он пришел за мной.

Они все здесь ради меня.

Я пытаюсь придать голосу твердость, но он звучит надломлено.

— Как думаешь, сколько боли я выдержу? — спрашиваю я. — Хочешь проверить?

Он уже растоптал мое сердце много лет назад. Теперь я выживу после чего угодно.

Он делает шаг ближе.

— Я не причиню тебе вреда.

— Идеальная ночка, — продолжаю я, оглядывая пустую дорогу, по которой только что ехал, — большинство домов на сезон вообще пустуют. Надо отдать вам должное. Комендантский час. Копы заняты. И ни одной камеры вокруг.

— Я не причиню тебе вреда, — повторяет он.

— Значит, я могу уйти?

— Нет.

Ублюдок.

Я бросаю взгляд на Анну-Кэтрин и вижу, что она уже вернулась

Она просто не знает, что они ненавидят меня и не отпустят меня отсюда живым и невредимым, если только я не верну им их добро.

Я едко улыбаюсь.

— Ты ведь не мог просто вести себя нормально, да? — выплевываю я. — Ты всегда был слишком туп для собственного же блага. Ты до сих пор не понимаешь, что я — единственный твой союзник. Сокровище тебе уже не вернуть, но по крайней мере ты имел дело со мной, а не с моим отцом.

Я подхожу к нему вплотную, демонстративно проводя рукой по паху.

— Тебе ведь нравится иметь со мной дело, Болотная Крыса?

Я отталкиваю его лицо в сторону, стирая с него эту чертову усмешку, но на губах вновь расцветает полная улыбка, пока он смотрит куда-то вниз.

— Даллас, ты правда уверен, что этот парень тебе нужен? — ворчит Айрон Йегер.

Даллас трет подбородок.

— О да.

Он поворачивается ко мне лицом, а я резко разворачиваюсь и дергаю за ручку своей помятой двери.

— Я ухожу.

Он бьет по металлу ладонью, и дверца вылетает у меня из рук.

— Ты никуда не уйдешь, — рычит он. — Ни сейчас, когда у меня сокровище, ни завтра утром, когда ты проснешься в моей постели. Ты не уйдешь.

Какого черта?

Я поворачиваюсь на месте, впечатывая руки ему в грудь, но он даже не сдвигается с места.

— Убери от меня руки!

Он хватает меня, сжимая горло одной рукой и заламывая запястье второй, после чего вжимает меня в бок машины.

Чего ему от меня нужно?

Может катиться к черту, потому что теперь правила диктую я, и если он не собирается меня убивать, ему лучше смотреть в оба.

Впереди на дороге показываются две пары фар, и Даллас кричит своим:

— Перекройте им дорогу!

В едином порыве они запрыгивают в припаркованные пикапы и срываются с места назад к городу, перегораживая оба ряда.

Даллас нависает надо мной, а его лицо, с которого капает дождевая вода, оказывается всего в нескольких сантиметрах от моего.

— Анна-Кэтрин? — кричит он. — Посиди в машине, ладно? Я ему ничего не сделаю.

Я должен сказать ей, чтобы она вызывала копов.

— Разве что если ты меня как следует трахнешь, — мурлычу я, — тогда, пожалуй, превращу твой дом в мини-отель.

В его глазах вспыхивает огонь, смешиваясь с проблесками предвкушения и веселья.

— Будешь там жить и работать, — продолжаю я, — а я стану наведываться. Время от времени залезать к тебе в постель, чтобы забрать свое.

— Или, может быть… — произносит он, не отрывая взгляд от моих губ, — я возвращаюсь с работы, и, застав тебя голым в простынях, забираюсь в нашу постель, такой твердый для тебя, — он впивается в меня взглядом, — всегда такой твердый, и бужу тебя посреди ночи для отличного позднего секса, прежде чем мы засыпаем в обнимку, а проснувшись утром, повторяем всё сначала.

Мой член наливается жаром, и его образ мгновенно захватывает мой разум.

— В нашем душе. — Он приоткрывает рот, словно умирая от желания впиться в мои губы. — В нашем бассейне, на твоем рабочем столе…

Он что, серьезно?

Какого черта?!

— Ты думаешь, мне этого хочется? — я отталкиваю его. — Я перестал хотеть этого много лет назад! Ты меня не впечатляешь!

— Я впечатлю.

Я едва не смеюсь.Сукин сын.

Он возомнил, что имеет надо мной власть. Могу только представить, как развивался этот разговор у них дома.Он ведь украл у нас вещи исключительно ради того, чтобы привлечь твое внимание. Просто поводи его за нос…

Я снова отпихиваю его.

— Ты и вправду думал, что это сработает? — рычу я. — Что я в тебя втюрился, сейчас сломаюсь и просто так всё верну?

— Я думаю, ты любишь меня, — говорит он.

Самоуверенный кусок дерьма.

— Я думаю, ты никогда и не переставал, — продолжает он, снова надвигаясь на меня. — И тебе хочется быть со мной каждую минуту, и ты думаешь обо мне постоянно, и ничто не сравнится с тем, что ты чувствуешь, когда я касаюсь тебя. Вот что я думаю.

— Чушь собачья!

— Потому что я чувствую то же самое.

Мое горло сжимается, я с трудом сглатываю слюну и смотрю на его непоколебимую грудь, которая мерно вздымается и опускается.

Я не хочу слушать его ложь. Я не думаю о нем постоянно, и мне не нужна жизнь с ним. Я больше никогда в жизни ему не доверю. Никакие слова тут не помогут.

— Ты несешь чушь, только и всего! — ору я.

— Прости меня, я сделал тебе больно.

— Ты лжец! — Моя грудь наполняется огнем, и мы словно снова оказываемся на той парковке в дождливое утро много лет назад, когда он меня выбросил. — Думаешь, весь мир крутится вокруг тебя, и я всё это время страдал одержимостью? С меня хватит!

Теперь моя очередь развернуться и уйти.

Но он протягивает руку и хватает меня за лицо.

— Черта с два! — цедит он сквозь зубы. — Ничто не ощущается так, как ты, и я знал это еще годы назад, но у меня была гордыня, понятно? Я сам себе не нравился, зацикленный на собственном дерьме. Вот и заглушил всё это, чтобы не чувствовать — именно для этого ты мне и был нужен, как анестезия…

Он вглядывается в мои глаза, а мои пальцы так и норовят впиться в него в ответ.

— Но что-то начинало саднить в груди от одного взгляда на тебя, — говорит он, — и мне стало страшно! Мне было сраных двадцать лет, Каллум! Я ведь тоже был пацаном, и было неизбежно, что я облажаюсь. Я достаточно хорошо знал себя, чтобы понимать: рано или поздно я сделаю какую-нибудь глупость и причиню тебе боль.

Я стискиваю зубы, пока он продолжает

Я чеканю каждый слог.

— С каким же удовольствием я прижму твою чертову шею к постели, когда буду скакать на тебе спустя час после того, как кто-то уже поимел меня.

Он скалит зубы, его глаза буквально наливаются кровью прямо перед тем, как он накрывает мой рот своим, притягивая к себе в объятия.О, черт.

Электрический разряд пробегает от моих губ к подбородку и вниз по шее, и я ничего не могу с собой поделать. Я подаюсь вперед, целуя его в ответ, в то время как музыка в машине переключается на трек «Enemy». Ну конечно.

Зачем он это со мной делает? Просто пытал бы меня за это чертово сокровище. Я давным-давно смирился с тем, что он никогда не станет моим. По крайней мере, не так, как мне того хотелось.

Придерживая меня за затылок, он дышит мне прямо в губы, так близко, что они почти соприкасаются.

— Но всё изменилось, когда ты вернулся, — поясняет он. — Я не мог не смотреть на тебя.

Я знаю, что это ложь, но позволяю себе насладиться этой мыслью.

— Я знал, что хочу тебя, — шепчет он. — То, как ты смотришь на меня. То, как я замечаю только тебя, когда ты рядом. То, как я ненавидел, когда ты бывал холодным или равнодушным ко мне.

Я всегда неравнодушен к нему.

