Под лавиной чувств 2. Меня не выбирай

Пролог

Тамуна Менро

Под лавиной чувств 2. Меня не выбирай

Поселок Аршан, республика Бурятия.

— Их слишком долго нет. Я уже волнуюсь. Дернул их черт туда поехать именно сегодня, — ворчит и ворчит Даша, поджимая под себя ноги на чрезмерно большом диване в гостевом доме, и никак не может найти удобную позу.

Ее тело отказывается расслабиться, с каждой минутой ожидания тяжелея и напрягаясь все больше. За шумным сотрясением воздуха девушка прячет не просто волнение — панику. Подруга, у которой сегодня день рождения, уже давно должна была вернуться или, как минимум, выйти на связь.

— Даша, не накручивай себя, — отмахивается от нее Саша, лениво листая ленту в социальных сетях. — Им нужно провести время вдвоем. И они выбрали такой романтичный способ. Только представь: снег, горы, чистый воздух, и она крепко обнимает его сзади, держится за него изо всех сил. — Мечтательно вздыхает, улыбаясь своим мыслям, и медленно возвращается взглядом к Даше. — Тебе опять скучно? Расслабься и получай удовольствие. Мы успели и праздничный стол для Варвары организовать, и фотосессию устроить. Лучше посмотри, какие фотографии получились, — она открывает галерею в телефоне и демонстрирует яркие снимки. — Твоя идея с купальниками на фоне парящей реки и снежных гор просто отпад. Это тебе не заезженные Мальдивы или горы в Швейцарии, а российская глубинка. Настоящий русский экстрим.

— Это надо умудриться поставить рядом слова “заезженные” и “Мальдивы”, — язвит Даша на снобство эффектной блондинки. Ее коробит такое пренебрежение к дорогим путешествиям и вообще к деньгам, ведь она зарабатывает каждый рубль кровью, потом и своим временем. — Вы абсолютно не цените того, что можете себе позволить. Давай махнемся местами? Ты будешь пахать с утра до ночи на двух работах, а я, так уж и быть, полежу за тебя с книжкой и бокалом мохито на безлюдном пляже заезженных Мальдив. И могу даже вздыхать над бренностью мирской жизни, изображая во взгляде вселенскую грусть. И жертвовать деньги на спасение популяции морских котиков.

— Да ценю я, ценю! — Саша поднимает правую бровь в легком раздражении. — Не хотела тебя задеть заезженными Мальдивами. Это мой уровень нормы. И я не собираюсь извиняться и подбирать слова, чтобы ненароком тебя не обидеть. Даш, это просто моя жизнь.

— Выпендрежница... — закатывает глаза девушка в нежелании продолжать бессмысленный спор. — Сытый голодного вряд ли поймет. Скорее, поимеет.

По большому счету, Даше все равно и на Сашу, и на ее образ жизни, и на ее баснословно роскошный уровень нормы. Сейчас ее волнует одно: где Васнецова, которая вместе с большой компанией друзей Захара с утра пораньше поехала кататься на снегоходах.

— И как Варвара тебя выносит? — жена Гордея Романова, с которым у переживающей девушки сразу что-то пошло не так, продолжает дразнить новенькую в их компании.

— Могу спросить тебя о том же, — резко бросает та в ответ, встает и подходит к окну: практически ничего не видно от усиливающегося снегопада, к которому добавляется еще и метель.

Нехорошее предчувствие холодит изнутри, словно вся зима забралась к ней под кожу и зудит, чешет, даже раздирает обычно стабильную нервную систему.

— Девчонки, завязывайте вы уже с этими покусываниями. Две стервы в одном помещении или поубивают друг друга, или станут лучшими подругами. Что выбираете? — Карина Дружинина, жена друга Захара, берет одной рукой дочку Саши Есению, а второй — кувшин с горячим безалкогольным глинтвейном, подливает его в пузатые новогодние кружки с нарисованными оленями и присаживается на диван. — Саш, твой глинтвейн лучший в мире! Ради него мы дружно закрываем глаза на твою периодическую заносчивость и аристократический сарказм. — На мгновение Даша поворачиваюсь к Карине, в который раз отмечая, какая же подтянутая у нее фигура, хоть она и прилично старше ее. Она о такой форме только мечтает, но слишком ленива, чтобы мучить себя до изнеможения в спортзале. Даша лучше не будет есть! Отворачиваясь, она прижимается лбом к ледяному стеклу и закрывает глаза, пока Карина делится и своими переживаниями: — А наших и правда долго нет. Оставили нас тут готовить и смылись. Деловые! Да, Лиза?

Карина все никак не может подключить к спонтанному девичнику найденную дочь Захара, с которым ее муж Артем Дружинин дружит со времен службы в армии. Девушка явно чувствует себя не очень уютно и не знает, куда себя деть, о чем говорить и чем занять руки, которые постоянно вытирает о скомканную на коленях сервировочную салфетку красного цвета с красивыми рюшами по краю.

— Я — Соня, — медленно и четко проговаривает дочь Захара. — Не Лиза, — и добавляет с едва уловимой толикой злости: — Не нужно меня так называть.

Ей непросто в компании отца и ее чувства можно понять. Девчонка проводит старый год разрушением всех основ своей жизни, узнав, что ее отец жив и искал ее все эти годы. Что с рождения она носила другое имя, но мама, заметая следы прошлого, изменила имена-фамилии себе, дочке и даже своей маме. А сейчас Новый год она встречает в незнакомом месте, с новыми людьми, согласившись на уговоры отца. Его она пока называет Захаром, не решаясь перейти на более близкую, семейную терминологию.

Захар с мамой Сони-Лизы безумно любили друг друга, и дочь стала для них настоящим подаркам. Но их семья не пережила испытаний — Захара посадили в тюрьму, и мама выбрала для дочки жизнь без ненужного стресса, вдали от низкого социального статуса отца и его опасного криминального прошлого.

Даша медленно разворачивается к присутствующим и одновременно с этим Саша подпрыгивает на месте от входящего телефонного звонка. Карина нервно встает, бултыхая ноги маленькой Есении из стороны в сторону, держа ее за подмышки, чтобы малышка увлеклась новым развлечением и не просилась к матери. Соня комкает несчастную салфетку в кулаке так, что ее практически и не видно. Тоже волнуется, хоть и старательно это скрывает.

— Да, Гордей, — Саша ставит звонок на громкую связь, подчиняясь шептанию и активной жестикуляции руками Карины.

— У нас тут… ЧП...

Из-за плохой мобильной связи голос ее мужа прерывается. Саша заметно выдыхает, ведь Гордей, очевидно, в порядке, в то время как остальные в комнате перестают дышать. И только Есения недовольно требует от Карины продолжать ее крутить, но девушка никак не реагирует, даже когда ребенок вцепляется в ее длинные русые волосы и настойчиво оттягивает их на себя.

Карина вырывает телефон у Саши, пересаживая ей на

— Артем где?! — она совсем не обращает внимания на оставшиеся в кулачках Есении волосы. Их спасением занимается Саша, осторожно убирая пальчики девочки и отвлекая ее несуществующей птичкой за окном.

Бульканье в телефоне добавляет тревожности и нагнетает и без того напряженную обстановку. Даша подходит к Карине и слегка обнимает ее, сдерживается, чтобы не забрать у нее телефон до ответа Гордея и не начать орать в трубку, требуя дать ей подругу.

— С Темой… — бульканье, — все в порядке…

Карина плюхается на стул и аккуратно кладет телефон на стол и наклоняется к нему лицом в ожидании новых подробностей о других участниках поездки.

После очередного шипения, бульканья и треска звонок обрывается. Карина выпрямляет спину, убирает руки со стола, словно поранившись о его поверхность. Она извиняется взглядом за то, что остальные не успели поговорить.

Саша с дочкой на руках берет телефон и тут же набирает номер Гордея, но он уже вне зоны доступа. После многочисленных безрезультатных попыток дозвониться хоть до кого-то не на шутку обеспокоенные девушки, как по команде, кладут свои телефоны в стройный ряд “лицом” вверх. Они избегают взглядов друг друга.

Наступает резкая тишина. Она по-змеиному заползает в вены, заполняя их ядом неизвестности и страха. А надежда… она робко стучит в окна хлопьями снега, налипая на него белыми сгустками, шепчет, успокаивает, что все будет хорошо, просит ее впустить, принять во внимание. Но ее никто не слышит.

Глава 1

Захар.

За несколько дней до этого.

Детский дом, Екатеринбург.

Это не шуба Деда Мороза, а камера пыток с эффектом сауны. Под белой искусственной бородой моя собственная вот-вот станет мочалкой. Грим неприятно стягивает кожу. Как девушки ежедневно насилуют свою кожу этой краской? Моя — все время чешется, и я то и дело ерзаю мышцами носогубки, пошевеливая застывающее под слоем грима лицо.

Тело прямо сейчас требует отловить в зале самую симпатичную докторшу, устроить для нее стриптиз, скинув невыносимо жаркую шубу, и запереться с ней дома на пару дней. От мыслей, что сделаю с ней за эти 48–72 часа, начинаю заводиться.

Эта зубная фея с острым языком, попкой-орехом и скорым на расправу кулаком с ума меня сводит. Хочу взбалмошную стерву. До безумия. В армии после сигнала дневного “рота, подъем!” нужно было успеть одеться, пока горит спичка. Я же в полной боевой готовности, как только ее вижу! Дневальный не успел бы чиркнуть спичкой!

А пока моя женщина-кошка ждет моего выхода вместе с ребятней детского дома в зале с елкой, я громогласно тренирую фирменное “хо-хо-хо” Деда Мороза. В меня вселяется азарт от спонтанной сказочной роли вместе с духом детства и, когда моя напарница Снегурочка отворачивается — превращаю посох с наконечником из разноцветной мишуры в посох Бо, легендарное оружие черепашки ниндзя Донателло, и кручу его над головой.

После усыновления я зачитывался историями про зеленых мутантов и их учителя крысу Сплинтера. В детском доме, где я рос до семи лет, таких книг не было. А читать я научился рано, в пять. Этот факт особенно умилял моих воспитателей, и они демонстрировали меня как редкую зверушку всем, кто приходил “посмотреть” детей. Только предпочтение отдавалось более мелким и менее проблемным. А мое “шило в жопе”, как мне говорили, отбивало всякое желание стать обладателем умного ребенка. Я был сорванцом, из которого можно было делать энергетики, начинку для вечного двигателя или топливо для ракеты. Неудобный непоседа покорил молодую пару, у которой до меня случилось три выкидыша подряд, как потом мне рассказала приемная мама.

Имя “Захар” было написано на записке, вместе с которой меня подкинули в детдом в потрепанной коляске красного цвета. В поношенном девчачьем вязаном костюме и такой же девчачьей шапке не по размеру. На клочке бумаги было только имя и дата рождения. В кулачке у шестимесячного пацана, оказавшегося ненужным родной матери, была зажата самая обычная сосновая шишка, с которой я категорически отказался расставаться. Фамилию мне выбрали в честь шишки.

О начале моей жизни мне рассказала старая повариха в детдоме, которая меня жалела и подкармливала домашними булочками с сахаром и маком. Она же и научила меня читать. У бабы Нюры, как я ее называл, даже сохранилась моя фотография с той коляской. Снимок хоть и черно-белый, но я в деталях помню этот ржаво-красный цвет, скрип старых несмазанных колес. Наверняка, и об этих деталях я услышал от бабы Нюры, а потом придумал, что помню сам.

Эта история с коляской, розовой шапкой и шишкой давно не вспарывает мне душу. Так, слегка царапает. И сейчас, готовясь к выходу к детям, как и я оставшимся без родительского участия на попечении у государства, она нет-нет, да и оставляет на мне свои незримые отметины ржаво-красного цвета. Пытаюсь разогнать их волшебным посохом Деда Мороза. Как ни странно, получается.

— Хо-хо-хо, — наигранно весело выдавливаю из себя, не для роли, чтобы еще раз напомнить: волшебство может случиться в жизни каждого, каким бы недостижимым оно ни казалось.

Мое усыновление стало именно таким. И, более того, мне повезло с настоящими родителями, которые растили меня как родного и не скрывали от меня правды, повторяя снова и снова, что узы настоящей семьи сильнее крови и генетики. Они всегда верили в меня, даже когда вытаскивали мелким засранцем из полиции за очередное хулиганство, разбирались с родителями пацанов, которым я навалял во дворе или классе. Всегда верили в меня даже больше, чем я сам.

Это они писали мне каждый день в тюрьму, продолжая крепко держать и опоясывать меня узами семьи. Родители погибли в автокатастрофе, когда ехали встречать меня из тюрьмы. Вся моя жизнь под фамилией Шишкиной — это череда бед, наступающих друг другу на пятки, с небольшими и редкими вкраплениями чего-то хорошего. И появление в ней Васнецовой как яркий свет, который прогоняет тьму. Свет, за который я держусь, напитываюсь им, становлюсь его частью.

Сегодняшнее незапланированное выступление нужно мне не меньше, чем этим мальчишкам и девчонкам. Я хоть и давно вырос, но все также отчаянно нуждаюсь в чуде, в которое уже практически и не верю.

Я хочу найти свою дочь. Голубоглазого ангела с пухлыми ярко-красными щеками от аллергии на материнское молоко. Настя, моя жена, под тот наш последний совместный Новый год не сдержалась и наелась мандаринов, которые и высыпали потом на лице моей крошки.

Эти щеки… Их цвет и шершавость я тоже помню до сих пор. Как и

Как же мне ее не хватает. Прошло столько лет, а отчаяние и боль от этой потери продолжают мучить меня каждый гребаный день. И только Варя, с ноги, точнее с кулака, ворвавшаяся в мою жизнь, одним своим присутствием умудряется отвлечь меня от тягостных воспоминаний и учит заново радоваться жизни и получать удовольствие от самых простых вещей.

Я думал, что никогда уже не влюблюсь и не ввяжусь в постоянные отношения. Не верил, что смогу еще испытать сильные чувства, ведь я так любил, буквально, боготворил Настю, которая меня дождалась из армии. Мне она казалась неземным созданием. Чистым, непорочным, любящим. Ее несуществующий нимб, который я выдумал, теперь видится иначе — это венок из колючей проволоки предательства. И он до сих пор на моей голове.

Варвара. Она изменила все, сама того не зная. Эта бесстрашная кабарга ослабила тиски колючей проволоки, накрыла израненную душу теплыми ладонями, шепча в самые темные ее уголки “Я выбираю тебя. И всегда буду.” И я ей верю. Она моя. Не идеальная. Не тихоня с маской-ангельским личиком. Варя абсолютно земная девушка. Смешная, вспыльчивая, горячая. Настоящая. Такая, что я горю вместе с ней, чувствуя себя снова живым. С ней я вспоминаю давно забытый вкус радости. Да я на обычный снегопад теперь смотрю иначе! Банальные снежинки вызывают неконтролируемую улыбку! Шишкин и улыбка! Гордей хотел скорую вызывать, когда я зашел в офис с улыбкой на всю рожу. Тот глазам своим не поверил и начал подтрунивать надо мной, требуя инопланетян вернуть на Землю его друга с траншеей из морщин на лбу и между бровей. Этот шутник грозился вызвать людей в черном и каверзными вопросами испытывал меня на подлинность!

Видел бы меня друг сейчас! Точно скорую бы вызвал! Или дурку. Шишкин в костюме Деда Мороза. И, черт возьми, мне это нравится!

— Хо-хо-хо! Давай, внучка, тебя уже ждут! — Подмигиваю напарнице в костюме Снегурочки и выталкиваю ее за дверь, к ребятне. А примерно через десять минут и мой выход. Снова играюсь посохом, представляя себя мультяшкой-мутантом, и ржу сам над собой.

Сейчас отыграю свою роль, поздравлю шпану, и поедем с Варей домой. Домой. В груди разрастается жар от такого простого, но такого значимого слова. Наш с Варей дом. Сегодня мы наряжаем елку. Нашу первую елку. И свой лучший “подарок” я распакую прямо под ней сегодня же. Готовься, Варя, у Деда Захара и его посоха на тебя огромные планы!

В зале для мероприятий гаснет свет и дружный гул из детских позывных “Дед Мороз” дает мне команду на фееричное появление. Музыка с имитацией тройки лошадей новогоднего волшебника включает во мне убойную дозу и без того зашкаливающей энергии. И Дед Мороз врывается в шум, гам и восторженные глазенки малышей, которые отчаянно все еще верят в чудо. Пулей в мозгах застревает старая мысль взять ребенка из детдома на воспитание, как мой друг Артем Дружинин. Уверен, что из меня получится хороший батя, каким я не смог стать для своей дочки. Крепче обхватываю пальцами волшебный посох и на секунду зажмуриваю глаза, про себя загадывая найти Лизу, нарожать с кабаргой маленьких Варюх и взять самого вредного пацана из детдома. Такой большой мальчик ты, Захар Шишкин, а по-прежнему желаешь всего и сразу. А жизнь она ведь та еще засранка, любит обламывать по-крупному.

Я так вовлекаюсь в постановку, что некогда даже искать Варю в зале. Малышня выжимает из меня все соки, соревнуясь в этом с шубой Деда Мороза, пропитавшейся моим потом. С языком на плече, запыхавшийся, как после хорошего кардио в спортзале, слушаю стишки от мальчишек и девчонок. Слов практически не могу разобрать, но киваю каждому из них так, будто ничего круче до этого и не слышал. Так и есть! Хочу раздавать конфеты из своего мешка горстями не за стихи, а просто так, за их улыбки, но боюсь, что организаторы могли не рассчитать количество конфет с запасом и кому-то не достанется сладость.

Эти дети не умеют врать, у них на лице написаны все эмоции: они хотят любить и быть любимыми. Хотят веселиться и удивляться не подаркам даже, а самому факту внимания и сюрприза. Они ничего не требуют. А иногда даже и не ждут. Их желания на тех бумажках, что показала мне Варя и девчонка-активистка Соня, выпотрошили из меня душу. Особенно от старших пацанов. Термобелье. Термобелье! На Новый год! Мягкая игрушка. Шарф в стиле Гарри Поттера. Термокружка. Или еще: лампа для маникюра, чтобы, как приписала для неравнодушных помощников Деда Мороза четырнадцатилетняя Катя, делать ногти подружкам в центре бесплатно и чужим — за деньги.

В мире непрекращающегося потребительства, когда на свалку отправляются мешки с надоевшей одеждой и разонравившимися покупками, повседневные траты, которые многие даже не замечают — роскошь и предел мечтаний для детдомовцев и детей из малообеспеченных детей. У меня нет иллюзий, что можно помочь всем, или моральных перекосов — ужимать себя, помня о бедности других, но сам факт, что в моей стране есть шестнадцатилетний Серега, который не может просто так получить термобелье, или Катя, которая в свои четырнадцать уже понимает необходимость зарабатывать самой, просто убивает.

А моя Лиза… О чем она мечтает? Все ли у нее хорошо? Может ли купить себе мягкую игрушку и сходить в кино с подругой? Кого называет “папой”?

К моменту, когда все речи произнесены, общие фото сделаны и конфеты подарены, вся ребятня с диким гулом несется в свои спальни за подарками. Пусть они их порадуют!

Девчонка-активистка что-то мне щебечет, делает селфи со мной, а я машу рукой в рукавице Варе, которая уходит из зала. Оттягиваю к груди бороду, шумно выдыхаю, а улыбка сама собой растягивает губы и поднимает их уголки в предвкушении времени только вдвоем. Неспешно поворачиваюсь на нависшую надо мной фигуру и не сразу понимаю, почему не могу оторвать от нее взгляд, всматриваясь в застарелые шрамы и стянутую хаотичными бороздами кожу на лице. Не имею привычки разглядывать увечья, тем более у женщин, но тут…

До боли, до выкручивающихся суставов, знакомые глаза. Рот. Волосы.

Твою мать.

Я будто прыгаю в прорубь с ледяной водой в крещенские морозы. У меня перехватывает дыхание. А пульс трясет меня изнутри, заходится в адреналиновых конвульсиях.

Не

Эти глаза… Рот… Волосы… Они слишком долго были для меня всем, что важно в этой жизни, а потом они же и убили, предав в сложный момент. Слишком сильно я хотел выскоблить предательский образ из памяти и вышвырнуть вон из сердца, но он настырно гонялся за мной во снах, мерещился в толпе — слишком долго, слишком мучительно, чтобы сейчас я мог не узнать за этими жуткими изменениями во внешности бывшую жену. После того, как меня посадили, она украла моего ребенка и испарилась, обрубив все концы.

Настя не плод моего воображения. Она реальна. Стоит рядом со мной и сначала беззвучно открывает и закрывает рот, расширяя глаза. Потом прижимает ладонь к губам. Рука тоже испещрена блеклыми выпуклыми рубцами. Она тут же одергивает руку от лица, пряча ее от моего взгляда, пятится назад. Но сама же останавливается одновременно с тем, как я дергаюсь к ней и вцепляюсь руками в ее плечи, сжимая тонкие мышцы на костях предплечий. Намеренно делаю больно. Жду, что взвизгнет, подаст голос, начнет сопротивляться. Даже не знаю, зачем мне это. Чтобы еще раз убедиться, что это она?!

Настя вся сжимается, уменьшается в размерах, замирает, часто дышит как загнанный в западню зверек, понимающий, что все пути для отступления уничтожены.

Врезаюсь ненавистным взглядом в когда-то любимое лицо. Выжимаю пальцами из нее хоть какой-то скулеж. Но она упрямо молчит, до крови кусая нижнюю губу и морщиня и без того истерзанный рытвинами шрамов лоб.

Внутренний зверь сжирает меня изнутри, требует вырваться на свободу и победно зарычать. Во всю глотку. Только вот вместе с ним на волю прошмыгнут, сквозь все мои внутренние заслоны, и другие чувства, которые я так долго отрицал, убеждая себя, что они самоуничтожились моим волевым решением.

Я любил ее. Безнадежно, отчаянно, всецело. И сейчас я вижу не только ее шрамы. А ее саму. Прежнюю Настю. Ту девушку, с которой мы наперегонки бежали в ЗАГС, шлепая грязными башмаками по осенним лужам. Мать моего ребенка. Жену, сон которой всячески оберегал, пока наша малышка закатывалась плачем ночами, а я кружил с ней на руках по небольшому залу, закрыв дверь в спальню. Всего через несколько часов мне уже надо было вставать и идти зарабатывать бабки, чтобы моя семья ни в чем не нуждалась. Помнит ли она все это?! И вместе с тем я вижу женщину, которая наплевала на все это и одних махом перечеркнула все, что между нами было.

Настя поднимает на меня взгляд. По ее щекам сползают две одинокие слезинки. От страха, что попалась? Жалости, что так паршиво закончила нашу семейную жизнь? Понимания, что ей придется вернуть мне дочь?

— Захар, — умоляюще шепчет израненными губами.

Борюсь между тем, чтобы свернуть ей шею и снять большими пальцами следы от слез. Ведь когда-то я клялся, что никогда не стану их причиной. Получается, обманул. Как и она меня. Квиты.

— Захар? — Кто-то тянет меня за плечо. Конвульсивно сбрасываю отвлекающее прикосновение. Но блеющий зов повторяется: — Захар?

Поворачиваюсь. Заноза-Соня вопросительно и даже пугливо смотрит на меня, но тут снова прорезается голос у Насти, только теперь он звучит тверже:

— Выйдем? Пожалуйста.

Я, не отвлекаясь на прицепившуюся ко мне сзади девчонку, отпускаю одну руку с плеча Насти, а второй тащу ее к выходу, бросая Соне:

— Не сейчас.

Когда мы оказываемся в коридоре, в котором беспорядочно, суетливо снуют люди, нащупываю в кармане шубы телефон, чтобы позвонить Варваре, предупредить, чтобы ждала в машине. Не хочу делать ее свидетельницей нашей встречи с Настей. От нее уже пришло сообщение: “Жду тебя в машине. Твоя одежда у заведующей, не стала забирать”. Она словно чувствует, угадывает мои мысли. Варвара… Я сейчас не в том состоянии, чтобы спокойно ей все объяснить. В шаге от срыва. И эти мои эмоции предназначены только одной женщине. Предательнице, что послушно перебирает ногами, безмолвно подчиняясь мне.

Тяну бывшую жену дальше, в глубь коридора, натыкаясь на раскрасневшуюся заведующую:

— Захар Владимирович, вы нас спасли! — Всплескивает руками, но я обрываю ее порыв:

— Ключи от вашего кабинета и чтобы нас не беспокоили, — протягиваю руку, и женщина, сильно краснея, кладет мне в ладонь связку ключей с нелепым брелоком зеленой лягушки.

— Оставайтесь там сколько вам нужно. Я прослежу, чтобы никто не мешал. Чай организовать?

— Нет. Куда идти?

Она показывает направление к своему кабинету, и я ускоряюсь. Все еще не верю, что спустя столько лет я в шаге от встречи с дочерью. Сквозь одежду чувствую жар от тела Насти. В голове мутная вязкая мозговая каша. Открываю дверь главы детдома и с силой проталкиваю в помещение Настю.

— Захар… — мое имя она произносит медленно, растягивая буквы. Как дела это раньше. Сука! Под кожу хочет залезть! Скриплю зубами, вдавливая ее в кресло взглядом. В кресло, в котором сидела Варвара.

— Сейчас вернусь. Не вздумай бежать. Убью нахрен. — Она молчит в ответ, выпуская из глаз еще две влажные капли, но они меня уже не трогают. Не так, как раньше. — Поняла?

— Поняла… — Ее плечи подрагивают, делая представленный передо мной образ еще ранимее. Обманчивая картинка, это я хорошо усвоил. Под шкуркой белого и пушистого напуганного зайчика прячется безжалостная хладнокровная змея.

Снимаю, наконец, скафандр из шубы Деда Мороза, накидываю свою одежду и выхожу из кабинета. Закрываю дверь на ключ, дергаю ее для достоверности, и нахожу в приложении такси для Вари, которое в минуте езды от детдома. Ей нужно срочно отсюда уехать.

Несусь на улицу. По дороге чуть не сношу уже знакомую тетку, которая разукрасила мое лицо. Она не дает пройти, трясет какой-то бутылкой передо мной и куском ваты, настойчиво тянет ко мне свои пальцы. Не понимаю, что ей от меня надо.

— Грим! Дайте смыть грим! — Доходят до моего сознания ее объяснения. Шумно выдыхаю, позволяя оттереть кожу от краски и уже спокойнее иду к выходу.

Распахиваю настежь дверь. В еще влажное лицо бьет морозный воздух. Он не остужает меня. Меня сейчас ничто не может угомонить. Уведомление на телефоне извещает о приезде заказанного такси. Как вовремя.

Моя малышка сидит в телефоне, что-то подпевая себе под нос. Испорчу ей сейчас настроение. Открываю дверь в машину, надеясь не испугать кабаргу своим видом и максимально спокойно, насколько это возможно в моем состоянии, хриплю:

— Варвара. Мне нужно уехать. Я вызвал тебе

— А как же елка? Я дождусь. Не переживай, — она тянется рукой к моему шраму на щеке, и я вздрагиваю от нежности ее прикосновения. Всего на мгновение позволяю себе прикрыть глаза и почувствовать тепло этой невероятной девушки, которой нахрен не нужна разыгрывающаяся в моей жизни драма. — Я все понимаю. Знаю, с каким занятым мужчиной связалась. Я буду тебя ждать. Дома.

Я буду тебя ждать. Дома.

Сейчас эти слова сжимают меня изнутри. Я запал на кабаргу с первого взгляда. Увидел в клубе, как она крутит своим бампером и сначала просто хотел переспать, заинтригованный ее бойцовскими качествами и скоростью исчезновения. Но потом это “переспать” крайне опасно и быстро перевернулось в “хочу засыпать и просыпаться с тобой, хочу снова любить и быть любимым”. Она хлещет меня своим доверием и широко распахнутыми глазами цвета грозового неба. Я не могу и не хочу ей врать, даже если эта правда причинит ей боль.

— Варвара. — С трудом выговариваю ее имя, подбирая дальнейшие слова: — Я нашел Настю…

— Какую Настю? — вырывается у Вари стоном. Но она уже все поняла. Я это вижу по изменившемуся, дрогнувшему выражению лица.

— Жену. Бывшую. — Эхо признания повисает над нами, сгущается плотной, непробиваемой стеной невысказанных слов. — Я должен с ней поговорить. И найти дочь. Лизу.

Глава 2

Захар.

Я подхожу к двери, за которой сидит запертая Настя. На окнах установлены металлические решетки, значит, не сбежит. Ключи плотно зажаты в кулаке, врезаются острыми краями в ладонь, но я сознательно давлю сильнее. Это мой способ не развалиться, собрать себя в кучу и забрать свое по праву. Дочь. Нашу украденную с ней жизнь.

Подпираю рукой разделяющее нас деревянное полотно и не сдерживаю атаку вопросов-истребителей:

Где моя дочь? С ней все в порядке? Какая она? Помнит ли меня? Конечно, нет, себе-то уж можно не врать. Что она знает обо мне? Папка-космонавт и все это время был на орбите? Или бросил ее, как алкашня подзаборная? Что Настя рассказала ей про меня? А, может, у нее давно другой батя, которого она считает родным?

Ключи от кабинета дерут кожу все сильнее. Челюсть аж сводит. Пульс строчит пулеметной очередью. Орда мыслей-истребителей и не думает сбавлять обороты. Пикирует и пикирует в меня, подрывая на минах фантазии.

Где они были все это время? Как удалось столько времени скрываться? Зачем вернулись?

Что случилось с Настей? Почему ее лицо выглядит как после страшной катастрофы? Что они пережили? Моя дочь жива?

На последнем предположении главный вопрос, который не давал мне покоя все эти годы “Почему она так поступила со мной?! Я ж ее так любил. Боготворил.” уступает место неконтролируемому страху.

Сердце, сука, корчится от боли. Закрываю глаза, но даже за опущенными веками в них вспыхивают яркие пятна от внутренних взрывов.

Дверной замок заедает, и я чуть ли не с корнем вырываю его, пока долблюсь в закрытую дверь. Наваливаюсь плечом на нее, вкручивая никчемный ключ в замочную скважину. Трясу полотно за ручку. Снесу с петель, если сейчас не откроется! Замок нехотя поддается моему напору и впускает меня внутрь. Настя недвижимо сидит в кресле и смотрит в точку, не моргая, как застывшая бетонная статуя. Захлопываю дверь, проворачиваю рычаг замка в несколько оборотов и бросаю ключи на стол. Они скользят по его поверхности и падают на пол.

— Где Лиза?

Молчание. Подхожу к жене. Заставляю встать. Снова стискиваю ее плечи, встряхивая исхудавшее тельце.

— Где. Моя. Дочь. — Ужас от ее молчания ломит кости, как при гриппе, нокаутирует хладнокровие и с руки кормит голодного внутреннего зверя. Рявкаю так, что все пространство вокруг дребезжит: — Отвечай! Она жива?!

— Жива.

Не понимаю: мне мерещится или и вправду слышу этот писк из ее открывающегося рта. В округлившихся глазах с накренившимися из них слезами вижу свое перекошенное отражение. Но это не важно.

— Повтори. Громче. Или я свихнусь.

— Жива! — Надрывно кричит, а я облегчением хватаю воздух ртом.

Отступаю от нее, роняя руки. Настя пошатывается без моей поддержки-захвата. Я и сам шатаюсь. Координация тела дает сбой. Иду к столу заведующей, но не за ключами. А за бутылкой алкоголя, которая еще пару часов назад казалась неуместной в государственном учреждении. Но сейчас мне нужен допинг, хоть я и презираю попойки. Нахожу наполовину полную бутылку коньяка. Достаю первую попавшуюся чайную пару и прыскаю в нее жидкость. Полощу ею рот, кривясь от забытого вкуса, и сплевываю на пол.

— Налей. Мне. Я тоже буду.

Странная просьба от бывшей жены. Она никогда не пила алкоголь. Даже до беременности, когда все вокруг бухали как сволочи.

Не поворачиваясь, наливаю с горкой и подношу ей кружку с ляпистыми цветами вместе с блюдцем, залитым алкоголем. Она тянет ко мне руку без шрамов. Пальцы заметно трясутся. Как аристократка голубых кровей берет чашку за ручку большим и указательным пальцами, оставляя блюдце мне. Опускаю его, забив на разливающийся алкоголь. Настя пригубляет коньяк. От крепости напитка ее лицо искажается, делая его еще неузнаваемее. Она шумно выдыхает ртом воздух, как заядлый алкоголик перед очередной дозой, и опрокидывает в себя все содержимое кружки одним большим глотком. Зажмуривается, вытирая рот тыльной стороной изуродованной ладони. Дышит ртом, усиленно выталкивая из него остатки горючей смеси. Пить она так и не научилась за годы без меня. Ее глаза слезятся, но взгляд становится тверже. Вся ее поза становится тверже, плотнее. Настя вскидывает взгляд на меня:

— Лиза здесь. — Слегка кивает в подтверждение своих слов. — Наша дочь… — Тут она осекается, как будто небольшой дозы спиртного достаточно, чтобы язык начал заплетаться. — Она невероятная. Добрая. Нежная. Такая красивая. И ты с ней уже знаком.

Дыхание учащается, преследуемое бесперебойной пульсацией крови в венах.

— Что ты несешь? Где она? — Отказываюсь верить лгунье. — Я не мог не узнать свою дочь. Где Лиза?

— Ее зовут Соня.

— Кого?

— Твою дочь. Ее. Зовут. Соня. — Видимо, мое лицо отражает полное недоумение, потому что Настя закатывает глаза и вбирает в легкие воздух так, что щеки раздуваются, и выпускает его шумной струей. — Лиза — это Соня. Та девушка, волонтер. Вы познакомились в торговом центре. — До меня начинает доходить. Сглатываю комок в горле. — Захар, я изменила ей имя, чтобы нас не

— Я хочу видеть свою дочь. Она знает обо мне? Что ты ей сказала, Анна?

— Что ее папа спецагент. — Теперь глаза закатываю я, потому что идиотские шутки сейчас не к месту. — Это правда. Она думает, что ее папа спецагент, — повторяет Анна-Настя, — и он вынужден был от нас держаться на расстоянии. Для нашей безопасности.

Настя всегда была не от мира сего. Светлой, улыбчивой, доброй и доверчивой фантазеркой. Но сейчас передо мной явно обезумевшая женщина, которую жизнь, как я вижу, не пощадила, и она упорно продолжает жить в своих придуманных мирах.

— Ну, да, — ухмыляюсь, — спецагент звучит лучше, чем уголовник. Соня. — Это обычное имя вдруг становится таким красивым, особенным. Самым лучшим. — Соня, ее зовут Соня. — Перед глазами тут же появляются кадры нашей случайной встречи. — Она была рядом. А я не узнал ее. Мой совсем взрослый ребенок, — широкими шагами подхожу к двери и открываю замок. — Я хочу видеть ее. Остальное потом. Настя, Анна, или как там ты себя называешь, только попробуй скрыться. Из-под земли достану.

Настя подбегает ко мне, удерживая за рукав:

— Она не знает твоего имени и как ты выглядишь. И еще она думает…

— Главное, теперь знаю я, — убираю с себя Настину руку, и это прикосновение к ее голой коже пронзает меня насквозь, окончательно убеждая в реальности происходящего. Я хоть и не прекращал поиски, но уже отчаялся найти их.

— Постой, ты напугаешь ее! Я сама. Не здесь же! Давай куда-нибудь отъедем, в более спокойное место. Она думает, что ты… — Ее зрачки расширяются, суетятся, а я кривлюсь на этот бегающий взгляд, догадываясь, что спецагент вряд ли жив.

— Я хоть пал смертью храбрых? — горько усмехаюсь, но все еще надеюсь, что не прав. Ведь если прав, значит, Настя не планировала мое появление в жизни Лизы.

Глаза в пол. Нервно закусывает губу, на которой уже живого места не осталось от ее зубов.

— Самых храбрых.

Глава 3

Захар.

Смотрю на дочь и не могу насмотреться. Здоровенная детина Шишкин оторопело застывает и не знает, что сказать, когда мы оказываемся втроем: я, Лиза и ее мать. Язык намертво липнет к небу. Желваки на щеках напряжены до предела. Лиза. В груди щемит так, что дышать больно. Задыхаюсь.

Моя Лиза. Здесь. Рядом со мной. Надрыв саднит по всему телу. Ломает. Растягивает до судорог. Моя дочь выросла без отца. Руки сами тянутся к ней, но не даю им волю, чтобы ее не напугать. Держу при себе. Присасываюсь взглядом, рыскаю по ней как голодная ищейка, обнюхивая каждый миллиметр кожи. В детстве она пахла печеньем. А сейчас?!

Сдерживаю себя, чтобы не сжать малышку в объятиях, не вдохнуть до упора легких ее запах. Ком в горле жжет и жрет его. Какая она… Красивая. Самая лучшая. Моя.

— Так вы знакомы? С моей мамой? Надо же, бывает ведь такое, — ее голос мурашками проходится по слуху, впечатываясь в память.

Лиза озадаченно переводит взгляд с меня на мать и обратно. Хочет подробностей. Не решается спросить. Я говорю с ней глазами, накрывая ее своей любовью. Я твой папка. Слышишь? Папка. Знаешь, я так мечтал о тебе, ждал. Я бы никогда тебя не бросил. Никогда! Прости, что не был рядом. Но мы наверстаем все! Слышишь? Теперь всегда буду рядом.

— Знакомы, — за меня отвечает Настя, ласково гладя дочь по щеке, а та ластится к ее ладони, как котенок. Дыхание передергивает судорогой. Сужаю веками глаза, которые непозволительно размазывают вид дочери. — Он подбросит нас до дома. И даже согласился выпить с нами чай.

— Здорово! А Варвара где? — спрашивает Лиза, а ответа ждут две пары глаз.

— Домой. Уехала. — Сухой язык елозит во рту как после пьянки, с трудом выполняя анатомическую функцию.

Настя понимающе вздыхает, даже будто сочувственно. А Лиза не замечает нашего напряжения, пожимает плечами и беззаботно болтает:

— Жаль. Ох, Захар, я лучше Деда Мороза не встречала! Это было потрясно! Правда. Я не льстю, — поворачивается к Насте. — Скажи же, мама. Это было так волшебно. Я даже желание загадала. Несбыточное, но вдруг, кто знает, сбудется.

— И я загадал, — вспоминаю. — Мое сбылось.

— Ну, так, наверное, что-то сильно простое, мелкое. А я самое сокровенное. — Она роняет быстрый взгляд на мать.

— И я. Сокровенное. — хриплю: — Самое.

— И уже сбылось? — Недоверчиво хмурит брови. Молча киваю в ответ.

Сбылось. Ты. Рядом.

— Может, и мое сбудется? Как думаете? — Ее личико становится серьезнее, хоть она и улыбается.

Сбуду любое твое желание. Добуду все, что захочешь.

Опять этот комок в глотке.

— Сбудется, — на полном серьезе обещаю. — Говорят, если шепнуть его на ухо Деду Морозу, обязательно сбудется.

— Можно? Шепнуть? — Подходит ближе. Не перестает улыбаться. Думает, шучу. А я не шучу.

— Тебе можно все, Соня, — оговариваюсь, но дочь делает вид, что не замечает.

Настя отворачивается, быстро протирая пальцами щеки, а Лиза встает на цыпочки, тянется к моему уху, держась легонько за мою руку. Наклоняюсь к ней, и она шепчет:

— Хочу, чтобы мой папа был живой. И нашел меня.

Она отходит, а я сжимаю губы до боли, сдерживая гортанный крик. Моргаю часто, влепляясь взглядом в жену, бывшую. Она плачет, размазывая слезы по щекам. Умоляет глазами, беззвучно шевелит губами:

“Прости…”

Отрицательно качаю головой, без слов признавая:

“Никогда.”

— Теперь можно ехать! Я за одеждой. Она за углом, на лавке оставила. Мам, подождешь здесь или со мной?

— Подожду. Здесь. Иди.

Когда Лиза уходит, а вместе с ней и сухое удушье, засовываю руки в карманы брюк и после большой натужной паузы между нами спрашиваю, будто имею на это право:

— Что с лицом? — рассчитываю на ответ, чувствуя, что обязан это узнать, но Настя неуклюже уходит от него:

— Раньше была красивой, а теперь вот… — Касается пальцами шрамов на лице. Ее губы дрожат, как и пальцы. — Как ты вообще узнал меня? Я так изменилась…

— Не изменилась. Ты все такая же.

— Врешь, — печально ухмыляется. — А что с твоим лицом?

Она тянется к моему шраму у глаза, но я ее останавливаю, выкидывая перед собой ладонь и тут же дергаю ее вниз, чтобы избежать любого телесного взаимодействия:

— Не. Надо. — Предупреждаю не трогать меня, по слогам.

— Дочь?..

Мы с Настей одновременно замечаем остолбеневшую Лизу с округлившимися глазами. Она все слышала. Куртки из рук девушки бесформенной кучей сползают к ее ногам. Лиза этого не замечает, переступает через них и шагает к нам. Повисает тенью на побледневшей матери, не решаясь встретиться взглядом со мной.

— Мам? — Та молчит. — Мам! — повторяет Лиза. Ответа нет, и тогда ее зов становится требовательнее: — Ма-ма!

Ноги Насти подкашиваются, она начинает конвульсивно открывать рот, цепляясь им за воздух, оттягивает кофту с шеи.

— Мама, тебе плохо?

— Хорошо, доченька, все хорошо. — Настя все еще тянет кофту вниз. Судорожно хватаясь за дочь. — Дома. Я все расскажу дома.

Ловлю быстрый и испуганный взгляд Лизы. Она трясется вся, вот-вот впадет в истерику. Не успеваю отвлечь обеих, как дочь протыкает мыльный пузырь созданной для них Настей реальности вопросом-скальпелем:

— Он мой папа, да?

Взрыв пузыря. Ошметки вранья разлетаются в стороны. Оседают липкой рваниной. Ее не склеить, не стянуть придуманной заплаткой. Настя комкает мою кожу взглядом, пытается выдавить из меня хоть что-то, чтобы помочь ей объясниться. Но я тот еще сукин сын, не поддаюсь на ее уговоры и вынуждаю покончить с ложью:

— Говори. Она должна знать.

Тяжелый вздох не вызывает сочувствия. Только раздражение и горечь.

— Соня… доченька… Послушай… Я все расскажу… — Прерывистость ее слов выдает отчаяние, безысходность. Вранье — это плесень, которая, как ни старайся ее затирать и прятать, рано или поздно выступит неприглядной серой массой. — Твой папа… не погиб. — Всхлипывает. Но я не дрогну, не поддамся этому спектаклю, разыгранному для Лизы. — Вот он, перед тобой. Я не могла сказать тебе правду раньше. Я все объясню. Дома.

— Он бросил тебя? — тонкий голосок дочери и ее предположение душат, кромсают, растаптывают. Она больше не смотрит на меня, словно меня здесь нет. Но я здесь и не готов растягивать пытку признаний и дальше.

— Отвечай, — рявкаю на Настю, а подпрыгивают обе.

— Нет. Это я… Все я…

— Но ты говорила… — еле слышно хныкает Лиза.

— Я попал за решетку. За непреднамеренное убийство человека, — говорю как есть, плодить ложь и недосказанность не собираюсь, какой бы горькой ни была правда. — Твоя мать развелась со мной, сбежала, прихватив тебя. И не давала о вас знать.

— Почему? — Смотрит в пол, не на меня. — Ты желал нам зла? Был жесток? Опасен?

Затянувшееся молчание Насти становится невыносимым.

— Да я любил вас больше жизни!

От моего ора Настя морщится, но приходит в себя и с шумным выдохом начинает говорить:

— Он любил нас. Тебя, — тянется рукой к дочери, но Лиза делает шаг назад. Еще один. Вижу, как ей плохо. Она вот-вот рванет от нас подальше.

— И сейчас люблю. — Наступаю на дочь медленно, чтобы не спугнуть, пока ее заторможенная мать приходит в себя. — Не убегай. Мы, Шишкины, сильные. Мы с этим справимся, Лиза, то есть, Соня. — Судя по растерянному выражению лица дочки, она понятия не имела, как ее зовут на самом деле. — Я так долго тебя искал. И нашел. Прошу, не беги. — Малышка горестно всхлипывает, но перестает пятиться. — Иди ко мне. — Не даю ей опомниться и притягиваю к себе, глажу по волосам, шепчу в них, приговаривая: — Я нашел тебя. Нашел. Нашел.

Она не обнимает меня в ответ. Но и не вырывается. Захлебывается слезами, сотрясаясь всем телом. А я не в силах от нее оторваться. И будь я проклят, если кто-то отнимет ее у меня.

Мы едем к Насте домой. Адрес незнакомый. Мать и дочь сидят на заднем ряду сидений. Тишина в салоне ковыряет нервы, сводит зубы до боли. Включаю музыку, чтобы приглушить молчание. Гоняю в голове стремительный поток мыслей. Как я не додумался, что они могли изменить имена? И, самое главное, зачем? Появился новый мужик и поэтому избегала контактов с бывшим? Я никогда не был плюшевым зайчиком, но и извергом, врагом своему ребенку тоже. Отсидел бы и в любом случае настаивал на встречах с Лизой, совместном воспитании — да, но неужели она боялась, что отберу у нее ребенка? Хотя… Мог бы? Нет. Даже злясь на нее, ненавидя, не смог бы.

Что-то здесь не бьется. И сдается мне, связано это с изуродованным лицом Насти. Ее похитили? Пытали? Кто? Только один человек приходит на ум. Петров. Нет, даже для него это слишком. Тогда кто? Кровь наливается кипятком и шпарит изнутри. Кому она могла помешать? А если не она была целью, а я через нее? Совпадение ли, что на меня покушались в тюрьме, оставив на память шрам у правого глаза, не осилив дотянуться до шеи?

Поглядываю в зеркало заднего вида: сидят обе, притихли. Настя вся стянута-перетянута нервами, невидящим взглядом смотрит в одну точку, а Лиза, она здесь и словно не здесь, липнет щекой к окну, чиркая пальцами по запотевшему стеклу.

У музыки не получается сделать обстановку мягче или легче. Мы как три оголенных, но переплетенных между собой нити одного ДНК нашей семьи, и развод, годы вдали друг от друга не могут это отменить. Лиза моя кровь и плоть. Мы навсегда связаны ею с Настей, хотим мы этого или нет. Несмотря на ее бесчеловечный поступок, она была и будет для меня особенной женщиной, матерью моего ребенка. И я даже рад, что наш разговор поставлен на паузу, чтобы я смог обуздать свои темпераментные нейроны и остаться мужиком, а не трясущейся от истерики бабой. Я со всем разберусь. Все решу. Без вариантов — сжал зубы и попер вперед, к светлому будущему.

Мы останавливаемся в одном из спальных районов Екатеринбурга у мрачной пятиэтажки с плешивым уличным освещением. Зачем-то наклоняюсь и сквозь лобовое стекло смотрю вверх на полотно окон со светом в хаотичном порядке. Минут тридцать-сорок до моей квартиры. Моя дочь была так рядом. Так, стоп, Лиза говорила, что они недавно переехали. И снова это “почему” врезается тупой болью в виски. Пора приступить ко всем “потому что”.

Мы поднимаемся на первый этаж гуськом. Первой идет Лиза. Я все никак в голове не могу называть ее Соня, хоть и узнал ее именно под этим именем. За ней тяжело шагает Настя, она же Анна. Замыкаю молчаливую семейную процессию я. Железная дверь кричит

— Можешь не разуваться, — явно со стыдом за бедную обстановку разрешает Настя, снимая куртку и вешая на крючок прихожей.

Не отвечая, снимаю ботинки, ставлю ровной парой у стены. Поправляю обувь так, чтобы носок к носку, пятка к пятке, детдомовская привычка к порядку. Начинаю снимать куртку и резко оборачиваюсь, потому что Настя услужливо пытается забрать ее у меня, скользнув пальцами по шее. Помнит ли она, что всегда так помогала мне раздеваться, когда я прибегал домой? Как ласкала пальцами шею, зарывалась ими в волосы на затылке? И что было дальше.

Опоясывающий лишай воспоминаний жжет, свербит тело, узнавшее тепло ее кожи. Но разум, который лишь на мгновение дает слабину, все же проявляет волю и требует срочного лечения, пока зараза памяти и былых чувств не расползлась дальше. Этот лишай — досадная, ненужная мне, слабо поддающаяся контролю болезнь.

— Не на-до… — выдергиваю свою куртку, отправляя ее на крючок и не заканчивая фразу-предупреждение, но она, уверен, читается по буквам из-за моей реакции.

В голове прохладным туманом всплывает образ Вари. Я не предам ее доверие ради той, кто когда-то предал меня. Кабарга этого не заслуживает. МЫ этого не заслуживаем. А я и не предаю. И как бы ни закончился сегодняшний разговор, знаю, что не потащу эту тяжесть к Варваре, заставляя ее проживать со мной все это. Мне просто нужно переварить, перемолоть все это в одиночестве. Не хочу отягощать этим Варю, давить и пугать своим прошлым. Васнецова — мое настоящее. И я не испорчу его ненужными переживаниями.

Быстро набираю сообщение, чтобы Варя не ждала меня. Я расскажу ей обо всем позже. Сначала угомоню собственные эмоции и разберусь, как сделать так, чтобы моя дочь стала частью моей жизни, приняла и простила непутевого отца, которого она совсем не знает. Но он сделает все, чтобы это исправить.

Глава 4

Захар.

Настоящее время, 31 декабря.

Поселок Аршан, республика Бурятия.

Я и не знал, что могу обладать таким терпением. Сижу в кресле и смотрю на спящую кабаргу, приручая желание встряхнуть стерву как следует, вытрясти из нее всю дурь, надавав по ее великолепной заднице.

Если я не верил в судьбу, то что это, как не знак свыше? Варвара уметелила от меня прямиком в заснеженную Сибирь, куда мы должны были приехать вместе на праздники. Моя турбаза в Бурятии и есть тот сюрприз, о котором я ей намекал. Здесь мы должны были встретить Новый год с моими друзьями. И встретим. Теперь она точно от меня никуда не денется.

Ух и вытрепала же она мне нервы своими вандальными чудачествами и стремительным побегом вместе с котом! Вместо сцен с криками и претензиями дерзкий стоматолог выкрала мое спокойствие и хладнокровие, оставила в нашем доме разбитый уют и тишину вместо своего голоса. Разгромила кухню, елочные игрушки, которые вместе же и купили на нашу первую елку. Вынесла стекло в камине. И даже пометила ванну экскрементами Пушка.

Дурная. Бешеная. Чокнутая. И умная. Чертовски умная. Сообразила ведь не только сменить симкарту, но и оставить телефон у подруги. А банковскую карту так вообще БОМЖу отдала с напутствиями спустить все до копейки. Улыбка сама собой натягивается на лице. Выражаясь языком ее подруги Дарьи, Варвара мстит и мстя ее страшна!

Сейчас смотрю на эту пьяную соню и давлюсь смехом, но тогда… когда не нашел ее дома и понял, что остался один, рвал и метал. Хотел прибить всех своих, что не смогли ее отследить. Подругу ее, партизанку, которую с потрохами сдал выбежавший ко мне Пушок. И в первую очередь — себя, что решил какого-то черта, что эта девчонка, ненавидящая измены и явно не доверяющая мужикам, еще и в начале отношений, будет сидеть и покорно ждать меня, пока я не ночую дома.

Как мне сказала Даша, “А ты представь, что то же самое написала тебе Варвара и провела ночь непонятно где и непонятно с кем, да еще и преспокойно завтракала-обедала с другим мужиком, не выходя с тобой на связь!”

Я — олень. И, похоже, это не лечится. Если бы я оказался на месте Вари… убил бы нахрен всех. Да я Глеба готов был на лоскутки порвать и увешать ими все подворотни, когда еще не был с ней. И от одних мыслей, что она была с ним, кровь в жилах кипятится, шпарит по нервам, оставляя ожоги четвертой степени. И мне остается только одно: научиться с ними жить.

Дашу уговорил поехать отмечать с нами Новый год, и, главное, день рождения Варвары. Заселил ее с дочкой в свой хозяйский домик, вместе с Лизой и Настей. Лизой я называю дочь только про себя, потому как она категорически против своего родного имени. Понимаю ее. Скажи мне, что я Жора Пупкин, а не Захар Шишкин, я бы тоже вряд ли обрадовался. Но для меня она все та же круглощекая Лизонька Шишкина, пускающая слюни пузырями на грудь бати, а не взрослая девушка с тем еще характером. До сих пор в шоке, что она согласилась уехать вместе со мной в горы. Но это не моя заслуга. Мне помогла Настя. И Варвара, сама того не зная.

Сначала Лиза согласилась подумать о поездке только ради Вари, чтобы лично подтвердить, что у нас с ней ничего не было, что она правда, каким бы невероятным это ни казалось, моя дочь. Моя безумно добрая и милосердная дочь. И как бы она ни злилась на мать за вранье длиною в жизнь, она категорически отказалась оставлять ее одну на праздники, хоть та и отнекивалась и помогала уговаривать дочь поехать одной. Я видел, что для Лизы это важно и меньше всего хотел стать тем, кто вобьет клин между ними. Нам всем предстоит восстановить наши отношения. Поэтому я согласился на условия дочери, как и Настя, которая избегает даже встретиться со мной взглядом.

В который раз подхожу ближе к Варе, с маниакальной зависимостью рассматривая ее лицо со спутанными волосами, прислушиваясь к дыханию и невнятному бормотанию. Судя по тому, что мне рассказала Саша, в каком состоянии под утро заявился ее муж, я не завидую голове Варвары. Так и подмывает принести ей трехлитровую банку рассола, позлить ее в

Пока эта доморощенная боксерша спит, не могу удержаться и невесомо глажу ее тело, вдыхаю запах. Как она пахнет! Соскучился до ужаса. Варя будто чувствует меня и даже во сне начинает гримасничать. Какая же она сексуальная и милая одновременно! Сгреб бы ее, маленькую вредину, в охапку и целовал, пока не перестанет сопротивляться. А когда перестанет — еще сильнее, жарче. Съел бы всю. Но у них, молодых да умных, пунктик по поводу баррикад из личных границ, поэтому готов дать ей немного времени привыкнуть, что я здесь и уходить не собираюсь. Пусть наголосится вволю. Потом поговорим. А потом зацелую.

— Охренеть, Варвара Борисовна. Похоже ты стала алкоголиком, — кабарга потягивается, бормоча себе под нос, а я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться во все горло. Самокритичный доктор у меня. — Но ничего, мы сейчас встаем. Собираем монатки. И бежим подальше, пока олень не прилетел на голубом вертолете. Мне нельзя его видеть. Ускачу как кабарга, — ворчит в подушку.

Только усмехаюсь ее разговорам с самой собой и так рад, что у меня есть возможность их подслушать. Она думает обо мне. Хоть и снова хочет сверкнуть пятками в попытке скрыться. У меня для тебя плохие новости, кабарга. Олень прилетел, на голубом вертолете, как по заказу.

— Ну, здравствуй, жопа-Новый год, — желаю доброго утра милой пьянчужке, как только она разлепляет глаза и начинает часто моргать, пытаясь сосредоточиться на мне.

— Уйди, — машет на меня рукой. — Тебя здесь нет.

Варя снова роняет голову на подушку и морщинит все лицо, щурясь глазами. Куда орать, когда уровень милоты и комизма ситуации просто зашкаливает? Нет, с этой кошкой я никогда не соскучусь.

— Я тут дозвониться до тебя не смог, ты оставила телефон у подруги. — Пытаюсь говорить серьезным тоном, даже слегка угрожающим, но улыбка так и прет наружу, выдавая мои истинные эмоции. Вся моя злость и раздражение на нее временно испаряются. Но выпороть ее по-прежнему хочу. Безумно хочу. Всю ее. — Пришлось брать вертолет и везти тебе его.

Кладу телефон Вари на тумбочку у кровати. Иду за водой для кабарги. Нехотя гашу внутри себя шутку про огуречный рассол и рюмку горючего от похмелья. А после того, как убеждаюсь, что она еще туго соображает, отправляю ее в душ, в очередной раз тренируя мышцу терпения, чтобы не забраться к ней в душевую кабину. В голове с максимальной точностью прокручиваются воспоминания, как хорошо нам вместе “мыться”. И, черт возьми, мышца терпения еще слишком слаба и не выдерживает такую “нагрузку” мыслительных образов голожопенькой Вари. Я даю слабину.

Врываюсь к ней и на доли секунды застываю у запотевшего стекла душевой. Нервно сглатываю слюну и ею же давлюсь. Нетерпение и дикое, голодное желание обладать ею колошматят не по-детски. Как в замедленном режиме открываю дверцу душевой кабины и в облаке горячего пара липну взглядом к ее восхитительному телу. Оно действуют на меня гипнотически. Вижу ее — хочу ее. И даже когда не вижу. Только подумаю о ее ногах на моих плечах, о податливой коже под жадными пальцами, о маленьких розовых сосках на миниатюрной груди, заднице, которой позавидуют и бразильянки — и все: боксеры трещат, а в паху взрываются петарды.

И вот она тут, передо мной. Распаренная. Горячая. Охренительно сексуальная. На коже нет и следа от пены. Она зачем-то закрывает от моего взгляда грудь руками. Глупенькая моя девочка, чего я там не видел? И что не пробовал на вкус?

До безумия хочу ее. Прямо сейчас. Отлюбить так, чтобы молила о пощаде, одновременно требуя не останавливаться. Чтобы сидеть на заднице не могла. Да и ходить тоже. До саднящей кожи и растянутых мышц. До взрывающейся от наслаждения самой чувствительной точки, ставшей сверх отзывчивой настолько, что самое легкое касание — и взрыв. До сырого матраса под нами.

Стою, во всех смыслах слова, а самого трясет всего, как пацана перед первым разом. С ней каждый раз, как в первый и последний. На пике эмоций. На грани между реальностью и помешательством.

Но вместе с животной потребностьюбыть в ней, есть еще одна, не менее сильная,быть с ней. Она с каким-то садистским надрывом бьет под дых, скручивает вены, сдерживая мою ненасытную плотскую часть. И пока тот, что в штанах, окончательно не захватил надо мной контроль, хватаю полотенце и прячу мокрую выдергу под ним. Тащу спрятать под одеяло, подальше от моих глаз, рук и натянутой тетивы в трусах, которая вот-вот выстрелит, ища заветную цель.

— Я не собираюсь с тобой спать, Шишкин, как бы ты в этом ни был хорош, — пищит Варя, нисколько не облегчая мне задачу по сдерживанию похоти.

Я сильнее прижимаю ее тело к своему. Такое невесомое, теплое, мокрое, мое. Варвара со всей ее спесью и недоверием, хладнокровием, когда она в медицинском халате, и взрывным характером вне стоматологического кабинета, принадлежит мне. И это знание до умопомрачения наполняет каждую клетку моего неспокойного тела и дрогнувшей перед этой чертовкой души.

Я бы сказал ей то, что думаю: я и не дам ей спать, пока не натрахаюсь, восполнив все украденные у нас дни и ночи. Но вместо этого не тороплюсь с ответом, обезвреживаю кабаргу одеялом, всматриваясь в ее глаза. Испуганные, недоверчивые, ушатывающие мою выдержку и нервную систему. Убираю с ее лба влажные пряди, стараясь не смотреть на приоткрытые губы, и признаюсь в важном, без чего нам не пройти дальше:

— Глупенькая кабарга. Я не буду с тобой спать, пока не поговорим. В ресторане ты видела меня с Соней. Это моя дочь. Я не мог ее отыскать, потому что жена сменила имя и себе, и моему ребенку.

