Пленница Мардина. Турецкий ястреб

Глава 1

Пленница Мардина. Турецкий ястреб

Добро пожаловать в Мардин — древний турецкий город, вросший в камень и истёртый временем. Его стены впитали кровь и слёзы поколений, а узкие улочки шепчут о тайнах, которые лучше не тревожить. Любовь и ненависть сплетаются здесь в тугой, почти неразрешимый узел.

В самом сердце города стоит дом уважаемого семейства — молчаливый хранитель судеб. Но в глубине его стен уже зреют интриги, способные обратить в пепел не одну жизнь.

Восемь часов на ногах. Подошвы туфель горят, а каждый шаг отдаётся тупым гулом в икрах. Я лавирую между столиками, стараясь не замечать усталость, натягиваю на лицо дежурную улыбку и киваю очередному клиенту.

За огромным окном ресторана питерский август плачет холодным дождём. Капли стекают по стеклу, размывая огни Невского проспекта в акварельные пятна. Там, на улице – сырость и промозглый ветер, здесь – тёплый кокон, пахнущий кофе, корицей и мокрыми плащами. Звон вилок о тарелки, приглушённый смех, гул разговоров – всё это сливается в один монотонный шум, который я научилась не слышать.

Мои мысли далеко отсюда. В голове работает безжалостный калькулятор. Пятьсот рублей чаевых с того столика, может, триста – с этого. Нужно оплатить комнату до конца недели. Купить проездной. Новые кроссовки для Максима – он пожаловался, что старые в дырах. А над всеми этими мелкими, неотложными нуждами нависает главная цель, мечта, выжигающая все остальные мысли, – забрать его. Забрать из интерната навсегда. Ради этого я здесь, ради этого готова терпеть всё.

– Волкова, шевелись! Пятый столик ждёт счёт! – раздаётся резкий голос администратора Анжелы.

Я мысленно закатываю глаза, но вслух отвечаю:

– Уже бегу!

Терпеть не могу, когда мне приказывают, но работа есть работа. Особенно когда от неё зависишь не только ты.

Я хватаю папку со счётом и направляюсь к пятому столику, привычно натянув улыбку.

Что-то меняется. Я чувствую это кожей, как чувствуешь приближение грозы. В воздухе появляется напряжение.

Анжела, которая секунду назад отчитывала новенькую за нерасторопность, вдруг застывает с полуоткрытым ртом. Хищное выражение лица сменяется подобострастной, почти испуганной улыбкой. Новенькая роняет поднос. Звон разбитой посуды тонет в общей атмосфере. Я прослеживаю их застывшие взгляды к входной двери и понимаю причину переполоха.

Незнакомец в чёрном плаще заполняет собой всё пространство. На его запястье тускло блестят дорогие часы.

Тёмный взгляд проходится по залу, ни на ком не задерживаясь, и безошибочно находит меня. Я замираю с подносом в руках. Он смотрит как охотник, выбравший добычу. Изучающе, оценивающе, с холодным обещанием.

По спине пробегает неприятный холодок. Это смесь страха и почему-то… злости. Кто он такой, чтобы так смотреть на меня? Я вздергиваю подбородок, встречаю его взгляд на долю секунды – ровно столько, чтобы он понял, что я его заметила, – и демонстративно отворачиваюсь к соседнему столику, принимая заказ. Я не буду очередной испуганной овечкой в его стаде. Не дождётся. Но я чувствую, как его взгляд продолжает буравить мою спину.

Незнакомец садится за столик в дальнем углу. Разумеется, в моей зоне. Я делаю глубокий вдох, мысленно приказывая сердцу перестать так колотиться. Это просто клиент. Наглый и богатый клиент. Я беру блокнот и подхожу к его столу, сохраняя на лице маску профессиональной вежливости.

– Добрый вечер. Готовы сделать заказ?

Он не смотрит в меню. Он смотрит на меня. А потом медленно, с какой-то ленивой грацией, кладёт на стол плитку шоколада. Обёртка из тёмной, матовой бумаги с золотым тиснением. Такой не купишь в обычном магазине. Он молча двигает её по гладкой поверхности стола ко мне.

– Для вас. Шоколад.

Его русский – ломаный, с твёрдыми согласными и гортанным акцентом. Турок. Я сразу узнаю произношение, которое уже третий год пытаюсь освоить в университете.

Ирония судьбы.

– Спасибо, но сотрудникам запрещено принимать подарки от клиентов, – отвечаю заученной фразой.

Его губы трогает лёгкая улыбка, но глаза остаются холодными.

– Я не клиент.

– Вы сидите за столиком в ресторане, где я работаю. Значит, клиент. Что будете заказывать? – я намеренно возвращаю разговор в деловое русло.

Улыбка исчезает. Он снова толкает шоколад к краю стола, почти к моим рукам.

– Возьми. Ты должна взять.

Голос тихий, но с нажимом. И угроза в нём вполне реальная. Внутри всё закипает от гнева. Кто он такой, чтобы мне угрожать? Я уже открываю рот, чтобы выдать что-нибудь резкое, но незнакомец одним движением рушит все мои планы. Он кивком подзывает Анжелу.

Наш администратор подлетает к столику мгновенно, её лицо выражает паническую готовность услужить. Незнакомец что-то тихо говорит ей, не сводя с меня изучающего взгляда. Я не слышу слов, но вижу, как бледнеет лицо Анжелы. Она испуганно кивает и почти тащит меня за локоть в сторону от стола.

– Волкова, ты в своём уме? – шипит она, её глаза бегают. – Это Шахин Асланбей!

– И что?

– А то! Он новый компаньон нашего директора! Ещё и лучший друг, представь себе. Он сказал, если ты сейчас же не примешь шоколад, завтра вся наша смена будет искать новую работу! Вся! Понимаешь? Умоляю тебя, просто возьми этот треклятый шоколад!

Анжела смотрит на меня взглядом, в котором смешались страх и мольба. Я смотрю на неё, потом на Шахина Асланбея. Он сидит там, спокойный и уверенный, наблюдая за этой сценой. Он победил. Он загнал меня в угол. Моё упрямство будет стоить работы не только мне, но и другим девчонкам, которые ни в чём не виноваты. Я сглатываю ком в горле. Выбора нет.

Выдыхаю, стараясь успокоить бурю внутри. Гнев, унижение, бессилие – всё это смешивается в один горький коктейль. Я расправляю плечи и с каменным лицом иду обратно к его столику. Анжела смотрит мне вслед с облегчением. Он – с холодным триумфом.

– Благодарю за шоколадку, – произношу я, вкладывая в каждое слово столько льда, сколько могу.

Протягиваю руку и беру плитку. Его пальцы на мгновение касаются моих, и по коже пробегает разряд. Я быстро отдёргиваю руку. В его глазах мелькает тень победной усмешки. Он думает, что сломал меня, заставил подчиниться. Дурак.

Я разворачиваюсь и иду прочь. Направляюсь прямо к стойке, где новенькая и ещё пара официанток разбирают приборы. Они смотрят на меня с завистью.

– Девчонки, смотрите! – мой голос звучит нарочито громко и весело, так, чтобы его было слышно в углу. – Подарок от очень щедрого господина. Нас всех угощают!

С этими словами я решительно вскрываю дорогую обёртку, ломаю плитку на несколько кусочков и протягиваю им. Новенькая неуверенно берёт один, потом остальные тоже тянут руки. Я чувствую его взгляд на своей спине – тяжёлый, прожигающий. Заставляю себя не оборачиваться, но один раз не сдерживаюсь и

***

Я не подчинилась. Выполнила приказ, спасла смену от его гнева, но не прогнулась. Я взяла его подарок и обесценила, разделив между всеми. И, кажется, он это прекрасно понял.

Остаток часа до закрытия тянется, как резина. Я старательно избегаю его угла, прошу новенькую отнести ему кофе, который он в итоге заказывает. Но я всё равно чувствую его взгляд на затылке. Шахин наблюдает.

Анжела, заметив, что клиент собирается уходить, настойчиво кивает мне:

– Волкова, счёт.

Сердце делает кульбит, но я заставляю себя дышать ровно. Распечатываю чек, вкладываю его в кожаную папку и несу. Последний раунд.

Я молча кладу папку на стол. Шахин не смотрит на неё. Он смотрит на меня снизу вверх, откинувшись на спинку стула. В его глазах – темнота.

– Счёт, – коротко говорю я.

– Я вижу, – его голос ровный и тихий. Он открывает портмоне, достаёт несколько крупных купюр и кладёт их рядом с папкой. Сумма в несколько раз превышает его заказ. А потом, глядя мне прямо в глаза, произносит:

– Триста тысяч.

Я не сразу понимаю, о чём он.

– Триста тысяч – что?

– За одну ночь, – поясняет Шахин, видя моё замешательство. – С тобой.

Триста тысяч. Эта сумма взрывается в моей голове фейерверком.

– Я не продаюсь, – выцеживаю сквозь зубы. – Ни за триста тысяч, ни за два миллиона.

Я ожидаю чего угодно: гнева, уговоров, насмешки. Но Шахин лишь медленно кивает, словно я подтвердила какую-то его теорию. Он встаёт. Высокий, мощный, нависает надо мной, и я невольно делаю шаг назад.

Он не говорит больше ни слова. Просто смотрит на меня долгим, нечитаемым взглядом. В нём нет злости. В нём есть что-то гораздо хуже – уверенность. Обещание. Угроза. Взгляд собственника, который смотрит на вещь, которая уже ему принадлежит, просто она об этом ещё не знает.

Затем Шахин Асланбей разворачивается и уходит. Оставляя на столе деньги и оглушительную тишину.

Когда за ним закрывается дверь, я несколько секунд не могу сдвинуться с места. Я опираюсь рукой о спинку стула, чтобы унять рожь в коленях.

Анжела подлетает к столу, её глаза широко раскрыты.

– Волкова, он… он столько денег оставил!

– Возьмите, сколько нужно по счёту. Остальное – в общие чаевые, – бросаю я, не желая даже прикасаться к этим грязным деньгам.

Анжела смотрит на меня как на сумасшедшую, но молча делает, как я сказала.

Последние полчаса проходят в тумане. Я убираю посуду, протираю столы – привычные, монотонные действия помогают вернуть ощущение контроля. Я пытаюсь убедить себя, что всё кончено. Просто очередной богатый придурок с непомерным эго. Мало ли таких в Питере? Завтра он обо мне и не вспомнит, найдёт себе другую игрушку. Но его последний взгляд никак не выходит из головы.

Наконец, смена окончена. Я переодеваюсь в подсобке, меняя униформу на старые джинсы и толстовку. В голове пустота. Старательно вытесняю из неё образ тёмных, всевидящих глаз и думаю о реальном. О том, что завтра утром у меня лекция по искусству Византии, которую нельзя пропустить. О том, что послезавтра суббота.

День Максима.

Я представляю, как приеду к нему в интернат, как мы будем сидеть в актовом зале, и он будет взахлёб рассказывать мне о своих достижениях. Я мечтаю, как однажды – очень скоро, я себе это обещаю – я приеду туда не с пакетом фруктов, а с документами на опеку. Как мы войдём в нашу собственную, пусть и крошечную, съёмную квартиру. И нам больше никогда не придётся расставаться. Эта мечта – единственное, что придаёт мне сил.

Я прощаюсь с девчонками и выхожу на улицу. Дождь почти закончился, оставив после себя лишь холодную свежесть и мокрый, блестящий асфальт, в котором отражаются огни фонарей. Город по-прежнему гудит.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как напряжение долгого вечера наконец-то отпускает.

Всё хорошо. Я иду домой.

Делаю шаг с тротуара, намереваясь перейти на другую сторону улицы. Впереди – мой дом, тёплая постель, спасение. Улыбаюсь своим мыслям.

В этот момент из-за угла выезжает большой чёрный автомобиль. Я успеваю лишь удивлённо поднять бровь, прежде чем он резко тормозит прямо передо мной.

Боковая дверь с грохотом отъезжает в сторону.

Я не успеваю ни закричать, ни отшатнуться. Из тёмного проёма выскакивают двое. Сильные, безликие тени в чёрном. Один хватает меня за руки, заламывая их за спину, другой зажимает мне рот ладонью в жёсткой перчатке. Мой крик тонет, превращаясь в задавленный хрип. Я отчаянно брыкаюсь, пытаюсь ударить, но меня держат железной хваткой.

Мир превращается в калейдоскоп смазанных огней и паники. Меня вталкивают в фургон, я падаю на холодный металлический пол. Прежде чем я успеваю что-то сообразить, к лицу прижимают влажную ткань.

Резкий, сладковатый запах ударяет в нос, лёгкие горят. Сознание уплывает.

Дверь с грохотом захлопывается. Мир исчезает. Остаётся только темнота и оглушительная уверенность в том, кто именно отдал приказ.

Глава 2

Первое, что я чувствую, – это тряска.

Тело подбрасывает на жёстком сиденье, голова ударяется обо что-то мягкое. Я пытаюсь открыть глаза, но веки словно налиты свинцом. Во рту – вата, горло перехватывает, в висках пульсирует тупая боль. Я делаю вдох – воздух пахнет кожей и чем-то терпким, незнакомым.

Гул. Монотонный, навязчивый гул мотора.

Я в машине.

Память рвётся назад, сквозь липкий туман в голове. Ресторан. Дождь. Улица. Чёрный фургон. Руки, зажимающие рот. Сладковатый запах ткани у лица.

Точно! Меня похитили.

Я дёргаюсь, пытаясь сесть, но тело не слушается. Руки и ноги будто чужие, бесполезные. Удаётся только приподнять голову и тут же уронить её обратно на что-то мягкое – подушку или сложенную куртку.

Темнота. За окном – только тьма и редкие вспышки света, проносящиеся мимо. Фонари. Мы едем по трассе?

Сколько времени прошло? Где я?

Я пытаюсь сглотнуть, но горло саднит. Хочется закричать, но из груди вырывается только хриплый стон.

– Не двигайся.

Голос. Низкий, спокойный, доносится откуда-то из темноты впереди.

Его голос.

Я замираю. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно в салоне.

– Ещё рано, – продолжает он. – Если попытаешься резко встать, тебя будет тошнить.

Он говорит об этом так буднично, словно речь идёт о таблетке от головной боли, а не о том, чем меня отключили.

Я сжимаю кулаки – или пытаюсь. Пальцы едва шевелятся.

– Где… – голос срывается, превращается в сиплый шёпот. Я сглатываю, заставляю себя повторить громче: – Где я?

Тишина. Только гул мотора и шорох шин по асфальту.

Потом он отвечает:

– В дороге.

Ярость вспыхивает где-то глубоко, но тело всё ещё отказывается подчиняться. Я снова пытаюсь приподняться, опираясь на локоть. Мир плывёт. Желудок сводит судорогой, к

– Я же предупредил, – голос остаётся невозмутимым.

Я рушусь обратно, зажмурившись, и тяжело дышу через нос, борясь с приступом дурноты. Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу эту беспомощность.

Машину качает на повороте. Я перекатываюсь набок, уткнувшись лбом в спинку сиденья. Кожа прохладная. Дорогая кожа. Дорогая машина. Всё дорогое, всё продуманное.

Я пытаюсь сосредоточиться, собрать мысли в кучу. Питер. Меня похитили в Питере. Сколько времени прошло? Час? Два? Больше?

За окном мелькает яркий свет – заправка или придорожное кафе, – а потом машину снова поглощает тьма.

Мы далеко. Очень далеко.

Страх, холодный и липкий, ползёт по спине.

– Куда… куда ты меня везёшь?

На этот раз он не отвечает.

Я слышу его дыхание – ровное, спокойное. Он сидит рядом с водителем. Я различаю его силуэт в тусклом свете приборной панели. Широкие плечи, прямая спина. Он даже не оборачивается.

– Ответь мне! – я пытаюсь вложить в голос ярость, но он звучит жалко, почти умоляюще.

Молчание.

Только гул. Бесконечный, убаюкивающий гул мотора.

Я зажмуриваюсь, стиснув зубы. Максим. Мне нужно вернуться в Питер. Максим ждёт меня в субботу. Что он подумает, если я не приеду?

Слёзы жгут под закрытыми веками, но я не даю им пролиться. Не дам ему этого удовольствия. Не дам.

Тело снова становится тяжёлым, словно его тянет вниз магнитом. Разум пока затуманен. Я пытаюсь бороться, цепляюсь за реальность, но темнота всё равно наступает.

Последнее, что я слышу перед тем, как провалиться в сон, – его голос:

– Спи. Впереди долгая дорога.

И я проваливаюсь.

В следующий раз я просыпаюсь оттого, что машина останавливается.

На этот раз сознание возвращается быстрее. Голова всё ещё раскалывается, но тяжёлый туман рассеялся, и я чувствую каждую мышцу своего тела – затёкшую шею, ноющую поясницу, онемевшие ноги.

Свет. За окном больше не ночь. Серый, холодный рассвет окрашивает всё вокруг в блёклые тона.

Я лежу на том же заднем сиденье, свернувшись калачиком. Под головой – всё та же куртка. Медленно, стараясь не шуметь, приподнимаюсь на локте и смотрю в окно.

Шлагбаум. Будка пограничного контроля. Очередь из машин.

Граница.

Сердце подскакивает к горлу. Это мой шанс. Единственный шанс.

Я сажусь, игнорируя головокружение, и тянусь к ручке двери. Пальцы скользят по гладкой поверхности, нащупывают рычаг, дёргают – ничего. Заблокировано.

– Даже не пытайся.

Его голос почти скучающий. Только теперь замечаю – Шахин сидит рядом. В утреннем свете я впервые вижу его лицо чётко. Резкие черты, тёмная щетина на челюсти, глаза цвета обсидиана, которые смотрят на меня с холодным любопытством.

– Открой дверь, – требую я, и голос дрожит от ярости. – Открой немедленно!

Он не отвечает. Просто смотрит.

Я колочу кулаком в стекло, один раз, второй. Боль разливается по костяшкам, но мне всё равно.

– Помогите! – кричу я в закрытое окно, хотя понимаю, что меня никто не слышит. – Помо…

Рука зажимает мне рот. Не грубо, но жёстко. Лицо Шахина в нескольких сантиметрах от моего.

– Не заставляй меня усыплять тебя снова, – говорит он тихо. – Поверь, тебе это не понравится.

Я смотрю ему в глаза. В них нет злости. Нет раздражения. Только холодная, абсолютная уверенность человека, который привык, что ему подчиняются.

Я киваю. Он медленно убирает руку, но не отстраняется. Всё ещё слишком близко.

– Умная девочка, – бросает он.

Машина движется вперёд. Мы подъезжаем к будке. Я вижу пограничника – мужчину в форме с усталым лицом. Он подходит к водительскому окну. Водитель опускает стекло.

Обмен документами. Несколько слов на… турецком? Как же так? Оборачиваюсь – грузинскую границу мы уже проехали. Получается, мы выехали из России (как же долго я спала), проехали Грузию, теперь въезжаем в Турцию и никому не интересно, что на заднем сидении девушка без документов… Кто же он такой, этот Шахин Асланбей и какие у него связи, что он способен творить такой беспредел?

По спине пробегает противный холодок.

Пограничник наклоняется, заглядывая в салон. Его взгляд скользит по мне. Я замираю. Это мой шанс. Я должна что-то сделать, подать знак.

Но в это мгновение мне в бок упирается металл. Пистолет? А водитель уже протягивает ему что-то. Паспорта. Какие-то бумаги.

Пограничник берёт документы, перелистывает, кивает. Бросает ещё один взгляд на меня – равнодушный, скользящий – и отходит. Даже не спрашивает, кто я. Даже не просит меня показать лицо.

Шлагбаум поднимается.

Мы проезжаем.

Я сижу, уставившись в спину пограничника, который возвращается в будку. Он даже не обернулся.

– Нет, – шепчу я. – Нет, нет, нет…

– Да, – спокойно отзывается Шахин. – Добро пожаловать в Турцию, Александра.

Он знает моё имя.

Я откидываюсь на сиденье, чувствуя, как внутри всё холодеет.

– Ты… – голос срывается. Я сглатываю, заставляю себя продолжить: – Как ты смог меня вывести? Ты заплатил?

– Не всё решается деньгами, – говорит он задумчиво. – Иногда достаточно нужных связей.

Он поворачивает голову, и я вижу его профиль. Прямой нос с лёгкой горбинкой, жёсткая линия челюсти.

– Асланбей, – произносит он. – Здесь эта фамилия много значит. Запомни.

Машина набирает скорость, уносясь вглубь чужой страны. Я смотрю в окно. Пейзаж меняется – горы, редкие деревни, дорожные знаки. Слова и буквы мне знакомы, но я не спешу в этом признаваться. Это останется моим козырем.

Я больше не кричу. Не колочу в стекло.

Пора заняться планом. Если Шахин Асланбей считает меня покорной овечкой, которую можно просто взять и увезти, – он ошибается. Годы, проведённые в детском доме, многому меня научили. Скоро он это поймёт. А когда поймёт – пожалеет, что со мной связался.

Глава 3

Пытаюсь понять, где мы едем, но не имею представления, где находится пограничный пункт и один ли он вообще.

Горы – лысые, иссечённые ветром, выжженные солнцем. Сухая земля тянется до горизонта, местами покрытая жёлтыми клочками травы. Узкая дорога вьётся между холмами, то поднимаясь, то снова ныряя вниз, к долинам. На склонах виднеются редкие селения – несколько домов с плоскими крышами и белёными стенами, сараи из серого камня, тонкие струйки дыма над очагами.

Вдали переливается озеро. Воздух совершенно прозрачен.

На обочинах пасутся тощие коровы, чёрные точки на фоне выцветшей земли. Всё кажется странно безмолвным – как будто этот край живёт в собственном времени, не спеша, не замечая нас.

Голова больше не раскалывается. Тошнота отступила. Тело снова моё – готово драться. Я сижу на заднем сиденье, выпрямив спину, и смотрю в окно на проносящийся мимо пейзаж.

Шахин – впереди, рядом с водителем. Профиль спокойный, почти расслабленный. Он разговаривает по телефону – тихо, размеренно, на турецком. Я понимаю почти каждое слово, но не подаю виду. Это моё преимущество. Единственное, что у меня есть.

Он отдаёт кому-то распоряжения. Что-то о доме. О подготовке комнаты. О том, что «она» приедет

Я – «она». Груз. Посылка.

Ярость, которую я сдерживала всю дорогу, вспыхивает с новой силой.

– Хочу пить.

Мой голос звучит резко в тишине салона. Шахин заканчивает разговор и убирает телефон. Поворачивается ко мне. В его взгляде – оценка.

– Вода в заднем кармане кресла, – говорит он, кивая на спинку передней пассажирской стороны.

Я нахожу бутылку, откручиваю крышку и пью жадно, не отрывая от него взгляда. Вода холодная, освежающая, но не утоляет жажду мести, которая горит где-то в груди.

– Куда ты меня везёшь?

– Домой.

– Мой дом в Петербурге.

– Больше нет, – его голос остаётся ровным, но в нём звучит абсолютная уверенность. – Теперь твой дом там, где я скажу. Пока не надоешь.

Я сжимаю бутылку так сильно, что пластик трещит.

– У тебя нет права.

– У меня есть всё, – обрывает он. – И ты это поймёшь.

Он поворачивается обратно, давая мне понять, что разговор окончен.

Но я не из тех, кто покорно молчит.

– Меня ищут, – говорю я громче. – Полиция. Мой университет. Люди уже знают, что я пропала.

– Пусть ищут, – он даже не оборачивается. – Здесь их юрисдикция не работает.

– Есть посольство.

– Тоже не поможет. – Теперь он всё же смотрит на меня через зеркало заднего вида. В его глазах мелькает что-то похожее на скуку. – Александра, давай не будем тратить время на пустые угрозы, которые ты не сможешь осуществить. Ты умная девушка. Ты уже поняла, что я могу всё.

Умная девушка. Он говорит это так покровительственно, будто я ребёнок, которого нужно успокоить.

– Иди к чёрту.

Брови Шахина слегка приподнимаются. Кажется, это первое, что вызывает у него настоящую реакцию.

– У тебя дерзкий язык, – замечает он. – Это придётся исправить.

– Попробуй.

Молчание. Долгое, тяжёлое молчание. Потом он говорит с водителем. Тот кивает и через несколько минут сворачивает к придорожному кафе.

Машина останавливается.

Шахин выходит, обходит автомобиль и открывает мою дверь. Я инстинктивно отшатываюсь, но он не пытается меня схватить. Просто стоит, ожидая.

– Выходи. Размять ноги. Поесть.

– Не хочу.

– Это не предложение. – В его голосе появляются стальные нотки. – Выходи. И не пытайся сбежать. У тебя нет ни денег, ни документов. Ты нелегально в стране. Поверь, тебе не понравится ни один из вариантов, которые с тобой могут случиться.

Я смотрю на него, взвешивая сказанное. Могу ли я вырваться? Убежать? Оглядываюсь по сторонам. Мы на полупустой трассе. Кафе – одинокое строение посреди выжженной солнцем земли. Ближайшая деревня – непонятно где. Я помятая, в джинсах и тонкой толстовке. Денег нет. Телефона нет.

Бежать и правда некуда.

Пока.

Я выхожу из машины. Солнце ударяет в глаза, и я щурюсь. Жарко. Намного жарче, чем было в Питере.

Шахин кладёт руку мне на поясницу, направляя к входу в кафе. Прикосновение лёгкое, почти небрежное, но в нём чувствуется власть. Я сбрасываю его руку.

– Не трогай меня.

Он останавливается. Смотрит на меня сверху вниз. Он выше, шире в плечах, и в его позе – абсолютная уверенность хищника.

– Ты можешь идти сама, – говорит он медленно, – или я понесу тебя. Выбирай.

– Я пойду сама, – цежу я сквозь зубы.

– Умница.

Я иду вперёд, чувствуя его взгляд на спине. Водитель остаётся у машины.

Внутри кафе прохладно и почти пусто. За стойкой стоит пожилой мужчина, который при виде Шахина выпрямляется и кивает с уважением, граничащим со страхом. Стоит ли просить у него помощи? Думаю, нет. Они обмениваются несколькими фразами по-турецки. Я слышу слова «еда», «быстро», «лучшее».

Шахин указывает на столик в углу. Я сажусь, скрестив руки на груди. Он садится напротив. Между нами – потёртая деревянная столешница и пропасть ненависти.

– Ты будешь есть, – говорит он. – Не спорь.

– Или что? Будешь кормить меня насильно?

– Если понадобится.

Я смотрю ему в глаза, ища хоть намёк на блеф. Не нахожу. Он не шутит.

Хозяин приносит тарелки. Запечённое мясо, овощи, лепёшки, оливки, сыр. Запах вкусный, и мой предательский желудок урчит. Я не ела… сколько? Сутки? Больше?

– Ешь, – повторяет Шахин.

Что ж. Для разработки плана нужны силы.

Я беру лепёшку и откусываю кусок, не сводя с Шахина взгляда. Жую медленно, демонстративно. Он наблюдает за мной с тем же невозмутимым спокойствием.

– Почему я? – вдруг спрашиваю. – Почему ты выбрал меня?

Он задумывается, словно решая, стоит ли отвечать.

– Потому что ты сказала «нет».

– Что?

– Ты отказала мне. – Он произносит это так, будто объясняет что-то очевидное. – Никто не отказывает мне. Никогда.

Я смеюсь – коротко, зло.

– И это всё? Уязвлённая гордость?

– Нет, – его взгляд темнеет. – Это не всё. Я увидел в тебе огонь. – Он наклоняется вперёд. – Мне это понравилось.

От его слов по спине пробегает холодок. Это не комплимент. Это признание охотника, который выследил добычу.

– Ты псих.

– Может быть, – соглашается он. – Но ты теперь моя. И чем быстрее ты это примешь, тем легче тебе будет.

– Этого не случится.

– Посмотрим.

– И всё же мне интересно, – решаю я уточнить, – чисто теоретически: какой у тебя план насчёт меня? Что будет, когда я тебе надоем?

– Если будешь покладистой, озолочу и отправлю домой.

Он откидывается на спинку стула, и на его губах появляется ленивая улыбка. Та самая, которую я видела в ресторане перед тем, как моя жизнь рухнула в пропасть.

– Но я не буду покладистой.

– Ты будешь сопротивляться, – говорит он задумчиво. – Будешь пытаться бежать. Это нормально. Даже ожидаемо. Но, в конце концов, ты поймёшь, что единственное безопасное место для тебя – рядом со мной.

– Безопасное? – я почти задыхаюсь от возмущения. – Ты похитил меня! Вывез из страны! Ты и есть опасность!

– Я – единственный, кто может тебя защитить, – поправляет он. – От остального мира. От моих врагов. От последствий твоих собственных глупых решений.

Я хочу швырнуть в него тарелку. Хочу закричать. Но заставляю себя сохранять спокойствие. Эмоции – это слабость. А я не могу позволить себе быть слабой.

Не сейчас.

Не перед ним.

– Ты пожалеешь, – говорю я тихо, но твёрдо. – Клянусь, ты пожалеешь, что связался со мной.

Шахин улыбается шире.

– Я буду с нетерпением этого ждать, Александра.

Мы заканчиваем есть в тишине. Каждый погружён в свои мысли. Он – в свою уверенность, что уже победил. Я – в размышления о том, как освободиться.

Когда мы возвращаемся к машине, солнце уже клонится к западу.

– Ещё несколько часов, – говорит Шахин, открывая мне дверь. – И ты увидишь свой новый дом.

Я сажусь на заднее сиденье и смотрю в окно, пока машина выезжает на трассу.

Мардин. Он везёт

Древний город. Город из камня и крови.

Я всегда мечтала его увидеть, но не так. Какой историк искусств не грезил о Мардине? Я ведь писала о его наследии курсовую. А теперь он станет моей клеткой.

Но Шахин Асланбей ещё не знает одну вещь: у каждой клетки есть дверь, которую можно сломать. Особенно когда тебе нечего терять, а бороться есть за что.

Меня ждёт Максим. И я вернусь к нему. Чего бы это ни стоило.

Глава 4

Солнце садится, когда дорога начинает подниматься в гору.

Я вглядываюсь в окно, и несмотря на всю ярость, которая кипит внутри, не могу сдержать вздоха. Пейзаж меняется. Горы становятся выше, острее. Земля – цвета охры и терракоты. А впереди, на вершине холма, как мираж в золотых лучах заходящего солнца, возникает город.

Мардин.

Даже издалека видно, что это необычный турецкий город. Дома громоздятся друг на друга террасами, поднимаясь по склону. Всё построено из золотистого камня, будто город вырос из самой земли. Минареты вздымаются к небу тонкими иглами. Древние стены, крепостные башни – всё это дышит историей. И если бы я попала сюда добровольно, то о большем не смела бы и мечтать.

Историк во мне замирает. Византийская архитектура, арабское влияние, следы персов и арамеев. Это живой музей. Город, который я мечтала увидеть с тех пор, как впервые узнала о нём на лекции по средневековой архитектуре Ближнего Востока.

И я ненавижу себя за то, что в этот момент чувствую не только страх, но и… восхищение.

– Красиво, правда?

Голос Шахина вырывает меня из задумчивости. Он смотрит на меня через зеркало заднего вида, и в его взгляде – понимание. Он видит, что я поражена.

Я отворачиваюсь к окну, не желая давать ему это удовлетворение.

– Ничего особенного, – бросаю я холодно.

Он усмехается.

– Ты плохо лжёшь, Александра. Твои глаза выдают тебя.

Я сжимаю кулаки, но молчу. Не дам ему повода для триумфа.

Машина въезжает в город. Узкие улочки, мощёные старым камнем. Стены домов нависают с обеих сторон, почти смыкаясь над дорогой. Резные балконы, кованые решётки на окнах, деревянные двери с медными молотками. Всё старинное, всё пропитано временем.

Люди на улицах оборачиваются, провожая нашу машину взглядами. Некоторые кивают с уважением, видя номера или узнавая автомобиль. Дети бегут следом несколько метров, потом отстают.

Мы поднимаемся всё выше. Улицы становятся ещё уже, дома – ещё древнее. Наконец, машина сворачивает к массивным воротам, окованным железом.

Ворота открываются, как только мы подъезжаем. За ними – внутренний двор, вымощенный тем же медовым камнем. В центре – фонтан, окружённый апельсиновыми деревьями. Вода журчит тихо, успокаивающе.

А за двором возвышается дом.

Нет. Не дом. Особняк. Дворец.

Таш-Конак. Каменный особняк Асланбеев.

Трёхэтажная постройка с широкими террасами, резными колоннами, арочными окнами. Стены из того же золотистого камня, потемневшего от времени. На фасаде – древняя резьба, геометрические узоры и стилизованные изображения львов. Асланбей. Господин Лев.

Машина останавливается у широких ступеней, ведущих к входу.

Шахин выходит первым. Я остаюсь на месте, внезапно осознавая реальность происходящего. Это его территория. Его королевство. Здесь его слово – закон, как он и обещал.

Дверь открывается. Шахин стоит, протягивая мне руку.

– Добро пожаловать домой.

Я игнорирую его руку и выхожу сама. Ноги подкашиваются – от усталости, от страха, от осознания того, как далеко я от всего знакомого.

У входа в дом выстроились люди. Трое мужчин в тёмных костюмах – охрана. Две женщины в длинных платьях и платках. Все смотрят на меня с нескрываемым любопытством.

Впереди всех стоит женщина лет пятидесяти, может, чуть старше. Высокая, худая, с гордо поднятой головой. Волосы убраны под шёлковый тёмно-бордовый платок. Одета элегантно: длинная юбка, блуза с высоким воротом, всё в тёмных тонах. На пальцах – кольца с крупными камнями. На лице – выражение такого ледяного презрения, что я невольно делаю шаг назад.

Она смотрит на меня, как на насекомое. Оценивает с головы до ног – растрёпанные волосы, мятую толстовку, грязные босые ноги – и её губы сжимаются в тонкую линию неодобрения.

Потом она поворачивается к Шахину и говорит. Голос тихий, но резкий.

– Это твоя новая игрушка, племянник? Ты привёз эту… эту уличную девку в дом Асланбеев?

Я понимаю каждое слово. Каждое оскорбление. Но держу лицо безучастным.

Шахин отвечает спокойно, но в его голосе – нотки предупреждения:

– Тётя, я представлю тебе Александру. Она будет жить здесь. И все будут её уважать. Прикажи подготовить для неё восточное крыло, вторую комнату с видом на долину.

Тётя. Хранительница традиций. Мой первый после Шахина враг в этом доме.

Она снова смотрит на меня, и в её глазах – холодная ненависть.

– Как скажешь, племянник, – произносит она. – Но знай: этот позор падёт на всех нас.

Она разворачивается и уходит в дом. Женщины бросают на меня последние любопытные взгляды и идут следом.

Остаёмся только мы с Шахином и трое охранников, застывших по стойке смирно.

– Не обращай внимания на тётю, – говорит Шахин, снова переходя на русский. – Она старой закалки. Но она не решает.

– Мне всё равно.

Шахин улыбается – настоящей улыбкой, без холода. Впервые за всю дорогу.

Он делает шаг к лестнице, жестом приглашая меня следовать за ним.

– Пойдём. Я покажу тебе твою комнату. Ты устала. Тебе нужно отдохнуть, помыться, переодеться.

Я стою, не двигаясь.

– А если я откажусь? Просто сяду здесь и не сдвинусь с места?

Он оборачивается. Смотрит на меня долгим взглядом.

– Тогда я отнесу тебя на руках. И все в этом доме увидят, как ты сопротивляешься. Это унизит тебя, а не меня. – Он делает паузу. – Ты умнее этого, Александра. Выбери достоинство.

Он прав. Я ненавижу это, но он прав.

Я поднимаюсь за ним по ступеням. Не беру обувь из машины – хочу, чтобы боль отвлекала. Босые ступни касаются древнего камня.

У дверей Шахин останавливается и берёт меня за руку. Я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но его хватка железная. Он резко притягивает меня к себе, ладонью обхватывает шею, не давая уйти, и тихо произносит у самого уха:

– Ты будешь счастлива здесь, Александра. Очень счастлива. У тебя нет другого выхода… потому что иначе захлебнёшься собственными слезами.

Глава 5

Шахин отпускает также внезапно и открывает передо мной дверь. Вопреки ожиданиям, передо мной отдельная комната. А значит, прямо сейчас я больше никого не увижу. Это хорошо.

– Твоя комната. – говорит он.

Я переступаю порог и замираю.

Это не комната. Это апартаменты.

Просторная спальня со сводчатыми потолками. Каменные стены. Огромная кровать с резным изголовьем и балдахином из лёгкой белой ткани. Персидские ковры на полу – старинные, дорогие. Низкий диван у окна, заваленный подушками. Столик из тёмного дерева,

А окно… Огромное арочное окно во всю стену, за которым открывается вид на долину. Месопотамская равнина расстилается внизу до самого горизонта, залитая последними лучами заходящего солнца. Золотой свет окрашивает всё в тёплые тона.

– Ванная комната там, – Шахин указывает на дверь слева. – Гардеробная – справа. Я распорядился, чтобы тебе подготовили одежду. Если что-то не подойдёт, скажи.

Я оборачиваюсь к нему.

– Мне ничего не нужно. Золотая клетка всё равно остаётся клеткой.

– Возможно, – он проходит к окну, смотрит на вид. – Но я предпочитаю, чтобы мои вещи содержались в надлежащих условиях.

Ярость вспыхивает снова, горячая и яркая.

– Я не твоя вещь.

Он поворачивается ко мне. В свете заката его лицо кажется высеченным из того же золотистого камня, что и дом.

– Пока ты здесь, под моей крышей, на моей земле – ты моя, – говорит он медленно, чеканя каждое слово. – Чем быстрее ты это примешь, тем проще будет для нас обоих.

– Никогда.

Он делает шаг. Потом ещё один. Я отступаю, пока не упираюсь спиной в стену.

Шахин ставит руки по обе стороны от моей головы, запирая меня между собой и камнем. Он не касается меня, но я чувствую жар его тела, запах – что-то терпкое, древесное, смешанное с дымом.

– Ты будешь бороться, – говорит он тихо, глядя мне прямо в глаза. – Я это знаю. Ты будешь пытаться бежать. Это тоже понятно. Но слушай меня внимательно, Александра.

Он наклоняется ближе, и его дыхание касается моей щеки.

– Здесь нет выхода, который я не контролирую. Нет человека, который не подчиняется мне. Нет места, куда ты сможешь спрятаться. Этот город – моя территория. Эти люди – моя семья. Они преданы мне, а не тебе.

Его голос – бархатный, почти ласковый, но слова режут.

– Ты можешь кричать – тебя не услышат. Ты можешь бежать – тебя вернут. Ты можешь молить о помощи – но помощь не придёт. – Он выдерживает паузу. – Единственный человек в этом мире, который может защитить тебя, – это я. Пойми.

Я смотрю ему в глаза – тёмные, непроницаемые – и вижу в них абсолютную уверенность. Он не блефует. Он не угрожает ради эффекта. Он констатирует факт.

– Иди к чёрту, – шепчу я.

На его губах появляется призрак улыбки.

– Возможно, я там уже и есть. – Он отстраняется, освобождая меня. – Отдыхай. Тебе принесут ужин. Утром мы поговорим о правилах.

Он идёт к двери. Я жду, когда он выйдет и запрёт её снаружи.

Но он останавливается на пороге и оборачивается.

– Дверь не заперта, – говорит он. – Ты можешь выйти в любой момент. Можешь гулять по дому. По двору. Даже попытаться дойти до ворот.

Я смотрю на него недоверчиво.

– Это ловушка.

– Нет. Это урок. – Его взгляд темнеет. – Я хочу, чтобы ты сама убедилась, что пути для побега нет. Попробуй. Посмотри, как далеко ты уйдёшь. Поговори с домашними, с охраной. Попроси их о помощи.

Он делает паузу, и его улыбка становится жёстче.

– И когда ты поймёшь, что никто тебе не поможет, что у тебя нет выбора… возможно, тогда ты перестанешь тратить энергию на бесполезное сопротивление и начнёшь привыкать к своей новой жизни.

Он выходит. Дверь закрывается тихо.

Я стою, не двигаясь, прислушиваясь к его шагам, удаляющимся по коридору. Потом тишина.

Я одна.

Медленно подхожу к двери. Кладу руку на ручку. Поворачиваю.

Дверь открывается.

Он не солгал.

Я выглядываю во внутренний двор. Пусто. Сгущаются сумерки.

Могу ли я пойти? Попытаться найти выход?

Но даже если найду – куда бежать? Босая, без денег, без документов, в чужой стране, где меня никто не знает, а его знают все?

Он прав. Проклятье, он прав.

Но я должна попытаться.

И я выхожу.

Глава 6

Попадаю в верхний дворик. Под босыми ногами – неровный камень, всё ещё хранящий дневное тепло. Сверху – звёздное небо, такое близкое, что, кажется, протяни руку – и коснёшься мерцающих точек. Вокруг тишина, какой я в жизни не слышала – не городская, не деревенская, а древняя, первозданная. Пахнет ночным теплом и сладостью.

Посередине дворика – огромный стол из тёмного дерева, за которым могли бы ужинать два десятка человек. Дальше – стена, высокая, увенчанная металлическими пиками.

Прыгнуть? Можно попытаться спуститься на нижнюю террасу и мазнуть через ограждение. Но дальше что? Охрана наверняка патрулирует двор. И даже если я выберусь за стену – куда бежать по ночному Мардину, босая и без денег? В чужой стране, где никого не знаю.

Нет. Побег требует подготовки.

Обхожу террасу, придерживаясь за шершавую каменную стену. Поворот направо. Три двери – тяжёлые, деревянные, с железными петлями. Все закрыты. Дальше – лестница, по которой мы поднимались вечером. Она же продолжается наверх, теряясь в темноте.

Поднимаюсь на верхний уровень. Ещё одна терраса – меньше и уютнее.

Куда ни глянь – ночь, бархатная и густая. Но из темноты тут и там вырываются огни далёких селений, как рассыпанные по чёрному бархату алмазы. Что за люди там живут? Если я сумею добраться до них, согласятся ли они помочь пленнице?

Спускаюсь обратно и дальше на первый уровень. Издалека доносится, как журчит фонтан – мягкое, убаюкивающее бормотание воды. Листья апельсинового дерева замерли в безветрии.

Внизу – одна большая дверь. Она приоткрыта, и сквозь щель пробивается слабый свет. Я замираю, прислушиваюсь. Тишина. Решаю заглянуть.

Вижу огромный зал с низкими диванами вдоль стен, устланными подушками и коврами. Что-то ещё угадывается в темноте – может, старинные сундуки. Выныриваю обратно, сердце колотится.

Прохожу мимо нескольких комнат – одна похожа на кухню (медная посуда на стенах, запах специй), другие заперты, и я не понимаю, что внутри. Везде роскошь, старина, история. Каждый камень, каждая дверь хранят тайны.

Наконец, приближаюсь к воротам.

У ворот, в тени каменной арки, стоит человек. Охранник. Силуэт неподвижный, как изваяние. Он смотрит на меня, но не двигается.

Я подхожу ближе, заставляя себя идти уверенно. Он выпрямляется.

– Помогите мне, – говорю я по-английски, не желая выдавать знание турецкого. Здесь я никому не доверяю. – Пожалуйста. Меня похитили. Мне нужно вернуться домой.

Охранник смотрит на меня без выражения. Тёмные глаза, непроницаемые, как ночное небо над головой.

– Вернитесь в дом, Александра ханым, – отвечает он вежливо на турецком.

Делаю вид, что не понимаю.

– Пожалуйста. – продолжаю. – Я здесь против воли. Шахин Асланбей – настоящий преступник. Он похитил меня. Пожалуйста, позвоните в полицию, или в посольство.

– Шахин бей приказал обеспечить вашу безопасность, – обрывает он меня, и в голосе нет ни капли сомнения. – Вы в безопасности здесь.

Его рука ложится на рукоять пистолета на поясе. Не угрожающе. Просто напоминание о том, кто здесь главный.

Я понимаю – он не поможет. Никто не поможет. Для всех в этом доме я – собственность хозяина.

Шахин был прав.

Я разворачиваюсь и иду обратно, сжав кулаки до боли. Поднимаюсь по лестнице, считая ступени – двадцать три. Возвращаюсь в свою комнату. Остальные уголки исследую позже. Сейчас нужно переварить урок.

Только когда дверь закрывается за мной, я позволяю себе выдохнуть.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

– Да?

Дверь открывается. Входит одна из женщин, которых я видела у входа вечером. Молодая женщина в платке. Она несёт поднос. Странно – я никого не видела внизу и думала, все давно спят. Сейчас, наверное, за полночь.

– Ужин, Александра ханым, – говорит она тихо по-турецки, не встречаясь со мной взглядом.

Ставит поднос на столик и быстро уходит, закрывая за собой дверь.

Я подхожу к подносу. Суп в глиняной миске, дымящийся и ароматный. Лепёшки, ещё тёплые. Мясо с овощами, запечённое с травами. Салат с гранатовыми зёрнами. Всё пахнет вкусно, по-домашнему.

Я голодна. Желудок сводит от одного только запаха. Но я не хочу принимать еду в его доме. Не хочу быть благодарной. Не хочу, чтобы моё тело привыкало к комфорту этой клетки.

Что, если просто не есть? Совсем. Быть может, он не захочет со мной возиться и отвезёт обратно? Или испугается, что я умру, и это станет для него проблемой?

Я решаю попробовать этот способ. С чего-то же нужно начать. Может, голодовка и не поможет, но вдруг.

Шахин показал мне мою клетку. Показал, что спасения нет. Что никто не поможет.

Но у каждой клетки есть слабое место. У каждой системы есть уязвимость.

Мне нужно найти её.

Для начала – голодовка. А там посмотрим.

Стоять у окна и предаваться отчаянию – роскошь, которую я не могу себе позволить.

Я отхожу от окна и начинаю методично осматривать комнату. Если я застряла здесь, мне нужно знать каждый сантиметр моей клетки. Знание – это оружие.

Начинаю с двери в ванную.

Открываю её и застываю на пороге. Ванная размером с мою комнату в Питере. Каменный пол с подогревом – я чувствую тепло даже босыми ногами, приятное, расслабляющее. Огромная ванна на львиных лапах, в которой можно плавать. Отдельная душевая кабина со стеклянными дверями и дождевой лейкой. Каменная раковина с бронзовым краном. Зеркало в кованой раме во всю стену – в нём я вижу себя: бледная, с растрёпанными волосами, в мятой одежде. Призрак в роскошных декорациях.

На полке – аккуратно сложенные полотенца цвета слоновой кости, халат из мягкой махровой ткани. Флаконы с шампунями, гелями для душа, лосьонами – всё дорогое, с французскими и итальянскими этикетками.

Я беру один флакон, нюхаю. Жасмин и что-то ещё, восточное – может, амбра. Ставлю обратно.

На краю раковины – новая зубная щётка в упаковке, зубная паста, расчёска, какие-то крема.

Всё продумано. Всё подготовлено. Но для кого? Шахин позвонил кому-то и приказал подготовить комнату для меня, или эта комната всегда готова к визиту очередной пленницы? Сколько женщин до меня стояли перед этим зеркалом?

Возвращаюсь в спальню и направляюсь к гардеробной. Открываю дверь – и снова останавливаюсь в изумлении.

Целая комната. Встроенные шкафы вдоль каменных стен. И они заполнены одеждой. Новой. Дорогой.

Платья – длинные, повседневные, вечерние. Шёлковые блузки. Юбки в пол. Льняные брюки. Джинсы. Платки из тончайшего шифона. Всё выглядит новым, с бирками. Всё моего размера.

Как он узнал мой размер?

Я провожу рукой по ткани одного из платьев. Шёлк. Дорогой, скользящий между пальцами. Цвет изумруда, глубокий и насыщенный.

Он хочет одеть меня, как куклу. Сделать меня красивой игрушкой в своей коллекции. Стереть мою личность и заменить её образом, который нравится ему.

Я задвигаю платье обратно. Ничего отсюда надевать не стану. Буду ходить в своём, пока оно не истлеет.

На полу гардеробной – обувь. Туфли на каблуках, балетки, кроссовки, босоножки. Аккуратные туфельки в восточном стиле, расшитые камнями – такие, как на миниатюрах в музеях. Так и хочется взять в руку, потрогать, посмотреть вблизи на искусную работу.

Нужно будет потребовать мои кроссовки из машины. Не могу же я вечно ходить босиком.

Возвращаюсь в спальню и продолжаю осмотр.

Подхожу к столику возле кровати. На нём – ваза с цветами. Красные розы, бутоны тугие, ещё не раскрывшиеся полностью. Их аромат наполняет комнату, сладкий и тяжёлый. Рядом – хрустальный графин с водой и стакан. Блюдо с фруктами – виноград, инжир, персики, гранаты – всё спелое, налитое соком.

Открываю ящик стола. Пусто. Никаких ручек, бумаги, ничего, что могло бы пригодиться.

Проверяю другие ящики. Везде пусто. Конечно. Шахин слишком предусмотрителен, чтобы оставить что-то полезное.

Не притрагиваюсь к подносу с едой и иду в ванную. Раздеваюсь. Включаю душ. Горячая вода обжигает кожу, смывая грязь дороги, пот страха, ощущение его рук на моей шее.

Я стою под струями воды и позволяю себе момент слабости. Закрываю глаза. Представляю, что вода смывает не только грязь, но и последние часы. Что сейчас я проснусь в своей комнате, и соседка будет ворчать, что я опять проспала первую пару.

Максим. Прости меня. Я не приду в субботу. Ты не бросишься мне на шею, не назовёшь меня твоей любимой Санькой. Но я обещаю – я найду способ вернуться. Клянусь тебе.

Выхожу из душа, вытираюсь мягким полотенцем. Надеваю халат – он пахнет лавандой. Стираю руками в раковине свои вещи и развешиваю куда придётся: нижнее бельё на край ванны, футболку на дверцу душевой кабины, джинсы на спинку стула. Сушилки нигде нет.

Я слишком устала. Подхожу к кровати. Она огромная, мягкая, застеленная покрывалом с вышитыми узорами. Простыни из хлопка – я узнаю по ощущениям, мама любила такие, когда была жива. Подушки пуховые, их так много, что можно построить крепость.

Я забираюсь под одеяло. Гашу свет.

В темноте комната кажется ещё больше. За окном мерцают далёкие огни. Где-то вдали слышен звук – протяжный, тягучий, полный древнего смысла. Он несётся по долине раскатистыми волнами, и от этого хочется плакать. Должно быть, это муэдзин призывает верующих к молитве.

Я лежу с открытыми глазами, глядя в темноту.

Завтра начну искать слабое место в этой клетке.

А сегодня просто выживу.

Закрываю глаза.

И тут слышу звук – тихий скрип. Дверь. Моя дверь медленно открывается, и старые петли жалуются на каждый миллиметр движения.

Глаза распахиваются. Я замираю, не дыша, вцепившись в одеяло.

Глава 7

Дверь медленно открывается, и старые петли жалуются на каждый миллиметр движения.

Я замираю под одеялом, не дыша, вцепившись пальцами в ткань. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно по всему Мардину.

Неужели…

Нет, это не Шахин.

Силуэт в дверном проёме – женский.

Облегчение накатывает волной,

Фигура замирает на пороге, словно сама боится войти. Я вглядываюсь в темноту, пытаясь разглядеть лицо. Луна льётся через огромное арочное окно, заливая комнату серебристым светом, и я вижу женщину не старше тридцати пяти – худую, почти призрачную, в длинном тёмном платье. Волосы распущены, чёрные, до пояса. Она стоит неподвижно, и в лунном свете кажется существом из другого мира.

Потом она тихо, очень тихо ступает в комнату и прикрывает за собой дверь.

Я инстинктивно натягиваю одеяло ещё выше. Готовлюсь кричать, если понадобится. Или драться. Хотя что я могу против кого-то здесь?

Женщина делает шаг. Потом ещё один. Движется медленно и осторожно.

Она останавливается в нескольких шагах от кровати. Я вижу её лицо – бледное, измождённое, с острыми скулами и запавшими глазами. Но черты знакомые. Слишком знакомые. Те же резкие линии, что у Шахина. Тот же изгиб бровей. Та же горбинка на носу.

Родственница.

Мы смотрим друг на друга в тишине. Она изучает меня долгим, пристальным взглядом. В её глазах нет враждебности тёти Шахина. Нет любопытства тётиных помощниц. Там что-то другое. Что-то, отчего сжимается горло.

Сочувствие.

– Не бойся, – говорит она тихо.

По-турецки. Говор отличается от того, что я изучала в университете, впрочем, как у всех здесь. Но я её понимаю.

Однако делаю нарочито непонимающее лицо. Хмурюсь. Качаю головой, стараясь, чтобы это выглядело естественно.

– I don’t understand, – выдавливаю я. – Who are you?

Английский звучит слишком громко в ночной тишине. Слишком резко.

Женщина смотрит на меня. И на её губах появляется грустная улыбка.

– Ты понимаешь меня, – говорит она мягко, всё ещё по-турецки. Голос у неё тихий, но уверенный. – Я вижу это по твоим глазам. Они вздрагивают, когда я говорю. Совсем чуть-чуть. Но вздрагивают.

Я сжимаю кулаки под одеялом.

Я упрямо молчу, глядя на неё с показным непониманием. Это может быть ловушка. Шахин мог прислать её проверить меня. Или его тётя – чтобы получить ещё один козырь против меня.

Женщина медленно, с какой-то осторожной грацией, садится на самый край кровати. Я инстинктивно отодвигаюсь, прижимаясь спиной к кованому изголовью. Она замечает это и останавливается, не приближаясь больше.

– Меня зовут Мелек, – говорит она. – Я сестра Шахина. Старшая сестра.

Она делает паузу, ожидая реакции.

Я держу лицо неподвижным. Но теперь понимаю, откуда взялось сходство. Но если Шахин – это сила и власть, то она – тень. Призрак того, кем могла бы быть.

– Ты можешь не отвечать мне, – продолжает Мелек, и в её голосе нет обиды. Только усталость. – ты можешь притворяться, что не понимаешь. Это умно. В этом доме осторожность – твоё лучшее оружие.

Она отводит взгляд, смотрит в окно. На звёзды, густо рассыпанные по чёрному небу.

– Но я всё равно буду говорить, – добавляет она тихо. – потому что мне нужно тебе кое-что сказать. А ты… – она снова смотрит на меня, – ты решишь сама, верить мне или нет.

Я не двигаюсь. Не говорю. Просто смотрю на неё, на эту странную женщину-призрака, которая пришла ко мне посреди ночи.

Часть меня хочет закричать, позвать на помощь. Другая часть – та, что выжила в детском доме, которая научилась читать людей, – говорит мне ждать. Слушать.

Потому что в её глазах я вижу то, что знаю слишком хорошо.

Боль.

Мелек молчит несколько секунд, собираясь с мыслями. Её пальцы нервно теребят край платья – единственное, что выдаёт её волнение.

– Я видела, как ты смотрела на Шахина сегодня вечером, – говорит она наконец. – видела твою злость, желание бороться.

Она поворачивается ко мне. В лунном свете её лицо кажется высеченным из мрамора.

– Я была такой же. Много лет назад.

Я непроизвольно напрягаюсь. Что она имеет в виду? Её тоже держали где-то против воли?

Мелек продолжает, и в её голосе – боль прожитого:

– Не борись с ним в открытую. Пожалуйста. – она почти умоляет. – Ты только сделаешь себе хуже. Он… он не привык к неповиновению. Ему никто никогда не говорит «нет». А когда говорят…

Она замолкает, и я вижу, как её челюсть сжимается.

– А тётя Хюмейра, – голос становится жёстче, – наша тётя… она использует каждый твой промах против тебя.

Мелек вздыхает.

– Тётя Хюмейра ненавидит слабость. Но ещё больше она ненавидит тех, кто угрожает её власти в этом доме. Она и маму нашу не любила. А ты теперь для неё угроза. Самая большая угроза за все последние годы.

Я лежу неподвижно, стараясь сохранять безразличное выражение лица. Но внутри всё сжимается. Я вспоминаю тётю – её ледяной взгляд, презрительно поджатые губы, то, как она смотрела на меня, будто на грязь под ногами.

– Я знаю, ты хочешь бежать, – Мелек наклоняется ближе и шепчет: – Я вижу это. Ты планируешь. Ищешь выходы. Я тоже так делала когда-то.

Мороз по коже. Она всё видит.

– Но будь осторожна, – её голос становится умоляющим. – очень, очень осторожна. Потому что, если ты попытаешься и провалишься… он лишит тебя даже той маленькой свободы, что есть сейчас.

Она отстраняется, и на её лице – такая боль, что мне хочется спросить. Что с ней случилось?

Мелек замолкает. Смотрит на свои руки. Я вижу, как она борется с собой, размышляя говорить дальше, или нет.

Потом она поднимает голову, и в её глазах появляется что-то новое. Нежность.

– Я знаю его с детства, – говорит она мягко. – Шахина. Моего младшего брата.

В её голосе столько тепла, что я невольно вздрагиваю. Как можно так говорить о человеке, который…

– Он не чудовище, – продолжает Мелек, словно читая мои мысли. – Я знаю, ты думаешь, что он чудовище. Что он монстр, который похитил тебя, разрушил твою жизнь. – она качает головой. – Но он не такой.

Гнев вспыхивает во мне, горячий и яркий. Я сжимаю одеяло пальцами. Хочу закричать: Он ещё хуже, чем такой!

Но я должна держать лицо каменным. Хотя уже сомневаюсь, что получается.

Мелек смотрит куда-то вдаль, сквозь меня, сквозь стены, в прошлое.

– Он потерял всех, кого любил, – говорит она тихо. – Нашего отца убили на горной дороге недалеко от сирийской границы. Его машину расстреляли люди из враждебного клана. Я помню тот день. Шахину было двенадцать. Совсем ещё ребёнок. Он вернулся домой из школы, и ему сказали… – её голос дрожит. – Я видела, как что-то сломалось в нём в тот момент.

Она делает паузу, сглатывая.

– А мама… Мама не смогла пережить потерю. Она любила отца так сильно, что когда он умер, часть её умерла вместе с ним. Она просто…

Мелек касается своей груди, там, где сердце.

– Шахин был слишком молод, когда взвалил на себя семью. Всю ответственность. Людей, которые зависят от него. – голос Мелек срывается. – Он научился не привязываться. Не любить. Потому что для него любовь – это потеря. Боль. Смерть.

Она поворачивается ко мне, и в её глазах блестят слёзы.

– Он боится снова потерять кого-то. Вот почему думает, что никого не любит. Так проще.

Я лежу, глядя на неё, и что-то шевелится внутри. Что-то, что я не хочу чувствовать.

Понимание.

«Нет», – жёстко говорю я себе. Нет. Это не оправдание. Многие теряют родителей. Я потеряла. Но я не похищаю людей.

Но образ всё равно всплывает в голове – Шахин, ребёнок, получающий весть о смерти отца. Шахин у постели мёртвой матери.

Я отгоняю эти мысли. Мне нельзя его жалеть. Нельзя.

Мелек смотрит на меня долгим взглядом.

– Я не оправдываю то, что он сделал, – говорит она, словно снова читая мои мысли. – То, что он делает с тобой. Это неправильно. Это жестоко. Но я хочу, чтобы ты знала… – она выдерживает паузу, – он способен на большее. На лучшее. Просто он забыл, как быть человеком.

В моей голове роятся вопросы. Сотни вопросов.

Почему ты здесь, в этой комнате, посреди ночи? Почему говоришь со мной, рискуя? Что случилось с тобой? Почему ты такая худая, такая бледная? Почему тебя не было у ворот, когда меня привезли? Где ты вообще живёшь в этом доме? Почему тётя здесь хозяйка, а не ты? Почему? Почему?..

Я смотрю на Мелек – на её измождённое лицо, на запавшие глаза, на слишком острые скулы. На платье, которое висит на ней, как на вешалке. На руки, такие тонкие, что, кажется, их можно сломать одним неосторожным движением.

Она не просто худая. Она истощена. Как человек, который долго голодал. Или болел. Или…

«Я была такой же. Много лет назад», – сказала она.

Что она имела в виду?

Вопросы толкутся у меня в горле, рвутся наружу. Я почти открываю рот, почти спрашиваю.

Но останавливаю себя в последний момент.

Если я заговорю по-турецки, я выдам своё оружие. Своё единственное преимущество. Возможность подслушивать, понимать, знать то, что они думают, что я не знаю.

Я не могу это потерять. Не сейчас. Я ещё не знаю, кто эта женщина на самом деле. Союзник? Враг? Шпионка Шахина? Или ещё одна пленница в этом доме?

Но я смотрю на неё и чувствую тепло.

Мелек встаёт. Медленно, осторожно, будто её тело болит от каждого движения. Она разглаживает платье дрожащими пальцами.

– Я просто хотела, чтобы ты знала, – говорит она тихо, – ты здесь не одна.

Она делает шаг к двери. Рука тянется к ручке.

Потом останавливается. Оборачивается.

– Спи, – говорит она мягко.

И выходит.

Я падаю на подушку. Лежу неподвижно, глядя в потолок со сводчатыми арками. Слова Мелек крутятся в голове, как осколки разбитого зеркала.

Я закрываю глаза, стараясь заснуть.

Почти проваливаюсь в дремоту, когда в тишине особняка раздаётся крик.

Протяжный, женский, полный страха.

Я срываюсь с кровати – и в два шага уже у двери.

Глава 8

Почти проваливаюсь в дремоту. Веки тяжелеют. Образ Мелек медленно расплывается в темноте. Дыхание замедляется. Тело начинает погружаться в сон.

И тут в тишине особняка раздаётся крик.

Протяжный, женский, полный страха и боли.

Адреналин взрывается в крови. Я срываюсь с кровати – и в два шага уже у двери. Сердце колотится. Руки дрожат, когда я хватаюсь за холодную ручку.

Голоса. Внизу. Женские голоса – один тихий, всхлипывающий, другой резкий, злобный.

Что-то случилось с Мелек!

Я выскальзываю во дворик. Прижимаюсь к стене, двигаюсь к лестнице. Каждый шаг отдаётся эхом в тишине, и я замираю, прислушиваясь.

Звуки становятся чётче. Плач. Злобное шипение.

Я добираюсь до поворота. Впереди – арка, ведущая в другую часть дворика. Оттуда льётся лунный свет и доносятся голоса.

Осторожно выглядываю из-за угла.

И замираю.

Хюмейра в центре. Её фигура – прямая, властная – отбрасывает длинную зловещую тень на камни. В руке она сжимает чёрные волосы.

Волосы Мелек.

Мелек на коленях перед ней. Голова запрокинута назад. Лицо искажено болью. Она тихо плачет, но не пытается вырваться.

Хюмейра наклоняется к ней и шипит. Голос низкий, полный яда:

– Позор нашей семьи. Ты всегда была позором.

Она дёргает волосы. Мелек вскрикивает.

– Распущенная шлюха, которая опозорила имя Асланбеев. Ты думала, я забыла? Думала, тебе все простили?

Ещё один рывок. Мелек всхлипывает, но не произносит ни слова.

– Надо было тебя убить тогда же, – продолжает Хюмейра, и в её голосе такая ненависть, что у меня внутри всё холодеет. – Твой позор стоил нам крови!

Я сжимаю кулаки. Хочу выйти. Хочу закричать. Но ноги не слушаются.

Хюмейра отпускает волосы и бьёт Мелек по лицу. Звук удара эхом разносится по двору. Мелек падает на камни.

– Ты бельмо на глазу семьи, – выплёвывает тётя. – Постоянное напоминание о нашем падении. И теперь ты смеешь шататься по дому по ночам? Что ты вынюхивала, бесстыжая?

Кровь стучит в висках. Я делаю шаг вперёд, уже не думая о последствиях.

Но тут из темноты появляется Шахин.

Он движется бесшумно, как хищник. Широкие плечи, прямая спина. В лунном свете его лицо кажется высеченным из камня.

– Отпусти её, – голос низкий, ледяной. – Немедленно.

Хюмейра вздрагивает. Оборачивается. На её лице мелькает что-то похожее на страх, но она быстро прячет его за маской праведного гнева.

– Племянник, ты не понимаешь. Эта тварь…

– Я сказал – отпусти.

Он делает шаг вперёд. Всего один. Но в этом движении столько власти, столько холодной угрозы, что даже я, спрятавшаяся за углом, чувствую, как мурашки бегут по коже.

Хюмейра медленно разжимает пальцы. Волосы Мелек выскальзывают из её руки. Мелек съёживается на камнях, обхватив голову руками.

Тётя выпрямляется, пытаясь сохранить достоинство. Поднимает подбородок.

– Ты слишком мягок с ней, Шахин. Она должна была умереть за то, что сделала.

– Замолчи.

– Из-за неё погиб твой отец! – голос Хюмейры срывается. – Её вина! Её кровь должна смыть позор!

Шахин не двигается. Стоит неподвижно как статуя. Но в воздухе что-то меняется.

– Ещё одно слово, – произносит он тихо, очень тихо, – и ты покинешь этот дом, тётя.

Пауза. Хюмейра бледнеет.

– Ты не посмеешь…

– Испытай меня.

Они смотрят друг на друга. Битва взглядов. Битва воли двух людей.

Хюмейра отводит глаза первой.

– Никто не тронет Мелек, – продолжает Шахин, и в его голосе звучит абсолютная власть. – Никто. Это мой приказ. В последний раз повторяю.

Хюмейра стоит, сжав кулаки. На её лице – плохо скрытая ненависть. Потом она переводит взгляд на скорчившуюся

– Рано или поздно ты это поймёшь, что я права, племянник. – бросает тётя. – И тогда пожалеешь о своей мягкости.

Она разворачивается и идёт прочь. Спина прямая, шаги размеренные. Но я вижу, как дрожат её руки.

Она проходит мимо моего укрытия. Я прижимаюсь к стене не дыша.

Когда Хюмейра уходит, я осторожно выглядываю снова.

Шахин стоит неподвижно несколько секунд. Потом медленно подходит к Мелек. Наклоняется. Протягивает руку.

Мелек вздрагивает, словно ожидая удара. Но он просто берёт её за руку и помогает подняться.

Она встаёт на дрожащих ногах. И тут её плечи начинают трястись. Беззвучные рыдания сотрясают худое тело.

Шахин обнимает сестру.

Я застываю.

Это не властный жест. Не демонстрация контроля. Это… нежность. Осторожная, почти отцовская нежность к старшей сестре.

Он прижимает её голову к своему плечу. Гладит по спутанным волосам. Говорит что-то тихое – я не слышу слов, но интонация успокаивающая, мягкая.

Мелек прижимается к нему, как ребёнок, ищущий защиты. Её пальцы сжимают его рубашку.

Я стою за углом, не в силах отвести взгляд.

Он способен на такую нежность?

Этот человек, который похитил меня. Который держит меня здесь против воли. Который смотрел на меня с холодной властностью и говорил, что я принадлежу ему.

Этот человек способен вот так обнимать плачущую сестру?

Трещина. Маленькая трещина в образе монстра, который я выстроила в голове.

Мне это не нравится.

Легче ненавидеть монстра. Легче планировать побег от чудовища. Но как ненавидеть человека, который…

Я слишком увлечена сценой. Слишком потеряна в своих мыслях.

Мне лучше уйти.

Выпрямляюсь и локтем задеваю что-то на узком выступе стены.

Керамический горшок с цветком падает.

Грохот разбивающейся керамики взрывается в ночной тишине.

Время замирает.

Шахин мгновенно поворачивает голову в мою сторону.

Наши взгляды встречаются.

Одна секунда. Одна проклятая секунда, в которой я вижу, как его глаза расширяются от удивления, потом сужаются в понимании.

Я срываюсь с места.

Хватаю осколки горшка – инстинктивно, бессмысленно, будто это что-то изменит – и бегу.

Босые ноги больно ударяются о камни. Сердце колотится в ушах. Двор кажется бесконечным.

Врываюсь в свою комнату.

Захлопываю дверь.

Прислоняюсь к ней спиной, пытаясь отдышаться. В руках всё ещё осколки – я роняю их. Они со звоном рассыпаются по полу.

Дышу. Просто дышу.

Он видел меня. Он знает, что я была там. Что я всё слышала.

Что он сделает? Накажет? Запрёт? Лишит той призрачной свободы, что есть сейчас?

Я медленно отхожу от двери.

И застываю.

В огромном арочном окне снаружи на узком балконе – силуэт.

Широкие плечи. Высокая фигура, которую я узнала бы в любой темноте.

Шахин.

Он стоит за стеклом, глядя на меня. Лунный свет за спиной превращает его в призрака ночи. Лица не видно. Но я чувствую его взгляд.

Глава 9

Шахин стоит за стеклом. Лунный свет за его спиной выхватывает из темноты силуэт, чеканит детали: острый ворот рубашки, прядь иссиня-чёрных волос, чуть склонённую голову.

Лица не разглядеть, но я всем телом ощущаю его взгляд – тяжёлый, пронзающий. Пячусь назад, пока не натыкаюсь на кресло. Руки сами вцепляются в холодную спинку, ища опору.

Тень за окном не шелохнётся.

– Шахин… – срывается с губ почти беззвучный шёпот. Не знаю, к кому я обращаюсь: к нему или к собственному страху.

Сердце замирает, а в следующий миг пускается вскачь, до боли сотрясая рёбра.

Я не двигаюсь. Не дышу. Застыла посреди комнаты – босая, в одном халате, с растрёпанными волосами. И он не двигается. Нас разделяют метры, стекло, ночная тишина. Но я чувствую его так остро, будто между нами натянута невидимая нить. Она дрожит, звенит от напряжения и вот-вот лопнет.

Воздух густеет, его становится трудно вдыхать.

Войдёт?

Часть меня хочет кричать: «Уйди! Оставь меня в покое!» Другая – та, в которой я боюсь признаться даже себе, – замерла в напряжённом ожидании.

Что он сделает?

Секунды растягиваются в вечность.

В голове – чужие мысли. Его мысли: «Ты видела то, чего не должна была».

Я отшатываюсь, не желая слышать его даже в собственном сознании. Но образы вторгаются без спроса – настойчивые, безжалостные. И я снова слышу: «Глупая. Храбрая. Безрассудная Александра… Опасная девочка».

Шахин прижимает ладонь к стеклу.

Я, сама не понимая зачем, делаю шаг вперёд. И ещё один. Теперь мы стоим так близко, что нас разделяет лишь миллиметр стекла, его ладонь и моё отражение в тёмном силуэте.

Я поднимаю взгляд. В его глазах – бездна. И голод.

Паника ледяной хваткой сжимает горло. Я отшатываюсь, крепко зажмурив глаза. Не хочу. Не хочу это чувствовать. Но снова открываю и смотрю.

Его рука медленно соскальзывает со стекла.

Мы смотрим друг на друга. Между нами – пропасть.

«Ты – мой враг», – кричит всё моё существо. – «Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. Всегда буду ненавидеть…»

Шахин едва заметно склоняет голову. Словно слышит. Словно понимает.

Он делает шаг назад, не разрывая зрительного контакта. Ещё один. Отступает к самому краю балкона, к тёмной линии перил.

Его губы шевелятся. Я не слышу, но понимаю, что он говорит:

– Спокойной ночи, Александра.

А потом он просто растворяется в ночи.

Я распахиваю дверь. Штиля больше нет. Ветер треплет волосы. В комнату врывается густое, сладкое тепло и шёпот долины – тонкий, похожий на шелест шёлка на ветру. Он катится вверх по склону, наполняя воздух почти мистическим дыханием. Лунный свет заливает балкон призрачным серебром.

Внутри всё ещё дрожит. Что это было?

Я медленно возвращаюсь в комнату. Запираю стеклянную дверь. Задёргиваю штору. Забираюсь под одеяло, пытаясь унять дрожь.

Закрываю глаза.

Но сон не идёт.

Перед глазами – его взгляд.

***

Просыпаюсь от стука в дверь.

Открываю глаза. Комната залита светом – ярким, безжалостным. Солнце стоит высоко. Я проспала. Сколько сейчас времени? Не знаю. Ни часов, ни телефона у меня нет.

Голова тяжёлая. Во рту сухо. Я провалилась в беспокойную дремоту только под утро, а теперь чувствую себя разбитой.

Стук повторяется – настойчивее.

Я сажусь на кровати, отбрасываю одеяло. Халат съехал, обнажая плечо. Поправляю его, запахиваю плотнее.

– Да? – голос хриплый, чужой.

Дверь открывается.

Входят три женщины. Молодые – лет двадцати пяти, не больше. Все в платках. Одна в зелёном, другая в синем, третья – в бордовом с золотой вышивкой.

Они несут подносы, шкатулки, свёртки ткани.

Останавливаются у порога, неуверенно переглядываются. Потом та, что в зелёном, делает шаг вперёд и говорит:

– Доброе утро, Александра ханым. Мы принесли завтрак. И… – она кивает на шкатулки, – Шахин Бей велел помочь вам приготовиться.

По-турецки. Мягкий говор, нараспев. Некоторые слова мне непонятны, и это не удивительно. Здесь, в Мардине турецкий порой обретает причудливые формы, и даже ассирийский диалект немудрено встретить.

Я смотрю на них с нарочито непонимающим лицом. Пустой взгляд. Недоумение.

– I don’t understand, – произношу отчётливо.

Женщины переглядываются. В синем платке – самая молодая, почти девочка – шепчет что-то остальным. Та, что в бордовом, качает головой и отвечает тихо:

–

– Попробуй по-английски, – перебивает зелёная. – Ты же училась в школе.

– Думаешь, кто-то его там учит?

– Попробуй.

Бордовая морщится, но кивает. Поворачивается ко мне и мучительно медленно, с сильным акцентом, произносит:

– Доброе утро. Вот… – она показывает на шкатулки. Её английский можно назвать английским только с натяжкой. – Для тебя.

Я смотрю на неё. Молчу.

Они ждут. Напряжение растёт.

Наконец, я киваю – коротко, сухо. Не благодарю. Просто признаю, что поняла.

Облегчённо выдыхают.

Зелёная идёт к столику у окна, ставит поднос. Запах поднимается – свежий хлеб, мёд, сыр, оливки. Чай, судя по аромату – с мятой и чем-то пряным.

Желудок предательски сводит. Я не ела… сколько? Даже не помню. Уже голова кружится.

Но я не притронусь. Не доставлю ему этого удовольствия.

Синяя и бордовая подходят к кровати. Открывают шкатулки. Внутри – украшения. Золото, изумруды, жемчуг. Серьги, браслеты, цепочки. Всё старинное, тяжёлое, дорогое.

– Для вас, ханым, – говорит бордовая по-турецки, забыв, что я не понимаю. – Шахин бей хочет, чтобы вы выглядели… – она подбирает слово, – достойно.

Достойно. Как его собственность. Как украшение в его коллекции.

Зелёная уже открыла гардеробную, достаёт платья. Расстилает их на кровати – одно за другим. Шёлк, бархат, тончайший хлопок. Цвета яркие, насыщенные – изумрудный, сапфировый, рубиновый. Всё очень дорогое и красивое, как в музее.

– Принцесса она, что ли? – кривится синяя. – мы таких нарядов сроду не видели.

Бордовая глазами просит её молчать.

– Вы должны выбрать, Александра ханым, – говорит она, снова по-турецки. – Хозяин ждёт вас. Он велел, чтобы мы помогли вам приготовиться.

Я смотрю на них. На платья. На украшения. На их старательные, услужливые лица.

Потом медленно качаю головой.

– No.

Они застывают.

– Что? – не понимает синяя.

– Она сказала «нет», – переводит бордовая, нахмурившись.

– Но… – синяя делает неуверенный шаг вперёд, – Шахин бей велел…

– No, – повторяю я громче. Поднимаюсь с кровати, выпрямляю спину. – Я не нуждаюсь в этом. – перехожу на русский, и мне всё равно, что они не понимают. Я не обязана всё им объяснять – не напрашивалась в гости.

Показываю на платья, на украшения. Отрицательный жест – резкий, категоричный.

– Я не хочу.

Они переглядываются. В их глазах – растерянность, страх.

Зелёная пытается ещё раз:

– Но Александра ханым, вы должны…

Я делаю шаг к ним. Смотрю в глаза каждой по очереди.

– No.

Моё лицо каменное. Голос ледяной.

Они отступают.

Синяя роняет шкатулку – та падает на пол, украшения рассыпаются по камню с тихим звоном. Девочка охает, бросается собирать.

Бордовая и зелёная смотрят на меня с выражением, похожим на ужас.

– Александра ханым, пожалуйста, – умоляет зелёная, снова по-турецки. – Шахин бей будет очень недоволен. Он велел, чтобы вы были готовы, когда он придёт. Он…

Она осекается. Бледнеет.

– Он сердится, когда ему не подчиняются, – заканчивает бордовая тихо.

Я поворачиваюсь к подносу с едой. Беру его – медленно, демонстративно. Несу к двери. Открываю её. Ставлю поднос на пол в коридоре.

Возвращаюсь. Собираю платья с кровати – все, до одного. Аккуратно складываю их в стопку и несу к двери. Кладу рядом с подносом.

Потом шкатулки с украшениями. Одну за другой.

Женщины смотрят на меня с открытыми ртами.

Когда всё вынесено, я возвращаюсь в комнату. Останавливаюсь на пороге. Смотрю на них.

– Go, – произношу я. – Уйдите отсюда.

Зелёная открывает рот, чтобы что-то сказать. Но бордовая хватает её за руку, качает головой.

Идут к выходу. Проходят мимо меня, не поднимая глаз.

У порога зелёная останавливается. Оборачивается. Смотрит на меня долгим взглядом.

– Шахин бей не любит непокорных, Александра ханым, – говорит она тихо. – Прошу вас, будьте осторожны.

В её голосе – не угроза. Предупреждение.

Мне становится совестно за грубость.

Потом они уходят. Дверь закрывается.

Я остаюсь одна.

Прислоняюсь спиной к двери. Выдыхаю.

Руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки.

Победа? Может быть. Маленькая, незначительная. Но моя.

Я не надену его платья. Не повешу на шею его украшения. Не стану куклой, которую он хочет видеть. Не стану есть его еду.

Вот только как не умереть с голоду? Я вздыхаю.

Иду к окну. Смотрю на долину, залитую солнцем.

Закрываю глаза, и за спиной на мгновение вырастают крылья. Один толчок от каменного пола – и я взмываю в небо, оставляя особняк Асланбеев таять в полуденной дымке.

Эта мечта родом из детства. Тогда я стояла у окна детского дома и просила небо о крыльях.

Если бы я только могла улететь…

Смаргиваю и отворачиваюсь от окна. Иду к стулу, на котором сушились мои вещи. Джинсы почти сухие. Футболка тоже.

Снимаю халат. Надеваю свою одежду. Мятую, выцветшую, неприглядную.

Но мою.

Иду в ванную, умываюсь и жадно пью проточную воду.

Возвращаюсь в комнату.

Я опускаюсь на край кровати, пальцы сминают прохладную простыню. Взгляд упирается в тёмное дерево двери. Я знаю – он придёт. Чувствую – так же ясно, как чувствовала его мысли прошлой ночью.

И он приходит.

Глава 10

Дверь открывается без стука.

Я даже не вздрагиваю. Сижу на краю кровати и смотрю, как Шахин Асланбей входит в комнату с видом человека, которому принадлежит весь мир. Чёрная рубашка, закатанные рукава. Мускулистые предплечья напряжены, будто он готовится к бою.

Его взгляд скользит по полу – платья валяются там, где я их бросила. Шкатулок с украшениями нет.

– Детские игры? – спрашивает он. Голос спокойный, но я уже научилась читать опасность в этом спокойствии.

Я поднимаю подбородок.

– Я не твоя кукла.

Он проходит мимо меня к гардеробной. Не спеша, выбирает платье – тёмно-синее, длинное, с золотой вышивкой по подолу. Бросает на кровать рядом со мной. Ткань шелестит, касаясь моего колена.

– Переодевайся. Завтрак через десять минут.

– Нет.

Шахин поворачивается ко мне. В его тёмных глазах что-то меняется – будто в глубине зажигаются угли.

– Александра. – Моё имя на его губах звучит как предупреждение. – Ты выйдешь к столу, как подобает женщине в доме Асланбеев. По-хорошему или по-плохому – выбор за тобой.

Я встаю. Скрещиваю руки на груди – жест защиты, который ничего не защищает.

– Я выйду в своей одежде. Или не выйду вообще.

Два быстрых шага – и он уже рядом. Я не успеваю отшатнуться. Он хватает меня за запястье и поднимает. Его рука обвивает мою талию, притягивая вплотную. Я упираюсь ладонями в его грудь, но это как толкать каменную стену.

Другой рукой он достаёт что-то из кармана. Золото блестит в утреннем свете – тяжёлая цепь с подвеской в виде льва. Даже я понимаю: это не просто украшение. Это фамильная драгоценность.

– Нет! – Я пытаюсь вывернуться, но он держит крепко.

Холодный металл касается моей шеи. Застёжка щёлкает. Цепь тяжело ложится на ключицы, лев упирается в ямку на груди.

– Вот так,

Он выходит. Дверь закрывается.

Я стою посреди комнаты, касаясь пальцами холодного золота. Это не украшение. Это ошейник. Знак того, кому я принадлежу в его извращённом мире.

Слеза скатывается по щеке. Я резко вытираю её тыльной стороной ладони.

– Ну теперь я тебе устрою, – шепчу в пустоту.

Синее платье всё ещё лежит на кровати. Я даже не смотрю в его сторону. Поправляю свою мятую футболку, одёргиваю джинсы.

Иду к двери.

В коридоре пусто.

Поднимаюсь по лестнице на верхнюю террасу. Утреннее солнце уже набирает силу, воздух тёплый, почти неподвижный. Где-то среди высоких каменных заборов города звенит одинокий колокольчик – может, на шее какого-то животного.

Я останавливаюсь в арке, ведущей на террасу.

За длинным деревянным столом сидят трое.

Хюмейра восседает в конце длинного стола, как королева на троне. Волосы собраны в высокую сложную причёску – ни одного седого волоска, хотя я уверена, что они есть. На пальцах блестят массивные кольца. Она отпивает из крошечной чашечки кофе, и её взгляд находит меня мгновенно. Холодный, оценивающий. Скользит от моих растрёпанных волос к мятой футболке, задерживается на джинсах. И замирает на золотой цепи.

Что-то вспыхивает в её глазах. Ярость? Ревность? Понимание?

Рядом с ней – молодой мужчина. Я сразу вижу семейное сходство: те же резкие черты, тот же разрез глаз. Но где Шахин – тёмная сила, этот парень – само солнце. Он откидывается на спинку стула, жуёт виноградину и улыбается так широко, будто жизнь – сплошной праздник.

Шахин сидит во главе стола. Его взгляд скользит по моей фигуре, и глаза наливаются кровью.

– А вот и наша гостья! – Молодой человек вскакивает так резко, что едва не опрокидывает кувшин с соком. Обходит стол, галантно отодвигает стул. – Прошу, садитесь! Я Каан, младший брат этого угрюмого типа. – Он машет рукой в сторону Шахина. – Умираю от любопытства познакомиться с девушкой, которая довела моего несгибаемого братца до… – выразительная пауза, – такого.

– Каан, сядь. – Голос Хюмейры режет воздух. – И прекрати позориться.

Каан послушно возвращается на место, но продолжает улыбаться.

Я остаюсь на ногах и с вызовом смотрю на Шахина. На слова Каана внимания не обращаю.

Служанки в платках бесшумно сносят блюда на стол. Узнаю девушку в зелёном платке – та, что приходила утром. Она бросает на меня быстрый испуганный взгляд и тут же отводит глаза.

– Фатма! – Хюмейра резко обращается к одной из служанок, хотя смотрит на меня. – Убери эту грязь со стола немедленно. Видеть не могу беспорядок.

Служанка вздрагивает, озирается на идеально сервированный стол. На её лице замешательство, но она послушно начинает переставлять и без того симметрично расставленные блюда.

Я понимаю намёк. «Грязь» – это я.

– Я тебе что-то приказал, Александра.

Голос Шахина спокоен, но я слышу сталь под бархатом.

Медленно опускаюсь на свободный стул. Откидываюсь на спинку, кладу ногу на ногу. Я не дам им удовольствия видеть мой страх.

– Александра! – Глаза Шахина темнеют, в них вспыхивают те самые угли, что я видела в комнате.

– Я не привыкла слушать приказы, – отвечаю по-русски.

– Придётся привыкнуть.

Каан присвистывает.

– Русская? Серьёзно? – Он наклоняется вперёд с видом ребёнка перед подарками. – Шахин, братец, ты полон сюрпризов! И где ты её нашёл? Постой, не говори – дай угадаю. Какой-нибудь университет? Она же явно из образованных.

– Каан. – В голосе Шахина предупреждение.

– Ладно, ладно, молчу. – Каан поднимает руки в притворной капитуляции, но глаза продолжают блестеть озорством. – Просто редко видишь брата таким… живым.

Служанки продолжают приносить блюда. Лепёшки, ещё тёплые. Сыры нескольких видов. Оливки. Мёд в глиняной плошке. Варенье из инжира. Яйца, приготовленные с томатами и перцем. Запах поднимается, дразнящий, и мой желудок предательски сжимается. Если я хочу вернуться к брату, то есть всё придётся. Хотя бы немного.

Девушка в зелёном платке ставит передо мной тарелку. Руки у неё дрожат. Она боится. Все они боятся.

И тут меня осеняет.

Я встаю. Медленно, чтобы все видели каждое моё движение. Поднимаю руки к шее. Пальцы находят застёжку золотой цепи.

– Что ты делаешь? – Голос Шахина становится низким, опасным.

Я не отвечаю. Расстёгиваю цепь. Тяжёлые звенья скользят между пальцами, лев-подвеска звякает о столешницу.

Подхожу к девушке в зелёном платке. Она замирает. В её глазах – ужас.

– Для тебя, – говорю по-английски, протягивая цепь. – Подарок.

Тишина.

А потом – взрыв.

Служанка отшатывается, мотая головой. Её губы беззвучно шевелятся: нет, нет, нет.

Хюмейра вскакивает так внезапно, что её стул с грохотом опрокидывается назад. Кофейная чашечка летит со стола, разбивается о камни. Тёмная жидкость растекается, как кровь.

– Как ты смеешь! – Её голос срывается на визг. – Дерзкая девка! Ты оскорбляешь дом Асланбеев!

Каан замирает с куском лепёшки на полпути ко рту. Его глаза мечутся между мной и Шахином. Улыбка медленно сползает с лица.

А Шахин…

Шахин поднимается.

Я видела, как кошка готовится к прыжку. Как змея сворачивается перед броском. Это похоже. Та же сдержанная сила. Смертельная грация.

– Все вон. – Два слова. Тихие. Но в них столько власти, что воздух, кажется, застывает.

Служанки бросаются врассыпную. Девушка в зелёном платке едва не падает, споткнувшись о собственную юбку. Подносы остаются на столе, еда брошена.

Хюмейра открывает рот.

– Я сказал – все. – Шахин не повышает голос, но тётя бледнеет.

Она подбирает юбки и уходит, держа спину прямо. Но я вижу, как дрожат её пальцы, вцепившиеся в ткань.

Каан поднимается неохотно.

– Брат, может, не стоит… – начинает он.

Один взгляд Шахина – и младший брат замолкает. Качает головой, бормочет что-то невнятное и исчезает следом за тётей.

Остаёмся вдвоём.

Золотая цепь всё ещё в моей руке. Тяжёлая, холодная. Лев-подвеска упирается в ладонь.

Шахин обходит стол. Не спешит. Каждый шаг выверен.

Инстинкты кричат: беги!

Я отступаю. Шаг. Ещё один. Пока не упираюсь спиной в каменную стену террасы.

– Ты проверяешь границы? – Его голос обманчиво мягкий, как шёлковый шарф на горле. – Хочешь узнать, как далеко можешь зайти?

– Я не твоя собственность. – Слова вырываются хрипло. Горло сухое.

– Ошибаешься.

Последний шаг – и он уже слишком близко. Я пытаюсь юркнуть в сторону, но он предугадывает движение. Сильные руки подхватывают меня. Мир переворачивается – и вот я уже вишу на его плече как мешок картошки.

Цепь выпадает из моих пальцев, со звоном падает на камни.

– Отпусти! – Я колочу кулаками по его спине, но мышцы под чёрной рубашкой твёрдые как камень. – Немедленно поставь меня!

Он молчит. Несёт через двор размашистым шагом. Моя футболка задирается, оголяя поясницу. Волосы падают на лицо, закрывая обзор.

Краем

Лестница. Ступеньки мелькают под его ногами – двенадцать, я помню. Дверь моей комнаты. Он пинком распахивает её.

Швыряет меня на кровать. Не больно, но резко. Подушки смягчают падение.

Я тут же вскакиваю на колени, готовая к бою. Но он уже у двери. Поворачивает ключ. Щелчок замка.

Медленно оборачивается.

В его глазах – тёмный огонь.

– Что ты собираешься делать? – Мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это. – Бессовестный!

Шахин снимает часы. Неспешно, методично. Кладёт на столик у двери. Расстёгивает манжеты рубашки. Закатывает рукава, обнажая мускулистые предплечья.

– То, что должен был сделать с самого начала. – Его голос низкий, почти ласковый. – Научить тебя манерам. И начну… с переодевания.

Я отползаю на кровати, прижимаюсь спиной к изголовью. Железные прутья холодят кожу сквозь тонкую футболку.

– Не смей…

Но он уже идёт ко мне.

Шахин рядом.

Я дёргаюсь вправо – он преграждает путь. Пытаюсь уйти влево – и снова натыкаюсь на несокрушимую стену. Он читает мои мысли, предугадывает каждое движение, словно они рождаются сперва в его голове, а потом уже в моей.

Отчаяние толкает на безрассудство. Кулак взлетает в воздух, но так и не достигает цели – Шахин перехватывает моё запястье. Вторая рука – к его лицу, но и её постигает та же участь.

– Тише, – говорит он. – Не вынуждай меня связывать тебя.

Одной рукой он прижимает мои запястья к изголовью кровати. Я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но его хватка – железная и одновременно осторожная. Он не делает мне больно. И это почему-то пугает больше, чем если бы был груб.

Свободной рукой касается края моей футболки.

– Нет! – Паника захлёстывает. – Шахин, не надо!

Он останавливается. Смотрит мне в глаза. И я вижу там вовсе не похоть.

– Я буду нежен, – произносит он тихо. – Но ты переоденешься, Александра. Так или иначе.

Пальцы Шахина скользят под ткань футболки. Я выгибаюсь так сильно, что кровать скрипит.

– Смотри на меня, – приказывает он.

Я зажмуриваюсь, спасаясь в темноте.

– Смотри. На. Меня.

Что-то в его голосе заставляет подчиниться. Я распахиваю веки. Наши взгляды скрещиваются. Тёмные глаза Шахина держат мои в плену, пока он медленно, невыносимо медленно стягивает с меня футболку. Прохладный воздух касается живота. Я хочу закричать, но голос застревает в горле. Он не смотрит вниз. Не посмотрел ни разу. Его взгляд прикован к моему лицу, пока он снимает футболку через голову.

И вот я в лифчике перед ним. Простом белом хлопковом. Кожа пылает от стыда и чего-то запретного, о чём даже подумать страшно.

Теперь его рука движется к пуговице джинсов.

– Нет… – Выдох срывается с моих губ.

– Дыши, – приказывает он, видя, как паника искажает мои черты. – Просто дыши.

Пуговица расстёгнута. Молния ползёт вниз со звуком, который в тишине комнаты кажется оглушительным.

Я перестаю сопротивляться. Не от покорности. От шока. От полной невозможности поверить в происходящее.

Шахин стягивает с меня джинсы. Его пальцы дрожат – едва заметно, но дрожат – когда случайно касаются моей кожи. В глазах полыхает огонь.

Синее платье уже в его руках. Он отпускает мои запястья, и я тут же пытаюсь прикрыться руками.

– Подними, – велит он.

– Шахин…

– Руки вверх, Александра.

И я подчиняюсь. Не знаю почему. Может, потому что сопротивление кажется бессмысленным. Может, потому что его голос обволакивает, как тёплый мёд. Может, потому что моё тело предаёт меня, реагируя на его близость вопреки разуму.

Он надевает платье на меня с почти благоговейной осторожностью. Шёлк скользит по коже, прохладный и мягкий. Платье идеально садится, как будто сшито на меня.

Шахин поднимается и смотрит.

Затем он поднимает и меня. Обходит по кругу. Я чувствую его за спиной. Пальцы находят молнию, медленно тянут вверх. Его дыхание обжигает шею. Я дрожу.

– Холодно? – спрашивает он, и в голосе слышится что-то похожее на заботу.

Я молчу. Не холодно. Совсем наоборот.

Молния застёгнута. Но он не отстраняется. Его руки поднимаются к моим волосам. Пальцы осторожно разбирают спутанные пряди, убирают их с лица, заправляют за уши.

Я стою, не в силах пошевелиться. Что он со мной сделал?

– Теперь ты похожа на женщину Асланбеев, – произносит он тихо.

Слова возвращают меня к реальности. Я дёргаюсь, готовая возразить, напомнить, что я не его женщина, никогда не буду…

Но он уже подхватывает меня на руки. Не через плечо, как раньше. Бережно, как невесту.

Шахин несёт меня к двери. Я не бьюсь. Не кричу. Лежу в его руках, ошеломлённая произошедшим, собственной реакцией, предательством тела, которое всё ещё трепещет от его прикосновений.

Глава 11

Шахин несёт меня обратно на террасу. В его руках я чувствую себя невесомой – и ненавижу это ощущение. Ненавижу, как моё тело расслабляется против воли, как синий шёлк платья скользит по его рукам.

Он усаживает меня на стул рядом с собой. Теперь я должна быть близко. Под его контролем. Его рука ложится на спинку моего стула, и хотя он не касается меня, я чувствую исходящее от него тепло.

Хюмейра встречает нас взглядом арктической зимы. Её глаза скользят по моему платью, задерживаются на растрёпанных волосах – Шахин поправил их, но недостаточно, – и на моём лице. Что она там ищет?

Я выпрямляю спину. Подбородок вверх.

– Улыбнись, сестра, – подмигивает мне Каан.

Шахин бросает на него предупреждающий взгляд.

Служанки уже суетятся вокруг стола, расставляя новые блюда взамен остывших. Я смотрю на еду – желудок сжимается от голода. Если ослабну – не смогу бежать. А значит, отныне буду есть.

Пальцы Шахина барабанят по спинке стула – признак раздражения.

– Твоё упрямство вредит только тебе, Александра. Ешь.

– Это моё дело.

Беру вилку и зло смотрю на Шахина. Он напрягается.

Каан кашляет, пытаясь разрядить обстановку.

– Знаете, – начинает он, – у нас в Стамбуле есть поговорка…

Но его прерывают шаги на лестнице. Тихие, неуверенные.

Мелек.

Она появляется в арке, ведущей на террасу, и замирает. На ней тёмное платье, почти чёрное, которое делает её кожу ещё бледнее. Волосы туго заплетены. На левой щеке, несмотря на слой пудры, я вижу синяк.

Наши взгляды встречаются. В её глазах – сочувствие.

– Я не звала тебя к столу. – Голос Хюмейры режет воздух.

Мелек вздрагивает, но не отступает.

– Садись, сестра. – Шахин указывает на стул напротив меня.

Хюмейра поджимает губы так сильно, что они превращаются в тонкую линию. Но молчит. Власть Шахина абсолютна даже над ней.

Мелек тихо садится. Движения осторожные, будто она боится занять слишком много места. Служанка ставит перед ней тарелку, и я замечаю, как дрожат пальцы Мелек, когда она берёт вилку.

– Ну вот, вся семья

Он смотрит на меня.

– I don’t understand, – вру не краснея.

Тогда Каан то же самое спрашивает по-английски.

– Из Петербурга, – отвечаю и кладу в рот кусочек сыра и оливку.

Кажется, Каан мне нравится. По крайней мере, у меня нет ни малейшего желания ему грубить. Особенно после того, как из его уст прозвучало это тёплое слово – «сестра». И пусть я впервые в Турции, знаю, что для этого щедрого на душевность народа звать друг друга братьями и сёстрами – прекрасная традиция. Но в тот момент это обезоружило меня и наполнило сердце теплом. Как будто я увидела перед собой Максима.

– Я там однажды был зимой. – говорит Каан. – Всего несколько дней. А правда, что у вас медведи по улицам ходят?

Он улыбается, показывая, что шутит.

– Только по праздникам, – отвечаю я по-английски, не в силах полностью проигнорировать его попытку.

– А, чувство юмора! – Каан в восторге.

– Каан. – В голосе старшего брата предупреждение.

– Что, брат? Я просто пытаюсь познакомиться с твоей… – он запинается, подбирая слово, – гостьей.

– В моё время, – ледяной голос Хюмейры разрезает момент лёгкости, – женщины знали своё место.

Она не смотрит на меня, но посыл предельно ясен. Я улыбаюсь.

Раздаётся звон – Мелек роняет чашку. Кофе растекается по скатерти тёмным пятном.

Хюмейра цыкает с отвращением.

– Простите, – шепчет Мелек, промокая пятно салфеткой. Её руки дрожат ещё сильнее.

– Довольно. – Шахин собирается сказать что-то ещё, грозно глядя на тётю, но в этот момент звонит его телефон. Он хмурится, но отвечает.

Разговор ведётся на турецком. Быстро, отрывисто. Я делаю вид, что разглядываю вид с террасы, но слушаю внимательно.

– …груз из Алеппо застрял… – улавливаю я. – …проблемы на границе… таможня требует новые документы…

Шахин встаёт, отходит к краю террасы, понижает голос. Но ветер доносит обрывки:

– …решить сегодня… встреча с братом Керимом… нет, я сам приеду…

Он заканчивает разговор, поворачивается к нам. На лице – маска делового человека, которому нужно срочно решать проблемы.

– Прошу прощения. Срочные дела.

Подходит ко мне. Наклоняется. Его губы почти касаются моего уха:

– Веди себя хорошо.

Угроза, обещание или предупреждение? Всё сразу.

Затем целует Мелек в лоб – жест такой нежный, что я снова чувствую трещину в образе монстра. Кивает Каану:

– Присмотри за нашей гостьей.

– Как скажешь, брат.

И уходит. Широкие плечи исчезают в арке. Шаги затихают.

Секунды после его ухода тянутся в тишине. Потом Хюмейра встаёт – резко, властно.

– Мелек, иди в свою комнату.

Мелек послушно поднимается. Но проходя мимо меня, она спотыкается и роняет салфетку рядом с моим стулом. Она наклоняется поднять её, и наши взгляды встречаются на мгновение.

В салфетке что-то есть. Я вижу край сложенной бумаги.

– Извини, – шепчет Мелек и выпрямляется, оставляя салфетку на полу.

Я накрываю её ногой.

Хюмейра окидывает меня ледяным взглядом.

– Шёлк не скроет то, кем ты являешься на самом деле., девочка, – произносит она и уходит.

Юбки тёти шелестят по камням. Служанки исчезают следом, унося посуду.

Остаёмся с Кааном вдвоём.

Он откидывается на спинку стула, наливает себе ещё кофе.

– Ну что, – говорит он, переходя на английский, – теперь можно поговорить по-человечески. Без театральных представлений.

Я наклоняюсь, поднимаю салфетку. Быстро прячу в складках платья. Каан не заметил.

Смотрю на него с подозрением. Младший брат Шахина улыбается – открыто, почти мальчишески.

– Знаешь, ты первая, кто осмелился бросить вызов моему брату. По крайней мере, так открыто. – Он отпивает кофе. – Впечатляет.

– Если ты хочешь читать мне нотации…

– Нет, конечно! – Он поднимает руки в притворном ужасе. – Я вернулся из Стамбула всего неделю назад. Там, в университете, я почти забыл, какой… душный этот дом. А там совсем другой мир…

Интересно. Значит, он не всегда здесь.

– Что ты изучаешь? – спрашиваю я, больше из желания получить информацию, чем из вежливости.

– Архитектуру. Иронично, правда? Живу в доме, которому четыреста лет, а изучаю, как строить небоскрёбы из стекла и стали.

Он встаёт, подходит к каменным перилам террасы.

– Послушай, я знаю, каково тебе. Этот дом… он меняет людей. Делает их… – он подбирает слово, – жёсткими.

– Что ты хочешь? – спрашиваю прямо.

Каан оборачивается.

– Предложить… скажем так, дружбу. Или хотя бы компанию. Я не могу помочь тебе… – он делает неопределённый жест, – с твоей ситуацией. Он мой брат, и я люблю его, несмотря ни на что. Но я могу сделать твоё пребывание здесь более… терпимым.

– Почему?

– Потому что в этом доме мало кто остаётся нормальным. – Его улыбка становится грустной. – Я пытаюсь. Не всегда получается, но пытаюсь. И потому что ты мне нравишься.

Он садится обратно. Какое-то время мы молчим, глядя на долину.

– А чем занимаешься ты? – прерывает молчание Каан.

– Изучаю историю искусств.

– Ммм… Почти коллега.

– Не думаю.

– Как посмотреть.

Думаю о Каане. Могу ли я ему доверять? Вряд ли полностью. Но союзники мне нужны. Любые союзники.

Улыбаюсь.

– А что с Мелек?

– Сестра Мелек… будь с ней осторожна.

– Почему?

– Это… сложно. Она прошла через многое. Не моя история, чтобы рассказывать. Может, однажды она сама… Просто знай – в этом доме у каждого свои раны. У некоторых они глубже, чем у других.

Мы поднимаемся. В кармане платья салфетка с запиской жжёт кожу сквозь ткань.

Каан провожает меня до комнаты.

– Спасибо, – говорю я у двери.

– Не за что. – Он улыбается. – Увидимся за обедом. Если выживем.

Шутка, но в ней слишком много правды.

Закрываю дверь. Достаю салфетку. Разворачиваю.

Дрожащий почерк. По-турецки: «После полуночи. Лунный сад. Приходи одна. М.»

Лунный сад. Где это?

Прячу записку под матрасом. Подхожу к окну.

Долина расстилается внизу – золотая в утреннем солнце.

– Что бы ни ждало меня в этом лунном саду, – шепчу я стеклу, – это лучше, чем ничего не делать.

Часы тянутся медленно. Нужно дождаться ночи.

Глава 12

Я сижу на краю кровати, обхватив колени руками, и смотрю, как полоса солнечного света медленно ползёт по каменному полу. Каждую минуту отмеряю ударами сердца. Каждый час – томительным ожиданием темноты.

Максим. Интересно, что он сейчас делает? Уже знает, что я пропала? Переживает? Или злится на меня, думая, что я его бросила?

Комкаю край синего платья в кулаке. Шёлк скользит между пальцами, холодный и чужой.

Встаю. Не могу больше сидеть на месте. Иначе сойду с ума.

Подхожу к окну. Долина внизу золотится в послеполуденном свете. Где-то далеко, за горизонтом – моя прежняя жизнь, которая кажется теперь сном.

Нужно найти Лунный сад. Заранее. Не могу позволить себе ночью блуждать по террасам,

Шахин. Его всё нет. Целый день. Куда он уехал? И почему я ощущаю это странное облегчение вперемежку с тревогой?

Отворачиваюсь от окна. Иду к двери.

Коридор пуст. Обхожу дворик – только двери. Поднимаюсь по знакомым ступеням на верхнюю террасу. Солнце припекает. Босые ступни обжигает разогретый камень, и я перебегаю в тень под навесом.

Справа – лестница вниз, к главному двору с фонтаном. Слева – ещё одна лестница, ведущая на самый верх. Туда я ещё не поднималась.

Оглядываюсь. Никого. Только далёкий звон посуды из кухни да воркование голубей.

Поднимаюсь. Ступени узкие, вырезанные прямо в скале. Держусь за шершавую стену.

Верхняя терраса меньше остальных. Здесь ещё жарче – солнце бьёт без пощады. Справа – каменная балюстрада, за которой зияет пропасть. Слева – высокая стена, увитая каким-то вьющимся растением с мелкими белыми цветами.

Иду вдоль стены. Поворот. Ещё один. И вот за углом, в укромном месте, защищённом от ветра и чужих глаз – сад.

Останавливаюсь.

Небольшое пространство, метров десять на десять, не больше. Но здесь – целый мир.

Гранатовое дерево склоняется над каменной скамьёй, ветви усыпаны ещё маленькими плодами, цвета запёкшейся крови. Рядом – инжир, его широкие листья дают густую тень. Сквозь них пробиваются солнечные лучи, и на земле дрожат золотые блики.

Вдоль стен – кусты олеандра. Розовые цветы осыпаются на камни, образуя мягкий ковёр. Жасмин обвивает старую каменную арку у дальней стены – белые звёздочки цветов почти скрываются в густой зелени, но аромат выдаёт их присутствие. Сладкий, дурманящий.

В центре – небольшой каменный водоём, почти квадратный. Вода в нём неподвижная, как зеркало. Отражает небо, облака, край гранатового дерева.

Виноградная лоза карабкается по решётке, перекинутой между двумя колоннами. Гроздья висят тяжёлые, почти чёрные. Под ногами – пряные травы, растущие между камнями мощения. Я узнаю тимьян – мама любила добавлять его в чай, когда была жива. Что-то ещё, похожее на лаванду. Запах поднимается при каждом шаге.

Подхожу к водоёму. Опускаюсь на корточки. Смотрю на своё отражение в неподвижной воде.

Незнакомое лицо смотрит на меня. Девушка в синем шёлковом платье, с распущенными волосами и тёмными кругами под глазами. Чужая.

Опускаю пальцы в воду. Отражение дрожит, рассыпается кругами.

«Это должен быть Лунный сад», – думаю я, оглядываясь. Скрытый от основных террас, почти секретный. Идеальное место для тайной встречи.

Сажусь на каменную скамью под гранатовым деревом. Закрываю глаза. Солнце печёт сквозь листву, рисуя узоры на коже.

Что Мелек хочет мне сказать? Какую тайну доверить? Почему так много страха в её глазах?

Распахиваю веки.

Мне так хорошо здесь, что уходить совсем не хочется.

Сижу, пока солнце не начинает клониться к закату. Пока тени не становятся длиннее. Пока воздух не наполняется вечерней прохладой.

Возвращаюсь в комнату тем же путём. Босые ступни уже не обжигает камень – он остыл.

В коридоре встречаю девушку в зелёном платке. Она несёт поднос, накрытый полотенцем.

– Ужин, Александра ханым, – говорит она по-турецки, не встречаясь со мной взглядом. – Обед вы пропустили.

Киваю. Беру поднос. Тяжёлый.

В комнате ставлю его на столик у окна. Снимаю полотенце. Суп – густой, с чечевицей и лимоном. Лепёшки. Тушёные овощи с бараниной. Виноград. Персики. Клубника.

Желудок урчит. Не могу позволить себе слабость. Если собираюсь бежать – нужны силы.

Ем медленно, смакуя каждый кусок. Суп согревает изнутри. Мясо тает на языке. Виноград взрывается сладостью.

Заканчиваю. Допиваю воду из графина.

Иду в ванную. Умываюсь холодной водой. Смотрю на себя в зеркало.

– Ты справишься, – шепчу своему отражению. – Ты должна справиться.

Возвращаюсь в комнату. Ложусь на кровать поверх одеяла. Не раздеваюсь. Синее платье сминается, но мне всё равно.

Смотрю в потолок. Считаю трещины в сводчатых арках. Слушаю, как за окном воркуют голуби, да ещё ветер и далёкий лай собаки.

Шахин так и не появился.

Я не знаю, радоваться этому или бояться.

Жду.

Жду, пока на тёмном небе зажгутся звёзды.

Жду, пока луна не поднимется над долиной – огромная, полная, заливающая мир серебром.

Жду, пока вокруг не воцарится тишина.

Полночь.

Пора.

Поднимаюсь с кровати. Сердце громко колотится.

Подхожу к двери. Прижимаюсь ухом к дереву. Тишина. Только собственное дыхание да далёкое журчание фонтана во дворе.

Поворачиваю ручку. Медленно, осторожно. Дверь открывается без скрипа – благодарю мысленно того, кто смазывал петли.

Дворик пуст. Лунный свет льётся через арочные проёмы, рисует полосы на каменном полу. Свет и тень. Тень и свет. Я шагаю между ними, стараясь не дышать.

Босые ступни бесшумны на камне. Прохлада пробирает до костей. Платье шелестит – тихо, но в ночной тишине каждый звук кажется оглушительным.

Добираюсь до лестницы. Поднимаюсь, держась за стену. Считаю ступени. Сердце готово выпрыгнуть из груди.

Где-то внизу – голоса. Охрана? Замираю, прижавшись к камню. Жду. Голоса затихают. Топот удаляется.

Продолжаю подъём.

Верхняя терраса встречает меня прохладным ветерком. Он треплет волосы, задирает подол платья. Я ёжусь, обхватываю себя руками, хотя люблю прохладу.

Поворот налево. Ещё один. Здесь темнее – стена загораживает лунный свет. Иду почти на ощупь, пальцами проводя по шершавой поверхности камня.

Трещина. Острый угол.

И вот он – Лунный сад.

Глава 13

Останавливаюсь на пороге, и дыхание застревает в горле.

Днём это было просто красивое место. Но ночью… Ночью это волшебство.

Полная луна висит прямо над садом, заливая его призрачным серебряным сиянием. Каждый камень светится. Каждый лист отражает свет. Мир превратился в акварель, написанную оттенками серебра и тени.

Аромат поднимается густой волной, дурманящий, опьяняющий.

Виноградная лоза на решётке кажется вырезанной из лунного камня. Листья серебристые. Гроздья – тёмные, почти чёрные, поглощающие свет.

Но самое прекрасное – водоём.

Гладь воды – идеальное зеркало. В нём отражается луна. Целая, круглая, безупречная. Второе небо распростёрлось у моих ног, и если бы я шагнула вперёд, то упала бы в бездну света.

– Теперь я понимаю, – шепчу в тишину, – почему этот сад назвали Лунным.

– Красиво, правда?

Вздрагиваю. Оборачиваюсь.

Мелек стоит у дальней стены, под аркой с жасмином. Я не заметила её сразу – она почти сливается с тенями. Тёмное платье, распущенные волосы. Лунный свет делает её кожу восковой.

Призрак среди белых цветов.

– Прости. Напугала. Я не хотела. – Её голос тихий, осторожный. – Никто не проследил за тобой?

Делаю вид, что не понимаю турецкий.

Она приближается. Луна освещает её лицо – острые скулы, запавшие глаза, синяк на щеке, который не скрыла даже ночная тьма.

Качаю головой.

– Ты мне не веришь, да? – спрашивает Мелек.

Она оглядывается – быстрым, нервным движением. Словно ждёт, что кто-то выскочит из тени.

– Здесь безопасно, – говорит она. – Сюда редко кто приходит. Только я. И то днём.

Она подходит к каменной скамье под гранатовым деревом. Садится. Жестом приглашает меня присоединиться.

Я сажусь рядом. Мелек держит руки на коленях, пальцы сцеплены так крепко, что костяшки белеют

Молчание. Долгое. Я слышу, как журчит вода в водоёме – тихо, почти неслышно. Как шелестят листья винограда на ветру. Как бьётся моё сердце.

– Я знаю, как отсюда выбраться, – наконец произносит Мелек.

Её голос срывается на последнем слове. Она сглатывает, начинает снова:

– Есть путь. Старый путь, которым раньше пользовались… – она запинается, – контрабандисты. Мама рассказывала мне о нём, когда я была маленькой.

Она смотрит на меня. В её глазах – отчаяние, смешанное с надеждой.

– Он ведёт за пределы особняка. Остаётся спуститься с горы и сесть в автобус. Добраться до Диярбакыра или Урфы. А дальше – в Стамбул. В Стамбул, Александра. Понимаешь? Ты сможешь вернуться домой.

Слова звенят в голове.

– Почему ты мне это говоришь? – спрашиваю я осторожно. По-турецки… – Ты же… ты его сестра.

Мелек смотрит на свои руки.

– Значит, я не ошиблась насчёт тебя, – она улыбается. – Я люблю брата. Но я не могу… – голос дрожит, – я больше не могу здесь оставаться. Этот дом… он убивает меня. Медленно, но, верно. Каждый день.

Она поднимает голову. Лунный свет заливает её лицо, и я вижу слёзы на её щеках. Улыбки больше нет.

– Возьми меня с собой. Прошу.

Я смотрю на неё. На её худые руки, на острые плечи под тонкой тканью платья, на синяк, который темнеет на бледной коже.

– Мелек…

– Я знаю, – перебивает она, – я знаю, что я обуза. Я слабая. Трусливая. Я никогда не решусь на это одна. Никогда. – Её пальцы сжимаются крепче. – Но если ты пойдёшь… если ты будешь рядом… я смогу. Обязательно смогу.

Я открываю рот. Закрываю. Мысли крутятся, как осенние листья на ветру.

– У меня нет документов, – говорю я наконец. – Как я вернусь домой без них? Шахин вывез меня нелегально.

Мелек наклоняется ближе.

– У меня есть сбережения. – Голос становится тише. – Есть золото. Никто не знает. Даже Шахин. Даже тётя. Мама оставила мне деньги. Много денег. Я прятала их годами. На чёрный день.

Она касается моей руки – прикосновение холодное, неуверенное.

– Мы доберёмся до Стамбула. Обратимся в посольство. Тебе выдадут временные документы. Отправят домой.

– Ты понимаешь, что тогда мне придётся рассказать, кто привёз меня в Турцию? У твоего брата могут быть проблемы.

– Можно сказать, что ты не видела похитителей.

Я вздыхаю. Не то чтобы этот способ побега мне кажется очень надёжным, но другого у меня пока нет. Я должна попробовать. Должна.

– Ты сможешь идти? – спрашиваю я, глядя на её хрупкую фигуру. – Это будет долго. И опасно. Возможно, придётся бежать.

– Я смогу. Я точно смогу. – Она говорит быстро, лихорадочно, словно боится, что я откажусь, если она замолчит. – Я справлюсь. Это мой единственный шанс, Александра. Единственный. Если я упущу его…

Не договаривает. Но я вижу в её глазах то, что она не произносит вслух.

«Если я упущу его, я умру здесь».

Отворачиваюсь. Смотрю на водоём, на отражение луны в тёмной воде.

Максим. Мне нужно вернуться к Максиму. Это единственное, что имеет значение. Главная причина бороться, дышать, жить.

Но Мелек…

Если я возьму её с собой – риск возрастёт вдвое. Вдвоём нас легче заметят. Легче поймают. А если поймают…

Вспоминаю взгляд Шахина, когда он нёс меня в комнату. Холодную ярость в его глазах. Если он поймает нас…

– Что, если мы провалимся? – спрашиваю я тихо.

Мелек молчит несколько секунд.

– Тогда нам будет хуже, чем сейчас, – отвечает она просто. – Но разве может быть хуже?

Я думаю о Хюмейре. О том, как она била Мелек. О ненависти в её глазах. О том, что она назвала её «позором семьи».

Думаю о собственном унижении. О том, как Шахин раздевал меня. Одевал, как куклу. О цепочке на шее, которую я носила как ошейник.

Разве может быть хуже?

– Вдвоём опаснее, – говорю я, поворачиваясь к Мелек. – Ты понимаешь? Если что-то пойдёт не так…

– Я справлюсь, – перебивает она. В её голосе – отчаянная решимость. – Не буду обузой. Обещаю. Буду делать всё, что ты скажешь. Всё. – потом говорит тише: – А денег у меня много.

Мелек хватает мои руки. Держит крепко, и я чувствую, как дрожат её пальцы.

– Пожалуйста, – шепчет она. – Пожалуйста. Не оставляй меня здесь одну.

Смотрю в её глаза – широко распахнутые, полные слёз. Вижу в них себя. Такую же потерянную.

– Мне нужно подумать, – говорю я наконец.

Мелек отпускает мои руки. На её лице – разочарование, но и понимание.

– Конечно. Конечно, тебе нужно время. – Она вытирает слёзы тыльной стороной ладони. – Я понимаю.

Она встаёт. Платье струится вокруг неё, как тень.

– Иди думай. Когда надумаешь – скажи мне. Оставь… – она задумывается, – оставь гранат у двери своей комнаты. Если увижу его – приду к тебе.

Я тоже поднимаюсь.

– Мелек…

Она качает головой.

– Не надо ничего говорить сейчас. Просто подумай. Но… – она делает шаг ближе, и в лунном свете её лицо кажется древней маской, – не думай слишком долго. Шахин чувствует, когда что-то не так. Он всегда чувствует.

Холодок пробегает по спине.

– Я знаю.

Мелек смотрит на меня долгим взглядом. Потом поворачивается и идёт к арке с жасмином. Её фигура скользит по саду – бесшумная, почти невесомая.

Останавливается у края тени. Оборачивается.

– Спасибо, что пришла, – говорит она тихо.

И исчезает. Просто тает в темноте, будто её и не было.

Я стою одна в Лунном саду. Луна светит так ярко, что больно глазам.

Опускаюсь на колени у водоёма. Смотрю на своё отражение в тёмной воде.

Две девушки смотрят на меня. Одна – в синем платье, с растрёпанными волосами. Другая – призрак в тёмном, с глазами, полными слёз.

Какая из них спасётся?

Смогут ли выжить обе?

Опускаю руку в воду. Отражение дрожит, расползается кругами.

Встаю. Иду к выходу из сада. Оглядываюсь – последний взгляд на это место. На белые цветы, светящиеся в темноте. На кружевные тени. На луну, отражённую в тихой воде.

Красота. Такая пронзительная красота в этой проклятой клетке.

Покидаю сад. Иду обратно тем же путём. Поворот. Ещё один. Лестница вниз. Ступени прохладные под босыми ногами.

Добираюсь до комнаты. Почти у цели. Ещё несколько шагов.

Протягиваю руку к ручке.

И замираю.

Под дверью – полоска света.

Сердце падает куда-то вниз.

Свет. В моей комнате горит свет.

Но я не оставляла его. Я ушла в темноте.

Рука дрожит на ручке. Поворачиваю. Медленно. Дверь открывается бесшумно.

Горят свечи – на столике, на подоконнике, у изголовья кровати.

И в кресле у окна, откинувшись на спинку, – Шахин.

Он смотрит на меня. Лицо в тени, но я чувствую его взгляд. Тяжёлый.

Мы смотрим друг на друга. Секунда. Две. Вечность.

Потом он медленно наклоняется вперёд. Свет падает на его лицо. Резкие черты. Тёмные глаза.

– Где ты была, Александра? – спрашивает он тихо.

Глава 14

Захлопываю дверь за спиной. Выпрямляю плечи. Не дам ему увидеть мой страх.

– Гуляла, – говорю я холодно.

Шахин медленно встаёт. Как хищник, который знает – добыче некуда бежать.

– Гуляла? – повторяет он, и в голосе появляется что-то острое. – Или мечтала о ком-то?

Вспыхиваю.

– Мечтала сбросить тебя с горы.

Что-то меняется в его лице. Челюсть сжимается. Плечи напрягаются под чёрной рубашкой. Но он берёт себя в руки – вижу, как трудно это ему даётся.

– Я пришёл не об этом говорить, – бросает он и поворачивается к столику.

Делаю несколько шагов в комнату. Держусь на расстоянии. Не доверяю ему. Никогда не буду доверять.

Шахин берёт со стола небольшую коробку. Бархатная, тёмно-синяя. Подходит ближе. Я инстинктивно отступаю, но заставляю себя остановиться.

– Это для тебя, – говорит он, протягивая коробку.

Смотрю на неё. Потом на него.

– Зачем?

Он не отвечает. Просто открывает крышку.

Внутри – золотой браслет. Массивный, тяжёлый. Узор из переплетённых линий, мелкие камни – изумруды, наверное. Они блестят в свете свечей, и от этого блеска меня почему-то тошнит.

– У нас так принято, – говорит Шахин. – Дарить женщинам золото. Это знак того, что о тебе заботятся.

Усмехаюсь. Коротко, зло.

– Заботятся? Или владеют? – Скрещиваю руки на груди. – Думаешь, золотом можно купить всё?

Что-то вспыхивает в его глазах. Раздражение. Но он держит себя в руках.

– Это не о покупке. Это традиция. – Делает шаг ближе. – Каждая женщина в моём доме носит золото.

– Я не принадлежу твоему дому, Шахин.

– Ты не умеешь себя вести, Александра. – Ещё шаг. – Сейчас ты под моей крышей – значит, будешь носить.

Отступаю. Спиной чувствую стену.

– И я не попросила твоих подачек. – Выдерживаю паузу. Смотрю ему прямо в глаза. – Хочешь мне что-то дать? Верни кроссовки.

Шахин останавливается.

– Кроссовки? – произносит он так, будто я попросила луну с неба.

Смотрит на браслет в коробке. Потом на меня. В глазах – недоумение, переходящее в растерянность.

– Зачем тебе это старьё? В гардеробной столько обуви – бери любую. А если не нравится – только скажи. Я принёс тебе настоящее золото, а ты просишь дешёвую обувь?

Что-то взрывается внутри.

– Дешёвую?! – Голос повышается сам собой. Не могу сдержаться. – Я купила их на первую зарплату! – Делаю шаг к нему. – Это мои кроссовки! – Горло сжимает от подступающих слёз, но я заставляю себя говорить. – Я хочу всё, что у меня было!

– Было, – обрывает он жёстко. – Всё это в прошлом. – Шахин достаёт браслет из коробки. – Здесь у тебя будет лучше. – Протягивает мне. – Дай руку.

Мотаю головой.

– Нет. – Отступаю. Спиной чувствую прохладный камень. – Я не хочу твоих подарков.

Шахин делает шаг. Голос становится стальным.

– Надень.

Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно по всему дому.

– Не смей… – шиплю я.

Но он уже рядом.

Загоняет в угол. Одной рукой хватает моё запястье. Другой держит браслет.

– Ты будешь носить это, – говорит он низко.

Вырываюсь.

– Отпусти! – Дёргаю руку, но его хватка железная. Не больно – но безжалостно крепко. – Шахин!

Он не слушает. Поднимает моё запястье. Надевает браслет. Холодный металл обхватывает кожу.

Мы стоим слишком близко. Его дыхание касается моего лба. Я чувствую жар его тела сквозь рубашку. Сердце бешено колотится – от ярости. Только от ярости. Точно.

Шахин смотрит на браслет на моём запястье. В его глазах – удовлетворение.

– Вот так. Теперь все знают – ты под моей защитой.

Голос дрожит, когда я отвечаю:

– Это не защита. Это цепи.

Поднимаю взгляд. Смотрю ему прямо в глаза.

Что-то меняется в его лице. Глаза темнеют.

Я не отвожу взгляда. Медленно поднимаю руку – ту, на которой браслет. Тянусь к нему второй рукой.

– Александра… – предупреждающе произносит он. Вижу, как он понимает, что я собираюсь сделать. – Не делай.

Стягиваю браслет.

Секунда.

Швыряю прямо в него.

– Не хочу!

Крик вырывается из груди, срывается на визг.

Браслет ударяется ему в грудь, падает. Звенит об пол. Откатывается к его ногам.

Тишина.

Звенящая, оглушительная тишина.

Мы стоим, не двигаясь. Смотрим друг на друга.

В его глазах – буря.

Голос ломается. Слова выходят сами:

– Просто верни мои кроссовки.

Слёзы предательски наворачиваются на глаза. Пытаюсь сдержать их, но не получается. Одна скатывается по щеке. Потом ещё одна. Зло вытираю тыльной стороной ладони.

Шахин долго стоит неподвижно. Смотрит на меня. На влажные дорожки на моих щеках. На браслет у своих ног. В его лице – камень. Челюсть сжата так сильно, что выступают скулы.

Наклоняется. Поднимает браслет. Сжимает его в кулаке – так, что костяшки белеют.

Разворачивается. Идёт к двери. Широкие шаги. Спина прямая, напряжённая. Злость в каждом движении.

Дверь захлопывается.

Я остаюсь стоять у стены. Ноги подкашиваются, и я медленно сползаю вниз. Сажусь на холодный пол. Обхватываю колени руками.

И тихо плачу.

Лицо уткнуто в колени. Плечи трясутся.

Всё, что я сдерживала последние дни – выходит сейчас. Страх. Ярость. Боль. Бесконечная, выматывающая боль.

Свечи горят по комнате. Отбрасывают дрожащие тени на стены. За окном – ночь. Тишина.

Поднимаю руку. Смотрю на запястье. Там, где был браслет – красная полоса. След от его пальцев, когда он держал меня.

Тру её. Сильно. Как будто могу стереть его прикосновение. Стереть всё, что произошло.

Не получается.

Не знаю, сколько сижу так. Час. Два. Время перестаёт существовать.

Свечи медленно догорают. Одна за другой гаснут. Комната погружается в темноту.

Я всё сижу на полу. Обхватив колени. Глядя в пустоту.

Просыпаюсь от солнечного света. Я по-прежнему на полу.

Тело затекло. Шея болит. Спина ноет.

Пытаюсь встать. Ноги не слушаются. Хватаюсь за стену, медленно поднимаюсь.

Звук у двери.

Хочу узнать, что это.

Замираю. Прислушиваюсь. Но теперь тишина.

Иду к двери. Босые ноги беззвучны на каменном полу. Поворачиваю ручку. Открываю.

И вижу мои кроссовки.

Глава 15

Поднимаю кроссовки. Они лёгкие, знакомые – такие родные после всех этих дней хождения босиком. Переворачиваю их в руках. Чистые. Кто-то даже постирал их.

Закрываю дверь ногой. Сажусь на край кровати и натягиваю кроссовки. Шнурки завязываю крепко, на двойной узел. Синее шёлковое платье и потрёпанные кроссовки – нелепое сочетание. Мне всё равно.

Встаю. Делаю несколько шагов по комнате. Ощущение опоры под ногами возвращает что-то важное. Напоминание, кто я есть. Напоминание о моей жизни.

Иду к двери. Пора на завтрак.

Выхожу в коридор. Поднимаюсь по знакомым ступеням на верхнюю террасу.

У поворота останавливаюсь.

Голоса.

Шахин и Хюмейра. Разговаривают где-то внизу, но звук поднимается по каменным стенам, отражается от сводов.

Прижимаюсь к стене. Не дышу.

– Племянник, нужно от неё избавиться, – голос Хюмейры звенит от

– Тётя, не сейчас, – Шахин раздражён.

– Она здесь слишком долго! Создаёт проблемы. Видел, как она смотрит? У меня внутри всё сжимается.

Пауза. Я вцепляюсь пальцами в шершавый камень.

– Я знаю, – наконец отвечает Шахин. Голос усталый.

– Надо решать быстро, пока не стало хуже. Помнишь, что случилось в прошлый раз, когда ты тянул? С другой.

Ещё одна пауза. Более долгая.

– В ближайшие дни я решу этот вопрос, – произносит он медленно. – Когда она сделает то, что должна. Уже вот-вот.

– Наконец-то ты благоразумен! – торжествует Хюмейра. – И не жалей – она всего лишь…

Голоса затихают. Они уходят.

Я стою, прижавшись спиной к стене. Конечно, они говорят обо мне, в этом я не сомневаюсь.

Сделает то, что должна?

О чём речь?

Мысли мечутся, как птицы в клетке. Я вспоминаю его взгляд. Его руки на моём теле, когда он переодевал меня. То, как он смотрел на меня за завтраком.

Переспать с ним. Вот что он имеет в виду.

А потом – избавиться.

«Помнишь, что случилось в прошлый раз?»

Я догадывалась, что я не первая в этом каменном плену. Были другие. Сколько? Что с ними случилось?

Желудок сводит. Ноги подкашиваются.

Беру себя в руки. Медленный вдох. Выдох. Ещё раз.

Нужно идти на завтрак. Делать вид, что ничего не знаю. Ничего не слышала.

А потом бежать. Как можно скорее.

Выпрямляю спину. Поднимаю подбородок. Выхожу из-за угла и поднимаюсь по последним ступеням.

На террасе накрыт стол.

Следом приходят Хюмейра и Шахин. Хюмейра садится на своё место – спина прямая, кольца на пальцах сверкают на солнце. Каан жуёт виноградину, откинувшись на спинку стула. Шахин стоит у перил, спиной ко всем, смотрит на долину.

Внезапно он оборачивается и смотрит на меня.

Взгляд скользит по лицу. Потом вниз – останавливается на кроссовках.

Что-то мелькает в его глазах. Удивление? Раздражение? Или… усмешка?

– Доброе утро, – произносит он по-русски.

Я не отвечаю.

Хюмейра тоже смотрит на мои кроссовки. Губы поджимаются в тонкую линию неодобрения. Она что-то говорит по-турецки – я улавливаю слово «позор».

Делаю безразличное лицо. Как будто не понимаю.

Шахин садится во главе стола. Между нами – расстояние в несколько метров. Но я чувствую его присутствие каждой клеткой кожи.

Мелек не пришла.

Служанки начинают разносить еду. Лепёшки, несколько видов сыра, оливки. Яйца с помидорами и острым перцем. Запечённые баклажаны, чебуреки и что-то сладкое. Запах поднимается, но я не чувствую голода.

– Ну что, сестра, – Каан наклоняется ко мне, улыбаясь, – как у нас?

Он говорит по-английски. Спасибо ему за это.

– Красиво, – отвечаю сухо.

– Я так и думал! – он хлопает ладонью по столу. – Честно говоря, где я только не был, но места лучше не встречал.

– Каан, – голос Хюмейры режет его веселье, – помолчи.

Он закатывает глаза, но замолкает.

Беру кусок лепёшки. Кладу в рот. Жую механически. Вкуса не чувствую.

В голове крутится одно слово: «Избавиться».

– Ты выглядишь уставшей, – вдруг говорит Шахин.

Я поднимаю на него взгляд. Он смотрит на меня пристально.

– Не спала? – продолжает он.

– Прекрасно спала.

– Ложь, – произносит он мягко. – У тебя круги под глазами. И руки дрожат.

Смотрю на свои руки. Они действительно дрожат. Бросаю лепёшку и быстро убираю их под стол.

– Может, ты заболела? – Каан смотрит с беспокойством. – Хочешь, я позову врача?

– Нет, – отвечаю резко. – Со мной всё в порядке.

– Не похоже, – бормочет Каан.

Хюмейра отпивает из крошечной чашечки кофе. Её взгляд скользит между мной и Шахином. На лице – что-то похожее на удовлетворение.

Она знает. Она знает, что он собирается сделать. И ей это нравится. Иначе как объяснить её взгляд?

Я беру вилку. Накалываю кусок помидора. Отправляю в рот. Заставляю себя жевать, глотать.

Нужны силы. Если собираюсь бежать – нужны силы.

– Племянник, – Хюмейра обращается к Шахину по-турецки, – завтра вечером приедет брат Керим с семьёй. Нужно подготовить гостевые комнаты.

– Я знаю, – отвечает он, не отрывая от меня взгляда.

– И решить… – она делает паузу, – другие вопросы. Неотложные.

Желудок сжимается.

– Я сказал – знаю, – повторяет Шахин. Голос становится жёстче.

Хюмейра замолкает. Но на её лице – торжество.

Я ем. Заставляю себя есть. Лепёшка застревает в горле. Запиваю водой.

Каан что-то рассказывает о своих друзьях в Стамбуле. Голос весёлый, лёгкий. Он пытается разрядить атмосферу. Но его никто не слушает.

Шахин смотрит на меня.

Я смотрю в свою тарелку.

Хюмейра допивает кофе.

Наконец, завтрак заканчивается. Хюмейра встаёт – медленно, величественно. Разглаживает юбку.

– Мне нужно заняться приготовлениями, – объявляет она. – Племянник, не забудь о нашем разговоре.

Она уходит. Спина прямая, походка уверенная. Королева в своём замке.

Шахин поднимается следом. Подходит ко мне. Наклоняется так близко, что я чувствую запах – что-то терпкое, древесное.

– Вечером я приду к тебе, – говорит он тихо, только для меня.

Он выпрямляется и уходит, не дожидаясь ответа.

Остаёмся с Кааном вдвоём.

Я сижу неподвижно.

– Сестра, – Каан касается моей руки. – Серьёзно, с тобой всё в порядке?

Я поворачиваюсь к нему. Смотрю в его открытое, беспокойное лицо.

Решение созревает мгновенно.

– Каан, – говорю я, стараясь не выдать волнения, – можешь оказать мне услугу?

– Конечно! – он мгновенно оживляется. – Что нужно?

– Мне нужен гранат.

Он моргает.

– Гранат?

– Да.

– Сейчас? – он озадаченно хмурится. – Они ещё совсем зелёные. Несладкие. Есть их не стоит, серьёзно. Во рту всё свяжет. А потом живот…

– Мне нужен именно такой, – настаиваю я. – Зелёный.

Каан смотрит на меня долгим взглядом. В его глазах – вопрос. Но он не спрашивает.

– Ты уверена? – произносит он медленно. – Они невкусные. Кислые…

– Пожалуйста, – почти умоляю я.

Пауза. Он изучает моё лицо.

Потом пожимает плечами.

– Хорошо. Раз ты так настаиваешь… – встаёт. – Когда вернусь, обязательно принесу тебе твой странный гранат.

Он уходит, бросив на меня последний любопытный взгляд.

Я остаюсь одна на террасе.

Ветер треплет край скатерти. Где-то внизу журчит фонтан.

Вечером он придёт.

«Когда она сделает то, что должна». – снова и снова звучит в голове.

Я не дам ему этого шанса.

Поднимаюсь. Иду в свою комнату.

Остаток дня тянется мучительно медленно.

Я хожу по комнате. От двери к окну. От окна к двери. Босые ноги беззвучны на каменном полу. Кроссовки я сняла – в них душно.

Смотрю в окно. Долина внизу дышит под солнцем. Где-то там – свобода. Где-то там – дом.

«Держись, братик, – мысленно шепчу я. – Я вернусь. Обещаю».

Но как? Как я доберусь домой? Даже если выберусь из особняка – куда бежать? По горным дорогам, ночью, с испуганной Мелек?

«Один шаг за раз, – говорю себе. – Сначала выбраться. А там – разберусь».

Наступает вечер.

Стук в дверь заставляет подпрыгнуть.

– Да?

Дверь открывается. Каан.

В руке

– Вот, – протягивает он мне. – Держи свой трофей. Надеюсь, ты знаешь, что с ним делать.

Беру гранат. Он тяжёлый, твёрдый, прохладный на ощупь.

– Спасибо.

– Не за что, – Каан смотрит на меня. – Сестра… если тебе что-то нужно… ну, в смысле, если я могу чем-то помочь…

Он не договаривает. Но в его глазах – понимание. Или подозрение?

– Ты уже помог, – отвечаю я.

Он кивает. Колеблется, словно хочет что-то сказать. Потом разворачивается и уходит.

Дверь закрывается.

Я стою, сжимая гранат обеими руками.

Иду к кровати. Наклоняюсь, засовываю гранат под матрас. Глубоко, чтобы не было видно.

Выпрямляюсь.

И в этот момент дверь распахивается.

На пороге – Шахин.

Глава 16

Он стоит в дверном проёме, заполняя его собой. Чёрная рубашка расстёгнута на пару пуговиц, рукава закатаны до локтей. В лунном свете, льющемся через окно, его лицо кажется высеченным из камня.

Наши взгляды встречаются. В его глазах огонь.

Он входит. Закрывает дверь за собой. Уверенность в каждом движении.

Я инстинктивно отступаю. Спина упирается в холодную стену у окна.

– Что ты здесь делаешь? – вопрос кажется глупым даже для меня самой. Это его дом.

Шахин делает шаг вперёд. Медленно, словно даёт мне время осознать неизбежность.

– Я слишком долго ждал, Александра.

Голос низкий, хриплый. В нём – голод.

Ещё шаг.

– Слишком долго терпел твоё упрямство. – Он останавливается в паре метров от меня. – Слишком долго смотрел, как ты ходишь по моему дому и смотришь на меня с ненавистью.

Сердце колотится, руки вспотели. Я чувствую опасность как никогда.

– Сегодня это закончится, – произносит он. – Сегодня ты станешь моей.

Я вжимаюсь в стену. Пальцы скребут по шершавой поверхности камня, ища опору. Я должна что-то придумать. Оттянуть момент хотя бы до завтра. А завтра меня здесь уже не будет.

– Шахин… – голос дрожит. Ненавижу, как он дрожит. – Не надо.

Он делает ещё шаг.

– Надо.

– Я… – сглатываю. – Я не готова.

– Люди часто к чему-то не готовы, – усмехается он. – Но это не мешает жить.

Ещё шаг. Теперь он так близко, что я чувствую его запах – терпкий, древесный, с нотками дыма.

– Пожалуйста, – шепчу я. – Пожалуйста, не делай этого.

Он останавливается. Смотрит на меня долгим взглядом.

– Ты боишься меня?

– Да. – Честность. Единственное оружие, которое у меня осталось. – Ты хочешь женщину, которая ненавидит тебя? – продолжаю я, стараясь говорить твёрже. – Это будет насилие, Шахин. Ты правда этого хочешь?

Что-то мелькает в его глазах. Что-то похожее на боль.

Он отступает на шаг.

– Я не насильник, – произносит он медленно. – Никогда им не был.

– Тогда уйди.

Пауза. Долгая, звенящая.

– Не могу, – наконец говорит он. – Ты не понимаешь… я больше не могу просто смотреть на тебя и не прикасаться.

Он снова приближается.

Я пытаюсь юркнуть в сторону, но он предугадывает движение. Рука выбрасывается вперёд, хватает меня за запястье.

– Отпусти! – вырываюсь.

Но он прижимает меня к камням. Его тело – непробиваемая стена из мускулов. Руки по обе стороны от моей головы будто запирают меня в клетке.

– Не усложняй, – говорит он тихо.

Я толкаю его в грудь обеими руками. Бесполезно. Это как толкать скалу.

– Шахин, нет!

Свободной рукой пытаюсь ударить его по лицу. Он перехватывает мою ладонь на лету, пальцы смыкаются на моём запястье – не больно, но крепко.

– Не заставляй меня держать тебя силой, – произносит он низко. – Я не хочу причинять тебе боль.

– Тогда отпусти!

– Не могу.

Он наклоняется. Его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую его дыхание на губах – горячее, учащённое.

– Я буду нежен, – шепчет он. – Обещаю.

Его губы накрывают мои.

Жёсткий поцелуй. Требовательный. Голодный.

Я замираю. Не отвечаю. Губы сжаты в тонкую линию, тело напряжено как струна.

Шахин целует меня ещё несколько секунд – пытается заставить ответить, разжать губы, хоть как-то отреагировать.

Ничего.

Я стою как каменная статуя. Мёртвая. Холодная.

Он отстраняется. Смотрит на меня. В его глазах – разочарование, смешанное с яростью.

– Что тебе не так? – голос срывается.

Встречаю его горящий взгляд.

– Я не шлюха, – произношу медленно, чеканя каждое слово. – И не актриса.

Что-то ломается в его глазах.

Он отпускает мои запястья. Отступает на шаг. Проводит рукой по волосам – жест такой человеческий, такой отчаянный.

– Что тебе надо? – взрывается он внезапно. – Скажи! Золото? Деньги? Я дам тебе всё, что захочешь! Всё!

Качаю головой.

– Я ничего не хочу от тебя.

– Врёшь! – Он делает резкий шаг вперёд. – Все чего-то хотят! Всегда! Назови цену!

– Нет цены.

– Тогда что?! – кричит он. – Что я должен сделать, чтобы ты перестала смотреть на меня как на… как на…

Он не заканчивает. Сжимает кулаки так сильно, что костяшки белеют.

Я смотрю на него – на этого мужчину, который привык, что весь мир подчиняется ему. Который может купить всё. Но не может купить меня.

– Хочешь брать силой? – говорю я тихо. – Бери. Я не смогу остановить тебя. Ты сильнее.

Он вздрагивает, будто я ударила его.

– Я не хочу силой, – выдавливает он сквозь стиснутые зубы. – Я хочу… я хочу взаимно.

Усмехаюсь. Горько, зло.

– Этого нет, Шахин. – Выдерживаю паузу. – И не будет. Никогда. Не после того, что ты со мной сделал.

Он смотрит на меня долгим взглядом.

Тишина.

Долгая, тяжёлая, звенящая тишина.

Потом Шахин делает шаг назад. Медленно, будто каждое движение причиняет ему боль.

Он отворачивается. Смотрит в окно, на луну, висящую над долиной.

– Ты… – начинает он, потом обрывает себя. – Неважно.

Что-то в его голосе заставляет моё сердце сжаться. Но я заглушаю это чувство.

Шахин стоит спиной ко мне несколько долгих секунд.

Потом поворачивается.

Лицо – снова маска. Холодная, непроницаемая. Но глаза… глаза горят лихорадочным огнём.

Делает шаг к двери.

Останавливается на пороге. Оборачивается.

– Знаешь, что самое забавное? – усмехается он. – Я действительно хотел, чтобы ты была счастлива здесь. Думал, со временем ты привыкнешь. Полюбишь это место. – Качает головой. – Но ты не ценишь доброты.

Он разворачивается резко. Хватает вазу со столика у двери – тяжёлую, керамическую, с росписью – и швыряет в стену.

Ваза разбивается с оглушительным грохотом. Осколки летят по комнате. Красные розы рассыпаются по полу. Вода растекается тёмным пятном по ковру.

Я вжимаюсь в стену, зажмурившись.

Шахин бьёт кулаком по стене.

Я смотрю на него.

Он тяжело дышит. Кулак окровавлен – кожа на костяшках лопнула. Волосы растрепались. Рубашка съехала с одного плеча.

Он делает шаг ко мне. Я отшатываюсь к окну, рву на себя стеклянную дверь и выдыхаю: – Я прыгну.

Шахин замирает. Несколько мгновений

– Почему… ты смотришь на меня, как на чудовище?

Выхожу на маленький балкон, намертво хватаюсь рукой за ограждение и бросаю:

– Потому что ты и есть чудовище, Шахин.

Шахин смотрит на меня долгим, пронзительным взглядом. В его глазах – столько боли, что мне почти хочется отказаться от своих слов. Почти.

Но я не могу. Это правда. Какую бы нежность он ни показывал Мелек, какие бы подарки ни дарил мне – он чудовище. Потому что похитил меня. Держит здесь силой. Пытается сломать.

Мы смотрим друг на друга. Целая вечность помещается в эту секунду.

Потом Шахин отводит взгляд.

– Хорошо, – произносит он едва слышно. – Если я чудовище… значит, чудовище. Резко разворачивается. Идёт к двери. И уходит.

Я стою у стены. Не двигаюсь. Не дышу.

Потом ноги подкашиваются, и я медленно сползаю вниз. Сажусь на пол, обхватив колени руками. Я сижу в этом хаосе и понимаю одно: времени больше нет.

Нужно бежать.

Вскоре приходит девушка и убирает осколки.

Когда наступает тишина, я медленно поднимаюсь. Ноги дрожат, но держат. Иду к кровати. Наклоняюсь. Достаю из-под матраса гранат – маленький, зелёный, твёрдый.

Смотрю на него. Этот невзрачный плод – мой билет на свободу.

Несу его к двери. Открываю. Оглядываюсь по сторонам – пусто.

Кладу гранат на порог. Так, чтобы Мелек увидела, когда придёт.

Возвращаюсь в комнату. Закрываю дверь.

Иду в ванную. Умываюсь холодной водой. Смотрю на своё отражение в зеркале. Бледное лицо. Тёмные круги под глазами. Растрёпанные волосы. Но взгляд – твёрдый.

– Сегодня, – шепчу я своему отражению. – Сегодня я исчезну.

Возвращаюсь в комнату. Переодеваюсь полностью в свою одежду. Надеваю кроссовки – крепко завязываю шнурки на двойной узел. Собираю волосы в хвост, закрепляю резинкой.

Сажусь на край кровати.

Смотрю в окно и жду.

Жду.

Жду.

Наконец – тихий стук в дверь.

Глава 17

Вскакиваю. Сердце мгновенно оказывается у горла.

Дверь медленно открывается.

На пороге – Мелек.

Она в тёмной одежде, почти чёрной. Волосы спрятаны под платок. Лицо бледное, но глаза горят лихорадочным блеском.

В руках у неё – небольшой свёрток.

Мы смотрим друг на друга.

– Ты готова? – спрашивает она шёпотом.

Киваю.

– Да.

– У меня есть деньги, – она показывает на рюкзак за плечами. – Золото. Всё, что накопила. Хватит на дорогу. И на… на то, чтобы добраться до посольства.

– А охрана?

– Я всё продумала, – говорит она быстро. – Знаю, когда они меняют смену. Знаю слепые зоны. Мама… – голос дрожит, – мама рассказывала мне о тайном пути. Я помню. Точно помню. Однажды мы играли там в прятки. И у меня есть ключ.

Мелек улыбается. Ей очень идёт улыбка, и я невольно улыбаюсь в ответ.

Пауза.

Она делает шаг в комнату. Достаёт из-под одежды тёмный платок.

– Надень. Это поможет хоть немного слиться с толпой.

Я об этом даже не подумала, а ведь она права. Беру у неё платок и подхожу к зеркалу.

– Покажешь, как правильно? – спрашиваю, понимая, что могу повязать платок лишь на манер косынки, или как бабушка в какой-нибудь деревне.

Мелек кивает. В её глазах – страх, но и решимость.

Она помогает с платком.

– Спасибо, – говорит она дрожащим голосом. – Спасибо, что не отказалась…

Я беру её руку. Холодную, тонкую, дрожащую.

– Не будем затягивать. Пошли.

Мы выходим из комнаты. Тихо, как тени.

Дворик пуст. Только лунный свет льётся через арочные проёмы, рисуя полосы на каменном полу.

Мелек ведёт. Я иду следом, стараясь не шуметь.

Поднимаемся по знакомой лестнице. Потом ещё выше – туда, где я была только раз.

К Лунному саду.

Мы проходим мимо водоёма. Луна отражается в тёмной воде – идеальный круг света. Мимо гранатового дерева, чьи ветви шелестят на ветру. Мимо виноградной лозы, отбрасывающей кружевные тени.

Мелек останавливается у дальней стены. Там, где растёт жасмин, обвивая старую каменную арку.

Она раздвигает густые ветви плюща. Под ними – дверь. Низкая, узкая, почти незаметная. Дерево старое, потемневшее от времени.

Мелек оглядывается на меня. В лунном свете её лицо похоже на маску – бледная кожа, тёмные провалы глаз.

В этих глазах – вопрос. Последний шанс передумать.

Я киваю.

Она достаёт из кармана ключ, отпирает замок и толкает дверь.

Та открывается со скрипом – тихим, но в ночной тишине он кажется оглушительным.

Мы замираем. Слушаем.

Тишина. Только ветер шелестит листьями. Только луна молчаливо смотрит с неба.

– Идём, – шепчет Мелек.

За дверью – темнота. Абсолютная, непроглядная.

Мелек делает шаг вперёд. Исчезает в этой темноте.

Я стою на пороге секунду. Последний взгляд на Лунный сад. На водоём с отражённой луной.

На клетку, которой стал для меня этот особняк.

Потом делаю глубокий вдох.

И шагаю во тьму.

Дверь закрывается за моей спиной с тихим щелчком.

И мы уходим в ночь.

Мелек достаёт крошечный фонарик – размером с губную помаду, тусклый луч едва пробивает мрак.

– Этой ночью он не придёт, – шепчет она, уверенно ступая вперёд. – А вот утром… утром будет поздно.

Я понимаю, о чём она говорит. Мелек хорошо знает брата.

Я тут же вспоминаю о своём брате, и надежда на скорую встречу вспыхивает с новой силой. Но я обрываю эти мысли. Сейчас нужно думать о том, как выбраться.

За дверью оказывается узкий каменный проход. Сырость бьёт в лицо, пахнет пылью и затхлой землёй. Это не уютная комната, а лаз, вырезанный в толще скалы. Лестница начинается сразу, крутая и неровная, ведущая вниз, вглубь горы, на которой стоит Таш-Конак.

Мне кажется, что Мелек идёт слишком медленно, поэтому теперь я иду первой, освещая путь. Мелек – за мной. С каждым шагом она дышит всё тяжелее. Я слышу её короткие, прерывистые вдохи и настороженно прислушиваюсь.

– Ты в порядке? – шепчу я, останавливаясь.

– Да… – выдыхает она. – Просто… давно не выходила из дома. А тут ещё так узко…

Я оборачиваюсь и вижу её лицо в тусклом свете: бледное, измождённое. Нежная кожа на пальцах, которые она прижимает к стене, чтобы удержаться, кажется тонкой, как пергамент.

– Всё получится, – говорю я. – Не переживай.

– Он будет искать везде, – Мелек прижимается к холодному камню, чтобы отдышаться. Она достаёт рюкзака свёрток – тяжёлый, завёрнутый в потрёпанную ткань.

– Возьми. Здесь деньги и… золото. Если что-то случится, может, хоть ты сможешь добраться до дома.

– Давай разделим, – говорю я, беря свёрток, и инстинктивно делю его содержимое пополам. – Если нас заметят и придётся разделиться, у каждой должно быть что-то. А в конце я всё тебе верну.

Мелек удивлённо смотрит на меня, но кивает.

Только у меня нет рюкзака. Я распихиваю всё по карманам. Пока так.

Спуск занимает мучительные полчаса. Казалось, эта лестница никогда не закончится. Наконец, впереди появляется более густая, влажная тьма и слабый запах диких трав. Мы у цели.

Тяжёлая, низкая дверь, окованная ржавым

Мы выскальзываем наружу.

Нас обнимает прохладный, ночной ветер. Мы стоим у подножия каменной стены, которая исчезает в бархатной темноте. Прямо перед нами – крутой, каменистый склон горы.

В кроссовках мне легче, но Мелек в тонких туфлях приходится тяжело. Камни режут подошвы, она спотыкается, но идёт. Молча.

Я оглядываюсь. Вверху на склоне, светятся одинокие окна Таш-Конака. Особняк-крепость, запертый на ночь, кажется спящим хищником.

– Куда? – шепчу я, не желая издавать громких звуков.

– Туда, – Мелек указывает на тёмную тропу, уходящую вдоль склона. – Вниз.

Мы идём по тропе. Я прокладываю путь, она пытается успеть за мной. Склон опасный, скользкий. Я хватаю Мелек за руку, и мы продолжаем спуск, держась друг за друга.

Я чувствую, как она дрожит.

– Мы теперь на шоссе? – спрашиваю я.

– До Диярбакыра пешком не дойдём. Сколько там? Десятки километров.

Я быстро прокручиваю в уме все свои знания о географии региона. Мардин на горе, а Диярбакыр на равнине, но расстояние по дороге приличное. Точно не знаю, но карту видела много раз. По ощущениям километров сто. Это слишком много для пешего перехода, тем более ночью.

– Автобус?

– Да. Но главное, чтобы нас не хватились. Иначе будут искать. И тогда…

Думать о плохом не хочется. Мы продолжаем идти. Шаг. Ещё шаг. Минуты превращаются в бесконечную череду борьбы с темнотой, камнями и собственным страхом.

– У тебя есть телефон? – спрашиваю я.

Мелек качает головой:

– Давно нет. С тех пор как…

Мелек замолкает.

– Ясно.

– Когда доберёмся, можем купить.

– Но разве для сим-карты не нужен паспорт?

– Нужен, – Мелек вздыхает. – Даже не знаю, как быть.

– Тогда до Стамбула?

– До Стамбула, – подтверждает она. – Он большой. Затеряться проще. Я знаю, Анкара ближе, и там тоже есть консульство, но в Анкаре много родственников. Это слишком опасно.

– Хорошо. Тогда Стамбул.

Мы идём ещё долго, пока тропа не становится более пологой и не выводит нас к спальным районам города. Дальше пусть становится проще, но из-за Мелек мы всё равно передвигаемся очень медленно.

Наконец, мы видим огни автовокзала.

– Придётся ждать до утра, – шепчет Мелек, сжимая мою руку. – По ночам автобусы не ходят.

– Идём, – говорю я.

Мы входим в помещение. Пусто. Пахнет старым кофе и пылью. В кассе спит, уткнувшись в локти, пожилой мужчина. На стене – расписание.

– Диярбакыр. Первый автобус в восемь, – шепчу я, изучая табло.

– Я так и думала, – Мелек садится на потрескавшийся пластиковый стул у стены.

Я подхожу к окну, чтобы осмотреть прилегающую территорию. В городе ещё темно, но на востоке небо уже начинает сереть, окрашиваясь в предрассветные тона.

Свет – наш враг.

В этот момент моё внимание привлекает движение. Чёрный, как сама ночь, внедорожник, останавливается на противоположной стороне дороги. Он не паркуется, а просто замирает, как хищник перед броском.

Из машины выходят двое. Мужчины в тёмных костюмах. Прямые, высокие, с короткими стрижками.

Я бегу к Мелек и трясу Мелек за плечо. Она подскакивает и смотрит в окно.

– Люди Шахина… – говорит она и резко бледнеет. – Они нас ищут! Но почему так быстро…

Один из мужчин поворачивает голову и смотрит прямо в нашу сторону.

Неужели всё было напрасно?

Глава 18

– Они нас ищут, Александра! – шепчет Мелек из раза в раз, её голос срывается в беззвучный хрип. – Ищут…

Её ледяные пальцы вцепляются в моё предплечье.

Я замираю. Мужчины стоят у чёрного внедорожника, припаркованного так, чтобы перекрывать половину выезда. Их двое. И одного из них я узнаю. Тот же мёртвый взгляд, те же широкие плечи. Это он заталкивал меня в фургон в Петербурге.

Он поворачивает голову и смотрит прямо в нашу сторону.

Сердце пропускает удар. Секунда растягивается, руки становятся липкими. Он смотрит на нас, но, кажется… не видит. Его взгляд скользит по двум женщинам в платках, затерянным в тенях терминала, и ищет что-то другое. Он ещё не успел сопоставить этот образ со мной.

Кто знает, возможно, побег Мелек ещё не раскрылся, и тогда Шахин ищет только русскую с длинными тёмными волосами. Это хорошо.

Мелек дёргается, готовая отшатнуться назад. Её движение привлекает внимание. Мужчина хмурится.

– Не двигайся, – шиплю я сквозь зубы.

Паника Мелек – наш главный враг. Она вот-вот сломается, расплачется, и тогда всё будет кончено.

– Мелек, смотри на меня! – я хватаю её за руку, рывком выводя из оцепенения. Мой голос звучит резко, почти зло. – Не смотри на них. Иди за мной. Сейчас.

Я не тащу её к главному выходу, который они теперь держат под прицелом. Мой взгляд, уже привыкший к полумраку, лихорадочно сканирует зал. Касса, спящий охранник, грязные столики кафе, туалеты… и вот оно. В самом дальнем углу, рядом с торговым автоматом. Неприметная дверь, над которой висит потёртая пластиковая табличка. Отлично! Там служебные помещения.

– Туда!

Я толкаю её в спину. Мы пересекаем зал. Каждый шаг кажется оглушительным. Я чувствую на затылке взгляд того мужчины через стекло, но не оборачиваюсь. Мы просто две местные женщины, идущие по своим делам. Мы не бежим. Мы просто идём.

Мы ныряем в узкий, плохо освещённый коридор.

Дверь за нами тихо закрывается, отсекая зал ожидания.

Здесь другой мир. Резкий запах хлорки, табака и прогорклого масла бьёт в нос. Под потолком гудит и моргает одинокая люминесцентная лампа.

– Быстрее! – теперь можно бежать.

Мы несёмся по гулкому коридору. Наши шаги эхом отскакивают от кафельных стен. Сзади в главном зале, раздаются их голоса – властные, низкие, не терпящие возражений. Но слишком далеко, и слов уже не разобрать.

Мы пробегаем мимо пустой кухни-столовой для водителей. На столах – грязные стаканы и пепельницы, полные окурков. Мелек спотыкается о какое-то ведро, едва не падает.

– Не время! – я дёргаю её за руку так сильно, что она вскрикивает.

Я не извиняюсь. Мысли работают чётко, холодно. Она – слабое звено. Я должна тащить нас обеих.

Мимо склада, заваленного бесхозным багажом и какими-то тюками. Пахнет дизелем.

Наконец, впереди – спасение. Тяжёлая металлическая дверь, запертая только на щеколду. Я откидываю её.

Мы вываливаемся из тёмного коридора наружу и замираем, ослеплённые.

Совсем рассвело.

Свет безжалостно выхватывает из темноты детали. Мы стоим на пыльной парковке для грузовиков и автобусов. Вокруг – ни одного укрытия. Только голая, выжженная земля, примыкающая к широкому полотну шоссе.

Мы на открытой ладони. Любой, кто сейчас выйдет из-за угла, увидит нас.

Мелек в отчаянии оглядывается, её плечи трясутся.

– Мы не можем здесь стоять, – мой голос хрипит от напряжения. Я осматриваю пустырь. – Где в городе можно спрятаться?

Мелек смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Спрятаться? В Мардине? – она издаёт тихий, истерический смешок. – Ты не понимаешь, Александра. В Мардине нет «друзей». Есть только свои и чужие. Каждый лавочник, каждый таксист, каждый ребёнок на улице – все знают Асланбеев. Нас увидят и сообщат Шахину через пять минут. За деньги, из страха или просто из уважения. Мы пропали!

Проклятье. Она права. Город – это клетка, куда страшнее особняка. Здесь стены – это люди.

– Хорошо, – я принимаю решение мгновенно. – Тогда бежим отсюда. Единственный путь – прочь. В какую сторону трасса? Та, что уходит из города?

– Прямо туда, – шепчет Мелек, указывая дрожащей рукой вдоль дороги, уходящей в сторону светлеющей равнины. – Туда. На Диярбакыр. Но она… она вся открытая. Нас увидят с дороги.

– Увидят, если будем стоять. Побежали!

Я снова хватаю её за руку, и мы срываемся с места.

Мы бежим.

Пересекаем улицу и бежим.

Тело горит. Лёгкие разрываются от ледяного утреннего воздуха. Я слышу, как Мелек позади меня уже не дышит, а хрипит, задыхаясь от слёз и бега. Туфли соскальзывают с её ног, она то и дело спотыкается. Мелек нас замедляет. Но я ни за что не отпущу её руку.

Внезапно сзади раздаётся пронзительный автомобильный гудок.

Резкий, агрессивный, он заставляет нас обеих вздрогнуть и прижаться друг к другу.

Мы не оборачиваемся. Просто бежим быстрее, из последних сил, выплёвывая остатки выносливости.

Но машина настигает. Рёв старого, надрывающегося мотора нарастает, и вот она равняется с нами. Старый, побитый «Рено» белого цвета, весь покрытый слоем рыжей пыли.

Автомобиль резко виляет, обгоняет нас и с оглушительным визгом тормозов останавливается поперёк дороги, прямо перед нами, отрезая путь.

Яркий, слепящий свет фар ударяет в глаза, превращая мир в белое пятно, а нас – в оцепеневших насекомых.

Мы замираем, тяжело дыша и кашляя от пыли, поднятой колёсами. Дверь со стороны водителя открывается с громким, жалобным скрипом.

Мужской силуэт выходит из машины, неторопливо. Он стоит против света, и я не вижу его лица.

Мелек всматривается в него, и её лицо искажается новым, ещё более глубоким ужасом. Она делает шаг назад, упираясь в меня.

Она шепчет всего два слова:

– Я его знаю.

Глава 19

Её голос ломается от ужаса. Я застываю, прикрывая глаза от слепящих фар. Силуэт мужчины отделяется от старого «Рено». Он делает шаг на свет, и я вижу его лицо – молодое, встревоженное, с растрёпанными тёмными волосами. Он смотрит только на Мелек.

– Мелек? – его голос удивлённый, негромкий. – Что ты здесь делаешь… в такой час?

Я перевожу взгляд с него на Мелек. Она дрожит так сильно, что её зубы стучат. Она вцепилась в мой рукав и пытается спрятаться за меня.

– Это Орхан, – шепчет она, не отрывая взгляда от мужчины. – Сосед. Он всё расскажет Шахину. Всё… Мы пропали, Александра, пропали!

Она уверена, что это ловушка. И я ей почти верю.

– Мелек, что случилось? – Орхан делает ещё шаг к нам, выставив руки вперёд, ладонями вверх. Жест примирения. – Вы ранены? Вас кто-то преследует?

Он смотрит на нас – две испуганные женщины в пыли. Его взгляд мечется от моего платка к стёртым в кровь ногам Мелек в её лёгких, уже дырявых туфлях.

– Садитесь в машину, – его голос становится настойчивым. – Не стойте так у всех на виду.

Я не доверяю ему. Никому не доверяю в этом городе. Шахин мог послать его – доброго «соседа», чтобы поймать нас без шума.

Мелек качает головой, бормочет что-то невнятное.

И в этот момент я бросаю взгляд назад.

Фары.

Яркие, хищные фары. Чёрный внедорожник. Он несётся в нашу сторону.

Выбора нет.

– Мелек, садись! – кричу я.

Она не двигается, парализованная страхом.

Внедорожник приближается. Пятьдесят метров.

Я хватаю оцепеневшую Мелек за локоть. Мне плевать на её страх перед этим соседом. Тот, кто едет сзади, во сто крат хуже. Я толкаю её к задней двери «Рено».

Орхан насторожен.

– Садись!

Она спотыкается, но я не даю ей упасть. Я буквально заталкиваю её на потёртое велюровое сиденье, которое пахнет пылью и кардамоном. Забираюсь следом, захлопывая дверь в ту же секунду, как Орхан плюхается за руль.

Щелчок центрального замка. Мы заперты.

Внедорожник проезжает мимо.

Старый «Рено» трогается.

Я откидываюсь на сиденье, пытаясь унять дрожь.

– Мелек, что происходит? – голос Орхана напряжён, он крепко вцепляется в руль. Смотрит на неё через зеркало заднего вида. – Вас кто-то преследует?

Я вижу, как Мелек в отражении судорожно сглатывает. Она пытается собраться с мыслями, её пальцы комкают ткань платья.

– Нет-нет, Орхан, что ты, – её голос звучит неестественно высоко, фальшиво. – Мы… мы просто… едем навестить больную тётушку. В Сур. Она… ей внезапно стало хуже, и мы… мы не нашли такси.

Ложь. Откровенная, слабая ложь. Больную тётушку навещают иначе.

Я внимательно слежу за Орханом. Он хмурится. Он ей не верит. Смотрит на её испуганное лицо в зеркале, и его взгляд… он смягчается. В нём нет подозрения, в нём – беспокойство. Почти нежность.

– В Сур? – переспрашивает он. – Тогда почему не на автобусе?

Он вздыхает.

– Послушайте, я всё равно еду в Диярбакыр. У меня дела на рынке. Давайте я вас подвезу. Не брошу же я вас здесь.

Я незаметно толкаю Мелек локтем в бок. Она вздрагивает и смотрит на меня. Я коротко, почти незаметно киваю.

Весь город на ушах. Внедорожники Шахина уже патрулируют трассу. Пешком мы не уйдём. Путь на автобус закрыт. Этот парень – наш единственный, отчаянный шанс. Сдаст он нас или нет – лотерея, но стоять на трассе – гарантированная смерть.

Мелек сглатывает. Она смотрит на Орхана с благодарностью, которая кажется мне преждевременной.

– Хорошо, Орхан, – её голос дрожит. – Спасибо. Если можно… до автовокзала в Диярбакыре. Ты нас очень выручишь.

– Не говори глупостей, Мелек, – бормочет он, снова сосредотачиваясь на дороге. – Я довезу вас прямо до дома тётушки.

– Дело в том… – начинает Мелек, – нам надо сначала в аптеку на автовокзале. Там есть лекарство…

Орхан непонимающе смотрит на Мелек.

Ладно, с этим потом разберёмся. Главное – добраться до города.

Машина набирает скорость, унося нас прочь от Мардина. Мы едем в тишине. Три человека, запертые в маленьком автомобиле, и у каждого – своя правда и свой страх.

Я не знаю, спасёт он нас или везёт прямо в пасть льву.

Но я должна узнать, что с Максимом. Мысль о том, что сегодня суббота – наш день – и я снова не приеду, жжёт изнутри.

Я должна ему позвонить.

Шарю в рюкзаке. Пальцы находят ручку и салфетку.

Я наклоняюсь, делая вид, что поправляю кроссовок. На

«Попроси у него телефон. Мне нужно срочно позвонить брату».

Я незаметно вкладываю скомканную салфетку ей в ладонь.

Мелек берёт её. Она бросает испуганный взгляд на Орхана – он сосредоточен на дороге, обгоняя медленный грузовик, – и разворачивает записку.

Я вижу, как её глаза расширяются. Она резко поворачивается ко мне. Одними губами шепчет:

– У тебя есть брат?

Я киваю.

– Младший, – наклоняюсь к ней ближе. – Мы выросли в детском доме, и теперь он совсем один.

Мелек смотрит на меня с новым, пугающим пониманием. Всё, что я делала до сих пор, обретает для неё ясный, человеческий смысл.

Она решительно кивает.

Мелек вдыхает воздуха и говорит Орхану:

– Орхан… у меня к тебе очень… очень неловкая просьба.

– Всё что угодно, Мелек, – он тут же отзывается, его голос мгновенно теплеет.

– Могу я воспользоваться твоим телефоном? Ненадолго. Моя… – она запинается, глядя на меня, – …моя подруга. Ей нужно сделать очень важный международный звонок. Мы заплатим. За роуминг…

– Мелек, какие деньги, о чём ты, – он тут же отмахивается, в его голосе слышится почти обида. – Конечно.

Он одной рукой шарит в кармане потёртой куртки, брошенной на пассажирское сиденье, и достаёт старенький смартфон с большой трещиной на экране.

– Вот, держи. Только быстрее. Он почти разрядился, а зарядку я, как назло, дома оставил…

Он протягивает телефон назад.

Мои пальцы выхватывают аппарат. Он тёплый. Руки дрожат так сильно, что я с трудом попадаю по цифрам на экране. +7… код города… номер…

Я прижимаю телефон к уху.

Гудки.

Длинные, мучительные, бесконечные.

Мелек смотрит на меня, затаив дыхание. Орхан косится в зеркало.

– Ну же, возьми… возьми… – шепчу я, впиваясь ногтями в собственный локоть.

Щелчок.

– Алло? – сонный, раздражённый женский голос.

Это не Максим.

Глава 20

Чужой, официальный голос. Кровь стынет в жилах.

– Алло? – повторяет раздражённая женщина.

– Здравствуйте! – я едва могу протолкнуть слова сквозь спазм в горле. – Позовите, пожалуйста, Максима Волкова! Это ведь его телефон?

Знаю точно, что его. Ведь сама покупала.

– Волкова? – голос мгновенно теряет сонливость и приобретает стальной, осуждающий оттенок. – Он сейчас не может подойти. А вы кто, простите? Сестра, что ли? Наконец-то!

Слова бьют наотмашь. Мир сужается до динамика телефона.

– Что происходит? – голос срывается на шёпот. – Что… что с ним случилось?! Кто вы?

Мелек придвигается ближе, её глаза широко распахнуты от ужаса, она пытается понять причину моей паники по тону голоса.

– А вы не знаете? – женщина на том конце провода практически выплёвывает слова. – Где же вы «гуляете», когда у брата такое… Его дружки избили. Вчера привезли в больницу. Сотрясение мозга. Мы вам звонили по всем номерам, но вы недоступны! Вместо того чтобы немедленно приехать, вы где-то пропадаете…

Избили. Сотрясение.

Шум мотора «Рено», запах пыли в салоне, встревоженный взгляд Мелек – всё исчезает. Остаётся только гул в ушах и ослепительная вспышка боли. Максим. Один. В больнице. Ему было страшно, а меня не было рядом. Я обещала. Я клялась ему, что приеду в субботу. А я… я в этой проклятой машине, спасаю свою шкуру, пока моего брата бьют какие-то отморозки.

– Дайте ему трубку! – я кричу, уже не сдерживаясь. Слёзы, горячие и злые, обжигают щёки, капают на мои руки, на чужой телефон. – Я должна его услышать! Слышите?

– Я вам русским языком сказала, – холодно отрезает женщина, – он сейчас не может говорить. Звоните позже. А лучше бы приехали.

– Пожалуйста! – мой голос превращается в рваный, отчаянный вопль. Я больше не пленница, не беглянка, я просто сестра, у которой отняли всё. – Пожалуйста, скажите ему, что я еду! Слышите? Я еду! Я очень далеко, но я доберусь! Скажите, чтобы он ждал! Скажите, что я его не бросила! Скажите ему!

Я готова умолять её, но в этот момент телефон в моей руке издаёт короткий, жалобный писк. Экран моргает и гаснет.

Потух.

– Проклятье, – бормочу я. – Он разрядился.

Я роняю телефон на сиденье.

Максим в больнице.

Смотрю на свои руки. Теперь они пусты и дрожат.

Мой брат, мой мальчик, которому я клялась, что приеду, лежит там один. Ему было больно, страшно, а я… я была занята тем, что спасала себя.

Воздух в машине заканчивается. Я задыхаюсь. Из горла вырывается один-единственный, сухой, рваный всхлип. А потом меня накрывает тихое, страшное отчаяние. Я закрываю лицо руками, сгибаясь пополам. Слёзы текут сквозь пальцы, обжигая кожу.

– Александра… – шепчет Мелек.

Я чувствую, как она придвигается ближе. Её тонкая, холодная рука касается моего плеча, потом осторожно гладит по волосам. Она не спрашивает, что случилось. Она поняла, что всё плохо по моему крику.

И она начинает плакать вместе со мной. Тихо, беззвучно, как она делает всё. Её слёзы капают на мою руку, и эта неожиданная, разделяющая мою боль жалость, прорывает последнюю плотину. Мои плечи сотрясаются.

– Проклятье… – бормочет Орхан с переднего сиденья. Я слышу в его голосе растерянность и неподдельную вину за разрядившийся телефон. – Девочки, не надо…

Но мы уже не можем остановиться.

Остаток пути до Диярбакыра мы едем в оглушительной тишине, нарушаемой только гулом старого мотора и нашими с Мелек отчаянными, тихими всхлипами. Я не смотрю в окно. Я не вижу, как серая мгла уступает место яркому, безжалостному солнцу. Не вижу, как выжженные холмы сменяются плоской равниной. Я вижу только лицо Максима в ту ночь много лет назад, когда нас забирали в детдом, и его слова: «Санька, ты же меня не бросишь?»

«Я еду, малыш. Я уже еду…»

Машина замедляет ход. Гул трассы сменяется шумом большого города. Я поднимаю опухшее, мокрое от слёз лицо.

Диярбакыр.

Орхан сворачивает на огромную площадь, заставленную десятками автобусов. Вот он, автовокзал. Место, где мы должны исчезнуть. На мгновение во мне вспыхивает искра надежды. Остаётся сесть в автобус на Стамбул, а там уже будет проще.

Орхан медленно катится по парковке, ища место, чтобы нас высадить.

Он не успевает заглушить мотор.

Как из-под земли – из-за ряда спящих автобусов – вылетает чёрный внедорожник. Он с визгом тормозит, блокируя нам путь спереди. Я смотрю в боковое зеркало – ещё один, отрезает нас слева. Справа – третий, притираясь к боку «Рено».

Мы в ловушке.

Мелек вжимается в кресло. Она онемела.

Орхан цепенеет. Он смотрит на чёрные машины, на тонированные стёкла, и его лицо становится бледным как полотно. Он поворачивается к нам. В его глазах – уже не сочувствие, а страх и непонимание.

– Что же вы натворили, девочки? – шепчет он.

Дверь одного из внедорожников открывается.

Выходит Шахин.

На нём та же чёрная рубашка, в которой он был прошлой

Он не смотрит ни на Орхана, ни на Мелек, которую колотит дрожь. Он поправляет манжеты.

Его глаза находят мои сквозь лобовое стекло.

И он медленно направляется к нашей машине.

Шахин не торопится.

Зачем ему спешить? Ведь нас уже поймали.

Он останавливается у двери водителя.

Орхан перестаёт дышать. Я вижу, как капли пота выступают у него на висках. Он смотрит на Шахина, и его губы трясутся, он пытается что-то сказать.

Шахин медленно поднимает руку и стучит костяшкой пальца по стеклу водителя. Один раз.

– Орхан, не надо, – шепчет Мелек, вжимаясь в кресло. – Не открывай…

Но Орхан уже не слышит её. Он парализован ужасом. Его взгляд прикован к Шахину. Он видит перед собой не просто соседа. Он видит Главу Клана.

Шахин снова стучит. На этот раз настойчивее.

– Орхан! – взвизгивает Мелек.

Орхан дёргается. Его рука, дрожа, тянется к приборной панели.

– Прости… – шепчет он, глядя в зеркало на Мелек. – Прости…

Он нажимает кнопку центрального замка.

Щёлк.

Дрожащей рукой Орхан открывает дверь.

– Б…брат… Я… Я не знал… Я просто…

Шахин не смотрит на него. Он даже не удостаивает его взглядом. Он лишь делает знак выйти.

А затем продолжает свой путь. Обходит капот «Рено» и останавливается у моей двери.

Я впиваюсь ногтями в дешёвый велюр. Мелек рядом со мной забилась в угол и закрыла лицо руками, тихо всхлипывая.

Шахин дёргает ручку. Дверь распахивается.

Утренний воздух врывается в салон, принося с собой его запах.

– Выходи, Александра, – спокойно говорит он.

Глава 21

Голос Шахина обманчиво спокоен. В его глазах – пожар.

– Я никуда с тобой не иду! – цежу я.

Мысль о Максиме – бледном, избитом, в больничной палате – придаёт сил. Мне больше нечего терять.

Шахин ждёт.

– Ты не слышишь? – я выкрикиваю ему в лицо, вжимаясь в спинку кресла. – Я не иду с тобой, чудовище!

Смотрю Шахину в глаза, пытаясь испепелить взглядом, вкладывая в него всю свою боль, всю безысходность.

– Мелек, – говорит он, даже не глядя на сестру, которая забивается в угол и дрожит мелкой дрожью. – Отодвинься от неё.

– Брат… пожалуйста… – лепечет она сквозь слёзы, судорожно вцепившись в мой рукав.

– Не надо… она не виновата… это всё я…

– Я сказал, отодвинься.

Его голос не повышается ни на децибел, но в нём звучит такая угроза, что Мелек инстинктивно отодвигается. Её пальцы разжимаются, оставляя на рукаве влажные следы.

Шахин протягивает руку в салон. Широкая ладонь, сильные пальцы – рука человека, привыкшего брать то, что хочет.

– Руку, Александра.

– Пошёл к чёрту!

Я отбиваю его руку и судорожно мечусь к Мелек, пытаясь перелезть через неё и сиденья. Но он быстрее. Он не тратит больше времени на слова, на уговоры, на видимость цивилизованности. Он просто наклоняется, запускает руки в машину, как хищник в нору, и в следующую секунду его пальцы смыкаются на моём предплечье железным капканом.

– Нет!

Его хватка как стальные тиски. Он не обращает внимания на мои крики, он просто тащит.

Я упираюсь ногами, цепляюсь свободной рукой за подголовник, за ремень безопасности, за всё, что попадается под руку. Я бью его ногой в колено – он, кажется, даже не морщится, будто я бью в каменную стену. Он методично, с пугающим спокойствием вытаскивает меня из машины, как упирающегося, взбесившегося зверя из клетки.

Я вываливаюсь из «Рено», больно ударяюсь коленями о пыльный асфальт. Острая боль прошивает ноги. Он не даёт мне даже секунды на передышку. Одним движением ставит меня на ноги, его рука всё ещё сжимает моё предплечье – там точно останутся синяки.

– Отпусти! Ты делаешь мне больно!

– Я ещё не начинал, – выдыхает он мне в лицо, и в его тёмных глазах полыхает настоящая буря – первая искренняя эмоция, которую я вижу на его лице.

Он волочёт меня к своему чёрному внедорожнику. Я упираюсь изо всех сил, но мои кроссовки бесполезно скользят по асфальту. В горле першит от пыли и собственных криков. Я судорожно оборачиваюсь через плечо.

Орхан сидит в своей машине, бледный как полотно, вцепившись до побелевших костяшек в руль и глядя прямо перед собой. Он боится даже посмотреть в нашу сторону.

Мелек.

Она высовывается из открытой двери, её лицо искажено таким отчаянием, что у меня сжимается сердце. Она тянет ко мне тонкую руку, будто может удержать на расстоянии.

– Брат! Не наказывай её! Брат! Прошу тебя! Умоляю!

Он не оборачивается. Даже не замедляет шаг.

Один из его людей – безликий, в тёмном костюме – распахивает заднюю дверь внедорожника. Шахин буквально забрасывает меня внутрь. Я ударяюсь коленом о жёсткую обивку, боль простреливает ногу. Отползая на другую сторону кресла, я прижимаюсь к противоположной двери. Дёргаю ручку – не открывается. Он садится следом, занимая слишком много пространства своим присутствием.

Дверь захлопывается.

Я тут же бросаюсь на него, колочу кулаками по его груди, по плечам – куда придётся. Удары слабые, беспорядочные, бесполезные.

– Отпусти! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Мой брат! Я должна к брату! Он умирает там один!

– Успокойся! – он ловит мои запястья одной рукой, прижимая меня к сиденью. Я брыкаюсь, пытаясь ударить его ногами, извиваюсь как пойманная рыба. – Да что с тобой не так, девочка? Что мне с тобой делать? Ты себя покалечишь!

– Отпусти меня, скотина!

Потом я кричу что-то на турецком. На турецком? Шахин на секунду замирает. Его хватка на моих запястьях мгновенно становится болезненной, почти невыносимой.

Сквозь пелену эмоций понимаю, что выдала себя. Но сейчас мне всё равно!

Движение машины, шум мотора, всхлипывания Мелек, которую другой охранник усаживает на переднее сиденье – всё исчезает, растворяется. Существуем только мы двое.

Он смотрит на меня в упор, не мигая.

– Что ты сказала?

Его глаза сужаются до щёлочек. В них читается не просто удивление. Он смотрит так, будто я его предала. Смешно.

– Пусти… – шепчу я на турецком, понимая, что маска окончательно сорвана, что пути назад нет.

А потом плотина окончательно прорывается. Мне плевать, что он теперь знает. Мне нужно, чтобы он понял – понял хоть что-то в этом кошмаре.

– Да! – я выкрикиваю ему в лицо, переходя на турецкий, который так долго, так тщательно прятала. – Да, я говорю! Я всё понимаю, Шахин! Каждое твоё лживое слово! Каждую твою угрозу! Каждое оскорбление твоей тётки!

Он смотрит на меня, не мигая, его лицо постепенно превращается в маску.

– Ты не понимаешь! – кричу я, и слёзы, которых я не чувствую, горячими ручьями текут по щекам. – Мой брат в больнице! Его избили! Он там один, совсем один! А я даже не знала.

Шахин молчит, его лицо окончательно превращается

– Он один! – мой голос срывается на хрип, горло саднит. – Совсем один! Ты понимаешь? А я здесь! Из-за тебя! У него никого нет, кроме меня! Никого! Мы выросли в детском доме, Шахин!

Его глаза расширяются. Всего на долю секунды. Едва заметный, неконтролируемый шок, который он тут же подавляет, загоняет вглубь. Но успеваю заметить. Я вижу, как что-то дрогнуло в его каменном лице.

А потом маска возвращается на место. Я жду. Жду чего угодно – вопроса, гнева, хоть какой-то человеческой реакции.

Он не говорит ничего.

Он просто разжимает пальцы, освобождая мои запястья, и отворачивается к окну, глядя на проносящийся мимо пейзаж. Будто меня не существует. Будто я не кричала только что, разрывая душу, выворачивая наизнанку самое сокровенное.

Он бессердечен. Абсолютно, непробиваемо, нечеловечески бессердечен.

Моя истерика угасает так же внезапно, как и вспыхивает, оставляя после себя только пустоту и слабость. Я отползаю к самой двери, прижимаюсь пылающим лбом к холодному стеклу и беззвучно плачу.

Слёзы текут и текут, но внутри пусто, мертво.

Мелек, сидящая спереди, медленно оборачивается. В её огромных карих глазах тоже стоят слёзы, подбородок дрожит. Она протягивает тонкую руку между креслами и осторожно, почти невесомо касается моего плеча. Я не реагирую. Нет сил даже на это.

Машина трогается. В салоне стоит оглушительная тишина, нарушаемая только тихими, судорожными всхлипами Мелек и монотонным гулом мотора, уносящего меня обратно в клетку. Обратно в каменную темницу Таш-Конака.

Дорога обратно в Мардин проходит как в тумане. Я смотрю на проносящийся за окном пейзаж, не видя его. Каменистые холмы, редкие деревья, выжженная солнцем земля – всё сливается в одно бессмысленное пятно. Когда внедорожник проезжает под каменной аркой ворот. Я совершенно опустошена. Выжата досуха.

Шахин выходит первым. Обходит машину, открывает мою дверь резким движением.

– Выходи.

На этот раз я подчиняюсь. Сил на борьбу не остаётся – ни физических, ни моральных. Я вылезаю из машины на ватных, непослушных ногах.

На широких каменных ступенях, ведущих в дом, нас уже ждут.

Хюмейра стоит, скрестив руки на груди, её лицо – маска ледяного презрения и нескрываемого, почти неприличного торжества. Она смотрит на меня, как на грязь, которую приносят на подошвах в её безупречно чистый дом. Её губы кривятся в злорадной усмешке.

Рядом с ней, чуть позади – Каан. Он смотрит не на меня. Его взгляд прикован к Мелек, которую охранник выводит из машины – бережно, но настойчиво. В его глазах такая смесь жалости и беспомощности, что мне становится тошно. Он хочет что-то сказать, но не смеет.

– Я же говорю, племянник, – шипит Хюмейра по-турецки, даже не пытаясь скрыть свой триумф. – Дикую кошку не приручить. Только позор на нашу семью. Грязь с улицы всегда остаётся грязью.

Шахин игнорирует её с таким совершенным безразличием, будто она пустое место. Он хватает меня за локоть и ведёт вверх по ступеням.

Проводит меня через гулкий внутренний двор, где журчит фонтан – такой мирный, такой безмятежный среди этого хаоса. Мимо каменных колонн, вверх по лестнице на вторую террасу. Прямо к моей комнате – золотой клетке.

Он толкает меня внутрь. Я спотыкаюсь о край ковра, едва удерживаю равновесие.

Оборачиваюсь, готовая к новой схватке.

Шахин стоит на пороге, заполняя собой дверной проём. Он смотрит на меня тяжёлым, нечитаемым взглядом.

Я молча смотрю на него, вытирая тыльной стороной ладони слёзы со щёк. Тушь размазывается, наверное, я выгляжу как сумасшедшая.

Он разворачивается и выходит, закрывая за собой тяжёлую деревянную дверь.

И я слышу, как в замке медленно, с металлическим скрежетом поворачивается громоздкий ключ.

Один оборот. Другой. Третий.

Заперта.

Глава 22

Я заперта.

Это простое, оглушительное осознание – единственная мысль, способная пробиться сквозь густой, вязкий туман отчаяния. Часы сливаются в один бесконечный, серый промежуток времени. Я не плачу. Слёзы закончились там, в машине, вылившись горьким потоком бессилия.

Теперь внутри только холодная, звенящая пустота и один-единственный образ, живо нарисованный в воображении: бледное лицо Максима. Мой мальчик. Мой братишка. Один в больнице, избитый. А я здесь.

Я подхожу к двери. Толкаю. Она не поддаётся. Массивное, древнее дерево. Я обхожу комнату, подхожу к огромному арочному окну. Под балконом обрыв – метров десять, не меньше. Прыгнуть отсюда – верная смерть.

Я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем в замке снова скрежещет ключ. Я не вздрагиваю, даже не поворачиваю головы от окна, в которое бессмысленно смотрю.

Дверь открывается. Шаги.

– Александра ханым…

Это тихий, испуганный голос. Я узнаю её – девушка в зелёном платке, та, которой я пыталась отдать золотую цепь. Она не одна, с ней та, что в бордовом. Они торопливо ставят поднос на столик.

– Александра ханым, вы должны поесть, – лепечет она по-турецки. – Пожалуйста.

Я молчу. Еда – это последнее, о чём я могу думать. Запах лепёшек и пряного мяса вызывает только приступ тошноты.

Девушки переглядываются.

– Пожалуйста, – теперь в голосе той, что в бордовом, слышатся слёзы. – Шахин бей будет в ярости. Он… он приказал, чтобы вы ели. Если вы откажетесь, нам… нам достанется. Он и так был страшен, когда уезжал.

Эта мелкая, чужая проблема кажется такой ничтожной по сравнению с моей, но что-то во мне откликается. Они такие же рабы в этом доме, как и я.

Я медленно поворачиваю голову.

– Где он?

Я говорю по-турецки. Тихо, хрипло, но отчётливо.

Девушки замирают. Та, что в бордовом, роняет вилку. Звон металла о камень кажется оглушительным.

– Ханым? – зелёная прижимает руки к груди, её глаза становятся огромными от ужаса и удивления. – Вы… вы…

– Я всё понимаю, – обрываю я, переходя на уверенный турецкий. Маска сброшена, и теперь мне всё равно. – Где Шахин?

– Он… он уехал, – торопливо отвечает девушка, испуганно озираясь, будто Шахин может услышать её на любом расстоянии. – Сразу как… как вы вернулись. Он был очень злой. Очень. Он не сказал, куда и когда вернётся.

Он уехал.

Эта новость как глоток воздуха. Крошечная, призрачная передышка.

– Хорошо, – говорю я. – Я поем.

Я сажусь за столик и заставляю себя есть. Механически, безвкусно, проталкивая в себя кусок за куском. Если я снова соберусь бежать, мне нужны силы. Девушки смотрят на меня с суеверным страхом, перешёптываясь. Я – дикая русская, которая всё это время понимала каждое их слово, каждую сплетню.

Когда с едой покончено, я встаю.

– Теперь позовите мне Каан бея, – приказываю я.

– Ханым, мы не можем! – пищит зелёная. – Нам запрещено! Шахин бей сказал, что вы заперты, и…

– Мне всё равно, что он сказал! – я с силой отодвигаю стул, и тот с грохотом падает на пол. – Идите и скажите Каану, что я должна

Они пулей вылетают из комнаты. Дверь снова запирают снаружи.

Я жду, расхаживая из угла в угол. Десять минут. Пятнадцать.

Снова ключ в замке.

Входит Каан. Он выглядит ужасно. Бледный, с тёмными кругами под глазами, он избегает моего взгляда.

– Александра… – начинает он по-английски. – Ты просила…

– Мы можем говорить по-турецки, Каан, – прерываю я его. – Хватит игр.

Он вздрагивает и, наконец, смотрит на меня. В его глазах – смесь страха, стыда и… разочарования?

– Ты… всё это время…

– Да. И у меня нет времени на объяснения. Ты должен мне помочь.

Каан отшатывается, словно я его ударила.

– Помочь? Как?

– Помоги мне уехать.

– Александра, ты видела, что случилось! Ты видела его! Он… он не в себе! Он мой брат, я не могу!

– А мой брат в больнице! – я подхожу к нему вплотную, вцепляясь в его дорогую рубашку. – Его избили, Каан! Он там один! У него сотрясение мозга! Ты говорил, что ты другой, что ты не такой, как он! И что теперь?

Он отводит взгляд, и я вижу ответ. Вижу, как краска стыда заливает его шею.

– Я… я не он, – бормочет Каан, глядя в пол. – Я не такой сильный. Я боюсь его, Александра. Прости.

Мои руки бессильно опускаются. Последняя надежда. И та рассыпалась в прах.

– Прости, – шепчет он снова.

Я отворачиваюсь, чтобы он не видел моего отчаяния.

– Тогда скажи мне одно, – говорю я холодно, – Где Мелек? Что он с ней сделал?

– Она в порядке! – он говорит это слишком быстро, радуясь, что может сообщить хоть что-то хорошее. – Правда! Шахин её не тронул. Никогда бы не тронул! Ей было очень плохо, её трясло… Приходил доктор, дал ей успокоительное. Она спит в своей комнате.

Маленькое облегчение. Он не стал срывать злость на сестре.

Каан мнётся, явно желая уйти из этой комнаты, пропитанной моим горем и его страхом.

– Александра, я… я, правда…

– Каан.

Новый голос. Резкий, ледяной, полный власти.

Мы оба замираем.

В дверном проёме, который оставил открытым Каан, стоит Хюмейра. На её лице нет и тени утреннего триумфа. Только холодная, расчётливая ненависть.

Она смотрит не на меня. Она смотрит на своего племянника.

– Оставь нас, – чеканит она. – Мне нужно поговорить с… гостьей.

Каан сжимается.

– Тётя… я…

– Выйди.

– Пожалуйста, не делай ей ничего, – просит он.

Бросает на меня один быстрый, извиняющийся взгляд и практически убегает.

Хюмейра медленно входит в комнату и закрывает за собой дверь.

Глава 23

Я стою посреди комнаты, всё ещё сжимая кулаки от бессильной ярости после разговора с Кааном. Но теперь, глядя на женщину перед собой, я чувствую, как гнев сменяется липким, холодным настороженным ожиданием.

Хюмейра не кричит. Она не бросается обвинениями, как обычно. Она стоит неподвижно, выпрямив спину, словно проглотила палку и смотрит на меня. В её взгляде – чистая ненависть и брезгливость. Так смотрят на таракана, которого собираются раздавить, но боятся испачкать подошву туфель.

– Ты – проклятие, – произносит она тихо. Её голос ровный, лишённый эмоций, и оттого ещё более жуткий. – Ты грязь, которую мой племянник притащил в наш чистый дом.

Она медленно проходит вглубь комнаты, скользит взглядом по смятой постели, по моему растрёпанному виду, по синему платью, которое теперь кажется мне тюремной робой.

– С тех пор как ты появилась, в этом доме нет покоя. Шахин сам не свой. Ты – наваждение, Александра. Болезнь, которая разъедает его разум и толкает на безумства.

Я вскидываю подбородок, глядя ей прямо в глаза. Мне больно, страшно, но я не собираюсь позволять этой женщине вытирать об меня ноги.

– Я не просилась сюда, – мой голос хрипит, но звучит твёрдо. – Это ваш племянник похитил меня. Он притащил меня в этот дом силой. Вы думаете, я хочу здесь быть? Я ненавижу это место. Ненавижу вас всех.

Хюмейра кривит губы в тонкой, змеиной усмешке.

– Ненавидишь? – переспрашивает она. – Это хорошо. Потому что я ненавижу тебя ещё сильнее. Ты даже представить себе не можешь, как сильно я хочу, чтобы ты исчезла. Растворилась. Чтобы духу твоего здесь не было.

Она подходит ближе. Запах её тяжёлых, пряных духов ударяет мне в нос, вызывая дурноту.

– Я не позволю тебе разрушить то, что я строила годами. Не позволю позорить нашу семью.

– Тогда отпустите меня, – выпаливаю я. – Откройте эту дверь. Дайте мне уйти. Я исчезну, и вы больше никогда обо мне не услышите.

Хюмейра смеётся – коротким, сухим смешком, похожим на кашель.

– Ты глупа, девочка. Глупа и наивна. Думаешь, это так просто? Думаешь, ты можешь просто выйти за ворота, когда Шахин одержим тобой?

Её лицо суровеет.

– Он вернёт тебя. И тогда будет хуже. Всем нам. Он уже наказал охрану. Наказал Орхана. Думаешь, он пощадит тебя во второй раз, если ты снова попытаешься сбежать, как воровка в ночи?

Я вспоминаю бешеные глаза Шахина в машине. Вспоминаю его ледяное молчание. Хюмейра права. Сейчас бежать – самоубийство.

– Чего вы хотите? – спрашиваю я, отступая на шаг.

– Сделки, – просто отвечает она. – Я помогу тебе сбежать, – произносит Хюмейра, внимательно следя за моей реакцией. – Но не так, как это пыталась сделать глупая Мелек. Я всё организую. Грамотно. Надёжно. У тебя будут деньги, документы, машина до границы. Ты вернёшься на родину.

Сердце пропускает удар. Надежда, отчаянная и болезненная, вспыхивает внутри, но я тут же гашу её. Я не могу верить этой женщине.

– В чём подвох? – спрашиваю я. – Зачем вам мне помогать?

– Я же сказала, – Хюмейра брезгливо одёргивает рукав платья. – Я хочу очистить свой дом от грязи. Я делаю это не ради тебя. Я делаю это ради семьи. Ради Шахина, который должен забыть тебя и жениться на дочери моей родственницы. Она делает паузу, позволяя словам осесть. – Но сейчас нельзя. Шахин в ярости. Он перевернул весь город вверх дном. Везде его люди. Любая попытка обречена на провал. Нужно ждать.

– Сколько? – выдыхаю я.

– Столько, сколько потребуется, чтобы его бдительность уснула, – отрезает Хюмейра. – Может, неделю. Может, месяц.

– У меня нет месяца! – я почти кричу. – Мой брат в больнице!

– Ты увидишь брата, если ты будешь умной, – холодно обрывает она меня. Ей неинтересны мои проблемы. Она преследует свои цели. – А если ты сейчас наделаешь глупостей, Шахин может сделать так, что к брату ты не вернёшься никогда. Выбирай, Александра.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Выбора нет. Я загнана в угол, заперта в каменной клетке, и

– Что я должна делать? – глухо спрашиваю я.

Хюмейра удовлетворённо кивает.

– Сидеть тихо. Быть покорной. Не высовываться. Изображать смирение. – Она шагает ко мне, и её глаза сужаются. – Когда Шахин вернётся, ты не будешь дерзить. Ты не будешь провоцировать его. Ты станешь тенью. Ты заставишь его поверить, что сломлена. Что смирилась.

– Я не смогу…

– Сможешь! – шипит она. – Если хочешь вернуться домой – сможешь. Усыпи его зверя. Пусть он расслабится. Пусть поверит, что победил. И тогда… тогда я открою тебе дверь.

Мы стоим друг напротив друга – две женщины, ненавидящие друг друга, но связанные одной целью. Избавиться друг от друга.

– Я согласна, – произношу я, чувствуя, как слова оставляют горечь на языке. – Но если вы обманете…

– Я Асланбей, – гордо вскидывает голову Хюмейра. – Я держу слово, данное даже врагу, если это выгодно клану.

Она разворачивается и идёт к двери. У порога останавливается, не оборачиваясь.

– И запомни, Александра. Это твой единственный шанс. Если ты испортишь всё своей гордыней… я лично прослежу, чтобы ты сгнила в этих стенах.

Дверь закрывается. Я снова слышу скрежет ключа.

Я опускаюсь на край кровати. Матрас едва пружинит подо мной, и в это мгновение я чувствую, насколько внутри пусто и холодно.

Мне предстоит стать актрисой. Примерить на себя роль, к которой меня готовит Шахин. Стать куклой, безмолвной и послушной, такой, какой он хочет меня видеть. Стать тенью.

Я постараюсь. Должна постараться.

Закрываю глаза и представляю лицо брата – мягкую линию скулы, едва заметную улыбку, его взгляд, в котором всегда жила вера в меня.

«Жди меня, – мысленно шепчу я. – Просто дождись меня».

Тишина сгущается, и я ловлю себя на том, что вслушиваюсь в каждый звук за дверью.

Почему же Шахин всё не возвращается?

Где он?

Глава 24

Три недели. Двадцать один день, похожий один на другой, как стёртые ступени местных лестниц. Сентябрь в Мардине доживает последние дни, цепляясь за лето с отчаянием умирающего. Город балансирует на грани – между палящим зноем, что всё ещё правит днём, и осенней прохладой, крадущейся с гор по ночам. Скоро придёт октябрь, и это хрупкое равновесие рухнет.

Солнце плавит камни медовых стен, выжигает воздух до звенящей прозрачности, превращая долину внизу в дрожащее марево, где тают очертания далёких деревень. Ветер доносит запах пыли и выгоревшей травы.

Но в моей комнате за толстыми стенами Таш-Конака царит прохладный полумрак. Сумрак склепа. Каменная прохлада пропитана запахом старого дерева и застоявшегося времени.

Ближе к вечеру я иногда выхожу на террасу. В эти мгновения, когда солнце клонится к горизонту, заливая город терракотой и золотом, Мардин кажется почти прекрасным – древним, величественным и бесконечно чужим.

Я живу в вакууме. Шахин исчез. Никто не говорит, куда он уехал и когда вернётся. Его имя в доме произносят шёпотом, с опаской оглядываясь на тени, словно он может материализоваться из воздуха в любой момент.

Но страшнее его появления – моё неведение.

Максим.

Имя брата пульсирует в висках каждый раз, когда я открываю глаза утром, и остаётся последним, о чём я думаю перед тем, как провалиться в беспокойный сон.

Голос женщины из телефона звучит в моей голове бесконечной, заезженной пластинкой. Жив ли он? Выписали ли его? Или он всё ещё лежит там, глядя в белый потолок и думая, что сестра его предала?

Я пытаюсь. В первые дни я пытаюсь умолять.

Когда девушка в зелёном платке – я узнала, что её зовут Эсра – приносит мне обед, я хватаю её за руку. Я не угрожаю, не кричу. Я плачу.

– Пожалуйста, – шепчу я, суя ей в ладонь золотой браслет, тот самый, который когда-то швырнула в Шахина. – Возьми это. Возьми всё, что есть в шкатулках. Только дай мне телефон. Один звонок. Пять секунд. Пожалуйста, Эсра. У меня брат болеет.

Она отдёргивает руку, словно золото раскалено. В её глазах плещется животный ужас.

– Нельзя, ханым, – лепечет она, пятясь к двери. – Запрещено. Шахин бей убьёт. Хюмейра ханым выгонит. Нельзя.

– Никто не узнает!

– Стены слышат, – шепчет она и выбегает, лязгнув замком.

Больше я не пытаюсь. Я понимаю: в этом доме страх перед хозяином сильнее жадности, сильнее жалости, сильнее всего. Мне отрезали язык, заткнули уши и завязали глаза.

Изоляция полная.

Я не вижу Мелек. Жива ли она? Наказана? Заперта в подвале? К ней меня не пускают. Я задаю вопросы стенам, но стены молчат. Каан тоже исчез. Видимо, приказ брата оказался сильнее его желания играть в благородного рыцаря. Я остаюсь совсем одна.

Хюмейра приходит раз в несколько дней. Она входит в комнату бесшумно, как змея, проверяя, не сошла ли я с ума, не натворила ли глупостей. И, кажется, рассчитывает на это.

– Когда? – спрашиваю я, сидя у окна и глядя на выжженную долину. Я даже не оборачиваюсь к ней. Сил на ненависть не осталось. Осталась только тупая, ноющая усталость.

– Терпение, – цедит она. – Вокруг дома полно охраны. Шахин поставил вдвое больше людей перед отъездом. Мышь не проскочит. Жди.

– Я жду уже вечность.

– Значит, подождёшь ещё. Если хочешь выбраться живой.

Она кормит меня «завтраками», обещаниями, полунамёками. А я… я превращаюсь в ту самую тень, которую она хочет видеть.

Ем механически, чтобы не умереть, ведь мёртвые не могут спасать своих братьев. Я надеваю платья, которые мне приносят, перестав бороться за свои джинсы. Часами сижу неподвижно, глядя, как солнце ползёт по ковру.

Снаружи я кажусь смирившейся. Сломанной.

Но внутри, под слоем пепла и апатии, тлеет уголёк. Страх за Максима не даёт мне погаснуть окончательно. Я прокручиваю в голове сотни сценариев: как я выберусь, как доберусь до границы, как ворвусь в палату к брату.

Эти фантазии – единственное, что удерживает меня на плаву в этом вязком, душном безвременье.

Но с каждым днём надежда становится всё призрачнее, тает, как лёд на солнце Мардина.

А потом наступает тот вечер.

Солнце уже почти касается горизонта, окрашивая известняковые стены особняка в цвет запёкшейся крови, когда вакуум лопается.

Сначала меняется звук.

Обычно вечер в Таш-Конаке наступает плавно: затихают голоса прислуги на кухне, громче начинают стрекотать цикады, а ветер с долины приносит запах остывающего камня. Но сегодня этот ритм грубо нарушен.

Рёв моторов разрывает тишину. Не один автомобиль – целая колонна. Звук агрессивный, хозяйский. Он приближается с нижней дороги, нарастая, как лавина.

Я вздрагиваю и роняю книгу, которую безуспешно пытаюсь читать последние два часа.

Ворота. Тяжёлый лязг металла, скрежет петель, который я слышу даже отсюда.

Во двор въезжают машины. Я не знаю сколько, но точно не одна…

Хлопают двери. Раздаются голоса – резкие, отрывистые команды на турецком. Суета.

У меня

Шахин вернулся!

Сердце, три недели бившееся в ритме апатии, вдруг срывается с места и теперь колотится в горле, мешая дышать. Я не понимаю, что со мной. Не могу определить ни род внезапного волнения, ни причину, откуда оно взялось.

«Тише воды, ниже травы», – шипит в голове голос Хюмейры. – «Стань тенью. Не провоцируй».

Я мечусь по комнате. Сесть? Встать? Где мне быть, когда он войдёт? А он войдёт, я знаю это точно. Он не пойдёт мыться, не пойдёт есть, не пойдёт к тёте. Он придёт проверить свою пленницу. Свою вещь.

Я опускаюсь в кресло в углу, подальше от света. Сцепляю руки на коленях.

– Я спокойна, – шепчу я одними губами. – Я покорна. Я никто.

Снизу доносятся шаги. Не лёгкая поступь служанок, не шарканье Хюмейры. Тяжёлые, уверенные шаги, от которых, кажется, вибрирует сам камень. Они приближаются.

По коридору.

Ближе.

Ещё ближе.

Останавливаются прямо у моей двери.

В замке скрежещет ключ. Резко, властно. Один оборот. Второй.

Я вжимаюсь в спинку кресла, теряю способность дышать.

Дверь распахивается.

На пороге – Шахин.

Он выглядит иначе.

Запылённый. Чёрная рубашка расстёгнута на груди, рукава закатаны небрежно, на брюках – следы дорожной грязи. На лице – тёмная щетина, делающая его черты ещё резче. Под глазами залегли глубокие тени.

Он выглядит уставшим. Смертельно уставшим. Но от него исходит такая волна силы и опасности, что мне хочется исчезнуть.

Шахин шагает в комнату. Его взгляд мгновенно находит меня в полумраке угла. Тяжёлый, нечитаемый взгляд.

Я замираю, не смея вдохнуть. Вспоминаю наказ Хюмейры. Опускаю глаза.

– Александра.

Моё имя звучит хрипло.

Я жду обвинений. Жду, что он скажет: «Ты пыталась сбежать». Жду гнева за ту сцену на трассе. Жду, что он подойдёт и схватит меня.

Но он не сдвигается с места.

– Встань, – говорит он.

Я медленно поднимаюсь, держась за подлокотник кресла, чтобы унять дрожь в ногах. Поднимаю на него взгляд.

Шахин смотрит на меня ещё секунду – странно, изучающе, будто проверяя, здесь ли я на самом деле. В его глазах нет ярости. Там что-то другое. Мрачное удовлетворение?

Он молча делает шаг в сторону, освобождая дверной проём.

Я хмурюсь, не понимая. Чего он ждёт?

А потом в проёме возникает тень.

Кто-то стоит за его спиной в коридоре. Кто-то невысокий, ссутулившийся.

Фигура шагает на свет.

Мир качается. Пол уходит из-под ног, стены комнаты плывут, звуки исчезают. Остаётся только звон в ушах и этот силуэт.

Подросток. Худой, в мешковатой футболке. На лбу – белая нашлёпка пластыря. Под глазом цветёт жёлто-фиолетовый синяк. Он опирается на костыль, поджимая левую ногу.

Поднимает голову, и я вижу эти глаза. Большие, карие, испуганные глаза.

– Санька? – тихо, неуверенно произносит он.

Максим.

Глава 25

– Максим…

Я моргаю, надеясь, что наваждение не исчезнет. Боюсь, что это просто галлюцинация, порождённая моим воспалённым от страха мозгом. Но он не исчезает. Он стоит передо мной живой, настоящий, и неуверенно улыбается той самой мальчишеской улыбкой, которую я боялась больше никогда не увидеть.

– Санька, ты чего? – его голос тихий, хриплый. – Ты чего застыла, как неродная?

Ступор лопается, как стеклянный шар, разлетаясь на тысячи мелких, режущих осколков.

Я не помню, как срываюсь с места. Не чувствую боли в ногах, не помню о Шахине, стоящем у двери, не помню ни о чём. Только он.

Два шага – и я уже рядом. Хватаю его за плечи, потому что ноги вдруг отказываются держать. Утыкаюсь лицом в футболку.

– Ты здесь… – шепчу я, ощупывая его спину, плечи, руки.

Слёзы снова текут, но теперь это другие слёзы. Горячие, быстрые, смывающие ледяную корку, в которую я заковала себя за последние недели.

– Ну, тише, тише, – Максим гладит меня по голове, как маленькую. Его рука дрожит. – Ты меня сейчас задушишь, Сань. Осторожнее, рёбра ещё ноют.

Я тут же отстраняюсь, в ужасе глядя на него.

– Рёбра? Что они сделали? Где болит?

Я осматриваю его с лихорадочной тщательностью. Синяк на скуле. Разбитая губа, которая уже заживает. Если он даже сейчас выглядит так, то что же было тогда?

Ярость вспыхивает во мне мгновенно, заслоняя радость. Кто это сделал?

Я резко поворачиваю голову к двери. Шахин всё ещё там. Он не ушёл. Он стоит, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. На его лице нет ни торжества, ни насмешки. Он смотрит на нас странно – темно и пристально, будто изучает неведомый ему вид существ.

Максим перехватывает мой взгляд.

– Сань, ты не смотри так, – говорит он быстро, и в его голосе звучит… восхищение? – Если бы не он, я бы, наверное, никогда из этой больницы не выбрался. А может, снова бы в неё попал.

Я замираю. Медленно перевожу взгляд обратно на брата.

– Что?

– Я серьёзно, – Максим кивает на Шахина. – Те отморозки… они меня конкретно прессовали. Я думал, всё, конец. А потом появились его люди. Раскидали их, как котят. Меня – в частную клинику. Палата люкс, врачи вокруг бегают, лекарства самые дорогие.

Он улыбается, глядя на Шахина с искренней благодарностью.

– Брат сказал, что ты здесь гостишь. Что вы… ну, друзья. И что он не мог допустить, чтобы с братом его гостьи случилось что-то плохое. Представляешь, он сам перевёз меня на машине через границу!

«Друзья». «Гостья». Макс его уже братом называет?

«Перевёз через границу»… Ещё один нелегальный пассажир. Конечно, как же иначе! У Макса нет загранпаспорта. Даже если бы и был, он ведь несовершеннолетний.

Теперь мне всё ясно.

Я стреляю взглядом в Шахина.Он замирает лишь на долю секунды – почти незаметно, если не считать тонкой жилки, что дёрнулась у виска, – и тут же натягивает на лицо привычную маску спокойствия.

Потом смотрю на брата. Он верит. Искренне верит, что этот человек – наш спаситель. Что я живу здесь, в роскоши, по своей воле. Что всё это – акт невероятного милосердия и дружбы.

Он не знает про запертые двери. Не знает про угрозы. Не знает про то, как Шахин притащил меня сюда.

Крик застревает в горле.

«Нет! Это ложь! Он чудовище! Мы в плену, Максим! Нужно бежать!»

Но куда он побежит? Раненый? С переломанными рёбрами?

Я вижу, как он бледен. Как испарина выступает у него на лбу от напряжения. Сотрясение, сказала та женщина по телефону. Ему нужен покой. Любое волнение может быть опасным.

Если я сейчас расскажу правду… Если устрою истерику…

Я медленно поднимаю глаза на Шахина.

Наши взгляды встречаются.

В его чёрных глазах я читаю всё без слов.

«Ты не посмеешь», – говорят они.

Это ловушка. Идеальная, бархатная ловушка.

Я сглатываю ком в горле. Вкус желчи и поражения. Но глядя на Максима, на его светящееся надеждой лицо, я понимаю – у меня нет выбора.

Выдавливаю из себя улыбку. Кривую, дрожащую, фальшивую, но Максим, кажется, не

– Да… – мой голос хрипит, и я откашливаюсь. – Да, Максим. Шахин… он очень помог.

Максим выдыхает с облегчением.

– Вот и отлично. А то я звонил, звонил… Думал, ты пропала. А ты тут, оказывается, в сказке живёшь. Дворец прям, а не дом. Я знаю, ты такие очень любишь. Помешанная на истории Санька.

Максим смеётся.

– В сказке, – эхом повторяю я, не отрывая взгляда от Шахина. – Именно так.

Шахин едва заметно кивает. Уголок его губ дёргается – не в улыбке, нет. Скорее в удовлетворении. Он получил то, что хотел. Мою покорность.

Он отклеивается от косяка.

– Максиму нужно отдохнуть, – его голос звучит ровно, по-хозяйски спокойно. – Дорога была долгой. Я распорядился подготовить для него комнату наверху.

– Там, где Мелек? – спрашиваю я в надежде узнать что-то о ней.

– Не совсем.

Шахин делает жест, и у входа тут же возникают двое охранников. Они подхватывают Максима под руки – бережно, осторожно.

– Пойдём, братишка, – говорит один из них на ломаном русском. – Тебе лежать надо.

Максим смотрит на меня.

– Ты придёшь?

– Конечно, – я сжимаю его ладонь. – Я сейчас. Только… поговорю с Шахином. Поблагодарю его как следует.

Максим подмигивает мне.

– Ага. Поблагодари. Он мировой мужик, Сань. Держись за него.

Если бы ты знал, братик… Если бы ты только знал.

Охранники уводят Максима. Я слышу стук трости по каменным плитам, удаляющийся, затихающий.

Остаюсь посреди комнаты. Ноги дрожат, но я заставляю себя выпрямиться.

Смотрю на Шахина.

Такой смеси чувств я не испытывала никогда: ненависть, благодарность, злость – и предательское тепло, о котором ему лучше не знать. Я ненавижу себя за это, но понимаю: если бы не он, неизвестно, что стало бы с Максимом. Даже если бы я сумела сбежать и добраться домой… смогла бы я его защитить?

Но теперь мы снова одни. Больше нет свидетелей.

И маски можно снять.

Глава 26

Шахин не двигается. Он всё так же стоит у входа, но теперь, когда зрителей нет, маска спокойного хозяина стекает с него, как воск. Усталость проступает резче, обнажая хищника, загнанного собственной охотой. Тени под глазами – как чернильные пятна на смуглой коже, а плечи под рубашкой, пропитанной дорожной пылью, едва заметно опускаются.

Он выглядит измотанным. И от этого – ещё более опасным. Как зверь, который не спал двое суток и держится на чистом адреналине и ярости.

Я делаю шаг к нему. В груди чувство – острое, горячее, сбивающее с толку. Адская смесь неверия и… облегчения, от которого подкашиваются ноги.

– Зачем? – мой голос дрожит, срывается на хрип. Я заставляю себя смотреть ему прямо в глаза, в эту бездонную черноту.

Шахин медленно моргает, словно выходя из транса. Его взгляд фокусируется на мне, тяжёлый, физически ощутимый.

– Что «зачем», Александра?

– Зачем ты привёз его сюда? – Я делаю ещё шаг, сокращая дистанцию, вторгаясь в его личное пространство. Раньше я бы не посмела. – Ты мог… просто сказать мне, что с ним всё будет в порядке, а ещё лучше – отпустить к нему. – Я сглатываю вязкую, горькую слюну. Горло саднит. – Но ты привёз его в свой дом. В эту… в эту клетку. Зачем?

Шахин усмехается – коротко, без веселья. Уголок рта дёргается вверх, обнажая что-то жестокое. Он отлепляется от косяка, и я невольно напрягаюсь, ожидая выпада. Но он проходит мимо меня вглубь комнаты, к столику с графином.

Я слышу, как звенит стекло о стекло. Он наливает воду, выпивает залпом. Я смотрю на его профиль, на резкую линию челюсти, заросшую щетиной, вижу, как судорожно дёргается его кадык. Он пьёт жадно, как животное после долгого бега.

– У него там нет будущего, – отрезает он, с глухим стуком опуская стакан на стол. – Я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, пока его добьют. У твоего брата талант находить проблемы, Александра. Впрочем, это у вас семейное. А у меня нет желания каждый раз переворачивать континент, чтобы вытаскивать его из очередной ямы. Теперь он будет под моим присмотром.

– Нет будущего… – я качаю головой, чувствуя, как внутри закипает протест. Меня трясёт, но я держу спину прямой. – Ты не Господь Бог, Шахин, чтобы решать, у кого есть будущее. Если бы не ты, я бы сама его забрала. Я бы справилась. Я умею заботиться о тех, кого люблю.

Шахин медленно поворачивается. В его глазах вспыхивает тот самый тёмный, тяжёлый огонь – огонь человека, привыкшего брать то, что он хочет.

– Тебе больше не нужно ни о ком заботиться, – его голос звучит пугающе ровно. – Теперь у вас есть я. А ты прекращай сопротивляться неизбежному. От твоих попыток убежать у меня уже мигрень. Ты меня поняла?

Я смотрю на него, и слова застревают в горле.

Мой взгляд скользит по его фигуре. Идеальная ткань рубашки испорчена грязью. На дорогих ботинках – комья земли. Они что шли пешком через горы?

– Ты поехал за Максом… Сам перевёз через границу. Точно так же, как когда-то меня. – Шахин молчит. Желваки на его скулах напрягаются, выдавая раздражение. Он ненавидит оправдываться. – Ты бросил свои тёмные делишки… и отправился за моим братом. Зачем? Какая тебе разница, сгниём мы или нет?

Он смотрит долго, пронзительно. Так смотрят хищники перед прыжком.

– Я привык контролировать свои инвестиции, – холодно бросает он, делая медленный шаг ко мне. – Твой брат – гарантия твоего смирения. Он – мой залог.

– Мечтатель, – шепчу я.

Он резко сокращает расстояние. Я не отступаю ни на сантиметр. Я стою и смотрю в лицо своему чудовищу.

Мы так близко, что я чувствую жар, исходящий от его разгорячённого тела. Меня накрывает его запахом – густым, терпким ароматом оружейной стали, дорогого табака и ночи.

И запахом безопасности.

Я схожу с ума. Откуда это? Рядом с похитителем. Рядом с тем, кто сломал мою жизнь.

– Не испытывай моё терпение, Александра, – его голос понижается до вибрирующего шёпота, от которого волоски на руках встают дыбом. Он нависает надо мной, заслоняя собой свет, подавляя своей мощью. – Я сделал это, чтобы ты прекратила свои жалкие попытки сбежать. Ты нужна мне живой. И покорной.

Его горячее дыхание обжигает кожу.

– Я и покорная? – горько усмехаюсь я, глядя ему прямо в глаза. – Ты бредишь.

– Кто бы сомневался…

Его взгляд скользит по моему лицу – тяжёлый, собственнический – и замирает на губах. Воздух между нами становится вязким.

– …Но ты принадлежишь мне. А значит, будешь слушать то, что я говорю.

– Попробуй заставь.

Дальше – безмолвная дуэль.

Гордость вопит внутри, требуя ударить, расцарапать эту самоуверенную маску, стереть выражение превосходства.

Я опускаю голову, не в силах больше выносить напор его чёрных глаз. Смотрю на его руки, опущенные вдоль тела. Сильные пальцы, способные убить – и спасти.

– И всё же… спасибо.

Слово царапает горло, будто глотаю битое стекло. Признание даётся мне почти физической болью.

Шахин замирает. Тишина становится звенящей.

– Что ты сказала? – его голос звучит опасно тихо.

Я вскидываю подбородок. Мне нужно, чтобы он видел: я не сломлена, но я плачу по счетам.

– Спасибо, – повторяю я, твёрдо глядя в его потемневшие глаза. – За то, что он жив. За то, что ты не бросил его там. За то, что привёз его ко мне.

Во взгляде Шахина что-то меняется. Он смотрит на меня с пугающей жадностью, словно человек, умирающий от жажды, которому, наконец, дали воды.

Он медленно поднимает руку.

Я инстинктивно напрягаюсь, всё тело готово к защите. Я жду захвата, жёсткости.

Но он лишь касается кончиками пальцев моей щеки.

Это прикосновение как ожог. Оно едва ощутимое, почти невыносимо нежное для такого человека, как он. От подушечек его пальцев по коже бежит высоковольтный разряд, прошивая позвоночник и ударяя в низ живота.

Его пальцы шершавые, мозолистые, обжигающе горячие. Он проводит большим пальцем по моей скуле, стирая след засохшей слезы.

Глаза Шахина лихорадочно блестят, в них читается голод, который он сдерживает из последних сил.

Мы стоим так бесконечно долго. Я не дышу, пойманная в капкан его взгляда и тепла его руки на моем лице. Я должна отшатнуться, ударить, убежать. Но я не могу даже пошевелиться.

– Скажи мне, – хрипло выдавливаю я, не разрывая зрительного контакта. – Какая цена у твоей доброты?

Глава 27

Его пальцы, замершие на моей скуле, вздрагивают, но он не убирает руку. Напротив, его ладонь становится тяжелее, словно он хочет удержать моё лицо в фокусе, не дать мне отвести взгляд.

Вопрос о цене, кажется, задевает его. Я вижу, как в глубине его чёрных глаз вспыхивает глухое раздражение, смешанное с чем-то похожим на разочарование.

– Ты всё ещё мыслишь, как пленница, – произносит он низким, вибрирующим голосом. Его большой палец медленно проводит по моей нижней губе, и это движение – собственническое, но пугающе нежное – лишает меня остатков воли. – Думаешь, я выставлю счёт за жизнь мальчишки?

Шахин делает шаг ближе, окончательно стирая границы между нами. Теперь я чувствую жар его тела всем своим существом.

– Я не лавочник на базаре, Александра. Не торгую жизнями тех, кто находится под моей крышей.

– Тогда что? – мой голос дрожит, срываясь на шёпот. – Ты ничего не делаешь просто так. Я знаю тебя.

– Ты не знаешь меня, – резко обрывает он, и его глаза сужаются. – Ты знаешь того, кого придумала в своём страхе.

Он убирает руку с моего лица, и кожа мгновенно остывает, словно меня лишили источника тепла. Шахин отступает на шаг, возводя между нами невидимую стену.

Я моргаю, выныривая из дурмана его близости.

– Цена – это не золото и не твоё тело на одну ночь. Это слишком дёшево. – Он усмехается, но улыбка выходит горькой. – Цена – это твоя верность. Перестань видеть во мне врага, который хочет тебя уничтожить. Перестань искать подвох в каждом моём шаге. Просто прими то, что я даю.

Он замолкает, глядя на меня тяжёлым, требовательным взглядом, ожидая, пойму ли я. Но потом, словно устыдившись этой вспышки откровенности, резко отворачивается к окну.

– Но ты сам привёз меня…

– Иди к нему, – перебивает он сухо, не глядя на меня. – Ему нужно увидеть, что ты в порядке.

– Ты… разрешаешь?

Он не поворачивается. Я вижу только его напряжённую спину.

– Дверь открыта. Ты больше не заперта в этой комнате. Но запомни, Александра… – Его тон резко меняется, возвращается сталь и привычная угроза. Он поворачивает голову, и я вижу его профиль – жёсткий, неумолимый. – …За ворота – ни ногой. Иначе я отправлю его обратно в ту канаву, из которой достал. И на этот раз я буду смотреть, как он тонет.

Я знаю, что он врёт. Просто знаю. Он слишком много вложил, чтобы выбросить это теперь. Но я киваю.

– Я поняла.

Я разворачиваюсь на ватных ногах и иду к двери. У самого порога останавливаюсь.

– Что с Мелек?

Оглядываюсь. Шахин стоит, опустив руки, и смотрит мне вслед. В полумраке он кажется одинокой чёрной скалой, о которую разбиваются любые волны.

– Она у себя, – говорит он, – Тебе не нужно о ней думать.

Я выхожу в коридор.

Сердце колотится в рёбра, отдаваясь болью. Я иду к брату, и впервые за этот бесконечный месяц не чувствую себя загнанной в угол крысой. Правила игры изменились.

Я останавливаюсь перед дверью в комнату Максима. Рука зависает над ручкой. Я получила то, что хотела, но цена за это может оказаться непомерной.

Сзади слышатся тяжёлые шаги. Шахин не остался в холле. Он идёт за мной.

Я чувствую его приближение спиной, кожей. Он останавливается прямо позади меня, так близко, что я снова чувствую этот запах – запах моей погибели и моего спасения.

Он кладёт свою горячую ладонь поверх моей руки на дверной ручке и давит, открывая дверь.

– Иди. Наслаждайся моим подарком.

Комната, которую выделили Максиму, находится наверху, в противоположной стороне от комнаты Мелек. Я нахожу её быстро – у двери дежурит охрана. Двое мужчин в чёрном, но, завидев меня, они молча расступаются. Никто не преграждает путь. Никто не требует вернуться.

Я толкаю дверь и вхожу.

Здесь пахнет лавандой и дорогими лекарствами. Просторная комната с низкими сводами, застеленная коврами, в которых утопают ноги. Окна выходят на холм, под ними – кусты – я слышу шелест листвы и стрекот цикад.

Максим лежит на широкой кровати, утопая в горе подушек. В руках – новенький телефон. Рядом, на тумбочке из тёмного ореха, выстроилась батарея пузырьков, блистеров, стакан с водой и зарядное устройство.

Он не спит.

– Ты пришла, – он поворачивает голову, и его губы трогает слабая, полусонная улыбка.

Я подтаскиваю тяжёлое кресло к самой кровати и сажусь. Беру его руку – тёплую, живую – в свои ладони.

– Как ты? Больно?

– Терпимо, – он морщится, пытаясь устроиться удобнее. – Вкололи что-то мощное. Голова плывёт, как будто я на карусели, но боли почти нет. Скоро всё заживёт.

Я глажу его пальцы, сбитые, с заусенцами. Мой младший брат. Моя единственная семья. Я так боялась, что потеряла его.

– Тут круто, Сань, – бормочет он, обводя взглядом комнату. – Реально дворец. Я таких комнат раньше видел.

– Да, – киваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается в

– И хозяин… – Максим зевает, глаза у него слипаются. – Серьёзный мужик. Видно, что он здесь царь и бог. Как он охрану построил, пока меня везли… Уважают его.

– Боятся, – поправляю я тихо, но Максим не слышит.

– Знаешь, что он мне сказал? – брат с трудом разлепляет веки, пытаясь сфокусировать на мне взгляд.

Я напрягаюсь.

– Что?

– Сказал, что ты упрямая. Что с тобой сложно. Но что он… – Максим делает паузу, подбирая слова, его язык заплетается от лекарств. – …что он никому тебя не отдаст.

Холод пробегает по спине. Никому не отдаст. Признание влюблённого или приговор собственника?

Скорее, второе.

– Он так сказал?

– Ага. В машине ночью. – Максим слабо сжимает мою руку. – Санька… ты не дури. Я же вижу, ты дёрганая какая-то. Глаза красные. Плакала?

– Переволновалась, – вру я. Ложь даётся всё легче. Она становится второй кожей.

– Не упусти его, – шепчет брат, глаза снова закрываются. – Он за тебя горой. И за меня вписался… просто потому, что я твой брат. Где ты ещё такого найдёшь?

Знал бы он, что доброта Шахина продлится ровно до того момента, пока он не получит желаемое. А после… Полетим мы с этой горы кубарем, братишка. Вот тогда-то всё и начнётся.

Надо бежать. Но как – с больным братом на руках? Даже если сбежим, что дальше? Снова отдать Макса в тот зверинец? Как я смогу…

Максим замолкает, дыхание выравнивается. Лекарства берут своё, утягивая его в сон.

Я сижу, не шелохнувшись, и смотрю на его лицо. На этот нелепый пластырь на лбу.

«Не упусти его».

Горький смех подступает к горлу. Я бы рада его «упустить». Я бы рада бежать от него на край света. Но теперь…

Я смотрю Максима. На дорогие лекарства на тумбочке.

Максим – это не гость. И не пациент. Это мой якорь.

Шахин приковал меня к этому дому надёжнее, чем любые цепи и решётки. Пока Максим здесь, пока он слаб и нуждается в помощи – я никуда не уйду. Я буду шёлковой. Буду послушной. Буду улыбаться и носить платья, которые он выбирает.

Потому что альтернатива ужасна.

Максим начинает тихо похрапывать. Ему снится, наверное, что он в безопасности. Что его сестра счастлива с богатым и сильным мужчиной.

Пусть спит. Пусть верит в эту сказку.

Я осторожно высвобождаю руку из его ладони. Поправляю одеяло.

Подхожу к окну. За стеклом уже загустела ночь. Сад тонет в тенях.

Что теперь творится в моей голове? Какой клубок чувств? Знаю точно – не могу ненавидеть того, кто вернул жизнь моему брату. А больше я ничего не понимаю.

Отворачиваюсь от окна.

Нужно уходить. Максим спит, ему нужен покой. А мне нужно… мне нужно вернуться в свою комнату.

Выхожу в коридор, бесшумно прикрыв за собой дверь.

В коридоре пусто и тихо. Только настенные светильники отбрасывают длинные, дрожащие тени.

Я делаю вдох, пытаясь успокоиться. Всё самое страшное позади. Максим жив. Шахин… Шахин сменил гнев на милость.

Кажется, буря утихла.

Я делаю шаг по направлению к лестнице.

И тут из-за угла из густой тени колонны выступает фигура.

Чёрное платье в пол. Жёсткая, прямая спина. Лицо, похожее на застывшую маску скорби и злобы.

Хюмейра.

Глава 28

Она не просто вышла мне навстречу. Она явно караулила.

Я останавливаюсь. Холодок предчувствия ползёт по позвоночнику. В её взгляде нет того презрительного спокойствия, что было раньше. В нём – торжествующий яд.

– Радуешься? – её голос – шипение змеи в пустыне. – Думаешь, победила, девчонка?

Я молчу, инстинктивно подбираясь.

Она подходит ближе. В свете фонаря её глаза сверкают фанатичным блеском.

– Думаешь, ты ему нужна? – она прищуривается. – Глупая, наивная дрянь.

– Оставьте меня в покое, – я пытаюсь обойти её, но она преграждает путь.

– Ты заставила его притащить в дом ещё одну мишень, – шепчет она, и каждое слово падает камнем. – Ты хоть понимаешь, что ты наделала?

– О чём вы?

Хюмейра улыбается. Страшной, мёртвой улыбкой.

– У Шахина много врагов, Александра ханым. Кровных врагов. Они годами искали его слабое место. Искали брешь в его броне. – Она наклоняется к моему лицу, обдавая запахом тяжёлых духов. – И он сам привёл эту брешь с твоей подачи. И когда они придут… а они придут, поверь мне… первым, кого они выпотрошат, будет твой драгоценный калека и, конечно, ты.

Земля уходит из-под ног.

– Ты лжёшь, – выдыхаю я. – Шахин сказал, что он под защитой.

– Защита? – она смеётся, коротко и сухо. – Стены не спасут, если враг уже знает, куда бить. Ты думала, можешь здесь обосноваться? Нет, девочка. Перестань мечтать.

– Я не сама сюда приехала, – шиплю я.

– Притворщица, – Хюмейра отступает, давая мне дорогу, и смотрит на меня с наслаждением. – Доброй ночи, Александра ханым. Спи крепко. Если сможешь.

Она уходит, растворяясь в темноте коридора.

А я прижимаюсь спиной к холодной стене и смотрю на закрытую дверь комнаты Максима.

Что же будет с нами, братик?

Страх – холодный, липкий яд. Сначала он струится по венам вместе с кровью, но постепенно, если его не остановить, вытесняет её полностью, заставляя сердце биться в мучительном ритме.

Именно это происходит со мной сейчас.

Слова Хюмейры звенят в ушах, заглушая остатки здравого смысла.

Я не возвращаюсь к себе. Не могу. Стены, казавшиеся тюрьмой, теперь напоминают карточный домик – один порыв ветра, и они рухнут.

Ноги несут меня прочь от лестницы в мою башню – в противоположную сторону, в крыло хозяина.

Я никогда не бывала здесь, но инстинкт безошибочно ведёт к массивным двустворчатым дверям в конце галереи. Из-под них пробивается полоска света.

Я не стучусь. Толкаю створки обеими руками, вкладывая в движение всё своё отчаяние.

Шахин находится в комнате. Он стоит у тяжёлого письменного стола, заваленного бумагами. В одной руке у него стакан с янтарной жидкостью, другой он опирается о столешницу, нависая над столом.

При звуке удара он резко выпрямляется. Его рука молниеносно тянется к поясу – туда, где висит кобура.

Увидев меня, он замирает. Ладонь медленно сползает с рукояти пистолета.

– Александра? – его голос звучит низко, с ноткой опасного предупреждения. – Тебе никто не говорил, что врываться ко мне без стука – плохая примета?

Я не обращаю внимания на угрозу. Я вхожу в кабинет, чувствуя, как дрожат колени.

– Это правда? – спрашиваю я, и мой голос срывается на крик. – Скажи мне, это правда?!

Шахин хмурится. Он делает глоток из стакана, не сводя с меня внимательного взгляда.

– О чём ты?

Я подхожу к столу, упираюсь в него ладонями, глядя на Шахина снизу вверх.

– Твоя тётка сказала… Она сказала, что я и мой брат в опасности.

– И что вам угрожает?

– Твои враги.

Тишина

Шахин не отводит взгляда. Он не пытается оправдываться, не изображает удивление. Его лицо остаётся спокойным, пугающе спокойным.

Он медленно опускает стакан на стол.

– Тётя Хюмейра слишком много говорит.

– Значит, это правда? – дыхание перехватывает. – Зачем ты привёз его сюда?

– Потому что ты просила, – отрезает он жёстко.

– Я не просила.

– Твои глаза просили. – Он обходит стол, приближаясь. Его тень накрывает меня с головой. – Хюмейра преувеличивает опасность. Но она права в одном, Александра. Мой мир – это война. Здесь нет безопасных мест. И да, у меня есть враги. Кровные враги, которые ждут любой моей слабости.

– Вот и сидел бы один в своей берлоге! – я бью его кулаком в грудь. Слабый удар, но в нём вся моя боль. – Один!

Шахин перехватывает мою руку. Пальцы смыкаются на запястье – не больно, но властно.

– Со мной тебе ничего не грозит, – его голос опускается до шёпота.

– Твоё покровительство?! – смех вырывается истерический, дикий. – Ты мне не нужен!

Он дёргает меня на себя. Я врезаюсь в его грудь, чувствую жар кожи сквозь тонкую ткань рубашки, биение сердца.

Моё теперь колотится ещё быстрее, чем от страха.

– А вот то, что ты пришла в мою комнату… – его дыхание обжигает губы. – Вот где настоящая опасность.

Я выдыхаю. Позорно громко. Хочу отступить, но ноги не слушаются. Что-то внутри меня ломается, предаёт. Я сжимаю ладони в кулаки, борясь с безумным желанием схватить его за плечи, притянуть ближе.

– Уйди, – шепчу едва слышно.

Его зрачки расширяются, поглощая радужку. В чёрной глубине плещется что-то хищное, голодное.

– Это ты пришла прямиком в мои сети.

Рука Шахина скользит к моему затылку. Пальцы зарываются в волосы, наматывают их на кулак, заставляя запрокинуть голову. Секунда – и его губы накрывают мои. Жёстко. Требовательно. Как будто он боролся с этим слишком долго.

Глава 29

Его поцелуй — это захват территории. Как клеймо — больно и навсегда.

Я должна оттолкнуть его. Ударить. Расцарапать ногтями щёку. Сделать хоть что-то, чтобы остановить это безумие, пока оно не поглотило меня целиком. Ладони упираются в его твёрдые плечи. Но это всё равно что пытаться сдвинуть скалу. Шахин даже не покачнется. Он вжимает меня в край стола так, что становится больно в местах соприкосновения с деревом. Воздух между нами исчезает полностью.

На губах Шахина — горький виски. Он смешивается с пылью дорог, с потом и терпким ароматом мужчины. Этот запах заползает внутрь меня, поражает каждую клеточку и остаётся там навсегда. Он дурманит и делает мысли вязкими.

Я задыхаюсь и не понимаю от чего больше. От злости. От собственного бессилия. От того, как близко его тело.

— Пусти! — пытаюсь выкрикнуть, но звук тонет у него во рту. Он глотает мои слова вместе с воздухом.

Его требовательные руки скользят у меня по спине, сжимают талию, притягивают ещё ближе, хотя ближе уже некуда. Он берёт, не спрашивая. Он явно считает это по праву своим.

Ярость вспыхивает белым, слепящим пламенем.

Ах так? Хочешь войну?

Получай.

Я вгрызаюсь зубами в его нижнюю губу. Сильно впиваюсь. До металлического привкуса крови на языке.

Шахин рычит прямо мне в рот, но не отрывается. Даже хватку не ослабляет.

Вместо этого его пальцы, наоборот, впиваются сильнее. Боль его только раззадоривает. Он целует жёстче, глубже, смешивая свою кровь с моим дыханием. Поцелуй превращается в бой без правил. Губы, зубы, язык — всё становится оружием. И никто не собирается сдаваться.

И именно тогда происходит самое страшное.

Тело предаёт меня.

Колени подкашиваются. Внизу живота вспыхивает жар. Сердце колотится так, будто хочет вырваться и броситься Шахину навстречу. Я всё ещё упираюсь ладонями в его плечи, всё ещё пытаюсь сопротивляться… но пальцы уже сами сжимают ткань его рубашки и тянут на себя.

Он это чувствует.

И улыбается мне в губы о.

Дрожь зарождается где-то внизу живота и расходится горячими волнами по венам. Адреналин, страх, ненависть и животный магнетизм этого мужчины смешиваются в гремучий коктейль. Я столько недель жила в напряжении, что теперь, под напором первобытной силы, все мои принципы дают трещину.

Я перестаю бороться. На один, всего на один проклятый миг я отвечаю. Отвечаю с той же отчаянной яростью, с тем же голодом, который сжигает и его.

Мир сужается до стука наших сердец и смешанного дыхания.

И именно в этот момент он останавливается.

Шахин резко рывком отрывается от меня. Он отшатывается, тяжело дыша, его грудь вздымается. В чёрных, расширенных зрачках я вижу своё отражение — растрёпанная, с пылающими губами и шальным взглядом.

И вижу тёмное, пугающее торжество. Он почувствовал. Он понял, что я ответила.

Глубокий вдох. Я предала себя. Показала чудовищу свою слабость.

Стыд и паника накрывают с головой. Я уже не соображаю, что делаю. Рука взлетает сама, и звонкий хлопок разрывает тишину.

Ладонь горит. Голова Шахина дёрнулась, на скуле проступает красное пятно.

Я замираю в ужасе. Ударила Шахина Асланбея. Подписала себе приговор.

Жду взрыва. Жду, что сейчас он меня уничтожит.

Но он находит мой взгляд. В его глазах нет гнева. Нет ярости. Там плещется что-то тёмное, тягучее, отчего подкашиваются колени.

Он проводит языком по укушенной губе, слизывая кровь.

А потом берёт мою руку — ту, что только что его ударила. Дёргаюсь, пытаясь вырваться, но ничего не выходит.

— Пусти... — голос срывается.

Он молчит. Медленно подносит мою руку к лицу. Не отрывая взгляда, касается губами центра ладони.

Губы горячие, влажные. Шахин целует медленно, с нажимом, вдыхая запах кожи. У меня перехватывает дыхание, а сердце останавливается.

— Ты можешь ударить меня, Александра, — голос низкий, вибрирующий, от него мурашки по спине. — Потому что эта рука теперь моя. Как и её хозяйка.

Вырываю руку со всей силы. На этот раз он позволяет. Отступаю, прижимая пылающую ладонь к груди, словно защищая сердце.

— Ты безумец, — выдыхаю. — Больной! Маньяк! Зачем это делаешь? Зачем путаешь меня? Привёз брата, играешь в благородство, а потом... потом...

Шахин отходит к столу. Движения у него немного рваные, он всё ещё пытается восстановить дыхание. Берёт стакан, льёт туда янтарную жидкость, выпивает залпом. Стучит стеклом о дерево столешницы.

— Я не играю, — говорит он, не оборачиваясь. — Я устал от игр, Александра. Устал от того, что ты шарахаешься от меня, как от прокажённого.

— А кем мне тебя считать?

Он резко поворачивается. Его лицо в полумраке кажется высеченным из камня, тени под глазами делают его похожим на падшего ангела.

— Тем, кто понимает тебя лучше, чем ты сама, — бросает он.

— Ты ничего обо мне не знаешь!

— Разве? — Он делает шаг

— Потому что он — всё, что у меня есть!

— Я знаю, — его голос вдруг становится тише, глуше. В нём проскальзывает та самая нота, которую я слышала, когда он говорил с Мелек. Усталость. Бесконечная, вековая усталость. — Я знаю, каково это, Александра. Остаться одному посреди руин. Когда на твоих плечах — ответственность за семью, а вокруг — только враги, ждущие твоей ошибки.

Я замираю. Он говорит о себе. И в то же время — обо мне.

— Мы с тобой похожи, — продолжает он, глядя мне прямо в душу. — Два одиноких волка, огрызающихся на этот проклятый мир. Я уважаю это в тебе. Именно поэтому я привёз Максима. Семья должна быть вместе. Я знаю цену потери.

Его слова пробивают брешь в моей обороне, просачиваются внутрь, туда, где живёт моя собственная боль.

Я мотаю головой, пытаясь отогнать это наваждение. Нельзя. Нельзя его слушать. Нельзя ему верить. Это ловушка. Самая хитрая из всех его ловушек — понимание.

— Не смей, — шепчу я. — Не смей сравнивать нас. Ты лишил меня выбора. Ты украл мою жизнь.

— Я дал тебе другую, — отрезает он. В его голос возвращается сталь. Момент слабости прошёл, передо мной снова Шахин Асланбей. — И пора тебе это принять.

— Зачем? — слова вырываются сами, и в них звучит боль, которую я не могу скрыть. — Зачем тебе всё это? Ты же просто играешь. Наиграешься — и выбросишь, как надоевшую куклу. Ведь так?

Почему мне так больно от этой мысли? Почему сердце сжимается, словно кто-то вонзил в него нож? Я не понимаю себя. Не понимаю, что со мной происходит.

Шахин смотрит на меня долго, тяжело. В его глазах мелькает что-то странное — удивление? Боль? Или что-то ещё более опасное?

— Ты... — он делает шаг ближе, не отрывая взгляда.

Я замираю. Сама не знаю, почему я жду его ответа.

Глава 30

– Хватит бегать, Александра. Хватит истерик, – его голос звучит пугающе ровно. – Эта война окончена. Ты проиграла. Или… выиграла. Зависит от того, как ты на это посмотришь.

Я сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. Ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы красных отметин.

– О чём ты?

– О выборе. – Он выпрямляется, отталкиваясь от массивного дубового стола, и его тень на стене растёт, накрывая мою с головой. В полумраке его силуэт кажется ещё более грозным – широкие плечи, прямая спина, руки, способные и ласкать, и ломать с одинаковой лёгкостью. – У тебя его не было, когда я привёз тебя сюда. Но теперь я даю его тебе.

Я усмехаюсь. Горько, зло. Смех царапает горло, оставляя привкус желчи.

– Какой выбор? Золотая клетка или мешок с камнями на дне ближайшего моря?

Шахин делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю, пока спина не упирается в книжные полки. Старые переплёты давят между лопаток, напоминая о том, что отступать больше некуда.

– Статус, – чеканит он. – Ты можешь остаться пленницей. Запирать дверь на три оборота, вздрагивать от каждого шороха, ждать, когда принесут еду как подачку. Считать дни по царапинам на подоконнике. Жить в страхе и ненависти. – Он делает паузу, позволяя словам повиснуть в густом воздухе, пропитанном напряжением. Я слышу, как бешено колотится моё сердце – так громко, что, кажется, он тоже должен слышать. – Или… ты можешь стать хозяйкой этого дома.

У меня перехватывает дыхание. Комната словно сжимается, стены подступают ближе.

– Что?

– Владеть этим домом так же, как и я, – продолжает он, и его голос меняется, становится искушающе бархатным, обволакивая сознание. Он подходит ещё ближе, и я чувствую тепло его тела, запах его одеколона. – Ходить с высоко поднятой головой. Раздавать приказы слугам. Носить шелка и бриллианты. Быть под моей защитой, а не под охраной. Никто – слышишь? – никто в этом городе, включая мою досточтимую тётку с её острым языком, не посмеет и косо взглянуть на тебя. Ты будешь королевой в Таш-Конаке.

Королевой. Рядом с королём-чудовищем. Это звучит как бред. Как извращённая сказка, где принцесса выходит замуж за дракона, удерживающего её в башне. Но в глубине его чёрных глаз – тех самых, что могут быть и нежными, и безжалостными – я вижу, что он не шутит. В них пляшут отблески свечей, превращая радужку в расплавленную смолу.

– И что для этого надо? – спрашиваю я осипшим голосом, хотя уже знаю ответ. Чувствую его, как чувствуют приближение грозы.

– Отбросить гордыню, – жёстко отвечает он, и его пальцы касаются моего подбородка, заставляя поднять голову и встретиться с ним взглядом, – и стать моей женой.

Он замолкает. В кабинете стоит звенящая тишина. Только старинные часы в углу отсчитывают секунды моей жизни. Тик-так. Тик-так. Каждый удар маятника – как удар судьбы.

Так вот чего он хочет. Не просто обладать – владеть по закону, перед Богом и людьми.

– Но ты говорил… – начинаю я, вспоминая его слова в самом начале. Слова о том, что я буду рядом с ним, пока не надоем.

– Это в прошлом, – обрывает он резко и что-то мелькает в его глазах – тень сомнения? Сожаления?

– Так что изменилось?

Его челюсть напрягается, мускул дёргается под смуглой кожей.

– Не жди от меня больше, чем я собираюсь сказать.

– А если я откажусь?

Шахин не улыбается. Его лицо непроницаемо, как стены древнего Мардина.

– Тогда ты вернёшься в свою комнату. Дверь будет заперта, как и прежде. Я поставлю решётки на окна. И ты всё равно останешься здесь, в этом доме. Но в статусе пленницы. Навсегда, Александра. До конца твоих дней.

Я смотрю на него, и во мне поднимается отчаянная смелость – та, что приходит, когда терять уже нечего.

– Почему ты хочешь жениться на мне, Шахин? – мой голос дрожит, но я заставляю себя продолжить. – Ты любишь меня?

Его лицо меняется. Мгновение – и маска падает. В его глазах вспыхивает что-то дикое, первобытное, похожее на панику загнанного в угол зверя. Он отшатывается, словно я ударила его, и его рука судорожно сжимается на спинке кресла – костяшки белеют от напряжения.

– Любовь… – он выплёвывает это слово как яд. Но в его голосе слышится не презрение, а страх. – Любовь – это слабость, которую я не могу себе позволить.

– Значит, не любишь? – говорю я мягко. – Тогда к чему всё

Он молчит долго. Так долго, что я невольно запоминаю монотонную песню цикад за окном. Потом отворачивается и смотрит вдаль – на долину.

– У тебя есть время на раздумья, Александра. Две недели. – Его голос снова ровный, деловой, но я слышу в нём едва заметную трещину. – Больше ждать я не хочу. Но отныне ты приходишь к столу каждый раз, когда там буду я. И садишься по правую руку. На место хозяйки.

Я киваю, хотя он не видит. Несколько секунд собираюсь с духом.

– Я приду. Обязательно приду. – Делаю паузу, набираясь смелости. – Но с одним условием. Мелек тоже должна каждый раз сидеть за столом со всеми.

Он резко оборачивается. В его глазах – предупреждение.

– Это невозможно, – отрезает Шахин, и в его голосе звучит сталь.

– Почему?

– Ты задаёшь слишком много вопросов и лезешь на запретную территорию.

Я делаю шаг к нему – первый шаг навстречу за весь этот разговор.

– Но как ты собрался на мне жениться, если даже не хочешь посвятить в секреты семьи?

Шахин долгое время молчит. Его лицо мрачнеет, между бровей пролегает глубокая морщина – след от тяжёлых мыслей. Я вижу, как он борется с собой, взвешивает риски. Наконец, его плечи опускаются – едва заметно, но я уже успела изучить язык его тела.

– Ладно, – говорит он устало. – Всё равно ты узнаешь рано или поздно. От слуг, от тётки, от кого-нибудь… Лучше услышать от меня.

Он подходит к двери, запирает её на ключ. Потом наливает себе коньяк из хрустального графина, залпом выпивает и наливает снова.

– Расскажу, – кивает он.

Глава 31

Шахин смотрит на меня, и в его глазах больше нет того торжествующего блеска, с которым он встретил меня этим утром. Там – непроглядная темнота. Тень, которая всегда стоит за его плечом, сейчас накрывает нас обоих.

– Ты просишь ключи от комнаты, где лежат кости, Александра, – произносит он низко. Его голос лишён эмоций, сухой и шершавый, как камни Мардина. – Ты уверена, что хочешь туда войти?

– Я уже там, – отвечаю я твёрдо, хотя внутри всё сжимается от дурного предчувствия. – Я живу среди этих костей. И хочу знать их имена.

Шахин делает глоток – медленно, словно пытаясь смыть горечь, которая, кажется, пропитала его насквозь.

– Много лет назад, – начинает он, не глядя на меня. Взгляд устремлён вдаль, на выжженную солнцем долину. – Мой отец, Ахмет Асланбей, возвращался домой. На горной дороге его машину расстреляли. Это не было случайностью.

Я замираю. Прикрываю рот ладонью в немом крике.

– Мы воюем с этим кланом десятилетиями, – продолжает он буднично, отчего становится ещё страшнее. – Кровь за кровь. Но в тот день они нарушили все правила. Они убили Главу. Я был тогда ещё молод. Должен был оплакивать отца, но вместо этого мне пришлось взять в руки оружие и встать во главе стола.

Он замолкает. Желваки на его скулах ходят ходуном.

– А мама? – тихо спрашиваю я.

Шахин кривит губы в горькой усмешке.

– Пули её не коснулись. Её убила тоска. – Он поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу ледяной холод. – Она любила отца так сильно, что не смогла дышать без него. Она угасла за год. Просто легла и отказалась жить. Оставила нас с Мелек и Кааном сиротами, потому что её сердце было слишком слабым.

Вот оно. Корень его жестокости. Он презирает слабость, потому что она отняла у него мать. Для него любовь – это яд.

– При чём тут Мелек? – напоминаю я, чувствуя, как холодеют руки.

Лицо Шахина каменеет. Он снова становится тем безжалостным хозяином, которого я боялась.

– Мелек – наша старшая сестра. И глупая. – Он выплёвывает эти слова. – Она влюбилась. В человека, чья фамилия проклята в этом доме. В сына того, кто отдал приказ убить нашего отца.

У меня перехватывает дыхание. Ромео и Джульетта на просторах Мардина.

– Она не знала всех деталей вражды, – жёстко продолжает он. – Женщин в нашем доме берегут от войны. Но она выбрала предательство. Они хотели сбежать. В ту самую ночь, когда всё случилось. Но их поймали.

Шахин сжимает кулак на столешнице.

– Её любимого убили на её глазах. Люди моего отца. Потому что связь с дочерью Асланбеев – это оскорбление, которое смывается только кровью. Многие в клане, и Хюмейра в том числе, считают, что именно безумная любовь Мелек спровоцировала то нападение на отца.

– Но она не виновата… – шепчу я. – Она просто любила.

– В Мардине нет места любви. А любовь к врагу – это преступление, Александра, – отрезает он. – Когда я стал главой, старейшины требовали справедливости. По нашим законам, по законам чести, пятно позора нужно было смыть.

Я смотрю на него с ужасом. Я понимаю, о чём он говорит.

– Они хотели её смерти?

– Да. И теперь хотят. Я должен был убить её своими руками. – Он замолкает, глядя на те самые руки. Сильные, красивые руки, которые, я знаю, могут быть такими нежными. – Но я не смог, – выдыхает он. В этом признании – вся его боль. – Я пошёл против всех. Против традиций, против тёти, против памяти отца. Я сохранил жизнь единственной сестре.

Я чувствую, как к горлу подступает ком. Он спас её. Мой мучитель спас свою сестру от смерти, когда ему все наступали на горло.

– Но у всего есть цена, – голос Шахина становится твёрдым. – Клан требовал возмездия. Я дал им компромисс. Мелек жива, но для мира она умерла. Она стала тенью. Она не покидает этот дом, не садится за общий стол, не носит золота, красивой одежды. Она – призрак. Это её искупление. И моё наказание. – Он поднимает на меня взгляд. Чёрный, тяжёлый, требующий понимания. – За этими стенами её ждёт смерть. Только так я могу её защитить.

Я сижу, оглушённая. Картинка складывается. Его жестокость, изоляция Мелек, ненависть Хюмейры. Он взвалил на себя этот груз – быть монстром, чтобы его сестра могла дышать.

Но внутри меня всё бунтует.

– Это не жизнь, – говорю я тихо. – Шахин, это не жизнь. Это медленная казнь. Ты запер её в склепе и называешь это спасением?

– Она дышит. Она видит солнце. Это больше, чем она заслужила по законам этих земель.

– К чёрту ваши законы! – я не выдерживаю, голос срывается. – Это дикость! Средневековье! Ты говоришь, что спас её, но ты убиваешь её каждый день своим равнодушием. Ты запрещаешь ей быть человеком!

Шахин напрягается. Его глаза сужаются.

–

– И всё же, – я выпрямляю спину, глядя ему в лицо. Поднимаюсь навстречу. – Я поставила условие. Мелек должна сидеть с нами за одним столом. Хотя бы это.

За арочным окном поднимается ветер и треплет занавески.

– Нет, – роняет он.

– Почему?

– Потому что я так сказал. Я не буду рисковать авторитетом ради твоего каприза. Мелек останется в своей комнате. Это не обсуждается.

В его голосе – стена. Непробиваемая, каменная стена, о которую разбивались все мои надежды.

Я медленно подхожу к входной двери.

– Куда ты собралась? – в голосе Шахина звучит угроза.

Руки дрожат, но я держу их крепко.

– Если для твоей сестры нет места хотя бы за столом, – говорю я, глядя на него, – то и для меня его нет. Я буду есть с Мелек. В её «склепе».

– Вернись, Александра.

– Нет.

Я отпираю дверь. Спиной чувствую его взгляд – горячий, яростный, прожигающий насквозь. Жду крика, приказа, звука разбитой вазы.

Но он молчит.

Выхожу в коридор. Кроссовки мягко шуршат по потёртым каменным плитам, и каждый шаг отдаётся эхом в висках. Стены старого дома словно сужаются, подталкивая меня вперёд.

Добираюсь до своей комнаты – дверь кажется непривычно тяжёлой, когда я толкаю её дрожащей рукой.

Застываю на пороге, глядя в темноту. Лунный свет просачивается сквозь резные ставни, разбрасывая по полу тени, похожие на прутья клетки.

Медленно закрываю за собой дверь. Прислоняюсь спиной к шершавому дереву, чувствуя, как подгибаются колени.

Ночь проходит в бреду. Я, то проваливаюсь в липкий, душный сон, где Шахин запирает меня в золотую клетку, а ключ бросает в бездонный колодец, то просыпаюсь от собственного крика, задыхаясь в спутанных простынях. Подушка влажная от пота и слёз, которых я не помню.

Но утро неизбежно наступает.

Солнце заливает Мардин расплавленным золотом, превращая песчаные стены домов в ослепительное пламя, но в моей комнате по-прежнему царит холод – тот особенный холод, что идёт изнутри.

Встаю, покачнувшись от головокружения, и подхожу к зеркалу на неверных ногах. Из потускневшего отражения на меня смотрит бледная тень с огромными, испуганными глазами. Синяки под ними похожи на отпечатки чьих-то пальцев. Волосы спутаны, губы искусаны до крови.

Умываюсь и натягиваю джинсы. Я снова у зеркала.

Дверь открывается без стука. За моей спиной появляется Шахин – безупречный в своём тёмном костюме, с напряжённым лицом.

– Ты переодеваешь платье и идёшь со мной к завтраку, – говорит он.

– Нет.

Он усмехается – едва заметное движение губ, от которого по спине пробегает холод.

– Это ты так думаешь.

И медленно приближается, отражение в зеркале растёт, заслоняя собой весь мир.

Глава 32

– Нет, – мой голос звучит надтреснуто, но в нём всё ещё живёт то колючее упрямство, которое Шахин безуспешно пытается выжечь.

Я уже понимаю, что он собирается сделать, но я не понимаю: хочу я этого или нет.

Я стою перед зеркалом, вцепившись пальцами в подол своей старой футболки. Она выцвела, пахнет моей прошлой жизнью, свободой и Питером, который сейчас кажется другой планетой. Шахин стоит прямо за моей спиной. Его отражение в старинном стекле заслоняет собой всё пространство комнаты. Чёрный костюм, безупречно белая рубашка, и взгляд – тёмный, бездонный, как пропасть, в которую я падаю каждый раз, когда осмеливаюсь посмотреть ему в глаза.

– Это не просьба, Александра ханым, – он произносит моё имя так, будто пробует на вкус редкое вино, от которого ждёт либо восторга, либо смертельного яда.

Руки ложатся мне на плечи. Я вздрагиваю. Жар его ладоней пробивается сквозь тонкую ткань, обжигая кожу. Я чувствую силу, скрытую в этом жесте. Силу хищника, который лениво прижал лапой добычу.

– Я не надену его, – шепчу я, глядя в зеркало на платье сапфирового цвета, брошенное на кровать. – Ты не можешь заставить меня…

– Я могу всё, – он склоняется к моему уху, и его горячее дыхание заставляет волоски на шее встать дыбом. – И ты это знаешь.

Его пальцы соскальзывают к краю моей футболки. Паника вспыхивает во мне, я пытаюсь ударить его по рукам, вывернуться, но Шахин перехватывает мои запястья одной рукой, заводя их за спину. Он прижимает меня спиной к себе, и я чувствую жёсткость его тела, биение его сердца – ровное и уверенное.

– Смотри в зеркало, – приказывает он низким, вибрирующим голосом.

Я зажмуриваюсь, но он берёт меня за подбородок, заставляя открыть глаза.

– Смотри на нас, Александра.

В отражении я вижу чудовище и его жертву. Но в глубине моих собственных зрачков мечется что-то предательское. Шахин медленно, почти благоговейно, стягивает с меня футболку через голову. Я остаюсь в одном белье. Прохладный воздух спальни касается обнажённой кожи, и я сжимаюсь, чувствуя себя абсолютно беззащитной. Он не сводит глаз с моего отражения, пока его руки скользят по горящей коже живота.

Молния на джинсах ползёт вниз с тихим, оглушительным в этой тишине звуком. Я больше не сопротивляюсь – на это просто не осталось сил. Через минуту я стою перед ним в одном белье, дрожа не от холода, а от того, как жадно его взгляд выпивает мою наготу.

– Ты прекрасна, – шепчет он.

Шахин берёт сапфировое платье. Шёлк льётся по телу как холодная вода, а его ладони следуют за тканью, разглаживая складки на талии, задерживаясь на бёдрах. Он застёгивает молнию на спине – мучительно медленно, костяшки пальцев скользят вдоль позвоночника, посылая волны жара сквозь прохладный шёлк. Его руки останавливаются на моих плечах, большие пальцы очерчивают линию ключиц поверх ткани, прежде чем он разворачивает меня к себе.

– Теперь слушай меня внимательно, – он берёт моё лицо в ладони, заставляя смотреть в упор. – Если ты ещё раз посмеешь надеть эти лохмотья… если ты хотя бы раз проигнорируешь мои подарки, я буду входить сюда каждое утро. Я буду сам раздевать тебя и сам одевать. Раз за разом. Пока не усвоишь урок. Ты поняла?

– Я ненавижу тебя, – выдыхаю я, и мой голос тонет в его торжествующей усмешке.

– Знаю. Но это лучше равнодушия.

Я отказываюсь сделать хотя бы шаг. Ноги словно налиты свинцом. Мой безмолвный протест Шахин пресекает мгновенно. Он подхватывает меня на руки, как делал это уже не раз.

– Отпусти! – я пытаюсь бить его по плечам, но он не обращает внимания на мои слабые удары.

Шахин несёт меня через коридоры особняка, мимо изумлённых служанок. Я вижу их испуганные глаза, прикрытые ресницами, и чувствую, как стыд жжёт мне лицо. Он выносит меня на верхнюю террасу, где утреннее солнце уже заливает старые камни медовым светом.

Шахин усаживает меня на стул

Воздух застревает в лёгких.

За длинным столом, рядом с Кааном, сидит Максим. Он выглядит бледным, но на его лице играет слабая улыбка, когда он видит меня.

– Санька! – радостно восклицает он. – Смотри, какой тут завтрак! Разве что во сне такой видел.

Но мой шок удваивается, когда я перевожу взгляд дальше. Хюмейра сидит в торце, прямая как палка, её лицо выражает такую степень брезгливости, будто ей подали тухлятину. А рядом с ней…

Рядом с ней – Мелек…

Глава 33

На Мелек скромное, но достойное платье, её волосы прибраны. Наши взгляды встречаются. В глазах сестры Шахина я вижу немую благодарность и бесконечный страх. Она знает, почему Шахин пошёл на эту уступку. Видит на мне это сапфировое платье и понимает, какой ценой я купила ей право сидеть здесь.

Шахин накрывает мою ладонь своей. Его пальцы, всё ещё пахнущие тем же ароматом, что и в спальне, властно прижимают мою руку к столу.

– Ешь, Александра ханым, – говорит он громко, чтобы слышали все. – Семья в сборе.

Тишина за столом давит. Я чувствую каждый взгляд.

Хюмейра сидит с прямой спиной, словно проглотила кол, и её пальцы с такой силой сжимают серебряную вилку, что костяшки белеют.

Она не смотрит на нас. Она вообще делает вид, что Мелек и меня не существует.

– Максим, тебе положить ещё борек? – голос Хюмейры сочится патокой, но глаза остаются ледяными.

– Да, спасибо! – брат радостно кивает, не замечая грозовых туч. – А это с сыром? Вкуснотища. Тётя, а почему у вас все молчат? У нас в детдоме, если так тихо, значит, кто-то накосячил.

Я едва не давлюсь чаем. Хюмейра застывает, её лицо идёт красными пятнами.

– В приличных домах, мой дорогой, за едой не болтают попусту, – цедит она сквозь зубы, метнув в меня уничтожающий взгляд. – И не называй меня «тётя». Ханым.

– Тётя, – Шахин смотрит на Хюмейру исподлобья. – Парень будет говорить, если захочет.

Хюмейра недовольно кивает.

– А Мелек? – Максим, святая простота, тычет вилкой в сторону сестры Шахина. – Ей вы даже чаю не налили. Она что, наказана?

Звон приборов о фарфор кажется оглушительным. Мелек вжимает голову в плечи, уставившись в пустую тарелку. Служанка, стоявшая рядом с чайником, замирает в нерешительности, глядя на Хюмейру. Но та даже не кивает ей. Это мелкая, гадкая месть – игнорировать существование девушки, словно она пустое место.

Я открываю рот, чтобы вступиться, но Шахин меня опережает.

– Налей, – его голос звучит негромко, но в нём столько стали, что служанка вздрагивает и тут же бросается к чашке Мелек.

Шахин медленно откладывает салфетку и поднимает тяжёлый взгляд на тётку.

– В этом доме, тётя, гостей не делят на сорта. И членов семьи – тоже. Мелек будет завтракать с нами. Каждое утро. И всё остальное тоже. Я так решил.

Хюмейра бледнеет, её губы сжимаются в тонкую линию, но возразить она не смеет. В этом доме власть принадлежит Шахину, и слово его – закон, который не обсуждается даже за закрытыми дверями.

– Приятного аппетита, – бросает он, давая понять, что тема закрыта.

Я смотрю на него и ловлю странное, пугающее чувство. Восхищение? Нет, это слишком громко. Но то, как он одной фразой поставил на место эту мегеру, защищая сломленную сестру… Это вызывает невольное уважение. Опасное чувство. Нельзя уважать тюремщика.

После завтрака мне удаётся выловить Максима. Я тащу его в сторону зимнего сада, подальше от лишних ушей.

– Макс, нам надо поговорить, – шепчу я, оглядываясь.

– Саш, ты чего такая дёрганая? – Он вырывает руку и плюхается на плетёный диван. Макс очень быстро идёт на поправку, и это поднимает мне настроение до небес. – Смотри, какой вид! Каан сказал, что покажет мне гараж. У них там, прикинь, коллекционные тачки стоят. И вай-фай тут летает, я наконец-то скачал ту обнову…

Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё обрывается. Он не видит решёток. Для Максима это не плен. Для него это – «всё включено». Шахин Асланбей оказался хитрее, чем я думала. Он не стал запугивать мальчика. Он его купил. Купил комфортом, мужским вниманием, игрушками, которых у нас сто лет не было.

– Максим, мы здесь не в гостях, – я сажусь рядом, беру его за плечи, заставляя смотреть мне в глаза. – Этот человек… он опасен. Мы должны уехать, как только…

– Куда? – перебивает он, и в его голосе я слышу незнакомые, взрослые нотки раздражения. – Обратно в тот… дурдом? Где ты пашешь сутками, а я… ну, ты сама знаешь. Саш, он нормальный мужик. Строгий, да. Но тут круто. И он сказал, что наймёт мне репетитора по математике. Я окончу российскую школу онлайн. И ещё турецкую. Здесь недалеко. А потом в универ. Ты что, правда хочешь отправить меня обратно в этот кошмар?

Я отшатываюсь, словно он меня ударил. Шахин уже залез ему в голову. «Репетитор». «Гараж». Он методично привязывает брата к этому месту, делая себя благодетелем, а моё желание свободы – глупым капризом. Это самая страшная клетка. Золотая. Из неё не хочется бежать.

Но в одном Макс прав. Я не хочу, чтобы он возвращался в это казённое место. Ни за что не хочу. От одной только мысли об этом становится больно. И теперь совсем непонятно, что делать дальше.

– Я пойду, ладно? Каан ждёт. – Максим поднимается и, опираясь на костыль, уходит, даже не оглянувшись.

Я остаюсь одна посреди роскошного сада, чувствуя, как к горлу подступает ком. Я проиграла этот раунд, даже не начав битву.

Я не знаю, сколько я бродила по террасам особняка, пытаясь унять дрожь в руках. Этот дом огромен. Лабиринт из камня, кованых оград и фонарей. Я чувствую себя здесь инородным телом, песчинкой, попавшей в сложный часовой механизм.

– Ищешь выход? – низкий, бархатный голос заставляет меня вздрогнуть.

Шахин. Он стоит в проёме высокой двустворчатой двери, прислонившись плечом к косяку. Пиджак снят, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, рукава закатаны до локтей, открывая сильные предплечья, покрытые тёмными волосками. Он выглядит… домашним. И от этого ещё более опасным.

– Я ищу покой, – огрызаюсь я, хотя сердце предательски ускоряет ритм. – Но в этом доме его, кажется, нет.

– Покой – для мёртвых, Александра. Живым нужно движение. Он делает жест, приглашая войти. – Зайди. Здесь тебе будет интереснее, чем слоняться по коридорам и жалеть себя.

Я хочу отказаться, развернуться и

Это библиотека. Но не просто комната с книгами.

Это настоящая сокровищница.

Глава 34

Высокие, под самый потолок, стеллажи из тёмного ореха забиты старыми книгами. Запах здесь густой, дурманящий – кожа, пыль, воск и едва уловимый аромат сандала. Для историка этот запах лучше любых дорогих духов.

Я прохожу вглубь, забыв про Шахина. Пальцы сами тянутся к корешкам.

– Невероятно… – шепчу я. – Это османская вязь? Восемнадцатый век?

– Семнадцатый, – поправляет Шахин. Он неслышно подходит сзади. Я чувствую тепло его тела, хотя он меня не касается. – Хроники Мардина времён поздних Сефевидов и начала окончательного утверждения Османов. Но есть вещи и постарше. – Он проходит к стеклянной витрине в центре комнаты и открывает её. – Взгляни.

Я подхожу, стараясь не выдать трепета. На бархатной подложке стоит деревянный ларец из потемневшего от времени дуба. Шахин открывает крышку – изнутри доносится слабый аромат лаванды. Внутри – свёрток льняной ткани, пропитанной воском. Он осторожно разворачивает защитные слои.

И вот она – книга. Страницы пожелтели, края обтрепались, но чернила всё ещё яркие – золото и лазурь.

– Это же… – я щурюсь, вчитываясь в затейливую арабскую вязь, перемешанную с персидскими мотивами. Мои знания языка и истории искусства включаются автоматически, вытесняя страх. – Это период Артукидов. Двенадцатый век? Нет, судя по орнаменту – начало тринадцатого.

Я поднимаю на него глаза. Впервые я смотрю на него не как на врага, а как на человека, который способен понять мою страсть.

– Откуда это у тебя? Это музейная ценность.

– Это наследие моей семьи, – спокойно отвечает он. – Мои предки жили здесь ещё тогда, когда Артукиды строили мост Малабади. Мы не отдаём свою историю в музеи, Александра. Мы живём в ней.

Он осторожно переворачивает страницу длинными чуткими пальцами.

– Прочти. Ты ведь можешь?

Я склоняюсь над текстом. Буквы пляшут, сплетаясь в узоры.

– «И да будет камень этот свидетелем клятвы… Кто предаст кровь свою ради золота, тот станет прахом под ногами идущих…» – я запинаюсь. – Это вакуфная грамота? Документ о передаче земель?

– Почти, – Шахин опирается руками о витрину, запирая меня в кольцо, но не касаясь. Его лицо оказывается пугающе близко. Я вижу тёмные крапинки в его радужке. – Это клятва верности. Когда Тимур Ленк пришёл сюда, сжигая всё на своём пути, правители Мардина заперлись в цитадели. Город был в осаде месяцами. Люди ели кожу со своих сапог, но не открыли ворота. – Он говорит тихо, но его голос рисует картины ярче любого кино. – Историки пишут, что Мардин выстоял благодаря неприступным стенам, – продолжает он. – Ты ведь так учила в университете?

– Да, – киваю я, заворожённая его рассказом. – География и военная наука. «Орлиное гнездо», которое невозможно взять штурмом. – Шахин усмехается. Усмешка выходит горькой. – Камни не сражаются, Саша. Сражаются люди. Знаешь, почему они выстояли? Не из-за стен. А потому что правитель того времени, Мелик Иса, отдал всю воду из цистерн женщинам и детям, а сам пил дождевую воду с камней. Эта рукопись – не о землях. Она о том, что власть – это не право казнить. Это обязанность умереть первым, если придётся.

Я смотрю на него, и у меня перехватывает дыхание. Передо мной сейчас не бандит, похитивший девушку. Передо мной потомок тех самых воинов. В его глазах горит тот же огонь, что и века назад. Он знает историю своего города не по учебникам. Он чувствует её в своей крови.

– Ты удивительная, – говорит он неожиданно.

Я вздрагиваю.

– Почему? Потому что немного знакома с историей твоего народа?

– Потому что видишь суть. – Он кладёт на место книгу и делает шаг ко мне, нарушая границы. Его рука поднимается и, помедлив секунду, убирает прядь волос с моего лица. Прикосновение обжигает. – Другие видят только золото. Ты смотришь на рукопись так, как они – на бриллианты.

– Я изучала историю искусств, – хрипло отвечаю я, пытаясь отступить, но упираюсь бедром в край стола. – Писала работы по юго-востоку Турции. Вот и вся причина.

– Почему именно этот край?

– Не знаю. – Пожимаю плечами.

– Я знаю. – Его взгляд держит меня, словно магнитом. – Это твоя судьба.

В библиотеке повисает тишина. Мы стоим слишком близко. Я слышу его дыхание, чувствую запах его одеколона. Он смешивается с запахом старых книг, и от этого коктейля у меня кружится голова.

В этот момент я понимаю страшную вещь. Мне интересно с ним. Мне до дрожи в коленях интересно слушать голос Шахина, когда он говорит об истории. Интересно разгадывать тайны этого проклятого дома. И это открытие сводит меня с ума.

Моё тело предательски замирает, ловя тепло его руки, которая всё ещё находится в опасной близости от моего лица.

– Читай ещё, – тихо приказывает он, не отводя взгляда. – Мне нравится, как звучит твой голос на языке моих предков.

И я читаю. Словно под гипнозом. До самой ночи.

Свечи почти догорели, и тени в углах комнаты сгустились, напоминая призраков тех самых воинов, о которых я только что читала.

Я поднимаю взгляд.

Шахин стоит неподвижно, опираясь бедром о массивный стол. Он смотрит на меня так, словно видит впервые. Во взгляде – задумчивость. Тяжёлая, тёмная, как воды Евфрата.

Он медленно протягивает руку и забирает у меня книгу. Его пальцы на мгновение касаются моих – и этот контакт больше не обжигает страхом. Он вызывает странную, тянущую дрожь.

– Достаточно, – произносит он тихо. – Истории о прошлом хороши, Александра. Но выживают те, кто готов к настоящему.

Он аккуратно закрывает книгу.

– Иди спать. Завтра будет долгий день.

Я хочу спросить, что он имеет в виду, но не решаюсь разрушить хрупкое перемирие. Киваю и выхожу, чувствуя его взгляд спиной до самого поворота коридора.

Утро начинается со стука в дверь.

На пороге – Эсра. Но в руках у неё нет подноса с завтраком или очередного шёлкового платья, в которое меня обычно рядили, как куклу. Она держит стопку одежды: плотные чёрные джинсы, простая футболка и… кожаная куртка.

– Шахин-бей велел вам одеться, – лепечет она, пугливо косясь на вещи. – И надеть удобную обувь.

– Куда мы едем? – спрашиваю я, чувствуя, как сердце пропускает удар.

Очередной переезд? Побег?

– Я не знаю, ханым. Он сказал только: «Туда, где не носят шелка». Машина ждёт у ворот через десять минут. Завтрак я вам с собой завернула.

Я беру джинсы. Ткань грубая, привычная. Это не наряд наложницы. Это одежда для действия.

Внутри просыпается тревога, а с

Глава 35

Джинсы плотно облегают бёдра. Но эта грубость мне нравится. Она возвращает меня в реальность.

Я застёгиваю молнию на кожаной куртке, вдыхая запах новой, дорогой кожи. Это не обноски. Вещи сидят идеально, будто сшиты по моим меркам, которые кто-то – и я даже знаю кто – снял одним лишь взглядом.

Я смотрю в зеркало. Из отражения на меня смотрит настоящая Александра. Та, которой я и должна быть – умеющей огрызаться, выживать в самых сложных условиях и защищать брата.

– Готова? – голос Шахина раздаётся от дверей, заставляя вздрогнуть.

Я оборачиваюсь. Сегодня он другой. Никаких деловых костюмов. Чёрная футболка, обтягивающая широкие плечи так, что видно, как перекатываются мышцы при каждом движении, тёмные карго-брюки и тяжёлые ботинки. На поясе – кобура. Он не скрывает её.

– Куда мы едем? – спрашиваю я.

– Туда, где никто не услышит, – его губы кривятся в усмешке, от которой у меня по спине бегут мурашки.

Мы выходим во двор. Охрана расступается, склоняя головы, но Шахин проходит мимо массивного бронированного седана. Он направляется к чёрному внедорожнику, хищному и огромному, как зверь.

– Садись.

Он открывает передо мной дверь. Жест галантный, но в нём сквозит приказ. Я забираюсь внутрь. Шахин садится за руль сам. Никаких водителей. Только мы вдвоём.

Двигатель рычит, и машина срывается с места. Мы покидаем территорию особняка, оставляя позади высокие стены, которые я так ненавижу и которые, как ни странно, дарят чувство безопасности.

Спускаемся с горы через старый Мардин. Октябрьское солнце уже не жжёт, но камни древних домов всё ещё хранят тепло. По узкой улочке бредёт ослик, нагруженный мешками с мусором, а рядом шагает сгорбленный старик в выцветшей рубахе. Воздух пахнет пылью, специями и чем-то неуловимо восточным – смесью дыма кальянов и сладкого чая из открытых дверей кофеен.

Город остаётся позади, и перед нами раскрывается Верхняя Месопотамия – широкая равнина между Тигром и Евфратом, Диджле и Фыратом, как здесь их называют. Земля тянется до самого горизонта, выцветшая, сухая, будто выжженная солнцем, и даже в октябре над ней дрожит марево. Вдоль дороги попадаются возделанные поля, уже убранные к осени, редкие посадки и низкие каменные ограды. Изредка мелькают деревни – приземистые, сложенные из светлого камня, с плоскими крышами. Где-то в стороне угадываются тёмные силуэты древних руин и одиноких строений у старых путей – немые следы караванных дорог, по которым эта земля веками связывала север и юг.

Шахин ведёт машину агрессивно, уверенно. Его пальцы сжимают руль, на предплечьях вздуваются вены. Я ловлю себя на том, что засматриваюсь на его руки. Сильные. Способные сломать. Или удержать.

– Ты слишком громко думаешь, Александра, – произносит он, не отрывая взгляда от дороги. Тёмные очки скрывают его глаза, и это нервирует.

– Я думаю о том, зачем тебе понадобилось вывозить меня в безлюдное место. Решил избавиться?

Шахин смеётся. Коротко, хрипло.

– Если бы я хотел избавиться от тебя, ты бы даже не успела испугаться. Нет. Сегодня у нас другой урок.

– Какой?

– Урок выживания.

Мы съезжаем с трассы на грунтовку. Машину подбрасывает на камнях, пыль плотной завесой тянется за окнами, съедая горизонт. Через несколько минут дорога уходит в узкий каменистый овраг. Светлые, охристые известняковые стены поднимаются по сторонам и сходятся ближе, образуя замкнутое пространство, словно природный мешок. Здесь становится тихо. Только ветер проходит по трещинам в камне, глухо гудя, и больше ничего.

Шахин глушит мотор.

– Выходи.

Я выбираюсь наружу. Солнце здесь печёт яростнее, ветер треплет волосы, бросая пряди в лицо. Шахин обходит машину, открывает багажник и достаёт чёрный кейс. Щелчок замков. Внутри на бархатной подложке, лежат два пистолета. Чёрные, матовые, смертоносные. И коробки с патронами. У меня пересыхает в горле.

– Ты умеешь стрелять? – буднично спрашивает он, доставая один из них.

– Я работала официанткой, Шахин. А не киллером.

– В Мардине каждый камень умеет стрелять. И каждая женщина должна уметь защитить свой дом.

Он протягивает мне оружие. Рукоять вперёд. Это проверка? Тест? Я смотрю на его протянутую руку. Потом на его лицо. Он абсолютно серьёзен. Ни тени насмешки.

Я беру пистолет. Он оказывается тяжелее, чем я думала. Холодный металл мгновенно нагревается от моей ладони. Странное чувство. Тяжесть, которая даёт… силу?

– Встань сюда, – он указывает на позицию напротив старого, высохшего дерева метрах в двадцати от нас. – Ноги на ширине плеч. Чуть согни колени. Корпус вперёд.

Я выполняю команды, чувствуя себя неуклюжей куклой. Поднимаю пистолет, целюсь в ствол дерева. Руки предательски дрожат.

– Не так, – рычит он.

В следующее мгновение Шахин оказывается сзади. Вплотную. Я чувствую жар его тела спиной, его бёдра касаются моих. Мир сужается до точки соприкосновения наших тел. Его руки накрывают мои ладони. Большие, горячие, жёсткие. Он переплетает свои пальцы с моими, корректируя хват.

– Жёстче, – шепчет он мне прямо в ухо. Его дыхание опаляет чувствительную кожу на шее, и я забываю, как дышать. – Не души его, но держи крепко. Пистолет – это не враг. Это продолжение твоей руки.

Он поправляет мои локти, поднимая их выше. Теперь я буквально в его объятиях. Смертельных объятиях. Если я сейчас повернусь… наше дыхание смешается.

Сердце колотится яростно, заглушая ветер. Я не знаю, от чего меня трясёт больше – от оружия в руках или от мужчины, который стоит так близко, что я чувствую ритм его сердца своей спиной.

– Расслабь плечи, Александра, – его голос становится ниже, бархатнее. Вибрирует в моей грудной клетке. – Ты напряжена. Отдача свалит тебя, если будешь сопротивляться. Прими её.

– Я… я не могу, – выдыхаю я.

– Не можешь? Потому что я так близко? Моё присутствие тебя настолько волнует?

Его пальцы скользят по моим запястьям, и дрожь пробегает по позвоночнику.

– Можешь, – шепчет он, его губы почти касаются уха. – Представь, что там, впереди – твои страхи. То, что ты ненавидишь.

– Ты?

– Пусть я.

Я смотрю на сухое дерево. Пытаюсь представить лицо Шахина. Но стрелять в него – даже воображаемого – совсем не хочется. И всё же я должна научиться.

– Сними с предохранителя. Вот так, – его палец накрывает мой, направляя к рычажку. – А теперь плавно. На выдохе.

Делаю глубокий вдох. Пыль, металл оружия и запах Шахина – табак, кожа, что-то терпкое. Выдох. Палец давит на спусковой крючок.

Звук оглушает. Пистолет дёргается в руках, пытаясь вырваться, но руки Шахина держат мои, намертво гася отдачу. Щепка отлетает от сухого ствола дерева. Попала. Адреналин ударяет в голову шампанским.

– Ещё, – приказывает он.

Бах!

Бах!

Бах!

Я стреляю снова и снова, пока затвор не встаёт на задержку. Тишина возвращается. Дым от ствола щекочет ноздри.

Шахин медленно убирает руки, отступая на шаг. Спина мгновенно чувствует холод, лишившись его тепла. Я опускаю оружие и оборачиваюсь к нему. Мои волосы растрепались, грудь ходит ходуном. Я, наверное, выгляжу безумной.

Шахин смотрит на меня тёмным, нечитаемым взглядом. Но в глубине его глаз пляшут черти. Довольные черти.

– Зачем? – спрашиваю я, голос срывается. – Зачем ты дал мне оружие? Я могла развернуться и выстрелить в тебя.

Он делает шаг ко мне, снова сокращая дистанцию. Забирает пистолет из моей ослабевшей руки, ловко меняет магазин и вкладывает обратно.

– Потому что в клетке держат птиц, Александра. А я вижу волчицу, которая забыла, как кусаться. И эта волчица мне под стать. Она не выстрелит в меня.

Берёт меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Пальцы жёсткие, требовательные.

Отпускает и идёт к багажнику за водой. Я стою посреди выжженной равнины с заряженным пистолетом в руке. И впервые за всё время в Мардине не чувствую себя пленницей.

Чувствую вес стали. Чувствую силу. И – странную, извращённую благодарность к человеку, который меня похитил. Может, не только благодарность, но я пока не готова в этом разбираться.

– Хватит думать, – окликает он. – У нас ещё три обоймы. Пока не научишься стрелять, будем приезжать снова и снова.

Делаю глоток воды, стираю пот со лба и снова поднимаю оружие.

– Готова.

И в этот раз мой голос не дрожит.

Глава 36

Такой грозы, как в Мардине я не видела прежде.

Стены старого особняка вибрируют от ударов грома, словно мы находимся внутри гигантского колокола. Снаружи за толстыми стёклами, мир тонет в потоках воды, превращаясь в размытое черно-серое пятно. Ветер воет так, будто джинны пытаются сорвать крышу, но здесь, в малой гостиной, этот вой кажется далёким и ненастоящим.

Здесь тепло. Пугающе тепло.

Хюмейры нет. У неё мигрень на погоду, она не спустится к ужину. Я должна бы радоваться – без её взглядов стало легче дышать, – но напряжение никуда не ушло.

Каан уехал к родственникам в Урфу. Мелек легла пораньше.

Мы ужинаем втроём: я, Максим и Шахин. Прислуга расставила блюда и исчезла, оставив нас в кругу света от низкой люстры.

В центре стола – медное блюдо с гранатами. Кожура на некоторых треснула, обнажая зёрна.

Созрели.

Шахин протягивает руку и берёт один плод. Его пальцы – длинные, смуглые, сильные – сжимают шершавый бок фрукта. Я невольно слежу за его движениями. Он берёт нож. Короткое, хищное лезвие входит в плотную кожуру с влажным хрустом.

– В этом году они поздние, – его голос звучит низко. – Но очень сладкие.

Он срезает верхушку с хирургической точностью. Ни одного лишнего движения. Так же он перезаряжал пистолет днём раньше. Я сглатываю, чувствуя фантомный запах пороха, но тут же ощущаю другой аромат – терпкий, сладкий запах гранатового сока.

Красная струйка бежит по его запястью, огибая дорогие часы. Это выглядит… слишком. Слишком живописно. Словно кровь.

Шахин замечает мой взгляд. Он не вытирает руку, а лишь усмехается уголком губ, отламывая крупный кусок, полный зёрен.

– В Мардине говорят: если боишься испачкать руки, никогда не узнаёшь настоящего вкуса, – он протягивает мне очищенную дольку. – Бери, Александра. Не бойся.

Я медлю секунду, но беру. Наши пальцы не соприкасаются, но между ними будто проскакивает искра статического электричества. Достаю зёрна и кладу в рот. Они взрываются на языке сладким насыщенным соком. Вкусно. До дрожи вкусно. Понимаю, что никогда не любила гранаты лишь потому, что не пробовала таких.

Максим, который до этого молча уплетал кебаб, поднимает голову:

– Громко сегодня.

– Камень, – просто отвечает Шахин. – Весь город из него. Эхо здесь живёт дольше, чем люди.

После ужина мы не расходимся. Шахин кивком указывает на низкий столик у камина, инкрустированный перламутром.

– Умеешь играть в нарды, Максим? – Брат мотает головой. – Садись. Научу. Мужчина должен уметь просчитывать ходы.

Я забираюсь в глубокое кресло с ногами, прижимая к груди подушку. Я должна уйти. Должна закрыться в своей комнате на тысячу замков. Но я вовсе не хочу уходить.

Смотрю, как Шахин Асланбей, «турецкий ястреб», человек, держащий в страхе половину города, терпеливо объясняет моему брату правила.

– Не спеши, – его голос спокойный, обволакивающий. – Видишь? Ты открыл фишку. Теперь она уязвима. Враг ударит сюда.

Максим хмурится, кусает губу. Он проигрывает, и я вижу, как в нём закипает незрелая обида.

– Так нечестно, у тебя дубли выпадают! – восклицает он, когда Шахин снова выбрасывает «шесть-шесть».

– Удача любит подготовленных, – Шахин не поддаётся. Он не играет в поддавки, и я благодарна ему за это. Он обращается с Максимом как с равным. – Поражение – это не конец, Максим. Это просто урок. Переверни доску и начни заново. В жизни так же.

В этот момент небеса раскалываются. Ослепительная вспышка за окном заливает гостиную мертвенно-белым светом, а следом грохочет так, что звенят стёкла в серванте.

И свет гаснет. Абсолютная, густая темнота.

– Чёрт, – шепчет Максим. В его голосе слышен испуг.

Слышен чирк спички. Крошечный огонёк разгорается, выхватывая из мрака хищный профиль Шахина. Он спокойно зажигает толстые свечи в канделябре. Тени начинают свой безумный танец по стенам, превращая уютную комнату в таинственную пещеру.

– Не бойся, – говорит Шахин, глядя на Максима, но я чувствую – он говорит это мне. – Тьма опасна только тогда, когда ты не знаешь, что в ней скрыто.

Он садится обратно, откидываясь на спинку дивана. В неверном свете свечей его лицо кажется мягче, моложе. Шрам на виске почти не виден.

– А что в ней скрыто? – тихо спрашивает Максим, заворожённый огнём. – В этом доме… тут есть привидения?

Шахин усмехается.

– Привидений нет. Есть память. Камни Мардина помнят всё.

– Расскажи, – просит брат.

Мне так тепло и уютно, что я утыкаюсь головой в подушки и зеваю.

– Есть старая легенда, – начинает Шахин, глядя на пляшущий огонёк свечи. – О раненом ястребе. Один человек нашёл его в горах далеко отсюда, перебитым камнепадом. Все говорили ему: «Добей. Это хищник. Когда он окрепнет, он выклюет тебе глаза».

Я замираю. В комнате повисает тишина, нарушаемая только шумом дождя и треском фитиля.

– И что сделал человек? – шёпотом спрашивает Максим.

– Он выходил его. Кормил с рук, хотя птица пыталась его кусать. И когда крылья зажили, он открыл клетку.

Шахин медленно поднимает взгляд. Теперь он смотрит прямо на меня. Его глаза в полумраке кажутся чёрными безднами.

– Ястреб улетел? – спрашиваю я. – Нет. – Шахин не отводит взгляд. – Он остался. Потому что понял: свобода – это не когда ты один в небе. Свобода – это когда есть место,

Меня бросает в жар. Он говорит не о птице.

Я впервые задумываюсь: вернулась бы я сюда, если бы он меня отпустил?

Ответ звучит в голове всё громче, но я не готова его признать.

Максим зевает. Эмоции дня и сытный ужин берут своё. Он клюёт носом, пытаясь бороться со сном, но глаза закрываются сами собой. Шахин встаёт. Он вырастает над камином огромной тенью, но в этом нет угрозы. Он подходит к Максиму и кладёт тяжёлую ладонь ему на плечо.

– Подъём, парень. Давай-ка спать.

– Я не сплю… – бормочет Максим, но язык его заплетается.

– Вижу, – Шахин подхватывает его под локоть, заставляя подняться. – Максим качается, и Асланбей привычно подставляет ему плечо, поддерживая, как старший брат. – Опирайся. Доведу.

Мы идём по крытой террасе второго этажа. Дождь хлещет по навесу, брызги долетают до каменных плит под ногами. Шахин ведёт Максима, я иду следом со свечой в руке – ветер то и дело пытается её задуть. Мой брат – уже взрослый парень, почти одного роста с Шахином, но рядом с ним он кажется хрупким подростком. Шахин ступает уверенно, даже в темноте он знает каждый поворот этого дома.

Мы укладываем Максима. Он засыпает мгновенно, едва коснувшись подушки. Шахин поправляет одеяло – машинальный, скупой жест заботы, от которого у меня щиплет в глазах.

Шахин тихо прикрывает за собой дверь. Мы остаёмся на крытой террасе. Темнота здесь стала гуще. Свет моей свечи выхватывает лишь наши лица и часть каменной стены. Гроза утихла, остался только шум дождя по навесу над нами.

Я хочу уйти. Сказать «спасибо» и сбежать в свою комнату. Но ноги не слушаются. Шахин стоит слишком близко. Дождь срывается с края навеса тонкой завесой, отрезая нас от остального мира.

– Ты мог бы не возиться с ним, – говорю я тихо, глядя куда-то в район его воротника. – Спасибо.

– Он твой брат, Александра. Значит, под моей защитой.

– Мы твои пленники, – напоминаю я, но голос дрожит. – Ты сам это сказал.

– Пленники… – он делает шаг ко мне.

Я отступаю и упираюсь спиной в холодную стену. Дальше некуда – с другой стороны только дождь.

– Пленников держат в цепях, в подвалах. Разве ты в цепях?

– Но я не могу уйти.

– А если сможешь? Уйдёшь?

Я не отвечаю.

Он нависает надо мной. Его рука поднимается к моему лицу. Я дёргаюсь, но он лишь касается моего подбородка. Проводит большим пальцем по уголку моих губ. Медленно. С нажимом.

Внутри всё сжимается.

– Гранат, – говорит он хрипло. – Он оставил след.

Глава 37

Взгляд Шахина задерживается на пальце – том, что только что касался моих губ, – потом медленно поднимается к ним. В его глазах вспыхивает знакомый голод. Голод зверя после долгого поста.

Моё дыхание сбивается. Фонарик от телефона дрожит в руке, тени мечутся по стенам. Если он сейчас… Я должна оттолкнуть его. Должна. Но стою как кролик перед удавом, не в силах отвести взгляд от его чёрных глаз.

Он резко отстраняется. Холод обрушивается ледяным потоком.

– Спокойной ночи, Александра.

Разворачивается и растворяется в темноте. А я остаюсь одна, прижимая ладонь к губам – они горят от неслучившегося поцелуя.

И я с ужасом понимаю: уехать можно. Но как вырвать то, что уже проросло внутри?

Гранатовый сок на губах – сладкий. Преступно сладкий.

***

Вкус граната преследует меня. Въелся в кожу, осел на губах фантомной сладостью, которую не смыть ни водой, ни зубной пастой. Просыпаюсь с колотящимся сердцем, и первое, что вспоминаю – чёрные глаза Шахина. Как он смотрел вчера. Как хищник, играющий с добычей перед тем, как присвоить окончательно.

Отгоняю эту мысль, зло сбивая подушку. Я запуталась. В его взглядах, в собственных чувствах – во всём.

Дверь открывается без стука. Хюмейра ханым вплывает в комнату, шурша дорогим шёлком. На её лице – та самая улыбка, от которой хочется проверить, на месте ли мои почки.

– Доброе утро, – она даже не смотрит на меня, проходя к окну и распахивая шторы. Солнце Мардина бьёт по глазам. – Надеюсь, ты выспалась. Сегодня важный день.

Я сажусь в постели, натягивая одеяло до подбородка.

– Для кого важный? Для вашей семьи? Я здесь причём?

Хюмейра оборачивается. В её взгляде – торжество.

– Вечером состоится ужин. Только для своих. Приедут старейшины и… особые гости. – Она делает паузу, смакуя момент. – Приедет Айлин. Дочь нашего партнёра из Диярбакыра.

– Рада за вас, – бросаю я сухо, хотя внутри кольнуло неприятное предчувствие.

– Конечно, ты должна быть рада, – Хюмейра подходит ближе, голос становится приторно-ядовитым. – Шахину давно пора выбрать достойную женщину. Ту, что знает традиции, уважает мужчину и умеет быть покорной. Настоящую госпожу этого дома, а не… – она окидывает меня брезгливым взглядом, – временное недоразумение с улицы. К тому же… – голос понижается. – Наш договор в силе? Я работаю над этим. Скоро будь готова действовать.

Она уходит, оставив последнее слово за собой. Дверь хлопает. Я сижу в тишине, чувствуя, как внутри закипает злость. Не на неё. На себя. Почему её слова задели? Какая мне разница, кого выберет этот тиран? Пусть хоть гарем соберёт, мне же проще будет уехать.

Но предательский голос в голове шепчет: «Он смотрел на тебя. Вчера он смотрел только на тебя».

Мне нужно выдохнуть. Стены комнаты давят, и я, накинув кардиган, поднимаюсь выше – на террасу, где обычно прячется Мелек.

Октябрьский воздух несёт прохладу. В Мардине чувствуется приближение зимы – днём солнце ещё греет камни старого города, но к вечеру температура резко падает. Ветер приносит запах дыма из труб и влажной земли после недавнего дождя.

Мелек сидит в плетёном кресле, поджав ноги, укутавшись в толстый плед. Она смотрит на город – огни домов внизу расплываются в сумерках, минареты тонут в фиолетовой дымке. Услышав мои шаги, она вздрагивает, но, увидев меня, расслабляется.

– Ты знаешь про ужин? – спрашиваю я без предисловий, садясь в кресло напротив.

Мелек кивает, не отрывая взгляда от панорамы вдалеке.

– Знаю. Будут люди из Диярбакыра. И дальние родственники из совета клана.

– Ты спустишься?

Она горько усмехается, поворачивая ко мне лицо.

– Конечно, нет, Александра. Я никогда не выхожу, когда в доме чужие. Для Мардина я – призрак. Неудачная история, которую Асланбеи предпочитают забыть.

– Я знаю, – тихо говорю я.

Мелек замирает. Её пальцы комкают край юбки.

– Что ты знаешь?

– Всё. Шахин рассказал мне.

Тишина повисает между нами, тяжёлая и вязкая. Мелек опускает глаза. Я вижу, как по её щеке катится одинокая слеза, оставляя влажный след. Боль никуда не ушла.

– Тогда ты должна понимать,

Меня накрывает волна возмущения.

– И что теперь? Ты всю жизнь будешь прятаться в этой башне, как принцесса? – я подаюсь вперёд, пытаясь поймать её взгляд. – Мелек, мир огромный. Неужели ты не хочешь уехать? В Стамбул, например? Да куда угодно! Жить как полноценный человек?

Она качает головой, вытирая слезу тыльной стороной ладони.

– Прошу тебя, не дави. У меня нет такой внутренней силы, как у тебя, Саша. Ты – огонь. А я… Я счастлива уже просто тем, что жива. Что братья рядом. Ты появилась. Мне этого достаточно.

– Врёшь, – резко бросаю я. – Ты ещё так молода! Я видела, как Орхан смотрел на тебя, когда мы пытались добраться до Диярбакыра. Он влюблён, я уверена.

Мелек краснеет, пятна румянца проступают даже сквозь бледность. В её глазах мелькает испуг пополам с затаённой болью. – Орхан – верный друг. Он добр ко мне из жалости.

– Это не жалость, Мелек. Мужчины так не смотрят из жалости.

– Даже если так, – она твёрдо перебивает меня, поднимаясь с кресла. Голос её дрожит, но звучит решительно. – Мне в этой жизни уже ничего не светит. Орхану нужна здоровая жена, которая родит сыновей, а не «порченая» из рода Асланбеев. Эта тема закрыта, Александра. Прошу.

Мелек отворачивается к окну и плачет.

Я обнимаю её со спины и целую в макушку. А потом выхожу из комнаты.

Подставляю лицо прохладному ветру, чувствуя, как злость разрастается внутри. Они сломали её. Заставили поверить, что она – ничто. С этим нужно что-то делать.

Ближе к вечеру в комнату вносят большую чёрную коробку. Служанка ставит её на кровать и спешно удаляется. Я срываю крышку. Внутри в ворохе хрустящей бумаги, лежит платье. Оно цвета густого, выдержанного вина, почти чёрное в складках. Бархат, тяжёлый и прохладный на ощупь. Узкий лиф, открытые плечи, разрез, который кажется слишком смелым для этого консервативного края.

Сверху лежит карточка. Почерк резкий, с сильным нажимом. «Надень. И не смей опускать глаза».

– Ого, – раздаётся свист от двери. Максим стоит в проёме, жуя яблоко. Выглядит спокойным, но я вижу напряжённые плечи. Он тоже чувствует – атмосфера в доме накалилась. – Это что за наряд королевы тьмы? – кивает на платье.

– Наряд шута для представления, – огрызаюсь я, отшвыривая карточку. – Он хочет выставить меня напоказ. Как трофей.

Максим подходит, берёт за плечи и разворачивает к зеркалу.

– Сань, послушай. – Его голос становится серьёзным. – Я видел, как они суетятся внизу. Всё дорого-богато, золото, ковры. Брат ждёт, что ты выйдешь, и все упадут. – Смотрю на своё отражение. Бледная, испуганная девчонка. – Выпрями спину. Ты выглядишь круче их всех вместе взятых. Пусть брат сам себе завидует.

И я ловлю себя на мысли – именно этого и хочу. Чтобы Шахин сам себе завидовал. А Хюмейра подавилась своей «достойной» женщиной.

Глава 38

Внизу пахнет жареным мясом, шафраном и дорогими духами. Слишком много духов. Становится нечем дышать.

Гул голосов стихает, стоит мне появиться на лестнице. Я чувствую взгляды – оценивающие, осуждающие, жадные. Шахин стоит в центре зала, разговаривая с каким-то седобородым мужчиной. Он в чёрном костюме, сидит на нём безупречно. Он чувствует моё присутствие. Я знаю это, потому что он замолкает на полуслове и медленно поворачивает голову.

На секунду мир сужается до точки. Его глаза скользят по мне – от открытых плеч до разреза. Он словно раздевает меня при всех.

Но он не подходит. Рядом с ним – девушка. Айлин. Я узнаю её сразу, по описанию Хюмейры. Она красивая – той правильной красотой, которую здесь ценят. Огромные глаза, длинные чёрные волосы, скромное платье в пол. Она что-то говорит ему, мягко улыбаясь. Её движения плавные, отточенные. Она касается его рукава – легко, едва заметно.

Шахин не отстраняется.

Меня накрывает горячей волной. Это не ревность, твержу я себе. Это злость. Как он смеет играть в эти игры? Вчера он загонял меня в угол, а сегодня позволяет этой фарфоровой кукле виснуть на нём?

Я спускаюсь, гордо вскинув подбородок. Хюмейра что-то шепчет гостям, и те криво усмехаются. Прохожу сквозь толпу как ледокол. Шахин намеренно держит дистанцию. Он никому меня не представляет. Только наблюдает. Ему нравится это представление. Нравится видеть, как я напряжена.

Когда он отходит к группе мужчин, Айлин приближается ко мне. Вблизи она безупречна: матовая кожа, точёные черты, никакой лишней мимики.

– Вы, должно быть, Александра, – произносит она по-турецки с безошибочным расчётом, что я пойму. – Хюмейра ханым упоминала о гостье из России.

– А вы – Айлин, – отвечаю я, встречая её взгляд. – Хюмейра ханым упоминала о гостье из Диярбакыра.

Она прикрывает губы кончиками пальцев – жест отрепетированный, изящный.

– Вы красивая, – роняет она небрежно. – Понимаю, почему Шахин-бей приютил вас на время.

Ногти впиваются в ладони.Приютил.Каждое слово выверено.

– Как мило с вашей стороны заметить, – я улыбаюсь спокойно. – А ваш визит, судя по всему, будет совсем коротким? Хюмейра ханым упоминала, что гости из Диярбакыра редко задерживаются дольше одной ночи.

Улыбка Айлин вздрагивает. Она приоткрывает губы для ответа, но за моей спиной сгущается присутствие. Температура словно падает на несколько градусов. Я не оборачиваюсь – знаю, кто это.

Шахин.

Айлин мгновенно преображается – плечи опускаются, во взгляде появляется мягкость.

– Шахин бей, мы тут знакомились… – начинает она.

Он останавливается за моей спиной, так близко, что я ощущаю тепло его тела. Не касается, но его присутствие окутывает меня целиком.

– Заскучала? – спрашивает он меня, игнорируя Айлин.

– Я хотела сказать… – пытается продолжить она.

– Пойдём, – говорит он мне, словно Айлин здесь нет.

Он идет рядом – близко, но не касаясь. Достаточно близко, чтобы все поняли: я под его защитой. Мы возвращаемся к гостям. Вечер тянется бесконечно – улыбки, разговоры о делах, смех. Шахин держится на расстоянии вытянутой руки – ни единого прикосновения при людях, но его присутствие ощущается каждой клеточкой. Айлин кружит неподалеку, то и дело бросая на него взгляды из-под ресниц. Когда она в очередной раз подходит к нему под предлогом какого-то вопроса, я не выдерживаю.

– Удивительно, как некоторые путают ужин с охотой, – роняю я, глядя в свою чашку с чаем.

Шахин поворачивается ко мне. В уголках его губ – намёк на улыбку.

– Ревнуешь?

– Нет.

– Я вижу.

– Никогда.

Он ставит бокал на стол.

– Идём.

Тащит меня прочь из зала – в кабинет. Дверь захлопывается, отрезая шум праздника. Щелчок замка.

Я не успеваю ничего сказать. Шахин рядом в одно движение, прижимает меня спиной к книжному шкафу. Тома глухо стукаются друг о друга.

– Не ревнуешь,

В глазах – огонь.

– Нет.

Пальцы зарываются в мои волосы, запрокидывая голову.

– Лжёшь. – шепчет он.

Он целует меня – жёстко, требовательно. Я должна оттолкнуть его, но вместо этого всхлипываю и открываюсь. Руки сами находят его плечи, притягивают ближе. Его ладони скользят по бокам, сминают бархат на бёдрах. Он подхватывает меня, усаживая на край массивного стола. Документы летят на пол.

Его запах, вкус, сила – всё смешивается. Я хочу стереть из его памяти прикосновение Айлин к его руке. Хочу быть единственной, кого он видит. Его рука скользит под платье, обжигая кожу бедра. Я выгибаюсь навстречу.

– Александра… – выдыхает моё имя.

Он прижимается ко мне всем телом. Ещё мгновение – и перейдём черту.

И вдруг он замирает. Дыхание обжигает мою шею. Он упирается лбом в мой лоб, пальцы впиваются в бёдра до боли, но он не двигается.

Потом отстраняется. Медленно. Мучительно медленно.

Проводит большим пальцем по моей припухшей губе.

– Я мог бы взять тебя сейчас, – голос хриплый, вибрирующий. – Прямо здесь. На этом столе. И ты бы позволила. Именно так я сделал бы раньше.

Жар течёт по телу.

Он делает шаг назад, поправляет манжеты. Дистанция между нами становится пропастью.

– Но сейчас я не хочу, чтобы это было из-за злости на Айлин. Или чтобы что-то доказать, – его взгляд пронзает насквозь. – Не так.

Он идёт к двери, берётся за ручку, не оборачиваясь.

– Я хочу, чтобы ты пришла ко мне сама, Александра.

Я сползаю со стола. Ноги едва держат. Молчу.

Шахин открывает дверь. На губах – полуулыбка.

– И ты придёшь.

Дверь закрывается. Я сползаю на пол прямо там, где он меня оставил. В темноте кабинета, среди разбросанных бумаг, с горящими губами и предательски дрожащими руками. Совершенно растерянная.

Глава 39

Всю ночь не сплю. Лежу, свернувшись калачиком, и прислушиваюсь к шагам в коридоре. После того, что случилось в кабинете… после его взгляда, раздевшего меня и оставившего наедине с собственным желанием, я жду – он придёт забрать долг.

Но Шахин не приходит. И это мучает сильнее, чем если бы явился.

Когда, наконец, проваливаюсь в сон, дверь и правда открывается.

Я сажусь, натянув одеяло до подбородка. На пороге – не служанка с подносом.

Шахин.

Тёмно-синяя рубашка, закатанные рукава, расстёгнутая верхняя пуговица. Он выглядит… обыденно. И от этого – опаснее.

– Вставай, Александра. У тебя полчаса.

– Что случилось? – голос хрипит от волнения.

– Хочу кое-что показать. Надень удобную обувь.

В машине тепло. За тонированными стёклами проплывает осенний Мардин – медовый камень старых домов в утреннем свете. Террасы спускаются по склону холма каскадами, минареты прорезают небо.

Каменные стены и узкие улочки остаются позади. Дорога петляет между холмами, спускается в долину. Впереди – равнина Месопотамии, бескрайняя и древняя. Выгоревшая за лето трава приобрела рыжеватый оттенок, местами пробивается свежая зелень – следы осенних дождей.

Шахин за рулём.

Я смотрю в окно и стараюсь не думать о том, как близко его плечо. Запах сводит с ума, он въелся даже в сиденья.

Мы молчим. Настороженное молчание заполняет салон, плотное, как октябрьский воздух за окном.

Я узнаю эти места. Читала о них в университете, изучала карты, мечтала увидеть когда-нибудь.

– Дара, – тихо говорю я.

Шахин бросает короткий взгляд.

– Да.

– Восточный форпост Римской империи. Город в скале.

Уголок его рта дёргается.

– Неплохо.

– Это моя специализация, Шахин бей. Византийские укрепления Месопотамии. – Пауза. – Во всяком случае, могла бы быть, если бы вы меня не забрали.

Его пальцы чуть сжимаются на руле.

– Вы можете учиться и работать здесь, Александра ханым. В любом музее, на раскопках – где захотите. Я не стану препятствовать.

– С вашим именем над головой?

Он не отвечает.

Машина съезжает с трассы. Колёса шуршат по гравию, поднимая облачка пыли. Перед нами вырастают скалы – серые, изъеденные временем. В них угадываются очертания древних стен, ниши, темнеющие провалы пещер.

Две тысячи лет истории смотрят на нас пустыми глазницами.

Мы выходим. Октябрьское солнце мягкое, воздух сухой. Лёгкий ветер шевелит выжженную траву.

Но я смотрю вперёд и забываю обо всём.

Передо мной раскидывается некрополь: известняковые громады с вырубленными арками и гротами. Солнечные блики скользят по каменной поверхности, подчёркивая каждую трещину, каждый след прошедших веков. Где-то в глубине чернеют входы в погребальные камеры. Здесь каждая деталь хранит чью-то историю.

Я делаю шаг вперёд, не оглядываясь. Здесь я не пленница. Я – исследователь.

Касаюсь камня. Он тёплый от солнца, шероховатый. Пыль тысячелетий остаётся на пальцах. Провожу ладонью по высеченным знакам – латынь, почти стёртая временем.

– Здесь хоронили солдат, – говорю тихо, не отрывая взгляда от стены. – Те, кто защищал границу от персов. Умирали от ран, болезней, тоски по дому.

Молчание. Потом тень падает на камень.

Я оборачиваюсь и вздрагиваю.

Шахин стоит совсем близко. Руки в карманах, голова чуть наклонена. Он смотрит на меня с выражением, которого я раньше не видела. Любопытство, смешанное с чем-то ещё.

– Здесь ты другая, – говорит он негромко. – Как будто ожила.

– Потому что здесь меня не запирают.

– Но я тебя больше не запираю. – Пауза. – Или сама не можешь уезжать?

Вопрос бьёт точно в цель. Я отворачиваюсь, делаю вид, что изучаю соседнюю нишу.

Сказать мне нечего.

Шахин обходит меня, идёт вдоль скалы. Останавливается у едва заметной расщелины.

– Пойдём. Есть ещё интересное место. – Оглядывается через плечо. – Если не боишься темноты.

Мы спускаемся под землю. С каждым шагом прохладнее. Свет из входа тускнеет, превращается в серое пятно позади.

Цистерна. Громадное древнее водохранилище.

Когда глаза привыкают к полумраку, я замираю. Высокие своды уходят в темноту. Массивные колонны поддерживают каменное небо. Внизу – чёрная вода, неподвижная, как зеркало. Капли падают откуда-то сверху – редко, гулко.

Воздух плотный, прохладный и слегка сырой, пахнет камнем и застоявшейся водой. Эхо на мгновение задерживает каждое движение, словно сама цистерна замедляет время. Здесь невозможно бежать, но и не хочется – пространство будто обнимает и удерживает одновременно.

– Осторожно, – Шахин идёт впереди. – Камни мокрые.

Я двигаюсь медленно, заворожённая величием этого места, веду рукой по стене. Это похоже на храм, воздвигнутый не богам, а воде – самому драгоценному сокровищу. Известняк холодный, влажный.

Наклоняюсь, чтобы рассмотреть выбитые знаки, и нога соскальзывает.

Даже вскрикнуть не успеваю.

Рывок – его рука обхватывает талию, притягивает к себе. Я упираюсь ладонями в его грудь.

Мы замираем.

Где-то капает вода. Эхо растворяется в темноте. Дыхание Шахина согревает висок. Под ладонями – твёрдые мышцы, тепло сквозь ткань рубашки.

Поднимаю голову. В полумраке его тёмные глаза. Взгляд тёмный, сосредоточенный. Он смотрит так, будто видит меня впервые. Или видит что-то, чего раньше не замечал.

Прямо сейчас отчётливо понимаю – не хочу его отталкивать. Хочу прижаться ещё сильнее. Но

– Вода точит камень не силой, а постоянством, – говорю я. По-турецки. – Так?

Его дыхание сбивается.

– Наконец, ты меня поняла. – Его рука поднимается. Большой палец касается моей скулы – едва ощутимо. – Эти места ломают чужих, – его голос тихий, хриплый. – Но если принять их… они начинают защищать.

Он говорит не о древних камнях. Мы оба это понимаем. Понимаю и другое: я уже сделала выбор. Давно. Может, в тот момент, когда он впервые посмотрел на меня. А может, позже. Теперь уже не понять.

– Но я искала свет, – шепчу. – А здесь темно.

– Свет ослепляет. Деталей не видно.

Его пальцы ещё момент лежат на моей щеке. Потом он отпускает меня.

– Идём. – Он отворачивается, голос снова ровный. – У нас ещё многое впереди.

Весь обратный путь Шахин не отпускает моей руки – его пальцы переплетены с моими так крепко, будто боится, что я исчезну. Ладонь горячая, шероховатая. Большой палец медленно очерчивает круги на моём запястье, там, где пульс выдаёт волнение.

Он ведёт машину, взгляд устремлён на дорогу, но я чувствую – всё его внимание сосредоточено на мне. На каждом моём вдохе. На том, как я невольно прижимаюсь спиной к сиденью, когда он проводит пальцем по линии жизни на моей ладони.

Я делаю вид, что смотрю в окно. Но в тёмном стекле вижу только его напряжённую челюсть, как он облизывает губы. Как его рука на руле сжимается до белых костяшек, а потом расслабляется.

Его пальцы скользят между моими, и от этого простого движения по телу прокатывается волна жара. Я закрываю глаза, и он тут же сплетает наши пальцы ещё теснее – словно понимает без слов, что мне нужна эта опора.

Глава 40

Огни Мардина горят внизу. Шахин не сворачивает к особняку, хотя время уже перевалило за полночь. Машина петляет по узким улицам старого города, где стены домов почти касаются боковых зеркал.

Я не спрашиваю, куда мы едем. Мое прежнее желание спорить и требовать ответов растворилось где-то на руинах Дары, улетучилось вместе с пылью древнего некрополя. Рядом с ним странно спокойно. Но что особенно удивительно – хорошо.

Бояться монстра – нормально. Чувствовать себя в безопасности рядом с ним – значит проиграть. Но Шахин не монстр. По крайней мере, не для меня.

Джип останавливается у неприметной каменной лестницы.

– Выходи, – он глушит мотор. – Хочу показать тебе кое-что.

Шахин обходит машину, открывает дверь с моей стороны и протягивает руку. Смотрю на его ладонь – широкую, с длинными пальцами. Вкладываю в неё свою. Кожа у него горячая и сухая.

Мы поднимаемся на крышу одного из старинных зданий. Это ресторан, но не тот, где сидят туристы. Здесь тихо, пахнет жареным мясом, дымом и чем-то сладким. Едва мы переступаем порог, немногочисленные посетители замолкают. Мужчины в строгих костюмах и местные старейшины склоняют головы. Никто не подходит, не хлопает его по плечу. Вокруг Шахина образуется вакуум почтительного страха. Он ведет меня к угловому столику у самого края парапета.

Весь мир – как на ладони. Месопотамская равнина черна и бескрайна, словно ночное море, и только редкие огни далеких селений напоминают маяки. Официант появляется мгновенно, словно материализуется из воздуха.

– Как обычно, Шахин бей?

– Да. И принеси кёфте для моей спутницы. И айран.

Ветер забирается под одежду, и я невольно обхватываю себя руками. Официант появляется бесшумно – оставляет на спинках стульев тёплые пледы. Задерживается на мгновение.

– Старики говорят, зима будет снежной. Особенно снежной.

Шахин молча кивает – то ли соглашаясь, то ли отпуская его.

Заворачиваюсь в шерстяную ткань, пахнущую дымом. Тепло обнимает плечи, но холод уже успел забраться под кожу.

Когда мы остаёмся одни, опираюсь локтями о стол, разглядывая мужчину напротив. В неверном свете масляных ламп его лицо кажется ещё жёстче. Тени залегли под глазами, резче обозначили скулы.

– Ты здесь часто бываешь? – спрашиваю, нарушая тишину.

– Раньше бывал. Когда хотел, чтобы меня никто не нашёл.

– Разве Асланбеи могут спрятаться?

Уголок его губ дёргается в усмешке. Не злой – скорее усталой.

– Даже хищникам иногда нужно зализывать раны, Александра. Власть – это не только право казнить. Это обязанность быть щитом. А щит принимает все удары первым.

Официант расставляет тарелки. Еда выглядит простой, но запах сводит с ума. Шахин не приступает к еде, пока я не беру первый кусочек. Он наблюдает.

Немного смущаюсь от его взгляда, но стараюсь не показывать.

– Ешь, – говорит он. – Ты бледная.

Мы заканчиваем ужин почти без слов. Но молчание больше не тяготит. Понимаю ещё одну важную вещь: рядом с Шахином тишина комфортна.

Когда приносят кофе, Шахин жестом останавливает официанта и сам берёт медный кофейник – тот тускло мерцает в свете ламп. Наливает в крошечную глиняную чашку без ручки. Кофе льётся густой, тёмный.

– Местный рецепт, – поясняет, пододвигая чашку ко мне. – Попробуй.

Подношу чашку к губам чашку – пахнет чем-то… Кардамон, может быть. Или что-то ещё, чему я не знаю названия.

Делаю глоток. Вкус мягкий, бархатный, с едва уловимой горчинкой. Ничего общего с тем, что я привыкла называть кофе. Это что-то другое. Лучше.

Шахин наблюдает за моей реакцией, и я понимаю, что он ждёт.

– Нравится, – говорю тихо.

В глазах Шахина вспыхивают искры. Он лезет во внутренний карман пиджака и достает небольшой бархатный сверток. Кладет его на стол между нами.

– Открой.

Медлю. Немного опасаюсь. Но любопытство берёт верх – разворачиваю тёмную ткань.

На ладони лежит серебряная брошь. Старинная, потемневшая от времени. Хищная птица, пикирующая вниз. Глаз – крошечный рубин, который ловит отблеск света и вспыхивает кровавым огнём.

Вещь с историей. Вещь, которая дышит.

– Шахин – значит ястреб, – его голос становится ниже. – Эта брошь принадлежала моей прабабке. Она была единственной, кто мог войти в кабинет мужа без стука. Носила её как знак.

– Знак чего?

Поднимаю взгляд. Он смотрит на меня – пристально, без тени усмешки.

– Того, что она приручила хищника.

Молчание. Понимание приходит не сразу. Он говорит не только о прабабке.

– Шахин…

– Носи.

Одно слово – и я забываю, как дышать.

Шахин смотрит на меня, и в его взгляде нет ни тени сомнения. Он знает, что делает. Отдаёт мне власть над собой – ту же, что он имеет надо мной.

Если приму – пути назад не будет. Для нас обоих.

Мы либо сгорим вместе, либо уничтожим друг друга. Третьего не дано.

Шахин встаёт, обходит стол и останавливается за моей спиной. Чувствую жар его тела, хотя он не касается меня. Ещё нет.

– Принимаешь? – его дыхание у самого уха.

Киваю, не в силах вымолвить

Его пальцы касаются ткани платья у ключицы. Медленно он прикалывает брошь. Костяшки скользят по коже – обжигают. Закрываю глаза, запрокидываю голову.

– Тебе идёт, – шепчет он. – Моя дерзкая птица.

Обратная дорога проходит как в тумане. Я все время касаюсь холодного серебра на груди, проверяя, реально ли это. Мы въезжаем во двор Таш-Конака. Окна темны, дом спит.

Мы поднимаемся по широкой лестнице на второй этаж. Террасы тонут в полумраке. Останавливаемся у двери моей комнаты. Шахин поворачивается ко мне.

– Я обещал, Александра, – говорит он, глядя мне прямо в глаза. – Я сказал, что ты придёшь сама. Вот твоя дверь. Ты можешь войти и закрыться на замок. Я не стану возражать. И моя темнота тебя не коснётся.

Он делает шаг назад, отступая в тень. Даёт мне пространство.

Моя рука ложится на дверную ручку. За этой дверью – моя безопасность. Мой покой. Независимость, за которую я так цеплялась. Я могу войти, повернуть ключ – и завтра утром мы снова станем чужими. Ястреб и его пленница.

Но брошь на груди жжёт кожу через ткань. Вкус кофе всё ещё на губах. Я вспоминаю его спину в библиотеке, его лицо в свете фар.

Я больше не хочу быть одна в этой холодной комнате.

Отпускаю ручку. Поворачиваюсь к нему.

Шахин стоит неподвижно, только грудь тяжело вздымается. Он ждёт.

Я делаю шаг. Второй. Сокращаю дистанцию, пока между нами не остаётся и сантиметра. Поднимаю голову.

– Я не боюсь темноты, Шахин, – тихо произношу я. – Если ты рядом.

Его веки на миг опускаются, он выдыхает. Когда он снова смотрит на меня, в его глазах – голод.

– Саша… – голос опускается до хрипоты.

Глава 41

В следующую секунду его руки подхватывают меня – одна под колени, другая за спину – и отрывают от пола. Я даже не успеваю набрать воздух в лёгкие, как он прижимает меня к себе. Его губы накрывают мои – жадно, требовательно, без малейшей возможности отстраниться. В этом поцелуе – голод, который копился неделями, спрессовывался под слоем вежливости и угроз.

Снова и снова припадая к моим губам, Шахин несёт меня в свою спальню, ударом ноги распахивает тяжёлую дверь.

Секунда – и я оказываюсь на широкой кровати, и вес его тела тут же придавливает меня к матрасу. Его пальцы зарываются в мои волосы, тянут назад, заставляя запрокинуть голову, открыть шею для его губ. Больше нет тюремщика и жертвы. Нет долгов, кланов и Мардина за окном. Есть только мужчина и женщина – и эта ночь, которой мы оба боялись так же сильно, как желали.

Его рубашка летит на пол, и я вижу шрамы – старые, побелевшие полосы на смуглой коже. Касаюсь самого длинного кончиками пальцев, веду по неровной линии. Шахин вздрагивает, мышцы под моей ладонью каменеют. Он шумно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, будто это прикосновение обжигает сильнее огня.

– Ты моя, – рычит он, и его голос срывается на хрип. – Теперь навсегда моя.

И я сдаюсь. Растворяюсь в нём – в жаре его тела, в тяжести рук, в каждом рваном выдохе у моего виска.

Я выгибаюсь навстречу, позволяя ему забрать всё, что он хочет.

– Твоя, – выдыхаю я в темноту.

Он берёт меня резко, глубоко, выбивая из лёгких остатки воздуха. Я вскрикиваю, впиваясь ногтями в его плечи, и боль смешивается с наслаждением так, что перед глазами плывут цветные пятна. Шахин двигается с пугающей одержимостью – будто пытается не просто взять, а вплавиться в меня, стать частью моей крови.

Его рваное дыхание у моего виска. Запах разгорячённой кожи. Он шепчет что-то на турецком – бессвязно, хрипло, – и сейчас я не понимаю слов, только чувствую их вибрацию где-то под рёбрами.

Мы сгораем. Медленно, мучительно, неотвратимо.

Когда волна накрывает нас обоих, дрожь проходит по его телу и передаётся мне. Он замирает, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи, и несколько долгих секунд мы просто дышим – тяжело, в унисон, не размыкая рук.

Потом он приподнимается на локте, смотрит на меня сверху вниз. В его глазах – не торжество победителя. Что-то другое. Что-то, похожее на растерянность.

Словно он сам не знает, что теперь делать с тем, что получил.

Тишина. В комнате пахнет нами. Шахин не уходит на свою половину кровати. Он лежит рядом, собственнически закинув руку мне на талию, словно даже во сне боится, что я исчезну.

Я смотрю на его профиль в полумраке. Спящий, он выглядит моложе. Исчезла жёсткая складка между бровей, губы расслаблены. Я осторожно, едва касаясь, убираю чёрную прядь с его лба.

Странно. Я думала, что буду чувствовать стыд или раскаяние. Думала, что предам себя, если подпущу его близко. Но вместо этого внутри разливается спокойствие. Огромное, как небо над Мардином. Я наконец-то перестала бежать.

Глаза слипаются. Я прижимаюсь к его горячей груди, и он инстинктивно подтягивает меня ближе, бормоча что-то во сне. В кольце его рук безопаснее, чем за любой бронированной дверью.

Я открываю глаза и щурюсь от яркого солнца, бьющего сквозь неплотно задёрнутые шторы. Место рядом со мной пусто, но простынь ещё хранит тепло.

Шахин стоит у зеркала, застёгивая манжеты белоснежной рубашки. Он уже полностью одет, идеально собран. Но когда он ловит мой взгляд в отражении, его глаза теплеют.

– Доброе утро, – голос звучит низко, бархатно.

Я натягиваю простынь до подбородка, чувствуя, как горят щёки. Воспоминания о ночи накатывают волной.

– Доброе утро.

Он подходит к кровати, садится на край. На тумбочке стоит поднос: свежий хлеб, сыр, оливки и две чашки кофе.

– Я должен уехать, – говорит он, беря меня за руку. Его большой палец поглаживает мою ладонь. – Дела в городе. Вернусь поздно.

В его тоне слышится сожаление, и это настолько не вяжется с его обычным командным стилем, что я невольно улыбаюсь.

– Я буду ждать.

Шахин наклоняется и целует меня.

– Максим с учителем внизу. Охрана предупреждена, никто вас не потревожит. Не выходи сегодня за ворота, Саша. Вечером мы всё обсудим и решим, как жить дальше.

– Хорошо, – киваю я.

Теперь его приказы не давят. В них забота – своеобразная, жёсткая, но забота.

Он уходит, и я слышу, как внизу хлопают тяжёлые ворота, а затем шуршат шины по гравию.

Я неторопливо завтракаю, наслаждаясь кофе и видом на равнину. Внутри – лёгкость, какой я не чувствовала месяцами. Может, годами. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь без причины, просто так – солнцу, тёплому ветру из открытого окна, собственному отражению в зеркале.

Вечером мы поговорим. Я расскажу ему о том, как боялась за брата, и, может быть, даже признаюсь в том, что чувствовала всё это время.

Я возвращаюсь в свою комнату, долго стою под горячим душем, позволяя воде смыть остатки страха и неуверенности. Потом выбираю из шкафа лёгкое платье – одно из тех, что он для меня купил. Провожу пальцами по мягкой ткани и снова улыбаюсь.

Стук в дверь разбивает тишину.

Я замираю. Резкий, торопливый – так не стучат с хорошими новостями.

Подхожу к двери, медлю у порога. Может, Шахин что-то забыл?

Открываю.

На пороге – Хюмейра.

Глава 42

Хюмейра выглядит не так, как обычно. Нет привычной надменной полуулыбки, платок сбился, глаза лихорадочно блестят. Она тяжело дышит, будто бежала всю дорогу.

– Слушаю? – я отступаю на шаг, пропуская её внутрь. – Что случилось?

Она захлопывает за собой дверь и приваливается к ней спиной, глядя на меня пугающе пристально.

– Собирай вещи и брата, – быстро говорит она. – И быстро.

– Зачем? – я хмурюсь, не понимая её паники.

– Машина ждёт на соседней улице. – она хватает меня за локоть, больно сжимая. – Ты возвращаешься домой.

– Я никуда не поеду.

Хюмейра замирает. Глаза расширяются, пальцы сжимаются в кулаки.

– Что ты сказала? – шипит она.

– Я остаюсь. – Голос крепнет, обретает уверенность, которой я сама от себя не ждала. – Я не хочу бежать, Хюмейра-ханым. Я остаюсь с ним.

Что-то отпускает внутри, словно я, наконец, сбросила тяжёлый груз.

Лицо Хюмейры искажается. Презрение сменяется неприкрытой злобой.

– Передумала бежать? – Она хватает меня за локоть, впивается ногтями в кожу. – Ты? Уличная девка? И ты думаешь, что достойна этого дома?

– Мне всё равно, что вы думаете. Я остаюсь.

Она тяжело дышит, изучая моё лицо.

– Что ж, – цедит она, отпуская локоть и поправляя сбившийся платок. Движения резкие, нервные. – Дело твоё. Глупость – болезнь неизлечимая. Но есть проблема.

Пауза. Убеждается, что я слушаю.

– Чтобы организовать твой выезд, мне пришлось задействовать серьёзных людей. Спецслужбы. Я подняла связи, за которые платила годами. Если сейчас просто выйду и скажу, что русская девчонка передумала – влюбилась, – мне не поверят. Решат, что Шахин меня раскрыл, и начнут действовать своими методами. Это никому не нужно.

Хмурюсь. В её словах есть логика, но что-то царапает.

– И что вы предлагаете?

– Пойдём со мной. Сама скажешь им, что отказываешься, подпишешь бумаги – официальный отказ от помощи. После этого они уедут, а ты сможешь дальше вить своё гнёздышко.

Звучит правдоподобно. Но…

– Хорошо. – Киваю. – Только сначала позвоню Шахину.

– Нет! – рычит она. – Я старалась ради тебя. Ты не можешь меня сдать. Просто выйди и подпиши.

Я киваю.

Выходим из комнаты.

Особняк странно пуст. Время близится к полудню, но нет привычной суеты служанок, не пахнет обедом с кухни. Только наши шаги по камню.

Ноги тяжелеют, словно сопротивляются. По галерее гуляет сквозняк, кожа покрывается мурашками. Что-то не так. Что-то разлито в воздухе – неправильное, тревожное.

Хюмейра осматривается – я тоже. Никого. Выдыхает, идёт дальше. А я почему-то снова поднимаю голову.

На верхней террасе, у перил, появляется Мелек. Смотрит вниз, на нас. Встретив мой взгляд, медленно поднимает руку.

Машу в ответ, пытаюсь улыбнуться – губы не слушаются. Мелек провожает меня глазами, полными недоумения. Наверное, странно смотрюсь рядом с Хюмейрой.

Тревога разрастается, заполняет грудь.

Проходим мимо комнаты Максима. Дверь приоткрыта – внутрь заходит его учитель математики с толстой папкой под мышкой. Останавливаюсь.

– Хюмейра-ханым. – Окликаю её. – А как же Максим? Не нужна его подпись?

Хюмейра даже не сбавляет шаг.

– Необязательно. Твоего отказа хватит, с мальчишкой разберёмся потом. Идём, времени мало.

«Разберёмся потом». Царапает.

Мы спускаемся во двор и выходим через заднюю дверь – ту самую, через которую заносят продукты. Она обычно заперта на два засова, но сейчас приветливо распахнута.

Улица снаружи узкая, мощёная стёртым булыжником. Пустая. Ни детей, ни торговцев, ни уличных кошек. Только глухие, слепые стены древних домов, вбирающие в себя уже почти зимнее солнце.

В тени каменной арки стоит машина. Чёрный тонированный минивэн, не привлекающий внимания, но и совершенно не подходящий для этих узких переулков. Двигатель работает, издавая низкий, ровный гул. Никаких опознавательных знаков.

Инстинкт самосохранения, дремавший последние часы, вспыхивает с ослепительной ясностью. Останавливаюсь у машины.

– Я не пойду дальше. – Отступаю на шаг. – Пусть сами выйдут. Подпишу здесь.

Хюмейра оборачивается. Лицо – озлобленная маска.

– Документы секретные. Нельзя выносить на улицу. Садись, это займёт минуту.

Боковая дверь минивэна отъезжает в сторону. Внутри – полумрак. Смотрю в чёрный провал, и тело начинает бить мелкая дрожь. Ситуация кажется странной. Я будто добровольно иду в капкан. Смотрю по сторонам – никого. Помощи не будет. Разворачиваюсь, чтобы бежать обратно к двери. Не успеваю.

Из темноты салона вырываются руки. Хватают за плечи с такой силой, что темнеет в глазах. Ноги отрываются от земли.

– Шахин! – кричу я.

Крик гаснет под грубой ладонью, зажавшей мне рот.

Меня втаскивают в салон. Дверь с лязгом захлопывается, отрезая свет.

Машина срывается с места.

Глава 43

Запах сырости и старой извести забивает лёгкие. Мои руки связаны за спиной грубой верёвкой, запястья горят огнём. Я сижу на коленях на холодном каменном полу.

Это место похоже на скелет здания. Полуразрушенные арки, кусок неба над головой – серого и тяжёлого. Вокруг – пустырь. Старый монастырь на окраине Мардина. Говорят, здесь когда-то молились о спасении. Сейчас здесь пахнет смертью.

Передо мной – мужчина. Седой, грузный, с лицом, изрытым оспой и ненавистью.

– Тётка Шахина оказалась щедрой женщиной, – усмехается он, разглядывая меня, как товар на базаре. – Она заплатила не за то, чтобы я вернул тебя. А за то, чтобы я прислал Шахину твою голову.

Меня бьёт дрожь, но я кусаю губы до крови, чтобы не закричать. Хюмейра. Конечно. Я и так это знала.

– Но я не тороплюсь, – он достаёт пистолет, лениво крутит его в руке. – Я хочу, чтобы Шахин пришёл. Хочу видеть, как он ломается. Об этом Хюмейра не подумала.

– Он убьёт вас, – мой голос хрипит, горло пересохло. – Сотрёт в порошок.

Мужчина смеётся. Громко, лающе. Эхо отскакивает от мёртвых стен.

– Пусть приходит. Здесь его ждут мои люди. Это конец сказки о Ястребе.

Внезапно смех обрывается. Звук мотора. Рёв, который ни с чем не спутать. Чёрный внедорожник влетает во двор руин, снося ржавые ворота. Камни летят во все стороны. Машина резко тормозит, поднимая облако пыли.

Дверь открывается. Время замедляется. Я слышу каждый удар своего сердца.

Тук. Тук. Тук.

Шахин выходит из машины. Тут же подъезжает ещё одна, и ещё, и ещё. Чёрные автомобили выстраиваются полукругом, перекрывая выезд. Хлопают дверцы – люди, все в чёрном, все вооружены. На Шахине чёрная рубашка, рукава закатаны. В руках не вижу

– Отпусти её, Галип, – голос Шахина тихий, но он перекрывает шум ветра.

– Ты привёл армию? – Галип криво усмехается, но я чувствую, как напряглась его рука. Дуло пистолета упирается мне в висок. – И что, думаешь, это меня остановит?

– Я пришёл не воевать, – Шахин останавливается в пяти метрах от нас. Разводит руки в стороны, показывая пустые ладони. – Я пришёл забрать то, что принадлежит мне.

– Она умрёт, Асланбей. А потом умрёшь ты. Твой род прервётся сегодня.

Галип сильнее вжимает дуло мне в висок. Холодный металл обжигает кожу. Я зажмуриваюсь.

– Мой род продолжится, – чеканит Шахин. – А вот твой закончится, если с её головы упадёт хоть волос. Отпусти девочку. Возьми меня.

Я распахиваю глаза. Нет. Он меняет свою жизнь на мою? Гордый, несокрушимый Шахин Асланбей готов умереть ради меня?

– Хорошее предложение, – скалится Галип. – Встань на колени, Ястреб. И тогда я подумаю.

Шахин делает шаг вперёд. Ещё один. Он смотрит только на меня. Губы едва шевелятся, но я читаю по ним: «Не бойся». Он не собирается сдаваться. Я вижу по тому, как напряглись мышцы на его шее – он ждёт момента.

Галип держит меня за плечо, пальцы впиваются до боли. Ствол по-прежнему у виска.

– Ещё шаг – и она труп, – бросает он.

Шахин останавливается. Теперь он смотрит на Галипа.

– Ты уже проиграл, – говорит он ровно.

– Заткнись! – Галип дёргает меня на себя. Я спотыкаюсь, он удерживает. – Думаешь, я не выстрелю?

Шахин чуть склоняет голову, словно рассматривает его внимательнее.

– Думаю, ты слишком любишь себя, чтобы умереть сегодня.

Пауза. Ветер тянет пыль по пустырю. Где-то хлопает плохо закрытая дверь машины.

– Ты не понял, – продолжает Шахин тихо. – Мои люди уже у тебя дома.

Рука на моём плече замирает.

– Врёшь, – выдыхает Галип, но голос уже не тот.

– Камеры во дворе. Сигнализацию отключили три минуты назад. Твоя жена сейчас разговаривает с моим человеком. Очень вежливо разговаривает. – Он делает паузу. – Я не хочу никому вредить. Ты знаешь, это не в моём стиле.

Дыхание Галипа становится чаще. Я слышу его прямо над ухом.

– Ты блефуешь…

– Позвони. Поставь на громкую.

Галип не двигается. Только глаза бегают. Он больше не выглядит хозяином положения.

И тогда издалека доносится звук. Сначала едва различимый. Потом громче.

Сирены.

Галип оборачивается. Его люди тоже. Кто-то тихо ругается.

Шахин не повышает голос:

– Район перекрыт. Снайперы тоже на позициях. Нажмёшь на спуск – проживёшь полсекунды. – Он делает ещё шаг. Медленно. – Отпустишь её – сможешь увидеть семью.

Сирены уже совсем близко. С разных сторон. Красно-синие отблески скользят по металлу машин, по лицам, по оружию.

– Бросить оружие! – раздаётся усиленный мегафоном голос.

Рука Галипа дрожит.

– Сделай правильный выбор, – говорит Шахин.

Долгая секунда.

Давление ствола у виска исчезает. Галип медленно разжимает пальцы. Его рука поднимается, пистолет падает в пыль.

Меня резко тянут в сторону. Чьи-то руки – бронежилет, перчатки. Я не чувствую ног. Мир качается. Кто-то укрывает меня пледом, сажает на землю у машины с мигалками. Голоса, рации, щелчки наручников.

Галипа кладут лицом в пыль. Его люди рядом, руки за головами.

Я смотрю сквозь всё это и ищу только одного человека.

Шахина не сразу пускают ко мне. Его останавливают, что-то спрашивают. Он отвечает коротко, сквозь зубы.

Потом он рядом.

Опускается передо мной на колени. Его руки тёплые, крепкие, осторожные – совсем не такие, как те, что держали меня раньше.

– Саша… – Голос хриплый. – Ты цела?

Киваю. Меня трясёт так, что зубы стучат.

Он выдыхает. Лоб на секунду касается моего лба.

И этот страшный час, наконец, заканчивается.

В особняке тихо.

Шахин ведёт меня за руку. Мы идём не в спальню – в главную гостиную.

Хюмейра сидит на диване. Перед ней остывший кофе. Увидев нас, она бледнеет. Чашка звякает о блюдце.

Она уже знает.

Шахин не кричит. Подводит меня к креслу, усаживает. Сам встаёт напротив тётки.

– Сговор с кровным врагом, – говорит он. – Ты предала семью.

– Я делала это ради семьи! – Хюмейра вскакивает. – Эта девка погубит нас! Она чужая! Она делает тебя слабым!

– Ты отдала ему мою невесту.

– Я пыталась тебя спасти!

– Ты знала, что он её убьёт.

Хюмейра открывает рот – и закрывает.

– С утра машина отвезёт тебя в старое поместье, – продолжает Шахин. – Будешь жить там.

– Ты не посмеешь. Я твоя тётя. Я воспитала тебя.

– Ты умерла для этого дома. Попытаешься вернуться в Мардин – я забуду, что мы одной крови.

Хюмейра медленно оседает на диван.

Мы выходим на террасу.

Воздух поздней осени свежий, с привкусом близких холодов. Город зажигает огни. Золотые россыпи отражаются в окнах старых каменных домов по склону горы. Пахнет дымом очагов и сухой травой. Где-то внизу, в узких улочках, слышны голоса. Женщина зовёт ребёнка домой. Скрипит старая дверь.

Муэдзин начинает петь, призывая к вечерней молитве. Его голос плывёт над крышами, над минаретами, над древними камнями – и растворяется в темнеющем небе.

Мардин был моей клеткой. Теперь он мой дом.

Шахин стоит рядом. Молчит. Смотрит на город.

Потом поворачивается.

– Скажи мне, – говорит он тихо. – Ты останешься со мной?

Его руки ложатся мне на плечи. Осторожно, почти невесомо – будто он боится, что я исчезну. Потом он притягивает меня ближе. Я утыкаюсь лбом ему в грудь, слышу, как бьётся его сердце – неровно и громко.

Поднимаю голову. Встаю на цыпочки. Касаюсь губами его губ.

– Да.

Он целует меня – жадно, властно. Ветер путается в наших волосах.

Город дышит. Его камни помнят кровь и слёзы.

Но сегодня запомнят нас.

Ястреб нашёл своё небо.

А я – свою землю.

Эпилог

Три года спустя

Солнце заливает террасу так ярко, что приходится щуриться. Мардин внизу больше не кажется мне каменным лабиринтом. Теперь это просто золотой город, который принял меня в свои объятия.

– Саша! Ты видела, где мои ключи от машины? – голос Максима разносится по всему двору.

Я улыбаюсь, расставляя тарелки на широком столе под навесом. Максим сильно изменился. Вытянулся, раздался в плечах. Студенческая жизнь в Стамбуле пошла ему на пользу. Он больше не тот испуганный мальчишка. Он впервые приехал к нам на каникулы и теперь гоняет на мотоцикле и спорит с Шахином о политике.

– Посмотри на тумбочке в гостиной! – кричу

– Уже нашёл! – Максим выбегает на террасу с яблоком в руке. – Надо встретить Мелек. Звонила – они с Орханом почти в городе. Везёт тебе какую-то невероятную вазу из Италии.

– Правда? Тогда к ужину точно будет повод для споров, – смеюсь я.

–. Ладно, я побежал – подмигивает он. – Брат Шахин просил заехать в офис, забрать документы.

Брат Шахин. Три года назад, когда меня похитили, я бы не поверила, что мой брат станет называть моего тюремщика братом.

Я слышу за спиной тяжёлые, уверенные шаги. Мне не нужно оборачиваться, чтобы узнать их. Тело реагирует раньше, чем разум. Тёплые руки ложатся мне на талию. Шахин утыкается носом в мою шею, вдыхая запах моих волос.

– Ты снова кормишь весь этот табор? – ворчит он, но в голосе нет злости, только нежность. – У нас есть прислуга, Александра. Ты хозяйка этого дома, а не повариха.

– Мне нравится, – я накрываю его руки своими. – И мне нравится, когда в доме шумно.

– Скоро станет ещё шумнее, – усмехается он. – Сестра с мужем решили задержаться здесь на неделю.

Я поворачиваюсь к нему, улыбаясь. Ещё несколько лет назад его сестра боялась собственной тени. Теперь она летает между странами, выбирает вазы в Италии и спорит с мужем, где им жить – в Стамбуле или у моря.

– Ты хорошо спрятал её от прошлого, – тихо говорю я.

– Я просто дал ей выбор, – отвечает Шахин.

Он разворачивает меня к себе. Его причёска изменилась, но взгляд остался прежним – пронзительным, тёмным, от которого у меня до сих пор подкашиваются ноги. Только теперь в этом взгляде нет льда. Там горит спокойный, ровный огонь.

– Ты счастлива? – спрашивает он. Этот вопрос он задаёт мне часто. Словно до сих пор боится, что однажды я соберу вещи и исчезну.

Вместо ответа я беру его ладонь и кладу себе на живот. Пока ничего не заметно, но я уже знаю.

Его глаза расширяются. Он замирает, будто боится вдохнуть.

– Александра?..

– У нашего льва скоро появится сестрёнка или братик, – шепчу я.

В этот момент из дома выбегает маленький ураган. Черноволосый, с глазами цвета горького шоколада.

– Папа! Папа!

Двухлетний Аслан врезается в ноги Шахина, обнимая его за колени.

Шахин подхватывает сына на руки, подбрасывает в воздух. Смех ребёнка звонким колокольчиком разлетается над древними стенами. Шахин прижимает сына к себе одной рукой, а второй притягивает меня. Мы стоим на краю террасы. Внизу кипит жизнь, сигналят машины, кричат торговцы.

Я смотрю на свою семью.

Когда-то я считала Мардин тюрьмой, а Шахина – палачом. Но судьба любит странные сюжеты.

Я осталась.

И именно в золотой клетке у меня выросли крылья, о которых я раньше даже не смела мечтать.

Потому что клетка стала домом.

Теперь мы вместе.

Ястреб, его небо… и их маленькое солнце.