— И то, что я не могу позволить тебе стать им. — Он встречается со мной взглядом. — Ты мой, и я хочу, чтобы всё было точно так же, как в то последнее утро в постели пять лет назад.

В то утро, когда он рассказал мне о своей матери и зачарованно водил пальцами по мышцам вдоль моего позвоночника. Я помню каждую деталь того утра, потому что тогда мне наконец показалось, будто он начал по-настоящему замечать меня. Может, для него я был не просто очередной дыркой для секса.

— Я доверял тебе тем утром, — говорю я хриплым голосом.

Этого уже не вернуть. Он всё разрушил.

Опустив руки, он достает телефон и быстро открывает какой-то файл. До моих ушей доносится стон и тяжелое дыхание, и я опускаю взгляд, когда он показывает мне видео.

Мой отец во фраке прижимает Габриэлу Кадену к столу в сигарной в комнате Фокс-Хилл. На ней красное платье с глубоким вырезом, а длинные темные волосы ниспадают на одну обнаженную грудь.

Ох, черт. Это, должно быть, с ежегодного благотворительного вечера в апреле.

Как он мог быть таким тупицей? Он может трахать кого угодно. Почему именно ее? Эдвард Кадена убьет его.

И этот человек на этом не остановится. Из этого извлекут уроки. Он может забрать Анну-Кэтрин в качестве платы. Или прикончить меня за то, что я его сын.

Вот почему отец так поступает. Ничто больше не дает ему того самого драйва, поэтому он продолжает перегибать палку.

— Мы знали, что у тебя всюду камеры, — бормочу я. — И что ты собираешься делать? Шантажировать меня?

— Могу ли я?

Будь он проклят. Да, мог бы.

Мне, по большому счету, наплевать на защиту Гаррета Эймса, но Эдвард Кадена — человек безжалостный. Я не хочу привлекать его внимание к своей семье.

Даллас убирает телефон.

— Если бы я этого хотел, уже давно бы сделал. — Он снова берет мое лицо в ладонь. — Я не причиню тебе вреда. И остановлю любого, кто попытается.

Он мог бы вернуть сокровище с помощью одной только этой записи. И бог знает, что еще есть у этой семьи на нас.

И тут до меня доходит: он ведь знал об этом видео еще тогда, когда я забирал сокровище. Он знал о нем всё прошлое воскресенье и вчера, в моей постели.

Но он даже не рассматривал вариант воспользоваться им, потому что прекрасно знал, на что способен Эдвард Кадена.

На глаза наворачиваются слезы.Черт.

Я целую его, скользя губами по его рту и проталкивая язык внутрь, отчего ощущение его присутствия пронизывает всё тело от желудка до самых ног.

Я хочу его. Я никогда не переставал, и он прав. Ничто не ощущается лучше, чем его прикосновения.

Мы целуемся, а от Анны-Кэтрин не доносится ни звука. Наверное, старается изо всех сил не подглядывать.

Я держу его за лицо, касаясь его губ большим пальцем.

— На какие же чертовы меры мне приходится идти, чтобы ты за мной побегал.

Он срывается на смех, и мы целуемся снова.

— Ты разбил мне сердце, — тяжело дышит он. — Эти выходные выдались паршивыми.

Однако, что бы ни случилось, я могу пообещать ему одну вещь.

— Я никогда от тебя не сбегу, — говорю я ему.

Он заглядывает мне в глаза, ныряя за поцелуем — за поцелуем, и еще одним.

— Я вызываю тебя на дуэль, — выдыхает он. — Каж-ж-дый чертов день. Пока смерть не разлучит нас.

Он утыкается носом мне в шею, а мне ведь нужно отвезти сестру в дом, но я, черт побери, не в силах перестать обнимать его и целовать.

Вдали раздается автомобильный сигнал, и мы резко вскидываем головы, видя, как какой-то автомобиль съезжает с дороги, объезжая пикапы Йегеров. Я узнаю Ауди. Это Джером, а следом за ним едет Винсент и БМВ. Йегеры разворачивают свои пикапы, бросаясь в погоню.

Уж лучше сокровище достанется Йегерам, чем отцу.

Глядя Далласу прямо в глаза, я киваю на строение в поле позади меня, примерно ярдах в стах отсюда.

— Сокровище там, — говорю я ему.

Он бросает взгляд в ту сторону, и на его лбу проступает недоумение.

— Анна-Кэтрин! — кричу я. — Вылезай из машины! Погнали!

Мы втроем срываемся с места, и бежим сквозь грязь, ливень и штормовой ветер еще до того, как машины успевают нас настигнуть.

Ему это безумно понравится.

Глава 32

Даллас

Проносясь по полю, я смотрю в оба. Аллигаторы, змеи… В такую бурю они не вылезут, но от высокой травы мне всё

Каллум же держится совершенно невозмутимо, и это при том, что в диких условиях рос вообще-то я.

Приближаясь к амбару, я узнаю его, хотя никогда прежде внутри не бывал.

«Два Замка».

Его уже много лет не используют для скота, и теперь он служит площадкой для танцев или старомодных вечеринок.

Впрочем, большую часть времени он пустует. Изредка проедешь тут поздней ночью, заметив пару спрятанных сбоку машин, и сразу понимаешь: какая-нибудь несчастная жена встретилась с любовником на этой уединенной дороге, где их точно никто не найдет.

Ходят слухи, что бабушка Клэй когда-то встречалась здесь с покойным шерифом Хокинсом — их роман длился не один десяток лет.

Я сворачиваю к боковой двери, но Каллум останавливает меня.

— Оно не там.

Он одаривает меня той самой потрясающей улыбкой, от которой в паху моментально разливается горячая волна, и я, словно послушная собака, мчусь за ним в обход здания.

Я помогаю ему распахнуть массивные двустворчатые двери пристроенного помещения, и внутри обнаруживается тот самый фургон.

Я с облегчением выдыхаю и широко ухмыляюсь ему.

— Ты делаешь меня счастливым.

Он сохранил сокровище на колесах. Мы можем просто доехать на нем до Залива.

Анна-Кэтрин забирается в кабину, а я останавливаю Каллума, забирая ключи прямо из его ладони.

Запрыгнув на водительское сиденье, я завожу двигатель, в то время как он заскакивает с противоположной стороны от сестры.

И я не жду ни секунды. Вдавив педаль газа, я переключаюсь на вторую, вылетаю на грунтовку и тут же перехожу на третью.

Мы мчимся к Заливу на всех парах.

Проезжая мимо патрульной машины Арми, я безумно сигналю, и он разворачивает свой автомобиль, устремляясь следом. Я знаю, что через минуту он уже поднял на уши всю мою семью, потому что в хвост нам пристраивается целый конвой: пикапы Мейкона и Трейса, к которым присоединяются еще одна полицейская машина, Ауди Джерома Уотсона и Ленд Крузер Винсента Ло.

— Мы успеем? — спрашивает Анна-Кэтрин.

Впрочем, она улыбается.

Ей весело.

Я бросаю взгляд на Каллума — его промокшие волосы выглядят чертовски сексуально, а по лицу стекают капли дождя.

— Нас не догнать, — бросаю я ей.

Но сам всё равно смотрю на него.

Когда мы пересекаем железнодорожные пути, огни позади растворяются во мраке, а Арми с визгом тормозит посреди дороги, перекрывая путь вместе с пикапами моих братьев. Остальные копы и машины тоже останавливаются, и Арми выбирается наружу, чтобы урегулировать вопрос со своими коллегами. Кто знает, понимают ли они вообще, что лежит в фургоне, или просто пустились в погоню из-за того, что мы шастаем во время комендантского часа? А может, из-за драки. Мне плевать.

Подъехав к гаражу напротив нашего дома, я выскакиваю наружу, спешно поднимаю дверь и закатываю фургон внутрь, после чего глушу мотор.

Мы все храним молчание — словно кто-то здесь способен услышать наш шепот.

Я позволяю себе сделать два глубоких вдоха, киваю им, и мы выходим. Каллум и Анна-Кэтрин бегут к дому, как раз когда подъезжает пикап Мейкона. Он выскакивает из кабины, я бросаю ему ключи и бегу сквозь бурю.

Понятия не имею, в какой мы передряге, но Мейкон перегонит фургон, как только стихнет шумиха. Прямо сейчас или через несколько часов.

Я знаю лишь то, что в этот самый момент у меня есть всё, чего я так жаждал, и что-то огромное распирает мою грудь. К глазам подступают чертовы слезы, и я смахиваю их, прежде чем они успевают пролиться.

Я никогда не позволял себе многого хотеть, потому что ничто не вечно. Я привык воспринимать всё вокруг как то, что неизбежно потеряю, но сейчас — этой ночью — он мой.

Моя семья обо всем знает, и они только что помогли мне отбить сокровище. Помогли вернуть его.

Анна-Кэтрин здесь — в безопасности, — и мне глубоко наплевать, прекратится ли когда-нибудь этот дождь.

Мы вбегаем в дом, где Крисджен вместе с Арасели уже кутает Анну-Кэтрин в полотенце. Та улыбается, сбрасывая туфли, прежде чем они уводят ее наверх.

— Теплый душ и сухая одежда, — бросает Крисджен.

Я иду следом, но на ходу разворачиваюсь и притягиваю его за затылок, когда они скрываются на лестнице. Наши губы встречаются, и жар его языка вышибает у меня воздух из легких.

Его зубы прихватывают мою нижнюю губу, пока он сбрасывает куртку, а я уже стою донельзя возбужденный.

Втаскивая его за собой наверх, я направляюсь в свою спальню, позволяя ему развернуть меня и впечатать спиной в стену посреди поцелуя. Я с силой распахиваю его рубашку, и мы вваливаемся в мою комнату, с грохотом захлопывая дверь.

По идее, мне стоило бы проверить братьев и сестру.

По идее, мне нужно помогать следить за семьями в Заливе.

Но я не могу отпустить его.

Швырнув рубашку на пол, я обхватываю его голову, целуя и вжимаясь в него всем телом.

— Я люблю тебя.

Повалив его на кровать, я упираюсь руками по обе стороны от него и наваливаюсь снова и снова, втираясь пахом между его ног. Его руки скользят вверх по моей спине, сжимая кожу, пока он выгибается навстречу, целуя меня так, будто это наш самый первый раз.

Будто для нас всё это ново.

Будто мы не трахались буквально вчера.

Черт, я не могу остановиться. Мое тело гудит под кожей, а от его прикосновений кажется, будто сердце сейчас выпрыгнет из груди.

Он никуда из этой кровати не уйдет.

Прижимаясь грудью к его груди, я упираюсь локтями в матрас, запутываюсь пальцами в его волосах и растворяюсь в нем без остатка.

— Я люблю тебя.

— Ты уже забрал свои деньги, — смеется он сквозь поцелуй. — Можешь больше не ублажать меня сладкими речами.

Он откидывает голову назад, открывая мне доступ к своей шее.

— Я хочу смотреть на тебя каждый день, — говорю я.

Хочу с нетерпением ждать тебя каждый день.

Замедлив движение, я приподнимаюсь и смотрю на него сверху вниз. Его золотистые волосы растрепаны, губы то приоткрываются, то смыкаются вновь, такие мягкие.

Я касаюсь

— Я хочу смотреть в эти глаза, которые сносят мне крышу, когда становятся серыми.

Он не отводит взгляд, а я жалею, что не могу до конца осознать всё то, что чувствую. Раньше я думал, что любви не существует. Было лишь смешение влечения и привязанности, и я радовался, что никогда не заблуждался насчет того, будто влюблен; но теперь я хочу, чтобы он смотрел на меня, потому что от этого взгляда начинает болеть везде, и мне это нравится.

— Я люблю тебя, — шепчу я, и с каждым поцелуем эти слова даются мне всё легче. — Я люблю тебя.

Он тяжело дышит, прижимая мою голову к своему телу, пока мои губы скользят по его горлу, перебираясь на другую сторону шеи и спускаясь к ключицам.

Но он по-прежнему молчит. Приподнявшись, я сужаю глаза.

— Ты что, не собираешься ответить тем же?

Я сказал это уже раз четыре или пять.

— Я уже сказал. — Он тихо смеется. — Разве ты никогда не слушал мое голосовое сообщение?

Его голосовое сообщение?

— Пятилетней давности? — подсказывает он, пытаясь освежить мне память.

Меня окатывает волной недоумения. Я такого не помню.

Откинувшись назад на пятки, я вытаскиваю телефон из заднего кармана и открываю историю переписки.

И вот оно — почти самое последнее наше сообщение за все те годы, если не считать дерзкой колкости, которую я швырнул ему в ответ, когда Крисджен только начала жить с нами.

Мой палец зависает над кнопкой воспроизведения, и к горлу подступает тошнота. Мне совсем не хочется снова переживать дерьмо из-за всего упущенного времени.

Я нажимаю «плей».

Из динамика доносится его тяжелое дыхание.

— Ты просто чертов кретин, — произносит он дрожащим голосом.

Я бросаю взгляд на Каллума: его руки закинуты за голову, а на губах играет самоуверенная ухмылка.

— Но я должен поблагодарить тебя, — продолжает его голос из прошлого. — Я всё еще хочу тебя, и я бы до сих пор сказал тебе «да» и сделал бы всё, чего бы ты ни попросил, и я ненавижу себя за это. — Он шмыгает носом. — Потому что ты этого не заслуживаешь.

Слезы подступают к его горлу, а у меня в груди встает тяжелый ком.

— И даже зная это, я всё равно пришел бы, если бы ты позвал, — кричит он, но затем его голос жестко звенит. — Почему я тебя люблю?!

Я смутно помню, как приходило это сообщение, но, скорее всего, попросту проигнорировал его нарочно.

— Ты думаешь, я просто сопляк, — продолжает он, — но это не пройдет. Это никогда не пройдет.

Я смотрю на то, как он смотрит на меня, и, судя по всему, мы оба думаем об одном и том же. Он был прав. Это действительно никогда не проходило.

Выходит, Нероном был я, а не он?

Я не хотел слушать. Не хотел учиться.

— Так что я люблю тебя, и чтоб меня разорвало, большое спасибо тебе за всё это, — шипит он в трубку. — Спасибо за то, что не дал мне единственное, чего я хочу, ведь тогда ты вечно смог бы относиться ко мне как к говну, а я сносил бы это, лишь бы только ты был рядом.

Запись обрывается, и я замираю, упиваясь видом того, кто сидит здесь, со мной, и выглядит счастливым — испытывая огромное облегчение от того, что он всё-таки вернулся ко мне. Пусть даже каким угодно образом.

— Я не стал его слушать, — признаюсь я. — Боялся услышать то, что ты скажешь, и не хотел слышать, что ты меня ненавидишь.

Отбросив телефон в сторону, я снова нависаю над ним.

— Я не хотел слышать твой голос. — Я выкладываю ему всё, что тогда чувствовал. — Было чертовски больно не видеть тебя. Не иметь возможности прийти к тебе. Ты был мне так нужен, черт побери.

Он опускает руки, обнимая мое тело.

— Я не понимал, почему не могу выкинуть тебя из своих мыслей, — качаю головой я. — Что, черт возьми, сделало тебя таким особенным? Пока в конце концов я не подсел на это бегство от реальности так сильно, что ни о чем другом уже и думать не мог. — Я беру его лицо в ладони. — Моя мать искалечила мне жизнь куда меньше, чем влюбленность в тебя.

Он грустно улыбается мне.

— Я влюбился в тебя очень давно, Каллум, — говорю я.

Я целую его в губы, снова и снова, перемещаясь на лоб, челюсть, шею…

— Я люблю тебя, — шепчу я вновь.

— Я люблю тебя.

И в его голосе я отчетливо слышу улыбку, когда он произносит эти слова.

Мгновение спустя он обвивает руками мою талию и переворачивает меня на спину. Оседлав меня, он накрывает мою грудь ртом и языком, и где-то в доме начинает отчетливо стучать о стену изголовье чьей-то кровати.

Расстегнув ремень, он стягивает с меня брюки, и я приподнимаю бедра, чтобы ему было проще их спустить.

Мой член выпрыгивает наружу.

— Ты всегда такой твердый, и так быстро, — выдыхает он, проводя языком по головке, снизу вверх глядя на меня. — Ты знаешь, насколько прекрасное у тебя тело?

Раз уж он так считает…

Он берет меня в рот, полностью скрывая длину внутри, и жар его влажного рта заставляет меня вздрогнуть.

— Ах…

— Я хочу зеркало над нашим изголовьем, — ласкает он меня рукой, целуя всё вокруг моего члена. — Обожаю смотреть, как работает твое тело.

Я запускаю пальцы в его волосы, ощущая, как наслаждение волной поднимается от живота к самым ногам, и приподнимаю голову, наблюдая, как его губы и кончик языка скользят вверх по стволу, пробуя меня на вкус. Не отрывая от меня глаз, он слизывает каплю предэякулята с головки.

Пожалуйста.

Должно быть, он видит мольбу в моих глазах. Он поднимается по моему телу и целует меня.

— Смазка?

Я шарю рукой по прикроватной тумбочке, а он дотягивается следом и вытаскивает тюбик.

Погодите. Что он… ?

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Я в упор смотрю на него.

— В каком смысле?

Он проводит рукой по моей руке, продолжая гладить меня сзади и ничего не отвечая.

В порядке ли я?

И тут до меня доходит, отчего сердце испуганно замирает в горле.

— Да, я чист, — заверяю я его. — Обещаю.

Это единственное, в чем я неизменно аккуратен.

— Я хочу чувствовать тебя голой кожей, — говорит он.

Черт, да.

Я подаюсь к его губам, но он резко прижимает мою шею обратно к кровати, а в его глазах вспыхивает жар, и я лишь улыбаюсь.

Расстегнув собственные штаны, он сдвигает их ниже ягодиц и заводит руку назад, направляя мою головку внутрь.

Меня пробирает чертова дрожь.

Он закрывает глаза, медленно опускаясь на меня сверху, пока полностью не оказывается на моих коленях, и я крепко сжимаю его бедра.

Я стону.

— Боже, ты такой чертовски тугой.

Наклонившись вперед, он начинает двигать бедрами туда-сюда, нанизывая себя на меня, а я сжимаю одной рукой его задницу, пока он скачет на мне. Мы ускоряем темп, и моя кровать начинает со стуком биться о стену — так, что об этом, пожалуй, узнает весь гребаный дом, словно они и так не в курсе.

Мне плевать. Теперь у меня есть собственныйСвятоша, и это войдет у нас в привычку, пока мы не выясним, что делать дальше.

Его губы находят мои, пока я направляю его бедра вверх и вниз по своему члену.

— На чертовы колени, — шепчу я.

Приподнявшись, я толкаю его на кровать рядом с собой и забираюсь следом сзади, скользя внутрь. Одной рукой удерживая его за бедро, другой я обхватываю его за плечо, фиксируя на месте, пока совершаю глубокие, до упора, толчки.

Опустив взгляд вниз, я смотрю, как погружаюсь в него — каждый дюйм моей кожи горит в истоме, требуя развязки. Я рычу, чувствуя, как он подается мне навстречу задницей, вымаливая добавки.

И это становится последней каплей.

— О Боже.

Он упирается рукой в стену, а его стоны становятся всё быстрее и громче.

— О, черт, — стонет он. — Черт.

— Давай, малыш.

Моя грудь покрывается испариной, капелька пота скользит по животу, пока…

Я делаю мощный толчок — и еще один, и еще раз — мой оргазм взрывается внутри, и я изливаюсь глубоко в него.

Мое тело содрогается в судорогах, воздуха катастрофически не хватает, и я снова и снова сжимаю в обеих руках его податливую плоть. Он трепещет, переживая собственную волну разрядки.

Мы обессиленно падаем на кровать поверх друг друга, а наши спущенные штаны так и остаются висеть на бедрах.

Когда дыхание выравнивается, я провожу ладонью вдоль его позвоночника и отчетливо понимаю…

Не думаю, что мы хоть когда-нибудь еще будем спать по отдельности.

** ** **

Радует, что у меня большая кровать. Мы оба не мелкие, так что это выручает, пусть даже он и норовит проспать всю ночь, навалившись сверху.

Впрочем, я не против. Это такое новое чувство — находиться именно там, где тебе и положено быть. Он снова в моей постели, Анна-Кэтрин мирно спит в дальнем конце коридора, моя семья здесь, а сокровища дома. Вселенная наверняка еще успеет выкинуть какую-нибудь пакость до конца дня, но прямо сейчас я не в силах сдержать восторг, распирающий грудь так сильно, что воздуха в легких едва хватает для вздоха.

В желудке урчит от голода, а на коже ощущается липкая грязь после грозы. Мне нужны еда и душ, но я боюсь пошевелиться. Не хочу его будить. Его ровное теплое дыхание щекочет мою шею, рука лежит у меня на груди, и хотя точного времени я не знаю, должно быть около шести тридцати. Серое небо за окном окрашивает деревья в сумрачные тона.

Дождь утих, лишь редкие капли постукивают по стеклу, а в доме царит тишина. Обычно это значит, что Залив отделался сравнительно легко — иначе Мейкон уже тащил бы нас из постелей разбираться с последствиями ЧП.

Я прислушиваюсь к его дыханию, чувствуя, как его спящее тело мерно вздымается и опадает в моих объятиях.Иисус Христос, как же я тебя люблю.

А тот старый хрен может катиться к черту, потому что к тебе он не притронется.Мне хочется прикончить его только за мысли о том, что у него был хоть какой-то шанс.

Перекинув руку выше, вокруг головы Каллума, я медленно выскальзываю из-под него, позволяя ему устроиться поудобнее на матрасе.

Приподнявшись, я натягиваю простыню обратно до его плеч, целую в плечо, а затем в спину и выбираюсь из постели. Натянув джинсы, я иду к двери.

Направляясь в ванную, я еще до входа слышу кашель и звуки рвоты.

Крисджен стоит на коленях перед унитазом, ее тошнит.

— Черт, ты в порядке? — спрашиваю я, бросаясь к ней и убирая волосы с ее лица.

Она тяжело дышит, со стоном поднимается, закрывает крышку и спускает воду.

— Всё нормально, — бормочет она дрожащим голосом.

Я подаю ей маленькое полотенце из аккуратной стопки на полке и наливаю стакан воды.

— Просто беременна мстительным Йегером, — ворчит она.

Я резко перевожу на нее взгляд, и вода начинает переливаться через край стакана.

Черт.Я перекрываю кран.

Она тихо скулит.

— Что-то мне подсказывает, что так будет всю беременность.

Ну надо же, как быстро. Они ведь только начали пытаться.

Я протягиваю ей воду.

— Мейкон знает?

— Нет, я сказала тебе первому, — отплевывается она.

Я смеюсь, радуясь, что ей уже полегчало настолько, чтобы шутить.

— Из-за всего того хаоса, что творился последние пару дней, — поясняет она, — подходящего момента всем рассказать просто не было.

Поднявшись, она прополаскивает рот и сплевывает в раковину.

Я забираю у нее пустой

Я отношу ее в спальню — Мейкон все еще крепко спит, пока я прохожу мимо треснувшей потолочной балки по правую руку.

— А я и не знала, что ты джентльмен, — мурлычет она.

Я отпираю ногой дверь в их ванную.

— Нет, мне нужен душ. — Я усаживаю ее на крышку унитаза. — У тебя есть своя ванная.

И разворачиваюсь к выходу.

— Засранец, — доносится ее шепот мне вслед.

Обернувшись, я возвращаюсь и легонько целую ее в макушку.

— Поздравляю, — улыбаюсь я. — Ты — второе лучшее событие в моей жизни.

После Каллума.

Хотя, если честно, она делит это место с Мейконом. Никого из нас здесь бы не было без него, разумеется, но именно она превратила этот дом в уютное место. Главным образом потому, что сделала его самого чуточку мягче.

Да и мозги мне на место поставила она. Сразу поняла, что учить людей мне понравится.

Быстро приняв душ, я спускаюсь вниз и собираю тарелку с едой. Всю эту бесполезную дрянь с чертовыми углеводами он есть не станет, поэтому я нарезаю отваренные вкрутую яйца, выкладываю ананасы, которые Крисджен держит для смузи, и присыпаю всё сверху шпинатом. Понятия не имею, как сделать этот веник аппетитным, но есть-то не мне. Я на ходу уплетаю две холодные жареные куриные ножки, оставшиеся с другого вечера, вываливая на тарелку для Каллума те самые моцарелловые шарики, что сестра обычно крошит в салаты.

Зажав подмышкой две бутылки воды, я отрезаю солидный кусок бататового пирога, заглатываю его на ходу и несу его «завтрак» наверх.

Тихо проскользнув в комнату, я вижу, что он лежит на спине, а его стоящий член забавно натягивает простыню. Мой собственный член тут же откликается на это зрелище.

Я ставлю еду на тумбочку и сдергиваю простыню; его глаза мгновенно распахиваются, а голова резким движением приподнимается.

— Подъем. — Я забираюсь на кровать, устраиваясь головой между его ног. — Я всё еще голоден.

Обхватив его за бедро рукой, я опускаюсь ртом прямо на него, чувствуя, как он вздрагивает и выгибает спину.

— О, черт, — стонет он.

Его рука зарывается в мои влажные волосы, пальцы сжимаются в кулак, пока я веду языком вдоль налитых вен на стволе, и он держит меня именно там, где и хотел — и в полном подчинении, и в своем сердце.

Если эта птичья еда способна поддерживать его выносливость на таком уровне, я готов забить холодильник любой чертовой травой, какую он только пожелает.

Глава 33

Каллум

Глядя на него, я прислушиваюсь к ровному, поверхностному дыханию, следя за тем, как воздух касается его губ. Темные ресницы замерли под глазами, и это, пожалуй, самое умиротворенное выражение его лица за последние годы. Даллас Йегер вечно куда-то бежит, ест, дерется или трахается, но прямо сейчас мышцы на его лице полностью расслаблены, а тело погружено в абсолютный покой.

Мне нравится этот вид, ведь он просто означает, что он перешел в режим подзарядки. Я улыбаюсь, глядя на него снизу вверх. Когда он проснется, он снова будет твердым.

Пожалуй, стоит принять душ, пока есть возможность.

Приподнявшись, я замечаю, как он шевелится, и прижимаюсь губами к его рту, оставляя мягкий поцелуй.

— Оставайся в постели, — шепчу я. — Я сейчас же вернусь.

Он издает стон, но глаз не открывает. Понятия не имею, сколько сейчас времени, но солнце уже встало. Это не к добру, потому что у меня такое чувство, будто я куда-то безнадежно опаздываю.

Натянув штаны, я шарю по ящикам Далласа и вытаскиваю какую-то футболку. Надеваю ее и толкаю дверь, замирая на секунду перед рисунком на стене. Сначала решите то, что в скобках.

Уверен, за этим скрывается глубокий философский смысл, но придется спросить об этом лично его. Кажется, теперь я заслуживаю правдивого ответа.

Направляясь в ванную, я закрываю за собой дверь и включаю душ. Обернувшись в поисках полотенца, я обнаруживаю, что на вешалке пусто. Я делаю круг на месте, но полотенец не видно. Полки пусты, если не считать гостевых салфеток, маленьких полотенец для рук и бомбочек для душа.

В комнате Мейкона тоже есть ванная, но соваться туда без спроса я больше не намерен. Я уже забирался туда разок еще в старшей школе ради дурацкого пранка.

Выключив воду, я выхожу обратно и спускаюсь по лестнице. На первом этаже тоже должна быть душевая. Надеюсь, хоть там найдется пара полотенец.

Но едва я показываюсь из-за перил, как мой взгляд падает на гостиную, а через нее — на кухню, где за обеденным столом собралась, кажется, вся семья. Все головы разом поворачиваются ко мне, и сердце делает кульбит. Какого черта?

Как умудрился проснуться и спуститься вниз каждый член этой семьи так, чтобы мы с Далласом не услышали? Я же помню этот топот его братьев еще с давних времен.

— Выспался? — кричит Айрон.

Кто-то фыркает в голос, но я не успеваю понять, кто именно.

— Чего не скажешь о нас, — подкалывает Трейс.

— Заткнись, — одергивает его Лив.

У меня на руках встают дыбом волоски. Я никогда раньше не оставался один на один с его семьей и уж точно не планировал этого в ближайшее время. Само собой, они помогли ему отбить меня прошлой ночью и выгонять не собираются, но у нас за плечами такая история, по сравнению с которой сокровище — так, мелочь.

Было бы крайне дурным тоном просто проигнорировать их сейчас.

Я бреду к столу — то ли поблагодарить их за то, что спасли меня от Майло и его кузенов, то ли за то, что позволили Далласу любить меня или были добры к Анне-Кэтрин, — но едва я подхожу ближе, как Трейс ставит тарелку к одному из двух свободных мест на самом краю.

В желудке сладко екает от неожиданности: оказывается, здесь мне тоже рады. Хотя я же обещал Далласу вернуться немедленно.

Стол ломится от еды: тут и какое-то блюдо из яиц, шпината и сыра, и хлопья, бекон, сосиски. Смузи Мейкона выглядит особенно аппетитно, но

Моя сестра улыбается мне, сидя между Клэй и Лив, и я уже собираюсь опуститься на стул.

— Не-не-не… — Мейкон качает головой. — Тебе сначала нужно разобраться с одним делом.

Я замечаю, как его взгляд скользит в сторону сестры, прежде чем он снова набрасывается на еду с вилкой в руках.

Вся тяжесть всеобщего внимания падает на мои плечи, и я медленно перевожу взгляд на Лив.С одним делом…

— Могу я с тобой поговорить, пожалуйста?

Она смотрит на меня, но тут вмешивается Арми.

— Можешь сделать это прямо здесь.

Я делаю глубокий вдох.Черт.

Лив поднимается, протискиваясь между тесно сдвинутыми стульями, проявляя ко мне великодушие. Мы выходим на улицу, спускаемся с трех ступенек крыльца прямо на траву.

Поворачиваясь ко мне лицом, она вздергивает подбородок, и та ночь накатывает на меня с новой силой. Ума не приложу, на что я рассчитывал, думая, что смогу просто так от этого отмахнуться.

Я помню, как искренне верил, что моя месть причинит ему боль, и даже могу понять, как дошел до точки, когда это стало единственным моим желанием, но я совершенно не учел, что это сделает с ней. Или со мной.

Боже, как же чертовски здорово, что ей удалось вырваться. Я бы никогда не стал принуждать ее силой, но вот Майло вполне мог попробовать. Это я толкнул ее прямо под его удар.

— Прости меня, — говорю я ей.

Она моргает, а ее брови ссужаются к переносице.

— Ты что, извиняешься передо мной? — переспрашивает она с недоверием. — Думаешь, я хочу это услышать?

Я вовсе не…

— В нашей семье извиняться не принято, — заявляет она.

И мое сердце пропускает удар.В нашей семье.

Так чего же она хочет вместо извинений, если не слов раскаяния?

Вспоминая мужчин, которые ее вырастили, — Мейкона, Арми, Айрона, — я попросту не могу представить их извиняющимися друг перед другом. Им не нужны фразы в духе «прости, я облажался».

Им нужно услышать, что ты собираешься это исправить.

Я делаю шаг ближе.

— Больше всего меня пугает мысль о том, что бы случилось, если бы ты не выбралась, — пытаюсь объяснить я. — Я не хотел причинять тебе боль. И не хотел, чтобы кто-то другой делал тебе больно. Мне кажется, я бы вовремя остановился, но легко говорить об этом задним числом. Я уже никогда не узнаю наверняка.

— А теперь ты знаешь, что делать?

— Да.

Я вел себя как собственный отец. Как Майло.

Как монстр в дорогом костюме, на которого можно положиться лишь в одном — он всегда думает только о собственной выгоде. Подумать только, до чего это могло меня довести и кто бы тогда защитил Анну-Кэтрин?

И какую боль это причинило бы Оливии? Я не хочу до конца чьих-то дней оставаться для кого-то мрачной тенью.

— Да, — повторяю я.

Она разглядывает меня так, словно пытается решить, говорю ли я правду, но затем коротко моргает и кивает.

— Ты на своем месте, — заверяет она. — Мужики в доме не всегда были такими взрослыми, знаешь ли?

Она намекает, что мне все еще нужен мужской пример для подражания? Я прячу улыбку.

Пожалуй, это бы не помешало.

Она делает шажок ко мне, а ее голос звучит ровно и уверенно.

— Ты сделаешь нас сильнее или слабее?

Мои плечи сами собой распрямляются, когда я смотрю на нее сверху вниз.

— Сильнее.

— Ты любишь моего брата?

У меня внутри всё переворачивается, и я выдавливаю лишь:

— Да.

Не знаю, дело ли в перспективе стать частью настоящей семьи или в том, что я просто люблю его и готов на всё ради права остаться здесь, но мне хочется быть для них хорошим.

— Пойдем есть, — говорит она.

Она поворачивается и направляется обратно к дому, а я иду следом.

— И я думаю, ты бы действительно остановил его, — бросает она через плечо. — В ту ночь я была скорее зла, чем напугана. Не уверена, что до конца верила, будто ты позволишь этому зайти так далеко.

Она распахивает дверь и смотрит на меня. Я помню, как она сопротивлялась. Черт, как же она вывела Майло из себя.

Она заходит внутрь.

— Ты бы остановил.

Очень надеюсь на это, но эта мысль все равно будет преследовать меня. Единственное, что мне остается теперь, — доказать делом, что отныне я никому и никогда не позволю повторить подобное. Если понадобится, я встану перед ней живым щитом.

— А еще мне звонили из дистрибьюции «Мэд Рок», — произносит она, пока мы возвращаемся к столу. — Хотят взглянуть на рабочие материалы. Я должна сказать тебе спасибо?

— Разве в вашей семье принято говорить спасибо?

Она смеется. По-настоящему, запрокинув голову назад, пока ее братья провожают нас взглядами с пограничным презрением оттого, что это мне удалось ее рассмешить.

И все же. Мне протягивают тарелку.

** ** **

Откатав после завтрака еще один раунд душа, мы прерываемся где-то спустя час по призыву«спустить свои задницы на первый этаж». Я понимаю, что мыться было бесполезно, потому что мы снова грязные.

Мне бы вернуться в Сент-Кармен, разобраться с машиной, собрать наши с Анной-Кэтрин вещи, снять Airbnb, пока я не придумаю, как выставить отца из дома, зайти в сеть, проверить счета, акции и почту, поговорить с Грейди, встретиться с министерством…

В итоге я провожу всё утро, помогая разгребать последствия шторма в Заливе.

Впрочем, к лучшему. Мне нужно больше времени, чтобы сообразить, как поступить с Джеромом, Винсентом и прочими спонсорами, не говоря уже о потенциальных деловых партнерах. Не думаю, что моя ориентация станет для них проблемой, пока я продолжаю доказывать свою прибыльность, а если нет — всё, что я могу им сказать, это катиться к черту. Никто не встанет между Далласом Йегером и мной.

Заглянув в «Мариетт», я вижу столики, за которыми семьи едят в перерывах между

Официанты шныряют между столами, расставляя тарелки с гамбургерами и вываливая горы морепродуктов прямо на газетную бумагу. Гости встают и сами наливают себе газировку. Мариетт что, сегодня не берет денег?

В Сент-Кармене такого отродясь не бывало. Там приходят рабочие и всё убирают за нас — иногда за одну ночь, так что ты едва догадываешься о прошедшем шторме.

Уж соседям мы точно не помогаем.

Окинув взглядом помещение, я не нахожу Анну-Кэтрин. Арасели говорила, что она здесь. Наконец я замечаю ее через кухонное окно.

Проскользнув за стойку и пройдя через дверь, я слышу ее восторженный возглас.

— Я учусь делать тарталетки! — выпаливает она, помешивая большую миску с лаймовым кремом. — Совсем как в «Алисе в Стране чудес»!

Она не смотрит на меня. С кем это она разговаривает?

— Здорово, — доносится голос ее мамы из динамика. — Оставь мне парочку!

Я бросаю взгляд вниз и вижу телефон сестры на громкой связи.

— Оставлю.

Что ж, по крайней мере, один звонок мне делать не придется. И отлично. Мне совсем не хотелось сообщать ей, что отец вернулся раньше времени — а значит, она либо вообще не ездила с ним в Колорадо, либо пробыла там совсем недолго. Иначе она бы знала, что он уехал.

Мариетт работает плечом к плечу с Анной-Кэтрин, а вокруг них другие повара жарят, варят и готовят на гриле.

— Я сняла дом в Сент-Огастине, — сообщает ей Ава. — Там большая кухня, если захочешь готовить.

Обеспокоенные глаза Анны-Кэтрин мгновенно метнулись к моим.

— Нет, — хнычет она. — Я хочу остаться здесь.

Ее взгляд полон мольбы, но у нее не хватает духу сказать матери, что она хотела бы бы остаться здесь.

Я отключаю громкую связь и подношу телефон к уху.

— Ава, — произношу я, отходя в сторону, чтобы дать сестре вернуться к ее тарталеткам.

— Каллум, — в ее голосе слышится тревога. — Что происходит?

— Много всего, — отвечаю я. — Но всё в порядке. Она в безопасности со мной, в Саноа-Бэй. Ей здесь нравится.

— Ты снял жилье? — спрашивает она. — Я могу приехать уже сегодня.

И я почти физически слышу, как она хватает сумочку с ключами и бросается к двери.

Я отступаю в дальний угол кухни, где потише.

— Мы остановились у Йегеров, — я затыкаю второе ухо пальцем. — Но всего на пару дней. Пока не возвращайся.

— Каллум…

— Она на седьмом небе от счастья, — говорю я строгим голосом. — И она в безопасности. Я об этом позаботился.

Я вытягиваю шею, пытаясь разглядеть ее из-за стеллажа. Она подпрыгивает, покачивая головой в такт какому-то играющему реггетону. И уже вовсю пробует тарталетки.

Я возвращаюсь к мачехе.

— Мне нужно время, чтобы разобраться с ним, и у меня есть помощники, — заявляю я. — Ты только будешь путаться под ногами.

Мне становится стыдно за свою резкость, стоило этим словам сорваться с языка, но я сейчас и сам на взводе, к тому же это чистая правда. Она станет только переживать за Анну-Кэтрин, а сестра уезжать не хочет. Ава мне сейчас ни в чем не поможет.

Я выравниваю тон, пытаясь ее успокоить.

— Не переживай за нас, — говорю я. — Начни лучше присматривать дом или что-то в этом роде. Где-нибудь поблизости от нее, чтобы ты могла устроить свою жизнь.

— Что это значит?

— Это значит, что мы будем свободны, — обещаю я. — Так или иначе.

Ей необязательно жить в Сент-Кармене, но Анна-Кэтрин выберет остаться. Ее мать может жить где пожелает — неподалеку, но не в моем доме. Не то чтобы она мне не нравилась, но так будет лучше и для нее, и для меня. Нам всем нужно жить отдельно. Анне-Кэтрин ни к чему ежедневная опека матери.

Я вешаю трубку и возвращаюсь к сестре. Даллас хочет выплыть на аэроглиссере и проверить уровень воды после паводков. Во время штормов аллигаторы прячутся на глубине, но непогода может их сместить, и тогда их выносит вглубь суши. Я хочу поехать с ним.

Я касаюсь затылка сестры.

— Анна-Кэтрин?

Она поворачивается, сияя от удовольствия, пока раскладывает ложкой начинку по маленьким формочкам.

Карманный нож все еще висит на шлевке ее шорт, и мне, пожалуй, стоило бы его забрать. Я хочу, чтобы она чувствовала себя в безопасности, но если она вздумает им воспользоваться, то может поранить не того человека.

— Мне нужно скоро ехать в Мэримаунт, — говорю я ей. — Сколько тебе еще возиться?

— Нет, мисс Арасели берет меня в автокинотеатр, — выпаливает она, снова начиная тревожиться.

Тот самый старый автокинотеатр?

— Зачем? — удивляюсь я.

— Кажется, они встречаются со строителями.

— С подрядчиком?

— Да, — кидает она. — Она сказала, я смогу посмотреть. А еще у них есть гольф-кар, на котором можно ездить между экранами. И они планируют киоски с едой, кассы и…

— А кто еще едет? — допытываюсь я.

— Девчонки, — отвечает она. — Пейсли, Крисджен и Оливия. Клэй нужно работать.

Я кривлю губы. Все они достаточно толковые, пусть мне и трудно смотреть на Арасели после того, как на прошлой неделе я кончил ей на живот.

Пожалуй, пока оставлю сестре ее нож.

— Твой телефон заряжен? — спрашиваю я.

— Угу.

— А что ты сделаешь, если кто-то тебя обидит?

Она останавливается и поднимает на меня глаза.

— Запою.

— А что если увидишь мужчину, который может причинить тебе боль?

— Побегу к тому, в ком уверена.

Ладно, сойдет. Я целую ее в щеку.

— Веселись.

Отойдя назад, я встречаюсь взглядом с Мариетт.Больше никакого сахара,— шепотом артикулирую я.

Если у нее случится

Хотя одну-то штучку я вполне могу съесть. Я подхватываю две тарталетки — одну для Далласа — и слышу голос Анны-Кэтрин за спиной:

— Вам всем надо выдохнуть!

— Это тебе надо выдохнуть.

Я подмигиваю ей на ее сердитую гримасу и возвращаюсь к Далласу.

Глава 34

Каллум

Мы с Далласом заходим в его спальню, и он с грохотом захлопывает дверь, пока я сбрасываю на пол полотенце, которым вытирал волосы. Прижав его спиной к двери, я запускаю пальцы в его растрепанные волосы и легко прикусываю челюсть, прежде чем жадно впиться в его губы.

Я сдергиваю полотенце с его бедер, проводя рукой по его длинному члену.

Он тянется к моему полотенцу, но я останавливаю его:

— Ты уже позаботился обо мне.

Мы провели в душе всего десять минут, но этого оказалось более чем достаточно. Черт, как же он любит брать меня в рот.

— Теперь твоя очередь, — шепчу я.

Я осыпаю его тело поцелуями, спускаясь ниже, но он рывком поднимает меня обратно.

— Хочу, чтобы ты отсосал мне в душевой загородного клуба «Фокс-Хилл».

Я смеюсь, возвращаясь наверх, перехватываю его за подбородок и целую в шею.

— Или в кресле моего отца? — предлагаю я. — Мм?

— Или на моей газонокосилке.

Я не могу сдержаться. Меня пробирает смех, и я утыкаюсь лицом ему в шею.

— Вообще-то это было бы горячо, — дразню я его. — Только в джинсах и без рубашки. Я всегда хотел, чтобы ты снял рубашку.

Мы целуемся, не переставая улыбаться.

— Айрон и так достаточно красовался без нее за всех нас, — шутит он.

— Да уж, я заметил, — усмехаюсь я.

Он резко приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

— О да?

Сердце начинает колотиться от отчетливой ревности в его взгляде.

— Ну, вообще-то я умирал от желания увидеть именно тебя.

Но я едва сдерживаю широкую улыбку. Я слишком долго ждал, пока он начнет ревновать меня ко всем подряд.

— Знаешь, я ведь боялся, что ты уедешь из города, пока я учился в колледже, — признаюсь я. — Ты долго не выходил у меня из головы.

А я ведь так рвался обратно к нему.

— Возможно, я и собирался уехать, — его голос падает до шепота, и он прижимает меня к себе ближе. — Но постоянно находил что-то, за что цеплялся. То видел тебя мельком в твой последний год в «Мэримаунте», то ждал ареста Айрона и следил за его возвращением, а потом еще эта угроза твоего отца нашему куску земли… — он не сводит с меня глаз. — Я все твердил себе, что смогу наконец уехать, как только разберусь с той или иной проблемой.

Я перевожу взгляд вправо, на скобки, выцарапанные прямо на стене возле двери. Сначала разберись с проблемой в скобках.

— Так вот что это значит? — спрашиваю я, кивая на символ.

Он лишь едва заметно улыбается:

— Каждый раз, когда я смотрел на них, я говорил себе, что стану свободен, как только покончу с тем или этим. Если я смогу найти хоть что-то, за что зацепиться — хоть одну цель, ради которой стоит подождать, — значит, у меня будет повод остаться. Оказывается, на самом деле я никуда уезжать не хотел.

— А теперь? — спрашиваю я. — Что теперь в скобках?

— Твое счастье.

Без малейших колебаний. Без раздумий. Он просто произносит это вслух.

Теперь его главная цель — это я, черт побери. Я набрасываюсь на его губы, впиваясь поцелуем.

Я и не думал, что влюбиться в него еще сильнее вообще возможно, но мне безумно нравится узнавать его лучше. Мне кажется, мне предстоит открыть в нем еще столько всего, и я сгораю от нетерпения провести с ним каждую свободную минуту.

Мы обнимаем друг друга, наши губы едва касаются в полумраке, и какое-то время мы просто стоим так. Мне бы хотелось вот так завалиться прямо в постель, но у нас все еще остаются нерешенные проблемы, с которыми нужно справляться вдвоем.

— У нас осталось совсем мало времени, — предупреждаю я. — Пожалуй, у нас есть время лишь до понедельника, чтобы сообразить, как избавиться от моего отца.

Он вздыхает, отпускает меня и протягивает пару чистых армейских штанов. Они как раз моего размера.

— Знаю, — отзывается он и снова целует меня.

— Он ведь прямо сейчас что-то замышляет, — напоминаю я, пока мы одеваемся. — И я не удивлюсь, если он решит пустить все по ветру. Теперь, когда он понял, что оказалось у тебя в руках…

— У нас есть компромат на него, — он протягивает мне футболку. — Видео его интрижек, сомнительные сделки с криминальными партнерами и чисто финансовые махинации с белыми воротничками, — он запускает руку в волосы. — Правда, ничто из этого не закроет его за решеткой.

Он напрягает мышцы пресса, переходя к комоду, чтобы достать кошелек и сунуть его в задний карман джинсов. Я едва сдерживаю стон.

— Генеральные директора отправляются в тюрьму только тогда, когда подрывают благосостояние акционеров, Даллас.

Я расправляю простыни и взбиваю пуховое одеяло, хотя на улице уже давно темно.

Впрочем, спать мы пока не собираемся. Раз уж он хочет немного повеселиться в «Фокс-Хилл», почему бы и нет? Я как раз в настроении пошалить прямо у всех под носом.

— Ты так и не поставил камеру в «Комнате Вулфа»? — спрашиваю я.

Я и так знаю ответ, иначе он бы похвастался, но я-то рассчитывал, что это была одна из его главных задач, когда он бросил мне вызов проникнуть туда.

Он глубоко вдыхает:

— Все, что должно работать автономно, требует проводов или солнечных батарей.

А «Комната Вулфа» находится под землей.

— Все остальное, — продолжает он, — мне пришлось бы приносить с собой и настраивать прямо на месте преступления. И главное — позволить этому

Да уж, дилемма понятна. Мне самому ни разу не доводилось становиться свидетелем преступлений в этом зале, но Анна-Кэтрин — живое доказательство того, что они там происходят.

— А на остальное, — вздыхает он, — всем плевать.

Я сажусь на край кровати и притягиваю его за талию, когда он подходит ближе.

Он прав. Никого не волнует, что мой отец изменяет жене или что Митчелл Кенмонт любит затащить в постель собственную невестку. Все же взрослые люди, по обоюдному согласию и все такое. В нынешних реалиях мужчины только набирают популярность за такое поведение.

— Хотя у нас есть проблемы посерьезнее, — он гладит меня по волосам, пока я смотрю на него снизу вверх. — Трахать учителя — это уже само по себе проблема, но что скажет отец Макнелти, когда узнает, что ты трахаешься с учителем-мужчиной?

У меня из груди вырывается смешок. Да уж, об этом я как-то не подумал. Спонсор, отвечающий за финансирование должности Далласа в школе, в сочетании с нетрадиционной ориентацией в религиозной среде — это просто конфликт интересов во всей красе.

Я кладу подбородок ему на живот, снизу вверх заглядывая в глаза:

— Уверен, на этот случай у них найдется пожертвование в фонд церкви.

Никаких проблем.

Наклонившись ко мне, он целует меня. Если мы сейчас же отсюда не уйдем, этот примерный член загородного клуба «Фокс-Хилл» так и останется без минета в собственной раздевалке.

Но он вдруг резко поднимает голову, будто вспомнив что-то важное:

— А где Анна-Кэтрин?

Я замираю, пытаясь сообразить. Она ушла с Арасели еще несколько часов назад, но я ее с тех пор не видел.

— Она была с девчонками, — отвечаю я. — Они во дворе.

Наверное, она все еще с ними. Как я мог не проверить?

Мы выходим из комнаты, на ходу хватая мой телефон — батарея почти на нуле.

Бегом спустившись по лестнице, мы проносимся через кухню и выбегаем через дверь патио. Клэй, Лив и Крисджен все еще околачиваются у бассейна, приходя в себя после тяжелого дня уборки.

Я шарю взглядом по площадке в поисках Арасели, но ее здесь нет. Наверное, сестра где-то с ней.

— Где Анна-Кэтрин? — спрашиваю я.

Они замирают, переглядываясь. Наконец Лив неуверенно произносит:

— Ну… она была внутри. Разве нет?

У меня в висках начинает бешено пульсировать кровь. Черт.

Даллас мгновенно срывается обратно в дом, а я лихорадочно запускаю на телефоне приложение для отслеживания геолокации.

Я слышу, как он зовет ее по имени, и уже собираюсь сам набрать ее номер, но для начала мне нужно убедиться, что она вообще в Саноа-Бэй.

Стоит ему выбежать обратно на улицу, как на экране моего телефона наконец появляется ее геометка, и я моментально узнаю знакомые перекрестки.

— «Мэримаунт», — бросаю я ему.

Не говоря больше ни слова, мы вдвоем бросаемся к его машине.

— Телефоны держите при себе, — кричит он сестре и остальным.

Распахнув двери, мы забираемся в его «Супру», и уже через секунду с визгом резины мчимся по дороге в сторону Сент-Кармен.

Как она вообще добралась до «Мэримаунта»? Зачем?

Она же прекрасно знает, что ей запрещено куда-либо уходить без моего разрешения.

— Твой отец отслеживает ее телефон? — спрашивает Даллас, не сводя глаз с дороги.

Я качаю головой, все еще не в силах сосредоточиться.

— Э-э, вообще-то телефон оплачиваю я, — выдыхаю я. — Мы с Авой следим за настройками безопасности, но…

Кто знает, может, он все-таки нашел способ отслеживать ее. Мы больше не можем сделать и шагу, чтобы не оставить за собой следы.

Он стучит по экрану закрепленного на панели смартфона, и я слышу длинные гудки вызова.

Он сбрасывает звонок.

— Арми не отвечает.

Может, позвонить в полицию? Грейди вроде бы можно доверять. По крайней мере, мне так казалось.

— Черт. — Я опускаю стекло, чтобы глотнуть воздуха. Мое чертово сердце готово выпрыгнуть из груди. — С чего она вообще ушла, никому ничего не сказав?

Может, кто-то сказал ей, что я там? Ее заманили?

Она знает, что в крайнем случае можно вызвать «Убер», но раньше ей никогда не приходилось этого делать. Она ездит на велосипеде, который остался у дома, или же она…

Барнс.

Ох, черт.

Я быстро набираю номер водителя. По-хорошему, кто-нибудь должен был заметить шикарный черный автомобиль, въезжающий в Бэй, но с бассейна дороги не видно, а братья Далласа все еще снаружи разгребают последствия шторма. Все, кроме Трейса — тот в пабе.

Барнс снимает трубку после второго гудка. Я не даю ему даже поздороваться.

— Ты забрал Анну-Кэтрин?! — выпаливаю я.

— Да, — отвечает он. — Мы в школе.

Я сглатываю сухой ком в горле, мысленно благодаря судьбу за то, что это не кто-то чужой выманил ее туда под ложным предлогом.

— Я жду ее снаружи, — говорит он. — Она сказала, что ей нужно проверить свои картины после шторма.

Точно. Окна. Она, должно быть, паниковала, понимая, что в Сент-Кармен поваленных деревьев не меньше, чем в Саноа-Бэй.

— Она сама тебе позвонила, да? — переспрашиваю я.

— Да.

Я едва не улыбаюсь от нахлынувшего облегчения.

И тут до меня доходит. Нервы снова натягиваются как струны. Я отнимаю телефон от уха и поворачиваюсь к Далласу.

— Он отслеживает не ее, — шепчу я, — он отслеживает водителя.

Если мой отец в городе, он пользуется этой машиной. Если ее нет у дома, он первым делом проверит, где мачеха или я.

На шее Далласа выступают капли пота:

— Блять.

Я снова прижимаю трубку к уху:

— Иди в здание и забери ее, — чеканю я громко и четко. — Передай, что я сказал: это небезопасно. Я уже еду.

— Ваш отец только что приехал, — возражает он. — Он сейчас с ней.

Мое сердце уходит в пятки. Мать твою!

— Забери ее! — рычу я.

Я сбрасываю звонок и вцепляюсь в дверную раму.

— Он

Мы мчимся в Сент-Кармен, высекая брызги из луж и поднимая тучи грязи. Я рад, что по пути нам не попадаются копы. Они, скорее всего, заняты ликвидацией последствий шторма, хотя, с другой стороны, коп нам сейчас совсем не помешал бы.

Вылетев на главную улицу, мы на полной скорости залетаем на школьную парковку и тормозим прямо у машины Барнса. Завизжав тормозами, мы с Далласом одновременно выскакиваем наружу. Я резко оглядываюсь и замечаю серебристый автомобиль отца, припаркованный вдоль ограды.

Мы распахиваем боковую дверь и, не спуская глаз с коридоров, на пределе возможностей бежим к его кабинету.

Ворвавшись в класс, мы видим горящий свет, но Анны-Кэтрин внутри нет. Мы обыскиваем каждый угол, каждый закуток, я даже отдергиваю кресло Далласа. Но под столом ее нет.

Он поднимает с подоконника ее рюкзак. Под ним лежит ее телефон.

Из моих легких будто выбивает весь воздух. Мне хочется рвать и метать, но терять время нельзя.

— Рассредоточимся, — говорю я ему, направляясь к двери.

Он бросается за мной:

— Черта с два.

Я разворачиваюсь, притягиваю его к себе и впиваюсь в его губы быстрым поцелуем. Машина отца все еще здесь, а значит, и она здесь.

— Он будет держаться подальше от мест с камерами, — шепчу я. — Проверь их. Она могла догадаться спрятаться именно там.

Спортзал, столовая, административные кабинеты…

— А я проверю те, где камер нет, — добавляю я.

Я вырываюсь из его хватки — моя футболка на секунду задерживается в его кулаке, — но я уже бегу, устремляясь первым делом к раздевалкам.

Проверяя ряд за рядом, я прочесываю душевые и тренерские, а затем перемахиваю в женскую раздевалку.

Но в обеих пусто. Пробежав через холл, я обыскиваю учительскую, туалеты и проношусь по коридору за коридором, заглядывая во все классы в поисках хоть каких-то признаков жизни.

— Мистер Эймс! — раздается чей-то голос.

Я резко разворачиваюсь и вижу бегущего ко мне Барнса.