— Поздравляю, — язвит и поджимает губы, а я так и вижу, как в ее беспокойном мозгу крутятся-вертятся шестеренки, разгоняясь в самых непредсказуемых вариациях.

— Спасибо. Еще воды? Минералки? Мне нужно, чтобы твоя хорошенькая умная голова, — слегка постукиваю пальцем по ее лбу, — перестала придумывать херню и вспомнила о способности думать, анализировать, опираясь на факты, а не на больную фантазию.

— Чай. С медом. И телепортировать мне подругу, чтобы вырвать ее предательский язык.

— Ох, и кровожадная ты, Васнецова! Если ты станешь вменяемой и готовой к серьезному разговору, организую и чай,

— Даже ты, Шишкин, не всесильный. Обойдемся чаем в тишине. Оставишь меня одну?

Она даже не представляет насколько я могу быть всесильным, по крайней мере, в том, что можно купить, предлагая то, от чего сложно отказаться.

— Чтобы ты опять свинтила? Ну уж нет, кабарга. За тобой глаз да глаз нужен! И по периметру базы расставлена не одна их пара.

— Не называй меня так. Я больше не твоя кабарга. Вернемся к Варваре Борисовне и Захару Владимировичу, вне зависимости от Сонь, Лиз и других женских имен.

— Кто-то становится сильно разговорчивым? Варвара Борисовна, ты моя кабарга. Моя. — Встаю с кровати, чтобы не накинуться на нее, как первобытный человек. Смотрю на нее и повторяю, чтобы запомнила, проговаривая по слогам: — Мо-я. У тебя час на чай и сборы. И подумать над своим поведением. Извинения буду принимать натурой.

У моего любимого стоматолога расширяются глаза и приоткрываются губы, не оставляя мне шансов не коснуться их. Пусть я получу по лицу, но оно того точно стоит. Обхватываю ладонью ее подбородок и щеки, заставляя рот открыться еще больше. Целую ее. Целую и целую, кусая губы, всасывая язык, как ненормальный, стукаясь с ней зубами. И мучительный, гортанный стон вырывается в воздух. То ли ее, то ли мой.

— Моя, — впечатываю в ее рот. — Моя. — И оставляю ее одну, выдавливая из мышцы терпения все, на что она способна и даже больше.

По лицу я не получаю. Многообещающее начало.

Глава 5

Варвара.

Вожу пальцем по саднящим губам. Меня не отпускает поцелуй Захара. Он как печать, которая меня пометила невидимой, но не смываемой, запекшейся на губах краской. Пришлось еще раз принять душ, освежить голову. Когда выхожу — на столе уже ждет большой стеклянный заварник с чаем, три баночки с разными видами меда. Вот это сервис!

Губы все еще помнят поцелуй Шишкина и после увлажняющего бальзама, вместо того, чтобы успокоиться, горят еще больше. Но мне это даже нравится. Поцелуй и явление Захара поутру — не сон. После нескольких глотков чая, прошу мозг включиться в мыслительную работу.

Итак, что мы имеем.

Первое, с сегодняшнего дня я категорическая трезвенница. Поднимаю как в смачном тосте кружку с чаем и большим глотком манифестирую намерение отказаться от алкоголя.

Второе, и от этого пульс разгоняется как турбированный, Захар здесь и всем видом показывает, что хочет быть со мной. Грею ладонь о кружку, приближая нос к горячему напитку, и позволяю пару облепить лицо.

Третье, жена Глеба все никак не угомонится со своими угрозами. И это уже попахивает не только психозом на фоне беременности и измен мужа, но и реальным преследованием. А если она решит киллера нанять? А что, денег хватит. Она всегда была для меня супер сдержанным руководителем, но то, как она чудит сейчас, выходит за рамки адекватности.

Четвертое, от треугольника “Глеб-Варвара-Захар” мы докатились до еще одного “Варвара-Захар-его бывшая жена”, в квадрате, там еще дочь. Шишкин хоть и делает вид, что новые данные не имеют значения, но сердце подсказывает: врет, возможно, даже себе. Не верю, что такая сильная любовь может пройти бесследно. А кто я? Молодая симпатичная девица, которую он отвоевал у друга и не хочет просто так терять добычу. Мы не так много времени были вместе. По сравнению с историей их семьи. И как бы глубоко Захар ни засел в моем сердце, на вторые роли я не соглашусь.

Что делать? Сейчас бы с Дашкой все обсудить. Но я все еще дуюсь на нее. Как она могла меня так подставить? Даже звонить ей не буду! А вообще-то буду! Выскажу все, что о ней думаю!

Набираю ее номер и выбираю, с какой едкой фразы начать разнос. Вот бы Пушка подговорить на расстоянии, чтобы гадил как можно чаще. В лоток, так уж и быть. Я не настолько отбитая желать другого. А вот Даша за такое легко может выкинуть на улицу моего Толстяка. Тьфу ты, даже тут Шишкин наследил! Пушка, не Толстяка.

Даша не берет трубку. Возмущенно выгибаю брови, глядя в экран, будто это телефон виноват, что мне не отвечают. Серьезно? Знает, что получит и теперь в молчанку играть решила? Звоню еще раз. Долгие гудки нервируют. Я не собираюсь терять подругу, но хорошую взбучку она точно заслужила, даже если сжалилась над умоляющим Шишкиным и в благих целях сдала все явки-пароли. Надеюсь, он ей не угрожал.

— Можешь начинать орать, сейчас на громкую связь поставлю, — первую фразу мне выдает Даша, опередив меня в колкости.

Набираю в легкие побольше воздуха и уже готовлюсь к длинному выдоху с разъяренными “пи-пи-пи”, как дверь в мою обитель, ставшую проходным двором за последние сутки, открывается и… Кажется, я еще пьяна, потому что этого не может быть. Дашка. Моя Дашка. Стоит на пороге. С телефоном в вытянутой руке и говорит:

— Ну же, Варварушка Борисовна, не сдерживайтесь. Или словарно-матерный запас закончился?

— Дашка! — После секундного замешательства лечу к ней навстречу, бросая ставший ненужным телефон на кровать, и он с громким “шмяк” падает на пол. — Дашка, ты тут! Дашка! — Прижимаюсь к подруге, все еще не веря в это чудо. Я выдам ей по полной программе, но потом, сначала заобнимаю.

— Я все понимаю, мстительница, но не могла бы ты слезть с моих ботинок. Весишь, прости, дорогая, не как твой Пушок, — она отпихивает меня от себя, а я ведь даже не заметила, как босыми ногами встала на ее обувь. Смешно. Когда мы вместе, к нам автоматически притягиваются курьезные ситуации. А заканчиваются они смехом до слез. Что я сейчас и делаю. И прежде чем пригласить мою выдергу зайти, демонстративно наступаю ей на носок, и топчусь по нему, будто тушу сигарету: — На тебе, авансом! А теперь проходи и объясни, как ты здесь оказалась.

— Надеюсь, после аванса ты не начнешь выбивать мне зубы! Я тебе не Шишкин, терпеть твои боксерские замашки не стану.

Подруга не просто разбрасывает обувь, она вскидывает попеременно ноги так, чтобы ее угги разлетаются по сторонам, перед падением влепившись в стену. Игнорируя вешалку, она бросает куртку с шапкой на пол и возвращает мне объятия.

— Шишкин. — Отхожу подальше, упираясь руками в бока. Даша не торопится оправдываться, и я произношу фамилию медведя громче, возмущеннее: — Шишкин!

— Шишкин-Шишкин! —

— Даш, где мой кот?!

— В надежном месте.

Сейчас эта фразочка из старого советского мультика про котенка “Гав” звучит неуместно.

— Ты. Его. Съела?

— О, господи, Васнецова, — она закатывает глаза. — Ты опять без шапки по морозу бегала и напрочь мозги застудила? Фу! — ее аж передергивает всем телом. — Это же надо такое придумать! Пушка пристроил твой Шишкин, к своей помощнице. Я лично его увезла вместе с Захаром! Вполне нормальная девушка, доверие вызывает.

— У него нет в помощницах девушек… Только тетки. Он сам так говорил.

— Приврал, — Даша пожимает плечами. — Пушка пристроила, на этот счет можешь не кортизолить.

— А как насчет самого Шишкина? Или моей подруги? Даш, ты меня сдала ему.

— Подруга, там без вариантов было, — она снова пожимает плечами и говорит так просто, будто мне этого должно быть достаточно. Скидывает розовый флисовый костюм также на пол, оставаясь в нижнем белье. И теперь глаза закатываю я. — А что? Жара тут у тебя!

— Он угрожал тебе? — тихо спрашиваю, подталкивая ее к правде, с которой она не торопится.

— А хорошо тут у тебя! У меня домик попроще да потеснее. Больше похож на общежитие.

— Угрожал?

— Купил, — выдыхает Даша, а в голосе нет ни тени сожаления. — Мы заключили выгодную сделку. Да сядь ты уже, не мельтеши, — командует, и я послушно исполняю ее приказ. — Сначала я убедилась, что он не врет. Не изменял он тебе с той малолетней красоткой, Варенька Борисовна. Мы погорячились. Но я все равно на твоей стороне и ни о чем не жалею. Иначе мне бы не фортануло, и встречали бы мы твой день рождения по-раздельности.

— Может он тебе наврал, как мне про помощницу…

— Нет. Он представил железные доказательства.

— Интересно, это какие? Уровень биологической жидкости замеряли?

— Варенька Борисовна, да что с тобой? Куда пропала моя саркастическая интеллектуалка? Выражаешься не по-васнецовски, а как-то топорно, как я. Пусть твой Шишкин сам все объясняет, кто там его дочь, кто жена, как их зовут. Я в этих хитросплетениях совсем запуталась! Главное, я здесь! И Васюта тоже.

— Васюта?

— Не думала же ты, что я ради подруги оставлю дочь у бабушки на Новый год? Через годик-другой я об этом подумаю, а сейчас рано. — Вопросительно смотрю на подругу, пребывая в шоке от карусели событий и перемещений моих близких по стране накануне главного праздника года. — Я ее оставила у Саши с Гордеем, она водится с их мелкой. Одного возраста примерно. Васюта счастлива. Я тоже. А ты? Я же теперь здесь! Пошумим на всю Бурятию, сотрясем эти горы!

— То есть ты продалась за пожрать и ночлег? — возвращаю ей ее же подкол, когда она осуждала меня за решение уехать с Глебом и не рассчитывать на подарки. — Ты низко пала!

— Ты правда так думаешь? Помнишь, как мы мантры распевали под палочку Санты? Много хочу — много кончаю — много получаю!

— Помню. Но при чем тут это? Там еще было “Кто мало просит, тот ипотеку сам платит”.

— Вот именно! — ликует Даша. — Ипотека!

— Не улавливаю ход твоих мыслей, — качаю головой, уже устав от ее шарад.

— Ипотека! — Она поднимет указательный палец вверх, слежу за ее торжественным движением и все равно ничего не понимаю. — Я попросила у Шишкина, ртом, закрыть ипотеку. И только после этого согласилась сказать, где ты.

— Ртом… Попросила… Это как?.. — Не могла же моя развратная писательница Даши Клаус уговорить его ртом… Она и он…

— Ты за кого меня держишь? — она явно читает мои мысли. — Ты и вправду тут совсем одичала. И, похоже, отупела. Я по твоей версии сначала ублажила Шишкина ртом, а после того, как он оплатил ипотеку, сожрала Пушка?

— Вот и я думаю, не должна ты ему… Но ты сказала, что уговорила его ртом…

— Ртом — это вот так, — она показывает указательными пальцами обеих рук на свой рот и, улыбаясь во все зубы, воркует ангельским голоском: — Захар, информация стоит денег. Раз уж ты чист, согласна дать тебе адрес Варвары, но это будет стоить дорого. А он мне говорит, — она изображает Шишкина, рисуя воображаемый шрам на правой щеке и хмуря брови: — Любые деньги. Где моя обожаемая Варварушка? Жить без нее не могу!

— А ты? — так и вижу этих двоих во время разговора, настолько хорошо она его пародирует.

— Ипотека, — снова жест пальцем в небо, точнее, потолок.

— Обалдеть! — Поражаюсь сообразительности и отсутствию скромности у подруги. — Он закрыл твою ипотеку? — Даша довольно кивает и потирает руки, а я искренне радуюсь за нее, если это действительно так. — Ладно, я тебя прощаю! Ипотека! — Прижимаю ладонь к открывшемуся от восхищения рту. — Это высший пилотаж! Я тебя поздравляю!

Вскакиваю со стула и обнимаю полуголую богиню женской энергии и мастера по умению раскошелить не только своих мужиков, но и чужих.

— Варенька Борисовна, ты меня недооцениваешь, — она звонко целует меня в щеку и ерошит мои высушенные волосы на макушке. — Не могла же я оставить свою скромную подругу на произвол судьбы. Зайди в приложение банка и посмотри свой остаток по ипотеке.

Делаю, что она говорит и сначала не нахожу вкладку с кредитом на квартиру, а потом нахожу, но там написано… там написано… Что кредит полностью выплачен. Сумма задолженности ноль рублей — ноль копеек.

— Ты… Что… — Мой шок в шоке. И мне снова срочно нужен стул, чтобы присесть и переварить услышанное и увиденное.

— Много хочу — много кончаю — много получаю. Ты, по всей видимости, накончала так, что перепало и мне. — Даша подмигивает и хохочет. — Шишкин закрыл ипотеку и тебе, и мне. Как я и попросила. Ртом. Если все же нужно будет рассчитаться… — изображает языком бугор за щекой, — то ты уж постарайся, возвращать такие деньги я не собираюсь. И тебе не дам! Так что будешь ему давать за обе квартиры.

— Даша… — я тоже уже смеюсь. — Таких, как ты, больше нет! Тебе в мафию надо идти! Или, как минимум, в эти, кто долги выбивает…

— Коллекторы, — подсказывает моя нескромная блондинка, которая по уровню мозгов, хитрости и искусству многоходовки даст фору любому ученому. — Твой Шишкин также сказал.

Мы смеемся до слез и коликов в животе, обнимаемся и падаем на пол. Выкрикиваем наши любимые мантры и дирижируем руками в воздухе, наперебой пародируя голос Шишкина “Я все куплю! Любые деньги!”

В такие моменты всегда

Женщине жизненно необходима другая женщина, своя в доску Bestия, чтобы с ней можно было и в разведку, и в жилетку уткнуться, и отомстить бывшим. Когда ей просто пишешь “ты где?”, а она уже отвечает “куда едем?” Это про нас с Дашей. И даже от мысли, что когда-то ее в моей жизни не будет, что наши пути разойдутся, становится плохо.

— Вы еще поженитесь, помяни мое слово, — подруга с лукавой улыбкой предсказывает мое с Захаром будущее.

— Сомневаюсь. Ты первая выскочишь замуж. За любимого, богатого, успешного, — загибаю пальцы, вспоминая о требованиях Даши к своему избраннику, — с квартирами, машинами, яхтами и пароходами.

— Предлагаю поспорить, — смеется, — если первой замуж выйду я, то ты придешь на мою свадьбу… в костюме сексуального зайчика. Шишкин не устоит и утащит тебя в ЗАГС.

— А если первой я, то ты придешь в костюме… банана! — настает моя очередь смеяться.

— Пф-ф! Нашла чем испугать. Банана, так банана. Предлагаю начинать праздновать нашу встречу!

— Ой, нет. Я пас. Как представлю вкус алкоголя, так рвотный рефлекс срабатывает, — встаю с пола, опираясь о ладонь как старушка.

— А я и не про алкоголь. Скидывай свой халатик! И танцуем! Раскачаем нашу женскую энергию. — Даша бежит к телефону и включает любимые мантры, прибавляя звук, и начинает запускать бедрами и грудью такие амплитудные волны, что я невольно замираю от восхищения, а потом подстраиваюсь под ее движения. С моей легкой руки халат приземляется на спинку стула. Я остаюсь в нижнем белье, подаренном подругой, и еще больше заражаюсь от нее праздничным настроением. — Выше нос и крутим попой. Все у нас будет, Варенька, по высшему разряду! Много хочешь — много получаешь, — мурлыкает она себе под нос, и я подхватываю и это.

Мы повторяем прекрасную аффирмацию бесчисленное множество раз, кружим ягодицами так, что у меня вертолеты летают в голове и приходится закрыть глаза и сбавить темп вращений.

— Знал бы, что у вас тут такое происходит, пришел бы раньше! — чей-то голос ложится поверх музыки, и мы с Дашей одновременно поворачиваемся на него, к двери, где стоит друг Захара, Гордей, и показывает большими пальцами вверх жест “класс”.

Я прыгаю к одежде и слегка шатаюсь от головокружения, ругая свой ослабевший вестибулярный аппарат. Накидываю халат и плотнее натягиваю на грудь воротник. Даша же, напротив, нисколько не смущаясь, сначала упирается руками в бока, надменно выдерживая внимание чужого мужика к ее роскошным формам в весьма соблазнительном прозрачном белье, а затем походкой от бедра дефилирует к флисовому костюму, не торопясь его надевать. Еще и наклоняется к нему так, что даже я смущаюсь от явной провокации. Видела бы нас сейчас Саша, уверена, она бы дерзкой Дарье Олеговне подправила прическу.

— Ну и? — с видом хозяйки домика спрашивает Даша, когда выключает музыку, параллельно одеваясь.

— Вася истерит, скоро в рукопашку с моей пойдет. Ты бы ее успокоила?

— Еще раз назовешь мою дочь Васей, и в рукопашку с тобой пойду я. Она тебе что пацан? Что еще за Вася? Ее зовут Василина. — Гордей только весело ухмыляется на словесную атаку грозной блондинки. — Как там Сеня?

— Кто? — Гордей выгибает брови от странного вопроса Даши и вообще от ее нападения.

— Вашу дочь зовут Есения. Чем не Сеня?

— Не борзей, — Гордей выглядит достаточно устрашающе, даже когда улыбается, но тут его тон явно содержит в себе четкое руководство к действию: прикусить острый язык.

— И ты не борзей! — парирует Даша, а я семеню к Гордею, встав между ним и подругой живой стеной. На всякий случай.

— Все, брейк! — развожу руки, чтобы ни один, ни второй не прошмыгнули через меня, а то и вправду начнут драться. — Вы вообще знакомы?

— Имела несчастье познакомиться! — кричит из-за спины Даша.

Она никогда не церемонится в общении, если кто-то смеет нарушить ее границы или задеть ее ребенка. Она на глазах превращается в огнедышащего дракона, который спалит все к чертям и не вспомнит об этом потом.

— Варвара, угомони свою бесстрашную подругу. — Гордей никак не отвечает Даше, демонстративно разговаривает только со мной. — И пусть заберет свою мелкую копию, пока она не выцарапала глаза моей девочке. Есения у нас воспитывается иначе. Мы не учим ее агрессии. — Каждое его слово как красная тряпка, которой размахивают перед разъяренным драконом. — Василине я ничего не сделаю, а вот ее законному представителю придется не сладко. И коль ее отца здесь нет, разговор будет с матерью. И передай ей, что в няньки ни я, ни моя жена не нанимались. Мы приехали отдыхать. И пока она тут наслаждается жизнью и крутит бедрами, мы развлекаем ее ребенка. Неплохо бы проявить благодарность. А если ума на это не хватает, то как минимум, вспомнить о своих материнских обязанностях.

После резких нотаций Гордей оставляет нас переваривать его яростный спич, громко хлопая дверью. На несколько минут мы затихаем и снова начинаем закатываться от смеха. Он истеричный, ненормальный, но он наш.

— Из какой эпохи выпрыгнул этот дикарь? Разборки он со мной вздумал разводить? Странное сочетание бандюгана и последователя Петрановской.

— Последователя кого?

— Петрановской. Это детский психолог. Не забивай пока себе голову, но, как забеременеешь, обязательно подарю тебе ее книгу “Тайная привязанность”. А что касается этих нянек, то Саша сама предложила оставить у них Васюту. Вот так и принимай помощь, — она неторопливо натягивает угги. — Не нравится мне эта парочка. Все такие из себя. Как с картинки: богатые, влюбленные, счастливые. И подружка эта твоя новая бесит. Уж слишком хочет понравиться. Через меня к тебе подлизывается.

— Даш, она правда хорошая, — решаю заступиться за Сашу, ведь если моя правдорубка ее невзлюбит, эти каникулы пройдут под непрекращающиеся женские интриги и войны.

— Э, подруга, — я получаю от нее недовольный взгляд и даже морщусь: если попаду сейчас Даше под горячую руку, ссоры не миновать. — Ты на чьей стороне? Хороших много, а вот верных, как я, пусть и злюк, попробуй найди. Эта хорошая сегодня за тебя, а завтра сдаст с потрохами за новый брюлик.

— Или как ты, за ипотеку, — отшучиваюсь, но попытка

— То-то же! Смотри мне! Встретимся позже. И телефон не отключай. Я, кстати, живу на подселении с родней Захара. Я была вынуждена согласиться, так как свободных мест здесь больше нет!

— С какими его родственниками ты живешь? — прошу у неба, чтобы это были не его жена с дочкой.

— С Соней и Настей, — Даша с вызовом смотрит на меня, и я узнаю эту ее тактику: лучшая защита — нападение.

— С Настей и Соней, — тихо повторяю. Разочарование подкатывает к горлу. Они здесь. Небо отказалось меня услышать. Оно продолжает меня испытывать. Как и Шишкин. Зачем он это делает?!

— Варенька, я понимаю, звучит и выглядит это дико. И я первая бы выдернула ей волосы и расцарапала лицо Шишкину, если бы усмотрела между ними хоть какой-то намек на связь. Точнее, она есть. И это их дочь. Больше их ничего не связывает. У меня чуйка на этот счет. Но это пусть он сам тебе объясняет. — Даша берет небольшую паузу, будто тщательно подбирает слова. — В свое оправдание только скажу, нам с Васютой выдали единственное свободное жилье, хозяйское. Как и Насте с Соней. Дай ему все объяснить. Он неплохой мужик, послать его всегда успеешь. Все, я ушла.

Она хлопает дверью еще громче Гордея, и я остаюсь одна. Соня здесь. Анна-Настя здесь. Гарем какой-то получается. Может он привез их сюда, не зная, что найдет меня? Нет, он же и Дашу с дочкой привез, значит точно знал! И зачем ему всем видом показывать, что хочет быть со мной… А хочет ли? Он вообще-то такого не говорил, только настаивал на разговоре… И всего лишь поцеловал так, что я чуть не лишилась сознания.

Без профессионального отвлекатора Даши мысли о Захаре стихийным бедствием бушуют в голове. Верю — не верю, рада ему — не рада, люблю — не люблю. Я ведь так хотела отвлечься в этой богом созданной глуши, но господин Шишкин снова меня переиграл! Не оставил шанса отключиться от него. Спасибо хоть за Дашу с Васютой.

Плетусь к кровати и падаю на нее животом. Закрываю глаза всего на минутку и, незаметно для себя, засыпаю. Мне снится, что Захар греет меня своим шепотом, прикусывая мочку уха:

— Не спи, зима приснится, замерзнешь.

Так он мне говорил и тогда, в трампункте, когда привез меня спасать от бешенства, а теперь услужливый мозг подбрасывает приятное воспоминание с легким дополнением в виде сладкой до дрожи ласки.

Наслаждение щекочет кожу, и я со стоном зарываюсь лицом в подушку, с готовностью к продолжению выгибаясь в спине, поднимая ягодицы и сжимая бедра для усиления пылающих внутри ощущений. Если наяву с Шишкиным у нас все сложно, так пусть хоть во сне будет прекрасно-горячо… Роняю стон в подушку, шепчу его имя:

— Захар…

— Варя…

Его ответный хрип такой реальный. В нем столько желания и обещания вознести меня к небесам, что я взбиваю пальцами подушку, еще сильнее сжимая бедра и начиная ими покачивать. Мой сон — мои правила, поэтому, без каких-либо прелюдий, хочу Захара. Прямо сейчас. О чем и молю-требую во сне, без всяких стеснений:

— Сейчас… Захар… Хочу тебя… сейчас…

Хочу сжать его тугим кольцом внутренних мышц насколько это возможно, чтобы… не отпустить, чтобы насытиться им, утолить голод по его телу, рукам, поцелуям… Но он все медлит, чертов мучитель! Готова связать его во сне, приковать к кровати и как следует воспользоваться его беспомощным состоянием!

Неожиданно грань между сном и реальностью становится настолько хрупкой, что я чувствую в мельчайших деталях его язык на моей шее. Горячий. Влажный. Дразнящий. И дыхание раскаляет кожу... В нее вонзаются зубы так резко и сильно, что я вздрагиваю от приятной, но все же боли, и понимаю: что-то с моим сном не так!

На меня ложится что-то. Чувствую вес этого инородного на теле. Пугаюсь от осознания, что это и не сон вовсе. Не понимаю, где я, с кем и что происходит. Сердце скачет к пяткам, под одеяло, и я подпрыгиваю с криком, отмахиваясь от этого большого, страшного и дышащего. Беспорядочно отмахиваюсь руками, сжимая от паники глаза. Это что-то отступает от моего тела, не преследует.

Заставляю себя вспомнить все уроки выживания от отца и тренеров. Пытаюсь нащупать хоть что-то для самообороны и, ничего не найдя, сжимаю кулаки и опираюсь на колени, группируясь в бойцовскую стойку. И только после этого открываю глаза, пытаясь вспомнить, где я вообще.

— Варвара Борисовна, вы уж решите: хотите меня отыметь или отлупить. Чур я за первый вариант, — Шишкин из моего сна стоит рядом с моей кроватью и смотрит на меня настороженно, с легкой, успокаивающей улыбкой. — Одного зуба достаточно, второй не отдам. Я буду кричать!

Я все еще сжимаю кулаки, но теперь полностью осознаю, где я, с кем и как нелепо выгляжу со стороны. Почему рядом с Шишкиным я всегда попадаю в глупые ситуации? А-а-а!

— Выйди.

— С чего это?

— Выйди и зайди заново. Ничего этого не было. Машина времени и все такое… Ну? Что тебе сложно что ли?

— Нет. Тебе же было сложно позвонить мне, прежде чем надумывать себе ерунду и убегать от меня без разговора.

— Как и тебе! — мгновенно взрываюсь от его обвинений, как будто это я наворотила делов! Это он пропал на ночь с бывшей женой, которую любил без памяти! Иду к столу за новой порцией воды. Большими глотками пью прямо из кувшина и продолжаю перестрелку обвинениями: — Сложно было приехать ночевать дома? Сложно было нормально позвонить мне и сразу все объяснить? Сложно было перезвонить?

— Ночевать дома? — Захар непонятно зачем переспрашивает.

— Вот именно, дома!

— Ты сказала “дома”. Не “у себя”, не “в квартире”, значит по-прежнему считаешь его нашим домом, — улыбается как дурак, подловив меня на этом слове. Но я не я, если позволю ему вывернуть сейчас все в свою пользу без необходимых мне объяснений.

— Это для меня твой дом — квартира, а для тебя — дом. Можешь не улыбаться, — пытаюсь приручить непослушный халат, натягивая махровую ткань на грудь и собирая в комок у шеи. Поджимаю губы и тут же их расслабляю, чтобы не выдавать свои истинные эмоции. Хочу выглядеть как сама невозмутимость. — Машина времени отменяется. Если есть,

— Я так соскучился, Варь. — Захар подходит ближе, а у меня перехватывает дыхание. Съеживаюсь под его пылающим взглядом. — А ты?

Очень. Соскучилась. Хоть и злюсь на себя за это. Предпочла бы выкинуть из головы все эти навязчивые, зудящие, слезоточивые воспоминания… О наших переплетенных руках и ногах, об идеально подходящих друг к другу впадинах и выпуклостях, о том, как хорошо мне было с тобой. Не хочу помнить, как вслушивалась в твой голос и замечала малейшие колебания тембра, когда испытывала тебя на прочность. Вкус твоих губ… То, как ты смотрел на меня… Прямо как сейчас… Я не знаю, что со мной происходит, когда Шишкин рядом. Это иррационально. Вне науки. Это как воздух, который нельзя потрогать, измерить, но он есть. И стоит ему исчезнуть — не сможешь не заметить его отсутствие. Задохнешься.

— Мне некогда было скучать, — вру, опуская взгляд в пол, и слышу тяжелый вздох. Тяжелый, разочарованный вздох Захара.

Почему я просто не могу взять и сказать, что на самом деле думаю? Что скучала, но дико боюсь, что он просто со мной проводит время, а я ведь влюбилась, по-настоящему и, если это не взаимно, мое сердце будет разбито. Зачем усложняю жизнь и себе, и ему? Нам?

— Ты точно это хотела сказать? А, кабарга? — его пальцы скользят по линии моего подбородка. Я прикрываю глаза от этого невесомого прикосновения, его прикосновения. До чего же приятно… Как я истосковалась по нему.

— Нет, — признаюсь, не поднимая веки, а Захар ведет кончики пальцев ближе к губам, но не касается их, перемещается к щеке. Я наклоняю голову навстречу касанию, плотно прижимаясь к его ладони. Сдаю себя. Уличаю во лжи не словами, телом. — Захар…

— Глупая моя кабарга, — скоблит уже обеими ладонями мое лицо, словно снимая с него остатки фальши, а я тянусь к нему, как за ночь изголодавшийся по солнцу цветок, стремясь поймать световые лучи каждым лепестком. Захар так крепко меня обнимает, что я позволяю себе полностью расслабиться, обмякнуть в его руках, сдаться чувствам и этому моменту.

— Ты сделал мне больно… — признаюсь, не глядя в глаза. — сначала заставил поверить, что у нас все серьезно. Этот переезд стремительный, кот, наши планы… А потом… Пропал… Не отвечал на звонки… Хотя мог… А когда увидела с другой… ты целовал ее руки, также как мои… — дрожу всем телом, а Захар лишь крепче прижимает к себе. — Я сломалась прямо там, на улице. Я не вынесла бы очередной лжи… и не готова к таким отношениям. Я лучше буду одна, без тебя. Переболею и потом отпустит. Я же медик. Лечилась, как могла.

— Я ведь не болезнь, Варь, — гладит меня по голове, мы разговариваем, крепко прижавшись друг к другу, признаемся в сокровенном, избегая контакта глазами, будто не выдержим его. — От меня не нужно лечиться. Ты нужна мне. Я тебя никуда не отпущу.

“Ты нужна мне” не равно “люблю”. Он только мучает меня, говорит то, чего мне недостаточно. Я хочу ясности. Но он мне ее не дает. Я же продолжаю добывать правду так скрупулезно, как сохраняла ему выбитый зуб, работая на результат.

— Кто я для тебя, Захар? Мне нужна ясность. Гарантии…

— Я твоя гарантия, Варь. Я здесь. С тобой.

— А как же твоя жена? — пытаюсь выбраться из его рук, но он дает только немного больше свободного пространства, чтобы могла расправить грудную клетку для глубокого дыхания, но не отпускает.

— У меня нет жены, забыла?

— Она здесь! Ты привез ее сюда! — внутри клокочет все, как подумаю о нем с его любимой Настей, так выворачивает наизнанку всю.

Запрокидываю голову назад, решаюсь посмотреть на Захара. Взгляд серьезный. Он его не прячет, не дрожит от непростого разговора, не прячется, в отличие от меня.

Окончательно выбираюсь из его объятий, и он мне это позволяет сделать. Сажусь на кровать, пытаясь сгрести пальцами ног прохладный ламинат на полу будто это песок. Всем телом вздыхаю, чувствуя огромное напряжение в груди, плечах, челюсти. Оно держит меня крепкой хваткой.

Я люблю Захара. Это не просто влюбленность. Он здесь — и сомнения в этом окончательно уходят. Но его прошлое наступает на пятки нашему настоящему. Не знаю, справлюсь ли с этой ревностью, что облепляет меня липким слоем недоверия, разъедает радость, оставляет навязчивые картинки, как он целовал и ее, хотел, любил.

Захар опускается на колени у моих ног, обнимает их за лодыжки и подтягивает их к себе. Напряжение в теле вздрагивает, но все еще крепится, не хочет меня отпускать. Захар нежно целует каждую коленку, поглаживая икры, вверх-вниз, вверх-вниз. Сладостная дрожь бежит след в след за его теплыми пальцами, не отставая. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Напряжение недовольно ворчит, отпуская контроль сначала над челюстью, а от нее сдается дальше — возвращая спокойствие шее, плечам, позвоночнику и даже животу. Я и не осознавала, как были скручены-перекручены мышцы живота и каким мягким, легким он может быть. Шишкин поднимается ладонями по моему телу, заметно задерживаясь на груди, и возвращается к моему лицу. Сжимает щеки так, что у меня приоткрывается рот. Шумно и быстро целует, слегка ослабляя хватку и шепчет губы в губы:

— Я не обманывал тебя. Но и не хотел нагружать тебя своим прошлым. Решил разобраться со всем сам. — Отодвигается от меня и теперь я могу упереться взглядом в его глаза, радужка которых темнеет до цвета горького шоколада. Удивительные глаза. Они не могут врать. Не могут. Я хочу верить им. — Я ошибся.

— Ты расскажешь мне все? — Теперь я даю ему больше пространства, но все так же вплотную к нему сижу. Мои руки тянутся к его лицу, и Захар стонет, закрывая глаза. Какой же он красивый, этот мужчина. Мой грозный медведь. То, что между нами сейчас происходит, невозможно опошлить ложью, обесценить игрой. Мы оголенные до нашей сути. Мы открываем друг другу души. И это невозможно без доверия. Я на это решаюсь. И взамен прошу лишь о том же, изо всех сил стараясь справиться с отравой-ревностью. — Правду?

И он ведет меня в нее. Рука в руке. Под бой сердец в одной мелодии, чистой, как надежда. Со сплетенным в одно целое дыханием друг друга. Рассказывает, как узнал в Анне бывшую жену Настю, как был шокирован, что наша

То, что я слышу дальше настолько ужасно, что ревность к Насте смешивается с сочувствием к ее судьбе и испытаниям, которые ей пришлось проходить. Ни одной женщине этого не пожелаешь. Захара посадили, и трусливые недруги молодого, но дерзкого спортсмена в криминальных кругах почувствовали себя смелее. Они мстили ему через жену и ребенка. Однажды у подъезда их дома Настю подкараулила нанятая бандитами женщина в чулке на голове и плеснула в лицо кислотой, сказав, что следующей жертвой будет маленькая Лиза. И посоветовала не ждать расправы, а спасать себя и дочь. Что и самому Шишкину в тюрьме не выжить, расправа с ним — вопрос времени. Настя выбрала жизнь дочери. А кто бы не выбрал…

— Ты ей веришь?

— Да, — хрипит Захар с каменным лицом и утыкается лицом в мои колени.

Чувствую боль и внутренний надлом в его голосе. И прекрасно понимаю, что он испытывает. Ведь если это правда… Если Анна, то есть Настя, пережила такой ад и никто не мог защитить ее от бандитов, то никто не вправе осуждать девушку за такой выбор. За выбор без выбора. Она делала все, чтобы спасти их дитя, как могла. И у нее получилось.Настя не предавала Захара.А я… Я заставляю его не просто ворошить прошлое, а вывернуть его наизнанку передо мной. Обнажить свои чувства. Ведь если он ее до сих пор любит… То мы… То “нас” больше нет.

— И я верю. Ты простил ее? — мне совсем не хочется обелять его бывшую, но не могу не озвучить простой вывод: — Она не предавала тебя…

— Все это сложно, — каждое новое слово дается Захару все труднее, он поднимает лицо и не отводит взгляд, выдерживает все мои сомнения, но и не дает четких ответов на мои вопросы.

— Ты ведь любил ее? — спрашиваю тихо и совсем не то, что хочу, оттягивая самые болезненные и решающие для меня признания о том, что между ними сейчас, что он чувствует к ней.

Захар кивает, уголки его рта кривятся, и пальцы на мгновение впиваются в мои икры, и тут же возвращаются к легким поглаживаниям, но движения выходят скомканными. Такое ощущение, что он тоже не готов к ответу на главный вопрос, который я пока не решаюсь озвучить.

— Ты фокусируешься не на том, Варвара Борисовна, — дергает меня на себя и я соскальзываю с кровати к нему на колени. Соединяет наши лбы, ласкает своим теплым дыханием. — Есть я и ты, — он говорит вроде правильные вещи, и мое взволнованное сердце поддакивает ему в каждом своем ударе, толкая грудью к нему все ближе и ближе, в то время как недоверчивый мозг из последних сил пытается сосредоточиться на добыче достоверных данных. Каждая извилина скандирует:“Думай головой, Варвара Борисовна, не сердцем. Если он до конца не определился, то вам не по пути”.А между тем Захар заглушает попытки моего мозга оставить последнее слово за собой, заручаясь поддержкой сердца: — Все, что между нами — настоящее. Только это и важно, Варь. Верь мне.

Его губы в опасной близости от моих. Это расстояние ничтожно по сравнению с нестерпимым желанием снова ощутить вкус его губ, застолбить свое право вдыхать его запах, касаться его, быть с ним. Только мое право.

Рядом с Шишкиным мой умный мозг не раз проигрывал. И он сдает свои позиции прямо сейчас. Когда лицо Захара так близко. Когда его дыхание становится моим дыханием, подчиняя своему ритму. Когда сердца, что разделяются только двойной реберной перегородкой уже обо всем договорились, стучат и стучат, как заведенные, выстукивая, словно азбукой Морзе, простую истину.Есть только я и он.Все остальное — вызов, проверка чувств на прочность, математическое уравнение, которое мы сможем решить, если выберем решать. И я лишаю мозг права голоса, отдаюсь чувствам, как бы страшно мне ни было ошибиться.

— Я выбираю тебя, — шепчу, сокращая расстояние между нашими губами. — Я верю тебе, — оставляю признание на его губах своими. Запускаю пальцы в его волосы. — Не разбивай мне сердце…

Вверяю ему всю себя. Целую, как в последний раз. Я разрешаю себе любить без гарантий. Разрешаю рискнуть своим сердцем. Захар принимает мое доверие губами, прижимает меня к себе так, что между нами не остается ни миллиметра пустого расстояния. И мы сидим в этой странной позе, целуемся, не в силах оторваться друг от друга. Но Захар не идет дальше, словно ему важно обозначить, что между нами больше, чем только физическое влечение.

Периодически наши телефоны звонят и гудят от сообщений. То попеременно, то по очереди, но мы игнорируем настойчивых звонящих, цепляясь не только друг за друга, но и за наше время без посторонних. Весь мир за пределами этой комнаты, вне наших объятий вмещается в одно слово “посторонние”.

От наших тел становится так жарко, что хочется открыть настежь окна и двери, хоть немного остудить кожу, но ни я, ни Захар не торопимся расставаться с этим моментом. Словно он настолько хрупкий, что отпусти контроль над ним хоть на минуту, и он ускользнет от нас и больше не повторится.

Мы одновременно вздрагиваем от громкого стука в дверь. Я жду, что сейчас она откроется, и хочу встать с Захара, но он не дает, крепко держит меня за бедра и прижимает к своим. От неприличных мыслей вспыхивают щеки, я хихикаю ему в плечо. С той стороны не сдаются, дергают за дверь. Но, как ни странно, она не поддается.

— Я закрыл дверь изнутри. Кто бы там ни был, я еще не готов делить тебя с остальным миром.

Его горячие пальцы рисуют микроскопические круги на коже и, похоже, не собираются заходить дальше, скромничают. Ждут особого приглашения? С удовлетворением замечаю, что не все части тела подчиняются самоконтролю Шишкина, тот самый орган, в котором я крайне заинтересована, становится заметно больше, и я усиливаю рост его мышечной массы, специально чуть заметно двигая бедрами. С удовлетворением замечаю учащенное дыхание моего мужчины и мгновенно напрягшееся подо мной тело.

— Они сейчас выломают дверь, — говорю, как будто меня это волнует.

— И я вышвырну их в ту же секунду, — Захар в подтверждение

Незаметно для меня халат повисает на мне бесформенной тряпкой, держась только на туго завязанном поясе. Одно ловкое движение пальцев — и бюстгальтер больше не держит грудь, падает под нее, держась только лямками за мои руки. Круговорот наших асинхронных касаний настолько стремительный, что они становятся единым, всепоглощающим, бесконечным слиянием наших тел.

Я не могу оторваться от Шишкина. Не могу им насытиться. Как сорвавшийся с жесткой диеты оголодавший человек бросаюсь на него. Избавляю от лишней кофты. Веду языком по ключице, шее, останавливаясь лишь чтобы впиться в его кожу с жадностью, которую не знала раньше. Мне его мало. Чем больше его трогаю, лижу, целую, кусаю, вбираю в себя ртом, тем больше хочется еще и еще.

Распаляюсь все больше и чувствую то же самое в ответ. Запах и вкус Шишкина сводят меня с ума. Будят во мне самые порочные инстинкты. Бедра ритмично реагируют на эту животную страсть и настойчивее, амплитуднее двигаются, имитируя самую приятную часть задуманного мной плана. Еще немного — и поджарю на нем всю одежду ниже пояса, так я горю. Шишкин же стонет так, будто ему больно. Но я-то знаю: ему нравится, даже если больно.

Непрошеные гости для нас уже не существуют. Их стук с трудом может пробиться сквозь возведенную из нашего желания стену. И, видимо, наше игнорирование наглого штурма двери домика расшифровывают правильно — нас оставляют в покое.

— Варя… Я… сейчас… взорвусь…

— И я… Взорвемся вместе…

Закидываю руки себе за спину, выгибаясь мостиком, чтобы он стянул с меня белье. Или просто отодвинул. Как можно скорее. Но он делает другое. Рвет мои новые, нереально красивые трусики одним движением и кусает кожу живота. Кричу. Кусаю губу. Извиваюсь в его руках.

Захар разворачивает нас в параллель к кровати. Снимает меня со своих колен и опускает на пол. Привстаю на локтях и развожу колени в стороны.

На моих предплечьях все еще болтаются рукава от халата и лямки от лифа, который мой мужчина разрывает пополам:

— Черт! Он же новый, Шишкин! Мне его подарили! — Он так резко замирает, рыская взглядом по моему лицу, что тороплюсь уточнить: — Дашка подарила, клянусь!

— Куплю новое, — и все свое внимание обращает на то, что больше не скрывает прозрачное кружево. Накрывает своими большими теплыми ладонями полушария, отчего кожа вмиг покрывается мурашками. — Секунду, только не убегай, — приподнимется и достает из кармана презерватив.

Шуршание рвущейся упаковки. И вот он уже раскатывает резинку по всей длине.

— Подготовился, — только и хмыкаю.

Захар притягивает мои бедра ближе. Вожделенно смотрит на меня сверху вниз. Ставит палец в ложбинку на груди и мучительно неторопливо ведет им к пупку, проваливается в ямку, идет дальше, к низу живота. Мои колени нетерпеливо подрагивают, а от дорожки его прикосновения во все стороны расходятся волны тепла и дрожи, стягиваясь к чувствительному центру между ног. Когда его палец приближается к зоне бикини скорость его движения становится катастрофически, вопиюще, болезненно медленной. Открываюсь ему навстречу, тянусь, зазываю.

Внутри уже все томится, тикает пульсацией, нуждается во вторжении. Задираю бедра, прогибаясь в позвоночнике и врезаясь подбородком в яремную впадину между ключицами. Предлагаю себя. Ну же! Бери!

Когда Шишкин добирается пальцем до намокшей слизистой, нечленораздельное ругательство слетает с его губ. Он стискивает руками мои бедра и делает резкое глубокое движение своими, заполняя меня собой полностью, до упора.

Оба вздрагиваем. Он там, где ему самое место. И ему там рады. Шишкин-Шишкин! Вы полностью оправдываете свою соблазнительную фамилию! Ваша шишка… Она вкручивается в меня и вжимается, вдалбливается и скользит. Не хочу выпускать Шишкина из себя. Напрягаю мышцы. Шея ноет от неудобного положения. Откидываю голову назад. Кожа на локтях и предплечьях горит. Развожу руки в сторону, рухнув на спину, но все также под неестественным углом выгибаюсь дугой вверх, не желая терять ни миллиметра, ни секунды контакта и трения с его бесподобным членом.

Захар перемещает одну руку с моей ягодицы на поясницу, удерживая вес моего тела. Второй — тянется к шее. Сдавливает ее пальцами. Довольно улыбаюсь и сильнее смыкаю кольцо мышц внутри. Он отпускает мою шею, мнет пальцами одну грудь, вторую. Впивается ими в кожу, оставляя горящие полосы вдоль той самой дорожки, по которой вел пальцем секунды назад? Или часы? Время больше не существует, останавливается и тут же ускоряется, петляя между привычными точными ориентирами. А эти пальцы… Они… о, боги… Они… Возносят меня до небес, и обрушивают на землю, сосредоточившись на эпицентре бушующего во мне торнадо чувственности.

Я выкручиваюсь Захару навстречу. Стону. Вскрикиваю. Хныкаю. А его бедра то ускоряются, то замедляются под каким-то непостижимым углом, идеальным углом, продолжают и продолжают доставать из меня все эти хаотичные звуки, раскачивать воронку удовольствия, уводя за грань сознания… Он неотрывно смотрит на меня, снимаю с моего выражения лица каждую эмоцию, каждую реакцию на него.

— Я вытрахаю всю дурь из твоей головы. Буду брать тебя снова и снова. До содранных коленей. До мозолей. Пока не сорвешь голос. Пока не запомнишь. Ты. Моя. Моя. Моя.

Улыбаюсь его прерывистому шепоту в такт безудержным толчкам и подаюсь тазом еще плотнее к нему. Кричу. Или мне это только кажется?

— Шишкин… — он стонет громче, толкается в меня, призывая замолчать, но я хочу договорить, — Шишкин… — еще толкается, стонет, я жмурюсь, — ваша шишка… — не могу сдержать и своего стона, — бесподобна… — ну, все, сказала то, что крутилось на языке с первого толчка.

Захар ухмыляется и продолжает, продолжает, продолжает творить и вытворять со мной свою плотскую магию. Руки. Ноги. Губы. Кожа к коже. Все сплетается и переплетается, теряет исходную форму и ширится, нарастает, заполняет собой все вокруг.

Кричу. И теперь мне не кажется.

И Захар то ли кричит, то ли рычит, все выше поднимая мой таз. Ноги больше меня не держат. И если бы не рука Захара под спиной, я бы упала. Ноги повисают в воздухе. Раскачиваются. На пределе сил вытягиваю их вверх и смыкаю на его шее.

Захар поднимает меня и переносит на кровать, пытается сдернуть с меня остатки халата, но пояс не поддается. Смеемся. Его пальцы снова на самой чувствительной точке. Я словно выпадаю из реальности, балансируя между миром материи и непостижимого. Грохочем стонами и вскриками. Вибрируем и искримся. Порождаем хлопающие и хлюпающие звуки.

Больше не чувствую тело, его отдельные части. Только невесомость и разливающееся во мне тепло. Теряюсь за закрытыми веками в световом шоу бликов и ярких вспышек. Слышу горловой рык Захара, но не могу даже открыть глаза, пошевелиться, откликнуться на его зов. Я плыву в каком-то другом измерении, растворяюсь в нем, растекаясь, распадаясь на неизвестные науке частицы. Меня накрывает пустота, тишина и вес любимого влажного тела.

Глава 6

Захар.

Переношу вес тела на руки, остатками разума понимая, что если рухну на нее — раздавлю. Сгребаю в охапку, подминаю под себя. Покрываю поцелуями покрытый испариной висок, а затем и волосы, что щекочут мне нос. Не чувствую, как она дышит и заглядываю в ее лицо. Капельки слез бегут из-под вздрагивающих ресниц. И это бы меня жуть как напугало, если бы не блаженная безмятежность ее лица и тихое, едва различимое поверхностное дыхание.

Как ты прекрасна, Варя, ты даже не представляешь. Моя Варя. Моя. Моя. Прижимаю еще крепче, не доходя до той опасной грани, когда ее кости могут не выдержать напора моих чувств. Ты принадлежишь мне, капризная моя кабарга, даже если считаешь иначе.

Постепенно я прихожу в себя, но не хочу выдергивать из отрешения Варвару. Встаю с нее. Замечаю, что даже не снял трусы и штаны, просто приспустил. Хохочу над собой, над нами. Над ее всклокоченным халатом, с которым так до конца и не справился. Раздеваюсь. Ложусь на бок рядом.

Поглаживаю ее нежную кожу. Любуюсь совершенством линий. Я не планировал, что мы дойдем до постели. Презерватив, его мне сунул полуживой Гордей, а на мои попытки отказаться, сказал, что он мне пригодится. Как в воду глядел! Мои же запасы резины валяются где-то в дорожной сумке, наспех собранной. Ее оставил на ресепшне, ведь я остался без жилья. Надеюсь, Варвара меня приютит, не оставит спать на стульях в банкетном зале.

Перед приходом к ней принял ледяной душ у Гордея в домике, чтобы максимально остудить свой далеко не юношеский пыл. Я давно не испытывал такой потребности в человеке. Со мной случалось это лишь однажды. Чувства превращаются в километры китайской грамоты, в которой и черт ногу сломит в попытке расшифровать. все, что я чувствую к Варе осязаемо на физическом уровне. Я не могу без нее, как будто она мой воздух, без которого сдохну.

С Настей все сложнее, запутаннее. Она как тень, что неотступно следует за нашим ребенком вопреки его и моей воле. Я могу на нее не смотреть, не видеть, игнорировать, но она есть. Хочу вычеркнуть ее из видимости, отодвинуть, задвинуть. Не хочу, чтобы она омрачала свет, который рождает во мне Варя.

Моя спящая красавица медленно покрывается мурашками. Замерзла. Хочу укрыть собой, согреть, но боюсь ее реакции. В одну секунду она может превратиться в стервозину и вдребезги разбить хрупкое единение, что есть сейчас между нами. Или выдумает, что между нами только секс, и сама в это поверит. У меня было много женщин и много секса. И это не тот случай.

С Варей все иначе. Абсолютно все.

Между нами с самого начала был секс, еще до того, как мы переспали и позволили себе быть вместе. Но сейчас он лишь часть того, что мы создали и получили друг от друга. Я не знаю, как назвать это полно, достоверно. Не умею попросту. Но мне и не нужна эта лингвистическая фиксация. Я чувствую, что она моя женщина, что она мне нужна.

Надо же. Я. Чувствую. Только это и важно.

Аккуратно убираю руку, тянусь за покрывалом и максимально бесшумно укрываю кабаргу.

— Я не сплю. А то зима приснится, замерзну, — не открывая глаз, говорит моими словами. Улыбаюсь. Я всегда с ней улыбаюсь.

— Я согрею, — придвигаюсь к ней, кутая ее в плед и свои руки.

— Прости за камин. Не знаю, что на меня нашло.

— А за наши елочные игрушки? Ты два часа их выбирала в магазине. Выбирая между одинаковыми! Знал бы, что их ждет такая участь, просто купил ящик шаров, не глядя.

— Так жалко их теперь. Куплю тебе новые, — кабарга смешит меня своим предложением. Снова улыбаюсь, как дурак. — Как устроюсь на работу.

— Отработаешь, — обещаю и наклоняюсь к ней. Втягиваю в рот ее нижнюю губу, посасываю, немного оттягиваю, держа зубами, и отпускаю. Варвара быстро облизывает губы и озорной блеск в ее глазах светится пониманием и согласием. — Каждую игрушку, — легонько прихватываю губами кончик носа. — Каждую ночь без тебя, — цепляю зубами подбородок, контролируя челюсть, которая хочет сжаться сильнее. — Каждую похороненную нервную клетку.

Варя дергано дышит. Смотрит на мои губы. Приоткрывает рот, увлажняя раскрасневшиеся губы языком. Я буквально читаю ее мысли: еще. Мою малышку не испугать такими угрозами, она сама кого хочешь заставит трястись от страха. Меня, например. Я и не думал, что настолько боюсь ее потерять, пока она не оставила меня без себя.

— Когда начать? Уложимся за сегодня? — смотрит на электронные часы на стене. А меня прорывает от этой ее игривости и непосредственности.

Я не успеваю глотать воздух от дикого смеха. Пресс скрипит от нестандартной нагрузки. Пока я пытаюсь отдышаться и остановиться от приступа смеха, хитрюга откидывает покрывало, встает, спускает в ноги пояс вместе с халатом, перешагивает через него, спрыгивая на пол. Бросает в лицо куски когда-то красивого белья. — И ты должен мне трусы с лифом. Дикарь.

Обнаженная богиня не дает мне опомниться и дефилирует в ванную комнату, сверкая восхитительными ямочками над поясницей и аппетитными булочками, которыми она навиливает и до которых так и хочется добраться.

Я так быстро дергаюсь за ней, что путаюсь в ногах и первые шаги за ней делаю на четвереньках. Захар Шишкин превращается в одержимого своей женщиной влюбленного мужика, который маниакально не может от нее отлипнуть. А она и не против. Намеренно провоцирует меня, заставляя стать ее персональным плюшевым зайчиком.

Когда мы выходим из душа, который не мешало бы сделать просторнее, нас встречает телефонное многоголосье. Мне звонит Гордей, первый вопрос от которого:

— Я так понимаю надо было больше резины подкинуть? Вы собираетесь выходить сегодня? Звукоизоляция тут у тебя ни к черту. Всю турбазу переполошили. Персонал грозился вызвать полицию и скорую, — друг откровенно издевается надо мной. — А если серьезно: все, помирились?

— Есть такое. Как там обстановка? К празднику все готово?

— Я тут вообще-то отдыхающий,

— А как там… — хочу спросить о дочери и о Насте, коль она тоже здесь, но вслух лучше их имена не произносить.

— Лиза совсем молчаливая. Ходит глазами на всех сверкает. Девчонка, видно, хорошая, но с характером. В обиду себя не дает. На Лизу не откликается, только на Соню.

— Это понятно. А…

— Настя бегает от меня, глаза прячет. В основном с Сашей носится, помогает с кухней, да Есенией. Как Варвара отреагировала на ее приезд? Она вообще в курсе? К чему нам готовиться?

— Нормально все будет.

— Подруга у твоей тот еще экземпляр! Собрала свою мелкую задиру и ушла с ней гулять. Сашу только предупредила, что ей нужно окрестности осмотреть. Больше их никто и не видел.

— Скоро будем, — отключаю звонок, проверяю остальные пропущенные.

— Я все знаю.

У меня от этой девчонки скоро аритмия разовьется. Что еще она там узнала? Что не успел рассказать? Лучшая защита от недопониманий с Варей — дать ей выговориться. Что я и делаю.

— Квартира, — моя красивая девочка мнется, не торопится продолжать. И я упорно молчу. О какой именно квартире речь? Моей? Ее? Дашиной? В чем проблема? — Ты закрыл мою ипотеку.

— И? — С облегчением вздыхаю. — Если ты сейчас начнешь возмущаться про границы и что мне нужно было у тебя спросить разрешения или предоставить право тащить свои обязательства самой, клянусь, я тебя выпорю, Варвара Борисовна.

— Выпороть-выпороть… Ты только обещаешь. Это мило, Захар. Спасибо, — закусывает губу и морщится. Да уж, ее прекрасные губы достаточно пострадали от меня в порыве страсти, чтобы терпеть еще чьи-то зубы, даже хозяйки. — А если бы я не захотела с тобой мириться? А ты уже ее закрыл?

— Не понял?! Ты решила, что обязана со мной помириться из-за чертовой ипотеки?!

— Дурак что ли, — вскрикивает, а я второй раз за этот разговор с облегчением выдыхаю. Она умудряется раскрутить меня на эмоциональных качелях в два счета, ничего особо не делая, просто своими словами и загадочным молчанием. — Я не продаюсь, — она щурит глаза и и ухмыляется: — за ипотеку. Только за… — Васнецова задумывается, переводя взгляд в потолок, и мне жутко интересно, что она выдаст на этот раз, — за… Я потом придумаю, сейчас на ум ничего, кроме еды не приходит. А за еду я не продаюсь! Если только за цветы. Вот! Здесь ты их точно не достанешь.

— Сомневаешься во мне?

— О, нет! Ты ведь и их достанешь, — смеется и закатывает глаза. А меня распирает, как хочу увидеть ее реакцию на доставку цветов, которая ее ждет в день рождения, сразу после полуночи. Но тут же решаю организовать еще одну, сегодня, делаю мысленную пометку позвонить в иркутский цветочный магазин, чтобы отправили еще один букет. Или парочку. А лучше — все, что есть. И отказ в формате “Новый год, заказов много, везти три часа” не приму. Если они умеют считать деньги. На свои желания я не скуплюсь, одно из них самое сильное — удивлять и радовать кабаргу. — Не надо больше ничего придумывать. Все идеально. Спасибо за подарок. Неожиданный. — Подходит, быстро целует и сразу отбегает. — Так, руки не распускать! Трусы не рвать! У меня их мало осталось. Пойдем уже ко всем. Я итак лишила твоих гостей главаря вечеринки.

— Варь. Там еще и Лиза. С Анной, — спотыкаюсь на имени бывшей, так и не спросив, как теперь называть ее. — Она здесь только из-за дочери, я не смог отказать Лизе. Ты же это понимаешь?

Запрыгиваю в мятые джинсы, которые неплохо бы поменять, но сумка с моими вещами так и не разобрана. И я еще не поставил Варю в известность, что мы живем вместе.

— Понимаю. — Варя достает из шкафа кофту со штанами, кидает в мою сторону полотенце и демонстрирует свою идеальную фигуру в очередном незнакомым мне комплекте белья. Его тоже порву. Позже. А пока она прячет красоту под теплый костюм. Хитрюга, будто чувствует, что у меня руки так и чешутся содрать с нее все тряпки и не выходить отсюда еще пару суток. — Не переживай, я из-за мужиков не дерусь, в волосы ей не вцеплюсь. Только… Если честно, я не знаю, как вести себя с ними.

— Идем, по ходу разберемся.

— Ага, иду, носки теплые только найду.

Варя роется в чемодане, нарочито провокационно оттопырив попку, но я держу себя в руках. Мои старания отдельные части тела нагло игнорируют, упираясь в ширинку. За длинной курткой, да и кофтой, стояк не видно. Это хорошо. А то дочь подумает, что ее отец озабоченный маньяк. На мнение остальных плевать. Варя же с забавным смешком вытягивает из чемодана небольшую коробку в лаконичной упаковочной бумаге коричневого цвета, перевязанную обычной шерстяной ниткой.

— Это еще что? Кому? — уточняю, потому что и сам вижу, что подарок.

— Подарок одному пожилому мужчине, — она гримасничает лицом, но у меня сложности с интерпретацией ее кривляний.

— Какому еще мужику?

Вместо ответа Варя протягивает мне коробку.

— Только чур не злиться. Это тебе.

— Не понял. С каких пор я стал для тебя пожилым мужиком?

— С тех самых, когда я не знала, что эта база — твоя. Просто… — она вдруг осекается и ее щеки вспыхивают румянцем.

Варя прижимает ладонь ко рту, будто сморозила что-то лишнее. Зрачки бегают, и она было пятится обратно к чемодану, но передумывает и пытается забрать у меня коробку, которую я успел обхватить пальцами. Выглядит это все крайне подозрительно. Я уж думал отдохнуть от ее качель, но нет. Она решает бесконечно тренировать мою стрессоустойчивость.

— Варь?

— Захар! — Топает на меня ногой и все также тянет коробку на себя. — Отдай. Второй заход машины времени! Отмена! Забудь! Давай не будем ругаться?

Я уже придумываю для себя, что же там такого криминального в коробке, раз она пошла на попятную и боится показать. Развратный подарок рандомному мужику? Почему пожилому? Да что там? Пользуюсь своим физическим превосходством и отворачиваюсь от нее, разрывая бумагу цвета говна. Выбрасываю клочки в сторону Вари, а она еще и ворчит из-за спины.

— Можно и поаккуратнее. Я между прочим минут двадцать выбирала идеальный оттенок горького шоколада. Чтобы сочетался со шпагатом, — тянет меня сзади за кофту.

— Ты еще и на шпагат собиралась перед кем-то сесть?! — знала бы

— О, господи, Шишкин! — пока она ржет, я пялюсь на коробку и ничего не понимаю. Изображение аппарата для измерения давления. Надпись “Тонометр”. — Шпагат — это веревка, лента упаковочная, да нитка на коробке — это и есть шпагат! — она наклоняется и трясет передо мной шерстяной ниткой. — Боже, из-за чего весь сыр-бор-то!

Чтобы убедиться, что в упаковке то, что нарисовано, открываю и ее. Точнее, рву. Я чертов параноик. Коробка в хлам. Варины брови тянутся к верхней части лба, прямиком к линии роста волос. А когда в моих руках оказывается реально тонометр, а на пол падает зарядник от него, уже мои брови делают то же самое.

— И?

— Это. Подарок, — из нее рвется хихиканье, но она сжимает губы.

— Это я понял. Кому?

— Я же сказала, тебе. А что, полезный подарок, — она не умеет врать, смотрю на ее потуги сочинить что-то вменяемое и уже не знаю, что и думать. Видимо, на моем лице написаны все эмоции, потому что она отставляет смешки и морщинит лоб, сжимает губы и после глубокого вдоха начинает говорить: — Если скажу всю правду, ты опять психанешь.

— Говори, — тонометр летит на кровать.

— Эй, ну он реально денег стоит! Миллионер шизанутый! — она еще и злится! Скрещивает руки на груди и принимает воинственный вид. — Слушай, а если бы я так истерила из-за того, что ты притащил сюда свою бывшую? Это всего лишь медицинский прибор! Давление мерить! А не БДСМ-артиллерия, чтобы ты меня в чем-то подозревал, — она говорит логичные вещи, я и сам это понимаю, но что-то меня в этом подарке смущает. Хоть и не хочу с ней ругаться.

— Ладно, забыли. Черт с ним, с подарком левому мужику. Выясню кому, убью нахрен его!

— Шишкин, ты совсем ку-ку? Убить за тонометр — это слишком, — тянется меня поцеловать, я ей это позволяю, но в душе одно желание: надавить и все-таки прояснить историю с чертовым подарком.

— Ладно, не убью. Так переломаю ноги. И руки. Не за тонометр. За тебя. Любому, кто к тебе попытается подкатить.

— Шишкин. Ты сам напросился! Только сейчас т-с-с-с, — закрывает мне кистью рот. — Когда сюда планировалась поездка… До тебя. Когда мы не были вместе. — Она еще крепче придавливает руку к моему рту, хотя я даже не сопротивляюсь. — Мне поручили купить подарок владельцу турбазы, возрастному мужчине, что-то нужное для здоровья. Вот я и выбрала. И сама не знаю зачем закинула с собой. Этот тонометр сто лет у меня в багажнике машины валялся, я его в чемодан и закинула. Ну, мало ли… Так что, получается, это и правда тебе. А что? Ты уже не молод. Пригодится. Что так смотришь? — Убирает руку. Вздыхает. Отступает. — Можешь начинать голосить. И давай договоримся, это последняя ругань на сегодня.

— Согласен, — беру сначала одну руку и целую, затем вторую. Про ее прошлые отношения с Глебом заставляю себя не думать. — Эта история с тонометром… — прокашливаюсь, подбирая слова. — Так, не ругаемся. Ничье имя на букву “г” не вспоминаем. Выкинь его, не хочу видеть ничего от него. Все, не было его и этого подарка.

— Зачем выкинуть-то? Я же его на свои деньги покупала…

— Твою мать! Ты серьезно? Вот же гов...

Не договариваю, но в который раз поражаюсь скупердяйству и хитрожопости Глеба. Мы с ним знакомы со службы в армии, плюс, он помогал мне с поисками Насти в Иркутске, пока там жил. Потом я помог ему с Леной перебраться в Екатеринбург, открыть свою клинику. Последние несколько лет он настойчиво предлагал открыть сеть клиник в партнерстве. Мы периодически общались, но близким другом он мне так и не стал. Я никогда не звал его на наши новогодние посиделки в Бурятии, в этот раз он сам напросился, и я сделал ему такой подарок. А этот чертила за мой счет собирался притащить сюда любовницу, а не жену, которую я уважаю и восхищаюсь ею как матерью и женой. Вот я бы прикурил, увидев его здесь с Варей! Слов нет! Одни маты. Она еще и на свои деньги покупала подарок от него. Недоразумение, а не мужик! Все, выкинул его из башки! Варя смотрит на меня с опасением. Похоже, я тоже тот еще мастер по эмоциональным качелям. Надо с этим завязывать.

— Где там твоя машина времени? Гони ее сюда.

Варя кивает и встает на носочки. Тянется к моим губам. Поднимаю эту пушинку, наслаждаясь тем, что могу это сделать. Что это чудо — мое. Что я могу ее касаться, сжимать в руках, нежить и баловать, а когда захочу — и отшлепать. И я-таки это сделаю! Вкусная моя девочка. Проталкиваю язык в ее податливый рот, впитывая ее вкус. Мне это необходимо, потому что когда я ее целую, мой буйный ревнивый мозг берет передышку. Она и есть моя машина времени, с которой я попадаю в измерение, где напрочь забываю о других мужиках в жизни Васнецовой. И я выкину эти загоны из себя более мощной реальностью — Варя со мной. Она — моя.

— Это, кстати, от тебя подарок, — красотка показывает на синий горнолыжный костюм, застегивая теплые штаны и берясь за куртку. Надевает унты. — И обувь тоже. Я оплатила это с… Вот, же... — отступает от меня подальше. — Ты злишься за карту? Я в сердцах подарила ее бездомному. Прости.

— Ты чудо, — только и нахожу в ответ, достаю из кошелька карту и протягиваю ей. Она берет ее, рассматривает и понимает, что это и есть та карта, которую она так щедро подкинула первому встречному. — Пароль помнишь?

— Помню. Волшебный. Восемь-восемь, восемь-восемь. Бесконечность. Но как? Ты его… Он ни в чем не виноват! Я сама ее отдала, — Варя смешно морщит нос и стремится всучить карту обратно, очевидно, представляя, как я садистским образом отбираю подарок у БОМЖа.

— Это даже как-то неприятно, — прячу кредитку ей в карман на замке, вшитый в рукав куртки. — Думаешь, я монстр, нападающий на беззащитных?

— Нет, но…

— Идем, чудо мое. С БОМЖом все нормально. Получил не по носу, а в карман бонусы от доброго дяди Захара, наличкой. Он, кстати, потратил немного, — выходим из домика, резко хватая морозный воздух. Накидываю Варе капюшон на голову так, что он практически закрывает глаза. Обнимаю за плечи и притягиваю к себе. — Скромные запросы у бродяг. Ни тебе номера в

— Захар! — Варя останавливается и закидывает голову назад, чтобы непослушный капюшон открыл ей обзор на меня. — Шпроты! С огурцами! Как в детстве! Аж живот скрутило, как хочу такие бутерброды. С поджаренным хлебом, чесночком, м-м-м, — от ее разговоров живот теперь тянет голодной судорогой и у меня.

— С тобой скучная жизнь мне не грозит, — смеюсь. — Организуем бутерброды. Ты же спортсменка, а как же диета?

— Иногда можно. Даже нужно. Бежим в супермаркет, пока все шпроты не разобрали! — тянет меня в сторону ворот, игнорируя возможность ехать на машине. А мороз ощутимо щиплет щеки. Градусов тридцать пять на улице, не меньше.

— Обычно в эти дни очередь за горошком, вряд ли кто-то на праздничный стол готовит шпроты. Идем на кухню, там сначала спросим. Вваливаемся в административный корпус. Там же расположена кухня, небольшое кафе, в основном для завтраков гостей, и банкетный зал, в котором сегодня не будет свободных мест. Нас ждет праздничная программа, застолье и танцы до утра.

Администратор Екатерина из местных жителей, статная брюнетка лет тридцати, работает у меня второй год. Она замечает нас и без какой-либо суеты идет навстречу. Мне нравятся люди со стержнем, она именно такая. И даже горячая бурятская кровь в ее венах не может лишить ее главного в экстренных, сложных ситуациях — адекватности, хладнокровия и умения быстро и четко принимать решения. Поэтому она и получает у меня сильно выше по меркам рынка сервиса и услуг. Я хорошо плачу надежным профессионалам.

— Захар Владимирович, Варвара Борисовна, — коротко кивает нам. — Желаете посмотреть последние приготовления в банкетном зале? — киваю и помогаю раздеться Варе, скидываю и свою верхнюю одежду. — Дед Мороз со Снегурочкой будут к одиннадцати вечера, из местных, как вы и просили. Ваши гости в основном в домиках. Как вам наш фирменный чай, Варвара Борисовна? — она вежливо переключается на Варю и идет в сторону банкетки, ожидая, что мы двинемся за ней.

— Потрясающий! Вкуснее не пробовала. Буду просить рецепт. Ко мне можно на “ты”, — мы с Варей равняемся с администратором и входим в большое помещение с небольшой сценой, где уже установлена музыкальная и световая аппаратура.

— Простите, но предпочитаю на “вы”.

— Варь, она и ко мне до сих пор принципиально по имени отчеству, хоть я и ругаюсь, — вставляю свои ремарки, чтобы моя девушка не принимала отказ фамильярничать от администратора на свой счет.

В зале расставлены столы и стулья. Рядом со сценой живая ель с мишурой как из Советского Союза. У нас в детдоме именно такая и была, сколько себя помню. У родителей уже были более современные новогодние украшения.

— Мы решили в этом году придать празднику более домашнюю атмосферу. Наряду с изысканными блюдами на столе обязательно будет холодец, селедка под шубой и, конечно, оливье. Куда без него.

— Мне нравится! И елка замечательная, — Варя выражает поддержку и мне это приятно. Подготовка к таким мероприятиям хоть и не на мне, но я представляю, каких усилий это стоит. — А бутерброды со шпротами?

Я смеюсь. Варя нигде не пропадет. Никогда не боится показаться глупой или любопытной.

— Нет, но если нужно, сделаем… — Екатерина фиксирует новую задачу в телефоне. — Я оставлю вас, пойду сразу на кухню, дам поручение по шпротам. Там кстати часть ваших гостей вызвалась помогать. Мы не стали отказывать. Да, бурятские блюда тоже будут. Сегодня только буузы. А завтра с утра бухлер наварим, да чебуреки нажарим.

— И правильно. Кать, да стой ты, — встаю перед ней, не хочу нашей небольшой просьбой по перекусу сбивать ее маршрут. — Мы сами справимся. Дорогу знаю, провожать не нужно.

— Захар Владимирович, еще вопрос. Что делать с вашими вещами? Свой номер вы отдали гостям. Нам вас совсем негде разместить. Если только к кому-то из знакомых подселить, если они согласятся, — администратор говорит это абсолютно ровным будничным тоном, но ее легкая улыбка выдает ее с потрохами. Деликатно мне помогает, догадываясь быть аккуратной с предложениями о заселении. — На крайний случай, есть большой диван на ресепшн.

— Решим, не суетись. Диван так диван. А сейчас мы за шпротами.

Мы отходим и только тогда Варя язвительно комментирует:

— Шишкин, у тебя везде свои люди. Ты не пропадешь. Как это ты остался без жилья на собственной турбазе?

— Приютишь? — целую в висок, получая такое удовольствие от ее общества и улыбаясь во все тридцать два зуба так, что скоро превращусь в ходячую рекламу стоматологии.

— Я подумаю над вашим предложением.

— Я могу и на диване. Только неудобно перед людьми. Не хотелось бы, чтобы они видели тебя голожопенькую… — теперь оставляю поцелуй на ее шее, и Варя хихикает.

— А кто сказал, что я буду с тобой спать на диване?

— А никто и не говорит, что мы будем спать… В этом-то все и дело…

Мы настолько забываем об окружающем мире, что заходим на кухню, обнимаясь и целуясь, и только тогда соображаем, что мы устроили шоу влюбленных не только для персонала, но и для Лизы с Настей. Рядом с ними Саша с Есенией на руках. И если моя дочь молча начинает краснеть и смотрит на нас с широко открытыми глазами, то Настя со вскриком роняет таз с каким-то салатом на пол. Железный таз. Он так грохочет, что подскакивает добрая половина кухработников.

Варя зачем-то отодвигается от меня, будто нас застукали за чем-то непозволительным. Я и сам испытываю странное чувство. Не по себе от этой встречи “моих” женщин. Настя бросается собирать с пола испорченный салат, Лиза — ей помогать. И только Саша спокойно идет к нам, обнимает Варю и знакомит ее с маленькой Есенией.

Глава 7

Варвара.

Я стою на кухне застывшим истуканом и слежу за нервными движениями Анны и Сони, подбирающих рассыпанный салат. Даже не заметила, как отпустила руку Захара и понимаю это только тогда, когда он приобнимает меня, в поддержке сжимая пальцами мое плечо. Внимание переключается на Сашу. Она вместе с дочкой загораживает весь обзор. Есения похожа на маленького ангела и сразу же прыгает ко мне на руки.

— Тебе идет ребенок, — улыбается жена Гордея, а я от ее слов смущаюсь и улыбаюсь в ответ.

— Какая ты красивая, настоящая принцесса, а какое платье у тебя, — воркую с малышкой, которая приветливо улыбается и тянет мою серьгу на себя.

Чувствую на себе не только взгляды Саши и Захара, но и

— Анна… — перевожу с нее взгляд на покрасневшую Соню. — Соня… Не против, если мы присоединимся? Я жутко голодная. Умираю, как хочу бутерброды со шпротами.

Как минимум четверо на этой жаркой кухне с облегчением вздыхают.

— Варвара, мы… — Анна открывает и закрывает рот, разводя руками и, похоже, не находит подходящих слов.

— Так, иди сюда, — Саша забирает у меня дочь и аккуратно подталкивает Захара к выходу, — Мне нужно с тобой обсудить одну идею. Наедине.

Захар попеременно смотрит на меня, на дочь с бывшей женой и снова на меня. Этот обычно решительный мужчина сомневается, что лучше сделать: быть с нами или, напротив, оставить нас одних.

— Иди. Обещаю, мы будем использовать кухонные ножи исключительно в кулинарных целях, — шучу, но юморист из меня так себе. Шутка выходит плоской, совсем не смешной, судя по возникшей тишине и отсутствию какой-либо реакции от Захара.

— И я обещаю, — тихим голосом подключается к разрядке обстановки Анна. Шутка настолько странная, что на нас выпучив глаза смотрит кухонный персонал.

— И я. Торжественно клянусь, — наигранно весело добавляет Соня.

Снова тишина. Мы все смотрим на Захара, ожидая от него дальнейших действий.

— Лиза, ты за старшую. Я этим двум не сильно доверяю. Варя тот еще кухонный боксер. Вы с ней аккуратнее.

Шутит. Захар шутит. Но его фигура речи выходит еще неуклюжее, чем моя. Но на этот раз я слышу сдерживаемый Сашей смешок. К нему подключается Соня. А потом прыскает и Анна. Искренне. Я даже вижу, как слюни из ее рта летят в сторону салата, что замечает и она сама. Слава богу, она отправляет салат в мусорное ведро.

— Шпроты — это отличная идея, — говорит Аня, а Соня брезгливо морщится. Она не понимает, что ее ждет! — Не помню, когда их ела. У вас есть шпроты? — спрашивает она у крупного бурята в белом фартуке и красной бандане на голове.

— Обижаете, — фыркает с необычным акцентом повар и открывает большой ящик, полностью набитый консервными банками. — Меня зовут Доржи. И на этой кухне главный — я.

Смело. Захар в ответ только ухмыляется.

— Доржи, ты главный по кастрюлям. Остальные твои помощницы. Лиза главная по… — весело поглядывает на нас, — по шпротам. Мне только оставьте, не съедайте все. Как только все будет готово, жду вас в кафе. Шеф, принимай заказ. Организуй нам быстрый обед. На твое усмотрение.

— Буузы? Чебуреки? На обед ваших гостей ждем через два часа.

— Мы сейчас хотим.

Захар скрывается за дверью кухни вместе с Сашей и Есенией. Без него напряжения становится меньше.

— Шпроты, так шпроты. Три банки открой им. Достань соленые огурцы и займись поджаркой хлеба. Остальное за ними, — командует подчиненными Доржи, и я благодарна, что он избавляет нас от хаоса. — Чайку или чего покрепче?

— Чайку, — хором с Аней отвечаем мы.

Так начинается наше общение. Мы не обсуждаем ни их прошлое с Захаром, ни мое настоящее с ним, ни какое-либо будущее. Постепенно общение становится менее натянутым. Пока мы вместе с нашими бутербродами не оказываемся за общим столом с Захаром. К нам присоединяется сначала Саша с Гордеем, потом Герман, чему я немного удивляюсь, я не знала, что он прям настолько близок с Захаром.

Постепенно я знакомлюсь и с другими друзьями своего мужчины, не всех могу запомнить сразу. Нам приходится соединить несколько столов, чтобы вместить большую компанию. Легко с момента знакомства мне становится с девушкой по имени Карина. А когда приходит моя бестия Даша с крестницей Васютой, я начинаю чувствовать себя еще спокойнее и счастливее.

Подруга нескромно садится между мной и Сашей, и я благодарна последней, что она только корчит недовольное лицо, но сдерживается от язвительных комментариев. Но это не избавляет нас от их шутливых перепалок по мелочам. Если быть честной, то они кусаются с натянутыми улыбками, делая вид, что им весело. Их взаимная неприязнь становится слишком заметной. И как бы я ни пихала Дашу под столом, это не помогает. Еще немного и начнется та самая рукопашка, о которой мы шутили с Гордеем в моем домике. К их откровенному троллингу начинают подключаться и другие гости. Кто-то пытается свести шутки на нет, отвлечь, а кто-то занимает чью-то сторону. Гордей, естественно, за Сашу, а за Дашу — Герман. Я из последних сил сохраняю нейтралитет, разрываясь между лучшей подругой и ставшей мне близкой Сашей.

Последней каплей и точкой в затянувшемся обеде становится перепалка уже между Дашей и Гордеем.

— Слушай, прекращай быть язвой. Если бы не Варвара, я бы давно уже… — тут переходит допустимую грань в общении муж Саши, поддавшись на провокации Даши.

— Уже что? — Вскидывает бровь Даша и мне становится совсем не до смеха, сжимаю ее колено, но она стряхивает мою руку.

— Захар, — шепчу я, чтобы он остановил эту ссору на пустом месте.

— Так, брейк! У нас тут дружеские посиделки, а не петушиные бои!

— Это ты своему петуху скажи! — теперь черту дозволенного переходит Даша, и я с ужасом жду, что Гордей взорвется, но он терпеливо сжимает челюсти. Саша начинает звать его в домик, придумывая на ходу, что пора усыплять ребенка.

— Слушай, нормальная девушка в интересном обществе, куда ее привезли отдохнуть, должна сидеть с улыбкой на лице, а не… — Гордей не продолжает фразу, а я тем временем зову Васюту идти в домик, рассчитывая, что вместе мы утащим отсюда разбушевавшуюся Дашу.

— Когда найду достойное лицо, лично сообщу, когда на него сяду! — Даша резко встает и кидает полотенце на стол. — Обещаю, я буду улыбаться.

Раз секунда. Два. Три. Ровно настолько нас захлестывает тишина, а потом рвется от всеобщего смеха. Ну, Дарья и выдала, в своем репертуаре. Я смеюсь до слез. Дашка же — абсолютно серьезна. Как и Гордей. Взрыв смеха продолжает предложение от Германа:

— Дарья, предлагаю свое лицо! Даю слово, сделаю все, чтобы вы улыбались.

— Я без справки с мужчинами не сплю, — отрезает Даша.

А тем временем

— Правильно, как доктор я вас поддерживаю. Анализы на заболевания, передающиеся половым путем — база для взрослых людей. Но, боюсь, так быстро анализы я не сдам…

— Я имела в виду другое. Сначала справка 2-НДФЛ, а потом я подумаю, есть ли смысл во всех остальных.

Мы все замираем. А потом начинаем смеяться снова. И даже маленькие Есения и Васюта хохочут, не понимая над чем, но это точно добавляет теплоту в атмосферу нашей компании.

Я выпускаю Дашу первой из кафе, слышу уже спиной слова Германа:

— Ух, какая! Теперь она мне еще больше нравится! Пошел я бриться!

— И мне, — кажется, это голос Карины.

— Меркантильная стерва, — а вот эта последняя фраза точно принадлежит Саше. Черт, только новых разборок мне не хватало.

Уже в домике Даши, убедившись, что Васюта крепко заснула, пытаюсь угомонить взрывной характер подруги:

— Не цепляйся ты к Саше. Я тебя очень прошу. Что на тебя нашло?

— Она отбивает у меня подругу.

— Даш, ну ты чего? — сгребаю ее в объятия. — Твое место в моей жизни никто и никогда не займет. Но это не значит, что я должна дружить только с тобой.

— Знаю. Ничего не могу с собой поделать. Выгляжу ревнивой дурой, да?

— Нет. Просто стервой.

— А, ну тогда все в порядке.

— Не в порядке, Даш. Я всегда за тебя, но Саша мне тоже дорога.

— С каких пор? Дружба проверяется годами. И то бывают осечки. Не нужно слишком быстро очаровываться, чтобы не разочаровываться.

— И это говоришь мне ты?! Ты? Которая сдала лучшую подругу Захару, которого я тоже знаю всего ничего!

— Это другое. Вы любите друг друга!

— Влюблены — да. Он так и говорит, что влюблен в меня. Это страсть, еще не любовь. Вернемся к Саше. Зарой топор войны. Ради меня.

— С топорами у меня особая любовь, ты же помнишь? — усмешка никак не портит пухлые губы подруги, напротив, делает их еще красивее. — Если сначала снять скальп, а потом зарыть топор, так считается?

— Даша!

— Все-все! Поняла! Изменщица! Не обещаю, но постараюсь быть к ней снисходительнее. Если она сама не будет ко мне цепляться или сыпать своими токсичными шуточками.

— Ох, даже и не знаю, кого она мне напоминает своими токсичными шуточками… — подмигиваю и тычу пальцем в сторону Даши. — Я ни на кого не намекаю.

— Что у вас с Захаром? — Даша всегда меняет тему, когда не хочет дискутировать по предыдущей. — Я так понимаю, вы помирились? Судя по твоим громким стонам, мир был с проникновением?

— Так это ты ломилась к нам?

— А кто же? Я хотела с тобой погулять!

— Даш, ты вообще понимаешь, что мы с тобой все праздники вместе встретим?

— Ага, — наконец я вижу ее искреннюю довольную улыбку. — Только за это прощаю Шишкину все его косяки! И даже то, что заселил меня со своей бывшей, — Даша делает небольшую паузу. — Она вроде ничего… Ты как?

— Вроде нормально. Я правда хорошо к Анне отношусь, но как представлю, что они вместе… меня аж передергивает. А если он ее еще любит?

— Тогда он бы заселил меня с Васютой к тебе, а сам бы жил в этом домике с Аней и Соней.

— Звучит логично. Но…

— После “но” всегда следует какое-то дерьмо. Не бери в голову, бери в… — после моего предостерегающего взгляда Даша не завершает очередную гениальную фразу.

— Даш! А если серьезно? Если он все еще что-то чувствует к ней? И будет метаться между нами.

— Тогда я помогу тебе выбить ему еще пару зубов. Передних.

— Обещаешь?

— Обещаю!

Мы максимально тихо организуем себе чай, чтобы не разбудить Васюту, ведь она, невыспавшаяся, хуже Даши в гневе. Чайник мы кипятим в ванной комнате, чтобы даже его шум не нарушил тишину в комнате. Я предупреждаю, что после чая уйду к себе, собираться на вечернее празднование. А еще не хочу лишний раз встречаться здесь с Аней, хоть мы и сохраняем нейтралитет и хорошо друг к другу относимся. Шишкин все еще стоит между нами. И вряд ли когда-то перестанет. Стараюсь не смотреть на стоящие возле двух других кроватей чемоданы. И не думать о чувствах Ани. Выходит плохо. Я снова и снова отодвигаю свои переживания на задворки сознания разговором с Дашей, насильно отвлекая себя от других мыслей.

— Как тебе Герман Валерьевич? Это с ним я хотела тебя познакомить. Симпатичный.

— Ничего такой, — тянет Даша и отпивает чай из кружки.

— Ты ему нравишься.

— Было бы странно, если бы это было не так.

— Твоя самоуверенность это что-то!

— Помимо самоуверенности есть еще и математика. Из всей компании только мы с ним без пары. Вряд ли он станет приударять за бывшей своего друга или за его малолетней дочерью.

— И все-таки? Ты бы с ним… Нет, не так. Села бы к нему на лицо? Ты, конечно, выдала! — вспоминаю Дашину колкость и снова пробирает смех и восхищение ее смелыми бронебойными фразочками.

— Возможно, — улыбается, — но знаешь, я правда решила быть более прагматичной. Любовь любовью, но у меня уже не тот возраст, чтобы тратить время на несерьезные отношения без будущего. Я не готова больше рисковать ни своим сердцем, ни своим кошельком. Нам с Васютой нужен нормальный мужик, а не его подобие.

Даша не говорит вслух, но я отлично помню одну из самых болезненных ее историй, с отцом Васюты. Он был тот еще засранец! Тянул из Даши все деньги, а сам вечно искал смыслы жизни и бесконечно пробовал себя в разных “темках”. Маменькин сынок, за которым еще ухаживать нужно было, как за девчонкой. Сильно он тогда поломал Дашу. Но точно сделал сильнее. Теперь она любого в бублик скрутит и даст пинка под зад. И в этом я ее тоже поддерживаю, держа наготове и свою ногу.

Глава 8

Варвара.

Странно. Разве я не закрывала дверь на ключ перед уходом? Шишкин поработил мое сознание и я забыла о привычных правилах безопасности, которые вшиты в мое ДНК? Знаю, что здесь-то уж точно мне нечего бояться и тем не менее стараюсь бесшумно открыть входную дверь в свой домик. Первое, что вижу: открытая спортивная сумка у порога, из которой видны вещи, второе — ботинки Захара. Закатываю глаза от собственного страха и недальновидности. Ну конечно же Шишкин переехал ко мне! Уже смелее захожу и застаю его за телефоном лежа на моей кровати.

— Я не дала своего официального согласия на ваш переезд, Захар Владимирович.

Для достоверности образа неприступной красавицы

— Ты мне дала, — Шишкин выворачивает мою же фразу в свою пользу и крадется ко мне. — Это и было официальное согласие, разве нет, Варвара Борисовна?

Так и подмывает продолжить шутить и выдать что-то вроде “если бы все, кому я давала, переезжали ко мне…”, но вовремя отступаю от скользкой темы. Я рада, что Захар проявил инициативу. Его вещи в моем номере не что иное, как прямое заявление о наших отношениях. Вот только ревность к его прошлому все еще свербит во мне. Хочу от нее избавиться. Очень. Она мне мешает. Притупляет радость от его нахождения здесь, со мной. Захар словно чувствует мое состояние, приближается, помогает раздеться, поднимает на руки и несет в кровать.

Если честно, как бы хорош ни был Захар в сексе, прямо сейчас я не хочу близости. Я вымотана, хотя особо ничем и не утруждалась. Странное состояние. У меня часто так бывает перед днем рождения. Вот и сейчас происходит. Я попросила Дашу не говорить Шишкину о моем дне рождении. Хочу сказать ему, когда он пройдет. Иначе все внимание нашей огромной компании сосредоточится на мне, а я этого не хочу. По мне итак будто асфальтоукладчик проехал.

— Захар, прости, но я… — собираюсь сказать, что устала, но он закрывает мне рот пальцем, призывая молчать.

— Т-ш-ш, кабарга. Не дрыгайся. Я знаю, какая ты у меня ненасытная. Но у меня к тебе предложение. Давай поспим, а? Падаю на ходу. Кое-как тебя дождался.

Оставляю легкий благодарный поцелуй на его пальце, прижатом к моим губам, отодвигаю его и признаюсь:

— Я только за!

— Нет, ну если ты настаиваешь, я готов тебя отлюбить, у меня уже поднимается… — Захар приближает свое лицо к моему.

— О, господи, Шишкин! — ерзаю на кровати в попытке отодвинуться на безопасное расстояние. — Надеюсь, давление поднимается?

Он переворачивается на спину и хохочет.

— Давление-давление! У меня как раз теперь есть штука для его измерения, — трет глаза сквозь смех. — Васнецова, я тебя обожаю! Иди сюда! — я успеваю отползти от него к краю кровати, но он одним рывком притягивает меня спиной к себе, закидывает по-хозяйски на меня ногу и крепко обнимая, целует в затылок и шепчет: — Спи, кабарга. Пусть тебя не смущает мое давление, упирающееся в твою очаровательную попку.

Это хоть и звучит дико соблазнительно, но сейчас я не собираюсь менять возможность выспаться на очередное кардио. Стараюсь даже не шевелиться, чтобы лишний раз не провоцировать его “давление”. И только когда слышу сопение Захара, буквально через пару минут, позволяю себе расслабиться, принять удобную, насколько это возможно в его крепких объятиях, позу.

Не знаю, сколько мы проспали, но просыпаюсь я от судорожных движений Захара. Открываю глаза. За окном совсем темно. Уличное освещение дает мягкий свет в комнату. Надеюсь, мы не пропустили главную вечеринку года. Начинаю выбираться из-под придавившей меня руки Захара, как он снова вздрагивает всем телом.

— Настя… — бормочет во сне. — Первая моя мысль — показалось. — Настя… — он скрежещет зубами, но я отчетливо слышу, как он уже второй раз зовет бывшую.

Настя ему снится. Или он меня называет ее именем? От любого варианта паршиво. Мне вмиг становится так жарко и душно, что я, уже не боясь прервать его сон, резко встаю с кровати и открываю створку окна наверх. Глубоким вдохом забиваю легкие ядреным морозным воздухом. Ноздри сводит от холода, от резкой смены температуры в горле я закашливаюсь. Поднимаю перед лицом руки и убеждаюсь в том, что чувствую. Пальцы дрожат. И глаза щиплет. Неприятная ситуация, когда твой мужик во сне зовет другую.

Замечаю на улице Карину с Артемом. Девушка в пуховике и юбке в пол. Точнее, в снег. Уже нарядилась, значит, время позднее. Она машет мне и стучит пальцем по запястью, чтобы я посмотрела на часы. Кривлюсь в ответной улыбке, показываю жестом из пальцев “хорошо” и закрываю шторы.

Смотрю на силуэт Шишкина и решаю не прятать от него свои эмоции. Не хочу между нами лжи. Да я и не смогу их сдержать, у меня на лице всегда все написано, даже если я делаю вид, что все в порядке. Вижу, как звонит мой телефон, который стоит на беззвучном режиме. Мама. Вот же! Совсем забыла ей позвонить поздравить с Новым годом! Ох, сейчас и отчитают меня! Беру телефон, не сразу, но отвечаю:

— Да, мам, привет.

— А я думаю, позвонит мне дочь сама или нет, — слышу вместо приветствия недовольный голос мамы. Хочется разреветься. Мне итак хреново, а тут еще мама со своими упреками.

— Мам, прости, что не позвонила первой, — хочу уже оправдываться тем, что здесь плохая связь, что недавно телефон включила, что совсем забыла про нее и мне от этого стыдно, но я так устала подстраиваться под ее настроение и быть вечно виноватой дочерью, что запрещаю себе это. — Я рада тебя слышать, спасибо, что звонишь. Мам, с праздниками вас. Как папа? Как Марьяша?

— Папа весь день бегает готовит. Ноги уже болят. Марьяша со своим парнем с нами праздник встречают, — сразу перевожу безобидную фразу про сестру как “она молодец, а ты как обычно”, сжимаюсь всем телом. — Митя привез торт, икру красную, подарки напокупал… — рассказ, о котором я сама же попросила, продолжается, а вместе с ним я уменьшаюсь в размерах до маленькой Вари, которая всегда чувствовала себя не к месту в собственной семье.

— Молодец Митя, что купил вам и торт, и икру, и подарки. Повезло вам с парнем Марьяши, — не хочу добавлять масла в огонь, но все больше раздражаясь. — Желаю вам отлично посидеть семьей, — голос позорно рвется на середине фразы, стараюсь выровнять его, сделать обычным и чувствую руку Захара на плече. Никак не реагирую. Он целует меня в макушку, поднимает и тащит на кровать, усаживая к себе на колени.

— Ой, не начинай, а! Ты-то когда приедешь со своим Глебом? Мы вас ждем. У нас для тебя есть важные новости.

— С Захаром, — шепчет на ухо проснувшийся Шишкин, подслушивая наш разговор.

— Мам, с Захаром, — поправляю ее и надеюсь, что она не помнит его имя и я обойдусь без допросов.

— Это кто еще такой? Глеб же был, точно помню!

Надежда на родительскую амнезию не оправдывается. Мама никогда не была тактичной, всегда напролом шла в подробности моей личной жизни, а я от таких разговоров бежала как от огня. Но тут меня как подменяют, не могу промолчать или увильнуть от темы. Меня прорывает:

— Был Глеб, а

Громкое и частое дыхание мамы выдает ее ужас. Давящие мне на ноги пальцы Захара выдают и его недовольство. И только Варвара, паршивка такая, умудряется разом испортить всем настроение.

— Ты… на громкой связи… — мамин голос разбит, слышу, как папа ругается и пытается забрать у нее телефон, но связь обрывается.

Папа, наверняка, в ярости. Всю жизнь он оберегал меня от недостойных мужчин, спуская с лестницы мальчиков, которые хотели за мной ухаживать и приходили поздно вечером поболтать со мной в подъезде. До восемнадцати лет я и на дискотеки ни разу не ходила. И с ночевкой у подруг не оставалась. Мой маршрут содержал в себе только несколько точек: школу и бокс.

— Зачем ты так с родителями? — спрашивает Захар, я же пытаюсь встать с его колен. Он не отпускает.

— Не знаю. Не хотела. Самой сейчас стыдно. Не могу просто уже терпеть эти их завышенные ожидания. И как бы я ни старалась быть лучшей во всем, все равно не дотягиваю до уровня младшей сестры, хоть она та еще заноза в заднице. Дело не в тебе. Прости, что так ужасно тебя описала.

— Ты сказала правду, — я чувствую вкус горечи в его словах. Он выпускает меня из рук, и я встаю. Смотрю на него. — Хочешь, я притащу им десять тортов и ящик икры? — Захар тянется к светильнику на тумбочке, щелкает выключателем и в комнате становится светлее.

— Если быть честной, дело все-таки в тебе. В какой-то степени.

— Тебе стыдно за мое прошлое перед родителями? — Захар встает и включает центральное освещение, от которого мы оба синхронно морщимся. Стоим как два истукана. Напряженные. Злые.

— Нет. Не стыдно. Хоть мой папа полицейский и не будет рад твоей судимости. Просто… — и тут я прыгаю в правду, неприятную правду: — Ты во сне звал Настю. Два раза. Мама попала под горячую руку. Я злюсь на тебя. И на себя, что меня это так задевает. Не могу от этого отключиться.

— Прости, — Захар говорит тихо, ему и правда жаль, вижу это по его виноватому лицу. — Мне снился кошмар. Она вырывала у меня из рук Лизу в пеленках. Та ревела. Мы оба делали ей больно. Но никто не отпускал. И чем сильнее я хотел забрать дочь, тем сильнее слышал ее крик.

— Так может и не надо отпускать? Может вам стоит начать все сначала? Лучше скажи мне об этом сразу, пока я не влюбилась в тебя еще сильнее. А так у меня будет шанс оторвать себя от тебя, встретить кого-то другого…

— Других не будет, Варь. — Когда-то он уже мне это обещал, но вот мы снова возвращаемся к разговору об отношениях с другими людьми. — Все это мелочи. Мы справимся.

— Мелочи? Серьезно? — То есть он прямо сейчас, вместо того, чтобы успокоить меня, решил обесценить мои чувства? От себя я такое могу вытерпеть, привыкла, но от него — не хочу и не буду! А чтобы он понял, помогаю ему прочувствовать мои эмоции: — А если бы здесь был Глеб?! И я бы его звала во сне?

— Замолчи, — его губы натягиваются канатом, а брови вот-вот станут единой линией, так сильно они стремятся друг к другу.

— Нет, давай уж обсудим!

— Варь! Да понимаю я тебя! Понимаю! — с его губ срывается рык. — Но пока я ничего с этим сделать не могу! Лиза моя дочь! Я искал ее всю ее жизнь. Она выросла без отца! Как я! Я хотел, чтобы дочь была здесь, со мной. Это наш первый семейный праздник вместе, — Захар вдруг с повышенного тона уходит на пониженный. Ему плохо. Он разрывается между нами. Но и мне плохо! — Кем я буду, если заставлю Лизу выбирать между мной и матерью? Она меня и не выберет. Понимаешь?! Не проси и ты выбирать между дочкой и тобой.

— А если попрошу? — не знаю, зачем я это спрашиваю, потому что я не попрошу.

— Ты можешь выбрать без какого глаза тебе жить? — Захар берет меня за плечи. Мне больно от его пальцев, больно от всего того, что происходит. Больно, что я не могу справиться со своей ревностью, что не могу до конца ему довериться. — Или без какой руки? Ноги? Всегда ли нужен этот выбор?

— Я так запуталась… — всхлипываю. — Мучаю и тебя, и себя. Но я так чувствую, — меня будто покидают последние силы, вот бы снова упасть на кровать, забыться сном и проснуться, когда уже все само собой наладится.

— Я не узнаю тебя. Где та дерзкая кошка, которая выбила мне зуб? Где та бесстрашная девчонка, которая грубила местному бандиту, намекая на ничтожные размеры его члена? Где тот хладнокровный доктор, который увидев меня, беззубого в кабинете, и бровью не повела?

На глаза против моего желания наворачиваются слезы от сравнения не в пользу меня сегодняшней. Я и сама понимаю, что во всех этих своих любовных переживаниях стала пластилиновой, без стержня, прям как с мамой в детстве. Что со мной не так? Почему я превращаюсь в мягкотелую слабую девочку, без слов умоляя выбрать меня?!

Как в детстве, с мамой, когда меня отодвигали подальше от камеры, чтобы я не заслонила нарядную сестру, а я так хотела свою законную порцию любви. Чтобы они выбрали и меня, хоть раз… Эти воспоминания, а за ними и осознание схожести ситуаций, беспощадно бьют под дых. Я снова и снова, будучи взрослой и осознанной, возвращаюсь в то жалкое беспомощное состояние, когда каждой клеточкой чувствовала: я — лишняя, я не нужна.

Меня начинает лихорадить. Хочу сказать что-то. Но в голове туман. Я словно слепой котенок на ощупь блуждаю в пространстве в поисках тихого безопасного угла, но нахожу только острые углы. Набиваю на лоб шишки. Беспомощно трясусь и мнусь на месте.

— Варь, ты убиваешь меня своими слезами! Хочешь, я сейчас схожу к Лизе, все объясню. Она должна понять. Мы останемся здесь, только вдвоем.

— Захар, дай мне десять минут. Я сейчас.

Не даю ему ответить и бегу в ванну. Прямо в одежде забираюсь в душевую. Включаю воду мощным напором. Закрываю стеклянную дверь кабины, чтобы до Шишкина не долетел ни один мой жалобный всхлип. Я проревусь и вернусь.

— Варя, ты хочешь или нет быть с Шишкиным? — захлебываюсь водой со слезами, пока спрашиваю себя.

Не настраиваю температуру воды, которая скачет от прохладной к горячей. Кладу одну руку на грудь, к сердцу, а второй опираюсь на стеклянную стену напротив лица. В груди невыносимо щемит. Сердце о чем-то стучит-стучит-стучит, но я будто застываю в какой-то прострации.

Сжимаю пальцы в кулак и начинаю колотить себя по ребрам, требуя от сердца изъясняться понятливее. Вода барабанит по голове и постепенно рассеивает стелящийся в ней туман. Расправляю на груди ладонь и вновь силюсь перехватить и расшифровать сердечный ритм. Закрываю глаза. Повторяю тот же вопрос, только теперь шепотом. Обращаясь к себе. По-честному. Прошу себя перестать прятаться и бояться.

И я слышу ответ. Точнее я его знаю. Открываю глаза. Их тут же начинает щипать от воды. Выключаю душ и тянусь за полотенцем. Прижимаю его к глазам. А потом сдираю с себя мокрую одежду. Оставляю ее нерасчесанным колтуном в поддоне душевой кабины. Мокрая укутываюсь в халат.

Открываю дверь и вижу Захара. Он сидит на кровати, повесив голову. Поднимает голову, и я вижу в его взгляде растерянность. Смотрю на себя его глазами. Я разрушаю нас своими резкими амплитудами от эйфории до паранойи. Легкость между нами поставлена на паузу. Отношения стали как неухоженные пятки. Шершавыми. Цепляющимися за капроновые колготки, досадно оставляющими на них расползающиеся стрелки.

А ведь я люблю Шишкина. Люблю. В голове это звучит так просто, что становится немного легче. Даже плечи сами собой расправляются от плотного глотка воздуха.

— Если я заставлю тебя выбирать, то буду недостойна быть выбранной.

Глава 9

Захар

Если я заставлю тебя выбирать, то буду недостойна быть выбранной.

Признание Вари физически осязаемо. Имеет вес. Не в граммах или килограммах. В годах, что я намерен провести со своей девочкой. Она даже не осознает, как легко и глубоко забралась в мое черствое сердце. Какую власть имеет над ним.

Я заставляю ее плакать. Страдать. Мучиться от ревности. Понимаю каждый ее взрыв и даже не хочу представлять себя на ее месте. Я ведь был там, когда еще не был для нее кем-то. Но даже тогда она не была для меня никем. Сначала это было просто желание. Просто. Кому я вру? Дикое. Неконтролируемое. Пульсирующее. Нарывающее. Зудящее каждую клетку кожи. Я чуть не сдох от ярости и ревности, поняв, что она с Глебом. Как не свернул ему шею только за то, что посмел ее хотеть, до сих пор не знаю.

А потом слишком быстро стало очевидно, мне мало ее тела. Хотелось разгадать каждую ее мысль с тем же рвением, что и залезть под сводящий с ума белый медицинский халат. Протиснуться в ее воспоминания, добыть все страхи, обидчиков, стереть их в порошок. Я все еще не подступаюсь к теме панического ужаса перед подъездом. Я не дурак. Догадываюсь, какая может быть причина. И как же сильно надеюсь, что ошибаюсь. А если это так… из-под земли достану гада. И хорошо бы он уже сдох, потому что я не дам ему это сделать легко и быстро. Падла будет мучиться. Молить прикончить быстро.

Варя. Девочка моя. Кабарга прыгучая. Не отпущу ее. Не отдам никому. Моя. Она моя. Я хочу ее тело. Прикосновения. Поцелуи. Стоны. Крики. Взгляды. Шутки. Каждое чувство от мимолетного эмоционального шепота до разрывающего душу ора на максималках. Душу. Хочу ее душу. Струиться по венам пожаром. Осесть в мозге. Прикипеть к сердцу.

Моя.

Она заставляет меня сидеть к ней спиной, пока она собирается на праздник. Хочет удивить. А я хочу одного — быстрее вернуться с вечеринки, разорвать ее наряд в клочья и разложить под собой. Почему в клочья? А черт его знает. Именно такие образы в голове. Пустить на лоскутки каждую ее шмотку прямо на ней и надарить новых. Самых лучших. Самых дорогих. Чтобы ни в чем не знала нужды. Чтоб жизнь как праздник была.

На телефон приходит сообщение от помощницы, что курьер доставил цветы для Вари и на сегодняшний вечер, и на день рождения. Даю команду, чтобы заносили первую порцию цветочного сюрприза, как уйдем из домика. Вторую — после полуночи на банкете. Ведь после боя курантов она официально станет именинницей.

— Можно. Смотри, — Варя позволяет мне повернуться, что я и делаю.

Замираю. Время останавливается. Пространство комнаты перестает ощущаться, теряется, блекнет на фоне Вари в красном платье. Въедаюсь взглядом в ее лицо, поглощая дымчатые глаза, распущенные темные волосы, убранные за хрупкие оголенные плечи. Она надела подаренные мной серьги. Они так ей идут. Мочки ушей так и просят взять их в рот, подчиниться моему языку. Охренеть! Меня возбуждают ее уши! Уши!

Варя слегка опускает голову и смущенно прикусывает нижнюю губу, поглядывая на меня снизу вверх. Она практически без макияжа, как я люблю. Только губы блестят от бесцветной помады. Готов под присягой подтвердить: Варвара Васнецова — совершенство. Тонкая. Хрупкая. Нежная. И безгранично красивая.

Встаю. Сначала в штанах. Потом на ноги. Такой у меня рефлекс на нее: вижу кабаргу — и сразу встаю. Поправляю стояк, ловя быструю ухмылку Васнецовой. Заметила. На то и был расчет. Пусть знает, что она со мной делает, даже ничего для этого специально не предпринимая.

Подхожу ближе, держа руки при себе. Сначала ласкаю ее только взглядом. Надеюсь, в нем читаются мои восхищение, обожание и похоть. Красное платье начинается у шеи, пряча грудь от посторонних взглядов. Хороший выбор, одобряю. С одной стороны мне нравится, что на Варю все пялятся и глотают слюни, кусая локти, что она принадлежит не им. С другой — хочется прибить всех, ну а друзьям заклеить скотчем глаза, для профилактики.

Еще секунду назад гладкая ткань на груди начинается топорщиться двумя бугорками. Сучка! Не надела белье! В штанах становится теснее. Отдираю наверняка плотоядный взгляд от ее груди и спускаюсь ниже, вслед за струящейся к щиколоткам ткани. Красное полотно повторяет изгибы-волны идеальной фигуры Вари, заставляя воображать скрытое под ним. Чертово платье! Оно хоть и формально скромное, все ведь прикрыто, но в то же время как красная тряпка для любого мужика-быка с яйцами. Хочется вонзить в нее… Так, пора заканчивать таращиться и возбуждаться.

— Что-нибудь скажешь? — тихо спрашивает.

Варины щеки начинают розоветь. Как будто

— На уме одни неприличные слова и еще больше неприличные позы.

— Все настолько плохо? — играет в скромницу, отлично видя произведенное на меня впечатление.

— Настолько, что без ствола идти к гостям не хочу. Но патронов не хватит отстреливать каждого, кого застану за похотливыми взглядами. Черт, среди них еще и друзья есть.

— Может мне снять это платье? — хитрюга продолжает меня провоцировать и тянется руками к затылку, якобы расстегнуть платье.

— Не сейчас. Иначе не выйдем, — давлюсь слюнями.

— Я не против, чтобы ты не выходил… Из меня…

Закашливаюсь. Она хихикает.

Теперь я стою вплотную к любимой женщине. Убираю ее руки с шеи и губами снимаю с ее кожи искушающий аромат. Это не только парфюм, что у нас один на двоих, какое-то мистическое совпадение, это ее собственный запах. Хочу дышать им вечно.

Провожу носом по ее волосам. Шелк. Распускаю руки и позволяю им прикоснуться к ее плечам, огладить покатые контуры. Кожа — прохладный бархат. С удовлетворением отмечаю появление на ней мурашек. Что, не я тут один на взводе?

— Для тебя старалась, — щекочет и без того натянутые нервы сексуальным шепотом.

— Врешь. — Отголоски злости на ее побег все еще держатся во мне упреками. — Ты не планировала меня увидеть.

— Не планировала. Но на самом деле так хотела. Мечтала. — обнимает меня за талию, притягивая ближе к себе и позволяя соприкоснуться моему паху с ее телом. — Ты сбылся, Шишкин.

Одаренная искусительница трется о меня, словно чиркая “спичкой” в опасной близости от раскуроченной цистерны с бензином. Одно неосторожное движение — и рванет. Снесет взрывной волной.

— Накинь тулуп. И спрячь торпеды, — прищипываю соски через платье.

Варя стонет, прикрывая глаза, переминаясь с ноги на ногу, и наступает мне на носок.

— Ой, прости! — отскакивает в сторону и только сейчас замечаю на ней обувь на высоких каблуках. В блестящих камнях.

— Зачетные туфли. — Не узнаю свой хриплый голос. — Только их и оставлю сегодня на тебе. Они будут отлично смотреться у меня на плечах.

— Не поверю, пока не проверю.

— Не искушай, Варвара Борисовна, — предупреждаю то ли ее, то ли себя, и облизываю помаду на ее губах. Варя приоткрывает рот, приглашая пройти внутрь. Но я сдерживаюсь. Иначе мы реально не выйдем отсюда.

— Я и не начинала. — Теперь она облизывает свои губы. — Ну, вот, блеск с губ стер.

Отхожу за ее курткой и прячу Варю в нее, торопливо одеваясь и сам. Замок на двери не закрываю, чтобы не возникло проблем с расстановкой цветов. Чтобы моя девочка не застудила ноги, подхватываю ее на руки и бегу с ней в основной корпус. Бегу, хватая бодрящий сибирский воздух. Варя хохочет, бултыхая ногами, а вместе с ней смеюсь и я, как будто мне снова семнадцать: я молод, беспечен и вся жизнь впереди. Я снова счастлив. И собираюсь делать чертов лимонад из каждого лимона, который еще подбросит жизнь. Она обожает устраивать мне проверки. И на этот раз, отчаянно верю, я справлюсь. Мы справимся.

Ставлю Варю на ноги перед входной дверью. Галантно ее открываю, пропускаю мою девушку вперед. Она опять что-то задумала, так и вижу, что ей хочется выкинуть очередной фокус.

— Помнишь, я сказала, что и не начинала тебя искушать? — она забегает внутрь так резво, будто не на каблуках, а в беговых кроссовках. Лечу за ней. — Так вот. Я тебе прямо говорю: начинаю.

Васнецова берется за мои предплечья и разворачивает меня, будто хочется спрятаться, а я рефлекторно оглядываюсь, проверяя безопасность пространства вокруг. Она наклоняется, оставляя одну свою руку на моей. А второй… Ох, черт! Спускает к лодыжкам красные прозрачные трусики, переступает через них и выпрямляется.

— Твою мать! — пыхчу и снова оглядываюсь. Никто на нас не смотрит. — Верни их обратно.

— Нет. Так уж получилось, что я без подарка… Не подготовилась… Тонометр не в счет. Работаю с тем, что есть, — она имеет наглость крутить на пальце трусы перед моим лицом. Выхватываю их, пока никто не заметил.

— И ты решила подарить мне красные трусы? Не мой фасон. И уж точно не мой размер.

— Нет, Шишкин. Я дарю тебе себя. Без трусиков. А будешь себя хорошо вести, я и платье сниму. — Она решает меня добить, честное слово! — Обещаю быть плохой девочкой и исполнить все твои фантазии.

Она подмигивает, а у меня в мозгах бешено, без остановки, мигают разноцветные сигнальные вспышки. Напряжение внизу живота становится каменным, болезненным. Прячу ее трусы в карман как заторможенный, дезориентированный болван, который позволяет своей бестии процокать на каблуках в банкетный зал, рисуя бедрами надпись “возьми меня немедленно”, вместо того, чтобы забить на посиделки и переехать на кровать, стол, подоконник, да даже в тесную душевую.

Стараюсь не думать, что она без белья. И черта с два у меня это получается. Трусы жгут мне карман и плавят мозги, а я как цербер следую за своей горячей штучкой по пятам, на ходу вычисляя мужские объекты с соседних столов. За одним из них мужики уже шумят и обнимаются. Плохой знак запущенной стадии опьянения. Даю сигнал охране присматривать за громкими гостями. Праздник праздником, но если кто-то начнет буянить — отправится гулять к себе в номер. С вопросами безопасности здесь строго. Это вопрос моих приоритетов и репутации базы отдыха.

Карина первой встречает нас и обнимает Варю, отвешивая ей комплименты. Моя зубная фея отвечает ей тем же. Дружинин тоже подходит к нам, но я слишком хорошо знаю своего друга, чтобы подумать, будто он хочет поздороваться. Этот собственник ни за что не признается, но он помешан на своей жене и своим поведением обозначает сразу для всех в зале: эта женщина — его.

Саша и Даша одновременно встают из-за стола и бегут к нам с таким рвением, бросая друг на друга косые взгляды, что я всерьез переживаю, как бы наше застолье не завершилось их разборками. Их-то я в домики отдыхать не отправлю. Они в голос что-то говорят Варе, стараясь перекричать друг друга. Это не мило, ребячество какое-то.

Васнецова обнимает обеих. Дашу первой. Только потом Сашу. Успеваю перехватить торжествующий победный взгляд ее лучшей подруги в сторону Саши, загораживая ее от соперницы и забирая из цепких объятий обеих ту, что

Мелкие девчонки играют недалеко от стола в игровой зоне, которую мои ребята заботливо подвинули ближе к нашему столу. Надеюсь, хоть эти две малявки не вцепятся друг другу в волосы. Прежде чем сесть за стол, зову Варю к зоне ресепшн и ищу своего администратора.

— Я тут, — выглядывает из-за высокой стойки ресепшн Екатерина и ставит на нее два розовых пакета. — Вы за подарками для девочек? Недавно привезли вместе с цв… — я делаю максимально грозное выражение лица, чтобы моя явно подуставшая администратор прикусила язык и не договорила слово “цветы”, — с цветной капустой, как вы и просили. Но повар, к сожалению, не успевает сделать ее в кляре. Виноваты, Захар Владимирович.

— Захар, какая капуста? Стол ломится, — бросается на защиту моего персонала Варя и в этот момент мне хочется ее расцеловать. Она удивительная девушка. Добрая. Милая. Неравнодушная.

— Ладно-ладно, сегодня без капусты, — подмигиваю Екатерине и забираю подарки, которые попросил организовать для Есении и Васюты. Обычно я сам хожу по магазинам и выбираю для детей друзей подарки. Но из-за охоты на одну кабаргу мне было не до этого. — Остальным ребятишкам все готово? Вручили?

— Вручили. Все очень довольны. И удивились. Мы как с Дед Морозом и Снегурочкой выходили из их домиков, кто-то даже спрашивал у меня, сколько с них. И не верили, что это не включено в праздничный тариф, что подарок от базы.

— Захар, ты точно Дед Мороз, — Варя смотрит на меня, как на чудо, как будто мы делаем что-то грандиозное. А мне просто приятно дарить детям радость. — Что там? — Варя открывает один из пакетов. — О, боже! Пластилин с формочками! Мыльные пузыри! Киндеры! Леденцы без сахара! Где вы их взяли? Я такие своим пациентам беру.

— Мы немного волшебники. Я же тоже мама. Поэтому мне проще было все организовать.

— Это не проще! Это — уровень! — возмущенно замечает Варя, и от ее слов Катя начинает сиять, как лампочка. Я не сильно щедр на хвалебные слова, надо бы поучиться.

— И да, Захар Владимирович, — продолжает мой администратор, — Мира передает вам большое спасибо за ее подарок. Мира — моя дочь, — поясняет для Вари. — От всего коллектива благодарю вас за детские подарки. Вы нас балуете.

— Наздоровье, — отмахиваюсь от хвалебных речей. Не люблю я их.

Только после поздравления Есении и Василисы мы с Варей идем за стол. Я чувствую, как сильно она сжимает мою ладонь. Так бы и держал ее, вечно. Я чувствую себя абсолютно счастливым. Пока только не вижу дочку с Настей.

— Мы думали вы уже не придете, — подкалывает Романов и предлагает нам на выбор спиртное. Мы оба отказываемся.

— И даже сделали ставки, — подключается Дружинин, он сидит в обнимку с Кариной и поглаживает ее плечо. — Дружище, с тебя пятерка, я ставил на тебя. Ты меня подвел!

— Не обращай внимание на этих клоунов! — советует Варе Карина и закатывает глаза.

— Почетное звание “Клоуна” принадлежит только мне, забыла? — Артем щелкает пальцами по кончику носу жены. — Гордею придумай другое. Попостыднее.

— Ну уж нет. Пусть Саша придумывает. Лысой в ближайшее время снова становиться я не планирую.

— Саша не против любой клички, — называет себя в третьем лице жена Гордея и отправляет в рот лист салата. Кто-то опять на диете?

Наливаю нам с Варей по бокалу минеральной воды и говорю тост:

— Еще не все пришли, присоединятся позже. За уходящий год! Он был неплохим. Пусть следующий будет не хуже!

— Пусть будет не не хуже, а лучше! Вселенная не слышит отрицательную частицу и дает все, что просишь, только без “не”, — поправляет меня Варвара.

— Даже спорить не буду. Пусть будет лучше!

Пока мы тянемся бокалами друг к другу, со спины проскальзывает чья-то волосатая рука с рюмкой и стукается с бокалом Вари так, что ее минералка смешивается с водкой. В том, что именно она в рюмке, сомнений нет. Быстрым движением отодвигаю левого мужика подальше и слушаю его нечленораздельные пояснения:

— От нашего стола к вашему. Хотел только чокнуться с красивой девушкой, брат. На счастье и удачу.

— Остынь. — Встаю, заслоняя собой Варю. — Я тебе не брат. Хорошо отдохнуть и с праздником, — показываю на его стол с чисто мужской компанией. — Но к нам больше не подходи. И друзьям передай. Второго предупреждения не будет.

— Брат, да я просто подошел, чокнуться с твоей… — он смотрит на меня и ждет, чтобы я как-то обозначил статус Вари и мне уже хочется дать ему в морду, просто, для профилактики, чтобы выбить из головы даже мимолетные мысли о ней.

— Давай, иди празднуй, — грубее, чем нужно отодвигаю от себя гостя, к которому уже подходит охрана и вежливо уговаривает пройти за свой стол.

— В молодости этот пацан разговоры не разговаривал, — комментирует неловкую ситуацию Дружинин. — Помню, в армии, когда мы еще были совсем зелеными, старики решили нас воспитывать подзатыльниками. Так этот взрывной парень каждого отметелил так, что потом на гауптвахте сидел неделю. А они провалялись в больничке месяц. Но зато больше никаких подзатыльников.

— Так на губе я не один сидел, ты уж всю историю рассказывай, — ухмыляюсь, вспоминая, как тогда наша дружба прошла первое боевое крещение. И потом не раз мы стояли спина к спине, кулак к кулаку. Ни разу Дружинин меня не подвел, как и я его.

— А что он должен кулаками махать? Это же его гости! — Даша неожиданно решает поддержать Захара, как будто ему требуется защита. — На это охрана есть.

— Мы сами себе охрана, — вставляет замечание Гордей. Этому дай только подраться. Годы идут, а он не меняется.

— Так, все, хватит, — Саша строго выставляет указательный палец вперед, как разгневанная учительница в школе, — сегодня никаких драк! У нас праздник! Как год встретишь, так его и проведешь! Давайте без ваших разборок.

— Согласен, Саш, — мне нужно срочно прекратить этот спор, пока он не зашел еще дальше. Судя по хитрому лицу Гордея, которое уже дважды повернулось в сторону подвыпивших парней, у него на этот счет другие планы.

К сожалению, некоторым особям мужского пола действительно нужно получить по морде, чтобы угомониться. И мужик с загребущими волосатыми руками точно нуждается в уроке. Сначала он просто не сводит похотливый взгляд с Вари без трусов, когда она танцует с девчонками под музыку, а потом и вовсе решает присоединиться.

— Захарыч, давай не здесь. Дети, — кидает мне вдогонку Артем, но я и без него не планирую дебош в месте для праздника.

Когда я подхожу к осмелевшему приставале, он настойчиво тянет Варю на себя, изображая

Мне требуется все мое терпение, чтобы не сломать нос ублюдку, но кулаки уже сжаты так, что чувствую растянувшуюся кожу на костяшках. Целую бойкую похитительницу мужских сердец в губы и максимально нежно, насколько могу, прошу ее:

— Милая, дальше я сам. Идите с девочками за стол. За малявками смотрите. А мы выйдем на улицу, подышать.

Заламываю наглецу руку еще сильнее. Хруста пока не слышу, но знаю: ему должно быть адски больно. Будет полезно.

— Пожалуйста, не бей его, — теперь просит Варя. — Обещай.

— Ага, — формально я не даю ей слово держать руки при себе.

Романов стоит рядом и потирает ладони, когда в нашу сторону выдвигаются четверо друзей недоухажера Вари. Движения четкие. Суетливые. Достаточно скоординированные, чтобы доставить нам небольшие хлопоты, если полезут в драку. Сдерживаю внутреннего зверя, чтобы обойтись без кровопролития.

— Отпусти ты, — орет мужик, отошедший от первого шока.

— Парни, мы заберем нашего друга? Потанцевать он хотел. Ничего такого, — идет на мировую один из подошедших парней в лощеной белой рубахе и чрезмерно узких джинсах. Мои причиндалы аж съеживаются от одной только мысли, что я могу засунуть их в неудобную тесную одежду.

— Ему нужно остыть, раз с первого раза не понимает, придется в этом помочь.

Вывожу мужика в полусогнутой позе на улицу. В нашу сторону как раз идут опаздывающие Лиза с Настей и Герман. Друзья все еще орущего мужика пытаются вывезти разговором досадный конфликт в праздничную ночь, но им никто не отвечает. Что Тема, что Гордей их игнорируют и блокируют подход к их товарищу.

— Вот и наш травматолог подоспел, — киваю Герману, — А вы, девчонки, идите-ка к остальным. У нас тут мужской разговор.

Когда Настя с Лизой уходят в гостевой дом, отпускаю мужика. Он поскальзывается, но быстро встает, держась за повисшую руку. Не даю ему опомниться, зачерпываю рукой снег и со всей дури намыливаю им его рожу, второй рукой удерживая за потную шею.

— Успокоился или нужна добавка? Руки бы тебе переломать, да не буду свои марать и праздник портить. Дальше отмечаешь с своем номере.

— Да с чего это? Мы заплатили за банкет и будем веселиться, пока сами не уйдем, — мужик и не думает залечь на дно, так и жаждет предоставить работу Герману Валерьевичу. — Где тут охрана?

— Я и есть охрана. Еду с банкета принесут в номер. Нормально здесь веселятся, когда не пристают к чужим женщинам.

— А у нее на лбу не написано, что чужая! — Он буквально на глазах становится все храбрее и даже с полусогнутой рукой пытается изобразить бойцовскую стойку, смахивая с лица остатки тающего снега. — Кольца на пальце нет, значит ничья.

Делаю шаг к болтливому кавалеру, разминая шею до хруста позвонков. Расправляю плечи. Смотрю на часы, не хочу пропустить бой курантов. Да и холодно на улице. Пора заканчивать.

Мужик от этого жеста нервно сглатывает, но руки все также держит перед собой. Я же не встаю в бойцовскую стойку, она мне не нужна. Я хоть и взбешен, но драться со слабым противником не в моем стиле, а вот проучить и навсегда отбить желание лапать девушек против их воли и заглядываться на несвободных — без этого никак.

Гордей присвистывает и растекается губами в улыбке. Знает меня, засранец. Если я становлюсь максимально спокойным в предстоящей драке, это плохая примета для противника. Очень плохая.

— Фальшиво песни поешь. Ноты не тянешь. Говорят, плохому певцу яйца мешают.

— Танцору.

— Санек, да успокойся ты уже! — фыркают из толпы. Поздно.

Мои парни не дают бойцам-собутыльникам вмешиваться, но те только делают вид, что будут нас разнимать. Трусливые. Были бы другими, давно бы стояли рядом с другом.

— Так вот, Санек, как поросенку сейчас быстро сделаем чик-чик, — невидимым ножом рассекаю воздух дважды, — и готово, — конечно, я его пугаю, импровизируя с шутливыми угрозами, но ему пока об этом знать рано. — Герман, сходи за ножом, а я пока воспитательную беседу проведу.

Германа я знаю давно, уважаю, но он еще ни разу не участвовал в таких “разговорах”, он только занимался их последствиями: штопал, вправлял кости, гипсовал. Сейчас ему явно не по себе, и я придумываю предлог, чтобы его отослать.

Санек же переводит взгляд с меня на удаляющегося быстрым шагом Германа, потом на моих друзей, которые пожимают плечами и кивают головой, подсказывая очевидное: такая твоя доля, наш пацан не шутит.

— Да пошли вы!

Храбрец не бросается в бой. Он бросается наутек. Догоняю его в несколько прыжков, наступая на его ботинок и край штанины, из-за чего он с визгом плашмя падает на живот, а верх штанов месте с трусами оголяют его задницу. Едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

— Ты уже и штаны с трусами снял, Санек. Молодец. За инициативу хвалю, — не даю ему ни встать, ни натянуть штаны обратно. — Такие, как ты, силой берут то, что им не дают, да? Девушки же сильно сопротивляться не смогут. Знаешь, что мы с такими делали на зоне?

— Что?! — он визжит натурально, как поросенок.

— Мужики, ну, это уже совсем не смешно!

— Да он уже все понял!

— Я иду за охраной, — один из дружков сбегает более удачно, чем Санек, который трясется не от мороза на улице, а от животного страха.

Этого я и добиваюсь: чтобы это животное, иначе его не назовешь, стало дрессированным и не лезло, куда не надо. Мужик мечется на снегу и не теряет надежду вырваться, но я держу крепко.

— Что?! — голос поросенка тухнет, в то время как вся морда, прижатая к снегу, становится пунцовой. — Не надо, пожалуйста…

Когда я ставлю его на ноги, он смотрит с надеждой на своих оставшихся друзей, но не получает поддержки — те отводят взгляд из-за спин Гордея, Темыча и активно качающего головой Германа, вернувшегося с ножом. Он тоже не верит, что я это сделаю. Но нож прихватил.

— Заканчивай уже, есть охота, — ворчит Дружинин.

— Нас в детстве за шалости задницей в крапиву сажали. Так что тебе, можно сказать повезло, — говорю я и закидываю его в самый высокий сугроб.

— Это что анестезия такая изощренная? — подходит ко мне Герман и тянет за руку подальше от испуганного отморозка, думая, что

— На сегодня, Санек, все. Это последнее китайское предупреждение. Решишь снова силу применить к женщине, любой, узнаю и отрежу твое хозяйство под корень. — Я обнимаю за плечи опешившего травматолога под громкий хохот Артема Дружинина и Гордея Романова. Сашка трясется в сугробе, но вылезти не торопится. — Долго не сиди, яйца отморозишь.

— Так вы сразу поняли, что он блефует?! — Герман по дороге к крыльцу силится осознать произошедшее.

— Конечно, иначе он бы с ним беседы не вел, — прыскает Тема.

— Да и ножа у него с собой не было. Не голыми же руками он ему болт откручивать бы стал. Я б ему потом руку не подал, — на полном серьезе вставляет Романов.

— Так я принес нож.

— Вот и молодец, а теперь неси обратно, пока он не передумал.

Глава 10

Варвара.

До полуночи считанные секунды. Пьяная компания больше не вернулась, но Захар заверил меня, что ни один нос или зуб в воспитательной беседе не пострадали. Надеюсь, это так. Оглядываю наш стол, ребятишки все в торте и уже клюют своими носиками, зато их родители веселятся по полной.

Десять секунд до полуночи. Девять. Восемь.

Мы дружно ищем ручки, чтобы хватило всем желающим заняться самым странным ритуалом по загадыванию желаний. Никогда не признавала обычай писать мечту на бумажке, чтобы потом ее сжечь и проглотить. Всегда было жалко свой желудок. Но тут что-то идет так: пишу на клочке салфетки одно слово.

Крупными печатными буквами.

ЗАХАР.

Хочу, чтобы Шишкин был и в новом году, и в последующих. Я настолько хмелею от собственных чувств к нему, что загадываю его, как единственную любовь в моей жизни.

Семь.

Я не планировала мечтать о семье. И не уверена, что готова к серьезным отношениям, замужеству, материнству. Желание по имени “Захар” пробралось ко мне незаметно, огорошило своим появлением.

Шесть.

Залпы вылетающих пробок из бутылок шампанского. Кто-то забрызгивает мое платье вырвавшейся из бутылки пеной. Герман. Он стоит рядом с Дашей напротив, не сводит с нее взгляд и не замечает, как заливает шампанским все вокруг. В том числе мое новое красное платье, которое, как я заметила, мой Шишкин высоко оценил.

Пять.

Едва я успеваю свернуть бумажку, как мою ручку забирает Захар и тоже что-то пишет на таком же рваном клочке салфетки, что и у меня. Замечаю взгляд Насти на Захаре. Она держится с дочкой чуть в стороне. И как только чувствует мое внимание, делает вид, что смотрит не на бывшего мужа, а на всех гостей. Проносится взглядом по стоящим рядом людям, но ни на одном из них не останавливается. Потому что они не Захар. Как бы она ни пыталась скрыть свой интерес к Шишкину, меня не провести, чувствую его нутром. И заставляю себя не зацикливаться на этом. Захар рядом со мной. Не с ней. Настя здесь только из-за дочери.

Четыре.

Шишкин зажигает спичку и запускает энергию огня в наши желания. Интересно, что он загадал? Наши бумажки горят, грея руки и освещая лица, сжимаются, превращаясь в пепел, обжигают пальцы. Мы бросаем их, недогоревшие, в бокалы.

Три.

Одновременно, не отрываясь взглядами друг от друга, пьем шампанское. Похоже, у Захара все проходит отлично, он с довольным лицом ставит пустой бокал на стол, а вот мой комок из бумажки категорически отказывается залезать в горло. Но я упорная, жую еще и снова пытаюсь проглотить.

Два.

Не помогает. Давлюсь. Глаза Захара расширяются. Мои — слезятся. Шишкин дает мне стакан с морсом запить, но я вхожу в раж — беру со стола мандаринку без кожуры и целиком отправляю к капризному комочку. Раздавленные дольки делают свое дело, утягивая за собой “ЗАХАРа”.

Один.

Победно поднимаю руку с пустым бокалом. Шишкин обнимает меня за талию, поднимая на себя. Встречаюсь взглядом с Настей и меня как током прошибает. Всего на долю секунды замечаю на ее лице застывшую маску боли, отвращения и даже ненависти. Она тут же сменяется неловкой улыбкой, но ощущение скрытой опасности от бывшей жены моего мужчины липнет ко мне, как жвачка к волосам. Настя поспешно уходит в сторону туалета, а я отвлекаюсь от нашей аварии взглядами только когда Захар ставит меня на пол. Он проводит языком по моим губам и спрашивает:

— Что же ты загадала, что так упорно глотала бумажку? Мне надо знать, чтобы исполнить.

— Счастье, — губы сами собой тянутся в улыбку.

Его карие глаза обнимают меня, дарят все признания, которых я пока не услышала, но так жажду. Всему свое время. Я дождусь. Он со мной. Он — мой. И пусть хоть все копья свирепых ревнивых взглядов летят в меня, не отдам, пока он так смотрит на меня. Пока я вижу, что нужна ему. Пока мы вместе.

— А ты? — тянусь руками к затылку Захара и пальцами рисую на нем причудливые линии. Не могу устоять перед ним: все время хочется его трогать.

— Тебя.

— Тогда твое желание сбылось. Я здесь. С тобой.

Так странно. Вокруг звон бокалов, шумные голоса, смех, тосты, музыка. А мы застываем друг на друге, прижимаемся кожа к коже, губы к губам.

— Не открывай глаза, — отрываясь от моего рта, просит Захар.

А я и не заметила, что закрыла их. Не открываю. Через несколько мгновений слышу шелест бумаги и цветочный запах. Он сдержал слово, достал цветы в разгар снежного праздника. Улыбаюсь и жду разрешения открыть глаза.

— Можно. — Его теплые губы касаются моих, подталкивая к пробуждению.

Медленно поднимаю веки и вижу охапку нежно-розовых цветов, похожих на лилии, только с лепестками тоньше, длиннее. Наклоняюсь к необычным цветам вдохнуть их запах. Он такой же невесомый, как и сами цветы, ненавязчиво сладковатый, с тонкими нотками аромата, который не могу как-то определить или классифицировать.

— Они восхитительны, — я настолько очарована вниманием Захара, его умением добывать в самых сложных обстоятельствах сюрпризы, что на глаза наворачиваются слезы. — Как ты смог достать это чудо? Ты волшебник?

— Я околдован вами, Варвара Борисовна. — Захар кладет свои руки поверх моих. — С днем рождения, зубная фея. Подарок позже.

Начинаю часто-часто моргать. Он знает и помнит о моем дне рождении? Я хотела умолчать о нем, давно не придаю именинам никакого значения. Практически и не отмечаю. И даже отключаю телефон, чтобы освободить себя от необходимости отвечать на поздравления и рассказывать, почему не хочу не праздновать. Просто мне так спокойнее. А сегодня мой праздник и вовсе должен был затеряться в более глобальном, общем. Я и

— Ты мой подарок, Захар Владимирович Шишкин.

Я вздрагиваю, когда все вокруг начинают хлопать и скандировать:

— С днем рождения! С днем рождения!

Смотрю то на Захара, то на Дашу с припавшей на ее плечо сонной Васютой. Это все они устроили. Предатели! Могли бы и не делать меня центром всеобщего внимания.

— А теперь сюрприз, — Захар сама загадочность, отдает мой букет официантке и тянет на улицу, накидывая на меня куртку и натягивая на голову капюшон. За нами идут и остальные.

Тесной гурьбой мы толпимся на крыльце, на ступеньках, часть людей стоит дальше, на снегу. Захар крепче прижимает меня к себе, с досадой окликает Гордея:

— Почему так долго? Самому все контролировать? В следующий раз… — не успевает докричать претензии, как в небо с громким шипящим свистом летят дорожки фейерверков, напоминая кометы с разноцветными хвостами. Небо окрашивается в буйное смешение вспышек и красок. — Это все для тебя. Только потом для остальных. С днем рождения, красивая бесстрашная и беструсая кабарга.

Шишкин притягивает меня к себе за воротник куртки, присваивая себе первый поцелуй моего нового года жизни. Горячий, ненасытный, от которого коленки подгибаются и в груди расползается что-то трепетное, волнующее. Его поцелуй отдается во мне эхом нежности. Это незаконно, так целоваться. И должно облагаться пожизненным налогом на наслаждение в виде моих раскинутых ног.

— Бежим греться! — показывает на дверь Карина, которую держит за руку Артем.

Она хочет еще что-то сказать, но ее муж неожиданно закидывает красотку к себе на плечо и утаскивает совсем в другую сторону, к домикам. Мы с Захаром понимающе переглядываемся и смеемся.

— Быстро в тепло, пока задницу и писюльку не отморозила, — Шишкин берет пример с Дружинина и закидывает меня к себе на плечо. Я визжу, брыкаюсь и колочу его руками по спине. А потом резко сжимаюсь, когда чувствую, как Захар ладонью накрывает мое “беструсое” место между ног. Так не просто становится теплее, горячее! Еще как горячее. Его пальцы откровенно наглеют, блуждая между податливыми складками, а я поражаюсь, что смогла урвать самого возбудительного мужчину на свете, у которого не кровь в венах, а бурлящий тестостерон.

— Так, мы ненадолго. Поздравлю дочку и сбежим, — говорит мне Захар, когда заносит в дом и ставит на пол, оказываясь на коленях у моих ног. Медленно убирает руку из-под подола, гладя внутреннюю поверхность бедра, горящего то ли от него, то ли от мороза.

Мы раздеваемся, и я вспоминаю о телефоне в кармане куртки. Машу рукой его удаляющейся спине и снимаю блокировку на телефоне. Несколько пропущенных сообщений. Внимание привлекает смс со скрытого номера, которое совсем не хочу читать. Но читаю, тяжело вздыхая. Елена Александровна. Это уже нездоровое преследование какое-то.

“С днем рождения, сучка. Пока празднуй. Тебе осталось немного. И это не шутка, Варвара Борисовна Васнецова”.

Надежда, что кто-то ошибся номером, тухнет, не успев даже загореться. Она даже помнит, когда у меня день рождения! И, что еще страннее, поздравляет заранее с учетом разницы во времени с Екатеринбургом. Беременная сталкерша выследила меня здесь? Или кто-то из ее друзей на празднике у Захара успел ей сообщить? Понятно, что жена Глеба просто меня пугает. Но мне жутко не по себе. Ищу Захара в зале. Когда он рядом, все неприятности отступают на задний план.

Шишкин разговаривает с Настей-Анной и Лизой-Соней. Обнимает дочь и хочет уже уходить, как его за руку останавливает и что-то говорит бывшая жена. Он стоит боком ко мне, вижу, как напрягается его лицо, а затем он… обнимает и ее… Быстро, но все же обнимает.

Ревность тут как тут, как подлый шакал крутит хвостом у моих ног, наскуливает подозрения, покусывает мыслями о сценах 18+ в исполнении бывших мужа и жены. Мне неприятно, что Захар трогает бывшую. Не хочу на них смотреть, но как отчаянная мазохистка делаю это.

Настя, как только оказывается в его руках, вскидывает голову и пристально, не моргая, смотрит на меня, что добавляет разыгравшейся семейной сцене драматичности, в которой я не участник, а зритель. Наверняка, она просто смотрит, чтобы убедиться, что я все правильно понимаю: между ними ничего нет. Я зря себя накручиваю. Да-да, успокаиваю себя. Ведь зря же?

Телефон у меня в руках вибрирует и одновременно загорается светом экрана от нового сообщения. Настроения читать что-то еще нет, но у меня появляется внешне обоснованная причина оторвать взгляд от троицы Шишкиных, или как там звучит новая фамилия у жены и дочери. Поправочка: у бывшей жены. Морщусь, вспоминая свой недавний настрой отвоевать Шишкина у прошлого и больше на него не оглядываться. Жизнь всегда проверяет каждое твое решение: точно ли будешь следовать своему замыслу? Точно. Я постараюсь, хоть внутри кошки скребутся.

Захар уже идет ко мне, а меня все не покидает ощущение, что Настя по-прежнему на меня смотрит. Сто процентов, накручиваю себя. Поворачиваюсь. Не накручиваю. Смотрит. Едва заметно уголки губ поднимаются в намеке на улыбку. Или ухмылку?

Шишкин подходит ко мне одновременно с Дашей и Германом, который держит на руках спящую Васюту. Многозначительно поднимаю брови и заставляю себя улыбнуться. Натужно как-то выходит. Не получается выпнуть из головы мысли о навязчивых угрозах и непонятных взглядов Анны.

Даша. Срочно переключиться на Дашу! Надеюсь, на этот раз с мужчиной ей повезет. Она достойна лучшего.

— Вы уже уходите? — как ни в чем ни бывало и никак не отвечая на мои многозадачные движения бровями спрашивает подруга. — Мне нужно положить Васюту. Моя вечеринка на сегодня окончена. Если что, присоединяйтесь.

— Не будем вам мешать, — подкалываю и намекаю, что ее ждут куда более интересные планы. Даша на это замечание качает головой.

— Вы не помешаете.

— Нас тоже приглашаете? — напрашивается в гости к Даше Саша, тоже собирающаяся покинуть вечеринку в самый разгар веселья. — Есения почти спит. Можем положить девочек вместе, они точно обрадуются, когда проснутся. А сами потихоньку продолжим праздновать. Можно к нам в домик. Да, Гордей? Ребят попросим и они нам принесут все, что нужно.

Судя по выражению лица ее мужа, эта идея не кажется ему привлекательной.

— Разбудим Есению.

— Да ладно тебе! Не будь таким скучным! Гулять так гулять, — Саша салютует бокалом, пьет шампанское до дна и бросает бокал на пол. Он разлетается на мелкие осколки. Все, включая Гордея, в шоке. — Всегда хотела так сделать! И что вы мне сделаете? Год будет особенным. Я уже это знаю. Во мне столько энергии! Нужно срочно ее куда-то запустить! Ну?

— Я лучше к

Одна из официанток подбегает к нам с щеткой и совком, убирая с пола разбитую мини-мечту Саши. Разбушевавшаяся девушка поручает ей принести в их с Гордеем домик еду и шампанское.

— Одевай Васюту. Донесу ее так, что и глазом не моргнет. Как Новый год встретишь, так его и проведешь, — настаивает Герман, прикрывая свои истинные намерения ребенком. Он запал на мою Дашку! А что, из них выйдет красивая пара.

Помогаю подруге натянуть на Васюту пуховичок так, чтобы не разбудить. Саша справляется со своим ребенком сама, но делает это громко и неуклюже, отчего Гордей становится еще мрачнее. И когда она успела столько выпить? И почему это так раздражает ее мужа? Отрывается девчонка в декрете — и пусть. По Даше сужу, что с малышом любое веселье — редкий подарок. Забавно наблюдать за их парой. Саша легкая, веселая, общительная задира. А ее муж — угрюмый и серьезный, вечно во всем черном. В этом он похож с Захаром. Только мой мужчина, в отличие от женатого друга, периодически смеется. Со мной.

— А Настю с Лизой позовете? — Гордей спрашивает у жены тихо, но я слышу. Как и Захар.

Мы с Шишкиным делаем вид, что не услышали вопрос Гордея и одновременно толкаем входную дверь, торопясь покинуть друзей. Как только нас кусает жесткий сибирский мороз, Захар снова подхватывает меня на руки, только теперь не закидывает на плечо, несет как королеву в наш домик. Я не прошу его отпустить меня. Не хохочу. Затихаю и крепче обнимаю его за шею, запутываясь в необъяснимом чувстве тревоги и в то же время радости, что мы наконец-то останемся вдвоем. Захар не идет. Он бежит. Мой силач.

— Дуреха, реально ведь отморозишь все!

Захар включает в домике свет, и я не могу поверить своим глазам. На полу, столе и даже на прикроватных тумбах стоят цветы в банках, коробках. От маленьких до больших композиций. Ромашки. Герберы. Каллы. Гипсофила. Хризантемы. И даже пресловутые розы.

— Ты ограбил цветочный магазин? Или это новый бизнес в Бурятии, а склада не нашлось и ты воспользовался моим гостеприимством?

— Ты говорила, что ипотекой и едой тебя не купишь. Только цветами. Твое условие выполнено. Я тебя покупаю.

— Ты меня покупаешь, — пробую на вкус его заявление, накидываюсь на него с поцелуем-согласием на сделку.

Сначала моя куртка летит на пол. Потом Захара. Мы соревнуемся, кто быстрее разденет другого. Шишкин возится с застежками платья у меня на шее и психует. Просто рвет его.

— Что за… ненависть… к моей одежде? — умудряюсь говорить сквозь наши поцелуи и попытки урывками добыть себе кислород для легких.

— Куплю новую.

Когда платье уничтожено и стремительно кочует с меня на пол, я остаюсь в одних туфлях, а Захар в трусах. Мы часто и горячо дышим, щедро осваивая взглядами тела друг друга.

— В кровать, — командую я.

Шишкин облизывает губы, засматриваясь то на мою грудь, то на живот, то на бедра. Он дает мне знак подождать и достает телефон, включая музыку. А он романтик! Кладет телефон на пол и останавливает мое движение ему навстречу. Он изображает стриптизера, блуждая руками по своему великолепному торсу, медленно снимая пальцем влагу с языка и нанизывая ее на свои же соски. Я сейчас кончу от жарко-совратительного зрелища! Жду, когда он уже избавится от лишнего, неуместного элемента одежды, который не прячет, а подчеркивает мощную выпуклость. Так завожусь от его представления, что начинаю и сама извиваться под музыку.

— Черт, Шишкин, а ты хорош. Мне срочно нужны банкноты, совать их тебе в трусы, — не то смешок, не то стон рвется наружу. — Но у меня есть только цветы. И рот, — мну указательным пальцем нижнюю губу и толкаю его внутрь рта, посасывая и медленно вытаскивая.

Шишкин что-то бубнит себе под нос и стягивает с себя трусы. Выпрямляется и игриво закидывает руки за голову, чертя круг бедрами, а “стрелка” внутри него четко указывает в мою сторону. Как же охренительно хорош этот мужчина! И возмутительно соблазнителен! Он сорвал джекпот в генетической лотерее, кем бы ни были его родители.

Мы одновременно, слегка покачиваясь, запускаем шаловливые пальцы к своим самым горячим частям тела и ласкаем себя, сохраняя дистанцию между нами. Шишкин пятится и садится на кровать, все быстрее орудуя рукой. Я больше так не могу. Мне срочно нужна разрядка. Нужен он. Весь. Внутри.

Я сдаюсь первой. Кладу руки на бока и походкой от бедра иду на абордаж.

Один шаг.

Второй.

Третий.

Басы в иностранной песне торопят меня, но я растягиваю напряженное ожидание не для себя, для него, предвкушая наше столкновение. Закидываю ступню ему на плечо, давлю каблуком на кожу. Шишкин переключается с себя на меня, на мою влажную плоть, до которой добирается пальцами за считанные секунды. Он сгибает их внутри меня, пока я стою на одной ноге и по-прежнему упираюсь второй в его тело. Захар достает до какой-то умопомрачительно чувствительной точки.

Роняю голову назад, держась за его волосы и дрожа всем телом от его умения управлять мной, владеть мной, подчинять своим желаниям. Пока два его пальца таранят упругие стенки, второй рукой он сжимает мое бедро и тянется пальцами к пространству между ягодицами, как бы ненароком задевая… запретное место… о, боги, да что же это такое…

— Каблук… — мычит он и кусает меня за лодыжку.

Отодвигаюсь от него, не понимая, о чем он. Из-под каблука течет тонкая струйка крови. Откуда она могла там взяться? Когда меня накрывает осознание, пытаюсь убрать ногу, но Шишкин опережает меня, вытаскивая из меня свои виртуозные пальцы и обхватывая ими лодыжку, чтобы выше поднять ногу в туфле и повалить меня на себя.

Надо бы заняться растяжкой, мелькает в голове от не самой удобной позы до жжения в связках, но Шишкин и тут мгновенно все исправляет. Приподнимает меня и сдвигает так, что я оказываюсь не просто на Захаре, а буквально седлаю его рот. Опираюсь руками о кровать и приподнимаю таз, чтобы вновь опуститься к нему на лицо.

— Лучший подарок на Новый год, — ныряет в мои влажные звуки Шишкин и припадает, нет, присасывается, ко мне ртом так, что вся кровь закручивающимся торнадо приливает к коже под его языком.

Стыда нет. Скромности нет. Границ нет. Только наша бешеная химия, поток страсти, который несет нас навстречу самым порочным желаниям друг друга. Между

Шишкин легко переворачивает меня на спину, пробираясь языком от лобка до шеи, плутая у каждой груди.

— Жива?

— Пока не знаю, — еле шевелю присохшим к небу языком, говоря абсолютную правду. — Хочу пить.

— Придется потерпеть.

Киваю в ответ и охаю от его резкого вторжения в меня. Захар не церемонится, раздувает пламя моего оргазма до неконтролируемого пожара и с каждым новым толчком доводит его до стихийного бедствия.

Лучший день рождения в моей жизни.

Эта ночь — лучший подарок.

И этот мужчина не просто лучший. Он единственный, кто существует для меня во всей Вселенной.

Он купил меня. Это правда. Не цветами или дорогими подарками. Собой.

Прежде чем отключиться, я шепчу сухими, практически не шевелящимися губами:

— Я люблю тебя, Шишкин. Люблю.

Глава 11

Варвара.

— Васнецова, подъем! — слышу голос Захара и отрицательно мычу. — Проспишь первый день своего нового года жизни, — он сдергивает с меня одеяло, но я лишь переворачиваюсь с бока на живот, подгибая одну ногу под себя и оставляя для Шишкина отличный обзор на свой зад.

— Уххх, — его ладони опускаются мне на задницу, и он взбивает мои ягодицы, как будто это убежавшее тесто на кухне у мамы, а не накачанные мышцы. — Я бы тебя отжарил, но нам нужно встать пораньше.

— Зачем? — ворчу, не открывая глаза. И, если быть честной, мне немного неловко из-за своего признания в разгар оргазма. И, кстати, он не ответил мне тем же.

— По плану активный отдых после питательного завтрака.

Я открываю один глаз, второй меня не слушается, щурусь от света из окна. Значит время уже часов десять.

— Горка?

— Не угадала, — он кусает каждую ягодицу, а потом растирает места укусов, а я все еще продолжаю валяться.

— Будем ездить на лошадях?

— И снова нет. На снегоходах. По горам. Уже все готово.

— На улице минус сорок! Я еще в своем уме. Без меня, пожалуйста.

— У нас традиция. Первого января мы всегда катаемся на снегоходах. Ты обязана меня поддержать. Твой день должен быть запоминающимся! Вечером легкий праздничный ужин и баня. Вчера как-то не до нее было. — Осыпает поцелуями мое лицо, и я тянусь за его губами, но он не дает их поймать. — Уже все встали. В том числе и я, — демонстрирует бугор на трусах. Из Шишкина, точно, можно экстракт для виагры брать и продавать в аптеке. — Ждем только тебя.

— Только не это, опять будут поздравлять. Разбуди меня завтра. — Тянусь к его трусам в попытке заняться более приятным занятием, но он шлепает меня по рукам и отскакивает. Непростительный поступок! — Олень!

Вытаскиваю подушку из-под головы и кладу на нее сверху. Но от Шишкина так просто не избавиться. Он отбирает мою спасительную подушку и, сжимая мои лодыжки, кусает за пятки, от чего я взвизгиваю и безрезультатно пытаюсь вырваться.

Я продолжаю отчаянно цепляться за возможность поспать, вцепившись в простынь с матрацем руками, когда коленями уже оказываюсь на полу. Шишкин буквально сдергивает меня с кровати! В итоге через каких-то полчаса я, все еще заспанная, наскоро тепло одеваюсь и завтракаю, потому что “итак много времени потеряли”.

Саша меня успокаивает, что мне понравится, в горах меня ждут такие виды, что я никогда не прощу себе, если увижу их только по фотографии.

— Вот ты и едь, — бурчу.

— И поехала бы, если бы не Есения и жуткое похмелье. Я вчера переборщила, — морщится Саша за столом, протягивая мне стакан с горячим чаем. — Я довариваю безалкогольный глинтвейн, специально для тебя с Захаром. Вы же у нас трезвенники-спортсмены! — она говорит об этом как о чем-то постыдном. — Остальным — алкогольный, для настроения. А потом уже, когда вернетесь, снова загуляем.

— Не спаивай мне подругу. Она решила вести трезвый образ жизни, — Даша выглядит так, будто отдежурила в больнице неделю без сна и отдыха. — Варь, она исчадие ада, клянусь. Накачала меня. Еще по одной, еще по одной. Кошмар. Меня Васюта с трудом разбудила. Таблетки от головы не помогают. Мигрень разыгрывается. Так что соглашайся только на безалкогольный глинтвейн.

— А ты? — спрашиваю у Карины.

— В этом году я пас. Дала слово детям, что не поеду. Они считают мать чокнутой адреналинщицей, и что я обязательно врежусь в скалу после сальто на снегоходе. Артем выдохнул. Хочет сам порулить, обычно я ему не даю. Рулить в смысле, — она подмигивает, и мы смеемся, а Саша с Дашей одновременно начинают стонать и хвататься за голову.

— У тебя есть дети? — Я ведь совсем ничего не знаю про Дружининых. — Мальчик и девочка? Или однополые?

— Кирилл и Илона. Первый раз отмечают не с нами. Не захотели ехать в глушь. Отпустила их к тете, они дружат с их детьми. Мы мерзнем в Сибири. Они жарятся в Таиланде. Как думаешь, смогла бы я их уговорить предпочесть родителей? Ну, ничего, мы без них тоже времени зря не теряем. Они отдыхают от нас. Мы от них.

Она показывает мне на телефоне семейное фото, где между ней и Артемом сидят двое подростков, смуглый парень с резкими чертами лица и длинной стрижкой на глаза и полненькой девчонкой с ярко выраженными веснушками и брекетами. Мальчишка с темными волосами, а сестра с ярко-рыжими.

— О, в кого у вас такой красивый цвет волос у дочки? Поцелована солнышком, — улыбаюсь, рассматривая симпатичную девчонку.

— Мы ей также говорим, но она терпеть не может свои веснушки. Подростки, — пожимает Карина плечами, будто этим словом можно объяснить все на свете.

— Подростки, — повторяю я и впервые за весь завтрак смотрю на Настю. Сони еще нет, ей, очевидно, отец дал поспать. В отличие от меня. — А ты, Анна? Поедешь в горы?

— Не хотела. Но место Карины освободилось. Пришлось согласиться. — Так, значит ее уговаривали? Она словно читает мои мысли и добавляет: — Гордей настоял. Когда я еще смогу сюда попасть, — на последней фразе она запинается, как если бы она вырвалась случайно.

Несмотря на то, что я неплохо отношусь к Насте и по-человечески, по-женски ей сочувствую, все же вчерашние ее странные взгляды оставили осадок и вызывают во мне недоверие. Если она все еще любит

— Думаю, Захар не будет против, если вы с Соней будете сюда приезжать… — выдавливаю глупую вежливую фразу из себя и сама же от нее мысленно отмахиваюсь, добавляя, тоже про себя: без Захара.

— Варвара, можно тебя на минутку, — абсолютно все поворачиваются к Насте с нескрываемым любопытством, а Даша с опасением, но я ободряюще улыбаюсь подруге, чтобы она не нервничала.

Мы отходим к другому концу стола, на котором стоит бумажный пакет и именно его Настя берет в руки и протягивает мне:

— Я знаю, что вы поедете отдельно от основной группы. Захар так сказал. Всем, пока тебя еще не было. Я тут испекла печенье. У меня нет для тебя подарка. И между нами есть напряжение. Пусть мои постряпушки станут символом перемирия. Я не угроза для тебя, Варвара, — последнюю фразу она проговаривает тихо, с легкой улыбкой, глядя на меня с абсолютной честностью в глазах.

— Спасибо. Неожиданно, но приятно.

— А это, — показывает на рюкзак на стуле, — собирал Гордей. — Там спасательное снаряжение, вода, бутерброды. Я немного похозяйничала и добавила термос. У повара взяла. С возвратом. Навела вам чай. Остановитесь, согреетесь и перекусите.

Эта ее забота странная, какая-то неловкая. Но чтобы не выдать свое смятение, достаю из крафтового пакета одну печеньку и пробую. Она посыпана сахаром и в целом такая вкусная, рассыпчатая, что не замечаю, как съедаю ее и берусь за следующую.

— Кажется, Захару они не достанутся, — заполняю паузу шуткой.

— Он их и не сильно любит, — паузу мою шутка не просто не спасает, но провоцирует Настиным замечанием на дальнейшую оккупацию моего спокойствия.

Я закашливаюсь. До слез. Ничего не отвечаю. Всего на мгновение напряжение между нами имело шанс уменьшиться, но после деталей их прошлой жизни, усиливается в двойном размере.

— Где там обещанный глинтвейн? Мне надо запить, — нарочито громко кричу Саше и сбегаю от Насти, давясь не только ее стряпней, но и представлениями об их с Захаром теплых семейных вечерах, где любящая жена вкусно готовила борщи и пекла пирожки, печенье и шарлотку.

Когда приходят наши мужчины, мы одеваемся, слушаем экспресс-инструктаж, надеваем каски и рюкзаки. В свой я убираю печенье от Насти, замечая, как она наблюдает за мной, практически не дыша. И заметно расслабляется, когда я не выбрасываю ее подношения в мусорное ведро. Печенье не виновато в нашем любовном треугольнике. Но я его планирую беспощадно уничтожить, потому что, несмотря на мое двоякое отношение к их создателю, мне хочется его еще и еще. Захар с жадностью допивает за мной пряный напиток, и из своего стакана.

Замечаю на телефоне вызов от сестры и быстро перезваниваю:

— Марьяш?

— С днем рождения, сестренка! — несмотря на то, что мы редко видимся и практически не созваниваемся, она всегда называет меня сестренкой. В этом есть что-то милое.

После всех ее поздравлений наперебой с родителями, сестра заговорщицким тоном спрашивает, когда я вернусь домой:

— Мама уже тебе намекнула на наши новости? Ты сильно удивишься. Тебя ждет сюрприз. Обязательно приезжай к родителям и зови меня. Мне давно нужно тебе кое-что рассказать. Хотела лично, при встрече, но тебя не поймаешь, вечно для нас занята.

Я торжественно клянусь приехать и передаю привет ее парню Мите, хоть и ни разу его не видела, только наслышана от мамы. Чтобы совсем не отвлекаться и не тянуться к телефону фотографировать местные красоты, полностью быть в моменте единения с природой и Захаром, оставляю мобильник Даше. Тем более, если меня еще раз захотят “поздравить” с днем рождения угрозами, подруга, наверняка, заметит и удалит их, чтобы я не портила себе настроение.

Захар обещает мне незабываемые впечатления. И мое настроение спасает только то, что теперь я знаю: мы с ним будем подальше от основной группы.

— Держись крепче, кабарга, — советует мне самый желанный мужчина на свете и заводит свой огромный снегоход.

Я послушно скрещиваю руки у него на животе, даже сквозь толстые рукавицы и два слоя наших курток чувствуя от него тепло. Мы с ним не замерзнем. Говорят, любовь греет. Моя — словно вспыхнувший огонь в камине, яркая, согревающая, пышущая страстью. И нет, мне мало этого чувства только от меня. “Моей любви хватит на двоих” — мне не подходит. Мне нужно все и по максимуму. Я чувствую связь между нами, взаимность, даже если Захар пока не решается проговорить это словами.

Глава 12

Варвара.

Если вы боитесь летать на самолетах, то прокатитесь с угорелым водителем на снегоходе по виражам саянских гор — и вас отпустит. Начинается все достаточно миролюбиво. Я хоть и подпрыгиваю от небольшого страха на кочках и лишь сильнее липну к спине Захара, но успокаиваю себя тем, что он опытный — раз, не враг себе и мне — два, мы катаемся не одни и если что нас поднимут остальные сорвиголовы — три.

В какой-то момент мне начинает нравиться. Я даже ослабляю свою хватку на талии Захара, а потом и вовсе берусь не за него, а за боковые пассажирские ручки, и смотрю по сторонам. Горы сейчас не видно, потому что мы заезжаем в лес, но от этого виды не становятся менее впечатляющими.

Размашистые ветви елей нескромно держат на себе самые настоящие сугробы, сгибаются под их тяжестью, но не сдаются, вцепляются в них крепкой хваткой. Небо сквозь ветви просвечивает неприветливой серостью без ярких лучей солнца. Но и это не расстраивает. Мне все наедине с Захаром видится сказочно-прекрасным.

Каким-то чудом я умудряюсь увидеть белку на дереве и с силой начинаю стучать одной рукой по плечу Шишкина. Мой сигнал остановиться он выполняет немедленно, глушит двигатель и поворачивается ко мне, поднимая защитные очки на шлем.

— Что случилось? Ты в порядке? Устала?

— Белка, — я тоже поднимаю очки и стягиваю со рта заметно повлажневшую от дыхания ткань поддевы. — Смотри, — показываю туда, где заметила пушистого зверька.

— Мы остановились из-за несуществующей белки? — Захар не упускает возможности подначить меня и крепко зевает, пробуждая во мне такое же желание. Не выспалась из-за раннего подъема, но ни о чем не жалею. — Или это все последствия твоего загула с Гордеем?

— Да вон же она! Смотри! — Зеваю так сильно, что давлюсь морозным воздухом и смеюсь. — Видишь? Где снег падает!

— Вижу-вижу!

Я решаю слезть со снегохода и размять ноги. Захар успевает меня остановить, когда я пытаюсь перекинуть через него ногу и спрыгнуть на снег.

— Куда?! —

— Орать обязательно?

— Ты инструктаж чем слушала? — говорит по-прежнему на повышенных тонах, повернувшись ко мне полубоком. — Провалиться захотела? Там глубина минимум по пояс. Или по уши, которыми ты не слушала. Нельзя просто так прыгать в сугроб. Это же лес, пухляк.

— Ну, давай-давай, объясняй на своем птичьем! — Дуюсь на него, хоть должна на себя. Сейчас вспоминаю, что нас и правда предупреждали о рисках застрять в снегу. — Можем ехать дальше.

Чем дальше и выше мы едем, тем сильнее я хочу спать и тем чаще зеваю. Даже голова начинает немного болеть, и я уже мечтаю о теплой постели, прильнув к спине моего водителя, пытаясь спрятаться от порывов ветра. Захар на одной из остановок говорил, что доедем до его любимого видового места рядом со скальником, где меня ждет подарок на день рождения, и будем спускаться обратно. Быстрее бы. Интересно, что он еще придумал? Закрытой ипотеки более чем достаточно, это подарок на годы вперед, но Захару этого оказалось мало, не мне.

Ветер все усиливается, силясь перекричать шум от работы двигателя. Видимо, мы совсем рядом, потому что едем теперь не вверх, а куда-то в бок, в сторону виднеющейся скалы. Вокруг уже совсем нет деревьев. Только горы, скалы и снег. Напряженная спина Захара заметно расслабляется, согнувшись для маневра с поворотом. Делаю то же самое, копируя его позу, как учил инструктор.

Захар, на удивление, становится мягким, растекшимся, как никогда прежде. Он для меня и есть скала, всегда собранный и напряженный, готовый в любой момент вскинуть руки к лицу и нокаутировать любую проблему. Тем ценнее, что сейчас, здесь, со мной, ему настолько хорошо, что он может позволить себе отпустить гиперконтроль и притвориться плюшевым мишкой. Всеми силами хочу запомнить этот момент. Мы одни. И нам так хорошо.

Мне приходится подняться со спины Захара, потому что я начинаю съезжать так низко в бок, что могу упасть. Мой расслабленный мужчина зачем-то демонстрирует свое виртуозное владение снегоходом и заваливается на левую тягу руля всем корпусом, и мы летим прямо в скалу. Если это ребячество или шутка, то должно быть весело, мне же — совсем нет.

— Захар! — я первая не выдерживаю сокращающееся расстояние с огромной преградой на пути и кричу, стуча ему в согнутую к рулю спину. — Захар! Прекрати!

Шишкин, вместо того, чтобы выпрямиться и рассмеяться, уйти от столкновения или снизить скорость, начинает заваливаться еще сильнее со снегохода. Успеваю схватиться за его куртку, чтобы он не упал, но его вес слишком тяжелый, чтобы я смогла полностью подтащить его обратно.

— Захар! — кричу, что есть мочи, задыхаясь от паники и жгучего воздуха, который раздирает горло, но в ответ слышу только тройное эхо.

Рев снегохода становится все громче, а расстояние между нами и отвесной скалой все меньше и меньше. Кровь резким потоком ударяет в голову, а сердце вот-вот разорвет грудь своими болезненными ударами. Что-то не так с Захаром! И мы сейчас разобьемся!

Ему стало плохо?

Закружилась голова и потерял сознание?

Инфаркт?!

Инсульт?!

Оторвался тромб?!

Трясу его и не знаю, что делать. Счет идет на секунды.

Мы вот-вот размажемся в лепешку, а мой мозг продуцирует возможные варианты смертельных состояний. Я не дам Шишкину умереть! Нет! Мы же только друг друга нашли! Господи, умоляю, только не он! Не забирай его!

В последний момент арканю руками талию Захара и прыгаю с неуправляемого снегохода, отталкиваясь ногами от подножных платформ. Тащу Захара на себя, ничего не видя вокруг.

Удар о снег. Спина взрывается от боли, как если бы я упала не в снег, а на железные копья. Руку будто вырывает с корнем. Ору от боли. Снег везде. Во рту, носу, глазах. Дышать нечем. Адски больно каждой косточке тела. Мне тяжело. Лицо горит. Кожа… Кажется ее больше нет.

Тело Захара неподъемным грузом впечатывает меня в темноту. Судорожно открываю рот. Еще. Боже, как же больно! За-ха-а-ар! Еще. Легкие рвутся на куски. Нас бросает и бросает. Вверх-вниз, вверх-вниз. Мы катимся?

За-ха-ар!!! Еще открываю рот. Царапаюсь. Брыкаюсь. Кричу.

Рев двигателя. Громыханье тяжелого металла. Выворачивающий наизнанку от ужаса скрежет вперемешку с грохотом, будто огромная машина превращается безжалостными жерновами всмятку.

Захааааааааар!

Крика нет. Захара нет. Меня тоже нет.

Все смазывается. В глазах вспышки бликов. В ушах треск и звон.

Я проваливаюсь в бездну, где вместо кислорода булыжники. Они ломают меня. Крошат. Перемалывают.

Дзиииииииинь. Барабанные перепонки сейчас взорвутся. На рефлексе открываю рот, выталкивая из него языком снег, расчищая лазейку для кислорода. Вспышками боли пульсируют кончики пальцев, вцепившиеся в куртку Захара. Я держу тебя, любимый. Держу. Но надо отпустить. И из последних сил я толкаю его вверх, к свету, к воздуху, к жизни. Вместе — но, не до конца. Толкаю и толкаю. Беззвучно ору. Я еще поборюсь за тебя. Я выбираю тебя.

И как только у меня заканчиваются силы, нас подхватывает стремительный поток, крутит, вертит, тащит.

За-ха-а-а-ар! Очнись!

Голову накрывает тяжелая, неподъемная тишина.

За-хар…

Глава 13

Захар.

Не могу выбраться из зловещего сна. Старый кошмар держит стальными тросами, перепроигрывает воспоминания из бурной молодости. Даже сквозь сон слышу выстреливающий ритм сердца, озноб по всему телу.

Руки заломлены за спину. Лицо кровавое месиво. Я не вижу это. Я вообще не вижу. Веки распухли от избиения так, что глаза впечатались в глазницы. Челюсть трещит. Во рту сгустки крови и слюны со вкусом железа. Веревка впивается в запястья, рвет кожу, ползет к венам. Я стою на коленях, не потому что сдался, а потому что отказался копать себе могилу. Плюнул в рожу Петрову. Гребаный трус. Я шел с ним на мировую. Назначил встречу один на один для разговора по-мужски. А попал прямо в его садистские лапы. Яму роют за меня. Слышу скрежет лопат о камни и ругательства его шакалов. Копайте глубже, уроды, если хотите, чтобы я за вами не вернулся.

Следующая склейка в кошмаре.

Я в яме. Земля забивает ноздри, скрипит на зубах, которые я сжимаю, чтобы не дать ей сожрать меня. Голову со стянутыми плечами тяну к коленям, создавая купол из своего тела, чтобы урвать у жизни куски кислорода, ошметки надежды. Я не сдамся.

Шишкин не сдается.

Шишкин надерет задницу любому, засунув в нее их планы.

Шишкин не прощает предательство.

Шишкин наказывает, всегда.

Эти мысли — мое топливо, не дают

Голова тяжелая. Я слишком сильно задыхаюсь, чтобы до сих пор не проснуться. Варя стоит в глазах. Странно, что не Лиза с Настей. Что-то не так. Скоблю пальцами яму, обдирая ногти. Что-то не так! Это снег?! Камни?! Последнее, что помню, как боролся с зевотой на снегоходе. С Варей.

Я не сплю. Тело ломит от осознания. Варвара.

Это хуже кошмара. Руки не связаны за спиной, и я гребу ими, раздвигаю толщу бетонного снега, льда, веток. Отталкиваюсь ногами. Пинаюсь. Борюсь. Ору. Ползу. Чувствую свет. Ползу еще. Гребу. Выгрызаю воздух. Ломаю планы старухи с косой. Не сдамся.

Варвара!!!

Свет шпарит в глаза, ослепляя. Жмурюсь, толкаюсь плечами, освобождая отяжелевшие, уставшие руки. Варвара. Хриплю. Давлюсь ужасом, видя искромсанный грязью, камнями и ветками ландшафт. Облезлые без снега одичавшие скалы.

Лавина.

Голова трясется. Задыхаюсь. Оглядываюсь.

Варвара.

Ее нет! Нигде, сука, нет! Рою вокруг себя, забывая о дыхании для легких. Чем они там дышат и как добывают себе пищу, плевать. Разгребаю завалы окаменевшего снега. Рою шлемом. Гребу пальцами.

Горланю проклятия небу.

Вою молитвами.

Варвара…

Пока бьется сердце, я буду искать ее. Вспорю руками все вокруг, но найду. Или взорву к херам здесь все, начинив себя взрывчаткой!

Сколько я борюсь? Секунду? Часы? Дни? Чувство времени в труху. Рою и рою. Гребу и гребу. Вгрызаюсь в лед. Сам воздух вокруг дребезжит отголосками стихийного бедствия. Глаза хотят обмануть меня, увести от поисков, имитируя клочок грязно-голубого цвета в снегу. Как куртка у Вари. Если врут, я вырву их и скормлю псам в деревне. Но сначала найду ее. Тяну на себе трофейную надежду грязно-голубого цвета. Моего любимого цвета. Тяну. Рою. Скребу. Скоблю. Вою.

Вар-ва-ра-а-а-а-а.

Надежда, руки, глаза, хрип из глотки — все шалеет, рябит, смешивается.

Вар-ва-ра-а-а. Откапываю ее голову в покореженном шлеме. Очков нет. Ссадины. Кровоподтеки. Съехавшая балаклава. Глаза закрыты. Лучше, чем были бы открыты и смотрели стеклянным взглядом в точку, приговаривая к правде.

Старуха с косой нервно кряхтит, покашливает. Торопит, беззубая. Пошла отсюда, старая! Пошла!

Варвара! Варвара! Варяяяяя…

Растираю ее холодное лицо руками. Слишком холодно. Запрещаю думать о том, что это все… Что ее нет. Она здесь. Я не мог ее найти среди тысяч тонн снега, чтобы отдать земле. Не отдам. Слышишь, небо?! Не отдам! И ты, старая, уясни. Не отдам!

Наклоняюсь к носу. Трясусь и хриплю так, что не могу расслышать ее дыхание. Замираю. Молюсь всем богам одновременно. Торгуюсь всем, что у меня есть и чего нет. Цена?! Любая! Только скажите… Намекните…

Одной рукой держу ее невесомую голову, другой отодвигаю снег от шеи, плеч, воюя с ледяной блокадой. Не отдам!

Не отдам, слышишь, старая?

Тонкая, едва заметная, теплая змейка воздуха шелестит по коже моего уха, застывшего у ее носа. И пропадает. Показалось?! Рычу на себя же, сдерживаясь, чтобы не затрясти Варю. Вернись! Слышишь?! ВЕРНИСЬ!

Еще струйка. Робкая. Но теплая. Мне же не кажется?

Вернись. Заклинаю. Вернись.

Аккуратно снимаю шлем. Голова безжизненно запрокидывается. Волосы прилипли ко лбу, снег тает на ее лице, создавая иллюзию слез. Вернись ко мне, девочка моя. Вернись. Я обещал тебе снять все снежинки с твоего рта. И я снимаю. Нежно, насколько способен. Согревая обледеневшее лицо поцелуями.

Варя, малышка моя, ты будешь жить! Клянусь! Иначе не быть тебе Шишкиной, слышишь? Ее рот приоткрывается и роняет тепло на мои губы. Тихий стон откуда-то из глубины тела.

Жива. Жива. Жива.

Снимаю с себя куртку и аккуратно подкладываю подушкой под ее голову и откапываю ее тело, ощупывая его и все еще не веря в это чудо. То и дело останавливаясь взглядом на груди: точно ли поднимается, на лице — точно ли есть пар возле носа?

Старуха с косой разочарованно вздыхает где-то за спиной. Ковыляет, скрюченная, прочь. Не оборачиваюсь на нее, просто знаю: не отдам костлявой. Ни за что не отдам.

Когда Варя полностью оказывается у меня на руках, стягиваю с нее рюкзак и прохожусь ладонями по конечностям. Явных переломов нет. Но дышит она странно, поверхностно. Вкус победы разбавляется новой задачей: привести Варю в чувство и найти помощь.

Только сейчас вспоминаю про телефон. Он в кармане на рукаве куртки. Приподнимаю голову Вари и вытягиваю из-под нее рукав, достаю телефон. Села батарея, сука. Села! Первый порыв выместить на бесполезной железяке злобу и запустить ее куда подальше, но мозг уже шевелит извилинами. Сейчас бы рацию с дальним радиусом действия, что была на снегоходе. Но об этом нет времени думать. Не до истерик. Телефон, как отогреется, может включиться. Нужно найти укрытие. Спрятаться от ветра. Соорудить костер. Отогреть Варю.

Смотрю на скальник. Не узнаю его. Очевидно, мы сместились с маршрута, когда нас снесло лавиной. Не рискую поднять Варю на руки и идти до скальника. Ложусь на бок и подтаскиваю ее к себе на спину. Помня о возможных повреждениях, переломах, избегаю лишних движений. Ползу к скале, волоча одной рукой сохранившийся рюкзак Вари. Еще одно чудо. Тяжелый. Как она его на себе везла? Ни разу не пожаловалась.

Бросаю быстрый взгляд на темнеющее небо. Варя жива. Спасибо. Буду должен. Ветер не успокаивается и поднимает не успевший схватиться в ледяную корку снег, сыплет им сверху, с неба. Странно, меня особо не беспокоит мороз. Все тело напряжено и работает, как верный солдат, четко подчиняясь моим внутренним приказам.

Добравшись до скалы, замечаю расщелину. Варя стонет. Не просыпается, не плачет, не хнычет. Тихо, еле слышно, стонет. Расщелина оказывается узкой на входе пещерой, она ширится вглубь. Снимаю Варю с себя, оставляя ее на спине. Не даю себе передохнуть и открываю ее рюкзак. Чудо, я прошу еще о чуде. Нахожу термос. Варины любимые батончики. Пакет с бутербродами и еще один с печеньем, что Варе сунула Настя. Слава богу, я не взял в поездку по горам Лизу. Что с остальными? Надеюсь, их не зацепило лавиной. Они скоро нас найдут. Они нас не бросят, пока не отыщут. Знаю. Верю.

Держись, кабарга, мы с тобой еще повоюем. Можешь хоть сколько кричать на меня, лупить, обижаться, уезжать. Все стерплю. На все согласен. Только живи. Телефон уже должен нагреться, спрятанный подмышкой. Но даю ему еще время, чтобы точно получилось.

Половину рюкзака занимает дорожный тканевый

Ползу руками к Варе под одежду, чтобы еще раз всю ощупать и проверить, мокрые ли вещи. Я параноик. Приподнимаю Варю, щупаю ребра и слышу тихий короткий треск. Черт! Ребра сломаны? Прохожусь по спине ладонями и справа чувствую отек. Варя закашливается. Дышит поверхностно, часто, со свистом. Твою мать. Твою мать. Твою мать! Вот теперь меня накрывает конкретная паника.

Мой жизненный опыт, чересчур богатый на драки и переломы, диктует дальнейшие действия. Роюсь в аптечке. Нахожу эластичный бинт. Сначала снимаю куртку и перетягиваю Варе грудную клетку, снова ее одеваю. Укутываю в спас-одело и только тогда кладу ее полубоком, облакачивая на выступ в пещере, на который кладу уже пустой рюкзак.

Хоть вещи у Вари не мокрые. Чуть влажные, но это уже мелочи жизни по сравнению со всем остальным. Только устроив Варю, пытаюсь включить телефон, раз за разом. Бесполезно. Экран так и не загорается. Прячу мобильник на голый живот, закрепляя резинкой штанов, и позволяю себе сесть и выдохнуть. Делаю небольшой глоток все еще горячего чая из термоса. Хороший термос, держит тепло. Зачем-то читаю его название. Съедаю одно круглое печенье. Проглатываю, не успев почувствовать его вкус.

Собираю ветки в пещере, освещая темные ниши. А она глубокая. Дальше не иду. Не хочу оставлять Варю одну, плюс, весь мой слух обостряется, отчаянно выискивая вдали звуки хоть какой-то техники, голосов людей. Хоть что-то! Чтобы окончательно не околеть, заставляю себя двигаться быстрее. Забираюсь выше недалеко от пещеры, и меня ждет еще один подарок от гор Аршана — старая, уже поваленная сосна, несколько больших веток от нее же, сухостой пихты с мелкими шишками. Никогда так не радовался шишкам! Совершаю странный поступок, но одну из них прячу в карман штанов.

Вернувшись в пещеру, разжигаю недалеко от Вари костер, положив посередине сосновое бревно и пару веток. Дров хватит надолго по меркам “просто пожечь костер в лесу” и совсем ненадолго, чтобы выжить в пещере в январские морозы. Грею руки об огонь. В голове один за одним выстраиваются новые поручения самому себе. Напоить Варю чаем. Добыть еще дров. И снова прокручиваю карусель последних событий. Лавина. Нас накрыло лавиной. Это я уже понял. Но перед этим… Я отрубился? С чего бы? Кислородная передозировка? Что-то здесь не так. Ни разу не отключался за годы езды по горам. Алкоголь не пил. На здоровье не жалуюсь. Но надо бы провериться, когда мы выберемся отсюда.

— За… хар… — шепчет Варя, закашливается и стонет так, что мне самому становится больно. Рывком падаю к ней. Смотрю в открытые глаза.

— Как ты? Где болит? Сейчас дам горячего чая. Есть хочешь?

— Живой, — хрипит она и снова кашляет, кривясь всем лицом. Ей больно. И это разрывает меня на части. Я как загнанный в клетку лев, который смотрит сквозь решетки на свою львицу и никак не может ей помочь, сколько не рычи. — Дышать… не… могу…

— Ребра. — Если бы я мог отдать ей свои! Целые! Отдал бы, собственноручно вырвав. — Я тебя перетянул. Старайся сильно не напрягаться. Что я еще могу сделать? Скажи?

— Живой, — уже тише выдыхает она и закрывает глаза так, будто не собирается открывать. — Рука …болит… левая…

Черт! Еще и рука сломана! Напою чаем и проверю.

— Эй! Не засыпай! — молнией открываю термос и, налив немного чая в крышку, дую на него. Подношу к ее губам. — Пей. По-немногу. Мы выкарабкаемся, кабарга. Слышишь? Наши нас уже ищут, — а сам смотрю в сторону просвета, и света там не наблюдается. Только темнота. — Выкарабкаемся.

В аптечке нахожу болеутоляющие и жаропонижающие таблетки, даю Варе запить их чаем. Медик из меня хреновый, но от этих лекарств хуже не будет.

Жму кнопку включения на телефоне. Верю в него больше, чем в себя. Но он снова меня подводит. Идиот! Какой же я идиот! Потащил Варю отдельно от группы на отдаленный скальник. Вряд ли Гордей о нем подумает. Мы с ним наткнулись на него раз, но возвращался я к нему один. Да и кто знает, как далеко он от нашего места сейчас. Идиот! Почему фото ее подарка на телефоне нужно было показывать именно на том скальнике? Потому что издалека один из выступов похож на сердце?! Какой же чокнутый романтик! Вот так день рождения ей устроил! Чтобы точно его запомнила.

Радует одно — Варя постепенно отогревается. У нее повышенная температура, но пока еще не жар. Считаю это хорошим знаком. Снимаю ее обувь, проверяя ступни. Теплые. Но я все равно активно расстираю их руками, целую, покусывая, чтобы разогнать кровь, и только потом снова надеваю на них носки и ботинки.

Я начинаю нести какую-то ахинею, расспрашивая Варю о детстве, студенчестве, о странах, где была, не давая ей засыпать. Ведь если она заснет… проснется ли? Она мычит в ответ, экономя силы. С трудом открывает глаза, пытается отогнать навязчивый сон. Мой борец. Даже сейчас, когда ей так плохо, она не сдается. Первое, что она сказала: живой. По сердцу скребет воспоминанием об этом.

— И как ты досталась мне? — В грудине все сжимается. Хочу, чтобы она слышала меня, чувствовала, возвращалась. Боюсь ее потерять. Прижимаюсь губами к ее лбу. — Не уходи. Выбирай: или вместе, или никак… Не хочу без тебя. Ничего без тебя не хочу.

Сказанное напичкано отчаянием, мольбой, признанием, которое я так ей и не сказал. Эти простые слова, которые она так ждет:“ Я. Люблю. Тебя”.И сейчас не скажу. Не потому, что не люблю. А потому что они могут звучать, как прощание. Я не готов с ней прощаться. Чтобы услышать мое признание, ей придется выжить.

— Я… выбираю… тебя… — слова клокочут в ее горле, сопят, булькают. Она снова кашляет, поверхностно, не может вдохнуть полной грудью.

— Ч-ш-ш-ш… — накрываю ее губы своими. — Не трать силы…

И как эта ошеломительная женщина с сердцем размером с галактику досталась мне? Поворачиваюсь к костру, застывая на нем и в который раз прокручиваю в голове все возможные сценарии по выживанию. Я не могу просто сидеть и ждать помощи,

Проверяю телефон. Огонек экрана мигает на доли секунды и снова гаснет. Черт! Черт! Черт! Вытряхиваю полупустой sos-мешок на землю и из него вываливается вместе с сухпайком и веревкой пластиковый футляр. Читаю надпись на прозрачной наклейке:

“Ручные сигнальные патроны”.

Я аж подскакиваю на месте. Внутри контейнера — три сигнальные ракеты со встроенными запальными устройствами. Решаю запускать по одной, с временным промежутком. Перестраховываюсь. У меня нет права на ошибку. Смотрю на заснувшую Варю. Теперь боюсь ее сна меньше. Нас скоро вытащат. Оставляю рядом с ней контейнер с оставшимися ракетами и иду на выход. Не тороплюсь. Каждое движение — выверенное, спокойное, четкое. Будто отрабатывал их тысячу раз.

Возле входа в пещеру на удачу шепчу в патрон “давай, дружок, не подведи” и поднимаю обе руки. В левой зажимаю желтый патрон с красным наконечником, пальцем правой руки цепляю металлическое кольцо. Смотрю в небо и выдергиваю чеку. Ракета вылетает со звуком петардного выстрела и уносится вверх, разрезая темноту ярко-красным хвостом как от кометы. Выбрасываю обжигающий пальцы дымящий корпус пусковой трубки. Отсчитываю секунды полета ракеты.

Один, два, три.

Лети, лети, давай.

Четыре, пять, шесть.

Ну, вот и все. Максимальная высота набрана.

Такое зарево должны увидеть в радиусе километров десяти, а то и больше. Они увидят. Знаю. В другое верить не собираюсь. В горле першит от остаточного едко-кислого запаха патрона. Иду обратно в пещеру и подбрасываю ветки в костер, больше, чем мог бы. Шикую. Нет, пирую! Надолго мы здесь не застрянем. Эйфория с коктейлем из адреналина и радости отогревают тело и немного расслабляют натянутые нервы. Но ненадолго.

Я чую опасность за миг до ее появления. Первобытные инстинкты обостряются, напрягая все органы чувств, заставляя их работать на пределе своих возможностей. Рецепторы “бей первым” дают сигнал телу стать смертоносным оружием. Правой рукой автоматически вытаскиваю из кармана складной нож из Вариного рюкзака. С коротким металлическим звуком “шинк” лезвие вырывается из защитного механизма.

Второй рукой вытаскиваю из костра горящую ветку, что потолще, да подлиннее. Бросаю быстрый взгляд на Варю. Шевелится. Просыпается. Черт, грохот сигнального заряда совсем не вовремя ее разбудил. Она медленно открывает глаза, а я вместе с ножом в руке прикладываю указательный палец к губам, призывая не шуметь и кивком показываю в глубь пещеры. Держу нож также у лица, лезвием от себя. Бесшумно делаю два небольших шага навстречу шуму и возне в темноте, которые становятся более явными. Остаюсь недалеко от костра.

Птица?! Огромная сова или филин, выбирающийся на ночную охоту?! Хочу еще одно чудо. Последнее.

Глава 14

Варвара.

Опять эти салюты. Ворчу про себя, отказываясь просыпаться и вообще шевелиться. Все тело, как не мое. Тяжелое, уставшее, ноющее. Во рту горечь. В груди — пожар. Я что, заболела? Открываю глаза и не сразу понимаю, где я и что со мной. Шишкин стоит рядом с костром в позе хищника, готового кинуться на свою добычу. В руках у него нож и горящая палка. Что происходит?!

Пещера. Костер. Я на земле. Наш снегоход врезался в скалу. Кажется, у меня пострадали ребра и левая рука. Воспоминания проносятся так быстро, что я едва успеваю переварить их, в то время, как Захар показывает жестом молчать и кивает куда-то в темноту. Теперь и я слышуэто. Надвигающийся на нас утробный рык. Зверя.

Сначала я его не вижу. Но когда вижу… Еще никогда в жизни мне не было так дико страшно. Огромное темное пятно принимает очертания лохматой горы, которая превосходит внушительные габариты Захара.

Отказываюсь верить своему зрению. Даже не моргаю. Из открытого от ужаса рта у меня не выходит ни звука. Не из-за приказа Шишкина. Из-за ужаса, поднимающего меня вопреки боли и инстинкту самосохранения на ноги.

Время становится маринованным, ненастоящим, замедленным. Закручивается, вьется вокруг последнего, что мы увидим в этой жизни. Медведя. Настоящего, огромного, дикого, разъяренного медведя, стоящего, как дрессированного, на задних лапах.

Я падаю на колени от пронзительной боли в груди, не сводя взгляд с размахивающего палкой и игрушечным ножом Шишкина и медведя, ревущего так, что я вижу его безобразную, широко разинутую черную пасть со смертоносными зубами. Зверь орет. И Шишкин орет. Остаются считанные секунды до нашего конца.

Щупаю пол вокруг себя, чтобы найти хоть что-то для нападения. Стараюсь не дышать, так боль в ребрах хоть немного, но снижается. Где-то в мозгу эхом отдается хруст в руке. Рука пульсирует. Неестественно выгнута. Перелом, отмечаю про себя. Не до него.

— Больно не мне. Больно не мне. Больно не мне, — уговариваю свой мозг поверить в лживые аффирмации.

Ладони как поисковые спасатели, не сдаются. Ищут вокруг меня хоть что-то. Одной, той, что от здоровой руки, хватаю булыжник. Беглый взгляд на него. Это слишком ничтожно для такой угрозы, как двух- или трехметровый медведь. Второй рукой нащупываю что-то твердое, гладкое и уже не глядя на находку вскакиваю на ноги. Хочу орать, вспоминая что-то из того, чего боится медведь. Надо создать много шума. Воздуха в легких нет, но я ору. Не просто ору, все свои жизненные силы бросаю на это усилие и рву голосовые связки. Долблю камнем по стене пещеры.

Я слышу душераздирающий крик Шишкина, который в два раза меньше зверя:

— Варя! Беги!

С дикими воплями он бросается на медведя. Хищник ревет, сгребая его лапами. Я больше не вижу его. Господи, Захар! Он же убьет тебя! Раздираю горло уже нечленораздельным ором. Сгибаюсь от боли в груди. Я не побегу! Я тебя не брошу, даже если это безнадежно. Потому что любовь сильнее страха.

Я выпрямляюсь, насколько могу, кусая губы, рыдая без глубоких вдохов. Левую руку тоже раздирает от боли, но она, по сравнению с ребрами, терпимая. Смотрю на залитые кровью пальцы, отбитые о камень, и переключаюсь вниманием на вторую ладонь. В ней какая-то бесполезная коробка. Ее бы выбросить, но в мозгу что-то перещелкивает, заставляет молниеносно осознать написанное и вырвать крышку с корнем. Две желтые трубки с торчащими из них нитками, на концах которых болтаются металлические кольца. Папа! Он приносил с работы такие, и мы на рыбалке запускали их ночью в небо, забавы ради, хоть его и могли за это здорово наказать.

Счет не на секунды. На микроскопические пылинки времени. Волочу себя к повалившему Шишкина медведю и выпускаю ракету

Ничего не видно. Я не могу дышать. Горло рвется на куски, выплевывая кашлем легкие, обесточенные без кислорода. Но я ползу к костру. Не помню, как упала. Тяну на себя горящее бревно. Не поддается. Оно только сжирает меня огнем. Но если все равно помирать, то какая разница, от чего. Вторая дровина, чуть меньше, поддается моему напору. Я из последних сил поднимаю его над головой и опускаю на шкуру зверя. Едкая вонь от горючих материалов ракеты смешивается со смрадом горелого мяса. На тебе! На! Еще! На! Снова и снова, едва не заваливаясь, я крушу монстра, отнявшего у меня мужчину всей моей жизни. Я умру, но и это лесное отродье просто так не отпущу. Когда уже не остается сил поднимать горящее оружие, я падаю плашмя на огромную всклоченную и опаленную тушу зверя.

Я ничего не вижу.

Не слышу.

Не чувствую.

Только деру на себя клоки из его шерсти. Но я не могу сломить эту машину смерти.

Я ломаюсь сама. Рассыпаюсь на части. Крошусь в труху. Смешиваюсь с дымом, с безликими стенами пещеры, ставшей нам последним домом. Я перестаю бороться с судьбой. Больше не могу. Силы покидают меня, утягивая за собой и саму жизнь. Я закрываю глаза. И улыбаюсь истерзанными губами. Я скоро буду с тобой, Шишкин.

Или вместе, или никак.

Глава 15

Дружинин.

Романов уехал на базу к своему компьютеру химичить с маячками на телефоне и снегоходе Захара и отслеживать его местонахождение по спутникам, фиксируя границы схода лавины.

С МЧС с трудом связались по телефону, но спасатели отказалась давать вертолет на поиски из-за плохой видимости и ни угрозы, ни подкуп не помогли. Гордей параллельно тормошит своих IT-шников, чтобы нашли сигнал, дали координаты для поиска.

Я, Глеб и еще трое наших парней держим с ним связь по рации, блуждая по заснеженной Тункинской долине практически в темноте. В месте схода лавины нас встречает зрелище настолько удручающие, что мы лишь молча переглядываемся и продолжаем поиски.

Гордей сообщает, что к нам на подмогу летят два частных вертолета. Он засекает сигнал от снегохода. Чертов гений, помешанный на слежке за всем и всеми! Несемся по координатам, дергаясь вместе с ошалевшими машинах на снежных кочках.

Твою мать, Шишкин! Найду, лично прибью! А я тебя найду, будь уверен! Ты не испортишь лучший момент в моей жизни, чертов кретин! Еще будешь крестным моего ребенка!

Моего.

Ребенка!

Сука, я даже не успел толком осознать масштабы новости, когда мы вернулись на базу дозаправиться, и Карина упала в мои объятия со слезами. Она призналась в своей беременности. Лепетала со слезами на глазах, что хотела сообщить об этом в какой-то там важный день, в дату, которую я так и не вспомнил. Я не с первого раза вообще понял, о чем она. О какой такой беременности? Чьей? не ее же? Это ведь невозможно! Мы столько лет пытались… Но так и не смогли.

Я навсегда запомню эту сцену, когда я вел себя как полный идиот:

— Ты меня вообще слышишь?! — она влепила мне такую смачную пощечину, что я отпрянул. — Смотри сюда, — задирает кофту и показывает на свой идеально плоский живот. — Здесь ребенок. Пестик и тычинку из школьной программы помнишь? Сперматозоид и яйцеклетку? Твой ребенок! — Я по-прежнему проявляю чудеса тугодумия, и тогда она влепила мне вторую пощечину. — Твой, Дружинин, ребенок!

— Так, — Гордей быстро толкает меня в плечо и рявкает в телефон у уха, чтобы там подождали. — Подеретесь потом, ненормальные. Твоя жена беременна. Очнись, папаша!

Пялюсь на Карину. Она улыбается, чертовка. Беременна. Она беременна. У меня будет ребенок. Когда до меня доходит, я, вместо того, чтобы закружить жену в объятиях, начинаю заикаться и топтаться на месте:

— Б-бе-ре-м-мен-на?!

— Только не это, — мой Питбуль, так я называю жену со времен нашего эпичного знакомства, и кладет мою руку себе на теплый живот. — Дружинин, выключай режим Клоуна! — подходит вплотную, дышит в лицо, ищет в глазах реакцию, но я как остолоп смотрю на нее невидящим взглядом. — У нас получилось. Ты же знаешь, врачи иногда ошибаются. Мы это заслужили. — бьет кулаком в грудь. — Скажи же хоть что-нибудь! Нас снимают на видео. Перед людьми уже неудобно.

Карина целует меня в губы и отступает, предоставляя обзор на всееще оголенный живот с моей ладонью на нем. Колени подгибаются. Падаю на них. Прижимаюсь губами к ее животу. Обнимаю. Наконец-то позволив себе поверить услышанному. Трясет всего. Впиваюсь пальцами в ягодицы Карины так, что она вскрикивает и скидывает с них мои руки. Что-то шепчу маленькому комочку в ее животе. Повезло ему с папкой. И с лучшей в мире мамой. Ты будешь самым счастливым, малыш. Мы так долго тебя ждали.

И сейчас, на снегоходе, ища хоть какие-то признаки жизни Шишкина и Варвары, усмехаюсь над своей реакцией не меньше, чем над планами Карины молчать о моем ребенке! Она хотела скрыть беременность из-за желания придать самому масштабному событию в моей жизни более торжественный тон! Чокнутая! Более торжественный тон. Я бы дернул руку ко лбу, пафосно и театрально, если бы не держался за руль.

Мы ведь давно перестали надеяться на собственного ребенка, отдавшись воспитанию сына Кирюхи и удочеренной непоседы-рыжули. Люблю их, как своих. Они и есть мои. Кровь в их венах такая же красная, как и моя. А на ненужные мне доводы ДНК-тестов плевать. Я отец не по крови, а по сердцу. И теперь, когда в животе любимой зародилась несбыточная, самая заветная мечта, места в моем сердце стало больше. Примерно на галактику.

Как же мне не терпится вернуться к жене!

Ух, и надеру я тебе, Шишкин, задницу, когда найду! Впереди едет Герман и машет рукой вправо, к наклонной скале, по которой тоже прошлась лавина. Наклоняюсь корпусом в указанную сторону, поворачивая руль. И чем ближе я подъезжаю к ее краю, тем сильнее хлещет адреналин в венах. Слышу звук вертушек. Они тоже здесь. Освещают сверху нам путь, не спеша снижаться.

Мы находим разбитый снегоход. Металл от силы удара собрало в гармошку, но ни Захара, ни Варвары мы так и не находим. Если они не были на снегоходе, значит что-то заставило их

Мы двигаемся дальше вниз по склону по просматриваемой и логичной траектории схода лавины. Скоростью и тяжестью техники сопротивляемся порывам ветра, которые то успокаиваются, то бушуют с новой силой. Как вдруг видим красную световую стрелу внизу слева, недалеко от нас. Одновременно рев снегоходов становится сильнее — мы ускоряемся. Мы их нашли! Моей радости, что нашел друга, нет предела.

Прежде чем добраться до наших пропавших замечаем еще две вспышки сигнальных ракет красного цвета, но они не вылетают залпами в небо, а подсвечивают изнутри скальник. Когда добираемся до него, как по команде, спрыгиваем со снегоходов и бежим в пещеру.

Развернувшаяся перед нами картина сметает преждевременное ликование. В пещере с развороченным костровищем и разбросанными вещами неподвижно лежит туша медведя. На нем повисла Варвара, вцепившись в его шерсть.

Мозг мгновенно дорисовывает страшные детали кровавой сцены расправы с Шишкиным, который бился, уверен, до последнего. Как и его Варвара, которая… дралась с бурым шатуном?!

Медведь, похоже, мертв. Не подает признаков жизни. Но мы крадемся так, будто он сейчас снова проснется. Шаг за шагом ступаю ближе, вытаскивая из ремня под курткой нож для разделки мяса, который накануне выторговал у повара на кухне. Другого оружия нет.

Спит зверь или нет, но я берусь за его раскуроченную чем-то и опаленную морду, на которой нет одного глаза, и с трудом перерезаю горло. Без головы он точно не оживет. Шум лопастей от вертолета мешает услышать, что мне говорит Пашка из охраны Шишкина, активно жестикулируя, показывая на Варвару. Он аккуратно приподнимает безжизненную девушку с медведя, обхватив ее за талию, но она так крепко вцепилась в шерсть, что я не могу разжать ее пальцы. Просто срезаю шерсть. Руки-то теплые!

Мы кладем ее на пол и проверяем пульс, слушаем дыхание. Герман ощупывает ее всю и когда она начинает тихонько кашлять, покачивает головой. Чтобы там ни было, вылечим. Главное, жива. Пока парни с Германом во главе несут ее к выходу, я не решаюсь найти останки друга. Застываю на месте, замечая небольшой отблеск металла, торчащего из-под туши медведя. Присаживаюсь. И комок горечи застревает в горле. Окровавленные грязные пальцы сжимают рукоятку ножа.

Снимаю каску с головы и второй раз за сутки падаю на колени. Только теперь не от счастья, а от горя. Шишкин даже перед лицом смерти остался себе верен. Пошел на медведя с голыми руками, обороняясь ножом. Зову свою бригаду, чтобы снять тело медведя с моего друга. Но перед этим забираю нож из его кулака. Держит крепко, как и его бойкая девчонка. Они были бы отличной парой. Хмыкаю, сплевывая на повидавшую жизнь шкуру зверя. Охотники, сука, на медведей. И тут до меня доходит!

— Снимаем его, быстро! — ору, что есть мочи, отодвигая с помощниками тушу.

Когда мы освобождаем придавленное тело Захара от медвежьего пресса, меня разрывает от истеричного хохота из-за очередного потрясения за этот безумный день. Грязный, весь в крови, со сжатыми челюстями и слипшимися волосами, на полу пещеры лежит живой Шишкин с открытыми глазами!

— Твою мать, Шишкин! Ты убил медведя этой зубочисткой?!

— Ва-ря… — шипит он сквозь сжатые зубы, и я понимаю, что он хоть и выжил, но медведь его изрядно потрепал. — Найди ее… Она убежала… — он цедит слова, пытается встать. — У нее ребра сломаны, рука…

— Убежала, говоришь?! Ребра сломаны? — поднимаем Захара на ноги, бегло осматриваю его. Рукава кофты сзади и вся спина в районе лопаток изодраны в лохмотья, насквозь пропитались кровью. Когти хищника добрались до жертвы. Шишкин шатается, но пытается устоять на ногах. — Да этого камикадзе кое-как со спины медведя стащили! Еще одна безумная! Один — с игрушечным ножом на зверя, вторая — с кулаками. Нашли друг друга!

В пещеру забегает незнакомый мужик.

— Есть еще живые?

— Частично, — усмехается Захар и отключается, повисая у меня на руках.

Глава 16

Варвара.

В голове звучит надоедливый женский голос. Мешает спать. Хочу зевнуть, но не могу сделать глубокий вдох. Морщусь и даю закрытым глазам еще пару секунд отдыха и уже собираюсь отогнать от себя подальше обладательницу голоса, который верещит что-то о сошедшей лавине в Тункинской долине.

Стоп.

Лавина. Тункинская долина. Это же Аршан?

Не без труда открываю глаза и вижу черноволосую высокую девушку в медицинском халате, она так увлечена своим телефоном, что не замечает меня. Именно из него и звучит неприятный голос.

А я… в незнакомом помещении со светло-голубыми стенами, лежу на кровати, под тонким одеялом. Левая рука в гипсе, даже ладонь перемотана бинтом. Из вены правой руки торчит игла, гибкая трубка от которой поднимается к капельнице. Пока прочитать название раствора не получается. Странно, вторая ладонь тоже перебинтована.

Чувствую на груди повязку, но она не сильно тугая, хоть и ощутимая. Дышать полной грудью я по-прежнему не могу, как тогда, в пещере.

В пещере. Лавина. Шишкин.

Медведь.

Девушка, не глядя на меня, проводит пальцем по экрану телефона, и я слышу другой голос:

— Последние новости о трагедии в Бурятии. Напомним, в горах Аршана двое суток назад сошли несколько лавин. Есть пострадавшие. Экстренно они госпитализированы в больницы Иркутска. Один мужчина, катавшийся в горах на снегоходе, скончался. Похороны состоятся у него на Родине. Семья по понятным причинам отказывается давать комментарии.

Я начинаю выть. Метаться по кровати. Удивленно-испуганное лицо медсестры расплывается. На меня падает штатив с капельницей. Тело трещит по швам, как старая материя, которой немного надо, чтобы расползтись. Не хочу ее штопать. Хочу к Шишкину.

— Доченька! Варя! Варенька! — я слышу голос мамы, которого здесь не должно быть. Мягкий, тихий, баюкающий.

— Ма-ма, — шепчу сквозь боль, физическую и душевную, они перемешались, срослись в единую пульсирующую, нарывающую черноту. Я вся и есть боль. — Ма-ма… — скулю так жалобно, что от этого боль становится тяжелее, неподъемнее, невыносимее.

Чувствую ладони на своем лице. Пытаюсь скинуть наваждение. Мамы здесь нет. Есть только скорбь, которой позволяю меня добить. Господи, Захар… Захар… Чувствую, как мне делают укол. Наверное, успокоительное. Уже не сопротивляюсь так отчаянно, но и не затихаю, не могу найти себе места на твердой кровати. И не хочу.

— А ну, угомонилась! — голос матери перестает быть сочувствующим, становится каменистым, острым, как у мамы не из видения, а у настоящей.

Продираю глаза, залитые невыплаканными по Захару слезами. Мама? Надо мной склоняется именно ее лицо. Без привычной

— Ма-ма? — все болит, пока я давлю из себя это слово, даже пересохшие губы болят.

— Я здесь, родная. Мама приехала. Теперь все будет хорошо, — в ее глазах стоят слезы. Недолго остаются там. Срываются вниз по щекам. Капают на меня. Мама смахивает их белоснежным рукавом. Она тоже в белом халате.

— Мама? — чуть громче повторяю и закашливаюсь, чувствуя, как легкие сворачиваются в тугой узел, не дают вздохнуть полной грудью.

— Не разговаривай. У тебя сломаны два ребра. И пневмония жуткая. Только температура стала снижаться. Горела, как печка, — мама гладит меня по лбу, как в детстве, когда я болела ангиной и не ходила в школу неделю. — И руку сломала. Вон, ладони до мяса обожгла, — мама шмыгает носом и снова не может сдержать слезы. — Вот так и отпускай тебя, непонятно куда и непонятно с кем.

— Ма-ма… — дрожу.

Что она здесь делает? Где я? В Иркутске?

Хочу успокоить ее, но разве можно делиться с близким чем-то хорошим, утешающим, если у самой ничего не осталось? Если внутри только погром от переломанных костей и пустота от потери? Если боль не хочется прогонять? Хочется раздуть ее пламя, дать сжечь всю себя, дотла.

— Папа тоже хотел прилететь. Со мной. Оставила его дома. С Марьяшкой. Ей стало плохо… Она в больнице…

Что с сестрой?! Хочется закричать, но рот и язык внутри него не слушаются, выдают жалкий писк:

— Ма… рь?..

— С ней все хорошо уже. Потом все расскажу. Отдыхай. Тебе столько антибиотиков ставят, что скоро точно на ноги встанешь! И поедем домой. Заберу тебя. Тебя все ждут. Передают привет. Папа просит, чтобы ты позвонила ему, как сможешь говорить.

Закрываю глаза. Марьяшка, папа, мама… Слезы колом встают за сомкнутыми веками. Семья переживает за меня. А Захар… Слезы рвутся на волю. Его “семья” скоро заберет тело домой. А я тут, в этой больнице. Я не смогу с ним даже попрощаться… Слезы протаптывают себе дороги на щеках.

— Забери… меня… домой… Успеть… к Захару… — не могу договорить.

Язык немеет, тяжелеет. Веки никак не поднимаются. Я снова забываюсь полубредом-полусном. И там, в этой кромешной тьме я снова слышу Захара. Он зовет меня во сне, погружая в обманчивую, иллюзорную действительность.

— Варя… Девочка моя…

Он не задумываясь бросился на зверя, чтобы я могла спастись. “Варя, беги” — его последние слова. Он подарил в день моего рождения самый ценный подарок из всех существующих — жизнь. Подарок, которому у меня не получается радоваться. И сам этот день отныне будет омрачен скорбной датой, которую высекут на его надгробном камне… И на моем сердце, которое умерло вместе с ним, но все еще бьется, предавая, оскверняя обещание, которое я дала Захару.Или вместе, или никак.

— Варя… Варя… —он снова зовет меня, лаская и утешая. Здесь, во сне, я слышу его, чувствую теплое дыхание на щеках. И даже запах, его запах.

Как же я буду без него? Время затянет раны, но не вылечит никогда. Лишь будет калечить напоминанием о нем изо дня в день. Он стал для меня таким важным, необходимым. А потом оставил, не научив, как жить без него дальше. Ты был прав, Захар, после тебя ведь никто другой и не нужен.

—Варя…— его пальцы касаются моей щеки, смахивают новые слезы.

Чудесный сон, на который мне нужен безлимитный билет, чтобы жить в нем, помнить его лицо, сведенные брови к переносице, любимые мной губы. Шрам у глаза, который ему так идет. Чернеющую радужку глаз, когда он входит в меня. И голос.Я так боюсь его забыть.Хныкаю сквозь сон.

— Не нужно ее будить! — будильником резкий голос мамы врывается в мою очумевшую от лекарств голову.

Нет! Нет! Я еще не готова проснуться! Не отбирай у меня мой сон, с ним. Мама, пожалуйста. Снова хнычу, злясь на нее.

— Захар, не уходи, прошу, — требую во сне, хватаясь за эхо его голоса.

И он возвращается, мгновенно успокаивая:

— Я здесь, кабарга. Я не уйду.

Шумно выдыхаю такое огромное количество воздуха, которое мои легкие наяву вряд ли смогли бы принять и удерживать. Значит, сладостный сон продолжается. Я улыбаюсь. Глотаю воздух, чтобы обязательно сказать ему в ответ:

— Ты здесь…

— Да. И было бы неплохо, если бы ты открыла глаза.

— Не буду. Ты исчезнешь.

— Да разве вы не понимаете? Она под лекарствами, ей нужно отдыхать, — мама зачем-то настойчиво вмешивается в такой приятный сон.

— Простите, но это вы не понимаете, — Захар сдерживается, чтобы не нагрубить: — Ей нужен я.

Не хочу, чтобы они ругались, пусть даже во сне. В нем все должно быть идеально. Устало вздыхаю. И открываю глаза.

— Ну, наконец-то.

Захар. В больничном халате.

Моргаю. Он не исчезает. Поднимает мою перевязанную ладонь и целует в бинты, потом кожу запястья, рядом с приклеенным белым пластырем гибким катетером для иглы, из которого больше не торчит трубка с лекарством.

Моргаю. Боюсь верить, потому что, если это неправда…

Моргаю. Моргаю. Моргаю. Шишкин все еще не исчезает.

— Ты не умер? — выдаю без паузы между словами, на одном выдохе. И сердце, то, что только билось до этого, оживает.

— Не дождешься, кабарга. — Захар ухмыляется и смотрит так, словно я лучшее, что он видит в этой жизни. — Тебя оставь одну, так ты на медведя бросаешься. Все-таки та псина была бешеной. Иначе как объяснить, что ты не смылась, как я тебе велел?

Глава 17

Варвара.

Два месяца спустя.

Аэропорт Екатеринбурга.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Захар, как только мы приземляемся.

Сначала расшелкиваю ремень безопасности, потом поворачиваюсь к нему, сдерживая улыбку.

— Ты теперь всегда будешь со мной носиться, как с маленькой? — ворчу для вида. Его гипер контроль с тех пор, как я очнулась в иркутской больнице, не сильно тяготит, даже как-то умиляет. — Со мной правда, честное слово, клянусь, все в порядке. Давно уже. Мы могли прилететь раньше, доктор же разрешил. И Герман подтвердил, что перелет не опасен. Это ты напридумывал что-то себе.

— На медицинском форуме пишут, что перепады давления во время полета с твоими особенностями нежелательны.

— Прям с моими особенностями? — хмыкаю, нет наши отношения из разряда “курица и цыпленок” срочно нужно возвращать в прежнее русло, как минимум в “олень и кабарга”. — Да в этом интернете по самому безобидному симптому можно наткнуться на энциклопедию заболеваний. Чихнул, подавился, за левым ухом почесал —

— Не умничай. Да? — Захар отвечает на звонок. — Только приземлились. — Убирает телефон и поясняет: — Гордей встречает. Сначала заедем в клинику к Герману. Потом за Пушком. Потом домой.

— Что?!

— Хорошо. Ты права. Сначала за котом, потом к Герману.

— Зачем в клинику? Я — в порядке! Ты превращаешься в параноика.

— Я всегда им был.

— А ведь притворялся нормальным, — люблю его дразнить, но если честно: сама такая же, когда дело касается его здоровья. После того, как я чуть с ума не сошла, когда успела его похоронить. Лично каждый шов на спине и руках проверила. Анализы проштудировала. — Чего еще я о тебе не знаю? Говори сразу, а то может зря я согласилась с тобой встречаться.

Захар только ухмыляется в ответ, чешет с заметной сединой короткую бороду, будто задумывается.

— Варвара Борисовна, вы нарываетесь на хорошую порку, — он прикусывает мне плечо через кофту, но я не шелохнусь, лишь закрываю глаза и улыбаюсь, сдерживая стон удовольствия. Захар ведет носом от ключицы к шее и сжимает зубами мочку уха, играясь с сережкой. — Выпорю, отжарю и съем, — самодовольно обещает и откидывается на спинку своего сиденья. — А будешь хорошей девочкой, вручу запоздалый подарок на день рождения.

— Да нужен он мне?

Захар наотрез отказался показывать то самое фото моего подарка, из-за которого он и вознамерился увезти меня подальше от всех на сильно романтичный утес-скалу. Он посчитал плохой приметой показывать фото, его сюрприз я увижу только в натуральном виде, лично. А еще говорят, что женщины суеверные! Мой мужчина сам придумал эту примету после нашей аварии и встречи с медведем, и сам же в нее и поверил, а мне теперь мучайся и гадай, что же там меня ждет.

По громкоговорителю просят не вставать со своих мест, так как самолет еще на буксировке. Но когда кого-то в самолете после приземления волновали доводы пилота или старшей стюардессы? Часть пассажиров уже успела снять с полок над головой ручной багаж. Мы же с Захаром не торопимся и даже не начинаем доставать убранные куртки под сиденья.

Кладу ему голову на плечо. Снова улыбаюсь. Мы дома. Родной Екатеринбург ждет нас. И жить мы снова будем вместе, в квартире Захара. Это, как пригрозил Шишкин, даже не обсуждается. Как будто я против.

В шумном зале для встречающих мы сразу замечаем внушительную фигуру Гордея. Он, как всегда, во всем черном. На лице ни тени улыбки или какой-то эмоции. Но я-то знаю, что это лишь образ невозмутимого киборга, на самом деле он классный парень, с которым даже пошутить можно. О чем мы только не шутили, когда он поймал меня в Аршане, и мы полночи с ним вели разговоры по душам, пусть и не совсем трезвые.

Из-за спины в обе стороны качаются руки с плакатом, и с одной из них высовывается голова Даши в розовой кошачьей шапке с ушами. Она визжит и отталкивает шкафообразного Гордея, устремляясь ко мне. Но Шишкин преграждает ей путь и мешает нам обняться. Мы обе начинаем возмущаться и пытаться прорваться сквозь него.

— Аккуратно, ты ее сломаешь, — рукой удерживает мою шумную подругу Захар. — Она вся переломанная, забыла?

— Да прекрати ты уже, — пихаю Захара в спину, злясь на возведенную в культ заботу обо мне. — Это же Дашка! Мы сто лет не виделись!

— Я буду аккуратна! Честное медсестринское, — кричит хохочущая Дарья, всеми силами изображающая послушание, и только тогда Захар пропускает ее ко мне, подкатывая наши чемоданы из ручной клади к Гордею.

Подруга прыгает возле меня, светясь от счастья, разворачивает плакат с надписью “Элитный эскорт Васнецова, велком ту Раша”, полностью написанный на русском языке, а потом бесцеремонно сует его в руки опешившего от ее беспардонности Гордея и максимально бережно меня обнимает:

— Выглядишь прекрасно! Этот бородатый достал тебя уже, да? — кивает на Захара, который хоть и разговаривает с другом, но глаз с меня не сводит. Коротким кивком здороваюсь с Гордеем. — Я тебя выкраду из твоей золотой клетки, и мы пустимся во все тяжкие!

— Обещаешь? — шучу я, а сама посматриваю на Шишкина, который сразу же, услышав предложение Даши, прищуривается и предупреждающе грозит мне пальцем, как будто это меня пугает.

Гордей же хоть и слушает друга, но оглядывается по сторонам, явно в поисках ближайшей урны для смешного Дашиного плаката. Как же я соскучилась и по подруге, и по миру Захара с его грозными друзьями, и в целом по атмосфере Екатеринбурга. А еще по Пушку — ужасно! Шишкин смеялся надо мной, когда я потащила его в Иркутский зоомагазин за гостинцами для кота. И если я выбрала для Толстяка чисто символически небольшую игрушку-мышку, то мой мужчина пустился во все тяжкие и набрал питомцу и вкусняшки, и игрушки, и даже костюм тигра — полосатый комбинезон на магнитных пуговицах в комплекте с такой же тигриной шапкой. Костюм тигра! И это меня называют замороченной?

— Дарья Олеговна, не вынуждайте меня вас ликвидировать, — отодвигая нас от следующей за нами толпы, шутит Захар.

Мы прыскаем от смеха и изображаем серьезную гримасу Захара и его не менее серьезного напарника Гордея, который дожидается пока все утихнут и коротко говорит:

— Саша тоже хотела приехать, но Есения себя плохо чувствует. Передает тебе привет.

— Знаю, получила от нее сто извинительных сообщений, — мы практически каждый день переписываемся с Сашей, и я устала ее успокаивать, что мир не рухнет, если она лично меня не встретит. — Мы придумали с С Сашей, Есенией и Васютой сходить в игровую комнату. Пусть малышка поправляется и пойдем.

— Я хоть отдохну. Буду просто лежать эти пару часов, плевать в потолок и ничего не делать. Кстати, Герман тоже собирался приехать, если бы не дежурство, — говорит Даша, а я не могу сдержать улыбки. Мне нравится, что подруга продолжила общение с другом Захара, кто знает, может, у них и получится. Герман мне нравится, подходит Даше.

— Точно с нами не поедешь? — переспрашиваю, надеясь, что она согласится и они закрепят перемирие с Сашей.

— Точно. Порой главное мамское счастье — это побыть одной, чтобы никто не дергал. Вот родишь, тогда поймешь.

— Варя! — Мне мерещится, что кто-то меня зовет, но я не обращаю внимания на оклик, ведь все, кто обещал меня встретить, уже здесь. — Варя, — снова слышу я и только ради любопытства оборачиваюсь на свое имя.

— Марьяша, — охаю от удивления, увидев младшую сестру.

Она похожа на принцессу из детских мультиков, огромные ярко-голубые глаза, миловидное и немного детское лицо, еще

Даша меня слегка подталкивает к Марьяше, потому что я не решаюсь броситься к ней с объятиями, мы никогда не были особо близки. Но не буду врать, мне этого хочется, особенно после всего пережитого, когда все недопонимания и обиды меркнут перед угрозой никогда больше не увидеться. Я люблю сестру, хоть и практически с ней не общаюсь. У нее своя жизнь, у меня своя.

Я первой делаю шаг навстречу, и толпа, как по волшебству, расступается. Сначала не могу понять, что с сестрой не так. Она изменилась. В глаза бросается широкий пуховик светло-бежевого цвета, джинсы и… не верю своим глазам — кроссовки! Я вдруг пугаюсь этим переменам, связывая их с ее госпитализацией, о подробностях которой мне родители так и не рассказали.

— Марьяша, — прижимаю ее к себе, вдыхая такой родной запах, и чувствую, как младшая замирает в моих руках и даже будто всхлипывает.

Как же давно мы не виделись. Полгода минимум. В мои редкие вылазки к родителям у нас не получилось пересечься. На праздники я забегала буквально на пять минут вручить подарки и скрывалась якобы по делам или по работе, избегая напряжения за семейными посиделками, от которого потом долго отходила, прокручивая в голове все упреки родителей и восхваления сестры. Я очень люблю свою семью, но в какой-то момент стала выбирать свое спокойствие вместо приличий.

— Варька, — шепчет сестра и тут же оговаривается: — Варя…

Я ненавидела, когда она меня называла Варькой. Мне казалось это коверканье моего имени грубым, злым, но сейчас, услышав родное “Варька” совсем не обижаюсь и даже радуюсь ему больше, чем непривычному от Марьяши “Варе”.

— Что ты тут делаешь? Куда-то улетаешь? — отодвигаю сестру за плечи и всматриваюсь в ее бледное лицо.

— Тебя встречаю, — смущенно признается Васнецова-младшая, непривычно тихая и скромная, обычно она привлекает всеобщее внимание, перетягивая его с меня. — Хотела первой тебя увидеть. До родителей. Они ждут тебя на ужин, — замечаю, как она смотрит через мое плечо, в сторону Захара и решаю их познакомить.

— Моя сестра Марьяша, Захар, его друг Гордей. Дашу ты помнишь? — сестра кивает и на знакомство, и на вопрос по Даше. — Не стоило беспокоиться, ехать в аэропорт. Успели бы увидеться, мы еще не договаривались с мамой, когда мы приедем к ним, — немного журю ее, все еще удивленная ее поступком.

— А это Митя, — Марьяша оборачивается назад и дает подойти к нам ближе долговязому блондину в очках и строгом пальто с не менее строгим шарфом. Они так сильно не подходят друг другу, что я даже улыбаюсь, будто сестра шутит. Митя здоровается со всеми и встает рядом с моей сестрой, беря ее за руку, будто ей требуется поддержка и защита. — Эм-м, мама ждет тебя сегодня, то есть сейчас.

— В смысле? — я хоть и удивляюсь сказанному, но не настолько, чтобы поразиться. Зачем-то повторяю: — Мы не договаривались на сегодня. Мы устали с дороги, нам бы помыться и спать…

Сестра молча и даже немного с сочувствием ждет, пока я выдвину все логичные возражения, но мы обе понимаем: отвертеться вряд ли получится. Это в духе родителей: просто поставить меня в известность о моих же планах, забыв согласовать их со мной. И обидеться, если я не соглашусь.

— Просто они сильно соскучились. Папа так вообще сам не свой, что не смог к тебе приехать, — это я уже знаю, давно мы так часто с ним не созванивались, как за время моего затянувшегося отпуска, и он каждый раз ворчал на маму, что не дала ему поехать. Но я помню причину: что-то случилось с Марьяшей, и родители побоялись уезжать вдвоем. — Папа рыбу засолил по своему фирменному рецепту. Мама котлет нажарила и сто сорок салатов сделала. И твой любимый, с овощами. Мы все тебя очень ждали. Прости, что вот так нарушаем твои планы.

— Да черт с ними с салатами, ты как? Что случилось? Как ты себя чувствуешь, они ведь мне так ничего и не рассказали.

Марьяша не торопится с ответом и опускает взгляд на кроссовки. Я вместе с ней смотрю то на ее обувь, то снова на ее лицо. Захар подходит ближе, чувствую его спиной, а Даша с Гордеем делают вид, что о чем-то разговаривают, стараясь нам не мешать.

— Я лежала на сохранении… — робко отвечает сестра и слегка краснеет. Я не сразу понимаю, о чем она и тогда сестра поясняет: — Я беременна. Скоро стану мамой. Варька, представляешь? Я и мамой, — она выдает смешок, но он выходит какой-то нервный.

Я опускаю взгляд на ее живот, который скрыт широкой курткой, но теперь замечаю в нем округлость. И, судя по угадывающимся объемам, срок уже не маленький.

— Беременна… — растерянно повторяю за ней. Расплываюсь в улыбке и почему-то на глаза наворачиваются слезы. — Беременна? Почему мне ничего не сказали?

Притягиваю ее к себе и обнимаю так осторожно, будто, сдави я ее чуть сильнее, могу навредить. Моя младшая сестра беременна. А я ничего и не знала.

— Я хотела лично сообщить. И чтобы тебе не было неловко узнать при всех, решила приехать сюда. Все ждут тебя на ужин, — она снова отчего-то смущается.

И тут я замечаю неприятную деталь, которая задевает не только меня, но и Захара. Поворачиваюсь к нему, выпуская из объятий сестру. Внешне он остается невозмутимым. Будто все в порядке. Но он не в порядке. Губы перестают быть расслабленными, вся его поза отдает напряжением. Приглашение на ужин только меня хлещет холодом и неодобрением от моей семьи. Даже здесь они не могут полностью, без условий, по-доброму, принять меня и мой выбор, отравляя радость возвращения домой. Даша прячет от меня взгляд, понимая, как мне неловко, что все стали свидетелями очередного токсического проявления в мою сторону.

— Я не поеду. Устала, — злюсь на них, что так себя ведут, на сестру, что согласилась быть посредником. Злюсь и на себя, что снова вляпываюсь в абьюзивные отношения с семьей. И что не защищаю то, что дорого мне, пытаясь сохранить остатки нормальных отношений с родными. — Папе-маме привет. Митя, приятно познакомиться, поужинайте там за меня, — натянуто улыбаюсь парню сестры, не удержавшись от колкости. Мне больно, что ему

— Но, Варь…

— Еще увидимся. Все будет хорошо. Обещаю, позвоню тебе завтра же и договоримся о встрече. Погуляем вдвоем, поболтаем.

— Варь, ты заедь к родителям, мне нужно по делам. Это важно. Я тебя потом заберу, — в напряженный разговор вступает Захар и делает тоже, что и я: пытается сгладить острые углы кривой во всех смыслах ситуации. Он не заслуживает этого.

— Нет. Я с тобой! — упрямлюсь и мне важно, чтобы он знал, как он важен для меня. Шишкин всегда выбирает меня, даже сейчас, когда самоустраняется из семейных посиделок. — Если с тобой нельзя, я тогда за Пушком. Я без тебя не поеду к ним.

— Варь, — Захар гладит меня по щеке, останавливая мои возражения. — Чш-ш-ш. Езжай. Мы закинем Дарью домой и по делам. Нам правда нужно ехать. Вы же на машине? — он смотрит на Марьяшу, которая теребит пальцами ручки сумки.

— На машине, — отвечает за нее Митя. Ему тоже не по себе от происходящего. Тянет руку Захару и добавляет: — Еще встретимся. Рассчитываю, что общаться теперь будем чаще, семьями.

Захар жмет его руку, кивая на последнюю фразу. Я же стою в колючем, прилипчивом чертополохе эмоций и не знаю, как от него отделаться. Даша подходит и ободряюще обнимает, целуя в щеку.

— Мы можем прямо сейчас уехать, вдвоем, — говорит хоть и тихо, но слышно для стоящей рядом сестры. — К черту приличия. Не хотят по-человечески себя вести, — она хоть и не называет моих родителей, но я это отчетливо слышу, — и ты на них забей. Прости, конечно, но это свинство.

— Согласна, свинство, — поворачиваюсь к сестре, чтобы твердо отстоять свое право на адекватное ко мне отношение, элементарное уважение, но вижу, как она кусает нижнюю губу и поглаживает низ живота. Это замечает и Митя, который тут же начинает суетиться.

— Ты как? Живот опять болит? — поворачивается ко мне: — Ей нельзя волноваться. Совсем. У нее была угроза выкидыша, когда она перенервничала из-за вас, когда вы чуть не погибли.

Я уже чувствую себя виноватой, переключаясь всем вниманием на сестру. И мои желания и обиды отходят на второй план. Если ей будет спокойнее от моего визита в родной дом, я это сделаю.

— Может в больницу?

— Нет, все хорошо. Правда. Иногда просто тянет живот. — Она с грустью смотрит на меня и на застывшего рядом Захара. Гордей с Дашей уже отошли. — Ты прости, что так все выходит. Я не смогла их переубедить. Мама тоже пыталась. Папа…

Теперь становится ясно: новости о судимости Захара стали для него точкой невозврата. И я тем более решаю поехать. Расставить все точки над “и”. Им необязательно любить Захара. Но относиться к нему с уважением и принятием — придется. Иначе наше и без того редкое общение станет еще менее комфортным. Потому что Захар не проходящий мужчина в моей жизни. Он пришел, чтобы в ней остаться.

— Едем, — я поворачиваюсь к Захару и сначала целую его в губы, задерживаясь взглядом на его удивительных глазах, в которых буря чувств сдерживается силой воли, но я вижу, как там все штормит, затем добавляю: — Я ненадолго. Заберешь меня через час?

Дожидаюсь, когда он кивнет, и вжимаюсь в него всем телом, доверяя себя его сильным рукам, которые обнимают меня хоть и крепко, но не на всю силу. Захар все еще относится ко мне как к девушке с хрупкими костями. Но они, в отличие от моего сердца, уже зажили. А вот сердце в груди буквально скукоживается под тяжестью ударов от родных мне по крови людей, которые никак не хотят смириться с тем, что выбираю я, а не они. И причиняют боль не меньше, чем треснувшие кости.

Глава 18

Варвара.

Мой запал негативных эмоций из-за поступка родителей практически истончается, когда я вижу, как они мне рады. Папа обнял при встрече и быстро мазнул неуклюжим поцелуем по щеке, но даже это проявление нежности для меня в новинку. Сразу же заставил надеть тапочки. Это его проявление заботы. Все обязаны ходить в домашней обуви!

Папа всегда был для меня примером сильного, властного, строгого мужчины, который добивался всего, чего хотел. Работал на износ ради семьи. Доставал для нас лучшее в самые сложные времена. Всегда держал слово, не подводил. Я всегда могла на него положиться и гордилась им, рассказывая подружкам, как мне с ним повезло, что он ловит и сажает за решетку преступников. Но, несмотря на это, эмоциональной близости у нас не было. Такой, чтобы прийти и пожаловаться на надоедливого соседа по парте, который все время задирает, или на несправедливую учительницу, или на тренера по боксу, что ругает обидными словами и дает подзатыльники, как какому-то пацану.

А после той истории с маминой подругой в машине… потребность в этой близости стала не актуальной. Ее заменило разочарование, шершавое, кислое, с запахом испорченной еды. Папа был для меня примером, в какого мужчину я могла бы влюбиться, а стал тем, кто отбил желание доверять мужчине и строить серьезные отношения. Однако, с мамой они все еще живут и даже неплохо. Дом. Дача. Походы в театр и на спортивные матчи. Они даже на бачату записались в прошлом году и ходят дважды в неделю, не пропуская. Образцовая семья, в которой старшая дочь только портит эту картину. Нелюдимая, не ласковая, редко приезжает, во всем не такая, как младшая: та и звонит им каждый день, и праздники с ними отмечает, и во всем помогает.

Папа с мамой стараются во всем мне угодить: сажают на место поудобнее, на ноги накидывают теплый плед, хоть я и не замерзла. Мама даже праздничную белую скатерть постелила на стол. И смотрят они на меня так странно, будто я восьмое чудо света. Сестра с парнем сидит рядом. Оба — в домашних тапочках. Теперь живот Марьяши я вижу отчетливо. Сдерживаюсь от упрека родителям, что ни слова об этом не сказали.

Папа все на меня поглядывает, когда я не концентрирую внимание на нем. Я же чувствую его взгляды и вопросительно поднимаю брови и киваю головой, но он делает вид, что ничем не озабочен. Я, на удивление, съедаю все, что мне кладут в тарелку, и мой живот уже может соперничать в размерах с беременной Марьяшей. Но разговор за столом не клеится. Даже про отдых в Бурятии, лавину и медведя мы почему-то не разговариваем. Только о том, как я лежала

— Если бы не Захар, меня бы здесь не было, — я все-таки решаю сказать это вслух, уже не надеясь, что кто-то из родителей сам спросит про него.

Все, как по команде, замолкают и дружно переглядываются. Как будто я этого не замечаю. Снова чувствую себя лишней в собственной семье, где мне нужно фильтровать темы для обсуждения, говорить о чем угодно, кроме того, что важно для меня.

Разочарованный вздох выдает мое негодование.

Пишу Захару:

“Забери меня, как сможешь”.

Захар, спустя секунду:

“Поднимаюсь”.

— Захар этот, как я понимаю, сильно старше тебя? — первые слова папы о моем мужчине вроде и не грубые, но за ними скрывается необъяснимое неприятие, агрессия. Это и не пахнет родительской поддержкой, на которую я и не привыкла рассчитывать. Но это не значит, что мне ее не хочется. И что меня это не ранит.

— Примерно, — делаю вид, что считаю в уме, — настолько же старше и ты маму, — отвечаю сквозь небольшую улыбку и поворачиваюсь к парню сестры, который явно старше ее. — А какая у вас разница в возрасте?

— Дело не в этом, — не дает ему ответить папа, атмосфера в комнате за праздничным столом начинает темнеть, так и не успев стать чем-то ярким, светлым, чтобы отогреть наши годами запущенные отношения. Мама тихонько шикает на отца. Он игнорирует. — Он тебе не подходит.

— Почему?

— Его мир не подходит для тебя. Он связан с криминалом. Это всегда опасно для близких. Уж поверь мне на слово. Ты хоть знаешь, чем он занимается?

— И чем же?

— Начинал с банального рэкета. Потом тюремное заключение. — Папа скукоживает губы на последней фразе, выдавая отвращение к сидевшим. Его реакция не убивает, так, простреливает меня вспышкой боли в голове, отдает в сердце. — Сейчас бизнес легализован, но какие-то серые схемы остаются. От прошлого и привычек не убежишь.

— Пап, он хороший человек, — мой голос дрожит. — Он не причинит мне вреда. Захар спас меня со стопроцентной вероятностью, что умрет сам.

Слышу стук в дверь, мама хочет встать, но ее останавливает парень сестры и сам идет открыть дверь.

— Знаю, — папа берет полотенце, вытирая рот, как будто чем-то замарался. Скорее всего, он даже не осознает этот жест. Воздух буквально потрескивает от раскатов его раздражения. — Но его мир не терпит привязанности. Любовь там — это слабость, на которую надавят. Всегда.

— Пап. Я готова рискнуть, ведь он теперь часть моего мира. Я люблю его.

— Эта любовь может стоить тебе жизни! Как ты не понимаешь? Ты знаешь, что сделали с его женой?! — папа уже не сдерживается и с досадой кидает полотенце на стол, шумно вставая.

— Мне интересно, откуда про мою бывшую жену знаете вы?

Все поворачиваются к коридору, в проеме которого стоит Захар с таким суровым выражением лица, что мне становится страшно, за папу. Тороплюсь встать.

— Спасибо за ужин. Мам, пап, все было вкусно. Марьяша, еще увидимся.

На мои слова никто не реагирует. Все смотрят на Шишкина, а он — только на папу.

— Давно не виделись, — он говорит это помрачневшему папе и бросает взгляд на меня, взгляд, который я не могу расшифровать, настолько много в нем эмоций. Челюсть Захара сжата так сильно, что на коже у рта появляются борозды-заломы.

— Давно не виделись? — до меня медленно доходит смысл сказанного. Смотрю попеременно на каждого. — Вы… знакомы?!

Папа молча кивает Захару в сторону кухни и, не дожидаясь ответа, уходит. Захар идет за ним. Закрывает за собой дверь.

— Что это было? — растерянно смотрю на маму.

Делаю попытку пройти в кухню. Мама преграждает мне путь.

— Присаживайся. Чай?

Я молча отказываюсь.

— А давайте фотоальбом достанем? Давно не смотрели, — мамин голос практически незаметно дрожит. Она нервно теребит брошенное папой полотенце и достает из шкафа со стеклянными дверцами темно-синий фотоальбом, хоть никто и не высказал желания смотреть семейные фотографии. — Пожалуйста. Дочь, давай на диван.

Она настойчиво помогает мне сесть, кладет на колени тяжелый раздутый альбом и садится рядом. По другую сторону от меня — Марьяша. Сестра незаметно сжимает мою ладонь, которую я вдавливаю в диван. От этого жеста не легче, но он определенно мне приятен. А ее парень, Митя, делает максимально заинтересованное лицо и спрашивает про каждый снимок, когда мама перелистывает страницы альбома за меня, без остановки и с удивительными деталями рассказывая забавные истории по каждой фотографии.

Я же мыслями совсем в другой комнате, на кухне. О чем они говорят? Откуда знают друг друга? Папа посадил его? И если так, то падет ли это тенью на наши отношения? Или Захар в свое время причинял вред папе и тот не сможет через это переступить?

Каждый из вопросов задает все более и более тревожный сценарий развития событий. Ни одного счастливого. Или хоть сколько-нибудь оптимистичного. Только мамин голос, ставший мягче, пытается достучаться до меня и вырвать из водоворота беспокойства. Голова все ощутимее тяжелеет. Я начинаю практически беспрестанно зевать, хоть сна ни в одном глазу.

— А здесь Марьяша так забавно накрасилась, что мы мигом организовали семейную фотосессию, — мама показывает на снимок сестры, обводя пальцем ее лицо.

Сестра, видимо, тоже растрогалась, опускает подбородок мне на плечо. А мне от этого снимка не хорошо. Как сейчас помню, что хотела встать рядом с сестрой, но меня отправили оттирать накрашенные губы. Я так и не забыла этот момент. Каждый раз, вспоминая его, я с грустью осознавала: с рождением младшей для меня уровень родительской любви стал катастрофически ничтожным. И я, маленькая, измученная ревностью и повышенной потребностью во внимании, невзлюбила сестру, отказываясь с ней водиться.

Я обижала ее, когда та подросла и стала просить с ней поиграть. Я говорила ей, что не люблю ее. Конечно, это было не так. Она хоть и продолжала тянуться ко мне, но я намеренно минимизировала наш контакт. А потом это стала нормой нашей холодной сестринской жизни. И вот сейчас, когда эта маленькая девочка, которая была не виновата в том, что меня любили меньше, прижимается ко мне все сильнее, не догадываясь, как я цепенею внутри от этих воспоминаний, от этой несправедливости, и от собственной вины перед ней. Не догадывается и мама, сколько лет это мучило меня. Но я привыкла к таким нашим отношениям, выбирая для себя самый безопасный и комфортный вариант общения — дистанцию и молчание.

— А Варюшка тогда надела самое красивое платье, которое ей отец достал откуда-то из-за границы. Белое, с красными рюшами. С вышивкой на груди.

— Да, — вздыхаю и грустным тоном, без какой-либо злости, просто озвучиваю факт многолетней давности, освобождая себя от его тяжести: — оно тогда не пригодилось. Вы ведь меня так и не сфотографировали.

— Как это не сфотографировали? — мама отодвигается от меня, чуть повышая тон.

— Ты не помнишь? — я немного удивляюсь. — Вот же, — барабаню по снимку, — меня здесь нет. Вы снимали только Марьяшу. А меня отправили смывать помаду. Ту же самую, которой Марьяша накрасилась.

— Конечно, отправили! Платье-то было новое, дорогое, а ты бы его испачкала! Потом бы не отстирали, — понимаю, что у каждого своя правда и мне бы уже перелистнуть страницу альбома, но мама не дает.

Марьяша с Митей молчат, не решаясь вступить в наш разговор, только рука сестры сильнее сжимает мою.

— Мам, все давно в прошлом, — пробую очистить встречу от конфликта, как новую юбку от досадного жирного пятна.

— Нет уж, подожди, дорогая моя, давай договорим. Ты всегда на нас обижалась. Но мы с папой любили вас одинаково.

Что-то в мамином дрогнувшем голосе дает мне под дых. Я снова своими претензиями заставляю ее переживать. Стыд и вина заключают меня в свои отравляющие тиски, и я уже не способна поднять на нее взгляд, просто упираюсь невидящим взглядом в альбом.

— Мам, но ведь Марьяшу вы не отправили отмывать губы… — шепчу и одновременно вжимаю голову в плечи, будто прячась от удара, но меня трогать здесь никто и не собирается.

В горле что-то щиплет, отдавая в глаза, которые тоже начинают слезиться. Не хочу ворошить прошлое, но оно тянет, сосет из меня сегодняшней соки, напоминая о чувствах той маленькой девочки, которая чувствовала себя отвергнутой.

— Потому что ее платье было не жалко! — мамино восклицание резкое, гулкое. — Она за тобой все донашивала. — Чувствую, что она пытается контролировать свою громкость, глубоко вздыхает, приводя себя в подобие сдержанности. — У тебя было столько одежды, что мы не видели смысла брать что-то новое Марьяше. Нет, мы, конечно, покупали, но редко. А так, она росла в твоих шикарных, но все же обносках.

Мама и раньше об этом говорила, но сегодня я будто впервые это слышу. По-настоящему слышу. Как и повышенные голоса мужчин из кухни. Не могу разобрать, о чем они говорят, но их разговор точно не из приятных. Как и наш с мамой.

— Нам правда уже нужно идти, — на самом деле давно пора сбежать, слишком дорого для душевных сил мне обходятся эти “посиделки”.

В который раз порываюсь встать. В который раз тщетно.

— Посмотри сюда, — мама перелистывает страницу альбома. Я безысходно вздыхаю, соревнуясь в искусстве трагичного дыхания. — Это. Что?

Мамин палец как указка стучит по фотолетописи нашей семьи. На меня накатывает дичайшая усталость, апатия. Я просто делаю то, что от меня хотят, лишь бы поскорее это все закончилось. Палец поднимается с верхнего снимка на левой странице. Моя фотография. В том самом любимом платье. Вижу оставшийся след от помады рядом с губами. Два кудрявых хвостика украшены пышными бантами. В руках кукла. То неприятное щемящее чувство в горле нарастает, сдавливает, выпячивается наружу.

Я. Была. Сфотографирована. Но абсолютно не помню этого.

— Помнишь, как я отца уговорила подождать, пока кудри тебе сделаю? — мама продолжает вспоминать. — А волосы все не слушались, распрямлялись. Но я упрямее. — Она трясет кулаком в воздухе, угрожая невидимому противнику. — Пальцы обожгла, но тебя завила. Ты как куколка была в этом платье, хоть и не улыбалась совсем, дулась непонятно на что. И на все наши расспросы молчала.

Не могу вымолвить ни слова.

Смотрю на снимок ниже. Глаза как в тумане. Картинка расплывается. Там Марьяша и… я. Где-то из глубины горла рвется всхлип. Сестра на снимке сжимает ручками мою шею, прижимаясь всем телом. А на моем лице отпечаток страданий и вся боль от вселенской несправедливости. Я по-прежнему держу куклу. В моих воспоминаниях все иначе. Я не помню, что меня фотографировали. Совсем.

Слеза капает на гладкую страницу альбома. Моя слеза. Не успеваю ее спрятать. Отвлечь всех от нее. Не дышу. Слезу стирает мама, пытливо заглядывая в мое лицо. Но я не могу посмотреть на нее. Пылающие щеки запускают повышенную температуру во все тело. Сестра пальцем стирает влажную дорожку с моей щеки.

— Варька, ты чего? Я сама сейчас заплачу, — судя по ее надломленному голосу, она уже это делает.

Митя встает с дивана и выходит из комнаты, оставляя троицу женщин-Васнецовых расхлебывать недосказанности и обиды прошлых лет.

Две фотографии справа. Обе с кривым ракурсом. На обеих — все четверо.

На верхней — я на руках у папы, а Марьяша у мамы. Мама держит меня за руку.

На нижней, наоборот, мама держит меня, а папа сестру.

Как я могла это забыть? Что именно я запомнила?! Как такое возможно?! Закрываю горящее стыдом лицо ладонями. Не разрешаю себе реветь. Но безуспешно подавляемые всхлипы все рвутся и рвутся из меня, ломая сопротивление и псевдо контроль над эмоциями.

Мама прижимает меня к своей груди. Целует в макушку. Сестра обнимает со второй стороны. Я задыхаюсь от чувств и искажений психики, ложными мазками нарисовавшими представление о собственном месте в семье. Мне сложно дышать. Горю. Рыдаю. Мама и сестра тоже.

— Вы что тут устроили? — встревоженный голос отца вмешивается в наше плачущее трио.

Поднимаю глаза на него. Хмурые складки на лбу и у губ делают лицо изможденным. Рядом Захар. Он не сводит с меня взгляд и выглядит таким же обеспокоенным, готовым ринуться меня спасать, если будет нужно, даже от собственной семьи.

— Ой, — вскрикивает сестра и откидывается на подушку дивана, выгибаясь в спине и поглаживая живот.

— Ты как? Где болит? — паникую я. — Захар, вызывай скорую. — он тут же вытаскивает телефон из кармана штанов и начинает звонить.

— Не надо скорую, — кряхтит Марьяша. — Пинается. Прямо под ребра. Аж дышать сложно. Захар, не звони.

Рядом с сестрой уже сидит Митя. Гладит ее живот, что-то бормоча себе под нос. Волнуется. Он мне даже начинает нравиться.

— Можно? — с придыханием спрашиваю, не сводя взгляда с живота.

И хоть я и не озвучиваю, о чем прошу, сестра понимает и отвечает без слов. Берет мою ладонь и прикладывает к своему животу. Сначала я ничего не понимаю. Потом чувствую резкое движение малыша. Чувствую!

— Как сильно, — завороженно шепчу, не веря в происходящее. — Чудо. Марьяша… Ты носишь в себе чудо.

— Смотри, — отодвигает мою ладонь и тянет вверх свободную кофту, оголяя живот.

На нем всплывают

— Привет, малыш! Это я, твоя тетя. Я буду с тобой играть. Похищать у мамы и скупать тебе все игрушки. А еще научу чистить зубки. И подарю первую щетку, когда еще и зубов не будет. А то маме твоей я здесь не доверяю. Ты как согласен? — запинаюсь на гендерном обращении, не решаясь уточнить пол ребенка. — Или согласна?

Комочек словно выпрыгнуть из живота хочет, так подскакивает. А я охаю, поражаясь его силе. И я уже его люблю. Как и сестру. Маму. Папу. Захара. И даже Митю. Они все здесь, рядом со мной, боятся пошевелиться и сказать лишнего, лишь бы не спровоцировать новое недопонимание. Чувствую себя одновременно и очень плохо, и очень хорошо.

— Это девочка, Варя, — улыбается Марьяша.

— Девочка, — мечтательно повторяю за ней, растекаясь в улыбке, — племянница, маленькая Васнецова.

— Высоцкая, — уточняет Митя.

— Какая бы фамилия ни была, все равно наша, Васнецовская, — добавляет дед.

Он всегда мечтал о сыне, но бог не дал им с мамой мальчика, а это, как он как-то мне признался, обрывает продолжение его фамилии, которой он так гордится.

— Внучка! — теперь и бабушка вставляет свое весомое слово, а я хочу рассмеяться. Меня охватывает такое странное ощущение, что я дома, у родителей, где есть место для каждого. Для меня. И мне безумно важно, чтобы оно было и у Захара.

— Еще варианты? — усмехаюсь и смотрю на Шишкина, предлагая ему включиться в шуточное соревнование.

— Счастье, — Захар говорит без улыбки, но уже с меньшим напряжением.

В многолюдной гостиной становится тихо. Захар сосредоточен на мне, будто остальные его не волнуют. Они же, напротив, скачут взглядами от него к друг другу. Мама покашливает и выразительно смотрит на папу, а тот… рассматривает свои тапки. Откашливается. Похоже, нас настигла эпидемия неловкого кашля.

Папа вдруг скидывает с себя тапки и ногой, небрежно, пододвигает их к Захару:

— На, надень. Пол у нас холодный. И не стой на проходе. Мать еды наготовила. Не выбрасывать же. Иди за стол. — Мы все молчим. И хоть приглашение за стол выглядит не особо радушным, Шишкин надевает тапки и идет за стол, не дожидаясь уговоров. Мама освобождает место рядом со мной. — Пойду носки надену.

Папа широкими шагами уходит в спальню и закрывает за собой дверь. Мы по-прежнему, ошеломленные поступком главы семьи, молчим. Захару этого сейчас не понять, но тапки от скупого на эмоции папы — огромный шаг навстречу. И, судя по его торопливому уходу, далось это решение ему не просто.

Глава 19

Захар.

Сижу возле подъезда Вариных родителей и жду от нее сигнала, что пора забирать. Она не охотно рассказывает о родителях, отношениях в семье, вообще о детстве, и я туда не лезу, пока она сама не будет к этому готова. Мне достаточно того, что я видел и слышал. Авторитарная мать, которая не осознает, что дочка выросла и не нуждается в ее указаниях. Строгий отец.

Мне в этой семье не рады, это я тоже понял. Если это будет важно для спокойствия Вари, я натяну улыбку и постараюсь быть к ее родителям терпимее. Мне нечего с ними делить, да и воевать с ними не собираюсь.

У нас одна цель — чтобы Варя была счастливой. Это я тоже понимаю, иначе ее мама не прилетела бы ближайшим рейсом, узнав о состоянии здоровья дочери. И если они адекватные люди, то рано или поздно им придется смириться с моим выбором “неидеального” спутника жизни. Черт, я же обещал Варе купить им ящик икры и что-то там еще. Если их расположение реально купить, не поскуплюсь. Впрочем сильно сомневаюсь, что Варя бы выросла такой принципиальной, помешанной на справедливости и с таким добрым сердцем, если бы не переняла это из семьи.

Семья.

Это слово всегда было для меня священным. Самым важным. Я вырос, не зная матери и отца по крови. Наелся “сладкой” жизни в детдоме. С приемными, родными не по крови, но по сути, родителями мне повезло. Но и их у меня забрала жизнь.

Я не могу объяснить это головой, но просто знаю, что моей девочке сложно с семьей, и я бы отдал многое, чтобы это исправить. Семья — это важно. Ее не выбирают при рождении, ее строят, всю жизнь, из шагов навстречу друг другу. Варя это не осознает в силу своих детских обид. И потому что она у нее всегда была. Это данность. Ты чувствуешь ее нехватку, когда ее нет или когда теряешь.

Дверь в квартиру Васнецовых-старших открывает парень сестры, с которым мы познакомились в аэропорту. Он натянуто улыбается и пропускает в квартиру.

— Эта любовь может стоить тебе жизни! Как ты не понимаешь? Ты знаешь, что сделали с его женой?! — доносится до меня и внутри все леденеет.

Даю себе пару секунд на передышку, снимая обувь и выравнивая ботинки носок к носку. А потом резко захожу в комнату, уже осознавая то, от чего отмахивался, как от невозможного совпадения.

— Мне интересно, откуда про мою бывшую жену знаете вы?

Боковым зрением вижу, как Варя дергается в мою сторону и что-то бросает родителям. Я же окончательно дурею. Хочется закурить или сплюнуть накопившуюся вмиг горькую слюну во рту.

Васнецов. Не однофамилец рангом пониже, как я поверил Варе. Предпочитал верить. Не стал проверять. Осознанно. Отодвинув на задворки памяти. Я не хотел, чтобы ее отцом былон.

Тот самый Васнецов. Начальник полиции. Сейчас, очевидно, в отставке. Постарел, стало больше морщин и меньше волос, но он все такой же поджарый, с цепким взглядом.

— Давно не виделись, — цежу вместо приветствия.

Он меня узнал, даже не сомневаюсь. Препарирует меня взглядом. Хочет сплюнуть, но тяжело глотает.

— Давно не виделись? — повторяет за мной Варя, и только тогда смотрю на нее, потом на ее сестру. Кто из них? Пусть это будет не Варя. Но это она, в этом я больше не сомневаюсь. — Вы… знакомы?!

Иду за Васнецовым. Заходим в кухню, закрывая за собой дверь. Бывший шеф полиции ногой пододвигает мне табурет. Остаюсь стоять.

— Да садись уже, — хмуро предлагает он.

— Шутки про “свое отсидел” шутить не будем?

— Не до шуток. Что тебе нужно от моей дочери?

Рука. Сердце. Душа. Тело. Она вся. Но вслух говорю другое:

— Варю не обижу. Я не

— Не знал, говоришь?

— Говорю.

Дырявит взглядом. Сажусь на предложенную табуретку. Он — на вторую, рядом. Потом резко встает и достает из глубины выдвижного шкафа пачку сигарет. Вытаскивает одну, зажимает в зубах, чиркает спичку и тут же сердито ее тушит, выбрасывая сигарету в мусорное ведро.

— Варюне плохо от сигаретного дыма. Курю, пока ее нет. Бегаю от нее, как пацан, зажевывая жвачкой, — протягивает пачку мне и тихо садится.

— Не курю.

— Давно бросил?

— Как вышел. Но тоже пачку с собой таскал. До Вари. — Взглядом ее отца можно выпустить мне кишки, если бы он обладал физической мощью. — Откуда знаете про жену?

— Слово тебе дал сберечь ее с дочкой. Приглядывал, но не усмотрел. Виноват.

— Знаешь, кто?

— И здесь виноват. Думал на Петрова, но он затаился, а потом и вовсе уехал. Доказательств нет. От греха подальше я их спрятал.

— Кого?

— Твоих. Помог паспорта новые сделать, следы замести, скрыться. Сам понимаешь, круглосуточно их охранять не смог бы.

— Это был ты… — незаметно для себя перехожу вновь на ты, как когда-то, много лет назад.

Теперь пазл в моей голове сходится, как Насте удалось оставаться столько лет незамеченной.

— Она не говорила? — в его взгляде мелькает искренняя растерянность, а у меня во рту все вяжет.

Молчу. На столе стоит стеклянный графин и пара стаканов. Наливаю в один из них воду и выпиваю залпом. Васнецов делает то же самое. Снова сталкиваемся взглядами.

— Так это была Варя? — хриплю и продолжаю буравить лицо напротив взглядом, выискивая любой намек, что не она, сестра.

Мне зачем-то нужно от него подтверждение, потому что мозг отказывается поверить в то, что наши судьбы с Варей были переплетены задолго до того, как мы узнали друг друга. Черт, да она была совсем малышкой… Разница в возрасте становится вдруг ощутимее, существеннее.

Васнецов кивает.

Я ведь даже не помню, как его зовут. Незачем было запоминать. Это его дочь я спас в подъезде от уделанного в хлам ублюдка, который уже стянул с нее колготки и делал то же самое со своими штанами.

Мясорубка тяжелых воспоминаний о том дне пожирает новые детали из настоящего, делая их невыносимыми. Это. Была. Маленькая. Варя. Моя Варя. Мычу что-то нечленораздельное сквозь зубы, до боли в пальцах сжимая кулаки. Перед глазами плывет все. Если бы не грохнул тогда его случайно, не рассчитав силу, то нашел бы сейчас и сделал это снова, но уже вложив в удары всю силу и даже больше.

Васнецов наливает мне еще воды. А сам встает и достает из холодильника бутылку водки. Поднятыми бровями предлагает мне присоединиться. Отказываюсь. Он наливает себе стопку и стоя выпивает. Убирает бутылку в холодильник и возвращается за стол.

Потом снова встает и идет к окну, открывая одну из створок, разбавляя тяжелый воздух сквозняком с улицы. Мужик не находит себе места, проживая сейчас тот ужас и смотрит на меня, уверен, как на еще одного мудака в ее жизни. Нет смысла заверять его в благих намерениях. У него перед глазами стоит та маленькая Варя и я, взрослый мужик, отсидевший. Не такое будущее, уверен, желал Васнецов для своей дочки.

— Она панически боится заходить в подъезд одна, — признаюсь вслух.

Легкие сжимает до боли и без сигарет выкуривая из них всю легкость. На них опускается тяжесть пережитого ею и страх, что я мог не успеть.

Васнецов шумно выдыхает и снова идет к холодильнику. Но не открывает его. Облокачивается о белую дверцу, обессиленно роняя голову. Ударяет по ней ладонью. Несколько магнитов падает на пол. Не поднимает их. Поворачивается ко мне.

— Она говорила, что психолог и бокс помог, — выдавливает ее отец, — что выросла и больше не боится. Как же она… — его голос обрывается.

— Переехала ко мне. Теперь это моя забота.

Васнецов еще раз шлепает по холодильнику, на этот раз тише, осознанно смахивая щелбаном еще один магнит. Поворачивается и опирается спиной о холодильник.

— Ты спас ее. Но суть дела это не меняет. Ты ей не подходишь.

— Это не вам решать.

— Знаю, — твердо говорит Борис. Я не вспоминаю его имя, сопоставляю с “Варварой Борисовной”. — Если ты ее любишь…

— Завязывайте с этой херней, — вскакиваю, обрывая его предложение, оно мне уже не интересно. — Со всем уважением, прошлое в прошлом. Я от нее не откажусь. Разговор закончили.

— Да сядь ты, шустрый и горячий, — он кладет тяжелую руку мне на плечо и надавливает на него. Первый рефлекс — скинуть, но мозг берет верх над инстинктом: я не дергаюсь, опускаясь на табурет. — Я как отец переживаю. Что ты ей дашь помимо денег? Риски! Опасность! Сколько у тебя еще за спиной Петровых? Ты же тоже отец! Ты бы этого хотел для своей дочери?

— Моя дочь выросла без меня, — рявкаю тише, чем хочется, скидывая его руку с себя. — Не без вашего участия.

— Мстишь?

Этот несуразный вопрос ставит меня в тупик. Мне даже не нужно ставить себя на место мужика, который изводится от одной мысли, что его дочке может быть плохо. Он любит ее, как любой нормальный батя. Теперь приподнимаюсь и руку ему на плечо кладу я, заставляя сесть рядом. Хочу успокоить его.

— Я за нее умру.

— Знаю, — неожиданно признается бывший начальник полиции. — Рассказывала она по телефону, как ты на медведя прыгнул без шансов выжить. Считай дважды спас ее.

— А как она на него прыгнула, не рассказывала? — усмехаюсь, ведь что-то мне подсказывает, ее отец не в курсе, на что способна Варя, — его расширившиеся глаза подтверждают мою догадку.

Вкратце рассказываю, как мы боролись за жизнь. И что если бы у медведя не остановилось бы от испуга и громких звуков сердце, мы бы не выжили. Я хоть и целился ему в шею и рвал ножом его плоть, но смертельного вреда не причинил. Об этом мне позже рассказал Гордей, когда нашел из местных мастеров, которые взялись из шкуры зверя сделать ковер. Они единогласно утверждали: медведь — сердечник. Было бы смешно, если бы не так жутко от одной мысли о практически стопроцентной вероятности нашей гибели.

— Варя… Она не знает, что тогда случилось. Не помнит.

— В смысле? — прекрасно понимаю, о чем он говорит, о каком событии, но включаю дурака, непонятно зачем.

— Она тогда говорить совсем перестала. Мычала только. И плакала. Тебе спасибо, что согласился не упоминать о ней в деле, что просто драка в

Теперь становится ясно, почему на все мои осторожные расспросы Варя отмахивалась, что ерунда в детстве была, ничего серьезного. Но при этом, оказываясь перед дверью подъезда, каждый раз сжималась, даже когда я был рядом.

— Она выросла. И должна знать.

— Я… — его голос дрожит и передо мной вдруг оказывается не грозный начальник, предложивший мне сделку: я “прячу” от следствия его дочь, а он гарантирует минимальный срок и защиту моим близким, пока меня не будет рядом, а отец, который забежал в тот злосчастный подъезд через считанные минуты после происшествия. Увидел свою дочь. Представил все то, что могло случиться, не окажись помощи рядом. Сглатываю комок в горле. — Не смогу… Как я ей скажу? Да и зачем? Столько лет прошло.

— Она не избавится от этой ноши, пока не поймет, почему она такая тяжелая.

— Я тогда… должен был прийти на обед раньше. Встретить ее у подъезда, как обычно… А я… Чуть не совершил самую страшную ошибку по отношению к жене. Я был с другой тогда, вместо того, чтобы защитить своего ребенка.

Мне, взрослому мужику, тяжело этот рассказ даже слушать, не говоря уже о том, чтобы представить, какая вина мучает его все эти годы.

— Ты ни в чем не виноват. Это случайность, — позволяю себе фамильярность, похлопывая его по плечу.

— Виноват. Еще как виноват. Приди я вовремя… Знаешь, я ведь мечтал о пацане, о сыне. Грезил продолжить свою фамилию, род Васнецовых. Не получилось родить сына. Дочек любил, но только когда увидел ее тогда в подъезде, понял на сколько. Хочу лучшего для них.

— И я в это лучшее не вписываюсь, — завершаю его мысль, резко убирая с него руку.

Тот согласно кивает. Хочу сказать, что дам ей лучшее из того, что смогу, но не делаю этого. Бесполезно. Пока. Любить — это глагол, как говорил мой приемный, настоящий отец. Когда Васнецов в этом убедится, он поставит под сомнение свое мнение обо мне. А нет — придется смириться. Оставлять Варю я не собираюсь.

— Свою часть нашей договоренности я выполнил, обеспечив безопасность твоей семье, пусть и криво. Но оно того стоило, согласись.

— Ни хрена.

— И все же. Мы в расчете. Больше ничего не должен. И одобрять тебя я не обязан.

— Уважаю за честность. А теперь скажу я. Одобрять меня не требуется. Любите свою дочь. Этого достаточно. Как отец Вари вы всегда будете желанным гостем в нашем доме, а в ваш мне приходить не обязательно. Варя и я — вместе. Это не изменится.

Мы одномоментно встаем. Награждаем друг друга тяжелыми взглядами, так ни о чем и не договорившись.

Глава 20

Варвара.

По дороге в квартиру к Захару мы забираем Пушка. Толстяк не собирается выходить из своего модного домика. Более того, этот обидчивый кот еще и шипит на нас. Вместо того, чтобы ехать у меня на руках на переднем сиденье, пушистик сидит в переноске сзади.

— Странный сегодня день. Встречи с близкими какие-то сложные. Ты держался молодцом. О чем вы говорили с папой, так и не расскажешь?

— Не сегодня. Если коротко: обижу тебя, и он меня кастрирует.

— Это будет сильно плохо. Грех лишать меня такого аппарата.

— Так ему и скажи.

Снимаю обувь и нагло выпрямляю уставшие ноги на коленях у Захара, игриво поглаживая ступнями место у ширинки. Он убирает правую руку с руля и на секунду меня одолевает страх, что ему это неприятно и сейчас он скинет мои ноги.

Захар избавляет меня от нехорошего предчувствия и делает то, от чего я счастливым растаявшим по весне снегом растекаюсь по теплому сиденью. Он гладит мои ступни в носках и целует попеременно каждую ногу, а потом засовывает к себе под кофту, к теплому животу. Я все еще не верю, что этот заботливый мужчина — мой. Мысль об этом будоражит сердце и наполняет его роем пчел любви, активно производящих мед.

— Надеюсь, они не пахнут? — я по-королевски порчу дурацкой шуткой такой романтичный момент. — Шучу-шучу!

— Еще как пахнут, — выдает Захар, и я моментально квашу лицо.

— Эй, отдай мои ноги, раз они не вкусно пахнут. Дурак, — ворчу на него.

— В тебе все вкусно, кабарга. Так что не брыкайся. Сейчас подарок буду вручать. Натяни улыбку, как можно шире, порадуй меня. Ну, или можешь сделать губки бантиком.

— А вот и не буду. У меня все есть. Мне ничего и не нужно, — мы проезжаем шлагбаум и спускаемся на парковку.

Капризничаю и делаю вид, будто мне совсем не интересно, что же меня ждет, а заодно списываю перепады настроения и желание поныть по пустякам на гормональный бунт перед началом цикла.

— Ох, врушка, — пока мы едем к парковочному месту Захар делится: — На твоей машине резина ни к черту. Лысая. Как ты вообще на ней ездила?

— Не лысая. Новая. Почти. На липучке, — Захар выгибает ближайшую ко мне бровь, мои доводы ему не кажутся убедительными. — На какую резину хватило, такую и купила. Ты решил подарить мне колеса на машину? — давлюсь смешком. — Оригинально. В твоем стиле.

— Это в каком таком стиле?

— В заботливом. Ну, я угадала?

— Угадала, — соглашается Захар.

— Ты меня балуешь, — улыбаюсь, не сводя с него влюбленного взгляда.

— Привыкай, — прежде чем припарковаться, Захар снова поглаживает мои ноги. — Идем.

Я обуваюсь, а когда мы выходим из машины, Захар открывает багажник и достает небольшую коробку. Вручает ее мне.

— Только не говори, что колеса игрушечные. Или здесь чек, по которому их нужно получить в самом крутом магазине города? — накидываю варианты и трясу коробку. В ней что-то брякает и это не бумага.

Поднимаю крышку. Там лежат два черных прямоугольных со скругленными краями брелка. Беру один из них. Кручу в руке, рассматривая со всех сторон, сбоку — логотип Range Rover.

— Что это? — шепчу и все еще не осознаю, что Захар, похоже, дарит мне машину. Не просто машину, а премиальный внедорожник.

— Брелок, — хитро улыбается, забирает у меня коробку, обхватывая свободной ладонью мою кисть

— Я боюсь, — признаюсь, но это не про страх нажать на кнопку, а про неготовность к миру, который к моим ногам преподносит Шишкин. Он просто улыбается и сжимает мои пальцы.

Нажимаю на кнопку ключа, за чем следует звук сработавшей сигнализации где-то сзади нас. Поворачиваюсь, ищу внедорожник, но за машиной Захара его не видно. Мой мужчина все еще загадочно улыбается, подталкивая вперед, предоставляя возможность самой найти свой подарок. Как же Шишкину идет улыбка! Чертовски идет!

Как только замечаю серебристо-кофейный, до блеска начищенный капот, сразу понимаю: от моего “зверя”. Кровообращение стремительно ускоряется. Внутри такой вихрь эмоций, что мне сложно оставаться спокойной. Хочется визжать, прыгать на месте, кинуться на шею Захару. Но сдерживаюсь.

Никто и никогда не дарил мне машину, не закрывал мою ипотеку и не шел в гости к моим родителям, зная, какой холодный прием его там ждет. Да ни в одной Дашиной книжке не было такого мужика, чтобы вот так по-сумасшедшему покорять свою женщину. А я, вместо того, чтобы искупать его в своей радости, оторопело стою, практически не дыша. Обвожу взглядом огромную машину.

— Надо было бант повесить? Большой, красный? — Захар озабоченно смотрит на меня, а я все еще не могу прийти в себя. Только качаю головой. — На видео нужно было снять! Саша же говорила не забыть! Я забыл. Давай заново вручу ключи? Отыграем все назад.

Я вот-вот разревусь. Нужно срочно выдать какую-то оптимистично-эйфоричную реакцию. Но вместо этого я просто прилипаю к груди Захара, пряча на ней свои дрожащие руки с брелком и застываю в любимых руках идеального мужчины.

Он создает для меня новый мир. Удивительный. Прекрасный. Счастливый. Такой, что он кажется нереальным. А я… я радуюсь, но боюсь… что не может быть все так хорошо, что скоро опять грянет черная полоса. Обязательно случится какое-то дерьмо, как будто без этого никак. Что со мной не так? Почему я не могу просто порадоваться? Почему мне так тревожно?

— Что не так? — Захар буквально озвучивает вопрос, который я и сама себе задаю, и здравый смысл крутит пальцем у моего виска. — Я не против твоей самостоятельности и независимости, но твоя машина по всем краш-тестам не безопасна. Я выбрал понадежнее.

Ну, вот, мое молчание он воспринимает как недовольство его подарком. Отрываюсь от его груди, оставляя на ней руки, разжимаю кулак, рассматривая брелок, и поворачиваюсь к машине:

— Я о такой даже не мечтала, — признаюсь. — Когда стояла на своей пипетке на светофоре, а рядом ждали зеленый свет подобные машины с красивыми девушками за рулем, всегда ими любовалась. Представляла, какие они в жизни, как себя ощущают, куда спешат. Примеряла к себе их образ, но была уверена, что классную машину куплю только после квартиры. Не скоро. И уж точно не думала, что мне подарит ее мой мужчина.

— Это же нормально? Что тебя смущает?

— Снова это дурацкое чувство, что ты меня покупаешь. Будто я с тобой из-за денег. Это не так.

— То есть ты бы себя чувствовала спокойнее, если бы я зарабатывал скромнее и дарил тебе… — тут он задумывается, — ежедневник?

— Я люблю красивые ежедневники, — и зачем я ему признаюсь в своих мыслях? Сыграла бы в эмоциональное “спасибо” — и все были бы счастливы. — Веду себя, как дура. Согласна. Она потрясающая. И ты. Лучший подарок в моей жизни. Не то, что тонометр.

— Глупая кабарга. — Захар наступает на меня, заставляя отступать к машине. — Мне от тебя не нужны подарки. — неожиданно подхватывает за талию и перемещает на капот. — Ты с бантиком на шее или на твоих булочках, твои ноги… — он закидывает их к себе на плечи, а я чуть не падаю на спину, но он вовремя меня страхует, — на моих плечах, это все, чего хочу.

— Сломаешь мне машину! — пытаюсь выбраться из пикантного, но не особо удобного положения.

— Починим. — Убирает ноги со своих плеч, но оставляет руки на моих бедрах. — Нравится? — кивает на тонированное лобовое стекло.

— Очень.

— Хочешь посидеть?

— Конечно!

Хочу спрыгнуть, но помешанный на моей хрупкости Захар, аккуратно меня спускает. Как обычно щиплет за ягодицы и открывает мне водительскую дверь. Улыбаюсь, постепенно наполняясь правильными, уместными эмоциями, чему я радуюсь не меньше, чем новой машине. Закрываю дверь ужа сама, оставляя Шишкина за бортом моего зверя. Завожу двигатель и опускаю тонированное стекло.

— Готово. Сижу. Что дальше? Прокатимся? — мельком смотрю на Захара, кивком головы приглашаю в салон, а сама рассматриваю отделку, кучу незнакомых кнопок, проверяю на тактильные ощущения светло-кофейного цвета кожу обивки. Она мягкая и приятная. Смотрю на себя в зеркало. Глупая улыбка приклеена к лицу. Глаза блестят. На щеках румянец.

— Мое предложение касалось другого, — говорит Шишкин, когда оказывается внутри моей машины. В моей нереально крутой машине!

— Я что-то пропустила? Какое предложение? — нажимаю на руль, проверяя звук сигнала. — Вау! Рычит, как зверь! И сигналит, как царь зверей!

— Хочешь посидеть? — Шишкин предлагает что-то странное, ведь я уже сижу в машину и сигналю. Я поднимаю брови в немом вопросе, требуя пояснений для непонятливых, а Шишкин с ухмылкой показывает указательными пальцами на свое лицо и медленно облизывает свои губы. А потом еще и подмигивает, чтобы у меня окончательно не осталось сомнений относительно его предложения.

— Оу, — только и могу сказать я, взбудораженная, опьяненная желанием и предвкушением “посиделок”. Тело отлично помнит, насколько талантлив его язык, насколько мне было охренительно хорошо. Хорошо? Нет такого слова, чтобы описать.

— Задние места раскладываются в ровный пол, — он заговорщицки показывает назад, — предлагаю проверить.

Шишкин притягивает меня к себе и крадет контроль над моим ртом, но моя помешанность на чистоте заставляет предать собственное желание поскорее ощутить его внутри себя.

— Захар Владимирович, — пытаюсь отодвинуть его, у меня, как обычно, это не выходит. Я и сама вот-вот плюну на мысли о том, что сначала нужно привести себя в порядок, отмыться от дороги, вкусно намылиться, нанести на тело ароматное масло. — Сначала в душ. Умоляю. Я после самолета. Я так не могу!

— Стареете, Варвара Борисовна, — он умудряется говорить мне это прямо в рот, безжалостно распаляя и подчиняя себе мое тело, а за ним и все мысли. — Я хочу вылизать тебя всю. Рассказать, с какого места начну?

От его развратных словечек и моментально вспыхивающих ожиданий по венам разгоняется тепло, собираясь и томясь концентрированной тяжелой негой между ног. Сердце сбивается с ритма и шпарит ударами по всем частям тела одновременно, заставляя дыхание рваться. Выкидываю последний аргумент, надеясь, что

— Как хочешь… Я планировала супер быстро ополоснуться, а потом завязать бантик, как ты и просил… И разрешить тебе…

— Что?! — тут же реагирует Захар, заглядывая мне в глаза и светясь своими. — Где завязать бантик? Там?!

На что же я подписываюсь? Смеюсь сама над собой, ведь задний ход дать вряд ли получится. Точнее наоборот, придется его… дать. И что самое странное… Как будто это и не страшит меня, а только ускоряет завязанные на Шишкине ошалевшие реакции тела.

— Что захочешь… — многозначительно поднимаю брови и не хочу, чтобы Захар нарушал эту недосказанность, опошляя мою решимость грубыми словами.

Он откидывается на спинку сиденья и улыбается, как будто выиграл сто миллионов долларов. Сто-пятьсот миллионов долларов. Потягивается.

— Знал бы, что на тебя так тачка подействует, купил бы сразу, — его чувство юмора в разделе “сарказм, восемнадцать плюс и выведи меня из себя” балансирует между “надавать бы тебе по лицу” и “вприпрыжку снимаю трусики”. Перевес всегда в пользу последнего. — Твоя ягодка будет довольна.

О, господи! Ягодка? Закатываю глаза, смущаясь до ужаса.

— Шишкин! — неуклюже выбираюсь из машины, чуть не запинаюсь о порог машины. — Вещи потом занесем!

Жду, когда он захлопнет свою дверь и ставлю машину на сигнализацию, направляясь к выходу. Свою. Машину. На сигнализацию. Обалдеть. Свою огромную машину. О-бал-деть. Только сейчас осознаю, что стала хозяйкой машины, о которой и не мечтала, но на которую столько раз заглядывалась, любуясь ее мощью и идеальными формами. Меня хоть и пугают ее габариты, особенно по сравнению с моей малышкой, но мне не терпится на ней погонять.

— А как же Толстяк? — смеется Захар. — А говорила не хочешь экспериментов! Вперед меня бежишь. Про кота забыла. Ай-яй-яй, Варвара Борисовна. Плохая кабарга! Моя. Плохая. Кабарга.

Глава 21

Варвара.

Я лежу на груди у Захара и не хочу вставать, даже чтобы сходить до душа, ведь тогда придется посмотреть ему в глаза. Что я вытворяла. Что позволила. Что МЫ вытворяли! Это было больше чем развратно. Бесподобно, охренительно, непристойно, сладостно развратно. И я просила еще и еще! Буквально умоляла! В шоке от самой себя. Не думала, что мне будет так… так… не могу подобрать слов. Они вообще смешиваются в голове самыми простыми и не изысканными словами, которыми не описать моих плотских ощущений и эмоций от такого первого опыта.

Я лежу вся влажная, липкая и абсолютно обессиленная. Захар теребит мои волосы и периодически целует меня в макушку. Я хоть и не вижу выражение его лица, но готова поклясться: довольный мартовский кот. К слову, про бантик я нагло врала. У меня не то что бантика не было, у меня и в мыслях не возникало желания заняться подобным именно сегодня. Вместо бантика в ход пошел шелковый пояс от нового халата жемчужного цвета, который Захар купил мне в Иркутске.

Зажмуриваюсь от воспоминаний о моем эффектном выходе из ванной комнаты. Голая. С мокрыми волосами и дурацким бантом из пояса на заднице. Спускаюсь по лестнице, а Шишкин стоит в одних трусах у панорамного окна и разговаривает по телефону на повышенных тонах. Возмущается, что подрядчики срывают сроки на стройке, потому что плохо выполнили работу по отделке квартир и прораб заставил все переделывать.

Голова кружится от все новых подробностей жизни Шишкина. У него столько разных направлений в бизнесе и это только из тех, о которых я знаю. Ночной клуб. Ресторан, в котором жена Глеба отмечала юбилей. Строительство жилья. Турбаза. Как он все успевает? И этот удивительный мужчина, который гениально управляет всем этим, лавируя между рабочими задачами и личной жизнью, мой. Останавливаюсь на предпоследней ступени и не знаю, что делать дальше. Позвать его. Дождаться завершения важного разговора. Вернуться в ванну.

И я не придумываю ничего лучше, чем привлечь его внимание проверенным способом. Два пальца в рот и свист Васнецовой-Соловья заставляет Пушка подпрыгнуть на его любимом диване и убежать в коридор, а Шишкина… вздрогнуть и резко повернуться ко мне, одновременно командуя в телефон “Отбой” и бросая его на диван, с которого пулей смылся кот секунду назад.

Спереди мой бант выглядел еще нелепее, поэтому я быстро повернулась спиной. Ну, и заодно, чтобы спрятаться от поглощающего меня взгляда хищника, который лишал меня и связи с реальностью, и способности стоять на ногах. Почему Шишкин каждый раз действует на меня вот так? Как будто я первый раз в жизни выхожу в открытый космос и распадаюсь на миллиарды Варь перед красотой и величием необъятного, непостижимого, всепоглощающего мироздания.

— Варь, — зовет меня Захар, а я что-то кряхчу в ответ и все сильнее прижимаюсь к его груди, лишь бы не поднимать голову. — Я хочу, чтобы ты знала. То, что я чувствую к тебе… — он замолкает, как будто ему нужны все силы мира, чтобы подобрать нужные слова.

Мне становится страшно, вдруг он думает, что должен мне эти признания в любви. Сердце тревожно сжимается. Я ведь так сильно люблю его, что сама мысль, что он не испытывает такие же сильные чувства ко мне, становится заведенной бензопилой в миллиметре от сердце. Я знаю, что дорога ему. Что он сделает все, чтобы сделать меня счастливой. Но любовь ли это? Способен ли Захар осознать ее после того, что пережил с Настей? Еще страшнее узнать ответ на этот вопрос. Поэтому… лучше и не знать… Нам и так хорошо.

— Я не прошу и не заставляю тебя говорить эти три слова, Захар. Они мне не нужны. — Обманываю и его, и себя. — Все, что нужно, у меня уже есть. Это ты. — Говорю правду и себе, и ему. — Ты не обязан говорить мне это. Наши чувства… Мои чувства… — тут я начинаю запинаться, спотыкаться о собственный дрожжащий голос, протискивающийся сквозь появившийся комок в горле.

— Я много думал об этом. То, что я чувствую к тебе, — Захар поднимается и мне приходится отлепиться от его груди. Мы сидим на не остывшей от наших горячих ласк кровати, обнаженные, — это не любовь. — Комок в горле раскалывается и его куски грохочущим камнепадом летят к моему сердцу. — Больше, чем любовь. Глубже. Сильнее. И это невозможно засунуть в слова. — Камнепад на подходе к сердцу замирает. Больше, чем любовь? То есть?.. — Ты мой воздух. Понимаешь?

Кончики пальцев Захара пробегают по моим щекам. Прячутся в волосы, касаясь кожи головы. Притягивают мое лицо ближе к лицу Захара.

Глаза в глаза.

Сердце к сердцу.

Ты. Мой. Воздух.

— Воздух, — выдыхаю ему

— Воздух.

— Воздух.

Пробую его признание на вкус. Оно манит, дурманит, оседает на каждом вкусовом сосочке, впитываясь в рецепторы и замыкая на себе ту потребность в словоформах, которая вдруг становится пустой, ничтожной.

Бензопила исчезает. Камнепад, который грозил погрести под собой мое сердце, истончается и видится мне остаточной пылью из смеси страхов, неуверенности и тревожности.

Ты. Мой. Воздух.

Признание со стойким вкусом спокойствия, тишины и чистоты обволакивает меня, заставляя окончательно поверить Захару, в нас.

— Я ничего прекраснее не слышала, — забираюсь к нему на колени. — Мой воздух — ты, Захар Владимирович Шишкин. Даже представить не могу, что было бы не заявись я тогда в клуб и не выбей тебе зуб.

— Моя челюсть нашла бы тебя в другом месте. Просто знай.

Кусает кожу шеи.

— А вот это уже звучит не так красиво.

— В нашей семье по части красоты будешь ты. Я не люблю и не умею говорить.

— Ты умеешь любить.

Захар едва заметно морщится на слове “ любить”.

— Я ведь больше не искал счастья, Варь. А нашел тебя. Ты все, что мне нужно. А без тебя не нужно ничего. И это не лечится. Так что даже не пытайся больше исчезнуть.

— Не буду. Захар, не нужно заваливать меня дорогими подарками, цветами. Мне это приятно, но я с тобой не из-за них. Когда я тебе написала, что хочу домой, а ты сразу ответил, что поднимаешься, я кое-что поняла. Ты для меня больше, чем слово на букву “л”, которое ты не хочешь произносить. Ты мое… “хочу домой”.

Глава 22

Варвара.

— Мне нравится эта, — показываю сестре на коляску спокойного бежевого цвета. Подхожу ближе, трогаю ткань, заглядываю внутрь короба и проверяю ход коляски, прокатив ее пару раз вперед и назад. — Колеса большие, везде проедет.

— Я не собираюсь штурмовать горы на ней. Это оставим тетушке, — подтрунивает Марьяша и без особой радости бегло осматривает мой вариант в очередном детском магазине. — Скучная.

— Стильная. Ничего лишнего.

— Хочу компактную, чтобы в багажник легко входила. И чтобы в комплекте автомобильное кресло шло. Вот представь. Заснет малышка в машине, я автокресло вместе с ней поставлю на прогулочный блок и спокойно пойду по магазинам.

— Так эта бежевая — идеальный вариант! Автолюлька есть, большой короб тоже, для прогулки подходит. Мне нравится. По отзывам тоже хорошая. А цвет можно выбрать другой.

— Да знаю я. Мне не нравится ее цена, — признается Марьяша. — Нет, мы можем ее себе позволить, ты не думай. И мне ничего не жалко для ребенка, но не вижу смысла переплачивать за раскрученный бренд. Мне еще столько всего брать. Я присмотрела более бюджетный аналог. Вот его и возьмем.

— Скажи честно: если бы не цена, ты бы выбрала эту? — Еще раз показываю на детскую версию премиального автопрома. — Или ту, что дешевле? Она ведь только внешне похожа. По характеристикам значительно уступает, кто бы что ни говорил. Я сравнивала и консультировалась. И Саша подтвердила, что эта коляска, — стучу по ручке коляски, — вне конкуренции.

— Если бы не цена как у крыла самолета, я бы подумала о ней. Честно.

— Тогда берем! — Обнимаю сестру и мягко подталкиваю к кассе.

— Еще чего! Не буду я ее брать, — упрямится младшая, с каждым днем все больше напоминающая мне капризного колобка из детской сказки.

— Это будет подарок от нас с Захаром. У нашей малютки будет самая классная тачка! — Марьяша встает и пытается недовольно пыхтеть, но я-то вижу: уголки рта так и норовят улететь в улыбку. Значит, мы делаем правильный выбор. Я сразу прерываю ее поток возражений, замечая, как она открывает рот и готовит бурную речь: — И не говори мне про “дорого”. Это Захар придумал, не я. Сделай мне одолжение и прими наш чистосердечный подарок. Мне же надо учиться тратить деньги своего мужчины. Вот и начну с приятных покупок. Серьезно, мне надо-надо что-то купить. Мне — ничего не надо, а вот малявке — на это совсем не жалко.

— И много он так дает? — о любопытстве моей сестры можно слагать легенды, но сейчас, что удивительно, меня это уже не напрягает. Наши отношения постепенно оттаивают. Мы даже обнимаемся при встрече и на прощание. — Какой лимит?

— Не знаю. У меня просто его карта. Я мало трачу. Всегда хватает.

— Балда! Баланс проверять не пробовала?

— Не хочу. И не буду.

— Ой, не в меня ты пошла. Ладно, выручу тебя, покупай мне эту коляску.

— Даша также говорит, что я необучаемая гордая и независимая дура, — цитирую подругу. — И не тебе коляску, а племяннице.

— Ох, Варька. Вот станешь мамой и поймешь. Все, что мы покупаем детям, на самом деле мы берем себе. Ребенку без разницы на цвет своего транспорта, размер колес и амортизацию.

Коляска с легкостью умещается в багажнике моей огромной машины. Уже прошло около месяца, а я все еще не могу привыкнуть, что этот одновременно умопомрачительно красивый и грозный зверь — мой. Папа, когда его увидел, аж присвистнул, выдавая свое восхищение. А заодно и намекнул, что на такой машине в самый раз ездить на рыбалку с ночевкой и даже договорился об этом с Захаром, что вместе поедем летом испытывать пригодность машины к дикому отдыху. Вообще у них с папой странные отношения.

Они по-прежнему общаются холодно, сдержанно и едва ли перекидываются несколькими фразами за наши встречи, а таких было уже рекордное за месяц количество — две. Но папа совершенно случайно к нашему следующему приезду после официального знакомства купил “запасную” пару домашних тапочек. Мужских. Большого размера. И, как ни странно, они просто идеально подошли Захару. А Шишкин… теперь он приходит в гости к моим родителям исключительно с тортом и банкой красной икры.

— Как у тебя на новой работе? — от мыслей о трансформации семейных взаимоотношений во время поездки до ресторана меня отвлекает Марьяша.

— Пока сложно сказать. Работаю всего две недели.

Делаю вид, что сосредоточена на дороге и активно стреляю взглядом по всем зеркалам. На глаза попадается наглухо тонированный черный Toyota Land Cruiser, который, как мне кажется, я уже видела. Почему запомнила — он был без номеров. Сто процентов себя накручиваю, но у меня постоянно возникает ощущение, что за мной следят. Даже говорила об этом Саше, она, конечно, советует рассказать Захару и проверить. Но у него столько сейчас проблем в бизнесе, что моя дерганность и мания преследования подождут. Стараюсь не зацикливаться на внедорожнике. Мало ли сколько таких в Екатеринбурге.

Тема работы

Все хочется переделать. Особенно подход персонала к работе. На меня смотрели как на неопознанный летающий объект, когда я отказалась уходить в субботу раньше только потому что никого не было по записи. Работаем до семи вечера — значит, до семи вечера. Для меня это база, а вот для моей новой медсестры и администратора эта же самая “база” оказалась раздражающим фактором. Они хотели уйти домой пораньше.

— Нравится или не нравится. Что тут сложного?

— И нравится, и не нравится. Сначала было неплохо, а потом началась притирка. Пока этот процесс продолжается. А как увидели, на какой машине я езжу, так вообще странно себя стали вести. В лицо улыбаются, а стоит отвернуться — дротики злости в меня бросают. И еще все время выспрашивают о личной жизни. Кто мой муж, чем он занимается, где познакомились, что он дарит.

— Ничего удивительного.

— Как раз-таки это удивительно! Мы работаем вместе! Это единственное, что должно их волновать. И нормальные человеческие отношения, а не разговор через губы и палки в колеса по мелочам.

— Даже так?

— То на одно время пациентов случайно запишут, то докричаться медсестру во время приема не могу. То неубранный штифт от прошлого пациента в плевашке обнаружу. Представляешь?

Быстро перестраиваюсь на крайнюю правую полосу для спонтанного сворота, проверить, поедет ли за мной джип. Точно, мания преследования.

— А ты что?

— Стараюсь говорить вежливо, — усмехаюсь, а сама посматриваю в зеркало заднего вида, — не хочется портить отношения с новым коллективом. А вот из-за штифта отчитала медсестру. Сильно.

— Не пытайся быть хорошей для тех, кто к тебе плохо относится только потому что ты красивая, успешная, счастливая и не жалуешься на несправедливость жизни. Еще и работу свою любишь и не отлыниваешь от нее! Для злых и неудовлетворенных жизнью людей это же как красная тряпка!

— И что ты предлагаешь? Разнести все там? Быть стервой? — ухожу вправо и выдыхаю, когда за мной пристраивается совсем другая машина.

— Знающих себе цену, имеющих свое мнение и не лебезящих перед другими итак считают стервами. И тех, кто не дает сесть себе на шею. Разносить нет смысла. Они же все взрослые. Все понимают. Им со своим гнильцом нормально живется. Их не переделаешь. А вот ты можешь выбирать, оставаться тебе там, где плохо, или нет.

— Когда ты стала такой мудрой? Младшая сестра учит меня жизни, — Марьяша хохочет в ответ. — Я согласна со всем, если что.

— Тебе же Захар предлагал помощь с клиникой. Зачем отказалась?

Я удивляюсь, что теперь сестра так много знает о моей жизни. Мы созваниваемся через день, и подолгу болтаем. Сначала было много пауз и неловкости, но с каждым новым созвоном и встречей, мы становимся ближе друг другу, роднее. Это определенно лучший этап нашего сестринства. Хотя рассказываю я не все. Например, я молчу о сообщении с незнакомого номера, единственном за все время с поездки в Аршан.“Наслаждайся жизнью, пока можешь. И оглядывайся. Расплата близко”— помню его наизусть. Говорю об этом я только Даше и Саше. Захару не стала. У него и так проблем куча, а тут я еще с периодическими припадками от жены бывшего.

Захар не посвящает меня в подробности его проблем в бизнесе, в основном я узнаю новости от Саши. Она мой разведчик в делах наших мужчин. На прошлой неделе у них был поджог какого-то склада. В клубе идет масштабная проверка от контролирующих органов. И один из подрядчиков на стройке разорвал контракт и просто не вышел на свой фронт работы.

Шишкин пропадает на работе. Мы договорились, что воскресенье — только наш день, не для работы. А потом я же первой и нарушила эту договоренность, когда мне поставили смену именно на воскресенье, хоть я и предупреждала, что в эти дни работать не буду. Другой врач не вышла по личным причинам на работу и срочно вызвали меня. Захар отнесся к этому с пониманием. И я учусь у него этой терпеливости. Да я взрослею прямо-таки на глазах, вливаясь по ускоренной программе в совместное проживание.

— Хочу сама. Без Захара. Иначе он станет моим папочкой, а не мужчиной. Нет. Это даже не обсуждается.

— Что тебе Даша сказала по этому поводу?

— Ничего хорошего, — теперь смеюсь я. — Она хочет, чтобы я нашла себе классное место и забрала ее к себе.

— Поддерживаю. Этот ресторан? — показывает сестра, пока я ползу по дороге, высматривая место для парковки попросторнее.

— Этот. Так, отлично! — радуюсь удачному месту недалеко от входа. — Не торопись, колобок! Помогу выкатиться, а то шлепнешься еще.

Подаю Марьяше руку, и мы идем обедать. Как же хорошо жить, когда ты в мире с собой и своими близкими, и в целом все хорошо. Успеваю поймать весенние лучи солнца и легкий теплый ветерок, колышущий мои легкие кудри. Варвара Борисовна и заморочки с локонами. Если бы кто-то рассказал мне, что я добровольно начну тратить на это время и даже носить платья и юбки вместо удобной спортивной одежды — рассмеялась бы в лицо. Но теперь мне это даже нравится. Во мне столько женской энергии, что хочется украшать цветущей собой весь мир. И быть для Шишкина самой желанной женщиной на свете. Единственной желанной.

Глава 23

Варвара.

— Поаккуратнее, пожалуйста, — отпрыгиваю от резко открывшейся перед моим носом двери модного ресторана “Пришел-наелся”. Сразу ищу рукой Марьяшу, проверяя, все ли с ней в порядке. Делаю мысленную пометку всегда заходить и выходить первой. А то дикие люди снесут мою беременяшку и не заметят.

— Ты! — человек, который так толкнул дверь, сейчас стоит и смотрит на меня. Явно не собирается извиняться. И этот человек тоже беременный.

— Елена Александровна, — заменяю легким кивком приветствие. — Тоже рада вас видеть.

Вообще-то не особенно. Это сарказм, ирония или как там это называется. Если бы не ее нестабильное эмоциональное состояние из-за беременности, я бы сказала ей пару ласковых за все ее попытки меня запугать. Припоминаю сразу и венок погребальный, и угрозы в праздники, и недавний “привет”.

Отхожу в сторону, оставляя пространство для прохода.

— Здравствуйте, — машет ей рукой Марьяша, и я вновь возвращаюсь вниманием к бывшей начальнице. — Я вас помню с женской консультации. Мы с вами несколько раз в очереди на кровь рядом стояли.

— Здравствуйте, — натягивает улыбку Елена Александровна.

Эта безумно красивая женщина даже в положении выглядит восхитительно. И я в который раз поражаюсь: как таким богиням можно изменять?!

— Варвара… Борисовна, нам надо поговорить.

О, нет, при сестре я не готова говорить ни о том, что я была любовницей женатого мужика, ни о том, что его жена была беременной, а дома его ждали дети, пока мы играли в отношения, ни о том, что, очевидно, о моем позоре и их непростых семейных отношениях знает вся клиника.

— Не думаю, что это хорошая идея. Давайте просто забудем о существовании друг друга.

Елена Александровна приподнимает одну бровь и оценивающе смотрит на меня, потом, чуть добрее, на Марьяшу, задерживаясь на ее животе.

— Когда? — задает бестактный вопрос о сроках родов. Любой вопрос о беременности: о ее наличии или отсутствии, поле ребенка, выбранном имени и так далее — нагло наступает на личные, даже интимные границы женщины.

— Скоро, — добродушно отвечает ей сестра. — А вы?

— Ко мне на ты. А я не скоро.

— Вот и поговорили, — вмешиваюсь в их пустой разговор, из которого меня бесцеремонно вытеснили. — Извините, но мы жутко голодные. Если я сейчас не покормлю свою сестру, то она съест меня вместе с рестораном. Всего хорошего, Елена Александровна. И… пожалуй… я не буду оглядываться, — даю понять, что я ее не боюсь, возвращая ей ее же слова из последнего сообщения.

— Как знаете, Варвара Борисовна. — Снова эта приподнятая удивленная бровь и оценивающий взгляд, как будто я прямо сейчас предлагаю ей отдать мне ее мужа. — У нас с вами больше общего, чем вы думаете. Я не прощаюсь.

Захожу в просторный ресторан и настраиваю себя на позитивный лад. Здесь отменно готовят, классный интерьер и бесшумная, ненавязчивая работа официантов. Именно поэтому это место так любит Захар и его окружение. Я не позволю одной неприятной встрече испортить обед с сестрой. Тем более, что Захар обещал к нам присоединиться, если получится ненадолго вырваться.

Заказанный столик у окна уже нас ждет. На подходе к нему забираю у официанта меню и прошу принести воду и подушку для Марьяши, у нее постоянно болит спина, себе — двойную порцию крепкого кофе без молока. Мне жизненно необходимо взбодриться.

— Повернись, — командую и принимаюсь небольшими вдавливающими движениями массировать Марьяше поясницу.

— Это лучше секса, — стонет сестра и облокачивается о стол, чтобы занять более устойчивое положение. — Когда ты пузатая, естественно. О, да, да, вот так.

— Ты уж потише да-кай, а то на нас с соседних столиков уже косятся. Вызовут полицию нравов и арестуют. Ты же знаешь, как у нас теперь строго со всем, что не укладывается в нормы поведения добропорядочных граждан? Скоро и секса не будет, а детей в капусте будем находить, — шучу и забираю у подошедшего парня подушку. — Спасибо. Вот так, — помогаю сестре устроиться. И только когда она перестает гримасничать в полулежачем положении пододвигаю к ней стакан воды, который даже не заметила, как принесли.

— Ты лучшая сестра на свете. Всегда знала, что ты не такая злючка, какой хотела казаться.

— Прости. Мне правда жаль, что я тебя так… — не хочу произносить слово “ненавидела”, как всегда себе придумывала. Оно неправильное, приправленное аффектом ревности к младшей сестре. Скорее я ненавидела себя, что не дотягиваю до любимой дочери в глазах родителей и стравливала свою боль, злость, отчаяние на сестру. — Так обижала тебя. И мне все еще стыдно, что я тогда выкинула твоего любимого поросенка. Прости.

— Хрю-хрю, — вздыхает Марьяша, оторвавшись от воды. — Вот его я тебе не прощу! Эта розовая мордочка с пятачком была моей любимицей. Мне же Хрю-хрю подарил папа. А он, как ты помнишь, редко сам что-то покупал. В основном это было на маме. Ладно, за мою охренительную коляску прощаю тебя! Тем более, что тогда я заслужила твое наказание. Я же изрисовала и изрезала все твои школьные тетради. Добывала твое внимание, как умела. На твоем месте, я бы тоже была в ярости.

— А я и не помню этого. Только свой мерзкий поступок. Я потом весь вечер рылась в мусорном баке, но так и не нашла игрушку. Прости, а? И у меня для тебя кое-что есть, — достаю из сумки маленького вязаного поросенка в смешном комбинезоне и желтом колпаке. Он стоял на витрине недалеко от кассы, и, пока нам упаковывали коляску, я быстро его купила. — Это, конечно, не Хрю-хрю, но…

— Варька… — сестра вместо того, чтобы меня окончательно простить за детскую обиду и принять компенсацию за выкинутую игрушку, начинает плакать.

— Эй, что не так? Ты чего? Не нравится?

Мне приносят дымящийся кофе, а мы так еще и не открыли меню. Показываю официанту, что пока не готовы сделать заказ.

— Это… даже лучше коляски! Он самый лучший. Спасибо, — растроганно отвечает сестра. — Да не смотри на меня такими круглыми глазами. Просто беременная истерика. Я теперь по любому поводу могу разреветься.

— Напугала меня! — оставляю на ее волосах шутливый щелбан.

— Но даже не беременная, я бы все равно разревелась. Это самый лучший подарок в моей жизни. Ты меня любишь. Сильно. Раз помнишь.

— Конечно, люблю, — теперь слезы на глаза наворачиваются и у меня. — Твори беременные истерики заразны! Теперь вот тоже готова разрыдаться! Так, давай уже выбирать. — Даю одно меню плачущему колобку, а второе оставляю себе. — Я буду грибной суп и что-нибудь еще.

— Здравствуй, Варвара.

Я поворачиваюсь на до боли знакомый голос и прошу у благосклонной Вселенной, чтобы я ошиблась. Но я не ошибаюсь. Передо мной стоит Глеб. Явно навеселе. Причем сильно навеселе. Выглядит он так себе. Помятый какой-то. Мало что в его внешнем виде выдает былую лощеность. Но, готова поспорить, носки у него как всегда белые.

Глеб, видимо, обедал здесь с женой. Теперь понимаю, почему она так “рада” была увидеть меня. Надеюсь, Елена Александровна не увидела в моем случайном появлении в ресторане тщательно спланированную встречу с моим бывшим.

— Здравствуй.

Я отворачиваюсь к сестре с полной демонстрацией окончания несостоявшегося разговора. Правила приличия соблюдены и с бывшим работодателем я поздоровалась.

— Я не могу до

— Ты в своем уме? У тебя жена скоро родит. Она только что вышла отсюда. Но ты, увидев меня, снова решил подкатить свои яйца? Не позорь ни себя, ни меня. Скоро приедет Захар. Тебе лучше уйти.

— Захар, — горько ухмыляется Глеб и не собирается уходить. — Да плевать мне на твоего Захара! Я расстался с женой. Из-за тебя. Ты же этого так хотела!

Я чувствую, как расширяются мои глаза от возмущения и нелепости этих признаний. Единственное, что в его словах покусывает меня досадной горечью, так это то, что его беременная жена страдает.

— Я никогда не хотела, чтобы ты расстался с женой! Я думала, что вы в разводе. Забыл? Глеб, просто уходи, — в ответ он качает головой и… садится на кресло напротив. Черт! Поворачиваюсь к притихшей сестре. Ее щеки все еще мокрые от слез. Хочется пришибить Глеба. — Вставай. Я поговорю с тобой, но ровно две минуты.

Быстрыми шагами иду в сторону зоны отдыха у выхода из ресторана и рассчитываю быстро отделаться от Глеба. Если бы не Марьяша за столом, я бы просто вылила на него горячий кофе и не стала тратить время на бессмысленное словоблудие. Мне жутко не хочется втягивать в историю из моего прошлого беременную сестру. Не хватало еще, чтобы она стала свидетельницей наших разборок и, что еще хуже, распереживалась.

Глава 24

Захар.

— Ты во всех проблемах теперь видишь Петровский след? Он не появлялся в городе столько лет не для того, чтобы вернуться и снова мстить за отнятый бизнес и понравившуюся малолетку, извини, что я так про Настю, — после разбора полетов с подчиненными мы с Гордеем остаемся вдвоем в кабинете, смотрим присланные записи с камер наблюдения и пьем уже по второй чашке кофе.

— Я также говорил, когда шел с ним говорить с глазу на глаз, а оказался с лопатой в руках под прицелом десятка стволов.

— Ты со своими бойцами залез на его территорию. Нахрапом забрал часть клиентов. Тогда за бабки и не на такое шли. Настя же была просто его влюбленностью. Ей тогда сколько было? Семнадцать? Восемнадцать?

— Одержимостью. Королева красоты. Умная. Недоступная. Сколько парней за ней бегало. А мужиков из блатных еще больше. Она меня выбрала. С пятнадцати лет со мной. Я пока в армии был, он ей прохода не давал. Только его она так и не стала. Дождалась меня. Я как узнал, что он к ней приставал, втоптал его в асфальт перед его же пацанами. А потом из принципа и в его охранный бизнес сунулся. Нет, такое не прощают.

— Черт, согласен.

— Его видели в городе. У нас начинаются проблемы по всем фронтам. Я не верю в такие совпадения.

— И Настя как раз вернулась.

— За нее он вряд ли сейчас биться будет.

— Уверен, его люди ей лицо изуродовали.

— Да. Больше некому. Кому бы она помешала, когда меня упекли?

Я отправил Настю на пластику лица, хоть она и отказывалась. Дочка помогла уговорить. Хирург сразу сказал: чуда не ждите, полностью такие изменения кожи не победить. Он разработал поэтапный план операций и после первой пластики есть заметные изменения. Это уже что-то.

Что касается Петрова, то я уверен, что месть мне и Насте, его рук дело. И если он действительно вернулся, ему же хуже. По слухам, последние годы он обитал то в Мексике, то на Кубе, а у меня там связей нет. Да он и не был моим приоритетом, пока я не узнал, что на самом деле случилось с бывшей женой и вынудило ее сбежать.

— Ты-то как с малой без Саши справляешься? — быстро перевожу тему.

— Повезло, что эта полоумная подруга Варвары перевела свою дочь в наш сад. Они с Есенией в одной группе. Саша договорилась. — Гордей не переносит женщин, которые не знают свое “место”. А место это — не переходить ему или его жене дорогу, даже если жена уже помирилась с “обидчиком”. — Есения вприпрыжку теперь в сад бежит. Мать моя помогает. Справляюсь.

— Надолго она улетела? Я думал, ее родители умерли.

— Матери у нее давно нет. С отцом не общалась, но хоронить поехала. Она всегда была слишком правильной.

— И ты бы лучше поехал с ней. Это важнее любых проблем.

— Знаю. Мы так и хотели. Но Есения только захотела в сад ходить. Выдерни ее сейчас — и опять заново адаптация. Нет уж. Еще пара дней, максимум неделя — и Саша вернется. Она сильная, справится. Я всегда на связи. Да и дочке не место на похоронах. Мы решили, что мелкой я сейчас нужнее. — Он смотрит время на телефоне и тяжело вздыхает. — Еще и воспитатели устроили нам квест. Едем за город на ферму с животными. Присутствие хотя бы одного родителя обязательно. У меня в машине пакет нарезанной морковки и яблок. Так что заскочу сейчас на склад и до завтра не теряй. Буду кормить ежей и дикобразов.

— Главное, с Дарьей не подеритесь.

— А эта хитрожопая через Сашу договорилась, что я буду и от нашей семьи, и от нее. У нее работа, которую не отменить. У меня одного ее нет, — ворчит друг, но я-то знаю: он не отказал бы. Все, кто входит в наш близкий круг, бонусом получают взаимовыручку и поддержку. А Даша — самая близкая подруга Вари.

— Развлекайся.

Через несколько часов я выкраиваю немного времени, чтобы успеть пообедать с Варей и ее сестрой. Как же я рад, что в семье у Вари более менее все налаживается. И с сестрой помирилась. Сегодня у них план скупить все ее племяннице, подготовить все необходимое для будущей матери и ребенка. Варе полезны такие хлопоты. Я не завожу разговоры о детях, чтобы не пугать кабаргу. Не хочу на нее давить. Но я об этом думаю. Каждый раз, когда надеваю презерватив или вытаскиваю.

Хочу маленьких Варь. Большой дом. И собаку. Не питбуля, конечно, как у Дружининых. До сих пор в шоке от их выбора. А какую-нибудь безопасную, семейную, чтобы и Толстяка не сожрала. Хочу много детей. И с каждым планирую ездить и в зоопарк, и на утренники бегать, и с рук не спускать. До школы

Детей еще и в проекте нет, а я уже их обожаю. Не узнаю себя. Вся моя жизнь перевернулась с ног на голову с появлением зубной феи. И с каждым днем во мне все больше просыпается параноик, который в каждой тени видит угрозу. Мне не дает покоя слух о появлении Петрова. Я так и не сказал Гордею, что тогда, на снегоходе, произошло что-то странное. Я как отключился. Не мог же горным воздухом надышаться так, что меня повело. Однако, доказательств никаких нет. Варя говорит, что гуглила: такое в горах бывает, плюс я был после длинного перелета и дороги, устал. Но я чую неладное.

Поднял список всех гостей на базе, до сих пор мои люди “копают” под каждого, выискивая мотив. Неожиданным оказалось то, что в свое время Герман штопал людей Петрова. Мне он об этом не говорил. И если с самого начала нашего знакомства я могу понять, почему, то сейчас, когда он входит в близкий круг, ему давно надо было рассказать. Пока это единственная подозрительная зацепка. Я ограничился прослушкой его телефона. Не хочу верить в его предательство, но в нашем мире возможно все. Проходили и не раз.

Знаю, что Карина дружит с женой Глеба. В сторону этой версии даже думать не хочу. Беременная жена друга хоть и с миной в голове и за своих почку отдаст, но точно не стала бы ввязываться в сомнительную историю из-за мести за подругу. Да и Лена, тоже беременная, не похожа на изощренную бабу-диверсантку. Знаю ее давно. Стерва та еще, но с принципами. Максимум — угрозы в сообщениях, о которых буквально вчера мне призналась Варя, и то, потому что я увидел всплывающее окно с очередным анонимным смс. “Радуйся, тебе недолго осталось” — так там было написано. Подключил своих айтишников, уволю нахрен, если не найдут мне отправителя.

Однако, я обдумываю все версии, даже самые невероятные. Герман, Лена, Карина. Даже Настя не осталась без моих подозрений. Я ведь ничего о ней теперь не знаю.

Точно, параноик.

Подъезжаю к ресторану и ставлю машину за Вариным “зверем”, как она называет мой подарок. Ничего не могу с собой поделать. Все хочу ей скупить. Все страны мира показать. Баловать, баловать, баловать. Подумываю цветочный магазин купить. А что, неплохое вложение денег. Видеть ее радость, горящие глаза, и даже как она смущается, покусывая нижнюю губу, особый вид наслаждения. И я даже не знаю, для кого мои подарки важнее: для нее или для меня. Ее эмоции — моя отдушина, зависимость.

Оставляю куртку в машине и быстрыми шагами иду ко входу. Хочу коснуться ее теплых губ, втянуть в себя родной запах. Я становлюсь одержим Варварой Борисовной. И, черт возьми, мне это нравится.

— Я жену из-за тебя бросил, а ты меня знать не хочешь? — ревет на Варю… Глеб, лапая ее своими грязными руками.

Мои руки отшвыривают его от нее быстрее, чем осознаю, что делаю. Он сползает по стене как кусок дерьма. Собственно, он и есть кусок дерьма. Вся моя адекватность идет на хрен. Один удар в лицо. Кровь хлещет из его блядского носа. Второй. Слышу характерный хруст. Третий. Много крови. Не хочу останавливаться. Ярость застилает мозг. Пробуждает всех демонов сразу. Он посмел ее трогать!

— Захар! — пытается докричаться до меня Варя и тянет за кофту. — Остановись, умоляю! Он не стоит того!

А я бы бил и бил, пока не вбил бы в его башку: она — моя! Трогать ее нельзя! Подходить — нельзя! Смотреть — нельзя! Да даже думать о ней — нельзя!

В крови пляшет бешенство, какого давно со мной не было. Так давно, что я думал с самоконтролем у меня все в порядке. Твою мать! Твою же мать!

— Захар, — она обнимает меня за пояс, трясется вся. Обнимаю ее одной рукой, держа подальше окровавленные костяшки пальцев, чтобы не испачкать ее ими. — Не делай так. Никогда. Слышишь?! — Она кричит на меня. Серьезно? Впрочем, это работает. Я постепенно прихожу в себя. — Только попробуй меня оставить! Я не собираюсь жить без тебя! Сяду к тебе в тюрьму, понял? — несет откровенную чушь. Но эта благословенная чушь заполняет вены бессовестным ликованием: моя. Я нужен ей. Мы — это больше, тоньше, глубже, сильнее, чем все, что я знал и чувствовал до этого.

— Понял-понял.

— Он жив? — уже тише добавляет Варя, пытаясь выглянуть из — за моей спины.

Ответом ей служит кряхтение Глеба. Поворачиваюсь к нему: он не может даже сесть, его ведет. Выбил ему все мозги? Он еще и пьян. Из носа хлещет кровь, капая на пол. Он сплевывает ее в ладонь, рассматривает и месит пальцем:

— Ты мне зубы выбил! — сжимает в пальцах что-то похожее на пару зубов.

На нас поглядывают официанты, не решаясь подойти ближе. Показываю, что все в порядке и звоню Герману:

— Организуй бригаду в “Пришел-наелся”. Это срочно. Тут Глеб об стену ударился. Надо подлечить. Организуешь?

— Какой Глеб? — спрашивает наш доктор.

— Тот самый, — отключаю вызов и смотрю на неуклюже распростертого на полу Глеба. Он неестественно выгибает таз и шарит по карманам, выуживая из одного из них идеально белый платок.

— Зубы. И ты сломал мне нос, долбанный идиот. — Глеб не орет, ошарашенно бормочет, прикладывая к носу и ко рту платок, который сразу багровеет пятнами крови. — Я тебя грохну. Закажу. Всех закажу!

Варвара сильнее впивается в меня пальцами.

— Удачи. Сейчас Герман отправит тебе врача. Следующего раза не будет, — предупреждаю, вытирая о темные брюки костяшки пальцев, кивком командую Варе уйти подальше и помогаю рукой, слегка подталкивая ее к залу со столиками. — Иди. Я подойду позже.

— Но…

— Я ничего ему не сделаю. Жить будет. Пока.

К нам подбегает официант с мокрым полотенцем и протягивает Глебу, который перестает пытаться встать и остается сидеть на полу, повесив голову. Хреново он выглядит. И это я даже не про разбитое лицо, а вообще.

— Грохну, — повторяет он.

Мы оба знаем: кишка тонка. Он всегда был труслив. Если бы не жена, и клиники бы своей не было. Она всем рулила, позволяя ему играть в главного. Однако этот придурок ничего не ценит. Принимает как должное. Мы знакомы со службы в армии. По большому счету только это и связывало нас. И мне всегда нравилась их семья, дети, хоть и виделись мы крайне редко.

— Подойдешь к Варе еще раз, только подумаешь в ее сторону, — присаживаюсь возле него и не ощущаю ни капли

— Не-на-ви-жу, — скалится, обнажая просвет между зубами сверху. Просто красавчик. Снова сплевывает. — Всегда ненавидел. И Настю твою я нашел тогда в Иркутске. Назло смолчал. По ложному следу пустил. Чтобы мучился. Тебе всегда легко все доставалось. Что в армии, что в жизни.

Вот это поворот. Вот и армейский друг, которому я помог вместе с семьей перебраться в Екатеринбург и открыть свое дело, не потребовав за инвестиции ни рубля взамен, ни доли в бизнесе. Но я верю в бумеранг. И этот бумеранг сейчас вынес ему зубы. А надо бы всю челюсть.

Наклоняюсь к нему, и он нервно дергается, сжимается, боится. А я… я аккуратно достаю свою скрутку из денег, сдуваю с нее невидимую пыль и хлопаю его по щеке. Не больно. Затем вытираю пальцы о его же рубаху.

— Сам вылечишь. Не мужик ты, Глеб. Так, недоразумение.

Глава 25

Варвара.

— Машенька, как же я рада тебя видеть! Как ты выросла! — забываю о врачебной сдержанности и обнимаю свою любимую пациентку, которую вела в прошлой клинике. Даже присутствие холодной медсестры с натянутой улыбкой меня не смущает. Я безумно рада Маше. — Как ты тут оказалась?

Не сразу замечаю, что девчушка не обнимает меня в ответ. Наверное, опешила от моей эмоциональности. Как и я сама. Она отстраняется от меня. Снимает с плеч школьный рюкзак. Скептически исследует взглядом кабинет и серьезным, совсем не детским тоном выговаривает мне:

— Очень жаль, что не вы сказали о новом месте работы. Я думала, мы друзья. Но я ценю хороших врачей, поэтому я здесь. — Я не сразу нахожу, что ответить. Она словно с размаху влепила мне пощечину. С моей стороны было бы неэтично уводить клиентскую базу. Но при этом я очень хотела увидеть именно ее. И мне правда жаль, что я не переступила эту “правильную” черту.

— Маша… — не знаю, как объяснить, да и присутствие любопытной и не жалующей меня медсестры не упрощает мне задачу.

— Начнем осмотр? — она сама забирается на кресло и молча ждет, когда медсестра наденет на нее защитный фартук.

— Начнем, — вздыхаю я, надеваю перчатки и беру инструменты для осмотра. — Что-то беспокоит?

В ответ Маша просто закрывает глаза и широко открывает рот. Вот и поговорили. Пока исследую ее зубы, верчу на языке всевозможные слова-объяснения, но не нахожу ничего лучше, чем извиниться.

— Прости, Маш. Когда доктор меняет место работы, он не обзванивает своих пациентов, — девочка широко открывает глаза и хочет что-то сказать, но я продолжаю работать и ей приходится сидеть с открытым ртом и мычать, чтобы я убрала инструменты. Я не убираю. — Но ты права, — замечаю мелькнувшую искру интереса в ее недружелюбном взгляде. — Ты никогда не была просто пациентом, и я могла тебя найти. Оправдания, что у меня не было телефона твоей мамы, всего лишь оправдания. Прости. Мне правда жаль. Взрослые тоже ошибаются. Я ошиблась.

Убираю инструменты. Маша закрывает рот и испытывающе смотрит на меня. Это порождает во мне надежду, что получится вернуть наши хорошие отношения.

— Ты до сих пор для меня не просто пациент. И я даже готова поставить тебе пломбу на здоровый зуб, а они все здоровы, лишь бы подольше побыть с тобой, — конечно, я так не сделаю, но хочу, чтобы Маша простила меня. Надеюсь, мое предложение не похоже на угрозу или шантаж. — Мир или пломба?

Молчание. Глаза в глаза. Медсестра с недовольным видом хмыкает. Даже про себя не называю ее по имени, не желая к ней привыкать. Молчание затягивается. Угроза-шантаж не дает результатов. Тяжело, даже как-то обреченно вздыхаю, расстраиваюсь и на мгновение морщусь от неприятного чувства в груди.

— Что ж. Понимаю твои чувства. Ты заслуженно злишься, — встаю и кивком головы показываю медсестре, снимающей с Маши накидку, что дальше справлюсь сама. — Следующий осмотр через полгода. Буду рада увидеть тебя снова. Всегда, Маша, — отворачиваюсь и не успеваю снять перчатки, как слышу тихий голос Маши:

— Мир.

Спустя каких-то пять минут между нами как и не было обид и недопонимания. Мы болтаем обо всем и ни о чем, и у меня камень с души падает. Эта гордая упрямая девочка напоминает мне меня.

Перед уходом Маша достает из рюкзака рисунок. Она нарисовала меня в белом халате со шприцом, вместо иглы у которого растет ромашка. И себя — в белом платье с зеленым горохом и улыбкой от уха до уха. Значит, она хотела со мной помириться?

Меня переполняют чувства нежности и благодарности. А еще, в чем не хочу себе признаваться: я дико скучаю по-прежнему кабинету, коллективу, пациентам. Здесь же мне все чуждо: техника, персонал, материалы, цены. И внутренняя атмосфера. Она не менее важна, чем деньги.

С приходом Маши я впервые для себя четко формулирую: не готова жертвовать своим спокойствием ради заработка. Плюс-минус доход врачей в платных клиниках одинаковый. А работа для меня, с настроением, драйвом, в коллективе приятных мне людей не менее важна, чем деньги.

В кабинет заходит мама Маши, моя давняя знакомая:

— Варвара Борисовна, вы от нас не сбежите. Маша готова лечиться только у вас. Вот и добыли ваш телефон.

— Да, я поменяла номер буквально недавно, — на этом настоял Захар, чтобы прекратить периодически поступающие сообщения с угрозами. — Кстати, как вы узнали, где меня искать?

— Мы вышли на владелицу вашей прошлой клиники, Елену Александровну. Она и сказала, где вы теперь работаете. — Эта новость так удивительна и кажется невозможной, но Насте нет смысла мне врать. — Еще она попросила передать от нее привет. Передаю. И что всегда готова принять вас обратно.

— Так и сказала? — теперь удивляюсь еще больше.

— Так и сказала. И просила ей срочно позвонить что-то обсудить. Она тоже не смогла дозвониться и, как оказалось, ни у кого нет вашего нового номера телефона.

Понимаю, что Даша меня не сдала и при этом забыла рассказать, что у нее просили мой номер. Мы вообще сейчас редко видимся. Наши рабочие смены практически не совпадают, да и Даша круглосуточно прыгает с одной работы на другую, плюс она встречается с Германом, на которого тоже нужно время. А я все чаще общаюсь с сестрой,

После работы решаю заехать к подруге, сделать ей сюрприз. Взять охапку цветов, ее любимый черемуховый торт и безалкогольное шампанское. Я очень люблю Захара и свою новую жизнь, но раз от разу меня все же догоняет тоска по частым встречам с Дарьей, по нашим приключениям. А возьму-ка я и забронирую для нас какой-нибудь уютный домик с баней в лесу, чтобы мы отключили телефоны и просто валялись вместе на кровати, читая ее новые книги или ее приятельниц-писательниц. Решено: увольняюсь и едем отдыхать вдвоем! Сегодня же сообщу ей об этом. Поставлю в известность. И отказы не принимаются, да она и не откажется, сама ворчит, что я больше с сестрой, да с Сашей стала общаться. Восполним дефицит наших чудачеств, поволшебничаем, как в старые добрые времена. Такой план мне нравится!

Подскакиваю на месте от гудка машины, но не хочу портить себе настроение и даже не оборачиваюсь на умника и иду к своему зверю.

— Варвара! — поворачиваюсь на знакомый голос. — Варвара Борисовна! Подожди, — так странно, Елена Александровна скачет с “ты” на “вы” во время обращения ко мне. И что на здесь делает? — Мне нужно с тобой поговорить. Десять минут.

Она подходит ближе и выжидающе смотрит в мое лицо, а я не знаю, что сказать. О чем нам говорить? Есть ли в этом смысл? Или она хочет поставить точку в нашей непростой ситуации? Ждет извинений, винит меня в развале семьи?

— Беременным отказывать нельзя. Плохая примета. Давай выпьем чай-кофе? Десять минут.

— Хорошо.

Я еду на своей машине за ней, слишком часто бросая взгляд на боковые зеркала. Выискиваю черный Cruiser. Его нет, но я все равно его ищу. Это уже становится фобией. Сегодня же расскажу об этом Захару. Пусть он мне подтвердит, что я схожу с ума. И попрошу на пару дней машину-сопровождение, как он настаивал не раз, но я принципиально отказывалась.

Уже в кафе мы с Еленой Александровной молча делаем заказ. Она — чай. Я — кофе. Нам жутко неуютно в компании друг с другом. Я нервничаю так, что ладони становятся влажными, и я незаметно под столом тру ткань джинсов.

— Мы с Глебом расстались, — шанс, что мы будем говорить не о нем, пролетает мимо меня со свистом.

— Мне жаль, — выдаю невнятный сочувствующий штамп, который звучит фальшиво. А он и есть фальшивый, но ведь для нее это — трагедия. Что касается Глеба, то он не заслуживает ни жену, ни детей, ничего хорошего. Однако, вслух такое лучше не говорить, тем более у них не просто дети, они ждут третьего ребенка.

— Серьезно? — она горько усмехается, и я понимаю, что она заслуживает моей честности.

— Нет. Но не потому, почему вы думаете.

— Я знаю, что он обманывал не только меня, но и тебя, — снова между нами возникает пауза. Она знает все.

— Он?.. — спрашиваю, откуда знает, заранее удивляясь, если Глеб нашел в себе силы признаться.

— Захар.

Громко сглатываю комок в горле. Мне он ничего не говорил! Они случайно встретились? Или договаривались об этом? Они же много лет дружат, и Захар всегда очень тепло отзывается о жене Глеба, признаваясь, что если бы не она, он бы давно перестал поддерживать связь с Глебом. А Елена Александровна всегда стремилась окружить мужа любовью, вниманием, в том числе способствовала встречам с его друзьями.

— Варвара, я не писала тебе эти сообщения. Клянусь. — Она подается вперед, сокращая расстояние между нами и в ее глазах столько искренности, что ей хочется верить. — И ничего не отправляла. Ни венок, ни угрозы. Ты мне веришь?

Как ни странно, я ей верю, несмотря на то, что больше не знаю на кого и думать. Нет у меня людей, кому бы я перешла дорогу. Да, не все меня любят, особенно среди женщин, но чтобы желать мне смерти… Мысленно сразу вспоминаю о бывшей жене Захара. Неужели Настя?! Примерно в одно время с ее появлением мне и стали приходить угрозы. Хотя нет. Раньше. Поминальный венок точно раньше прислали. Могла ли она какое-то время наблюдать за Захаром, не раскрывая себя? Зачем? Чтобы снова быть с ним? И если это Настя, то это такие шутки ради мелких пакостей нам?.. Или? Соня? Каждая новая версия все противнее. Меня вполне устраивало, что это бывшая жена Глеба.

— Верю. И все же мне жаль, что я…

— Спала с моим мужем? — договаривает она за меня. Мне остается только коротко кивнуть. Пока правда меня не освобождает, придавливает тяжестью, ведь я все равно считаю себя виноватой. Я была любовницей женатого мужчины! Я должна была убедиться, что у него с женой все кончено. Горько признаваться в своих чувствах. — Незнание закона не освобождает от ответственности. Простите. Если бы я знала, никогда бы не связалась с ним. Он говорил, что просто не хочет афишировать на работе, чтобы не было лишних разговоров. Я даже предлагала уйти в другую клинику, потому что в любом случае это было неправильно, быть рядом с вами. Мне так жаль. И это до сих пор мучает меня.

— И меня, — Елена Александровна шумно выдыхает ртом и кладет руку на округлившийся живот, поглаживая его. — Что не выгнала его раньше. Первый раз я поймала его за изменой спустя три месяца после свадьбы. Но я так любила его. Дура наивная. Теперь и сама не понимаю за что. И плюс была беременна старшим. — Я не решаюсь остановить ее признания и жалею, что Захар не переломал ему ноги, на которых он ходил налево. — Мужики не меняются. Изменивший раз, с 99-процентной вероятностью перешагнет через верность еще. Ни семья, ни дети, ни беременность — ничто не будет препятствием.

— Прострелить колени как вариант, — мои мысли сами по себе звучат моим голосом. Я сказала это вслух? Судя по ее опешевшему выражению лица — да.

— Узнаю юмор Захара, — сквозь смех выдавливает Елена Александровна. — А-а-а, как смешно-то! А Карина бы еще член предложила отрезать. Дружинина. Ты же ее знаешь? Вот такая у нас веселая компания.

Слово “член” в исполнении бывшей начальницы выбивают из меня остатки внешней невозмутимости и сдержанности. Прыскаю вместе с ней.

— И развешать по городу его голые фотки с номером телефона и надписью “не стоит”. И пусть расшифровывают, как хотят.

— Точно! Не стоИт подходит. И не стОит тоже. Ящик навоза твоих рук дело? — она уже плачет от смеха и хватается за живот,

— Моих.

— Браво! Под голой фоткой лучше написать “Отменный навоз. Бесплатно. Самовывоз”.

Все еще не могу поверить, что мы так разгоняемся в остром женском юморе не с кем-то, а с Еленой Александровной, и не про кого-то, а про ее мужа. И с кем? С любовницей ее мужа! Это и странно, и зловеще-весело.

Нам приносят заказанные напитки, и веселье резко сменяется обоюдной заминкой в соревновании по изощренной женской мести. Блуждаю взглядом по картинке за окном и чуть не закашливаюсь. Там стоит черный Toyota Land Cruiser. Прямо за моей машиной!

— Я сейчас, — встаю и быстрым шагом иду к выходу.

Открою дверь и потребую объяснений от водителя. И плевать, что он там подумает. Если это какое-то недоразумение, игра моего воображения — извинюсь и все. Плюс, как минимум, сниму на фото и видео, чтобы показать Захару и хоть немного напугать водителя. Главное, не получить по носу за самодеятельность. Когда я выбегаю на улицу, парковочное место за моей машиной оказывается пустым. Психую сама на себя, что не сняла машину через окно. Мне же не могло показаться? Я же не свихнулась?

Расскажу Захару. Сегодня же.

На диком мандраже возвращаюсь. Ерзаю на кресле, переключаясь с одного триггера на другой. Шутки шутками, но я прекрасно осознаю всю трагедию развала их семь. Без объяснений о внезапном побеге продолжаю разговор. Хочу поставить в нем точку:

— Вы правда его бросили?

— Ты.

— Я — да. А вы?

— Называй меня Лена. На “ты”. Бросила. Жалею, что не вышвырнула его раньше. Возвращайся, Варь, а? Глеба в клинике больше нет. И не будет.

Только сегодня я думала о прежней работе, как о несбыточной мечте. И вот сейчас эта несбыточность становится реальным предложением. Скорость исполнения моих желаний запредельна. Все-таки Даша подружила меня со Вселенной, увеличив мышцу “хочу-желаю-получаю”. А за мою мышцу “кончаю” отвечает Захар Владимирович Шишкин. Можно ли говорить Вселенной “нет”, если она так к тебе благосклонна? Точно нет. Это я уже и без волшебной подруги понимаю.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Да.

— Фух. Если бы ты не согласилась, я бы пошла с козырей. Первое. Я тебя зову не просто в клинику, а в новую, детский филиал. Через полгода доделаю там ремонт и откроемся. В твоем личном деле нашла твои предложения по работе с детьми. Подарочки. Медали. До меня эта бумага так и не дошла, — она делает глоток чая и продолжает: — Сделаем такую клинику, о которой все дети будут мечтать. И не бояться. Глеб ведь всегда отвергал эту мою идею. Без него теперь творю и вытворяю, что хочу. Второе. Будешь главным врачом. И третье. Вишенка на торте. Дарья Олеговна пойдет к тебе в пару. Если согласится, конечно.

— Мы согласны, — отвечаю за нас обеих. — Только главным врачом не буду. Не вижу себя в этом. Я детей лечить хочу.

— Договорились. Знаешь, а мне ведь Карина так и сказала: хватай Варю и покажите Глебу, на что вы способны. По рукам, — она протягивает мне правую ладонь без обручального кольца. Вместо него только белая полоска, выделяющаяся на фоне загорелой кожи.

— По рукам, — легонько пожимаю руку. — Только у меня есть два условия.

— Зарплата, естественно будет больше. И вэлком-премия.

— Я не про это. Но и на это согласна, — не могу сдержать очередной смешок. — Мы ничего не будем доказывать Глебу, Захару или кому-либо еще. Только себе. — Мы продолжаем держаться за руки и на моем дополнении снова ими трясем.

— Идет.

— Второе. Только если вы, ты, — поправляю себя, — не будешь меня ненавидеть за прошлое. Иначе мы не сможем работать вместе.

— Согласна, — Лена еще раз сжимает мою ладонь и отпускает. — Сначала да, ненавидела тебя. А потом, не без помощи подруги, Карины, да и Захара смогла отпустить ситуацию и первый раз в жизни взглянуть на нее со стороны. И первый раз в жизни выбрать себя. Без оглядки на строгого отца, братьев, всех дальних родственников. У нас не принято разводиться. Это даже стыдно. Сначала я решилась разойтись. По-настоящему, не на словах. А потом даже почувствовала благодарность к тебе. Ты открыла мне глаза не на Глеба. На себя. Я предавала себя столько раз, что не сосчитать. Больше ни одному мужчине не позволю командовать собой.

— Сильно.

— Я сто лет так не разговаривала и столько не смеялась. Мне легче стало. А тебе?

— И мне.

— Какие планы на вечер? Я не помню, когда в последний раз куда-то выбиралась, наряжалась.

— Вы… ты всегда выглядела потрясающе. Я врать и льстить не умею.

— Да, но весь мой гардероб подстраивался под вкусы придирчивого мужа. А я мини-юбку может хочу!

— С леопардовыми колготками? — всеми силами пытаюсь представить Елену в новом образе. Не получается. А еще я никогда бы не подумала, что она так ущемляла себя в угоду мужчине.

Она задумывается:

— Пожалуй, нет, — и снова смеется, какой же восхитительный, заразительный смех у этой сильной женщины. — На своем юбилее в последний раз выходила в свет. Варвара Борисовна, а давайте сегодня отметим мой развод и новую жизнь? Захар же отпустит?

— Я у него не отпрашиваюсь. Точнее, не приходилось еще гулять раздельно.

— Восхищаюсь тобой, честное слово.

— А я тобой. Всегда. Честное слово.

Наш обмен комплиментами, услышь нас кто-то посторонний, да и знакомые тоже, посчитали бы странным. Но для меня в нем много жизни, женской мудрости и какой-то правильности, как бы я не любила это слово. Женщина женщине — друг, опора и дом. Это правильно.

— Я бы с радостью, только планировала сегодня встретиться с Дашей, устроить ей сюрприз. Кстати, тот ящик с коровьим добром — ее рук дело. А послезавтра мне на работу с утра. Если только сделать утренник по-взрослому. Завтра.

— Сегодня. Никаких утренников. Будет вечерник. Берем Дашу с собой. Решено. Звони ей. Выбирайте любое место. Я пристрою детей и оторвусь. До двенадцати точно!

— У-у-у, да ты просто многодетная мать-оторва, — подшучиваю над ее решимостью “загулять” аж до полуночи. Лена вдруг становится серьезной. Похоже мне проще завалить медведя, чем держать язык за зубами.

— Мы уже перешли на дружеские подколки?

— Эм-м-м… — придумываю, как отшутиться и признаться, что, кажется, перешла черту.

— Варвара Борисовна, а ведь мы так и подружиться можем. Хоть и спали с одним мужиком, — а она ведь “кусает” острой шуткой меня в ответ. Точнее, правдой. Но почему это звучит так смешно, что я как ненормальная изо всех сил сдерживаю новый приступ истеричного хохота. — Но это же было до нашей возможной дружбы? Больше мужиков

— Не будем, — подтверждаю я со звонким цоканьем наших кружек.

И больше я себя не сдерживаю. Смеюсь до коликов в животе. И ставлю в известность своего мужчину, что сегодня я гуляю.

Глава 26

Захар.

Кто я такой, чтобы отказывать любимой женщине встретиться с девчонками и как следует повеселиться? Правильно, ревнивый собственник с потенциалом доверяющего мужика. Я любезно предоставил для своей егозы ночной клуб, организовав спецобслуживание по высшему разряду. И, слава богу, она восприняла это с юмором. Только запретила являться на их девичью вечеринку, где они с Дашей и Леной планируют все разнести. Легко! Я всего лишь подожду ее в кабинете клуба, наблюдая за ней по видеокамерам. Ревнивый собственник? Еще какой! Где там потенциал в доверии? Да кто его знает, не видел.

Зову на закрытую шпионскую вечеринку Гордея, который должен был уехать с Есенией за город с другими детьми из группы в детском саду и их родителями. Эту странную вечеринку организовала Саша, но похороны отца изменили ее планы. Вот она и переложила все на мужа. А тот вечером вернулся вместе с мелкой и ее новой подружкой, дочкой Даши, потом что девчонки отказались там ночевать, испугавшись ужасных пауков.

Гордей никогда не мог отказать мелкой. Дарья с легкой руки и с учетом спонтанного девичника в клубе разрешила Васюте остаться у мамы Гордея. Да и выбора у нее особо не было. Детсадовцы забрались в какую-то глушь, где даже связь не ловила, поэтому мой друг подхватил обеих девчонок и только потом поставил Дашу в известность, когда уже отвез ее к своей матери.

Этот идеальный и слегка повернутый на контроле папаша трясется над дочкой так, как не всякая мать. За это уважаю его еще больше. Не осуждаю. Понимаю. При одной только мысли о ребенке в голову сразу лезут миллионы пунктов по вопросам безопасности, ухода, обучения. Не готов отрываться от Вари и ребенка надолго. Секретарю поручил составить список лучших акушеров-гинекологов, педиатров, неврологов и детских массажистов. Плюс плавание с малышами, только чтобы тренер был самый лучший, и вода безопасная по всем нормативам.

Ребенка еще и в проекте нет, мы не обсуждали такое наше будущее, а я уже вовсю готовлюсь стать отцом во второй раз. На следующей неделе иду сдавать анализы, полный чек-ап организма, чтобы быть уверенным, что мой биоматериал нужного качества. Заодно и думать перестал о курении, алкоголь — на паузе. Еще бы уровень стресса свести к минимуму, но, как назло, жизнь подкидывает не одно, так другое.

— Она в курсе? — Романов бесшумно подходит сзади, но я не дергаюсь: видел его по камерам и у кабинета, и в отражении экрана компьютера. — Нормальный у нее такой образ, — он наклоняется к экрану и рассматривает Дарью, запрыгнувшую на барную стойку. — Это юбка? Или пояс от нее?

— Похоже на юбку, — улыбаюсь и нисколько не нервничаю. Моя-то кабарга ушла с Леной в дамскую комнату.

— Брат, да она у тебя в край отлетевшая. Нет, что вытворяет! У бармена в очках скоро стекла запотеют. А ты кремень. У него же слюни капают на стойку. Даже мне неловко от вида ее ног и... — он не находит подходящих слов для Дарьиной задницы, а я наблюдаю за его возмущениями. — Пойду скажу очкастому пару ласковых. Тебя типо здесь нет. Я типо случайно зашел.

— Бармен типо случайно поскользнулся, упал, очнулся — гипс?

— Откуда знаешь? — друг уже идет к двери.

— Стоять! — отпускаю гортанный ор с предохранителя и ржу так, что Гордей смотрит на меня, как на дегенерата. — Это… Дарья. Моя такое не исполняет.

Однако, я не добавляю, что кабарга дома еще получит по своей упругой попке за свой наряд. Снова этот костюм женщины-кошки. Он только мой. Только я могу видеть ее в таком виде. И ведь ни слова не сказала, в чем будет. Но я и предъявить пока ничего не могу. Меня же здесь типо нет. А парень на баре и вправду получит нагоняй. Глаза должны смотреть на бокалы и рюмки, а не на округлости гостей.

До друга не сразу доходит информация, а как доходит, он ухмыляется:

— При любом раскладе очки поправить нужно. Нехрен так пялиться. Непорядок. Германа здесь нет, значит, мы за него.

— Ты чего завелся так? Герман в курсе, я с ним говорил. Значит, не твое дело. Они под присмотром. Пусть смотрит и слюной давится.

— А теперь что скажешь?

При виде женщины-кошки в латексе с повадками опытной стриптизерши, забирающейся к подруге на стойку, зверею, подскакивая с кресла. А дальше эта жопастая так соблазнительно виляет бедрами, что очкарик по ходу сейчас передергивает под стойкой. Приходится поправить штаны, так тесно в них становится.

— А ты куда собрался? — теперь бесстыдно глумится над моей псевдо выдержкой Гордей. — Они же под присмотром, — тут Варя совсем наглеет и наклоняется к барной стойке за бокалом, который для нее ставит бармен. — Пусть смотрит и слюной давится. Вон и официанты подтянулись на шоу.

Варвара Борисовна начинает вести себя не просто провокационно, а откровенно отмороженно. Она льет содержимое бокала себе на шею, размазывая его по комбинезону и лапая себя как в хорошем немецком кино.

— Отвернись, блядь!

— А что такое? Девчонки же просто веселятся. О, а Ленка Глеба даже с животом неплохо умеет двигаться. Нас здесь типо нет, так что сиди смирно. Не пались. За попкорном сбегать?

Я не отвечаю. Меня уже нет в кабинете, дверь которого чуть не вылетает с петель. С полоборота завела меня, чертовка! Пружина моего терпения сжата до упора и вот-вот рванет. Я могу стерпеть, что на нее просто смотрят, незаметно любуясь и облизываясь. На нее же невозможно не смотреть. Но откровенно пялиться, рассматривать, хотеть — могу только я. Биологическая жидкость растягивает яйца, срочно требует выхода, точнее влажного входа. Стащу эту задницу со стола. И натяну по самое “хочу”.

Заметив мое приближение, официанты растворяются в воздухе, а глазастый хрен за баркой начинает натирать бокалы и анализировать содержание бутылок. Варя резко оборачивается на меня, словно чувствует.

Встаю посреди зала, сложив руки в брюки, и жду, когда кабарга догадается спрыгнуть на пол и скакать в мою сторону. Но нет. Это было бы слишком просто. Она решает испытывать мои нервы до победного. Встает на четвереньки и по-кошачьи потягивается, выгибается в спине и, черт возьми, выпячивает свою задницу. Перебирает ладонями по столешнице, как

Кивком командую бармену подойти. Меня кто-то тянет за руку, поворачиваюсь. Лена.

— Захар, дорогой, мы просто веселимся, — она знает меня слишком долго, вот и хочет успокоить.

— Вечеринка окончена. Забирай Дашку. И на улицу. Гордей вас отвезет, алкогольвицы, твою мать.

— Захар, пила только Даша. Я в положении. А Варвара — безалкогольные коктейли. Честно.

Это детское признание даже смешит меня. Неужели у меня такой беспощадный вид, что я пугаю и ее? Показываю пальцами, чтобы убавили музыку, и благодаря моментальному исполнению указания подруга Даши теперь тоже видит меня. Кричит что-то Варе, будто эта бесстрашная меня не заметила. А она заметила.

— Забери их. Быстро, — поручаю другу по телефону. — И отключи камеры. Всю охрану на выход. Пусть подышат свежим воздухом.

— Уже иду. Разворачиваюсь, выключу камеры и жду подружек охотницы на медведей на улице. Будешь шалить с доктором? — догадывается Гордей.

— Не борзей, — прерываю сальную шуточку.

— Вечеринка закончена. Девочки, оперативно выходим на улицу, ваша карета уже подана.

— Я подругу заберу, а то у тебя вид такой… Как у маньяка, — спрыгнув со своего танцпола на стойке бара заступается за Варю Даша.

— У вас минута. Если не хотите выхватить с подругой, то можете задержаться.

— Поняла — не дура. Была бы не дура — не поняла бы.

— Пятьдесят секунд, — поворачиваюсь к истукану-бармену. — Скройся уже. Все, кто из персонала останется здесь в течение тридцати секунд, уволю нахрен.

Варя же во время нашей словесной перепалки и бровью не ведет, но как только ловит мой взгляд, вживается в свой развратный образ дальше и пальцами полосует воздух:

— Мяу! — ну, натурально, кошка!

После ее “мяу” пружина во мне разлетается в разные стороны. Пальцы так и тянутся к этой латексной занозе.

— Стой раком.

Ожидаю продолжения игрищ, показного сопротивления и никак не моментального послушания. Она пятится ко мне задом, открывая такой обзор, что дыхание учащается, а пальцы тянутся к формам с натянутым латексом. Моя звезда слегка покачивает бедрами и это так соблазнительно, что с игрищами решительно заканчиваю я.

Шлепаю ее по правой ягодице со звонким хлопком.

— Ай, — оборачивается она. — Больно же! — Прикусывает нижнюю губу, а в глазах огонь. Ей нравится.

— Сама напросилась, — впиваюсь зубами в левую булку, чертов латекс мешает добраться до ее горячей кожи.

Сжимаю руками ее бедра и рывком двигаю их ближе. До меня доносится ее тихий стон. Кусаю еще. И еще. И еще. А кошка извивается под моими руками и зубами, провоцируя продолжать и распаляя такой жар внизу живота, что может сработать пожарная сигнализация. Еще немного и спалю нахрен свой же клуб.

Крепче берусь за латекс на ягодицах, сгребаю лишнюю ткань пальцами и безжалостно рву по шву между ними, обнажая красные, сука, кружевные трусы. Желание густеет, обжигает, накаляет воздух и упирается в замок ширинки.

— Сума сойти. Охренеть, не встать, — цежу, а зубы, язык, уже мысленно разодрали не только латекс, но и это прозрачное кружево, впились во влажную влекущую плоть.

— Нет, уж, будь добр встать, — опускается на стойку локтями, от чего прогиб в спине опускается ниже, ягодицы поднимаются выше и сильнее раскрываются. — Могу помочь…

— Да у меня, блядь, давно стоит! Всю кровь выпила своими выкрутасами.

— Комарам… меньше… достанется, — какую-то херню несет. Причем тут комары? Да и как понимать, когда тут такое…

— Накажу, — голос рвется до хрипа.

От образов в голове все плывет перед глазами, но красная полоска ткани тянет фокус зрения на себя. Отодвигаю ее и держу сбоку на заднице, чтобы не прятала сокровенное. Там так мокро, что влага поблескивает. Расстегиваю ширинку на штанах, в которых уже становится больно. Мучаю себя дальше. Хочу довести сначала ее, а потом извивалась подо мной и выкрикивала мое имя, сотрясая стекло в баре.

Собираю языком сладкую влагу, вылизываю Варю с ненасытностью оголодавшего, посасываю кожу, втягивая в рот пульсирующий бугорок. Тереблю его языком, одновременно погружая в Варю два пальца под нужным углом так, чтобы внутренняя часть ладони стимулировала все вокруг.

— Захар! — закручивает на выдохе мое имя кошка. Неуклюже ставит колени шире. — Чертов латекс! Не скользит!

Зато скольжу я: о языком по разгоряченным губам и увеличенному центру ее нервных окончаний, сразу за этим пальцами — вдоль ребристых, но при этом гладких стенок мышц и поглаживающими движениями пальцев довожу ее до изнеможения. Медленными, делающими безумными нас обоих.

— Шиш… кин…

— Да?.. — и снова впиваюсь в Варю ртом, не в силах оторваться от ее вкуса.

— Не руками… Хочу тебя внутри… — то ли умоляет, то ли требует, извиваясь. — Сей… час…

Сколько прошло времени? Секунд пять? Десять? Нет уж. Еще не время. Тот, что в трусах, со мной категорически не согласен, умоляя и требуя вместе с Варей. Наращиваю скорость указательного и среднего пальцев, а большой вжимаю в соблазнительную дырочку, рисуя на ней круги.

— А-а-а, — стонущая кошка не закрывается, наоборот, бесстыдно насаживается на мой палец, дразня, провоцируя и приглашая зайти дальше. Черт, да я сейчас только от этого кончу. — Войди в меня… Умоляю… И можешь… продолжить… Пальцем… Войти… в меня…

— Ну, если ты так вежливо… просишь, — убираю влажные пальцы и, мазнув языком по тикающей сверхчувствительной точке напоследок, шарю в кармане брюк, доставая фольгированный пакетик. Но, кто бы знал, как жажду быть без него. Только на это мне нужно Варино согласие на наши последствия, о которых в последнее время я думаю все чаще… Когда она будет в состоянии о них думать трезво. Все-таки это ее тело, за ней право выбора, когда она решит сделать из него храм для нашего ребенка.

Быстро раскатываю защиту, а Варя в это время сползает с барной стойки, оставаясь на ней животом и вытягиваясь вперед руками.

Я исполняю все ее желания. Абсолютно все. И каждый новый крик моей кабарги, стон, сокращение мышц, волна жара и влаги внутри признаются в ее ощущениях громче слов, соединяясь с моими горловыми стонами, влажными ударами тело о тело. Когда все заканчивается, я падаю на ее спину, накрывая ее ладони своими и переплетая наши пальцы.

— Моя кошка, — толкаюсь в нее, все еще оставаясь там же. — Моя стриптизерша. Моя сумасшедшая. Так бы и оставался всю жизнь в тебе.

— Так оставайся, — только по ее приглушенному ответу понимаю, что придавил Варю своим весом сильнее, чем думал. Размыкаю наши пальцы и тянусь к ее животу, одновременно вставая с Вари и ставя ее на пол. — Порвал мой комбинезон.

— Что за ненависть к моим вещам? То трусы рвешь, то комбинезон.

Не отвечая на ее шутку, снимаю резинку, завязываю на ней узел и рассматриваю содержимое:

— А ведь это могли быть наши дети, — поднимаю приспущенные джинсы вместе с трусами и ищу эмоции на Варином лице. Что на чувствует сейчас? Удивление? Шок? Недоверие? Согласие? Какой-то я неумелый расшифровщик, потому что так и не понимаю по ее реакции, как она относится к моему вопросу.

— Это не повод для шуток, Захар Владимирович.

— А я и не шучу.

— Ты хочешь ребенка?

— Безумно. Детей. Много. Сколько согласишься.

— Детей… — глухо повторяет Варя, нервно облизывая губы.

До нас доносятся отдаленные звуки выстрелов. Я их ни с чем не спутаю. Если мои гаврики устроили какой-то беспредел, им мало не покажется. Однако, мои замашки параноика и тут меня не оставляют.

— В мой кабинет. Быстро! — толкаю ее к выходу в административное крыло. — Включи камеры, я тебе показывал, где. И запри дверь изнутри. — Эта чокнутая вместо того, чтобы нестись в безопасное место, сначала хватает со столика свою сумочку и только потом начинается пятиться задом, не сводя с меня встревоженных глаз. До нас доносятся мужские голоса, и все мое нутро буквально вопит об опасности. — Быстро! Хоть раз меня послушай! Не открывай никому, пока я сам не приду за тобой. Машина на заднем дворе. Ключи в кабинете на столе.

Глава 27

Варвара.

Что-то не так.

Что-то. Не так.

Пока я щелкаю мышкой по столу, включая камеры видеонаблюдения, это нехорошее чувство поглощает меня, пульсирует в крови, зудит и звенит под кожей, гулко отдаваясь рывками-ударами в сердце.

Дверь закрыла. Телефон достала. Готова звонить Гордею, в службу спасения, да хоть самому папе Римскому, если понадобится. Ключи от машины Захара наготове, я приехала на Лениной машине. Интересно, пистолет у него так и лежит в бардачке?

Сама себя одергиваю от панических мыслей, призываю успокоиться, дышать. Но как только на квадратиках в программе видеонаблюдения появляются картинки с зала, я расширяю глаза не только от ужаса, но и чтобы четче увидеть то, что уже вижу. Это не охранники. Не учебная тревога. Не чья-то дурацкая шутка.

Я насчитываю пятеро бугаев в черной одежде и масках на лице. Все они с оружием. И один из них стоит рядом с Захаром, держа ствол у его лба. Мышка от силы сжатия рукой скидывает программу, и я судорожно скоблю рукой по столу, пытаясь вернуть изображение обратно. Ищу номер Гордея, как телефон начинает звонить, пугая меня до чертиков неожиданным звуком. Мне не до него. Тем более, что звонят с незнакомого номера. Странно, мой новый номер мало кто знает.

Держащий на прицеле Захара, снова появляющийся в кадре, тоже кому-то звонит. Этого не может быть. Он не может звонить мне. Ведь не может же? Захар стоит ко мне спиной и вдруг поворачивается к камере лицом и губами произносит одно слово “Нет”. Он говорит его мне. Значит, звонят точно мне. Тот, что звонит со злостью ударяет Захара пистолетом по голове. Он поворачивается. Покачивается. И падает.

Я не могу не взять трубку.

— Ало? Кто это? — почему-то мне кажется жизненно необходимым сделать вид, что я ничего не знаю. Мой спокойный голос должен это подтвердить.

— Это друг Захара. Он сейчас не может говорить. Просил тебе позвонить, забрать тебя. Ты еще в клубе?

Он оглядывается по сторонам и резкими круговыми движениями руки с пистолетом командует остальным обыскать клуб. Захар так и лежит на полу. Слезы стоят в глазах. Но я не размякну. Захар бы не размяк, вытащил бы из любой жопы. И я вытащу. Должна.

— Я уже уехала с девчонками домой, — про Гордея тоже молчу. Как будто знаю: чем меньше подробностей, тем лучше. — А почему он сам мне не позвонил? Что-то случилось? Кто это?

— Имя Петров что-то тебе говорит?

— Нет, — вру. Одинокая слеза безмолвно катится по щеке. Подбородок дрожит. Я знаю кто это. И если он здесь… Если он, спустя столько лет, вернулся… Все плохо. Очень-очень плохо. — Дайте мне Захара. Где он?

— Захар твой в отрубе.

— Это… Какой-то бар? Где это?! — чувствую вкус крови во рту. Язык прикусила и не заметила. Он изнутри начинает тикать. Держу голос не слишком тревожным, но уже и не спокойным, будто начинаю дергаться. А я не просто дергаюсь. Трясусь всем телом.

За ручку моей закрытой двери дергают несколько раз с той стороны. Начинаю задыхаться. Прижимая ладонь ко рту, чтобу не закричать, не выдать себя ни тому, кто мне звонит, ни тем, кто за дверью. Не сметь! Ору мысленно на себя и нажимаю на отбой вызова. Набираю номер Захара, зная, что он не ответит. Но это нужно, чтобы мне поверили, что я уехала из клуба. Параллельно с гудками в телефоне, который не ставлю на громкую связь, пишу сообщение Гордею:

“На Захара напали в клубе. Пятеро. С масками. Оружием. Здесь Петров. Срочно”, — не успеваю дописать, как на мой звонок отвечает Петров, вынимая у лежащего Захара из заднего кармана телефон.

— Ты кажется не врубаешься? Я сейчас снесу башку твоему Захару, если кому-то сдашь, что он со мной. Позвонишь кому-то из его людей — он сдохнет. Побежишь в полицию — сдохнет. Будешь паинькой, дам с ним увидеться и отпущу, — он отодвигает телефон от лица и что-то говорит в рацию. В дверь перестают ломиться, а я так и не нажимаю на значок “отправить сообщение”. — Усекла?

— Это… розыгрыш? — блею, теперь не сдерживая ни слезы, ни панические нотки в голосе. — Где Захар?

Мне нужно убедить Петрова, что я все еще ему не верю. Тяну время. Но голова идет кругом ото всех вариантов “за” и “против” любого моего слова или действия.

Позову кого-то на помощь — и Захара, скорее всего, убьют.

Не позову — убьют точно.

Выйду — убьют вдвоем, и я уже никак не смогу помочь.

Ублюдок наводит телефон на лежащего Захара и через несколько секунд эта жуткая фотография приходит мне на телефон. Руки трясутся, а пальцы продолжают сжимать телефон у уха, боясь пропустить что-то важное.

— Что… вам нужно? Отпустите его, — голос рвется на последних словах, скулит, умоляет.

Я прямо сейчас вижу, как этот бандит носком ботинка упирается в бок Захара и толкает, проверяя, очнулся он или нет. Шишкин шевелится. Двое в масках помогают ему встать. А

— Ты берешь свою, как я видел, ничего такую жопу в горсть и ждешь моего звонка. — Он меня где-то видел. Значит, выслеживал, собирал данные. Готовился. Черная тонированная машина. Все хуже, чем очень плохо. — Жди координаты. Позвонишь Романову, и я узнаю. — Романову? Не сразу соображаю, что это фамилия Гордея. — Мы отслеживаем его телефон. Пойдешь в полицию, и я узнаю. У меня везде свои люди. Притащишь хвост, ну дальше ты тоже поняла? Ты ж докторишка, умная должна быть.

Захара уводят, прижав пистолет к голове и скрутив руки за спиной. Я падаю в кресло безжизненным мешком. Из меня разом выходит весь кислород. Первая реакция — свернуться в комок и горевать. Потому что с высокой степенью вероятности все закончится плачевно. Смертельно. С ноги выбрасываю эту реакцию прочь. Не хочу и не буду жить без этого мужчины. Сочиняю мантру надежды на лучший исход и хочу ей верить.

А стены кабинета давят. Сжимают меня в тиски. Бегаю глазами по пространству как пьяная.

Не хочу.

И не буду.

Бью себя по щекам. Со всей силы. Больно.

Упираюсь руками в стол и ору в экран с опустешим залом. Ору так, что горло саднит, связки рвутся, не успев до конца восстановиться после Аршана. Но больше не реву. Останавливаю взгляд на ключах Захара. Прижимаю их к сердцу и бегу к двери, замок которой слушается меня лишь со второй попытки.

Первым делом в машине проверяю бардачок. Пистолет на месте. Это уже хоть что-то. На телефон приходит сообщение с адресом. С короткой припиской “У тебя полчаса”.

Я не стану послушной овцой и лететь на забой по чужому желанию. Я дочь своего отца. Я женщина Шишкина. И я иду на огромный, но осознанный риск и пишу единственному человеку, который может хоть что-то сделать в сложных условиях. Пересылаю ему адрес и, недолго думая, еще номер телефона Гордея с информацией о возможной прослушке и отслеживании. Блеф это или нет, мы не знаем, значит, нужно учитывать все, что мне сказали.

Этот человек моя не то что последняя, единственная надежда. Он точно знает, что делать. Он поможет. Да-да, поможет. И он звонит мне. Но я не беру трубку, вдруг, и мой телефон прослушивается.

Проезжаю мимо парадного входа клуба и вижу столпившихся людей. На земле лежат тела людей, которые еще каких-то пятнадцать-двадцать минут назад были живыми. Успеваю выхватить из этой жуткой картины разбитые очки, слетевшие с переносицы парнишки, который делал такие вкусные коктейли и смущенно наблюдал за нашими плясками на столе.

Я не реву. Ожесточенно давлю на педаль газа. На перекрестке проезжаю на мигающий желтый свет и то же самое делают приближающиеся мне навстречу две полицейские машины с включенными световыми сигналами и громкой сиреной. Я знаю, куда они едут. Они опоздали.

Я — не опоздаю.

Не оставлю Захара. Умру, но заберу с собой столько гадов, сколько успею. И начну с Петрова.

Убью. Убью. Убью.

Только эта мантра формируется в голове. Она держит меня концентрированной биомассой с работающим мозгом. Я не дура. Не безвольная овца.

Убью.

Глава 28

Захар.

Я успел спрятать Варю. Успел. Она в безопасности.

Я слышал обрывок разговора Петрова. У Вари же не хватит дурости примчаться ко мне?! Ведь не хватит же?!

Приехал мстить? Мсти. Зачем ему Варя?! Откуда он вообще про нее знает? Как долго был в городе? Почему мы его не засекли?

Меня закидывают в багажник машины, предварительно надев мешок на голову. Как будто я, блядь, через железо мог что-то разглядеть. Кляп во рту пропитывается моей слюной и рвет кожу губ.

Навыками спокойное езды эти головорезы похвастаться не могут. Намеренно собирают все кочки или скачут по убитой дороге. Одно из двух, потому что болтает меня так сильно, что я уже перестал замечать удары о багажник. Меня везут убивать, это я понимаю. Как и то, что им нужно что-то еще. Иначе бы не церемонились и шлепнули там же, в клубе, положив рядом с парнями.

Телефон, он же подключен к программе наблюдения, соображаю я и надеюсь, что до Гордея очень быстро дойдут новости о перестрелке в клубе. И он все сопоставит. Выйдет на меня быстрее… Вари. Нет, она не станет.

Пожалуйста, не едь за мной.Беги из этого города. Прячься. Маленькая моя, прав был твой отец, что чуть не спустил меня с лестницы. Со мной опасно. Если с ней что-то случится… Нет, я запрещаю себе даже думать об этом.

Пожалуйста, не едь за мной.

Не знаю как, но выберусь. Порву всех голыми руками. Лбом расшибу рожи каждого. Вырву кадыки зубами, если руки так и останутся связанными. Сдохну, но кончу их. А Гордей с бойцами зачистит остатки мразей.

Отодвигаю образ Вари и штурмую мельчайшие детали прошлых дней, недель. Где я упустил важное? Как просмотрел? Да, меня искусно отвлекали взрывами, проверками, пожарами, уводили внимание, запутывали. Это не просто случайное возвращение старого “друга”. Это спланированная акция, которую я не выкупил. И я упускаю что-то важное.

С грохотом лечу в стенку, когда машина тормозит. Прошло минут пять? Двадцать. Башка не соображает. Багажник с щелчком замка открывается. Меня грубо выволакивают из него. Мешок так и не снимают. Звуков городской жизни нет: машин, людей, хоть чего-то, что подскажет, где я. Неизвестность, дезориентация в пространстве не лучшие партнеры для плана-захвата. В моем случае, плана-освобождения и возмездия. Гоню мысли о том, что это конец. Ни хрена! Я Шишкин! А Шишкин не сдается!

— Шевелись, — тычок в спину. Запинаюсь. Чуть не падаю. Ловлю равновесие и удерживаюсь на ногах. Даже ответить не могу. Челюсть сводит от длительного напряжения.

— Вы по периметру. Ждем гостью, — слышу сзади голос Петрова.

Гостью. Начинаю обращаться к Всевышнему. Умолять, чтобы не Варя. Пусть у нее хватит решимости позвонить Гордею, Герману, да хоть ментам. Но лишь бы не велась на их угрозы. Она у меня девочкам умная. Не сунется сюда. Мычу сквозь тряпку во рту, вспоминая гребаного бешеного медведя в той пещере, и как это ненормальная бросилась на него. Беспомощность убивает. Не от того, что меня взяли и ведут явно не на званый ужин. А из-за Вари. Сунется же.

Не сможет. Не зайдет. Успеет уехать.

И тогда точно позвонит Гордею. Он уже должен подключиться, пробить локацию по телефону. Сжимаю в кулаки связанные руки. Им всем конец.

С меня снимают мешок и садят на железный стул, заводя руки за спину. Первое, что замечаю, еще три стула, железные, похоже, приваренные к металлическим пластинам на бетонном полу. И один деревянный. Три металлических стула. Случайность? Или это пыточная комната не раз встречала гостей? Хочу верить во второй вариант, без ожиданий еще троих участников операции Петрова. Однако, ощутимый запах недавней сварки говорит о другом.

Одинокая включенная лампочка на проводе свисает с потолка, обшарпанные стены с оголенной проводкой и торчащими кусками штукатурки из-под выцветших обоев — все говорит о том, что мы в безлюдном заброшенном доме. За окном еще не совсем темно. Значит, есть шанс подобраться незамеченными к строению. Мизерный, но шанс. На подоконнике лежит большая черная кожаная сумка, на ней какие-то бумаги. Уверен, в них я передаю все свои проекты либо самому Петрову, либо переписываю на незапачканное и незасвеченное имя доверенного лица. Времена меняются, а способы принудительно и быстро захватить чужое без тонких манипуляций и юридического изящества остаются прежними. Угрозы и сила. Шантаж и принуждение. Не подпишу. Ведь поставив подписи на документах, я автоматически распишусь в своем смертном приговоре.

Петров скребет деревянным стулом по бетонному полу, подтаскивает ко мне ближе и седлает его, демонстрируя свое превосходство, расслабленность, злорадство.

— Надо было сдохнуть в той яме. Отмучился бы тогда и не видел бы сейчас, как все рухнет. Я обещал, что ты заплатишь за все? Пришло время платить.

Не выдаю ни одну эмоцию, провоцируя его распыляться все больше. Ничто так не бесит врага, как твое абсолютное спокойствие, возведенное до равнодушия.

— Рассчитываешь на помощь? Вижу, что да, — самодовольная ухмылка обнажает его оскал. — Я все просчитал. Не помогут. Зато врачиху дождемся. Уж больно сильно ее хочет видеть моя напарница.

Врачиху.Надеется выманить Варю.

Напарница.Женщина. Кто?!

— Вопросов много? Дождемся твою жопастую и отвечу на каждый. И познакомлю с одной гениальной женщиной, стратегом, которая все эти годы ждала, притаилась, чтобы ударить в спину. Ты будешь удивлен, как хорошо ее знаешь. Что, уже становится интереснее?

Щелканье рации на его поясе.

— Объект в пяти минутах. Нам встретить и проводить?

Петров в упор смотрит на меня. Выискивает реакцию. Закрываю глаза. Потому что контролировать себя все сложнее. Не Варя. Пусть это будет не Варя.

Шипение рации.

— Она одна?

Ребра гнутся от ударов сердца. От паники, забирающейся в каждый орган.Она.

— Одна. Хвоста нет. На его тачке.

Шею рвет удушье. За закрытыми веками становится темнее. Сам мрак мнет под себя все мое сознание. Распарывает его колючими тенями в лохмотья, оголяя до оторопи.Она приехала.

— Пропускай. Пусть идет одна, — слышу его довольный голос и открываю глаза, встречаясь с ледяным взглядом напротив. Петров убирает рацию за пояс. — Добавим драмы в наш боевик. Хочу нервов и соплей. Не ее. Твоих, Шишкин. Переходить дорогу серьезным дядям не стоит. Сдохнешь. Но сначала будешь смотреть. Как я когда-то, когда ты Настеньку мою красавицу не отдал мне. Обещаю, шоу будет красочным. Громким.

Мычу в ответ. Вгрызаясь зубами в вонючую мокрую тряпку во рту. Крошу его яростью в глазах, обещанием мести. Дергаюсь на стуле, но он крепко стоит. Все мои потуги не обладают физической мощью, не могут его достать, размозжить ему череп, вырвать хребет.

Шипение рации. Предвестник новых жутких подробностей, которые не должны были случиться. Она не должна быть здесь. Она же умная, так какого хрена заявилась сюда? Безумная. Стрельнутая. Прибить бы ее! Предупредить! Втемяшить в ее мозг проваливать! Спасать себя. Это разборки мужиков. Не ее. Последняя надежда теплится на ее прошлом. На том ублюдке, которого я грохнул.

Она. Не зайдет. В подъезд.

Не сможет.

Ведь никогда не могла.

Годами боролась с этим, но не смогла справиться с этим.

Не зайдет.

Варвара.

Пока еду по вбитому в навигаторе адресу, высчитываю шансы на оптимистичный конец. Могут ли эти два слова стоять рядом? “Оптимистичный” и “конец”. Вспоминаю нашу с Захаром историю в мельчайших деталях. Даже когда мы ругались, когда я разгромила его квартиру и уехала, уверенная в его предательстве, даже тогда не было такого отчаяния. Мантра “все будет хорошо” в голове так и не сформировалась. Я не верю в нее. Как и она в меня.

Мысленно уже вижу безжизненного Захара. Утопающую в скорби себя на его теле. Те-ле. Какое уродливое, горькое, грязное слово.

Захар никогда не будет просто телом. Я не приму такую реальность. Никогда. Мой свет, моя жизнь, моя любовь, отец моих будущих детей — да. Тело без жизни — нет.

Я не смогу его похоронить. Подбородок дергается. Во рту скапливается слюна. Не смогу оплакивать. Я просто не вынесу этого. Как и мириться с его потерей и ждать, когда время затянет раны. Снова любить? Зачем? Если я уже люблю. Больше жизни. Так странно, всегда думала, что это романтическая глупость — что может быть важнее собственной жизни? До того, как чуть не потеряла Шишкина в Аршане. Лавина. Медведь. Уже тогда я знала: не смогу без него. Не хочу без него. Пусть это какая-то форма шизофрении, ненормального слияния с партнером, дурость, да что угодно, но нет. Нет! Бью ладонью по рулю. Черт! Больно-то как! Трясу рукой.

— Нет, — говорю себе вслух. — Или вместе, или никак.

Дорога похожа на минное поле. Яма на яме. Местами вспученный грунт с разжеванным и выплюнутым асфальтом стоит колом, как назло у самых больших дыр. И даже высокая посадка и большие колеса не позволяют проскочить препятствия на скорости более девяноста километров в час. А потом и вовсе некогда асфальтированная дорога превращается в грунтовое бездорожье.

Сначала замечаю на обочине одну машину, старую темно-серую легковушку с тонированными окнами. Чуть дальше — вторую, тоже не первой свежести, но уже что-то похожее на джип. Номеров нет ни на первой, ни на второй. Меня ждут. То, что внутри машин есть люди, даже не сомневаюсь.

Когда впереди появляется знакомый черный Land Cruiser без номеров, вместо того, чтобы сильнее испугаться, я вдавливаю педаль газа в пол,

Мелкая пакость хоть немного придает бодрости, потому что чем ближе я подъезжаю к финальной точке на карте, тем сильнее меня начинает колотить от неизбежности конца.

Готовность пасть смертью храбрых, отдав жизнь за любимого, не уходит, но становится нервной, гремучей смесью из отчаяния, ужаса, жалости к нам обоим и сожалений, как много мы не успели, как ничтожно мало были вместе. Мне всего двадцать пять. Я не увижу племянницу. Не надену белое платье и не кину Даше букет невесты. Не увижу слез родителей на моей свадьбе. Не рожу ребенка. Мам, пап, простите, я была такой глупой, что не проводила с вами больше времени. Марьяшка. Все лицо сводит болезненной судорогой и я чувствую, как ноют сросшиеся после переломов ребра. Как легким снова не хватает кислорода.

Я останавливаюсь у старого дома. На улице темнеет. Поднимаю глаза вверх и сквозь лобовое стекло зачем-то обращаю внимание на торчащий шифер на крыше, местами выбитые и заколоченные досками окна.

Заброшенный одинокий дом, словно забытый властями, выглядит нелепо на фоне пустыря с остатками строительного мусора как после сноса домов. Рядом с подъездом здоровый черный мерседес. Марку машины идентифицирую только по фирменному лейблу компании на радиаторной решетке.

Хорошо, что у Захара тоже тонированные окна и меня не видно. Я беру в руки пистолет и несколько секунд смотрю на него. Куда его прятать? Я же в порванном на заднице латексном комбинезоне! Ни карманов, ни складок, ничего, кроме небольшой сумочки. Идти в наглую с пистолетом в руке? Даже не сомневаюсь, что подельники Петрова скорее вынесут мне мозги, чем допустят к нему с оружием и рискнут главарем.

Что же делать? Взгляд снова падает на сумочку. Идти к бандитам с сумочкой? Да кто в здравом уме на это пойдет? А кто сказал, что я в здравом уме? Прикинусь глупой овцой с дамской сумочкой. Пистолет кое-как в нее входит.

Хочу улыбнуться, но лицевые мышцы как под сильнейшей анестезией. Не слушаются. Выключены. Выхожу из машины и запинаюсь о свою же ногу на каблуке. Иду на одеревеневших ногах, стукаясь носками ботинок о камни. Но нос поднимаю высоко. Размахиваю сумочкой. Когда прохожу мимо агрессивно-люксовой машины, мне приходится повернуться к ней спиной, открыв сидящим в ней шикарный вид на полуголые ягодицы в красных стрингах. Как же гротескно я выгляжу. Вздрагиваю от резкого и долгого гудка машины. Не поворачиваюсь. Снова показываю средний палец. Дашка бы мной гордилась. Ее фишка.

Подхожу к двери, берусь за ручку и захлопываю ее за собой. И только в потемках подъезда на меня обрушивается паника такой мощи, что в ушах начинает звенеть. Сердце рвется из груди. Солнечное сплетение давит так сильно, что больно даже дышать. Тремор трясет каждое неврное окончание в теле. Я сползаю спиной по стене на корточки. Прячу лицо в скрещенными руками и вжимаюсь головой в туловище, будто закрываюсь от удара.

Я не задумываясь зашла в подъезд, не вспомнив о многолетней фобии. Но она догнала меня быстро, внутри. Не даю себе провалиться на дно паники и насильно, грубо, отчаянно вытаскиваю себя из нее, той же спиной волочась по стене вверх. Годами затасканный мною до дыр в менталке страх тянет ко мне свои руки-крючки, цепляясь за кожу, тянет назад. Все тело бьет холодной тряской. Я слышу собственный крик. Но он странный. Как у маленькой испуганной девочки. Писк даже, не крик.

Оборачиваюсь и вижу его.

Мужчину со злым перекошенным лицом и неестественно большими черными глазами. В них нет зрачков. Радужка заменяет все. Сплошная чернота. Перекошенный рот подрагивает. Тянется ко мне. Что-то бормочет, успокаивает. Но эти глаза. Они не просто черные, они пугающе пустые, безжизненные. Из крючков страха в мою сторону вытягиваются пальцы. Толстые. Липкие. Давящие на шею, грудь, ягодицы. Они везде.

— Дяденька, не надо, — пищу тонким голосом.

Я сама себя не слышу. А он и подавно. Ведь если бы услышал, он бы меня отпустил?

Его пальцы закрывают мне рот, размазывая красную помаду еще больше. Он больше не услышит меня. Никто не услышит. Его рот скалится, корежится. Я падаю на холодный бетон, ударяясь головой о ступеньку. Он кряхтит. Сдергивает с меня колготки вместе с плавочками. Пытаюсь выгнуться в спине и вернуть белье обратно. Никому кроме мамы нельзя показывать то, что в плавочках. Но мои маленькие руки скребутся по бетону, сдирая ногти. И никак не могут справиться с ним. Что ему нужно от меня? Почему он так страшно и громко пыхтит и все также что-то шепчет мне в ухо, засовывая в него язык? Меня сейчас вырвет. Голова болит. Кружится. Гудит. В ушах стоит звон. Я не могу дышать.

Мамочки, я умерла?! Меня убили?!

Закрываю глаза, вспоминая папу в машине с маминой подругой. И, кажется, больше не злюсь на него. Как и на Марьяшку. Маму. Им будет меня не хватать? Они будут плакать? Я вот плачу, сейчас. Мне уже без них плохо. Я снова совсем одна…

Резко подпрыгиваю и руки ужасного дяденьки тянут меня на себя, закрывают мой рот, рвут школьную юбку. Когда рука больно стягивается со рта, хочу закричать. И не могу. Я как рыба, выброшенная на лед, выпучиваю глаза и хватаю ртом воздух.

Вижу, как другой, красивый, дядя бьет злого. Ругается на него. Сливаюсь со стеной, ступенями и поворачиваюсь в сторону моей квартиры. До нее осталось совсем немного. Начинаю на четвереньках ползти по ступеням вверх, хаотично перебирая руками и ногами.

Поворачиваюсь назад и вижу, что злой дядя лежит с красной краской на голове, а его черные глаза уставились в потолок. Ищут меня?

Добрый дядя как-то растерянно смотрит то на меня, то на папу. Папа. Он тоже здесь? А я без плавочек. Хорошие девочки никому не дают видеть себя без плавочек. Кроме мамы.

Смотрю на ободранные пальцы. Болят. Не вставая с коленок, пытаюсь натянуть плавочки на голую кожу, но они запутываются в колготках. Не могу их разделить. Тяну вместе с колготками. Мне так стыдно. Смотрю на папу. Он плачет?! Я опять что-то сделала не так? Это все из-за красной помады, да? Моргаю часто-часто. Дышу, дышу, дышу. Как же болят пальцы.

— Ты там уснула? — вздрагиваю от мужского крика и окончательно прихожу в себя.

Каждый шаг по ступенькам дается тяжело.

Это были не мальчишки.

Поднимаюсь. Дышу тоже тяжело.

Не мальчишки.

Я все вспомнила.

Но сейчас меня ждет Захар.

Захар. Мой свет, моя жизнь, моя любовь. Я иду к тебе.

Достаю пистолет и роняю сумочку на грязный пол. Мои шаги становятся тише, легче, мягче. Дыхание выравнивается ровно настолько, чтобы временно угомонить беспокойное сердце. Я должна попытаться нас спасти.

Глава 29

Захар.

— Она зашла в подъезд. Идет к вам, — доносится из шипящей рации.

Сердце плашмя шлепается в ноги. Она не могла. Не должна была справиться с собой. В любой другой момент я бы гордился ею, но сейчас предпочел бы, чтобы она никогда не избавилась от этого своего страха.

Скулы ноют от напряжения. И не только из-за кляпа. Каждая мышца, кость в теле становится жестче, острее, тяжелее. Мозг по новой начинает сканировать пространство, в который раз вытягивая из него даже малейшие детали, особенно звуки.

Я схожу с ума, потому что чувствую сбитое дыхание Вари, отчаянный бой ее сердца, тихую осторожную поступь шагов. Петров от удовольствия потирает руки. Приставляет ствол к моему виску, вдавливая его в кожу. Чертов ублюдок.

Снова пытаюсь вырвать стул из бетонной хватки пола. Приварен намертво. Намертво. Веревки по всему телу дают дополнительную сцепку со стулом, лишая возможности нормально двигаться, дотянуться хоть до кого-то. Дуло пистолета мнет кожу, останавливает в венах на виске кровоток. Петров кивает бойцу у двери и он гаркает в открытую дверь:

— Ты там уснула?!

Ее шаги все ближе. Все отчетливее слышны. Она пришла за мной.

Все в том же черном облегающем комбинезоне Варя с пистолетом в вытянутой руке заходит в комнату. Храбрится. Но на лбу блестит испарина, влажные волосы липнут к коже. Рука с трудом держит тяжелый ствол, Дрожит. Ее глаза застывают на пистолете у моей башки. Она роняет руку и ловит мой взгляд.

— Беги! — Хочу закричать, швырнуть в нее, но все, что могу — мычать сквозь ненавистную тряпку во рту.

Тот, что минуту назад кричал ей поторапливаться раздевает ее своим похотливым взглядом. Ждет указаний от главного и, глянув в его сторону, забирает оружие у Вари. Как она догадалась найти пистолет в моей машине? Это же он? Сейчас уже и не важно.

— К стулу ее, — нетерпеливость Петрова слышится в резкой команде.

Его подчиненный рассматривает пистолет, довольно хмыкает, направляя его на бывшую владелицу и достает из сумки на подоконнике металлические наручники. Обходит беззвучную Варю и присвистывает, рассматривая ее сзади:

— Ты должен это увидеть. А ну повернулась!

Варя продолжает стоять на месте и тогда гребаный ублюдок толкает ее пистолетом вперед. Ей приходится повернуться. Теперь и Петров видит ее порванный комбинезон, который не может скрыть от ублюдских взглядов ни ее белье, ни нежную кожу ягодиц. Снова дергаюсь на стуле, рычу, убиваю взглядом и снова рычу. Веревки делают свое дело — не отпускают, держат мертвой хваткой. Взглядом же невозможно лишить жизни. Петров смеется как в моем худшем кошмарном сне.

— Трахнуть ее на твоих глазах, что ли?

Варины губы поджимаются, но она держится и гордо вскидывает подбородок:

— По доброй воле не дают?

Ей сковывают руки за спину и заводят за спинку стула, на который жестко усаживают. И снова этот жуткий смех Петрова. Взорвать бы все здесь к чертям. Остановить эту адскую машину пыток. Если он ее тронет… Причинит боль…

Рычу. Подпрыгиваю. Дергаю головой. Петров наклоняется ко мне:

— Вижу, ты готов к диалогу?

В его руке появляется нож, которым он срезает тряпку с моего рта и острая боль взрывает скулу. Теплая кровь бежит по щеке. Варя громко втягивает воздух. Когда Петров отходит, вижу ужас и страдание в ее глазах. Как могу, пытаюсь успокоить ее:

— Малышка, все будет хорошо. Не смотри. Закрой глаза. Отпусти ее. Я подпишу все, что ты захочешь. Она тут ни при чем. Это наше с тобой мужское дело.

— Закроешь глаза, и начну полосовать его так, чтобы ты услышала его ор. И он будет орать. Гарантирую. Так что смотри. Наслаждайся, как я.

— Тебе не жить. Не я, так Романов. Ты будешь подыхать бесконечно болезненно долго.

— Ты знал, что этот шрам тебе подарил я? — он игнорирует мои слова и проводит лезвием поверх шрама у глаза, оставляя на зарубцевавшейся ткани новый порез. Я не даю ему ни звука боли. Смотрю только на Варю. — Но она просила тебя не убивать, когда пришла ко мне. Она просила подождать. Отомстить за все. Выждать и забрать все твои бабки, когда ты выйдешь. И оказалась права. Хорошо потрудился. И еще ей нужна твоя телка.

Она. Кто?

— Я все подпишу. Отпусти, — настаиваю и сплевываю на пол, разминая затекшие от кляпа челюстные мышцы. — Никаких репрессий. Все будет твое. Отпусти.

— Разве тебе не интересно, кто же эта крыса? Я бы сказал, мышка. Маленькая, тихая, умная, терпеливая. Но сначала еще сюрприз. Я же обещал шоу. Тащи их! — орет в сторону двери.

В комнату заводят связанных Настю с Лизой. Кляпы во рту у каждой. Обе в слезах. Размазанная по лицу косметика черными дорожками прячется за тканью кляпа и выходит ниже. Настя старается спрятать левую часть лица, но я все вижу. Красный глаз и синяк под ним, ссадины на скуле, порванная грязная одежда. Лиза трясется, умоляет взглядом сделать хоть что-то. А я, сука, не могу!

Стул не поддается, как бы я не хотел вырвать его. Варя кричит. Тоже пытается вскочить и ей это удается, но мужик справа хлещет ее по лицу, в кровь разбивая губы. Она падает обратно, всхлипывая и с трудом держа голову.

— Отпусти их. Или убью, сука, каждого.

— Они также кричали, когда я ее трахал. Захар тебя убьет! Папа тебя найдет и убьет! — Петров подходит к Насте и у нее по щекам катятся слезы, как и у дочки. Он окидывает ее брезгливым взглядом и демонстративно сплевывает в ноги. — Дырка как дырка, — пожимает плечами. — Узкая, но ничего особенного. Вон и парни подтвердили — ничего особенного. Стоило переходить мне дорогу из-за нее? А вот до дочки не успел добраться. Но она смотрела, как мы

Я чертов адовый котел, в котором кипит и варится все естество. Ад на земле существует. Не после смерти. Ад, это когда твоих близких ломают, а ты бессилен это изменить.

Давлю обжигающий ор в глотке, захлебываюсь им, жую собственную челюсть. Настя не смотрит на меня, только на дочь, плачет, сотрясаясь хрупким телом. Какие же у нее тонкие острые ключицы. Они в красных пятнах от рук этого ублюдка. Я забил на его поиски, и это уничтожает сейчас всех, кто мне дорог. Все плывет перед глазами.

Варя. Лиза. Настя. Он их не отпустит. Не отпустит. Будет пытать на моих глазах, убивать медленно. Лучше пусть убьет всех сразу, чем продолжит мучить. Еще никогда я не взывал к старухе с косой так отчаянно. Я готов. Забери их, старая, если я не могу их защитить, спасти. Забери. И делай со мной после, что хочешь. Готов служить тебе вечно.

— Кто? — имя падлы мне ничего не даст. Но я должен знать, кто меня предал.

— Я.

Поворачиваюсь на знакомый звонкий голос.

Не могу поверить.

Она?

Но почему?! Зачем?! Она же…

Глава 30

Варвара.

Анну, то есть Настю, заводят в комнату первой. За ней — Лизу. Господи, что с ними сделали?! Рев Захара наполнен всепоглощающим ужасом и таким страданием, что рвет меня на части.

Плачу, видя их опухшие лица, синяки, спутанные волосы. Разбитые губы и гематома под левым глазом Насти, как и разорванная на груди футболка, джинсы с вырванным замком на ширинке не оставляют сомнений в том, каким именно издевательствам она подверглась.

Кричу и вскакиваю, а уже через секунду лечу обратно на стул от удара по лицу. Вкус крови во рту говорит о разбитых губах. Но это ничто по сравнению с тем, через что уже прошли жена и дочь Захара. И это не закончится. Наши мучители не остановятся. Они хотят заставить Захара страдать сильнее. Я боюсь смотреть на него.

Когда в комнате подает голос женщина, которую я считала другом, я на миг даже радуюсь. Ведь это невозможно. Значит, это сон. Я проснусь. Постучу по окну три раза и по возможности забуду этот кошмар.

Но это ее лицо.

Ее волосы.

Ее запах духов, который я чувствую, когда она наклоняется ко мне, берет мое лицо за скулы и смотрит так, будто никогда раньше не видела. Только вот выражение ее лица я не узнаю. В нем пылает неприкрытая ненависть, такая мощная, что обладает осязаемой силой, давит на кожу, оседает на ней слоем радиации. Пытаюсь вырвать лицо из ее хватки. Она сильнее давит на кожу пальцами, мнет разбитые губы и останавливается одним из них на родинке над губой.

— Ты стала приятной неожиданностью. Хоть я и не сразу поняла, кто ты. Твоя родинка помогла. Как я могла забыть про тебя? Я ведь ходила на тебя посмотреть. Девочка, о которой ходили слухи, что ее домогался педофил. — Она отпускает мое лицо и в следующее мгновение бьет по нему. — Лгунья! Мелкая подлая лгунья! Ты сотворила эту наглую ложь, оклеветав его! Твои родители вовремя вычислили вранье. Но я узнала о нем. Или это Шишкин пустил слух, чтобы скостить себе срок? В любом случае, ты поплатишься за эту гнусную ложь. Вместе с ним. Здравствуй, Захар.

— Саша?.. — я плачу не от боли в губах, щеке, а от того, что происходит, и в то же время от полной растерянности: о чем она говорит?

— Кто ты, блядь, такая? — рычит Захар.

— Всегда невеста, никогда жена, — с безумным влажным блеском в глазах напевает Саша. — Ты убил его, — она переходит на шипение сквозь сжатые зубы. — За неделю до нашей свадьбы! — с каждым новым словом голос ее все безумнее, ожесточеннее, скачет в громкости то вверх, то вниз. — Я потеряла нашего ребенка, из-за тебя, — она тянется рукой к животу и гладит его, как беременная. — Мы должны были пожениться. Я хотела дочь.

— У тебя есть дочь, Саша. Есения. Есть муж. Гордей, — Захар пытается ее вразумить, а я теряю из ее рассказа что-то важное, какую-то существенную деталь.

— И что? Мне сказать тебе спасибо? Да я к Гордею пошла только, чтобы подобраться к тебе! Я не собиралась рожать от него! Но ты прав, теперь у меня есть дочь. А ты… ты лишишься всего, как я тогда, когда ты убил Пашу! А потом пытался пустить слух, что защищал девчонку в подъезде. Ее! — не оборачиваясь ко мне, Саша тыкает пальцем в мою сторону. — Скажи мне, глядя в глаза, что ты просто убил его, оклеветал. И я отпущу их.

Теперь вся картинка в моей голове встает по своим местам, собрав ее разрозненные части вместе. Подъезд. Мои страхи. Рука, зажимающая мой рот. Спущенные трусики. Его жуткие глаза с огромными зрачками. Кровь на лице, стенах. Захар. Папа.

— Так этого монстра звали Паша? Ты знаешь, сколько мне было лет, Саша? Я все вспомнила. Вот почему я не могла зайти в подъезд! Восемь! Саша, мне было восемь! Я была во втором классе! Через сколько лет в школу пойдет Есения?

С воплем раненого животного жена Гордея бросается на меня и сдавливает шею. Я начинаю хрипеть. В спину врезаются железные рейки от спинки стула.

— Угомонись! — оттаскивает ее Петров. — Ты мне обещала шоу! Передумала? Мне еще нужно подписать бумаги!

— Посмотри на нее! Она предала своего мужа и ребенка, чтобы быть ближе ко мне. — говорит Захар Петрову. — Предаст и тебя. Сдаст. Я подпишу, что надо. Отпусти их. Или… сделай все быстро…

Я понимаю, о чем просит Захар.

Чтобы мы… не мучались. Он просит убить нас быстро…

Если так суждено, то в последнюю нашу минуту я хочу не только видеть свое отражение в его глазах, но и дотронуться, держать за руку. Видеть его… трогать его… в любом другом измерении, куда мы попадем. Я буду так крепко держаться за его душу, что даже там мы останемся вместе.

Обезумевшая Саша мечется взглядом между нашими стульями и приосанивается. Шумно выдыхает, вытирая слезы. Она плакала? Я и не заметила. Разве монстры умеют плакать? Не узнаю в ней человека, которого, как я думала, знаю. Неужели месть может так затмить разум? Она правда рассчитывает после массовых убийств спокойно вернуться в свою жизнь, жить с Гордеем и растить дочь?

— Захар, я даю тебе выбор. Выбирай, кого из них: эту, — она подходит ко мне и гладит меня по волосам. Рывком головы скидываю ее руку. Тогда лжеподруга двигается в сторону остальных девушек и делает то же самое с волосами Насти. — Или эту оставить в живых?

— Иди на хрен! Я не стану выбирать! — грохочет Шишкин. В его глазах не ужас, сама преисподняя, обещание расправы вопреки всему. Он подается вперед, давит на нее: — Стреляй, сука, в меня! Твоего Пашу убил я. Его мозги соскребали со стен. Не был он педофилом. Так, под руку не вовремя попал. Теперь жалею, что убил его быстро!

— Захар, — мне нужно остановить его…

— Ты же мстишь мне? — он не реагирует на мою попытку вмешаться. Продавливает Сашу. — Вот и мсти. Мне. Они не при чем.

Он врет. Паша или как там его звали был педофилом. Теперь прошлое становится таким ясным, что я даже вспоминаю лицо Захара. Да, это он тогда спас меня. И поплатился за это свободой. Поэтому папа и узнал его. Все сходится. Жених Саши чуть не оказавшийся рядом Захар. И сейчас он хочет снять мишень с нас троих, выбить ее на себе провокацией.

Я больше не могу вытащить из себя ни слова, ни крика. Кровь в венах застывает, каменеет, бетонирует внутренние органы, мышцы, все ткани. Лиза кричит сквозь кляп во рту. Настя — по-прежнему недвижима.

Что бы ни сделала Саша — продолжила “играть” или поддалась на попытку Захара сыграть на ее больных эмоциях, это слишком жестоко для каждого из нас. Изощренность ее мести настолько чудовищна, что не поддается осмыслению.

— Мне некогда с вами возиться. Еще собирать вещи дочке. — Она говорит сама с собой и со всеми одновременно. Передергивает плечами. Безумие во всех ее чертах выпирает наружу, кровоточит, пенится. Как я это не замечала раньше?! — Итак, начнем!

— Саша, прошу, не надо… — всхлипываю, но вместо ответа она приставляет пистолет к голове… Лизы.

Захар ревет зверем. Ему снова пихают в рот кляп. Настя безрезультатно рвется к дочери, мотает головой. Саша продолжает говорить, раскручивать свою смертельную рулетку:

— Кого оставим жить? Настю, мать твоего ребенка? Которой итак из-за тебя досталось. Или Варвару, твою любовь? Ах, да, забыла сказать. Личико твоей красавицы-жены поправила я, присягнула на верность ему, — кивает на Петрова. — И немного снотворного в глинтвейн вам добавила тоже я. Так, подпортить вашу романтическую идиллию хотела. Как же я взбесилась, когда сошла лавина! Я хотела, чтобы вы знали, кто я. Чтобы страдали на моих глазах. Как видишь, я девушка решительная. Не дрогну.

— Саша… Ты… монстр… Как и твой Паша… — ужасаюсь я.

— Заткнись! — Она палит в потолок и с него начинает сыпаться труха.

В голове все гудит. Просить больше не решаюсь.

Это конец. Теперь точно конец.

Петров облокачивается о подоконник с бумагами и просто наблюдает, не останавливает это безумие. А Саша снова приставляет пистолет к голове Лизы и выговаривает по слогам:

— Выберешь на счет три, и Лиза будет жить. Не выберешь, и продырявлю ей голову первой. Клянусь своей дочкой, не трону Лизу и одну из них. Но ты пройдешь через это. Выбирай. Лишишься одной или всех сразу. Ну?! Сними ты с него этот кляп!

Я перестаю дышать, умираю…

Меня уже не пугает собственная смерть… Но эта бесчеловечность выбора... Без выбора... Потрясает до глубины души. Не дай бог никому принимать решение ценою в жизнь близкого. Захар обязан спасти дочь и пожертвовать кем-то из нас. Он не сможет потом смотреть в глаза Лизе, если выберет меня. А я не позволю ему жить с такой виной, с грузом этого выбора без выбора.

— Захар… — ласково зову его. — Если нужно выбрать… пусть это буду не я…

— Кто будет жить? Ну? Имя? Раз, два, три, — быстро считает свихнувшаяся от больной любви и мести та, которую я считала подругой.

Одновременно со словом “три” Захар делает вынужденный выбор и с этим именем из него словно выходит вся жизнь, а скоро выйдет и моя из меня:

— Настя.

От резкой пульсации в голове мне приходится закрыть глаза. Потом проморгаться, под веками все режет, щиплет. Кривлюсь, отходя от невыносимого кошмара и готовясь к новому выстрелу. В меня.

Я не виню Захара. Он все правильно сделал. Не мог иначе. И я понимаю и прощаю его. Люблю больше жизни. Он должен об этом знать.

Расправляю плечи. Саша с победной улыбкой шагает ко мне. Но я ее не вижу. Только Захара. Он уронил голову на грудь. Замечаю, как на пол капает слеза с его щеки.

— Захар. Посмотри на меня. Я ни в чем тебя не виню. Ты не мог иначе. Я люблю тебя.

Плечи Захара начинают трястись. Этот суровый взрослый мужчина плачет как ребенок.

Он любит меня. Я знаю. Чувствую.

И он не мог иначе. Ведь погибли бы все.

— Берегите его, девочки, если ему дадут уйти, — голос предательски дрожит. Не хочу реветь, но слезы сами льются и льются из глаз. — А если нет… Похороните нас рядом.

Захар так и не может поднять на меня тяжелый взгляд. Я избавляю себя от ожидания. Закрываю глаза и продолжаю шептать:

— Я люблю тебя. Люблю. Это ничего не меняет. Люблю.

Слышу, как он шепчет:

— Прости.

Я прощаю.

Выстрел раздается у самого уха.

Глава 31

Захар.

Я мог ее спасти. Женщину, которую так любил. Мог. Но не спас. Я выбрал не ее.

Все в этой комнате пыток смешивается в снежный ком внешнего шума и суеты, ободранных нервов, пальбы сердца по ребрам, невыносимо горького вкуса от потери, горя. Даже в тюрьме я не испытывал такой боли, ненависти и опустошения одновременно. Меня будто выпотрошили, выебали и высушили, оставив дохлой мумией корчиться во тьме собственного выбора.

Я мог спасти ее. Но мне пришлось убить ее.

Не могу открыть глаза. Не могу себя заставить увидеть ее. Хочу запомнить живой. Счастливой. Улыбающейся. Вечно юной.

— Игра на два вопроса. На первый ты ответил. На второй пусть ответит она.

Мне приходится открыть глаза. И как

Я не вижу ее лицо. Его закрывают испачканные красным волосы, пряча под тонкими спутанными прядями ее глаза. Открыты ли они? Или закрыты? Нужно закрыть, если открыты. О чем я вообще думаю?!

Я не нахожу в себе силы посмотреть в глаза дочери. Я руками психопатки убил ее мать. Одержимая Саша не оставила бы в живых ту, кого я захотел бы спасти. Я это понял сразу. И я сделал самый страшный выбор в своей жизни. Я пожертвовал Настей. Предал ее. Дочь. Нашу семью. Мы ею оставались, несмотря ни на что. Я мог бы успокаивать себя тем, что не только спасал Лизу, но и избавлял Настю от воспоминаний о жестоком насилии.

Но себе-то я не вру.

Я выбрал Настю, чтобы выжила Варя… Микроскопический шанс, что Саша сдержит слово. Но если сдержит… Варя только начала жить. Мне не выбраться живым, я знаю. И если цена жизни Вари, жизнь Насти… то гореть мне вечно в аду.

Горе накрывает с головой, топит меня в нем. Но Лиза все еще жива. Ведь жива же? Так почему ее ноги в кроссовках так неподвижны? Почему она молчит? Страх за ребенка прошибает током, волочит взгляд выше, к ее лицу. Она ведь жива? Без сознания? Выстрел ведь был один!

Дочка, наконец, шевелится и открывает глаза. Задумчиво смотрит на меня, как будто и не помнит произошедшего преступления. Начинает оглядываться. Видит мать с повисшей головой, расширяет глаза и снова теряет сознание.

— Варвара. Твой черед. — Голос чудовища в женском обличье достает до нутра, подтаскивает к себе за кадык, не отпускает. — Лизу, так и быть, пока оставлю. Вопрос, Варюша, ровно такой же. Кого оставить жить. Тебя или его? Выбор простой.

Твою мать, она обещала отпустить обеих девушек, Варю и Лизу, после моего выбора-убийства! Но вместо этого крутит чертову русскую рулетку еще раз?! Несусь взглядом к Варе. Она должна жить! Но как ей выбирать?! Какую изощренную “награду” за новый выбор придумала Саша на этот раз? Я должен залезть в голову к этой чокнутой! Она хочет наказать меня. Сделать больнее. Уничтожить при жизни.

— Катись к черту, — безжизненный тихий голос Вари обращен к Саше, но на самом деле предназначен только мне. Моя душа уже проклята. Гореть мне в аду, где бы я ни был: здесь, в этой комнате, или на том свете.

Даже если случится чудо, и мы выживем, никто из нас не останется прежним. Саша уже убила нас всех. У нее получилось.

Прав был ставший молчаливым Петров. Лучше бы я остался закопанным в той могиле. Верни меня в прошлое — и я выкопал бы ее сам.

— Я повторю вопрос. Ты должна выбрать. Кого оставить в живых? Тебя? Или его? На счет три. И я стреляю.

Кабарга выберет себя. Да, так у нее получится себя спасти. Мой расчет на это. Я должен буду на пороге смерти лишиться всего и всех. Только это удовлетворит Сашу.

А Варя, она не знает, что ее олень, выбирая Настю, защищал ее, Варю. Значит, меня она не выберет.

— Раз…

— Его. Я выбираю его, — Варя нихрена не поняла, что у нее спрашивает шибанутое крысиное отродье! Она все перепутала. Она просто не поняла!

— Что? — переспрашивает Саша.

— Нет! — одновременно с этим ору я.

— Вот это да, — откуда-то из-за спины присвистывает Петров и бурно обсуждает неожиданный выбор с другими трусливыми ублюдками из своей шайки.

— Я выбираю его. Ты слышала. Я всегда выберу его.

— Но я тебя не выбрал! — кричу в сердцах, взывая к ее уязвленной гордости, обиде, мести. Хочу достучаться до нее! Заставить себя ненавидеть. Я не смогу вынести, если и Варю на моих глазах... Не смогу.

Но в ее глазах только… любовь. И она убивает меня. Не смогу. Мне итак не жить. Но даже отмеренные секунды без Вари — пытка. Она не может! Не должна…

Мне мерещится скрип тормозов из закрытого окна. Или это желаемая галлюцинация, или… Саша поднимает пистолет. Приставляет ко лбу Вари.

— Ты должна выбрать себя. Он выбрал не тебя, другую.

Мерещится топот ног из коридора. Петров с подельниками подскакивает и бежит к двери. Саша не движется. Мозг заставляет все еще надеяться на чудо. Но я ему больше не верю. Стул не отпускает. Не дает вырваться. Рву кожу на себе, но не могу дотянуться до Вари, закрыть ее собой.

— Варя. Послушай же хоть раз! Тебе еще жить и жить! Она отпустит. Да, Саша? Ты обещала! Ведь отпустишь же? — я никогда так не умолял, никогда так отчаянно не желал сдохнуть, чтобы она жила. — Если нужно выбрать, Варь, меня, черт возьми, не выбирай!

Моя девочка так печально смотрит на меня. Едва заметно качает головой.

— Или вместе или никак.

Закрывает глаза и ждет обещанный выстрел.

— Не-е-е-ет!!!..

Выстрел. Звук битого стекла.

— Не-е-е-ет… Не-е-е-ет…

У меня останавливается сердце.

Второй выстрел. Третий.

На пол со звоном и шипением что-то падает, поднимая слезоточивый газ. Я ничего не вижу. Да и как? Мертвые не видят, не дышат, не чувствуют. С последним пока сложности. Чувствую. Как же чувствую. Каждая клетка тела кровоточит, нарывает, гниет. Каждая частица души тянется к Варе, хочет вцепиться в нее мертвой хваткой, как бы абсурдно это не звучало. Вместе ступить на световую дорожку туда, к небесам. Сопроводить ее к вратам рая. И перед лицом вечно пожирающего пламени успеть сказать:

“Люблю тебя. В этом мире и в любом другом”.

Глава 32

Захар.

Какие-то секунды промедления — и все могло сложиться иначе. Она могла выжить. Тяжесть этого знания подкатывает к горлу, колючей проволокой врезается в ткани, срастаясь с ними, становясь симбиозом из вины, ответственности и сожаления.

Гордей с Васнецовым-старшим и элитным спецназом в связке с моими бойцами зачистили всех, кто был причастен к убийствам в клубе, похищениям, кто держал нас на мушке в этой затхлой комнате с въевшимся под кожу запахом сварки. Гордей лично расправился с женой, прострелив ей сначала руку, а потом вывез ее за город, чтобы сделать это один на один.

Они не успели. Я слишком быстро сделал свой выбор, испугавшись за дочь и поверив, что после счета “три” уже будет поздно. Дочь стоит рядом. Как никогда чужая. Внешне абсолютно безразличная

Когда Настю в белом кружевном платье невесты, лежащую в бело-сиреневых живых цветах опускают в землю в коробе из вишневого дерева, Настя обожала вишню, Лиза так и не шевелится. Ни стона. Ни слезы.

Наклоняюсь и зачерпываю сырую землю. Вкладываю в холодную дрожащую ладонь дочери, но вместо того, чтобы бросить ее на деревянную крышку, как предписывают поминальные традиции, она сжимает землю до состояния комка и роняет у своих ног. Отворачивается, идет прочь. Она не может смириться с уходом матери. Отказывается прощаться. Хоть и последнее, что видели ее глаза — надругательство, избиение и жестокое убийство. Делаю шаг за ней, но кто-то тянет меня за рукав.

— Оставь ее. Дай ей немного побыть одной, — Варя гладит меня по плечу.

Я поднимаю взгляд на ее лицо. Появившиеся заломы кожи на лбу и возле глаз, от пазух носа до кончиков губ делают ее старше лет на десять. Скорбь окрасила любимое лицо в сероватый оттенок, который не может спрятать и жирный слой косметики, с которым ей помогала Даша.

Настя погибла. Варя и Лиза выжили. Но мы все потеряли часть себя, своей души, пойманные в капкан моего прошлого. Я всех подвел. И я не знаю, как помочь моим девочкам оправиться, вернуться к жизни.

— Ты ни в чем не виноват. Она бы убила нас всех, кого бы ты ни выбрал. Ты же знаешь? — Варя в сотый раз говорит одно и то же, но мне не легче.

Варя не обвиняла в предательстве, не требовала каких-либо объяснений, смиренно приняв мой “выбор не в ее пользу” и осталась рядом, несмотря ни на что.

Гордей не пришел на похороны. Он перестал выходить на связь, взяв недельный отпуск. Одному богу известно, через что он прошел и как будет с этим жить. Как только прошла дезориентация от слезоточивого газа, я лично хотел избавиться от Саши. Таким мразям не место даже в тюрьме. Естественно, я бы избавил друга от подробностей и отправил ее в ад не на его глазах. Но он предпочел другое:

— Я сам, — сказал как отрезал.

— Гордей, я бы никогда ничего не сделала тебе или дочке. Только ему. Он должен был ответить! Он убил моего нерожденного ребенка! — Саша с раненной рукой, из которой лилась и лилась кровь, валялась у него в ногах, когда он избавлял меня от веревок. — Давай уедем. Втроем. Туда, где он нас не достанет. Я люблю тебя… Я бы не тронула Варю, Лизу, только его…

— Ребята, самоуправство не выход. Ее посадят. Я прослежу, чтобы надолго, — настаивает на законном исходе для преступницы Борис Васнецов, отец Вари, который уже освободил дочь и передал подъехавшему Герману, чтобы он вывел ее и осмотрел. — Свидетелей много. Ни она, ни Петров не отмажутся, это я вам обещаю.

— Гордей, не отдавай меня им! Они убьют меня в тюрьме! Я знаю, как это делается! Я же мать твоего ребенка, — она продолжала цепляться за его ноги.

Когда мы оба встали и повернулись к ней, Гордей похлопал меня по плечу, кивнув в сторону тела Насти и сидящей у него Лизы. Дочка держала мать за руку и покачивалась как в трансе.

— У моего ребенка нет матери. Пропала без вести, — ответил преданный собственной женой Романов Васнецову и поволок Сашу за волосы к выходу. — Я сам избавлюсь от нее, — это он уже сказал мне, шевеля одними губами, лицо стало безжизненной маской. — Иди к дочери. Ты ей нужен.

И вот сегодня, после похорон бывшей жены, мы едем на выписку Вариной младшей сестры из родильного дома. Марьяна родила дочку на неделю раньше, и это спасло ее от смертельной рулетки Саши, ведь она звала ее в тот трагический день на вечеринку “устроить сюрприз для Вари”.

Одному богу известно, что Саша задумала и как использовала бы беременную девушку в своих психологических манипуляциях с летальным уклоном. Малышка своим рождением спасла себя и маму от опасности. Ее назвали Анной.

Варя говорит, что имя выбрано не случайно, что оно часть имени Марьяны. Я ей верю. Анна. Так звали Настю в ее новой тайной жизни. И теперь это имя носит маленькая девочка, рожденная в день, когда моей бывшей жены не стало.

Жизнь — сложная штука. Она плетет такие тонкие, едва уловимые нити между жизнями близких тебе людей, связывая прошлое, настоящее и будущее. Стирает грань между концом и началом. Забирает и дает одновременно.

Каким-то образом Варя уговорила Лизу поехать с нами. Она просит больше не называть ее Соней, настаивает на Лизе. С чем связано такое решение, не объясняет. Правильно ли это, не знаю, ведь она всю жизнь считала себя Соней, но в глубине души я рад. Моя Лиза снова будет Лизой.

Дочка отказалась жить с нами и ночует в квартире бабушки, где жила в последнее время с с матерью. Варя настояла на психологе для Лизы, зная по себе, как сильно травмирующий опыт влияет на всю дальнейшую жизнь. Пока мы остановились на ежедневных сеансах, Лиза не против. Она вообще слишком послушна, кроме выбора места проживания, пассивна, безэмоциональна. Не плачет. И это, как говорит ее специалист, признак того, что она замкнулась в себе и не дает выйти чувствам наружу, отказывается их проживать. И еще она стала странно краситься. Жирная черная подводка вокруг глаз делает их карикатурно мультяшными, а искусственный белый тон на лице похож на известку, которой белят потолки, и он скрывает естественный цвет ее кожи.

Варя просит быть терпимее и позволить ей пусть таким странным способом справляться со своей болью. Я прислушиваюсь к ее советам, но все же продолжаю уговаривать Лизу перебраться к нам. А пока она отказывается, мы все свободное время от организации похорон и допросов полиции проводим вместе. Дочка практически не разговаривает, слабо идет на контакт, но мы хотя бы вместе.

Сама Варвара старается не говорить о недавних событиях, быть рядом со мной и Лизой, улыбаться и делать вид, что все хорошо. Но я-то вижу, как она вздрагивает от телефонных звонков, резких звуков и как подолгу смотрит в одну

Сегодня, в последний день марта, впервые солнце чувствуется по-весеннему, а синее небо напоминает летнее. И даже ежедневный промозглый ветер берет выходной, как шутливо замечает Варя.

Марьяну встречает большая семья Васнецовых в полном составе и Мити со звучной фамилией Высоцкий. Даша тоже хотела приехать, но у нее заболела дочка, и она побоялась заразить молодую маму и малютку. Однако, именно она взялась за праздничную организацию выписки. Помогла найти фотографа и видеооператора, живую музыку и ростовых кукол из какого-то детского мультика, который я и не знаю. И даже доставку букетов для нас и родителей организовала. Вот такая у Вари подруга.

Я держу наготове автомобильное кресло, еще один подарок от Шишкиных. Хоть в комплекте с коляской и идет автокресло, я настоял на специализированном стационарном кресле для машины. Когда я штудировал интернет, на каком-то мамском форуме шла битва мнений о безопасной езде для детей на машинах, и еще тогда я решил: коляска три в одном с автолюлькой — это хорошо и удобно, но у моего ребенка будет все самое надежное. И у племянницы Вари тоже. У нашей племянницы.

Когда на крыльце роддома появляются супруги Высоцкие со свертком из детского коричневого одеяла на руках у отца семейства, музыканты начинают играть, а Варя со своей мамой взрывать хлопушки. Счастливый дед Борис первым бежит встречать внучку. А разноцветные пружины и конфетти окрашивают серую, не проснувшуюся от зимы улицу, во все цвета радуги.

Варя присоединяется к самому быстрому члену семьи, отцу, и торопится к растрогавшейся до слез сестре и обнимает сначала ее, и только потом поворачивается к Мите и осторожно приподнимает уголок одеяла, заглядывает внутрь. На этом моменте в груди что-то хрустит, разливается теплом. И надеждой, что мы справимся со всеми невзгодами, пока у нас есть самое главное — семья и близкие люди рядом.

Сам не замечаю, как вместе с Лизой оказываюсь рядом с молодыми родителями.

— Захар, Лиза, знакомьтесь, — взволнованно щебечет сквозь слезы Марьяна, стараясь не рассматривать “боевой” раскрас Лизы, за что я ей благодарен, — это Анюта. Принимайте в семью. Тетя Лиза, а ну-ка подержи малышку.

Не дожидаясь согласия от моей опешившей дочери, сестра Вари забирает дочь у мужа и кладет на руки Лизе сверток в коричневом одеяле, на котором я только сейчас замечаю мелкие белые кружки. Марьяна принимает цветы, обнимается с родственниками и подмигивает мужу. Тот понимающе кивает и делает шаг назад, оставляя меня, Варю и Лизу с малышкой.

— Аня, — шепчет дрогнувшим голосом Лиза и прижимает ребенка к груди, закрыв на несколько секунд глаза. Я жду, что она вот-вот расплачется, но нет. Ее ресницы дрожат, но когда она их поднимает, — глаза остаются сухими. Она будто разучилась плакать, чувствовать. — Папа, ее зовут Аня, как маму.

Мое сердце замирает. Она назвала меня папой. И впервые проявила хоть какие-то эмоции, кроме равнодушия. Смотрю в лицо дочери, готовясь ее утешать, и вижу первую после ухода Насти слабую, но улыбку.

— Такое нежное красивое имя, мне нравится, — обнимает Лизу Варя, положив ей голову на плечо. — Насте бы понравилось.

Варя своим неосторожным предположением ступает на опасную территорию, я внутренне весь подбираюсь, готовый что-то говорить, лишь бы успокоить дочь, но она, как ни странно, продолжает задумчиво улыбаться.

— Да, маме бы понравилось, — Лиза поднимает глаза к небу и, будто Настя может ее услышать, говорит: — Мам, помнишь, как ты мне говорила всегда? Жизнь продолжается... Мам, я не обещаю, да и не хочу, — на последних словах Лизы внутренности больно сжимаются, — но я попробую… Продолжить…

Лиза решает ехать на машине с Высоцкими, не выпускает малышку из рук. И молодые родители ей это позволяют. У меня с появлением Ври появляется семья, о которой я не смел мечтать. Крепкая. Настоящая.

Прежде чем поехать за Высоцкими и Васнецовыми я признаюсь любимой в страшном.

— Варь. Тогда, когда я выбрал Настю, это…

— Не надо, — перебивает меня, но не может выдержать мой взгляд, отворачивается к окну, потом что-то ищет в сумке.

— Варь, посмотри на меня. И не бегай от разговора. Ты должна знать правду.

— Я не осуждаю. Правда, — ее голос дрожит. — Я сама просила тебя выбрать Настю, — всхлипывает. — Это было правильно. Благородно. Ты не мог иначе.

— Смог. И ни хрена я не благородный, — Варя бросает непонимающий взгляд на меня и начинает ковырять ноготь. — Я выбрал Настю, потому что знал, Саша не оставит в живых того, кто мне важнее. Чтобы спасти тебя, я выбрал Настю. Я убил ее. Вот такой я у тебя благородный.

Тишина. Варе нужно переварить услышанное. Она все еще не смотрит на меня. Я закрываю глаза, от навалившейся усталости и бесконечной вины внутри пустота. Я даже не знаю, что хочу услышать от Вари. Но она должна знать, что я сделал.

— Ты… — Варин осторожный шепот ласкает мне веки. — Выбрал… Меня?

— Да. И убил Настю.

— Захар, — она прикасается к заново затянувшемуся двойному шраму у глаза. — Посмотри на меня.

Смотрю. В ее глазах слезы. Осуждения? Отвращения? Нет. Любви. Принятия. Прощения.

— Я люблю тебя, Варь. Больше жизни. Вот такой тебе мужик достался. И делай, что хочешь. Другого у тебя нет.

— И не будет.

— Не будет.

— Я люблю тебя, Шишкин. Люблю. Или вместе. Или никак.

Или вместе. Или никак.

Эпилог

Три месяца спустя.

Варвара.

Сегодня у меня выходной от работы в любимой клинике у Лены, пока еще старой, в новой, детской, еще не доделали ремонт. Я исполняю папин каприз — поехать на рыбалку на моей машине, испытать возможности ее проходимости по лесным ухабам.

Шишкин напросился с нами. Но, как я быстро сообразила, скорее это меня берут за компанию, основной костяк рыбалки составляют папа, Захар и Митя, муж Марьяши.

Наше женское общество не остается в стороне. Я беру с собой Лизу, маму и сестру с маленькой Анюткой. Мы уместились в две машины, мою и Захара, нагрузили багажники снаряжением для ловли рыбы, туристической мебелью и продуктами. А еще специально для выездов на природу мы прикупили большой тент с защитной москитной сеткой, чтобы

Пока мужчины готовят себе посадочные места и удочки на берегу, мы с Лизой гуляем с коляской, перекинув обязанности по обеду на маму и Марьяшу.

От жары белый тональный крем на лице Лизы и обильная черная подводка для глаз подтекают, блестят на солнце, но она отказывается от моего предложения воспользоваться салфетками для снятия макияжа. Они теперь всегда лежат в моей сумочке, на случай, если Лиза захочет смыть эту косметическую “маску” с лица.

Изначально она не хотела ехать с нами, но как узнала, что мы берем Марьяшу с Анюткой, сразу же передумала. Моя племянница действует на Лизу успокаивающе. С ней она, незаметно для себя, начинает улыбаться. А еще она приходит к Марьяше в гости водиться с малышкой, о чем просила сестру не говорить мне и Захару. Но она сказала, зная, как сильно мы переживаем за Лизу. Она часто ходит на кладбище к маме. Иногда берет с собой Захара. Скорбит молча. И так и ни разу не заплакала. Ни с нами, ни на сеансе у психолога. Как-то она призналась мне, что хочет поплакать, но не может. Я плачу за нас обеих. Когда не видит Захар. Смерть Насти стала и для меня потрясением. Жизнь эту хрупкую красивую женщину не щадила. Для меня она, как и ее душа, была красивой, несмотря на все ее шрамы.

Я иду рядом с коляской, которую катит Лиза, и гоню от себя мысли, что было бы, получись у Саши заманить в ловушку мою сестру. Не думать об этом, не думать. Сосредотачиваюсь на мягкой игрушке, болтающейся из стороны в сторону на дуге короба коляски. Это вязаный поросенок в смешном комбинезоне и желтом колпаке. Хрю-Хрю.

Все хорошо. Марьяша и Анютка в порядке. Захар и Лиза живы. И, как говорила Настя, жизнь продолжается… Она, правда, продолжается. И мы все, и особенно сопящая в коляске племянница с крохотным пальчиком во рту — тому доказательство.

Спустя час после нашего приезда малышка Анютка дала всем разгона, раскапризничалась и успокоилась только на руках у Захара, как бы это ни было странно. У этой троицы: Захара, Лизы и Анюты, какая-то особенная связь. Мы не раз говорили об этом с Марьяшей. Я даже немного ревную. Но, если быть честной с собой, счастлива. Мои близкие люди смогли найти общий язык, и даже папа суров к Захару только для виду. На самом деле он давно принял его в нашу семью. И доказательство тому не только домашние тапочки для Захара, которые он не разрешает надевать даже мне. Он всегда спрашивает, как мой “парень”, когда звонит. Советуется с ним по поводу выбора колес для машины. И сам предложил Высоцким сделать Шишкина крестным папой для их дочки. Это было особенно неожиданным. Захара об этом спросила Марьяша, а когда тот, не раздумывая, согласился, шепнула мне об инициаторе предложения.

Когда мы сидим за обеденным столом, мне кажется, что Захар нервничает. От него исходят волны напряжения и даже кружку с чаем он с такой силой сжимает, что пластик вполне может треснуть.

— Все хорошо? — спрашиваю тихо, чтобы никто, кроме Захара, не услышал.

— Да, — с волнением в голосе отвечает Захар и ставит чай на стол.

— Что случилось? — мечу взгляд между ним и равнодушно жующей овощной салат Лизой, пытаясь найти причину для его беспокойства.

Захар нервно поправляет козырек своей кепки, чем приводит меня в еще большее замешательство, и резко встает, зацепляя одноразовую мягкую скатерть на столе. Пластиковая кружка с чаем падает, заливая стол коричневой жидкостью. Мама кидает на пятно полотенце и машет рукой, мол, ничего страшного. А я снизу вверх смотрю на Захара и отчего-то сердце отдает ударами от желудка до шеи. За столом все замолкают. Даже маленькая Анюта, активно насасывающая силиконовый грызунок-цветочек, внимательно смотрит на своего крестного папу.

— Борис Михайлович, Тамара Александровна, — обращается он к моим родителям и ищет что-то в кармане.

Я поджимаю губы и сдерживаю резко появившиеся слезы в глазах, догадываясь, что он хочет сделать. А если я ошибаюсь? Вот выставлю себя дурой с заплаканными глазами. Может, он просто решил сказать тост? А я уже мысленно фату невесты на себя примерила.

Папа встает. Уголки его рта нервно дергаются. Мама делает то же самое — встает и прижимает к груди руки. Так-так-так, они подумали о том же, о чем и я? А если все мы ошибаемся? Мы не обсуждали свадьбу с Шишкиным. Вот неловко-то будет.

Смотрю на Лизу, которая переводит взгляд с отца на моих родителей, на меня, и перестает жевать салат, просто убирает вилку на стол, изображая отсутствие интереса. Но я замечаю, как начинает дрожать ее подбородок. Ой-ой-ой, что же сейчас будет на этой солнечной поляне у реки Исети. И чтобы это ни было, оно закручивает не меня одну в эмоциональные сети, заставляя нас трепыхаться в них как пойманная в силки рыба.

— Я прошу у вас руки вашей дочери.

Вот он и сказал это. Марьяша пихает меня локтем в бок, а мама, практически не шевеля губами, шикает:

— Встань ты уже. Чего сидишь?

Нерешительно встаю. Щеки под лучами палящего солнца начинают гореть. Захар берет меня за руку, но смотрит на моего папу. Тот обходит стол и идет к нам. Мама за ним.

— Ну, руку ты уже взял, — папа серьезно смотрит на наши сцепленные пальцы. Я хочу одернуть их, как будто меня поймали за мелким шкодничеством, но Захар их крепко держит. Как и мое взволнованное сердце. — Мы давно приняли тебя в семью. — Похлопывает его по плечу и отступает на шаг. — Теперь решение за Варей.

От папиных слов воздух вокруг окрашивается в радость. Мы давно приняли его в семью. В семью. Мне становится легче дышать, а палящие лучи перестают так сильно жарить щеки. Захар замечает, что я щурусь, отпускает мою руку и надевает мне на голову свою кепку. Кивает папе. И встает на одно колено, протягивая мне кольцо из белого металла с аккуратным белым камнем, мерцающим на солнце.

— Ты выйдешь за меня?

— Да, — не узнаю свой голос. Присаживаюсь на корточки рядом с Захаром. Кепка мне большая. Сползает на лицо. Кручу козырек кепки назад. — Я согласна стать Варварой Борисовной Шишкиной. Придется менять все документы, — как обычно, нелепо шучу, скрывая за игривостью мандраж.

Касаюсь его мягких, теплых и таких родных губ, обнимаю со всей силы, на которую способны мои руки. Захар надевает на мой безымянный палец правой руки

— У меня к вам еще одна просьба, — Шишкин смотрит на моего папу, потом на меня. — Я хочу, чтобы Варя осталась Васнецовой. Я знаю, как для вас это важно.

— Но… — тут же вставляю я и осекаюсь под молчаливой просьбой Захара дать ему договорить.

— У жены должна быть фамилия мужа, — озадаченно тянет папа, верный своим представлениям о семейных традициях.

— Согласен. У нее будет моя фамилия. Шишкиным меня назвали в честь обычной лесной шишки. Это не моя фамилия. И она ничего для меня не значит. Свою я так и не узнал. Но решил ее выбрать, стать частью фамилии, которая значит для меня многое. — Захар из второго кармана достает паспорт и протягивает папе.

Ничего не понимающий папа открывает паспорт и шевелит губами, но я ничего не могу разобрать. Желваки на его щеках вздрагивают. Папа поднимает на нас поблескивающие глаза:

— Васнецов Захар Владимирович, — и подает документ без обложки мне. — Тут так написано.

— Варвара Борисовна Васнецова. Красиво звучит. Как думаешь? — улыбается Захар.

— Захар Владимирович Васнецов. Это звучит еще красивее. И я не думаю. Я знаю.

— Я люблю тебя, Васнецова.

— А я тебя, Васнецов. Но для меня ты всегда будешь моим Шишкиным.

Примечания

1

военнослужащий, который будит всех по распорядку дня.

2

один из главных героев франшизы “Черепашки Ниндзя”, созданной авторами комиксов Кевином Истменом и Питером Лэрдом. В качестве оружие этот герой использовал еревянную палку “посох Бо”.

3

персонаж из франшизы “Черепашки Ниндзя”, созданной авторами комиксов Кевином Истменом и Питером Лэрдом.

4

американский фильм 1997 г. от режиссера Барри Зонненфельда, основанный на одноименной серии комиксов издательства Marvel Comics. Главные герои фильма — секретные спецагенты, контролирующие пребывание инопланетных пришельцев на Земле.

5

главный герой серии фэнтезийных книг Джоан Роулинг.

6

суперзлодейка, первоначально появившаяся в мультсериале “Бэтмен” 1992 года, а позже ставшая антигероиней вселенной DC Comics.

7

“Котенок по имени Гав” — цикл советских мультфильмов Льва Атаманова по одноименным сказкам Гргория Остера.

8

Людмила Петрановская — известный российский психолог, автор бестселлеров по воспитанию детей.

9

разговорное от “гауптвахты” — место дисциплинарного наказания в вооруженных силах, где содержатся военнослужащие за серьезные проступки.

10

сленговое название чаши, части стоматологической установки, которая используется для сплевывания слюны, воды и остатков материалов во время лечения.