Побег к счастью

Глава 1

Побег к счастью

Анна Есина

«Не ненависть враг любви, а сомнение»

из к/ф «Ворон» («The crow», 2024 г.)

Настоящее

Чувствуя себя шпионом на вражеской территории, крадусь по подъезду. Пугает абсолютно всё: звуки, запахи и даже щелчки резко вспыхивающих лампочек на каждом из этажей. Гулко колотится сердце, потеют ладони. Плевать. Крепче перехватываю пластиковую ручку чемодана, поправляю лямку сумки на плече и карабкаюсь вверх по ступенькам. Неужто не могла обойтись минимумом вещей? Зачем понадобилось набирать с собой столько барахла?

Невольно вспоминается фильм «Сто вещей и ничего лишнего», а вместе с ним и новомодный тренд, которому я могла бы поддаться… пустые мысли.

Последний рывок, и я у нужной двери. Осторожно сваливаю вещевой баул с плеча, пристраиваю на чемодан и дрожащими пальцами расправляю связку ключей в поисках нужного. А в голове набатом бьется мысль: «Не оборачивайся, не оборачивайся». И спину прожигает надуманное ощущение чьего-то взгляда. Чьего-то, ага.

Верхний замок поддается без труда, в нижний ключ проваливается с оглушительным лязгом. Холодею, но не оборачиваюсь, хотя все внутри так и зудит от ощущения, что перебудила весь дом.

Вполне может статься, что он переехал, сменил место работы, женился, в конце концов. Столько лет минуло. Продолжаю себя успокаивать, и дверь поддается, отворяется, приветствуя заунывным скрипом петель. Волоком втаскиваю в квартиру свой багаж и исчезаю следом за ним в полумраке. Миссия выполнена. Уф.

Невольно улыбаюсь, осознавая, что все прошло без сучка, без задоринки. Я здесь. Дома.

Хотя вряд ли это затхлое помещение, утопающее в пыли, можно назвать домом. Временное пристанище, где я буду скрываться до поры до времени.

Прохожусь по коридору, не снимая обуви. Из зала и кухни до меня добираются сизые облачка света уличных фонарей, и худо-бедно удается ориентироваться в тесном пространстве. Свет я не зажигаю, поддаваясь тому же иррациональному страху быть обнаруженной, что гнал меня по подъезду в духе ниндзя.

Обстановка убогая. В зале почти нет мебели, только рассохшийся сервант в углу да колченогий табурет у подоконника, который будто намекает присесть и всплакнуть о своей нынешней жизни. Отмахиваюсь и, ступая по мягкому ковру пыли, иду на кухню, чтобы убедиться, что и там нечем порадовать глаз. Чудесненько. Раковина отсутствует, из стены торчит смеситель, а на полу задранный и смотанный наполовину кусок линолеума. Становится интересно, кто потрудился вынести из квартиры всю мебель и даже не побрезговал кухонной утварью и одеждой? Сомневаюсь, что здешнее убранство имело какую-то ценность. Впрочем, вновь пустые переживания. Меня совершенно не касается, что тут происходило «до».

Заглядываю в комнату, бывшую когда-то моей. Те же грусть и уныние. Рачительные незнакомцы, посетившие отчий дом, обезличили и это пространство. Голые стены со шрамами от содранных обоев, зашарканный уличной обувью пол и скрученный ковер за дверью — вот оно, мое наследство.

Спать мне негде, разве что устроиться прямо на полу. К горлу подкатывает приступ смеха при воспоминании о доме, который я покинула совсем недавно. Вот она, цена свободы и плата за попытку вдохнуть полной грудью. Клоповник без клопов. Ну, я надеюсь, что клопов здесь и впрямь нет.

На этой горестной ноте расстилаю отдающий плесенью палас, скидываю с плеч меховую жилетку и устраиваюсь на импровизированном ложе. Впервые с момента побега достаю телефон и с дрожью зажимаю кнопку включения. Спустя пару минут начинается кромешный ад. Сообщения о пропущенных вызовах сыплются с пулеметной очередью. По экрану скачут уведомления из мессенджеров.

«Заюшка, позвони мне срочно», «Куда ты пропала, моя дорогая?», «Лапулечка, ну не злись на своего котика», «Доченька, перезвони срочно» и так до бесконечности. Я смахиваю все окошечки и пишу всего несколько слов:

«Я в порядке, не беспокойся. Как сумею, позвоню. Мне нужно побыть в одиночестве».

И отправляю маме, сестре и мужу.

Включаю на телефоне режим полета и удобнее устраиваюсь на жестком лежаке. Проваливаюсь в тревожный сон под аккомпанемент давящей тишины.

Черт, здесь даже холодильника нет, который мог бы уютно урчать. Зато есть крысы, гигантские, судя по грохоту их шагов, и они носятся прямо над моей головой. Резко вскидываюсь и ошалело оглядываюсь по сторонам. Точно, добро пожаловать домой.

Обычно утро начинается с чашки растворимого кофе и пары тостов. Это моя физиологическая особенность — просыпаться всегда голодной, ну а дешёвый кофе из пакетиков — маленькая прихоть вкусовых рецепторов, люблю эту бурду.

Однако сегодня привычные ритуалы придется забыть. Здесь нет элементарных удобств вроде чайника или плиты, к своему всё возрастающему ужасу не нахожу даже розеток, куда можно было бы подсоединить электроприбор. Вместо простых и безопасных пластиковых коробушек из стены торчат обнаженные провода с металлическими глазками отверстий под штепселя. Воткнешь такой и ка-а-а-а-а-ак шарахнет напряжением столько-то ватт по позвоночнику, а потом будут отпевание, прощальные речи…

Снова пробивает на смех, безрадостный, истерический. Не знала, что будет так сложно.

Спустя полчаса в голове выстраивается список неотложных задач, требующих решения. Озаглавить их можно коротко: "наладить быт", и я с энтузиазмом берусь за дело.

Санитарные условия, к слову, мне достались вполне приемлемые. Унитазом времен сталинской эпохи со сливными бачком под потолком вполне можно пользоваться и даже развлекать им соседей, спуская воду по ночам. Уходит и набирается она со звуками песнопения мартовских котов, долго, заунывно, пугающе.

Умываюсь я в ванной, нависнув над чугунным монстром с потеками ржавчины. Аккурат во время чистки зубов повторяется забег полчища крыс, живущих где-то под потолком. Не без содрогания смотрю вверх, озирая зеленовато-серый потолок, и сплёвываю. Наверняка, здесь полным-полно плесени: зелёной, черной, опасной, смертоносной.

Но сколько ни пугай себя ужасами давно брошенного жилья, а главный кошмар обитает за пределами этой квартиры. Он притаился наискосок, скрывается за глянцевой дверью.

Несколько минут наблюдаю за соседями через мутную прорезь глазка. В квартире напротив раньше жил милейший кругленький дедушка, дядя Лёня. Каждое лето он с утра до ночи проводил во дворе на скамейке под сенью яблони, подкармливал голубей и детвору чудовищно горькими пережаренными семечками, плел клубки сплетен с другими жителями хрущевки и учил нас, ребятишек, забивать козла в домино. Так и слышу его скрежещущий голос: "Голый вертай, закрывай, не боись. Сейчас вас всех под стол кукарекать отправим-с".

Но боялась до одури я не его, и не злобную бабу Тосю, что жила справа, и клюкой могла огреть за любую провинность, будь

Мой персональный ужас жил в квартире под номером четырнадцать. Андрей Смолягин. Дюша. И на этом довольно.

Оборвав экскурсию в прошлое на сочной ноте, я собираюсь с духом и трусливо высовываю нос за дверь. Крадучись, стараясь не цокать каблуками по бетонному полу, выхожу в подъезд и опрометью бросаюсь вниз по лестнице. На пятой ступеньке в спину кувалдой ударяет звук отпираемого замка и я, борясь с предкоматозным состоянием, перехожу на сайгачий бег.Порхаю, как бабочка, жалю, как пчела, ну а я улепётываю со всех ног не хуже Мухаммеда Али.

С той же крейсерской скоростью мчится день. Я завтракаю в кафе в торговом доме в центре города, здесь же закупаю минимум нужных вещей: маленькую индукционную плиту, электрочайник, кое-что из посуды, фен. И приобретаю всё для комфортного отдыха в ночное время. Конечно, купить кровать размера кингсайз было бы чересчур, так что я попросту заказываю доставку ортопедического матраса и пары комплектов постельного белья.

К концу дня ноги гудят нещадно, однако на сердце плещется радость. Я справляюсь, я умница, последние пять лет будто и не изнежили меня до состояния капризного комнатного растения, требующего полива в строго определенные часы и чахнущего от лишнего лучика солнца. Могу собой гордиться.

Обратная поездка в автобусе и вовсе кажется мне неким роскошным туром по местам памяти. Я приникаю к окну и с глупейшей улыбкой разглядываю серую пастораль города, в котором прошли моё детство и юность.

Глава 2

Прошлое

— Сука, куда деньги заныкала? Отвечай, зараза!

Глухие шлепки. Звон бьющейся посуды. Отборный мат. И слёзы, помимо воли наворачивающиеся на глаза.

— Опять всё на жратву спустила, лярва?

Мама что-то пробормотала в ответ, невнятно, извиняющимся тоном. А мне выть хочется белугой, схватить что-нибудь потяжелее и ворваться в кухню, где скандалят родители, и огреть папахена из-за спины. Заступиться за мамочку.

Звука ударов я не услышала, зато отчётливо разобрала, как всхлипнула мама, охая как-то рвано, растерянно. Он бьёт её кулаком. По бокам, в живот, по спине. Жестоко и расчетливо, чтобы не оставлять следов на лице, но впечатать своё нравоучение —деньги должны тратиться на выпивку для него, а детей можно накормить и постным супом из лопуха.

Сызмальства я привыкла пережидать эти бури в своей комнате, прячась под столом. Подлезу под него, загорожусь стулом и свернусь калачиком, утыкаясь хлюпающим носом в колени. От каждого вскрика пробивало дрожью во всем теле. Мне мучительно больно и нечеловечески страшно. Он ведь может войти, вытянуть меня за ногу и отлупить за слишком громкий плач, как уже происходило однажды. А мама кинется меня защищать, прикрывать собой и тогда он рассвирепеет окончательно и изобьет ее в кровь, так, что она несколько дней будет отслеживаться на моей кровати и глухо стонать.

Папочка злой, считала я в пятилетнем возрасте.У утырка снова трубы горят,срочно нужны деньги на опохмел, так рассуждаю спустя восемь лет. Однако смелости только на то и хватает, чтобы мысленно костерить отца. Ненавижу этот страх и свою слабость.

"Когда слезы ровно делят на три части лицо, и не осталось надежды на себя самого".

Строчка из песни Дельфина пронеслась в голове, и я отключилась от происходящего, по привычке уползая в мир воображения. Наверное, именно благодаря фантазиям я умудрялась проживать такие вот дни без особого вреда для психики. Подныривала под них, как под спасательный круг, брошенный утопающему, и сбегала от черной реальности. И воображение переносило меня в один из самых счастливых дней этого года.

***

Я сидела на обшарпанном подоконнике, таращилась в кирпичную стенку, закрывающую больше половины окна в подъезде, и думала о чем-то безысходно печальном. Папаша спил в пьяном угаре, мама моталась по городу в поисках очередной подработки, гнула спину в каком-нибудь магазине в выматывающей двенадцатичасовой смене. Она вернётся не раньше, чем через три или четыре часа, и всё это время мне придётся провести здесь, в относительно теплом подъезде, в окружении едко вонючих сигаретных окурков. А без неё я ни за какие пряники не вошла бы в дом, рискуя разбудить отца.

Бахнула входная дверь парадного. Ха, до чего же неприменимо это слово по отношению к подъезду нашего дома. Парады здесь проводят разве что тараканы да клопы.

Бодрый грохот шагов по лестнице. Шуршание пакетов. Мягкий треск собачек молний на кожаной куртке. Мне не нужно оборачиваться, чтобы сказать, кто это поднимается на наш этаж. Я знала. Подобно нежно привязанной к своему хозяину собаке, способной учуять его появление издалека, я вмиг загорелась трепетом и малюсенькой надеждой на то, что мы обменяемся парой фраз.

— Привет, малая.

Звук его голоса обволакивал до самых кончиков продрогших пальцев: густой, бархатистый, тягучий, как патока.

— Привет, Дюш.

Старалась ничем не выказать своего раболепия перед этим мужчиной. Сама холодность и отчуждение, так мне казалось. Головы по-прежнему не поворачивала, пряча радужную улыбку беспросветно влюбленной дуры. Обожала его. Все девчонки в нашем квартале были безоговорочно влюблены в него, начиная со слюнявых первоклассниц и заканчивая одинокими мамашами, таскающими по дворам коляски.

Думается мне, даже наша соседка, баба Тося по кличке Гестапо, души не чаяла в Андрее Смолягине, иначе зачем бы ей угощать его банками с соленьями и вареньем едва ли не каждую неделю.

Он появился в нашем дома года два назад. Возвращаясь из школы, я застала у подъезда груженый мебелью фургон и толпу гогочущих парней в разноцветных спортивных костюмах. Человек десять, а то и двенадцать. Пожевывая сигареты, матерясь и хохоча, они сновали вверх и вниз, затаскивая мебель на наш этаж. В квартиру наискосок от нашей. Изловчившись протиснуться между двумя шумными группками носильщиков, я взбежала на третий этаж и посторонилась, пропуская вперёд бритоголового парня с охапкой стульев. Вежливо плюнув мне под ноги ком жвачки, спортсмен зыркнул на меня исподлобья и причмокнул губами:

— Какие ножки, цыпочка! Разрешите вас ощипать.

Я залилась краской, скорее ощущая липкую грязь комплимента кожей, нежели понимая её умом.

— Пасть захлопни и шагай, она ж ребенок ещё, имбецил.

Эта реплика исходила от другого молодого человека. Рослый, широкоплечий брюнет в обтягивающей

Гораздо позднее мне придёт на ум более детальное описание его внешности, я сумею постичь его ауру уверенности, оценю честность и даже смогу сказать, что он поджарый, хотя и хорошо накачан, а тогда я обратила внимание только на три важнейших пункта. Умопомрачительно красивое лицо с остро очерченным подбородком, неземными глазами, крупными и выразительными, отчего каждый его взор будто пробирал насквозь, и крошечной ямочкой на левой щеке, которая проявлялась только в полуулыбке, как сейчас.

Зелёные глаза, божечки! И они не того грязно-карего оттенка, как у меня, а чистые, незамутненные, колера свежей листвы. Зацепил меня и голос. Моментально, с одного звука, и будет цеплять бесконечно. Звучный, повелительный, тянущий согласные в какой-то наигранно ленивой манере. А вишенкой на торте стало крошечное, едва заметное колечко серьги в левом ухе.

Глупое девичье сердце ухнуло филином и пропало, раз и навсегда. Мы смотрели друг на друга около минуты, а показалось, что прошла вечность. Прорва времени, по истечении которого моя жизнь дала фундаментальную трещину на "до" и "после".

Я стянула с плеча лямку рюкзака со школьными учебниками за шестой класс и прижала его к груди, как бы отгораживаясь, пряча за ним не по возрасту сформировавшуюся грудь.

— Ну, пародонте, бляха муха, — проворчал всё тот же гадкий спортсмен со стульями. — Вырастят ноги от ушей, напялят юбки, что твой носовой платок, а ты крайний бушь, раз пигалицу за этим сексом не рассмотрел. Тьфу.

Он снова сплюнул на пол, а я перехватила рюкзак одной рукой, тогда как второй что есть сил потянула за подол юбки, одергивая её вниз. В этом году такие ситуации случались всё чаще и чаще. Меня освистывали на улицах, делали сальные комплименты и такое внимание от взрослых мужчин, да ещё и неприятных до дрожи, совершенно не нравилось. Я не понимала, что привлекает этих разгоряченных самцов. Да, я выше всех своих одноклассников на целую голову. И ношу уродливые туфли на платформе, которые добавляют ещё сантиметров пять роста. И в одежде моей преобладают вещи довольно взрослого фасона: полупрозрачные блузы, короткие юбки, водолазки из люрекса, обтягивающие фигуру платья. Но это не прихоть моего чувства стиля, а вынужденная необходимость. Я донашиваю вещи маминой напарницы, у которой схожее телосложение. А тетя Люся из кожи вон лезет, чтобы заполучить мужа, и наряжается в откровенную безвкусицу.

К слову, сверстники подобным вниманием меня не утомляют. Для них я была и остаюсь грозой нашего двора, своим в доску пацаном и отличным напарником по играм в выжигало и лапту.

— Ты чего замерла, малая? Пробегай, не то совсем засмущают дядьки.

Бесподобный голос с лёгкой хрипотцой отдается где-то глубине урчащего от голода живота. Я улыбаюсь пониманию того, что уже влюбилась по уши.

Такое возможно только в тринадцать лет. Влюбиться до беспамятства в облик и голос.

Уже дойдя до своей двери, я вдруг резко обернулась и бросила на парня ещё один взгляд. Подметила пару крайне важных деталей. Массивную цепочку на шее из белого металла, не то золото, не то серебро, а может и просто бижутерия. Запомнилось, как она контрастировала с темной тканью футболки. А вот его волосы вблизи оказались вовсе не аспидно-черными, скорее темно-русыми. Но стрижка была модной, щегольской. Высоко выбритые виски переходили в длинные пряди на макушке, чуть взлохмаченные в творческом беспорядке. Сзади эти же непослушные волосы укрывали затылок и едва касались основания плеч. Вроде и короткая стрижка, но есть куда запустить пальцы.

И он был гораздо взрослее меня. Лет эдак на пятнадцать.

— Так ты моя соседка, малая. Что ж, приятно познакомиться. Я Андрюха.

Белозубая улыбка придала его лицу какое-то особенное обаяние. Отчётливо проступили морщинки в уголках глаз, милейшая ямочка скрылась в глубине складок у рта. Он протянул мне руку вначале для рукопожатия, а спустя миг тряхнул ей в воздухе и щёлкнул меня по носу. Совершенно не больно, но крайне унизительно, будто я и впрямь пигалица, о которой рассуждал его приятель.

— Аня, — пропищала в ответ, ещё не зная, что представляться и не следовало.

Не уверена, что он в тот день вообще расслышал моё имя, потому как с того момента и на очень длительное время я стала просто "малая".

«Привет, малая», — слышалось от него при встрече, если она была первой за день, и «Как дела, малая? Чего губехи рассиропила, обижает кто?», — если сталкивались снова. Нет, он не талдычил одно и то же, фразы часто варьировались. Менялись слова, интонации, его настроение, но суть сводилась к банальной вежливости. Он меня замечал, разговаривал, вот только воспринимал бездумно и отстранённо. Так порой заговаривают хозяева со своими питомцами на прогулке: "Бобик, ты сделал свои делишки, дорогой? Мы можем вернуться домой и продолжить просмотр любимого телешоу?".

Ответ по сути и не требовался.

Мы познакомились ранней весной, и к лету я уже знала о нём многое, если не сказать всё. Он — бандит, держит несколько точек на рынке, занимается в основном куплей — продажей подержанной японской электроники. Ещё как-то замешан в обороте наркотиков либо оружия — на этой версии настаивала баба Тося, перешептывалась с соседками. К Смолягину она (фамилию весь двор выяснил из квитанции об оплате ЖКХ) иначе, как "Андрюшенька", не обращалась, не забывая при этом "выкать" парню, едва ли не втрое моложе себя, по старой учительской манере.

Ездил он в основном на джипе, огромном и с наглухо тонированными стеклами марки «Гранд чероки». Пару раз мне случалось его видеть и за рулем отечественной красной девятки, и когда она появлялась под окнами Елизаветы Петровны (ещё одной соседки с первого этажа), спустя пару часов Андрей пропадал на несколько дней.

Трижды в неделю, невзирая на погоду и самочувствие, он уезжал в спортзал. Бывало, пронесется мимо с черной спортивной сумкой на плече, ухмыльнется, вопрошая о моих мнимых обидчиках и скроется из виду, оставив после себя в воздухе чарующий шлейф парфюма, дезодоранта и излишней самоуверенности. А я так и оставалась ждать маму с работы на своем привычном месте на подоконнике, вдыхая полной грудью его запах и мечтая, фантазируя, воображая…

Ещё он придерживался правильного питания. Еженедельно по субботам затаскивал на наш этаж ворох пакетов с продуктового рынка. Овощи, зелень, фрукты, мясо, рыбу, крупы. Алкоголь

Не устраивал наш новый сосед и шумных гулянок, вопреки ожиданиям дворовых кумушек. Зато девиц водил в неиссякаемом количестве. Каких-то одинаковых и неприятно вульгарных барышень лет двадцати, разодетых по последней моде. Шумно жующих жвачку, громко хихикающих и бренчащих фальшивыми драгоценностями девиц, сплошь белобрысых и длинноногих. Менялись они чуть ли не через день, а потому было не так больно сталкиваться с ними в подъезде или на общей площадке этажа, куда дамочки бегали курить свои тонюсенькие папироски.

Глава 3

Прошлое

То лето я провела под палящим солнцем, корячась на чужих огородах за мизерную плату. Поливала, пропалывала, собирала ягоды и помогала с закрутками на зиму. Уходить приходилось рано: в районе шести часов утра, а возвращаться затемно, не ощущая ни своих рук, ни ног, ни прочих конечностей. И мы почти не сталкивались с новым соседом, за три месяца поздоровались от силы раза два, да и в те я была настолько измучена и опустошена морально, что не успевала даже восхититься его сногсшибательной внешностью или сладкозвучным баритоном.

Осенью возобновились занятия в школе, я перешла в седьмой класс и начала понемногу отсыпаться. Да, очевидно, что тут потребуются некие пояснения. Мне тринадцать, и я всего лишь семиклассница, почему? Нет, меня не оставляли на второй год. Без хвастовства или ложной скромности скажу, что учеба давалась мне легко и непринужденно. Меня отдали в первый класс в возрасте восьми лет, так что я не только была на голову выше своих одноклассников, но и на ту же голову умнее.

Для поддержания красивого табеля успеваемости не требовались зубрёжка или особое усердие, довольно было внимательно слушать учителей на уроках и прилежно выполнять домашние задания, кои я зачастую поспевала делать прямо на занятиях. Выполню вдвое быстрее остальных классную работу, тут же быстренько напишу домашнюю — и свобода. Так что учеба меня не тяготила, скорее казалась скучной и чрезмерно простой.

Пожалуй, эта легкость в обучении и не давала мне завести друзей среди одноклассников. Их вполне хватало во дворе. Дружила я в основном с парнями, потому как не умела найти общий язык с девочками. Сызмальства меня не привлекали куклы (их попросту не было), я не умела их наряжать, не знала правил игры в дочки-матери. Мою маму, вечно пропадающую на работе в бешеном поиске денег на пропитание, сложно было копировать. Ну какую социальную модель поведения перенять у женщины, вкалывающей от рассвета до заката, когда она приходит домой затемно, в изнеможении валится на диван и почти моментально засыпает, а утром вскакивает ещё до звонка будильника и вновь убегает на работу, за которой последует вторая, а за ней и третья, и четвёртая и так далее?

Я с детства училась вести дом, готовила еду, стирала, мыла, убирала и драила по мере скромных детских сил и возможностей. За все свои годы юности я не смогу припомнить и пары случаев, когда видела маму с тряпкой.

Всякую свободную минуту она проводила у плиты, угождая папочке приготовлением его любимых кушаний. Ведь помимо горькой, папа любил вкусно закусить, а ежели не получал ни того, ни другого — пускал в ход кулаки.

Работающим своего отца я помню, но гораздо отчетливее в памяти предстает его взбешенное лицо и занесённый кулак. Маме было гораздо спокойнее, когда он днями напролет просиживал штаны перед телевизором, потягивал пивко и объедался жирными драниками или фаршированными мясом блинами. Попадая в мужской коллектив, отец в прямом смысле слова вливался в него, а потом наливался водкой сверх меры и становился монстром пострашнее Кинг Конга.

Словом, подруг у меня не водилось, что с лихвой компенсировалось суровой мужской компанией, в которой я чувствовала себя своим пацаном. Я неплохо била по мячу в лапте, никогда не проигрывала в ножички, метко попадала в соперников в игре "Снайпер" и неизменно играла роль бабки Ёжки в одноименной игре. Ее придумал главарь нашей скромной дворовой банды. По своей сути это были те же салочки, однако клеймить друзей мне предлагалось не рукой, а здоровенным бадыльем свежей крапивы. Лёха, наш негласный лидер, вырывал самую высокую и устрашающую травину с корнем, любезно оборачивал ее в бумагу или пакет и вручал мне, чтобы следующие полчаса я, балдея от безнаказанности, могла гонять мальчишек и жалить все неприкрытые одеждой участки кожи.

А ещё мы играли в войнушку: делились на команды, прятались по двору и расстреливали друг друга из деревянных автоматов, которые мастерил для всей компании всё тот же Леха.

И я не лила слезы, стоя вместе со всеми у стены с оттопыренной задницей в ожидании, когда по этой самой части тела со всей дури прилетит мяч. Таковы правила игры "Выжигало от стены", и я терпела наравне со всеми. Единственное, что выводило меня из себя, это моя дворовая кличка. Анка — пулемётчица. Безобидное, но раздражающее прозвище придумал мне, кто бы вы думали? Да, Леха. Старшеклассник, авторитет среди нас, на пять лет старше и… с напрочь отсутствующими мозгами.

Хотя, признаться честно, была в моей жизни "до" (доандрюшинский период, я имею в виду) траурная страница, когда мне казалось, что я люблю этого клоуна Лёху. И даже пару раз что-то такое кричала ему вслед, едва поспевая на своем дряхлом велике за мощной и скоростной Камой.

Но всё это было детским увлечением, невинной симпатией в сравнении с тем океаном эмоций, что накрыл меня осенью тринадцатых именин. Тогда я впервые осмелилась сама заговорить с Андреем.

Шел конец сентября. Над городом, прогоняя прочь последние тёплые лучики бабьего лета, сгустились сальные свинцовые тучи. Дождь шёл уже третий день, и настроение папахена становилось всё мрачнее. Я задерживалась в школе допоздна или шла в гости к одноклассницам, лишь бы оттянуть час возвращения домой. И всё равно часами просиживала на своем подоконнике в подъезде, поджидая маму.

Я как раз переставляла диск Линкин парк, намереваясь включить мощную и будоражащую "Оцепенение", когда внизу лязгнула входная дверь и торопливые шаги понесли кого-то наверх. Не маму, это точно. Никогда она не приходила с четырнадцатичасовой смены, взлетая на четвертый этаж с энтузиазмом.

Андрей приближался ко мне бодрой рысью. На нем был вышарканный светло синий джинсовый костюм

— Дашь попить?

Секунду его лицо выражало недоумение, затем оно сменилось ноткой весёлости.

Андрей опёрся локтем о подоконник, где уже сидела я, подобрав под себя ступни по-турецки, и протянул мне газировку.

— Ты не в ладах с родителями, малая? — спросил, смотря куда-то поверх моей макушки, пока я прикладываюсь к горлышку и пью маленькими глоточками.

— Скорее с одним из них, — ответила после недолгих раздумий. — А почему вы спросили?

Улыбнулся и посмотрел прямо в глаза, когда вернула напиток. Я уже упоминала, что у него необычный цвет радужки, насыщенный зелёный, но такого очень мягкого и теплого оттенка. Мне нравилось их изучать и подыскивать подходящее сравнение, хотя в большинстве случаев я старалась избегать чужого взгляда.

Поставил бутылку между своим локтем и моим коленом.

— Можешь обращаться на "ты", я не настолько взрослый, — сообщил, словно по секрету, и провёл подушечкой большого пальца по горлышку, будто стирая остатки моей слюны.

— А сколько ва… тебе?

— Двадцать восемь недавно стукнуло.

Мне почему-то послышалась горечь в его тоне.

— Мне казалось, ты старше.

На сей раз ответ дался легко, весь его вид, расслабленность позы и спокойный тон усмиряют волнение.

— Так похож на старого дяденьку?

И не дожидаясь ответа, спросил о моём возрасте. А взгляд вновь поднялся к моему лицу.

— Тринадцать, — будто извиняясь, пробормотала я.

— Вау, — присвистнул, — а мне казалось, ты гораздо старше.

И снова это необъяснимое сожаление в речи. Или это издёвка, ведь он вернул мне мою же реплику.

Интересно, если бы я повторила его же фразу насчёт старой тетеньки, это прозвучало уместно? Пока лихорадочно подыскивала тему для нового витка разговора, потому как совершенно не хотелось упускать такой чудесный шанс поговорить со взрослым и красивым мужчиной, было уже поздно. Андрей без лишних слов ушёл.

***

После того неуклюжего разговора за бутылкой колы, всё шло хуже некуда. Андрей практически не замечал меня, лишь изредка одаривал полуулыбкой и мчался по своим бандитским делам.

Мама, наконец, получила место на кондитерской фабрике, которое ждала несколько лет, устроилась в цех по изготовлению пряников сортировщицей на конвейер и перестала пропадать целыми днями. Теперь она трудилась посменно, день — ночь — сутки дома. У нее появилось много свободного времени, которое иногда мы проводили вместе за разговорами, мечтами, планами на будущее.

Финансовое положение немного выправилось, а потом и вовсе наладилось, когда отца взяли на ту же фабрику охранником. Он вдруг временно потерял интерес к спиртному, посвежел лицом и даже подарил мне шоколадку на окончание первой четверти.

А потом в нашу семью пришло большое горе. Убили моего дядю — мужа маминой сестры. И спустя месяц после похорон к нам переехала моя двоюродная сестра.

— Это всего на неделю, Анюта. Поютитесь пока, — сказала мама.

С этими словами она внесла в мою комнату засаленную раскладушку и предложила мне, как старшей сестре, уступить свою кровать Милке. Так меня лишили личного пространства и собственной постели. Ни спустя неделю, ни по прошествии месяца, ни по истечении года Мила не вернулась к своей матери.

Оплакав безвременно почившего от рук убийц мужа, моя тетя уже на девятый день от погребения завела себе молодого и совершенно не симпатичного любовника и навсегда вычеркнула из своей жизни родную кровиночку в лице моей кузины.

Отношения у нас с Милой были вполне дружеские, не смотря на разницу в возрасте. Она была веселой, шумной и зажигательной, и, кажется, почти не переживала по поводу смерти отца. На тот момент ей едва исполнилось восемь лет и байка о папочке, который вдруг поселился на облачке, воспринималась ею, как очередная сказочка на ночь. Он там играет с единорожками и катается на поняшках, как же здорово!

Я и сама не слишком глубоко прониклась идеей смерти. Гроб был закрытым, покойника я не видела, поэтому подражала скорби взрослых и пугалась реакции тёти, которая на протяжении всей церемонии надсадно выла, кидалась на крышку гроба с причитаниями, а потом и вовсе чуть не бросилась в могилу, когда её начали закапывать.

В последний день зимних каникул нас с Милой оставили дома одних. Родители, пользуясь столь редко выпадающим совместным выходным, отправились на праздник к друзьям. И хоть на душе у меня кошки скребли от осознания, что они оба будут выпивать (я смертельно боялась пьяных, так как не видела от них ничего хорошего), мы с Милой провели чудесный вечер. Танцевали, наряжали друг друга, делали изысканные прически, орали глупые песни, а к ночи решили погадать на картах и попытались вызвать пиковую даму.

Я всегда тяготела к мрачной театрализации, и та ночь не стала исключением. Погасив свет во всей квартире, мы с Милой устроились на полу по центру кухни. Разложили магический атрибут: суповую тарелку с водой, колоду карт, несколько свечей, коробок спичек, щепотку крахмала и пузырек с йодом. Пока младшая сестра собирала нехитрые ингредиенты, я изловчилась незаметно пронести в кухню маленький магнитофон и спрятала его за занавеской. Он понадобится нам в конце этого уморительного представления.

Для пущего эффекта я закуталась с головой в старую мамину шаль и приступила к колдовству. Зажгла свечи, разложила карты рубашками вверх вокруг тарелки, а картинку с изображением дамы пик опустила в воду. И замогильным голосом прочла заклинание:

— О великая Всевластительница царства мертвых, Пиковая Дама! Взываю к тебе от лица мрака ночи! Яви нам обилие крови из недр глубинных вод тверди твоей.

Потуже затянула под подбородком платок и капнула на карту пиковой масти несколько капель йода, после чего с серьезным видом продолжила нести откровенную чушь:

— Призываю тебя, Вседержительница! Открой нам тайну неведанного и покажись!

Делала замысловатые пасы руками над тарелкой и украдкой бросила в воду щепотку крахмала. Жидкость понемногу начала синеть. Милка охнула и замолкла под моим убийственным взглядом. Мы сцепили руки над тарелкой и по моей указке талдычим главную мантру:

— Пиковая Дама приди! Пиковая Дама приди! Пиковая Дама приди!

Злорадно отметив бледность лица сестрёнки и холодность её ладошек, добавила в чашку ещё несколько капель йода и потянулась к магнитофону. Мила бормотала что-то, тараща глазищи в фиолетовую бурду, а я нажала кнопку воспроизведения, и комнату заполнил жуткий рёв от припева песни группы Рамштайн. Милка заверещала и кинулась прочь из кухни. Я захохотала от наслаждения.

Спустя час мы уже в постели, легли в обнимку

Проснулась я внезапно от жуткого грохота. Вскинулась и попыталась сообразить, что это за звук и где находится его источник. Слепо нашарила руками штаны, пока натягивала их, понимала, что тарабанят в дверь. Агрессивно и очень настойчиво. Руками, ногами и, кажется, даже кувалдой. Сердце провалилось в пятки. На негнущихся ногах пошлёпала в коридор и услышала гневные вопли отца:

— Открывай, я тебе сказал, сучка малолетняя! Три шкуры спущу! Ты у меня узнаешь…

И всё это щедро сдобрено матом. А дверь меж тем ходила ходуном. Бах-бах-бабах.

Заревела в голос, сама того не осознавая, и побежала открывать, попутно зажигая свет в коридоре. Возилась с нехитрой защёлкой, пальцы не слушались. Умирающей птицей в мозгу билась мысль, что отец мертвецки пьян и зол, как тысяча чертей. Он всегда злится, когда выпьет.

Наконец справилась с замком, раскрыла дверь и тут же получила такой сокрушительный удар мужским сапогом в живот, что пролетела весь коридор на заднице и кулем свалилась на пол у стены между ванной и туалетом. Дух вышибло напрочь. Огненный шар боли взорвался где-то под рёбрами и лишил возможности к сопротивлению. Не успела и подумать закрыться руками или отползти, как на меня полетел разъяренный буйвол в виде отца. Его кулак врезался в правую щёку, и в голове внезапно погас свет, но через секунду зажегся снова, и я увидела крошечные огоньки разноцветного фейерверка перед глазами.

А ещё передо мной мельтешили какие-то смутные силуэты. Мама отчего-то обнимала отца, тот орал и метался из стороны в сторону, отрывал от себя мамины руки и отвешивал хлесткую пощечину Милке, которая вопила во весь голос от испуга.

Кажется, я умираю, так клокотало всё внутри от боли, что дышать практически не получалось. И в голове гудело, словно там у меня трансформаторная будка.

Слышались крики и плач мамы, вой Милки, но они будто далеко находились. И вдруг разом всё затихло, как по щелчку. Попробовала собрать себя воедино и приподняться на колени, но чьи-то руки подхватили под спину и зад и рывком подняли вверх. Дёрнулась в смертельном испуге, что это папа принял решение окончательно меня добить, и услышала успокаивающее:

— Спокойно, малая, это всего лишь я. Обними покрепче, я тебя до кровати донесу и посмотрим, что и как.

Это Андрей. На душе потеплело от его появления.

— Там папа, он… А я спала, не слышала, потом как… больно. Пнул в живот и кулаком по лицу ударил, — лепетала что-то бессвязное.

— Тш-ш-ш, всё хорошо. Батю твоего я успокоил и уложил баиньки.

Он посадил меня на край постели и прежде чем отодвинуться и разжать руки, поцеловал в лоб.

— Твоя дура-мамаша не хочет вызывать скорую, боится, что козла этого… В общем, давай я осмотрю и промою рану на твоей щеке, а ты будешь сильной и всё вытерпишь, идёт?

Я согласно моргнула и с бо-о-о-ольшущим опозданием начала осознавать происходящее. Андрей заступился за меня, накостылял отцу и сейчас ухаживает за мной, льёт что-то на ватный тампон и проходится им по щеке.

— Тут небольшое рассечение, но кость вроде бы цела. Заживёт и даже шрама не останется, да, малая?

У него абсолютно потрясающий голос, я плавлюсь, как зефирка. И эти нарочито ласковый тон и нежные касания, они снимают боль лучше любого анальгетика. Он меня поцеловал! И нес на руках! А я прижималась к нему всем телом, и мне было так хорошо, так тепло и уютно, что хочется попроситься обратно.

— А-а-ань, говори со мной, а то у тебя такой вид, будто сейчас грохнешься в обморок.

Я и впрямь готова потерять сознание, но не от побоев. У меня внутри карнавальное шествие гормона счастья, когда осознала, что он знает моё имя. Он его расслышал и запомнил. Божечки.

— Да, — слабо просипела я и прочистила горло. Во рту кислый вкус крови. Безумно хочется пить. — Всё хорошо, Андрей. Я никуда не грохнусь.

Он сидел передо мной на корточках, и мы так близко, как и не мечталось. Я чувствовала тепло его дыхания на своей шее.

Третий ком окровавленной ваты полетел на пол. Андрей налепил мне пластырь на щеку и приподнял уголок губ подушечкой большого пальца.

— Давай веселее, осталось совсем чуть-чуть. Теперь ляг на спину, я посмотрю, что с животом.

Совершенно бесцеремонно парень уложил меня на лопатки, задрал маечку и поместил восхитительно теплую ладонь мне на живот. Это настолько волнительно, что я с силой зажмурилась и старалась потише дышать.

— Я надавливаю, а ты говоришь, если больно. Вот так?

Мне уже нигде не больно, только чудовищно стыдно за саму ситуацию и непередаваемо волнительно. Краем сознания порадовалась, что успела нацепить на себя спросонья пижамные штаны, и не валялась сейчас блаженным мешком картошки в одних трусах. Вот позорище было бы.

— Не больно, и здесь тоже, и здесь не больно.

Хотелось сказать, что мне до одури нравятся касания его рук, но это откровение я оставила при себе.

— Синяк уже начинает проступать, завтра будет гораздо хуже. Утром я привезу мазь, у вас в аптечке ничего подобного не нашлось, попросишь сестру намазать жирным слоем. А сейчас ложись спать, храбрая девочка.

С этими словами он одёрнул края маечки и расправил надо мной одеяло.

— Почему храбрая?

Я вроде не влезла с отцом в драку, всей моей отваги только на то и хватило, чтобы скулить от боли, как побитая собачонка. Впрочем, почему "как". Меня побили именно таким образом.

— Потому что только храбрые сносят боль без слёз. — Гладит мои волосы, заправляет темную прядь за ушко. — Закрывай глаза, малая. Сладких снов.

Я люблю тебя, Андрей, всем сердцем и всей душой. И спасибо за всё. Сегодня ты спас меня от страшного монстра. Я никогда этого не забуду.Подумала, но не произнесла вслух. Меня баюкало ощущение щемящей нежности, что исходила откуда-то из груди, и через минуту я уже провалилась в глубокий сон.

Глава 4

Настоящее

Не могу вспомнить, когда я в последний раз столько гуляла пешком и уж тем более бродила по улицам бесцельно. Вдыхая знакомый воздух, предаваясь воспоминаниям, без суеты и спешки. Пожалуй, со времен беззаботного студенчества такое не случилось ни разу.

К сожалению, световой день слишком быстро подошёл к концу, и приходится возвращаться в тесную клетку голых стен и пока что нерешённых

Тайком пробираться в подъезд под покровом ночи оказывается куда проще, нежели вечером. То и дело навстречу мне попадаются люди: мамочки с детьми, спешащие на прогулку школьники, мужчины разных возрастов с сигаретой в зубах. И хоть курение в общедомовом пространстве запрещено законом, по-видимому, местные жильцы следуют собственным правилам.

По счастью, за истекшие десять лет генофонд дома существенно изменился. Знакомые лица не попадаются, хоть я и иду с низко опущенной головой и гулко бьющимся сердцем. В любую секунду может появиться он и тогда…

Едва не вскрикиваю, когда некто тычет сзади в спину и, буркнув извинение, проносится вперёд. Нескладный парнишка с длиннющими ногами и руками врывается в квартиру на третьем этаже и с порога вопит:

— Ма, это жесть просто! Санька ща такое порассказал…

Ружейным залпом простреливает спину на злосчастном четвёртом. Я только-только приближаюсь ко входу в своё разгромленное убежище, как распахивается дверь той самой квартиры. Бесшумно, а мне чудится надрывный скрип веками ржавеющих цепей.

— Котик, давай мы оставим поросеночка дома, он устал и хочет немного поспать, — воркующий женский голос.

Я прирастаю к полу, упираюсь лбом в свою дверь и склоняюсь над нутром сумочки, делая вид, что разыскиваю ключи, хотя те лежат в кармане пальто. Меня мутит.

На лестничной клетке показываются двое. Шатенка в кремовом жакете и мальчуган, вдвое ниже матери, в белоснежном спортивном костюме.

— Хацу парасюшу, он лубит к папи, — обращается к матери мальчонка.

— Покажешь ему новую машинку, — предлагает молодая женщина, замыкает квартиру и, взяв сына за руку, направляется ко мне.

Я вскидываю голову и во все глаза таращусь на эту парочку. На вид лет двадцати, хорошенькая, как картинка. Небрежные волны волос рассыпаны по плечам. Одета просто, но элегантно, со вкусом. И сынишка у этой ухоженной дамочки тоже очаровательный. Белокурый сорванец лет трех с огромными, чуть навыкате голубыми глазищами.

Это его жена и ребенок. Как гром среди ясного неба. И больно прошивает молнией все внутренности.

— Здравствуйте, — вежливо кивает мне девица, намереваясь пройти мимо.

— И вам доброго вечера, — бог весть что тараторю. — Я тут ключи потеряла и никак не могу попасть внутрь. А вообще переехала недавно и совсем не знаю города, да и знакомых кот наплакал… Не подскажите номерок слесаря?

Быстрота моей речи сбивает девушку с толка, она замирает, очумело хлопает на меня глазами. Сбоку похныкивает мальчонка, тянет мать за руку, предлагая вернуться. А я смотрю в тщательно подкрашенные глаза с аккуратными стрелками, пушистыми ресницами, и улавливаю какой-то проблеск эмоции. Яркой, острой, стирающей с кукольного личика светскую заинтересованность. На миг мне кажется, что девушка впадает в гнев. Она косится на дверь позади меня, потом окидывает взором меня саму.

— Андрюша, подожди, дорогой, сейчас мы поедем к папочке, — всё так же сладкоголосо поёт она и подхватывает мальчика на руки.

Теперь она снова мила и приветлива и заливается соловьем:

— Ой, я сама растяпа, теряю всё подряд. Сейчас, погодите секунду, где-то у меня был контакт хорошего мастера. И приедет моментально, и сделает всё в лучшем виде.

Она вынимает из кармана смартфон в чудовищно розовом чехле со стразами, быстро водит красивым пальчиком по экрану. Диктует цифры, я делаю вид, что записываю и подношу телефон к уху, якобы для звонка. Прощаемся кивком.

***

Коридор оказывается завален сделанными покупками. Складной журнальный столик, обернутый в пупырчатую плёнку. Двуспальный ортопедический матрас в пластиковом чехле. Ворох сумок с продуктами длительного хранения и хозяйственными мелочами первой необходимости. Коробки с электроприборами и напольной вешалкой (не держать же мне вещи в чемодане!). Всё это доставили только что, и мне не терпится приступить к обустройству своего нового "Проклятого старого дома", как в песне группы Король и шут.

Руки заняты делом, а голова предоставлена сама себе, поэтому ещё раз обдумываю случившуюся ранее встречу с молодой (слишком молодой) девушкой и её сыном Андрюшей. Почему с ходу решила, что это жена и сын Смолягина? Так случается порой, что мозг выдает готовое умозаключение, а логическая цепочка, приведшая к этому выводу, остаётся за кадром. Я знала (не почувствовала, ощутила или предложила), что она — его жена, а наличие ребенка с именем Андрей лишь подкрепляло сие знание. И пускай малыш голубоглазый — уверенность моя оставалась непоколебимой.

Итак, у него семья, маленький отпрыск, распрекрасная супруга, дом — полная чаша. Я здесь совершенно ни к месту. Да никогда и не была нужной, если уж задуматься. Может, стоит вернуть в телефон сим-карту со старым номером, позвонить мужу, покаяться и попросить прощение за своё детское поведение? Или вернуться в город, ставший родным за истекшее десятилетие, снять квартиру и попытаться выстроить жизнь по-новому, без оглядки на прошлое и…

Размышления прервал звонкий девичий голосок из прихожей:

— Эй, хозяева, есть кто живой?

Я бросаю матрас, который волоком затаскивала в спальню, и бегу на голос. Надо же, напрочь забыла о необходимости запереть дверь.

В коридоре меня ждёт… агась, госпожа Смолягина собственной персоной. И при виде неё, такой ладненькой, аккуратной, обряженной в фиолетовый брючный костюм, который другие с лёгкостью надели бы на званный ужин, мне вдруг хочется расплакаться. Абсолютно иррациональное желание, однако оно возникает и не намерено ослабевать. У неё идеальная укладка — отливающие медным блеском локоны ниспадают на тонкие плечи, — а у меня наспех собранный без расчески пучок на голове а-ля учительница начальной школы. Мы словно из разных миров: мой скроен из облезлых стен, неразобранных коробок и совдеповской сантехники, тогда как её — сияет гламурным блеском и переливается искрами шампанского. Красивая и удачливая тварь. Вот я добрая, правда?

— Ещё раз привет! — улыбка гостьи, чтоб её черти уволокли, лучится радушием. — Заглянула узнать, как ты, помог ли слесарь, а заодно представиться. Я Оксана, можно просто Ксюша.

Девочка из плюша, рыжая коса.

Переступив через кучу покупок, подхожу к девице, мимоходом отмечаю, что вместо тапочек на ней узенькие открытые босоножки в тон костюму.Вырядилась, мымра.

— Да, слесарь чудесный, справился со всем на раз-два. Так что спасибо за помощь, она просто неоценима.

Наклеиваю на лицо широченную улыбку и чувствую, что вот-вот потяну

Представляюсь мерзкой дамочке, с наигранным энтузиазмом жму её ладошку с ухоженными ноготками и бархатной кожей.

— Знаешь, Анюта, а я подумала, почему бы не выпить чайку с пирожными по случаю знакомства.

Она трясет передо мной пластиковым коробом из кондитерской и выглядит так невинно дружелюбно, что подмывает рявкнуть, не ем, мол, после шести и вытолкать нахалку за порог. Но вместо этого соглашаюсь травиться кипятком в сомнительной компании.

— Здорово! — хлопает Ксюша в ладоши и даже подпрыгивает на месте от щенячьего восторга. — Тогда приглашаю к нам в гости, а то у тебя полный разгром…

Дальше я перестаю слушать, камнем падают на душу её слова "к нам в гости". А что, её муженёк тоже будет лакомиться эклерами вместе с нами? Я обязана принять в этом участие!

Плюясь желчью, которая заполнила все кровеносные сосуды в моем теле, запираю квартиру и иду знакомым с юности маршрутом. Позитив, любезность и хохотушки.

Напоминаю себе, что должна держать марку перед этой подиумной дивой и не опускаться до уровня базарной бабехи, готовой таскать соперницу за волосы, и почти получается.

— Так тоскливо порой вечерами, — слышу соседку урывками.

Звук то включается, то пропадает, пока я переступаю порог злосчастных апартаментов и внутренне корчусь на углях воспоминаний.

— Андрюша, то есть муж, неделями пропадает на стройке.

Бла-бла-бла. Пускай бы его огрело ковшом экскаватора.

Квартира изменилась до неузнаваемости. Светлая, просторная, с отличным ремонтом, наверняка, даже нанимали дизайнера — она словно бы является продолжением держательницы семейного очага. Такая же нарядная, блистающая и изящная. Замысловатые картины в резных рамах. Множество светильников то тут, то там. Паркет из наборных дощечек, по которому так приятно пройтись босиком. Мебель и та навевает мысли о гармонии: вон в том кресле так и хочется утонуть после тяжёлого трудового дня, а этот диван, усыпанный маленькими подушечками, так и манит к себе, обещая успокоение.

— Красиво у вас, — помимо воли срывается с моих губ, пока мы идём через зал. — И очень много простора.

Да тут один сплошной простор, хотя на моей памяти гостевая комната была раза в два поменьше. А когда попадаем на кухню — столовую квадратов эдак на пятнадцать, ко мне приходит осознание, что это уже не одна квартира, это добрая половина этажа. И сейчас мы находимся на территории, которая некогда принадлежала бабе Тосе. Он купил её (квартиру, а не злобную старуху) и объединил со своей.

— Разве ж это простор? — Ксюша презрительно кривится и поджимает пухлые губки, давая мне почувствовать себя неотёсанной деревенщиной. — Вот через полгода Андрюша достроит наш загородный дом с бассейном и зимним садом, тогда…

Она пускается в детальное описание их идиллической жизни в новом имении, попутно накрывая на стол, а у меня челюсть сводит от притворной улыбки. Звякают чашки и блюдца. Их на столе всего две, значит, встречи лоб в лоб с моей первой любовью ожидать не приходится. С тихим шипением вскипает чайник.

И тут я замечаю это. Портретное фото на стене справа от стола. Обрамлено в ту же массивную деревянную раму с позолотой, что и прочие картины в доме. Снимок большой, не меньше метра в диагонали, и изображенные на нем люди это… да, та самая красотка Ксюша в струящемся красном платье, белокурый ангелочек Андрюша, её сынок. И — сердце заходится бешеным ритмом — Андрей Смолягин. Всё семейство запечатлено на фоне ярко пылающего камина и наряженной новогодними игрушками ели.

— А что насчёт тебя? Ты замужем?

Насильно отрываю взгляд от фотографии и фокусируюсь на собеседнице.Не вздумай реветь, приказываю себе.

— Да, и очень счастливо замужем, — напропалую вру я, не переставая мысленно отыскивать изменения в столь любимом некогда лице. — Мой Серёжа, он просто замечательный. Добрый, заботливый и так меня любит, в буквальном смысле на руках носит. Сюда совершенно не хотел отпускать одну, но обстоятельства вынудили. У него бизнес, своя страховая фирма, —в которой он аж целый страховой агент по недвижимости, но этого Ксюше не узнать от меня. — Так что ремонтом и последующей продажей квартиры пришлось заняться мне. Конечно, мы могли бы доверить это дело какому-нибудь агентству, но я захотела взяться за него лично. Надоело маяться от безделья в роли домохозяйки.

— О, тут я тебя понимаю, подруга! Четвертый год сижу в декрете, занимаюсь сыном и порой волком завыть охота. А Андрюша…

Хрюша он, этот Андрюша.

И не изменился, гад ползучий, почти. Всё та же приводящая меня в дрожь ямочка на щеке от лёгкой полуулыбки (на самом деле это едва заметный шрам, полученный в уличной драке) и те же светло-зелёные глаза — омуты, которыми я могла любоваться часами. На снимке он в тёмных брюках, спортивного кроя пиджаке и синей рубашке сидит в белом кожаном кресле, одной рукой прижимает к груди сидящего у него на коленях мальчика, другой — ласково обнимает за спину жену, что пристроилась на подлокотнике. И все улыбаются. Чёртово счастливое семейство!

Не мог раскабанеть за эти десять лет, Смолягин!Отрастил бы живот или облысел, чтобы мне не было так мучительно больно смотреть на тебя. Чтобы не накрывало с головой осознанием, ошеломительным, как и в тринадцать лет, что люблю. По-прежнему люблю до безумия, до искр из глаз. И это дрянное чувство снова никому не нужно, оно запретно и отвратительно, уродливо, потому как питать его по отношению к занятому мужчине — кощунство.

Мне надоедает этот фарс. К чему прикидываться и актерствовать? Я вернулась сюда, чтобы взглянуть ему в глаза и высказать всё, что наболело за долгие годы. Обвинить в своём теперешнем состоянии и так далее, но это более не актуально. Он женат. Счастлив. Воспитывает сына. Наслаждается умопомрачительно красивой женщиной. А мне давно следовало пойти своей дорогой, пора двигаться дальше, на сей раз без оглядки на прошлое.

Допиваю безвкусный чай, жую не менее пресное пирожное и поднимаюсь из-за стола, чтобы откланяться.

— Но в этот раз я буду настаивать, чтобы в доме появилась няня. Заниматься младенцем и воспитывать старшего сына… нет, избавьте. На роль матери-героини я не гожусь.

С этими словами Ксюша откусывает манерно малюсенький кусочек эклера, обводит язычком белоснежные зубки и, мать моя женщина, поглаживает рукой плоский живот. А я взвизгиваю, будто кипятка ливанули за шиворот:

— Так ты беременна?

Девушка в недоумении смотрит на меня, потом пожимает плечами и согласно кивает, поднося чашку к губам.

— А я о чем тебе битый час рассказываю? Тесно нам будет вчетвером в этой клетушке. Вот достроим дом, наймем няню…

Я

Глава 5

Прошлое

Наутро после отцовской выходки мама разрешила мне не ходить в школу и, глянув на себя в зеркало, я поняла, почему. За ночь щека увеличилась вдвое, под глазом налился огромный густо фиолетовый синяк, а само яблоко, которому полагалось быть белым, превратилось в кровавый сгусток. Низ живота потягивало ноющей болью, потому ходила я на полусогнутых, слегка приобнимая себя рукой для поддержки.

Случившееся ночью мама никак не прокомментировала и, что совсем меня огорчило, не выразила сочувствия или сожаления. В этом вся мама, закрытая и безэмоциональная. Рыбья кровь, так она о себе говорила, а я, не до конца вникая в смысл фразы, сравнивала её со снежной королевой.

Торопливо собираясь на смену, она поставила перед нами с сестрой тарелку пышных оладий и графин с домашним компотом из вишни, велела мне выпить после завтрака таблетку анальгина и умчалась на работу.

— Больно? — тоненьким, осипшим от ночных слёз голоском спросила Милка, с отвращением поглядывая на моё лицо.

— Терпимо, — как можно мягче отозвалась я, наливая две чашки чая. — Ешь и бегом одеваться, а то в школу опоздаешь.

Я потрепала младшую по голове и без всякой охоты принялась жевать. Папахен был дома, оглушительный храп раздавался из зала, и стало не по себе от мысли, что мы останемся с ним наедине, когда Мила убежит на занятия.

До этого дня меня не били по-настоящему. Да, порой прилетало по мягкому месту от матери, случались и затрещины с подзатыльниками от отца, но так серьезно мне досталось впервые.

Я росла беспроблемным ребенком, училась на круглые пятерки, по доброй воле взваливала на себя хозяйственные хлопоты. Мне было жаль маму, которая убивалась на работе, и я старалась услужить ей во всём, а с появлением в нашем доме Милки, домашние хлопоты разделились поровну. Я убирала, стирала, готовила и проверяла уроки младшей сестры, а кузина мыла посуду и вытаскивала мусор.

Вот и сегодня, вместо того чтобы завалиться в кровать с любимой книжкой братьев Стругацких "Град обречённый", где главного героя, кстати, звали Андрей, и насладиться всеми прелестями прогульщицы, я наметила целый список дел и принялась хозяйничать. Подтерла пол в коридоре, начистила картошки на суп и, осмотрев скудные запасы провизии, решила приготовить обед по изобретённому мамой рецепту. Варево из овощей, кильки в томатном соусе и быстрорастворимой лапши. Кто не пробовал это незамысловатое первое блюдо — рекомендую.

От создания кулинарного шедевра меня отвлек звонок в дверь. Это пришёл Андрей.

— Привет, малая, — мрачно приветствовал он и не дожидаясь приглашения, прошёл в прихожую.

На краткий миг я словно выпала из реальности и залюбовалась своим спасителем. Сегодня на нем были черные джинсы с просторными карманами по бокам от коленей и пушистый белый свитер с высокой горловиной. Мягкая на вид шерсть подчеркивала рельеф грудных мышц.

— Как самочувствие? — спросил сосед и снова получил в ответ слабое лепетание.

А что я могла с собой поделать? Реакции тела и разума превращали меня в жалкое подобие человеческого существа, тогда как его бешеная энергетика и зашкаливающая во всех диапазонах привлекательность не оставляли надежды, что когда-нибудь я начну разговаривать в полную силу голоса и перестану тупить после каждой оброненной им фразы.

Очевидно, Андрей улавливал где-то на подсознательном уровне, что я малость слабовольная амёба, так что действовал, не спросясь. Водрузил на стул пакет, пояснив, что в нём мазь (видимо, целая канистра мази литров на десять), потеснил меня к центру прихожей, заставил замереть напротив овального зеркала, встроенного в дверцу платяного шкафа, и поднял моё лицо для… поцелуя же, верно?

По глазам ударил яркий электрический свет, я смежила веки в блаженном предвкушении, приготовилась задрать ножку вверх, как делала героиня фильма "Дневник принцессы" и чуть выпятила губы вперёд. Хорошо, что утром почистила зубы.

— Нормально всё с тобой, малая. Пластырь можешь убрать, не рывком, а потихоньку.

С этими словами он чуть повернул моё лицо влево, держа за подбородок, придирчиво осмотрел и отпустил.

— Наложишь мазь густым слоем и так оставишь до вечера, а перед сном опять, — продолжил инструктировать Андрей.

Я кивнула, избегая его взгляда. Щёки покрывались алыми пятнами стыдливого румянца, казалось, даже кожа под фингалом вспыхнула ярким багрянцем. Ну не дура ли? Вытаращила гриботья, а он просто хотел убедиться, что рана в порядке. Кошмар.

Окончательно поплохело мне буквально миг спустя, когда парень поймал край моей домашней футболки, задрал его, обнажая живот, и заправил за кромку бюстгальтера. Прикосновения свелись к минимуму, это не было попыткой облапать или соблазнить. Ему хотелось убедиться в моём здравии. Ага. А мне — провалиться сквозь землю от насыщенности происходящего.

— Да всё хорошо, — бормотала, а язык почти не слушался.

Удивительное ощущение лёгкости во всём теле. Для того чтобы воспарить, достаточно всего лишь подпрыгнуть.

Секунду он изучал синеватое озерцо на моей коже под рёбрами, затем перевёл свои выразительные глаза на моё лицо. Мне пришло на ум, что вижу перед собой бескрайнее травяное море, спокойное лишь внешне, и скрывающее в себе нечто опасно притягательное. Словом, очередная девичья глупость.

— За что он тебя так?

— За то, что долго не открывала дверь. Наверное.

А вообще глупый вопрос, разве существует "За что?", когда речь идёт о побоях, нанесенных вдрызг пьяным родичем беззащитному ребёнку? Это случилось и это нужно пережить.

— Убил бы гада.

На этом Андрей ушел, не прощаясь. Скоро я привыкну к его манере молча уходить и под канонаду эмоций врываться в мою жизнь, переворачивая всё с ног на голову. Привыкну и полюблю её, как и всё в этом бесподобном мужчине.

***

После ночи вызова пиковой дамы между мной и Андреем всё сдвинулось с мертвой точки. Мы начали понемногу общаться. Перебрасывались парой фраз о музыкальных предпочтениях, узнавая вкусы друг друга, менялись дисками со звукозаписями. Затем перешли на кино, делились впечатлениями о недавно просмотренных фильмах, давали друг другу советы по подбору киноленты на вечер. И хоть полноценное вдумчивое общение требовало от меня титанических усилий и неимоверной концентрации (сложно связать два слова воедино, когда от одного взгляда колотит так, будто обеими руками вцепилась в оголённый электрический провод), я справлялась с попеременным успехом. Иногда брякала несусветную глупость, забыв о том, что смотреть ему в глаза во

Наши вкусы разительно отличались. Мне нравились лёгкие подростковые комедии вроде "Дневника принцессы", "Чумовой пятницы" и "Суперзвезды". Андрей отдавал предпочтение сложным и запутанным фильмам, как "Игра", "Игры разума", "Семь лет в Тибете", "Бойцовский клуб", "Счастливое число Слевина". И я старалась соответствовать более взрослому товарищу, с утроенным вниманием смотрела и пересматривала его любимые ленты, помечая в блокноте наиболее интересные моменты для будущих обсуждений.

А потом мне случайно попался дивиди-диск "Девственницы — самоубийцы", и эмоции после финальных титров просто не оставили места здравому смыслу. Подхватив радужный кругляш и коробочку, я на крейсерской скорости помчалась к соседу и затарабанила кулаком в дверь, неосознанно делая это так же, как героиня Люси Лью в "Слевине" — привстав на цыпочки и ударяя кулаком высоко над головой.

Открыл мне тоже вовсе не Андрей, а крышесносно прекрасный Джош Хартнетт. Вернее, сыгранный им в этом фильме образ полуголого парня в полотенце на бедрах и с разбитым носом. Я ойкнула и до крови прокусила язык.

— Малая, ты чертовски не вовремя, — отругал меня сосед. — Погоди секунду.

Я послушно замерла в дверном проёме и для надёжности ухватилась вспотевшей рукой за косяк. Хочу запечатлеть в памяти эту картинку: полуголый торс, мельчайшие капельки воды на груди и мускулы, мускулы, мускулы… У него очень красивое тело, рельефное, подтянутое. И гладкое. Такого хочется касаться под любым предлогом.

Андрей чертыхнулся и скрылся в ванной — наверняка, сейчас упакует всю эту красоту в слои одежды, а мне останется только горестно вздыхать, что не рассмотрела более детально.

Не подумайте ничего дурного. Моя любовь к этому мужчине с момента зарождения и на долгие годы была и остаётся сугубо платонической. Мне нравилось цепляться за каждую мелочь, будь то шрам на щеке, складывающийся в ямочку, или родинка на спине аккурат под левой лопаткой, заполняя этими крупицами мысленный список, за что я его люблю. Однако дальше любования объектом своих воздыханий я никогда не заходила. Даже наш с ним поцелуй привиделся лишь однажды, когда он рассматривал мой фингал. Более я не растрачивала себя верой в несбыточное. Андрей ясно дал понять, что я его не интересую в качестве девушки. Не прямо словами, конечно, но своей отчужденностью и соблюдением всех мыслимых рамок приличия.

Как, например, сейчас, когда я попыталась вломиться к нему в квартиру, но потерпела сокрушительное поражение.

— Случилось чего? — спросил он, возвращаясь. Да, одетым в спортивные брюки и футболку.

А я по инерции продолжала размахивать диском, хотела заставить его посмотреть сей шедевр немедля, но слова застревали в горле. С персонажем Хартнетта его роднило не только банное полотенце. У него был разбит нос. Внутренне содрогнувшись, выкрутила рычажки беспокойства на максимум.

— Что с твоим лицом?

— Пустяки, — отмахнулся с улыбкой, видя моё перекошенное лицо, — бандитская пуля. До свадьбы заживёт.

— Надо приложить холод и срочно ехать в больницу! Или вызвать скорую. У тебя может быть перелом…

Я уже готовлюсь сорваться с места и кинуться к холодильнику за льдом, как Андрей останавливает меня взмахом руки.

— Стой, где стоишь, малая. И дверь оставим открытой, не то меня обвинят… хм.

Он ухмыльнулся этой недосказанности и каким-то тяжёлым взглядом окинул меня с головы до ног.

— Холод я приложу, больниц не надо. Топай домой, малая. От греха.

И буквально вытолкнул меня в подъезд, словно надоедливую собачонку.

Глава 6

Настоящее

Эту ночь провожу без сна. Мыслей столько, что их хочется вынуть из черепной коробки и размазать по обшарпанным стенам, а потом отойти назад и сфокусироваться хотя бы на одной, наименее болезненной. Кем я была для него? Сколь много значила и значила ли вообще? Стоит ли мне продолжать искать встречи? И о чем говорить, если она-таки состоится? Поделиться детскими обидами, вывалить перед ним своё искромсанное сердце, обвинить в том, что убил для меня само понятие любви и возможность чувствовать? Я ведь никогда более не испытывала страсти, огня, всепоглощающего безумия, ни с одним мужчиной. У меня и мужчин этих не было, лишь Серёжа. Только со Смолягиным, с ним одним, будь он трижды неладен, вспыхивала подобно бензиновому облаку, сгорала дотла и воскресала из пепла. С ним плавилась. Его одного любила до ломоты в костях, до беспамятства.

Мечусь по пустынным комнатам, как пойманный в сети хищный зверь, и завожусь всё больше. Не помню значение слов "здравомыслие", "холодный рассудок", "логика", мною правят разрушительные эмоции. Мне представлялось, что приеду сюда, найду его жалким, располневшим, ничтожным, женатым на какой-нибудь из его бесчисленных девиц, которая спустя год брака опустилась до состояния подзаборной шалавы. Мечталось ткнуть его носом в содеянное, похвастать, кем я стала и чего достигла вопреки всему, как самостоятельно поднялась с колен из зловонной лужи предательства, его предательства…

Всё это уже неосуществимо. Козырять абсолютно нечем. Я не дотягиваю до уровня его жены. И близко не стояла. Жизнь моя не изобилует пёстрыми красками, не бьёт ключом. Нет в ней головокружительных карьерных взлётов или падающей ниц перед моими ногами армии поклонников, способных предложить платиновую карту и дачу на Мальдивах. Я обычная среднестатистическая бабень со скучной работой в офисной среде, бегущая по кругу дом — работа — дом. И у меня розовая сахарная вата вместо мозгов, раз вернулась в этот ненавистный город спустя десять лет.

Придя к этому выводу, я схватила телефон и, покуда решимость не исчезла, набрала контакт с именем "Миляша". Самостоятельно я отсюда не уеду, так пусть поможет самый близкий и родной человек.

— Внимательно, — рявкнул аппарат голосом сестры, и я улыбнулась.

— Ну так слушай и записывай, — проворковала я, понимая, что сейчас младшая совместит незнакомый номер с узнаванием меня, и начнется…

— Ах, ты ж засранка мерзопакостная!

Я же говорю. Ухмыляюсь.

— Ты куда пропала? Мы с ног сбились, тебя разыскивая. Серёга черный от горя, двое суток морги объезжал, такого насмотрелся, что…

Смешливое настроение улетучивается.

— Мил, стой. Прости, что я так внезапно и без объяснения причин исчезла, просто… Мне и в голову не пришло, что вы беспокоиться начнёте.

— В голову тебе не пришло? — срывается на крик родственница, а у меня аж ухо

— Слышу отчётливо. Милашка, ну прости. Я не со зла, просто так надо было…

— Где ты? Живо мне говори, я вызову такси, приеду за тобой и отделаю тебя по полной программе.

— На такси не получится, я в другом городе.

Голос предательски дрожит, срывается от переизбытка эмоций. О том, что свой побег придется как-то объяснять, притом неоднократно, я не задумывалась.

— В каком ещё другом? — Мила от удивления слегка успокаивается. — Куда тебя черти уволокли?

— Назад в прошлое, — вздыхаю так, что в лёгких разгорается комок боли. — Я в нашей старой квартире. В родительской.

— Э-э-эм, и почему это?

"Долго втолковывать", — вертится на языке, однако вопреки намеченному плану я пускаюсь в длинный и обстоятельный рассказ.

Эпизод с просмотром фильма "Ворон" с Биллом Скарсгардом я опускаю. Никакими словами не выразить то сумасшествие, которое я ощутила уже на первых десяти минутах фильма. За день или два до того я наткнулась на трейлер этой картины и с замиранием сердца досмотрела его до конца. Короткий двухминутный ролик что-то разбередил в душе, но я не поддалась на провокацию и смотреть изобилующую кровищей картину не стала. А потом был уютный семейный вечер, мы с Серёжей поужинали, улеглись на диван в обнимку, и муж на одном из телевизионных каналов включилЭТО. Современную интерпретацию культовой истории отмщения Эрика Дрейвена.

В классической версии персонажа сыграл Брендон Ли, а после его трагической гибели прямо на съёмочной площадке, "Ворон" стал прямо-таки эталоном мрачной готики. Мне первоисточник не нравился, зато мужу, как видно, очень, потому он добавил громкость, отложил пульт и обвил меня обеими руками. Мы попали почти на самое начало киноленты, пропустили только первые десять или пятнадцать минут. А ещё через четверть часа я ощутила лёгкий холодок и покалывание в затылке. Затем глыба льда размером с айсберг свалилась на меня, похоронив под собой минувшие годы. Я узнала его. Каким-то немыслимым образом Эрик, воплощённый на экране Биллом Скарсгардом, вдруг превратился в Андрея Смолягина. Меня пробирало от крупных планов его лица. Огромные светло-зелёные глаза, пухлые чувственные губы, потрясающе ровный и аккуратный нос с чуть островатым кончиком, гладко выбритые щеки. Он целовал свою партнёршу по съемкам, а у меня покалывало губы, и сбивалось дыхание. Они танцевали, дурачились, прыгали по кровати, дефилировали друг перед другом в разных образах, а мне вспоминалось иное…

Когда Серёжа, разочаровавшись в киноленте где-то на середине, попытался переключить на следующий канал, я выхватила у него пульт и продолжила следить за происходящим. Сценарий, диалоги, содержание истории — всё это отсутствовало в моем восприятии. Я видела лишь главного героя и хотела наблюдать за его мимикой, жестами, движениями часами, отыскивая схожесть. Большую часть фильма Билл светил оголённым торсом, демонстрируя развитую мускулатуру и чрезмерное обилие татуировок. У Андрея была всего одна, чёрно-белая — раскрытый парашют и лента под ним с надписью «Никто, кроме нас», — на левом плече. А еще я воскрешала в памяти очень похожую грудь и спину, рельефные, с невероятно гладкой кожей, которая на вкус казалась солоноватой и немного горькой, но такой вкусной, что от воспоминаний о ней у меня потекли слюнки.

Тот вечер оказался испорчен напрочь. Сережа шутливо пожаловался, что такое невозможно развидеть и вообще у него вот-вот кровь хлынет из глаз, а я поддакивала невпопад и злилась на всякую мелочь. Вместо сна уткнулась носом в телефон и с жадностью листала фото Билла Скарсгарда, но искомого не находила. В обычной жизни он казался милым обаятельным парнем и совсем не походил на Андрея. Тогда я изменила запрос для поисковой системы: "кадры из фильма ворон 2024" и алчно впилась глазами в столь любимое лицо.

А поутру, так и не сомкнув глаз, я позвонила на работу и взяла несколько отгулов, сославшись на болезнь. И снова включила "Ворона", намереваясь насладиться им в одиночестве.

Думаю, своё хворое состояние здоровья я не выдумала. В те дни со мной и правда что-то приключилось, некое помешательство. С утра до вечера, до возвращения с работы супруга, я запускала один и тот же фильм и думала, сравнивала, анализировала. И в какой-то момент рассудок окончательно воспалился. Я написала заявление на отпуск без содержания на следующие два месяца, сняла со своего счета в банке всю имеющуюся наличность (вдруг Сережа решит вернуть меня, заблокировав карту — об этом я, вай какая умная, подумала, а вот о том, какое беспокойство причиняю близким — нет), собрала вещи, и не оставив прощальной записки, сбежала на вокзал.

Выдрав из повествования любое упоминание о красавчике Билле, я переиначиваю рассказ так, что получается, будто проснулась одним далеко не прекрасным утром, и решила: хватит, отправляюсь за мечтой.

— Я с вас шизею, дорогая редакция, — выдает Милка, с достоинством вытерпев мою нудную предысторию. — За какой мечтой ты погналась, позволь узнать? Кто или что тебя ждали в старой родительской квартире?

— Ты помнишь Андрея Смолягина? — осторожно спрашиваю, устав увиливать и изворачиваться. Пускай слушает правду, если ей в самом деле интересно.

— Это который?

— Ну, жил с нами по соседству…

— А-а-а, смазливый растлитель малолеток, за которым ты вечно таскалась, как собачонка? Козлина, использовавший тебя по своему усмотрению, а потом бросивший тебя подыхать от тоски, — голос Милки набирает обороты в равной степени с быстротой речи. — Ушлёпок, которого ты оплакивала несколько лет, ты о нём говоришь, да? Нет, Анечка, я такого чушпана не помню.

Вставить хоть словечко в её гневную тираду не представляется возможным, поэтому я не спорю со всеми этими нелицеприятными эпитетами и после окончания монолога.

— Да, я о нём говорю. О Смолягине. Хочу встретиться и поговорить…

Сворачиваюсь клубочком на новом матрасе, даже не потрудившись снять плёнку.

— Так, стоп, что… ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ? Поговорить и встретиться? А ну живо включай видеосвязь!

Милка даёт отбой и в следующую секунду дозванивается до меня через мессенджер. Холодею от этой затеи, но поднимаю значок видеокамеры вверх, принимая вызов.

На экране появляется

— Ты кто вообще? — доносится по громкой связи. — Кто ты, чудище инопланетное, и почему завладело телом и разумом моей сестры?

— Мил, я…

— Ань! Очнись! Тебе не пятнадцать лет, а почти вдвое больше. Ты замужем, дура! У тебя семья и пятилетний брак за плечами. Какие, к чертям, встречи с бывшими трахарями?

Мда, лексикон моей обожаемой Людмилы — к слову, умной и начитанной учительницы начальных классов, имеющей в своем портфолио диплом о высшем образовании по специальности "Религиоведение", — лексикон её оставляет желать лучшего.

— Мне это нужно, понимаешь? Поговорить, расставить все точки по местам…

— Ага, дать ему пару разочков для крепости. Кирпичом по яйцам. Систер, прекрати! Это детский сад какой-то.

— И это тоже, — мрачно улыбаюсь, представляя, как и впрямь поддаю ему мыском туфли по причинному месту, и на душе теплеет. — Я не могу двигаться дальше, пока эта тема не закрыта раз и навсегда.

— Ты не ХОЧЕШЬ двигаться дальше, вот в чем заковыка, — Мила, наконец, усмиряет свой буйный темперамент, и разговор возвращается в спокойное русло. — Ну и чего ты добилась за сегодня? Весь вчерашний день у тебя, очевидно, ушел на дорогу, а сегодня…

Она выразительно изгибает бровь и смотрит на меня так пристально, что пробирает даже через экран.

— Ну-у-у-у, я встретилась с его женой и…

— Тпру-у-у, тормози. Мне категорически нужно выпить. С тобой невозможно беседовать на трезвую голову.

Она кладет телефон на стол и действительно куда-то убегает. Я слышу прилипание босых ног к линолеуму, грохот, звон посуды и вижу перед собой потолок Милкиной спальни. Часы на телефоне показывают, что уже около полуночи. А кажется, будто близится утро. Этот день выдался таким одуряюще длинным и сложным.

— Так, продолжай. Ты ходила к его жене? — она чокается со мной через экран и жадно отпивает треть стакана, наполненного чем-то вроде чая по цвету. Морщится.

Я киваю, но потом поправляюсь и коротко рассказываю:

— Она сама меня пригласила, вроде как познакомиться с новой соседкой. Скучает, поди, сидя дома. Она в декрете, воспитывает мальчонку лет трех.

— То есть у него ещё и ребёнок есть, — резюмирует Мила. — Шикардоз. И как оно, его житие бытие?

— Есть, и ребенок, и следующего ждут. И дом строится загородный. Мне его жена рассказала.

На последнем слове изо всех сил давлю на переносицу, чтобы не расплакаться, так больно от озвучивания этих слов.

— Анют, ты можешь честно мне признаться, ты чего хочешь? В любовницы записаться или из семьи его увести? И вообще, оно тебе зачем? Чем тебе Серёга плох?

Вопросы порождают новые вопросы, а ответов у меня практически нет. Мотаю головой и падаю лицом в матрас, прячась от пытливого взгляда сестры.

— Я дам тебе один умный совет: бросай эту затею и возвращайся назад. Мы с тобой надеремся по самые брови, шлюханемся по мужикам, раз уж у тебя засвербело в энном месте…

— Да при чем тут это? Меня не на измену потянуло…

— И ПОСМОТРИМ самый жесткий бразильский сериал, — легко перекрикивая моё овечье блеяние, заканчивает свою мысль сестрёнка. — Тебя ж на страсти потянуло, вот и поглядишь, как Хуан бросает Педро, а Хуанита при этом встречается с его отцом. Мы договорились?

Как всё просто и незамысловато в её интерпретации. Соглашаюсь со всем, потому как совершенно нет сил на споры и толкования.

— Отлично, жду тебя у себя послезавтра. Серёге твоему пока ничего не рассказываю, а то приедет и головенку тебе открутит против резьбы. Но всё же позвоню ему сейчас и совру, что у тебя крышняк поехал и месячные в мозг ударили. Сама ему набрать не хочешь?

Я трусливо соглашаюсь с её первоначальным планом побеседовать с моим мужем самой и тру лицо при мысли, что моя жизнь и впрямь превращается в мыльную оперу. И пишу этот слащавый сценарий я, собственной рукой.

Мы прощаемся чмоками, экран телефона гаснет, а раздрай в моей душе не меняет постапокалиптических декораций. Уже засыпая, четко осознаю, что никуда не уеду, пока не посмотрю Андрею в глаза.

Глава 7

Прошлое

Я признательна Стиву Джобсу (и всем причастным к техническому прогрессу) за то, что в начале своей карьеры он в первую очередь занялся компьютерами, а не мобильными телефонами. Благодаря этому у нас было детство. Сложно представить современных детей, сгрудившихся на относительно небольшом пятачке земли, за игрой в "Ножички". Да дворовые мамаши в обморок бы попадали, обнаружь у своих чад остро заточенный складишок. А мы, меж тем, тайком утаскивали из дома наиболее подходящие для этой опасной забавы ножи. В этой игре было важно не только умение правильно пользоваться холодным оружием, решающую роль играла каждая мелочь. Баланс самого ножа, чёткий глазомер и, конечно, искусное владение собственным телом — умение держать равновесие, находясь, подчас, в самой неудобной позе. Суть игры проста, как всё гениальное. На земле рисовался круг. Размер зависел от количества участников, чем больше народа — тем шире круг. Нас обычно собиралось пятеро или шестеро, но порой сражались десять или даже двенадцать ребят, и в таких баталиях приходилось действительно туго, зато нескончаемо интересно.

Дальше круг разбивался на сектора по числу играющих. Каждый занимал свой пятачок земли, и начиналась бойня. Первым делал ход тот, кто стоял ближе всего к двенадцати часам, затем в игру вступал следующий "час" и так далее. Во время хода остальные участники покидали круг, дабы избежать травм (да здравствует безопасное детство!). Игрок выбирал сектор любого из участников (обычно целились в соседа), бросал нож и, если тот надёжно втыкался в землю, расчерчивал полоску от места попадания до ближайших границ секторов. Справился с нехитрой задачей — забираешь кусок чужой площади, затираешь границы и передаешь ход следующему. Сложность возрастала по мере уменьшения твоего участка, так как во время броска и начертания границ ты должен находиться на своей территории и ни в коем случае нельзя затрагивать чужую. Коснулся уже занятого участка — выбываешь. Бросил ножичек далеко, не сумел до него дотянуться или прочертить линию, соединив ваши земли — проиграл. Очень захватывающе!

А можно ли в век смартфонов встретить на улице глубоко за полночь ватагу детей, таскающих по двору подобие транспаранта из двух палок и неряшливо прибитой к ним кухонной занавески? Вряд ли, а вот мы, счастливое поколение без интернета, этим занимались. Ловили среди ночи летучую мышь, позабыв об усталости, наплевав на урчащие от голода животы. Хохотали до колик,

Пару раз некоторые из родителей, опомнившись, пытались зазвать загулявшихся отпрысков домой, но мы становились стеной и всячески отстаивали товарища, обещая, что ещё вот буквально секундочку…

Эх, лучший день того насыщенного событиями лета. К слову, летучую мышь мы так и не поймали, но разочарования никто не испытывал. Мы проторчали на улице до двух часов ночи, а с утра наперебой травили байки о славной охоте перед теми, кому не довелось в ней поучаствовать.

В те же жаркие деньки мы взялись за построение штаба. Доски и весь необходимый инструмент собирали по принципу "с мира по нитке". Каждый внёс свой неоценимый вклад. Мы с Милкой натащили занавесок для создания уюта и под покровом темноты приволокли из соседнего двора скамейку. Сашка и Денис, братья, раздобыли досок — часть выпросили у отца, а часть сперли где-то. Эти самые краденные горбылины, сверкающие белизной, мы тщательно вымазали грязью, чтобы не бросались в глаза, и до чёртиков гордились своими хитростью и предприимчивостью. Нас ведь не заподозрили! Как же.

Уже наутро после пропажи хозяин обнаружил своё имущество, однако, к его чести, не стал затевать ругань, попросту махнул на оболтусов рукой, решив, что не обеднеет от пары досок. Позже мне рассказала об этом случае Милка. Дядечка, которого пацаны обокрали, оказался отцом её одноклассницы.

Серега и Коля принесли гвозди, Пашка — банку коричневой эмали для пола, и работа закипела. Я наравне со всеми принимала участие в строительстве. Пилила, стругала, приколачивала и до хрипоты срывала голос в спорах по разным вопросам. Например, когда возвели стены и соорудили дверь (громоздкую и чудовищно тяжёлую, малость кривую на оба бока и со щелями толщиной в палец), встал вопрос, как её правильно установить. Навесы прикрутить никак не удавалось. Парни то путались в левых и правых запчастях и цепляли на дверь то, что следовало закрепить на стене, то ошибались в замерах и петли попросту не совпадали.

Словом, к моменту завершения постройки мы все, включая мою младшую сестренку, перессорились по сто раз, и дважды договаривались сносить своё кособокое убежище, но довели задуманное до финиша. И в августе уже гордо собирались на посиделки в своём штабе. Но не для того чтобы пробовать курить или заниматься каким-то непотребством. Нет, мы придумали себе самое неожиданное занятие — завели голубей.

Саня и Ден припёрли откуда-то из деревни двух очаровательных птенцов, и мы со знанием дела (правдивее будет сказать, абсолютно бестолково) принялись воспитывать питомцев. Таскали им зерно и объедки со стола и учили летать. Да-да, птенчики то ли оказались бракованными, то ли такова была их птичья природа, но они не летали. Сновали по штабу, квохча что-то по-голубиному, охотно ели с наших рук и пили из кормушки, сделанной из старой двухкилограммовой консервной банки, вот только напрочь отказывались работать крыльями. И мы учили их, как поскорее свалить от нашей неумелой заботы. Выносили птенцов на свет божий и подбрасывали вверх с надеждой, что вот сейчас они расправят крылья и как воспарят в небеса. Но эти старания были тщетными. Бестолковые питомцы так и не уяснили несложную науку и к началу зимы перемерзли. А может, мы просто забывали их вовремя кормить?

Недаром существует пословица "Всё хорошее когда-нибудь заканчивается". Вот и наша теплая компания со временем распалась. Многие выросли, поменяли круг интересов и навсегда покинули нас. Шумная орда мальчишек позабыла дорогу к дверям моей квартиры, рядом остались лишь Ден и Саня, да и те продержались недолго. Летом после окончания восьмого класса оба не придумали ничего лучше, как отвести меня в сторонку, и признаться в доселе скрываемых чувствах. По очереди, но в один день, будто сговорились. Саня учился в параллельном классе, Денис был на год старше (хотя формально мы с Деном ровесники, не забывайте, что меня поздно отдали в школу). И к обоим я не испытывала ничего, даже крошечного намёка на симпатию, я считала их друганами, соратниками по приключениям, напарниками в играх, а они… Воспылали глупыми ребячьими чувствами. Пф-ф-ф. Ересь.

Парней в этом смысле для меня не существовало. Были симпатичные одноклассники, с которыми мне комфортно делить парту, входили в мой круг общения и просто приятные мальчишки, которые могли предложить поменяться дисками с музыкой или попросить помощи в учебе. Но сердце и душа оставались закрытыми для всех. Исключение я сделала только для своего соседа.

Стоически перенеся отказ, братья порвали со мной всякие отношения. И к концу того неудачного лета я осталась одна. Меня это напугало до чёртиков. С кем теперь гонять мяч? На ком тренировать удары крапивой? И как вообще проводят свободное время пятнадцатилетние девочки? Вряд ли они стреляют по бутылкам из самодельной рогатки, тренируют свист с зажатыми во рту пальцами и отчаянно боятся повзрослеть.

А я боялась до одури. Мне не хотелось покидать тот узкий мирок, в котором я успешно существовала в облике расхлябанной пацанки. Принять перемены в своём теле, узнать что-то новое о мире, в котором мне предстояло жить — это норма для большинства.

И я, скрепя сердцем, попробовала раздвинуть границы. Сблизилась с девчонкой из моего класса, Аней Снегиной, и узнала круг исконно девичьих интересов. По большей части все они были скучными и требовали усидчивости и кропотливой работы, однако на первых порах меня вполне устраивал такой досуг.Вести анкеты или писать дневник— это я вычеркнула сразу. Зная себя, я такого нагорожу в своём жизнеописании, что с лёгкостью заткну за пояс мастера ужасов Стивена Кинга (ну и самомнение!).Сходить с ума по эстрадной певичке или мегапопулярной актрисе. Этой глупостью я страдала чуть больше месяца, после чего содрала со стен в нашей с Милкой комнате постеры с Бритни Спирс и вернула на прежнее место плакат с Бодровым. Быть может, мои кумиры не столь популярны и выглядят простовато, зато они — часть меня и моего мировоззрения, и я решила, что никому не позволю насмехаться над моими увлечениями.

Таскаться по городу за ручку с парнем, миловаться с ним жеи всё прочее в таком

Подруга Аня, кстати, вполне успешно сочетала в себе всё вышеперечисленное. Распевала наизусть песни Бритни, совала мне на заполнение яркие тетрадочки с вопросниками, вроде, "Кто твой любимый актер?" или "Какова твоя заветная мечта?". Обязательная приписка в конце гласила: "Оставь своё пожелание хозяйке анкеты" и, испытывая некое смущение от собственной непохожести на других девочек, я написала: "Давай разработаем свой секретный шифр".

К моему удивлению, Снегина согласилась и позволила мне изобрести тайный алфавит из символов и знаков. Выдумав заново все тридцать три буквы русского языка, я набросала дешифратор в двух экземплярах и принялась за составление шпионского послания. Было безумно увлекательно, однако спустя пару-тройку писем Анечке надоела нудная забава, и она оставила без ответа мой двусторонний тетрадный листок. А я столько сил и времени потратила на его составление!

В качестве извинений на следующий день подруга украдкой показала мне под столом пачку сигарет "Мальборо" и шепотом предложила оттянуться после учебы.

Корпеть над переводом письма ей скучно, а прятаться за гаражами и давиться едким дымом — это всегда пожалуйста, очень захватывающе.

Вопреки внутреннему протесту я согласилась.

И вот мы, две глупейшие курицы, сидели на корточках в темном закутке между моим домом и соседней пятиэтажкой, хихикали и, набравшись смелости, тянули из почти пустой пачки по сигарете.

— Её держат вот так, — демонстрирует мне "ножницы" из нашей дворовой игры "Чингачгук" с зажатой между пальцами отравой. — Зажимаешь фильтр зубами…

— У меня папка курит, так что я в курсе, — перебила свою учительницу и протянула ладонь за зажигалкой.

Была не была. Чиркнула колёсиком, поднесла огонёк к краю сигареты и сделала малюсенький вдох, но даже его хватило, чтобы закашляться. Ощущение, будто мне в гортань напихали бумаги и подожгли. Горечь на языке и вкус пепла, который хотелось смыть. Но я так просто не сдавалась, поэтому с напускной бравадой затягивалась во второй раз. И едва не упала замертво.

Прямо на нас шёл Андрей.

Вальяжно так, расслабленно переступал с ноги на ногу. Слышала мягкий скрип его кроссовок и шуршание джинсовой ткани. Он скалился улыбкой чеширского кота, а меня пробирало до костей от его взгляда. Лютого. Будто разодрать меня готов.

И сделанный вдох едкого газа провалился внутрь. Не могу выдохнуть, отчего кашель становился сильнее, душил. На глазах выступили слёзы.

— Папиросками балуемся, а, дамочки? — елейным голосом вопросил Смолягин, приближаясь почти вплотную ко мне.

Я вскочила на ноги, попыталась спрятать сигарету за спину, подавила в зародыше раздирающий горло кашель, но тщетно. Андрей схватил мою руку за запястье и с такой силой надавил, что пальцы разжались сами собой. Охнула и попробовала высвободиться.

— Пусти. Ничем мы тут не баловались. Пусти, говорю.

А сама балдела от его близости и собственной наглости. Врала напропалую, когда отнекивалась и требовала отпустить. Мне совершенно не нужно, чтобы он меня освобождал. Мне нравилось расстояние между нами, точнее его отсутствие. Вот если я сейчас глубоко вздохну, то прижмусь грудью, а мотну головой — прильну к его плечу.

— Помолчи, малая, не то я за себя не ручаюсь, — прорычал мне на ухо Андрей, продолжая нависать надо мной коршуном. И эта аура агрессии, что исходила от него, обволакивала меня целиком, иглами уходила под кожу. — А ты, — обратился он к моей тезке, — брысь. Чтобы через секунду духу твоего не чуял.

Аня бросила на меня виноватый взгляд и стремглав покинула тёмный закуток, оставляя нас наедине.

— Нотации читать будешь? — тоном самоубийцы спросила я, а у самой колени мелко дрожали, и вцепиться в сильные плечи хотелось.

Он не ожидал ничего подобного, привык к покорности и послушанию с моей стороны, и на миг замер в растерянности. Даже взгляд, этот бездонный омут нежной зелени, потеплел. В нём загорелась искорка озорства.

— Дерзишь, — выдохнул мне в лицо едва ли не с восхищением. — Мне нравится.

— Плевать мне, что там тебе нравится. Пусти! Ты мне никто, чтобы меня уму-разуму учить.

Меня несло на волнах адреналина, и самое гадкое в создавшейся ситуации то, что мы оба прекрасно понимали, как наигранно я бравировала. Стоило дёрнуть руку чуть сильнее, и я освободилась бы, чего не делала. И оттолкнуть его могла с лёгкостью, но не двигалась с места.

— Я всё же научу немного, маленькая.

С этими словами он коснулся моей щеки губами в мучительно медленном поцелуе. Затем так же неторопливо прильнул к другой. У меня почва ушла из-под ног. Вся спесь моментально слетела, обнажая нервные окончания.

Почувствовала, что вот-вот упаду, но Андрей, продолжая сжимать моё запястье в своей ладони, свободной подхватил меня под спину и прижал к своей груди.

Контрольным выстрелом по моему бунтарству оказался третий поцелуй. Щекоча кончиком носа мои губы, он ласково провёл своими губами по подбородку и кончиком языка коснулся кожи.

— А если бы не тянула в рот всякую дрянь, — сквозь бешеный рёв крови в ушах слышала его губительный шёпот, выдыхаемый прямо в шею, — поцеловал бы в губы. Так что делай свой добровольный выбор, малая.

Последняя фраза произнесена таким будничным тоном, словно он и впрямь пытался меня чему-то научить, передавал, так сказать, опыт младшему поколению.

— Чёртов манипулятор! — в ярости кричу в удаляющуюся спину, и ответом мне послужил громкий и такой родной смех, что поневоле расплываюсь в блаженной улыбке. Вот повезло же влюбиться в мудака! Да-а-а-а, и в какого мудака.

Затоптала так и не погасший окурок и буквально полетела на выросших за спиной крыльях домой. К сигаретам я больше в жизни не притронулась.

Глава 8

Прошлое

В тот год я продолжила открывать для себя исконно девичьи увлечения, записалась на кружок танцев, но очень быстро забросила. Музыка в стиле два притопа, три прихлопа никогда не вдохновляла, поэтому решила опробовать силы в другой сфере — стала посещать занятия по батику. Это такое замысловатое сочетание живописи и росписи по ткани. Вначале следовало создать на материи карандашный эскиз, затем заполнить его специальными красками и в довершение покрыть толстым слоем воска. Потом мы проглаживали ткань утюгом, выпаривая воск, и получали на руки нетленный шедевр. Владея этой техникой, вполне можно было изготовить себе отличную футболку с неповторимым принтом или украсить рюкзак эклектичным орнаментом, вот только без моего участия. Всё, что выходило из-под

Именно об этом я думала по дороге домой, размышляла, прикидывала, куда бы ещё податься, чем себя заинтересовать, как вдруг увидела прямо у нашего подъезда милицейский серый "бобик" со включенными мигалками и толпу зевак в отдалении. Казалось, весь дом высыпал во двор, чтобы вдосталь почесать языками, и главным оратором среди них явно считалась баба Тося.

Первой мыслью мелькнуло, что неладное стряслось именно в нашей семье. Неужели папка опять нажрался и в пьяном угаре покалечил… Кого? Мама до вечера должна быть на смене, Милка — на каратэ, хотя нет, по четвергам у неё футбольная секция. В отличие от меня сестричка точно знала, чем хочет заниматься, и с успехом завоевывала спортивные награды.

Подойдя ближе, я разглядела среди людского мельтешения двух милиционеров в форменных светло синих рубашках. Они теснили зевак подальше и огораживали лентой автомобиль Андрея. Джип стоял на своем месте под окном Елизаветы Петровны, но припарковали его явно неряшливо, в спешке, не параллельно дому, а как бы въезжая в бетонную стену.

Водительская дверца распахнута, лобовое стекло испещрено паутиной трещин, будто в стекло прилетел огромный камень (или пуля). На асфальте прямо под динамиком автомобильной акустики багряная лужица крови.

— НЕТ! НЕТ! АНДРЕЙ!

Я завизжала так, что заложило уши, бросилась сквозь толпу к машине. Чьи-то руки подхватили под мышками, поволокли в сторону. Чьи-то голоса жужжали надо мной. Кто-то даже попытался дать мне пощечину, а после совали в лицо стакан с водой. Мир погрузился во тьму, где вместо солнца на небе сияла чудовищно огромная красная лужа крови. Впервые в жизни со мной приключилась истерика. Слезы лились ручьем. Из горла рвался крик. Я драла на себе волосы и не понимала, как это прекратить.

Он не умер, ведь нет? Он не мог, не посмел бы оставить меня одну, мой Дюша, Дюша, Дюша.

Потом мне Милка рассказала, что я битый час пролежала на скамейке у подъезда в позе скрюченного эмбриона и всё твердила, как заведённая: "Дюша". Тут вернулась со смены мама, сняла с себя кардиган и укутала меня в теплую шерсть и материнскую заботу, какой я прежде никогда не получала. Она отвела меня домой, напоила согревающим чаем, и мы вместе легли на диван в зале, обнимая друг друга, оберегая и шепча, что всё будет хорошо.

***

Враньё. Хорошо не было. Не могло быть, пока я не разузнала, что случилось и где Андрей. О том, жив ли он вообще, я старалась не думать и гнала прочь въевшийся в подкорку мозга образ ярко-алой лужи. Потеряв столько крови (литр — два, я не знаю), человек ведь не умирает, правда? А здоровый спортивный мужчина и подавно.

Утром я вскочила с постели с первыми петухами, за пару минут оделась и мышью выскользнула из дома. Путь мой лежал в больницу. Соображая на удивление ясно и холодно, я предположила, что нужно отыскать отделение хирургии и выяснить, не поступал ли к ним вчера молодой парень с ранением.

На третий этаж центральной городской больницы я попала беспрепятственно. Это сейчас всюду контроль, видеонаблюдение, охрана, а раньше подобными глупостями не заморачивались. На сестринском посту мне повстречалась довольно человечная тётка, которая спокойно выслушала выдуманную историю о попавшем в автомобильную аварию брате и злобных блюстителях порядка, которые и словом не обмолвились сестре о том, в каком состоянии и куда отвезли пострадавшего.

— Смолягин Андрей Романович, 19… года рождения, — сказала я.

Специально подсчитала год, чтобы не вызывать подозрений. А отчество выдумала на ходу.

— Смолягин, — задумчиво тянула тетка, водя пальцем по густо исписанным строчкам журнала учёта пациентов. — Есть Смолягин Андрей Альбертович. Романовичей нет.

Лукавый взгляд густо намазанных тушью глаз упёрся в меня.

— Правильно, Альбертович, я так и сказала, — нагло лгала и мысленно хвалила себя за находчивость. — Где он? Что с ним?

Тётка откинулась на спинку стула и пристально вгляделась в меня.

— Спроси у главврача, вон дверь справа по коридору. Только не ври больше насчёт аварий, порезали твоегобрата, — она сделала акцент на "брате" и сочувственно пожала моё предплечье пухлой рукой.

— А он … он, — заиндевев от ужаса, лепетала я и не знала, как задать самый важный на данный момент вопрос.

— Живой он, живой, не трясись.

— А где? А можно? — язык отчаянно не слушался, но опытная медсестра поняла меня с полуслова.

— В реанимации он, отходит от наркоза после операции. Заштопали его красивенько, всё чин по чину, Герман Юрьевич у нас кудесник и не таких с того света вытаскивал. Он как раз сейчас на смене, иди поговори с ним.

Подобно сомнамбуле я оторвалась от стула, побрела в указанном направлении и начала потихоньку оттаивать. Живой. С ним все хорошо. Спасибо тебе, милый Господи!

— Да, и это. Пропуск у главврача попроси, чтоб за братом ухаживать, — донеслось мне в спину, и я была готова расцеловать эту добрую женщину.

***

Следующие два дня прошли в мареве бесконечной усталости. Я почти не ела и отвратительно спала, проваливаясь в тревожный сон лишь под утро. Всё это время об Андрее почти не было новостей. Состояние его оставалось стабильным, но в обычную палату его так и не переводили, а потому никаких посещений. Трижды в день я бегала в больницу, чтобы услышать один и тот же отрицательный ответ. В конце концов одна из медсестёр предложила мне сходить в реанимацию, которая располагалась в дальнем конце крыла, и адресовать свои надоедливые вопросы реаниматологу.

Двойные распашные двери оказались не заперты, но я не решилась войти. Замерла на пороге и вглядывалась вдаль, где у окна мерцали непонятными графиками экраны медицинских приборов и стояла никем не занятая не то кровать, не то стол, застланный белоснежной простыней.

Вдруг в узком коридорчике появилась хрупкая молодая девушка в сиреневой униформе. Она замахала на меня руками и помчалась навстречу, что-то гневно шепча.

— Я только спросить, пожалуйста! Пожалуйста, скажите, как Андрей Смолягин? Не нужно ли ему чего?

— Ничего не нужно, девушка. Уходите, не положены посещения.

— Пожалуйста, — твердила, как заведённая, — в каком он состоянии?

Повторяю имя и фамилию, и блюстительница правил смягчилась.

— Смолягин, это который?

— После ножевого ранения, три дня назад поступил.

Или два? Не могу сказать с уверенностью, так как дни слились воедино и стали походить на вязкий кисель.

— А-а-а, красавчик такой, — вдруг с улыбкой припомнила

Кивала китайским болванчиком, стараясь осмыслить услышанное. В сознании, разговаривает.

— Как тебя назвать?

Нахмурилась от недопонимания.

— Ну, когда скажу, что ты приходила, как тебя назвать?

— Сестра, — выдала привычную ложь и тут же поправилась. — Малая. Скажите, что приходила малая. Он поймет.

***

Персонал больницы уже знал меня по имени, поэтому, когда пришла в сотый, кажется, раз, медсестра вскинула руку и указала на дверь палаты:

— Там уже, там. Час назад привезли на каталке.

Внутри всё скрутилось в тугой узел, хотя мне думалось, что организм уже неспособен что-то чувствовать помимо крайнего утомления.

На ватных ногах поплелась в указанном направлении, вошла в палату и сразу заметила его на узенькой койке слева от окна. В помещении ещё пять таких же кроватей и на всех лежали мужчины, но ничего и никого не видела. Только его. Бледного до синевы, со впалыми щетками, прикрытого до середины обнаженной груди белой простыней. Глаза закрыты, темно-русые ресницы чуть подрагивали. Нос перевязан пластырем, удерживающим в правой ноздре трубку толщиной в палец. Рот приоткрыт и в уголке поблескивала тоненькая струйка слюны. Из-под простыни тоже тянулись трубки, концы которых уходили внутрь стеклянной бутыли на полу под койкой, наполненной чем-то жёлтым с вкраплениями крови.

Жалость сдавила сердце когтистой лапой. Непередаваемо тяжело видеть его таким. Захлюпала носом и с величайшей осторожностью опустилась на колени у изголовья. Погладила Андрея по плечу и что-то зашептала. Банальное, избитое, бессвязное и по-девичьи глупое.

— Малая, хорош шипеть мне на ухо, — донеслось вдруг, и я вскинулась, чтобы увидеть его кривую ухмылку. Голос едва различным и бесцветен, да и глаза казались потухшими, чужеродными и ещё более глубокими, чем прежде.

Краем мысли отметила, что вообще с трудом его узнавала.

— Ты как? — размазывая по лицу сопли и слезы, схватилась за край подушки и продвинулась ближе, чтобы расслышать тихий ответ.

— Говорить больно, эта хрень в носу мешает. А в остальном огурцом.

Скривился от боли, и мне видно, как попытался содержать стон. Затем приподнялся и взглядом попросил взбить подушку, чтобы мог полулежать — полусидеть.

— Ты чего здесь, малая?

— Тебя навещаю, мне сказали, лежачим больным уход нужен.

— Я подумал, тоже тут лежишь. Видок у тебя…

Я смущённо отвернулась. И что мне на это ответить? Спасибо, что терпишь мою мерзкую физиономию?

— Я не в том смысле, Ань. Слышишь? — погладил меня по макушке растопыренной пятерней, и урчать захотелось от удовольствия. — Мне говорили, что ты в реанимацию приходила. Сеструха.

Засмеялась, снова встречаясь с ним взглядом. Он лишь улыбнулся уголком рта, а его рука по-прежнему на моих волосах, перебирала между пальцами самые кончики. И в эту секунду поняла, что потерять его было бы равносильно смерти.

Глава 9

Прошлое

Неделя прошла в бесконечной суете. Утром перед школой я навещала Андрея, приносила ему свежий куриный бульон и банку киселя собственного приготовления, затем уроки, стремглав домой, готовить постный обед и снова в больницу. Вечером на мне все домашние дела, в том числе и подготовка к следующему учебному дню, а с утра всё начиналось по новой. Смолягин пробовал отказаться от моей кулинарии, заикнулся, что, мол, найдет, кого озадачить варкой бульона, но сдался почти без споров. Нравилась ли ему моя забота? Не могу ответить. В последнее время у меня почти не оставалось сил думать, анализировать, что-то подмечать или давать оценку. Я просто делала то, что считала правильным.

Помимо продуктов для приготовления склизких диетических блюд, приходилось тратиться на покупку лекарств. Какие-то чудодейственные пластыри для перевязки, пастилки от кашля (когда вынули трубку из носа, Андрей жаловался на боль в горле, и медсестра посоветовала леденцы), растворы для инъекций, послеоперационный бандаж — всё это требовало денег, притом немалых.

— Забери вещи, в которых меня привезли. Там в кармане брюк найдешь ключи от квартиры. Деньги в тумбочке в спальне. Если не хватит, возьми в гостиной в выдвижном ящике. Найдешь, в общем.

А у меня поджилки затряслись от предвкушения чего-то столь волнительного. Он предложил мне похозяйничать у себя дома? Мамочки…

В тот же день, ставший теперь благословенным днём выписки из реанимации, я попала в святая святых — пристанище холостяка. И первым делом изучила спальню. Вернее, я сначала вывалила на разобранную постель принесённые из больницы вещи, зарылась в них носом и блаженствовала в течение нескольких минут, наслаждаясь тягучим запахом его кожи. Боже, его следует разливать по флаконам и раздавать одиноким и несчастным женщинам на улице, потому как всякой следует знать, как головокружительно вкусно пахнет настоящий мужчина. Что-то древесное, горькие нотки апельсина и почти неразличимая сладость.

Потом я вспомнила, что именно в этой одежде его привезли в отделение хирургии, а значит…

Я расправила толстовку с капюшоном на кровати и закусила губу. Небольшая дырочка на два пальца длиной в области брюшины и огромное пятно засохшей крови вокруг, напомнившее ржавчину.

Он так и не сказал мне, что с ним случилось, даже позднее, когда начал говорить свободно и вспомнил, как любил подтрунивать надо мной, и вновь взялся за старое.

— Да ничего я тебе не расскажу, малая. Было и было, простим глупым смертным их прегрешения.

А потом и вовсе выдал, дразнясь и улюлюкая:

— Я бедолаг не подставлю, а то, зная тебя, ты их отыщешь и поквитаешься. Я, как чертов манипулятор, помню, какой ты бываешь грозной, когда злишься.

Продолжила осмотр спальни. На тумбочке в изголовье лежала книга, заложенная примерно на середине — Урсула Ле Гуин "Сказания Земноморья". Так он любит фэнтези, какое неожиданное открытие.

Здесь же в выдвижном ящике нашлись деньги, и я отсчитала несколько купюр из довольно солидной пачки, и пошла к компьютерному столу. Ноутбук, сентябрьский номер журнала "Игромания", начатая банка чипсов "Принглс". Взяла один ломтик и вновь на глаза попались книги на полке над столом. Макс Фрай, Виктор Пелевин, Стругацкие. Я тоже читала "Пикник на обочине" и очень люблю эту повесть.

"Счастье для всех, даром! И пусть никто не уйдет обиженным", всплыли в голове предсмертные слова Арчи.

Заглянула в платяной шкаф и обалдела от идущего изнутри аромата. Это какое-то празднество обоняния.

Остальная часть двухкомнатной квартиры не представляла особого интереса. Свежий ремонт, довольно аскетичный набор мебели, громоздкий кожаный диван цвета горького шоколада по центру зала. Напротив, на изогнутой тумбе плоский телевизор, явно дорогой и навороченный. В углу

На кухне сущий кавардак. Раковина завалена грязной посудой. На плите бурые потёки какой-то пристывшей жижи.Надо будет навести тут порядок.

В целом мои ожидания оправдались, квартира холостяка во всей своей красе. Вкусно пахнущая, но какая-то неживая что ли, будто гостиничный номер в ожидании горничной.

Напоследок утащила из спальни подушку.

***

Андрей шёл на поправку семимильными шагами. Если вначале его внешний вид и состояние оценивались, как "краше в гроб кладут" или "одной ногой в могиле", то сегодня он пчелкой порхал по отделению. Ну, если вы можете представить пчелу с оторванным крылом, перевязанным пузом и трубками, торчащими из брюшной полости.

— О, малая, привет! — жизнерадостно приветствовал парень, волочась по коридору. В руке у него была бутыль с дренажными трубками, которые тянулись от горлышка и исчезали под футболкой. — А я тут круги наматываю, типа прогулка.

Доктор вчера говорил, что трубки уберут не раньше конца недели. Проходим в палату, где оставляю на тумбочке припасы: вода, хлебцы, отварной рис без масла, протертое овощное пюре и паровые куриные котлеты.

Андрей посмотрел на эти изыски с тусклым видом, но продолжил дурачиться. Порой мне кажется, это некий защитный механизм — прятать боль и слабость за клоунадой.

Возвратились к так называемой прогулке, но уже спустя минуту Смолягин побледнел, схватился за моё плечо и попросил присесть.

— Может, позвать врача? — обеспокоенно спросила, устраивая его на лавочке в зоне отдыха.

— Не, нормально, — сморщил нос Андрей. — Я отказался от обезболивающих, так что иногда накрывает.

— Почему отказался? — села рядом вполоборота.

— Уколы болючие, зараза, а толку с них пшик.

— Но может…

— Не может, малая, и закрыли тему. Я с тобой поговорить хотел, кстати, — он вдруг посмотрел пристально, оценивающе. — Не приходи завтра и послезавтра тоже, если удержишься.

Андрей положил ладонь на мою щёку, потёр большим пальцем кожу под глазом и очень мягко добавил, опережая мои возмущения и споры:

— Это не просьба, Ань. Просто не приходи. На тебя уже смотреть страшно, бледная, круги черные под глазами.

— А как же еда… вдруг, что понадобится?

— Не пропаду, уж поверь. У меня тут целый гарем услужливых медсестричек, а тебя мы беречь должны.

С этими словами он потянул меня на себя, накрыл мои плечи рукой и прижал лицом к груди. Вроде и дружеский жест, а с другой стороны…

— И хватит так много думать, — зашептал мне в макушку, — я прямо отсюда слышу, как ты ищешь всюду тайный смысл и скрытый подтекст. Расслабься. Дыши. Будь проще. И люди потянутся.

Последовала совету и вдохнула чистый и свежий аромат хлопковой ткани и его кожи. Он немного отличался от того волнующего букета запахов, какой обитал в квартире Андрея. В нём нет примеси искусственных ароматизаторов от дезодоранта и туалетной воды, и мне так даже больше нравилось.

— А почему я не видела, чтобы тебя кто-то навещал? Родители, например.

— Им синька всегда была важнее сына, — пояснил спокойно, и мне безумно захотелось увидеть его лицо в этот момент. Но отказаться от удовольствия слышать удары его сердца прямо у самого уха я пока не готова. Пользуясь тем, что и Андрей меня не видит, выпалила следующий вопрос:

— А девушка? Разве она не должна дневать тут и ночевать?

— ДевушкИ, ты хотела сказать, — поправил Смолягин. — Одной конкретной нет. И я не стану обсуждать с тобой баб, малая. Лучше скажи мне, когда тебе шестнадцать стукнет?

Он в очередной раз увёл меня от разговора о самом важном. Кто мы друг для друга? Друзья? Знакомые? Между нами симпатия или её надумало моё впечатлительное подсознание? Ах, да, мне надо поменьше думать.

— Двадцать пятого февраля, — ответила резче, чем хотелось. — А у тебя?

— Ты опоздала с подарками, я уже отпраздновал в реанимации, — улыбнулся, и это зрелище пропускать я не намерена. Задрала голову и смотрю исподлобья на самое красивое в мире лицо. — Тринадцатого сентября было. И мне пора топать в уборную, а тебе — выполнять моё поручение. Поспать и налопаться вкусностей.

Подтянул мою голову к себе и чмокнул в нос. На том и попрощались, хотя в воздухе повис немой вопрос: когда мне будет позволено так же свободно к нему прикасаться?

Глава 10

Настоящее

Два дня, отведенные Милой на возвращение в родные пенаты, я трачу на беготню по строительным магазинам. Закупаю обои, краску, шпатлёвку, побелку и прочие необходимые мелочи. Мне нужно занять себя чем-то, и ремонт кажется подходящим досугом. Руки творят физическую работу, а голова предоставлена мыслям. Мне есть, что обдумать. Например, как стану дальше жить. Наведу лоск в квартире, продам её и вернусь в город моего студенчества и пяти лет замужества. Всё-таки там у меня друзья, коллеги, сестра и мама.

С мужем я твёрдо вознамерилась развестись и даже навела справки в местном отделении ЗАГСа, где мне популярно объяснили, что заявление о расторжении брака примут лишь по месту жительства и в случае обоюдного согласия обеих сторон. То бишь мне придётся пройти и через это — разговор по душам с Сергеем. И как вталдычить мужчине, что пять долгих лет обманывала его и себя? Нет у меня к нему чувств и никогда не было. Он милый, хороший, заботливый, но… Как утверждалось в одном фильме, всё, что произнесено до слова "но" — чушь собачья.

Вот так и в моей жизни, всё чудесно и восхитительно, но…

В романе Стругацких "Град обречённый" есть потрясающая сцена, в которой на площади перед городской мэрией мужчина подрывает себя при помощи динамита. Это его акт протеста против новой власти, так называемый сытый бунт. И меня при первом прочтении восхитило сие тонкое психологическое наблюдение. Все мы знаем, отчего случаются голодные бунты: люди измотаны, озлоблены, ожесточены, им необходим виноватый, тот, на ком можно выместить злобу, кого следует предать справедливому народному суду. А сытый бунт — явление в высшей степени редкое и загадочное. Когда мы едим и пьем досыта, не перетруждаемся на службе, отдыхаем так, как заблагорассудится, когда нашей жизни и здоровью ничего не угрожает, словом, когда совершенно не на что пожаловаться, что с нами происходит? Правильно, тоска. Скука смертная. Депрессии.

Мы, как в воздухе, нуждаемся в угрозе своему благополучию, нам нужен неизвестный бешеный враг, который бы бродил по ночам вдоль границ нашего покоя и делал попытки напасть. Кому-то достаточно просто знать, что сей враг существует, кому-то — видеть его

Я тот самый сытый бунтарь, бегу от пресной серости навстречу кромешной неизвестности. И волосы назад. Понимаю ли, что за финишной чертой вполне может ждать пропасть отчаяния, которая поглотит целиком? Разумеется. Однако не попробовать было бы глупо. Я уже дважды в своей жизни прятала голову в песок по-крупному. В первый раз, когда сбежала из родительского дома после окончания школы, и второй — когда выходила замуж за мужчину, которого выбрало мое окружение: мама, сестра, подруги. Все мне шипели на ухо, мол, давай, соглашайся, мужик должен любить сильнее, другого такого шанса может и не подвернуться.

В дверь стучат, когда я домазываю клеем полоску обоев. Незавершённая мысль сворачивается так же, как цветастый кусок бумаги передо мной. Это пожаловала моя новая близкая подруга Оксана Смолягина. Я расплываюсь в лучезарной акульей улыбке и приветствую гостью смачным поцелуем в напудренную щёку.

За минувшие пару дней я успела переварить наше с ней знакомство, ежевечерние посиделки и изобилующие хвалебными эпитетами в адрес мужей разговоры, и сделала шокирующий вывод: девица знает, кто я. Не представляю, хоть убейте, откуда. Понятно, что впечатление, произведенное барышней в самом начале, оказалось ошибочным. Она старше двадцати, вот только правильный возраст не поддавался определению. Я вообще не сильна в мелочах, порой, слишком глубоко ухожу в свои думы, и не замечаю очевидного. Но даже сосредоточившись, не могу сказать, сколь юна или опытна стоящая передо мной женщина. Сегодня на ней был изумрудного цвета брючный костюм свободного кроя, волосы собраны в высокий хвост, на лице лёгкий вечерний макияж.

— Слушай, я тут подумала, ну чего мы всё по домам и по домам, давай сходим вечерком куда-нибудь. В бар или клуб, ты что больше любишь? — звонким голосом выдала Оксана, невесть зачем подражая гнусавому блондинистому выговору. Этакая капризная светская львица, выбирающая между Картье и Тиффани.

Я больше любила одиночество с тишиной, но озвучила другое:

— Бар будет идеальным решением, это ты здорово придумала!

— Славненько, тогда я ещё Олю с нами приглашу, сестру мужа, ты не против?

У меня полыхнуло где-то под рёбрами от её наглой лжи.Нет у Андрея никакой сестры, мерзавка!

— Втроём веселее, — изображаю я щенячий восторг.

Что ж, в эту игру могут играть двое. Если ей вздумалось разводить на моих ушах макаронный завод, пускай не куксится на последствия. Терпеть не могу, когда меня принимают за дурочку.

Так мы и улыбаемся друг другу, словно встретившиеся у одного пня гадюки. И смутное воспоминание колышет что-то в душе. А не та ли это девица…

Прошлое

День выдался жарким. Наслаждаясь красками осени, искрящимися золотом под яркими солнечными лучами, я вприпрыжку бежала со школы. Настроение было отличным, хотелось петь во всё горло и декламировать стихи Маяковского. Андрея сегодня выписывают! На дворе бабье лето! И…

Добавить очередную ложку радости в чашу своего бодрого духа я не успела. У подъезда, который уже виднелся на горизонте, остановилась белая Волга, и с пассажирского места выбрался Смолягин. Твёрдой, но неспешной походкой обошёл автомобиль, достал из багажника спортивную сумку. Водитель что-то крикнул ему, высунувшись из окна. Андрей поднял вверх раскрытую ладонь, будто говоря, что сам справится, захлопнул багажник и закинул ношу на плечо. Машина взревела и тронулась с места. И тут, как по команде, распахнулась дверь подъезда и на улицу вышла баба Тося с клюкой наперевес и в излюбленном пёстром халате.

— Андрюшенька, сынок, оправился! — каркающим голосом загрохотала бабка.

По силе звука с ней никто не мог сравниться. Ее легко можно было услышать и с соседних улиц, и даже с другого конца футбольного поля. Ответ я не расслышала.

— Знамо дело! Мы ж всем миром за тебя молились. И за имуществом приглядывали, не боись. Я лично учёт всех визитёров вела, Лизавет Петровна не даст солгать. Комар у нас тут неучтенным не проскочил… Кстати, вот эта! — без всякого предупреждения старуха ткнула клюкой в мою сторону, — шастала к тебе каждый день.

Андрей обернулся. Я застыла в немом удивлении.

— Я сам её попросил, — сказал он, украдкой подмигивая. — Но спасибо вам, Таисия Тимофеевна, за проявленную бдительность.

Я попыталась обойти эту странно дружественную парочку, и тут баба Тося как рубанула словцом:

— Погоди кланяться, сначала с воровки спроси, кой ляд она со вчера на сегодня у тебя в доме орудовала. Целую ночь просидела, я аж глаз не сомкнула ни на минутку.

Я опешила от возмущения.

— И вовсе я не воровка, чего вы обзываетесь?

— А ты чего по чужим домам орудуешь, нахалка! — напустилась на меня соседка, грозя клюкой. Не знаю, в шутку или взаправду, да только выяснять не хотелось.

Увернулась от палки и ее безумной владельцы и шагнула в мрачную темноту подъезда. Вот и делай после этого добрые дела! До полуночи наводила порядок в чужой квартире аки золушка, а вместо благодарности получила обвинение в краже! Превосходно!

Кипя праведным гневом, никак не могла совладать с замком на входной двери. Пригнулась, чтобы заглянуть в замочную скважину, не застряло ли чего, как вдруг позади послышалось:

— Так ты спала на моей кровати?

Ага, и помяла её! Как в дурацкой сказке.

Рывком обернулась и уткнулась взглядом в сияющую физиономию.

— Нигде я не спала! — зашипела разъяренной кошкой и ткнула Андрею в грудь ключом. — У бабки заскок. Я приходила навести порядок и только.

"Ничего не крала, деньги свои можешь пересчитать и с чеками сравнить, я всё оставила на кухонном столе вместе со сдачей", так намеревалась закончить свою отповедь, но его указательный палец лёг на губы, обрывая поток слов.

— Я вовсе не против, малая, — вкрадчиво проговорил Андрей, и от его взгляда щеки разгорелись румянцем. — Мы как-нибудь повторим. А это, кстати, моё.

Не дав опомниться, он перехватил мою руку со связкой ключей, которой я грозилась проткнуть его грудь, и мягко забрал ключи.Так вот почему дверь не открывалась.

А потом меня догнало ещё большее смущение. Он и впрямь сказал, что мы что-то повторим? Мы?

***

Моему разочарованию нет предела. Кажется, будто меня обманули, обвели вокруг пальца и вместо обещанного и такого долгожданного подарка, на новый год я получила ЭТО. Полуметровую куклу в очаровательном белом платьице. Милое личико, пшеничные кудри, кокетливая шляпка и трость с музыкальной коробушкой вместо ног.

Да, за пару месяцев до семнадцатых именин мне вдруг приспичило заиметь куклу. Вот такая я инфантильная, ничего не поделаешь. Милке, вон, родители подарили настенную игру "Дартс", как она и просила. А почему к моему желанию отнеслись так поверхностно?

К слову, о подарках. Андрею я приготовила скромный, но интересный презент — томик Терри Пратчетта. Завернула в хрусткую бумагу, перевязала алой лентой и стала ждать случая вручить. По всей видимости, сосед отмечал начало года вне дома, и встретились мы ближе к Рождеству, столкнулись прямо у подъезда. Он парковал свой джип, а я со всех ног бросилась на четвертый этаж и вернулась назад с подарком.

Нежно прижимая к груди свёрток, набрала в грудь побольше воздуха и приготовилась произнести маленькую речь, когда всё окружение вдруг поплыло перед глазами.

Он был не один. С девушкой. Они разгружали забитый пакетами багажник, перешучивались и в унисон хохотали. Облачка пара кружились над головами.

— Ксюх, этот не бери, тяжёлый, — услышала я голос, любимый мною до каждой нотки. Голос предателя.

Андрей забрал у девушки пакет, просунул в ручки свою ладонь и свободной рукой обнял девицу за талию, привлёк к себе и поцеловал липкие от блеска губы.

Меня они не видели, потому что находилась за их спинами.

— Ты мой герой, — кокетливо отозвалась девица, — тогда давай мне вон тот с сувенирами и тортик. Ты его раздавишь своими ручищами.

Смотрю на этих двоих, на её красивую коротенькую шубку из норки, высокие белые сапоги и стройные коленки. Волосы цвета кофе с молоком распущены и картинными волнами ниспадают по хрупким плечам. Эффектная, ухоженная. Сглатываю тугой ком в горле.

Хлопнула крышка багажника, и я опомнилась. Бежать, куда глаза глядят, лишь бы подальше.

И плевать, что на мне тоненькая куртка и малоподходящие для снежных сугробов осенние туфли. Я ведь мусор пошла выносить, даже шапку не захватила. Вынесла, называется.

А она красивая. Высокая, нарядная. Совсем не такая, как те девушки, что появлялись прежде. Одета с большим изыском и будто совсем не пользуется косметикой. А те, что до неё, были выкрашены, словно попугаи. К ним я уже привыкла и считала кем-то вроде зверушек. От этой — Ксюши, так он её назвал, — за версту несло опасностью. Наверное, я поняла это неким женским чутьем, которым и пользоваться-то толком не умела.

— Стой, малая, стой! Да постой же ты, кому говорю!

Андрей вцепился в мой локоть и рывком развернул к себе.

— Ты что вытворяешь, а? Носишься по дорогам, как сумасшедшая.

Он говорил, а я ничего не слышала, и видеть его не хотела. Тошно.

Почти четыре года мы играем в эти странные кошки-мышки. То мы друзья, то какие-то намеки туманные, которые дают мне, глупой, надежду.

"Надежда — самообман, но это всё, что у нас есть. Она ходит по рукам, продавая свою честь. Эта лживая тварь пыль пускает в глаза, исчезая в тот момент, когда она так нужна… Я без надежды убит, тоской навылет прострелен, потому что я надеялся, а не был уверен".

Прав был Андрей Лысиков, более известный под псевдонимом Дельфин. Прав в каждом слове.

С удивлением заметила, что мы в паре кварталов от дома. Стояли посреди шумного проспекта, мимо мчались машины, сновали редкие прохожие.

Холодный воздух прочистил мозги, и я осознала, хоть и с огромным опозданием, какую несусветную глупость вычудила. Ну зачем побежала? Чтобы выяснить, бросится ли вдогонку. Выяснила, а дальше что? Вывалить перед ним вагон упрёков? К чему они.

Господи, сама себя загнала в угол. Нет, в тупик. Со всего размаху влетела в кирпичную стенку, и понятия не имею, как пройти сквозь эту преграду с достоинством.

— Ань, послушай, — Андрей с упорством пытался что-то до меня донести.

Поглядела на него и впервые подметила, какая яркая у него мимика. Каждый мускул на лице буквально оживал, когда он что-то говорил. Брови опадали в тонкую полоску, между ними появлялась складочка. А когда смеялся, щеки собирались в подобие гармошки. И он просто бесподобно удивлялся, такая лесенка морщинок на лбу проступала, что по ним можно пальчиком шагать, как по ступенькам.

Святые ёжики, ну о чем я думаю вообще?!

— Так, стоп, надоело, — посуровел Андрей и потянул меня куда-то за руку, как родитель капризного малыша.

И мне стало стыдно за эту детскую выходку. Последовала его давнему совету и перестала рефлексировать.

Мы зашли в кафе, уселись за столик. Андрей раздраженным щелчком пальцев подозвал официантку. Девушка тут же пришла, поздоровалась, назвала своё имя и предложила меню. Однако Смолягин был настолько взбешен, что отпихнул от себя папку и процедил сквозь зубы:

— Чай любой. Горячий, без сахара и молока. Ерунду какую сладкую и чтоб живо.

Впервые видела его таким. Допрыгалась.

Интерьер в кафе довольно простой. На столах красно-белые скатерки, букетики искусственных цветов. Посетителей почти нет, только парочка в углу да мы. Фоном играла мягкая музыка. Что здесь действительно интересно, так это запах — густой щекочущий ноздри аромат жарящегося шашлыка.

— Ты так и будешь молчать? — сложил локти поверх стола, сцепил руки в замок и сунул под подбородок. Взгляд, каким вполне можно морально покалечить, прожигал меня насквозь.

— Я не знаю, что сказать. Извини? — не чувствовала заледеневших ног и подобрала их под себя, надеясь согреть теплом своего тела.

— Ты издеваешься?

— Нисколько. Я сглупила, Андрей. Прости. Мне не следовало… Это вот всё, — я развела руки в стороны, силясь обрисовать масштаб трагедии, но не могла подобрать слов.

Нам принесли чай. Трясущимися руками девушка поставила перед нами чашки с блюдцами, сахар и тарелки очень аппетитных на вид эклеров. Затем убежала и спряталась за стойкой бара.Вот бы и мне туда!

— Извинения мы опустим. Пей чай, — скомандовал внезапно, и я взялась за белый фарфоровый чайничек.

Не думать, не анализировать. Слушать и отвечать. Вряд ли мне удалось бы расслабиться в такой агрессивной обстановке.

— А теперь послушай меня очень внимательно и запомни слово в слово, — чуть более спокойным голосом продолжил вещать Андрей, наблюдая за тем, как я грела бардовые от холода пальцы о стенки кружки. — Между нами ничего не будет, пока ты не закончишь школу. По той простой причине, что у меня есть принципы, и я ими не поступлюсь. Я понятно излагаю?

Кивнула.Вполне. Сделала глоток чая и почувствовала, как наполнился

— Отлично, идём дальше. До той поры существуем в параллельных вселенных. Тебя не задевает мой, кхм, выбор — назовём это так. — По мере развития монолога Андрей заметно присмирел и перестал зыркать на меня, как на напустившего лужу щенка. — А меня не трогает, с кем ты встречаешься, или тусуешься, или дружишь. Не знаю, как это у вас сейчас называется.

— Катать вату, — подсказала, и тонюсенькая искорка тепла скользнула между нами.

— Вот и катай вату, малая, — хмыкнул и налил себе чай. — Только не смотри на меня больше этими обиженными глазищами.

— То есть ты официально разрешаешь мне встречаться…

— Анька, блин! — шваркнул ручищей по столу. — У тебя своя жизнь, у меня своя. Принесёшь аттестат об окончании средней школы, обсудим. Так тебе понятнее будет, заноза?

Мне и впрямь так понятнее. Очевидно, что моему расфокусированному мозгу требовался именно такой укротитель, чтобы хрясь кулаком по столу — и шестерёнки встали на место.

Глава 11

Настоящее

Мы договорились с Ксюшей встретиться в баре в семь вечера, и к назначенному часу я почти готова к выходу в свет в компании женщины, занявшей моё место, и некоей псевдосестры. Осталось только утихомирить нервы, а внешний облик поможет мне чувствовать себя уверенно в обществе гламурных дамочек.

К сожалению, собирая чемодан в дорогу, я выбрала минимальный запас женских принадлежностей. Нет ни стайлера для укладки, ни нужного ассортимента косметики, но даже минимумом имеющихся средств удается достичь желаемого результата.

Волосы я намочила, уложила в творческом беспорядке и залила лаком. Лёгкий струящийся комбинезон цвета электрик с открытой спиной и глубоким декольте, туфли на высоком каблуке и теплый жаккардовый пиджак дополнили образ. Под одеждой на мне чулки с поясом и кружевное белье. Попадая в стан врага, следует вооружиться до зубов.

Звонок в дверь застаёт меня врасплох. Мы же вроде обговорили, что приходим в питейное заведение порознь. Открываю дверь и, матерь моя божья, почти роняю челюсть на пол.

— Привет, малая.

На пороге стоит моя младшая сестра. И пусть вас не смущает её обманчивый внешний вид: невысокий рост, хрупкое сложение, огромные невинно хлопающие ресницами глазищи; в гневе эта дамочка пострашнее Годзиллы. Крушит всё на своём пути, сметая под собой города и страны.

— Вроде так он тебя называл, а, дурында?

Не дожидаясь приглашения (я в ступоре), Милка протискивается в заваленную ремонтными материалами прихожую, шваркает на пол небольшую сумку из черной кожи и выдает:

— Если гора не идёт к Магомеду, значит, Магомед идёт к горе. И куда мы такие расфуфыренные намылились?

— В бар, с его женой и сестрой, — поступившись, отвечаю, закрываю дверь и плюхаюсь на ближайшую связку обоев.

— О-о, какая у тебя бурная жизнь. Набросай на досуге сценарий, отправим в Турцию, пускай снимут сериал и прославятся.

Сестричка упирает руки в ладные бока и нависает надо мной, как грозная мамаша-медведь.

— Ты каким ветром здесь?

— Грозовым! — рявкает, и меня внезапно пробивает на дикий хохот от её нарочитой злости.

Милка спустя миг сдувается, как проколотый воздушный шар, и присоединяется к хохоту.

Обнимаемся, всхлипываем.

— У меня времени совсем нет, бежать надо. Слушай, а давай вместе пойдём? Мне спокойнее будет, от этих гадюк какой угодно подлянки жди.

— Без проблем, бейба, только ты по дороге мне всё расскажешь. В какую лужу вступила и почему упрямо не хочешь назад, — ставит справедливое условие Мила, на которое могу только согласиться.

Берем сумочки и выходим из дома. К чести моей сестры следует отметить, что в любой жизненной ситуации и при любом настроении выглядит она на все сто и готова к любым авантюрам. Вот и сейчас на ней не замызганный спортивный костюм, в каком привыкло путешествовать абсолютное большинство, а изящная узкая юбка и красивая блуза, подчеркивающая тонкую талию и пышный бюст (грудь не ниже третьего размера — это наша отличительная семейная черта).

До места назначения идём пешком.

— С мотивами твоими всё ясно, хочешь его увидеть и поговорить. Десять лет назад на это ума не хватило, сейчас — нате, пожалуйста, — подводит некий итог моему путанному монологу Милка. — А родня его тебе зачем? Если правильно помню, ты говорила о жене и сестре.

— У Андрея нет сестры, и родня мне без надобности. Это идея Смолягиной: совместный поход в бар. А придуманная сестра просто ловкий трюк, тоже небось будет нахваливать семейность Андрея и петь дифирамбы их браку.

Мне с трудом удается озвучить мысли, которые копились на протяжении целой недели.

— Какие ещё дифирамбы?

— Ну, знаешь, типа как он любит свою жену, как у них всё хорошо и какие они милые до блевоты, — поясняю и вижу заветную вывеску над входом.

"Кафе-бар Смокинг" и логотип с дымящейся короной. Заведение расположено на первом этаже многоквартирного жилого дома.

— Никак не пойму, зачем это? Они, что, знают, кто ты? Знают о вас с ним?

Переговариваемся шепотом у гардероба.

— Другого объяснения я не нахожу, — говорю я и вздрагиваю от оглушительного визга: "Анюта!", с которым посреди зала вскакивает на ноги Ксюша и мчит к нам на всех парах.

— Кажется, я её даже вспомнила. Крутилась около него одна…

Договорить не успеваю, меня накрывает погребальным саваном объятий и удушливым облаком духов.

— Какая ты красавица сегодня, прям не узнать! — воркует Смолягина, придирчиво оглядывая меня с головы до ног.

— А ты, как всегда, на высоте! — кривлю душой я, вполсилы оценивая ее облик. Безупречна и восхитительна. Будь я мужиком, воспылала бы к ней безудержной страстью. — Знакомься, это моя младшая сестра Мила. Мила, это Ксюша, о которой я тебе столько рассказывала.

Расшаркиваемся в комплиментах и идём к столику, где нас поджидает не менее ослепительная брюнетка в обтягивающем алом наряде. Некая схожесть черт делает её скорее похожей на сестру самой Ксении, нежели роднит с Андреем. Манерностью и темпом речи девица, как близнец, напоминает ту же Ксению.

Очередной виток церемониальных разговоров. Все знакомятся (лже-сестру величают Ольгой), обмениваются приторными чмоками, и хохот не смолкает. Наш столик привлекает всеобщее внимание, особенно напирает компания мужчин у стойки бара. Официант то и дело предлагает от их имени бесплатные напитки. Мы отказываемся и делаем собственный заказ: коктейли и несколько блюд с закусками.

— Ну давайте бабоньки! За нас с вами и хрен с ними! — пафосно говорит Мила и поднимает бокал с "Сексом на пляже".

Чокаемся. Дружно пьем.

— Не усердствуй, — шепчу я на ухо сестре. — Нам нужны трезвые головы.

— Да это

Трижды повторяем это действо. Феминистский тост — звон бокалов — алкоголь растворяется в крови. Видимо, напрасно переживала, что меня здесь будут накачивать свежими порциями вранья и преувеличения. Задушевные диалоги почти отсутствуют. В творящемся в баре хаосе, гомоне голосов и вакханалии музыкальных композиций, сложно расслышать собеседника. Мы общаемся в основном жестами или посредством крика на ухо.

В восемь вечера музыка становится тише. На небольшую сцену в дальнем углу зала выносят пилон. Пускают подсвеченный красными и синими огнями дым. Посетители аплодируют. Милка, чуть привстав, свистит. Мы хохочем. И начинается шоу-программа мужского стриптиза.

В начале мне кажется, будто это мужской стриптиз, но когда на сцену под оглушительный рёв другой половины зала выходит девушка в образе лесной нимфы в крошечном купальнике, приходится признать, что мы лицезрим некое эротическое представление. Парень с девушкой танцуют то вместе, то по отдельности, расхаживают вдоль столиков и предаются любовным играм прямо перед гостями. И всё это под чувственную музыку, с неподдельной страстью. В какой-то момент ловлю себя на мысли, что мне нравится наблюдать за представлением. Они не делают ничего омерзительного, не переступают грань приличия и выглядят такими влюбленными, что мне хочется верить в их чувства.

— Господи, волоките сюда огнетушитель, — стонет Мила и залпом выпивает свежую порцию "Секса".

Начинается второй акт шоу. Дым заволакивает всё помещение. Музыка сменяется на более ритмичную. Танцоры разделяются и гастролируют по залу, одаривая нежностью и лаской посетителей противоположного пола. Когда стриптизер доходит до нашего столика, меня посещает идея сбежать в туалет. Я встаю, ощущаю, как выпитый алкоголь слабо ударяет в голову, и не успеваю сделать даже двух шагов. Полуголый (да какое там "полу", он голый, не считать же за одежду набедренную повязку) плясун ловит мою руку и притягивает к себе. Он вымазан чем-то масляным и блестящим, но вблизи оказывается, что этот раствор совсем не липкий и не оставляет следов на одежде.

— Не убегай так быстро, моя сладкая, — бархатистым голосом шепчет мне на ухо и льнет всем телом, будто гигантский бритый кот, выпрашивающий лакомство.

А у меня словно паралич горла. Выговорить ничего не могу, касаться его отказываюсь наотрез и вообще настроена только на панику с последующей трансгрессией.

— Давай немножко поиграем, сладкая девочка, — предлагает парень и тянет меня куда-то, чудесным образом умудряясь подчинить своей воле.

Я в немом шоке, только этим могу объяснить безропотность, с какой шагаю вслед за мужчиной. Мы поднимаемся на сцену, стриптизер ставит меня у шеста. Глаза округляются до размера чайных блюдец.

— Погодите, не надо! — с ужасом произношу, но мужчина слишком опытен в этих делах, а я ещё не отошла от первоначального шока.

Он поднимает мои руки вверх, сковывает меховыми наручниками и немыслимым образом цепляет их к пилону над моей головой.

— Тебе понравится, моя маленькая скромница, — вновь его шепот у самого уха, и мне окончательно надоедает роль безвольной куклы.

Открываю рот, чтобы дать гневную отповедь нахалу, но тот затыкает меня поцелуем. Грубым, жадным, слюнявым. И совершенно противным. Мне думается, что противным.

Зал наполняют леденящие кровь звуки. Так завывает электрогитара, и, кажется, я знаю эту мелодию "Дьявол во мне" группыСлипнот. Когда следом по ушам ударяет грохот барабанов, утверждаюсь в своей правоте.

Руки опустить я не могу, цепочка, соединяющая наручники, подвешена на какой-то крючок. Танцор кружит подле меня стервятником, заходит за спину, гладит обнаженную кожу. Тут на сцене появляется девушка в латексном костюме экстремальной длины. На её макушке раскачиваются гигантские заячьи уши из чёрного бархата, а половину лица прикрывает маска того же цвета. В руках у неё поднос с чем-то, накрытым черной кожей.

Увольте меня к чертям! Я не собираюсь участвовать в этом абсурде!

Танцовщик лихим жестом сдергивает с подноса кожаную тряпицу, надевает на себя — это всего лишь жилет — затем прячет лицо за такой же маской, как у зайки. А я, меж тем, начинаю догадываться, что у них на подносе. В мозгу всплывает образ Кристиана Грея и всякие грязные БДСМ-штучки.

— Кайфуй, Анька! — летит через весь зал визгливый хохот Милки.

А мне вообще ни разу не смешно.Какого черта происходит?

Ору этот вопрос стриптизеру, он подходит ближе, пряча что-то за спиной, и почти человеческим голосом поясняет:

— Все понарошку, не переживай так.

И не дожидаясь ответа, упирается хлыстом (етить вашу мать) мне в вырез на груди. Судя по виду, это самый настоящий кнут и бьёт он совсем не понарошку. Мозг в панике пытается организовать план бегства, тогда как подсознание делает всем ручкой и грохается в обморок.

— Ты была плохой девочкой, да? — театрально отыгрывает роль танцор и ручкой плети обводит полушария груди.

Потом замахивается и бьёт аккурат посредине, прямо по голой коже.

"Засужу вас к такой-то матери!", — хочу крикнуть, но, зажмурившись, с упоением понимаю, что всё и впрямь показуха. Боли нет, лишь в крови бешено закипает адреналин от мысли,чтосейчас происходит и что творится это на публике.

Парень склоняется к месту удара и делает вид, что зализывает кожу. Видимо, понимает, что по-настоящему я не позволю касаться себя языком.

— Ты очень красивая, когда смущаешься, — шепчет мне, оставляя на плече крошечный поцелуй. — Давно таких здесь не видел.

Гремящая музыка направлена в основном в зал, на сцене звук гораздо тише. Отчётливо слышу каждое слово.

Притворщик пробует на мне ещё два садистских приспособления: широкую плоскую штуковину вроде биты для игры в лапту и узкую резиновую палку с зазубринами. Вреда от них не больше, чем от шлепка детской ладошкой. Наконец, экзекуция подходит к концу, меня отвязывают.

— Мы с тобой не доиграли, вкусная девочка, — шипит на меня доминант и провожает обратно к столику под всеобщие крики и улюлюканье.

Напоследок этот наглый тип прикусывает мочку моего уха и оставляет в полной прострации.Что сейчас было?

Гадюки выглядят безмерно довольными, Милка беззвучно верещит, топает ногами и смотрится чуточку сумасшедшей.

— Отлить не желаешь? — спрашивает сестра, и мы, взявшись за руки, удираем в туалет.

Первым делом плещу ледяной водой на щеки и лоб. Кожа пылает багровым румянцем. Меня всю трясет от возмущения и стыда. Ладно, может, от капельки возбуждения тоже. Не всякий день меня так откровенно и пошло пытаются соблазнить. А уж когда в последний раз так целовали…

— Слушай, а у этой Ксюхи с фантазией полный порядок. Не каждая докумекает снять стриптизера для бывшей своего мужа, —

Милка покатывается со смеху, у неё это нервное.

Замерзшими руками тру шею и ключицы. Картинки пережитого никак не желают гаснуть в мозгу.

— Мил, давай отчаливать. Я просто не выдержу больше, — отчаянно прошу, и младшая соглашается.

Возвращаемся в зал за оставленными вещами. Музыка заметно утихла. Танцоры ушли (аллилуйя). Ольга, котораяНЕ сестра, чинно беседует у бара с каким-то мужиком. Ксюша за столиком разговаривает по телефону и потягивает ярко-красный коктейль из трубочки. Припоминаю, что давеча она огорошила меня заявлением о беременности, и делаю логичный вывод:брехня. Беременные не лакают алкоголь в таких количествах.А что ещё было ложью?

Милка готова взять свой кардиган и двигаться к выходу, осаживаю её взглядом. Прислушиваюсь к чужому разговору.

— Говорю же, в баре с подругами.

Недовольный мужской голос в трубке. Узнать не могу, слишком неразборчиво.

— У мамы, ему нравится проводить время с бабушкой.

Опять реплика собеседника.

— Не надо приезжать, такси вызову, — голос у Смолягиной внезапно становится выше, будто она нервничает. Нас не замечает, изучает сцену невидящим взором.

Слушает говорящего.

— Хорошо, я буду исправляться, — на том конце дают отбой, вижу, как вспыхивает экран её телефона, но Ксюша продолжает беседу. — Да, конечно, милый. Скоро буду дома. И я тебя, мой дорогой, целую нежненько.

Даю Милке отмашку, мол, пора восвояси. Та послушно вскакивает на ноги, и прежде чем Ксюша озвучит хоть слово, мы прощаемся, благодаря за чудесный вечер.

На выходе нас поджидает стриптизер. К счастью, одетый в джинсы и приталенную рубашку, ворот которой расстегнут до середины накачанной груди. Хочу пройти мимо с гордым видом, но парень преграждает мне путь.

— О, ну что ещё? — ворчу в раздражении, не смея поднять глаза к его лицу.

— Просто хотел дать тебе это.

Суёт мне под нос пластиковый прямоугольник с именем и номером телефона.

— Позвони, если заскучаешь.

И голос липкий, как шоколадный сироп. Начинаю подозревать худшее, поэтому от визитки избавляюсь, едва выходим за порог странного заведения.

Глава 12

Прошлое

Идея свиданий мне категорически не нравилась. Не могла вообразить себя с кем-то. Однако приходилось мириться с этой мыслью. Не помню, чтобы Андрей ставил встречи с другими парнями за обязательное условие, но мне отчего-то хотелось показать ему, что действительно могу сделать это. Наверное, подсознательно мне необходимо было уколоть его так же больно, как он меня. Глупое девичье сердце надеялось вызвать ревность, распалить чувство собственничества.

В общем, отвлечемся немного от самокопаний, и вернёмся в реальность, в которой я собиралась на своё первое в жизни свидание. Рядом, наблюдая за моими стараниями, сидела хихикающая Милка.

Я примеряла очередной наряд, погляделась в зеркало на внутренней стороне дверцы шкафа, и поняла, что надеть мне нечего. Все вещи в моём гардеробе либо вызывающе открытые, либо похоронно-мрачные. А мне хотелось чего-то легкого, весеннего и очень скромного.

— Попробуй вот это, — посоветовала сестра, выуживая из груды тряпья на кровати плечики с бирюзовым платьем.

Оно неплохо смотрелось, в меру свободное и красиво оттеняло цвет глаз, вот только на груди у него нашит гигантский бант от плеча до плеча, и лишний комок ткани превращал мою и без того немаленькую грудь в подушку безопасности, бр-р-р.

Решено, иду в футболке и джинсах. Не то вообще могла раздумать.

Кавалер учился в моей школе в выпускном классе. И нашелся он по воле случая на заседании ученического научного совета. Мне, как активистке, предложили написать доклад о теории возникновения жизни с точки зрения теологии, а Женя вызвался противопоставить мнение ученых мужей. И наш научный руководитель, завуч, настояла на том, чтобы свои выступления мы готовили в паре, как некую дуэль. Мой тезис против Женькиного высказывания и так далее.

Мы стали часто оставаться после уроков, подолгу засиживались в библиотеке, несколько раз Женя даже порывался проводить меня до дома, а в последнюю встречу позвал в кино. И я, дуреха, согласилась. Внешне он казался приятным: высокий, несколько угловатый и нескладный в силу возраста. Общение наше тоже казалось лёгким. Женя не производил впечатление пустоголового, но и щемящей сердце симпатии не вызывал. С равным успехом я могла согласиться пойти на свидание с бюстом Ленина.

Так что моя озабоченность нарядом была не следствием волнения и зарождающихся чувств, а паникой перед неизвестным. Что будет, если он полезет целоваться? Или попытается обнять? Стоит ли мне настоять на оплате билетов поровну, ведь вряд ли эта встреча будет иметь продолжение?

Глянув на часы, поняла, что уже опаздываю. Выключаем думочки и айда рисковать по-крупному.

Завязала волосы в хвост, чуть подвила кончики плойкой. Милка сунула мне блеск для губ, но это лишнее. Незачем привлекать внимание к губам. Я должна пройти через это без эмоциональных потрясений.

Мы договорились встретиться у кинотеатра, и к назначенному часу Женька уже поджидал меня у главного входа. Расхаживал вдоль фасада, голова низко опущена, будто высматривал что под ногами. На нем простая тёмно-синяя футболка и линялые джинсы. А в руке, божечки, маленький букет красно-желтых тюльпанов. Огромным усилием воли заставила себя остаться и подошла к ухажёру.

— Привет!

Он расплылся в улыбке, поздоровался и протянул мне шуршащий кулек с растениями.

— Очень мило с твоей стороны, — пробормотала, а сама подумала, не стоит ли мне заплатить за оба билета, раз он потратился на цветы.

— Отлично выглядишь.

— Ты тоже.

Соблюли светский ритуал и прошли до билетной кассы. Якобы не заметила чуть вытянутой руки парня.

Я заранее выбрала время свидания так, чтобы мы не смогли попасть на мыльную драму "Титаник", которую крутят уже второй месяц. Не люблю Леонардо Ди Каприо и девчачьи фильмы. Так что следующие два часа мы проводим в атмосфере мрачно-загадочного детектива "Семь". Я уже смотрела его на дивиди, но с удовольствием следила за расследованием во второй раз, тем более звук здесь куда приятнее и картинка радует своей четкостью.

— Тебе нравится эта жуть, — не без удивления прошептал на ухо Женька, когда действие фильма дошло до сцены в гостиничном номере, где маньяк инсталлировал грех похоти.

Это не вопрос, констатация факта.

Поэтому не ответила вслух. Я нарочно выбрала наиболее мерзкий фильм. И сели мы в центре зала, а не на задних рядах. Что-то внутри меня противилось дать Женьке хоть малюсенький шанс. Он уже несколько раз пытался взять меня за руку, и это начинало утомлять.

— Мы недолго, обещаю, всего кружок по парку, и я провожу тебя, — уговаривал парень, и я сдалась.

Некоторое время шли в гнетущем молчании, между нами букет цветов, которым я прикрывалась, как щитом, от ненужных прикосновений.

— Так и не понял, чем тебе понравился фильм, — Женька из кожи вон лез, чтобы настроить диалог.

— Фильм прекрасный, хоть и жестокий. Его просто надо вдумчиво смотреть. Я вообще люблю головоломки и маньяков, — внезапно и мне надоело отделываться односложными ответами.

— Маньяков, это кого, например?

— В Голливудском кино эта тема отнюдь не нова. Ты смотрел "Психо", чёрно-белый фильм Альфреда Хичкока?

Парень покачал головой. Понятно, уровень кинопознания равен нулю. Небось наслаждался лентами вроде "Крепкого орешка" и "Рэмбо".

— А между тем "Психо" — эталон триллера, — пустилась я в долгие объяснения, и произошло то самое волшебство. Я расслабилась.

Мы прошли уже пятый круг по парку, с аппетитом съели по мороженому в вафельном стаканчике и не замолкали ни на секунду. Вдруг выяснилось, что Женька не только смотрел, но и читал "Молчание ягнят", и я попросила его одолжить книгу Томаса Харриса.

По дороге домой взахлёб обсуждали актерские работы Энтони Хопкинса.

— "Легенды осени"! — припомнил Женя, — там ещё Питт снимался. Клёвый фильмец.

— А в "Дракуле" он сыграл Ван Хельсинга, — заметила я. — Киноверсия так себе, зачем-то опошлили образ Влада Цепеша влюбленностью. Книга во всём уступает оригиналу.

— Погоди, но Киану Ривз хорош! Андрей Харкер из него прям настоящий получился.

Приплыли. Помяни черта, и рога на пороге.

Стоило Женьке озвучить заветное имя, как я с удивлением обнаружила, что мы во дворе моего дома. И его высокоморальное высочество возилось с машиной в двух шагах от подъездной двери. Орудовал баллонным ключом, срывая гайки с колеса, и при каждом усилии его кожа будто ощеривалась мышцами.

Я потеряла всякий интерес к кавалеру. Во рту моментально стало сухо.

— Вот мы и пришли, — тоненько пропищала, закрывая спиной входную дверь. — Спасибо за приятно проведенное время.

Вторая часть фразы получилась более громкой и уверенной. Скорее почувствовала, нежели увидела, как Андрей обернулся на мой голос.

— А-а-а, да? Жаль, — сквозь широкую улыбку сказал Женя и сделал осторожный шажок ко мне. — Знал бы, что так близко живёшь, пошли бы окольным маршрутом.

Воспользовавшись моей растерянностью, он всё-таки взял меня за руку и заключил в объятия своих теплых ладоней.

— Повторим как-нибудь? — с надеждой заглядывая мне в глаза, спросил и придвинул меня к себе, чтобы… Что? Приобнять, поцеловать?

Смотрела на парня, не мигая, а внутри меня пляска эмоций. И правил бал чувство неправильности происходящего.

— Да, как-нибудь повторим, — согласилась и с удовлетворением услышала, как Андрей уронил на асфальт металлический инструмент. Чертыхнулся.

Нестерпимо хотелось посмотреть на лицо Андрея, мстительно помахать у него перед носом букетиком тюльпанов или вытворить ещё что-нибудь, но, боюсь, моё сердце этого попросту не выдержало бы.

А Женька упорно тянул меня к себе. И я больше не сопротивлялась. Зачем? Пускай Смолягин сам решает, плевать ему или…

— Слушай, пацан, подмогни, а!

Бинго! Вместе с Женей обернулась на соседа и внутри всё зашлось в бешеном танце племенных индейцев. Андрей кипел от злости и даже не пытался это скрыть. Так зыркнул на меня, что скромное вальсирование сердца превратилось в целое карнавальное шествие.

Женя подошел узнать, в чем нужна помощь, а я, не в силах и дальше участвовать в этом маразме, послала Смолягину издевательский воздушный поцелуй, козырнула двумя пальцами в воздух и помчалась домой.

***

Мы с Женей выступили перед учениками десятых и одиннадцатых классов с докладом, и получилось совсем не так ужасно, как мне представлялось. Хоть мне и была ближе научная теория Женьки, со своей миссией по отстаиванию сотворения мира Высшими силами я справилась. По итогу я получила автоматом годовую оценку пять по биологии, а мой напарник — плюс один балл к оценке за экзамен.

Но куда большую пользу принесло наше свидание. Поддавшись Женькиным уговорам, я записалась на волейбольную секцию. Занятия проходили трижды в неделю по вечерам. И вот возвращалась я как-то поздно вечером с одной из таких тренировок, нашла в почтовом ящике записку:

"Ма и па на работе, ночую у Насти, не теряй. Мила".

Многообещающее начало. Значит, я сегодня одна. Могла поставить киношку и завалиться в кровать, не раздеваясь, потому как день выдался суматошным, и у меня "сил едва хватает, чтобы телевизор смотреть", как говаривала мама дяди Федора в известном мультике.

Вставила ключ в замочную скважину, повернула и хрясь, ножка ключа вместе с шапкой осталась в руке, а конец отломился и застрял в замке.Великолепно!

Следующий час я изобретала всякие способы совладать с запорным механизмом. Пыталась поддеть кончик ключа ногтем, выцарапать его другим ключом, пинала и толкала дверь всеми способами. Даже стучалась к Андрею, но без толку. Ближе к десяти вечера из квартиры высунулась баба Тося и визгливо потребовала тишины.

В полном изнеможении плюхнулась на пол перед запертым жилищем, подтянула колени к груди и постаралась забыть о пустом желудке.

— Эй, ты чего тут?

По всей видимости, я умудрилась задремать. А сейчас задрала голову и увидела перед собой Андрея.

— Твои опять скандалят или что?

Я подскочила на ноги и вкратце рассказала, какая беда приключилась на сей раз. Андрей улыбнулся.

— Ты прям тридцать три несчастья, малая, — посетовал он. — Ладно, погоди минутку, сейчас починим твою дверь.

Он ушел к себе и тут же вернулся с тяжёлым на вид ящиком, грохнул его об пол.

— Вначале попробуем красиво, ну а если нет, то как получится, уж не обессудь. Ну-ка, посвети тут, — Андрей выдал мне фонарик, а сам каким-то длинным металлическим щупом попробовал достать обломок ключа.

Удерживала кружок света, где велено, и между делом поглядывала на соседа. Он заметил моё пристальное внимание и хмыкнул:

— Опять со свиданки вернулась? — в голосе явно слышалось ехидство.

— Нет, с тренировки по волейболу.

— Поздние у тебя тренировки, — неодобрительно качнул головой, оставил щуп торчать в замке и взял плоскогубцы.

— Да нормальные, я тут часов с восьми кукую. Родители на смене, сестра у подруги осталась, — устало вздохнула и навалилась плечом на дверь.

Андрей схватил щуп плоскогубцами и медленно провернул по часовой стрелке.

— А чего до фабрики не сбегала, здесь же вроде недалеко? Всё лучше, чем пятую точку на бетонном полу морозить.

— Ох уж эти мамы, — Андрей засмеялся и резким движением руки выдернул из замка щуп. На пол с мягким звяканьем упал кусок ключа.

Я восторжествовала, но ненадолго.

— Порадуй меня, малая, и скажи, что у вас где-нибудь припрятан запасной ключ, — попросил сосед.

— Есть! — внезапно припомнила я и вприпрыжку побежала к коробке со счётчиками. Внутри на верхней стенке посажен на кусок замазки заветный предмет. — Его отец налепил, когда Милка в очередной раз потеряла ключ.

Андрей хмуро собрал инструмент, закрыл ящик, пока я с величайшей осторожностью отпирала дверь. Всё получилось с первой попытки.

— Спасибо тебе, Андрей, — в порыве благодарности спешила поцеловать своего спасителя в щеку, но он перехватил моё лицо пятерней. Сдавил челюсть. Не больно и как-то пугающе. Посмотрел в глаза.

—Тыхотела его поцеловать? — спросил, и я не сразу поняла, о чем речь.

А потом память подбросила недавнюю сценку у подъезда. Акцент на слове "ты" подсказал, что именно хотел услышать Смолягин.

— Нет, но я бы позволила.

Его рука скользила по нижней челюсти и переместилась на горло. Гладил кожу. Сбилась с дыхания.

— Ты ведь этого хотел, да, Андрей? Чтобы я встречалась с другими.

— Черта с два я этого хочу, — прошептал едва слышно, затем распахнул дверь, подхватил меня на руки, словно пушинку, и поставил у стены в пустом и темном коридоре. Щелкнул рычажком замка изнутри.

Кровь так оглушительно грохотала в ушах, что мне казалось, в кухне из крана льется вода. Снова его пальцы на моих щеках, оглаживали, водили костяшками по подбородку. Вцепилась в его плечи, чтобы не упасть. Ноги совсем не держали.

— Маленькая, — всё тем же низким голосом, а меня проняло до кончиков ногтей. Его так много вокруг. Всюду его запах непередаваемый. Мощь и тепло его тела. Не могу им надышаться.

Накрыл мои губы своими. Медленно пробовал на вкус сначала нижнюю, затем верхнюю. Отстранился. Прижался лбом к моему. Я запротестовала, вытянулась на цыпочках, чтобы снова поймать его губы, обвила шею руками.

— Андрей, — позвала и он поддался.

Проложил дорожку мимолётных поцелуев от носа к губам и снова поцеловал. Вобрал мои губы в себя, начал ласкать языком. Голова закружилась. В животе всё скрутилось в тугую пружину.

Пробовала повторить его действия и очень робко коснулась его языка своим. Наверное, ему понравилось, потому что Андрей вдруг навалился на меня всей тяжестью своего тела и прижал к стене. Одна его рука запуталась в волосах на затылке, вторая легла на грудь и чуть сдавила.

Боже, это так прекрасно. Острая волна наслаждения ушла куда-то вглубь тела. Выгнулась, подставляя всю себя под эти касания. Андрей этим воспользовался. Положил обе руки на мои бедра, очертил контуры и по-хозяйски схватил за попку, чтобы приподнять и устроить мои ноги на своей талии.

Поцелуй перестал быть нежным, он жадный и чувственный до изнеможения. Запустила пальцы в его волосы, прошлась ими по затылку, макушке, подушечками повела по выбритым вискам. Свободной рукой ласкала шею. Это гораздо приятнее любой фантазии, каких было миллион со дня нашего знакомства.

Между ног почувствовалось что-то твёрдое и причиняющее небольшой дискомфорт.Наверное, это что-то в кармане брюк Андрея… Неловко поелозила, стараясь отодвинуться от этой твердости, и вдруг поняла,что это. Щеки моментально окрасились багрянцем. Спасибо темноте, что скрыла мой позор. Напрочь забыла, как дышать, и высвободила рот для глотка воздуха. Из груди вырвался стон удовольствия, когда Андрей спустился с поцелуями на шею и ниже. Поднял вверх край кофточки, обнажил грудь в простеньком хлопковом белье и царапнул зубами сосок.

Выгнулась дугой так, что ударилась затылком о что-то на стене. Раздался характерный щелчок, и в коридоре вспыхнул ослепительно яркий свет. Трындец!

Отскочили друг от друга, как кипятком ошпаренные. Живо поправила свою одежду и, щурясь, осмотрелась, боясь увидеть маму или, того хуже, отца. Никого.

Губы жгло, словно пожевала тлеющую головешку. Будучи в полной прострации, посмотрела на Андрея, немо вопрошая, а откуда взялся свет. Смолягин нахмурился (Господи, мне хотелось зацеловать эту ровную прерывистую черту бровей и каждую мимическую морщинку на лбу), затем посмотрел куда-то поверх моей головы и начал посмеиваться. Вполголоса, чтобы не сообщать о нашей маленькой шалости соседям.

Я отлипла от стены и проследила за направлением его взгляда. О да, в этом вся Анечка, мисс Облом! Так понравилось, когда покусывают грудь, что со всей дури ударила головой по выключателю. Браво! Овации из положения стоя верхом на лошади.

— Все, малая, закругляемся, не то я тебя сожру, — сказал Андрей и чмокнул меня в лоб.

А в глазах такое плескалось, что мне вспомнилось это его "что-то в кармане брюк", и краска повторно залила щеки.

— Спокойной ночи, Ань.

— Спокойной ночи, Андрей, — отозвалась я и изловчилась поцеловать кончик самого совершенного носа во всём мире.

Никогда не смогу полюбить кого-то сильнее. Это попросту противоречит природе вещей.

Глава 13

Прошлое

Всю следующую неделю я порхала где-то в районе облаков. Ничто не могло огорчить меня или стереть с лица блаженствующую улыбку. Отец за ужином вновь обозвал маму никчёмной курицей и швырнул в стену тарелку с недосоленным картофельным пюре, остатки которого я полвечера соскребала с кухонного гарнитура?Тьфу, мелочи. Милка стащила мой эмпэ-три плеер, стёрла всю музыку и залила собственный плейлист?Пускай пользуется, младшим нужно уступать.

И так до бесконечности. Я любила и понимала, что меня любят в ответ. О том, что, возможно, мои чувства несколько разнятся с тем, что испытывал Андрей, не задумывалась. Да и когда, если я целыми днями бродила в воспоминании о том самом поцелуе, раз за разом переживала каждый сладкий миг. Стоило очутиться в коридоре и все те волшебные ощущения обрушивались снова.

Однажды ночью я даже поделилась скромными подробностями с Милкой, просто не смогла удержать внутри рвущийся наружу шар восторженных эмоций. Я не рассказала, где и с кем целовалась, но в кратких деталях описала, что чувствуешь, когда это случается впервые. Больше мне не с кем было поделиться самым сокровенным.

С Женькой я разорвала всякие контакты. На его робкое предложение погулять на выходных ответила категоричным отказом, и перестала выискивать из окружения кандидата на роль кавалера.

Да, у меня по-прежнему оставалось разрешение ходить на свидания, и я могла бы использовать его в тех же

Учебный год подошёл к концу. Я перешла в одиннадцатый класс с похвальной грамотой за отличную учебу. Впереди ждала бездна свободного времени и безграничных возможностей, которые я привыкла использовать с пользой для семейного бюджета — устроилась на подработку в ближайший продуктовый магазин фасовщицей.

Ежедневно без выходных и праздников мне предстояло рассыпать крупы, муку и сахар по пакетам, выкладывать товар на витрины и заниматься сортировкой овощей и фруктов. Работа не сложная, но монотонная и скучная. Радовало лишь то, что моя смена длилась не больше пяти часов, а значит, приходя в магазин к открытию в 9.00 часов, к обеду я уже была вольна, как ветер.

Школьные друзья разъехались, кто куда — в лагеря, к родственникам в ближайшие города и села, а нам с Милой податься было некуда. С папиной мамой нас связывала разве что обоюдная неприязнь, а бабушка по линии мамы, хоть и жила неподалеку, предпочитала блюсти дистанцию. В далёком прошлом ей не понравился дочкин выбора спутника жизни (вернее, обеих дочерей, ведь с Милкой она тоже не поддерживала общение), и семейные узы оказались разорваны.

Львиную долю погожих солнечных дней мы проводили на берегу речки с поэтичным названием "Застрянка". Купались, загорали, жгли костры с соседскими мальчишками, с аппетитом поедали печеную картошку и хрустели зажаренным хлебом. Один паренек, по виду Милкин ровесник, даже научил нас охоте на пищуг. Это такая небольшая речная рыбёшка, вроде пескаря, но длиннее и тоньше, которая водится на мелководье и прячется под камнями. Её ловят на вилку (самую обычную вилку из столового набора), и за своей первой пойманной рыбехой я охотилась по меньшей мере три часа.

Кралась, бесшумно переставляя ноги по воде, следила за перемещением вертлявой рыбы, поддевала камни, за которыми она пряталась и… Очень важно было улучить момент и проткнуть гадину посредине, пока она не перебралась в следующее укрытие.

После нескольких дней практики, я сумела наловить литровую банку пищуг, прямо до самого горлышка. И с великой гордостью несла этот трофей домой, чтобы накормить соседского Барсика.

На въезде во двор к нам сзади бесшумно подкрался джип, водитель ударил по клаксону, мы с Милкой подскочили от неожиданности, и я уронила банку с добычей. Еле шевелящийся ужин Барсика остался на асфальте в груде осколков. Жаль.

— Привет, малая! И тебе привет, мелочь! — поздоровался Андрей, высовываясь из опущенного окна.

— Здрасти! — недовольно проворчала Милка, разглядывая разлетевшихся по тротуару рыбех. Среди них была и пара пойманных младшей хвостов.

А я ничего не могла выговорить, улыбалась, как придурочная, и любовалась Смолягиным. Он был в обтягивающей белой майке, шея и руки полностью открыты, на плече татуировка в виде раскрытого парашюта. Волосы привычно растрёпаны, на затылке очки, дужками зацепленные за уши.

Он тоже улыбался, глядя на меня.

— Вы с речки? — спросил, кивком указывая на переброшенное через моё плечо полотенце. — Как водичка?

— Теплая, — блеяла я, словно набившая рот травой овечка, и теребила пальцами край цветастой юбки.

Милка пристально изучала меня, затем Андрея. От ее внимания не ускользнула та жадность, с которой мы поедали друг друга глазами. Дёрнула меня за руку и зашептала: "Так это ты с ним целовалась?".

И в эту самую секунду Андрей спросил:

— Пойдешь со мной вечером в кино?

И получилось, как в глупых комедиях. Я ответила "да" на один вопрос, а трактовалось это согласием с обоими.

— Мне тоже можно пойти? — нагло встряла в наш разговор Милка.

— Нет, — шикнула я с раздражением.

— Без проблем, выберем фильм для малышей. — Андрей захохотал, видя перекошенное лицо сестры, и продолжил свой путь, бросив напоследок: — Зайду за тобой в восемь.

— Ты не пойдешь, — ультимативно заявила Милке, едва черный "Гранд чероки" скрылся за поворотом.

— Еще как пойду, сестрёнка! — горделиво задрала нос пигалица и с чувством собственного достоинства зашагал к подъезду. — Он сам меня пригласил.

— Из вежливости! Он сказал, что зайдет ЗА МНОЙ, смекаешь разницу? Не за нами, — попыталась воззвать к рассудку малолетнюю занозу, но ей хоть кол на голове теши, слепа и глуха к любым аргументам.

Я прибегла к крайнему методу: пообещала золотые горы взамен отказа от кино. Дала освобождение на месяц от домашних дел, предложила поделиться косметикой, посулила свой плеер и поклялась, что всю первую четверть буду выполнять её задания по всем предметам.

В этих утомительных препираниях прошел остаток дня. С ужасом обнаружила, что осталось всего двадцать минут до назначенного времени.

— Всё вышеперечисленное, — поставила последнее условие и на реактивной тяге полетела одеваться. — Забираешь плеер, косметику, делаю за тебя уроки.

— Вот это другой разговор, сестрёнка! — возликовала нахалка. — Не забудь про уборку и мусор.

— Не забуду, мелкая шантажистка, — пробурчала себе под нос, завязывая на затылке шелковистые лямки топа. Быстро влезла в юбку из того же ансамбля и побежала к зеркалу. Волосы после речки болтались спутанными сосульками. Опустила голову и распушила их, чтобы затем собрать в косу и перетянуть резинкой.

В целом мне понравилось отражение. Белый летний костюм с травяным орнаментом смотрелся легко и воздушно. Юбка приемлемой длины прикрывала колени. Сюда отлично подошли бы босоножки с ремешком на лодыжке, как раз доставала их из шкафа, когда в дверь позвонили.

Мама вышла в коридор, вытирая руки кухонным полотенцем.

— Это ко мне, — пояснила я и постаралась выскользнуть за дверь, не распахивая её полностью. Не хотелось, чтобы мама увидела, кто нанес нам визит.

Но у меня же есть младшая сестра — болтушка!

— К ней, ага! На свидание собралась с соседом, — сдала меня с потрохами маленькая мерзавка.

— С каким ещё соседом?

Это последнее, что услышала. Уверена, Мила с превеликим удовольствием просветила маму, с кем и куда я пошла. Схватила Андрея за руку, и вприпрыжку спустились по лестнице. В том же ускоренном темпе выбежали из подъезда и замедлили шаг лишь очутившись за две улицы от нашей.

— За нами гнались? — с интересом спросил Андрей и на этот его вопрос ответила, хотя около десятка предыдущих проигнорировала.

— Мила выложила маме, куда и с кем я иду.

— А это тайна что ли?

— Нет, но лучше отложить материнские нотации на потом. Кстати, куда мы идём?

— Не знаю, малая, это ты меня тащишь. Я вообще заглянул сахарку одолжить, а там ты со своими шпионскими играми, — засмеялся Андрей, и я замерла, но быстро поняла, что это очередная хохма. — Ладно, пошли пешком. До машины теперь дальше, чем до кинотеатра.

— А следующий раз когда?

Не смогла удержаться, преградила ему дорогу и дальше пошла спиной вперёд, только бы видеть его лицо.

— Если расскажу, будет не интересно. Но насчёт места встречи я не шучу, ты мне все карты спутала.

Андрей без предупреждения остановился, притянул меня к себе и с блаженной улыбкой заключил в объятия.

— Вначале я хотел тебя поцеловать. Сюда, сюда и во-от сюда, — он коснулся губами щеки, кончика носа и оставил нежный поцелуй на шее.

— А сюда? — поинтересовалась, с замиранием сердца глядя на его рот.

— Неа, малая, это против правил, — остановил мою попытку ластиться и засмеялся. Наверняка над моей напускной обидой.

Мне нравилось видеть его таким, весёлым и озорным. С ним было легко. А эти морщинки в уголках глаз попросту сводили с ума.

— У нас есть правила? — поменяла тему, и продолжили путь, сцепив наши руки в замок.

— Разумеется, "клянёмся не бриться, не пить, не курить и остаться дикарями», — отрапортовал Андрей, и я не сразу поняла, что это цитата из советского фильма "Три плюс два".

Мне подумалось, правила имели какое-то отношение к его пунктику о запрете на школьниц, но эту мысль незачем развивать. И остаток пути мы загадывали друг другу фразы из разных кинолент.

Благодаря Смолягину и его неиссякаемой кинотеке, которой пользовалась четвертый год, мои знания в этой области не уступали его.

— "Я сделаю тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться», — задал простецкую задачку Андрей, когда мы уже поднимались по ступенькам к центральному входу кинотеатра "Родина".

Я хмыкнула, но решила немножко подурачиться.

— А-а-а, я знаю, это… — сделала голос немножко грубее, — "Выходи за меня замуж, Ань», — и своим обычным тоном сообщила, — я согласна.

У Андрея сделалось такое лицо, будто секунду назад ему в открытый рот залетел гигантский майский жук и он его проглотил.

Хохотала до колик в животе.

— Да это из "Крестного отца", я пошутила! — втолковала, покуда Смолягина инфаркт не разбил.

— Зараза мелкая, — пожурил меня Андрей и снова стал обалденно беспечным.

Фильм мы выбрали, не сговариваясь. "Пила", так "Пила", я и не ожидала чего-то сопливо-романтичного. В фойе набрали вкусностей: самое большое ведро солёного попкорна, бутылку газированной воды и полулитровый стакан с резаными фруктами. Устроились на последнем ряду, Андрей накрыл мои обнаженные плечи своей рукой, и всё пошло просто идеально.

Мне было комфортно в его обществе, нравилось смотреть то на экран, то на его пальцы, таскающие хлопья жареной кукурузы. Фильм, конечно, оказался малость ужасающим. В нём было много жестоких кадров, и общая атмосфера создавалась какая-то гнетущая. Но саундтрек на высоте, и я медленно жевала ломтик яблока, наслаждаясь просмотром. А потом как гром среди ясного неба:

— Я тоже хочу кусочек, — чувственный шепот у самого уха, и я словно раскололась на миллион частиц.

Умом поняла, что речь шла о яблоке, и протянула Андрею стакан, а внутри набирало обороты стихийное бедствие. Нестерпимо видеть его губы, касающиеся горлышка бутылки с напитком, и прямо заворожило движение кадыка, когда сделал глоток.

— Забирай назад, жадина, — возвратил мне фрукты. — А то так смотришь, будто насильно отобрал.

— Я хочу тебя поцеловать, — зажмурившись, как от зубной боли, выпалила и стала ждать очередной ехидной отповеди.

— Когда я чего-то хочу, маленькая, — вполне серьезно произнёс Андрей, склоняясь к самому моему лицу, — я это делаю и никогда не спрашиваю разрешения. Но сейчас мы не будем целоваться.

— Почему? — вопросила одними губами, не в силах справиться с настигшим разочарованием.

— Потому что я не целуюсь на первом свидании, — пояснил шутливо, и тон вполне соответствовал дурашливому настроению. — Неужели ты считаешь меня легкодоступным?

После чего набрал целую пригоршню попкорна и набил рот, пожирая с неприличным хрустом. А я и обидеться не могла, потому что рассмешила его выходка. И ещё мне очень хорошо, ведь, по сути, он только что дал мне разрешение творить, что заблагорассудится.

Глава 14

Прошлое

Мы никогда не жили в достатке, не покупали лишних или ненужных вещей. Я не могла похвастать перед одноклассниками красивыми письменными принадлежностями или без стеснения пригласить к себе гостей. Да, у нас с Милкой была отдельная комната, и мы поддерживали в ней порядок, однако стены давно требовалось оклеить новыми обоями, ковер на полу пестрел яркими заплатами из остатков шерстяных ниток, а мебель утратила былой лоск и кое-где облезла и вышаркалась до слоя прессованных опилок.

Милка жила с нами уже пятый год, и до сих мы вынуждено делили одну кровать. Если случалась ругань — одна из нас ложилась на полу, используя вместо матраса старый отцовский бушлат, подбитый изнутри натуральной овчиной. Кто именно переселялся на пол, выявлял жребий.

Я всегда стеснялась этой стороны жизни. Отсутствие денег, в моем понимании, приравнивалась к худшему из пороков. Если тебе нечего кушать, значит, ты недостаточно упорно трудишься, или безграмотно распоряжаешься бюджетом, или ещё что-то.

Случайный эпизод в магазине, произошедший на моих глазах, поменял мировоззрение, далекое от понимания жизненных законов.

Я только закончила с сортировкой фруктов, перебрала шесть коробок яблок, груш и бананов, срезала гниль с тех плодов, которые ещё можно было пустить на продажу по сниженной цене. Эта уценка пользовалась хорошим спросом среди рачительных хозяек — цена втрое ниже, а компот и пироги получались отменные.

И вот отмыла я руки, перепачканные липкой гнилостной массой, а продавщица тетя Зина уже позвала к столу. В то лето в магазине работали всего две женщины, тетя Света — худосочная блондинка с лошадиным лицом, которая однажды перепугала меня до полусмерти. Прямо в разгар рабочего дня в присутствии покупателей женщина, доселе всегда спокойная, хоть и придирчивая к порядку и чистоте, вдруг схватила тяжёлый алюминиевый совок для круп и с хрипением двинулась на меня. Глазища выпучены, в уголке рта пенится слюна, лицо перекошено злобой. Грозила мне совком и рычала, что убьёт.

Соседка с третьего этажа вступилась за меня, покуда остальные шокировано таращились на сумасшедшую. Со всего маху треснула кулаком тетю Свету в лоб и до приезда скорой помощи успокаивала меня и объясняла что-то про эпилептические припадки.

Тетя Зина же была полной противоположностью своей сменщицы. Огромная, словно дом, с пышной грудью и неизменной шапкой химических кудрей цвета спелой моркови, она много смеялась, охотно давала в долг до зарплаты и более всего на свете любила часто и вкусно покушать.

Сегодня наш обед состоял из немыслимых кушаний, выставленных на развернутом листке

Едва успела отломить кусок хлеба и надкусить сардельку, как в магазин вошел оборванный мальчишка из числа беспризорников, каких много в наших окрестностях. Воровато оглядываясь, приблизился к холодильному прилавку с колбасами, за которым мы привычно обедали, и тоненьким голоском спросил, нет ли очисток от яблок или ещё чего пожевать.

Тетя Зина охнула, шлёпнула поверх трапезы ещё один газетный разворот, явно чтобы прикрыть пиршество от голодных глаз мальчонки, и переваливаясь каракатицей, потопала к витрине с фруктами. Схватила отобранный мною ящик с уцененными обрезанными фруктами, докинула пару хороших яблок и вручила оборванцу.

Я всё это время наблюдала за происходящим с немым изумлением. Во рту куски хлеба и сардельки, но прожевать их не смела.

Пацан, по виду лет десяти, цепко впился грязными ладошками в коробку, наспех поблагодарил женщину и со всех ног побежал к выходу, а по пути выудил из коробки замызганное яблоко с черным боком, которое я, видно, пропустила, и жадно вгрызся в гнилую плоть. Не жевал совсем, проглотил целиком и тут же вновь запустил зубы в немытый фрукт.

Я выплюнула на ладошку куски еды и, давясь рыданиями, побежала в подсобку. Поверить не могла, что кто-то может почитать гнилые, мерзкие, склизкие фрукты за лакомство! И я ещё имела наглость жаловаться на жизнь! Мол, папка у нас забулдыга и дебошир да мамка бессердечная, слова доброго от неё не дождешься. А другие вон как живут! Кусок хлеба у них только по праздникам…

Эта ситуация выбила из колеи на весь день. Возвратилась домой и бесцельно слонялась по комнатам, наводя порядок. Но на самом деле лишь переставляла вещи с места на место. Мне дико больно от того, что не догадалась дать мальчику ничего от себя. Что стоило, к примеру, вручить ему булку хлеба? Или угостить его пачкой печенья? А он хоть знает вкус сдобной выпечки?

Из дурацких раздумий меня вырвала Милка:

— Систер, там к тебе пришли, — и улыбка на лице хитрющая, будто все мои постыдные тайны знала.

Поглядела на часы. Господи! Мы же договаривались с Андреем на семь, а уже четверть восьмого. Выскочила в коридор, чмокнула парня в щеку.

— Извини, извини, извини! — заталдычила, как заведённая, и поспешила в ванную, чтобы убрать ведро и тряпки. — Я буду готова через пять минут, обещаю.

— Да не торопись, малая, — вполне миролюбиво отозвался Андрей. — Мне в коридоре куковать или лучше сразу на лестнице?

Засмеялась, совершенно как маньяк, словно ржавым гвоздём по стеклу водят.

— Нет, конечно, — поймала его за руку и проводила в нашу комнату. — Можешь подождать здесь. Чаю хочешь? Милка сделает, если что.

— Вот ещё, — фыркнула сестра, которая за весь день палец о палец не ударила, и сейчас продолжала оккупировать кровать в славном безделье. — Тебе надо, ты и пои его чаем. Твой хахаль, между прочим.

Мне некогда препираться. Набрала из шкафа вещи и спряталась за дверью ванной. Андрей остался расхаживать по комнате с видом посетителя в наискучнейшем музее.

— Как ты меня назвала? — услышала его вопрос, адресованный Милке.

— Хахалем, — дерзко ответила младшая. — Разве я не права? Вы не встречаетесь? Мамка вон каждый вечер только о том и твердит, что Анька со дня на день в подоле принесёт.

Запуталась в рукавах футболки и мысленно пообещала себе, что придушу мерзавку ночью. Трепло!

— Не принесет, можешь так матери и передать. У нас всё серьёзно, вначале поженимся, потом внуков родим, как у Деда Мороза со Снегурочкой.

Не могла разобрать, смеялся он или с полной ответственностью заявлял насчёт женитьбы. Надела джинсы, носки и принялась за волосы.

— Это чьё? — новый вопрос Андрея.

— Анькино, песни туда переписывает. Своего-то таланта нет.

Не понимаю, откуда в Милке это неуёмное желание запятнать меня в глазах Андрея. Что ни фраза, то кусок вонючего навоза, летящего в мой огород. Завидует, паршивка, что за мной ухаживает такой парень, а вокруг неё шпингалеты прыщавые?

Зацепила пряди с висков на затылке заколкой и уже готовилась выйти, как Милка задала очередной бесцеремонный вопрос:

— А она вообще тебе нравится или так, поматросить и бросить?

Задушить? Нет, это слишком лёгкая смерть. Моё бурлящее гневом подсознание требовало кровавой расправы.

— Нравится, — немногословно молвил Андрей, и я вернулась в комнату.

На младшую не осмеливаюсь смотреть, думается, в экстремальных ситуациях взглядом и убить можно. Хотелось немедленно уйти, но Смолягин начал декламировать стихи из моей тетради:

"Или, может быть, в стекла оконные

Сердцем осени постучимся.

Разбудить нам печали сонные

Тихим стоном души случится.

И нас с тобой не отыскать, всё что мы есть — вода.

Лишь остается ждать серебро дождя".

— Я знаю эту песню, — произнёс после того, как вполне мелодично пропел припев. — Несколько раз слышал по радио, называется вроде…

— "Серебро" Дельфина, — подсказала.

— Точно, нудная такая, — согласился Андрей. — Стихи красивые, если вдуматься.

— Мне у него больше всего песни "Надежда", "Любовь" и "Война" нравятся. Маме передай, что я гуляю до одиннадцати, — железным тоном обратилась к сестре.

— Ага, разбежалась. Попугая заведи, чтобы за тобой повторял.

Выдохнула сквозь сцепленные зубы. А когда-то я была уверена, что люблю эту мартышку. Андрей, тихо посмеиваясь, увёл меня прочь, покуда не полетели клочки по углам да закоулочкам.

Гуляли по замершим вечерним улочкам, наслаждались лёгкой прохладой и болтали о разных мелочах.

— Ты сегодня какая-то тихая, — заметил Андрей, когда остановились посреди моста, опёрлись на перила и подставила лица свежему ветру, наполненному шумом воды. — Из-за сестры или того, что подслушала из нашего с ней разговора?

— Не в этом дело, — отмахнулась я и зябко поёжилась от очередного сильного порыва ветра. — Просто в магазине один случай сегодня произошел.

Андрей слушал очень внимательно. В какой-то момент мой рассказ стал настолько эмоциональным, что дрожь во всём теле вынудила парня обнять меня.

— Пойдем найдём какое-нибудь кафе и согреем тебя.

А мне вовсе не холодно, просто эмоции переполняли. Хотелось столько всего обдумать и обсудить, но слова терялись в потоке впечатлений и образов.

Продолжили идти в глубокомысленном молчании. Андрей прижимал меня к своему боку, гладил плечо, но как-то

Заглянули в первое попавшееся заведение. Внутри было довольно темно и уютно, столики освещали небольшие светильники со светлыми абажурами. Верхнее свет отсутствовал, отчего по потолку плясали изогнутые тени. Мебель мягкая и удобная. В зале свежо и тепло, пахло какими-то соусами и выпечкой.

Устроились возле панорамного окна, за которым виднелись изгибающаяся лента реки и выступающий зубец островка, густо заросшего колючими кустами облепихи.

— Теперь и ты стал тихим, — подметила, когда от столика, приняв наш заказ, отошла официантка.

— Просто вспомнил, как такая же тетя Зина подкармливала меня и других интернатских детей домашними пирожками, — тихим голосом ответил Андрей. — Ты была когда-нибудь в нашем интернате?

В эту секунду он казался таким настоящим, что в груди защемило от осознания, сколь сильно и всепоглощающе его люблю. Без привычной маски бравады, лихого озорства и красочных улыбочек он выглядел ещё красивее. И старше. Наверное, впервые с момента знакомства, я вдруг увидела перед собой мужчину, которому через несколько месяцев исполнится тридцать три года. Возраст Христа.

— Нет, не была, — возвратилась к заданному вопросу и скомкала между пальцами уголок тканевой салфетки в ожидании следующей его реплики.

— А я там вырос. Хорошее, к слову место, — разоткровенничался Андрей, и у меня дух захватило от перспективы. Он делился со мной чем-то личным, и это гораздо круче любых поцелуев. Это доверие. — Там отличные учителя и директор тоже. Строгая, но справедливая.

— Как ты там оказался? — боялась что-то спрашивать, но он замолк так надолго, что уже и не надеялась на развитие темы.

— Мамаша отдала, чтобы бухать не мешал, — сквозь зубы процедил, и я расслышала в голосе обиду. — Вначале забирала на выходные и каникулы, а потом и это делать перестала. Нет, я не жалуюсь. Наш интернат какое-то особое место, мы там жили, а не выживали. Дружно жили, как одна большая семья. Помню, математичка наша, Таисия Максимовна, однажды вдрызг разругалась с мужем прямо посреди обеда. Он пришел к ней на работу выяснять, куда из гаража делся вчерашний улов — фляга радужной форели. Орёт, ногами топочет, а у нас на столах блюда с запечённой красной рыбой. Вот и получается, что мужик продать улов хотел, деньгами разжиться, а жена ему все карты спутала… И таких историй миллион. Весь коллектив интерната последнее из дома уносил, а не наоборот, как в других приютах.

Ты вот рассказала о пацане с яблоком, и я себя вспомнил, как так же по магазинам да рынку побирались, чтобы у наших малышей на столе всегда фрукты были. Директор, Анна Романовна, мы её Ромашкой звали, страсть как злилась, если узнавала о наших проделках, но поди уследи за ватагой быстроногих мальчишек.

Нам принесли высокие стаканы с кофе и маленькую тарелку с диковинными, лично для меня, бутербродами на цветных шпажках. Наверное, это и были канапе. У Андрея черный американо с сахаром, а у меня странный коктейль из кофе, молока и ванильного сиропа под коротким названием "Раф". Попробовала первый глоток и блаженство накрыло с головой.

— Мы чудили по-крупному, сбегали, воровали, — пустился в воспоминания Смолягин, а я и шелохнуться не смела, дабы не спугнуть усевшуюся ему на шею фею болтливости. — Курить я начал в десять, нюхать года через два…

— Нюхать что? — у меня попросту отвалилась челюсть, особенно от воспоминания, в котором меня чуть не придушили за одну-разнесчастную сигарету, а сам вон чего. Лицемер.

— Да всё подряд: клей, бензин, ацетон, — всё, от чего можно прибалдеть. Единственное, чего я никогда в рот ни капли не брал — алкашка, — разъяснил Андрей, и мне понятна эта его позиция. Меня тоже не влекло к алкоголю и вряд ли когда-нибудь повлечет.

Рассказ, тем временем, обретал всё новые формы и обрастал подробностями, каких я и представить не могла.

— Выпустился я после девятого класса. Государство нам щедрой рукой по тысяче двести целковых отсыпало на брата. По тем временам неплохие деньги. Ромашка нам аттестаты о неполном среднем образовании дала и квотой на поступление в любой колледж или техникум одарила. Только об учебе мы в последний момент тогда думали, на руках внушительная сумма, считай, вмиг богатеями стали. Ну и рванули мы в Питер, уж не помню, чья идея была. За неделю все деньги спустили на девок да кабаки, вот тогда-то и пришло осознание, что вначале башкой раскинуть надо, а уж после делать что-то.

Долго думать, куда податься и как с голоду не околеть, не пришлось. Подали документы в морскую академию и без вступительных экзаменов…

— Ты закончил морскую академию? — у меня попросту не хватило такта дослушать до конца. — И в море плавал?

Андрей засмеялся над тем, как разом вскочила с места и тут же плюхнулась обратно.

— Моряки говорят, ходить в море, — поправил Смолягин. — Плавает в море, знаешь, что? Да-да, оно самое. И отвечая на твой вопрос, нет, тогда я мореходку не окончил. Вылетел с третьего курса за неуспеваемость. Оболтус, что с меня тогда было взять. Загремел в армию на два года, каким-то ураганным ветром меня не в морфлот занесло, а к десантникам под Рязань. Вот, где мне мозги на место поставили, дембельнулся совсем другим человеком. В училище восстановился, в тот же год на рыболовецкое судно попал. Вроде как практику проходили и по идее весь тот рейс, а это около двух месяцев, нам оплачивать не должны были, но капитан мужик честный оказался и обоим — мы вдвоём с однокашником подписали контракт — зарплату выдал. Я не помню, по сколько, но два или три увала мы знатно погудели.

— Увал — это что?

— Увольнительная, то есть день, когда можно покинуть территорию училища и выйти в город, скажем, на свидание с девушкой. Или просто в кино, — растолковал Андрей и мельком глянул на наручные часы. — Давай закругляться, малая, не то маман твоя в милицию побежит с заявой. Три минуты двенадцатого.

Я ойкнула и спешно вскочила на ноги. Влетит от родительницы, как пить дать. Она мне всю плешь проела после первого свидания, всё нудила и причитала, в красках расписывая, чего именно Андрею от меня надо и как далеко он свинтит, едва это получит.

— Не дрейфь, сейчас такси поймаем и вмиг тебя до дома домчим, — правильно истолковал панику в моих глазах, расплатился по счету, и мы вышли на улицу.

— Не нужно такси, просто пойдем побыстрее, а по пути ты мне свою историю дорасскажешь, — попросила я и жалобно посмотрела в глаза.

— Да нечего там больше

— Не бурчи, дедуля. Что там дальше было после с размахом отмеченных увалов?

— Да ничего особого, сдал выпускные экзамены, окончил академию, получил на руки диплом по специальности техник — судомеханик. Нанялся в команду всё того же капитана, у которого мы практику проходили, и пять лет оттрубил на СРТМ.

Он назвал его "эсэртэм".

— Это средний рыболовный траулер с морозильным трюмом. Сначала в качестве матроса, к концу второго рейса меня повысили до рефмеханика. Это тот, кто отвечает за работу холодильных установок на судне. Хотя все эти ранги и должности лишь номинальные. Экипаж у эсэртэм относительно небольшой — до двадцати человек, а работы столько, что для её выполнения весь экипаж нужен. Работали посменно, кто-то отдыхает, кто-то трал, то есть сети, опускает или поднимает. Рыбу разделывали, опять же, почти полным составом. Там на борту целый конвейер и у каждого своя задача. Один головы режет, другой потрошит, третий филигранно тушку в филе превращает. Затем всю эту красоту в ящики складываем и в трюм спускаем. Скучать не приходилось.

Я много чего за эти года повидал и баек морских наслушался.

— А почему бросил?

— И крысой сухопутной стал? — посмеиваясь, привлёк меня к себе на ходу. — Да потому что море — это для меня слишком сурово. Темперамент не позволил по полгода в сугубо мужской компании вечера коротать. Деньги там, конечно, отличные. Я всего за пять лет солидную сумму накопил, квартиру купил, коммерцией занялся. Назад покуда не тянет. Вот без этого, — он завёл меня в подъезд и прислонил спиной к стене за тамбуром, — без этого очень сложно обходиться.

Склонился над моим лицом, шумно втянул воздух возле пылающих щек и накрыл мои губы своими. Почувствовала его пальцы под футболкой, как гладили живот, и в том же ритме он водил языком по моему. С ума сходила от его ласк, таких редких, но жадных и распаляющих. Только в его руках становилась извивающейся кошкой, сама льнула и пробовала повторить все его действия. Зашипел мне в губы, когда запустила ладошки под ткань рубашки на спине. Оторвался от губ, одарил легким укусом шею и шепнул на ухо:

— Брысь домой, малая, не то хуже будет.

А в глазах не угроза, там жаркий костёр чего-то сладостного и запретного, что мне непременно опробовать хотелось.

Отстранился, уложил моё лицо в колыбель своих ладоней, чмокнул в нос.

— Домой, маленькая. Домой.

— Люблю тебя, — не громче шороха проговорила ему в шею и трепетно коснулась губами выступающего под кожей кадыка. После чего взбежала вверх по ступенькам, и улыбкой моей от уха до уха вполне можно осветить пару соседних улиц. В голове только одна мысль, боже, какой мужчина!

Глава 15

Настоящее

Милка уезжает ночевать в гостиницу. Моё предложение разделить матрас на двоих её не впечатляет. Зовёт и меня с собой, но хочется побыть в одиночестве, переосмыслить всё случившееся. И положа руку на сердце, я по-прежнему не теряю надежды на случайную встречу. В своё время судьба с завидным постоянством сводила нас вместе, вдруг и сейчас сработает?

Два дня никаких известий от Смолягиной, на третий заявляется ко мне с приглашением на кофе у них дома.

— А сестра твоя где? — невинно спрашивает Ксюша, заглядывая мне за спину.

— Уехала, у неё работа.

Милу я и впрямь проводила вчера на вокзал. С тяжёлым сердцем и не менее тяжёлой головой. В конце концов, младшая меня поняла, хотя и нельзя сказать, что поддержала мою авантюру. Просто я так и не сумела подобрать слов, чтобы выразить весь спектр эмоций, что бушует во мне с недавних пор.

И вот собираемся в очередной раз в тесном девичьем кругу на кухне Смолягиных. Маленький Андрюша возится с машинками на полу, его мама накрывает на стол и тарахтит без умолку. Всё выспрашивает, понравился ли мне наш сабантуй в баре, да не имел ли он жаркого продолжения, потому как они с Олей заметили (ну ещё бы), что стриптизер явно положил на меня глаз.

Хлопаю ресницами и лгу, что ничего подобного не было. Покуражились и баста. Ни слова об оставленной визитке.

Интересно, согласись я продолжить знакомство (в порядке бреда, разумеется), что бы вышло? Залитая в сеть видеозапись с рейтингом 18+ кажется самым невинным вариантом.

Мило щебечем о том, о сем. Потягиваем вкусный кофе, заедаем напиток куском восхитительного лимонного пирога.

— Мама, мама, сотли, умею бзикать! — кричит Андрюша в восхищении, сталкивая между собой машинки.

И мне опять лезет в голову мысль, а что я здесь делаю? Ответ приходит со звонком на мобильный телефон Ксюши. Успеваю заметить на экране имя "Любимый". Сердце пропускает удар.

Смолягина хватает аппарат так быстро, как только может, прикрыв трубку рукой, просит присмотреть за ребёнком и убегает на лоджию. Дверь затворяет неплотно, поэтому я снова невольно превращаюсь в шпионку.

— А что случилось? Тогда зачем приезжать? Нет, я помню, что это твоя квартира. Послушай, просто послушай меня. Я укладываю Андрюшу спать, если ты сейчас… Хорошо. Не кричи, пожалуйста. Спятил? Нет здесь никакого мужика. Я не нервничаю, а пытаюсь с тобой разговаривать. Это ты орёшь… Всё, иду открывать.

Я делаю вид, что играю с ребенком, качу ему навстречу громогласно пищащую машину скорой помощи, которую включила только что, чтобы отвести подозрения. Ксюша возвращается в комнату. В лице ни кровинки. Кусает губу.

— Прости, Анюта, нам срочно нужно уехать, маме нездоровится, — врёт первое, что пришло на ум.

А я понимаю, почему меня выпроваживают, и готова цепляться ногтями за стены. Вой игрушки порождает ответный рёв где-то в глубине души. Он едет сюда. Будет с минуты на минуту. Не могу упустить этот шанс. Ксюша подхватывает малыша на руки со словами: "Нам нужно собираться, мой дорогой". И мне остаётся только топать к выходу. Подкараулить его у двери подъезда? Или лучше на углу дома?

И только мы доходим до прихожей, заливистой трелью оживает звонок. Оглядываюсь на хозяйку дома. Лицо перекошено злобой, в глазах полыхает жажда убийства. Она спешно заносит мальчика в детскую и спешит отворить дверь.

— Что ж ты не сдохла-то, а? — подобно кобре шипит мне в лицо и пытается оттеснить меня к шкафам, чтобы не стояла в проходе.

— Поздоровей тебя буду, — не остаюсь в долгу, и мы, как в самом дурацком

— Мой дорогой! — с воплем бросается на шею мужу Оксана и как-то хитро умудряется наступить мне на ногу острым каблучком домашних туфель.

Прошлое

Вторая половина лета после окончания десятого класса выдалась хмурой, пасмурной и дождливой. Во дворах стояли лужи, машины суетно разъезжали по городу под звуки рассекаемой воды, а мне было всё нипочём. Настроение зашкаливало на всех диапазонах, и каждый день добавлял что-то новое в копилку дурачеств.

Например, вчера мы с Андреем весь вечер состязались в искусстве исполнения песен на английском языке. Я выбрала песню Лимп бизкит "Всё будет хорошо" из-за относительно спокойного ритма и мелодичного припева, тогда как Смолягин, будучи мистером Самоуверенность, взялся перепеть великого Фредди Меркьюри и его суперхит "Шоу должно продолжаться". На десятой попытке я выучила свой английский текст наизусть и даже начала попадать в ритм музыки, но Андрей, разумеется, перещеголял меня во всём. Он не просто владел английским, который был одним из профилирующих предметов в морской академии, где он учился, он умел петь и делал это чертовски талантливо, с огоньком, полностью отдаваясь музыке и тексту.

А если вспомнить ещё одну придуманную нами забаву — игру в карты на одевание? О, это поистине одно из достойнейших занятий для вечернего досуга. Игра обычно выбиралась из числа простых: двадцать одно, дурак или акулина (в нашем детстве её ещё называли "туалет"). Правила последней предельно ясны, смешивались две или три колоды (чем больше игроков, тем больше карт требуется), "на глазок" пухлая стопка карт делилась среди участников и каждый по очереди совершал ход. Кто положил поверх ту же масть, что и на нижней карте, забирал себе весь отбой. Скинул карты раньше остальных — победил, а если остался с полными руками — ты туалет. Детская забава, но мне она очень нравилась в своё время. А по нашим с Андреем правилам проигравший ещё и надевал на себя что-то по указке победителя. Шляпу, мусорный пакет или, как я лукаво предложила однажды — подводил черным карандашом глаза.

И вот стоим мы давеча в коридоре нашей квартиры и покатываемся со смеху при виде друг друга. Милка (навязалась с нами в игру, хотя в конечном счёте её участие лишь оживило действо) в коротеньких шортах, вывернутых наизнанку отцовских носках, натянутых до колен вроде гольфов, линялом старом свитере и с чулком на голове, конец которого свешивался ей на плечо на манер косы. Андрей в ажурном лифчике из красного атласа поверх футболки и с тщательно нарисованными стрелками вокруг глаз (всего-то и оставили его с носом пару раз, чертовски везучий игрок оказался). И я в славном цыганском обличье: цветастая скатерка поверх спортивных штанов, ожерелье из прищепок на груди и тюрбан из банного полотенца на волосах. Обувь я проиграла, однако Андрей (низкий поклон ему за человечность) позволил мне одеть расхлябанные домашние тапочки отца и вручил велосипедный клаксон, которым я должна была распугивать встречных прохожих.

— Официально заявляю, дамочки, нам нужны новые имена, — объявил Андрей у выхода. — Назовём тебя Долли Сиська, — ткнул пальцем в Милку. — Я… м-м-м, Клитория, а ты…

— А по-моему, Козлина тебе больше идёт, — с нарочитой враждебностью отозвалась сестра.

Я глупо хихикнула, привыкла уже к их обмену любезностями.

— Спасибо за комплимент, Сисяшка, — подмигнул ей Смолягин. Потом задумался, и выдали в один голос с Милкой, — Кармелита!

И снова стены квартиры сотрясались от разнотонального гогота.

Подливаю масла в огонь, когда произношу:

— Мя-я-я-яу-у-у-у! — в ответ на их коллективную идею.

Спустились во двор и приготовились чинно прошествовать вокруг нашей пятиэтажки.

— Глистория, успокой меня и скажи, что у тебя при себе есть пистолет, а то мало ли, — шёпотом попросила Милка, когда проходили мимо скамьи у подъезда, которая оказалась забита бабушками.

Шли тесной группой, прижавшись друг к другу, обнимая рядом идущего за талию. В центре Андрей, мы с сестрой по бокам. На физиономиях претенциозно серьезные мины.

— У меня нет пистолета, Сисяш, — разочаровал её Андрей.

— Фиговое нынче снабжение у бандюганов, — мрачно проговорила Милка.

— Кто тебе сказал, что я бандит? — вмиг перестал веселиться Андрей, и наша славная процессия сбилась с ритма и остановилась.

— Пф-ф, так все это знают, — Милка, как обычно, за словом в карман не лезла, рубила правду-матку со всего размаху. — Квартира, машина, баб целый гарем, грохнуть вон тебя однажды пытались.

Дико слышать это из уст двенадцатилетней сестры. Дурашливое настроение улетучилось вмиг, притом у всех разом. По-хорошему, мне следовало бы приструнить младшую сестру, но боялась добиться обратного эффекта. Она сейчас миновала порог того славного возраста, когда каждое сказанное слово воспринимается попыткой нападения.

Возвратились домой в траурном молчании. Мне очевидно, что Милка чем-то зацепила Андрея, он хмурился, шагал чуть впереди, сгорбив плечи, и размахивал лифчиком, который сорвал с себя почти сразу.

Стрельнула глазами по безмозглой сестрице, пока поднимались вверх по лестнице.

— Посмотри в словаре значение глагола "заткнуться", — посоветовала шёпотом, едва оказались у двери квартиры.

— Передавай привет Глистории и её тонкой душевной организации, — зашипела в ответ младшая и оставила нас наедине.

Андрей явно не был намерен разговаривать, даже не повернулся ко мне, просто удалился к себе и оставил дверь чуть приоткрытой. Робко вошла следом. Сняла с себя дурацкое ожерелье из прищепок, полотенце и скатерть, бросила на полу в коридоре. Кралась на звук работающего телевизора. Колени дрожали, сердце бухало где-то в горле. Больше всего на свете страшило, что меня сейчас прогонят. Андрей никогда не приглашал меня к себе, если сам находился дома. Это вроде как ещё одно его правило: без аттестата нельзя, или…

— Ты где там застряла, малая? — позвал он, и с облегчением выдохнула.

Кажется, гроза миновала. Голос обычный с ноткой веселья. Появился в проёме кухни, отирая руки полотенцем.

— Тебе чай с сахаром?

— Без, спасибо, — расплылась в улыбке и совершенно не смогла оторваться от его лица. Черный карандаш воистину творил чудеса. И без того яркие глаза стали попросту бесподобными. Мне хотелось умолять его ходить так всегда, а ещё — зажать зубами серебряный ободок его сережки, потянуть на себя и что-нибудь прошептать.

Андрей не поддался расплывшимся по комнате облачкам девичьих грёз. Понёс две кружки дымящегося чая в гостиную, попросил взять из микроволновки попкорн.

Устроились на диване перед телевизором, после недолгого обсуждения выбрали фильм "Ворон" с Брендоном Ли. За экранными событиями почти не следила, меня терзал вопрос, назойливой мухой сидящий в мозгу.

— Чем тебя Милка зацепила? — наконец спросила, набравшись смелости.

К этому моменту моя чашка почти

— Я тебя умоляю, — снисходительно молвил, — ничем она не цепляла. Просто твоя сестра бывает несколько… утомительной.

Мысленно смахнула со лба несуществующую капельку пота. Прям гора с плеч. Поставила пустую кружку на столик между диваном и телевизионной тумбой, забралась на сиденье с ногами и поудобнее устроилась рядом с подлокотником. Андрей на противоположной стороне, мы же приличия соблюдали. И это внушительное расстояние между нами легонько покалывало кожу.

— Ты-то хотя бы знаешь, что я не бандит? — с преувеличенным вниманием он смотрел в телевизор.

— Конечно, — лгала с наглым лицом, — у тебя несколько торговых палаток на рынке по продаже электроники.

— Приятно слышать, что ты в курсе последних сплетен обо мне.

Мы как глубоко женатая пара, собрались вечером за просмотром скучной передачи, пили чай, лакомились жареными кукурузными хлопьями и почти не пересекались взглядами. Мне казалось, у Андрея что-то на уме, некий разговор или предложение. В воздухе вокруг нас витало ощущение недосказанности. Или это оттого, что мы впервые оказались наедине в тесном пространстве и над нами нет надзирателя?

— На самом деле торговых мест всего два, одно действительно на рынке, а второе в центре, недалеко от музея часов, — продолжил Смолягин и выпростал длинные ноги, положил ступни поверх журнального столика.

— И чем ты торгуешь?

— Радиодетали, телевизоры, компьютеры, видеокамеры, фотоаппараты, дивиди-проигрыватели, сотовые телефоны и всякое такое. Кстати, давно хотел спросить, а почему у тебя нет телефона?

Он подсел ближе, кончиками пальцев пропутешествовал по руке от плеча до запястья.

— Мама считает, нам с Милкой эта игрушка ни к чему, — ответила с деланным безразличием. — Лишняя трата денег. Андрей, а кто тогда на тебя напал? Просто если это не бандитские разборки…

— Ой, малая, ты прелесть, — от души расхохотался и переплёл наши пальцы. Поцеловал, поднося к губам. — Никто меня не заказывал, если ты об этом переживаешь. Я малость зазнался, увёл партию серых мобильников у "Евросети", те очень расстроились и пообещали отомстить. Теперь с честью ношу две дырки на пузе.

Я не выдержала этой пытки и повернулась. Вгляделась в светло-зеленые глаза, отливающие синевой экрана. Облизнула пересохшие губы.

— Сделаешь так ещё раз, выставлю за дверь, — предупредил Андрей и отвернулся. Отпустил мою руку. — Давай включим что-нибудь повеселее!

— Оставь, я смотрю, — запротестовала я.

— Ага, и о чем фильм?

— Поставь на начало и через сорок минут я тебе расскажу, о чем.

Дружно расхохотались, Андрей пересел на пол, чтобы среди груды дисков выбрать подходящий, а я скинула ноги с дивана и подтянула Смолягина к себе. Гладила взъерошенную макушку, перебирала прядки на затылке.

— У меня к тебе непростой разговор есть, — внезапно огорошил он, вскрывая коробочку с "Властелином колец".

Замерла и мысленно приготовилась услышать самое неприятное.

— На днях однокашника встретил, он проездом у нас был. Разговорились за жили-были, в общем, он сейчас на международном траулере ходит. От шести месяцев до года в море и деньги такие зашибает, что сразу и не сосчитаешь нолики. А у меня как раз задумка есть, магазин "Дома и быта", что на проспекте, выкупить.

— Пожалуйста, не говори, что хочешь уйти в море на целый год, — залепетала, склоняясь лицом к его голове. — Я же с ума сойду без тебя.

Он резко развернулся, обнял меня за ноги, уткнулся лицом в живот.

— Я уже схожу, малая. Быть с тобой — это какой-то грёбаный мазохизм. Ничего нельзя и всё хочется, — поцеловал под ребрами через ткань футболки.

— Так я вовсе не против…

— Ань, помолчи, — шикнул на меня. — Я не спрашиваю твоего позволения уйти в море и уж тем более не раскручиваю тебя на секс. Я ставлю тебя перед фактом: в октябре уезжаю. Вернусь через восемь месяцев. К тому времени ты как раз окончишь школу, подготовишься к экзаменам и всё будет тип-топ.

— Почему именно через восемь? — только и могла выдавить из себя.

— Такой контракт подписал, — разъяснил и стащил меня на свои колени, обвил руками спину, заглянул в глаза. Надеюсь, слёз там не видно, хотя в душе всё разваливалось на мельчайшие крупицы. — За бизнесом присмотрят, а на тебе будет квартира. Всякие там платежи коммунальные — денег я оставлю — ну и цветочки поливать, само собой.

— У тебя нет цветочков.

— Зануда, — чмокнул меня в щеку, — тогда будешь мою постель согревать студёными зимними ночами, договорились?

Кивнула, а что мне ещё оставалось? Буду заливать его подушки крокодильими слезами.

Подумать только, восемь месяцев без Андрея. Я же совершенно закостенею.

Глава 16

Настоящее

— Мой дорогой! — с воплем бросается на шею мужу Оксана и как-то хитро умудряется наступить мне на ногу острым каблучком домашних туфель.

Её дорогой делает шаг в прихожую. Лёгкий поворот головы — и моя жалкая душонка проваливается в пятки.

Вытерпеть чей-то взгляд для меня всегда было пыткой, а его взор спустя столько лет и подавно. Это как окунуть руку в кипящее масло и тут же — в снег. Невыносимый контраст температур.

Дальше начинается какой-то сюр.

Ксюша повисает на Андрее всем весом, тянет его лицо на себя.

— Пошла вон из моего дома, дрянь! — орёт она благим матом и тут же ласково обращается к супругу. — Прогони её, выставь вон. Я прощу тебя, Андрюша, пожалуйста! Я буду самой лучшей женой, я всё для тебя сделаю, родненький мой, миленький.

Андрей растерянно переводит взгляд с неё на меня и обратно.

Из-за закрытой двери детской доносится плач, вначале слабый, хныкающий, затем он перерастает в дикий рёв.

Между тем мама никак не реагирует на зов ребенка, продолжает всеми силами цепляться за мужа. Тот отдирает её руки от себя, а она с цепкостью кошки липнет к нему, сыплет мольбами и обещаниями. В какой-то момент ей не удается схватиться за отвороты мужского пиджака, и она падает на пол. И тут же, к моему огромному изумлению, повисает на ноге Андрея, впиваясь скрюченными пальцами в колено.

— Прогони её! — визжит на такой протяжной и высокой ноте, что у меня звенит в ушах. — Она бросила тебя! А я нет, я никогда… Я всегда буду рядом!

Малыш от материнских стенаний заходится в истерике, лопочет: "Мама, мамаська!" и колотит чем-то в дверь.

Я вконец теряюсь. Уйти не могу, пока эти двое стоят в проходе в позе рабовладельца и преданной служанки — мерзкая, доложу вам, картина. К малышу в детскую тоже боюсь зайти. А ну как ещё больше напугаю мальчонку.

Андрей берет всё в свои руки. За шиворот поднимает жену с пола, отвешивает звонкую оплеуху, прекращая

— Стой, где стоишь, — мимоходом бросает мне и идёт прямиком к сыну.

Сгребает крикливого малыша в охапку, прижимает к груди, гладит по белокурой головке.

— Тш-ш-ш, мой хороший, всё хорошо. Мамочка больше не будет кричать.

Ребятенок всхлипывает, утыкается носиком в шею отца и обвивает ручками его шею. Меня от этого зрелища прошибает на слезы. Он ведь мог бы так же обнимать и нашего сына…

— Мамочка не будет кричать, говоришь? Не будет кричать?! Не будет, конечно, не будет!

У Ксюхи явно открывается второе дыхание. Тональностью ее голоса впору стаканы взрывать.

Она несётся на кухню, гремит и грохочет чем-то (вроде как выворачивает на пол ящики со столовыми приборами — планировка квартиры не позволяет увидеть из прихожей, что творится в глубине) и возвращается к нам с ножом наперевес. И всё это в долю секунды.

Андрей только и успевает, что спрятать сына за спину и загородить меня собой.

— Ты совсем сдурела? — спрашивает он на удивление спокойно.

— А почему бы и нет? Ты ведь не хочешь по-хорошему? Убери её из нашего дома! — орёт эта ненормальная и тычет в мою сторону ножом с лезвием сантиметров в пятнадцать.

— Хочу, Ксюх, хочу. Брось нож, — выставляет руки вперёд и медленно приближается к психопатке. — Ну же, Сенька, давай поговорим. Как раньше, помнишь?

— В том-то и дело, что помню, — с дикой обидой в голосе завывает Смолягина. По её лицу течет водопад слёз вперемешку с косметикой. — Всё помню, получше тебя! Как ни в грош меня не ставил! Как умирал по ней! Как по ночам звал её по имени в пьяном бреду! Я всё помню, сукин ты сын!

С этими словами она поднимает сжатую в кулак левую руку и ударяет по ней ножом. Порез выглядит неглубоким, но кровь так и хлещет фонтаном. А эта ненормальная заносит руку с ножом ещё раз и ещё. Кровь капает на пол, красные речушки расчерчивают кожу предплечья, стекаются к локтю.

Прижимаю к себе их сына, чтобы только не увидел, не понял, что вокруг происходит. Андрей успевает перехватить запястье жены до нового удара, выхватывает у неё нож, отбрасывает куда-то в сторону и вынимает из кармана телефон. Звонит в скорую, сообщает о случайной бытовой травме и называет адрес. Пережимает жене руку повыше локтя, вытаскивает из брюк ремень и затягивает им место сдавливания, чтобы остановить поток крови.

В воздухе ощущается острый металлический запах, похожий на ржавчину. Или это только моё воображение?

Андрей обнимает рыдающую супругу. Уже не разбираю, что она гундосит сквозь всхлипы. Проклинает ли его или молит о чем-то. Это их глубоко личное, хоть и разрывает мне душу на части. В груди будто зажигается паяльная лампа и с характерным шумом опаляет жаром всё изнутри. Ухожу в детскую вместе с малышом и прячусь за закрытой дверью.

Андрюша поднимает на меня большущие испуганные глаза. Успокаиваю его, качаю на руках, мурчу под нос подобие колыбельной из фильма "Приключения Шурика" про денежку за квартиру, за январь. Испуганный мальчишка засыпает через какое-то время, перекладываю его на кровать в форме гоночного автомобиля и остаюсь сидеть у изголовья. Прислушиваясь и анализируя.

Спустя час вновь сталкиваемся с Андреем в прихожей. Я выхожу из детской, чтобы уйти к себе тайком, а он… Наверное, шел проведать сына.

Медики перевязали рану Ксюши, вкололи ей лошадиную дозу успокоительного по настоятельной просьбе мужа, и сейчас она спит. А Смолягин оттирал место кровавого побоища, чтобы ребенок с утра не наткнулся на следы маминого психоза.

Видимо, с уборкой закончено.

Замираем в шаге друг от друга. Не знаю, какими словами комментируют ситуацию подобного рода. Мне жаль, что так вышло? Это ещё мягко сказано. Я вообще в диком афиге, если вас не покоробит жаргон.

— Просто иди сюда, — устало шепчет Андрей и отводит руку в сторону, приглашая в свои объятия.

А у меня мускулы задеревенели.

— Ань, пожалуйста, — добавляет всего два слова, но это как будто то, что мне хотелось услышать все эти годы.

Всхлипываю и утыкаюсь носом в его грудь. Господи, он всё так же пахнет. Древесные нотки, горечь апельсиновой корки и свежесть мяты. Сотрясаюсь от беззвучных рыданий. Вся тяжесть десяти лет разлуки наваливается разом. Так паршиво мне не было никогда. Он рядом, обнимает меня, а почему-то кажется, будто ушел из моей жизни навсегда. И я хочу успокоиться, очень, только никак не найду заветную кнопку "стоп истерика". Понимаю, что для него это уже чересчур, что буквально пару часов назад он и помыслить не мог, в какой чертов катаклизм превратится эта ночь.

Держась друг за друга, не сговариваясь, оседаем на пол. Андрей опирается спиной о стену и затаскивает меня в кольцо своих рук. Вслух мы ничего не говорим. Слушаем блаженную тишину и тиканье его наручных часов. Он целует меня в висок, и я понимаю, что это значит. Отвечаю таким же поцелуем в тыльную сторону его ладони. Я тоже очень тосковала по нему.

Глава 17

Прошлое

Что такое семья? В моём понимании это слово долго ассоциировалось с такими вещами, которые большинству и в голову не приходят. Например, страх. Семья равносильна источнику постоянной опасности. Никогда не знаешь, в каком отец настроении, будет ли сегодня выпивать и как пройдет ужин — тихо или же со скандалом и летящими по кухне тарелками.

Лет до десяти мама частенько убегала из дома, если знала, что папа вернётся с работы, крепко набравшись спиртного. Летом она уводила из дома и меня, и тогда мы ночевали, где придется — на вокзале, у сердобольной соседки, а пару раз и просто под открытым небом. В холодное время года она оставляла меня с отцом наедине и в эти ночи кошмары, в которых я находила маму мертвой или не находила вовсе, усиливались.

Нет, вы не подумайте, папа никогда не срывал на мне злость, не отыгрывался за то, что мама сбежала или ещё невесть что. Если хорошенько напрячь память, крепко влетало мне лишь дважды. В первый раз, когда разоспалась и долго не открывала дверь на стук, а во второй — когда попыталась разнять их драку, прикрывала маму собой и вместо неё получила кулаком в лицо. Крепко получила. Но в остальном отец ко мне не притрагивался, зато пугал. До чёртиков. Эти его вспышки неконтролируемого гнева…

Улепетывали долго, квартала три, наверное, отмахали, прежде чем на спокойный шаг перешли, а потом бесконечно бродили по улицам, не зная, куда податься. С вокзала в ту пору уже начали гонять всех искателей бесплатной ночлежки, денег на то, чтобы снять гостиницу и подавно не существовало — на последние копейки мама взяла мне в круглосуточном ларьке черствую булку. Поистине бедственное положение. И тогда кому-то из нас пришла в голову идея переночевать в штабе, который мы с мальчишками соорудили во дворе дома.

И вот после всех скитаний, измотанные, сонные, голодные тайком пробирались обратно в наш двор. Шли не по тротуарам, а ближе к домам, скрываясь в тени деревьев. От каждого прохожего шарахались, долго пережидали, покуда не скроется из виду. Внутри штаба нас ожидала жёсткая деревянная скамья и пустой кривобокий стол, который мы с пацанами сколотили из разного хлама, принесенного с мусорки. Однако и скамья чудилась сейчас наивысшим благом. Забилась в угол между опорной балкой и стеной, подобрала колени к груди и почувствовала, как под кожей всё зудит от усталости. Провалилась в некое подобие сна, которое тут же съежилось. Звук шагов. Гравий хрустел под подошвами тяжёлых сапог. Кашель. Я в полнейшем ужасе узнала его. Отыскала бы глазами маму, но тьма вокруг настолько густая, что и руки своей не разглядишь.

Тут стоит отметить, что папка никогда не пускал дело на самотёк. Если мама сбегала, он отправлялся на её поиски. Помнится, однажды зимой она запропастилась на два или три дня, и выйдя из гневливо-алкогольного состояния, отец не на шутку разволновался. Помню их разговор, состоявшийся после маминого возвращения. Отец извинялся, что случалось крайне редко, и просил больше никогда так не пропадать. По его словам, он уже отчаялся найти её живой.

Шаги приближались. У меня сердце стучало, как отбойный молоток. Слышно, как перебросил руку через дверь, шарил в поисках крючка, которым она запиралась. Выдернул его из петли. Металл звякнул. Пульс достиг своего апогея. В мозгу молнией прочертила сознание мысль, что отец будет бить маму, а то и вовсе убьёт. Именно это толкнуло меня в мужские объятия с воплем:

— Папа, папочка, не надо! Не обижай нас!

Отец в изумлении ловит меня, прижимает к своей груди, гладит по волосам. И моё молитвенное заклинание срабатывает. Он и впрямь не бьёт маму.

А ещё семья — это неумение выражать тёплые чувства. Я никогда не слышала от матери слов любви, не была для неё принцессой или доченькой. Дома она предпочитала звать нас по отчеству — старшую Анатольевна и младшую Ивановна. Почему? Бог его знает, быть может, так она разграничивала наше происхождение из разных семей, или неосознанно подчеркивала, что мы дети своих отцов и не принесли ей ничего, помимо хлопот.

Отец и подавно не баловал нас нежностями. Я где-то читала, что за всё детство мы получаем примерно тридцать минут отцовской заботы. Не знаю, далеко ли от истины это суждение, но к нашим детско-родительским отношениям с Анатолием Есиным оно применимо. Разбитые коленки я заматывала на улице подорожником и ждала, пока остановится кровь. Душевными переживаниями делилась с сестрой. Со скандалом или без выпрашивала у мамы обновки, но никогда не водила дружбы с отцом. Для меня он будто существовал где-то отдельно, как божество у языческих славян. Ему следовало угождать, его стоило бояться, его нельзя ослушаться, но беззаветно любить — нет.

Двадцать пятого августа, ровно за полгода до моего совершеннолетия, его не стало. И это перевернуло мой мир.

В тот день мама пришла с работы во внеурочное время — в три часа дня. Я как раз вернулась со смены в магазине и готовила обед для нас с Милкой, моё коронное блюдо: картофельную запеканку с колбасой, сыром и яйцами.

Мыла посуду, напевала что-то под нос, без конца проверяла экран мобильного телефона — подарок Андрея. Самая простенькая модель кнопочного "Элджи", но зато со встроенной памятью, хорошими внешними динамиками и наушниками, чтобы музыка была со мной всегда и везде. Мобильнику всего неделя, а я уже измучила кнопку вызова сообщений и наизусть вызубрила все символы, присланные от контакта "Андрей С.". Долго ломала голову, как записать его номер в телефонной книге, и решила не мудрить. А вдруг он нечаянно увидит, что именую его слащавым "Любимый" или ещё что.

"Мой номер, запиши"

"Не залипай, малая"

"Сладких снов"

"Мой рост 192 см. Любопытно узнать, что тебе снилось, если проснувшись ты первым делом задала этот вопрос?"

"Для меня 10 — это утро, притом ранее, я глубокая сова"

"Поедешь со мной в субботу к друзьям на дачу?"

"Размечталась. Вечером верну домой"

"Малая, хорош соблазнять меня буквами"

На последнее его сообщение я написала такой ответ:

"Что соблазнительного в вопросе, что мне надеть? Не хочу вырядиться в платье, когда все будут в спортивных костюмах, и наоборот"

Теперь ждала, когда же мобильный пиликаньем известит о новой весточке.

И тут открылась входная дверь, на пол попадали тяжёлые сумки. Недоумение пронизало меня. Пошла в прихожую, увидела маму, скрючившуюся на стуле. Голова опущена между коленей, ноги широко расставлены. Смеётся. Или плачет?

— Мама, что случилось? — бросилась к ней, обняла за плечи, попробовала заглянуть в лицо.

А она бледная, как полотно. Тонкие губы дрожали. В глазах паника, будто и не узнавала вовсе, таращилась куда-то сквозь меня.

— Мама? — испуганно позвала и встряхнула её за руки, чтобы вывести из этого состояния.

Она сфокусировала взгляд, тяжело сглотнула и произнесла:

— Отца сбила машина. Насмерть.

И в ту же секунду пришло сообщение от Андрея. Прочла, не понимая ни слова: "Пускай будет платье".

***

Следующие три дня слились воедино. Вроде бы ела, спала, подолгу находилась с мамой, мы много разговаривали, мотались по делам, но всё оседало в памяти за вуалью тумана. Дома царила странная атмосфера. Никто не плакал, не заламывал руки. Тишина. И в ней таилось что-то пугающее, заставляющее думать и острее чувствовать.

В первый же вечер дверь нашей квартиры не закрывалась. Прибегали соседки, коллеги по работе, малочисленные друзья. Мама всех принимала на кухне, поила чаем, сухо рассказывала о случившемся. Только из

Сегодня был день зарплаты. Как обычно, едва получив на руки вожделенные рубли, папа отправился в магазин и накупил вкусностей: две литровые бутылки дешёвого портвейна и палку сыровяленной колбасы

Он как раз возвращался обратно на смену, когда на пешеходном переходе в трёх метрах от служебного входа его сбил некий лихач на дорогой иномарке. Водитель впоследствии скрылся, а мой отец скончался на месте ещё до приезда скорой помощи, которую вызвали очевидцы. По версии мамы, хоронить его будут в закрытом гробу, потому как тело изуродовано до неузнаваемости.

На этих словах я сползла по стене туалета, откуда удобнее всего подслушивать, и попыталась понять, что чувствую. Ничего. Я никогда не видела мертвецов. Милкиного отца тоже упокоили в заколоченной домовине. А что, если и в этот раз я не найду в себе ни слезинки? Сочтут ли меня чёрствой и бездушной? Как втолковать людям моё неумение воспринимать боль с чужих слов? Я будто смотрела низкобюджетный фильм, снятый по плохому сценарию бездарным режиссером. В происходящее не верилось, душевного отклика не ощущалось.

Мне казалось, в дверь туалета вот-вот постучат и отцовский голос пробасит:

— Ну чего застряла? Канат что ль проглотила?

Я бы открыла дверь и увидела его в линялой домашней футболке с каплями подливы на груди, почесывающего объёмистый живот. Он бы зевнул, демонстрируя жёлтые зубы, и потеснил бы меня в сторону мясистой дланью.

Но этого не случилось.

Милка тоже ходила с угрюмым лицом. Не дерзила, не перечила, как в любой другой день, а тенью скользила по дому и завешивала зеркала темной материей по совету бабы Тоси. Дольше всего возилась с посудным шкафом в зале, вынимала доставшийся по наследству от прабабки хрусталь, драпировала зеркальную заднюю стенку мрачным полотнищем, составляла изящные фужеры и блюда обратно.

— Ань, а ты хорошее о нём помнишь? — вдруг спросила сестра. — Мне вот все твердили, что говорить надо только хорошее, когда папку убили. И это хорошее у нас было. А у вас?

Да, я помнила один из тостов моей тёти, озвученный на поминках мужа. Она говорила о том, что все знают, как порой было плохо, но никто даже не догадывается, как иногда становилось хорошо.

— Помню, в детстве он читал мне "Семь подземных королей". Первых двух книг Волкова тогда у нас не было, только эта. И я до сих пор считаю её одной из любимых. А ещё он очень красиво рисовал, вернее перерисовывал. Брал какую-нибудь картинку, расчерчивал на клеточки, те же клеточки, но крупнее, рисовал на куске ватмана и подолгу корпел над рисунком, а после раскрашивал гуашью или карандашами. Я любила быть рядом, когда он рисовал. Его это успокаивало и в такие моменты с ним можно было разговаривать о чем угодно. Он смеялся и даже шутил.

Когда училась в начальной школе, он работал вожатым в отряде бойскаутов, водил старшеклассников в походы и всегда брал меня с собой. У всех в отряде были нашивки с эмблемой и логотипом, а у него имелась специальная походная рубашка, вся в таких нашивках. Он сам их вышивал нитками мулине, пытался научить и меня, но я криворукая от рождения. А в походах мне нравилось, еда была гораздо вкуснее, чем дома, и мы часто устраивали всякие соревнования в лесу: поиск клада, полосу препятствий на пересечённой местности, учились жечь пионерские костры, пели песни…

Много чего можно вспомнить, если задуматься. Он провел нам свет в штабе, чтобы мы не таскали из дома спички и свечи и не баловались огнём.

Поток воспоминаний прерван мужским голосом из кухни, который узнала мгновенно.

— Вера, возьми. Деньги понадобятся, и много.

— Верочка, слушай, что говорят, — поддержала Андрея наша соседка тетя Маша, — это от чистого сердца. Андрюша, ты просто молодец, что решил помочь. Ей теперь в одиночку двух дочерей на своём горбу волочить.

Появилась в проёме кухни и увидела Андрея (это бессознательное, везде и всюду я сперва замечала его, а потом — всё остальное). Он стоял у стола, за которым сидели мама и тетя Маша. С его появлением и без того тесная кухонька съежилась до крошечных размеров. На столе поверх вышарканной клеенки разложены нехитрые угощения: вспоротая ножом банка кильки в томатном соусе, нарезка из консервированных помидор и огурчиков (наверняка гостинец тети Маши), куски хлеба и початая бутылка водки. Под рукой у женщин пустые рюмки, а рядом с мамой ещё и пачка денег сантиметра три толщиной, перехваченная зелёной резинкой. Наверху лежала пятисотрублёвая купюра, а общий фиолетовый цвет пачки подсказывал, что она вся состояла из ассигнаций этого номинала.

Тетя Маша засуетилась, вынула из буфета ещё одну рюмку, нырнула полной рукой в банку с домашними соленьями за огурцом, выудила самый смачный и с гордостью протянула Андрею, доверху наполняя стопку.

Смолягин отрицательно качнул головой.

— Не пью, — отказалась от выпивки и накрыл ладонь моей матери своей. — Мои соболезнования.

Меня, словно плетью, ударила неприятная мысль, что они с мамой почти ровесники. Ему через две недели исполнится тридцать три года, а маме в июле стукнуло тридцать пять. Она забеременела почти сразу после окончания школы, вышла замуж и теперь вот вынуждена в одиночку заботиться о двух дочерях.

— Вот молодец, Андрюша! — похвалила его соседка и подмигнула матери. — Загляденье, а не зять у тебя, Верка, — и расхохоталась, будто невесть какую умную мысль сморозила.

Загляденье двинулось ко мне. Порывисто сгрёб меня в объятия и распластал на вкусно пахнущей груди. Ощутила себя лодчонкой, разбившаяся в шторм о скалы. Разом начало трясти. Вгрызлась пальцами в его плечи и взревела белугой. Откуда только взялся этот дикий поток эмоций? Так больно внутри, что неимоверно хотелось вывернуться наизнанку и посмотреть, не застряло ли что под кожей.

Он успокаивающе зашипел, погладил волосы, теснее вжал в себя, но это только сильнее распалило истерику. Наверное, я потому и держалась до сих пор, что никто не предложил мне своё сострадание, никто не был готов прислушаться к моей боли.

— Тш-ш-ш, маленькая, успокаивайся. Выпей это.

Перед лицом замаячил стакан с чем-то пахучим вроде лекарства. Зубы стучали о стеклянный край. Маленькими глотками влила в себя жидкость. Одолела сонливость. Мне требовалось забраться под одеяло с головой, а наутро узнать, что это лишь кошмар. Один из тех ужасов из далёкого детства, которые приходили с болезнями и высокой температурой. Ведь так не бывает на свете, что ещё утром ты здоров и полон сил, а к обеду тебя уже нет.

Пожалуй, больше всего

Родители не должны уходить вот так, не простившись, не дав напутствия на дальнейшую жизнь, не оставив после себя приятного воспоминания.

Глаза закрывались. Чувствовала подле себя размеренное тепло и засыпала, продолжая жалобно всхлипывать.

Утром нашла себя на своей постели прижатой к стене, а рядом… Андрей блаженно посапывал в мою подушку. Обнимал меня за талию, смешно дёргал кончиком носа, будто принюхивался к чему-то во сне. Осторожно приподнялась на руках, и на сердце разлилось тягучим теплом чувство благодарности. Ему явно не по размеру наша с Милкой кровать. Ноги свешивались едва ли не до колен. Лежал на боку, подложив под щеку согнутую в локте руку, полностью одет, как и я. Идея провести так вечность представлялась безумно соблазнительной. Рассматривать темно-русые реснички или пересчитывать того же пшеничного оттенка волоски на бровях. Или любоваться ломанными трещинками на губах. Рот у него очень красиво изогнут, впадинка над верхней губой так и просила прикосновений.

Десять минут я с придыханием рассматривала белесую чёрточку шрама на правой щеке, потом подтянулась на локтях и попыталась выбраться из-под его руки. Пальцы лишь крепче вжались в меня.

— Не так я себе представлял нашу первую ночь вместе, — сонно пробормотал, не разлепляя глаз.

И я невольно заулыбалась, хотя и было в этом нечто кощунственное.

— Прости меня за это, не знаю, откуда что взялось.

— Всё хорошо, — слепо нашарил рукой моё лицо и прижал палец к моим губам. — Напомни мне подарить тебе нормальную кровать вместо этой кушетки. Или нет, давай в следующий раз проснёмся у меня.

Последнюю фразу разобрала с трудом, Андрей то ли заснул, то ли разговаривал сам с собой. Перебираться через него не рискнула, перелезла через изголовье и отправилась в туалет. По пути заглянула в гостиную, где на разложенном диване спиной друг к другу спали мама и Милка. Быстренько сделала свои дела, умылась, наспех почистила зубы и вернулась обратно.

Андрей уже встал, потягиваясь, стоял у окна и осматривал двор. Бросила взгляд на часы: четверть седьмого утра.

Так начался новый день моей жизни, в которой больше нет папы.

Глава 18

Прошлое

В субботу вместо поездки на дачу отправились на похороны. Прощальный картеж подъехал к подъезду строго в означенное время. Во дворе много людей, большую их часть составляли соседи и знакомые. Много детворы, понабежали даже с соседних улиц, дабы удовлетворить любопытство. Пока шли вдоль фасада к месту, где состоится прощание, заметила в толпе Людмилу Иосифовну, первую учительницу отца, о которой он всегда отзывался с большой теплотой. Старая дама держала в руках корзинку искусственных цветов и промачивала глаза ажурным платочком. Увидела и нескольких родственников: свою тётку под руку с каким-то плюгавым пацаном (видать, плюгавый и есть новый папенька Милки, фу какой мерзкий), двоюродного брата отца с пропитой рожей, кумовья тоже здесь, искренне им радуюсь. Поправила на волосах черный траурный платочек-сеточку и с непередаваемым страхом замерла у распахнутых настежь дверей автобуса марки "ГАЗель".

Бравые парни уже расставили на асфальте табуреты и подставку (боже, не знаю, как называется эта конструкция) для гроба и теперь готовились вынести его из машины. Отвинчивали крышку.

Зябко поёжилась, несмотря на идеальный солнечный день и то, что солнце достигло зенита. С каждым часом становилось лишь жарче, а у меня всё леденело внутри.

Благодаря деньгам Андрея мы не поскупились приобрести полный комплект ритуальных услуг. Взяли красивый (пускай вас не покоробит формулировка) гроб из полированного дерева цвета вишни, оплатили грим и прочее, чтобы папу привели в божеский вид (у меня нынче беда с подбором слов). И сейчас я впервые увижу отца неживым.

Андрей подошёл сзади, осторожно приобнял за плечи, отвёл в сторону, давая работягам вынести из машины гроб и установить его на подпорки. В первую секунду у меня перехватило дыхание. Не могу пошевелиться или сделать вдох. Впилась ногтями в ногу Андрея и подавила рвущийся наружу вопль. Он лежал внутри. Мой папка. Который катал меня в детстве на своей шее. Фотографировался со мной на фоне пушистой ели и улыбался так тепло и жизнерадостно. Папа, который наряжался для меня в красный халат и бороду и изображал Деда Мороза. Папочка.

Приблизилась к нему, осторожно отодвинула от себя Андрея, взглядом пообещала ему, что справлюсь. Сейчас я хотела побыть с отцом наедине. Забыть о людях вокруг. Мне нужно прожить это горе, как можно острее, чтобы осознать простую истину: я любила отца, и мне будет чертовски его не хватать.

Бормотала что-то, гладила его по руке, и меня передёргивало от замогильного холода, идущего от его кожи. Слёзы лились рекой. Кто-то встал рядом у гроба, опустил отцу в ноги живые цветы — красные гвоздики. Свой небольшой букет тех же цветов, перехваченный черной лентой, положила туда же. Поправила церковное покрывало. Всё ещё не могла поверить, что он ушёл, но въедливый холод, который переходил из его предплечья в мою ладонь, служил тому доказательством.

Мне хотелось знать, судьба это или злой рок, отчего его жизнь оборвалась так внезапно? Почему перед смертью мы не поговорили? Я бы сказала ему, что простила. Вытравила из памяти все темные моменты и оставила лишь то, что делало нас обоих ближе и счастливее. Я так редко говорила ему, что люблю. И столь же редко слышала от него ответные признания.

— Пора ехать, — сообщил маме один из рабочих. — На кладбище ещё постоим. В четыре у нас следующие похороны.

— Почему? Оставьте его ещё на пять минут, неужели так сложно быть терпимее к чужой боли? Я что, так много…

— Ань, иди сюда. Иди ко мне, — ласково позвал Андрей и почти без усилий отвёл меня от гроба, давая рабочим загрузить его в катафалк.

— Это же не конвейер, можно было и как-то помягче.

Я несла околесицу, а Смолягин безропотно соглашался с каждым словом. Обнимал меня так крепко, что чувствовался некий дискомфорт. Мама села рядом с гробом. Аккуратно уложила венки вдоль пустых сидений. Милка посмотрела на меня, спрашивая безмолвно, поеду ли я с ней. Покачала головой в знак отрицания и теснее прижалась щекой к мужскому плечу. Милка вздохнула и с неохотой залезла внутрь прощального картежа, а я, поддерживаемая под руку Андреем, побрела к черному джипу.

Во двор въехал оранжевый пассажирский автобус, большая часть соседей загрузились в салон.

Тут снова подошли работяги из катафалка. Сняли с отцовских рук бинты и попытались уложить руки вдоль туловища. Меня жутью пробрало при виде лица одного из парней. Видно, что он прилагал массу усилий, чтобы разжать недвижимые суставы покойника. Что-то хрустнуло, и ребята, справившись с задачей, отошли. А я потом несколько недель буду просыпаться в холодном поту от того, что отец являлся во снах и жаловался, как нещадно болит у него рука. Та самая, которую силком укладывали в домовину.

Батюшка подсказал нам, что настало время проститься с усопшим. Всмотрелась в маму, которая почти всю церемонию простояла в изножье гроба. И легко прочла на её лице первобытный страх. Несмотря на все заверения о том, что по-настоящему нужно опасаться лишь живых, мама всё-таки страшилась мертвецов. А вот меня смерть совершенно не пугала в этом смысле. Я не ждала, что в какой-то миг тело оживет и кинется на меня. Я просто отдавала остатки любви тому, кому не смогу продемонстрировать её больше никогда. Склонилась к папиному лицу и поцеловала будто мраморный лоб.

Мама, трясясь и вздрагивая, повторила мой ритуал, только хотела поцеловать в губы. Придержала за плечо и втолковала известную истину, что покойника целуют в лоб.

Гроб накрыли крышкой, защелкнули замки, опустили в яму. Я, сестра и мама первыми бросили по горсти земли. Снова потянуло разрыдаться в голос. Вспомнилась отвратительная сцена на похоронах дяди, когда безутешная вдова бросалась в яму вслед за гробом. Отыскала в толпе тетю и с интересом наблюдала за её безутешным горем.

В поминальном зале снова приходилось нести повинность. К несчастью, нас посадили рядом с родными, так что моим соседом слева оказался кузен отца — ничтожный забулдыга, у которого на языке и в мыслях сплошные помои. Невесть к чему он вдруг пустился в детальный и обстоятельный рассказ об интимной жизни моей бабушки по линии отца, смаковал точное число её любовников (дохреналион) и вообще нес такую чушь, что у меня руки зачесались воткнуть ему вилку в глаз.

Неожиданно приятными словами отозвались об отце коллеги, когда подошла их очередь помянуть умершего. Рослый мужчина лет сорока, лицо которого было смутно знакомым, отдал дань уважения личностным качествам папы, таким как умение дружить, взаимовыручка. Несколько приятных фраз озвучили прочие сослуживцы. И у меня потеплело на душе. Хотелось бы, чтобы его запомнили именно таким. Талантливым, общительным, добродушным.

Светлая память тебе, Папа! И да покойся с миром.

***

На дачу к другу мы всё-таки поехали, пускай и спустя две недели. Пожалуй, это и стало самым ошеломляющим открытием — жизнь двигалась своим чередом, день сменялся ночью, неделя — неделей, и ты вдруг понимаешь, что боль притупилась, отошла на второй план. Робко улыбаешься, мысленно извиняясь перед отцом за допущенное веселье. Затем открыто смеёшься, всё ещё испытывая неловкость за неумение держать скорбь, а потом и вовсе хохочешь, потому как в семнадцать лет любые раны, пускай и душевные, затягиваются гораздо лучше, нежели в сорок.

Готовясь к выходу в свет (меня как-никак везли знакомиться с друзьями Андрея), я не спала несколько ночей, так и этак продумывала манеру поведения и стиль разговора. А ещё огромной проблемой обернулись две вещи: первая, что подарить Андрею, ведь вечер будет проходить в честь его дня рождения, и второе, что надеть по столь важному поводу. Летнее платье? Но по вечерам уже довольно прохладно. Вечернее платье в пол, которое можно одолжить у мамы? А не слишком ли оно вычурное?

Чаще всего мои терзания оканчивались тем, что следует извиниться и остаться дома, но потом приходилось спешно передумывать. До отъезда Андрея оставалось всего три недели, и я никак не могла упустить возможность провести вечер в его обществе.

Выбор пал на прямое чёрное платье без рукавов длиной до колена и распашной пиджак цвета мокрого песка, расшитый золотистой нитью. Образ я дополнила красивыми длинноносыми туфлями на аккуратном каблучке и на всякий случай взяла с собой белые кроссовки, вдруг придется много ходить. С прической мне помогла Милка, соорудила на макушке красивый пучок из кудрей, остальные волосы тщательно закрутила и полила лаком для сохранности. Финальным штрихом подвела ресницы тушью, причмокнула ничем не намазанными губами и осталась собой довольна.

Андрею, кажется, тоже понравился мой внешний вид. Встретив меня в нашей прихожей, он поймал меня за руку, немного покружил на месте, осматривая с головы до ног, и резюмировал:

— Сойдет. Всегда можно запереть тебя в машине и никому не показывать.

Я несколько растерялась от такого нелестного комплимента, но промолчала. Впрочем, Андрей и сам уловил двоякость слов:

— Это чтобы ни с кем не делиться, малая, — прошептал мне на ушко, и щеки воспылали румянцем.

По пути на дачу я мало уделяла внимание живописным окрестностям и без конца поправляла платье, боясь, что оно изомнется. Через десять минут моего бесконечного ёрзанья, Андрей не выдержал:

— Ты чего как на иголках? Мы отдыхать едем, а не на расстрел.

Я выпрямилась, как струна, чинно сложила руки поверх коленей и очень неуверенно заявила, что ничуть не ёрзаю.

— Брось, малая, это не смотрины. Дружеские посиделки и только.

На языке вертелось бестактное замечание, что нормальной семьи у него нет, так что знакомство с друзьями и есть своего рода смотрины, но я удержалась от глупости. Поменяла тему.

— Могу я кое-что спросить?

— Уже спросила, дерзай дальше, — ободряюще улыбнулся, добавил деление на шкале кондиционера, и моим горящим щекам стало не так жарко.

— Ты ведь уезжаешь не из-за меня? Не потому, что мы… кхм…

— Нет, Ань, не потому, что мы до сих пор не переспали, и вообще не из-за тебя, — ответил уверенно и без раздумий, отчего чуточку потеплело на душе. — Я объяснил, вроде, насчёт денег и покупки магазина.

— Да, я помню, — и снова поправила платье, готовясь задать главный вопрос. — А почему ты так упорно от меня отгораживаешься?

— Ты иногда такие слова выбираешь, что впору записывать, — мельком посмотрел на меня. — Мне неприятна сама мысль, что ты ещё учишься в школе. Это как стоп-сигнал в мозгу,

Стала ли мне понятнее его позиция? Ха, нисколечко, но пытаться переломить ход событий уже поздно. Если уж Андрей вбил себе что-то в голову, так оно там прорастет буйным цветом.

— Приехали.

Машина остановилась у небольшого загородного дома из белого кирпича. Под окнами разбит палисадник, усаженный кустистыми георгинами. Вдоль всего забора пестрела вереница автомобилей. Белый Лэнд Крузер, серебристая Тойота седан, красная машинка вроде Жука от Фольксваген и чудовищных размеров джип с логотипом Кадиллак, черный, как сама ночь.

Андрей вышел из авто и открыл мою дверь.

— Не дрейфь, малая, всё будет в лучшем виде.

И легонько приобнимая за талию, повёл к калитке. А мне очень хотелось назад, мозг лихорадочно подыскивал предлог, чтобы сделать ноги при первой же возможности.

Во дворе нас лаем встретил облезлый чёрно-белый пес породы двор-терьер. Замахал хвостом при виде Андрея и оскалил зубы на незнакомку.

Прошли по тротуару из бетонных плит к дому, поднялись на крыльцо и тут дверь дощатой веранды раскрылась и нам навстречу выбежали двое полуголых парней. В руке у каждого был водяной пистолет размером с базуку, а на головах — подобие строительной каски с закреплёнными по бокам отсеками для пивных банок. У каждой каски сбоку имелся шланг, оканчивающийся круглой трубкой. С изумлением поняла, что это нечто вроде пивных шлемов.

Парни, не замечая никого вокруг, ожесточенно поливали друг друга водой, матерились и гоготали, как кони.

— На, получай!

— Себе пропиши, фальшивка гниложопая!

— За гниложопого ответишь!

— О, малая, знакомься! Это мои лучшие друзья, — Андрей свистом перекрыл визг беснующихся мужиков, те перевели на нас внимание и с воплями племенных индейцев кинулись обнимать друга.

Я спешно шарахнулась в сторонку, боясь, как бы меня не снесло этим многоруким и многоногим ураганом.

— Так, всё, хорош! Я к вам гостью привез, а вы как дети малые.

Андрей выскочил из эпицентра стихийного бедствия и вернул руку мне на поясницу, чуть толкнул, выдвигая вперед, и по очереди представил мужчин:

— Аня, это Рома, мы зовём его Ром.

Шаг ко мне сделал крепко сложенный блондин с загорелой шеей и такими же руками. Галантно склонился над моей кистью и поцеловал костяшки пальцев.

— Очень приятно! — пробасил он и широко улыбнулся.

— А это Колян, крестьянская рожа, но чванливо отзывается исключительно на Ника.

Второй мужчина оказался полнее, над ремнем болталось объемное брюшко, поросшее темными волосками. Взгляд у Ника был куда жёстче, а вот улыбка — такая же дружелюбная. В качестве приветствия он исполнил книксен, растягивая края штанин на манер юбки, и все захохотали.

— Постой, а не та ли это Аня, которую ты упоминал пару раз? — с лукавым прищуром спросил Ром.

— Скажешь тоже "пару раз" — звездел всё лето. Ах, малая то, ах, малая это, — заявил Ник.

— Да ну вас, черти, — закатил глаза Андрей.

— В общем, мы очень рады тебя видеть, — подмигнул мне Ром.

Ник посоветовал чувствовать себя, как дома, и дружной компанией прошествовали в помещение. Внутренняя отделка напоминала русскую избу. Всюду дерево, обилие золотистого цвета и пахло лаком. Через прихожую, заваленную обувью, мы попали в гостиную, где меня представили двум молодым женщинам (все присутствующие примерно одного с Андреем возраста). Кучерявая блондинка с лицом в форме сердечка оказалась женой Рома Леной, а кокетливо стреляющая глазками девица со стрижкой под ежик — супругой Ника Аллой.

На сей раз обошлось без дурачеств. Обе девушки приятельски обняли меня и чмокнули в щёку.

— А Гарика где носит? — спросил Андрей.

И к моему глубочайшему изумлению в комнату вошел здоровенный мужик под два метра ростом, держащий в руках огромный таз с шашлыками.

— Сукин ты прихвостень! — громко выдал человек с зычным голосом Фёдора Шаляпина, пихнул в Ника тазом, освобождая руки, и сгреб в медвежьи объятия Смолягина. — Явился, не запылился! И бабень свою привёл, красава!

Он отпустил приятеля и всецело обратил внимание на меня. Надвигался, как ожившая гора, гипнотизируя чудовищными габаритами тела. Не дожидаясь официального представления, Гарик (Кинг Конг, иначе говоря) заграбастал меня за подмышки и, словно пятилетку, подбросил в воздух и поднёс к глазам.

— Хороша, чертовка! — довольно воскликнул он, осматривая меня со всех сторон. — Давай что ли знакомиться? Я Гарик.

Пропищала своё имя.

На беспардонного великана тут же обрушился гвалт беспокойства.

— Пусти её, пока до истерики не довел.

— Ты прям пещерный человек, Гар.

— Слышь, Зелебоба, кончай дурить!

Не могу понять, кто что говорил. Заметила только широченную улыбку на лице Андрея.

— Ну вот и познакомились! — с радостью выдохнул он и показал мне задранный вверх большой палец.

Собрались за общим столом в саду позади дома. Здесь нас поджидала ещё одна девушка, очевидно, спутница Гарика. Она первой заметила наше появление, поднимаясь из растянутого между двумя деревьями гамака, поправила крошечный бикини, не скрывающий ни единого изгиба совершенного тела, и придерживая на голове соломенную шляпу, зашагала к нам походкой сытой тигрицы.

Кто-то позади меня фыркнул и пробурчал:

— Прошмандовка, прости Господи.

Обернулась и увидела Лену с презрительно поджатыми губами. Она подмигнула мне.

Любительница загара во второй половине сентября тем временем приближалась, овила ручками плечи Андрея и смачно поцеловала его в шею.

— Мой дорогой, — томным голосом выдала дамочка, — как хорошо, что ты тоже заглянул. Я скучала.

— Твой дорогой по правому флангу, Оль, — скидывая с себя её липкие ручонки, поправил Андрей и поспешил к столу.

Девица невозмутимо перевела взор на меня, секунду рассматривала, как букашку, с толикой брезгливости на хорошеньком личике.

— Ты и есть Аня? Хм, как оценки в школе?

И не дожидаясь ответа, поплыла в сторону мангала, где вдохновенно махал опахалом над углями Гарик. Мужчина прижал её к себе и по-хозяйски смял пятерней филейную часть тела.

Не знала, как реагировать. И слепому было бы очевидно, что между ней и Андреем что-то было. Как я должна к этому относиться? Игнорировать или отстаивать собственного мужчину?

Подсказку дала Лена, которая уселась по правую руку от меня (слева Андрей), и склонившись над моим ухом, прошептала:

— Не бери в голову. Олька та ещё штучка. Слова в простоте не скажет. Не пойму никак, какого черта Гар вообще её приволок.

Пока ожидали шашлык, перекусывали лёгкими салатами и хрустящими бутербродами с разной начинкой. Мне больше всего понравился ржаной тост с копчёной форелью. Рыба была настолько свежей и мягкой, что буквально таяла во рту.

Зазвучали тосты поздравления в адрес Андрея, друзья вручили ему подарки. Я свой преподнесла ещё в машине — это брелок для ключей с логотипом "Jeep".

Все, за

— Ведешь себя, как ее папочка, — шутливо ткнула кулачком в плечо Андрея. — Себя в её годы вспомни и устыдись!

— Не пил никогда, — пожал он плечами.

— Да, это единственное, чего тыНЕделал, — согласилась Алла. — А давай повспоминаем,ЧТОделал?

— О, нет, не заводите эту шарманку насчёт интерната, — живо вклинился в разговор Ром. — Все здесь наизусть знают ваши байки.

— Допустим, не все, — Лена кивком головы указала на меня.

— Так вы вместе учились в интернате? — спросила я.

— Бинго! — громко хлопнула ладонью по столу Алла и взъерошила пальцами короткий ёжик темных волос. — Я тебе, Анют, такого порассказать могу — ошалеешь.

— Ник, твоя жена меня шантажирует, — нарочито плаксивым тоном пожаловался Андрей.

— Да она меня самого за яйца держит, выкручивайся, как хочешь, — заржал полноватый дядечка и с нежностью посмотрел на супругу. А потом как заорал. — Игорян, ну чё там с шашлыками? Охота уже покишкоблудить!

— Уан момент, Мэн! — махнул нам рукой Гарик.

— Моя любимая история о том, как эти двое обнесли кабинет ОБЖ, — внезапно вступила в разговор Алла, обращаясь ко мне.

— НВП, а не ОБЖ, — поправила Лена. — Кабинет начальной военной подготовки. У нас в интернате была секция с кадетским уклоном, вот мы в ней и числились. По приколу.

— Да не суть, — вернулась к рассказу Алла. — Главное, что вы упёрли оттуда два костюма химзащиты и в полночь отправились пугать старшеклассниц. Представляешь себе картину? — со смешком поинтересовалась у меня жена Ника. — Спишь ты тихонько, а среди ночи подкрадывается к тебе чудище инопланетное в противогазе и с туловищем в зелёной резине и ка-ак заорёт: "Молилась ли ты на ночь?!".

Андрей возмутился:

— Это Ленка про молитвы спрашивала, я свою половину спальни будил возгласом "М-м-м, Данон!".

Представила себе эту сцену и засмеялась, поглядывая на Андрея. Господи, он ведь совершенно не вырос с тех времён. Всё такой же дурашливый забияка.

***

В целом вечер проходит очень душевно. Компания подобралась дружелюбная, еда на столе выше всяких похвал, больше десятка шампуров с сочным шашлыком улетели с быстротой молнии. Малиновым закатом любовались под звуки гитары в руках Гарика. Играл он не то чтобы лихо, а вот пел потрясающе. На слух его голос нечто среднее между хрипотцой Высоцкого и смачным басом Джигурды. Песню, которую исполнял Гарик, я не знала, но стихи красиво ложились на слух.

Андрей склонился к моему лицу и спросил, всё ли в порядке.

— Всё чудесно, — искренне улыбнулась и чуть приобняла себя за плечи. На улице ощутимо похолодало.

Андрей подметил это и ушёл в дом, чтобы вернуться через минуту со стопкой пледов. Подал по одеялу Лене и Алле.

— Дюха, ты душка! — поблагодарила Лена.

Затем завернул в пушистую ткань меня, прижал к себе и нежно поцеловал в губы. Да так долго и мучительно сладко, что начала чувствовать себя пьянее окружающих, хотя весь вечер пила яблочный сок.

И тут случились сразу две приятные вещи: едва Андрей отстранился, увидела в поле зрения Ольгу и то, как кривилась от злости её красивая мордашка, а ещё, пусть и запоздало, подметила, что для подружки Гарика пледа не нашлось. Хоть она и нацепила на себя подобие платья, едва подоспел шашлык, вряд ли эта тряпица из органзы её грела.

Гарик закончил песню, бряцнул ручищей по струнам и азартно воскликнул:

— Ну че, мужики, партеечку?

Ник тут же вскочил со своего места, жадно запихнул в рот недоеденный кусок шашлыка и пробурчал, жуя:

— Звезданем по шарам!

— Проигравший отжимается двадцатку! — подхватил Ром.

— Требую пересмотра правил, — Ник с трудом проглотил мясо и потерянно заозирался по сторонам в поисках поддержки.

— Пересмотрим, — громом прогремел Гарик. — С тебя хватит и десятки, главное, пузень не сотри.

Андрей как-то неуверенно поглядывал на меня. Думается, боялся оставить одну, но и отказаться от игры было бы не по-мужски.

Лена и тут пришла на выручку:

— Топай, мы не заскучаем.

Мужчины удалились в дом. Алла перетащила свой бокал и села на освободившееся место Андрея. Ольга осталась сидеть напротив меня. Хищно разглядывала сквозь тонкое стекло фужера.

— Ленк, не боишься, что они тебе полдома разнесут? — хихикнула Алла.

— Не поверишь, всякий раз перед нашими сборами собираюсь позвонить в страховую и сохранить имущество и забываю, — ответила Лена.

Второй этаж дома сотрясали раскаты хохота. Даже отсюда могла слышать, как жалобно позвякивали оконные стёкла.

— А шары звездить — это что? — спросила.

— Бильярд это, тугодумка, — схамила мне Ольга.

— Слышь, краса, ты почаще закусывай, — одергивает её Лена.

— Ой, да на кого ты внимание обращаешь, — махнула на Ольгу рукой Алла. — Пускай пузырится желчью.

— Было бы на кого пузыриться, — сладко пропела Ольга, бросая в мою сторону уничижительный взгляд. — Ни кожи, ни рожи. Думаешь, надолго его целкой зацепила? Пф-ф. Видали мы таких.

— Зато ты у насаж на одну ночьвсех цепляешь, — в тон ей проговорила Алла. — Примолкни, а то вылетишь жопой в крапиву.

И снова почесала пальцами ёжик волос, будто этот жест означал что-то угрожающее.

Оля резко встала и как ни в чём не бывало направилась к дому, поцокивая гигантскими шпильками по бетонным дорожкам. Девушки проводили её до дверей недобрыми взглядами.

— Шлюханить пошла, — резюмировала Лена.

— С моим шиш выгорит, — безапелляционно заявила Алла. — Он до одури боится, что я ему однажды хозяйство отчекрыжу.

Она изобразила в воздухе двумя пальцами движение ножниц.

— А мой чересчур брезгливый, — согласилась с ней Лена.

Мне добавить нечего, потому как реакцию Андрея я совершенно не знала. Пойти и проверить? Глупее не придумаешь.

— Анют, не переживай, за Дюху я вообще спокойна. Он не из тех, кто в одной речке плещется дважды, если ты понимаешь, о чем я.

— Между ними уже что-то было? — с неохотой поинтересовалась.

— Ну-у, тебе придется постараться, чтобы найти в нашем городе деваху, с которой у Дюхи ничего не было, — то ли в шутку, то ли всерьез выдала Лена. — Он со школы такой, ни на ком подолгу не задерживается. Да и зачем, если желающих говняной лопатой не разогнать?

— Ой, хорош жути нагнетать, запугаешь девчонку, — одернула подругу Алла. — Лучше расскажи, Анют, давно это у вас? Дюшес хоть и радует нас своей

Я честно призналась, что первое свидание было в начале лета. Девушки восторженно переглянулись. Очевидно, в их толковании это солидный срок.

— Я тебе говорила, что всё серьёзно, а ты "да фигня, не будет у него серьёзно до самой пенсии", — Лена победно вскинула бокал и чокнулась с нами по очереди. — Ему именно такая и нужна, чтобы в рот заглядывала и смотрела, как на божество. И говорю я это с чистым сердцем, если что.

— Я только рада буду, если всё выгорит, — добавила Алла. — Такой мужик и один — это не есть хорошо. Хоть он и нарцисс, каких поискать, мы его любим. И ты мне нравишься, не то что прежняя…

Едва речь зашла о какой-то прежней, подружки вновь переглянулись и тут же отвернулись, чтобы сплюнуть через левое плечо.

— Как вспомню эту… Кристина, вроде, аж озноб берёт, — поморщилась Лена.

— Да, кажись, Катя её звали. И не произноси её имя вслух, а то мало ли, — с сомнением высказалась Алла.

— Да хоть Кулёма, и она не чертов Волан-де-морт, чтобы я имени боялась, — ответствовала в свою очередь Лена.

Подружки захихикали, чокнулись и пригубили из бокалов.

— Ань, а у вас было что? — разом прекратила веселиться Алла и воззрилась так пристально, что я невольно спустилась пониже на стуле и спрятала лицо до середины в краях пледа.

Отрицательно помотала головой, хотя по-хорошему следовало проигнорировать. И чего всем так неймётся залезть в чужую кровать?

— Я так и думала, — присвистнула Лена. — Смотрит он на тебя по-особому, с гордостью, что ли. Продолжай в том же духе, глядишь, и женим его на тебе.

Неловко улыбнулась и не нашлась с ответом. А ещё слегка замутило от обилия женских имён в послужном списке Андрея. На счастье, в эту минуту из дома вывалилась шумная гурьба мужчин, и я была избавлена от необходимости комментировать ситуацию.

Гарик скакал впереди всей компании, и не доходя пары метров до стола, завалился в траву и принялся отжиматься. Рядом упали Андрей и Ром, и присоединились к упражнениям. Ник покатывался со смеху.

— Ты не гыкай, пузан, лучше считай, — ворчит Ром.

— Как он это назвал? — с натугой в голосе спросил Андрей.

— Карамболь, — пояснил Гарик. — Выучился грязным приемчикам, хороняка.

— Это кто у нас тут оставил всех с носом? — восхищённо залепетала Алла и ласково прильнула к мужу. — Ты ж мой сахарок!

Часом позже мы с Андреем собрались домой. Пришлось долго отбиваться от радушия хозяев.

— Мы вам комнату приготовили, — чуть ли не обиженно бубнила Лена. — Дюх, ну чего как нелюдь, куда на ночь глядя?

— Да-да, комнату с одной кроватью! — влез с комментарием Ром.

Андрей шутливо ударил его под дых, потом потрепал белесые волосы и оттолкнул от себя.

— Лен, не сердись, на работу завтра рано вставать, да и режим у нас, сама понимаешь. Всякие там мамы беспокойные.

Я обнималась со всеми по очереди. Девушек чмокала на прощание. Разумеется, не Ольгу. Та вообще не вышла нас проводить, за что ей гигантское спасибо.

— Спасибо за отличный вечер! — села в машину и махнула всем из окна.

— А вечер действительно был отличным? — с хитрым прищуром полюбопытствовал Андрей, когда выехали на трассу.

— Да, у тебя очень хорошие друзья.

Мысленно вычеркнула из этого списка Ольгу. На душе было как-то неспокойно. Из головы не шли слова Лены о том, что я заглядываю Андрею в рот и смотрю на него, как на божество. Не замечала за собой ничего подобного.

А он, выходит, смотрит на меня по-особому. Хм, очень интересно.

В подъезде долго стояли у бывшего когда-то моим подоконника между третьим и четвертым этажом. Андрей приглаживал выбившиеся из пучка кудри, целовал мой нос и щеки. Я водила пальчиками по его плечам, царапала ногтями футболку на груди. Губы покалывало от желания поцеловать его. В ушах звенело от тишины.

— О чем ты думаешь? — задала вопрос, чтобы хоть чем-то занять свой рот.

— О том, как хочу затащить тебя к себе, — честно признался Андрей и костяшкой пальца провёл огненную черту от моего подбородка к шее.

— Так затащи, — замлела от этой идеи и чуточку придвинулась к нему, обвила рукой за талию.

— Когда-нибудь, — мечтательно пообещал он и оставил на моих губах самый целомудренный из поцелуев. — Точно не сегодня. Спокойной ночи, малая.

Выпутался из захвата моей руки и первым поднялся к себе. Поплелась следом и тяжело вздохнула, когда увидела, как закрывается с внутренней стороны дверь соседской квартиры. Что это, издевательство или благородство?

Глава 19

Прошлое

Дни до отъезда Андрея летели, словно оголтелые. Десять дней до вдребезги разбитого сердца. Семь. Три. Один.Куда подевалось время?

Утром поднялась с постели с ощущением потери самоконтроля. Злила любая мелочь. Милка не завинтила крышечку на тюбике с зубной пастой, за что выговаривала ей в течение получаса. Младшая ерепенилась, что окончательно вывело из себя.

В школе держалась особняком, не хотелось ни с кем разговаривать. Шесть уроков промчались, как одна перемена. Вроде только что здоровались с учителем географии, а уже распускали по домам. Понуро плелась по улицам, чувствуя на плече не только вес сумки с учебными принадлежностями, но и тяжесть грядущих восьми месяцев.

Три последних вечера мы с Андреем провели у него дома. Он учил меня пользоваться ноутбуком, писать и читать электронные письма, так как они будут единственным источником общения для нас. На корабле нет сотовой связи, лишь спутниковый телефон, распоряжаться которым может только капитан и его помощник. Остальным морякам доступен интернет, да и то в редкие часы отдыха.

Ещё он показывал, как самостоятельно настроить телефонное соединение с сетью, куда какие проводки подключить и какими программами пользоваться. Объяснял, где оплачивать квитанции за свет, коммунальные услуги и стационарный телефон. А мне всякий раз хотелось заткнуть уши и разреветься.

Вот и сейчас на миг зашла домой, оставила сумку в прихожей и нехотя пошлёпала в соседнюю квартиру. Открыла дверь своим ключом, который вчера получила от Андрея, и врезалась коленом в огромный чемодан, чуть поодаль крепко набитая вещами спортивная сумка. Ёкнуло где-то под ложечкой. Липкое чувство страха забралось под кожу. Уж лучше бы он уехал, не простившись.

— Ань, это ты? — донесся голос из кухни. Бодрый, полный веселья.

Нет, блин, пасхальный кролик.

Молча прошествовала в комнату и плюхнулась на стул. Наблюдала, как разбирает пакеты из супермаркета. Крупы, макароны и сахар отправились в навесной шкафчик. Овощи, фрукты, колбасы, сыр, сливочное и оливковое масла —

— Во сколько у тебя самолёт? — спросила из чистой вежливости и сама не узнала свой голос: тоненький, дрожащий, как одинокий листок на ветке, который борется с осенним ветром, хоть и понимает, что ему не выстоять.

— Вечером, в семь, — ответил и перестал мельтешить перед глазами.

Опустился рядом со мной на корточки.

— Всё в порядке?

Господи, разумеется, всё НЕ в порядке! Мне физически плохо от осознания, что до момента расставания осталось каких-то три часа, а может и меньше. В аэропорт ведь нужно приезжать за час до начала регистрации.

— Всё хорошо, — солгала и губы дрогнули от обилия слёз, готовых вырваться наружу.

Андрей заключил мои дрожащие ладони в свои. Поцеловал холмик кожи рядом с большим пальцем, провёл по костяшкам. Вновь о чем-то заговорил, мягком, нежном — не могла воспринять. У меня в мозгу щёлкали тумблеры.

Можно провести оставшиеся часы, заливая горючими слезами его грудь. Или наполнить эти десятки минут чем-то трепетным, жарким, распаляющим, о чем приятно будет вспоминать в разлуке.

Перетекла со стула на пол, словно подкосили, рухнула рядом с ним на колени, обхватила ладонями самое красивое на свете лицо и осыпала каждую его чёрточку и мимическую морщинку поцелуями. Когда добралась до губ, слёзы катились по щекам беспрестанно.

Андрей ответил на мою ласку, помассировал мне затылок, сорвал с волос резинку, распустил пряди по плечам.

Я принялась за пуговицы на его рубашке. Методично вытаскивала их из петелек и ждала, что вот сейчас он меня остановит. Но нет. Лишь углубил поцелуй, выпрямился, увлекая меня за собой, сделал несколько шагов, оттеснил меня своим телом к стене. Распахнула полы его рубашки и жадно ощупала ладонями рельеф торса. У него очень гладкая кожа, и каждый мускул угадывался под ней. Ощутила, как едва уловимо вздрогнул, когда прошлась пальцами от рёбер к животу. Прикусил мою губу и отстранил от себя мои руки. Поднял край моей футболки и снял через голову, слепо швырнул куда-то в сторону.

Не успела даже задуматься, красивое ли на мне белье, как Андрей смял ладонями обе груди через бюстгальтер и жалящими поцелуями осыпал кожу.

Сама пугалась ритма своего дыхания, тяжёлого и прерывистого. путалась в его волосах. Пробовала дотянуться до рубашки, чтобы снять, но он присел, расстегнул пуговицу на моих джинсах, и заглядывая мне в глаза, медленно опустил вниз молнию.

Пробрало до дрожи от его взгляда. В нём такой огненный блеск, что невольно хотелось облизнуться. Рывком высвободил мои бедра, оставил джинсы на лодыжках и принялся выцеловывать полоску кожи над трусиками.

Неловко балансируя, переступили через джинсы, и ловя его запястья на своих рёбрах, попробовала поднять обратно к себе. Андрей хмыкнул или ухмыльнулся, не смогла точно определить по звуку, подложил руку мне под коленки и взвалил себе на плечо. Выпрямился легко, словно я не тяжелее мягкой игрушки, звонко шлёпнул меня по заднице. Заверещала, наверное, от неожиданности и дикого изумления. А он засмеялся в ответ и понес меня… в ванную.

Довольно странный выбор, но я помалкивала. Пожалуй, переместить мой первый раз из мягкой постели под тёплые ласкающие струи воды — идея весьма недурственная.

Поставил меня прямо в ванную. Отошел на шаг, разделся сам: рубашка, наручные часы, ремень, брюки. И всё это не разрывая тесного зрительного контакта. Ласкал меня глазами даже более откровенно, чем минуту назад языком, губами и руками. Остался в одних трусах. Влез в ванную, навис надо мной. Как никогда чувствую себя маленькой и беззащитной рядом с ним. Обхватил рукой мой затылок и прижился лбом к моему.

— Точно этого хочешь, малая? — шевелил губами у моих, в то время как ноги подкашивались от близости его тела.

Расчертила подушками пальцев его спину, поясницу и ниже, будто пробуя его на ощупь, и мне безумно понравилось.

— Хочу, — выдохнула ему в губы.

Андрей снял с держателя душевую лейку, потянулся через меня к крану, включил воду. Спину обдало струёй холодной воды. Ойкнула и инстинктивно попыталась отодвинуться, но Андрей крепко держал за талию. Следующая струя обожгла холодом шею и грудь. Мерзкие капли скатились по животу.

— Ты чего делаешь, ненормальный? — вскрикнула и постаралась вывернуться.

— А разве непонятно? — Андрей склонился ближе и по округу полил своё лицо. — Остужаю твой пыл.

Засмеялся, тряхнул головой, и холодные брызги водопадом полетели на меня. Мне тоже вдруг стало весело, хотя и мучительно холодно. Высвободила руку, добавила в напор горячей воды, и блаженное тепло окутало тело.

Отобрала лейку и направила Андрею в живот.

— Вот что ты за человек такой, а? — беззлобно проворчала и беспорядочно обливала его со всех сторон.

— Думающий головой, — ответил на мой вопрос Андрей, отобрал душевой шланг, закрепил на стене и обвил руками моё тело. — Ты, правда, хочешь в первый раз вот так, впопыхах и со слезами?

— Почему впопыхах?

— Ань, мне через сорок минут выезжать, — пояснил и выключил воду. — Женщиной тебя сделать — пять минут делов, а так, чтобы нам обоим это понравилось…

Выбрался из ванны и придержал за руку, помогая мне. Недосказанность фразы подвигла на развитие собственной мысли. Завернулась в полотенце и вышла за дверь, чтобы он мог снять мокрое белье и вытереться. Еще раз прокрутила в памяти его дурацкую выходку и улыбнулась помимо воли.

Всегда у нас так. Я рассчитывала на одно, а получила совсем другое. Пожалуй, именно эту непредсказуемость пополам с мальчишеским озорством я и любила в нём больше всего. Мой дикарь.

Андрей вышел из ванной, и я тут же заняла его место. Второпях сняла мокрые вещи, надела футболку и джинсы и поспешила в крепкие мужские объятия. Нашла их обладателя в спальне, вытянувшегося на кровати, и забралась к нему под бок.

— Всё-таки ты невыносим, — резюмировала, прижимаясь щекой к его груди.

— Как и ты, плутовка, — зарылся носом в мою мокрую макушку. — Это ж надо догадаться поманить кота сметаной.

Засмеялись. Мне хорошо в эту минуту. Да и в любую другую, когда рядом он.

— Чего привезти тебе из стран заморских, девица? — нараспев спросил и сплёл наши ладони в замок.

— Себя. Привези мне себя в целости и сохранности, — поддерживая его игривый тон, попросила я. Поднялась на локте, жадно впитывая его лицо и наполняя память сочной зеленью его взгляда и влажным блеском искусанных мной губ.

Хорошо, что на

Поддавшись некоему порыву, произнесла беззвучно: "Я люблю тебя", четко выводя губами каждый звук. И моё сердце лопнуло от счастья, как перекачанный воздушный шарик, потому что Андрей повторил мою артикуляцию. Прочла по слогам: "Я те-бя то-же".

Глава 20

Настоящее

Сколько мы просидели в обнимку в коридоре квартиры Смолягиных? Час, два, три, а может, сорок минут — сложно сказать. Время превратилось в густой кисель из образов прошлого, эмоций, чувств, воспоминаний. Я больше не ощущаю себя собой. Громовой Анны Анатольевны нет, она вновь стала девочкой Анькой, малой, которая однажды имела неосторожность влюбиться в Андрея Смолягина и потеряла себя в нем, растворилась.

В голове миллиард вопросов, которые хочется задать, и в то же время не вижу в них смысла. Мне станет спокойнее, если узнаю, почему он тогда так со мной поступил? Нет. Мои чувства — не карандашный набросок, по ним не пройдешься ластиком, исправляя огрехи.

Вдруг оказывается, что я давно его простила. Да-да, довольно было полувзгляда, чтобы осознать этот печальный факт. Меня предали самым низменным образом, а я пережила это и готова двигаться дальше.

Словом, в моей голове сплошной кавардак.

— Поехали ко мне, — внезапно предлагает Андрей, потягивая затёкшую спину. — Пацана заберём и поехали.

— А как же твоя жена? — спрашиваю скорее из вежливости, дела мне нет до этой психопатичной особы.

С большущим опозданием вдруг понимаю, что оставалась с ней наедине, ела и пила в её доме — фактически рисковала жизнью и здоровьем, ведь если она с собой такое вытворила, запросто могла и меня отравить.

На ум, столь не к месту, приходит история киевской отравительницы Тамары Иванютиной, которая в конце 1980-х годов извела таллием около десятка человек. Кажется, первой её жертвой стал муж, а мотивом к убийству послужила банальная жадность и несколько десятков квадратных метров жилья. Прочих же чудовищная дамочка травила по принципу "вы мне обиду нанесли".Скажите мне, ну чем не Ксюха?

— Онабывшаяжена, — устало поясняет Андрей, делая акцент на слове "бывшая" и подталкивая меня к тому чтобы встать. — Мы два года в разводе.

Выпрямляюсь с кряхтением древней старушенции. Всё от поясницы до пяток ощущается чужеродным, мышцы попросту задеревенели от долгого сидения на полу.

— Ты бросил жену с годовалым ребенком на руках? — почти накидываюсь на Смолягина с упрёками, хотя право на это мне никто не давал. И всё же в мозгу не вяжется этот омерзительный образ гулящего мужика с моим Дюшей.

— А ты выскочила замуж за первого встречного и сбежала от него? — тем же возмущенным тоном парирует Андрей, и мы оба замолкаем, отворачиваясь в разные стороны. Ей богу, как дети малые.

— Ты поедешь со мной или как?

Спрашивает так, будто вовсе не желает слышать согласие. Холодно, безразлично, отстранённо. И я готова поддаться на провокацию, всё внутри требует послать его на хутор и уйти, гордо вскинув подбородок. Только чего я этим добьюсь?

— Поеду, — смиренно гашу разгорающийся костёр обиды в душе. — Но с Ксюшей надо что-то решить, попросить подругу посидеть или…

— Поверь мне, с ней ничего не случится. Я за три года брака всякого навидался, и всё — спектакль.

Три года, мысленно повторяю про себя. И два года в разводе. Он, что, женился на ней пять лет назад? Примерно в то время, когда вышла замуж я?

Погодите! Оксана говорила, будто они десять лет женаты, или мне память изменяет?

Ох уж эти двое. Я окончательно запуталась в цифрах и датах. Пока я мысленно почесываю макушку, прикидывая, где у этой истории начало, где конец, Андрей уходит в детскую и возвращается оттуда с малышом на руках, укутанным в симпатичное одеяло с динозавриками.

— Что-нибудь ещё взять? — предлагаю посильную помощь. — Игрушки, присыпку, памперсы — не знаю, м?

— Свою очаровательную жопень возьми, малая, — говорит со смехом. — Памперсы для трехлетки, — неодобрительно хмыкает, — ты детей только в рекламе поди видела.

У двери подъезда на том самом месте, где всегда стоял джип, нас поджидает красивый, лаково блестящий чёрными боками автомобиль. Не могу точно сказать, что это — джип или кроссовер, потому как совершенно не отличаю одно от другого. Марка машины мне тоже не знакома, с появлением на наших дорогах обилия китайских брендов, я просто перестала интересоваться логотипами, их теперь слишком много.

Мне думается, что лучше сесть сзади и взять на себя заботу о спящем ребенке, однако Андрей жестом указывает мне на пассажирское сиденье. А сам нажимает какую-то кнопку на детском кресле, разворачивает его внутрь салона, тянет некий рычажок и, вуаля, получается полноценное спальное место для маленького человечка, к тому же с ремнями безопасности. Чудеса!

Путь проводим в относительном молчании. Перед глазами столько цветных кнопок с подсветкой, большой сенсорный экран бортового компьютера, что невольно чувствую себя вторым пилотом — новичком на борту роскошного воздушного лайнера.

— Расскажешь, что ты делала у меня дома или послушаем музыку? — первым нарушает Андрей неловкое молчание.

— Изображала подружку твоей жены, — пожимаю плечами и старательно отыскиваю в памяти маршрут, которым едем, но за окном слишком темно, чтобы я могла свободно ориентироваться.

— А начало у этой захватывающей истории имеется?

По голосу слышу, что злится. Даже не стал спорить с тем, что жена бывшая (так ли оно на самом деле?).

— Я вернулась в город неделю назад. Мы с мужем, Серёжей (Андрей напрягает челюсть при звуках этого имени), решили продать мамину квартиру. Чего стоит без дела? И я подумала, а почему бы лично не заняться ремонтом? Я в отпуске, свободного времени хоть отбавляй. А так и деньги сэкономим, чтобы бригаду не нанимать, и я время с пользой проведу. Ну вот, а на днях я с твоей Ксюшей столкнулась в подъезде. Я ключ потеряла, она выручила, номер слесаря дала, так и подружились. Я не знала, что это твоя жена, мне она показалась совсем юной девушкой, а уж как портрет ваш семейный в кухне увидела, поняла…

— Брехня, — перебивает он мой буйный поток фантазии вперемешку с реальностью. — От первого до последнего слова, дерьмо на палочке. Ты, Анька, врать никогда не умела. Чтобы ты и не помнила Ксюху?

Отрывает взгляд от дороги и буравит меня им, как рентгеном. А вот фигушки, я действительно не сразу вспомнила эту Ксюху!

— Разве в мои обязанности входило помнить всех твоих баб? — ехидно вопрошаю. — Да телефонный

— Ну куда мне до твоей святости! — в тон мне произносит Андрей. — Со свиным рылом да в калачный ряд, ишь, размечтался. Ладно, допустим, ты её не узнала. Но она-то никак не могла не узнать тебя!

— Может и узнала, мне почем знать, — старательно поддерживаю оптимально культурный темп разговора. — До сегодняшнего вечера она вела себя вполне сносно, а потом приехал ты. Дальше сам знаешь.

— Ни хрена я из твоего рассказа не понял, — припечатывает Андрей. — А ревела ты тогда чего, на шею мне кидалась?

— От нервов, или, ты думаешь, на меня каждую пятницу с ножом бросаются?

— Черт, голова от тебя лопается.

И в подтверждение своих слов трёт виски.

— Можешь ты мне честно сказать, зачем вернулась? Десять лет от тебя ни слуху, ни духу, теперь нате, нарисовалась.

— Слушай, Смолягин, ты чего докопался? Приехала и приехала, право такое имею, потому что мы в свободной стране…

Договорить не успеваю, машина плавно замирает у ворот с кирпичными столбами по бокам. Фары бьют светом по темно-бордовому металлу. Андрей выходит из машины и скрывается из виду за неприметной калиткой чуть поодаль, затем ворота приходят в движение и распахиваются.

Водитель возвращается за руль, а моя сумасбродная идея поехать вместе с ним кажется гигантской ошибкой. Видно же, что разговора у нас не получится. Слишком много обиды скопилось, притом с обеих сторон. Правда, я не до конца понимаю, чем провинилась перед этим двуличным человеком, какой такой грех совершила. Да это и неважно. Пролитую воду обратно в кувшин не зальешь, потребуется новая, а в нашем случае правильным будет сменить и сам кувшин.

Кроссовер (или джип) въезжает на небольшой участок, упирается в ворота уходящего вглубь земли гаража, что расположен на первом этаже шикарного загородного дома. Наверняка того самого, о котором без конца твердила Ксюша. Андрей снова выходит, открывает заднюю дверцу, бережно подхватывает на руки сына и уходит в дом. А я вынимаю из кармана мобильный телефон, запускаю приложение Яндекс Го и вызываю такси.

Мне нечего делать в уютном семейном гнёздышке Смолягиных. И недосуг выслушивать упрёки бывшего… да, бывшего парня. Он ведь им и был. Всего лишь пройденный этап в моей жизни, перевёрнутая страница.

— Ань, вылазь, — командует Андрей, распахивая пассажирскую дверь.

— Я здесь подожду такси, пишут, что оно прибудет… — сверяюсь с экраном телефона, который тут же выхватывают из моих рук.

— Я в последний раз говорю, вылезай из машины, — очень спокойным тоном увещевает Андрей, тыча своим сарделькообразным пальцем в дисплей моего смартфона.

Меня начинает колотить от гнева. Господи, это его ослиное упрямство — ненавижу! Как втемяшит себе что в голову, пиши пропало. Никакими доводами и аргументами его с места не сдвинуть, скала, а не мужик.

Телефон возвращается обратно, краем глаза отмечаю, что вызов такси отменен пользователем.

— Да ты!!! Да как ты!!! У меня просто слов нет, — их и впрямь нет, сплошной строкой непечатные существительные.

— Вот и здорово, пошли в дом, там помолчим, — протягивает мне руку, а когда отпихиваю её и гордо ступаю на землю, посмеивается в кулак над моим ребячеством.

Андрей

Прошлое

Бойтесь своих желаний, они могут осуществиться и вам совершенно не понравится результат. Взять, к примеру, меня. Посетила меня как-то идея расширить бизнес, прикупить магазин в оживленном месте, улучшить ассортимент товаров — ну чем плохо? Где взять денег на дорогостоящую покупку, я придумал. Был способ и легче — оформить займ в банке под залог квартиры и машины, но зачем усложнять простые вещи. У меня вполне достойная профессия, отчего ж не тряхнуть стариной и не отправиться в далекое путешествие по городам и странам в компании однокашника на борту отличного корабля?

Помнится, в книге Паоло Коэльо "Алхимик" очень подробно описывалось вмешательство судьбы в человеческую жизнь. Стоит только по-настоящему чего-то захотеть, и вся вселенная будет содействовать тому, чтобы желание твоё сбылось. Это ведь так и называется:благоприятное начало.

И оно было. Мне понравился траулер. Гигантских размеров посудина в сравнении с тем кораблём, на котором я ходил прежде. Только вообразите эту махину четырнадцати метров в высоту и девяносто метров в длину. Это не просто морозильный траулер, а ещё и плавучий завод по производству консервов. Экипаж сто тридцать человек, при том, что на судах я сроду не видел больше тридцати постных мужицких рож.

Первые недели в рейсе радовался, как ребёнок. Словно вновь попал в студенческие годы, когда мы с Саней — однокашником — впервые ступили на борт в качестве салаг (на том корабле за нами закрепилось прозвище "асисяи", дарованное с лёгкой руки старпома), то бишь практикантов. Так и сейчас всё казалось новым, диким, причудливым, всё вызывало интерес. Рыба поступает на борт без поднятия трала? Не нужно скакать по палубе, собирая улов? Уже придумали такую штуку, как рыбонасос? Серьезно, здесь имеется ледогенератор для выработки жидкого льда? Вау, отвал башки.

На каждом шагу удивление и восхищение, я-то привык по старинке, ручками поработал, ножками потопал, выбился из сил, а тут такой промышленный размах.

Команда мне тоже понравилась. У всех четкий список обязанностей, никакой мешанины и путаницы, какая встречается на судах поменьше. Капитан, конечно, мужик угрюмый и требовательный, такой неуставных отношений не потерпит, да я и не рвался. Филонить не пытался, но и сверх меры себя не нагружал. Выслуживаться мне не надо, цели закрепиться в команде я перед собой не ставил. Отработать срок и назад на сушу с чистой совестью и отяжелевшим кошельком.

Вышло иначе. Совесть моя хоть и не пострадала, зато общий восторженный настрой улетучился. А случилось банальная вещь — боцман и старший матрос невзлюбили друг друга с первой встречи. Все заметили это ещё в порту на загрузке судна к отплытию. Боцман, мужик серьезный, властный, оказался мореманом старой закалки. У нас в училище таких просоленными звали. Главная присказка этих людей: шаг влево, шаг вправо — расстрел, прыжок на месте считается за попытку улететь. А старший матрос, паренёк примерно моего возраста, был по характеру балагур и весельчак, каждый приказ воспринимал хохмой, за любое дело брался, не забыв позубоскалить. Тем и не понравился боцману, я полагаю. Уже на первом построении они лбами столкнулись. Боцман с экипажем знакомится, вызывает каждого из шеренги по списку, коротко об опыте работы спрашивает, а хохмач, знай, чудит и комментарии отвешивает. Порой смешные, но чаще какие-то поверхностные и желчные.

За полгода терпение боцмана лопнуло, как и у многих, кстати говоря. Старшему матросу давненько

Поговаривали, будто при выборке, то есть подъёме трала боцман и старший матрос поспорили. Суть спора так и осталась невыясненной, зато ультиматум, выставленный боцманом своему подчинённому слышали все: матрос по возвращении в порт пишет рапорт об увольнении на имя владельца рыболовной кампании. Очевидно, матроса взбесило, что ему грозят увольнением, он принялся ожесточенно спорить и потерял бдительность.

Вот уж чего никогда нельзя допускать на работе. Процесс траления на рыболовном судне — это результат автоматизированной работы множества систем. Спуск на воду и поднятие трала — он же рыболовный мешок вроде сети, только куда больших размеров, который корабль тянет за собой, ловя рыбу на манер сачка для бабочек — выполняется ваерными лебедками, на больших траулерах их две, по обеим сторонам слипа. Слипом называется специальная наклонная площадка, дающая спуск к воде. Лебедки управляются при помощи специального пульта.

И вот какая оказия приключилась со старшим матросом. Лебедку с правого борта заело, а левая меж тем продолжала тянуть трал, траловые доски — это такие приспособления для растяжки сети под водой вроде гигантских металлических платин — уже убраны, но мешок покамест целиком в воде. Чайки стаей кружат над водой, знаменуя отличный улов. Работают насосы и компрессоры, матросы перекрикиваются между собой, спорят об удельном весе улова, делают ставки, боцман и старший матрос закусили удила и орут, что есть мочи — в общем, какофония звуков такая, что и берушами не прикроешься.

Неработающую лебёдку первым замечает боцман, он кричит остановить левую лебедку, дабы не порвать трал, но упрямый матрос хоть и слышит его приказ, действует по собственному усмотрению. Выбегает на палубу, оказывается под правым ваером, чего делать категорически нельзя, и бежит к слипу, проверить, не зацепился ли трос. А трос не зацепился, это лебедку заело и спустя пару минут она приходит в движение. И случается самое страшное: неправильное распределение нагрузки разрывает правый трос, металлический кнут диаметром добрых пять сантиметров со скоростью звука несётся по палубе, вгрызается в тело старшего матроса, разрубает верхнюю часть туловища от глаза до середины груди. И всё. Был человек на свете и нет его.

Погибшего поместили в трюм, уложили прямо на ящиках с разделанной и упакованной рыбой. Капитан, как предписывает инструкция, связался с нашим работодателем и правоохранительными органами и дал полный отчёт о случившемся. Нам велели немедля возвращаться в порт во Владивостоке, рейс завершился досрочно.

На обратном пути мы попали в сильнейший шторм, трюм с мертвецом затопило, плохо закреплённый улов попадал в воду, и двое суток мы наводили порядок, стоя по пояс в ледяной воде. Кто-то из матросов додумался окрестить наше плавание "Последним рейсом" Деметры" и балагура едва не утопили всё в том же злополучном трюме.

По прибытии в порт нас уже ожидали машина скорой помощи и целый батальон следователей. Капитан выстроил весь экипаж на палубе и объяснил, что до окончания служебного расследования всем членам команды запрещено покидать борт корабля. Тело забрали в морг, трюмы разгрузили и началась бесконечная бумажная волокита. Каждого из нас допросили по меньшей мере десяток раз. Тех, кто не имел прямого отношения к случившемуся, как я, например, особо не беспокоили, а вот очевидцев трагедии без конца вызывали в капитанскую рубку и подолгу там держали.

Капитан за время следствия потерял всякий сон и покой, однако до последнего отстаивал своего боцмана. По его словам выходило, что старший матрос ослушался прямого приказа заглушить лебёдки, вопреки всем инструкциям вышел на середину палубы, чего так же надлежит избегать во время траления, за что и поплатился жизнью.

Ещё в море мы договорились не упоминать о разногласиях между боцманом и старшим матросом. Ненужные подробности, так ведь? И вся команда строго придерживалась этой линии правды.

В конце концов нас распустили, месяц продержав на корабле. Я, как и остальной экипаж, получил расчёт, обратный билет на самолёт и предложение присоединиться к команде после пары месяцев заслуженного отдыха.

Итоговая сумма не слишком порадовала, всё-таки я рассчитывал на более щедрое вознаграждение, но, памятуя обо всех злоключениях, решил радоваться синице в руках.

Месяц постоя измотал меня куда сильнее, чем полгода в открытом море. За эти тридцать дней я и словом не обмолвился малой, что нахожусь почти на берегу и вот-вот вернусь домой. Не хотел тревожить её рассказами о покойнике, да и вообще нагружать своими проблемами. Мы, как и прежде, обменивались электронными письмами.

Пару раз я порывался ей позвонить, чтобы услышать голос, по которому истосковался, но тогда пришлось бы объяснять, откуда на корабле связь, в каком именно порту мы стоим, и почему нас не отпускают на берег. Поэтому домой я решил заявиться без предупреждения.

Глава 21

Андрей

Прошлое

Застал всё ту же картину, что и после выписки из больницы, когда оправился от ножевого ранения — дома идеальная чистота, какой у меня не было отродясь, да ещё пахнет чем-то обалденно вкусным и сладким. Бросил вонючие сумки и куртку на полу в прихожей и потопал на запах корицы. В кухне на столе стояло блюдо с аппетитным пирогом. И откуда только узнала, что возвращаюсь сегодня, ведь словом не обмолвился, хотел сюрприз сделать.

Отломал сочный кусман вилкой прямо с тарелки и с наслаждением отправил в рот. Это шарлотка с яблоками, приправленная чуть кисловатым сливочным кремом. Проглотил уже третий кусок и подумал, что для полного счастья не хватает жирного ломтя мяса — и получился бы просто шедевр.

Запил пирог стаканом молока и отправился в душ, чтобы сразу после завалиться мордой в подушку часиков эдак на двенадцать.

Рыбный дух, которым пропитались кожа и волосы, почти поддавался горячим струям и гелю для душа. На всякий случай намылился дважды, наспех вытерся и в том же виде, в каком появился на этот свет, пошлёпал босыми ногами в спальню. А там… Охренеть просто! Кровать занята этой маленькой занозой, что засела так глубоко, что и скальпелем не вырежешь.

Лежала, скромно раскидав восхитительное тело по центру кровати. Волосы цвета горького шоколада разметались по моим подушкам. Крошечный носик вздёрнут к потолку. Губы чуть приоткрыты. Посапывала, а меня изнутри выворачивало от желания сдёрнуть одеяло, накрыть ее ладное тельце собой и месяц не выпускать из спальни. Хотел её до черноты

Всегда хотел, со дня первой встречи. Как увидал тогда в подъезде раздетую до неприличия: в мини-мини юбке, из которой выглядывали охрененно длинные ножки, в обтягивающем топе, который буквально трещал на упругой груди размера эдак третьего. Сочная девка, такую драть интересно, есть за что подержаться. А потом глазищи свои испуганные на меня вскинула, и грязные картинки из головы выветрило. Ребёнок же совсем, школьница, мать её. На меня смотрела изучающе, а сама ранцем каким-то уродливым прикрывалась.

Пробрало тогда от неё. Обычно не сплю с девками, которые по соседству живут. Принцип вроде такой, не гадить там, где ешь. А тут вдруг плевать стало. Ну сколько ей до окончания школы осталось, год от силы, подожду, невелик подвиг. Только, как выяснилось, ждать осталось отнюдь не год. Случайная встреча подсказала, что этой вкусной ягодке ещё зреть и зреть.

В тот раз старался не глазеть, как она горлышко к губам поднесла и пила маленькими глоточками, макушку её изучал, а потом краса как выдала, что ей тринадцать, так у меня разом всё и охреневает. Дожили, мля, у меня теперь на ребёнка стоит.

Не знаю, куда смотрела её мамаша и за каким чёртом одевала, как проститутку, но мне в эти игры входа нет. Никогда не связывался с малолетками, а с этой и подавно дел не хотелось иметь. Штырило от неё, тело на неё реагировало голодом каким-то вековым.

Старался держаться подальше, но куда там. Семейка у них та ещё, вроде моей собственной, только покруче. Не просто синькой травятся, а воюют периодически. Батя у малой чисто лютый зверь под алкотой, наберётся по самые брови и ну жену с дочкой стращать ором да кулаками.

И вот сплю я однажды, а у соседей очередной балаган: вопли, слезы, женские причитания. Мне б плюнуть да растереть, но вместо этого поплелся смотреть, что там да как. Натянул футболку и джинсы и босиком отправился наводить общественный порядок.

Глядь, дверь Анькиной хаты нараспашку. Посреди коридора батя в уматину пьяный стоял, лупцевал жену по правому боку. Выговаривал ей что-то, а позади него, скрючившись в три погибели, малая сидела, и от рассеченной скулы к губам стекала тоненькая струйка крови. Она в сознании, но взгляд мутный и такой страх в нем, животный, нечеловеческий, что у меня в груди защемило от жалости.

Вмиг озверел. Какому вообще мужику в голову приходит идея детей лупцевать? Батю с двух ударов спать укладываю. Жена верещала, бросалась на него сверху, защищала. Идиотка.

Пошёл Аньку проведать и только взгромоздил её на руки, как тут же бросить захотелось и назад вернуться да наподдать козлу хорошенько.

Она жаловалась, что отец бил её ногой в живот и кулаком по лицу, говорила путанно, а понимал я ещё хуже от задравшей внутри голову ярости. Мне захотелось утащить её к себе, спрятать от всего мира и долго-долго оберегать. Совершенно глупое желание, но оно вдруг возникло с пугающей ясностью.

Пока ухаживал за ней, обрабатывал рану на щеке и осматривал живот, думал, как это чертовски извращенно со стороны природы, вылепить восхитительно женственное тело из маленькой девочки.

И сколько ещё таких случайно неслучайных встреч у нас было? Сбиться со счета можно. Я, дурак, конечно, маху первым дал, когда позволил ей что-то вроде дружбы между нами напридумывать. От нечего делать завёл диалог о каком-то фильме, слово за слово разговорились, и вот уже таскал ей диски с кино, слушал хвалебные речи о перипетиях сюжета да превосходной актерской игре. И понимал, что девочка вовсе не глупа. Литературные отсылки делала, размышлять пыталась, философствовать. И это в её-то возрасте.

Потом поймал её за курением. Пожурить захотелось, жизни научить, чтобы не травилась всякой гадостью. Ждал, что присмиреет вмиг, а она коготки показала. И ох как эти коготки мне захотелось на своей спине ощутить, прям звериное желание проснулось.

Пятнадцать, ей всего пятнадцать, твердил тогда себе, а чувствовал наоборот: словно я пацан желторотый и женщины отродясь не видал. Запах её, вкус кожи и дерзкий язычок — это что-то противозаконное во всех смыслах.

Потом, помнится, с бабой меня увидала. Да, приключился однажды такой конфуз. Встретилась мне не одноразовая, к каким привык, словно бы настоящая, интересная. Пару месяцев спустя понял катастрофический масштаб своего заблуждения, ну да это к делу не относится. Важно другое, в тот день мы с малой поговорили и пришли к некоему консенсусу, мол, ничего между нами не будет, пока она школу не закончит.

Я нарочно никаких временных рамок не ставил. Одиннадцать классов это будет или девять, значения не имело. На шестнадцатом году жизни я мог делать с ней что угодно, разумеется, в рамках взаимного согласия, и без оглядки на закон о совращении малолетних. Только вначале мне хотелось, чтобы она хотя бы невзначай посмотрела на сверстников. В самом деле, ну чего изображать собаку на сене? Я ничего к ней не чувствую, кроме воспламеняющей похоти, а она пускай направит свои надуманные чувства в верное русло. Отправил её бегать на свиданки с ровесниками. И вроде как отлегло. Чуть не героем себя почувствовал.Ай да Андрюха, ай да славный малый!

Этот образ продержался на мне до мая месяца, потом сдулся, как проколотая шина. Медленно и с шипением.

Анька послушалась моего совета, отыскала себе воздыхателя. Да это и неудивительно с такой сочной фигурой и миловидным личиком. Будь я её ровесником, давно бы уже нашёл дорогу к тому, что у неё под одеждой. Застукал их по чистой случайности. Стояли у подъезда, миловались, хихикали, как пара школьников (епт, они и есть школьники). На парня смотрел исподлобья и категорически он мне не нравился. Длинный, щуплый, несуразный. Руки свои к малой тянул, а мне их переломать до последней косточки хотелось. И вареники свои разлепил, чтоб целовать ими мою девочку. Мою? Да нет же…И всё-таки мою. Потому как в глазах потемнело от одной мысли, что Анька с этим молокососом на моих глазах обжиматься станет. Прервал их тогда, не сдержался.Да, я урод и собственник, спасибо, что подмечаете очевидное.

И снова нас судьбинушка столкнула. Вряд ли у малой хватило ума целый спектакль устроить, нарочно ключ обломить и меня дожидаться. Не самый проверенный вариант. Помог ей тогда и внезапно накрыло грёбаным первобытным инстинктом. Втемяшилось мне в голову показать ей, чья она и каково это с мужиком целоваться, а не с прыщавым недорослем.

Крышу снесло ураганом. Если бы малая в пылу наслаждения не врубила

Дальше само закрутилось. Увидел однажды на улице в компании сестры, у обеих волосы мокрые и полотенца на себе тащат. Окликнул, заулыбалась, да так лучезарно, что мне эту улыбку украсть захотелось. Умел бы рисовать, изобразил бы во всю стену: томный взгляд её и эти сладкие губы. Таращился на неё из окна машины и понимал, что нравится мне девчонка. Любопытство разжигает, азарт какой-то охотничий. И то, как смотрела на меня с обожанием, тоже нравилось. В её случае это были не страсть и не вожделение, не желание пощеголять перед подружками упакованным мужиком. Нет, ее взгляд сродни восхищению. Я будто рыцарь в сияющих доспехах, и это подкупало новизной.

Позвал её в кино и задумался, где бы раздобыть коня и меч.

А сейчас эта девочка, хоть и повзрослевшая на пять лет с момента первой встречи, лежала в моей постели. Протяни руку и возьми, но меня опять одолевали сомнения. Хочу ли усложнять свою жизнь настолько?

А насколько? О-о-о, плевать. Я был столь измотан и истощен физически и морально, что нашел трусы, надел их и по возможности тихо завалился на свободный край матраса. Спать. Крепко и беспробудно.

Малая словно уловила моё присутствие. Подкатилась ближе и обвила мою спину рукой. Уткнулась носом в грудь. Причмокнула воздух вблизи моей кожи.

Уговаривал себя держать глаза закрытыми. Но ее запах, сладкий, манящий забивал ноздри, и сонливость сменилась похотью. Откинул уголок одеяла и увидел, что на ней самое простое бельё — белый хлопковый комплект из маечки и шортиков. Ничего вычурного или сексуального, а у меня кровь начала закипать. Коснулся пальцем тонкой полоски кожи на животе и повел вдоль резинки трусиков. Такая теплая и нежная.

Она стала ворочаться, когда аккуратно накрыл ладонью грудь, вся выгнулась навстречу. Приоткрыла веки и глянула на меня из-под темных ресниц.

— Наверное, ты мне снишься, — прошептала невнятно.

— Наверное, — согласился и задрал маечку, чтобы полностью оголить живот. Гладил ребра, рисовал круги на боку.

Она расплылась в блаженной улыбке, прильнула ко мне теснее и слепо принялась искать мои губы. Короткие ноготки царапнули по коже от поясницы до затылка. Поцеловал её жадно, неистово. Насыщался ей, если только это возможно. Все месяцы, что провёл в море, не выходила из головы. Будто въелась в подкорку, как опухоль или инородное что-то.

Запустил под маечку пятерню, смял нежную грудь, большим пальцем растёр тугую горошину соска. Она застонала мне в губы, стала ёрзать по кровати. Прикусила мой язык.

Одурел. Вздумалось навалиться на неё, сдёрнуть чёртовы шортики и взять её быстро и безжалостно, но не могу. С девственницей так нельзя.

Перенёс поцелуи на шею, а рукой спустился к трусикам. Наблюдаю за лицом. Блаженствовала, улыбалась, шумно дышала и продолжала держать глаза закрытыми, будто и впрямь считала, что я снюсь.

Ладно, продолжай обманываться.

Поддевал пальцем резинку белья, запустил внутрь ладонь. Повел вниз по крошечным волоскам. Она вздрогнула, задержала дыхание. Длинно и протяжно простонала, едва ощутила мой палец. Она уже мокрая, готова принять меня.

— Сними маечку, — хрипло попросил и с жадностью наблюдал, как она обхватила себя руками, подняла края ткани вверх, как обнажалась её грудь миллиметр за миллиметром. Сливочная кожа на мягких полушариях, розовые бутоны сосков — она лакомство, которым невозможно насытиться.

В ту секунду возненавидел своё благородство. Надо было взять её перед отъездом, сейчас бы не пришлось миндальничать на каждом шагу.

Белая тряпица улетела на пол. Вот бы и с девственностью так же — замел под коврик и забыл, но нет. Нам придется пройти через это. Ей будет чуточку больно, а мне охренеть как мало.

Повёл пальцем по влажной плоти. Больше нигде не касался, давал распробовать новые ощущения. А она замерла, словно кукла, и мелко-мелко дрожит. Вот говорю же, оно мне надо? Ответ однозначен, надо.

— Тш-ш, маленькая, расслабься, — выдохнул ей в губы и круговыми движениями пальцев показал, как бывает хорошо. — Сейчас ничего неприятного не будет.

Она распахнула глаза, сна там и в помине нет, а вот страха перед неизвестным — хоть отбавляй. Сам виноват, придурок, растянул резину.

Не дал больше думать. Зацеловал губы, подбородок, шею, спустился к груди, вобрал в рот сосок, слегка зажал его зубами. Она приподнялась на руках, выгнулась кошечкой, зарылась пальцами мне в волосы.

— Вот так, сладкая девочка, — похвалил и сменил направление движения пальцев.

Теперь против часовой стрелки и лишь изредка надавливал подушечкой.

Осыпал ласками другую грудь и с диким удовлетворением понял, что она уже близко. Елозила бёдрами, двигаясь в такт с моей рукой, робко стонала и запрокидывала голову, прячась в подушках.

— Давай, маленькая, отпусти себя, — шепнул на ухо и тут же запечатал рот своими губами, пожирая протяжный стон удовольствия.

Ещё пара резких вращательных движений, и она забилась всем телом в сладкой истоме. Дал ей немного прийти в себя. Стащил трусики, избавился от собственного белья. Увидел, как наблюдает за мной с любопытством.

Смущалась, глупенькая.

— Ань, дай руку, — попросил и когда получил желаемое, поднёс к губам и поцеловал внутреннюю сторону ладошки. Затем сплёл наши пальцы и отправил в путешествие по её телу от подбородка до бёдер. — Это твоё тело, твоё прекрасное, мягкое и нежное тело, каждый сантиметр которого мне безумно нравится.

Перекинул наши ладони на себя и начал ту же экскурсию.

— А это моё. И какое оно?

— Красивое, — сипло ответила и как можно тише прочистила горло. — Очень красивое, Андрей. Мне нравится прикасаться к тебе, но…

— Но не везде, — закончил за неё и остановил наши руки у себя на груди. — А ты попробуй.

Я какой-то мазохист, ей богу. Вот нафига сейчас этот урок борьбы со скромностью? Впереди ещё масса времени, чтобы научить угождать мне. Трахни её и баиньки, такова была повестка часа. Почему просто не соблюдать регламент?

А девочка, меж тем, и впрямь пробовала. Обвела контуры мышц на груди, поводила нежными пальчиками по шраму, потом спустилась ниже и с волнением положила ладошку на член. Просто накрыла его сверху и посмотрела на меня, будто вопрошая, всё ли правильно.

Кивнул и затащил её на себя, покуда не заржал в голос. Сложно будет объяснить, что в её щенячьей неопытности и стыдливости меня рассмешило до одури.

Поцеловал её, собрал волосы на затылке в кулак и оттянул назад, заставляя запрокинуть голову. Вкушал шею и плечи: сладкая, податливая, на всё согласная, это не может не трогать. Она ёрзала на мне, упиралась ладошками в грудь. Обхватил обеими руками её спину и завалил обратно на кровать. Она расхохоталась, принимая это за какую-то игру в единоборства, и тут же оборвала смех, когда ощутила член именно там, где должно.

Прикусила нижнюю губу, напряглась, как струна.

— Больно будет совсем немного, — успокоил я и огладил эту самую губу языком. Ладонью ласкал внутреннюю сторону бедра, вынуждая раскрыться и довериться.

Она смотрела мне в глаза и с отчаянной решимостью жалась лбом к плечу, прячась и в то же время ища защиты. Маленькая трусиха.

Устроился поудобнее в колыбели её ног и направил себя в неё. Она вонзила ногти мне в плечи, когда почувствовала меня внутри. Следовало постоянно напоминать себе: осторожно и неторопливо, осыпая ласками всё тело. Достигнув эластичной преграды, чуть отступил. Малая шумно задышала, задрожала всем телом, как от лютого холода, борясь со страхом, начала хаотично целовать мою шею и подбородок, отыскивала губы. Поддался ей, вобрал в себя вкусный языком, и вот я уже целиком внутри этой потрясающе узкой девочки.

Вновь чуть назад и вперёд. Она мычала мне в рот и выгибала бёдра, не навстречу, скорее от меня. Настроился на медленный и чувственный ритм. Хотелось-то, конечно, совсем иначе. Алчно брать эту застенчивую девчонку сотнями способов, утолить её криками наслаждения зудящий внутри голод, но… Это пока лишь фантазии.

Аня, наконец, поняла, что самое страшное позади. Откинула голову на подушку, посмотрела на меня из-под темных ресниц. Невольно начал двигаться быстрее. Пьянил её взгляд, исполненный сладострастия.

Меня накрыло в тот момент, когда она изогнулась и обеими руками схватила меня за задницу с какой-то отчаянной решимостью. Едва успел вынуть член, совершил пару резких движений рукой и спустил ей на животик.

Свесился с кровати, отыскал её маечку и стёр семя.

— У тебя ямочка вот здесь появляется, когда ты делаешь глубокий вдох, — поделилась своим открытием маленькая женщина, тыча мне пальчиком в подбородок.

— Ты как вообще? — спросил устало, уложил её на свою грудь и обвил руками.

— В самом начале была резкая боль, а сейчас вроде как всё в порядке, — очень вдумчиво ответствовала она и с некоей неуверенностью спросила, — а тебе понравилось?

Сейчас вполне можно позволить себе поржать над её наивностью.

— У мужика это можно не спрашивать, если кончил, значит, понравилось.

— Мне понравилось,как ты это делаешь, — почти скороговоркой выпалила и зажмурилась, будет ждала, что сейчас отчитывать начну.

— Делаю что? — а сам пялюсь на её губы и понимаю, что нихрена не насытился. Хочу её, всю целиком. Сожрать. Растерзать.

— Ласкаешь себя рукой, — с трудом выговорила и густо покраснела аж до самых корней волос. Черт, это самое восхитительное в ней. Чистота и непорочность. — Это было красиво, то есть ты красивый. Всегда, но в ту секунду особенно.

Такого нелепого комплимента я ещё не слышал, но мне дико приятно, что она это сказала. Зацеловываю пунцовые щёчки.

— Пойдем в душ, малая, я зверски хочу спать.

Она тут же вскочила на ноги и ахнула, хватаясь рукой за живот.

Ох, Андрюха, садовая твоя голова.

Приобнял, погладил выпирающие позвонки.

— Забыл предупредить: никаких резких движений. Всё плавно и осторожно.

Да, я готовился, читал всякую лабудень насчет дефлорации, какие при этом испытывает ощущения девушка, и как сделать процесс наименее болезненным. А что? Семь месяцев вдали от женщин — надо же было чем-то занять мозги!

В душе настроил воду погорячее, затащил к себе в ванну девчонку, намылил её животик, ножки и сладкое местечко между ними. Делал всё быстро и методично, это не ласка, а забота.

Она молча позволяла мне откровенные касания, стояла, уставившись куда-то вниз, и задумчиво покусывала указательный пальчик.

— А он не должен… кхм, стать меньше? — полюбопытствовала, и меня опять пробило на конский хохот с этой её обалденной непосредственности.

— Привыкай, малая, рядом с тобой всегда так, — пояснил и вручил ей лейку душа, чтобы смыла мыльную пену с себя. Сам быстро ополоснулся и хотел вылезти, но она уцепилась за руку. Вопросительно изогнул бровь.

— Я тоже хочу… м-м-м, помыть тебя.

Как далеко она убежит, если вывалю, чего хочу от неё в данную секунду?

Вылез из ванной, несмотря на обратное желание. Обернул бедра полотенцем и пояснил, покуда не насочиняла глупостей.

— Не сегодня, маленькая. Я выжат, как лимон, почти двое суток без сна. Сядь на корточки и полей себя между ног горячей водой, это снимет все болезненные ощущения.

Она послушно начала исполнять, а я почти на ощупь побрел в спальню и завалился лицом в подушку, как мечтал очень давно. Закрыл глаза. Повсюду был нежный аромат её кожи. На мне, на простынях, на подушках. От неё весной пахло и свежими яблоками. Улыбнулся осознанию, что осталось подождать ещё каких-то пару дней, и можно делать с ней та-а-а-а-акое…

Перед тем, как отключиться, расслышал её лёгкие шаги. Матрас едва заметно просел, когда она легла рядом. Прижалась губами к коже на лопатке, потом прильнула к ней щекой. Сладко вздохнула.

По ходу,влюбился в эту девчонку, мелькнула последняя мысль, и провалился в темноту.

Глава 22

Настоящее

— Вот и здорово, пошли в дом, там помолчим, — протягивает мне руку, а когда отпихиваю её и гордо ступаю на землю, посмеивается в кулак над моим ребячеством.

Очутившись внутри, невольно замираю. Очень просторный холл плавно перетекает в гостиную. Всюду коробки, комки полиэтиленовой плёнки — словом, как в родительской квартире. Здесь полным ходом идёт ремонт. Мебели почти нет, а та, что имеется, перетянута тканью или упакована в целлофан.

Андрей движением руки приглашает меня вглубь дома. Через коридор, направо и оказываемся в кухне. Большой обеденный стол завален строительным инвентарем. Устраиваемся у кухонного острова на противоположных берегах. Смолягин ставит на столешницу коробку с мигающей зеленой лампочкой. Понимаю, что это приемник радионяни. Вынимает из недр встроенных в остров шкафчиков два бокала, бутылку виски, достает из холодильника пакет с кубиками льда. Молча наполняет звонкими льдинками оба стакана, поливает их алкоголем. Подталкивает один мне, ко второму прикладывается губами, салютуя им в воздухе. Не верю своим глазам.

— Ты

— Недавно начал. Для здоровья, — пригубив напиток, отвечает Андрей.

И смутное сомнение шевелится где-то на задворках сознания. Я уже слышала эту фразу раньше от… от Джонни Деппа, точно! В одном из самых любимых моих фильмов "Тайное окно", снятому по одноименному роману Стивена Кинга.

Память услужливо подбрасывает, когда, где и с кем я посмотрела эту экранизацию впервые, как дурачились, по очереди надевая на голову подобие квакерской шляпы и изображали техасский (не помню точно название штата) акцент убийцы Кокни Шутера, а потом долго и мучительно сладко любили друг друга прямо на полу перед телевизором.

— Предлагаю сыграть в игру, — врывается в мои приправленные горечью воспоминания голос, который некогда считался самым любимым. — Вопрос и ответ. Один спрашивает, другой честно отвечает. Кто отказывается отвечать — выпивает. Погнали, малая?

А я всё ещё наполовину там, в далёком и безвозвратно потерянном прошлом, поэтому бездумно киваю и берусь за стакан. Делаю глоток обжигающей жидкости. Захожусь в приступе кашля от крепости. Андрей с улыбкой достает из холодильника лимон, нарезает его корявыми ломтями и подталкивает ко мне со словами:

— Так зачем ты вернулась?

— Тебя хотела увидеть, — вопреки всем доводам разума, я принимаю правила игры. Мне всегда было интересно знать, чем закончится та или иная забава. — Теперь мой вопрос. Когда ты развелся и почему?

— Это два вопроса, малая, так что отвечу только на первый. Уже два года холост. Что ты делала у Ксюхи?

— Вынюхивала, разведывала, тебя ждала в общем, — черт, проще выпить, чем озвучить эту унизительную истину, но я поберегу светлый разум. Авось пригодится. — Так почему ты бросил жену с годовалым ребенком? Нашел очередную школьницу, которую…

— Помолчи, — вновь этот приказной тон, и желваки на лице ходуном ходят. Что, не нравится правду слушать? — Для жителей крайнего севера напоминаю, что задать можно лишь один вопрос за раз. И вот тебе мой ответ, зараза: я ушел от жены, потому что опостылела. Ребёнком она меня привязать к себе хотела, только потому и родила. Не вышло привязать, хотя пацана я люблю. Он три дня в неделю он у меня живёт. Зачем тебе понадобилось меня видеть?

Этот вопрос ставит в тупик. Неужто стоит рассказать обо всем? О всех сомнениях и душевных терзаниях? Поведать, как в одночасье перевернулась моя спокойная жизнь с ног на голову, едва увидела актёра, отдалённо его напомнившего? Бред. Залпом вливаю в себя содержимое стакана.

Андрей с интересом смотрит на меня, придвигается ближе, опираясь локтем о столешницу. Ехидная ухмылочка расцветает на его губах. А мне алкоголь ударяет в голову, потому как тут же возникает неуёмное желание содрать эту гримасу с его лица ногтями.

— Дай угадаю, муженёк настолько плох в постели, что потянуло туда, где было хорошо. Угадал? Это и будет моим вопросом.

Чёрта с два я признаю его правоту!

— Наливай, чего ждёшь? — почти ору, и меня тут же затыкают ладонью.

— Не шуми, — выдыхает мне в лицо, отчего томительной судорогой сводит низ живота. — У меня ребёнок спит.

После чего отпускает и наполняет мой бокал очередной порцией виски. Добавляет ещё несколько кубиков льда.

— Эта хрень у тебя на пальце — сними, — повелительный тон, и совершенно дикий огонь ярости во взгляде. Сверлит им мою правую руку, и покалывает кожу именно на месте золотого ободка обручального кольца, словно он раскаляет его глазами.

Даже не подумаю подчиниться. Я ему, что, девчонка тринадцатилетняя, которую поучать привык?

— Точно, у нас же вопросы, — поправляет самого себя Андрей, прежде чем успеваю открыть рот и послать его по батюшке. — Снимешь?

Вопросом тут и не пахнет, это вызов, и от моего решения зависит дальнейший ход событий.

Отставляю стакан, стягиваю с пальца ободок и кладу на стол. Накрывает ощущением, что дала ему сейчас разрешение делать со мной всё, что заблагорассудится. Точнее, вернула обратно, потому как в далеком прошлом это разрешение у него имелось.

Андрей триумфально улыбается. Отпивает из своего бокала, будто празднуя маленькую победу, накрывает ладонью кольцо и тут же отправляет его в мусорное ведро.

Какой-то части меня не терпится взбунтоваться, а другая довольно урчит и твердит, что всё, мол, правильно. Помалкиваю, покуда окончательно не выдала себя с головой.

— Итак, мой следующий вопрос, — задумчиво бормочет, поигрывая льдинками в своём стакане. — От чего ты тогда сбежала? Или правильнее спросить, какого хера, Ань?

У меня просто ум за разум заходит от его цинизма! Надо же, вы посмотрите на эту попранную добродетель! Он белый и пушистый, а я сбежала.

— Знаешь, что? Да пошёл ты!

Хватаюсь за стакан и берусь залпом опустошить, но его вдруг выбивают из моих рук. С сухим треском стекло разбивается о пол. Андрей в мгновение ока оказывается по мою сторону кухонного острова, впивается железной рукой в мой локоть. Шиплю от боли, пытаюсь высвободиться.

— Не смей ко мне прикасаться, слышишь? Даже пальцем!

— А то что? — с тем же гневом, только куда более внушительным и пугающим, обращается ко мне Смолягин.

— Убери руки, — грожу пальцем у его носа и пячусь назад. — Я хочу уйти, немедленно выпусти меня! Иначе, богом клянусь, ты об этом пож…

— Пожалею? — его ярость начинает набирать обороты, но внутри меня уже запущена программа самоуничтожения. — Отлично! Готов тебя жалеть прямо здесь и сейчас. Ты в какой позе предпочитаешь?

Он надвигается на меня, как тайфун, как торнадо, как самый разрушительный смерч. Зажимает в углу, принимается расстёгивать свою рубашку.

Всхлипываю. Меня трясет от ужаса, от неправильности происходящего, и в то же время я дико этого хочу. Его хочу. Его руки на себе. Его губы… Его потрясающие, чувственные, мягкие губы, которые дарят одно наслаждение.

Короткий миг буравим друг друга взглядами, полными ненависти, затем кто-то из нас первым бросается на противника и целует его. Ударяемся зубами. Чувствую вкус крови на языке — моей? его? Нашей. Руки сплетаются в хаотичном танце. Он рвёт мою одежду, я не остаюсь в долгу. Царапаю ногтями его кожу от груди до пупа, появившуюся в вырезе рубашки. Он ловит мои руки, заводит их за мою спину и рывком разворачивает меня лицом к стене, давит на шею, вынуждая прижаться щекой к шершавой поверхности.

— Так что там насчёт мужа, а, малая? — рычит мне в ухо и жадно мнет мою задницу поверх джинсов, трётся о неё своими бедрами.

Хочется застонать в голос, так сладко ноет где-то внизу живота.

— Ему, наверное, и в голову не приходило, что у такой чистой девочки бывают очень грязные желания, да?

Отпускает мои

— Да, — соглашаюсь, как делала всегда, и сама снимаю с себя футболку и расстёгиваю пуговицу на джинсах.

Это безумие какое-то, но меня трясет от одной мысли, что сейчас произойдет. Не хочу думать ни о чем, хочу лишь чувствовать.

— А чего ты хочешь, м? — с издёвкой спрашивает Андрей, словно расслышал мои мысли.

Каждый вопрос, как удар плетью по обнаженной коже. Меня выворачивает наизнанку от его голоса, от прикосновений, от ревности, которая сквозит в каждой фразе.

— Тебя хочу, Дюша, — с покорностью проигравшей признаю и опускаюсь на колени перед Смолягиным. Скидываю с плеч лямки бюстгальтера, берусь за пряжку его ремня и жадно облизываю губы, смотря при этом ему в глаза.

Да, мой дорогой, я помню. Помню все мелочи до единой. Знаю, как именно ты любишь и что приносит тебе большее удовольствие. Ты сам меня всему учил.

Трусь носом о его ширинку и почти мурчу от удовольствия. Что-то меняется в его взгляде. Неуловимо. Он будто теплеет на пару градусов выше нуля.

Андрей скидывает с себя брюки и трусы, и я больше не думаю. Наслаждаюсь гладкостью его кожи на языке, его вкусом, его запахом, так похожим на выдержанное вино. С годами он стал лишь лучше.

Глубоко вбираю в рот его член, ласкаю языком головку и выступающие на коже венки. Он не мешает мне, собирает в кулак волосы и чуть оттягивает назад, чтобы попасть ещё глубже. Ритмично двигаюсь вперёд и назад и вижу по лицу, что он на грани. Берет за горло и тянет на себя, вынуждая прервать ласку.

Едва выпрямляюсь, сдирает с меня джинсы, варварски рвёт трусики, оставляя на коже алые отметины от впившейся в кожу ткани. Целует нежно, как когда-то давно, когда была для него хрупким цветком, который он так тщательно оберегал. Закидывает мою ногу себе на талию и резким толчком входит в меня, наполняя каждый сантиметр. Отстраняется от моего лица. Мучительно медленно двигается вверх и вниз, а меня буквально уносит от одного его взгляда. И снова повторяется это неторопливое движение. И еще. Господи, сумасшествие какое.

— Да, маленькая? — спрашивает или хвалит, или… плевать.

— Да, — со стоном выдавливаю из себя. Яркая волна удовольствия расходится по всему телу, и эпицентр её там, где мы соединены неразрывно.

— Скажи это, скажи вслух, — требует не пойми чего и больно выкручивает сосок, а меня аж подбрасывает от наслаждения.

— Что сказать? — едва могу дышать под натиском его тела. Жмусь к нему изо всех сил. Висну тряпицей на сильной шее.

— Что тебя никто так не трахал, — с рыком выдает Андрей и с каждым движением ускоряется.

И я уже не изнываю, я, черт побери, теряю рассудок рядом с этим мужчиной.

— Меня никто так не трахал. Боже, — с паузами через каждое слово с трудом выговариваю и вот-вот рассыплюсь на миллион частиц, когда эта скотина вынимает из меня член и обламывает весь кайф.

— Серьезно? — чуть не хнычу от досады и тут же закипаю в раздражении.

Он ухмыляется. Ну конечно!

— А ты хочешь серьезно? — спрашивает ангельским тоном, выгибает бровь.

— Я кончить хочу, и только, а ты, по всей видимости, настроен на болтовню.

— Узнаю мою малышку, — с нежностью произносит Андрей. — Так и быть, по старой дружбе…

— Ой, заткнись уже и займись делом, — приказываю и сама тащу его к дивану, с которого сдираю затхлый чехол. Сажу по центру, забираюсь к нему на колени, направляю в себя член и с громким стоном удовлетворения опускаюсь на него.

Да, это моя любимая поза. Чувствую его руки на бедрах, а губы на груди. Двигаюсь рвано, всецело сосредоточившись на своих ощущениях. Ласкаю себя рукой, чтобы ярче осязать его внутри себя.

— А тебя, Дюша, тебя кто-нибудь трахал так же?

Сама себе поражаюсь. Впервые в жизни произношу этот грязный глагол.

Отключаюсь от мыслей и сжимаю его в себе внутренними мышцами, а потом меняю ритм движений пальцев на клиторе. Теперь быстро опускаюсь и поднимаюсь и слабо растираю себя.

— Нет, малая, только ты, — сдавливает мне горло и сует в рот большой палец.

Обхватываю его языком и жадно сосу.

— Не смей останавливать меня, слышишь? — жалобно прошу из последних сил и кусаю подушечку пальца.

— Кончай уже, — с тем же придыханием просит Андрей и втягивает губами мой сосок.

Выгибаюсь дугой и с протяжным криком кончаю. Смолягин жадно вонзает свои лапища в мои бедра и на бешеной скорости начинает вбиваться в моё изнывающее от удовольствия тело. Спустя полминуты присоединяется ко мне и в полном бессилии валится на диван, увлекая меня за собой.

— И почему до сих пор ведёт от тебя, суки? — с горечью спрашивает Андрей, а у меня внутри разрывается шар боли, который сметает отголоски недавнего удовольствия.

И тут пронзительным криком оживает радионяня.

Глава 23

Прошлое в настоящем

Перед глазами каскадный потолок. Глянцевая поверхность отражает смутные силуэты. Вижу свои ноги, прикрытые атласной красной простыней до середины бедер, под сильной мужской лапищей угадываются очертания моей груди. Темный ручеёк моих волос растекается вдоль подушек. Мне хорошо. Нет, мне зверски приятно. Тело ломит после жадных любовных утех. Уверена, что через пару часов насчитаю на нём далеко не один синяк. Но это совсем не беспокоит. Впервые за долгое время я, наконец, чувствую себя живой.

Я у Андрея в спальне. Любоваться тут особо нечем, интерьер состоит из окна без занавесок и кровати. Поэтому перевожу взгляд на мужчину подле себя. Вижу щеку, поросшую жёсткой темной щетиной. Часть волосков уже тронута сединой. И мочку уха со следом прокола, где некогда торчало аккуратное колечко сережки.

Уложив сына, Андрей вернулся ко мне, и всё как-то само собой закружилось, завертелось. Мы утопили горечь и обиду в ласках, желчные слова сменились трепетными касаниями, а поцелуи заняли места упрёков. Плавно, неспешно мы дарили наслаждение друг другу до самого рассвета.

Смолягин лениво потягивается, сыто вздыхает и затаскивает меня на свою грудь. Оглаживает спину и оставляет ладонь на пояснице, а другую руку заводит за свою голову.

Устраиваюсь поудобнее, отметая ненужную мысль о том, нравится ли ему то, как изменилось моё тело за последние годы. Я больше не та хрупкая девочка с осиной талией и упругой грудью, прибавила пяток — другой килограмм.

— Знаешь, когда ты тогда сбежала, думал, найду и хорошенько отшлепаю, — делится давнишними планами, а меня вновь обуревает злость от этого глагола "сбежала". Но теперь это какая-то ленивая

— Может, и впрямь отшлепать, Ань?

Улыбается. Вокруг глаз набегает сеточка морщин. Складываю руки у него на груди поверх редкой поросли волос, опускаю поверх подбородок и отвечаю:

— Валяй. Только мне непонятно, почему ты постоянно обвиняешь меня в том, что сбежала. Надо было остаться, подвинуться, не мешать тебе тискать девок налево и направо?

— Каких ещё девок? — изображает невинную овечку, ну-ну. — Ты чего там в своей голове насочиняла?

— Ой, давай не будем начинать по новой!

Вскакиваю на ноги, срываю с постели простынь, заматываюсь в неё на манер тоги и собираюсь на выход. Умиротворение улетучилось, опять вспыхиваю, словно спичка.

Андрей тоже поднимается, ничуть не стесняясь своей наготы.

— Нет уж, малая, давай договорим. Что конкретно тебя вынудило дать деру?

Он говорит очень спокойно и рассудительно, пытается приобнять за плечи. А я не могу, не могу выдавить из себя ни слова, потому как их столько, что водопадом рвутся наружу.

— Загибай пальцы, — цежу сквозь зубы и втайне радуюсь, что под рукой нет ничего тяжелого, а то съездила бы ему по физиономии. — Ты врал мне с самого начала! Не было никакой работы в море, семь месяцев ты таскался по заграницам со своей Ксюшенькой.

— Ты откуда этой херни набралась?

Не слушаю, попросту не могу себя заставить. Повышаю тон, с лёгкостью перекрикивая его размеренный голос.

— В те два дня, когда уехал, сославшись на то, что нужно встретить товар, тоже с ней кувыркался! И не смей отрицать, я видела всё: фото, видео,ВСЁ! У тебя наглости хватило мне привет на видео передать. Мне и этой твоей, как её, Женечке! Ублюдок! Ненавижу!

Выпаливаю последнее слово, кручусь на пятках, чтобы сбежать, путаюсь в длинной материи, срываю её с себя к чертям и в неглиже спешу уйти. Но чёртов подонок ловчее и сильнее в разы. Лапает меня своими мерзкими ручищами. Брыкаюсь, что есть мочи. Кусаюсь и царапаюсь. Никакими экстазами из меня эту боль не вытравишь, никакими поцелуями эти шрамы на сердце не заживить. Я отдала ему всю себя: тело, голову, сердце и душу, а он всё это пропустил через мясорубку своего цинизма и вышвырнул на помойку.

Ведет его от меня, суки, видите ли! А почему так…

— Ань, Ань, да послушай же. Глупая моя девочка. Не было никого, Ксюши, Маши, Даши — это ты сама всё придумала или наплел кто, — гладит по волосам, утирает безудержные слёзы, баюкает, как ребёнка, сидя на кровати и удерживая меня на коленях. — Я тебе это даже доказать могу.

— О, ну конечно! — захожу на очередной круг своей лютой ненависти.

— Перестань ерничать и послушай, — обрывает меня Андрей, и сталь в его голосе усмиряет лучше любых ласк. — Рассуди здраво, ну зачем мне сейчас отнекиваться от каких-то там баб? Было м было, быльём поросло. А насчёт доказательств… Пошли.

Мы направляемся в комнату напротив, и Смолягин в который раз не забывает прихватить с собой радионяню. Меня умиляет его забота о сыне.

Попадаем в гардеробную, вдоль стен тянутся стеллажи с вешалками, ящиками, корзинами, футлярами, полками. Одежды здесь не так уж много: несколько мужских костюмов, с десяток рубашек, пара джемперов, пуловеры, водолазки, джинсы, несколько спортивных костюмов. В выдвижных ящичках вижу галстуки, трусы, носки. Всё аккуратно сложено.

В дальнем углу высится груда коробок, уходящая под самый потолок. Все они подписаны крупными печатными буквами "Посуда", "Книги", "Игрушки", "Док-ты".

Андрей облачается в майку и шорты, протягивает мне просторную черную футболку и берет верхнюю из картонных коробок с надписью "Док-ты". Принимается что-то искать, бормоча себе под нос.

— Ага, вот оно, — радостно восклицает, когда я уже готова сдаться и закрыть эту тему. Суёт мне под нос какую-то книжечку вроде паспорта, но с синей обложкой, на которой значится "Мореходная книжка". Внутри лежит удостоверение моряка, и я с превеликим интересом разглядываю фото на документе.

— Сколько тебе здесь?

По виду совсем молоденький. Черты лица острые, щеки впалые и волосы такие короткие, каких сроду у него не видела.

— Двадцать два, наверное, — без особой уверенности отвечает Андрей. — Ты лучше сюда посмотри, — выхватывает из моих рук документ, пролистывает несколько страниц и тычет пальцем в круглые печати. — Читай, что написано.

Вглядываюсь в штамп и с трудом разбираю мелкие буквы:

— Порт Берген или Берджен, а Норвей — это Норвегия, вроде, — читаю написанное латиницей, и старательно вспоминаю курс английского.

— А теперь посмотри на дату, — указывает Андрей на цифры под черным штампом, — 18 октября 20… Смотрим дальше.

Послушно зачитываю вслух:

— Порт Эсбьерг, Дания. Три недели спустя.

— Умница, продолжай.

Я с трудом высматриваю незнакомые названия и вижу те самые даты, которые навсегда отложились в памяти под грифом бескрайнего одиночества. Порт Феликстоу, графство Саффолк, Англия, декабрь того года. Порт Шаннон-Фойнс, Ирландия, январь следующего года. Порт Акюрейри, Исландия, март месяц.

— Ты понимаешь, что держишь в руках не загранпаспорт. С этой книжечкой можно попасть только на борт международного промыслового судна, и женщин на нем, к твоему сведению, нет.

Я понимаю, к чему он ведёт. Вопреки заверениям Ксюши, он провел те семь месяцев в море.

— Но фотографии… — лепечу едва слышно.

— Я не знаю, о каких фотографиях ты говоришь, — Андрей усаживается рядом со мной на корточки, берет мои руки в свои. — Но давай вспомним другое. Как мы жили после моего возвращения домой. Сношались, словно кролики, верно?

Меня несколько коробит от грубости его слов, но, по сути, так оно и было. Мы действительно слегка… увлеклись интимной стороной жизни.

— Я до сих пор помню это сумасшествие, насытиться тобой не мог, хотел тебя везде и всюду, думать ни о чём другом не мог. И как по твоему, мне нужен был ещё кто-то? Я ж, мать твою, не половой агрессор, у меня тоже лимит сил имеется. И ладно ты тогда этого не понимала, но сейчас-то, Ань!

Я очень туго соображаю после бессонной ночи и тех припадков крайнего безумия, что были пережиты совсем недавно. То между нами искры, молнии и топоры, то лучистое солнышко, цветочки и ути-пусики. Но очевидным становится тот факт, что минимум однажды меня обманули. Андрей не возил Ксюху по заграницам. Это неоспоримо.

— Дюша, а разве ты не находил в спальне фотографии и диск с… не знаю, как это обозвать, с домашним порно. Я имею в виду, после моего ухода. Не находил?

Брови Смолягина скользят вверх в неподдельном удивлении.

— Домашнее порно? — переспрашивает и добавляет. — Кроме твоей чёртовой записки я ничего не находил.

Теперь настает мой черед изумляться.

— Ну конечно! — гневно восклицает, и я невольно замечаю, что его скепсис точь-в-точь копирует моё собственное нежелание верить. — Три листа чистейшей ахинеи про то, как я пользуюсь тобой, какой запятнанной ты себя ощущаешь, как неправильно всё, что между нами. И всё это без единой, мать её, грамматической ошибки. Написано почерком отличницы.

В ходе своей желчной речи Андрей вскакивает на ноги и мечется из угла в угол, словно загнанный в клетку дикий зверь. Я пробую приблизиться и усмирить его, но с тем же успехом могла бы успокаивать разгневанную толпу демонстрантов на площади восстания.

— Когда понял, что ты сбежала, первой мыслью было отыскать и наподдать по мягкому месту. Потом успокоился, подумал, что тебе нужно время, чтобы понять, какую чушь ты выдумала…

— Андрей, я…

— Ждал, когда ты вернёшься после первой сессии на каникулы, как идиот, ей богу. Торчал под твоими дверьми, словно пацан какой, а ты!

А я так и не вернулась. Я боялась встречи. Боялась, что прощу, едва вновь увижу.

— А потом было самое забавное. Лет через сколько-то случайно на улице встретил твою сестру, она мне фото твоё показала. Свадебное в обнимку с мужем. Во красота-то.

Поток слов иссякает. Андрей хватает с полки радионяню и выходит, а я в полном раздрае остаюсь сидеть на полу гардеробной, не в силах найти объяснение всему произошедшему. Виной тому отсутствие сна и эти пучки оголённых проводов под высоким напряжением, которые именуются эмоциями. Мы просто разучились рационально мыслить.

Пытаюсь собрать себя воедино и иду на поиски Смолягина. Он на кухне, перешучивается с сыном и гремит дверцами шкафов.

— Так, приятель, чем мы тебя сегодня накормим? Может, супергеройской кашей?

— Не хацю!

Папа отыскивает что-то в навесном буфете, а мальчишка в пижамке с мультгероем в виде трактора синего цвета с растопыренными глазами-фарами деловито повторяет каждое его действие, но уже с тумбами на полу.

Открывает дверцу, изучает содержимое, закрывает.

— Тогда омлет. Будешь омлет, Андреич?

— Няку давай, хацю няку!

— Няку будешь после завтрака. А давай забацаем гречу с молоком! Обожаю гречу!

— Дявай, — соглашается мальчонка и копирует папкин жест, поглаживает свой круглый животик, будто тоже любит гречку.

Андрей ловко берется за дело. Насыпает крупу в кастрюлю, промывает под краном, сливает воду, вновь повторяет, затем ставит на плиту и исчезает за дверцей холодильника.

Меня словно заворожило это действо. Наблюдаю, как Смолягин хлопочет на кухне, и просто оторваться не могу от созерцания идиллической картины. Ему очень идёт отцовство.

Тенью подкрадываюсь к нему из-за спины, вытягиваюсь на цыпочках, кладу подбородок на плечо, обнимаю за талию.

— Объявляю перемирие, — шепчу на ухо и остаюсь смотреть за тем, как моет под струёй воды голубику. Набирает полную кружку горячей воды и опускает в неё стаканчик детского йогурта.

Андрей выворачивается из кольца моих рук, подталкивает меня к раковине, а сам наваливается сзади.

— Перемирие принято, — кусает меня за шею.

И утро, а следом и обед проходят своим чередом в относительном спокойствии. Мы вместе готовим завтрак, уплетаем его с аппетитом, играем в самой комфортабельной комнате этого дома — детской, ремонт в которой не оставляет сомнений — Андрей просто восхитительный отец. Мебель, игрушки, одежда: ребёнок ни в чем не знает отказа.

Я могла бы наблюдать за этой парочкой часами и даже неделями, но едва оказываюсь в кресле-мешке, а тело принимает расслабленную позу, как тут же проваливаюсь в сон. Спустя секунду меня будят.

Смолягин прикладывает палец к губам, цыкает и безмолвно тянет меня куда-то по коридору. Божечки, когда он, наконец, угомонится? На спящий ум никакие проблемы не решаются, а наша так и вовсе…

Вижу перед лицом подушку и валюсь в неё с блаженной улыбкой. Андрей устраивается рядом, прижимает меня к своему боку, заводит будильник на телефоне на четыре часа дня и говорит что-то. Понимаю только несколько слов: "поедем к Ксюхе" и "есть, о чем поболтать".

— Как скажешь, любимый, — вроде бы отвечаю ему и проваливаюсь в тревожный сон, в котором танцует женщина из "Бриллиантовой руки" и всё время твердит одну и ту же фразу: "Не виноватая я".

***

Пробуждение оказывается малоприятным. Вначале меня покидает ощущение размеренного тепла, потом в голову вонзается противный лязгающий звук, сменяющийся пиликаньем, а потом кто-то додумывается протереть моё лицо мокрой тряпкой с запахом мясного рагу. Шершавая ткань елозит по щекам, и всё это сопровождается отвратительными чавкающими звуками.

— Драг, фу! А ну брысь, кому говорят! — командует Андрей, и я с ужасом распахиваю глаза и вижу, как от постели, поджав уши и хвост, отходит лохматое страшилище величиной с пони.

Так значит, меня не протирали, а облизывали. Фу-у-у, мерзость какая.

Вскакиваю на ноги и смотрю вслед шерстяной псине черно-коричневого окраса. Питомец проходит мимо хозяина, ткнув того носом в коленку и дальше мчится по коридору какими-то беличьими прыжками, распушив хвост.

— Скажи мне, что это не одомашненный медведь, — потягиваясь с вытянутыми вверх руками, прошу я.

— Нет, всего лишь крошечный ньюфаундленд. Ему восемь месяцев и он весит примерно, как ты.

Андрей стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди, и очень пристально меня изучает.

— Взял эту зверюгу Андрюхе вместо плюшевой игрушки, — поясняет и продолжает буравить меня взглядом, а я стою, неловко переступая с ноги на ногу, и подыскиваю, что сказать. Но в голову ничего не идёт.

Мы вроде и прояснили что-то, только картинка прошлого всё ещё напоминает пазл из тысячи деталей, который собрали лишь наполовину. Остальные куски валяются рядом, и это такая мешанина одинаковых деталей, что задача представляется почти невыполнимой.

— Где у тебя ванная? — спрашиваю и несмело подхожу.

— Справа по коридору вторая дверь, — объясняет и не думает посторониться, когда прохожу мимо, бочком протискиваюсь между ним и дверью. — Как умоешься, собирайся и поехали. По дороге расскажу, куда и зачем.

И расходимся в разные стороны, чтобы вновь встретиться через четверть часа на кухне. Я при полном параде: мятая футболка, найденные где-то в пыльном углу джинсы, гнездо волос на голове, которое никак не прочесать, и пугающе алый засос на шее от яремной впадины до самого плеча. Пока так и эдак вертелась перед зеркалом в ванной, насчитала несколько ссадин и штук пять синяков на разных частях тела. Словом, сегодня я в образе гулящей тетки. Да чего уж там!

Андрей, напротив, эталон стиля. На нем простые черные брюки, начищенные до кристального блеска кроссовки и трикотажный джемпер, так красиво обтягивающий рельефную грудь, что мне невольно хочется к ней прижаться.

Драга выдворяют из дома. Кстати, полная кличка собаки Дорогон, я специально спросила. Да-да, так звали одного из трёх драконов Дейенерис Таргариен, и это был мой второй вопрос. Не удивительно, что нам обоим, заядлым киноманам, нравится один из самых шикарных сериалов последнего десятилетия. Надо будет обсудить на досуге.

Маленький Андрюша, разодетый по последней ребячьей моде в кофточку с тату-рукавами и цветастые джоггеры, сам несёт рюкзачок с игрушками до машины. Его папа галантно распахивает передо мной дверцу автомобиля, на что улыбаюсь, и мимоходом подмечает вкрадчиво:

— А кто тут у нас без трусиков?

Краснею до корней волос и всё ещё думаю о чём-то очень далёком, когда кроссовер (пускай будет не джип) трогается с места.

— Опиши мне вкратце тот день, малая, — просит Андрей, запуская на сенсорном экране мультфильм для маленького пассажира. — Я о дне, когда ты сбежала.

Мне по-прежнему претит эта формулировка, чувствую себя какой-то взбалмошной идиоткой, которой ударило в голову податься в бега без всякой на то причины. Но душу зачатки гнева в зародыше.

— Я проводила тебя и занялась уборкой, протёрла пыль и всё такое, а часа через два пришла Ксюха твоя, — неохотно начинаю рассказывать. — Слушай, до сих пор не могу поверить, что это она. Сколько ей вообще лет?

— Она младше меня на год, — скороговоркой поясняет Андрей и добавляет, — так что там дальше? Позвонила она в дверь и что?

— Нет, она её открыла ключом и вошла.

Описываю по возможности сухо, но перед глазами так и стоит эта картина.

Сижу на кровати Андрея, передо мной рассыпана целая пачка фотографий. И каждая, как миллиграмм смертельной инъекции. А Ксюша стоит у компьютерного стола, всё такая же ослепительно красивая, модно одетая и не замолкает ни на секунду. И тон её сочувствующий, жалостливый, от которого тошно вдвойне.

Перебираю снимки. На всех запечатлены двое — Андрей и Ксюша. Фоном служат некие достопримечательности. Часть из них узнаю, как например, Елисейские поля или Эйфелеву башню, но остальные сделаны в менее известных местах. Фонтаны, готические соборы, просто какие-то людные улочки, набережная из белого камня… И каждая карточка промаркирована датой и временем снимка. Это добивает окончательно. Я здесь места себе не находила от тоски и беспокойства, каждую ночь перед сном читала своеобразные молитвы, чтобы Андрей вернулся живым и невредимым. А ему угрожало разве что палящее солнце в Испании да разрыв сердца от переизбытка впечатлений.

— Ты прости, что я так это на тебя вываливаю. Поверь, я много раз просила его поговорить с тобой самому, объяснить, что ты ему не нужна, что у вас нет будущего. Я сама была когда-то такой же наивной, верила всему, что говорили мужчины. Но они этого не заслуживают. Ни твоих слёз, ни страданий. Просто посмотри это, — Ксюша кладет на ноутбук пластиковую коробку с диском, — и все сомнения развеются. Он не принц, Анюта, он мразь и подонок, который пользуется тобой.

И вздыхает, так тяжело, будто это её мир рушится, а не мой.

— Что там? — спрашиваю, утирая слезы.

Не уверена, что хочу знать. Мне довольно фотографий, которые подтверждают: вокруг один обман. Семь месяцев я ждала его, точно преданная собачонка, а он просто развлекался с другой, возил её по Европе, наслаждался жизнью.

— Давай я запущу. Словами это не описать.

И добренькая Ксюша быстро справляется с этой задачей. Нажимает кнопку воспроизведения видео.

На экране Андрей в кожаной куртке, светлой футболке и тёмно-синих джинсах. Не могу вспомнить, какие штаны были на нём утром, но кажется, именно эти. Сидит на диване, развалясь, смотрит в камеру.

— Я включила, ты готов поиграть? — слышу закадровый голос, отдалённо напоминающий Ксюшин, только более визгливый.

Он хмыкает и так знакомо хмурит брови.

— Тогда поздоровайся с девочками, — игриво просит Ксюша, которой всё ещё не видно. — Ну же, Андрюша, не ломайся. Скажи: привет Анечка и Женечка…

У меня сбивается сердечный ритм, перед глазами черные круги.

Андрей машет рукой в камеру в приветном жесте и низким голосом произносит:

— Привет, девчонки! — а потом цинично смеётся.

Меня начинает тошнить.

Ксюша ставит на паузу, замечая моё полуобморочное состояние.

— Что ещё за Женя? Кто это такой?

— Такая, — поправляет меня девушка и уходит.

Не понимаю, радоваться мне окончанию пытки или впасть в истерику.

Но тут Ксюша снова возвращается в квартиру, да не одна, а в сопровождении вульгарной девицы с размалеванным лицом. С ужасом смотрю на это чудо природы с немытой головой, в косухе и с землистого цвета ногтями, и совсем теряю связь с происходящим.

— Знакомься, Анюта, это Женя, ещё одна подружка нашего Андрея.

— С фига ли он вашим вдруг стал? — сиплым басом курильщицы вопрошает гостья, и я подозреваю, что где-то спрятаны камеры, и вот-вот раздастся возглас: "Снято. С вами была программа "Розыгрыш".

Ну не мог же Андрей и впрямь спать с этой девицей?

Вспоминаю тех девушек, которые часто появлялись тут до недавних пор. Одеты они были почище, но в целом…

— Сколько ты уже с ним? — игнорируя вопрос, задаёт свой Ксюша.

— Да не с ним я, так, сосу иногда за бабки, — и выдувает огромный пузырь из жвачки. Щёлкает его языком. — Просто зря вы его своим кличете, у нас на районе все знают, что он девок на спины в два счёта укладывает. Смазливый же, сука.

Мне хочется помыться с мылом. Это какой-то ад кромешный.

— Ладно, свободна, — брезгливо морщится Ксюша.

— Говно вопрос. Это тыеёвразумить хотела? — Женечка ржёт аки полковая лошадь. — Да у неё ж на роже написано: "лохушка". Мужики завсегда таких дурят. Мой тебе совет, — обращается ко мне эта умудрённая жизненным опытом особа, — врежь ему по яйцам и пошли куда подальше. От таких, как он, добра не ищут.

Выдав последнюю фразу, девица хлопает дверью с обратной стороны. И мне очень импонирует идея отправить туда же и Ксюшу. Но та уже сняла с паузы видео, и я вынуждена досматривать это, чем бы оно ни было.

Андрей всё ещё гнусно смеётся. В кадре походкой от бедра появляется Ксюша. Абсолютно голая. Невольно завидую её идеальной фигуре. Ни единой складочки, ни намёка на изъян — фарфоровая статуэтка, а не девушка.

Кажется, Андрей согласен с моей оценкой, потому как стоит ей приблизиться, он хватает её за задницу и затаскивает к себе на колени.

Дальнейшее мне не хочется описывать. Сорок минут эфирного времени забито охами, ахами, шлепками тел и бесконечной сменой

Наверное, я по натуре мазохистка, потому как досматриваю видео до конца. И тайм-код на записи даёт понять, что происходило это не сегодня, а… неделю назад. В то утро я сдавала экзамен по русскому языку, переживала, нервничала, лихорадочно повторяла материал, а Андрей лично проводил меня до школы, поцеловал, пожелал удачи и, барабанная дробь, поехал к Ксюше. Правда, он у меня заботливый?

— Подумай ещё раз о том, кого ты полюбила, Анюта, — с материнской лаской в голосе обращается ко мне Ксюша. — У него даже смелости не хватило лично порвать с тобой, отправил меня выполнять эту грязную работёнку.

Она как бы невзначай поигрывает связкой ключей, которыми совсем недавно открыла входную дверь. Вижу у неё на пальце металлическое колечко брелока, который сама подарила Андрею — кругляш с логотипом "Jeep" и надписью на обратной стороне "The best or nothing". И это последнее наблюдение, которое помещается внутри объятого пламенем мозга. Я выставляю мерзавку за дверь и мечусь по комнатам, собирая свои вещи в мусорные пакеты.

Выбираюсь из канализационного люка под названием прошлое. Вкратце мне удается описать события давно минувших дней, а вот сохранить внутреннее равновесие — нет. Меня раздирает на части от гадливости, от понимания, что всё это — боль, страсть, ненависть, нежелание простить, гигантская обида, которая переломала все до единой косточки во мне — всё это его рук дело. Он уничтожил меня на целых четыре года. Я подыхала без него, смотреть на парней не могла. Следующий секс в моей жизни случился лишь спустя пять лет, в мою первую брачную ночь. И Серёжа тогда изумился до потери дара речи. Он всерьёз считал, что я ещё девственница. Вот, каков истинный масштаб трагедии.

— Говоришь, на видео я передал тебе привет? — уточняет Андрей, спокойно, будто мы тут о всяких пустяках болтаем. — Так прям и сказал, привет, Есина?

— Нет, не так, — цепляюсь обеими руками за ремень безопасности, чтобы не врезать ему по роже. Нехорошо затевать драку с водителем, когда в машине маленький ребёнок. — Помахал рукой и сказал: "Привет, девчонки".

Растолковываю ему суть этого обращения, упоминаю некую Женечку, описываю наше с ней знакомство. И не забываю о брелоке.

— Я дал ей ключи, чтобы она вышвырнула тебя из моей квартиры, — резюмирует Смолягин, и ни один чертов мускул на его лице не дрогнул.

Может, у него и впрямь раздвоение личности? Вспомнить хотя бы Билли Миллигана, внутри него вообще чуть больше двадцати людей уживались, а парень об этом и не догадывался до определенного момента. Преступления совершал, женщин насиловал…

Мы делаем остановку у цветочного ларька. Ничему не удивляюсь, но если он сейчас вручит мне веник, видит бог, я отхожу его букетом по физиономии на глазах у сына. И ничто меня не остановит.

Андрей велит нам оставаться в машине. Командир, итить его налево. Спустя пару минут возвращается за руль, бросает красивый пучок гербер в хрусткой обёртке на заднее сиденье и продолжает путь.

— Ань, а тебе не приходило в голову, что это совсем на меня не похоже? — спрашивает вдруг, перестраиваясь в крайний правый ряд и включая поворотник. — Когда я решал свои проблемы чужими руками?

Не знаю, что ему на это ответить. Я столько всего передумала за последние годы, что впору документальный фильм снимать под рабочим названием "Догадки без разгадки".

Въезжаем во двор многоэтажки. Андрей паркует автомобиль рядом с детской площадкой, вытаскивает сына, не забывает о цветах и спрашивает:

— Ты с нами или подождёшь в машине?

Мне хочется домой к сестре, но этого варианта не предлагают, так что выхожу и понуро шлёпаю вслед за неразлучной парочкой. Мальчишка тарахтит без умолку, но его болтовню понимают только родители. Я могу лишь угадать пару-тройку слов. Да и совершенно неважно мне в этот момент, чем восторгается малыш.

Дом мне незнаком, какая-то новостройка в спальном районе. На лифте поднимаемся на десятый этаж. Андрей жмёт на звонок рядом с полированной черной дверью. Нам открывает женщина лет пятидесяти в аккуратном домашнем костюме. Светлые волосы уложены в высокую прическу. На лице ровный слой косметики. Кто она?

— Лида, привет! — здоровается Андрей и протягивает даме герберы.

— Андрюша, мой дорогой! Какими судьбами?

Пока происходит обмен любезностями, младший Смолягин по-хозяйски открывает дверь шире и проходит в коридор со словами:

— Ба, пивет, я иглать с тобой.

И на сей раз я понимаю каждое сказанное им слово. Это бабушка? То есть теща Андрея?

Женщина вдруг замечает меня и спрашивает:

— Кто это с тобой?

— Да так, не заморачивайся. Я заеду за Андрюхой ближе к вечеру, дел накопилось, — чиркает себя большим пальцем по горлу. — У тебя ведь не было планов?

— Нет, мой дорогой, я с удовольствием присмотрю за внуком, — ласково говорит Лидия и с явным неодобрением косится на меня.

Манерой разговора она напоминает учительницу, которую окружают одни двоечники и прогульщики.

— Тогда не прощаюсь. Что-то привезти на обратном пути?

— Да, заедь в аптеку, если не затруднит. У Пети сегодня давление высокое, а лекарств почти не осталось.

— Скинь в Ватсап список, я куплю, — просит Андрей и разворачивается, чтобы уйти.

— А деньги, Андрюша?

— Ты же знаешь, что не возьму, — бросает через плечо и взглядом указывает мне на лифт.

Никак не комментирую увиденное. Да, у них несколько странное общение, но это не моего ума дело.

— Так и будешь молчать? — спрашивает и нажимает на панели кнопку первого этажа.

Двери с мягким щелчком закрываются.

— А что говорить? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Может, признать, что ты сглупила, когда сбежала, ничего со мной не обсудив?

Если он ещё хоть раз ткнет в меня этим "сбежала", я закричу.

— Признаю, дальше что? Тебе легче становится, когда всю вину на меня перекладываешь? — выходим из лифта, шагаем к машине, и это ему, а не мне, приходится поспевать. — Ты сам-то хоть раз попытался со мной встретиться, поговорить? Скажи ещё, что не знал, где меня искать.

— Знал, — пожимает плечами и садится за руль. — И сотню раз порывался приехать. Но та записка…

— Я не оставляла никакой записки, — говорю устало и с чрезмерным усилием перебрасываю через плечо ремень безопасности. Бляшка с металлическим набалдашником бьёт меня по носу.

— Это я уже понял, — с тоской соглашается Андрей и смотрит на мои провальные попытки пристегнуться. Забирает у меня бляшку, легко вставляет в держатель. Гладит по коленке. — Расслабься, Ань. Мы сейчас доедем до Ксюхи, чуточку припрем её к стенке,

— Пойму что?

— Что я тебя люблю, малая, — шепчет мне в губы, и раздражение лопается, как мыльный пузырь. — И всегда любил.

Да, только никогда этого не говорил! Вообще впервые слышу о его чувствах, и сейчас они мне нужны, как собаке пятая нога.

Моё настроение продолжает вытворять цирковые кульбиты, и обуздать его не представляется возможным. Но Андрей прилагает максимум усилий. Берет мою ладонь в свою, растирает большим пальцем, подносит к своим губам и целует всю дорогу до дома моей юности.

— Хочешь анекдот?

Воу, даже пробует шутить. Киваю.

— Подходит внук к деду и спрашивает: "Дед, а что такое альтернатива?". Дед крякает, но объясняет: "Вот смотри, внучок. Идёшь ты в магазин, покупаешь одно яичко. Кладешь его в тёплое место, у тебя появляется курочка. Эта курочка тоже несёт яички, из которых вылупляются новые курочки. Ты их кормишь, поишь, ухаживаешь. Сегодня у тебя две курочки, завтра четыре, послезавтра восемь. Потом сто. И все несут яички. Ты начинаешь их продавать, становишься богатым и хорошо живёшь. А потом бац — наводнение. Все твои курочки тонут". Внук изумляется: "Так, а в чем альтернатива?" "Альтернатива, внучок, — утки".

Честно? Я пропускаю финал юмористической истории, но от души улыбаюсь сидящему напротив мужчине. Потому как он настолько хорош, что не смогу отказаться от него даже под страхом смерти.

А вот и родной двор. Андрей загоняет машину на своё место. Глушит двигатель, поворачивается ко мне…

— Господи боже, — шепчу, пряча лицо в ладонях.

Такого разворота событий я никак не ожидала. У подъезда на лавочке сидит Серёжа. Мой муж.

Глава 24

Настоящее

Апокалипсис. Вот, что происходит в моей жизни. Светит солнышко, щебечут птички, пахнет цветущей черемухой, и моя жизнь летит в тартарары.

Откуда здесь взялся Серёжа? Неужели Милка разболтала?

— Ань, ты чего? — Андрей гладит меня по плечу. — Если не хочешь никуда идти, давай в…

— Нет, — перебиваю его и со смертельным испугом признаюсь, — там мой муж.

Смолягин хмурится, оборачивается назад, видит мужчину, сидящего на самом краю лавочки, и тут же выходит из машины. У меня от изумления глаза на лоб лезут, бегу за ним следом.

— Погоди! Андрей, ты чего…

Мой голос привлекает внимание мужа. Он встаёт, поправляет на носу очки, и прикрываясь от слепящего солнца вытянутой рукой, спрашивает:

— Аня? Это ты?

Добегаю до Андрея, когда он уже в метре от Громова. Обеими руками хватаю его за запястье и тяну назад.

— Перестань, чтобы ты не задумал, перестань сейчас же, — шиплю на Смолягина и громко добавляю, — да, это я, Серёж.

И провалиться мне на этом месте, если я знаю, как вести себя дальше.

Молчание затягивается. Мужчины стоят в шаге друг от друга, я нахожусь позади Андрея. Пробую выйти вперёд, но он отпихивает меня плечом себе за спину. Серёжа смотрит на нас с тупым изумлением.

— Кто это с тобой? — спрашивает он и ещё раз растерянно поправляет очки на переносице. — И что вообще происходит, Анюта? Почему ты уехала?

Я в который раз пытаюсь выйти вперёд, Андрей выставляет вытянутую руку, в которую упираюсь грудью.

— Слушай, заканчивай, — обращаюсь к нему и кладу на плечо ладонь. — Нам ведь нужно поговорить…

— Говори, — не поворачивая ко мне головы, коротко цедит сквозь зубы. Божечки, да его просто корежит от ревности. — Здесь и при мне.

— Аня?

Можно, я тихохонько ругнусь? Это звездец, товарищи!

— Сереж, ты только не…

"Не" что? Не злись, не кипятись, всё это как бы не про моего супруга. Он мягкий, интеллигентный, очень чуткий человек и совсем не заслужил такого обращения.

— Да, Серёж, давай знакомиться, — внезапно влезает в наш недоразговор Андрей, и всё летит к чертям. — Я Андрюха, и я сплю с твоей женой.

Какого!!! У меня опять одни непечатные существительные.

— Что ты несёшь вообще? — ору на идиота, бью его по плечу, чтобы отвалил, но с тем же успехом могла бы шлёпать его машину и приказывать ей двигаться.

Сережа смотрит на меня расширенными от удивления глазами. И на какой-то краткий миг меня обдает болью его взгляда. Затем он замахивается и со всей силы бьёт Андрея кулаком в лицо. Смолягин пихает меня в бок, чтобы отошла в сторону, ловко приседает, уворачиваясь от удара, и наносит собственный. Кричу, когда его кулак, куда более опытный и сокрушительный, прилетает Серёже под ребра.

Громов сгибается пополам, теряет равновесие и почти падает, но вовремя успевает уцепиться рукой за столб опоры подъездного козырька и с утроенной яростью бросается на противника. Слышу, как орёт что-то нечленораздельное.

Андрей встречает его новым ударом, на сей раз в плечо. Ловит летящую в сторону своей челюсти руку моего мужа, выкручивает её и роняет Громова на асфальт. Придавливает коленом под лопатками и говорит:

— Не вставай, мужик. Мой тебе совет, лежи.

У меня паника просто зашкаливает. Прекрасно понимаю, что боец из моего мужа никудышный, в то время как Андрей… Мда, во всём мире найдётся всего пара вещей, столь же смертоносных и агрессивных, как он. Имя этим ублюдкам "землетрясение" и "цунами".

Я бросаюсь на Смолягина с кулаками.

— Отпусти его сейчас же! Ну! Ты зачем это устроил? Зачем? Можно же было поговорить!

Андрей сгребает меня в охапку, оттаскивает от распростёртого на земле мужа.

— Говорить надо было перед тем, как сюда ехала. А сейчас уже поздно.

И я улавливаю резон в его словах, хотя и не могу принять его методы решения проблем.

За моей спиной с кряхтением поднимается на ноги Сергей. Отряхивается, со злостью сдирает с лица сломанные очки.

— Пусти меня, пусти, Смолягин!

Мне нужно убедиться, что он, то есть муж, в порядке, что Андрей ничего ему не сломал.

— Перетопчешься, — рычит мне в лицо Андрей. — Моя женщина — только моя, усекла?

А это тут вообще при чём? Господи, я ж не вернуться к мужу пытаюсь.

— Пойдем в дом, пока нашу компашку на смех не подняли, — громко и отчётливо говорит Андрей, очевидно, обращаясь не только ко мне. — И ты, Серёга, это самое, тоже пошли. Разговор есть.

Опускает меня на ноги и, не давая оглянуться, толкает ладонью в спину, чтобы шагала вперёд.

Такой живописной процессией и поднимаемся на четвертый этаж.

Андрей открывает дверь своим ключом и первым пропускает Серёжу. Тот хмуро глядит на меня, но проходит в прихожую. Замечаю на его щеке ссадину, сочащуюся кровью, и ещё одну алую струйку на подбородке, набежавшую от разбитой губы.

Нам навстречу из глубины квартиры несётся

Вот вам следующий анекдот. Сидим вчетвером на кухне. По одну сторону стола Ксюша и Сергей, по другую мы с Андреем.

— Куришь? — спрашивает у Сергея Андрей и когда тот молча достает из кармана пачку сигарет и зажигалку, пододвигает ему кружку с остатками чая. Вместо пепельницы.

— Ты можешь объяснить, что здесь происходит? — взвинчено любопытствует Ксюша, обращаясь к бывшему мужу.

Сережа глубоко затягивается, выпускает облачко дыма. Осматривает присутствующих, как бы соглашаясь с вопросом.

— А происходит то, чего ты добивалась, — с ехидной улыбкой произносит Андрей. — Мы все собрались тебя послушать. Расскажи, например, что он здесь делает? — кивает на Громова.

— Понятия не имею, кто это, — заявляет дамочка с высокомерием.

— А разве не вы мне писали? — с подчёркнутой вежливостью обращается к ней Серёжа и выкладывает на стол телефон.

Меня прошибает холодный пот, заранее знаю, что ничего хорошего не будет.

Сережа снимает блокировку с экрана, водит по нему пальцем, что-то нажимает. Слышу скрипящий шум, в котором угадываются крики, хлопки и даже некий свист, тонущие в завывании электронной гитары.

Я уже знаю, что именно увижу на экране смартфона. Сережа добавляет громкость и отправляет телефон скользить по столу в мою сторону. Теряюсь на миг, и этого достаточно, чтобы гаджет очутился в загребущих лапах Андрея.

— Прокомментируй мне это, Анют, — с вызовом требует Сергей.

Видео, тем временем, продолжается. Я не смотрю на экран, куда важнее убедиться, что под ногтями чисто. А вот Андрей жадно вглядывается и порой бросает на меня красноречивые взгляды. Если вы вдруг ещё не поняли, то любуется он тем, как меня публично бьёт бутафорскими плетьми стриптизер.

— Выключи это! — почти кричу и пытаюсь выхватить злосчастный аппарат.

Андрей не позволяет мне, ловко увертывается, поворачивается ко мне спиной. Бью кулачком по каменному телу.

— Выключи!

Это так унизительно, что к глазам подступают слёзы.

— Я понятия не имела, что это стриптиз-бар, на вывеске ничего такого не было написано. Можешь у Милки спросить, мы вместе там были. Это она, — тычу пальцем в Ксюшу, — всё подстроила и сняла на камеру. Этот проститут весь вечер ко мне клеился.

Замолкаю, когда приходит осознание, как жалко и глупо это звучит. В памяти всплывают слова Андрея: "Никогда и ни перед кем не оправдывайся, даже передо мной, малая. Не унижай себя, будь выше этого".

Андрей убирает звук, возвращает телефон владельцу, но прежде сворачивает видео и попадает в текстовое поле чата в Ватсап, видит номер отправителя и маленькое фото Ксюши с обольстительной улыбкой на лице. Под видеозаписью имеется приписка: "Твоя жена здорово зажигает, найти её сможешь по адресу…". И даже номер квартиры указан. Моей, а не Андрея.

— Не смей меня ни в чем обвинять, — взвивается Ксюша, пока Андрей изучает её переписку с моим мужем. — Я никуда с тобой не ходила, а вам, — она поворачивается к Серёже, — ничего не писала. Откуда бы мне взять номер?

— В моём телефоне тайком посмотрела, — подсказываю наиболее вероятный вариант. — Мышь любопытная. Я вот в твоём не шарила.

— Да, ты поступила куда изящнее, трахнула моего мужа! — набрасывается на меня Ксюша, стремительным броском гадюки хватает со стола кружку-пепельницу и швыряет её мне в лицо.

Вскакиваю на ноги и омерзительное пойло из чая и сигаретного пепла пятном растекается по футболке. Кружка ударяет в грудь и разбивается об пол.

Андрей в мгновение ока оказывается рядом с дебоширкой, давит ей на плечо, заставляя сесть обратно на стул и вкрадчиво предупреждает:

— Еще один фортель выкинешь, примотаю к стулу скотчем, усекла?

Я беру кухонное полотенце, промачиваю им пятно на груди, понимаю тщетность попыток и, бегло оглядев присутствующих, сдираю с себя вонючую тряпицу. А кого мне здесь стесняться, простите?

Андрей заговаривает с моим мужем:

— Слушай, мужик, ты обиду не держи. Лично к тебе у меня нет претензий, а по роже съездить давно хотелось. Понимаешь, она была моей женщиной… — он снимает руку с Сережиного плеча и беспардонно тычет ей в мою сторону, видит, что на мне лишь полупрозрачный черный лифчик, и стрелой мчится на меня.

— Анька, блин, придушу, — шипит мне в лицо, снимает с себя джемпер и, как ребёнка, одевает. Сам остаётся в футболке.

— Да что в этом такого? Кто здесь чего не видел? — обороняюсь я от нравов этого пещерного человека.

— Если кто и видел, то больше не увидит, — продолжает Андрей, нависая надо мной скалой.

— Мы вам не мешаем, нет? — деликатно уточняет Ксюша.

— Мешаешь, вон пошла, — огрызаюсь я и возвращаюсь на свой стул, закатывая рукава излишне свободной одежды.

— Так о чем я? Да, Серёг, без обид, но она была моей женщиной задолго до тебя. И ты бы никогда на ней не женился, если бы эта, — указывает взглядом на бывшую жену, — не влезла между нами.

— То есть я теперь "эта"? — неугомонная бабень подскакивает и наваливается руками на стол, выпячивая себя вперёд. — Кто был с тобой все эти годы? Кто вытаскивал из запоев? Кто тебе, в конце концов, сына родил? Она от тебя ушла, а я нет…

— Ну да, ты просто переспала с моим другом, это явно не считается, — поддевает её Андрей и Ксюха примолкает, впрочем, это всего лишь секундное затишье.

— Я просто хотела, чтобы ты меня приревновал! Как ты не можешь понять…

У меня глаза пузырятся от ощущения нереальности происходящего. Вот уж воистину говорят, что чужая душа — потёмки. Так и чужой брак оказывается тем ещё омутом с чертями.

Получается, вот какова причина развода. Ксюша изменила Андрею с его другом и сделала она это, чтобы вызвать ревность у супруга… Мда, этот диагноз в медицинских кругах принято называть "тоталикус идиоткус".

— Я люблю тебя, Андрей! — Оксана заходит на следующий виток излюбленной темы и вдруг как выдаст: — А она сделала от тебя аборт!

Занавес падает и сметает зрительный зал.

— Ты белены объелась? — интересуюсь как бы невзначай. — Какой аборт?!

Смолягин выглядит потерянным, кумекает что-то в мозгу, с прищуром разглядывает то меня, то женушку-лгунью.

— А ты не отнекивайся, у меня доказательства есть! — шипит эта змея подколодная и уносится из кухни со скоростью ветра, чтобы спустя минуту возвратиться с пластиковой папкой.

Серёжа сидит с таким растерянным лицом, что поневоле сочувствую его положению. Прожить пять лет с человеком, то есть со мной, и за каких-то полчаса увериться, что вовсе его не узнал. По глазам вижу, что я теперь для него диковинка, чудо заморское, только со знаком минус. Этакий отвратительный актер цирка уродов.

— На вот, полюбуйся!

Ксюша кидает

— Да что ты там читаешь? — гневно восклицаю.

— Медицинскую карту прерывания беременности, — бубнит Андрей, и мне немедля хочется его встряхнуть или дать пощечину.

— Да перестань заниматься этой фигнёй, — отбираю бумаги и беру его руки (ледяные, между прочим) в свои. — Не было никакого аборта. Я клянусь тебе! Я никогда бы не убила нашего ребенка.

— Ох, клянётся она! — радостно хлопает в ладоши лицедейка. — Так почему после пяти лет брака ты не родила мужу наследника? Может, помешал имеющийся в анамнезе аборт на поздних сроках? Учти, Андрей, она бесплодна!

Вот до чего мерзкая баба! Любому под кожу залезет и всё там изгадит. Я вроде не истеричка, умею держать себя в руках, но в разговоре с ней постоянно балансирую на грани.

— Ты слыхала про такие маленькие женские таблеточки, противозачаточные называются? — плююсь слюной от избытка эмоций, попадись мне под руку сейчас пудовая гиря, с лёгкостью метнула бы её через стол, целясь в это квакающее отродье. — У меня нет детей, потому что я их пила! Так делают, когда не хотят их заводить…

К концу своей отповеди я понимаю, что Серёжа тоже слушает мой ответ, и на душе оседает горечь. Я ведь пила пилюли тайком. Мы много раз обсуждали эту тему, муж хотел начать нянчить малыша или малышку, а я делала вид, что поддерживаю его стремление.

Вот же гадство!

— Воу! Ксюх, ты сегодня в ударе! — Андрей чуть разряжает обстановку, когда принимается аплодировать бывшей. — Столько трогательной заботы о моём потомстве, целое расследование провела, не поленилась. Браво! Но давай лучше поговорим о том, что я могу понять, — перебивает её Андрей.

Сережа вынимает из пачки следующую сигарету, высыпает горстку белых палочек на стол, закуривает и использует пустую пачку вместо пепельницы. Его участие в этом балагане явно ограничивается ролью безмолвного наблюдателя.

— Поведай-ка мне, что за видео ты показывала малой? Каким Анечкам и Женечкам я передавал привет?

Внезапно его голос стихает почти до шёпота. Он во все глаза смотрит на бывшую жену, бормочет что-то. Ксюша сверлит его убийственным взглядом, но отвечать не спешит. Вместо этого в защитном жесте скрещивает руки под грудью и поджимает губы.

Андрей бьёт себя ладонью по лбу. Получается так хлестко, что я подпрыгиваю от резкого звука. Смолягин гогочет во всю мощь лёгких.

— Вот ты тварь, — с восхищением в голосе выдает Андрей и качает головой. — Я ж вспомнил. Понимаешь, малая, — поворачивается ко мне, — была у Ксюхи идиотская забава, она своим сиськам имена дала: Анечка и Женечка. И то, что ты видела на экране, это тупой прикол. За кадром стояла Ксюха, вертела сиськами и просила поприветствовать их, понимаешь?

Я киваю. Слов нет. Не могу подобрать ни единого буквосочетания.

Андрей же несётся на лихом коне внезапного прозрения.

— Записку тоже ты написала? — адресует вопрос Ксюше.

Та упорно молчит, хотя всего несколько минут назад встревала в каждую реплику.

— Грамотно, ничего не скажешь, — хвалит Смолягин. — Я ни разу не усомнился, что это не Анькой написано. Долго поди сочиняла?

Как в рот воды набрала, перебрасывает волосы на другое плечо, улыбается, словно гиена при виде добычи, и смотрит пустыми глазищами.

— Про фото не спрашиваю, и так понятно, что ты их в фотошопе налепила. А на видео кто помог фальшивый тайм-код выставить? Дай угадаю, Гарик?

— Руслан, — невзначай роняет Ксюша, устав от нападок бывшего мужа. — Фото тоже его рук дело.

— А ключи с брелоком? — вклиниваюсь в их разговор.

— Пф-ф, деточка, ты что тогда, что сейчас, блистала и продолжаешь блистать слабоумием, — фыркает дамочка. — Дубликат я сделала давно, а к той встрече всего лишь дополнила его похожим брелоком. Или ты думаешь, сумела подарить что-то уникальное? Я вообще во всём рисковала. Ты могла не поверить фото. Могла усомниться в видео. На записи у Андрея нет шрама, но тебе мозгов не хватило нажать на паузу и присмотреться. С запиской я лажанулась бы, если б он знал твой почерк! И Женька меня так подвела! Хоть караул кричи. Я хотела привести к тебе чистенькую девочку, вроде тебя святоши, а она припёрлась, разукрашенная, как потаскушка. Но ты поверила! Каждому слову. Я аж офигела от самой себя.

И она заливается смехом. Высоким, истеричным, надрывным. У меня по коже мурашки от её веселья.

Сергей не выдерживает первым. Встаёт, сметает со стола зажигалку и сигареты, наспех прячет в карманы, и обогнув стол, подходит ко мне.

— Анют, пойдём, — предлагает мне руку. — Обсудим всё с глазу на глаз, без этих вот.

Я боюсь на него смотреть. Мне дико стыдно, что он оказался замешан в эту историю. Я виновата перед ним. Из-за моей трусости он попал в ситуацию, которая…

— Серег, мы вроде всё обсудили, — вместо меня отвечает Андрей. — Убери руку.

— Андрей, наверное, нам и впрямь лучше поговорить без свидетелей, — ласково прошу я, но это заведомо проигрышная затея.

— Малая, не мямли, а говори по сути, — поучает Андрей. — В общем, Серёг, она подаёт на развод. Вещи и всякую дребедень мы заберём на той неделе. Кот у вас есть?

О, Господи боже! Мне хочется упасть лицом в стол. Он просто невыносим.

— Ты можешь сделать одолжение, Смолягин? Не вмешивайся хотя бы в это, позволь мне самой…

— А сама ты не умеешь, малая, — опять не даёт закончить мысль. — Ты убегаешь от проблем, но не решаешь их.

— Ты действительно этого хочешь, хочешь развестись? — спрашивает Серёжа.

И говорят они в унисон, так что ни черта не понимаю! Один говорит в одно ухо, другой качает права с противоположной стороны. А мне исчезнуть хочется, раствориться и позволить им самим разобраться.

— Да! — отвечаю сразу обоим и поднимаюсь из-за стола. — Да, я трусиха, которая бежит от проблем. И да, я хочу развестись.

За сим откланиваюсь. Мне нестерпимо больно смотреть в глаза мужу, а представить, что даю от ворот поворот Андрею и возвращаюсь к серым будням, невозможно. Большую часть сознательной жизни я люблю этого человека и продолжу любить даже в старости. В нем заключено всё, что я обожаю, и он до самой макушки набит тем, что я на дух не переношу. С ним комфортно и ненавистно. С ним хорошо и плохо. Моя юность подле него походила на сказку, годы после него напоминали мрачный триллер с удручающей концовкой. В нём заключена моя жизнь, теперь я это точно знаю.

Выбегаю в подъезд и далее на улицу. Меня трясет от осознания, как легко и непринужденно

Горечь разливается по венам от одной мысли: мы могли избежать этих десяти лет прозябания в серости, опустошении и унынии. Всего один разговор по душам…

Зажимаю рот ладонью, заглушая идущий изнутри вой, и перехожу на бег. Невыносимо больно. Хочется ударить себя кулаком за то, какой дурой была. Легковерная идиотка!

А он? Господи! Разобиделся из-за какой-то записки! Ни единой секунды не усомнился в том, что здесь что-то нечисто. Как он сказал, дайте-ка вспомнить, мол, я чувствую себя использованной, грязной и всё между нами неправильно? Кем надо быть, чтобы поверить в эту чушь? Слепо-глухо-немым пнём, не меньше! Я же с ума по нему сходила и близости хотела с той же силой, что и он. Индюк напыщенный!

Меня хватают сзади за талию, ноги отрываются от земли. По инерции делаю ими несколько взмахов и якобы успокаиваюсь. Стучу по руке, чтобы опустил на землю. Разворачиваюсь и замахиваюсь, чтобы со всей силы залепить Смолягину пощечину. Ну да трюк не удается, он останавливает меня за запястье и с силой сжимает.

— Что было в той грёбаной записке такого, что за десять лет ты ни разу не додумался со мной поговорить? — ору во всё горло, хотя и знаю, что он ненавидит подобное.

Морщится, словно настиг приступ головной боли, челюсти сцепляет, будто боится, что ещё миг и пустит зубы в ход. Желваки на лице выпирают, в глазах дикие брызги ярости. Отпускает мою руку и свою вскидывает к моему лицу. Судорожно одергиваюсь при мысли, что ударит, но он лишь стирает дорожку слёз с моей щеки костяшками пальцев.

— Приписка в конце, чтобы не искал, — неожиданно спокойно говорит Андрей, — а не то ты заявление подашь об изнасиловании, мол, в пятнадцать лет тебя оприходовал.

У меня глаза на лоб лезут.

— И ты… —испугался? Заканчиваю про себя, потому как представить, что этот мужчина может чего-то бояться сродни неверию в существование дня и ночи.

— Испугался? — дополняет мой невысказанный вопрос. — Да, но не твоей угрозы, а того, что придушу тебя, если на глаза попадешься.

Интересно, сколько нынче стоит киллер? Я хочу заказать одну чересчур хитро сделанную мадам.

Эмоции испаряются. Голова пустеет. Безвольной куклой повисаю в руках Андрея и прошу, чтобы отвёз меня домой. К себе домой. К нам.

Эпилог

Полгода спустя

Когда-то давно Андрей дал мне книгу Паоло Коэльо "Алхимик" со словами: "Тебе понравится" и я прочла её с прилежанием отличницы. История показалась красивой, захватывающей, наполненной глубокими мыслями и только. Она не перевернула моё мировоззрение, не шокировала до глубины души, как случается порой с лучшими из литературных произведений.

Несколько лет назад ко мне на телефон попала аудио версия этого творения бразильского прозаика в исполнении Сергея Кирсанова. И тогда стало понятно, чем ценен этот роман. Он попросту кладезь ответов на самые злободневные вопросы. Если страдаешь от любви, прочти "Алхимика", он подскажет верный выход из ситуации. Ищешь своё предназначение — путь укажет Паоло Коэльо на страницах своего романа. Живёшь без мечты — обратись к пастуху Сантьяго, который проделал неслыханно долгий и тернистый путь в погоне за своими грёзами и обрёл искомое. Неважно, какое чувство бередит мою душу, успокоение всегда можно найти в прослушивании этой истории. Приятным бонусом станет не только приятный голос чтеца, но и подобранные с величайшим усердием музыка и звуки.

Осмысливая всё случившееся, оглядываясь на свою жизнь, какой она была всего полгода назад, я вдруг задаюсь вопросом, а что есть счастье? И вспоминается притча о юноше и мудреце, рассказанная Паоло Коэльо. В ней говорится, что однажды сын купца пожелал узнать секрет счастья и отправился за ответом к великому мудрецу. Тот его принял, но прежде чем утолить любопытство молодого человека, отправил его осматривать свой богатый дворец и попросил о небольшом одолжении: во время прогулки держать в руке маленькую ложечку с двумя каплями масла. Юноша отправился знакомиться с великолепным домом, посетил сады и красиво украшенные залы и вернулся к мудрецу, снедаемый нетерпением. Однако мудрец не пожелал открыть ему секрет счастья, сетуя на то, что сын купца не сумел рассказать ни об одном увиденном им во дворце чуде. Юноша так увлекся сохранностью двух капель масла, что не рискнул отвести от них взгляд и ничего не увидел. «Нельзя доверять человеку, коли не знаешь его вкусов и не видел, как и чем он живет»,— сказал ему мудрец и снова отправил его рассматривать достопримечательности, и на сей раз юноша вернулся, дрожа от восхищения. Он описывал нежнейшие цветы в садах мудреца, расхваливал тончайшей работы ковры на стенах, а под конец его восторженной речи мудрец спросил о двух каплях масла, которые он просил сберечь, и тут юноша признался, что совершенно забыл о каплях масла.

— В этом и состоит секрет счастья, — сказал мудрец. — Видеть и замечать все чудеса вокруг и никогда не забывать о двух каплях масла в своей ложечке.

Моё счастье заключается именно в этих двух каплях: двух Андрюшах. Когда смотрю на них, мир будто оживает, наполняется чудесами, яркими красками, пёстрыми эмоциями и жизненными соками. Не знаю, как обходилась без них всё это время. Прозябала, чахла, дряхлела, костенела — всё сразу, но только не жила.

С Серёжей мне всё-таки удалось объясниться по-людски. Не наедине, нет. Андрей, будучи довольно сдержанным и уравновешенным человеком, в этой ситуации исполнял роль ревнивого мавра. И сколько бы разговоров мы не вели с ним на тему взаимного доверия, результат оставался одинаков: говори, мол, но при мне. Без альтернатив. Так что мне пришлось пройти через это ещё раз, благо, без участия Ксюши.

Разговор состоялся в кофейне, где всегда очень людно и шумно. Андрей не вмешивался в мой путаный рассказ, не комментировал неловкое раскаяние и даже позволил нам с Серёжей увериться, что в будущем между нами сохраниться некое подобие дружбы.

—Давай останемся друзьями,— зло передразнил меня Смолягин, когда мы остались наедине в салоне его машины, и добавил сердито, — губу закатай, малая. Чтобы духу этого хлюпика рядом с тобой не чуял. Прибью обоих.

Радует, что столь бесконтрольная ярость поднимается в нём лишь при упоминании Сергея.

Через месяц после той беседы я получила на руки свидетельство о разводе, но вернуть себе прежнюю фамилию не успела. На следующий же день Андрей отвёз меня в ЗАГС, теперь уже в нашем с ним городе, и мы подали заявление о вступлении в брак.

Да-да, меня вновь ни о чем не спросили.

Пока подписывала бумаги, так и подмывало полюбопытствовать, а с чего он вообще решил, будто хочу за него замуж, но как-то не решилась. На спокойный вопрос регистратора о том, буду ли я брать фамилию будущего мужа или останусь Громовой, Андрей рявкнул: "Будет менять!" и я чудом удержалась от хохота. Господи, по нему психбольница плачет, Отелло чёртов.

Свадьбы никакой не было. На эту тему мы тоже не говорили, но каким-то образом поймали настроение друг друга — праздник будет излишним. Так что мы просто расписались, забрали наши паспорта с тремя штампами на страницах "Семейное положение" и розовый бланк свидетельства о браке, который подтверждал, что отныне и присно, и во веки веков яСмолягина Анна Анатольевна. Аминь.

До сегодняшнего дня мы с воодушевлением вили собственное семейное гнёздышко. Обустраивали и обставляли наш дом, тот самый, в который он меня привез шесть месяцев назад. А нынче созвали гостей, чтобы отпраздновать новоселье.

Дресс-код мы отменили, никаких вычурных смокингов и вечерних платьев, созываем всех в домашней одежде и расхлябанных тапочках. Драные носки будут данью уважения хозяевам. Андрей предлагал и стол организовать силами доставщиков, но тут я была непоколебима. Хотелось удивить гостей своими кулинарными талантами, накормить всех досыта и с каждого взять письменное признание, что я лучшая в мире хозяйка.

Так что три дня кряду пропадаю на кухне. К утру торжественного дня уже готовы селёдка под шубой, оливье, фаршированные сыром с чесноком запечённые перцы, закуски, рыбные и мясные тарелки, салат из курицы с ананасами (лишь вечером выяснится, что я его кардинально испортила, добавив миндаль — орех дал горечь), битые огурцы в азиатском стиле, а на подходе голубцы со сложным гарниром из картофельного пюре и тушёной капусты, теплый китайский салат с курицей и кунжутом и…

— Ань, я тебе подмогу привёл, — орёт из прихожей Андрей и через минуту в кухню, которая похожа на поле боя, такой в ней царит кавардак, входят Лена и Алла.

Сдержанно разглядываем друг друга. Это наша вторая встреча за десять лет, вряд ли нас можно назвать близкими людьми.

Ленка всё такая же хорошенькая блондинка с открытым лицом в форме сердечка, разве что волосы чуть укоротила. А вот Алла кажется ещё красивее с модной объёмной стрижкой в стиле шегги. И пряди цвета спелой моркови очень оживляют её лицо с тонкими чертами.

— Командуй, подруга, за что хвататься, — с энтузиазмом восклицает Лена.

Алла потирает руки, получает от Андрея фартук и с бесстрашием принимается загружать посудомоечную машину.

— Лен, на тебе десерт и фрукты, — даю ценные указания и возвращаюсь к своим рулетикам из лаваша, творожного сыра и сёмги.

Андрей обнимает меня сзади, целует чувствительное местечко между шеей и плечом и трётся носом о затылок:

— Я Милке позвонил, она тоже скоро подъедет. Может, ну её, эту готовку? Тут на роту солдат, не меньше.

— Так, либо помогай, либо не вмешивайся, — гневаюсь я, изворачиваюсь в силках его рук и угрожаю перепачканными жирной рыбой ладонями, — не то всего облапаю. Будешь пахнуть, как тогда после полугода в море…

— Так я всё-таки вонял тогда рыбой? — с деланным расстройством спрашивает, по глазам вижу, что дурачится.

— Смердел! — безжалостно припечатываю. — Целый месяц фонил…

— Ох, ты мне никогда этого не простишь?

— Неа!

Хохочем, потому как это невыносимо: валять дурака, сохраняя на лице серьёзное выражение. Краем глаза замечаю, как переглядываются подружки. Плевать, одобряют ли, крутят пальцем у виска или совершенно не понимают. Мы уже на том уровне комфорта, который разрушить попросту невозможно. Ни изнутри, ни снаружи. Это пройденный этап.

— Пойду я от тебя, малая. Ты сегодня злюка.

— Ага, и в гостиной Ром и Ник, — озвучиваю я истинную причину его бегства. — Шлепай уже.

— Кто ещё будет? — с лёгкой прохладой в голосе спрашивает Алла, запуская цикл мойки.

Понимаю, откуда ноги растут у их неприязни. В их мировосприятии я едва не погубила Андрея. Он сам мне рассказал, как справлялся с нашей разлукой. Вначале ударился в работу, весьма преуспел, открыл столь желанный магазин бытовой техники в старом помещении на проспекте под ржавой советской вывеской "Дом и быт", через какое-то время появился ещё один и ещё. В настоящий момент мой муж владеет целой сетью магазинов по всей области, чем по праву может гордиться. Только у этой медали есть и обратная сторона. Бизнес, скажем так, успокаивал ровно до момента встречи с Милкой, которая додумалась показать Андрею моё свадебное фото. Ответной реакцией стала крепкая дружба с алкоголем, запои длиною в неделю и женитьба на Ксюхе.

Пожалуй, именно этот последний роковой проступок мне и ставили в вину. Впрочем, мне наплевать. Я уже не та сомневающаяся в себе девчонка, которая отчаянно жаждала понравиться друзьям своего возлюбленного. Я не денежная банкнота, чтобы завладевать сердцами и душами.

Очевидно, что-то мелькает в моём взгляде, адресованном Алле, потому что рыжеволосая умеряет пыл и добавляет:

— В смысле, хотелось узнать, сколько человек приглашено. Надо же стол сервировать и всё такое.

Торжествую, вкушая плоды своей молчаливой победы, и быстро перечисляю:

— Мы вшестером, ещё будут моя сестра со своим парнем (которого, к слову, не знаю), дедушка и бабушка Андрюши, моя подруга Ира и… Вы не знаете насчёт Гарика? — неожиданно вспоминаю великана с голосом Высоцкого-Джигурды. Не слышала о нём от Андрея ни разу за последние месяцы.

Девушки по привычке обмениваются безголосыми мнениями и переглядываются, потом Лена осторожно спрашивает:

— Дюха разве не рассказал тебе насчёт Гарика…

— …и Ксюхи? — подхватывает Алла.

В мозгу щёлкает. Ну конечно! Ксюха ведь изменила ему с другом. С Гариком?! Вот так история.

— Да, скандалище вышел отменный, — словно отвечая моим мыслям, рассказывает Лена. — Эта идиотка не просто сбегала налево, ещё и в красках описала всё Андрею. Как да в каких позах.

— Конченая, — резюмирует Алла. — Я всегда её так воспринимала.

— А ты поставь себя на её место, — вдруг затевает спор Лена. Не вмешиваюсь в столь познавательный процесс. — Выходишь замуж за мужика, а он по другой сохнет годами, тебя в упор не замечает. Её желание привлечь внимание понять можно.

— Нет, подруга, ей посочувствовать

Они обе почему-то забывают, что эту роль великомученицы и нелюбимой женщины Ксюша сама себе выбрала, когда рассорила нас с Андреем.

— Это Гарик друг? — Лена швыряет в раковину виноград с такой силой, что ягоды отрываются от веток и разлетаются по всей чаше. — Ни Ром, ни Ник никогда бы не повелись на эту скалапендру.

Мне хочется крикнуть, чтобы они заканчивали перемывать косточки Ксюхе и приступили к основной части: поведали, чем эта затея обернулась. К счастью, они скоро переходят к сути.

— Они подрались прямо у нас дома на глазах у детей, — жалуется Лена, — Гарик как раз заскочил в гости, чтобы поздравить своих крестников с днём рождения…

— У них с Ромкой двойняшки, мальчик и девочка, — объясняет для меня Алла.

— Честно тебе признаюсь, Анют, я тогда грешным делом подумала, поубивают друг друга. Андрей как с цепи сорвался. Ни слова не говорит, кулаками молотит и в глазах абсолютная пустота.

— Так Игорян тоже не отставал, Ксюха потом неделю гордая до невозможности ходила, надо же, как из-за неё мужики передрались, какое сокровище у неё между ног.

Так, стоп. Мне начинает надоедать это красочное жизнеописание подвигов Оксаны. Слишком часто звучит сегодня это имя в стенах нашего дома, как бы беду не накликать.

От дальнейшего участия в разговоре меня избавляет Андрей.

— Малая, там твоя сеструха приехала, — замирает в дверном проеме и с подозрением оглядывает нашу троицу. Все разом смолкают при его появлении. — Вы обо мне сплетничаете что ли?

— Вот ещё, — убедительно фыркает Лена. — У нас совещание по поводу страпонов, просьба удалить любопытные уши.

— О, понял-понял, — закатывает глаза и договаривает то, ради чего заглянул. — Короче, Милка просит тебя её встретить. У неё там что-то приключилось и нужна твоя помощь.

Недоумеваю, какой конфуз мог так изменить сестру, что она решилась попросить о помощи, но спешу в холл и на бегу отираю руки полотенцем. Распахиваю дверь и на тебе — сияющая мордашка сестрицы. Улыбается от уха до уха, глаза блестят диковинным огнём, на щеках пламенный румянец. Надо же.

Обнимаю её в порыве чувств и вижу позади парня в рваных джинсах и кипенно-белой майке, открывающей вид на спортивное тело. Светлые волосы небрежно откинуты назад. Глаза прячутся за непроницаемыми стеклами очков. Правильные черты лица, гладко выбритые щеки, четкая линия челюсти — он кажется приятным на вид и почему-то смутно знакомым.

— Ань, знакомься, это Аскольд, — представляет Мила своего парня.

— Рада знакомству, — улыбаюсь и протягиваю руку для пожатия, хотя в следующий миг мне хочется съездить этой же ладошкой ему по лицу.

Аскольд растягивает губы, обнажая идеальные жемчужины зубов и снимает с лица очки. Вот же…

Помните, как в самые критические моменты я напрочь теряю дар речи и начинаю изъясняться языком портовых грузчиков? Сейчас именно такой случай.

Едва вижу глаза парня, по телу пробегает холодок. Конечно, я его узнаю. Хоть мы и виделись лишь однажды, успели свести очень близкое, я бы даже сказала интимное знакомство. Этот гад совал свой язык мне в рот!

Да, черт возьми, Аскольдом зовут того стриптизера в баре, который публично хлестал меня игрушечными плетьми, терся о меня своим… Лапал меня без зазрения совести…

— Ты совсем сдурела? — только и могу выговорить, таращась на ничуть не смутившегося парня.

Тот самозабвенно лыбится, спокойно выдерживает мой взгляд и как ни в чем не бывало спрашивает:

— Так мы зайдём или приглашение уже аннулировано?

— Пусть только попробует, — грозит мне пальцем Милка, отпихивает в сторону и с абсолютной безнаказанностью ведёт в наш дом проститута.

Иду следом, как под наркозом. Голова не соображает, внутри случился временный коллапс. Смотрю за тем, как шлюхан помогает моей сестре, моей единственной и родной душеньке, моей лапушке, о которой я заботилась с восьмилетнего возраста… помогает ей снять кожаную куртку, как придерживает за руку, пока она снимает обувь. Потом скидывает свои кеды. И оба проходят в гостиную.

— Сисяшка! — Андрей сгребает сестру в объятиях.

— Глистория, — ответствует она ему и оба хохочут, вспоминая историю появления этих прозвищ.

Далее Мила представляет танцора-нудиста всем присутствующим как своего парня (чур тебя, деточка, чур от таких парней), а Андрей знакомит с Милкой друзей.

Что будет, если Андрей узнает, кто этот Аскольд? Припомнит то видео, из-за которого изводил меня насмешками в течение месяца? Если в нем вновь проснётся пещерный человек, владеющий всего двумя словами: "моя" и "убью", я не виновата. А проблема странного выбора парня отпадет сама собой. Надо будет подумать, куда спрятать тело…

Интересно, Аскольд — это имя или сценический псевдоним?

Под аккомпанемент вопросов собираюсь вернуться на кухню, когда звонок видеофона извещает о новых гостях. На пороге Ира, моя одноклассница и на данный момент лучшая подруга.

Ира работает у Андрея вот уже шесть лет, ведёт бухгалтерию, занимается отчётностью. Мы с ней встретились, когда мой тогда ещё жених повез меня знакомиться со своим детищем. По образованию я экономист-аудитор, так что идея заняться общим делом поначалу казалась мне недурственной. Будем вместе ездить на работу, совместный труд, как известно, объединяет, к тому же можно устраивать длительные совещания в его кабинете…

В общем, я безбожно переоценила свои силы.

Управлять предприятием такого масштаба, где в подчинении более ста человек, а месячный товарооборот составляет свыше пяти миллионов рублей — мне не под силу. Я хоть и закончила факультет экономики и управления с красным дипломом, после учебы прозябала в бухгалтерии коммунального хозяйства и напрочь растратила все свои дарования.

Работу я не нашла в тот день, зато обрела подругу. Кстати, в школьные годы мы не особо общались. Зато сейчас у нас масса тем для обсуждения.

Иришка сразу после школы выскочила замуж за простого работягу, родила мальчишку, потом ещё двоих, в декрете выучилась на бухгалтера и прекрасно совмещает воспитание детей с работой. У неё всегда отличное настроение, в любой катастрофической ситуации она умудряется найти что-то позитивное, чем и подкупает окружающих. Её оптимизмом просто невозможно не заразиться.

Мы обнимаемся, подруга с ходу замечает моё замешательство и спрашивает, что стряслось. Шёпотом объясняю.

— Прям настоящий стриптизер? — глаза Иришки вспыхивают, как прожектора в ночи. — Ой, побегу посмотрю.

И уносится в гостиную, откуда ежесекундно доносится многоголосый смех. Чудесно, гвоздем этого вечера станет крутящий жопой у шеста мужик.

Надеюсь, он прихватил костюм пожарного.

Мы с девчонками

— Что это ещё за фокусы?

— Почему сразу фокусы? Он мой парень, точка. Твоего разрешения или одобрения я не спрашиваю, восклицательный знак.

Не успеваю задать следующий вопрос, вновь приехали гости. Встречаю Лиду и Петра, бабушку и дедушку маленького Андрюши. Лида невероятно хороша в лёгком летнем брючном костюме цвета сирени. Она стоит позади инвалидного кресла, в котором сидят сразу двое. Андрюша при виде меня ловко спрыгивает с коленей деда, приземляется на четвереньки, характерным жестом загибает пальцы, посылая невидимую паутину во врагов, и запрыгивает ко мне на руки.

— Ма, я вёл себя хорошо!

— Не сомневаюсь, мой сладкий, — целую вихрастую макушку, отправляю мальчонку в дом и помогаю закатить тяжёлую коляску в прихожую. — Как доехали, Петр? Не слишком притомились?

— Ты это лучше у Лиды спроси, всю дорогу отчитывала меня за то, какая я старая колода, — скрежещет Петр и накрывает мою руку своей, когда поправляю плед на его парализованных ногах.

— Какая несусветная ложь, — возражает его супруга. — Анечка, ты же знаешь, мне не в тягость.

Улыбаюсь им обоим и провожаю к остальным гостям. Это родители Ксюши и Андрей любит их, как родных. После нескольких месяцев знакомства, я поняла, что в их семье дочь — белая ворона, а родители у неё очень чуткие, понимающие и любящие. Лида по началу относилась ко мне с той же прохладцей, что и Лена с Аллой, но вскоре сменила гнев на милость.

Однажды даже призналась, что прежде не видела Андрея таким жизнерадостным, подметила, что со мной он хихикающий мальчишка, а Ксюша, хоть она и ее любимая и единственная дочь, приносила ему одни страдания.

Петра мы оставляем у телевизора с пультом в руке, а сами заканчиваем приготовления.

В гостиной не протолкнуться. Рома, Андрей и Ник оккупировали диван и завели жаркий спор о преимуществах криптовалюты. Мила и Аскольд милуются, сидя в одном кресле. Лена и Алла разбираются с нашей акустической системой, чтобы включить музыку. Андрюша приволок мешок с игрушками из детской и вывалил всё содержимое на пол перед дедом и теперь знакомит того со своими любимцами. Ира и Лида проверяют, у всех ли на столе полный комплект посуды.

Рассаживаемся за столом, Андрей перевозит кресло Петра и ставит по правую руку от себя.

— Все нормально, бать? — спрашивает, чуть сдавив мужчине плечо. — Может, повыше поднять?

Петр отрицательно мотает головой и просит:

— Плесни мне чуток, горло промочить.

Лидия тут же вскидывается и отрицательно мотает головой. Андрей понимает её жест и наливает в высокий стакан яблочного сока, затем добавляет совсем немного коньяка, кидает сверху соломинку и протягивает Петру.

Андрей опускается на своё место во главе стола, я с Андрюшкой занимаем стул справа от него. Остальные рассаживаются по своему усмотрению. Жадно оглядывают стол, хвалят мой многодневный труд и накладывают угощение. Мужчины ухаживают за дамами и разливают напитки. Мы с мужем придерживаемся доброй традиции и чокаемся со всеми соком.

Когда все более или менее утолили голод, наступает время праздничных тостов и первым слово берет Андрей.

— Не буду утомлять вас длинными и пафосными речами. Просто скажу спасибо за вас, за то, что вы есть, что собрались все вместе. Каждого люблю, — Ник растроганно смахивает несуществующую слезинку и рисует в воздухе сердечко. — Да, мужик, тебя в особенности люблю.

— И я тебя, — басит Ник, — я так тебя люблю, мужик!

И шлёт моему мужу воздушный поцелуй.

Все хохочут. Андрей бросает короткий взгляд на меня и продолжает:

— У меня всего одно предложение, давайте хорошенько погудим!

Все поддерживают радостными воплями и звоном бокалов. Алла, лихо закусив два пальца, свистит. Андрюша смотрит на неё с интересом и тут же пытается повторить этот трюк. Заплевывает скатерть комками пюре и непрожеванной котлеты.

И вечер идёт своим чередом. Веселимся, сплетничаем, гогочем, выдумываем всякие конкурсы, танцуем и поём. Ближе к ночи осознаю, что меня перестаёт тревожить выбор сестрицы. Аскольд оказывается не таким уж никудышным парнем. Легко находит общий язык с мужиками, галантно ведёт себя с дамами, вполне искренне улыбается всем присутствующим. Моя мама так и вовсе была бы от него в восторге, такой обходительный кавалер. Жаль, что она не смогла приехать.

Ну-ну, время покажет, так ли он хорош на самом деле.

В девять часов убавляем громкость музыки, и Лида отправляется укладывать внука спать.

Андрей пользуется случаем и приглашает меня на танец. Мы оба те ещё плясуны, поэтому просто обнимаемся и топчемся на месте. Краем глаза вижу, как кружатся по центру гостиной Аскольд и Мила и невольно подмечаю грацию парня. Он двигается, как вода, плавно, тягуче, словно умеет подчинять своим желаниям каждый мускул.

— Знаешь, я тут вспомнил одну присказку про три вещи, которые должен сделать каждый мужчина, — издали начинает Андрей, — дерево я посадил ещё в школе, с домом мы закончили, сына родил. Давай что ли над дочерью поработаем?

Отодвигаюсь, чтобы видеть его лицо, и прикусываю уголок рта, чтобы не разреветься от трогательности момента.

— Согласна предложить любую посильную помощь.

Он улыбается и произносит одними губами: "Люблю тебя, малая", а я отвечаю тем же способом: "Я тебя тоже".

И в этот миг на всём земном шаре нет людей счастливее нас.

Конец