Переломный момент

Глава 1

Мэдс Рафферти

Переломный момент

Информация

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу-переводчика строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

Перевод выполнен каналом Wombooks (https://t.me/wombook/https://vk.ru/wombook)

Эта книга родилась как признание в любви всем неисправимым романтикам.

Ни за что не позволяйте им остудить ваше сердце.

Белла

Белла: Пристрели меня

Лайла: Медленно и мучительно или быстро и безболезненно?

Белла: Джейсон вызвал меня «на ковер»

Лайла: Значит быстро и безболезненно

— Ты уволена.

Джейсон откидывается на спинку офисного кресла, даже не пытаясь скрыть торжествующий блеск в глазах.

Словно не выбивает у меня почву из-под ног. Словно не выносит смертный приговор матери.

— Сама же понимаешь, да? В двадцатом году верхушка на радостях раздула штат, — затянувшаяся тишина заставляет его вопросительно приподнять брови. — Господи, Изабелла, только не говори, что ты в шоке.

Я Белла, а не Изабелла, напыщенный кретин. Хочется выкрикнуть это ему в лицо, но я три года поправляла — сомневаюсь, что сейчас слова пробьют насквозь деревянный череп.

И нет, я ни капельки не шокирована.

И вовсе не потому, что являюсь плохим работником. Отнюдь.

Я была пунктуальна до невозможного, подчищала чужие ляпы еще до того, как те оборачивались катастрофой, последние восемь месяцев пахала за троих, а в довершение всего — когда Стив из бухгалтерии на рождественском корпоративе пытался залезть мне под юбку, не впечатала коленом ему по яйцам и не вызвала полицию, хотя очень хотелось.

Последние три года я вела себя тише воды ниже травы, старательно вжимаясь в тени, что удивительно, как Джейсон меня вообще замечает. Хотя, справедливости ради, его взгляд почти не отрывается от моего декольте.

Почему я не удивлена? И почему вообще остаюсь, учитывая обстоятельства? К сожалению, я задаюсь этими вопросами каждый раз, переступая порог помойки.

От ухода удерживали две неприятные истины:

1. Мнеотчаяннонужны деньги.

2. Как бы ни было больно признавать, Джейсон прав.

В двадцатом набрали слишком много людей, и за последние три года должности попали под сокращение. И это не говоря уже о наступлении искусственного интеллекта, вовсю съедающего рабочие места.

Никто не нанимает.

Все только увольняют.

Я видела, как в кабинете кричали коллеги; видела, как они плакали и умоляли, потому что на их плечах висели зависящие целиком и полностью семьи. А Джейсон тем временем восседал в огромном удобном кресле, взирая на сотрудников свысока и упиваясь тем фактом, что никогда не закрывает жалюзи на стеклянных дверях во всю стену.

Оглянувшись через плечо, замечаю, что и в этот раз он не удостоил меня милости задернуть шторы. Впрочем, я этого ожидала. Более того, даже надеялась.

Потому что собираюсь смаковать каждую секунду того, как буду стирать самодовольную ухмылку с его физиономии.

Подняв голову, я нацепляю самую фальшивую улыбку в жизни и киваю на одинокий листок бумаги у него на столе.

— Я так понимаю, это выходное пособие?

Джейсон запинается, а спесивая улыбка меркнет.

Явно не такой реакции он ждал. И теперь знаю наверняка: унижение бывших сотрудников никогда не было случайностью.

Этот ублюдок — настоящий садист, и я бы с огромным удовольствием плюнула ему в кофе, вмазала бы по яйцам, чтобы искры из глаз посыпались, и перезнакомила бы всех его любовниц между собой. Но во мне, к несчастью, самообладания больше, чем нужно.

Пожалуй, даже слишком.

— Да, в том количестве, которое компания сочла уместным, — откашливается он.

Подхватив листок прежде, чем загребущие лапы успевают дотронуться, я переворачиваю его и прикусываю язык, чтобы не выпустить наружу яростный смешок.

Это что, шутка?

Из горла вырывается сухой, лишенный всякого веселья смех.

К черту самообладание.

— Компания сочла уместным выплатить мне недельную зарплату при немедленном увольнении? — я склоняю голову набок, в упор глядя на самого ничтожного человечишку на свете. — Сочли уместным выдать сотруднице, чья нагрузка выросла втрое безо всякой прибавки, сумму, которой хватит лишь на бак бензина и корзинку продуктов? — щеки сводит от того, насколько натянутой становится улыбка. — Компания сочла уместным выставить за порог единственного графического дизайнера даже после того, как ее заставили молчать о домогательствах драгоценного блатного сыночка?

Это задевает его за живое.

БАМ.

Джейсон хлопает по столу с такой силой, что из офиса за моей спиной доносится испуганный вздох.

— Ты подписала соглашение о неразглашении, — цедит он, тыча в меня мясистым пальцем.

И вот теперь улыбка становится искренней.

— Исчезающими чернилами.

У Джейсона отвисает челюсть, а на шее отчетливо пульсируют вены.

— Такого не бывает...

— Как раз бывает. Загугли.

— Ах ты, мелкая су...

— Поосторожней, Джейсон, — мило произношу я, поднимая телефон. — Камера ведь снимает. Так о чем ты говорил? Ах, да! О том, что я слишком долго терпела твое дерьмовое отношение, тянула работу за троих без повышения зарплаты — что, напомню, незаконно, учитывая условия трудового договора, — и в ответ компания так убита моим уходом, что предложила выходное пособие за полгода?

Я прикладываю руку к груди, не сводя объектива с босса, глядящего на меня волком, и практически мурлычу:

— Я согласна.

Вся напускная смелость улетучивается, стоит оказаться в «Хонде Сивик». Если бы не куча голов, высунувшихся из окон офиса, чтобы проводить меня взглядом, я бы подождала, пока нервная дрожь уляжется. Но не могу позволить им увидеть мою слабость, только не после такого перформанса.

Поэтому, несмотря на трясущиеся руки, я зашвыриваю на пассажирское сиденье маленькую коробку, в которой уместились три года офисной жизни, вцепляюсь в руль мертвой хваткой и жму на газ.

Через «Карплей» набираю единственного человека, который мне сейчас нужен.

Трубку снимают после первого же гудка.

Прежде чем Лайла успевает вымолвить хоть слово, я выпаливаю:

— Меня уволили.

Из динамиков доносится испуганный возглас.

— О боже, Бел, мне так жаль.

— Я знала, что так будет. Поэтому подготовилась.

Но вопреки твердым словам, сердце уходит в пятки, и с каждой секундой паника накрывает все сильнее.

— Тебе выплатили нормальное пособие?

Я невесело усмехаюсь.

— Только после того, как начала шантажировать. До этого собирались дать зарплату всего за неделю.

— Занеделю? — высокий голос Лайлы снова взрывается. — Они тебя не стоят, Белла. Ну правда. Просто принимали твой

Вздохнув, я невольно признаю:

— Не стоило брать на себя обязанности Алекса и Кристи. Я просто пыталась отсрочить неизбежное. Ты знала, что кто-то предложил использовать нейросети вместо художников?

В трубке снова слышится негодующий вздох.

— Да быть того не может!

— Еще как может... прямопри мне.

В трубке повисает тишина, нарушаемая лишь гулом шин по шоссе: я еду к маме.

— У меня видео есть, если хочешь посмеяться, — предлагаю я, когда молчание затягивается.

— Сама же знаешь, сейчас не до смеха.

Верно, не до смеха. Лайла слишком предана, чтобы находить хоть что-то забавное в моих бедах.

Но...

— Выражение лица Джейсона в тот момент, когда я подняла телефон, — просто нечто. Так и подмывало разослать скриншот конторе, пока меня не выкинули из системы.

— Сделай из него мем про использование нейросетей.

Я прыскаю со смеху. Лишнее подтверждение тому, что лучший способ прийти в себя — позвонить подруге.

Смех мучительно затихает, когда я притормаживаю и сворачиваю на подъездную дорожку к маминому дому. Ничего особенного, уютный одноэтажный коттедж на три спальни, но дом в испанском стиле всегда был для меня тихойгаванью. Пока не превратился в мемориал всего, что наша семья потеряла.

Больше не пахнет корицей. Теперь при входе в нос всегда бьет резкий запах больничной дезинфекции. Внутри больше нет ни тепла, ни уюта — там ледяной холод, будто я через портал угодила прямиком в Антарктиду. Смеха тоже не слышно; в эти дни дом полнится лишь проклятиями в адрес вселенной да тихими всхлипами.

— Белла? — тихо зовет Лайла.

— Кажется, я не смогу сейчас зайти, — неохотно признаюсь я. Впервые голос теряет всякое подобие твердости.

На том конце провода что-то шуршит.

— Я пришлю свою маму. Нельзя заботиться о ком-то, когда сама находишься на грани, — она берет паузу. — Тебе нужно наполнить собственную чашу, Бел. Ты не сможешь отдавать, если внутри пусто.

Я мотаю головой, вовремя вспомнив, что подруга меня не видит.

— Это чересчур. У твоей мамы и без того забот полон рот...

— Не глупи, я уже написала. Приедет через пятнадцать минут, так что советую делать ноги, если не хочешь попасть в удушающие объятия «мамы-медведицы» Карсон.

Горькая усмешка срывается с губ: перед глазами встает образ матери Лайлы, сжимающей меня в фирменных — коротких, но невероятно крепких — объятиях. Женщина совсем крошечная, но в ее руках чувствуешь себя так, словно тебя укутал в кокон огромный добродушный медведь.

Я обожаю единственную в своем роде миссис Карсон — стоит ее увидеть, как сразу понимаешь, в кого Лайла пошла такой деликатной и доброй. Но обсуждение чувств и «здоровое проживание ситуации» — последнее, что мне нужно.

— Давай напьемся, — внезапно предлагаю я.

— Уже оделась и стою с ключами в руках. Есть пожелания?

— Водки. Много-много водки.

Лайла на мгновение замолкает.

— О господи, раз ты просишь что-то крепче вина, значит, дело совсем дрянь.

— В исключительных обстоятельствах и меры исключительные. Только не давай звонить кому-нибудь по пьяни... или рассылать мем с рожей Джейсона.

Она фыркает.

— И в мыслях не было. Выхожу. Встретимся у тебя.

— Спасибо!

Чувство вины тяжелым грузом ложится на сердце; я включаю заднюю передачу и наблюдаю в зеркале заднего вида, как мамин дом становится все меньше. Но вопреки расстоянию паника, сжимающая сердце, и не думает отпускать. Выплат за полгода едва ли хватит месяца на три. Мамино лечение зависит не только от моих ежемесячных чеков, но и от всех сбережений.

А они тают день за днем — точно так же, как и ее здоровье.

Глава 2

Грейсон

Киран Эшфорд: Казалось бы, при твоих-то габаритах, детина, должен хоть немного уметь пить

Киран Эшфорд: Видеовложение

Грейсон: Это что...?!

Киран Эшфорд: Может, твой стриптиз на бильярдном столе?

Киран Эшфорд: Да, именно он

Грейсон: И уже разлетелось по всему интернету, я полагаю?

Киран Эшфорд: Хоккейные зайки1 уже вовсю клепают горячие видеонарезки

Киран Эшфорд: Два миллиона просмотров, и это только начало

Киран Эшфорд: Ты в трендах, Папочка Кроуфорд;)

Грейсон: Пошел ты

Киран Эшфорд: Ты меня любишь

Ледяная крошка обдает тело, когда я резко отворачиваюсь и вываливаю содержимое желудка в мусорный бак, который кто-то из парней по команде милостиво выставил специально для меня.

— Похоже, тренер мечтает тебя придушить, а потом засунуть пальцы в глотку, чтобы покончить с этим раз и навсегда.

— Прелестно, Киран, — сплевываю я, пытаясь избавиться от тошнотворного привкуса во рту.

Поднимаю голову и вижу, что он привалился к борту и вовсю ухмыляется. Ума не приложу, как ему это удается после такой изнурительной тренировки. Подонок возвел умение выглядеть так, будто ему на все плевать, в ранг настоящего искусства.

— Любуешься моей красотой или тем, как вчера не отставал от тебя по части выпивки, а сегодня хоть бы хны?

Я уже собираюсь посоветовать засунуть клюшку в задницу, как над катком гремит голос тренера.

—Кроуфорд! В мой кабинет, живо!

Я выпрямляюсь, и ничуть не удивляет, что каток идет кругом. Киран поднимает руки, словно пытаясь остановить поток тренерского красноречия.

— Тренер, я бы на вашем месте сначала дал человеку опорожнить желудок. Иначе он сделает это прямо у вас в кабинете.

Я не слышу, что там ворчит себе под нос Андерсон. Все, на чем могу сосредоточиться, — это раскалывающаяся голова, которую словно пытаются размозжить надвое, слепящий блеск льда, отражающего свет прожекторов, и спазмы в животе. Я снова отворачиваюсь, продолжая блевать.

Внезапно по спине прилетает тяжелый хлопок, от которого я вздрагиваю, выпуская очередную порцию содержимого.

— Киран!

— Да, дружище?

Я слишком резко, учитывая измученное тело, выпрямляюсь.

— Не тряси меня, и так мутит.

Когда поворачиваюсь к нему, Киран кривится.

— Стоило плеснуть в лицо водой, прежде чем идти на растерзание к Быку.

«Бык» — к вечному недовольству тренера — кличка, прилипшая к нему после того, как Киран божился, будто видел дым, поваливший у тренера из ушей из-за предвзятого судейства.

Со стоном я, превозмогая боль, доезжаю до скамьи и брызгаю водой в лицо.

Киран следует по пятам; он уже было открывает рот, но я поднимаю руку, не давая вставить ни слова.

— Не хочу ничего слышать.

Он качает головой с таким разочарованием во взгляде, что я невольно замираю. В последнее время я разочаровываю многих... нет, не так — разочаровываю поголовновсех.

— Плевать, чего хочешь. Тренер с тебя три шкуры спустит.

Я оседаю на скамью, и тело отзывается тупой болью.

— Если он увидит, что ты расселся...

— Мне нужна минута,

Видимо, он чувствует запредельную усталость в моем голосе, потому что замолкает, а в следующий миг скамья прогибается под его весом. Я невольно кошусь на Кирана. Черные волосы, обычно взлохмаченные, слиплись от пота и зачесаны назад, и, не считая легкого румянца на щеках после тренировки... Киран выглядит чертовски бодро.

Его губы расплываются в кривой ухмылке.

— Ну вот,теперьты гадаешь, как я умудряюсь держать удар.

Именно.

— Нет, — лгу я.

Разумно ли было идти на тусовку перед тренировкой? Нет.

Разумно ли было нажираться до такого состояния, чтобы не кататься, а блевать? Категорически нет.

Был ли у меня выбор?

И вот тут мысли в голове путаются окончательно.

У каждого есть выбор. Я не ребенок. Понимаю, что у поступков бывают последствия — болезненные, меняющие все в одночасье, — со мной правда что-то не так. Что-то внутри сломалось, и мозг раз за разом коротит, когда нужно решить: взять себя в руки или продолжать спускать жизнь в унитаз.

—КРОУФОРД!

Глаза лезут на лоб, в черепе грохочет пульсирующая боль; я слишком резко вскакиваю и разворачиваюсь, натыкаясь на свирепый взгляд тренера.

— Какое именно слово во фразе «в мой кабинет, живо» тебе не понятно? — взгляд, которым он сопровождает этот вопрос, не оставляет сомнений: ответа тренер не ждет.

Киран хлопает меня по спине.

— Просто дыши. Со временем попустит.

Никакое дыхание не поможет пережить разнос у тренера.

Сомневаюсь, что спасет даже выпивка.

Аэтоо чем-то да говорит.

— Выглядишь паршиво, — это первое, что тренер произносит с тех пор, как двадцать минут назад я переступил порог кабинета.

Двадцать. Минут.

Я-то рассчитывал, что зайду, он немного поорет, велит завязывать и больше никогда не заявляться на лед пьяным; я извинюсь, и мы разойдемся. Чего точно не ожидал, так это того, что он потратит тысячу двести мучительных секунд, просто сверля меня взглядом.

Казалось, этот человек пытается заглянуть в самую глубину моей искалеченной души.

Зрелище, мягко говоря, не из приятных.

— Прошу... прощения?

Его брови взлетают чуть ли не до корней волос.

— Это был вопрос или утверждение?

Устало потирая лицо рукой, я сдаюсь.

— Не совсем понимаю, что вы хотите услышать, тренер.

Он подается вперед, не раздумывая ни секунды.

— Я жду извинений, но ты в последнее время только и делаешь, что отделываешься фальшивыми фразами, пока не подвернется случай выкинуть очередную идиотскую выходку.

Ответить нечего, потому что он прав.

Во всем прав.

— Что случилось, Грейсон?

Я резко поднимаю голову, ошарашенный тоном, печалью во взгляде и тем, что он назвал меня по имени. Тренеру нельзя так делать. Нельзя давать слабину, нельзя давать мне повод хоть что-то почувствовать.

— Вы прекрасно знаете, что случилось, — хрипло отвечаю я.

— Он бы ни за что не...

— Только не вздумайте договаривать, — практически рычу я, чувствуя, как вскипает злость.

В его серых глазах мелькает изумление. Тренер снова откидывается в кресле и принимается меня изучать, вот только теперь во взгляде столько разочарования, что буквально придавливает к месту. Я невольно кошусь на часы. Кожа зудит, словно по мне ползают тысячи муравьев. Никогда еще не было так неуютно в кабинете.

Тренер тот еще кремень, но он мне почти как родной.

Наверное, поэтому и больно.

— Я больше не могу позволять тебе плевать на команду. Это неуважительно не только к сокомандникам, но и к самому себе.

От серьезности его тона я невольно выпрямляюсь.

— К чему вы клоните, тренер?

— К тому, что ты больше не ведешь себя ни как капитан,никак командный игрок.

Сердце ухает в бездну. Кажется, оно больше не принадлежит телу, а в ушах стоит оглушительный рев крови.

Нельзя терять команду. Она — это все, что у меня осталось.

— Пока не научишься уважать ребят как прежде, ты больше не капитан.

Внезапная паника, прошившая все существо, испаряется в мгновение ока.

Я замираю в ожидании: жду, когда накроет тоска из-за потери звания, к которому стремился годами. Звания, которое принимал близко к сердцу и носил с такой гордостью. Но ничего не происходит.

Пульс выравнивается, плечи бессильно опускаются, и я не чувствую... ровным счетом ничего.

Внутри абсолютная пустота.

Прочистив горло, я поднимаюсь на ноги.

— Это все, тренер?

Андерсон на секунду каменеет, глядя на меня со смесью шока и ярости, а затем мрачнеет.

— Не позволяй этому сломать тебя, Кроуфорд. Не дай событию разрушить тебя, лишить всего...

— Я и так лишился всего, что имело хоть какой-то смысл.

Голос звучит холодно, лишенный всяких эмоций, которые — я знаю — зарыты глубоко внутри. В нем нет и намека на фальшь, хотя я прекрасно сознаю: это ложь. Разве я не ощутил панику впервые за целый год? Разве не осознал, что в моей паршивой жизни осталось нечто важное?

Застыв в повисшей между нами тишине, я жду возвращения той части себя, которой еще не все равно. Но, как и весь последний год, она не дает о себе знать.

Тренер Андерсон пристально изучает меня; плечи опускаются, а во взгляде мелькает что-то сродни жалости.

— Нет, сынок, — тихо роняет он. — Нет, это не так.

Пусть я и не чувствую ничего, слова тренера набатом бьют в голове.

Они крутятся в мыслях, словно заезженная пластинка. Потому что он прав: мне есть что терять, просто не осталось ощущения страха.

Стоит провернуть ключ в замке и войти в квартиру, как я замираю на пороге при виде Кирана: тот вольготно развалился на диване, уничтожая мои же запасы.

— Какого хрена ты здесь забыл? — бурчу я, хотя в голосе нет ни капли прежней резкости.

— Должен же хоть кто-то за тобой приглядывать.

— А-а, так вот чем ты занимался прошлым вечером, заливая в меня текилу по самую глотку?

Киран иронично выгибает бровь.

— Ты сам напросился. И знаешь, я не собираюсь сюсюкаться. Если хочешь окончательно разрушить все то, что сейчас имеешь — я буду рядом, но помогу склеить осколки, когда сам этого захочешь.

Киран невольно вздрагивает, когда я со стуком швыряю спортивную сумку на кухонный пол. Я хмурюсь все сильнее, глядя, как он ставит на паузу шоу и поворачивается.

— Опять «Девочки Гилмор»?

Он пожимает плечами.

— А что? Погода на улице самая что ни на есть подходящая.

— Для этого сериала любая погода подходящая, — бурчу я себе под нос.

Я ни за что не признаюсь — он же вовек не

Похоже, году зима в Колорадо наступит рано, и, судя по тому, как резко упала температура, он прав: погода для просмотра лучше не придумаешь.

— Не переводи тему. Что сказал тренер?

Я отвожу взгляд, под предлогом важного дела сооружая протеиновый коктейль, и пожимаю плечами.

— Да все ту же шарманку завел, что и последние несколько месяцев.

Киран на мгновение умолкает. Подняв голову, я натыкаюсь на его вопросительный, изучающий взгляд.

— Зачем врешь?

Потому что, как только ты узнаешь правду, тут же выйдешь из рядов сторонников идеи «Гори Оно Все Синим Пламенем».

— Даже не думал, — оглядев кухню, я с удивлением замечаю, что до сих пор царит бардак после вчерашних похождений. — Кстати, ты Эшли не видел?

— Она уволилась. Почему ты врешь о том, что не врешь?

— Уволилась? — я раздосадованно провожу ладонью по лицу и стону. — Это уже седьмая за год. Агент меня прикончит.

— Люси переживет. Хватит меня игнорировать.

Достав телефон, я строчу Люси сообщение об уходе Эшли и прошу прислать замену. Господи, мне и так паршиво, а тут еще это... Совсем не вовремя.

— Грейсон.

— Киран, — передразниваю я.

Оторвавшись от дивана, он подходит к кухонному острову и встает напротив, наблюдая за тем, как я яростно намываю посуду. Я не против уборки. Напротив, в ней есть что-то терапевтическое. Помощницы нужны только потому, что обычно я слишком занят: когда возвращаешься домой после игры или целого дня тренировок и изнурительных нагрузок, сил не остается даже на то, чтобы шевелиться.

— Может, я мало плачу? — бормочу я.

— На их зарплату можно прокормить ораву из четырнадцати человек. Тыплатишьвтридорога, — внезапно оказавшись рядом, он накрывает ладонью мою руку, не давая сполоснуть чашку. — Что сказал тренер?

— Ничего, Киран. Хорош донимать.

— Нет уж, колись: что он сказал?

— Отвали, — рычу я.

Киран выбивает чашку из моих рук.

— Нет. Живо выкладывай, что он сказал!

— Я больше не капитан! — рявкаю я, сбрасывая руку. — Доволен? Твое желание совать нос во все дыры удовлетворено?

Когда я заканчиваю выпад, дыхание сбивается, а в грудь мгновенно бьет раскаяние. Вышло по-уродски. Мне ведьпрекрасноизвестно, почему Кирану важно держать руку на пульсе.

Киран напрягается, подбираясь, словно сжатая пружина.

— Прости. Не стоило этого говорить...

Он поднимает ладонь, останавливая.

— Я сам надавил. Все нормально, обычная словесная сдача, — он опускается на кухонный табурет. — Тренер и правда лишил тебя звания? Кроме тебя его больше никто не заслуживает. Ты же из кожи вон лез, чтобы его получить.

— А потом стало на все плевать, — я тяжело сглатываю; признание режет горло, словно бритва. — Он правильно сделал.

Лицо Кирана вдруг становится серьезным, и из всего, что я за сегодня, это зрелище пугает сильнее всего.

— Что ты ему сказал? — спрашивает он.

Пожав плечами, я продолжаю возиться с посудой.

— Умолять оставить меня капитаном не стал, если ты об этом.

— Почему? Ты же обожаешь быть капитаном.

— Обожал, — поправляю я, убирая чистую посуду из посудомойки.

Он упрямо качает головой.

— Такие вещи не проходят бесследно, Грейсон.

— Еще как проходят.

В кармане вибрирует телефон.

Агент Люси: Полагаю, это как-то связано со слухами об оргии во дворе?

Агент Люси: К слову, твой пиарщик в бешенстве

Агент Люси: На этой неделе проведу собеседования с кандидатами

Оргия?

Твою мать, я такого не помню, не говоря уже об участии. Может, я и заливаю в себя спиртное до беспамятства, но еще ненастолькоопустился.

Надо завязывать пускать в дом кого попало.

Киран щелкает пальцами перед моим лицом, пытаясь привлечь внимание.

— Почему ведешь себя так, будто тебе на все плевать?

— Потому что это не имеет значения.

— Охренеть как имеет!

— Глядите-ка, кое-кто передумал давать мне сжигать жизнь дотла, — выдаю я абсолютно бесстрастным тоном.

Киран хмурится; по его щеке скатывается одинокая капля воды с мокрых черных волос.

Он что, опять мылся в моем душе? Нам определенно стоит поработать над личными границами.

Киран — мой лучший друг. Я бы в лепешку ради него расшибся, но не позволю использовать все средства для ухода и вечно раскидывать мокрые полотенца где попало.

Я перевожу взгляд и замечаю, что Киран глазеет на меня, разинув рот. В лиге нас часто принимали за близнецов, хоть мы и не родственники. На льду это на удивление выручает — сбивает противников с толку... вернее, выручало, пока я не облажался так капитально, что теперь либо полирую скамейку запасных, либо провожу большую часть времени в штрафном боксе, пока меня окончательно не вышвыривают из игры.

Тренер был прав, велев пропустить прошлый сезон, и он снова оказался прав, забрав звание капитана.

— Грейсон, кончай драить посуду и поговори со мной.

— Я уже все сказал, — признаюсь я, и в каждом слове сквозит смертельная усталость. — Я больше не хочу этой ответственности. Не хочу ни за кого отвечать.

И за себя в том числе.

В его голубых глазах — так похожих на мои — что-то мелькает, но эмоция исчезает быстрее, чем я успеваю ее распознать. Если честно, мне и знать не хочется, что это было.

Я хочу спать... если только мозг позволит.

Не говоря больше ни слова, я выхожу из кухни, и плевать, останется он или нет. Голос доносится уже в спину:

— Думаю, пора вытаскивать тебя с края бездны, над которой так лихо отплясываешь.

Тяжело вздохнув, я оборачиваюсь, но смотрю куда-то в сторону, лишь бы не встречаться с Кираном взглядом.

— Не надо, — шепчу я.

— Ладно. Что тебе сейчас нужно?

— Сон.

Он снова устраивается на диване и нажимает на «возобновить», запуская «Девочек Гилмор».

— Когда поймешь, что не можешь уснуть, приходи.

Вполголоса я крою его всеми словами, какие только знаю. К несчастью, понимание правоты слов Кирана не исчезает. И боюсь, разум больше никогда не даст мне уснуть спокойно.

Глава 3

Белла

Лайла: А что, если засыпать Джейсону в вентиляцию блесток?

Белла: И получить в придачу срок за взлом с проникновением?

Белла: Ни за что

Лайла: Запихнуть картофелину в выхлопную трубу?

Белла: Гараж под охраной, нам туда незамеченными не пробраться

Лайла: Как насчет гадалки, которая наложит на него проклятие?

Белла: Где ты собралась брать гадалку?

Лайла:

— Я же все делала правильно. Поступила в колледж, получила диплом, устроилась на стабильную работу в корпорации, все мечты об искусстве задвинула в самый дальний угол сознания, и вот она я — пьяная в зюзю в ночь на среду, пытаюсь устроиться... — я щурюсь, глядя в ослепляющий экран ноутбука. — Это еще что такое?

Лайла тянется через меня — сижу-то прямо на полу — и бесцеремонно выхватывает ноут. Она пробегает глазами по строчкам, и лицо искажает ошарашенная гримаса.

— С чего это ты изучаешь вакансию клоуна на детские праздники?

— Я? Изучаю?

— Ага, сама же в поиске вбила.

Лайла, устроившись на диване, ожесточенно барабанит по клавишам, а я лишь ахаю, когда вырывается непроизвольная икота.

— Решила тут порассуждать о том, что никогда не заведу детей, раз я такая неудачница, но потом поняла, какие они классные, и подумала: может, стоит заняться аквагримом?

Сдавленно застонав, я сползаю по стенке, пока не растягиваюсь на полу, мертвой хваткой вцепившись в бутылку вина — просто водку мы бесславно прикончили еще час назад.

— Л-Лайла?

— Да, солнышко?

Я фыркаю.

— И почему ты, когда выпьешь, становишься такой доброй? У большинства людей прорезается характер, — я звонко припечатываю «р», — но только не у тебя.

— Ты вот совсем не злая.

— Это потому, что ты мне нравишься. Помнишь, как в прошлом году мы ходили в пафосный клуб в центре?

Стук клавиш на мгновение затихает, после чего Лайла негромко хмыкает.

— О господи, ну еще бы! Справедливости ради, он заслужил получить по яйцам.

— А потом еще и коленкой в лицо?

— Он увязался за девчонкой в туалет и зажал ее в углу.

— Точно! Я и забыла, за что его так, — меня передергивает. — Фу, ну и мерзкий тип.

Потолок в гостиной пускается в пляс, да так резво, что, когда Лайла перегибается через спинку дивана, пытаясь взглянуть на меня, огненно-рыжие волосы заставляют ляпнуть:

— Потолок горит?

—Та-а-ак,— она вырывает бутылку вина у меня из рук. — На сегодня хватит.

Я обиженно дуюсь.

— Но мы даже в караоке не пели.

— А кто вообще говорил про караоке?

Я пытаюсь продраться сквозь туман в голове, но тщетно.

— Может, я отправила резюме на вакансию в караоке?

— Надеюсь, что нет. Я тебя люблю, Белла, но голос как у кошки, засунутой в блендер.

— Фу! Ну и гадость ты вообразила.

Лайла негромко усмехается, хлопоча по квартире.

— Зато описание максимально точное.

— Не так уж плохо я и пою, — бормочу я себе под нос, но тут же осекаюсь. — Погоди, а откуда ты знаешь, какие звуки издает кошка в блендере? — я прищуриваюсь и кошусь на миниатюрную фигурку Лайлы. — Втайне мучаешь животных? Потому что если так, я с тобой больше не дружу.

Ее голова внезапно оказывается прямо перед моими глазами; мягкие черты лица искажены недоумением.

— Я и правда похожа на живодерку?

Разглядывая рассыпавшиеся по ее переносице веснушки, крошечный вздернутый носик и добрые светло-голубые глаза, я не выдерживаю и заливаюсь смехом.

— Кошка в блендере... — фыркаю я. — Стала бы ты ее туда совать, как же.

— Ладно, давай, подъем.

Передо мной внезапно возникает ладонь. Не раздумывая ни секунды, я хватаюсь за нее, и Лайла затаскивает меня на диван. Впихивает в руки что-то теплое, и лишь спустя мгновение я сквозь пелену в голове осознаю: это кружка дымящегося какао.

Я поднимаю взгляд и вижу, что ее щеки залил румянец под стать цвету волос. Мурлыча что-то себе под нос, Лайла с довольным видом прихлебывает из чашки.

— Когда выпьешь, в тебе просыпается Марта Стюарт.

— Ага, и ты каждый раз не забываешь об этом упомянуть.

На губах играет лукавая улыбка.

— Тебе же нравится, — но не успевает она расцвести, как тут же гаснет: взгляд цепляется за фото в рамке, где мы с мамой вдвоем.

Лайла хмурится, проследив за моим взглядом.

— Ты обязательно что-нибудь найдешь, Белла. Только не начинай паниковать раньше времени.

— Стресс — мое второе имя. Я перфекционистка до мозга костей, — я всплескиваю руками. — Господи, да достаточно взглянуть на шкафчик со специями, чтобы понять: у меня явные проблемы с головой!

Лайла качает головой, слизывая шоколад с губ.

— А по-моему, одинаковые баночки с напечатанными этикетками выглядят мило.

— Я расставила их по алфавиту.

— Ну хорошо, тебе нравится порядок на кухне, — под выразительным взглядом она добавляет: — И в повседневной жизни тоже. Не думаю, что желание держать все под контролем — это плохо, но...

— Но?

Лайла отмахивается.

— Мы отклонились от темы.

— Точно, мы обсуждали, почему не стоит нервничать, хотя от этого я лишь острее осознаю, почему нервничать все-таки стоит, — этот разговор отрезвляет куда быстрее, чем хотелось бы. — Выходного пособия надолго не хватит, особенно если маме потребуется операция или всплывут непредвиденные расходы, — потирая лоб кончиками пальцев, я пытаюсь унять пульсирующую боль в висках. Затем тяжело вздыхаю: — Прости, у тебя и своих забот по горло.

— Не начинай. Знаешь же, как я этого не люблю.

Мои плечи поникают.

— Но ведь так и есть, Лайла. Ты не должна разгребать мои проблемы вместе с...

— Хватит. Не будем об этом. Сколько у тебя осталось сбережений?

С трудом сглотнув ком в горле, я признаюсь:

— Меньше, чем следовало бы. Каждая лишняя копейка уходила на лечение.

Лайла прикусывает нижнюю губу, неосознанно давая понять, что крепко задумалась.

Я предостерегающе поднимаю руку.

— Даже не вздумай снова предлагать деньги. Все до последнего цента должно идти натвоездоровье. Кстати об этом: из университетской клиники есть новости?

Лайла страдает от волчанки с нежного возраста четырнадцати лет — именно тогда проявились первые симптомы. В подростковом возрасте диагноз ей поставили далеко не сразу. Школьные годы Лайлы прошли не за партами и не на футбольных матчах, а в бесконечных очередях под кабинетами и в больничных палатах, пока в восемнадцать лет ей наконец не вынесли окончательный вердикт.

Лайла с родителями приложили все усилия, чтобы обеспечить ей нормальную, здоровую жизнь. В берлинской клинике «Шарите» существуют экспериментальные программы; лечащий врач Лайлы направил запрос, ответа на который она ждет с замиранием сердца.

Она качает головой, и в глазах мелькает тень разочарования.

— Нет, пока ничего.

— Ну, не теряй надежды. Время еще есть. Программа ведь начнется через два месяца, верно?

— Да, но требуют, чтобы ты приехала за месяц до начала для предварительного обследования.

Я кладу руку ей на плечо, мягко поглаживая и пытаясь успокоить.

— Что бы ни случилось, я всегда буду рядом.

Лайла сглатывает.

— Взаимно, Белла. Пожалуйста, позволь помочь тебе и маме.

Я

— Пока все не так уж катастрофично.

«Пока» — в этом-то все и дело.

— И то верно. К тому же мы разослали десятки резюме. Не сомневаюсь: работодатели еще в очередь выстроятся, чтобы тебя нанять.

Улыбка выходит вымученной и натянутой. Как бы ни хотелось пропитаться ее оптимизмом, я прекрасно знаю, в какой заднице сейчас рынок труда.

— Как прошел последний визит к врачу?

Теперь мой черед подавлять подступившие чувства.

— Плохо, — я зарываюсь поглубже в диван, кутаясь в пледы и одеяла: всякий раз, стоит заговорить о мамином раке, меня прошибает холодный пот. — Говорят, улучшений нет. Химия не помогает, несмотря на изнурительные дозы. Болезнь... распространяется.

В квартире на мгновение воцаряется тишина. Слышно лишь монотонное тиканье настенных часов.

Ничто не заставляет комнату умолкнуть так, как слово «рак».

В глазах Лайлы дрожат слезы.

— Бел, мне так жаль...

В небесно-голубых глазах стоят слезы — отражение моих собственных; жжение в веках выдает готовую вот-вот прорваться бурю.

— Жизнь — паршивая штука, — признаю я с горьким смешком, и первая слеза наконец скатывается по щеке.

Похоже, за ней последуют и другие. Я не в силах остановить ни вторую, ни третью слезу, льющиеся потоком и переходящие в надрывные рыдания.

Лайла тут же оказывается рядом и сжимает меня в объятиях, позволяя выплакаться у нее на груди. Весь груз жизни тяжким бременем обрушивается на плечи. Шансы на то, что денег хватит хотя бы на три месяца, призрачны — так же, как и надежда на то, что мама проживет дольше этого срока.

Как подготовиться к потере человека, разделяющим с тобой и горе, и радость всю жизнь? Как проститься с женщиной, вырастившей тебя и сделавшей той, кто ты есть?

Не знаю, что хуже: лишиться возможности попрощаться из-за чьей-то внезапной смерти или наблюдать, как близкий человек медленно угасает, день за мучительным днем теряя себя и превращаясь в тень.

Нет ничего страшнее для того, кто привык все держать под контролем, чем почувствовать полное бессилие, когда привычная жизнь идет под откос из-за событий, на которые ты не можешь повлиять.

Худший кошмар становится явью, и я до смерти боюсь, что окажется не под силу с этим совладать.

Не найдется списка дел, который помог бы продлить жизнь маме. Нет в мире настолько безупречного резюме, чтобы меня тут же, без лишних слов, взяли на работу. Сколько бы ни драила квартиру, мне не разогнать ту мрачную тучу, что нависла над головой. Сейчас в моей жизни не осталось ничего, кроме горечи, а значит, только и остается, что захлебываться, пока она по капле вытягивает из меня душу.

Слезы высыхают лишь тогда, когда внутри больше ничего не остается. Я высвобождаюсь из объятий Лайлы, беру ноутбук и принимаюсь за единственное, что все еще в моей власти.

— Продолжим рассылать резюме.

Глава 4

Белла

Мама: Помнишь, я твердила, что нельзя заводить кролика из-за моей аллергии?

Белла: Очередное чистосердечное признание?

Мама: Не исключено...

Мама: Так помнишь?

Белла: Помню ли я, как из-за этого рыдала месяцами? Еще бы

Мама: Я соврала

Мама: Но совсем не по тем причинам, которые ты вообразила

Мама: Я их боюсь. Искренне, до глубины души

Белла: Кого... кроликов? Этих милых пушистых зверьков?

Мама: В них нет ничего милого, когда вцепляются тебе в лицо

Белла: Мам, сомневаюсь, что кролики в принципе нападают на людей

Мама: На четырехлетнюю меня и впрямь напали — и не один, а сразу двое

Белла: Ты что, морковку у них стащила?

Белла: Мам?

Белла: Ау-у, есть кто живой?

Белла: Тебя что, морковка загипнотизировала?

Прошла неделя, а мне все так же хочется биться головой об стену. Или орать на того, кто в ответе за кошмарный рынок труда.

Но бариста ставит передо мной вторую порцию ванильного латте с корицей, и, сделав глоток, понимаю: пусть я и в ярости на весь мир и на отсутствие перспектив, в жизни все еще есть место корице и чудесным бариста.

Правда, умиротворение длится недолго. Стоит допить кофе, как в ту же секунду вспыхивает желание разнести экран ноутбука в щепки — хотя именно ради его сохранности я и таскаюсь в кофейню изо дня в день.

Когда сидела дома и некому было помешать, скажем, приложиться к ноутбуку молотком или отправить злобное письмо Стивену — тому самому протеже из старого офиса, которому любые домогательства сходили с рук только благодаря фамилии, — я приняла волевое решение искать работу на людях. Там, где навязчивые мысли хотя бы подвергаются сомнению.

Остается надеяться, что жизненный этап не закончится для меня смирительной рубашкой и уголовным делом.

Телефон на столике вибрирует. Никогда в жизни я не хватала его так стремительно. Сердце замирает, а в глазах расцветает надежда... Но стоит увидеть на экране мамино имя, как в душе оседает разочарование, тут же сменяющееся чувством вины.

Разочарована я не ею как таковой, а тем, что это не звонок из компании с предложением оклада и пенсионного плана. Плюс ко всему, я весь день избегаю маминых звонков, предпочитая отделываться сообщениями. Трушу. Не хочу видеть, как она разволнуется в ответ на новости о сокращении.

Вот я и... молчу.

Отвернувшись от шумного зала, я напускаю на себя максимально жизнерадостный тон и принимаю вызов.

— Привет, мам! Все хорошо? Я тут как раз на собрание собираюсь, — я делаю паузу. — Это ведь не очередное признание, а?

Проходящая мимо бариста косится на меня; дружелюбие как ветром сдувает — так легко с языка сорвалась наглая ложь. Я бросаю на нее красноречивый взгляд в духе «не суди», но добиваюсь лишь того, что девушка ускоряет шаг.

Чудесно. Теперь придется искать новую кофейню.

— Привет, любовь моя. Прости, я ненадолго, — она тихонько смеется. — И нет, я ввела лимит: не больше одного признания в день.

Звук ее голоса усмиряет бешеный ритм сердца. Пока мы говорим по телефону, я могу притворяться, что мама здорова. Могу верить, что она не потеряла десять килограммов из-за химиотерапии. Что ее кожа все еще сияет, а не отдает землистой серостью.

Могу притворяться, что она не умирает.

Ведь при всех переменах ласковый голос ничуть не изменился.

Наверное, стоит записать его, пока она еще...

От этой мысли к горлу подкатывает горький комок.

— Все хорошо, я не тороплюсь.

Давешнее чувство вины вспыхивает с удвоенной силой: терпеть не могу лгать.

— Просто хотела узнать, ты придешь на ужин?

В маминой интонации проскальзывает нечто

— Разумеется, — я понижаю голос, не желая, чтобы строгая бариста прознала, что я вру онкобольной. — А что случилось? Что-то не так? Это из-за химии? Тебе до сих пор нехорошо?

Вопрос глупый: маме всегда плохо. Впрочем, тяжелее всего приходится на следующий день после терапии, а если доза была ударной, она приходит в себя лишь на четвертые сутки. Но сегодня четверг, и ей пора бы уже почувствовать хоть какое-то облегчение.

— Нет-нет, капельку лучше. Тошнота наконец-то отступила.

Мне бы выдохнуть, но в мамином голосе все равно слышится какая-то натянутость; я кожей чувствую ее тревогу даже через трубку.

— Мам, в чем дело? Хочешь, я приеду?

— Нет, солнышко! Работай. Не хочу, чтобы ты лишний раз отпрашивалась.

Видела бы она сейчас мою гримасу...

— Да все в порядке, честное слово, — настаиваю я, — скоро буду.

— Нет, Белла, тебе нужна эта работа. Не давай повода для увольнения.

Вот теперь и впрямь хочется расшибить лоб об стену.

Прочистив горло, я перевожу взгляд на ноутбук, замечая пришедшее уведомление.

— Как скажешь, — бормочу я, вполуха слушая ответ: все внимание приковано к почте.

Сердце пускается вскачь, стоит прочесть тему письма.

Ответ на резюме

Я сильно прикусываю губу, чтобы не завизжать от восторга, и тут же судорожно втягиваю воздух. На языке мгновенно оседает металлический привкус крови.

— Что такое? Ты в порядке?

— А? — рассеянно отзываюсь я, глядя, как на экране ноутбука вращается «колесо смерти».

Проклятый вайфай.

— Ты вскрикнула... Белла, точно все хорошо? Джейсон опять к тебе цепляется?

Я кликаю по письму и снова пускаюсь во лживые дебри.

— Не больше обычного, все нормально. Просто... пальцем ударилась.

За спиной кто-то демонстративно кашляет. Обернувшись, я натыкаюсь на взгляд все той же баристы, протирающей соседний столик и глядящей на меня со смесью высокомерия и презрения.

Стоит колоссальных усилий не закричать: «Я вру по уважительной причине!», но вряд ли такое признание хоть как-то оправдает меня в ее глазах.

— Ну ладно, любовь моя. Просто звонила проверить, будешь ли ты к ужину. Пойду прилягу.

Внезапно проступившая в ее голосе усталость настолько очевидна, что сердце пронзает острая боль.

— Хорошо, мам. Я тебя люблю. До вечера.

— И я тебя, милая.

Когда связь прерывается, я не позволяю себе изнурять мозг тревогами из-за того, что силы маму внезапно оставили. Только не сейчас, когда решение множества бед ждет меня прямо во входящих.

Хоть бы там было что-то путное, хоть бы что-то путное, пожалуйста...

Стоит открыть письмо, как надежды с треском рушатся: оказывается, в пьяном угаре я умудрилась откликнуться на вакансию ассистента. Простонав, я роняю голову на руки и снова прикусываю губу, пытаясь не сорваться на крик.

Одно дело — вкалывать в крупной компании на начальника-придурка, и совсем другое — чувствовать, что тебе платят за роль девочки на побекушках. После студенческой подработки, когда босс-подонок заставлял меня чувствовать себя грязью под его ногами, я зареклась скорее воткнуть себе в глаза деревянные шпажки, чем пройти через это снова.

При обычном окладе пришлось бы искать вторую работу и пахать сутками напролет — но как тогда совмещать два графика с мамиными визитами к врачам? Сопровождать ее больше некому, а просить родителей Лайлы я не вправе: они и так из последних сил сражаются за здоровье собственной дочери. Какая-никакая зарплата конечно, лишней не будет, но этого явно не хватит...

Мысли резко обрываются. Настолько внезапно, что в голове, клянусь, даже слышится визг тормозов.

Теперь понятно, почему я — или Лайла — вообще на это подалась.

Указанная сумма кажется астрономической. Настолько, что приходится трижды перепроверить не только письмо, но и само объявление.

Этого просто быть не может. Платить такие деньжищи помощнику — чистой воды абсурд. Существует щедрость, а существует безумие. Это же фактически деньги на ветер. Никто не справляется с обязанностями ассистента настолько гениально, чтобы это столько стоило.

Может, там какая-то знаменитость?

В моем репертуаре: найти роскошную вакансию с баснословным окладом лишь для того, чтобы оказаться в рабстве у законченного эгоманьяка.

Прокрутив переписку в самый низ, я нахожу приписку от некой Люси. Она хочет назначить встречу после обеда. Сверяюсь с часами: всего лишь половина первого. Быстро строчу ответ, мол, я в ее распоряжении в любое удобное время.

Я спешу к стойке и заказываю еще один ванильный латте с корицей, радуясь, что от баристы, чьи глаза и уши зафиксировали все мои прегрешения, и след простыл.

Телефон в руке вибрирует, когда я подношу карту к терминалу.

Ответ на резюме

У вас получится подъехать через полчаса?

Люси

— С собой, пожалуйста.

Первое, что я вижу, когда раскрываются автоматические ворота, — длинная подъездная аллея, окаймленная с обеих сторон плотными рядами великолепных деревьев. Повсюду расстилаются пологие лужайки, а само поместье надежно спрятано за высоким каменным забором. Судя по усиленной охране на въезде и тому, что дома — скрытого за густой листвой — до сих пор не видать, хозяин помешан на приватности. Может, потому ассистенту и платят такие деньжищи? Чтобы гарантировать: я не стану бегать по всему Колорадо, выбалтывая чужие секреты. Или же здесь обосновался безумный серийный убийца, нанимающий людей за баснословные суммы, покупая их молчание и невозмутимость, когда из подвала доносятся крики.

Я резко бью по тормозам.

Пересмотрела я документалок про маньяков, ох пересмотрела.

Стряхнув оцепенение, в которое вогнало собственное воображение, я трогаюсь с места и едва сдерживаю изумленный вздох, когда на повороте наконец открывается вид на особняк.

Он великолепен.

Масштабное двухэтажное здание, выкрашенное в белый цвет с серой отделкой и черепицей, уютно устроилось среди холмов на фоне величественных гор.

Боже, я бы все отдала, чтобы здесь работать.

Серийный убийца или нет, но от одного пейзажа, от разлитой в воздухе тишины и безмятежности по венам разливается такой покой, что где-то в глубине души хочется остаться здесь навсегда.

Я паркуюсь в тот самый миг, когда из дома выходит высокая худощавая блондинка. Я распахиваю дверцу, ловя ее приветственный жест: женщина широко улыбается и машет рукой. Стоит подняться на крыльцо, как она тут же протягивает ладонь для рукопожатия.

— Вы, должно быть, Изабелла. Я Люси.

У нее крепкая хватка.

— Очень приятно, Люси. Можно просто Белла, — отзываюсь я, преодолевая последние ступеньки.

— Белла, — она улыбается.

Приходится слегка задирать голову, чтобы заглянуть ей в лицо. В Люси добрых метр восемьдесят, и при моих скромных ста шестидесяти пяти

Хочется верить, что я неплохо разбираюсь в людях — интуиция обычно вовремя подсказывает, кого стоит обходить стороной, — и от Люси не исходит флюидов самовлюбленного типа или серийного убийцы.

Впрочем, не стоит ее недооценивать.

Развернувшись на каблуках, Люси приглашает меня в дом.

Стоит огромных усилий не споткнуться от изумления.

Кажется, хозяин стащил идеи прямиком с моей доски в «Пинтересте». Кто-то назовет такой стиль банальным или избитым, но я обожаю теплые тона и эстетику современного фермерского дома. А здесь высокие потолки, просторные комнаты и потрясающие панорамные окна во всю стену создают по-настоящему сказочный уют.

— У вас чудесный дом, — восторженно роняю я, пока Люси достает из холодильника две бутылки воды.

— Он не мой, — он протягивает воду, и я, вцепившись в бутылку, видимо, не слишком успешно скрываю замешательство. — Я провожу собеседование для своего клиента, — поясняет она, указывая на один из высоких барных стульев.

Мраморная столешница сияет так ослепительно, что страшно ее коснуться — вдруг испорчу.

Даже кухня выглядит так, будто ее срисовали с мудборда.

— А кто ваш клиент? — спрашиваю я, разглядывая фасады глубокого темно-синего цвета и золоченую фурнитуру.Может, здесь все-таки живет какой-нибудь эгоцентрик.

— Я не вправе разглашать эту информацию.

Я резко поднимаю голову. Люси мгновенно сменила тон на сугубо деловой и строгий. Не давая опомниться, она приступает к допросу. Вопросы сыплются один за другим, я не успеваю даже глотка воды сделать, как Люси обрушивает следующий. От дружелюбной улыбки, с которой она меня встречала, не осталось и следа: передо мной сидит волевая женщина, которая не намерена терпеть чьи-либо глупости.

И мои в том числе.

Когда она заканчивает, я пребываю в полной растерянности. Не имею ни малейшего представления, удалось ли произвести впечатление, устроили ли ее ответы и стоит ли вообще надеяться на вторую встречу.

Маска, которую она нацепила, кажется непроницаемой. Вот уже сорок пять минут я смотрю в ее серые глаза, но в них не промелькнуло ни тени эмоций.

— И последнее, — поворачивается она. — Почему вы претендуете именно на эту вакансию?

Это первый вопрос, который ставит меня в тупик.

Будь это вакансия в сфере дизайна или технологий, я бы затянула привычную песню о карьерном росте, целях и мечтах, но Люси видела резюме. Она прекрасно знает, в какой области я работала раньше, и именно поэтому, без сомнения, спрашивает.

— Рынок технологий перенасыщен, — начинаю я, решив все же придержаться правды, несмотря на всю ту ложь, которой сегодня кормила маму. Я не совсем уверена, стоит ли выкладывать начистоту, поэтому ограничиваюсь малым: — У меня серьезно болен близкий человек, и я готова взяться за любую работу, которая поможет оплачивать больничные счета.

Ее бровь едва заметно поднимается — в непроницаемой броне наконец появляется крохотная брешь.

— Мне очень жаль.

Я лишь молча склоняю голову: не знаю, что отвечать в таких случаях. Слово «спасибо» всегда кажется каким-то неуместным и странным, когда речь заходит о мамином раке яичников.

Немного помолчав, Люси спрашивает:

— А если бы подвернулась возможность вернуться в прежнюю сферу, вы бы согласились?

Теперь настает мой черед медлить с ответом.

Она женщина умная, и вопрос не удивляет. Поразительно другое: я снова отвечаю честно, напрочь забыв о правилах успешного собеседования.

— Нет.

Я терпеть не могла работу и саму индустрию. Пошла туда лишь потому, что надеялась на стабильность. Если бы могла выбирать, на что тратить жизнь, я бы только рисовала и писала картины.

— Предлагаемое жалование позволит без лишней тревоги заботиться о себе и лечении близкого. Мне большего и не нужно — лишь бы не оказаться за бортом, когда нейросети всех заменят.

Уголок ее губ дергается в подобии улыбки.

— Мне нравится ваша честность. Это подкупает, — поднявшись со стула, Люси принимается что-то искать в кухонных шкафчиках и бросает через плечо: — Если согласны, работа ваша.

Из меня вырывается изумленный писк, который не успеваю подавить. От этого звука Люси замирает и слегка склоняет голову, словно проверяя, все ли у меня в порядке с головой, прежде чем выложить на стол папки с бумагами.

— Очевидно, что график плавающий и напрямую зависит от планов клиента, — она протягивает плотный конверт с документами и делает глоток воды. — Но до тех пор, пока добросовестно выполняете обязанности, мы всегда сможем подстроиться под нужды вашего больного родственника.

Впервые за долгие месяцы сердце затапливает надежда. Я и забыла, каково это — получать добрые вести. Когда в жизни наступила затяжная черная полоса, любой успех воспринимается как первый луч солнца на коже после недель беспросветного ливня.

— Требования к должности стандартные для личного ассистента: уборка, поручения, запись на приемы, когда потребуется...

— А готовить нужно? — уточняю я.

— У него есть личный повар.

У него.

Прокашлявшись, я поднимаю взгляд.

— Теперь-то я могу узнать имя клиента? Вы ведь не потому скрываете, что оно способно меня припугнуть?

Она коротко хохочет, и маска официальности слетает с плеч, точно сброшенное пальто.

— Снова прямота. Нет, просто он профессиональный спортсмен и свято оберегает частную жизнь. Я открою его имя, как только соглашение о неразглашении, что у вас в руках, будет подписано и возвращено.

Я удивленно поднимаю бровь.

— Надо полагать, вы его менеджер?

— Спортивный агент. Но, к сожалению, этот парень платит достаточно, чтобы я волей-неволей примерила на себя еще и роль менеджера, — Люси скрещивает руки на груди, наблюдая, как я изучаю папку.

Догадка о ее спортивном прошлом наверняка верна: в этот мир не приходят без искренней любви к делу.

— Вы ведь не питаете неприязни к профессиональным спортсменам? — интересуется она, пристально меня разглядывая.

— Нет, — лишь наполовину лгу я.

К спорту или атлетам нет никаких претензий. По крайней мере, не было до маминой болезни. Но отец — фанат хоккея, и, сдается мне, лимит везения на исчерпан.

— Можете хотя бы сказать, во что он играет? — спрашиваю я.

Люси поджимает губы, опускает подбородок и в конце концов вздыхает:

— Хоккей. Больше пока ни слова.

Везение и впрямь испарилось.

Не сомневаюсь: ее подопечный выступает за тех самых «Ледяных Ястребов Колорадо». Любимая папина команда. Приходится собрать всю волю в кулак, чтобы подавить вспышку гнева, неизменно вспыхивающую при мысли об отце.

Прочистив горло, я перевожу тему.

— Вы не против, если я заберу документы и изучу их дома?

— Конечно! Пожалуйста. Там целые мили юридической казуистики. Могу дать

— Спасибо, не стоит: у меня есть к кому обратиться, — я тепло улыбаюсь и подхватываю сумочку. — Но все равно благодарю.

Люси сгружает телефон, ключи и бутылку в объемную черную сумку.

— Что ж, договорились. Надеюсь, это означает согласие.

Вслед за ней я иду по коридору к выходу. Накидываю пальто, готовясь встретиться с морозным дневным воздухом.

— Да. Если контракт не потребует продать душу дьяволу, я в деле.

В ее глазах вспыхивает огонек.

— Превосходно. У меня хорошее предчувствие. Если возникнут вопросы — не стесняйтесь, звоните. Мой номер указан на первой странице.

— Обязательно. Спасибо, Люси.

Я сдаю назад и медленно выезжаю по извилистой аллее; в зеркале заднего вида тают горы и особняк мечты, а в мыслях крутится лишь одно.

Та самая внушительная сумма, прописанная в контракте, — моя будущая зарплата.

Глава 5

Белла

Лайла: Поверить не могу, что лучшая подруга раньше воплотит мои хоккейные мечты в жизнь

Белла: Хоккейные мечты? Это еще с каких пор?!

Лайла: С тех самых, как подсела на книжки

Белла: И какое отношение твои книги имеют к хоккею?

Лайла: Даже не представляешь, что теряешь

Пока я завозила увесистый крафтовый конверт отцу Лайлы — который, к счастью, служит юристом в городском совете, — умудрилась на добрых полчаса опоздать на ужин к маме.

Тот самый ужин, на который она зазывала с тревогой в голосе.

В суматохе и восторгах сегодняшнего дня — из-за дома (вернее, целого особняка), из-за предложения о работе и вороха бумаг, по пунктам расписывающих обязанности и все то, о чем запрещено болтать на публике, — признаться честно, мамино беспокойство как-то незаметно отошло на задний план. И мне за это стыдно.

Но стоит свернуть на подъездную дорожку и увидеть ее на веранде — сидящую в любимом кресле-качалке, прихлебывая обжигающий чай, — как рой тревожных пчел, поселившийся в груди, снова взмывает вверх, кружась вокруг сердца и сдавливая легкие.

Едва я успеваю припарковаться и подхватить сумку, мама уже стоит в дверном проеме, распахнув объятия, чтобы встретить меня дома.

— Прости, что опоздала, мам. Нужно было на минутку заскочить к Лайле, — виновато бросаю я вместо приветствия.

Обнимая ее, я чувствую ладонями проступающие косточки и невольно содрогаюсь.

— Ничего страшного, любовь моя. Заходи скорее, ты совсем замерзла, вон как дрожишь!

Знала бы она, что кровь в жилах стынет не от холода, а от того, как мама тает на глазах.

Переступив порог, я чувствую тепло камина, полыхающего в гостиной — пожалуй, это единственное утешение, которое еще хранит дом. Я прохожу на кухню, превратившуюся в подобие аптечного склада: столешница заставлена десятками пузырьков с таблетками, термометрами, тонометрами и списками вещей, названия которых, кажется, я не в силах даже выговорить. С трудом проглотив вставший в горле ком, я ставлю на стол пакет с едой, которую захватила по дороге.

— Я взяла пасту с курицей по-каджунски из «Рафаэля».

У мамы заметно дрожат руки, когда она медленно отодвигает стул.

— О, мое любимое. Спасибо, родная.

Похоже, лгу не я одна. Мама лишилась аппетита уже давным-давно.

Она свято верит, будто я не замечаю, как съедает лишь крошечный кусочек, а весь остальной вечер просто уныло гоняет еду по тарелке. Я же не перестаю покупать и готовить ее любимые блюда, втайне надеясь, что когда-нибудь вкус к жизни — и к еде — вернется.

Проходят месяцы, но чуда не случается.

Откашлявшись, я наполняю большую миску, а маме ставлю порцию поменьше.

— Как там Джозеф и Триша? — осведомляется она, стоит мне сесть за стол.

— Хорошо, насколько это вообще возможно. Из клиники в Берлине вестей еще нет. Кажется, ожидание всех извело, и Лайлу в том числе.

Мама качает головой, и взгляд застилает печаль.

— Они не заслужили тех испытаний, что выпали на их долю.

— Ты тоже не заслужила, — тихо признаю я, ковыряя вилкой в тарелке. — Как и любой другой, если уж совсем честно.

Мама слегка склоняет голову набок.

— Ну... — она многозначительно замолкает, и в голосе проскальзывают ироничные нотки.

Я невольно фыркаю.

— И какой документальный триллер про преступников смотрела сегодня?

— Про Джеффри Дамера.

Меня передергивает.

— Снова?

— Вышел новый сериал об этом деле, — оправдывается она, — и я просто не смогла оторваться.

— Может, лучше возьмешься за книгу? У тебя же скоро документалки закончатся, смотреть будет нечего.

Отправив в рот очередную порцию пасты, я едва сдерживаю стон удовольствия. Пожалуй, лучшее блюдо в жизни, а это о многом говорит: я ведь обожаю макароны в любом виде. Но тут взгляд цепляется за мамину исхудавшую руку: та заметно дрожит, пока она вилкой возит еду по тарелке.

Вмиг вкусная еда становится не в радость.

Мама отмахивается, и на губах, вопреки напускной бодрости в голосе, проступает грустная улыбка.

— Мне и с передачами вполне весело, — она мельком смотрит на меня и тут же отводит глаза, постукивая пальцами по вилке. — И все же, зачем тебе понадобилось заезжать к Лайле?

Она тянет время.

Моя мать — святая, во всяком случае, ближе к этому образу людей не бывает. И когда пытается оттянуть момент признания, тело выдает ее с головой: накопленное напряжение и нерешительность рвутся наружу. При всей вечной слабости, она никак не может унять нервную дрожь. Пальцы беспрестанно барабанят по столешнице, нога под столом отстукивает ритм, а колено дрожит.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — выпаливаю я настолько неожиданно, что та вздрагивает.

Мама резко поднимает голову.

— Что? — выдавливает она, и голос подскакивает на целую октаву. — С чего ты это взяла?

Я бесстрастно смотрю ей прямо в глаза. Удивительно, как продержалась так долго, но сдаваться я не намерена. К тому же мною движет чистой воды эгоизм: хочу потянуть время и не признаваться маме, что целую неделю напропалую врала. В нашем доме меня растили в убеждении: правда, какой бы горькой ни была, всегда весомее той боли, что причиняет ложь.

И разве я не наплевала на все то, что мама так старательно прививала?

Плечи поникают, и она бессильно откидывается на спинку стула.

— Ладно, твоя взяла.

Я бы рассмеялась, если бы груз, давящий на нее в этот момент, не был столь очевиден.

— Я справлюсь, мам, — я протягиваю руку и легонько сжимаю ее ладонь, холодную, несмотря на уютное тепло, что разливается от камина по дому. — Я с тобой с самого начала. Со всем справлюсь.

Очередная ложь.

Ей вовсе не обязательно знать, что каждую ночь я засыпаю в слезах.

У мамы начинает

— Ничего не помогает, — произносит она так тихо, что я невольно сомневаюсь, не послышалось ли.

— Что не помогает? Уговор? Мам, плевать, на что придется пойти. Да я почку продам, лишь бы оплатить счета за лечение. Выбрось ты это чувство вины из головы.

Она качает головой.

— Дело не в этом.

— А в чем тогда?

Мама замирает и, кажется, так долго не дышит, что шея становится пунцовой, а затем судорожно выдыхает.

— Химиотерапия.

Нависшая тишина оглушает.

— Ты... ты была у онколога?

Она кивает, и взгляд застилает влажный блеск непролитых слез.

Горло обжигает; там, под весом ее слов, ворочается неподъемный камень. Приходится трижды сглотнуть, чтобы силой протолкнуть ком внутрь, но теперь жжение подступает к глазам. Я так сильно стискиваю челюсти, что зубы готовы раскрошиться — только бы не разрыдаться.

Я обещала, что справлюсь; сейчас, когда я ей так нужна, проявить стойкость — это меньшее, что я могу сделать. Выдержу, не сломаюсь, пока не окажусь дома, наедине с собой, в безопасности спальни.

— Почему не позволила тебя отвезти? — спрашиваю я.

— Потому что чувствовала: ничего хорошего там не скажут.

— Об этом поговорим позже, — отрезаю я и расправляю плечи. — Что сказал онколог?

Мама умолкает. Спустя мгновение я перевожу взгляд на ее грудь — проверяю, вздымается ли она при дыхании.

— Мам? — тихо зову я.

Она поднимает глаза, полные отчаяния, скорби и беспросветного бессилия.

— Организм перестал откликаться на лечение.

Слова бьют наотмашь, но я все равно согласно киваю, будто она просто предупредила, что на выходных будет дождь. Никто и не догадается, что сердце то и дело замирает, словно пытаясь отдать ей остатки собственных жизненных сил.

Контроль, контроль, только контроль.

Мозг истошно вопит, требуя все исправить, но это не проваленный маркетинговый план и не досадная помарка на холсте. На конужизньмоей матери.

— Мы знали, что такое возможно. Доктор Стюарт говорил: если этот момент настанет, он увеличит дозировку. Ты разве не хочешь попробовать? — спрашиваю я медленно, осторожно подбирая слова.

Мама отводит взгляд и судорожно выдыхает.

— Мы меняли протокол лечения из-за этой проблемы... дважды.

По телу разливаются оцепенение и ужас.

Пчелиный рой, до этого неистово бившийся в груди, камнем падает в желудок. Я едва чувствую боль в спине, насколько тяжело оседаю на стул, что тот едва не опрокидывается.

Долгое время храню молчание, а затем, прерывисто вздохнув, спрашиваю:

— Почему ты не говорила?

Она заламывает пальцы, сложив руки на коленях.

— Надеялась, что до этого никогда не дойдет.

— До чего «до этого»?

По ее щеке катится одинокая слеза; мама жадно ловит ртом воздух.

— Белла, любовь моя... Доктор Стюарт предупредил: если не пересадить мою душу в другое тело, шансов на то, что организм вдруг чудесным образом снова откликнется на терапию, практически нет.

— Ч-что ты такое говоришь? — заикаюсь я.

Мама тяжело сглатывает.

— Нам пора начать... готовиться, — последнее слово она произносит медленно, будто пробуя его на вкус.

Я вскакиваю, и грохот упавшего за спиной стула заставляет маму вздрогнуть.

— Нет.

— Белла, — умоляет она.

Но о чем мама молит? О смерти?

— Я не сдамся. Отказываюсь сдаваться.

Она поднимается и обходит обеденный стол, чтобы взять меня за руку, а я не понимаю, почему лишь сейчас осознала всю глубину ее хрупкости. Я знала, что мама больна, видела перемены. Было невыносимо наблюдать, как она угасает, но неужели в последнее время до такой степени ушла в отрицание, что напрочь отказывалась замечать, как сильно она изменилась за эти недели?

Слезы, которые я так старалась сдержать, мгновенно застилают глаза.

— Я знаю, что обещала справиться, и справлюсь, нонепроси опустить руки. Ни при каких обстоятельствах я не сдамся и добровольно от тебя не отступлюсь.

Мы с мамой одного роста. Именно поэтому, когда встречаемся взглядами, удар ее следующих слов ощущается настолько остро.

— Я не сдаюсь, родная моя. Ни за что бы тебя не оставила. Просто тело больше не в ладу ни с сердцем, ни с душой.

Я и не замечаю, что задерживала дыхание, пока оно не вырывается вместе со всхлипом.

— Должен же быть какой-то выход. Пожалуйста, мам, мы наверняка можем что-то сделать.

Кажется, ее слова проникли в самую глубь, обвились вокруг сердца и с силой дернули. Отчаяние и бессилие душат настолько сильно, что я хватаюсь за грудь в тщетной надежде унять боль.

— Умоляю, — шепчу я сквозь слезы. — Пожалуйста, мам, не проси тебя отпускать. Я не смогу. Я еще не готова.

В маминых глазах тоже стоят слезы, продолжая бежать по щекам так же быстро, как и мои. Она крепко прижимает меня к себе.

— Белла, я сделаю все, что в моих силах, лишь бы не покидать тебя. Как бы хотелось пообещать, что я выкарабкаюсь, но прогнозы неутешительны, любовь моя.

Я трачу последние крохи воли и сил, чтобы не сломаться у нее на глазах. Маме ни к чему это видеть; на плечи и так давит страх смерти — не хватало еще веса моего разбитого сердца.

Но тут мама шепчет на ухо:

— Позволь позаботиться о тебе, Белла. Позволь побыть твоей мамой. Это лучшее, что я когда-либо совершала в жизни.

Сердце разлетается вдребезги.

Впервые с тех пор, как семь месяцев назад маме диагностировали рак яичников, я позволяю меня утешить. Все это время считала, что должна быть сильной, обязана стать нерушимой опорой и защитой — особенно после случившегося с отцом. Но пока мама не прошептала те слова, я и не осознавала, что лишаю ее одной из самых важных ролей в жизни.

Нужно позволить ей по-прежнему быть мамой.

Вот почему два часа спустя, когда сидим на диване перед камином с кружками дымящегося какао, я поворачиваюсь к ней и выпаливаю:

— На прошлой неделе меня уволили.

Мама роняет пульт от телевизора и ахает.

— Что? Куда ты тогда уходила каждое утро? Просто слонялась где-то? Почему мне не сказала?

— Во-первых, — я поднимаю палец, — вопросов слишком много.

Мама недоверчиво качает головой, во все глаза глядя на меня; во взгляде читается целая тысяча невысказанных подозрений.

— И не паникуй, я уже нашла новую работу. Поэтому и задержалась: заносила Джозефу трудовой договор на изучение.

Напряжение постепенно покидает ее тело, словно из сдувающегося шарика выходит воздух, но часть все же остается. Сама нервно сцепляет пальцы и, хоть и отводит взгляд, я прекрасно понимаю, о чем она хочет спросить, но никак не решается.

— Платят отлично,

Судя по виноватому выражению, не желающему сходить с ее лица, финансовый вопрос по-прежнему не дает покоя. Но я ни за что не позволю маме погрязнуть в долгах, потому что, в отличие от нее, еще не сдалась. Когда все закончится, мама не для того победит рак, чтобы потом обнаружить себя погребенной под лавиной неоплаченных счетов.

— И что за работа?

— Личный ассистент, — отвечаю я, неловко отвернувшись.

— Дорогая, когда в прошлый раз пошла в ассистентки, мне приходилось каждый день отговаривать тебя от безумств — то и дело порывалась подсыпать боссу слабительное в кофе или спалить его дом.

— Будем честны, — фыркаю я, — тот тип был редкостным козлом. В жизни не встречала никого настолько самовлюбленного и заносчивого, — я выдерживаю паузу. — А это серьезное заявление, если учесть, что начальником три года был Джейсон.

— Ну, с твоим-то везением на работодателей точно не о чем беспокоиться, — отзывается она с явным сарказмом.

Из меня вырывается короткий хохот.

— Этот человек платит столько, что я готова закрывать глаза на что угодно. Какой бы характер у него ни был, я справлюсь.

Мама склоняет голову, и на губах мелькает слабая улыбка. Затем вновь поворачивается к телевизору в поисках криминального детектива, который еще не успела посмотреть.

Я подумывала рассказать, на кого он работает, за что именно столько платят и почему пришлось подписать соглашение о неразглашении толщиной с мою руку. Но заговорить об отце в ее присутствии... нет, на сегодня на мамину долю и так выпало достаточно боли.

Хоть мы никогда и не обсуждали это вслух, возникла негласная договоренность: больше ни слова о нем. Полагаю, просто не хотелось сотрясать воздух ради такого труса. Вот почему ей незачем знать, что я буду работать на одного из игроков хоккейной команды, за которую так фанатично болел мамин малодушный бывший муж.

Пока она останавливается на местной передаче о нераскрытом преступлении в Колорадо родом из двухтысячных, я поворачиваюсь. Слова срываются с губ быстрее, чем я успеваю их обдумать. Впрочем, медлить и не нужно — само нутро буквально кричит о том, что обязана это произнести.

— Я не стану продлевать аренду в конце месяца.

— Почему? — спрашивает она. — Присмотрела другую квартиру, получше?

— Собираюсь переехать к тебе.

Ее глаза расширяются, чутко улавливая каждую эмоцию, промелькнувшую на моем лице. Не знаю, что именно выдаю: панику ли, заставляющую ни на шаг от нее не отходить; тоску ли по тем событиям будущего, которые отказываюсь проживать без нее; или же надежду на мамино согласие — ведь тогда смогу проводить с ней каждую ночь, жадно ловя подаренную секунду.

Как бы то ни было, лицо мамы светлеет, и она расслабленно откидывается на спинку дивана.

— Это лучшая новость за весь день, любовь моя.

Глава 6

Грейсон

Тео Ирвинг: Какая муха укусила тренера? С чего он так взбеленился?

Хадсон Митчелл: А что, завидно?

Тео Ирвинг: Еще чего, придурок

Логан Джонсон: Ну, что там стряслось?

Джек Льюис: Бык сорвался с цепи. У старика аж вены на шее вздулись, того и гляди лопнут

Логан Джонсон: Ирвинг, мать твою, чем ты опять так достал Тренера?

Тео Ирвинг: Почему вы вечно на меня все сваливаете? Чуть что, сразу я

Киран Эшфорд: Дыма без огня не бывает

Логан Джонсон: Подписываюсь под каждым словом

Тео Ирвинг: Да не всегда же я виноват!

Джек Льюис: Это ты-то? Сначала выклянчил живой талисман, а через шесть часов умудрился его профукать

Логан Джонсон: А когда тебя застукали в раздевалке сразу с двумя фанатками?

Тео Ирвинг: Зато из-за тебя мы теперь в контрах с «Чикагскими Сатанами»

Хадсон Митчелл: Ты довел девицу до такого исступления, что она всю базу разнесла, лишь бы отомстить

Грейсон: А как ты его племянницу в туалете оприходовал, пока старик шестидесятилетие праздновал?

Тео Ирвинг: Ладно, убедили

— Полный бред, — цедит Тео. В голубых глазах полыхает ярость, а светлые волосы до плеч приходят в движение, когда он с отвращением мотает головой.

Ашер вторит Тео, с силой натягивая бейсболку на подрагивающую от негодования голову.

— Сам не верю, что говорю это, но я согласен с Ирвингом. Это просто бред какой-то, Кроуфорд.

— Я бы обиделся, но слишком, мать твою, зол, чтобы отвлекаться, — огрызается Тео, поднимаясь со скамьи.

Лучший друг подходит ко мне и хлопает по плечу.

— Я же говорил, что они этого так не оставят, — злорадствует Киран, и самодовольная ухмылка лишь сильнее действует на нервы.

— А как иначе-то? — выпаливает Хадсон; смуглая кожа блестит от пота, а указательный палец нацелен прямо в мою сторону. — Я уважаю тренера, но это глупость. Отказываюсь признавать капитаном кого-то другого.

К щекам подступает жар: раздевалка взрывается одобрительным гулом.

Входит Логан; массивная, грузная фигура занимает столько места, что все невольно отступают, освобождая ему путь.

— Что за кипиш в благородном семействе? — лениво тянет он, бросая сумку рядом со своим ближайшим напарником, Ашером.

— Тренер лишил Кроуфорда капитанского звания.

Логан резко оборачивается, опешив.

— Да ты шутишь. Какого хрена? — сплевывает он.

— А чего вы ожидали? — выпаливаю я, заставляя замолчать команду, к которой прикипел всей душой с самого первого дня. — Парни, я вас люблю и ценю поддержку, но мы все прекрасно знаем, почему я не заслуживаю звания капитана.

Логан качает головой.

— Чушь собачья. Если на то пошло, мы все знаем,почемувсе так феерично профукано.

— Капит...

— Кроуфорд или Грейсон, — поправляю я, ловя на себе тяжелый взгляд Ашера, от которого почему-то хочется сжаться.

Внутри все натягивается. Логан Джонсон и Ашер О'Коннор — единственные в команде, кто способен по-настоящему меня припугнуть, хотя мы с Ашером оба под два метра роста.

— Капитан, — с нажимом повторяет О'Коннор; темно-зеленые глаза, кажется, заглядывают мне в самую душу. — Неважно, кого он назначит. Тот не примет должность, а мы не примем его.

Команда обступает меня, согласно кивая.

— Не злите тренера еще сильнее, ему и так досталось. Я устроил настоящий ад...

— Потому что сам через ад прошел, — вставляет Логан.

Я предостерегающе указываю на него пальцем.

— Мы не будем это обсуждать.

— Вот поэтому и оказались в заднице, — вполголоса бормочет стоящий рядом Киран.

Одарив его испепеляющим взглядом, я резко разворачиваюсь к парням.

— Слышать ничего не желаю. Я накосячил, перестал приходить, он лишил меня звания — и имел на это полное право.

— По-моему, ты нас не слышишь, Капитан, — Хадсон делает шаг вперед.

— Слышу. Это вы меня не слышите. Либо Грейсон, либо Кроуфорд.

Я надеваю наушники: вокруг вовсю судачат обомне... и Дрю.

Я ценю их поддержку — куда сильнее, чем могут вообразить, — но у тренера Андерсона были все основания лишить меня капитанского звания. Командным игроком я в последнее время не был, а если и заявлялся на лед, то лишь затем, чтобы прочистить желудок после очередных ночных похождений.

Чья-то ладонь опускается на плечо. Я оборачиваюсь, замечая Кирана, в чьих глазах столько тревоги, что я тут же сбрасываю руку.

— Все нормально, — бросив это на прощание, я игнорирую взгляды парней и пересуды о той ошибке, из-за которой не просто пустил жизнь под откос, а погубил брата. Ступая на лед, я надеюсь ощутить хоть что-то, кроме гложущей вины, но, как и в ту ночь, прося брата не умирать, молитвы остаются без ответа.

Пот течет по каждой складке тела. Волосы липнут к лицу, стопы ноют, а легкие горят огнем: сказывается отсутствие тренировок «на земле».

Я так сильно сдал как атлет, что сам поражаюсь масштабам катастрофы. Лишь протрезвев настолько, чтобы прислушаться к собственному телу, я осознал, насколько не в форме, насколько вяло и измотанно играл все это время.

Неудивительно, что тренер вызывал меня на ковер едва ли не каждый день. Дрю пришел бы в в такую неописуемую ярость, что, будь он жив, сам бы меняпридушил.

Все разошлись еще час назад, но я по совести не мог покинуть каток. Пожалуй, лучшее, что сделал для себя за те шестнадцать месяцев, что прошли со смерти Дрю, — это остался один и начал методично отрабатывать упражнения, чтобы понять, насколько глубоко пал. Новый сезон стартует через две недели, и меньше всего хочется вдобавок к тому аду, что творится в душе, терпеть еще и нападки прессы из-за никудышной игры.

Черт, в таком состоянии тренер не рискнет поставить меня даже в привычное первое звено.

Спустя три месяца после гибели Дрю летом двадцать третьего года я буквально вынудил Андерсона оставить меня в команде, заставил поверить, что смогу играть как ни в чем не бывало. Это была ошибка. Тренеру хватило всего двух матчей, чтобы понять: мне вообще не следовало возвращаться на лед. Он велел взять годовой отпуск, чтобы пережить утрату, но я до сих пор не справился.

Сомневаюсь, что это вообще когда-нибудь произойдет. Скорбь не признает никаких графиков. Мне и вовсе кажется, что боль не утихает — ты просто к ней привыкаешь.

Излишне говорить, что, советуя «переболеть», тренер явно имел в виду не беспробудное пьянство. Я сам поражен тем, как распорядился своей жизнью. Тот, кем был до смерти Дрю, и тот, кто я сейчас, — настолько разные люди, что больше не узнаю собственное отражение в зеркале.

Я ненавижу то, во что превратился.

Ненавижу то, как выглядит моя жизнь.

И ненавижу осознание того, что во всем виноват я один.

— Кроуфорд.

Женский голос разносится над катком, заставляя меня прервать бег.

Ледяная крошка летит в воздух: я с визгом торможу у борта прямо перед Оливией Фостер, помощником тренера нападающих и главной занозой в заднице. Не потому, что она плохой наставник — как раз наоборот. Уверен, со временем Оливия без труда дорастет до главного. А потому, что — к моему несчастью — не позволяет хоронить чувства в себе.

— Здравствуйте, тренер.

Она скептически выгибает бровь.

— Ты сегодня в кои-то веки трезвый?

Я выдаю натянутую улыбку.

— Уже три дня.

Она склоняет голову, и уголок губ едва заметно ползет вверх.

— Хорошо. Ну и как ощущения?

— Паршиво.

Она коротко и резко хохочет.

— И тебя это удивляет?

— Нет.

А вы как думали, почему я не просыхал?

Кажется, она видит меня насквозь — будто воочию наблюдала, как мысль возникла в голове и там же осела. Оливия прислоняется к борту; мешковатый джемпер с эмблемой «Ледяных Ястребов Колорадо» свисает до середины бедер. Парни в команде частенько обсуждают ее привлекательность, но я никогда не видел в Оливии никого, кроме тренера.

Сегодня она гладко зачесала светлые волосы назад, и команда сразу приготовилась к изматывающей тренировке. Непонятно почему, но зализанный хвост всегда сулит тяжелую пахоту. Дурная примета, не иначе.

— Я вышла не для того, чтобы лезть тебе в душу, — произносит она. — Просто хотела убедиться, что ты в порядке.

Я кошусь на нее.

— С чего вдруг?

Она цокает и отстраняется от борта.

— Идем.

В животе неприятно сжимается, и нехорошее предчувствие не отпускает, пока я следую по туннелю в кабинет. К моему удивлению, там никого нет. Даже не знаю, чего я ожидал, но тревога лишь нарастает.

— Садись, — командует она.

Я действую на автопилоте. Стоит Оливии включить «тренера», и тело послушно подчиняется. И тут я замечаю, к чему она тянется: на аппарате мигает красный огонек.

Я вскакиваю со стула и выпаливаю:

— Нет!

Но уже поздно.

— Элли, он у меня, — Фостер нажимает кнопку, опуская трубку. Уходя, легонько хлопает меня по спине и вполголоса бросает: — Поговори с мамой, Грейсон, пока она окончательно не решила, что потеряла обоих сыновей.

Ее слова набатом бьют в висках, пока из динамика не раздается голос, от которого я бегал все это время.

— Грейсон?

В ушах шумит кровь.

— Привет, мам, — едва слышно шепчу я.

Она судорожно вздыхает. Я кожей чувствую, как мама сглатывает слезы. Горечь, исходящую от трубки, можно едва ли не на вкус ощутить — и именно поэтому игнорировал звонки от них с отцом с самых похорон Дрю.

Как смотреть им в глаза, зная, что лишил их младшего сына?

— Грейсон, милый... — она замолкает; уверен, на языке вертится тысяча вопросов, готовых вырваться наружу. Но в итоге мама лишь спрашивает: — Ты не мог бы приехать домой? На ужин в эти выходные?

Семейный ужин, где на столе будут стоять три тарелки вместо четырех?

Семейный ужин, который закончится мамиными слезами?

Семейный ужин, на котором отец будет сверлить взглядом пустоту там, где обычно сидел Дрю?

Тот самый ужин в гробовой тишине — ведь именно младший брат наполнял дом смехом, светом и жизнью?

Как бы сильно ни любил маму, я не могу на это пойти.

Это меня добьет. Станеттем самымпереломным моментом, после которого уже не возвращаются.

Приходится лгать.

— Прости, мам. У нас предсезонные сборы в эти

— Тренер Фостер сказала, что тренировка будет только в воскресенье утром.

Черт.

Кажется, я выругался вслух, потому что в трубке слышится какой-то шорох.

Проклятая Фостер.

Настаивая на своем, я выдавливаю:

— Я сейчас не в лучшей форме. Нужны дополнительные часы, чтобы нагнать остальных.

— Почему ты плохо играешь, милый?

Ласковый голос почти лишает рассудка. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать: «Потому что я убил брата и не имею права дышать, пока он не может!»

Но ограничиваюсь полуправдой.

— Потому что лучшего друга больше нет рядом, и мне некому помочь.

На последнем слове голос срывается, вызывая цепную реакцию: мама на том конце провода начинает всхлипывать. Слышно, как она судорожно вдыхает, и кабинет наполняет приглушенный, дрожащий от слез голос.

— Пожалуйста, Грейсон, позволь тебя увидеть. Умоляю. Это убивает меня.

Второй раз в жизни я принимаю катастрофическое решение и выбираю эгоизм.

— Прости, — хрипло шепчу я и вешаю трубку.

Ледяные Ястребы

Ашер О'Коннор: Какой мудак мне в машину дохлую рыбу подкинул?

Тео Ирвинг: С чего ты взял, что это мы?

Джек Льюис: Мелко плаваешь, О'Коннор

Ашер О'Коннор: Кто-нибудь видел, какой ушлепок мне в салон рыбу засунул?

Логан Джонсон: Это все Ирвинг

Тео Ирвинг: Предатель! В следующий раз, когда приспичит отвязаться от очередной чокнутой «зайки», я и пальцем не пошевелю

Джек Льюис: Счастлив сообщить: на сей раз я ни при чем

Джек Льюис: Жду официальных извинений за беспочвенные обвинения, О'Коннор

Ашер О'Коннор: У меня на ковриках до сих пор блестки после твоей последней выходки, придурок. Оплати счет за химчистку

Джек Льюис покинул чат

Тео Ирвинг добавил Джека Льюиса в чат

Тео Ирвинг: Кстати о «зайках»: командный ужин в восемь? В баре «У О'Мэлли»?

Хадсон Митчелл: Как у тебя в голове укладываются сразу и фанатки, и командный ужин?

Тео Ирвинг: Элементарно: они же по пятам ходят

Логан Джонсон: И тебе, извращенцу, это в радость?

Тео Ирвинг: Нечего тут кинкшеймингом заниматься, Джонсон. Уверен, у тебя, тихони, тоже странные фетиши найдутся

Маттео Валенти: Мы что, опять обсуждаем извращения в общем чате?

Калеб Эллингтон: Ирвинг, тебя и на двенадцать часов не хватило

Киран Эшфорд: Уже лучше, чем в прошлый раз

Киран Эшфорд: Встречаемся «У О'Мэлли» в девять

Киран Эшфорд

Киран Эшфорд: Ты сегодня соизволишь явиться, или опять волоком тащить?

Киран Эшфорд: Земля вызывает Грейсона

Киран Эшфорд: Не заставляй вышибать дверь

Братаны

Киран Эшфорд: Грейсон опять пропал с радаров

Калеб Эллингтон: Мы с Валенти как раз проезжаем мимо. Заглянем к нему

Киран Эшфорд: Маякните, если понадобится подкрепление

Грейсон: Вы в курсе, что я все это читаю?

Грейсон: И не вздумайте заявляться

Киран Эшфорд: О, живой!

Киран Эшфорд: Я крайне оскорблен тем, что ты игнорируешь мои звонки

Киран Эшфорд: Настолько, что даже перенял фетиш Ирвинга — заделался сталкером

Грейсон: Нет

Киран Эшфорд: О, еще как да

Киран все колотит и колотит во входную дверь. Почему это так бесит? Из-за грохота, наглого вторжения в личное пространство или всего сразу? Нет, по-настоящему выводит из себя то, что у этого типа есть ключи.

Он ведь специально доводит.

Я рывком распахиваю дверь и едва ли не рычу, обнаружив на крыльце всю компанию: Кирана, Калеба Эллингтона и Маттео Валенти.

— Нет. Я никуда не пойду. Жаль, что вы скатались впустую.

Я уже готов захлопнуть дверь перед их носами, но Киран ловко выставляет ногу, преграждая путь. Прошмыгнув внутрь, он по-свойски хлопает меня по спине.

— Вижу, трехдневная «завязка» дала сбой, — произносит он, принюхиваясь. — На этот раз виски?

Маттео и Калеб переглядываются, и от этого взгляда я чувствую себя ничтожнее, чем следовало бы.

— Что стряслось? — спрашивает Маттео, наконец переступая порог.

Киран сворачивает из-за угла, запустив руку в коробку с хлопьями.Когда он только успел?

— Мамуля умудрилась-таки загнать его в угол и вытащить на связь.

Спина каменеет; я медленно перевожу на него взгляд.

— Ты общаешься с моей матерью?

— Ну еще бы, — отзывается он таким тоном, будто само собой разумеется.

Оно и верно: стоит продраться сквозь туман, и я понимаю, что иначе и быть не может. Мы дружим со старшей школы. Мои родители для него почти как родные.

Киран всплескивает руками, рассыпая по дивану хлопья.

— Ладно, раз уж все равно пьешь, давай-ка мы тебя оденем и стащим в бар.

— С какой это стати? — спрашиваю я, демонстративно игнорируя устроенный беспорядок.

— Потому что команда тебя любит и все переживают, — встревает Калеб раньше остальных.

— Ты людей пугаешь, чувак, — признается Маттео.

— И вообще, — добавляет Киран, — заливать горе в одиночку — последнее дело.

Я внутренне морщусь: от стыда сердце сжимается. Снаружи же, должно быть, выгляжу так, будто мне на все плевать. Это настолько не вяжется с тем, какой я на самом деле, что становится немного жутко.

Запихнув в рот пригоршню хлопьев, Киран хлопает в ладоши.

— Все, решено, мы уходим. Надоело спорить, — он принюхивается ко мне и брезгливо морщится. — Тебя в душ силой заталкивать или сам справишься?

Он не отстанет, пока я не соглашусь.

Закатив глаза, я сдаюсь.

— Сам справлюсь. Дайте пятнадцать минут.

Он сует коробку с хлопьями мне в руки.

— Ждем в машине, — Киран разворачивается на каблуках и уже на выходе бросает остальным: — Видали? Я же говорил: он у меня по струнке ходить будет.

Маттео с Калебом закатывают глаза. Я бы и сам посмеялся, но, к несчастью, это чистая правда.

Глава 7

Белла

Лайла: Всего один запрос в поисковике

Белла: Ни за что. Половина всего дерьма, что там пишут, — чистой воды вранье

Лайла: Откуда тебе знать?

Белла: Предпочту сначала познакомиться лично, а уж потом делать выводы

Лайла: Ладно

Лайла: Но не говори потом, что я не предупреждала

Белла: Не может там быть ничего настолько ужасного

Лайла: О, я и не говорила, что все ужасно

Белла: К чему тогда предупреждения?

Лайла: К тому, что поисковик должен быть твоим лучшим другом

Лайла считала меня дурой за то, что не удосужилась погуглить Грейсона Кроуфорда, прежде чем наниматься к нему в ассистентки. И сейчас, вводя присланный Люси код, чтобы попасть внутрь, я начинаю подозревать: подруга-то была права.

Пивные банки, бутылки из-под водки, красные пластиковые стаканы, разбросанная одежда... Чего здесь только нет — мусор ровным слоем покрывает дом, который всего четыре дня назад я сочла великолепным.

Пожалуй, вот она, истинная причина

По холлу разносится смешок, а следом — топот ног и шепот. Пойдя на звук, я вхожу в гостиную и застаю двух девиц в белье, стоящих ко мне спиной.

— Господи, в жизни он еще сексуальнее, — восторженно выдыхает одна, хрипловатый голос так и сочится обожанием.

Вторая прицокивает.

— Мне просто хотелось проверить, не врут ли слухи.

Блондинка, подавшая голос первой, лишь фыркает.

— Вынул бы он голову из бутылки, глядишь, и увидели бы.

Стоящая рядом брюнетка ощутимо толкает ее в плечо.

— Полегче! Ты же отлично знаешь, почему он в запое.

Мне бы обнаружиться, подать какой-то знак или хотя бы пнуть один из валяющихся под ногами стаканов, но любопытство берет верх. В детстве мама прозвала меня «Ушастиком» за любовь к подслушиванию чужих разговоров. Не самая благородная черта характера, признаю.

— Больше года прошло, Челси. Пора бы уже и в себя прийти.

Брюнетка ахает.

— Ну ты и выдала! Как язык повернулся?

Что ж, у одной из них обнаруживаются хотя бы зачатки сочувствия.

Пока девушки препираются, я решаю, что пора заканчивать цирк. Работы невпроворот, и мне, честно говоря, глубоко плевать, с кем он спит, но лицезреть полуобнаженные прелести в процессе уборки вчерашнего погрома совершенно не горю желанием.

Сделав шаг вперед, я наконец понимаю, над чем они так увлеченно склонились. Блондинка держит перед собой телефон, листая снимки того, кто, судя по всему, и является Грейсоном: в полной отключке и в чем мать родила.

Остатки терпения мгновенно испаряются.

Не давая опомниться и заметить мое присутствие, я одним резким движением выхватываю телефон.

Грейсон прислал через агента пятидесятистраничное соглашение о неразглашении явно не забавы ради. Этот человек дорожит частной жизнью, да даже если бы и нет — подло снимать кого-то в таком беспомощном состоянии без разрешения.

—Эй! — взвизгивает блондинка.

Удерживая телефон вне пределов ее досягаемости, я даю волю закипающей в жилах ярости и ледяным тоном чеканю:

— Советую поскорее отыскать свои тряпки и выметаться за дверь, пока я не вызвала полицию.

— Это за что еще? — огрызается девица и скрещивает руки под грудью, вызывающе выставляя ее напоказ.

Я прищуриваюсь.Она это серьезно?

Слегка склонив голову, девица выпячивает бюст еще сильнее.

О, абсолютно серьезно.

— Ваши силиконовые аргументы, может, и действуют на мужчин, но я, к глубокому сожалению, не из этих и мужским достоинством не обладаю, — отрезаю я и поворачиваюсь к той, в которой заметила хоть каплю человечности. — Забирайте вещи и уходите.

— Пойдем, Сара, — Челси хватает за руку блондинку, у которой челюсть едва не падает на пол от такого напора.

Челси уже тянет подругу в сторону спален, когда та наконец выходит из ступора и вопит:

— Верни телефон!

Я одариваю ее самой лучезарной из своих улыбок.

— Получишь, как только я смогу убедиться, что снимки никуда не улетели.

Блондинка яростно прищуривается, но подруга уже практически волоком утаскивает ее прочь.

Я не теряю ни секунды. Стоит девушкам скрыться за углом и начать подниматься по лестнице, как я тут же удаляю каждый сделанный снимок, а заодно чищу и папку «Недавно удаленные». Первым делом открываю сообщения и с содроганием обнаруживаю, что она состоит в групповом чате под названием «Зайки-хоккеистки».

Похоже, это далеко не первый раз.

Там десятки фотографий рельефных красавцев, в отключке валяющихся голышом в постели, и девица не просто скидывала их в чат, но и сопровождала краткой рецензией.

К горлу подступает желчь. Это мерзко во многих смыслах.

Я быстро пересылаю сообщение со своим номером на телефон, а затем удаляю переписку — на случай, если придется заявлять в полицию. Какое счастье, что поймала их раньше, чем снимки разлетелись по адресатам.

К тому моменту, как девицы снова спускаются, Сара уже багровая от ярости, а Челси... Челси выглядит сгорающей от стыда.

Сара чеканит в мою сторону и требовательно протягивает ладонь.

— Телефон.

Я роняю гаджет в ее руку и скрещиваю руки на груди, ожидая, пока они наконец уберутся.

Но девица не двигается с места.

— Серьезно? — тяну я. — Мне что, и за дверь теперь вас выставлять? Мало позора?

Щеки девицы вспыхивают густой краснотой. Она награждает меня убийственным взглядом — будь ее воля, я бы тут же упала замертво, — после чего разворачивается и уходит, с треском захлопнув дверь.

Как только они исчезают, плечи бессильно опускаются.

Неужели в этом и заключается работа? Каждое утро приходить сюда, выпроваживать ночных пассий и разгребать последствия любовных приключений?

Я разворачиваюсь к гостиной и кухне. Кругом настоящий свинарник; иного слова, чтобы описать омерзительный хаос, в который превратился дом, просто не подобрать.

На мгновение я поддаюсь досаде, раздражению и самой настоящей злости на судьбу за то, что оказалась в подобной ситуации. Но затем, расправив плечи и напомнив себе о сумме жалованья, приступаю к работе.

Правда, первым делом отправляю Лайле мем с зайцами, у которых во рту зажаты хоккейные шайбы.

В договоре о неразглашении про мемы не было ни слова.

Едва часы бьют два, как наверху хлопает дверь.

Я уже выбросила пустые бутылки, пропылесосила, вымыла полы и вернула гостиной тот самый первозданный вид, который застала во время собеседования. Спина ноет не меньше, чем измотанный разум: все те четыре часа, что я провела здесь, места себе не находила от тревоги, бесконечно прокручивая в мыслях предстоящую встречу с Грейсоном.

И нет, вовсе не по тем причинам, о которых можно было бы подумать.

В голове, словно заезженная пластинка, крутится один и тот же сценарий:

— Привет, я Белла, ваша новая помощница. Видела на фото вашу голую задницу, а в придачу и мелькнувший член. Пришлось удалить больше двадцати семи снимков из телефона одной невменяемой хоккейной фанатки. Не исключено, что она вернется, чтобы заявить на меня в полицию или выдрать все волосы. Кстати, очень приятно познакомиться. С нетерпением жду начала совместной работы.

Как ни формулируй, разговор предстоит чертовски неловкий.

Стоит тяжелым шагам раздаться на лестнице, как нервы окончательно сдают; я не могу найти себе места от тревоги. Не могу перестать мерить комнату шагами, пока необходимость заставлять себя замереть не отпадает сама собой — я застываю, сраженная немотой, когда Грейсон Кроуфорд сворачивает за угол... в одном только полотенце.

Глава 8

Грейсон

Калеб Эллингтон: Есть желающие побросать мяч?

Киран Эшфорд: Прошлый раз тебя ничему не научил?

Калеб Эллингтон: На видео все записано: за линию я не заступал

Киран Эшфорд: Забавно

Киран Эшфорд: А вот на

Маттео Валенти: Спишите на оптический обман и забудьте уже

Маттео Валенти: Я не прочь немного размяться

Киран Эшфорд: Забыть?!

Киран Эшфорд: ЗАБЫТЬ?

Киран Эшфорд: И это говорит человек, напечатавший на футболке скриншот, который доказывается ошибку судьи в матче против него

Калеб Эллингтон: Тут он тебя умыл, Валенти

Маттео Валенти: Эшфорд прав, ты действительно заступил

Калеб Эллингтон: ПРЕДАТЕЛЬ!!!

Киран Эшфорд: Вкус победы божественен

Калеб Эллингтон: Кроуфорд, бога ради, проснись и приведи лучшего друга в чувства

Киран Эшфорд: Единственное, что здесь требует починки, — камера в твоем телефоне

Грейсон: Почему меня вечно призывают, стоит только Кирану кого-нибудь взбесить?

Грейсон: И сорян, приятель, но нога была за чертой

Калеб Эллингтон: Кругом одни предатели

Киран Эшфорд: Ну и каково на вкус поражение?

Меньше всего, разыскивая адвил, я ожидал наткнуться в собственной гостиной на самую сногсшибательную девушку из всех, что доводилось видеть: она шокированно застыла и ошарашенно хлопает ресницами, глядя на меня.

Шлепанье мокрых ног по паркету резко обрывается. Я беззвучно разеваю рот, точь-в-точь выброшенная на берег рыба: слова не идут на ум. Да и что скажешь прекраснейшему из когда-либо живших созданий?

Ладони внезапно увлажняются, а в груди становится тесно. Постойте, неужели я... нервничаю?

Со мной прежде такого не случалось. Ни одной девушке не удавалось вогнать меня в мандраж, а уж тем более лишить дара речи в собственном доме.

В ушах шумит кровь; я смотрю, как размыкаются ее губы. Каштановые пряди водопадом стекают по спине, касаясь талии. Цвет точь-в-точь как у глаз, и хотя оттенок встречается на каждом шагу, я чувствую себя загипнотизированным.

Как я мог забыть, что привел ее к себе?

Да что там «привел» — как мог забытьхотя бымгновение общения?

Россыпь веснушек на щеках и переносице отчетливо проступает на фоне густого румянца, заливающего лицо. Проследив за ней, я натыкаюсь на взгляд девушки и осознаю, куда смотрит она сама. Уголок губ невольно дергается в усмешке, но тут я вспоминаю: на мне лишь полотенце. К тому же издевательски короткое — чистое белье попросту закончилось.

Я тру затылок.

— Ушам своим не верю, что произношу это, но... — я прочищаю горло. — Что именно произошло между нами прошлой ночью? В памяти какой-то туман.

Ее брови поднимаются к самому лбу, а голос срывается на высокую ноту.

— Простите, что?

Неважно, что она говорит, — этотголос... Боже, я готов записать его и слушать по кругу, настолько явственно бегут мурашки по позвоночнику. Подавив нахлынувшие чувства, я торопливо продолжаю, коря себя за морщинку, прорезавшую ее лоб. Она смотрит на меня с... отвращением?

С чего бы взяться такому омерзению?

— Прошу прощения, я, должно быть, крепко перебрал, вот память и подвела.

— И здравый смысл, — отрезает она.

Я озадаченно склоняю голову.

— И он тоже, — признаю я.Но уж точно не в отношении нее.

Словно прочитав мои мысли, девушка недоверчиво хохочет и всплескивает руками.

— Я вам не какая-то там хоккейная фанатка!

— А кто вообще говорил про фанаток?

До «хоккейных заек» ей как до луны.

Они пойдут на что угодно, лишь бы заарканить хоккеиста. Переспят или выскочат замуж — все ради заветного статуса подруги или жены спортсмена. Ради этой цели перекраивают себя, стараясь соответствовать образу, который, по их мнению, должен приглянуться. Никогда не выскажут собственного мнения, боясь, что пустишься наутек. Вот и сидят: улыбаются, кивают и смотрят на тебя как на дар божий.

А она... Я невольно улыбаюсь.

Она на меня прикрикнула.Еще ни одна девушка не позволяла себе такой тон.

И это, на удивление, чертовски заводит. Настолько, что еще секунда, и мне придется поправлять полотенце. Господи, я что, подросток? Один взгляд, одна колкость в мой адрес — и гормоны окончательно взбеленились.

— Перестаньте улыбаться, — требует она.

Теперь я уже открыто скалюсь.

— Прости, милая, ничего не могу с собой поделать.

От моих слов девушка натягивается как струна и сверлит меня тяжелым взглядом.

— Не смейте меня так называть.

— Как? «Милая»?

— Да. Называйте меня как угодно, только не так. Это неуместно.

— По-настоящему неуместно лишь то, что у меня до сих пор нет твоего номера, — парирую я. А может, и есть. После тех стопок, что заставил Кирана опрокинуть вместе со мной, в голове вакуум.

Она едва сдерживается, чтобы не закатить глаза.

— Если удосужитесь проверить сообщения от Люси, то наверняка найдете там все мои данные.

Я хмурюсь.

— Откуда Люси их знать? Она что, устроила свидание вслепую?

— Свидание? — ее глаза округляются. — Грейсон, я вам не очередная девица на ночь и не пассия. Я ваша чертова ассистентка! — она раздраженно фыркает и бормочет себе под нос: — Кажется, теперь начинаю понимать, почему за эту работу так много платят.

«Влип» — пожалуй, слишком слабое слово, чтобы описать, насколько капитально я просчитался, и все же в мозгу, точно надтреснутый церковный колокол, набатом бьет только одно.

Влип.

Влип.

ВЛИП ПО ПОЛНОЙ.

Я достаю телефон и убеждаюсь в ее правоте: целая гора непрочитанных от Люси. В каждом сообщении напоминание о том, что сегодня выходит Белла и настойчивая просьба не спугнуть ее, потому что Люси эта девушка очень симпатична. По крайней мере, теперь ясно, почему она так ошарашенно хлопала глазами, когда я вышел из-за угла в одном полотенце.

Кстати, о полотенце...

Я тянусь за первой попавшейся футболкой, но замираю, пораженный идеальным порядком в гостиной. Обвожу комнату широким жестом.

— Полагаю, это твоих рук дело?

Она вздергивает подбородок.

— Да.

— Спасибо. Обычно я нанимаю клинеров, если превращаю дом в помойку.

Она лишь пожимает плечами.

— Это входит в мои обязанности. Мне не трудно.

Обязанности.

Ассистентка.

Не моя.

Я трясу головой, пытаясь прогнать наваждение, но взгляд то и дело возвращается к россыпи веснушек на ее переносице. Пока я насчитал семнадцать.

Интересно, доберусь ли до своего счастливого числа?

Она и впрямь красивейшая девушка из всех, что я когда-либо встречал, а для игрока НХЛ это не пустые слова. Хочу того или нет, девушки вечно вьются рядом, но среди них нет ни одной, похожей на нее.

Я слышу, как в ушах бешено колотится сердце.

Неужели ладони все еще влажные? Да что со мной такое?

— Вы так и будете стоять и глазеть, или все-таки оденетесь и скажете, что от меня требуется?

Из груди вырывается сдавленный смешок.

— Не припомню, чтобы девушка когда-либо спрашивала меня о подобном.

Она скептически приподнимает бровь.

— Может, тогда стоит пересмотреть свой круг

— Довольно резкое суждение для пяти минут знакомства.

Несмотря на ее дерзость, я едва сдерживаю улыбку.

— Я не права?

Секундное колебание — и я сдаюсь, расплываясь в улыбке.

— Не совсем.

— Вы станете в этом уверены, когда узнаете, что творилось утром в гостиной.

Только натянув серые спортивные штаны и белую футболку, я наконец выслушиваю рассказ Беллы о том, что произошло утром — точнее, чему именно онапомешала. Я невольно стону и прячу лицо в ладонях, хотя уверен: она все равно видит, как жар заливает шею и щеки.

Я произвожу на эту девушку худшее впечатление из возможных. И для нее это, без сомнения, самый паршивый первый рабочий день в жизни.

— Даже не знаю, что еще сказать, кроме «спасибо», — после тяжелой паузы глухо роняю я.

— Не стоит благодарности. Это часть моей работы.

Я невесело усмехаюсь.

— Знаю, контракты у Люси просто чудовищные, но уверен: работа вышибалой и спасителем репутации в сети в обязанности не входит.

— Ну... вообще-то нет, но, судя по внушительному соглашению о неразглашении, вы цените приватность.

— Обычно да, —если, конечно, голова на плечах имеется.

Белла прикусывает нижнюю губу, и я ловлю себя на том, что не могу отвести взгляд.

— Каковы шансы, что эти девицы вернутся и выдерут мне все волосы?

Я на миг задумываюсь. Будь на их месте кто-то другой, я бы подтвердил опасения, но события прошлой ночи настолько стерлись из памяти, что даже не помню лиц тех девиц. Впрочем, вовсе ни к чему зарываться в яму еще глубже. Если в моих силах исправить то паршивое впечатление, которое на нее произвел, я это сделаю, а потому решаю отделаться фразой:

— Честно говоря, исключать такого нельзя.

— Прекрасно, — бормочет она. — В таком случае стоит поторопиться и заняться делом, пока лицо не расцарапали.

Белла встает, достает из сумки ноутбук и снова устраивается рядом на высоком барном стуле.

На заставке, которую удается подсмотреть, красуется фото: она и какая-то рыжая голубоглазая девчонка. Щеки у обеих раскраснелись, взгляд слегка затуманен. Сомнений нет — они под мухой, но вовсе не обстановка и не открытый наряд Беллы заставляют сердце пропустить удар.

Все дело в улыбке, которую поймал объектив.

Глядя на нее, я вспоминаю, каково это — чувствовать себя счастливым. Радость буквально исходит от нее, накатывая волнами; я чувствую себя изголодавшимся путником в пустыне, жадно глотающим капли влаги, которых был лишен все это время. Идиллию разрушает сама Белла: она открывает приложение с заметками, одна из которых озаглавлена «Список дел: Грейсон».

По идее, в названии нет ничего двусмысленного, и все же я невольно замираю, когда долетает аромат ее парфюма. Запах настолько дурманящий, что стоит огромных усилий не повернуться и не втянуть его носом, точно пес.

Он кружит голову, подавляет волю и мешает сосредоточиться.

Я настолько выпадаю из реальности, что замечаю ее обращение, только когда Белла тычет меня пальцем в предплечье.

Почему от простого прикосновения ее пальца по коже бегут мурашки?

— Земля вызывает Грейсона!

Прочистив горло, я отодвигаю стул буквально на сантиметр — просто чтобы дать мозгу хоть немного пространства для нормальной работы.

— И чем конкретно мы займемся?

Белла оглядывает меня так, словно сморозил несусветную глупость.

— Обсудим обязанности? Люси не прислала ничего, кроме контрактов, кода от ворот и ключа.

Ассистентка.

Никакая она не будущая девушка.

Интересно, почему Люси не ввела ее в курс дела? С остальными-то всегда так поступала. Наверное, это расплата за поиск уже десятой по счету ассистентки.

Кажется, в миллионный раз с момента нашей встречи я чувствую, как жар ползет по шее вверх.

— Ну конечно. Позволь только взять расписание на сезон.

Я соскакиваю со стула чуть быстрее, чем следовало бы, и, стараясь не замечать взгляда, буквально прожигающего дыру в затылке, направляюсь к принтеру. Однако, стоит открыть шкафчик между кухней и гостиной, как вместо техники взору открывается лишь батарея недопитых бутылок спиртного.

Так вот, значит, куда перекочевало содержимое бара на колесиках. Даже соки-тоники здесь.

Кто, скажите на милость, переставил принтер?

— Рановато для спиртного, вам не кажется?

Из груди вырывается невеселый смешок; остается лишь надеяться, что он похож на настоящий, потому что внутри я просто сгораю от стыда: надо же, не знать, где находится собственный принтер.

Как же я докатился до такого?

Я открываю следующий шкафчик, и дурман вожделения, вызванный близостью Беллы, мало-помалу рассеивается: его место стремительно занимает паника — вещь за вещью оказываются не там, где им полагается быть.

Неужели я настолько в стельку надрался, что и не заметил, как кто-то полностью перекроил содержимое дома?

— Грейсон? — голос Беллы касается кожи, разливаясь по телу успокаивающим бальзамом.

— Нет, я не пить собрался. Просто... немного дезориентирован?

Фраза звучит скорее как вопрос, нежели утверждение, пока я обхожу кухню и гостиную. Ровным счетом ничего не стоит на привычных местах.

Куда, черт подери, подевалось все барахло?

Глава 9

Белла

Белла: Мем с зайцем и шайбой

Лайла: Проклинаю тот контракт о неразглашении

Лайла: Я просто СГОРАЮ от любопытства — что все это значит?

Белла: Поверь

Белла: Ты бы в обморок упала, расскажи я правду

Настоящая пытка. Самая что ни на есть изощренная мука, и причин тому великое множество.

Во-первых, — и это больнее всего, — Грейсон чертовски привлекателен. Невероятно. Словно модель с обложки: лицо, высеченное и изваянное руками греческих богов. Он — самый красивый мужчина из всех, кого я когда-либо видела, и по совместительству мойбосс.

От одного лишь звука его голоса в животе все переворачивается. Довольно странная реакция, учитывая, что я презираю каждого встречного мужчину с тех самых пор, как маме диагностировали рак яичников. После того как осознала, что за человек мой отец на самом деле.

Но стоило Грейсону Кроуфорду выйти в одном полотенце, как мозг напрочь забыл: мужчинам доверять нельзя.

Ну почему не мог достаться какой-нибудь страшила-хоккеист? Разве им не выбивают зубы в драках? Разве не должны быть перебитые кривые носы? Я-то наивно полагала, что стоит ему одеться и спрятать стальной пресс, как тут же сосредоточусь на работе, а не на том, как соблазнительно поблескивает его кожа. Но мерзавец спустился в серых спортивных штанах — повторяю:в серых спортивных штанах. Он что, не знает? Это же криптонит для любой женщины. Добавьте легкий румянец на скулах и ту единственную ямочку, что то и дело мелькает, когда он робко улыбается, — и я пропала.

Окончательно.

Я даже не

Но затем, по иронии судьбы, я вспоминаю, ради чего вообще согласилась на работу и почему именно Грейсон Кроуфорд — мой начальник. Перед глазами всплывает мамино лицо — я вижу, как оно искажается от боли, когда она находит на кухонном столе записку в две строчки, небрежно набросанную отцом. И внезапно нахлынувшие чувства исчезают в мгновение ока.

Мужчинам нельзя доверять.

Никогда.

Можно двадцать лет верить, что ты счастлива в браке, но стоит только обнаружить рак — и любовь всей жизни, твой лучший друг, собирает вещи и попросту сбегает.

Я благодарна за эту встряску — отвратительное, но своевременное напоминание, помогающее переключиться на очередную пытку дня.

Этот мужчина понятия не имеет, где лежат вещи... и это вего-то доме. Как вообще можно не знать, где что находится?

На языке так и вертятся колкости — явно не тот тон, в котором стоит общаться с новым боссом, — но всякий раз, когда Грейсон открывает очередной шкаф и тихо ругается под нос, румянец на щеках становится гуще. И я просто не могу добивать человека, когда он и так в полном замешательстве.

Грейсон — сплошное недоразумение.

Возможно, я слишком долго ухаживала за мамой, или это природный инстинкт, выработавшийся за годы общения с Лайлой, но внутри что-то щелкает и заставляет действовать. Каждая клеточка тела кричит о том, что нужно избавить его от неловкого выражения лица.

— Все в порядке, можете прислать на почту, — предлагаю я. — Днем я куплю настенный календарь. Тогда, если не захочется писать сообщения, будете отмечать все новости прямо на доске.

Плечи, подтянутые чуть ли не к самым ушам, наконец опускаются. Он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, и бормочет:

— Хорошая идея, — Грейсон оборачивается — с уже сошедшим с лица румянцем — и подмигивает. — Похоже, твой номер я все-таки получу.

Я не выдерживаю и прыскаю со смеху.

Голова идет кругом от того, как стремительно он превращается из застенчивого недотепы в собственном доме в самоуверенного красавца.

— Пожалуй, наше общение должно ограничиваться доской, — заявляю я, как только удается справиться с хохотом.

— Как тебе будет удобнее, — он пожимает плечами, доставая из холодильника две бутылки воды. — Хотя я просто пошутил. Надеюсь, ты не считаешь меня каким-нибудь скользким типом.

— И что же могло навести на такую мысль? — невинно хлопая ресницами, уточняю я.

— Возможно, те две голые девицы?

— Это вы сказали, не я.

Румянец возвращается, а вместе с ним и та самая одинокая ямочка — губы медленно растягиваются в улыбке.

Отводя взгляд, я открываю электронную почту.

— Так, нужен ваш график тренировок, расписание игр, любая физиотерапия или частные занятия, — я на секунду замолкаю, поджав губы. — В общем, нужно все.

Он тут же выхватывает телефон.

— Сейчас скину, вместе с моим номером, — Грейсон шутливо поднимает свободную руку, признавая поражение. — Исключительно по рабочим вопросам, само собой.

Стараясь не замечать лукавых искорок в его взгляде, я усмиряю порхающих в животе бабочек.Мужчинам верить нельзя,твержу я себе.Особеннокрасавчикам из НХЛ.

— Можете переслать номер шеф-повару? — уточняю я. — Не хотелось бы принять его за взломщика.

Пальцы так и летают по клавиатуре: я разбираю все, что он шлет на почту, пока вдруг не замечаю — уведомления больше не приходят, а Грейсон подозрительно притих. Подняв голову, я ловлю его взгляд, устремленный во внутренний двор, где только сейчас замечаю бассейн и джакузи. Впрочем, по отсутствующему выражению лица ясно: он совсем не думает о том, чтобы в них окунуться.

— Грейсон? — осторожно зову я.

Он выпрямляется.

— В этом нет необходимости.

— Ладно... — стряхнув странное оцепенение, я спрашиваю: — Вам что-нибудь сегодня нужно? Поручения, уборка? Расписание?

— Не особо.

Тон стал сухим, а из глаз разом исчез озорной блеск.

Неужели я сказала что-то не то и обидела его?

Я лихорадочно перебираю в уме варианты, когда Грейсон вдруг произносит:

— Обычно я подстраиваю график ассистентов так, чтобы их выходные совпадали с моими.

— А сегодня как раз выходной?

Он отрывисто кивает.

— Один из редких дней, да.

Я поджимаю губы. Хочется оставить его наедине с мыслями, но я живу почти в сорока минутах езды отсюда. Нужно еще столько всего разобрать, не говоря уже о том, что Грейсон в собственном доме ничего найти не может. И тут в голову приходит идея.

— Я отлично умею организовывать пространство, — признаюсь я, умалчивая о том, что у меня на самом деле ОКР. Если в доме и дальше будет царить полный кавардак, тревожность заявит о себе во всей красе, и я, без сомнения, начну дотрагиваться до каждой вещи по три раза. Я заметила: если не давать воли на новом месте, то тягу к счету можно сдержать... на какое-то время. — Может, я помогу прибраться в комнатах? Я видела наверху кладовку с барахлом, — и это еще мягко сказано. — Могу начать оттуда?

Он несколько раз моргает, и во взгляд постепенно возвращается жизнь.

— О, ладно, — Грейсон одаряет меня улыбкой, и — сама не знаю почему — сердце трепещет при мысли о том, что идея развеяла его мрачное настроение. — На самом деле, было бы чудесно. В следующие выходные намечается благотворительный вечер, и я хотел бы отдать часть вещей.

Брови удивленно взлетают.

— Благотворительный вечер?

Большинство мужчин с таким счетом в банке просто выписывают чек и считают дело сделанным.

— Да, для детей из системы опеки. Конкретно для тех, кто уже постарше, — кого люди усыновляют неохотнее всего.

Как бы ни старалась, улыбка сама собой расплывается по лицу.

Откуда вообще взялся этот мужчина? И почему я не встретила его раньше — до того, как отец наглядно показал: нельзя доверять мужчине свое сердце? Возможно, тогда Грейсон успел бы пустить корни в моей душе так глубоко, что не смогла бы его отпустить.

Я поднимаюсь.

— Пойду займусь комнатой наверху...

— Я с тобой.

— О, я и сама могу распределить вещи по стопкам, чтобы вы позже решили, что отдать на благотворительность...

Грейсон игнорирует возражения и уже направляется к лестнице.

— У меня две руки, — бросает он через плечо. — Я вполне в состоянии помочь.

Заметив, что я не иду следом, он замирает. Я недовольно хмурюсь.

— Но это моя работа. Я здесь для того, чтобы помогать, а не подкидывать лишние хлопоты.

Грейсон хмыкает и, развернувшись на пятках, продолжает подъем.

— Белла, ты очень скоро поймешь, насколько упрямым

От того, как нахально звучит из его уст мое имя, приходится прикусить губу, чтобы скрыть улыбку.

Ведь я не могу отделаться от мысли: в его словах кроется двойной смысл.

Окинув взглядом представшую картину, я невольно испускаю тяжелый вздох.

Зрелище подавляет. Комната гостевая, но шкаф, кровать и пол погребены под грудой всякой всячины: одежда, лыжи, ботинки, вещмешки, хоккейная экипировка и прочий спортивный инвентарь.

Назвать это кладовкой для хлама язык не поворачивается. Склад спортивного скарба — вот более точное определение.

Грейсон виновато потирает затылок.

— Ну да... Стоило полу скрыться под завалами, как я совсем растерялся, и в итоге вышло вот это.

— Ничего страшного. Мы всему найдем место. Дом у вас огромный, шкафов и полок предостаточно.

Грейсон останавливается рядом, медленно переводя взгляд на меня.

Я пожимаю плечами.

— А что? Вас не было рядом, чтобы устроить экскурсию. Я рассудила так: если уж под силу убрать с пола использованные презервативы, то и осмотреть новое место работы тоже имею полное право.

Его передергивает.

— Какая гадость.

— Это было в вашем доме.

— Да, и уж поверь — презерватив был не мой, — он качает головой. — Удивлен, что ты еще не распяла меня за такой беспорядок.

Я одариваю его самой приторной улыбкой.

— О, еще как распяла... глубоко в душе, — хлопнув в ладоши, я командую: — Приступим.

Я собираюсь войти, но тут же понимаю: Грейсон прав, на полу буквально некуда ступить. Со вздохом начинаю прямо у порога отделять одежду от бумаг и всяких мелочей, пока Грейсон выносит из комнаты тяжелое снаряжение.

— Должен признать, подобное со мной случается впервые.

— Уборка? — недоверчиво уточняю я.

— Боже упаси. Мама воспитала меня как надо, хоть в это и трудно поверить, глядя на погром, — голос затихает, а затем он прочищает горло. — Я о том, что ты ведешь себя... дерзко.

Это ставит меня в тупик.

— Да нет у меня никакой дерзости... — по крайней мере, очень стараюсь ее не проявлять.Проклятье, мне нельзя терять работу.Я откашливаюсь. — Прошу прощения, если показалась резкой. Просто сегодняшний день выдался на редкость странным и...

— Не нужно извиняться. Ты вовсе не грубишь. Напротив, подобное даже... бодрит.

— Что именно?

— То, что ты общаешься со мной как с обычным человеком, — негромко признается он. — Ты ведь не особо жалуешь хоккей, верно?

— Не особо. Хотя атлетизм игроков восхищает.

— Ну, сейчас атлетизма мне явно недостает, — едва слышно бормочет он себе под нос.

Я решаю проигнорировать комментарий — не только потому, что он явно не предназначался для моих ушей, но и потому, что плечи Грейсона снова напряглись. Кажется, куда ни глянь, всюду его подстерегает нечто, способное выбить из колеи.Может, парня гнетет тревога перед началом сезона?

— Так почему же ты согласилась на эту работу? — спрашивает он, вырывая меня из раздумий.

Я перевожу на него взгляд, наблюдая, как перекатываются мышцы на руках, когда Грейсон подхватывает лыжи и выносит их в коридор. В голосе сквозит нескрываемое подозрение.

— А в чем дело?

Грейсон пожимает плечами.

— Ты не фанатка хоккея. Обычно на это место претендуют либо мужчины ради бесплатных билетов, либо девушки, мастерски прикидывающиеся равнодушными — до тех пор, пока я не застукаю их в три часа ночи над своей кроватью, — он выпрямляется. — Ты ведь не умеешь лгать? Тебе ведь и правда плевать на хоккей?

Глядя в его полные смятения голубые глаза, я невольно смеюсь.

— Господи, даже не знаю, с чего начать, — подтащив поближе вещмешок, набитый одеждой, я расстегиваю его, вдыхаю волну невыносимой вони и тут же решаю: этому добру место на помойке. — Во-первых, любой опытный лжец ответил бы «нет», так что ответ в любом случае ничего не доказывает. Во-вторых, это просто дикость, и надеюсь, ты добился судебного запрета.

В-третьих, откуда взгляд побитого щенка?так и подмывает выпалить. До смерти хочется узнать, как этот человек умудряется за мгновение превращаться из застенчивого, милого и обаятельного парня в ходячее воплощение мировой скорби.

Тряхнув головой, чтобы прогнать лишние мысли, я пытаюсь унять его страх.

— Не сочтите за грубость, но ваша команда — любимчики одного человека, с которым я скорее соглашусь выколоть себе глаза, чем заговорю еще хоть раз. Так что нет, я не ярая фанатка. Скорее наоборот.

Грейсон замирает и, задрав край футболки, вытирает пот со лба. Это дарит секунду — краткий миг, за который глаза инстинктивно успевают скользнуть по его поблескивающей груди, прежде чем разум восстанавливает власть над телом и заставляет отвести взгляд.

Приходится сдерживать усмешку.

И он-то считает себя неспортивным?Черт подери, да у него пресс кубиками. Можно кленовый сироп разливать и вылизывать из каждой впадинки между мышцами. Я старательно игнорирую жар, разливающийся по животу.

— Бывший парень?

На этот раз я все-таки фыркаю.

— Если бы все было так просто, но нет.

Я вижу, что у Грейсона куча вопросов. Возможно, я любопытна ему так же, как он мне.

Жаль, что мы не встретились до того, как жизнь пошла прахом.

Учитывая, как начался сегодняшний день, я и представить не могла, что все так обернется. Эта работа — спасение для мамы, и от заработка буквально зависит ее жизнь. Мысли уплывают в небытие, что совершенно бессмысленно.

— Не то чтобы полегчало, но теперь чуть проще поверить, что ты не сумасшедшая фанатка.

— У вас много таких историй?

Он присвистывает.

— Даже не представляешь. Когда только попал в лигу, меня предупреждали, но в такое не веришь по-настоящему, пока сам не столкнешься.

Я морщусь, наткнувшись на футболку, которая вот-вот колом стоять будет.Нет, подробностей знать не хочу.

— В каком возрасте вас взяли в лигу?

— Сразу после колледжа, на последнем курсе, вместе с лучшим другом Кираном, — он вытягивает шею. — Вы еще познакомитесь, ведь он ведет себя в доме как хозяин, но, как бы сильно я его ни любил, держись подальше. Он самый неисправимый бабник из всех, кого я знаю.

Я поджимаю губы.

— Спасибо за предупреждение, но нужды в этом нет.

Грейсон хмурится, разглядывая меня чуть дольше положенного. Под тяжелым пристальным взглядом я внезапно чувствую себя как под микроскопом.

Явно сболтнула лишнего.

Я давно не работала ассистентом. Поразительно, но мозг то и дело забывает, что я не в гостях. На прошлой работе таких проблем не возникало: тот человек был настолько самовлюбленным эгоистом, что и в голову не приходило откровенничать. Но Грейсон — с мягким взглядом голубых глаз, ямочкой на щеке и бархатистым глубоким голосом — убаюкивает,

И этопугает до смерти.

Поднявшись на ноги, я стараюсь отойти как можно дальше — насколько позволяют те три шага, что мы успели расчистить. Перебираю коробку с бейсбольными принадлежностями, как вдруг кто-то вырывает у меня из рук варежку. Вскрикнув от неожиданности, я оборачиваюсь и вижу глаза Грейсона: в них застыла такая бескрайняя тоска, что на миг лишаюсь дара речи.

— Грейсон?

Вопрос выводит его из оцепенения. Грейсон всовывает варежку мне обратно в руку.

— Сожги ее, — отрезает он.

Пораженная внезапной яростью в голосе, я часто моргаю и отступаю на шаг.

— Простите?

— Сожги, выброси, плевать. Просто избавься от нее.

Бросив напоследок эти слова, он пулей вылетает не только из комнаты, но и из дома. Входная дверь с грохотом захлопывается, оставляя меня в огромном особняке Грейсона Кроуфорда наедине с недоумением.

Глава 10

Белла

Поиск

Вопрос: Подвержены ли спортсмены перепадам настроения?

Ответ: Да, спортсмены подвержены перепадам настроения и проблемам с психическим здоровьем. Более того, у спортсменов повышен риск развития психических расстройств. Исследование, проведенное в 2019 году, показало, что 35 % спортсменов высшей лиги страдают от проблем с психическим здоровьем. Среди наиболее распространенных проблем — выгорание, депрессия и тревожность, вызванные соревновательным и стрессовым характером работы.

— Он просто сбежал? — спрашивает Лайла, и лицо в точности повторяет мое недоумение. Мы сидим в «Тотти», любимом баре в центре, и потягиваем розовые коктейли.

В памяти всплывает лицо Грейсона, искаженное гневом с привкусом отчаяния.

— Хлопнул входной дверью и не возвращался до конца дня.

— И что ты в итоге делала?

Я пожимаю плечами, лениво водя пальцем по кромке бокала.

— Приводила в порядок график. В конце концов он прислал на почту все необходимое.

Лайла предостерегающе поднимает ладонь.

— Он написал уже после того, как ушел?

Я коротко киваю и делаю внушительный глоток. Сладость взрывается на языке, перемешиваясь с обжигающей водкой.

— Сперва я разволновалась, но потом, честно говоря, разозлилась. Шел первый рабочий день, а начальник просто взял и смылся, но...

— Но это довольно мило — прислать по почте все необходимое, — договаривает Лайла.

— Да, — я оглядываюсь по сторонам: многостраничное соглашение о неразглашении висит дамокловым мечом, так что я перехожу на шепот. — Я узнала, что он уволил повара. И не одного, а шестерых. Весь день связывалась с диетологом команды и выясняла, что именно нужно готовить, потому что, судя по содержимому холодильника, этот человек вообще вряд ли питается.

— Зачем нанимать поваров одного за другим, если в итоге все равно выставляешь их за дверь?

— Думаю, их находит Люси, агент. Чует сердце, узнай она, что в доме уже несколько недель никто не готовит, была бы в ярости, — я бросаю на Лайлу выразительный взгляд поверх бокала. — С этой женщиной шутки плохи.

— Может, стоит все рассказать и просто нанять профи? Ты ведь не обязана кулинарить, верно? — спрашивает подруга и делает крошечный глоток.

С местными коктейлями нужно держать ухо востро. На вкус — чистый сок, который глушишь, не в силах остановиться. В одну минуту ты весело хохочешь, а в следующую — земля уходит из-под ног и комната пускается в пляс. Завсегдатаев видно по походке: новички шатаются гораздо сильнее.

Я склоняю голову.

— Могла бы, но интуиция подсказывает: он их уволил не просто так. К тому же платит столько, что я готова быть и ассистентом, и горничной, и водителем, и личным шеф-поваром в одном флаконе. А когда его нет дома, все равно особо нечем заняться.

— Немудрено, что за работу так много платят. Твой босс — просто ходячая катастрофа, Бел.

— Даже не представляешь, — едва слышно бормочу я.

Я, конечно, отправила туманный мем с кроликами, но это был единственный намек на утреннее происшествие в доме. И дело даже не в соглашении о неразглашении — уверена, что Лайла никогда ничего не сольет прессе; она скорее руку себе отсечет, чем ранит чьи-то чувства. Тут скорее виноват тот взгляд, который омрачил лицо Грейсона, когда я рассказала о случившемся. Не просто смущение, но и тень стыда, а если называть вещи своими именами — горечь поражения.

Понятия не имею, что с ним творится, да и не считаю, что это мое дело, но Грейсону ни к чему ассистентка, судачащая за спиной о том, как аукаются ему нынешние проблемы. Раз уж платит за то, чтобы я облегчала ему жизнь, именно этим и стоит заняться.

Грейсону нужен кто-то, способный снять хотя бы часть непосильного груза с плеч.

— Я его ассистентка. Моя работа — упрощать жизнь, и, похоже, помощь нужна как никогда.

Лайла тянется через высокий барный стол и сжимает мою ладонь.

— А о тебе-то кто позаботится, Белла?

Губы сжимаются в узкую полоску, а затем я натягиваю приторно-сладкую улыбку.

— Я сама.

Всегда сама.

Отмахнувшись от того, что Лайла собирается сказать, я быстро меняю тему.

— Из Берлина новости есть?

Ее плечи едва заметно напрягаются.

— Пока нет. Думаю, пора перестать надеяться.

— Не стану учить, на что надеяться, — ты и так нахлебалась разочарований, — но сама верить не перестану. За нас обеих.

В ее голубых глазах закипают слезы.

— Спасибо, Бел, — глухо произносит она.

— Что ж, раз девичник все равно превратился в сплошной фестиваль душевного надрыва... — отбросив всякую осторожность, я подношу бокал к губам и одним махом опрокидываю в себя остатки коктейля. — У мамы рак, форма слишком агрессивная для химиотерапии. Я съезжаю с квартиры и возвращаюсь к ней, чтобы побыть вместе.

Танцующие на лице Лайлы блики свечи выхватывают застывший ужас. Я благодарна полумраку — и Лайла, несомненно, тоже, потому что в ее глазах мгновенно вскипают слезы.

— Не знаю, что сказать.

— Я тоже.

— Я могу чем-то помочь?

— Вряд ли тут кто-то в силах помочь, раз даже современная медицина бессильна.

К моему изумлению, Лайла залпом допивает напиток.

— Жизнь та еще сука.

— И не говори.

Она качает головой; густой румянец на щеках точь-в-точь под стать огненным волосам.

— Как так вышло, что лекарства бессильны? Почему кажется, будто мы топчемся на месте? Почему медицина в такой глубокой заднице и какого, спрашивается, черта на дворе две тысячи двадцать пятый год, а нам все еще втирают, будто эндометриозом страдают якобы всего десять процентов женщин, хотя у каждой второй знакомой либо эндо, либо поликистоз?

— Ты знаешь, что я об этом думаю, — отзываюсь я.

В тот самый день, когда начались первые месячные, матка объявила мне войну: тогда-то и пошел бесконечный круг из врачей, пичкающих меня противозачаточными и парацетамолом. Небольшой

Ее губы сжимаются в тонкую линию.

— Начинаю думать, что ты права. Ну серьезно: как можно болеть почти десять лет, глотать таблетки одну за другой, выслушать сотню разных мнений о том, как меня «вылечить», если от каждого препарата становится только хуже?

— Осторожнее, Лай, начинаешь рассуждать как сторонница теории заговора.

— Нет, я серьезно. И почему вечно попадаются в сети видео о том, как таинственно умирают исследователи рака? Честное слово, если бы кто-то дал вменяемый ответ, я бы предпочла оставаться в счастливом неведении, но кажется, будто фармкомпании просто смеются нам в лицо.

Заметив проходящего мимо официанта, я заказываю еще по одной.

— Можешь не объяснять, — бормочу я.

Лайла права, и я ума не приложу, как ей удается сохранять такой оптимизм все те годы, что борется с хронической болезнью. Каждый раз, когда очередной врач не оправдывал надежд, выписывал лекарства с жуткими побочками или когда внезапное обострение рушило планы на праздники, которых она ждала неделями, я терпеливо была рядом, готовая подхватить, если Лайла вдруг сломается. Но всякий раз она натягивала улыбку и ухитрялась найти в ситуации хоть какой-то плюс.

Будь я на ее месте, давно бы уже скатилась в беспросветную депрессию.

Мысленно поблагодарив вовремя подоспевшего официанта, я отпиваю свежий фруктовый коктейль, который он ставит перед нами.

Лайла расправляет плечи.

— Все, хватит депрессивных разговоров. Давай лучше обсудим твоего сексуального нового босса.

— Эм, вообще-то он и был частью того самого депрессивного разговора, — напоминаю я.

Она отмахивается.

— Нет уж, мы поговорим об одном крошечном факте, о котором ты так удачно умолчала.

— Озари же своим знанием.

Лайла тычет пальцем мне в плечо.

— О том, что Грейсон Кроуфорд — твой типаж до мозга костей.

Коктейль попадает не в то горло, и я закашливаюсь. Начинается настоящий приступ: у Лайлы глаза лезут на лоб, а некоторые посетители даже приподнимаются с мест. Пытаясь успокоить окружающих, я выставляю руку — мол, все в порядке — и машу им, пока на глаза от кашля наворачиваются слезы.

— Значит, он все-таки кажется тебе привлекательным, — лепечет она с донельзя самодовольным видом, едва я прихожу в себя.

Я фыркаю.

— И что навело на такие мысли? То, как перед глазами пронеслась вся жизнь, или то, что я отмахнулась от парня, который весь вечер не сводит с нас глаз, так и жаждя повода сделать искусственное дыхание?

Она морщится.

— Скользкий Стэн?

— Он самый, — отчеканиваю я, избегая его взгляда. Скользкий Стэн — еще один завсегдатай бара, готовый подкатить к любому мало-мальски движущемуся объекту.

— Не переводи тему.

— О, со мной все в порядке, кстати. Подумаешь, едва не отправилась на тот свет.

— Ой, да ладно: тело просто не дало соврать, и я советую прислушаться к этому знаку. А теперь колись, — она подается вперед, понижая голос, — он в жизни такой же горячий, как на фото?

— Я не видела его фотографий, потому что не искала информацию.

— Но?

Затаив дыхание, Лайла подается на край стула, мертвой хваткой вцепившись в бокал. Боже, ей эта отдушина нужна ничуть не меньше.

Плечи безвольно опускаются: я сдаюсь.

— Он самый сексуальный мужчина из всех, кого я когда-либо видела.

Лайла взвизгивает, вновь приковывая к столику взгляды посетителей, но ее это ни капельки не заботит.

— Я так и знала!

Фыркнув, я делаю осторожный глоток — слава богу, на этот раз жидкость идет куда нужно.

— Разумеется, он мне симпатичен. Глаза-то никуда не делись. Вряд ли на свете сыщется человек, который бы этого не признал.

—И-и-и?

Я бросаю на Лайлу многозначительный взгляд.

— Ты перечитала любовных романов, так чтоничего. Лайла, он мой начальник. Я не могу позволить себе лишнего. Даже мысленно.

Потому что, стоит начать, я уже никогда не выкину из головы его образ в одном полотенце.

Она надувает губы.

— Во-первых, ничего я не перечитала. Этотычитаешь недостаточно.

В ответ я лишь закатываю глаза. Лайла права: я с удовольствием готова слушать бесконечные рассказы о сюжетах, крутых поворотах и книжных «крашах», но сама больше по фильмам и сериалам. Если уж и приходится сидеть на месте часами, я лучше порисую.

Хотя в последнее время было совсем не до этого.

— А во-вторых... — ее голос вырывает из раздумий, — не будешь же ты вечно его ассистенткой.

— Лайла, поверь, он на меня в таком ключе никогда даже не посмотрит.

У Лайлы едва челюсть не отвисает, и она принимается энергично мотать головой.

— Нет, мы не станем этого делать.

— Делать чего?

— Внушай себе что угодно, лишь бы не смотреть на него и не думать втакомключе, но только не смей оправдываться. Ты потрясающая, просто ослепительная. Клянусь, тебя создали на самих небесах, так что даже не заикайся, будто он не позарится. У Грейсона ведь глаза тоже на месте, Бел.

Я не могу сдержать улыбку, сама собой расплывающуюся по лицу. Лайла обладает редким даром: умеет заставить тебя почувствовать себя самым особенным человеком на свете.

— Ой, спасибо, Лай.

На этом и ставлю точку, решив не распространяться о том, как выглядели те хоккейные фанатки, что остались на ночь. Грейсон с ними не спал, но был ли то осознанный выбор или просто следствие пьяного забытья, в которое он провалился?

Не мое дело. Я его ассистентка. И только.

Ассистентка.

Ассистентка.

Ассистентка.

Буду повторять это слово как мантру, пока оно не выжжется в мозгу. А в придачу и любезное напоминание: все мужчины рано или поздно уходят. Ничто так не заставляет либидо съежиться и помереть, как мысли о самом болезненном опыте в жизни.

Спешно сменив тему, я допытываюсь.

— От Майка новости есть?

Лайла закатывает глаза.

— Боже упаси, нет, и слава богу.

— Тот еще экземпляр, — бормочу я, прикладываясь к бокалу. Ладно, не прикладываясь, а делая приличный такой глоток.

Лайла фыркает.

— Они все те еще экземпляры.

Я удивленно поднимаю брови.

— Для справки: ты снова удалила приложение для знакомств?

— Удалила, — бурчит она в бокал.

Сердце болезненно сжимается. Неисправимый романтик, запертый в мире, где романтикой и не пахнет.

Лайла всегда твердила, что хочет любовь, предначертанную звездами. Настоящую, живую и всепоглощающую, а все, что ей до сих пор подсовывала жизнь, — сплошнаясерость.

— Может, стоит попробовать...

Она выставляет ладонь вперед.

— Я люблю тебя, Белла, и ценю попытки реанимировать мою несуществующую личную жизнь, но нужна передышка. Я устала... до чертиков устала ходить на свидания с посредственными мужиками, которые либо ленятся даже погуглить, что такое волчанка, либо советуют выпить таблетку парацетамола, а то

Подавшись через стол, я накрываю ее ладонь своей и слегка сжимаю.

— Я с тобой, Лайла. Загадываю желание на каждую увиденную звезду, чтобы ты попала в берлинскую программу и оказалась среди врачей, которым будет не плевать на тебя и твое здоровье, — на губах играет широкая улыбка. — И к черту заурядных мужиков. Некоторые из них даже задницу себе вытереть не умеют, так что гроша ломаного их мнение не стоит.

Лайла заливается смехом, и для меня это самый прекрасный звук во всей вселенной. Я готова на все, лишь бы лучшая подруга так беззаботно смеялась.

Глава 11

Грейсон

Поиск

Вопрос: Почему мне трудно дышать рядом с ассистенткой?

Ответ: Задержка дыхания может быть признаком того, что нервная система находится в состоянии стресса — «бей, беги или замри». Множество ситуаций и людей способны спровоцировать подобную реакцию. Также причиной может стать волнение рядом с кем-то на ранних стадиях влечения и страсти.

Вопрос: Как перестать нервничать рядом с безумно сексуальной ассистенткой?

Тренер Андерсон с такой силой обрушивает таблоид на стол, что бумаги разлетаются во все стороны. Я невольно зажмуриваюсь: в глотку в очередной раз пихают последствия моих провалов.

— Тыиздеваешься? — гремит он. — Я был снисходителен, Кроуфорд. Чертовски снисходителен! Ты и понятия не имеешь, как часто я шел навстречу, но это переходит все границы!

— Тренер...

— Не смей мне тут «тренеркать»! Ни единого слова!

Он вне себя от злости, и поделом, но от этого не становится менее устрашающим.

Шея Андерсона налилась нстолько густым багрянцем, что я невольно задаюсь вопросом: а дышит ли он вообще? Коротко стриженные каштановые волосы на висках густо присыпаны сединой. Подозреваю, что и к этому я приложил руку.

Я облажался по полной программе.

Понял это в ту самую секунду, когда с трудом продрал затуманенные перепоем глаза и обнаружил, что телефон на прикроватной тумбочке разрывается от уведомлений. Осознание окончательно накрыло, стоило перейти по одной из многочисленных ссылок: в сети висел ролик с миллионами просмотров. Кадры того, как я нападаю на папарацци.

Выходка, запечатленная в формате 4K, разлетелась по интернету на радость всей планете. Чтобы каждый желающий мог поглумиться, пристыдить и высмеять мой очередной колоссальный промах.

Весь мир наблюдал за тем, как я, вдрызг пьяный и невменяемый, крою матом человека, посмевшего спросить, не из-за смерти ли брата я нажираюсь каждый божий день.

Удар пришелся по больному, но ни в одном видео нет того момента, где папарацци, кривя рот в усмешке, выплевывает оскорбление. В нарезках, скриншотах и обрезанных клипах осталось лишь мое перекошенное лицо, пылающее первобытной, ничем не сдерживаемой яростью.

Раньше всегда удавалось не заглатывать наживку. Я умел игнорировать подобные выпады, но этот... Этот просочился в самую душу, глубоко засел внутри и пустил корни.

Вчерашний день оказался неподходящим для таких комментариев — особенно после того, как я наткнулся на бейсбольную экипировку Дрю. Нервы и так были на пределе, и эта фраза стала последней каплей.

Никто и никогда не обвинял меня в смерти брата. Этот ублюдок первым догадался, почему жизнь летит под откос, и теперь кажется, что обломки вот-вот рванут с новой силой. В глубине души я даже рад, что едкое замечание не попало в кадр: иначе все узнали бы, какой камень лежит на сердце, а я пока не готов, чтобы меня вытаскивали из ямы, которую сам и вырыл.

Тяжело вздохнув, тренер опускается в кресло за столом.

— В этот раз я ничем не могу помочь, Грейсон.

От внезапной мягкости в его голосе, от того, как резко сменился тон, я невольно поднимаю голову.

— Сэр, я понимаю, что поступил гнусно. Я все осознаю, — произношу я, хватаясь за грудь. — Он вякнул про Дрю, и крышу просто сорвало...

Он поднимает руку, призывая к молчанию.

— Я понимаю. В отличие от всего остального мира, мне известно, какую гадость выплюнул тот репортер. Дело в другом: я приложил все усилия, лишь бы оставить тебя в команде, но сейчас ты, кажется, забил последний гвоздь в крышку собственного гроба.

Оставить в команде?

Я выпрямляюсь, мгновенно забыв о похмелье.

— О чем вы?

Тело захлестывает паника — наконец-то хоть какое-то чувство, кроме бесконечной тоски, — и все же я в ужасе жду того, какой приговор вынесет тренер.

— Срок контракта истекает. Руководство по горло сыто тем кошмаром, в который превратился твой пиар, да и играешь уже не так, как раньше, — он качает головой. — Прости, Грейсон, но они уже присмотрели другого игрока на обмен.

— Нет, — слово срывается с губ так же стремительно, как уходит в пятки сердце.

Настолько слепой паники я не испытывал с той самой ночи, когда мы с Дрю попали в аварию. Кто бы мог подумать: чтобы оживить мертвое сердце, потребуется угроза потери второй семьи?

— Должен же быть какой-то выход! Пожалуйста, у меня больше ничего не осталось. Не стоило возвращаться. Мне нужно больше времени, Андерсон.

— Знаю, сынок, но мои руки связаны. Окончательное решение примут через три месяца, когда закончится срок контракта.

Впервые с того дня, когда врач в больнице сообщил о смерти младшего брата, я прячу лицо в ладонях и рыдаю.

Я верю тренеру Андерсону, говорящему, что его руки связаны. Верю, когда твердит, что весь последний год только и делал, что спасал мою шкуру. И верю, когда приобнимает меня за плечи и шепчет, что еще есть шанс. Шанс остаться в команде, о которой грезил с восьми лет, с того самого момента, как узнал о существовании драфта.

Раньше я заблуждался; очень сильно заблуждался. У меня по-прежнему остался повод дышать, и повод этот — команда.

Дрю был бы страшно разочарован. Его бы просто вывернуло от того, как низко я пал.

Но я могу все изменить.

Осталось три месяца. Три месяца, чтобы взять себя в руки. Три месяца, чтобы попытаться вытащить жизнь из того ада, в который она превратилась.

Тренер поступил мудро, вызвав Кирана, чтобы тот отвез меня домой. Слезы льются и льются, не в силах остановиться. Кажется, все чувства, что я так долго топил в алкоголе, теперь рвутся наружу, и сдержать поток невозможно. Мне ни капли не стыдно плакать, ни на грамм, но на душе невыносимо тошно. Больно

Киран притормаживает у дома и глушит мотор, но из машины не выходит. Он косится на седан Люси, стоящий на подъездной дорожке, и тут же переводит на меня взгляд.

— Ты готов?

— К чему? — переспрашиваю я, поражаясь тому, насколько охрип голос. Горло саднит так, словно я наглотался бритвенных лезвий.

— Взять себя в руки.

— Похоже, иного выбора нет, — признаю я, тяжело сглотнув.

Киран выдерживает паузу, внимательно за мной наблюдая.

— Выбор есть всегда. Ты можешь наплевать на команду и окончательно спиться, а можешь перебороть горе и стать тем игроком, родством с которым Дрю бы гордился.

Эти слова — словно пощечина, но именно они сейчас необходимы. Что-то подсказывает: Киран понимает, что время пришло и отмалчиваться больше нельзя.

Мне нужна правда. Хватит отрицания, хватит тумана. Хватит все подавлять.

Киран смотрит на меня так, будто следующие слова станут самыми важными в жизни, но время на раздумья не нужно.

— Я хочу вернуть свою жизнь, — хрипло выдавливаю я. — Не хочу больше просыпаться с мыслью, что это я должен был погибнуть в той аварии.

Теперь уже кажется, будто пощечину получил Киран.

Он беззвучно шевелит губами, в глазах проносится вихрь мыслей, и наконец медленно кивает.

— Я с тобой, приятель. Ты не останешься один. Давай все исправим, — Киран первым открывает дверцу, собираясь выйти, но замирает. — И чтобы ты знал, Грейсон: я скучаю по Дрю. Правда скучаю. Я бы все отдал, лишь бы он снова оказался с нами. Но это не значит, что не благодарю небеса каждое утро за то, что ты жив.

Рука замирает на дверной ручке. От его слов сердце сбивается с ритма, и на сей раз они не влетают в одно ухо, чтобы тут же вылететь из другого. Его признание разливается по телу и пускает корни в самую глубину души.

— Еще остались люди, которые тебя любят, Грейсон. Не забывай об этом, — добавляет он, и следом дребезжит захлопнувшаяся дверца пикапа. Я едва успеваю осознать нахлынувшие чувства, как Киран уже распахивает дверь с пассажирской стороны и, кивнув в сторону дома, бросает: — Идем. Пора потолковать с мегерой.

Уголок губ дергается в усмешке.

— Так и знал, что долго ты нежничать не сможешь.

Я выбираюсь из машины под подмигивание синих глаз, так похожих на мои собственные.

— Ты мне ноги должен целовать, Кроуфорд, потому что никому больше я не показываю эту сторону.

В груди вскипает смех, но наружу так и не прорывается.

Стоит переступить порог дома, как в нос бьет не напряженный голос агента, вещающей по телефону, а застоявшийся в прихожей аромат цитруса.

Белла.

Впервые с того момента, как вошел в кабинет тренера, мне удается вздохнуть полной грудью. Это первый вдох, не причиняющий боли, и я с изумлением ловлю себя на том, что по пути в гостиную ищу Беллу глазами. Как так выходит: в жизни творится сущий кошмар, а я заглядываю в каждую комнату в надежде увидеть именно ее?

— Я перезвоню, — бросает Люси и поспешно кладет трубку, пока я устраиваюсь на диване. Она поворачивается. — Прочесть очередную лекцию, или сразу перейдем к плану спасения?

Я качаю головой.

— Я знаю, что облажался, Люси. И могу с уверенностью сказать: это в последний раз, — я поднимаю взгляд. Она замерла в строгом брючном костюме, смотря тяжело и властно.Сегодня Люси во всеоружии.— Я хочу остаться в команде. Это моя семья, — сиплю я, и на последнем слове в груди что-то надрывается.

Люси медлит, поджав губы.

— В чем дело? — спрашивает Киран. — Ты что-то недоговариваешь.

Ума не приложу, как Кирану удается настолько ловко читать людей. Настоящая суперспособность, и я даже не пытаюсь сомневаться: он ни разу не ошибся.

Подавшись вперед, я упираюсь локтями в колени.

— Если есть что-то, что стоит знать, выкладывай.

— Они подумывают заменить тебя игроком из «Быки Мичигана».

— Да ты издеваешься, — выплевывает Киран, заводясь при одном только упоминании заклятых соперников.

Мы вечно сталкиваемся в финале Кубка Стэнли. Соперничество за последние четыре года разрослось до таких невообразимых масштабов, что перед каждой игрой фанаты делают ставки на количество грядущих драк.

— И кого они хотят выменять?

— Я не буду кататься на одном льду с этими гребаными «быками», — Киран, откинувшись на спинку и скрестив руки на груди, решительно качает головой. — Только через мой труп. Один из этих уродов в прошлом году чуть не сломал Митчеллу шею.

Люси предостерегающе поднимает руку, но взгляда от меня не отрывает.

— Черт, Люси, хватит тянуть кота за хвост. Выкладывай, кто это?

— Чейз Монтгомери.

Мы с Кираном вскакиваем одновременно и в унисон выпаливаем:

— Да иди ты!

Губы Люси сжимаются в тонкую линию.

Чейз, мать его, Монтгомери.

Человек, на глазах у которого я скорее соглашусь жрать гвозди, чем увижу на своей позиции. Тот, кто не просто выступает за команду противника, но и является моимличнымврагом. Ни к кому и никогда я не испытывал подобного презрения.

Свинья, каких поискать. Грязные оскорбления сыплются из его рта так же часто, как нарушает правила на льду, и я ума не приложу, почему судьи спускают Чейзу с рук добрую половину выходок. Он мастерски балансирует на грани фола.

Последней каплей стало то, как он решил нажиться на смерти Дрю: именно в тот миг я осознал, что Монтгомери не просто козел, а настоящая мразь.

— Я в лепешку расшибусь, лишь бы его не было в моей команде, — именно так: вмоейкоманде. Пусть на время я и сбился с пути, но эти парни — моя семья. Лед — мой дом. Это моя команда, а не территория гребаного Чейза Монтгомери.

— С какой стати «Ледяные Ястребы» вообще на него позарились? — недоумевает Киран, и я поражаюсь тому, почему вопрос не пришел в голову раньше.

— Он примерный семьянин. Как бы грязно ни играл, он никогда не влипал в скандалы или истории с оргиями, а после череды скверной прессы, которую обеспечил клубу Грейсон, руководству нужны гарантии: они хотят знать, что новый игрок не притащит ворох подобных проблем.

— Чушь собачья! — взрывается Киран. — Этот парень жульничает чаще, чем лопает «ЭмЭндЭмс».

— При чем тут драже? — не понимаю я.

Киран пожимает плечами.

— Да это у него вроде талисмана. Съедает по горсти перед каждой игрой или тренировкой.

Я удивленно приподнимаю брови.

— Ты-то откуда это знаешь?

— Хоккейные зайки наболтали, — на его лице расплывается ухмылка. — Я тут подумал: может, к финалу Кубка Стэнли стоит скупить все «ЭмЭндЭмс» в округе...

Я качаю головой, мысленно обещая себе позже расспросить об этом Кирана.

— Прости, Люси, но Киран прав: он играет грязно.

Она недоверчиво тычет в меня пальцем.

— Грязно, но так, что не подкопаешься.

Я обессилено падаю на диван.

— Да чтоб я сдох.

Люси щелкает пальцами.

— Хватит зарываться в уныние. У меня есть план.

Я развожу руками, не обращая внимания на то, как Киран уходит на кухню и возвращается с коробкой хлопьев. Этих его вечных спутников.

— Я весь во внимании, Люси.

Она начинает загибать пальцы, перечисляя пункты.

— Во-первых, ты завязываешь с выпивкой.

Я покорно склоняю голову.

— Согласен.

Как бы ни было страшно столкнуться лицом к лицу с трезвой реальностью, как бы ни пугала необходимость прочувствовать горечь утраты без спасительного похмелья, притупляющего боль, и как бы ни было жутко оставаться один на один с миром, где больше нет Дрю, я знаю, что это необходимо.

Больше не имеет значения, что может случиться, если я продолжу пить, — жизнь рассыпается прямо на глазах. Раньше я думал, что на все плевал, но стоит лишиться команды, и у меня действительно ничего не останется. Нет ничего страшнее потери того, что любишь больше всего на свете.

Я не знаю, кем являюсь без хоккея. Для меня это не просто работа, а часть меня самого.

Киран кряхтит.

— Жаль терять собутыльника, но она права. Пьяный ты — зрелище прискорбное.

— Спасибо, Киран, — бурчу я.

— Всегда пожалуйста, — отзывается тот.

Я закатываю глаза, а Киран демонстративно игнорирует сарказм.

Люси, как водится, пропускает препирательства мимо ушей и продолжает:

— Во-вторых, я распишу график индивидуальных тренировок: ты совсем расклеился. Нужно вернуть былую уверенность и выносливость на льду. Пусть руководство вспомнит, за что платит миллионы в год — и дело не только в умении махать клюшкой.

— Все гораздо тоньше, дорогуша, — вставляет свои пять копеек Киран.

Мы с Люси дружно его игнорируем. Я киваю.

— Еще позанимаюсь с частными тренерами. Посмотрим, какие стороны нужно подтянуть, на них и сосредоточимся.

— По-моему, подтягивать придется все и сразу, дружище.

Люси закатывает глаза, глядя на Кирана, и снова переключается на меня.

— Монтгомери им нужен только из-за техники и незапятнанной репутации. Но вернувшись в лучшую форму, ты его за пояс заткнешь.

Я подмигиваю.

— Спасибо, Люси.

Кажется, еще немного — и из ее ушей повалит пар.

— Однако, — продолжает она, и в глазах вспыхивает стальной блеск, предупреждающий, что шутки кончились, — у него есть то, чего лишен ты: репутация человека, за которым не тянется шлейф из скандалов и «хоккейных заек».

— Да он просто спит с ними, предварительно подсовывая бумаги о неразглашении, — Киран кашляет в кулак.

— Грейсон волен спать с кем заблагорассудится, если тоже будет брать подписки, — парирует Люси.

Я с тихим стоном прижимаю ладонь к лицу, чувствуя, как в висках начинает пульсировать боль.

— Не хочу я больше связываться с этими девицами.

Особенно после того, через что пришлось пройти Белле. От одной мысли, что могу притащить в дом очередную фанатку, которую Белле придется лицезреть наутро, по коже пробегает мороз.

Никогда я не чувствовал себя настолько униженным. Валялся в отключке, а эти девки вместо того, чтобы перевернуть меня на бок — чтобы не захлебнулся собственной рвотой — или проверить, жив ли я вообще, просто спустили штаны и принялись фотографировать член.

К горлу подкатывает тошнота.

— Уж поверь, желания никакого.

Что-то в тоне заставляет Люси выпрямиться.

— Хорошо. Я рада.

— Только не думаю, что три месяца примерного поведения заставят их продлить контракт. Решат, что это показуха, и побояться рисковать.

— Согласна.

Киран присвистывает.

— Ого, первое на моей памяти единодушие.

Люси не сводит с меня глаз и упрямо вздергивает подбородок.

— Вот почему предлагаю тебе вступить в отношения.

Вода, которую в этот момент пил Киран, веером разлетается по комнате.

—Что?! — в один голос выдыхаем мы.

Она брезгливо морщится.

— Фу, только не со мной. Господи, парни, включите уже мозги.

— Ты сама-то слышала, что ляпнула?

Она закатывает глаза.

— Я имею в виду фальшивый роман. Нужна милая девушка, с которой будешь появляться на матчах и мероприятиях. Покажем клубу, что ты остепенился и постепенно оправляешься от утраты.

У Кирана отвисает челюсть; уверен, у меня вид не менее ошарашенный.

— Ты хочешь, чтобы я... притворялся, будто с кем-то встречаюсь?

— Вроде живого аксессуара? — уточняет Киран.

Люси испепеляет его взглядом.

— Никакого аксессуара. Мы состряпаем легенду: Грейсон встретил ту самую, влюбился, и теперь она помогает пережить горе и вернуться к нормальной жизни.

— Звучит красиво, но ума не приложу, кому мы можем настолько довериться, не говоря уже об оплате. Любая, кто на такое согласится, окажется либо охотницей за деньгами, либо любительницей сплетен.

И тут Люси улыбается — так широко и хищно, что становится не по себе не только мне, но и Кирану.

— Она что-то задумала, — шепчет на ухо Киран.

— Есть у меня одна идейка, да, — признает Люси, все так же высоко задирая подбородок, будто приготовилась к решающей схватке.

— И что же это за идейка, позволь узнать?

Входная дверь открывается, в прихожей раздается легкий топот, и мгновение спустя в дверном проеме появляется Белла с охапкой пакетов из супермаркета.

Люси поворачивается к ней с коварной усмешкой и воркует:

— Она.

Глава 12

Белла

Мама: Признание дня

Мама: Вообще-то Зубная фея не должна давать детям больше доллара

Мама: Я сунула тебе двадцатку только из-за гложущего чувства вины: три ночи подряд забывала положить монетку под подушку

Белла: Что-то не припомню, чтобы Зубная фея про меня забывала???

Мама: В том-то и дело;)

Мама: Ты настолько обрадовалась двадцатке, что все на свете забыла

Мама: Но совесть за тот случай до сих пор мучает

Стоит присутствующим обернуться ко мне с гаммой противоречивых чувств на лицах, как я осознаю: влезла куда не просили. У Люси такой вид, будто поймала канарейку, а теперь прямо светится от гордости; мужчина, до странности похожий на Грейсона, кажется ошарашенным, а сам Грейсон...

Грейсон глубоко втягивает воздух и улыбается.

В улыбке столько облегчения, что невольно задаюсь вопросом: неужели мое появление спасло его от разговора, которого так жаждал избежать?

Я одариваю присутствующих робкой улыбкой.

— Простите, не хотела прерывать. Я только поставлю пакеты и уйду.

— Нет! — выпаливает Грейсон одновременно с тем, как Люси направляется в мою сторону.

— Вообще-то, ты нам нужна на пару слов, если не возражаешь.

— Э-э, ладно?

Только когда Люси оказывается рядом, она наконец замечает пакеты. Нахмурившись, резко

— Почему она ходит за продуктами?

Он в ответ хмурится.

— Понятия не имею. Сама спроси.

Люси снова поворачивается ко мне, впиваясь взглядом.

— Зачем ты покупаешь продукты?

— Потому что Грейсону нужно что-то есть, — в голосе сквозит недоумение: неужели не очевидно?

— Да, разумеется, но ведь повара... — она осекается, прищуриваясь. Резко развернувшись на пятках, Люси подходит к Грейсону и отвешивает ему звонкий подзатыльник. Мы с мужчиной на диване ахаем в унисон, а Люси принимается его отчитывать. — Прекрати увольнять нанятых поваров!

— Не пришлось бы увольнять, начни ты меня слушать. Просил же прекратить, Люси, — огрызается Грейсон, с гримасой боли потирая затылок.

— Но тебе же нужно питаться!

— Я взрослый мужчина и вполне способен позаботиться о своем рационе.

Она фыркает и переводит суровый, не терпящий возражений взгляд на парня, который, подозреваю, приходится Грейсону братом.

— И чем же он в последнее время питался?

Под испепеляющим взором Люси тот сразу сдается.

— Едой на вынос, — выпаливает он.

— Киран! — одергивает Грейсон.

Вот оно что. Тот самый лучший друг, от которого советовали держаться подальше. Значит, не брат.

— А что? — спрашивает он, вскидывая руки в жесте притворной капитуляции. — Она же страшная! И покалечить может!

Грейсон закатывает глаза, после чего сдавливает переносицу пальцами.

— Люси, не дави. Особенно после той новости, которой только что меня огорошила.

Люси лишь отмахивается.

— Ладно, обсудим позже.

Чувство вины начинает грызть изнутри. Я ведь затеяла это, чтобы облегчить Грейсону жизнь, а не усложнять еще сильнее.

Прикусив губу, я украдкой поглядываю на Грейсона, пытаясь разобраться в нем и в ситуации, в которую угодила, но он вовсе не выглядит расстроенным. Переводит взгляд с меня на пакеты и улыбается. Улыбка выходит кроткой, робкой, а щеки заливает едва заметный румянец, но на лице все равно играет единственная ямочка.

— Я все еще нужна?

— Да, — выдыхает Грейсон.

Люси косится на него и едва заметно качает головой.

— Да, присаживайся.

Напряжение в комнате нарастает с каждой секундой, так что я решаю остаться на ногах. Буквально кожей чувствую, как густеет воздух.

Люси делает глубокий вдох.

— Из-за непредвиденных обстоятельств контракт Грейсона, к сожалению, не собираются продлять, — я впиваюсь глазами в его лицо, пока Люси продолжает: — Учитывая последние сомнительные появления на публике, руководство клуба считает, что оставлять его в составе — слишком большой риск.

Слова Люси тонут в тишине. Она кажется настолько гнетущей, что по спине пробегает холодок; Грейсон тем временем не сводит с меня глаз. Ждет, какой будет реакция?

— Это ужасно, и мне очень жаль, но не совсем понимаю, что все это значит. Я теряю работу?

Тревога, сжавшая было грудь, улетучивается без следа, стоит Люси рассмеяться.

— Господи, нет. Ты нам нужна.

— Больше, чем думаешь, — бормочет лучший друг Грейсона и, поймав мой взгляд, подмигивает. — Киран.

— Угу.

Теперь-то я прекрасно понимаю, почему Грейсон предостерегал насчет него. Неужели в команду подбирают исключительно красавчиков? Похоже, все эти годы я многое упускала — может, и правда стоит сходить на матч.

Он хмурится и поворачивается к Грейсону.

— И что ты обо мне наговорил?

— Исключительно гадости.

Киран фыркает.

Люси не обращает на их грызню ни малейшего внимания.

— Мы разработали план...

— Ты разработала, — поправляет Грейсон.

— Да, я, — соглашается та. — План, который поможет восстановить репутацию в надежде на то, что тебя оставят в команде.

Я невольно улыбаюсь.

— Что ж, это здорово. Надеюсь, все получится.

Люси прочищает горло. Впервые с момента знакомства она выглядит... взволнованной? Звучит сомнительно, но, глядя на то, как Люси выстукивает пальцами дробь по бедру, я понимаю: интуиция не подводит.

Люси нервничает.

— В том-то и дело, Белла. На самом деле нам нужна... ты, — выговаривает она.

— Для чего? — уточняю я, выпрямляясь: напряжение нарастает до немыслимых пределов.

Киран со стоном откидывает голову.

— Черт возьми, женщина, да не тяни ты кота за хвост! — он поворачивается на диване, едва не свесившись с края, а ухмылка превращается в довольную улыбку. — Грейсону нужно, чтобы ты притворилась его девушкой.

— Что нужно?! — выпаливаю я, впиваясь взглядом в Грейсона.

— Разумеется, твои услуги будут соответствующим образом оплачены, — продолжает Люси, превратно истолковав реакцию.

Щеки Грейсона заливает румянец; клянусь, я слышу, как Киран над ним подтрунивает, но в ушах настолько громко шумит кровь, что сознание зацикливается на одном-единственном слове — «девушка».

Я ни с кемневстречаюсь.

Не бываю чьей-то «девушкой».

И не просто так зареклась избегать отношений.

Выпрямившись, я игнорирую попытки Грейсона что-то сказать и обрываю на полуслове:

— Нет.

Глава 13

Грейсон

Грейсон: Ты ко мне утром заходил?

Киран Эшфорд: Нет, а что? Рядом ошибались хоккейные зайки?

Грейсон: Нет. И с какого перепугу тебе вообще пришел в голову такой вариант?

Киран Эшфорд: За мной они по пятам ходят

Грейсон: Ну еще бы. Моя еда тоже за тобой увязалась? А то я недосчитался двух третей запасов

Грейсон: Посмотрел записи с камер

Грейсон: Ты же в курсе, что зарабатываешь достаточно, чтобы открыть собственный супермаркет?

Киран Эшфорд: Разумеется, я очень дорожу своим банковским счетом

Грейсон: Рад за тебя

Грейсон: А теперь объясни, на кой хрен ты приперся ко мне домой, набил пакеты продуктами и утащил к себе?

Грейсон: Ау???

Грейсон: Тебе подсказать дорогу до ближайшей бакалеи?

Киран Эшфорд: Воспользуюсь пятой поправкой и откажусь свидетельствовать против самого себя

— Нет?

— И не надейтесь! Вы, должно быть, бредите, если решили, будто я когда-нибудь соглашусь. Кем вы меня вообще считаете — дорогой проституткой? При всем уважении к этой профессии, я не из тех, кого можно купить, чтобы висела на руке, словно кусок мяса!

Я вскакиваю, заметив вспышку гнева и — к еще большему удивлению удивлению — обиды в ее взгляде.

— Белла, все совсем не так.

— Не так? Тогда как же все на самом деле, Грейсон?

От того, как имя слетает с ее губ, пусть даже в ярости, в груди что-то сжимается. Развязывает узел, о существовании которого я и не подозревал, и становится страшно — но не так сильно, как при виде бушующего в глазах негодования.

Я ошарашенно молчу, не находя слов.

— Понятия не имею, как все будет работать. Люси за секунду до твоего появления подкинула эту идею.

Белла презрительно фыркает.

— Я бы извинилась за непрофессионализм, но здесь о нем, судя по всему, давно забыли! — развернувшись, она бросает пакеты с продуктами на столешнице, хватает сумку и несется по коридору.

— Догони ее! — отрезает Люси. — Это твоя вина!

Несмотря на эти слова, я уже бросаюсь следом —

— Белла, постой! — кричу я, но та уже выскакивает за дверь. Выругавшись под нос, зову снова: — Белла, прошу, остановись!

Я настигаю ее в тот самый миг, когда Белла тянется к автомобильной ручке, и перехватываю за запястье. От прикосновения к гладкой коже по руке пробегает электрический разряд.

Но она набрасывается на меня, меча молнии из-под нахмуренных бровей, и грубо отталкивает.

— Не трогайте меня!

Я примирительно вскидываю ладони; глаза лезут на лоб, а сердце колотится как отбойный молоток.

— Белла, прости. Прости, что обидел тебя, и прости за прикосновение, только не уходи, — я смачиваю внезапно пересохшие губы и ловлю себя на том, что опускаюсь до мольбы: — Пожалуйста, не уходи.

Она наверняка думает, что дело в просьбе Люси, но нет. Я и сам толком не понимаю, почему молю остаться, но знаю лишь одно: Белла не может просто взять и исчезнуть.

Яне вынесумысли, что больше ее не увижу.

Боже, что Белла со мной творит? Почему дыхание перехватывает при одной мысли о том, что медово-карие глаза больше никогда не встретятся с моими, а внутри все сжимается?

И хотя Белла готова меня испепелить взглядом, я не отступаю: ее глаза пробуждают чувства, которые я боюсь даже начать анализировать.

— Глядя на меня, вы видите лишь очередную девушку, которой можно распоряжаться по своему усмотрению?

Я невольно отшатываюсь, будто от пощечины.

— Нет! Нет, Боже, Белла, конечно нет!

— Тогда почему я?

Я открываю рот, но тут же его закрываю. Хороший вопрос. Понятия не имею, почему Люси выбрала именно Беллу, но сам-то знаю, почему всерьез об этом раздумываю.

— Потому что ты единственная девушка, рядом с которой я могу оставаться собой и при этом... продолжать дышать.

Белла замирает, глаза широко распахиваются, а бушующее в них пламя немного утихает; она судорожно втягивает воздух.

— Не знаю, зачем Люси это нужно. Уверен, в ее безумии есть логика, но она вывалила эту идею ровно в ту секунду, когда ты вошла. И, буду предельно откровенен: меня воротит от мысли, что придется разыгрывать подобное с незнакомкой.

— Я и есть незнакомка.

— Нет, это не так.

Для меня Белла никогда ею не была. Еще в тот первый день я проклинал себя за то, что не запомнил ее в столь важный момент жизни: Белла казалась удивительно знакомой, будто мы уже встречались раньше.

Она проводит языком по губам, и я — видит бог — впиваюсь в них взглядом, не в силах оторваться.

— Грейсон, я знаю вас всего неделю, и за это время... — она качает головой, осекаясь, а затем вздергивает подбородок и удивленно приподнимает брови. — Почему бы вам не привлечь одну из ошивающихся рядом фанаток?

— Чтобы они набросились на меня во сне? Или снова растоптали частную жизнь?

Белла резко вдыхает, и я вижу: слова попали в цель. Замечаю, как в голове лихорадочно приходят в движение шестеренки... пока она вновь не возводит глухую стену.

— Извините, но вам придется поискать кого-то другого на роль фиктивной пассии.

Белла отворачивается, открывает дверцу машины и бросает сумку на переднее пассажирское сиденье. Прежде чем успевает захлопнуть дверь, я перехватываю ее; карие глаза вспыхивают и встречаются с моими, когда заглядываю в салон маленького седана, беспардонно вторгаясь в ее личное пространство. Белла судорожно втягивает воздух.

— Ты завтра придешь?

Не знаю, почему от мысли, что больше никогда ее не увижу, по телу разливается глухой, беспросветный ужас, но именно он правит моими мыслями и языком.

Она хмурится.

— Грейсон...

— Пожалуйста, возвращайся, — слышу я собственный умоляющий голос.

Она всматривается в мое лицо, словно пытаясь что-то отыскать.

— Я не увольняюсь, но и оставаться, чтобы из меня выбивали согласие чувством вины, не намерена.

В груди что-то разжимается, и я шумно выдыхаю.

— Я понимаю. Прости, что так на тебя набросился.

— Свою позицию я высказала. Надеюсь, все получится уладить, и вы останетесь в команде, но придется найти способ сделать это без моей помощи.

Сглотнув тугой ком в горле, я отстраняюсь и опускаю голову, из последних сил стараясь не выдать, насколько раздавленным себя чувствую. Может, у Беллы есть парень?

Или просто не хочет, чтобы ее видели рядом с таким неудачником.

— Аккуратнее за рулем. Увидимся завтра, — бросаю я и ухожу прежде, чем успеваю увидеть, как Белла уезжает.

Дверь за спиной с грохотом захлопывается, и ноги, которые только что несли меня вслед за Беллой, теперь еле волочатся в сторону гостиной. Не будь в комнате посторонних, я бы точно потер грудь: ноющая боль никак не утихает. Никогда прежде я не боялся потерять ассистентку, тем более ту, что проработала всего пару дней.

Какого черта происходит? Алкоголь виноват?

Вполне логично. Я никогда не робел перед девушками и уж точно не впадал в панику из-за страха лишиться почти незнакомого человека. С какой стати начинать сейчас? Всего лишь приступ тревоги — предлог, придуманный организмом, чтобы потянуться к вожделенному спиртному.

Я поворачиваюсь к Люси и натыкаюсь на пристальный, изучающий взгляд, направленный в сторону прихожей; даже не по себе становится. Киран тем временем меланхолично листает «Нетфликс», вовсю уплетая хлопья.

— Стоило обсудить это со мной прежде, чем огорошить Беллу новостями.

Люси внимательно вглядывается в мое лицо, после чего пожимает плечами.

— У нас мало времени, Грейсон.

— И из-за этого я чуть не лишился толковой ассистентки.

— Но ведь не лишился же, — парирует она с едва заметной улыбкой.

Прикусив внутреннюю сторону щеку, я разворачиваюсь и направляюсь на кухню. Раз уж суждено завязать, хочется напоследок выпить — один последний раз, точно зная, что он станет финальным...

Я распахиваю дверцу шкафчика, ставшего новым пристанищем для бара, и замираю в изумлении: вместо янтарной жидкости на полках уютно устроился принтер в окружении документов и канцелярских принадлежностей. Рука застывает на ручке.

— Черт меня дери, — шепчу я.

— Ты о чем? — невнятно переспрашивает Киран с набитым ртом, пока гостиную заполняют звуки незабываемой заставки «Девочек Гилмор».

Люси раздраженно цыкает.

— Сейчас не до «Девочек Гилмор»!

— Эй! Для этих дам всегда самое подходящее время!

Покачав головой, я закрываю шкафчик и перехожу к следующему; к моему приятному удивлению, кладовая ломится от припасов, хотя пакеты из супермаркета по-прежнему покоятся на столешнице. Я открываю дверцу за дверцей, выдвигаю ящик за ящиком — все темно-синее кухонное великолепие, — пока за спиной доносится обеспокоенное бормотание агента и лучшего друга.

— Кроуфорд?

— Да? — машинально отзываюсь я, чувствуя, как сердце распирает

— Ты что творишь? Решил перестановку устроить?

— Нет! — выпаливаю я, и на губах, вопреки стараниям сохранить серьезность, расплывается улыбка.

Я замираю перед небольшим настенным календарем-планировщиком, прислоненным к кухонному фартуку. Не успев опомниться, хватаю и его, и маркер.

— Сдается мне, парня пора показать врачу, — доносится приглушенный шепот Кирана.

Выводя сообщение в поле для заметок, я невольно расплываюсь в улыбке: небрежные каракули красуются прямо под ее каллиграфически выверенными строчками. Затем выпрямляюсь во весь рост и, уперев руки в бока, оглядываю кухню. Делаю глубокий выдох, и из плеч уходит напряжение, о существовании которого я даже не подозревал.

— Она все переставила.

Люси наклоняет голову.

— А ты разве был против?

— Каждая ассистентка до нее вечно совала вещи не туда, куда надо, а Белла, даже не спросив, вернула все на законные места.

Люси и Киран смотрят на меня как на умалишенного, но им не понять. Белла не просила помощи, не выпытывала, где и что должно лежать. Я даже незаикалсяо перестановке. Она просто наблюдала достаточно внимательно, чтобы прочувствовать, как сильно меня бесило прежнее расположение вещей. И дело не только в этом... быть может, мы в кои-то веки совпали? Каким-то чудом оказались на одной волне — ведь как иначе эта девчонка догадалась устроить все именно так, как я всегда хотел?

Глядишь, и надломленную душу сумеет починить.

— Земля вызывает Грейсона! — окликает Люси, обходя огромный, похожий на облако белый диван.

— Почему именно она? — интересуюсь я.

Люси замирает.

— Никто не поверит во внезапный роман с кем-то из знакомых или знаменитостей. Сразу поймут, что это обычный пиар-ход. А вот новая ассистентка, которой нет ни в соцсетях, ни в прессе... в это поверить легко.

В груди разливается горечь разочарования.

Казалось, Люси тоже чувствует то электрическое напряжение, что буквально прошивает воздух, стоит нашим с Беллой взглядам пересечься.

Я бросаю взгляд на часы на духовке. Ее нет всего четырнадцать минут, но мысли заняты лишь тем, когда же Белла снова переступит порог дома.

— Не смей давить, — твердо заявляю я, хотя в голосе и проскальзывают панические нотки. — Я не хочу ее потерять.

Что же в этой девушке с рассыпавшимися по лицу веснушками такого, отчего сердце заходится в бешеном ритме при одной только мысли о предстоящей встрече?

Глава 14

Белла

Заметка на доске

Спасибо, что не пожалела на меня времени

—Чтоон сделал?! — Лайла ахает, выпуская из рук небольшую коробку.

— Лайла! — шикаю я на подругу, бросаясь поднять груз. Меня накрывает волной облегчения, стоит только убедиться, что ничего бьющегося внутри нет. Я осторожно ставлю коробку дном вниз, а Лайла все так же стоит и сверлит меня взглядом, впав в ступор.

— И когда это произошло? — голос взлетает на октаву выше обычного.

Обогнув застывшую фигуру подруги, я направляюсь к маминому дому.

— На прошлой неделе.

— И ты даже не подумала рассказать? Ну, не знаю, сразу же, как только это случилось?

Я пожимаю плечами и отвожу взгляд, проходя вглубь дома к старой детской. От комнаты остались одни только голые стены безо всяких свидетельств былой одержимости группой «One Direction».

— Нет, как-то в голову не пришло.

— Ну и что ты ответила?

— «Нет», разумеется.

— Разумеется? — Лайла фыркает. — И с каких это пор такая реакция сталаразумеющейся?

Сгрузив коробки на кровать, я поворачиваюсь к лучшей подруге, но смотрю ей за плечо: врать, глядя прямо в глаза, я не умею. Кажется, ложь становится новой вредной привычкой, ведь Грейсону я тоже соврала.

— Потому что я его ассистентка, а не липовая пассия, — я скрещиваю руки на груди и прислоняюсь к стене. — От самой затеи как-то гадко на душе... будто меня используют.

Брови Лайлы приподнимаются. Она молчит, а после и вовсе склоняет голову. Высокий хвост качается, отчего огненно-рыжие пряди падают на плечо, пока Лайла изучает мое лицо.

— Врешь, — констатирует она.

— Вовсе нет, — фыркаю я и отворачиваюсь, делая вид, что ужасно занята.

— Господи, да точно врешь! Выкладывай: какая настоящая причина отказа?

Обернувшись на пятках, я выскакиваю из спальни и иду к небольшому фургону, в котором заперта вся жизнь. Мебель я решила пока оставить на складе, так что вожусь только с коробками.

— Нет никакой другой причины, Лайла. Уверена, предложи тебе роль подставной подружки, тоже бы почувствовала себя куском мяса, на который выставили ценник.

Она семенит следом.

— И как он отреагировал на отказ?

Вот тут я запинаюсь.

— Э-э... нормально, вроде. Немного запаниковал, решив, что я увольняюсь.

— Боже, Белла.

— Что? — с самым невинным видом отзываюсь я, вручая Лайле коробку поменьше и подхватывая ту, что потяжелее.

— Ты ведь ему нравишься, да?

— Нет! — выпаливаю я, и голос предательски срывается на крик. Откашлявшись, пробую еще раз, направляясь к дому: — Конечно нет. Я для него всего лишь ассистентка, да и только.

Хорошо, что мамы нет рядом и она не слышит разговор. Хотя на душе все равно неспокойно оттого, что мама одна на приеме у врача. Но это единственный выходной на неделе, а вещи сами себя не перевезут.

— К тому же, он уже ищет человека на это место, — от этих слов на языке остается кислый привкус, и я не дура — прекрасно понимаю, что в груди жжет вовсе не от физической нагрузки.

Лайла замирает посреди комнаты и роняет коробку прямо на пол.

— О, вот как?

— Да. Тебя это удивляет?

Она качает головой, не сводя с меня глаз.

— Кажется,тебяудивляет.

— Так даже лучше. Не нужна мне суматошная жизнь под прицелом камер, когда главным приоритетом является мама.

Лайла неопределенно мычит, пока мы возвращаемся к фургону.

— И то верно. Хоккейные зайки тебя живьем сожрут, а в соцсетях прохода не дадут до конца дней.

Я невольно останавливаюсь.

— Откуда ты вообще знаешь, кто такие хоккейные зайки? — спрашиваю я. Лайла ведь не смотрит хоккей — да и спорт ее никогда не интересовал.

Она спотыкается на ровном месте, кое-как восстанавливает равновесие и поворачивается с пунцовыми щеками.

— Чтение очень расширяет кругозор.

В груди вскипает смех.

— Лайла, не хочешь поделиться, с чего ты так отчаянно краснеешь?

— Нет, — пищит она и проносится мимо по дорожке.

Когда я догоняю, она уже держит тяжелую коробку. Я порываюсь ее забрать, но вовремя себя одергиваю. Лайла знает предел своих сил, и ей не нужна нянька в роли лучшей подруги.

— А он предлагал заплатить?

Я морщусь, подхватывая очередную коробку.

— Угу, предложил. Отчего я почувствовала себя еще паршивее. Нет ничего плохого в

Не думала я, что в двадцать шесть буду жить с мамой, работать ассистенткой в сфере, к которой нет ни малейшего интереса — и это после увольнения из крупнейшей IT-корпорации страны! — а теперь еще и получу предложение стать липовой девушкой знаменитого хоккеиста.

Все это кажется каким-то сюром, но, несмотря на водоворот чувств, истинная причина отказа вовсе не в этом.

Я поняла, что должна ответить «нет», в ту самую секунду, когда при мысли о прикосновениях к нему и близости в груди разлился трепет, а не страх. Решение окончательно окрепло, когда Грейсон перехватил мое запястье, и по рукам рассыпались мурашки.

На самом деле я отказала лишь потому, что сердце слишком уж рвалось ответить «да». А ведь нет в мире ничего опаснее голубоглазого, харизматичного и при этом застенчивого мужчины, глядящего на тебя как на ответ на все его молитвы.

— Он только один раз спрашивал?

Я пожимаю плечами и с грохотом захлопываю дверцу теперь уже пустого фургона.

— Не совсем.

Всю последнюю неделю я бегаю от него как от чумы, стараясь выполнять обязанности, пока тот на тренировке или у физиотерапевта. Грейсон прекрасно понимает, что я от него шарахаюсь, а потому начал оставлять записки на доске.

От тех строк в груди по-прежнему щемит, и вовсе не от боли.

Вчерашнее послание заставило сердце замереть. С каждым днем Грейсон становится все смелее.

Начинаю подозревать, что тебе нравится меня мучить

Сначала лишаешь своего общества, а теперь в холодильнике еще и брауни закончились?

Раньше я считал себя терпеливым человеком. Не заставляй умолять

Свой ответ он, без сомнения, нашел сразу после тренировки.

Я бы не прочь посмотреть, как ты умоляешь

В конце концов, брауни и правда объедение. Думаю, они стоят приложенных усилий, как считаешь?

Все началось вовсе не с флирта. Будь оно так, я бы велела Грейсону засунуть хоккейную клюшку куда подальше. Но за неделю все как-то... само собой перетекло в иное русло. Ничего не могу с собой поделать: с этим мужчиной чертовски легко кокетничать.

Впрочем, не все записки были игривыми. В одних он просил меня обдумать предложение. В других — благодарил за приготовленную еду, за постиранные вещи, за сваренный кофе. Рассыпался в благодарностях за каждую мелочь и даже дошел до того, что похвалил мой наряд. Так я и узнала — притом весьма неприятным образом, — что Грейсон проверяет записи с камеры над дверью всякий раз, когда я вхожу в дом. По идее, это должно было напугать, но от мысли, что тот каждое утро просматривает видео, лишь бы хоть мельком меня увидеть, в животе разливается приятное тепло.

В один из дней он оставил сразу два послания: одно на доске, а другое припрятал под моей любимой свечой. Там был комплимент свитеру, в котором я приходила накануне. И если бы не знала Грейсона, то сказала бы, что почерк был чуть неровней обычного.

Я бы на что угодно пошел, лишь бы снова увидеть тебя в красном

Признаться честно, даже неловко, что прижала ту бумажку к груди... а потом и вовсе прикарманила все записки. Я стала складывать их в коробку под прикроватной тумбочкой. Сейчас коробка спрятана в машине: я бы просто сгорела со стыда, найди их кто-нибудь.

Выглядела бы как влюбленная дурочка, а я что угодно, только не влюблена. Просто... они скрашивают серые будни, не более.

По крайней мере, именно в этом я себя и убеждаю.

Я плюхаюсь на кровать, и Лайла опускается следом; на лбу выступили капельки пота.

— Как бы там ни было, это не важно. Даже рассматривать такое предложение не стану.

Придется как-то справляться с обжигающим жаром, что всякий раз ударяет в кровь при мысли о другой девушке рядом с ним. Смирюсь и с улыбающимися лицами на снимках в сети и в журналах.

Боже, мне ведь, наверное, и в доме придется с ней сталкиваться. Впрочем, раз уж я так виртуозно шарахаюсь от Грейсона, уверена, что и от нее скрыться сумею.

Лайла садится, подперев голову рукой.

— Ладно, раз уж ты не хочешь радовать хорошими новостями, это сделаю я.

Я мигом выпрямляюсь, заглядывая ей в лицо: во взгляде Лайлы столько восторга, надежды и счастья, что у самой на глаза наворачиваются слезы.

— Тебе ответили? — шепчу я. — Есть новости из Берлина?

Она лихорадочно кивает.

— Да, — выдыхает подруга, — все звезды, на которые ты загадывала желания, нас услышали. Я еду в Берлин. Меня приняли в экспериментальную группу...

Не успевает Лайла договорить, как я с визгом бросаюсь ей на шею.

— Буду безумно скучать, но я так за тебя рада! — не сдержавшись, я принимаюсь рыдать в три ручья, и от моих всхлипов Лайла плачет еще сильнее.

Даже стук открывшейся входной двери не может заставить нас утереть слезы радости, катящиеся по щекам.

— Что случилось? Все в порядке? — в комнату влетает мама, двигаясь куда быстрее, чем положено при ее самочувствии.

Лайла улыбается сквозь пелену слез и объявляет:

— Я на год уезжаю в Берлин. Один из кандидатов выбыл из программы клинических испытаний.

Мамины глаза округляются, а мгновение спустя тоже наполняются влагой; проходит совсем немного времени, и вот мы уже все втроем стоим в обнимку и рыдаем навзрыд.

Пожалуй, чудеса все-таки случаются.

Лайла засиделась до позднего вечера: мы вместе поужинали и посмотрели несколько документалок о реальных преступлениях. Честно говоря, Лайле такие вещи смотретьполезно: она самый доверчивый и добросердечный человек из всех, кого я знаю, а скоро предстоит оказаться одной в чужой стране.

Сейчас, пока я чищу зубы после долгого дня, нужно думать о том, как сильно буду скучать по лучшей подруге, или радоваться ее призрачному шансу на исцеление, но вместо этого из головы не выходит записка, найденная под свечой в гостиной Грейсона.

Я бы на что угодно пошел, лишь бы снова увидеть тебя в красном

Я настолько погрузилась в мысли об этом послании, что едва не подпрыгиваю, заметив в зеркале маму у себя за спиной. Вскрикнув, поспешно полощу рот и оборачиваюсь.

— Мама! Ты меня до смерти напугала!

Она негромко посмеивается.

— Я трижды тебя звала, родная.

Становится неловко, и щеки предательски краснеют: ведь я знаю, чем именно была увлечена.

— Прости, — бормочу я, — просто прокручивала в голове список дел.

Почти и не соврала. Я действительно сверялась со

— Эти твои вечные списки, — усмехается она. — И что же на повестке дня?

Оперевшись спиной о раковину, я коротко оглядываю маму: усталость в ее облике проступает слишком уж явно.

— Первым делом я должна спросить, как прошел визит к онкологу.

Казалось бы, куда уж больше, но мамины плечи бессильно опускаются, словно тело налилось свинцом.

— Давай хоть присядем, что ли, — отзывается мама.

К горлу подкатывает ком: столько изнеможения звучит в ее голосе. Может, стоило отложить разговор до завтра? Оставить сегодняшний день светлым, праздничным — ради Лайлы, ради надежды на исцеление и долгожданные ответы.

Мы устраиваемся на диване в гостиной друг напротив друга; тишину нарушает лишь уютное потрескивание дров в камине. Безотрывно смотрим друг на друга.

Для многих сердце дома — это кухня, но для нас им всегда была гостиная. Мягкие темно-серые кресла, деревянный журнальный столик, который родители когда-то смастерили вдвоем, семейные снимки... Те самые, что я в ярости сорвала со стен в ту жуткую первую неделю после оглашения диагноза, а мама терпеливо вернула на место.

Ума не приложу, как у нее хватает сил смотреть на них, но когда застукала меня с черным маркером в руке, то строго отчитала. Сказала: то, что настоящее изменилось, вовсе не перечеркивает счастье, которое осталось в прошлом.

То стало лишь первым из множества поводов для разногласий.

Отец все извратил, заставил оглядываться назад и видеть былое в ином свете. Разрушил семью, и во мне не осталось ни капли нежности или тепла при воспоминаниях о прошлом. Над всем, что когда-то было дорогим, навеки сгустил непроглядные тучи.

— Ты занесла инструменты для рисования? Что-то я не заметила их в комнате, — прерывает мама ход моих безрадостных мыслей.

Я иронично выгибаю бровь.

— Решила потянуть время?

— Решила уйти от вопроса? — передразнивает она.

С коротким вздохом я забираюсь поглубже в диван, не отрывая взгляда от каштановых волос матери. Выглядят они совсем как настоящие, но я-то знаю, что это парик. В тот день, когда выпал первый клок, она взялась за машинку для стрижки. Сказала, что рак и так прибрал к рукам поводья жизни, и ей надоело, что болезнь правит судьбой.

Я сглатываю комок, подступивший к горлу при одном воспоминании об этом, и признаюсь:

— Все в камере хранения, — прежде чем мама успевает завести старую пластинку о том, что пора вернуться к рисованию, я подаюсь вперед. — Пожалуйста, мам, просто сорви чертов пластырь. Мы же договорились: никаких секретов. Как насчет ежедневной исповеди? Пусть это будет она.

В маминых глазах мелькает некая тяжесть. Осанка меняется, словно она готовится к сражению.

— Это не то чтобы плохие новости, в прямом смысле слова.

От этих слов я невольно выпрямляюсь.

Потирая висок, мама делает глубокий вдох и поднимает на меня карие глаза. Словно в зеркало смотрюсь — мы почти двойники.

— Доктор Стюарт сообщил, что на рынке появилось новое лекарство, — он поднимает руку, стоит улыбке тронуть мое лицо. — Но пришлось ему отказать.

— Что? — выкрикиваю я, вскакивая на ноги, и тут же осекаюсь, извиняясь за сорванный голос: мама морщится — в голове наверняка невыносимо пульсирует боль. — Мам, какого черта ты отказалась? Больше ничего ведь не помогает!

— Все не так просто, Белла. Препарат новый, и страховка его не покроет.

Малейшая надежда, только что расцветшая в груди, мгновенно увядает.

— И... сколько он стоит? — заикаюсь я, медленно опускаясь обратно на диван.

— Слишком дорого, чтобы об этом вообще можно было рассуждать, а я не позволю тебе влезать в еще большие долги. Нам это не по карману.

— У жизни нет цены, мам.

— Как видишь, есть, и ее уже назначили. Сумма... внушительная, — она поджимает губы. — Мне жаль, Белла, но...

— Сколько? — допытываюсь я. Мама лишь качает головой, и я повторяю уже тверже: — Сколько?

— Цифра пугающая, да и процесс длительный: препарат требует разных дозировок и способов приема...

— Сколько? — настаиваю я.

— Четырнадцать тысяч долларов, — шепчет она. Внутри вновь что-то зарождается, но лишь для того, чтобы оказаться окончательно раздавленным следующими словами: — В месяц.

Я зарабатываю прилично — достаточно, чтобы потихоньку гасить растущие счета из клиники и обеспечивать маму, но это? Она права, я погрязну в долгах. Могла бы наскрести пять тысяч, может, натянуть до восьми в месяц, позволяя недоимкам и задолженностям расти и дальше, но тогда едва-едва наскребем на еду.

Становится жутко, когда я вижу, как последние капли надежды покидают мамино тело. Месяцами убеждала себя в обратном, но только в это мгновение осознаю все по-настоящему.

Мама умирает, и я бессильна что-либо изменить.

Глава 15

Грейсон

Киран Эшфорд: Какого черта этот придурок здесь забыл?

Грейсон: Конкретнее, Эшфорд, я не телепат

Киран Эшфорд: Да этот... любитель «ЭмЭндЭмса» гребаный

Грейсон: Чейз Монтгомери???

Грейсон: Какого хрена?

Киран Эшфорд: Без понятия, потому тебя и спрашиваю

Киран Эшфорд: Тупишь

Я несусь — нет, буквальнолечу— по коридорам прочь от фитнес-центра. Оставил там своего тренера; тот, наверное, до сих пор стоит с вытаращенными глазами и отвисшей челюстью, ошарашенный внезапным побегом.

Уму непостижимо.

Мне ясно дали понять: в запасе естьтри месяца. Три месяца, чтобы привести жизнь в порядок.

И я вкалываю. Ищу в сети консультантов по работе с горем, прихожу на каждую тренировку и каждый сеанс физиотерапии за двадцать минут до начала. Неистовое, вопящее желание выпить попросту игнорирую — и вот, держусь в завязке уже неделю. Ежедневно хожу на собрания анонимных алкоголиков, делюсь кошмарами, не дающими спать.

Я из кожи вон лезу, таккакого чертаон здесь забыл?

С тех пор как съездил по физиономии тому папарацци, я вообще никуда не выходил. Парни не зовут пропустить по стаканчику, и что-то подсказывает: это дело рук Кирана — раззвонил всем, что меня нужно держать в сухости. Слухов об обмене пока нет, так что, полагаю, эту маленькую деталь он придержал при себе. Но все изменится, стоит кому-то заметить Чейза Монтгомери, разгуливающего по базе «Ледяных Ястребов». Понятия не имею, что он тут делает; Чейз по-прежнему игрок «Быков Мичигана».

Остается надеяться, что все это всего лишь спектакль — способ заставить «Быков» предложить контракт повыгоднее и припугнуть, чтобы удвоили сумму за подписание.Любойвариант лучше, чем реальность, в которой его выменивают на мое место.

Резко затормозив в конце коридора, я замираю. Ярость закипает с новой силой: Чейз Монтгомери выходит из кабинета тренера Андерсона в сопровождении агента. Они мгновенно сворачивают налево, направляясь к выходу.

Стоит только постучать, как тренер, завидев мою запыхавшуюся фигуру в дверях, тяжело вздыхает.

— Заходи быстрее, пока этот ублюдок не вернулся.

От его слов екает сердце, и ярость немного стихает.

— Не знал, что вы его недолюбливаете, — произношу я, закрывая дверь и тяжело опускаясь в кресло перед столом.

Тренер откидывается на спинку стула, всем видом показывая крайнюю степень изнеможения.

— До сегодняшнего дня это никого не касалось.

— Тренер, я думал, осталось три месяца.

Смысла ходить вокруг да около нет.

Он сдавливает пальцами переносицу.

— Руководство вовсю за него бьется. «Быки» по-прежнему держатся за звезду, а «Ястребы»... Ну, им кажется, что свою уже потеряли.

Удар в челюсть перенесся бы легче, чем эти слова.

Дачто угодноранило бы меньше.

— Я взял себя в руки, — тихо признаюсь я, отбрасывая в сторону остатки гордости. Плевать, даже если придется умолять. — Я пашу. Тренируюсь днями и ночами, не пью уже неделю и делаю все возможное, чтобы прийти в форму к началу сезона, тренер, — голос садится, когда я признаюсь: — Из кожи вон лежу, чтобы «Ястребы» снова во мне нуждались... чтобы стать достойным команды.

В кабинете воцаряется тишина.

Тренер медленно подается вперед, впиваясь в меня пронзительным взглядом.

— Черт меня дери. Пожалуй, это первый раз за долгое время, когда я не чувствую в твоих словах ни капли вранья.

Я хмыкаю.

— Сейчас я не вру, хотя и понимаю, что дал повод для сомнений.

— Что изменилось?

Взгляд скользит по стене за спиной тренера: там развешаны фотографии семьи и команды. На многих снимках запечатлен я — на некоторых мы вскидываем над головами Кубок Стэнли.

— Эта команда — моя семья. Я на все готов, лишь бы ее не потерять.

И тут, сам не знаю почему, перед глазами встает лицо Беллы.

Если меня обменяют, она не поедет в другой город ради должности ассистента, сколько бы ни заплатили. Это абсурд. Но я никак не могу понять, почему сама мысль о ее потере держит в напряжении всю последнюю неделю. К тому же еще и схожу с ума от того, как настойчиво Белла меня избегает. Словно какой-то сталкер, я каждый день проверяю проклятое приложение видеодомофона в надежде хоть мельком ее увидеть.

— И еще... у меня появилась девушка, — ляпаю я прежде, чем успеваю прикусить язык.

Кустистые брови тренера взлетают едва ли не к самой кромке седеющих волос.

— Девушка?

Ничего не могу с собой поделать — уголки губ предательски дергаются.

— Так точно, тренер.

Все ведь идет по плану Люси, верно? Я просто закладываю фундамент в надежде, что тренер сделает пару звонков и подтвердит: я наконец-то остепенился.

По крайней мере, сам себя в этом убеждаю.

Белла, кажется, скорее даст руки на отсечение, чем согласится изображать мою пассию. Но тренеру об этом знать необязательно.

Всю неделю я всячески оттягивал момент, когда Люси присылала анкеты «кандидаток». Черт его знает, где она находит девиц, но ни одна из них не Белла. Мне не нужен кто-то другой. От одной мысли о том, что придется обнимать незнакомку и улыбаться на камеру, внутри все сжимается от отвращения.

Мне нужна только Белла.

Хочу видеть ее улыбку, слышать смех и знать, что причина тому — я. Она меня будто приворожила. Никогда раньше я не был настолько очарован девушкой и, к собственному удивлению, ничуть об этом не жалею.

Рядом с ней я теряюсь. Только поэтому позволяю меня избегать: с каждой написанной запиской волнение мало-помалу уходит. И раз ни одной из них я еще не нашел в мусорном ведре, чутье подсказывает — Белле они нравятся так же сильно, как мне нравится их писать.

Одну я прилепил прямо на входную дверь, чтобы подсмотреть за ее реакцией через камеру. И пусть чувствовал себя последним сталкером, оно того стоило: когда Белла читала, лицо озарила лучезарная улыбка.

Тренер щелкает пальцами перед моим носом.

— Матерь божья, да у тебя и правда кто-то есть.

— Что? — переспрашиваю я, чувствуя, как краснеют щеки под его скептическим взглядом.

— И давно у вас все закрутилось?

Я решаю не врать.

— Почти две недели.

Тренер одобрительно кивает.

— Что ж, если она хоть как-то причастна к твоему стремлению взяться за ум, я только рад. Даже благодарен.

— Спасибо, тренер.

Он расплывается в широченной довольной ухмылке и подмигивает.

— С нетерпением жду знакомства на первом матче сезона.

— Я по уши влип.

Проходя мимо по кухне, Киран хлопает меня по плечу. Я только что пересказал разговор с тренером, но в ответ удостоился лишь хмыканья.

— На кой черт наплел ему про отношения, если у тебя никого нет?

— Не знаю, запаниковал, — вру я.

На самом деле я просто не могу держать язык за зубами, когда речь заходит о Белле. Я хочу быть с ней, но не могу объяснить это другим, потому что сам не понимаю, откуда такая одержимость.

Киран, засунув голову в холодильник, бросает через плечо:

— Ну, тогда открывай список кандидаток от Люси. Наверняка там найдется подходящий вариант.

— Среди них нет ее, — едва слышно бубню я себе под нос.

Перебравшись на диван, устало падаю на подушки и открываю ноутбук. В списке десятки — без преувеличения,десятки— кандидаток, которых Люси так упорно пытается навязать. Поймите правильно, в них нет ничего плохого. Внешне красавицы, и характер, должно быть, замечательный, вот только сомневаюсь, что при виде хоть одной из них я снова обрету способность дышать.

Все, кроме Кирана, смотрят на меня со смесью жалости и скорби: они не способны видеть никого, кроме парня, совершившего ошибку. Белла же для меня — словно глоток свежего воздуха, просто находясь рядом. Настоящая и искренняя, по крайней мере в те моменты, когда меня не игнорирует.

Киран плюхается рядом, сжимая в руке черничный маффин.

— Откуда это у тебя?

— В холодильнике раздобыл, — отзывается он с набитым ртом и тычет пальцем в экран. — Открой ее. Первая просто загляденье.

Проигнорировав его слова, я всучиваю Кирану ноутбук, вскакиваю и спешу к холодильнику. Так и есть: на полках аккуратными рядами выстроились контейнеры с домашней едой, а рядом с маффином пристроилась крошечная записка.

Диетологу ни слова. Чутье подсказывает: он из тех, кто не прочь прикрикнуть на девушку.

Я и при желании не смог бы сдержать улыбку.

Белла уже второй раз готовит, и каким-то чудом предугадала, что моей выдержки хватает ровно

В груди щемит, но вовсе не от грусти. Виной тому внезапно захлестнувшее тепло. Она и понятия не имеет, что творит с моим сердцем.

Раньше я и куска не мог проглотить из того, что готовили повара, теперь же, едва почувствовав аромат ее стряпни, вместо привычной горечи на языке и тошноты я ощущаю голод. Зверский голод.

Ловко подцепив черничный маффин, я прячу записку в карман.

— А вот эта очень даже ничего!

Я закатываю глаза: Киран с головой ушел в изучение «резюме», присланных Люси.

— Мы не на распродаже, Киран, так что подбери слюни. Весь диван заляпаешь.

— Ха-ха, остроумно. Знаю я, что не на распродаже. Мы проводим собеседование с девушкой, которой предстоит спасти твою карьеру.

Господи, в его устах звучит совсем уж паршиво...

— Даже не верится, что мы до такого докатились, — морщусь я, поворачиваясь к Кирану. — Тебе не кажется, что это... ну, как-то по-предметному? Словно вещь выбираем.

— Они в курсе, что ввязываются в фиктивные отношения ради пиара, — качает он головой, — хотя вряд ли им известно, с кем именно. Иначе об этом бы уже трубили на каждом углу.

Едва зубы вонзаются в маффин, мысли разлетаются в прах, а по языку растекается черничный взрыв. Я сдавленно стону от удовольствия: клянусь, глаза сами собой закатываются.

— Черт, ну и мастерица же она, — бормочу я, заталкивая в рот следующий кусок.

Киран бросает на меня косой взгляд.

— Это Белла приготовила?

Я не удостаиваю его словесным ответом. Рот открывать хочется исключительно ради маффина, так что я ограничиваюсь коротким кивком.

Киран склоняет голову и принимается пристально меня разглядывать.

— Не порти момент, — прошу я. — Ты же знаешь, ее выпечка — моя ахиллесова пята.

— Вот именно. Откуда Белле об этом известно?

Тут я невольно замираю.

— Ткнула пальцем в небо?

В его глазах вспыхивает азарт — так выглядят дети рождественским утром.

— Есть ли что-то, чем ты жаждешь со мной поделиться?

— Нет, а что?

Он поворачивается всем корпусом, и на лице расцветает самодовольная ухмылка. Когда у Кирана такой вид, жди беды.

— Видишь ли, ты наотрез отказался притрагиваться к еде, которую готовили нанятые Люси повара. По сути, питался только доставкой, а тут... ты буквально сметаешь все, чтоонанаготовила.

Я облизываю пальцы, не оставляя от маффина и следа.

— Понятия не имею, что тебе сказать.

Он пожимает плечами и, криво усмехнувшись, снова откидывается на спинку дивана.

— Любопытно, — Киран продолжает жевать, подозрительно меня изучая. — А она знает про...

— Нет, — отрезаю я, не давая испортить минуту. Пытаясь отвлечь от гнетущей тяжести, нависшей над головой, я лениво цежу: — Так на ком там, ты говорил, стоит остановиться?

Входная дверь с грохотом распахивается, и в уши просачивается голос, который я мечтал услышать больше недели.

— Я согласна.

Я вскакиваю на ноги. Взгляд встречается с глазами Беллы: она влетает в гостиную с такой решимостью, что я невольно отступаю на шаг.

— На что согласна?

— Я буду твоей фальшивой девушкой.

За спиной слышится свист Кирана.

— Опаньки. Вот этого я не предвидел.

Не обращая на него ни малейшего внимания, я ошарашенно гляжу на Беллу. Она предостерегающе поднимает указательный палец.

— С одним условием.

— Называй любое.

Внезапный толчок в груди заставляет осознать: я пойду на что угодно, лишь бы она была рядом.

Белла вздергивает подбородок и тяжело сглатывает.

— Мне нужно четырнадцать тысяч долларов в месяц.

Сидящий позади Киран резко вдыхает, а следом выдает целую тираду ругательств.

— Какого хрена? Грейсон, даже не взду...

— По рукам, — выпаливаю я, наслаждаясь тем, как на ее лице проступает ошеломление. — По рукам, — повторяю еще раз, не в силах сдержать улыбку.

Киран тяжело стонет.

— Все, спекся. Парень окончательно поплыл.

Я резко оборачиваюсь.

— Я тебя, конечно, люблю, но давай-ка сваливай.

Он картинно изумляется, раскрыв рот.

—Я?

— Именно, ты, — я пытаюсь взглядом передать все то безумство чувств, что сейчас заставляет сердце бешено колотиться. Придвигаюсь ближе и шепчу: — Киран, пожалуйста.

Его голубые глаза, оказавшиеся совсем рядом, бегают по моему лицу. В какой-то момент Киран затихает — видимо, наконец дошло. Поднявшись, он хлопает меня по плечу, а затем подмигивает Белле.

— Кстати, маффины просто отпад.

Она в ответ лишь невнятно хмыкает, не сводя с меня пристального взгляда.

Мы не шевелимся. Кажется, я даже не дышу, пока не слышу хлопок входной двери и рокот заводящегося мотора машины Кирана.

Замечаю, что Белла часто-часто моргает. Жар обжигает шею, подбираясь к самым щекам.

Черт, может, и не стоило его выпроваживать.

Я потираю затылок и чувствую, что ладонь влажная... или это шея вспотела... или и то и другое сразу?

Да что со мной такое?Я же никогда не нервничаю. Никогда в жизни.

Несмотря на внутреннюю дрожь, я улыбаюсь.

— Значит, хочешь быть моей девушкой? — прочищаю горло. — Фальшивой девушкой, — уточняю я, безуспешно пытаясь стереть с лица улыбку.

Глава 16

Белла

Записка на доске

Это Киран, официально прошу приготовить еще выпечки, пожалуйста

Смех сам собой вырывается из груди. Уж чего-чего, а такого ответа я точно не ожидала.

Настраивалась на допрос с пристрастием. Готовилась по пунктам объяснять, зачем понадобились деньги. Но я и представить не могла, что Грейсон и бровью не поведет, услышав запрошенную сумму.

Прежде мне никогда не приходилось ввязываться в подобные авантюры. Два часа я потратила на то, чтобы уговорить себя просто переступить порог дома, а в итоге выяснилось, что названная цифра — сущий пустяк.

Честно говоря, где-то в глубине души я это понимала. Человек заколачивает миллионы в год. Но для меня-то это баснословные суммы. На кону жизнь мамы, и только поэтому я решилась ответить согласием.

Заметив, как в его глазах при смехе мелькает ужас, я порывисто подаюсь вперед, протягивая руки.

— О господи! Прости, нет, я не над тобой смеюсь! Просто... — я замираю, запрокинув голову, чтобы встретиться с Грейсоном взглядом. В животе все сжимается. — Тебе что, совсем плевать на деньги? Вообще?

Он протяжно выдыхает.

— Нет, тебе ведь придется оказаться в центре внимания. Само собой, такая роль подразумевает вознаграждение, — он облизывает губы, и я невольно прослеживаю за движением.

Внизу живота разливается жар.

Вот поэтому я и не хотела соглашаться. Как прикажете сохранять сугубо деловые отношения, когда любое движение Грейсона вызывает желание запрыгнуть на него, словно озабоченная обезьянка?

Тряхнув головой, чтобы прогнать наваждение, я снова поднимаю глаза и натыкаюсь на его ухмылку.

Он морщится.

— Скорее всего.

Похоже, Грейсон собирается извиниться, поэтому я поспешно перебиваю:

— Все в порядке, я понимаю. Если правда всплывет наружу, твое имя окажется под еще более мощным ударом.

Внезапно до меня доходит, как близко мы стоим. Грудь Грейсона на вдохе почти касается моей, щеки раскраснелись, а взгляд слегка затуманился. По коже пробегают мурашки; я отступаю и осторожно опускаюсь на диван. Грейсон следует моему примеру.

Кажется, зашкаливающее напряжение чувствую не я одна.

— Думаю, тебе стоит знать, почему я на это иду.

Я слегка наклоняю голову.

— Если готов поделиться, то да, мне бы хотелось понять, ради чего мы все это затеяли.

Он трет затылок — судя по всему, такой нервный тик. Когда Грейсон поворачивается, на скулах по-прежнему играет румянец.

— В последнее время я не блещу результатами. По крайней мере, не выдаю того, что обязан по контракту. И плюсом ко всему стал тем еще кошмаром для пиар-отдела, о чем ты, уверен, и сама знаешь.

— Вообще-то нет. Я тебя не гуглила. Хотела составить собственное мнение.

Грейсон часто-часто моргает, опешив от неожиданности, но мгновение спустя на лице расцветает улыбка, становясь все шире, пока не сводит с меня глаз.

— Это... необычно.

Я пожимаю плечами.

— Ты ведь не можешь изучить подноготную моей жизни в поисковике, вот я и решила ответить той же монетой.

Голубые глаза Грейсона вспыхивают.

— Скажем так: зрелище не из приятных, и недавняя выходка стала для клуба последней каплей, — он морщится. — Они имеют полное право оценивать меня как игрока, но именно такая реакция и заставила прийти в себя.

Я киваю. Хочется вытянуть из Грейсона подробности, но боюсь давить.

— И как сюда вписываюсь я?

— Точно! — отзывается он, качая головой, и от негромкого смешка по спине пробегает холодок. — Парень, которым меня хотят заменить, — примерный семьянин. И это при том, что на деле он редкостный говнюк и патологический изменник, но умудряется выходить сухим из воды и не попадать в таблоиды.

У меня округляются глаза.

— Редкостный говнюк?

—Самый что ни на есть.

Я присвистываю.

— Значит, меня будут воспринимать как... кого? Как девушку, ради которой ты остепенился?

Грейсон прикусывает внутреннюю сторону щеку, и в потемневшем взгляде вспыхивает азарт.

— Именно.

Я киваю, и в голове проносится тысяча мыслей. Наконец выцепляю первый пункт из списка дел, который составила в уме, решившись согласиться на эту авантюру.

— Нужно установить правила.

Он недоуменно приподнимает бровь.

— Правила?

— Что именно и когда тебе потребуется. Должна ли я ходить на все матчи, или ограничимся выходами в свет? Какие границы установим? Обговорить нужно каждую мелочь, иначе без четкого понимания происходящее превратится в... бардак.

«Бардак» в моем понимании — это двусмысленность: если поцелуешь, дай заранее понять, что это лишь игра. Чтобы либидо не пустилось во все тяжкие и я не вообразила, будто на самом деле тебе нравлюсь.

Тело прошивает раскаленный разряд. Нам придется целоваться, и интуиция подсказывает: мне это понравится куда больше, чем следовало бы. Но вслух я этого не произнесу, поэтому просто повторяю:

— Правила.

Грейсон смотрит на меня с недоумением.

— Ты уже проворачивала нечто подобное?

Я фыркаю, а затем невольно разражаюсь коротким смешком.

— Боже упаси. Моя лучшая подруга Лайла много читает, вот и просветила, как лучше действовать.

— А чтение-то тут при чем?

— Понятия не имею. Стоит спросить, как она сразу краснеет и уходит от разговора, — я отмахиваюсь. — Мы отвлеклись. Правила. Как будут выглядеть наши фальшивые отношения? Как убедить всех, что ты встал на путь истинный?

Грейсон проводит ладонью по щетине, и меня пронзает нестерпимое желание коснуться его лица пальцами, почувствовать, как колкие волоски щекочут нежную кожу.

Мужчинам нельзя доверять. Мужчины разбивают сердца. На мужчин нельзя положиться.

Вот она, та самая мантра, способная помочь выстоять и увидеть маму живой и невредимой. Нужно лишь неустанно напоминать себе: пусть Грейсон и кажется скромным, милым и чертовски притягательным с каштановыми кудрями и точеными чертами лица, он прежде всего мужчина. И обязательно разобьет мне сердце, если хоть на миг забуду, что все наше дальнейшее взаимодействие — лишь спектакль.

Грейсон оглядывает гостиную, словно надеясь отыскать ответы на свои вопросы, и, похоже, находит: в глазах вспыхивает огонек, он выпрямляется и поворачивается ко мне с задорным видом.

— Полагаю, со стороны должно выглядеть так: ты ходишь на все домашние матчи и командные мероприятия по ходу сезона, а я вожу тебя на свидания.

Я понимающе киваю, пока мозг прокручивает ситуацию на тысячу ходов вперед.

— Домашние матчи. Это мне под силу...

— После домашних игр мы всей толпой заваливаемся в бар в центре, — перебивает он. — Будет странно, если ты не придешь.

— Домашние матчи и послематчевое веселье, — подмигиваю я. — Ну, или утешительные возлияния в случае проигрыша.

Грейсон громко хохочет.

— Будь ты настоящей девушкой, куда больше верила бы в мои таланты.

— Угу, — неопределенно мурлычу я. — Что еще? — возвращаю нас к сути дела.

Он шумно выдыхает.

— Во время сезона пресса наседает как никогда, а раз уж мы затеяли все ради пиара, то как насчет свидания раз в неделю? А может, и два? В зависимости от графиков.

— Совместные выходы в свет: принято.

Он медлит, и голубые глаза встречаются с моими карими.

— Ты что, составляешь в голове список?

Я выпрямляюсь и запускаю пальцы в волосы — такой уж извечный нервный жест.

— Нет, с чего ты взял? — разумеется, составляю, но Грейсону совершенно ни к чему знать, до какой степени занудства и дотошности доходят мои перечни.

Кажется, его взгляд проникает в самую душу, а на губах расплывается кривоватая усмешка.

Прежде чем Грейсон успевает выдать очередную колкость, я цокаю.

— Ближе к делу. Есть что-то еще?

Внезапно румянец заливает его щеки, и Грейсон отводит глаза. В мгновение ока вся самоуверенность испаряется, уступая место робости, от которой в животе неожиданно теплеет.

Слегка склонив голову, я пытаюсь снова поймать его взгляд.

— Все получится только при полной откровенности.

— Вообще-то я должен был это сказать, — он раздраженно выдыхает и внезапно выпаливает: — Нам нужно обсудить близость.

Я медленно киваю, хотя сердце пускается вскачь. Знала, что разговора не миновать, и заранее тренировалась сохранять беспристрастное выражение лица, чтобы Грейсон не заметил, как все внутри откликается на саму мысль о его прикосновениях. Я прикусываю губу, подавляя готовую вырваться улыбку.

Да уж, «сохранила лицо», ничего не скажешь.

— Ты вообще любишь проявлять чувства? — уточняю я как можно холоднее.

— О, еще как.

Боже правый.

Я чувствую, как

— Значит, придется...

— Касаться друг друга. И часто, — перебивает он. Голубые глаза наполняются теплотой, которой прежде не было и в помине. Немудрено, что фанатки пачками вешаются ему на шею. Грейсон — огромный плюшевый мишка, запертый в теле двухметрового хоккейного бога с безупречным прессом.

— Есть какие-то возражения? — лениво тянет он, и взгляд медленно скользит сверху вниз по моему телу.

Я качаю головой, не в силах вымолвить ни слова: мысли забиты тем, как именно Грейсону придется меня касаться. И как удержаться на тонкой грани, чтобы окружающие поверили, будто мне это нравится... хотя, если честно, так оно и будет. Но жизненно необходимо, чтобы Грейсон считал иначе.

Потому что сейчас, пока он бесцеремонно изучает мою фигуру, хочу лишь одного: узнать, каково это — если бы меня исследовали его руки, а не глаза.

В голове полнейший сумбур.

Просто думай о деньгах, которые пойдут на лечение мамы.

— А у тебя есть возражения? — спрашиваю я, удивляясь тому, насколько спокойно звучит голос вопреки оглушительному стуку пульса в ушах.

— Нет, — мгновенно отзывается он.

— Стоит установить правила касательно близости.

На челюсти Грейсона едва заметно перекатывается желвак; он облизывает губы и прочищает горло.

— Согласен. Есть черта, которую ты не позволишь переступить?

Никакой, едва не выпаливаю я, но вовремя прикусываю язык.

Грейсон откидывается на спинку дивана, закинув ногу на ногу и вытянув левую руку вдоль изголовья. При виде того, как напрягаются его мускулы, сердце подпрыгивает к самому горлу.

Ну почему он настолько сексуален?

— Физический контакт должен быть только на людях. Иначе грань между работодателем и подчиненным сотрется. Мы должны помнить, что я по-прежнему твоя ассистентка.

Между нами словно проскакивает искра — воздух мгновенно наэлектризовывается.

— Ассистентка, — он медленно кивает. — Верно.

Грудь с каждой секундой вздымается все чаще.

— И как долго будем разыгрывать паровеу?

Грейсон хмурится.

— В каком смысле?

— Ну, мы же не можем притворяться вечно.

В его взгляде мелькает какая-то эмоция, но исчезает быстрее, чем я успеваю ее распознать и расшифровать.

— Совет директоров примет решение через три месяца. Думаю, тогда и закончим.

И почему сама мысль об этом кажется Грейсону настолько претящей? А может, просто накручиваю себя, и дело лишь в оставшихся трех месяцах, чтобы убедить клуб его не увольнять.

Три месяца.

Хватит ли этого времени на мамино лечение? Врачи говорили, что оно разбито на несколько этапов, и у каждого свои сроки. Впрочем, полагаю, к середине пути станет ясно, есть ли результат. И если терапия сработает, я землю грызть буду, лишь бы и дальше оплачивать счета за лекарства.

Страховой компании еще повезло, что я не торчу под дверью, вытрясая полагающиеся выплаты.

Низкий, с хрипотцой голос Грейсона заставляет снова сосредоточиться.

— Первая игра на следующей неделе, причем домашняя.

У меня глаза на лоб лезут.

— На следующей неделе? — почти пищу я. — И как я, по-твоему, должна успеть выучить все то, что положено знать девушке?

Грейсон расплывается в улыбке, и к нему возвращается прежняя самоуверенность.

— Проще простого. Я свожу тебя на свидание. Пообщаемся, зададим друг другу вопросы, ответы на которые вроде как должны знать, и заодно «засветимся» на публике.

Я поджимаю губы, взвешивая предложение.

— А это не самая плохая идея.

Он подмигивает.

— Даже отличная.

Голова идет кругом. Уже на следующей неделе меня будут знать как девушку Грейсона Кроуфорда, и придется убедить весь хоккейный мир, что именно благодаря мне он взялся за ум.

И все ради того, чтобы Грейсон остался в команде.

Никакого давления, ага.

Тяжело сглотнув, я решаюсь затронуть важную тему.

— Я понимаю важность контрактов и соглашений о неразглашении, которые пришлет Люси, но врать матери отказываюсь.

Ей нужно знать, откуда берутся деньги на лечение, а если — упаси боже — оно не поможет, не хочу лгать о своей жизни до того, как она... Даже думать об этом не могу, сама мысль кажется кощунственной.

Терапия ее спасет. Обязательно спасет.

Я и так достаточно лгала. С этим покончено.

Грейсон кивает, и его взгляд теплеет.

— Понимаю.

— Серьезно?

— Разумеется. Я не требую, чтобы ты лгала матери или лучшей подруге... Лайле, кажется?

Я списываю это на хорошую память, а вовсе не на то, что Грейсон в самом деле внимательно слушает каждое мое слово.

— Да, Лайле.

— Я не стану просить лгать, ведь и сам ничего от Кирана не скрываю.

— А как же семья?

Последние искорки беззаботности в его глазах гаснут. Кажется, будто я окатила пламя ледяной водой. Поза Грейсона становится скованной, пальцы до белизны в костяшках впиваются в диванную подушку, а лицо осунулось от тяжелой усталости, из-за чего отчаянно хочется его обнять.

— Сам с ними разберусь, — хмуро бросает он.

Я наступила на мину и теперь понятия не имею, как убрать ногу, чтобы не взлететь на воздух.

— Так, свидание, — продолжаю я, переводя тему, — когда и где?

Его тело по-прежнему сковано напряжением, но вопрос вновь высекает искру.Крошечную. Но все же искру.

— Детали предоставь мне, — лениво тянет он.

—Вечеромты идешь на свидание? — визжит Лайла в трубку. — А парень-то времени зря не теряет.

— Этот «парень» просто пытается поближе познакомиться, чтобы мы могли убедить хоккейный мир в своих чувствах. Никакого подтекста и в помине нет.

— Как скажешь, — нараспев отзывается подруга.

Качая головой, я перемещаюсь по комнате, пытаясь привести себя в достаточно презентабельный вид, чтобы хоть немного соответствовать Грейсону. Я не слепа и не лишена тщеславия — знаю, что природа не обделила меня внешностью, — но Грейсон относится совсем к другой лиге. Меньше всего хочется увидеть наши фотографии, разлетевшиеся по соцсетям, под которыми анонимы будут строчить, что я ему не пара.

Впрочем, такие комментарии посыплются в любом случае.

Лайла предупреждала: что бы я ни делала, фанатки и девицы, мечтающие заполучить Грейсона, все равно забросают меня камнями. Ума не приложу, откуда взялась такая уверенность, но я с ней согласна. Всем не угодишь, но если не буду чувствовать себя на высоте, то наверняка поддамся тому, что недоброжелатели станут болтать позже.

— Ты уже сказала маме?

Морщась, я резко втягиваю воздух.

— Нет, если честно, я в ужасе от этой мысли. Но планирую признаться за завтраком. В конце концов, нужно опередить ее онколога.

Я позвонила ему в ту же секунду, как вышла из дома Грейсона, и настояла, чтобы маме начали давать препараты. Меня быстро проинформировали о длительном курсе лечения и различных стадиях, большинство из которых требуют пребывания в стационаре.

— А куда, по ее мнению,

— Ну...

Изумленный возглас Лайлы наполняет детскую, по-прежнему заваленную коробками для переезда.

— Белла Стратфорд, неужели ты сбегаешь из дома в почтенные двадцать шесть лет?

Теперь ежусь уже я — от самой себя.

— Ну да?

В трубке раздается заливистый хохот. Подхватив телефон, я отключаю громкую связь — маме ввели снотворное, так что она спит без задних ног.

— Да хватит над мной смеяться!

— Ты что, в окно сиганешь? — фыркает она. — Боже, можно я мимо проеду? Такое зрелище нельзя пропускать.

— Нет, нельзя!

Я и сама невольно начинаю хохотать. Ее смех чертовски заразителен.

Натянув черные сапоги до колен, я замираю перед зеркалом в пол, кручусь так и эдак, придирчиво рассматривая маленькое белое платье. Оно плотно облегает фигуру, но совсем не стесняет движений: плотный трикотаж на ощупь нежнее любимой пижамы.

Я подумывала надеть красное, но вовремя спохватилась: выглядело бы как слишком быстрая капитуляция.

Платье пришлось дополнить теплым пальто — на улице заметно похолодало. Не сомневаюсь, что совсем скоро нас завалит снегом, скорее всего, уже к выходным. Пару недель назад слегка припорошило, но настоящая колорадская зима только-только готовится нанести основной удар.

Остается надеяться, что там, куда Грейсон меня везет, найдутся обогреватели.

Глянув на часы, я тихо выругиваюсь.

— Лайла, наберу тебе завтра. Он приедет с минуты на минуту.

В трубке раздается многозначительный свист.

— Просто помни: я не осужу, если захочешь его поцеловать... или переспать.

— Все, я пошла. Пока!

— С нетерпением жду подробностей! — выкрикивает она тоном, не терпящим возражений. Уклониться от допроса с пристрастием точно не выйдет.

Фыркнув, я вешаю трубку, делаю глубокий вдох и напоследок проверяю макияж. Мысленно молясь о том, чтобы не ударить в грязь лицом, я на цыпочках прокрадываюсь через мамин дом и распахиваю входную дверь.

И застываю.

Я и представить не могла, что мужчина может быть настолько мужественно-красив, что от него может исходить животная сексуальность; не знала, что бывает настолько высокий и атлетичный торс, где рельефные мышцы едва ли не светятся в лучах ламп, оттеняя загар. Никогда бы не подумала, что лицо, достойное резца античных богов, может принадлежать такому душке.

Но все меняется, стоит переступить порог и увидеть Грейсона Кроуфорда: он стоит на крыльце с букетом лилий, а щеки тронул едва заметный румянец.

Лайла: Я серьезно, Бел!

Лайла: Жду вестей при первой же возможности

Лайла: А-А-А!

Лайла: Я так рада!

Лайла: Заклинаю: если представится шанс, запрыгни на него, как на дерево, и не отпускай!!!

Глава 17

Грейсон

Киран Эшфорд: Кроуфорд-то теперь по каблуком

Логан Джонсон: Ну ни хрена себе

Тео Ирвинг: БОЕЦ ПАЛ

Маттео Валенти: Кто его прибрал к рукам?

Калеб Эллингтон: Нам срочно нужны детали

Хадсон Митчелл: Насколько все плохо?

Киран Эшфорд: Уровень «клиника»

Тео Ирвинг: Мы потеряли отличного парня

Грейсон: Никого вы не потеряли. Я даже не был на подхвате, когда мы гуляли

Тео Ирвинг: Потому что мне не нужен никто на подхвате

Тео Ирвинг: Девочки сами ко мне слетаются

Логан Джонсон: Беседы хоккейных заек вот-вот взорвутся

Маттео Валенти: Значит, тебе достанется еще больше, Ирвинг

Тео Ирвинг: Спасибо за службу, Кроуфорд

Мне уже тысячу раз приходилось напоминать себе, что все это фальшивка и Белла не испытывает никакого романтического интереса. Но когда поднимаюсь на крыльцо дома в тот самый момент, когда она выходит за дверь, держать этот маленький факт в голове становится чертовски сложно.

От одного ее вида перехватывает дыхание.

Слово «потрясающая» и близко не передает картины.

«Красивая» — лишь слабое отражение реальности.

И даже «великолепная» — недостаточно сильно, чтобы описать, насколько она сияет.

Я откровенно пялюсь, чувствуя, как по шее ползет жаркий румянец, пока не осознаю, что она пялится в ответ. Признаюсь, я очень старался выглядеть хорошо — или, надеюсь, даже больше, чем хорошо. Выбрав черные джинсы и темно-синюю рубашку на пуговицах, я рассчитывал, что ей понравится увиденное.

— Похоже, ты меня опередила: даже постучать не успел.

Ее щеки краснеют.

— Если честно, я думала, мужчины перестали стучать в двери.

Я широко ухмыляюсь.

— Только не этот.

— Очевидно, — тянет она, покусывая внутреннюю сторону щеки.

Скользя взглядом по ее фигуре, я не могу перестать думать о том, насколько же Белла хороша... но при этом о том, как сильно она замерзнет.

Твою мать.

Прочистив горло, я протягиваю цветы. Фальшивое свидание или нет, но когда по дороге сюда я проезжал мимо цветочного и заметил распустившиеся розовые лилии, то сразу подумал о ней.

— Очень надеюсь, что не прозвучу как мудак...

Белла изгибает бровь.

— Заинтригована.

Из груди вырывается смешок, я прикусываю нижнюю губу.

— Надо было написать заранее: мы проведем на улице почти весь вечер. У тебя ноги не замерзнут? Если что, в машине есть плед, могу носить с собой.

Ее глаза округляются.

— О! За плед спасибо, очень заботливо, но нет. Просто дай минутку, — она сует лилии обратно в руки, разворачивается, но тут же бросается обратно и бережно забирает их. — Я занесу цветы в дом, спасибо.

Не успевает последнее слово сорваться с ее губ, как дверь захлопывается прямо перед моим носом.

У нее милый дом. Честно говоря, даже немного досадно, что не могу зайти и посмотреть на обстановку, узнать, где Белле нравится жить. Хотя, наверное, именно это она и имела в виду, говоря о личных границах.

Несмотря на то, какими сексуальными кажутся ее стройные ножки в ботинках, и на притягательный макияж смоки-айс... к великому сожалению, Белла все еще моя ассистентка.

В ожидании Беллы я завожу двигатель, чтобы заранее подогреть сиденья.

Успеваю вернуться к крыльцу как раз в тот момент, когда она выходит, но на ногах уже что-то прозрачное и черное. Чулки? Честно, понятия не имею. В вопросах прав девушек я, может, и разбираюсь, но в гардеробе отстал безнадежно. Склонив голову набок, пытаюсь понять, что же это тако...

— Нравится?

— Очень, — признаюсь я.

На ее вишнево-красных губах расцветает улыбка.

— Честный мужчина, надо же.

— Всегда. Меня учили, что честность — лучшая политика.

Она изгибает бровь, проходя мимо меня от бедра.

— Не мог бы ты преподать урок остальной мужской половине человечества?

Кровь закипает в жилах от одной лишь мысли, что Белла может пойти на свидание с кем-то, кому придется «преподавать» подобный урок. Но ее каблучки звонко стучат по дорожке, а бедра так маняще покачиваются, что я заставляю себя

Что-то подсказывает, я сведу себя с ума словом «фальшь».

Обогнув капот пикапа, сажусь за руль, и меня тут же окутывает цитрусовый аромат, который словно танцует на коже.

Надеюсь, машина будет пахнуть ею еще несколько дней.

— И где же будет это загадочное свидание?

— Перестанет быть загадкой, если я расскажу, разве нет?

Она цокает.

— Туше.

Пикап с ревом заводится. Белла закидывает ногу на ногу и поворачивается. Я кожей чувствую, как она скользит взглядом по каждому сантиметру моего тела. По темно-синей рубашке, по черным брюкам... чувствую даже тот момент, когда ее взгляд останавливается на пульсирующей жилке на моей шее. Она словно гладит меня глазами.

Под пристальным вниманием я невольно ерзаю на сиденье.

— У меня есть предложение, — произношу я; низкий, рокочущий голос заполняет салон.

Я специально не стал включать радио в надежде, что она заполнит тишину. Не хватало ее голоса в доме. Будто впервые за несколько месяцев ощутил вкус покоя, а потом глоток свежего воздуха у меня отняли. Уверен, если бы рассказал об этом психотерапевту, специализирующемуся на утратах, к которому записан на понедельник, тот бы начал копаться в том, почему эта девушка приносит такое утешение, хотя, по правде говоря, я ее совсем не знаю.

— Внимательно слушаю.

Но я хочу узнать ее, поэтому и предлагаю.

— Давай поиграем в «двадцать один вопрос».

Ее смех разливается по салону — такой мягкий, с придыханием и полный тепла, что хочется слушать вечно.

— Не играла со времен старшей школы.

Я пожимаю плечами, не сводя глаз с дороги. Даже ради нее. Больше я никогда не отведу взгляд от дороги.

— Мы должны производить впечатление пары, которая встречается уже какое-то время, а для этого нужно по-настоящему узнать друг друга. Одного свидания будет недостаточно.

— Но с двадцатью одним вопросом... или больше, мы все наверстаем, — дразнит она.

Я не могу сдержать улыбку.

— Именно. Это не настоящее свидание, поэтому заученных ответов не будет. Начнем просто говорить друг другу правду.

— Уверен, что готов открыться ассистентке?

Пикап притормаживает на красном сигнале светофора, и я наконец поворачиваюсь к Белле, удерживая ногу на тормозе.

— Ты больше, чем просто ассистентка, — подмигнув, я наслаждаюсь ее удивленным взглядом и добавляю: — Ты еще и моя фальшивая девушка.

Салон взрывается хохотом как раз в тот момент, когда загорается зеленый.

Грудь распирает от гордости. Я заставил ее рассмеяться. Звук чудесный и беззаботный, и я сделаю что угодно, лишь бы услышать его снова.

Белла тихо ахает, когда я включаю поворотник и заезжаю на огромную парковку.

— О боже! — восторг почти осязаем; она радостно визжит. — Я не была на карнавале со старшей школы!

Меня охватывает самодовольство оттого, что угадал с местом.

— Считаю, что ужин — это скучно для первого свидания. И немного неловко.

Она сидит на самом краешке сиденья, подавшись вперед, чтобы разглядеть огни.

— И слава богу, что считаешь. Это в миллион раз круче чопорного ужина.

Не успеваю я перевести коробку передач в режим парковки, как Белла уже распахивает дверцу, оббегает машину и открывает мою. Я не могу сдержать фырканья.

Я знал, что будет весело и мы наверняка посмеемся, но предположи заранее, что Белла придет в такой восторг, заехал бы пораньше. Она едва ли не подпрыгивает от нетерпения, а улыбка становится такой широкой, что вызывает ответную на моем лице.

— Была зазывалой на ярмарке в прошлой жизни?

Ее глаза широко распахнуты и светятся от радости.

— Надеюсь.

Заблокировав машину, я кладу руку ей на поясницу, ненавидя кожаную куртку за то, что та скрывает тело, и одновременно презирая себя за то, как отчаянно хочется коснуться ее кожи. Направляясь к входу, я не удивляюсь, что несколько человек узнают меня. Рост метр девяносто три скрыть трудновато. Рост привлекает внимание, а лицо — объективы камер. Но Белла не замечает оборачивающихся людей; ее взгляд прикован к бесконечным рядам палаток и аттракционов.

Я подхожу, чтобы купить два билета, давая возможность подростку в кассе собраться с духом и попросить фото. Я не страдаю манией величия, просто когда столько общаешься с фанатами, начинаешь считывать сигналы. Особенно у молодых пацанов, которые стесняются подойти.

Белла забирает билеты и быстрым шагом направляется к стенду с картой ярмарки.

Я улыбаюсь. Не припомню, когда в последний раз видел кого-то настолько воодушевленным.

Передо мной кто-то откашливается.

— Г-Грейсон? Грейсон Кроуфорд?

Я одариваю подростка легкой улыбкой.

— Это я.

В его глазах читается такое неподдельное благоговение, что я неловко переминаюсь с ноги на ногу.

— А-а можно... вы не могли бы...

Ободряюще улыбнувшись, я подхожу ближе к кассе. Замечаю, что он так и не закончил фразу, а рука с телефоном, на котором уже открыта камера, мелко дрожит.

— Конечно, как будешь готов.

— О боже, мой брат просто офигеет, — он разворачивается внутри будки, даже не удосужившись выйти, поднимает телефон и делает, кажется, сотню кадров. Тут же поворачивается ко мне и улыбается. — Спасибо, Кроуфорд! Удачи на следующей неделе!

Кивнув в знак благодарности, я спешу к Белле, абсолютно не обращающей внимания на окружающих. Слишком ли самонадеянно думать, что она так расслаблена потому, что чувствует себя со мной в безопасности?

Большинство подруг постоянно начеку, да и по общению с Беллой знаю, что от нее мало что утаишь. Она читает меня как открытую книгу, замечая сигналы, которые подаю неосознанно. Но по карнавалу мог бы пробежать серийный убийца с окровавленным ножом, а она бы беззаботно указывала на очередной аттракцион, даже не моргнув.

— Какие планы? Пойдем по часовой стрелке, зигзагом или просто по рядам?

Нахмурившись, я вглядываюсь в карту у нее в руках, отмечая хаотично разбросанные палатки и киоски, и начинаю сомневаться, смотрим ли мы на одну и ту же карту.

— В смысле?

Она смотрит на меня так, будто это я несу околесицу. Указательным пальцем очерчивает многочисленные маршруты, которые уже успел выстроить ее мозг. По идее, то, как она воспринимает карту, должно было сбить с толку, но по какой-то совершенно непонятной причине мне это кажется невероятно милым.

Как же прекрасно обладать разумом, работающим столь причудливым образом. А может, это у меня дефицит извилин, потому что просто слонялся бы без цели. И, пожалуй, Белла не так уж оторвана от реальности, как я подумал, раз уж намечает пути отступления на случай непредвиденных обстоятельств.

— Белла, — мягко прерываю ее длинную тираду.

Она удивленно приоткрывает рот.

— Ой, прости.

Белла пожимает плечами.

— Заболталась. Пойдем, куда скажешь.

Но пока она это говорит, глаза становятся напряженными, а пальцы выбивают нервный ритм по карте. Вглядываясь в ее лицо, я отчаянно хочу вернуть тот восторг. Поэтому произношу:

— Думаю, по часовой стрелке — идеальный вариант.

В ее глазах снова вспыхивают искорки, а возведенные было стены медленно опускаются.

— Правда?

— Абсолютно, — и, прежде чем успеваю обдумать, я приобнимаю ее за плечи и с улыбкой смотрю сверху вниз. — Показывай дорогу, Стратфорд.

Глава 18

Белла

Лайла: Он потащил тебя на карнавал???

Лайла: Видит насквозь, подруга

Белла: Тебе-то откуда известно, где мы?

Лайла: Фанатки уже во всеуслышание об этом трубят

Белла: Шутишь

Лайла: Ни капельки

Лайла: Хотя я только рада. Такое чувство, будто нахожусь рядышком с тобой

Лайла: И нарядился-то он как! Просто прелесть

Белла: Хватит за мной следить

Лайла: Ни за что. Чмоки-чмоки

Никогда прежде я не ощущала столь упоительного избытка чувств.

Стоило въехать на ярмарку, как внутри что-то ожило — нечто, остававшееся безжизненным больше года. Я и забыла, каково это — веселиться. Забыла, что жизнь вообще-то должна приноситьрадость. Забыла, что за бесконечными визитами к врачам, спешными поездками в больницу и изнурительной химиотерапией следовало наполнять жизнь мамырадостью.

О том, как это исправить, я поразмыслю позже, а сейчас, пусть Грейсон и позволяет без умолку рассуждать, куда податься, я все равно чувствую захлестывающую волну эмоций.

Хочется попробовать все и сразу.

Отведать каждое угощение, смеяться, переиграть во все возможные игры. Но вокруг столько всего: огни, толпы народа, какофония звуков и запахов.

Грейсон увлекает меня влево, задавая маршрут по часовой стрелке. Он широко улыбается, и стоит забрать из моих рук список дел, как сковавшее грудь напряжение бесследно исчезает.

— Ты готова?

— К чему?

— К игре в двадцать один вопрос.

Я едва не спотыкаюсь на ровном месте. Напрочь вылетело из головы, зачем мы пришли; я и думать забыла, что это свидание — лишь видимость. Что теплая мускулистая рука, приобнимающая за плечи, пока Грейсон направляет меня к первому ларьку, — не более чем дружеский жест.

— Начинай, — предлагаю я, ощущая, как внутри все зудит от напряжения.

— Когда у тебя в последний раз были отношения?

Я присвистываю, пока мы встаем в очередь к первому аттракциону.

— Сразу с козырей заходишь, как я посмотрю.

Грейсон окидывает взглядом палатку и пожимает плечами.

— Не вижу смысла тянуть кота за хвост.

Очередь продвигается, и Грейсон, оторвав взор от прилавков, медленно переводит его на меня. Тонуть в его глазах — все равно что нырнуть в океанскую бездну. Зрелище гипнотизирует, дарит покой и кажется настолько нереальным, что теряешь ориентацию. Океан поглощает целиком, и вдруг ты перестаешь понимать, где верх, а где низ.

— Именно серьезных не было со времен колледжа.

— И почему вы расстались? — негромко спрашивает он, продвигаясь вперед.

Я задеваю Грейсона плечом и усмехаюсь.

— А это уже второй вопрос.

— Потешь мое любопытство, — тянет он.

Вздохнув, я понижаю голос.

— Он изменил мне с соседкой по комнате, — тогда было совсем не до смеха, но я сейчас невольно хмыкаю. — Заявил, мол, в комнате было темно и он просто перепутал кровати.

Глаза Грейсона лезут на лоб от ужаса.

— Да ладно, не мог он так нагло врать.

— О, еще как мог.

— И какое же оправдание нашлось у нее?

Я брезгливо морщусь.

— Никакого. В ней жила какая-то странная тяга вечно соревноваться. Игра в одни ворота, понимаешь? Но никогда не хватало самокритичности, чтобы это признать.

Грейсон с отвращением качает головой.

— Это... черт, просто жесть. Только не говори, что пришлось и дальше жить с ней под одной крышей, — я бросаю на Грейсона такой взгляд, что тот со стоном зажмуривается. — Нет, только не это.

— Посреди года сменить соседку было невозможно, так что я на целых шесть месяцев застряла с ней в четырех стенах... и с ним.

Грейсон закрывает лицо ладонью и вздрагивает.

— Кошмар.

Посмеиваясь над его реакцией, я фыркаю.

— Ага. Они начали встречаться, но стоило мне завести легкую интрижку, как соседка внезапно воспылала интересом и к моему новому парню.

— Ну и дрянь.

— Она и была дрянью, — я уже собираюсь вставить еще одну колкость, как вдруг в поле зрения попадает огромный желтый плюшевый медведь. Я чувствую, как расширяются глаза; груз воспоминаний о первой любви мгновенно спадает с плеч, и из меня вырывается тихий восторженный писк.

Грейсон оглядывается по сторонам, а затем прослеживает за моим взглядом, упирающимся прямиком в здоровенного Винни-Пуха. Плевать, что по-детски, но для меня этот медведь — самое милое существо на свете.

— Хочешь?

— Хочу? Он мне жизненно необходим! Грейсон, ты только глянь, какой милашка! Он же ест мед из крошечного горшочка!

Его грудь содрогается от негромкого рокочущего смеха.

— Никогда бы не подумал, что взрослая девушка может восторгаться плюшевым зверем.

— Значит, воображение у тебя совсем хромает, — приподнявшись на цыпочки, я вытягиваю шею, пытаясь рассмотреть, к чему мы все-таки стоим в очереди. Бровь невольно взлетает: стайка подростков палит из водяных пистолетов по снующим туда-сюда мишеням.

— Думаешь, сможешь выиграть?

— Думаю? — он ухмыляется. — Стратфорд, я в этом уверен, — Грейсон косится на меня, и в глазах пляшут чертики. — Порой кажется, ты забываешь, чем я зарабатываю на жизнь.

В ответ я закатываю глаза.

— Поверь, твои пропотевшие сумки и носки не дадут об этом забыть.

Его глаза округляются, и Грейсон картинно прижимает руку к сердцу, изображая смертельную обиду.

— Я весьма чистоплотный человек, мисс Стратфорд.

— Чистоплотный-то, может, и чистоплотный, но корзина для грязного белья хранит в себе иные секреты.

Его смех затихает, когда стоящий перед нами человек уходит. Грейсон делает шаг вперед и вкладывает двадцатидолларовую купюру в руку паренька-зазывалы. Подросток смотрит на него с таким неприкрытым восторгом, что ловлю себя на мысли: возможно, я и впрямь иногда забываю, кто Грейсон такой. И тут замечаю, что и другие мужчины самых разных возрастов взирают на Грейсона как на божество.

Неужели они все это время так смотрели? Как же я не замечала взглядов?

Низкий, с хрипотцой голос Грейсона возвращает к реальности.

— Хочешь пари?

Скрестив руки на груди, я с вызовом выставляю бедро.

— Что, самоуверенность зашкаливает?

— В хоккее решают рефлексы.

— Оно-то, может, и так, но на ярмарках все игры с подвохом.

Его губы растягиваются в кривой усмешке.

— С огромным удовольствием докажу, что ты ошибаешься.

— А я с не меньшим удовольствием полюбуюсь на твое фиаско, — нараспев произношу я.

Запрокинув голову, Грейсон громогласно

На стене всплывают мишени, хаотично разлетаясь по всему полю. Одни движутся зигзагами, другие мелькают туда-сюда так стремительно, что рябит в глазах, будто смотрю теннисный матч.

И внезапно до меня доходит: бахвальство Грейсона было вовсе не беспочвенным.

Ложится одна мишень.

Затем вторая, третья... четвертая.

И так без остановки.

Всего за сорок две секунды Грейсон выбивает каждую цель до единой.

Взгляд, который он бросает на меня, прежде чем обернуться и подмигнуть, — чистое бесовство; в нем вскипает дух соперничества, когда наклоняется к самому моему лицу, едва касаясь губами уха. Я судорожно вдыхаю, когда Грейсон хрипло шепчет:

— Никогда не говори спортсмену, что он чего-то не может.

Очень бы хотелось подобрать отвисшую челюсть с пола и выдать в ответ какую-нибудь колкость, но пока Грейсон поворачивается к зазывале и указывает на гигантского желтого медведя, в голове воцаряется звенящая пустота — там эхом отдается прикосновение его губ. Сердце колотится как бешеное, пока Грейсон протягивает мне огромного Винни-Пуха. Медведь настолько необъятный, что мой спутник лишь посмеивается, глядя, как пытаюсь обхватить эту махину руками.

Мы отходим в сторону, освобождая место следующим желающим испытать удачу. Я стараюсь не замечать устремленных взглядов, пока Грейсон неспешно шагает следом, а в его глазах сияет беззаботная радость. Он приставляет ладонь к уху, делая вид, что прислушивается.

— Прости, что ты сказала? Что я лучший в мире стрелок из водяных пистолетов?

Прежде чем успеваю подавить смех, тот вырывается наружу.

— Да, Грейсон, с таким-то временем ты и впрямь кажешься непобедимым.

Он выпрямляется, слегка выпятив грудь.

— То-то же, — приобняв за плечо, Грейсон направляет меня к следующей палатке, стоящей чуть поодаль.

Когда прилавок оказывается перед нами, я расплываюсь в улыбке.

— Я бы на твоем месте не спешила почивать на лаврах. Как насчет раунда у баскетбольных стоек? Один на один.

— О, ты напросилась.

Глава 19

Грейсон

Грейсон: Почему камера показывает, что ты у меня дома?

Киран Эшфорд: Потому что я у тебя дома

Грейсон: С какой это стати?

Киран Эшфорд: Твой диван удобнее

Грейсон: У нас одинаковые диваны

Киран Эшфорд: Твой телик лучше. И звук громче

Грейсон: У нас одинаковые телики и акустика

Грейсон: Ты серьезно вышел с еще одним пакетом продуктов???

Киран Эшфорд: А ты разве не должен быть на свидании?

Грейсон: Должен, а вот ты больше не должен воровать мою еду

Грейсон: Сходи в чертов магазин

Киран Эшфорд: Там не продают черничные маффины Беллы

Грейсон: Ты забрал все маффины?????

Грейсон: Ну держись, ты труп

— Выкуси, Кроуфорд! — вопит и улюлюкает подпрыгивающая на месте Белла, пока челюсть стремительно летит к полу.

Сорок два — восемьдесят один.

Ничуть не зазорно проиграть девушке, тем более такой красивой, вот только я не просто проиграл — меня стерли в порошок.

— Ты меня облапошила, — я обвиняюще тычу пальцем в ее ликующую фигуру.

— Ничего подобного! — легко и беззаботно смеется она. — Просто кое-кто был слишком самоуверенным засранцем и не спросил, играла ли я когда-нибудь в баскетбол.

Белла отворачивается, забирая рулон призовых билетиков, которые предпочла очередной мягкой игрушке.

— Ладно, — упираю я руки в бока. — И ты когда-нибудь играла в баскетбол?

— Вообще-то да, — она снова поворачивается ко мне, лукаво усмехаясь. — Профессионально. Всю старшую школу.

— Ты меня надула.

— Ты сам сказал, что в хоккее главное рефлексы, — она невинно пожимает плечами, хлопая ресницами. — Я думала, ты сможешь за себя постоять.

— Какая коварная, — я в шутку щурюсь.

— А тебе стоит задавать больше вопросов, — Белла поднимает руку, предвосхищая реплику. — Но сначала моя очередь копаться в голове.

— Спрашивай, — подмигиваю я, уводя нас с места сокрушительного поражения.

— Насколько глубоко мы копаем? — она искоса поглядывает на меня; щеки все еще пылают румянцем после победных прыжков.

— Настолько, насколько нужно, чтобы... — я оглядываюсь по сторонам, радуясь, что мы свернули в безлюдный ряд палаток, — убедить окружающих, — нет необходимости уточнять, в чем именно, Белла и так понимает. Нет смысла рисковать — вдруг кто-то подслушает.

На мгновение она задумывается, скользя взглядом по киоскам с детскими играми.

— Зачем ты идешь на такие крайности ради команды, которая хочет тебя обменять?

Должно быть, я вздрагиваю, потому что взгляд Белла смягчается, а на кончике языка начинают вертеться извинения.

— Все в порядке, — торопливо отзываюсь я. Плечи поднимаются и опускаются в такт глубокому вдоху. Когда-нибудь придется рассказать о Дрю — ведь на правах моейдевушкиБелла должна это знать. Но не хочу, чтобы она смотрела на меня с жалостью. Или с осуждением. Не хочу, чтобы ходила на цыпочках, словно я хрустальный. Не хочу, чтобы относилась ко мне иначе.

Поэтому выбираю обходной путь.

— В прошлом году я кое-что потерял, кое-что, значившее весь мир, и и повторения этому не хочу, — Белла опускает взгляд на наши ступни, шагающие в унисон вопреки разнице в росте.

— «Ледяные Ястребы» — моя семья. Я с ними с самого начала карьеры, буквально вырос. Они не просто сокомандники, они... все для меня.

Она кивает, давая пространство для проявления уязвимости, от которой теперь пылают щеки, а затем резко останавливается и поворачивается ко мне, задирая голову даже несмотря на ботинки на каблуках.

— Я сделаю все возможное, чтобы помочь.

Я чувствую, как на губах расплывается легкая улыбка, а в груди разливается тепло, природу которого даже не решаюсь разгадать.

— Спасибо, — тихо выдыхаю я. Продолжая путь, прячу руки в карманы и интересуюсь: — Что заставило тебя передумать?

— Насчет уговора? — уточняет она.

Я склоняю голову, замечая, как в ее взгляде что-то мелькает. Не знай я Беллу, решил бы, что это грусть. Но эмоция исчезает так же быстро, как и появилась, а на ее место возвращаются глухие стены.

— Могу я наложить вето на этот вопрос?

Ее слова немного задевают. Особенно после былой откровенности. Хотя, полагаю, я тоже не был до конца честен. Как-никак, скрываю от нее Дрю. Если Белла хочет оставить секреты при себе — это справедливо. Я был бы лицемером, ответив отказом... но какая-то часть меня отчаянно хочет это сделать.

— Ладно, — я прикидываю, о чем бы еще спросить, и в итоге выдаю: — Какой у тебя язык любви?

На ее лице мелькает искреннее удивление.

— Ты знаешь, что такое языки любви?

— Конечно. Не удивляйся.

— Извини, просто... — она поднимает руки в примирительном жесте и качает головой. — Язык любви. Хм. Пожалуй, помощь и физические прикосновения, — Белла искоса бросает на

— Прикосновения и качественно проведенное время.

Она кивает, а затем переходит на шепот:.

— Полагаю, окружающие будут ждать, что ты не станешь сдерживать руки в моем присутствии?

— Еще как, — сдаюсь я, потирая затылок, пока щеки обдает жаром.

Белла прикусывает нижнюю губу, и это движение притягивает взгляд к пухлым очертаниям.Интересно, насколько она мягкая.

— Значит, над этим и предстоит поработать в первую очередь.

— Над чем? — переспрашиваю я, с трудом отрывая взгляд от ее губ.

— Над тем, чтобы было физически комфортно друг с другом. Если при первом же появлении на публике начнем неловко топтаться на расстоянии, все сразу поймут, что между нами нет никакой тактильности в обычной жизни.

Черт, а я об этом не подумал. И тем не менее, идея совершенно не кажется ужасной.

Облизнув внезапно пересохшие губы, я отбрасываю осторожность и переплетаю широкую ладонь с ее крошечной ручкой, упиваясь нежностью кожи и тем, как резко она втягивает воздух.

— Так... нормально?

— Да, — Белла выразительно кивает.

И все же голос срывается на высокие ноты, а дыхание становится прерывистым. Неужели я ее смущаю?

— Уверена? Я не обижусь, если... — ее пальцы крепко сжимают руку, заставляя умолкнуть. — Остальное отрепетируем, когда на нас не будут пялиться, — я сжимаю ее ладонь в ответ.

Белла поднимает голову, словно только что осознав, что мы окружены толпой, а не прячемся в безлюдном закутке аллеи.

— Моя очередь, — она мгновенно выпрямляется. — Когда у тебя были последние отношения?

— Вообще-то, у меня их никогда не было.

— Никогда? — она резко поворачивается.

— Ни разу, — я не могу удержаться от смеха, глядя на ее ошарашенное лицо. Сжав ладонь, лениво тяну: — Я не святой, Белла, так что сотри это выражение со своего лица. Просто никогда ни с кем серьезно не связывался. Никогда не встречал ту, ради которой бы захотелось.

На ее лице проступает озарение.

— Ну конечно. Зачем, если вокруг целая армия хоккейных заек?

— Зайки очень быстро приедаются.

— В первый рабочий день так не казалось, — она приподнимает бровь.

— Это был... не самый блестящий момент, — щеки обжигает от смущения и стыда.

— О, а какой же тогда блестящий?

Усмехнувшись, я высвобождаю руку из ее хватки лишь для того, чтобы приобнять за плечи, наслаждаясь ароматом шампуня, который тут же ударяет в нос.

— Вот этот.

— Гладко стелешь, Кроуфорд. Очень гладко.

Цокнув, я направляюсь к центру карнавала, туда, где пестрят фуд-корты.

— Проголодалась?

— Умираю с голоду.

Устроившись на стоге сена за палатками с едой, вдали от глаз остальных посетителей ярмарки, Белла сидит с порцией картошки фри в одной руке и хот-догом на коленях. У меня же на салфетках разложен целый пир — две большие порции фри, бургер и два хот-дога.

Глаза Беллы едва не вылезли из орбит, когда я озвучил заказ. Пришлось в очередной раз напомнить, что я спортсмен и при графике тренировок желудок превращается в бездонную яму. Возможно, должен бы оскорбиться, но в основном я без ума от того, что, глядя на меня, Белла видит не только хоккей. Не помню, когда в последний раз встречал человека, который смотрел бы на меня просто как на обычного парня.

— А что насчет питомцев? — проглотив горсть картошки, спрашивает она. — Были животные в детстве?

— Куча. И в основном подобранные на улице, — губы растягиваются в улыбке. — Я вечно умолял маму разрешить оставить кого-нибудь, и говорю абсолютно про любую живность, — произношу я с невозмутимым видом. — Ящерицы, змеи, птицы, кошки — я обожаю их невинность. Особенно собак. Мы, люди, их просто не заслуживаем.

— Это уж точно, — она закидывает в рот кусочек фри. — Есть какие-то конкретные питомцы из прошлого, о которых стоит знать?

Я задумываюсь, прикидывая, что, наверное, стоит собрать целую презентацию с фотографиями, чтобы каждая, с кем встречаюсь, понимала масштабы моей любви к животным.

— Пожалуй, немецкая овчарка, Бэйн. Он был моим лучшим другом целых десять лет. Точнее, единственным.

Во взгляде Беллы появляется тепло:.

— Тогда почему сейчас у тебя никого нет?

— С таким-то графиком это невозможно. Я слишком много времени провожу в разъездах, поэтому брать животное, зная, что не будет дома половину времени, жестоко. Вместо этого, когда я не в поездках и не на матчах, просто волонтерю.

— Волонтеришь? — переспрашивает она.

Выразительно кивнув, я запихиваю в рот здоровенный кусок бургера и, наскоро проглотив, пускаюсь в объяснения.

— Я сотрудничаю с одной зоозащитной организацией, и все выходные обычно провожу у них. Кого только не приносят. Это не просто приют для кошек и собак, но и полноценный реабилитационный центр: они собирают средства для спасения черепах, лошадей, коров... Серьезно, назови любое животное — они ему помогли.

— Это просто невероятно!

Пусть все в моей жизни рушилось, но этой части себя я не позволил дать трещину.

— А ты? У тебя есть питомцы?

Белла качает головой.

— Пес умер еще до того, как я уехала в колледж, а потом, с рабочим графиком, заводить кого-то не хотелось.

— И как тебе на прошлой работе?

— Пытка, — стонет она. — Чистая, самая настоящая пытка.

Откусив еще кусок бургера, я жестом прошу продолжать.

— Ну, я знала, что грядет сокращение. Сфера технологий была переполнена кадрами, отдел дизайна в том числе, а когда на сцену вышел ИИ, рабочих мест оказалось куда меньше, чем создавалось изначально. Я предвидела это где-то за год, и пока коллег увольняли одного за другим, мне приходилось брать на себя их нагрузку без какой-либо прибавки к зарплате, — она давится смешком, в котором нет ни капли веселья. — К тому же босс был мудаком. Я искренне верю, что он садист. Обожал оставлять жалюзи открытыми, чтобы весь офис мог наблюдать, как уволенные сотрудники умоляют не лишать их работы. Закрывал глаза на домогательства...

— Погоди, что? — перебиваю я, чувствуя, как в груди все сжимается. — Что-то случилось?

То, как поспешно Белла отводит взгляд, говорит красноречивее любых слов.

Я стискиваю челюсти с такой силой, что удивляюсь, как не крошатся зубы. Внезапный прилив ярости, обжигающий вены, пугает меня самого. Никогда не выходил из себя так быстро — вообще никогда. Я из тех, кто остужает пыл остальных; именно поэтому и оставался хорошим капитаном. До смерти Дрю я был самым рассудительным. Но сейчас во мне нет ни капли благоразумия.

— Что произошло? — требую я ответа.

Услышав гнев в моем голосе, Белла поднимает голову и окидывает взглядом напряженную фигуру. Она качает головой.

— Не имеет значения.

— Еще как имеет.

Прикусив нижнюю губу, Белла на мгновение замолкает, а затем едва слышно

— Одного из парней взяли только потому, что его отцу принадлежит компания. На прошлой рождественской вечеринке он зажал меня в углу и попытался силой склонить к... Одна из коллег уже имела с ним дело, и, заметив, как тот увязался по коридору, пошла следом, — ее передергивает. — Повезло, что ничего не произошло.

— Скажи, что его уволили, — легкое покачивание ее головы заставляет сквозь зубы выплюнуть ругательство: — Ублюдки.

В глазах Беллы появляется отстраненное выражение.

— Не переживай, я отомстила перед уходом.

Белла пускается в объяснения того, как именно шантажировала босса, и, хотя звучит чертовски круто, не могу не подметить:

— Это не месть, ты просто потребовала то, что причиталось по праву, — повернувшись к ней, я выразительно поигрываю бровями. — Хочешь, заменим им шампунь на крем для депиляции?

— Из всех возможных предложений этого я точно не ожидала, — она заливается звонким смехом.

Пожав плечами, я впитываю звуки ее радости, наслаждаясь разливающимся внутри теплом. Собираюсь предложить еще одну бредовую идею, но тут воздух прорезает хихиканье и слова, от которых в животе сворачивается тугой узел тревоги.

— Говорю тебе, Стейси! Я видела, как он сюда пошел.

— С чего бы ему здесь ошиваться?

Раздается недовольный стон.

— Понятия не имею и знать не хочу. Я и так прождала целую вечность, пока ты накрасишься.

Белла округляет глаза, уставившись на меня. Не бойся я привлечь внимание, ругался бы как сапожник.

Забыв про еду, я хватаю Беллу за руку и тащу за собой, лавируя между бесконечными полотнами палаток и стараясь не споткнуться о колышки. Одно дело — засветиться на публике, совсем другое — позволить стайке заек загнать Беллу в угол.

Раздается испуганный вздох. Я оборачиваюсь, думая, что это Белла, но взгляд натыкается не на двух, а на четырех девиц, тычущих в меня пальцами.

И тут уже не сдерживаю ругательств.

Резко метнувшись влево, я продолжаю тянуть Беллу за собой, пока в углу не показывается громоздкая фотобудка.

— Быстрее, сюда.

Белла прыскает со смеху, слыша, как вдалеке кто-то визжит.

— Они всегда такие ненормальные?

— К сожалению.

Раздвинув занавеску фотобудки, я пригибаю голову и втискиваюсь внутрь, одновременно с Беллой осознавая, что широкая фигура занимает все свободное пространство. Поверх ее плеча замечаю белокурую макушку, мелькающую между палатками.

Не раздумывая, обхватываю Беллу за талию, рывком притягиваю к себе и задергиваю шторку. Я тяжело дышу, вслушиваясь в происходящее снаружи.

— Черт, Стейси, ты своим ором его спугнула!

— С кем он был?

— Я ее не узнала.

Раздается пренебрежительное фырканье.

— Ты что, поименно знаешь всех из его списка?

— Вообще-то да, и у Грейсона его нет.

Кто-то раздраженно выдыхает.

— Кажется, я видела, что он свернул сюда. Вон какая-то парочка идет по рядам.

— Только попробуй все испортить, Стейси.

Голова состукомоткидывается на стенку кабинки, когда шаги стихают. Слава богу, никто не заметил. Я поднимаю голову, внезапно осознав, как именно мы умудрились тут поместиться.

Белла сидит на моих бедрах, уютно устроившись задницей на коленях.

Разум осознает положение в ту же секунду, что и член, и стоит неимоверных усилий не издать стон. Белла вписывается идеально, и не знаю почему, но меня это совершенно не удивляет.

Руки по-прежнему покоятся на ее животе; пальцы инстинктивно сжимаются, вырывая из Беллы судорожный вдох. Сглотнув вязкую слюну, я скольжу взглядом по ее телу, думая о том, как легко было бы задрать надетое платье.

Рот наполняется слюной — черт, язахлебываюсьею — от мысли о том, как зарылся бы пальцами в ее длинные каштановые пряди и впился бы в эти пухлые розовые губы.

Она ерзает, тело едва заметно подрагивает, и от этого движения центр трется о мою твердую длину. Губы Беллы приоткрываются, щеки вспыхивают, а глаза заволакивает поволокой раскаленного желания.

Она прекрасна. Настолько невероятно прекрасна, что я, кажется, умру, если она не станет моей.

Черт.

Это не к добру. Совсем не к добру.

Особенно после недавнего разговора. И тем не менее, она не отводит взгляда; губы приоткрыты, а язык показывается, чтобы слизать влагу с нижней. Пальцы подрагивают в отчаянном желании пройтись по всему ее телу. Неважно где — они просто жаждутдвигаться, исследовать.

Взгляд Беллы тяжелеет, веки полуопускаются. Ладонь, лежащая на моем плече, судорожно комкает ткань футболки, а бедра плотно сжимаются.

— Думаешь, они ушли? — шепчет она сорванным голосом.

— Наверное, стоит подождать, чтобы убедиться наверняка, — хрипло тяну я.

Ее грудь вздымается от резкого вдоха.

— Удивлена, как у тебя еще не снесло крышу от такого внимания.

Взгляд мечется между ее глазами, бедра инстинктивно подаются вперед на жалкую долю миллиметра, и боже, ощущается настолько невероятно, что я не могу сдержаться — с губ срывается низкий рык.

— Для меня это ничего не значит.

— А что тогда значит? — она выгибает бровь, склоняясь еще на сантиметр.

Слегка приподняв подбородок и становясь еще ближе к Белле, я крепче сжимаю руки на ее талии и приоткрываю губы, чтобы ответить:

—Ты.

Сердце колотится в ушах с такой бешеной силой, что, пока наши тела тянутся друг к другу словно магниты, я не слышу ни первого стука, ни второго.

Белла взвизгивает, отпрянув в ту секунду, когда кто-то рывком распахивает занавеску.

Нависший над нами охранник хмуро смотрит сверху вниз.

— Очередь уже собралась. Закругляйтесь.

Прочищать горло бесполезно. Голос звучит хрипло, по-гравийному грубо, когда я отзываюсь:

— Да, сэр, простите.

Он переводит взгляд с меня на Беллу и, покачав головой, уходит.

Щеки Беллы горят румянцем. Она отстраняется, выбирается из кабинки и старательно избегает смотреть на ожидающую снаружи очередь. Впрочем, краснеет не только она — мое лицо тоже пылает. Положив ладонь на поясницу, я увожу Беллу подальше от посторонних глаз.

— Подождите!

Белла замирает, и я оборачиваюсь к окликнувшему нас парню, замечая протянутую ленту фотографий.

— Вы забыли снимки.

— Спасибо, пацан.

Я ошеломленно отворачиваюсь, ведь даже не заметил вспышек. Судя по потрясенному лицу Беллы, она тоже.

Белла, в отличие от меня, отказывается смотреть на снимки. Четыре черно-белых кадра в ряд. На каждом из них я смотрю на Беллу словно на солнце, плавая сквозь время, затянутый в ее орбиту.

Выражение моего лица... Никогда его не видел.

А Белла. Боже мой,Белла.

Она сидит вполоборота, поэтому в кадре мелькает лишь частично, но этого достаточно, чтобы заметить прикушенную нижнюю губу. Как бы хотелось целиком ее рассмотреть, чтобы камера запечатлела обжигающий жар в глазах.

Спрятав фотографии в карман, я решаю: они точно отправятся в ящик тумбочки. Я бы положил их на самый верх, чтобы любоваться в любое

Пробираясь сквозь ряды ярмарки, я подмечаю, что изначальный маршрут по часовой стрелке пошел прахом, особенно из-за компании девиц, открывших на меня сезон охоты, словно на испуганного оленя. В голову закрадывается мысль: а не похерил ли я весь уговор еще до того, как он вступил в силу? Задумываюсь, не отвезти ли Беллу домой, но тут же вспоминаю, как она светилась от предвкушения на входе.

Я бреду без цели, пытаясь вспомнить, что мы еще не успели посмотреть.

Пока перед глазами не возникает спасение.

Глава 20

Белла

Лайла: О-о-о, зайки всполошились!

Лайла: А-А-А-А!

Лайла: Вы чертовски мило смотритесь вместе!

Лайла: Боже, умоляю, подтверди: это правда, что вас застукали за поцелуями в фотокабинке?!

Я сгораю от стыда. Просто места себе не нахожу от позора.

Следовало бы почувствовать отвращение, застыть в изумлении и соскочить с его колен, но я этого не сделала. Более того — не смогла. Ощущала его возбуждение, чувствовала, насколько член напряжен и тверд, и все равно не двинулась с места. Так и сидела, и, как ни странно, ни капли этого не стыжусь. По крайней мере, не совсем.

На самом деле не по себе от другого: я ведь хотела его поцеловать. Больше всего на свете хотелось впиться в его губы и оседлать. Первое же свидание — а тело уже вовсю пытается нарушить главное правило уговора.

Физическая близость строго по необходимости.

Рядом не было ни души, способной это увидеть. Мы вовсе не обязаны были убеждать его товарищей по команде или прессу в том, что встречаемся. Все это был чистейший эгоизм. Боже, Грейсон, небось, думает, что я ничем не лучше девиц, бегающих за ним по пятам.

Нельзя позволить такому повториться.

Когда мы наедине, нужно держаться друг от друга как можно дальше, чтобы треклятое либидо снова не взяло верх над рассудком.

— Белла, ты готова?

Я так глубоко погрязла в раздумьях, что совершенно не смотрела, куда направляется Грейсон. Задрав голову, я с ужасом осознаю: мы стоим в очереди на колесо обозрения. Нет, даже не в очереди —ужезаходим в кабинку.

Вот тебе и «держаться как можно дальше».

Сотрудник нетерпеливо на меня поглядывает.

— Высоты боитесь?

Я сдуру ляпаю правду.

— Нет.

— Отлично, тогда залезайте, — усмехается он.

Грейсон заводит меня в кабинку; он такой здоровый, что занимает почти все сиденье, и наши ноги невольно соприкасаются.

В небе нет никого, перед кем стоило бы разыгрывать спектакль, а мы уже умудрились втиснуться в очередное тесное пространство. Неудивительно, что тело мгновенно откликается: по рукам бегут мурашки от одного лишь тепла, исходящего от его мощных мускулистых бедер.

Я пропала.

Грейсон опускает засов, задевая рукой мое предплечье. От этого мужчины веет жаром, словно от печи: кажется, даже температура тела прекрасно осознает, насколько он чертовски хорош собой.

— Прости за произошедшее, — хрипло произносит он, когда колесо обозрения начинает движение.

— За что именно?

Грейсон потирает затылок, упорно избегая моего взгляда.

Неужели смущен?

— Да за все сразу? — в голосе звучит скорее вопрос, чем утверждение. — За тех девиц, за фотокабинку... Прости, что заставил тебя чувствовать себя не в своей тарелке.

Сердце тает от того, насколько искренне он просит прощения. А ведь Грейсон и понятия не имеет: я сама не своя вовсе не из-за обиды, а из-за того, как сильно понравилось ощущать его эрекцию задницей.

— Все в порядке, Грейсон, — я сжимаю его руку, изо всех сил стараясь игнорировать электрический разряд, прошивающий насквозь от прикосновения. Он резко поднимает голову, будто тоже его почувствовав. — Правда, все хорошо. Мне совсем не хотелось с ними общаться, так что кабинка стала лучшим выходом.

Напряжение в его теле спадает, но не до конца. На губах Грейсона играет едва заметная улыбка.

— Вернемся к вопросам?

Я фыркаю.

— Ладно, вернемся, — соглашаюсь я.

Чем дальше мы уходим от воспоминаний о том, как я практически терлась задом о его стояк, тем лучше. Боже, вела себя как кошка во время течки. У меня даже овуляции сейчас нет, а этот мужчина заставляет выставлять себя полной дурой.

— Каков твой следующий шаг после работы?

— В каком смысле?

Он пожимает плечами.

— Ты ведь не собираешься вечно ходить в ассистентках. Есть какие-то цели? Хочешь вернуться в корпоративный дизайн?

— Боже упаси, — выпаливаю я слишком поспешно. Даже не успела обдумать ответ, но, полагаю, раз сама мысль о возвращении на прежнее место вызывает такой ужас, то это и есть истинный ответ.

Должно быть, Грейсон что-то замечает по моему лицу, потому что перефразирует вопрос.

— Если бы перед тобой не было никаких преград, совсем никаких, чем бы занялась?

Рисованием. Ответ всплывает в голове так стремительно, что я едва не вздрагиваю.

Прежде чем успеваю взять себя в руки, на губах появляется слабая улыбка.

— Я бы рисовала. Живопись тоже люблю, но в графике есть нечто такое, что мне гораздо ближе.

Он облизывает губы.

— Каковы шансы увидеть твои работы?

Усмехнувшись, я перевожу взгляд на горизонт.

— Ни единого.

Колесо продолжает ползти вверх, вознося нас к самой вершине, пока внезапно не замирает, давая тем, кто внизу, выйти. Появляется возможность всласть насладиться видом.

Денвер мерцает, точно яркая звезда в россыпи огней центра. Редкие искорки теплятся чуть дальше — там, в пригороде, люди предпочли жить поближе к горам, как и Грейсон. А следом за ними начинается тьма. Бескрайняя, непроглядная чернота, в которой, я знаю, скрываются горные хребты.

Грейсон возвращает меня в реальность, задевая плечом, когда колесо снова трогается с места.

— Ты, значит, художница, боящаяся показывать свои работы?

Я качаю головой.

— Нет, я бы показала, если бы могла.

Он озадаченно хмурится.

— Если бы могла?

Я лишь пожимаю плечами. Как бы хотелось оттянуть момент, а лучше — отмотать время вспять и вовсе избежать вопроса, который завел в эти дебри, но возможности такой нет. Приходится признаваться.

— Я больше года не рисовала, — все, что создала раньше, заперто в сундуке на складе и покрывается пылью.

— Почему бросила?

Вопрос задевает за живое, бередя рану, которую предпочла бы замуровать поглубже. Я подмигиваю Грейсону, пытаясь вернуть беседе былую легкость.

— А это уже второй вопрос.

Я с благодарностью замечаю, что сеанс на колесе обозрения подходит к концу. По крайней мере, меня больше не беспокоит взбушевавшееся либидо. Чтобы сменить тему, я выпаливаю:

— Почему ты? — эхом отзывается он.

Я прикусываю щеку.

— Именно. Полагаю, Люси предлагала и других кандидаток для соглашения, но прошла целая неделя, прежде чем я согласилась, а ты так никого и не нашел.

Грейсон напрягается, и по щекам разливается румянец. Я никогда ему не признаюсь, но это самая очаровательная черта. Обычно мужчин трудно прочесть, и Грейсон, конечно, тоже порой ставит в тупик, но есть нечто особенное в том, когда у человека все написано на лице.

Он неловко ведет плечом.

— Не знаю.

Я шутливо толкаю его плечом и улыбаюсь. Слишком уж нравится заставлять Грейсона нервничать.

— Нет, знаешь.

Уголок его губ дергается.

— Твоя правда, — сдавшись, он с тяжелым вздохом потирает переносицу. — Ты действительно хочешь знать?

Я киваю.

На челюсти перекатываются желваки, и он отводит взгляд.

— Потому что от мысли, что придется проводить с кем-то время, не говоря уже о близости, становится... не знаю. Не понимаю, как это описать, но только рядом с тобой эта идея не вызывает отторжения.

В груди что-то надламывается: огромный пласт брони рушится, не выдержав натиска его абсолютной искренности.

— Я понимаю, ситуация довольно неловкая, — произносит он, — но благодарен тому, что заставило тебя передумать. Ни с кем другим я бы на подобное не пошел.

Я шумно сглатываю, когда Грейсон наконец поворачивается. В глубине синих глаз плещется такая неприкрытая, болезненная беззащитность, что перехватывает дыхание.

Потребуется вся выдержка, чтобы не влюбиться в этого мужчину. И остатки благоразумия, чтобы не забывать: все происходящее между нами — фикция.

Глава 21

Белла

Мама: Время признаний

Мама: Помнишь, как в старшей школе тебя поймали на прогулах?

Белла: Меня посадили под домашний арест на две недели

Белла: И я пропустила первое свидание со своей первой любовью, который из-за этого начал встречаться с Бьянкой

Белла: Такое сложно забыть

Мама: Ну, я продлила арест, потому что подслушала в супермаркете, как Джереми хвастался друзьям, что пытается сходить на как можно большее количество свиданий, чтобы выставлять девушкам оценки в общей тетрадке

Белла: ТЫ ЗНАЛА ПРО КНИГУ ТРОФЕЕВ?

Мама: Отвратительное название

Белла: Это они его так назвали, не я. И согласна, было мерзко, когда фотки оттуда слили в сеть

Мама: Да, я знала. Не хотела, чтобы ты тоже оказалась на страницах, поэтому и продлила наказание

Белла: Мой ангел-хранитель

Мама: Всегда и навечно

У нас совершенно не было времени, чтобы привыкнуть друг к другу. Времени на то, чтобы прощупать границы физического контакта. С изматывающим предсезонным графиком Грейсона времени не оставалось вообще ни на что. Именно поэтому, когда Лайла присылает очередное ободряющее сообщение, руки дрожат, а буквы расплываются на экране.

Как бы хотелось, чтобы она пошла со мной. Когда подруга позвонила сказать, что прикована к постели из-за очередного обострения волчанки, я ничем не выдала разочарования, но сейчас отчаянно желаю, чтобы она была рядом, потому что нервничаю просто до одури.

Меня не просто бросили на глубину уговора — меня словно швырнули прямиком в логово льва.

Грейсон попытался подготовить меня как мог. Позвонил рано утром и в деталях расписал, как все пройдет. Проход через охрану; билеты у самого бортика, которые нужно забрать — я сама предпочла этот вариант, лишь бы меня не бросили на растерзание акулам в ложе для жен и девушек этажом выше. Он также предупреждал, насколько шумной и хаотичной может быть игра. И все же, забирая билет из рук кассирши, я чувствую себя не в своей тарелке.

На вечер поставлено слишком многое — не только для Грейсона, но и для меня. Мы должны заставить всех поверить, что именно я помогла его миру снова встать с головы на ноги. Если не справлюсь, то боюсь потерять деньги, так необходимые для лечения мамы.

За последние пять дней она стала еще более хрупкой. Никогда не видела, чтобы человек угасал настолько стремительно.

Телефон в ладони коротко вибрирует, словно Грейсон способен услышать мои панические мысли.

Грейсон: Все будет хорошо

Белла: А если никто не поверит?

Я смотрю на билет, следуя по указателям к месту, слишком взволнованная, чтобы хоть что-то проглотить, хотя запах попкорна манит. Но я знаю: еда не полезет в горло. Меня еще больше затошнит. Приходит новое сообщение.

Скриншот из чата «Ледяные Ястребы»

Я замираю как вкопанная, не в силах подавить смех. К счастью, арена забита пьющими и орущими людьми, а из динамиков ревет музыка, поэтому никто не обращает внимания на то, как я продолжаю по-идиотски хихикать, глядя в экран.

Грейсон: Они уже тебя обожают

Белла: Тейлор Свифт? Опять шпионил за мной через камеру?

Грейсон: Ты пожалуешься в отдел кадров, если я скажу «да»?

Белла: Смотря кто у нас отдел кадров

Грейсон: Технически ты

Белла: Разве тебе не нужно быть в другом месте? Ну, не знаю, например, на матче перед тысячами зрителей?

Грейсон: Уже от меня устала?

Белла: Тебя и пятнадцати субличностей?

Грейсон: Жестоко. Я бы сказал, их скорее две

Белла: И какие же?

Грейсон: Меня частенько называют золотистым ретривером

Белла: Похоже на то

Белла: А вторая?

Грейсон: Придется меня задобрить, чтобы разблокировать вторую

К моменту, когда захожу на саму ледовую арену, уже сводит скулы от улыбки. Я рада его сообщениям; рой пчел, панически метавшийся под кожей, успокоился и теперь лишь глухо жужжит. Волнение не исчезло, но еще никому не удавалось так быстро привести меня в чувство в моменты нервного напряжения.

Дыхание вырывается изо рта облачками пара; холод арены пробирает до костей, заставляя плотнее кутаться в объемное худи. Пальцы инстинктивно отстукивают по бедру ритм на три счета, пока я спускаюсь по рядам все ниже, ниже... и ниже. Я в шоке от того, насколько близко расположены места. Помню, Грейсон говорил про первый ряд у бортика, но я и подумать не могла...

Резко затормозив в проходе, я бормочу извинения человеку, который налетает на меня со спины.

Стоит плюхнуться в кресло, как секундное облегчение сменяется настоящим ураганом паники: в голове проносятся сотни вариантов того, как все может пойти наперекосяк.

Будут ли его товарищи по команде задавать вопросы прямо через бортик?

Станут ли люди на меня пялиться?

Они вообще знают, что я здесь сижу?

А Грейсон?

Вдруг начнут обсуждать меня, не подозревая, что все слышу?

— Белла? — тоненький женский голосок отвлекает от мыслей.

Соседнее кресло занимает блондинка с приветливой улыбкой на губах. На ней джерси «Ледяных Ястребов» и

— Я Синди, девушка Ашера О'Коннора, — она одаривает меня легкой, понимающей улыбкой. — Грейсон посадил тебя рядом и попросил приглядывать.

Пчелы под кожей спотыкаются и сбиваются с курса.

— Правда? — шокированно выдыхаю я.

— Ну конечно, — фыркает Синди. — Он заботится обо всех без исключения. И ни за что не бросил бы тебя на съедение волкам.

Она вытягивает шею, рассматривая что-то позади.

— И если хочешь знать мое мнение, это гораздо лучше той драмы, что вечно разворачивается в ложе наверху.

Должно быть, имеет в виду ту самую ложу для жен и девушек. Интересно, почему ей не нравится.

Удобнее устроившись в кресле, Синди поворачивается и скользит по мне внимательным взглядом.

— Теперь понимаю.

Голова идет кругом от того, с какой скоростью она меняет темы.

— Понимаешь что?

— Почему ты ему нравишься, — ее розовые губы растягиваются в улыбке, а голубые глаза буквально лучатся светом. — Ты его типаж на все сто.

— Правда? — хмурюсь я. Поймав выразительный взгляд, тут же беру себя в руки. — Звучит обнадеживающе, не хотелось бы встречаться с парнем, не будучи в его вкусе, — чтобы отвлечь внимание от промашки, поспешно меняю тему. — Как давно вы с Ашером вместе?

Это единственное, что удалось сделать идеально — вызубрить имена и лица сокомандников. Раз уж я якобы встречаюсь с хоккеистом, то обязана знать его друзей и коллег.

На ее лице появляется мечтательное выражение.

— Вообще-то мы выросли вместе. Наши мамы — лучшие подруги, поэтому кажется, что вместе дольше, чем на самом деле, но официальный стаж — около пяти лет.

— Звучит очаровательно. И бьюсь об заклад, у тебя на него горы компромата.

— О, даже не представляешь, — подмигивает она, а затем тяжело вздыхает. — Но и у него на меня столько же, палка о двух концах, — покопавшись в сумочке, Синди достает конфеты и протягивает мне. Я отказываюсь — желудок все еще скручен в тугой узел. — Так как вы с Грейсоном познакомились?

Взгляд цепляется за маскотов, выкатывающихся на лед, чтобы разогреть толпу.

— Вообще-то, начала работать его ассистенткой.

— О, класс! Видит бог, ему позарез нужен толковый помощник. Клянусь, за последний год раскидывал их, как кегли в боулинге.

— Ну, надеюсь, меня задержит подольше, — я не могу сдержать смешка.

— Ашер все уши прожужжал о том, каким счастливым вдруг стал Кроуфорд. Ни секунды не сомневаюсь, что это из-за тебя.

Слова настораживают настолько, что я в растерянности резко поворачиваюсь к ней, но все внимание Синди приковано к танцующим на льду маскотам.

Все это фальшь, мысленно одергиваю себя. Ты с ним не встречаешься, а значит, не можешь быть причиной счастья.

Это все обман.

— Он много рассказывал тебе о ребятах из команды? — интересуется она, уже перескочив на новую тему.

Благодарная за смену темы, я скольжу взглядом по арене.

— Кроме имен почти ничего, но с Кираном мы пересекались.

Синди фыркает и закидывает в рот горсть кислых мармеладных червяков.

— Он к тебе подкатывал?

Склонив голову, я пытаюсь вспомнить, а затем приподнимаю брови.

— Вообще-то да. В первую встречу, но теперь вроде бы успокоился, — я хмурюсь, добавляя: — Теперь только и делает, что жрет хлопья Грейсона.

— Как и хлопья Ашера. У парня просто сверхзвуковой радар на сухие завтраки. Я прячу коробки каждый раз перед его приходом, но он все равно находит, как гребаная ищейка.

С губ срывается тихий смешок. С каждой секундой в компании этой девушки напряжение в теле понемногу отпускает. Синди во многом напоминает Лайлу — с ней так же легко и комфортно общаться.

— Кого-то еще стоит опасаться?

— Многих, — морщится она. — В основном новичков. У них та самая фаза, когда впитывают обрушившуюся славу. Звездная болезнь накрывает довольно быстро, но ко второму году, как по мне, спесь уже сбивается, — она легонько толкает меня плечом. — Но не переживай. Как для спортсменов, в этой команде собрались отличные парни.

Свет на арене меркнет, и начинают вспыхивать стробоскопы. Синди широко улыбается.

— Раньше бывала на хоккее?

— Ни разу.

— Скажем так: тебя ждет незабываемое развлечение, — она тихо присвистывает.

Голос диктора разносится над трибунами. Из-за треска и гула динамиков пулеметную речь едва можно разобрать, но смысл ясен и без слов, когда прожектор выхватывает из темноты выезд из тоннеля на противоположном конце катка.

На лед выкатывается целое море парней в форме. Толпа взрывается овациями — преданные фанаты, проехавшие полстраны ради игры любимой команды, сходят с ума.

В венах стынет кровь.

Наверняка отец сейчас смотрит матч.

От одной этой мысли тело пробирает крупная дрожь.

— Замерзла? — спохватывается Синди, уже потянувшись к сумочке у ног.

Схватив ее за руку, я отрицательно мотаю головой.

— Все нормально! Просто повеяло сквозняком. Уже все хорошо.

— Уверена? Я могу достать...

Воздух разрывают оглушительные крики. Мы с Синди одновременно вздрагиваем от визга, угрожающего лишить слуха. Подняв голову, я понимаю причину. На льду появляются черно-белые джерси — «Ледяные Ястребы» рассекают по площадке, приветствуя трибуны, отчего фанаты орут еще громче.

— Вот к этому невозможно привыкнуть, — Синди растирает уши, хмуро глядя на сумку. — Вечно забываю захватить беруши.

Я разглядываю группу разминающихся игроков, пытаясь выцепить взглядом Грейсона. Надо было загуглить номер. Я уже несколько недель стираю его вещи, как, черт возьми, до сих пор не знаю, под каким номером играет?

И тут я вижу его.

Взгляд сталкивается с синими глазами, смотрящими на меня сквозь визор шлема. Кажется, в них пляшут смешинки, и уголки губ невольно дрогают. А потом этот негодник подмигивает.

Прямо за спиной раздается пронзительный визг.

— О боже мой! Только не говорите, что Грейсон Кроуфорд мне подмигнул! — пищит одна из девиц.

— Размечталась! — фыркает другая. — Он подмигнул мне!

— Вы обе идиотки, он смотрел на меня.

Сидящая рядом Синди высовывает язык, и мы обе прыскаем со смеху. Но смех обрывается, когда Грейсон разворачивается, демонстрируя номер 33 на спине.

Тройка.

Мое счастливое число, и в то же время то самое, что ежедневно сводит с ума. Сердце делает кульбит, разгоняясь до тысячи ударов в минуту, пока команда катится к скамейке.

Крупный, коренастый блондин с серыми глазами первым заходит на скамейку, подмигнув Синди. Когда он поворачивается и садится, я замечаю фамилию и номер.

О'Коннор. 42.

Синди мечтательно вздыхает.

— Нет ничего сексуальнее мужчины, играющего в хоккей.

В качестве контраргумента я мгновенно придумываю миллион вещей, делающих парней сексуальными. Форма пожарного, проступающие вены на руках, то, как задирают футболки, чтобы утереть пот со лба, серые спортивки... Список продолжает пополняться в голове ровно до тех пор, пока

Пожалуй, в словах Синди что-то есть.

Грейсон и так высокий, но на коньках и в полной экипировке похож на гиганта. Гиганта, на которого я явно не прочь залезть.

Я не осознаю, что мы пялимся друг на друга уже неприлично долго, пока Синди шумно не втягивает воздух, обмахивая лицо ладонью.

— Он сражен наповал.

Должно быть, Грейсон читает по ее губам — расслышать что-либо сквозь рев толпы просто нереально, — потому что щеки заливает пунцовый румянец.

— Это самые охрененные места в моей жизни, — с благоговением произносит одна из девиц сзади.

— Мы так близко, что при желании могли бы слизывать с них пот.

Мы с Синди переглядываемся, и на лицах отражается одинаковое отвращение. Наклонившись к ней, я понижаю голос.

— И вот такие комментарии мы будем слушать весь вечер?

— Они только разогреваются, — она качает головой. — Поверь, я слышала вещи и похуже.

Тело заметно передергивает, когда я отстраняюсь. Судя по всему, Грейсон наблюдал за всей немой сценой.

Ты в порядке? читаю по его губам.

Легко кивнув в ответ, подчеркнуто игнорирую изумленные ахи за спиной — девушки пытаются расшифровать, что именно сказал им Грейсон.

Грейсон — настоящий зверь, с которым нельзя не считаться.

Если раньше я еще могла понять, почему Синди считает Ашера в форме таким привлекательным, то теперь, видя грациозные, но в то же время полные свирепой силы движения Грейсона на льду, перехватывает дыхание.

Несмотря на то что хоккей был любимым спортом отца, а они — его любимой командой, в детстве я никогда не смотрела матчи. Ему так и не удалось привить любовь к зрелищу, но сейчас я глаз не могу отвести от Грейсона.

Хотя, по-хорошему, следовало бы следить за шайбой, учитывая, с какой бешеной скоростью она летает.

Не понимаю, почему Грейсон так изводил себя всю неделю, зачем мучил дополнительными тренировками, ведь он идеален. Более чем идеален.

По ходу матча Синди объясняет правила игры, попутно делясь очаровательной историей о том, что Киран и Грейсон не просто лучшие друзья детства, но и были задрафтованы в одну команду. В лиге их называют дьявольской парочкой — несокрушимой силой в стартовой линии нападения.

Киран, играющий на позиции левого нападающего, отдает пас Грейсону и тот пробивает по воротам, заставляя меня визжать от восторга не хуже девиц за спиной. Никогда прежде я не слышала такого оглушительного рева трибун.

Это заразительно.

Еще совсем недавно я понятия не имела, что такое розыгрыши и как вообще устроена игра, а теперь воплю во всю глотку, когда Грейсон ассистирует Кирану в одном из быстрых голевых моментов.

Мы с Синди прыгаем, пока Киран делает круг почета после забитой шайбы. Грейсон проносится мимо, ослепительно улыбаясь, и снова подмигивает в мою сторону. Он делает это весь вечер, но кровь по-прежнему стучит в ушах, ладони потеют, а скулы ноют от того, как широко я улыбаюсь в ответ на жест.

Очередной визг сзади режет слух.

— Он снова это сделал! Тэш, клянусь, после игры точно попросит твой номер.

Синди закатывает глаза. Мы начали делать глоток алкоголя каждый раз, когда дурехи принимают внимание Грейсона на свой счет. Это случалось так часто, что в голове уже начинает приятно шуметь, а вместе с этим растет жгучее желание развернуться и велеть заткнуться. Хотя, возможно, это во мне говорит вино. Тот самый момент, как в баре или клубе, когда внезапно хочется начать отчитывать каждого, кто тебя заденет, требуя извинений.

Голоса девиц вновь перетягивают внимание.

— Думаешь? — спрашивает она, совершенно не скрывая наигранности в голосе.

Какая-то часть меня испытывает вину за то, что девушка тешит себя ложными иллюзиями, но другая половина кипит от безмерного раздражения, и я не хочу слишком глубоко копаться в причинах. Вместо этого чокаюсь с Синди, вторя ее смешку, и мы делаем очередной глоток.

— Ты могла бы стать той, кто его исцелит, — заявляет подруга.

Вино изо рта выстреливает прямо на плексигласовое заграждение, привлекая внимание не только притихших девиц сзади, но и парней на скамейке запасных. Синди взрывается хохотом, О'Коннор ржет вместе с ней, а я готова провалиться сквозь землю от стыда. Не зная, куда деваться, неловко машу рукой игрокам, уставившимся на меня с отвисшими челюстями.

О боже, это первая игра из множества, а я уже успела опозорить Грейсона. И все же, когда я, наконец, осмеливаюсь снова взглянуть на скамейку, парни вернулись к своим делам, как и девушки позади.

— В следующий раз попробуй глотать, — поддразнивает Синди, и в глазах пляшут смешинки.

— Обхохочешься, — закатив глаза, я позволяю стыду схлынуть, цепляясь за приятное тепло вина, расходящееся по венам. — Слава богу, Грейсон не видел этого фонтана.

— О, он об этом еще услышит, — фыркает Синди.

Ворча себе под нос, я сползаю пониже в кресле под непрекращающееся хихиканье соседки. Лайла была бы от нее в восторге: из Синди получилась отличная собутыльница, и что-то подсказывает, подруга тоже выйдет замечательная.

Иногда при встрече с человеком ты просто сразу все понимаешь. К примеру, если бы Синди, усевшись рядом, отпускала такие же мерзкие комментарии, как курицы сзади, мы бы точно не поладили.

Или, возможно, просто ревность завладевает моим рассудком. С чего вообще ее испытываю? Грейсон на них даже не смотрит. И все же, ни секунды не сомневаюсь: как только истечет срок трехмесячного уговора, я тут же вернусь к роли ассистентки, спотыкающейся о полуголых хоккейных зайек в гостиной.

В голове вспыхивает тревожная мысль, от которой вино в желудке сворачивается кислым комом.

А что, если он до сих пор спит с фанатками? Мог ли на такое пойти? Мы ведь не обсуждали эксклюзивность уговора. Да, сошлись на том, что никто не должен знать, и я подписала длиннющее соглашение о неразглашении, но там не было ни слова о его поведении.

Спортсмены изменяют сплошь и рядом. Одно дело — сидеть и выслушивать фантазии девиц на его счет, и совсем другое — играть роль фальшивой девушки, пока все будут думать, что он наставляет мне рога.

Не успеваю остановить себя, как с губ срывается тихий писк.

— Белла?

Судорожно выпрямившись в кресле, я пытаюсь игнорировать бешеный стук в груди. Это все лишь в моей голове — глупая навязчивая мысль, которая раздулась до вселенских масштабов. Сделав вдох через нос и выдох через рот, я выдавливаю из себя несомненно натянутую улыбку и делаю глоток вина.

Поговорю с ним об этом после матча.

Я уже

— Как думаешь, его уже отпустило?

— Отпустило? Тэш, это бесчувственно.

— А что такого? Из-за этого Грейсон стал ворчливым и угрюмым. Когда веселый, с ним куда круче.

— Тэш! — одергивает ее подруга. — У него, мать твою, брат умер. Прояви хоть каплю сочувствия.

Звуки на арене мгновенно смолкают. Грейсон катится через площадку прямиком к скамейке запасных. В глазах мелькает тень, когда он хмурится, глядя на мое ошарашенное лицо. Жалкая попытка нацепить маску не дает результатов — я слишком поздно спохватилась, чтобы скрыть шок.

Синди что-то говорит, но из-за грохота крови в ушах я не могу разобрать ни слова.

У него умер брат?

Глава 22

Грейсон

Хадсон Митчелл: Сорока на хвосте принесла, что пассия Грейсона на трибунах. Колитесь, это правда?

Тео Ирвинг: Да ладно?!

Тео Ирвинг: Капитан, умоляю, скажи, что ты нас познакомишь

Джек Льюис: Ага, чертовски хочется взглянуть на девушку, которая так лихо загнала тебя под каблук

Логан Джонсон: Завали, Льюис

Джек Льюис: Он в душе Тейлор Свифт распевает, я слышал!

Логан Джонсон: Так ты и сам в душе Тейлор Свифт поешь

Джек Льюис: Вот именно! Поэтому за версту чую, что он — липовый «свифти»

Ашер О'Коннор: А что, фанаты Свифт бывают липовыми?

Тео Ирвинг: Не бери в голову. Просто Льюису приспичило покорчить из себя «не такого, как все» перед хоккейными нимфетками

Грейсон: Только попробуйте спугнуть Беллу. И кто, черт возьми, разболтал, что она придет?

Маттео Валетти: О-о-о, Белла?

Маттео Валенти: Мем из «Сумерек»

Маттео Валенти: «Это кожа убийцы, Белла2»

Тео Ирвинг: АХАХАХА

Грейсон: Да идите вы

Хадсон Митчелл: Ты же нас обожаешь

Грейсон: Обожаю

Грейсон: Так что не смейте ей докучать

Так здорово я не играл с тех пор, как не стало Дрю, и хватает честности признать: причина внезапного преображения — сидящая на трибунах девушка по имени Белла.

Одного лишь взгляда на нее — на то, как сидит за скамейкой запасных с порозовевшими от холода щеками и носом, как беспечно улыбается, — достаточно, чтобы во мне пробудилась неистовая жажда величия.

И не я один так считаю.

— С возвращением, — похлопал меня по спине тренер сразу после матча. Его похвала значит бесконечно много.

Я не улыбался так уже больше года, и все благодаряей. Пусть мы и пудрим мозги окружающим, пусть наши отношения — лишь фикция, но для меня...

Для меня все ощущается совсем иначе.

Я переступаю порог бара «О'Мэлли», куда мы обычно заваливаемся после домашних встреч, и обвожу глазами битком набитый зал в поисках Беллы. Повсюду красные кожаные диванчики, на развешанных по стенам телевизорах крутят лучшие моменты сегодняшней игры — атмосфера наэлектризована до предела. Посетители уже вовсю пьянеют, а взгляды затуманиваются.

В груди что-то резко и остро покалывает — тяга, которой раньше и в помине не было, когда дело касалось выпивки. Прежде алкоголь служил лишь фоном для веселья, чем-то, что цедишь по глоточку за разговорами с парнями. Он никогда не оказывался костылем.

Никогда прежде я к нему не рвался.

Тяжело признавать, но теперь от одного запаха спиртного непроизвольно текут слюнки. На всех собраниях анонимных алкоголиков твердили одно и то же: жажда никогда окончательно не проходит. В какие-то дни она притупляется, но всегда остается где-то рядом, нашептывая, что пора бы заглушить тоску.

Киран равняется со мной, по-дружески приобняв за плечи.

— Ты в порядке?

В баре я оказываюсь впервые с тех пор, как Киран вылил все спиртное в раковину. Я киваю, умолчав о том, что во рту стало подозрительно влажно. Его взгляд прикован к группке хоккейных заек, оккупировавших барную стойку. Когда остальные ребята заходят внутрь, в глазах девчонок вспыхивает нешуточный аппетит.

— Я в норме, — бросаю я, натянув улыбку вопреки сдавившей грудь тяжести, и кивком указываю на девиц, которые едва ли не слюни пускают, глядя на него. — Иди развлекайся.

Киран медлит, прищурившись.

От него ничего не скроешь.

О'Коннор вваливается последним и направляется к дальней красной кабинке, где уже сидит Синди. Хоть я и видел их вместе во время матча, Беллу взглядом не нахожу.

— Пойду поищу Беллу, — шепчу я ему на ухо.

Киран пристально смотрит на меня мгновение-другое, прежде чем напряжение, сковавшее его плечи, наконец отпускает.

— Напиши, если понадоблюсь, — бросает он, — и помни, что поставлено на кон, — делает шаг вперед, но тут же разворачивается на пятках и шепчет: — Дрю бы тобой гордился.

Я перевожу взгляд на Кирана. Мы знакомы целую вечность, так что не составляет труда уловить его искренность. Прежде чем тот успевает добавить что-то еще, я сглатываю подступивший к горлу комок и, развернувшись, пробираюсь сквозь толпу на поиски Беллы.

Пока добирался сюда, я ни о чем другом и думать не мог, кроме как о встрече с ней. Не верилось, что зацикленность можно довести до еще большего предела, но вот он я: сжимаю кулаки, а внутри все гудит от непонятного волнения.

Пробравшись вглубь зала к кабинке, где обосновались О'Коннор, Синди, Эллингтон и Валенти, я притормаживаю и, наклонившись к Синди, спрашиваю:

— Белла что, ушла домой?

Та качает головой.

— Нет, она у барной стойки, берет выпивку!

Я хмурюсь.

— С чего это она парням напитки носит?

Синди закатывает глаза и еще теснее прижимается к О'Коннору.

— Да не им. Себе и мне, — она фыркает. — Стала бы я за парней платить. Без обид, но ты видел разницу в наших банковских счетах?

Сидящий напротив Валенти запускает в нее скомканной салфеткой.

— Я прямо-таки раздавлен тем, что ты зажала коктейль, Си. Честное слово, ножом по сердцу.

— Иди поплачь в гору миллионов, — парирует Синди.

Я отворачиваюсь, пока они вовсю начинают препираться. Игнорирую липкие взгляды не только женщин, но и мужчин — фанатов, которые, вне всяких сомнений, мечтают расспросить об игре или сфотографироваться. В любое другое время я бы не отказал, но не сейчас. Мне просто нужно найти...

Из груди вырывается вздох облегчения, которого и сам не замечал, стоит мне заприметить Беллу в дальнем конце барной стойки. В руках она сжимает два бокала белого вина. Меня снова обдает теплом, тело расслабляется при виде ее фигурки. Но ровно до того момента, пока не замечаю, как

Тут-то я и вижу примостившегося рядом пьяного типа: он вцепляется в ее запястье мерзкими мясистыми ручищами и притягивает к себе, хотя Белла из раза в раз отказывает и пытается вырваться. Больше видеть ничего не нужно — я в бешенстве.

В ушах шумит кровь, а посетители битком набитого бара словно растворяются. В мгновение ока я оказываюсь рядом, как раз когда она шипит:

— Перестань! Мне больно!

Я упираюсь обеими ладонями ему в грудь и толкаю изо всех сил, отправляя придурка в полет.

— Руки от нее убрал! — рычу я. — «Нет» значит, мать твою, «нет». Ты что, тупой? Или в школе элементарным вещам не учили?

Резкий вздох Беллы за моей спиной и прикосновение маленьких ладоней к лопатке ничуть не унимают ярость, клокочущую в жилах. Этот тип продолжал ее лапать, лез в личное пространство. Она ведь сказала чертово «нет».

Глаза парня расширяются — и к моему отвращению, вовсе не от страха, а от восторга.

— Кроуфорд! Отличная игра, мужик, — мямлит он заплетающимся языком.

Отпихнув придурка, я даже не удостаиваю его ответом. Просто перевожу взгляд на Люка — заприметившего нас охранника в углу. Стоит коротко кивнуть, как он оказывается рядом и перехватывает руку пьянчуги.

— Пойдем, приятель, с тебя хватит.

Тот настолько набрался, что почти не сопротивляется. Красные остекленевшие глаза прикованы к моим, пока Люк тащит его сквозь толпу к выходу. Если раньше на нас не пялились, то теперь смотрит весь бар.

Грудь тяжело вздымается; я разворачиваюсь, игнорируя десятки устремленных в спину взглядов. Первое, что замечаю, — багровый след на запястье Беллы.

— Ты в порядке?

Осторожно взяв ее руку, я поворачиваю кисть так и этак, осматривая отметину, пока Белла выдыхает.

— Спасибо.

— Не за что благодарить. Удивлен, что больше никто не вмешался, — бросаю я, награждая многозначительным взглядом ошивающихся рядом мужиков. Те благоразумно утыкаются в телевизор над головой, где, по иронии судьбы, крутят лучшие моменты сегодняшнего матча.

Первая игра сезона, и мы победили. Три-один.

Но сейчас это не имеет значения. Никакого.

Приобняв Беллу за плечи, я притягиваю ее к себе. До безумия нравится, как тело податливо приникает ко мне, ведущему ее обратно к столику.

Когда мы наконец пробиваемся сквозь толпу, Синди смотрит на нас округлившимися глазами.

— Господи, Белла, ты как? — она испуганно прижимает руку к груди. — Прости, надо было пойти с тобой!

— Чтобы нас обеих зажали? Все нормально, ты же не знала, да и ничего страшного не случилось.

Синди с отвращением качает головой, и я вижу, что у парней на лицах написано то же самое. