По уши в тебя
Глава 1
Рози Данан
По уши в тебя
Внимание!
Текст предназначен только для ознакомительного чтения. После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст, Вы несете ответственность в соответствие с законодательством. Любое коммерческое и иное использование, кроме предварительного ознакомления, ЗАПРЕЩЕНО. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
По уши в тебя
Рози Данан
Над переводом работали:
Перевод: Загадочная панда
Редактор: Алёна
Вычитка: Ragana Mars
Русификация обложки: Оксана
Мы вместе с 3 другими каналами решили объединиться и перевести для вас прекрасную серию «Домашние уютные праздники» от Amazon, которая состоит из 4 тёплых праздничных историй:
✨«Нет места лучше дома» — Лаура Павлов
Перевод: DREAMBOOKS
✨«Весёлые и яркие» — Али Розен
Перевод: Книжный шкаф
✨«По уши в тебе» — Рози Данан
Перевод: Оборотни. Романтический клуб
✨«Лучше не выказывай своё недовольство» — Миа Соса
Перевод: Wombooks
15 декабря 2025 года
Пайпер:
«Ужасные новости. Моя вторая половинка спит с другими людьми».
Мэй:
«Ты вообще имеешь право называть его своей «второй половинкой», если вы даже никогда не встречались?»
Пайпер:
«Во-первых. Мы встречались. Ну или хотя бы, можно сказать, что знакомы через третьи руки. Просто не в физическом, телесном смысле».
Мэй:
«Ммм… не уверена, что это считается, если он оставил стикер, прилепленный к твоей двери, предлагая заплатить за ремонт после того, как споткнулся о керамического гуся, которого ты держишь на пороге, и сломал ему лапу».
Пайпер:
««Керамического гуся», серьёзно?»
«Как будто ты не знаешь, что его зовут Гуустав».
«Его лапа как новая, кстати, благодаря ловко нанесённому клею «Gorilla Glue». Надеюсь, что ты очень хотела это уточнить».
«В общем, чтобы ты знала, моя вторая половинка оставил свой номер внизу того сообщения, и теперь мы иногда переписываемся».
Мэй:
«Подожди, правда? О чём?»
Пайпер:
«В основном о мужике, который живёт через дорогу и пользуется листодувкой в семь утра, в дождь и в зной…»
Мэй:
«Звучит оч романтично».
Пайпер:
«Знаю, круть?»
Мэй:
«Ладушки, но тебе не кажется немного странным, что ты живёшь там уже почти год и ни разу его не видела?»
Пайпер:
«Неправда. Однажды я видела его со спины. Он заходил к себе в квартиру с большой корзиной для белья, а я как раз поднималась по лестнице».
Мэй:
«То есть у нас тут сценарий с Джейкобом из «Сумерек»... только вместо новорождённого ребёнка ты запечатлелась на заднице какого-то рандомного мужика?»
Пайпер:
«Когда ты говоришь это звучит так крипово».
Мэй:
«Прости, малышка. Почему мы так уверены, что он вдруг окажется не свободен? Ты столкнулась с кем-то в коридоре?»
Пайпер:
«Хуже. Почтальон перепутал наши квартиры, и я случайно открыла одну из его посылок».
Мэй:
«Звучит не так уж плохо, правда? Надень что-нибудь развратное, постучись к нему в дверь и верни».
Пайпер:
«Да, не думаю, что смогу так сделать. Посылка, которую я открыла, носит деликатный характер…»
Мэй:
«Понятия не имею, что это значит».
Пайпер:
«Это гигантская японская секс-игрушка».
Мэй:
«...моя рекомендация в силе!»
Пайпер:
«МЭЙ!»
Мэй:
«Откуда ты знаешь, что она японская?»
Пайпер:
«Я не смогла прочитать ни одной надписи на коробке, так что отсканировала их в переводчике. И знаешь, что выдал перевод? Слова ОГРОМНЫЙ. ЛИЧНЫЙ. МАССАЖЁР».
Мэй:
«Ну… веселее. может, он пользуется им сам!»
Пайпер:
«От этого предположения мне бы стало легче, если бы не тот факт, что мне всё ещё нужно понять, как ему это вернуть. Мы же не можем впервые встретиться глазами со словами «Огромный личный массажёр» между нами:(».
Мэй:
«Просто подложи посылку ему под дверь!»
Пайпер:
«Возможно, огромный личный массажёр пришёл в очень потрёпанной упаковке, и кто-то… не будем показывать пальцем, мог разорвать уже саму коробку, подумав, что это погружной блендер, который она заказала на «чёрную пятницу»».
Мэй:
«Только не говори, что ты так и сделала».
Пайпер:
«Я обнаружила огромную кучу силикона и немедленно запихнула всё это дело под кровать».
Мэй:
«У меня ощущение, что проблемы, которые случаются с тобой, не происходят ни с кем другим».
Скотту, наверняка, должно быть стыдно за то, что от него, видимо, так и несёт вайбом грустного одинокого неудачника, что его коллега настаивает, чтобы он пошёл третьим колесом на свидание с его девушкой.
— Да ладно, чувак. Это же комедийное шоу. И, без обид, но мы работаем вместе годами, и я видел, как ты смеялся, ну, раза два.
С кем угодно ещё Скотт мог бы прикрыться своей работой, ради чего ещё он терпит адские часы нагрузки и бесконечный стресс третьего года ординатуры в приёмном отделении, если не ради железобетонного оправдания, чтобы сливаться с любых социальных активностей?
Но, очевидно, этот номер тут не пройдёт, потому что Джейсон делает то же самое, что и Скотт, и при этом каким-то образом умудряется иметь целую жизнь за пределами больницы.
И ещё он вступил в беговой клуб, оказывается, о чём Скотт узнал за первым из двух«бесплатных»напитков, прилагающихся к билету на сегодняшнее стендап-выступление.
— Ты никогда не был в «Досадно, но ладно»? — девушка Джейсона, Эмили, качает головой, потому что прямо перед этим Скотт признался, что он вообще-то из Чикаго.
Один из немногих счастливчиков, которым удалось попасть на ординатуру в родном городе.
Скотт морщится. Он понимает, что это почти преступление. В Чикаго отличная — легендарная — комедийная сцена. Он просто… как-то особо не находит времени… наслаждаться подобными вещами. Стоп. Блядь. Так не может быть.
Он хотел стать врачом с семи лет, с тех пор как у его младшей сестры Бет диагностировали лейкемию. Она в ремиссии уже пятнадцать лет, но Скотт никогда не забудет, как они с родителями ездили к ней в детскую больницу.
Сначала ему казалось, что врачи страшные — в своих масках и ослепительно белых халатах. Но однажды доктор Франклин зашёл в палату, показал родителям какие-то графики и сказал, что Бет можно забирать домой. Это был лучший день в жизни Скотта. До сих пор остаётся таковым.
Немного кривя душой можно признать, насколько он недооценил, сколько нужно сил, чтобы добраться до этих редких моментов, когда можно стереть тревогу с чужого лица,
Не помогает и то, что сейчас декабрь. Что он просыпается и возвращается домой в холодную, бесконечную темноту. Он уже не помнит, когда в последний раз чувствовал тепло солнца на своём лице.
Скотт боится, что забывает, как быть нормальным человеком. Как будто уже не он носит свои скрабы1 и халат, а они носят его.
К слову об одежде, он попытался приодеться к этому выходу и, оглядевшись, понимает, что переборщил. Джейсон и Келли выглядят нормально, но оба в кроссовках.
Тупые оксфорды Скотта всё время прилипают к полу перед импровизированным баром клуба. Он даже не уверен, что это за липкая субстанция. Надеется, что пиво. Здесь слишком темно, чтобы разглядеть.
Он щурится, пытаясь понять, сколько здесь поставили складных стульев. Пятьдесят, может? Он столько времени проводит под яркими люминесцентными лампами, что его сетчатка просто не понимает, что происходит.
Сцена приподнята, но занавеса нет. В центре одиноко стоит микрофон. Скотт с удивлением осознаёт, что даже не знает, кто сегодня выступает. Не то чтобы он в теме — очевидно.
— И какие у тебя планы на Рождество? — спрашивает Эмили, делая ещё одну смелую попытку завести разговор, прислоняясь к своему парню с такой лёгкой интимностью, что у Скотта внутри что-то сжимается от слабой, приглушённой тоски.
Дело не в том, что Скотту не хватает прикосновений. Он прикасается к людям по двенадцать часов в день, четыре дня в неделю. Но эти люди ранены или больны или, когда он уже ничего не может сделать, умирают. Прошло много времени с тех пор, как он касался кого-то просто так, не задумываясь, просто потому что это приятно.
— Я работаю в канун Рождества, — отвечает он, нарочито скривившись, чтобы опередить их жалость.
Честно говоря, он сам вызвался. У Келли и Маршона есть дети, а Дереку нужно лететь больше двадцати четырёх часов, чтобы навестить родителей в Австралии. Родители Скотта живут в сорока минутах, в пригороде, он и так видится с ними раз в неделю за воскресным ужином. Кроме того, младшие брат и сестра приедут из других городов со своими супругами и детьми. Его бывшая комната и диван в гостиной уже заняты. Со всеми он увидится двадцать пятого.
— Уф. Сочувствую, чувак, — говорит Джейсон. — Я в этот раз отрабатывал День благодарения.
Скотт ценит, что Джейсон по-настоящему его понимает, но таким образом они невольно заходят ещё в один тупик разговора. Он несколько секунд пытается придумать, что сказать, чтобы разрядить обстановку, и, ничего не найдя, просто спрашивает, где туалет.
Джейсон сжалился над ним и указывает большим пальцем в сторону коридора в глубине.
Проблема в том, что здесь три двери, и ни на одной нет таблички. Это похоже на угрозу безопасности или нарушение строительных норм, но Скотту не хочется быть тем самым занудой в первый раз за вечность, когда его вообще куда-то позвали. Он наугад пробует первую дверь и получает в лицо поток ледяного воздуха.
— Ой, извините, — автоматически говорит он женщине, сидящей на бордюре к нему спиной.
На ней один из тех огромных пуховиков, которые напоминают зефир.
Скотт уже собирается ретироваться тем же путём, но замечает, как она дышит.
Быстро. Поверхностно, так, по его опыту, часто дышат люди перед панической атакой.
Женщина поднимает голову. Каштановые кудри растрёпаны там, где она только что теребила их пальцами.
— С вами всё в порядке? — спрашивает Скотт, потому что выключить в себе врача он не может, даже если бы очень захотел.
— Всё нормально. Просто дышу свежим воздухом.
Она одаривает его слабой натянутой улыбкой и снова отворачивается.
Он слышит, как она берёт дыхание под контроль, медленно вдыхает через нос, задерживает дыхание на тот же счёт, а потом выдыхает через рот на —раз, два, три, четыре.
Коробочное дыхание2.
Значит, это у неё не первая паническая атака.
Скотт решает задержаться на минутку, чтобы убедиться, что худшее позади, хотя на улице жутко холодно. Но держится на расстоянии, прислоняясь спиной к ледяной кирпичной стене, чтобы она не чувствовала себя зажатой.
Она снова поворачивает голову, видит, что он остаётся, и чуть вытягивает шею, чтобы на него взглянуть.
— Просто…
— Да?
Он мельком отмечает, что она красивая. Большие карие глаза с длинными чёрными ресницами и высокие скулы, розовые от холода, но эта мысль толком не задерживается у него в голове, потому что он всё ещё переживает, удалось ли ей совсем предотвратить паническую атаку.
Женщина подносит большой палец к губам и прикусывает ноготь.
— Ты когда-нибудь задумываешься, ну, обо всех своих жизненных решениях?
Скотт смотрит вниз — это что у него прямо на лбу написано?
Ни один незнакомец никогда раньше не спрашивал его о чём-то таком глобальном, прямо в лоб.
— Да, — говорит он, и признание выходит быстрым и на редкость приятным. Потом, смутившись, добавляет: — Время от времени.
— Правда? — женщина прищуривается, словно не верит ему. — Ты выглядишь как человек, у которого всегда всё под контролем.
— С чего вдруг?
Помимо воли, Скотту приятно. Вот почему Бет постоянно называет его«слишком старающимся».
Незнакомка наклоняет голову, изучая его.
— Возможно, дело в чиносах.
Скотт ничего не может с собой поделать, и смеётся. Звук отскакивает от стен пустого переулка перед ними эхом, где из мусорного бака торчит пластиковый олень, а его красный нос мигает всё с большими и большими промежутками, явно батарейки доживают последние дни.
И, возможно, Джейсон был прав — действительно немного похоже на то, как будто он вычищает паутину изнутри, где-то вокруг рёбер.
От кого угодно другого такое замечание могло бы его немного задеть. Но в этой женщине, в том, как она это говорит, есть что-то такое, из-за чего её слова звучат скорее задумчиво, чем осуждающе.
— Думаю, конец календарного года по умолчанию делает всех хоть немного рефлексирующими, — предлагает он.
— Наверное, так и есть, — кивает она. — Плюс, Рождество по своей сути меланхолично.
— Да?
Скотт топчется на месте, пытаясь разогнать кровь по ногам. Они точно говорят про один и тот же праздник?
— Ну, не целиком, конечно. Есть куча приятных моментов. Украшения, музыка, — она загибает пальцы, эффект немного смягчают варежки цвета шалфея, — все эти сладости. Подарки, если повезёт. Но ставки слишком высоки. Слишком много потенциала для разочарования. Для того, чтобы планы развалились.
— В приёмном всегда ад в праздники, — признаётся Скотт.
Он улыбается. Её дыхание вернулось к нормальному, здоровому ритму.
— Вот почему тебе и нужна влюблённость.
— Прошу прощения? — Скотт подаётся вперёд, не уверенный, что расслышал правильно.
— Ох, — она заправляет волосы за уши и отводит взгляд. — Просто рабочая теория.
— Мне бы очень хотелось её услышать.
— Да?
Она снова смотрит на него, улыбка неуверенная, вопросительная.
Скотт отталкивается от стены и опускается рядом с ней на бордюр.
— Пожалуйста, говори. Мне нужно знать.
— Ладно, — начинает она, приободрившись от его близости. — Знаешь Рождество — худшее время года, для одиночки?
— А как же День святого Валентина?
— Нет, — твёрдо говорит она. — Распространённое заблуждение. День святого Валентина просто кишит потенциалом для милых случайных встреч. Прям переливается через край. Куда ни пойдёшь — можешь наткнуться на любовь всей своей жизни. Пекарня? Цветочный? Гончарная мастерская? Ооох, автобусная остановка,вы попали под дождь вместе?
Она делает маленький жест воздушного поцелуя.
Скотт совершенно, безнадёжно очарован.
— Но если ты одинок на Рождество? Забудь про всё, — она взмахивает руками вверх, едва не задевая его по носу. — Никакой милой случайной встречи у тебя не будет. Всё! У всех уже есть планы. Тебе остаётся только дотянуть до новогодней ночи. Даже в приложениях тишина. Влюблённость — твой единственный спасительный вариант.
— Очень убедительная аргументация.
— Спасибо, — она чуть поднимает подбородок, выглядя, как ему кажется, довольной.
— У меня есть своя рабочая теория, — говорит он.
Обычно ничем подобным он бы не делился. Но Скотт слишком наслаждается разговором, чтобы его обрывать.
— Правда?
Она всё так же смотрит на него, как будто он всё время оказывается не таким, как она ожидала.
Ему нравится её удивлять. И, как оказалось, самого себя тоже.
— Я игнорирую Рождество. Отношусь к нему как к любому другому дню. Нет ожиданий — нет и разочарований.
— Логика ясна, — соглашается женщина, но по нахмуренным бровям видно, что её не так просто переубедить, как его. — Но всё равно ведь тянет, да?
Она разворачивается к нему, и у Скотта больше нет ни одной причины игнорировать то, насколько она хороша собой. Теперь его начинает волновать собственное дыхание.
— Представь, что просыпаешься рождественским утром и получаешь именно то, чего хочешь.
Скотт трясёт головой, как в тумане. От холода, он уверен.
— А если я не знаю, чего хочу?
Это признание кажется заботит больше самого праздника или конца года. Впервые он вслух говорит о том, что почти добился цели, к которой шёл всю жизнь — стать врачом-ординатором высшей категории, и не имеет ни малейшего понятия, что будет делать, когда наконец достигнет этой цели.
— Знаешь, — говорит загадочная женщина с такой уверенной интонацией, что спорить невозможно. — Тебе просто нужно быть честным с самим собой. Оно само придёт.
Скотту хочется спросить её имя. Спросить, с кем она сюда пришла. Ему хочется спросить, чего она хочет на Рождество.
Но дверь за их спинами открывается, порыв ветра с грохотом бьёт ту о стену, и они оба вздрагивают.
Скотт не заметил, как сильно они придвинулись друг к другу. Когда он отступает назад, холод снова накрывает его всего, и начинают стучать зубы.
— Пайпер? — спрашивает женщина в гарнитуре, стоящая в дверях. — Ты выходишь через пять минут, детка.
— Что бы это ни было, — его незнакомка, Пайпер, произносит тихо на ухо, кладя руку ему на плечо, пока поднимается по ступенькам, — надеюсь, ты это получишь.
И потом она ныряет во тьму, а из динамиков, с металлическим призвуком, раздаётся объявление, просящее зрителей занять свои места.
Скотт сталкивается с Джейсоном и Эмили в коридоре, они как раз вышли его искать.
— Что случилось? — спрашивает Джейсон, когда они усаживаются на места в третьем ряду. — Ты пропал на целую вечность.
— Я заблудился, — признаётся Скотт.
У него колотится сердце всё выступление стендапера на разогреве. А потом она выходит на сцену, в, он сглатывает, чёрном кроп-топе вместо пуховика.
— Леди и джентльмены, Пайпер Сэдлер, — объявляет диктор.
А Пайпер машет рукой и берёт микрофон.
И если бы Скотт не видел её снаружи, несколько минут назад, с прерывистым, частым дыханием, он бы никогда не поверил в её паническую атаку, когда она погружается в рассказ о том, как по ошибке открыла посылку, предназначенную её соседу, а внутри оказалась секс-игрушка, что она вообще когда-либо в жизни нервничала.
Глава 2
— Кто такая 3B?
С тех пор как Джейсон на прошлой неделе вытащил Скотта на то стендап-шоу, он, похоже, чувствует себя в их дружбе достаточно уверенно, чтобы читать сообщения в его телефоне через плечо, пока идёт за ним в комнату отдыха.
— Моя соседка, — отвечает тот, не поднимая глаз.
Скотт на самом деле не знает её имени. Не то чтобы он стал делиться им с Джейсоном, а уж если кто и умеет вцепиться и не отпускать, так это он, в любом случае.
Но Скотт чувствует себя виноватым. Она въехала в соседнюю квартиру в начале года, и он полностью прозевал момент, когда было бы ещё уместно и непринуждённо постучаться к ней и представиться.
Ему паршиво от этой мысли, особенно в последнее время, когда они стали переписываться гораздо чаще.
Она:
«На всякий случай, стиралка в подвале выбыла из строя!!!»
Он:
«Я посыпал соль на ступеньки у парадного входа, но будь осторожна, когда заходишь, на всякий».
Приятно. По-соседски. То, о чём Скотт даже не подозревал, что ему не хватало. Ему нравится иметь своё пространство после тесноты трёхкомнатной квартиры, где их росло шестеро. Но он не понимал, пока не появилась 3B, насколько сильно в его определение «дом» входят эти крошечные моменты взаимных жалоб и заботы.
— И что она пишет?
Заговорщицки приподнятая бровь Джейсона даёт Скотту понять, что на его лице по-прежнему глуповатая улыбка.
А Скотт как раз пытается это выяснить. Телефон во время смены он держит в шкафчике. Так что ему всегда приходится наверстывать двенадцать часов уведомлений задним числом.
Он смотрит на сообщение на экране.
— Похоже, она ухаживала за моим цветком?
Их дом — переделанный под квартиры трёхэтажный дом в Гайд-парк, каждый этаж разделён на две квартиры, которые делят между собой лестничную площадку с большим эркерным окном.
Широкий подоконник у этого окна, как не уставала повторять Бет, идеально подходит, чтобы что-нибудь выращивать, пока, видимо, потому что намёков он не понимал, она просто не подарила ему в июле на день
И Бет была права — цветок, похоже, и правда невероятно счастлив, выцепив свою долю ограниченных чикагских солнечных лучей с этого подоконника.
Скотту нравится проходить мимо, когда он приходит домой и уходит из квартиры. Растение делает лестничную площадку немного теплее, чуть более уютной.
Практически сразу после переезда 3B оставила свой неоспоримый след у собственной двери. Скотту хочется рассмеяться, стоит только вспомнить о её восхитительном отсутствии намёков на сдержанность.
По сравнению с этим перед его квартирой всё выглядит слишком голым. Ни коврика у двери. Ни венка. Так же холодно и безлико снаружи, как и внутри.
Может, это и глупо, но он испытывает немалую гордость, внося свою лепту в общий коридор этим цветком. Яркий всплеск зелени на фоне тёплого красного кирпича открытой кладки.
Он клянётся, что любой дополнительный кислород, который это растение выдаёт в воздух, будто бы идёт прямо в его лёгкие. Иногда, возвращаясь домой, он чувствует, что пройти мимо цветка — первый глубокий вдох за весь день.
Он неплохо о нём заботился. Хотя, если подумать, кажется, были пару суматошных недель в начале октября, когда больницу накрыло началом особенно жёсткого сезона гриппа, половина персонала слегла вместе с пациентами, и листья начали поникать.
Скотт смутно помнит, как тащил своё ломящееся тело по лестнице после двойной смены, увидел, что его сансевиерия выглядит неважно.
«Чёрт, надо её полить. Как только зайду, налью стакан воды и полью», —подумал он.
Но потом, как водится, он заходил в квартиру, и другие дела начинали вопить громче.
Так, к лучшему или к худшему, Скотт и работал, и жил, сначала удовлетворяя самую неотложную потребность.
А сансевиерия терпеливая, тихая. В какой-то момент он просто начал воспринимать как данность её постоянное зелёное пятно в поле зрения, этот первый глубокий вдох в конце долгого тяжёлого дня.
Но сегодня утром, когда он, ещё до рассвета, запирал дверь в кромешной темноте, и посмотрел на цветок, озадачившись, достал телефон.
Сегодня, 4:07
Скотт:
«Это прозвучит странно, но ты, случайно, не заменяла мой цветок?»
Он не ожидал ответа до начала смены в пять. Как обычно, он захлопнул телефон в шкафчике.
Но теперь, спустя больше двенадцати часов, он видит, что 3B ответила около восьми утра, видимо, когда проснулась.
3B:
«Ну, хорошие новости, это вообще-то всё ещё твой цветок. я просто пересадила его, потому что корням стало тесно».
«Он вырос? Настолько?»
Скотт удивлён. Бет говорила, что сансевиерии живучие.
Он набирает ответ, пока Джейсон шумно роется в хаотичном наборе контейнеров в холодильнике комнаты отдыха.
Он:
«Ох. спасибо, что сделала это. Я думал, он умирает».
Почти сразу прилетает серия сообщений.
3B:
«Ну…»
«Я ещё и поливала его».
«Несколько месяцев».
Чёрт. Скотт не знает, что сказать. Большие пальцы зависают над экраном.
Очевидно, 3B принимает его молчание за недовольство.
3B:
«Прости!!! Знаю, это не мой цветок. я привязалась к тому, что видела его каждый день. И он умирал. Прям капитально. Моя вина. Я допустила ошибку новичка и дала ему имя».
Скотт снова ловит себя на том, что ухмыляется, пока печатает:
Он:
«А как его зовут?»
3B:
«Сэл. в честь моего покойного великого дядюшки. У него была очень заметная белая прядь в волосах».
Скотт резко смеётся. Он легко представляет себе это сходство.
— Так что, ты собираешься пригласить её на свидание?
Джейсон откручивает крышку с бутылки «Гетоторейд», которую откопал.
— Пригласить её на свидание?
Вопрос не укладывается у него в голове.
— Ага, — Джейсон делает паузу, отпивая. — Давай, она явно тебе нравится. Ты краснеешь.
— Я не… здесь жарко… то есть, она мне нравится, — в пределах обычного. — Но не так. Она пожилая женщина.
От одного этого предложения ему иррационально неловко.
— Да ладно, — Джейсон присоединяется к нему за столом, садится и закидывает ногу на ногу. — Серьёзно?
— Ну, я… наверное, не знаю точно. Но у неё снаружи, у двери, стоит керамический гусь, и она шьёт ему одежду.
— Какую именно одежду? — чешет подбородок Джейсон.
Скотт задумывается.
— Она вроде как сезонная?
Плащик и сапожки весной. Классический костюм привидения из белой простыни на Хэллоуин.
— Сейчас он эльф.
— Окей, ладно, — Джейсон решительно кивает. — Это прямо кричит «бабуля». Но, может, она саблезуб.
— Кто?
— Так называют «пум»4, которым за шестьдесят.
Скотт отключается, когда Джейсон продолжает перечислять разных крупных кошек. Одна только мысль, что 3B может быть ближе к нему по возрасту, что-то в нём зарождает. Как так вышло, что за все эти месяцы он ни разу не остановился и не задумался, как она может выглядеть?
Может, потому что весь день, каждый день он имеет дело с разными телами. С телами, которым он нужен срочно. Может, поэтому и было так легко наслаждаться её присутствием без определённой формы. Знать её по входной двери и по гусю. И по простому удовольствию, которое он получает, читая её сообщения.
Когда он сейчас, через силу, пытается представить её, в голове всплывает Ма из«Золотых девочек». Волосы белые, как ватный спонжик. Очки с толстыми стёклами. Может, велюровый костюм-тройка. Блестящие белые кроссовки.
Но что, если он совершенно ошибается насчёт её возраста? Что, если ей где-то от двадцати шести до сорока, в целом тот диапазон, который он, в свои тридцать два, считает для себя подходящим, чтобы встречаться?
Он же не может просто взять и спросить: «Эй, сколько тебе лет?».
И сделать вид, что это нормально.
Почему у него такое странное чувство, что если бы он знал, что 3B, при отсутствии лучшего слова, «подходит», ему было бы гораздо сложнее и более неловко с ней переписываться? Уже сейчас он пишет ей больше, чем любой девушке в «Тиндер» за последнее время.
А вдруг, чисто гипотетически, она выглядит как та симпатичная стендаперша с того вечера?
— Чувак, — с нажимом говорит Джейсон, — а вдруг эта женщина — любовь всей твоей жизни?
Скотт отмахивается. Скорее всего, нет. Скорее всего.
— Доктор Харрисон? — их старшая медсестра, Нора, просовывает голову в дверь.
Скотт вздыхает. Он уже точно знает, как всё сейчас будет.
— Нора, я закончил, — говорит он всё равно, заранее понимая бессмысленность. — Ты знаешь, я закончил.
— Ты закончил, — соглашается она, кивая. — После этой.
Её улыбка с плотно сжатыми губами — утешающая, а не обнадёживающая, она знает, что любое его сопротивление — показное.
Нора спасает ему зад минимум два раза в неделю.
Скотт поднимается на ноги.
— Там не больше
— Ещё одну, — соглашается он, чисто формально.
Когда Нора передаёт ему карту, добавляет:
— Она меня рассмешила.
Он и так уже шёл, но это окончательно ставит точку.
Глава 3
За пять дней до Рождества Пайпер сидит в приёмном покое рядом с Санта-Клаусом.
Похоже, его последняя смена в торговом центре усугубила грыжу межпозвоночного диска.
Пайпер прижимает комок смятого бумажного полотенца к виску и сочувственно кивает.
— Мисс Сэдлер? — медсестра в розовых скрабах зовёт из дверного проёма зала ожидания.
— Это я.
Пайпер желает Санте скорейшего выздоровления и вскакивает на ноги.
Медсестра, которая представляется как Нора, ведёт Пайпер назад, к отгороженной занавеской палате приёмного отделения.
Пока они проходят мимо поста медсестёр, из беспроводной колонки на чьём-то столе тихо играет песня «Christmas Wrapping» группы The Waitresses.
Пайпер ценит старание. Она знает, каково это — творить праздничное настроение своими руками. Особенно в этом году.
Оказавшись за занавеской, она ещё раз объясняет, что случилось (она выходила из «Второго города»5 после занятия как раз в тот момент, когда её босс, Чарли, заходил с усилителем. Он не заметил её, и, если коротко, она остановила стальную дверь собственным лбом).
Нора проверяет её жизненные показатели и зрачки, задаёт дополнительные вопросы, как поняла Пайпер, чтобы исключить необходимость более серьёзного неврологического осмотра, раз уж она ударилась головой.
После того как они проходят по списку аллергий и лекарствам (нет) и статусу прививки от столбняка (актуальна), Нора обещает, что врач зайдёт к ней с минуты на минуту.
Когда дверь закрывается, Пайпер тяжело выдыхает. Жжение на лбу становится острее, теперь, когда она одна.
Она опускает голову. На передней части её любимого кремового свитера — кровь.
Вывести её уже точно не получится.
Горло вдруг перехватывает. Она не собиралась плакать, не плакала же, когда дверь в неё врезалась, а тогда боль была куда сильнее, но внезапно становится невозможно игнорировать, сколько сил она в последнее время вкладывает в собственную независимость.
Зачем она так категорично отказалась, когда Чарли хотел отправить кого-нибудь с ней, чтобы тот составил ей компанию? Открывать людям доступ в свою жизнь — не дамба, которую, стоит чуть приподнять, тут же прорывает.
Она вздрагивает, когда из-за угла появляется мужчина в белом халате. Когда медсестра сказала «минутка», Пайпер решила, что в переводе на «докторское время» это значит хотя бы двадцать. Она выпрямляется на каталке, изо всех сил стараясь не чувствовать себя хрупкой под жёстким светом люминесцентных ламп. Но врач пока на неё не смотрит.
Он хмурится, рубящим жестом отсекает воздух ладонью в адрес кого-то, кого Пайпер не видит, тот в соседней палате.
— Эй, Санта, думаешь, ты мог бы подарить доктору Харрисону девушку? — громко говорит тот невидимый человек. — Он вёл себя до ужаса паинькой в этом году.
Доктор Пайпер дёргает занавес-разделитель, продвигая его по металлическому карнизу буквально на миллиметр, будто надеясь, что это каким-то образом превратит пространство в звуконепроницаемое.
С бумажным полотенцем, закрывающим половину левого глаза, сложно разглядеть подробности, но она почти уверена, что он симпатичный. Улавливает резкий профиль с римским носом, взъерошенные тёмные волосы и, если она не ошибается, намечающийся розовый румянец на выступающих скулах.
— Прошу прощения за это, — говорит он, впервые поворачиваясь к ней целиком. — Я доктор…
Он обрывается на полуслове, уставившись ей в лицо.
— Дай угадаю, — предлагает Пайпер, когда пауза затягивается. — Харрисон?
Доктор моргает, кивает, снова говорит:
— Простите, — а потом: — Да, — вытаскивая карту из-под руки и глядя в неё, словно для подтверждения.
— Пайпер Сэдлер?
Он произносит это так, будто узнаёт имя.
Пайпер рискованно опускает бумажное полотенце, чтобы разглядеть его полностью. И хотя кровь тут же снова медленно начинает сочиться по лицу, она не жалеет, что это сделала.
«Горячий парень из клуба!»
Она улыбается, узнав его, хотя это и не слишком приятно, что-то в том, как при этом растягиваются мышцы лица.
— О! Привет! Это ты!
«Это ты?!»
Отлично. Теперь краснеет уже она.
К счастью, он, похоже, не замечает её вовсе не крутое приветствие. Вид её раны мгновенно заставляет его собраться. Он пересекает палату за пару шагов.
— Давай я… — он берёт немного марли с металлической стойки в углу, она заметно легче и компактнее, чем уже изрядно потрёпанные полотенца в её руке. — Так будет удобнее.
— Спасибо, — говорит Пайпер, промокнув щёку и прижав марлю к виску. — Так и правда лучше.
Она в третий раз повторяет, что произошло, а затем доктор Харрисон проводит осмотр, который включает в себя пристальный взгляд в глаза и осторожные прикосновения к лицу. От него пахнет мятной жвачкой, ровно такой же, как та, что торчит из кармана его халата.
Слава богу, давление ей измерили до того, как он вошёл.
Через пятнадцать минут он промывает рассечённую кожу, и Пайпер, может, и не рада, что дверь в неё врезалась, но на Чарли злится определённо меньше, чем в момент столкновения.
— Мне очень понравилось твоё выступление в тот вечер, — наконец признаёт доктор Харрисон, что они уже знакомы.
При других обстоятельствах Пайпер была бы польщена, даже больше, чем польщена — безмерно довольна. Она много работает, оттачивая своё мастерство. Этот комплимент заслуженный.
Но он берёт со стола рядом иглу. Большую.
Она прищуривается.
— Ты пытаешься отвлечь меня.
— Так и есть, — соглашается он, чуть улыбнувшись, так, что это кажется искренним, добрым и обезоруживающим. — Мне нужно вколоть местный анестетик, прежде чем я наложу швы. Ты почувствуешь укол и лёгкое жжение, а потом — ничего.
Пайпер сглатывает, но кивает.
Доктор Харрисон подходит со шприцем ближе.
Она вжимает ногти в ладони, чувствует укол и затем жжение, ровно как он описал. Но ни то, ни другое не задерживается в её памяти так, как его слова:
— Чтобы не было недопониманий, мне правда кажется, что ты очень смешная, — которые он произносит, прежде чем отступить и выбросить шприц.
Они ждут несколько минут, и он убеждается, что анестетик полностью подействовал, надавливанием больших пальцев в перчатках ей на лоб.
В этот момент Пайпер решает, что позволять ему носить скрабы точно такого же оттенка синего, как его глаза — халатная безответственность со стороны больницы.
Всю взрослую жизнь она ждала, когда красивый, успешно трудоустроенный, свободный мужчина сядет напротив, спросит:
— Каково это — быть комиком? — и, похоже, действительно захочет услышать ответ.
Ну конечно, это происходит именно сейчас, в ситуации, при которой
— Сложно, — отвечает она.
Решает, что раз уж она уже была у него на виду уязвимой, он видел её выступление. А ещё, возможно, более показательно, он видел её до выступления — нервной и дёрганой, в сотый раз задающей себе вопрос, действительно ли она хочет выйти туда и вывернуть душу перед незнакомцами.
Пайпер занимается стендапом уже почти десять лет. В конечном счёте ей комфортно с теми частицами себя, которыми она делится со сцены. Но приёмное отделение Центральной больницы Чикаго сильно отличается от её места за микрофоном. В этом холодном стерильном помещении ей кажется, будто отборные зёрна уязвимости, которые обычно делают её шутки меткими, вдруг застряли у неё в зубах.
— Не пойми неправильно, — ей нужно пояснить, объясниться. — Я люблю юмор. Я давно бы бросила, если бы это было не так. Но постоянно ощущаю, будто пытаюсь по кусочкам собрать карьеру из всякой всячины. Стендап, вроде того шоу, на которое ты пришёл, такие выступления у меня бывают очень редко.
Пайпер старается не обращать внимания на тянущее ощущение, когда он накладывает первый шов. Область и правда онемела, ей не больно, но от самой странности происходящего у неё стынет в жилах кровь. Она делает дрожащий вдох и пристально смотрит прямо перед собой, на постер об эболе6 на дальней стене.
— Чем ты ещё занимаешься, кроме стендапа?
Пайпер не может понять, доктор Харрисон действительно интересуется или просто пытается отвлечь от факта, что она буквально вот-вот вступит в эру косплея Франкенштейна. В любом случае, она охотно цепляется за брошенный спасательный круг беседы.
— В основном, я преподаю. Во «Втором городе» и iO7.
Сосредоточиться на своём хаотичном, порой совершенно непредсказуемом расписании оказывается заземляющим. Она мысленно открывает свой электронный календарь, пока он продолжает медленно и ровно, стежок за стежком, собирать её обратно.
— Да?
Ей нравится его голос. Он располагающий, интонации естественно тёплые, даже несмотря на лёгкую хрипотцу, которая, как она подозревает, от переработок.
— Какие именно занятия?
По тому, как он говорит, она понимает, что он тоже отсюда, со Среднего Запада, если не из самого города. По лёгкому, но заметному гласному сдвигу региона Великих озёр. По тому, как он обрубает гласную в слове «занятия».
— Детский скетчрайтинг и сценическая речь, оба я обожаю. Подростки по-особенному, странно смешные. Плюс, курсы по публичным выступлениям для взрослых, которые прекрасны по-другому. Очень приятно наблюдать, как у людей растёт уверенность одновременно с тем, как они начинают лучше владеть языком.
Пайпер не может пошевелить головой, доктор Харрисон мягко, но крепко удерживает её большой рукой, пока другой накладывает швы. Но иногда она смотрит на него периферийным зрением. Серьёзное лицо, лоб (очень мило) нахмурен от концентрации.
— И чем ещё?
— Мм?
— Ты сказала:«В основном, я преподаю», — поясняет он, ни на секунду не отрывая глаз от работы.
— А. Точно.
Её удивляет и впечатляет, что он так внимательно слушал.
— Ещё я пишу и выступаю в скетч-шоу каждое второе воскресенье. В этом — потрясающее чувство совместного творчества, как энергия меняется вместе с залом. Но стендап всё равно мой любимый, когда мне выпадает шанс им заниматься. Очищает, когда можешь проговорить на сцене всё, что происходит в жизни в данный момент.
Пайпер не может долго останавливаться мыслями на конкретном выступлении, которое видел доктор Харрисон, не испытывая желания сгореть дотла от стыда, но можно с уверенностью сказать, он знает о её первом тройничке больше, чем все её предыдущие доктора вместе взятые.
— Ты потрясающе этим занимаешься, — говорит доктор Харрисон, отступая и отрезая нить шва. — Я не понимаю, как ты можешь выйти на сцену вот так и…
— Опозориться? — мягко подсказывает Пайпер, привыкшая к тому, что её работу не воспринимают всерьёз.
— Что? — он замирает с рукой в сантиметре над тюбиком с антибиотиком. — Нет. Я имею в виду, откуда у тебя такая уверенность, чтобы быть настолько честной перед незнакомцами?
И она понимает, откуда этот вопрос. Легко представить, сколько сил ему стоит сохранять профессиональную отстранённость ради возможности выполнять свою работу.
— Думаю, потому что в конце концов я делаю это не ради публики, — пожимает плечами Пайпер. Она старается не шевелиться, пока он наносит мазь. — Наверное, звучит эгоистично. Типа, да, конечно, я надеюсь, что люди, которые приходят на мои выступления, смеются, хорошо проводят время и хотят увидеть меня снова. Но я бы не смогла этим заниматься, если бы это был единственный мотив, — она не может полностью отдавать и заработок, и самооценку на откуп чужим реакциям и при этом как-то продолжать вставать по утрам с кровати. — Я пишу о своей жизни, потому что так мне проще понять себя и, иногда, относиться к себе добрее. На сцене самый стыдный поступок, который я когда-либо совершала — не катастрофа. Это история. И если я её правильно рассказываю, она полна сочувствия. Если я рассказываю её правильно, — повторяет она, задумавшись. Она никогда прежде не разбирала своё творчество под таким углом. — Тогда ты там вместе со мной. Мы в этом вдвоём.
Доктор Харрисон ненадолго замолкает, закрепляя поверх швов стерильную повязку.
Пайпер всё больше уверена, что говорит о себе слишком много, что злоупотребляет выдержанной, тёплой манерой общения этого милого, горячего мужчины. Лицо у неё пылает так, что она всерьёз задумывается, не чувствует ли он жар сквозь перчатки.
— В смысле, я же, понятно, не доктор, — ей нужно, чтобы онпонял, на необитаемом острове после авиакатастрофы её профессия мало кого спасёт. — Я же никому не спасаю жизнь.
— Ещё как можешь, — возражает доктор Харрисон.
Пайпер хочется рассмеяться, но воздуха не хватает. В груди вспыхивает маленький всполох злости.
— Пожалуйста, не заговаривай мне зубы.
Это вечная проблема её работы. Мужчины узнают, что она комикесса, и будто не могут сдержаться, обязательно нужно отпустить шуточку.
С этим лицом, этим телом и этим голосом парень напротив может многое списать на обаяние. И чёрт побери, врач приёмного отделения? Ты издеваешься? Но никому не нравится, когда с ним говорят свысока.
Если следующее, что он скажет, будет —«Смех — лучшее лекарство», Пайпер точно не засмеётся.
Вместо этого доктор Харрисон отступает на шаг, выглядя искренне удивлённым тем, как резко поменялся её тон.
Его тёмные брови сходятся.
— Ты думаешь, я шучу?
— Да, — отвечает Пайпер, теперь уже не так уверенно.
— Моя работа… — он делает глубокий вдох. И Пайпер клянётся, что слышит в этом вдохе, насколько плохо он спал прошлой ночью. — Мне очень важно
Пайпер кивает. Она долго сидела в том зале ожидания. Видела матерей, которые по несколько часов стояли, укачивая безутешных младенцев. Пожилого мужчину, у которого дрожали руки, пока он оформлял документы своей, прикованной к инвалидному креслу, жены.
«Груз?»
Она вообще не понимает, как он ещё держится на ногах.
— Но на прошлой неделе я выбрался с друзьями, чего не делал достаточно долго, — ему удаётся звучать очаровательно самокритично, даже при том, что большая часть лица скрыта хирургической маской. — И я несколько часов сидел с ними в темноте, и ты заставила меня смеяться. И мне это было нужно, — доктор Харрисон откашливается. — Если бы не ты, я бы даже не понял, насколько мне это нужно.
Он снимает маску, работа закончена. И, чёрт, Пайпер каким-то образом уже успела забыть, насколько у него роскошная линия челюсти. Охренеть.
При всей её зацикленности на словах, ответов не находится. Всё, что она точно знает — ей очень нравится мысль о том, что она может заставить его смеяться, делать его жизнь чуть легче.
В нём есть что-то почти знакомое. Как будто её тело помнит нотки мяты в его запахе. Боже, это звучит вычурно и нелепо, даже в её собственной голове.
— Если что, — говорит он, снимая перчатки, а затем нажимая ногой на педаль мусорного ведра, чтобы выкинуть их, — я бы не стал.
— Не стал? — переспрашивает она, озадаченная.
— Забалтывать твоюзадницу.
Пайпер расплывается в восторженной улыбке:
— Тебе вообще можно говорить«задница»при пациенте?
— Нет, — очень серьёзно отвечает он, а потом выдаёт ей самую горячую полуулыбку, которую вообще видел мир.
Пайпер придётся идти домой пешком, по снегу!
Чтобы её лицо успело остыть до чего-то, хотя бы отдалённо напоминающего норму.
Глава 4
После двенадцатичасовой смены, четвёртой подряд на этой неделе, Скотт держится на ногах исключительно силой воли.
Поэтому, разумеется, он выходит выкинуть мусор в течение первых пяти минут после возвращения домой и случайно запирает себя снаружи.
«Бляяяядь».
Он пишет их домовладельцу, но Крейг в Кливленде у кузена. Запасной ключ от квартиры у брата, Дэнни, но тот с Дез в Мичигане, навещают её семью аж до самого Нового года.
Хватает меньше десяти минут, чтобы убедиться, все, кого он знает, либо уехали из города, либо уже выделили свою гостевую кровать или диван родственникам.
Проверяет время на телефоне. Уже половина седьмого. Нет ни единого шанса найти слесаря, который работает так поздно в канун Рождества.
И краем глаза замечает размытую полоску тёмно-зелёного, сансевиерию, и сердце делает резкий кульбит, когда до него доходит, что он может написать 3B.
Он уже открывает её контакт и бешено набирает сообщение.
Он:
«Эй, есть шанс, что ты сейчас дома?»
И тут же сдувается. Надежда на такое кажется нелепо оптимистичной.
Ничего, теперь он живёт в коридоре. Вот что Скотт получает за попытки контролировать свои ожидания на праздники.
Он оседает на пол и опускается на задницу, откидывает голову к своей двери. Он до чёртиков вымотан.
Живот выбирает именно этот момент, чтобы громко заурчать, протестуя против того факта, что его последний приём пищи — батончик из мюслей, съеденный, ну, часов десять назад.
Скотт поворачивает голову, чтобы встретиться взглядом с гусём рядом с 3B.
По крайней мере, у него есть компания.
В слегка задранном вверх клюве животного есть что-то сочувственное.
Скотт тянется пальцем и звенит маленьким латунным колокольчиком на конце его эльфийского колпака.
— Я понимаю, ты не большой босс. Но, судя по форме, ты на него работаешь, так что можно оставить заказ?
Он принимает молчание за согласие.
— Я хочу горячий нормальный ужин, горячий душ и поспать десять-двенадцать часов подряд.
Сейчас по всем пунктам у него чистый ноль.
«Чёртово Рождество».
Скотт громко, протяжно стонет, и это настолько приятно, дать голос своей фрустрации, что он стонет ещё раз, ещё громче.
Не то чтобы здесь вообще был кто-то, кто мог его услышать.
— Не переживай, — говорит он гусю. — Как бы ни было плохо, обещаю, есть тебя не стану.
В этот момент открывается дверь справа от него.
Скотт поднимает взгляд на женщину, за спиной которой колышется какофония разноцветных огней. На ней серые спортивные штаны с манжетами на щиколотках и, на вид очень мягкая, футболка с длинным рукавом «Чикаго Файр»8.
— Пайпер?!
Первая мысль Скотта, что он уснул и она ему приснилась, но, если честно, сделать её фанаткой футбола, уже какая-то чрезмерная тяжеловесность его подсознания. Значит, не сон.
Он судорожно вскакивает на ноги.
— Доктор Харрисон?
Она делает шаг к нему, чуть скользя пушистыми носками со снежинками.
— Почему ты?.. — говорят они одновременно.
Много моргания. И застенчивых, туманных, растерянных улыбок.
— Ты здесь живёшь? — наконец находит голос Скотт.
Ему до одури хочется, чтобы ответ был«Да». Он даже не уверен, как справится, если электрическое ощущение, которое он испытывает рядом с Пайпер, смешается с 3B, которая уже немного ощущается как дом. Но, бог ты мой, ему очень хочется это выяснить.
Она кивает, всё ещё держась за дверной косяк, выглядя растерянной и чуть настороженной.
Потому что, ну да, она всё ещё не знает, почему он торчит в её коридоре.
Скотт быстро прокручивает телефон до их переписки и протягивает ей экран как доказательство.
— Я из 3А.
— О, — говорит она, щурясь, всматриваясь в телефон с нахмуренным лбом.
Потом поднимает взгляд на него, рука автоматически тянется к пластырю, который он аккуратно наклеил ей на лоб, чтобы закрыть швы в начале недели.
— О!
— Я умудрился запереть себя снаружи своей квартиры, — объясняет он.
Она переводит взгляд с него на гуся, складывая пазл.
За её спиной звенит, похоже, кухонный таймер. Пайпер оборачивается к своей квартире.
Теперь, когда Скотт уже обращает на это внимание, он чувствует, как изнутри тянет чем-то божественным — сладким и пряным.
В камине у неё отлично разгоревшийся огонь, пламя весело потрескивает. У Скотта тоже есть камин — настоящая роскошь для чикагской зимы, чего уж там. Но максимум, на что он до этого года сподобился — включить на «YouTube» видеозапись с рождественским камином, пока делает упражнения на пресс на коврике для йоги.
— Не буду тебя задерживать, — говорит он, изо всех сил стараясь не дать тоске проступить в мимике.
Он вообще не представляет, что будет делать, когда она снова скроется за дверью. Одинокая беззвучная слеза, стекающая по щеке,
— Ты… у тебя… хочешь зайти? — хмурится Пайпер.
— Э… да, да. Спасибо.
В одно мгновение Скотт вспоминает, почему Рождество раньше было его любимым праздником, иногда тебе достаётся что-то настолько хорошее, что ты даже не додумался об этом мечтать.
Глава 5
Пайпер абсолютно не готова к тому, что её два краша сольются в один сверхкраш. Но очень милый, очень хороший доктор, который, как выясняется, её сосед (визг!), сейчас у неё в квартире, и она понятия не имеет, что с ним делать.
К счастью, из коридора она подслушала очень чёткий список желаний — поесть, помыться, поспать.
С этим Пайпер справится. У неё есть все необходимые припасы и предметы мебели, чтобы эти желания удовлетворить.
«Чёрт, только не думай сейчас про слово «желания»».
Слава богу, в духовке пирог, требующий её внимания, так что она не может просто стоять и пялиться на него, высунув язык.
Она оставляет Скотта (он мягко, но настойчиво настаивает, чтобы она перестала звать его доктор Харрисон, как только переступает порог) стоять в своей крошечной гостиной.
— Чувствуй себя как дома! — кричит она через плечо.
Обычно она бы постеснялась размеров своей квартиры, но он живёт в идентичной, так что какая разница, сюрпризом для него это точно не станет.
Пирогу нужно ещё минут десять, внутри он всё ещё сыроват. Она возвращается и находит Скотта ровно там, где его оставила.
Он всё время вертит головой, словно его глаза не могут решить, на чём остановиться — на крошечной деревянной рождественской деревушке ручной росписи на каминной полке, гигантском фетровом венке на обратной стороне двери или россыпи подушек с пряничными домиками на её изумрудном диване (то, что диван оказался «в теме» — чистое везение, она вовсе не специально его покупала).
И ещё ёлка. Настоящая пихта, приземистая, но крепкая, которую она тащила на спине, как горный козёл, потому что у неё нет машины. Купила только вчера, чтобы к Рождеству она всё ещё пахла свежестью, но уже успела полностью украсить гирляндой из попкорна (которая, как оказалось, полная задница в изготовлении) и ёлочными игрушками из придорожных магазинчиков, которые она накупила в поездках.
Её любимая — Санта с Баю из Батон-Ружа с крошечным ведёрком для варки раков и шлёпанцами.
— Прости, — смущённо говорит она. — Похоже, будто канал «Hallmark» тут блеванул.
Он наверняка сейчас желает вернуться на лестничную площадку.
— Ты шутишь? — когда он поворачивается к ней, в его глазах есть что-то, похожее на восхищение. — Ты создала здесь такой уют.
— Спасибо, — Пайпер слабенько улыбается. Это примерно то, к чему она и стремилась. — Я впервые живу без соседей по квартире, — она чувствует необходимость пояснить.
Пайпер не возражала, когда Том переехал к ней и Мэй, но после помолвки, а потом и беременности, но она всё чаще чувствовала себя лишней.
— Лучше, когда рядом со мной кто-то, кто сдерживает меня, — она дёргает рукав футболки, большим пальцем рассеянно проводя по рваному краю. — Большинство этих штук принадлежало моим бабушке с дедушкой, и всё это просто лежало на складе с тех пор, как они умерли, когда я была в старшей школе. Я наконец-то смогла всё достать.
— У меня даже ёлки нет, — говорит Скотт, голос у него слегка хриплый, как будто сожаление накатывает прямо сейчас, в реальном времени.
— Уверена, ты очень занят, — предполагает Пайпер.
— Ага, — он опускает взгляд на носки, кроссовки стоят рядом с её обувью у двери. — Но я не хочу, чтобы работа была единственным, что у меня есть.
«А если я не знаю, чего хочу?», —вспоминает Пайпер его слова, когда они впервые встретились:
«Оно само придёт», —её ответ.
Может, он становится ближе.
— Это твои бабушка с дедушкой ещё и гуся тебе оставили? — поднимает глаза Скотт.
— Ага, — Пайпер слегка смеётся от этого внезапного вопроса. — А как ты догадался?
Когда второй таймер на плите звенит, Скотт идёт за ней на кухню.
К несчастью, это значит, что ему приходится перешагивать через удлинители от её ретро-гирлянд и почти получить по голове тяжёлой гирляндой, свисающей в проёме двери на кухню.
— Прости, — говорит она снова, но он отмахивается, прежде чем одним плавным движением вытряхнуть хвойные иголки из худи и стряхнуть их в металлическое ведро для мусора у своих ног.
— Пожалуйста, не извиняйся, — говорит он, пока она надевает прихватки. — Ты меня спасаешь от… — и тут же: — О, боже. Это что, тыквенный пирог? — произносит, когда она выпрямляется, доставая форму из духовки.
Пайпер вдыхает тёплый пряный пар, поднимающийся от начинки, прежде чем поставить пирог на столешницу.
— Знаю, знаю. Это больше еда на День благодарения. Но мне кажется, сезон тыквенного пирога слишком короткий. Я на личной миссии его продлить. Хочешь кусочек?
— О, не могу, — говорит он, выглядя так, будто сдерживает слюноотделение усилием воли. — Наверняка ты сделала его для гостей.
Пайпер замечает, что он не сказал «нет».
— Нет, — твёрдо отвечает она. Может, ложь и помогла бы выглядеть менее жалко. Но нет, решила она, тогда ей самой стало бы грустно, как будто ей стыдно, а ей не стыдно. — В этом году я праздную Рождество одна.
— Одна? — Скотт выглядит озадаченным.
— Ага, — Пайпер делает глубокий вдох, потому что она не жалеет о своём решении, но оно всё равно причиняет боль. — Я выросла в маленькой семье, только я и мама, и это первое Рождество, которое я провожу без неё.
И сразу понимает, как это звучит. Будто её мама умерла. Что, опять-таки, было бы проще. Вызывало бы больше сочувствия.
Пайпер представляет, что такая утрата ощущается более «чистой». Что в ней меньше вины.
Потому что она сама так решила. Не хотела. Но после многих лет конфликтов и хаоса в какой-то момент признала, что что-то должно измениться, и это «что-то» точно не будет её мамой.
— Она жива и, насколько мне известно, в порядке, — Пайпер не хочет лгать. Ни в целом Скотту, ни конкретно на эту тему. — У нас просто больше нет близких отношений, — произносит она, гордая тем, что звучит это твёрдо. Ей понадобилось много времени после разрыва, чтобы дойти до этой точки. — Это не потому, что я так придумала, — добавляет она, опережая его возможный ответ. Пайпер не вынесет мысли о том, что он решит, будто она всего лишь эгоистичная или упрямая. — Моя мама… —«нарцисс»всплывает в голове, но дальше слова не идут.
Остальные
«Ты должна простить себя», — постоянно повторяет ей терапевт.
— Я тебе верю, — говорит Скотт с такой уверенностью, что прорезает её неловкую паузу, как ножом. А потом, отвечая на вопрос, который, должно быть, написан у неё на лице: — Это слышно в твоём голосе.
Пайпер выдыхает.
— В больнице я вижу много семей. Самые разные динамики в них, какие только можно представить. И зачастую я вижу их в условиях крайнего стресса, — говорит он медленно, взвешенно, как человек, который осторожно ступает по свежему снегу. — В одних это вытаскивает наружу худшее, в других — лучшее.
Скотт сглатывает, и Пайпер не нужно гадать, что он сейчас вспоминает, она же была там той ночью.
— В итоге есть одна константа — ты не всегда можешь вылечить человека любовью.
И это словно то, чего Пайпер, сама не понимая, ждала — услышать это от кого-то ещё. Вина не исчезает, но отпускает — понемногу. Из мышц плеч, из груди. А это уже кое-что.
Рождество в этом году неизбежно более одинокое, но оно лучше. Она больше не ждёт подъёма. И падения.
— Я почти уверена… я двигаюсь к тому, чтобы… — вздыхает она. — Однажды я смогу шутить об этом.
Пирог, решает она, уже достаточно остыл. Она берёт его вместе с двумя вилками и опускается на один из стульев у маленького кофейного столика в углу.
Через секунду к ней присоединяется Скотт, поднимает вторую вилку.
— Это будет хороший день.
После этого разговор удивительно легко идёт сам по себе. Они болтают о футболе, сходясь на том, что это единственный мало-мальски достойный вид спорта из высшей лиги, за который сейчас вообще не стыдно болеть в Чикаго. А ещё — о его семье. Пайпер чувствует, что он нервничает, рассказывая, насколько они близки, но она искренна, когда говорит, что ей нравится смотреть на его лицо, пока он с гордостью перечисляет их личные и профессиональные достижения — образцовый старший брат.
Выясняется, что они оба без иронии обожают фильмы«Форсаж», но моментально вступают в жаркий спор, какая часть лучшая — первая (его вариант) или седьмая (её).
Пайпер считает своим долгом предложить Скотту ужин после десерта, несмотря на то, что он простонал на грани непристойности после первого куска.
— Это лучший, блядь, пирог, — дважды громко заявил он, — который я ел за всю свою жизнь, — уже в процессе (второй раз — где-то на третьем кусочке, когда она вспомнила, что у неё в морозилке есть ванильное мороженое, чтобы положить сверху).
Как-никак, он доктор, и она предполагает, что он захочет съесть хоть какой-то овощ. Белок? Чтобы завершить трапезу по всем правилам.
— Всё супер, спасибо, — говорит он, когда она предлагает. — Это было просто идеально.
Скотт откидывается на спинку стула и похлопывает себя по животу жестом, очень напоминающим Санту. То есть, до того момента, как его верх чуть задирается, открывая узкую полоску волос ниже пупка.
Пайпер приходится усилием воли сохранять лицо нейтральным, когда она вспоминает, что следующим пунктом в его планах значится душ.
— Правый вентиль тугой, — говорит она, наклоняясь в душевую, чтобы показать. — Его надо немного покрутить.
Через пару мгновений переговоров с сантехникой вода включается.
Она быстро нагревается, и вскоре пар начинает вползать в маленькую комнату, затягивая зеркало мутной дымкой.
Пайпер достаёт для Скотта чистое полотенце из бельевого шкафа. Отчётливонедумая о том, что очень скоро он будет голый.
Они встают по разные стороны дверного проёма, лицом друг к другу, Скотт — в ванной, она — в коридоре.
— Там есть шампунь и всё такое, — Пайпер неопределённо машет в сторону занавески в ананасовый принт. — Пользуйся чем хочешь.
— Спасибо, — говорит он, сжимая в руках полотенце, которое она ему дала, и не торопясь закрывать дверь.
— Пайпер… — начинает он.
И, может быть, дело в клубящемся за его спиной паре. В том, как тот ложится ей на щёки горячим влажным воздухом.
Или в том, что этот мужчина одновременно и красивый врач, который считает её смешной, и сосед с площадки, в которого она влюблена практически с момента переезда.
Но внезапно Пайпер становится абсолютно ясно, что она не вынесет то, что он собирается сказать дальше.
— Крикни, если что-нибудь понадобится, — слова слетают с её губ сами.
А потом она разворачивается и удирает сломя голову.
Глава 6
Как только его спина упирается в дверь, Скотт сдаётся и звонит Джейсону.
— Насколько бы сильно я ни не хотел поощрять тебяникакимобразом, — шепчет он, чтобы его не было слышно за шумом душа, — мне нужен совет.
— Детка, оно случилось! — слышит он, как Джейсон орёт, и даёт кому-то, видимо Эмили, «пять», прежде чем вернуться к разговору. — Я знал, что рано или поздно ты созреешь, чтобы признать ценность моей мудрости. Что там, брат?
— Ты был прав насчёт 3B, — говорит Скотт, стягивая один носок, потом другой.
Ему уже некомфортно от мысли, что он впустую льёт воду, так что он старается делать всё параллельно.
— Саблезуб? — Джейсон звучит в полном восторге.
И, чёрт, Скотт очень жалеет, что не позвонил Бет.
— Нет, — он одной рукой спускает штаны от скрабов. — Помнишь комикессу, на которую мы ходили на прошлой неделе? Пайпер Сэдлер. Оказалось, она моя соседка за стенкой. Та самая, с которой я переписывался.
— Подожди. Она же была в приёмном пару дней назад?
— Ага, — Скотт стягивает боксеры. — Она была моей последней пациенткой во вторник. С ней всё нормально. Производственная травма. Пять швов. Насколько могу судить, заживает отлично.
Он на секунду кладёт телефон на раковину и как можно быстрее стаскивает с себя футболку.
К сожалению, это почти не приглушает реплику Джейсона:
— Чёрт, получается, попросить Санту подарить тебе девушку было с моей стороны, в отличие от твоих протестов, прям очень круто.
Скотт зажимает пальцами переносицу. Сейчас он голый и мёрзнет, стоя на пушистом коврике в форме леденца в ванной Пайпер.
Он быстро вываливает всё, что с ним случилось. Как запер дверь. Как узнал, что Пайпер всё это время была 3B. Как она пригласила его внутрь.
— Так вот, — заканчивает он, — как мне дать ей понять, что она мне нравится, не сделав всё максимально странным?
— М-м-м-м-м. Сложный вопрос. Потому что, да, похоже, она тоже в тебе заинтересована, судя по уходу за растением и обмену похотливыми взглядами…
— Я ничего
— Есть! — щёлкает пальцами Джейсон.
— Ну давай. Говори, — закатывает глаза Скотт.
— Используй силу Рождества.
Скотт делает укрепляющий вдох через нос, выдох через рот.
— Чувак,что?
Джейсон демонстративно вздыхает, будто это он здесь голос разума.
— Омела, братец.
И, чёрт, это на самом деле даже как-то логично. Жаль только, что эта мысль пришла Скотту примерно через десять минут после того, как он вошёл в превращённую в зимнюю сказку квартиру Пайпер.
Было бы идеально. Он мог бы как-нибудь случайно оказаться под омелой и посмотреть, подойдёт ли она, наклонится ли. Увы.
— У неё нет омелы. Во всяком случае, ни в каких общих зонах квартиры, которые я видел.
Если честно, Скотт вообще не был уверен, что омелу до сих пор продают, раз уж люди массово начали понимать, что она ядовита.
— Ладно, тогда найди что-то похожее.
— Ничего похожего нет.
— А если…
Скотт готов поклясться, что слышит, как у Джейсона скрипят шестерёнки.
— Игрушка-ракета! У неё нет игрушечной ракеты, которую ты мог бы держать над головой?
Скотт отключает звонок и залезает в душ.
«Проблема», — размышляет он, —«в том», — пока втирает в волосы шампунь с запахом лаванды из бутылочки Пайпер, —«что я правда не могу позволить себе ошибиться в этом».
Он не хочет поставить Пайпер в неловкое положение, если вдруг окажется, что она не чувствует к нему того же, особенно прямо перед тем, как он должен спать на её диване.
Но если она не ответит взаимностью, он просто уйдёт. Он и так собирался поехать к родителям завтра. Кровати для него сегодня не будет, но на этом этапе ординатуры он может заснуть практически где угодно.
Если говорить совсем честно, его больше пугает, что она скажет «да», чем что она скажет «нет».
С тех пор как в медшколе он встречался с Шерил, у Скотта не было ничего серьёзного. Он был так сосредоточен на том, чтобы стать хорошим врачом, что всё остальное в жизни отложил на дальнюю полку.
Он как само собой разумеющееся воспринимает тот факт, что вернулся работать в тот же знакомый город, где вырос, и люди, о которых он заботится, подождут за кулисами, пока он станет чуть более остепенившимся, чуть более уверенным.
Часть его — та, что самоуверенная и склонная всё раскладывать по коробочкам, шепчет, что он может сделать ту же ставку и с Пайпер.
В надежде, что однажды он проснётся и будет готов. Достаточно доверится себе, чтобы снова поставить другого человека в приоритет. Не чувствовать себя подавленным тем, насколько она смешная, насколько красивая. Насколько бескомпромиссно решительно она стремится быть в ладу с собой.
Он мог бы рискнуть этим. Тем, что с ним происходит, когда он рядом с ней. Воодушевлённый, голодный, до чёрта нервный.
Сейчас у него всё ещё есть выбор, пока слова не прозвучали между ними вслух.
Он мог бы подождать. Поставить на то, пусть шанс и невелик, что однажды он будет чувствовать себя увереннее. Что однажды он будетзнать. И она всё ещё будет тут, за стеной. Ждать его.
Остальное в нём — те части, которые действительно живые, вспоминают Пайпер в первый раз, когда он её увидел, как она сидела на бордюре и дышала сквозь страх. Как её кудри подхватывал ветер. Милый румянец на щеках.
И понимает, без малейших сомнений, что если он не попробует быть смелым прямо сейчас, он её не достоин.
«Пайпер, я бы хотел пригласить тебя на свидание».
«Пайпер, ты потрясающая».
«Пайпер, я знаю, мы только что познакомились, но я никогда раньше не чувствовал ничего подобного».
— Блядь, — говорит Скотт в струю душа.
Суть во всём этом — чистая правда, но вот как это звучит? Сплошная сладкая чушь. Как будто эти слова уже истёрлись до дыр от того, сколько раз ими пользовался каждый другой простак, которому взбрело в голову влюбиться на Рождество.
Это так раздражающе нервирует. Не в последнюю очередь потому, что она — автор. И он знает, что она прекрасно обращается со словами. Скотт же всегда с ними мучился, так долго сидел над фразами, прежде чем произнести их вслух, что чаще всего вообще предпочитает молчать.
В голове всплывает голос Джейсона, предлагающий выписать ей«рецепт на любовь», и Скотт с силой выталкивает его прочь.
Может, чуть-чуть слащавости в это время года можно и простить?
Он мог бы подписать ей рождественскую открытку.
Признаться в чувствах под мотив «Jingle Bells» или «Silent Night».
Он как раз взвешивает плюсы и минусы идеи написать на сахарном печенье глазурью«Можно я куплю тебе китайской еды?», когда поворачивается… и видит паука.
Глава 7
Пайпер меряет шагами гостиную, когда слышит крик, и сразу, на уровне костей, понимает, что в её ванной убивают Скотта.
Она делает то, что сделал бы любой вменяемый, не социопатичный человек — хватает первый острый предмет, который попадается под руку. В данном случае — кочергу от камина.
— Скотт? — Пайпер с кочергой, закинутой на плечо, стучит в дверь. — У тебя всё в порядке?
Слышит, как выключается душ.
— Пайпер? — зовёт Скотт, слегка дрожащим голосом.
— Я услышала, как ты закричал.
Маловероятно, но возможно, что какой-нибудь рождественский вор взобрался по её пожарной лестнице и протиснулся через открытое окно в ванной. Или, предполагает она, он мог поскользнуться на геле для душа или ещё на чём-то.
Пайпер не уверена, что вообще станет делать в ситуации, где врач приёмного отделения травмируется у неё дома. Держать перед ним ручное зеркальце, пока он сам себе накладывает швы?
Скотт откашливается.
— Я в порядке, — звучит ближе, будто он уже выбрался и стоит на коврике возле ванны. — Но, эм, у тебя в душе паук.
И ладно, да, это логично. Она всегда чуть приоткрывает окно для вентиляции, потому что вытяжки в этой комнате нет. Если бы Пайпер была пауком, живущим на улице в эти лютые морозы, она тоже залезла бы внутрь в поисках тепла и воды.
— Я просто… немного испугался, — говорит Скотт, и Пайпер готова поклясться, что он каким-то образом опустил голос ещё на октаву, будто компенсируя тот самый крик.
Она рада, что находится по эту сторону двери и ей не нужно прятать улыбку. Он до невозможности милый. Он нравится ей просто до нелепости.
— Не могла бы ты,
«Ну конечно, он будет спасать паука», — думает она.
Как будто всего того, чем он уже и так непрерывно атакует её гормоны, недостаточно.
— Конечно, — говорит она. — Секунду.
Пайпер достаёт из шкафчика банку Мейсона и выуживает из контейнера для макулатуры коробку из-под макарон с сыром, отрывая сзади ровный плоский прямоугольник.
Она снова стучит в дверь ванной, объявляя своё возвращение.
— Держи.
Скотт приоткрывает дверь, не катастрофически сильно, но достаточно, чтобы она увидела его — мокрые волосы мило торчат в разные стороны и с них всё ещё капает, так что, пока она стоит там, капля воды скатывается с пряди на лбу прямо к кончику носа. Ресницы слиплись от влаги в чёрные колючки, которые как-то,чудесным образом, делают его голубые глаза ещё более голубыми.
Пайпер забывает, что вообще делает. Забывает собственное имя.
Он смотрит на неё, она чувствует на себе его взгляд, но гравитация, предположительно, берёт верх над каплей, утягивая её вниз, мимо рта, который, возможно, превратился в намёк на улыбку, к сухожилиям на шее, к блестящей впадинке у основания горла.
Пар рвётся наружу вокруг него и покрывает щеки Пайпер мельчайшими капельками, делая их влажными.
— Эээм, — произносит она, но фраза тут же растворяется в воздухе.
Его широкие плечи так блестят. Импульс протянуть руку, провести кончиками пальцев по этой восхитительной линии и поднести их, влажные, к губам накрывает её, как жар. И разливается от лица вниз по всему телу.
Пайпер встряхивается.
— Так, знаешь что? Нет, — усилием воли она отступает на шаг.
Абсолютно неприлично, что она чувствует на его коже запахсобственногогеля для душа. По плоскости левой грудной мышцы медленно, почти ласково, сползают редкие мыльные пузырьки.
Пайпер не верит в Санту, но ощущение такое, будто где-то работает какая-то сезонная космическая кара. Будто вселенная вручает ей жестокий антирождественский подарок, гораздо хуже, чем кусок угля.
Она поднимает руки в сдающемся жесте.
— Ладно.Ладно.
Скотт хмурится.
— Что-то не так?
Он скрещивает руки на груди жестом, который она узнаёт как защитный, но это не помогает, потому что при этом его бицепсы выпирают, а на предплечье проступает вена.
И… нет. Простонет.
Пайпер маршем идёт в спальню, вытаскивает из-под кровати полуоткрытую контрабандную посылку Скотта, а затем возвращается и протягивает её ему. Единственный выход, очевидно —черезэто.
— Вот, — говорит она, но вынуждена подождать, пока он отложит в сторону банку и картонку, которые уже держит над раковиной, прежде чем сможет взять коробку.
Пайпер, проявляя нечеловеческое самообладание,несмотрит, сдвинулось ли полотенце на его бёдрах, когда он разворачивается.
Скотт берёт коробку, когда его руки оказываются свободны, и смотрит на неё.
— Я должен понять, что с этим делать?
— Это твоя…
«Он и так знает, Пайпер. Он был на шоу».
Она выразительно поднимает брови.
— Игрушка, — отчаянно выпаливает она, когда и это не помогает.
— Моя игрушка?
Он слегка трясёт головой, явно не улавливая, и уже другой рукой раздирает коробку.
Пайпер не дышит, пока он заглядывает внутрь, отдирая остатки пластиковой упаковки. Она ждёт, когда до него дойдёт, что она сделала: не только случайно вторглась в его личное пространство и нарушила федеральный закон, но ещё и сделала из этого шутку.
Наконец наступает момент осознания, которого она до смерти боялась, и глаза Скотта распахиваются.
Пайпер не в состоянии выдержать его надвигающееся разочарование или злость, или, что ещё хуже, то, как он постарается всё это смягчить из вежливости. Она поднимает руку, чтобы физически прикрыть себе глаза.
— Мне очень, очень жаль. Я должна была вернуть твою посылку, как только заметила ошибку. И тебе не из-за чего стыдиться того, что ты купил. Секс-игрушки — нормальная, здоровая часть исследования удовольствия…
— Пайпер, — произносит Скотт её имя так, будто давится им.
— Да?
Она опускает руку, но глаза держит чуть прищуренными. Она не забыла, что он всё ещё почти голый.
— Я должен тебе кое-что сказать, — произносит он очень серьёзно, глядя на неё сосредоточенно и пристально. — Как бы я ни ценил, и, честно говоря, ни соглашался с этой небольшой речью, вотэто, — он запускает руку в коробку и вытаскивает теперь уже полностью распакованный предмет на свет, —ударный массажёр.
— О. Ну, называй его как хочешь, конечно.
Пайпер о таком виде ещё не слышала, но каждому своё. Скотт — врач приёмного. Может, ему комфортнее придерживаться клинических терминов.
Он начинает смеяться, вытаскивая коробку, чтобы показать ей теперь уже полностью открывшуюся картинку на передней стороне.
— Нет, слушай, это типа подделка под «Theragun». Им расслабляют забитые мышцы.
Если честно, звучит всё равно как секс-игрушка. Но теперь, когда она видит её целиком у себя перед носом, Пайпер понимает, что раньше такое уже встречала. Муж Мэй, Том, иногда пользуется таким на икрах после пробежек. Она всё ещё не до конца убеждена, что кто-тонемог бы использовать это для мастурбации, но это точно было бы нетипичное применение и, возможно, болезненное.
— А, — выдыхает она. Честно? Небольшое разочарование. — Ты не против, если я не буду менять шутку?
Скотт уже смеётся по-настоящему, сгибаясь вперёд так, что его лоб почти касается её плеча. И хотя звук его смеха так же прекрасен, как и всё остальное в нём, Пайпер выдерживает только определённый объём перекатывающихся мышц.
Её бросает в жар и от смущения, и от пара, валящего из ванной, где, она готова поспорить, паук уже давно смылся.
— Не хочу показаться грубой, но я вынуждена попросить тебя одеться, — говорит она. — Ты не можешь быть добрым, умным, чутким, думать, что я смешная, и при этом ещё и горячим, мокрым и полураздетым у меня дома. У меня есть правила.
Пайпер могла бы продолжать. Ей вообще-то есть что сказать, теперь, когда она знает, что он из 3А, про то, как он каждый раз заносит её мусорные баки, когда идёт дождь, но она не успевает, потому что он снова улыбается, ослепительно, во все зубы, перебивая её.
— Пайпер, — произносит он, глядя на неё с такой незащищённой нежностью. — Я знаю, чего хочу на Рождество.
— Мои поздравления? — отвечает она.
Она правда рада за него, правда. Но ещё? Её немного бесит, что её тирада, судя по всему, вообще никак не снижает обороты происходящего.
А потом Скотт наклоняется, очень мягко обхватывает её локоть своей большой рукой, и целует.
Губы у него тёплые после душа, и Пайпер кажется, что она ощущает жар, исходящий от всего его
Ей требуется мгновение, чтобы прийти в себя от шока, но как только он очень бережно прикусывает её нижнюю губу, она расслабляется и подаётся навстречу, тонкая ткань её футболки впитывает часть воды с его груди.
Скотт, должно быть, воспринимает это как знак, что можно притянуть её ближе, потому что его рука перемещается с её локтя на поясницу, а другая поднимается и аккуратно ложится на её лицо.
На секунду в этом есть отголосок того, как он прикасался к ней в больнице, в том, насколько осторожно он с ней обращается.
Вопрос — «всё нормально?», постепенно растворяется в его движениях, когда она обвивает руками его шею и запускает пальцы во влажные пряди волос.
Пайпер не до конца осознаёт, как именно он начинает пятиться вместе с ней, ведя её, разворачивая, пока холодный фарфор закруглённого края раковины не упирается ей в спину, и она не издаёт маленький вскрик.
Скотт исправляет это, просовывая руки ей под бёдра, поднимая, и усаживая на столешницу так, что её попа сбивает флакон фиксатора, настолько дорогого, что в любой другой ситуации она бы его сначала подняла, если бы поцелуй был хотя бы на один процент менее офигенным.
Он на вкус как тыквенный пирог, тёплые специи и сладкая ваниль, и как дни, недели, месяцы далёкой тоски, которые наконец-то, наконец-то находят выход.
Пайпер раздвигает ноги, как приглашение, и Скотт делает шаг вперёд. Теперь между ними только его полотенце и тонкая, покрытая катышками ткань её спортивных штанов.
Она исследует ладонями его голую спину, пальцы чуть скользят, прежде чем находят зацепку в выемке, где шея переходит в плечи.
Нос у неё становится влажным, когда она прижимается им к его шее, чуть трётся, пытаясь перевести дыхание.
Свою рабочую теорию о том, что значит быть одинокой на Рождество, ей придётся переписать.
Оказывается, милые случайные знакомства 24 декабря, возможно, и редкость. Но если уж случаются?
«О, детка. Оно того стоит».
Особое праздничное послание от нашего героя
— Привет, это я. Знаю, ты ненавидишь голосовые, но я иду домой от метро, и на улице слишком, чёрт возьми, холодно, чтобы снимать перчатки и печатать.
— Я только что сделал кое-что слегка безумное.
— Не хочу, чтобы ты злилась.
— Я кое-что для тебя купил. Оно отсылка — это вообще слово? Думаю, слово, — к нашему милому знакомству. Э-э. К первому.
— В общем, я немного нервничаю, потому что оно побольше, чем ты привыкла.
— Не хочу, чтобы ты паниковала. Обещаю лично заняться подготовкой и абсолютно точно приберусь после всего этого неизбежного бардака, когда мы закончим.
— Были и другие, поменьше, которые, как я подумал, тебе тоже могли бы понравиться, но в этом, не знаю… было что-то такое. Мимо него просто нельзя было пройти.
— Поверь мне на этот раз, ладно?
— Я прямо вижу, как ты краснеешь сейчас на диване, пока слушаешь это, и у тебя потеет под коленями.
Он откашливается.
— Чтобы не было недопониманий, я сейчас говорю о рождественской ёлке. Очевидно.
— А о чём думала ты?
— Не кидай телефон в камин. Поругай меня лично. Я на лестничном пролёте.
Звук шагов.
— А ещё, красавица? Я и ту штуку тебе тоже принёс.
Конец.
Notes
1 Специальная медицинская униформа (скрабы-костюмы) для персонала больниц.
2 Коробочное дыхание (или дыхание по квадрату) — это техника релаксации, при которой цикл дыхания делится на четыре равные части: вдох, задержка дыхания, выдох и снова задержка дыхания, каждая из которых длится одинаковое количество секунд, обычно 4. Эта практика помогает снизить стресс, улучшить концентрацию и повысить самочувствие.
3 Ещё этот цветок называют «щучий хвост» или «тёщин язык».
4 Пума или кугуар (англ. cougar — красивая и опасная хищница (разг.)), — женщина в возрасте 40+, обладающая неутомимым и жгучим темпераментом, которая намеренно ищет романтических или сексуальных отношений со значительно более молодыми мужчинами; выступает в роли соблазнительницы.
5 Театр импровизации в Чикаго.
6 Эбола — это острое, высококонтагиозное вирусное заболевание с высокой летальностью, которое вызывает геморрагическую лихорадку.
7 Театр импровизации и учебный центр в Чикаго.
8 Профессиональный футбольный клуб в Чикаго.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге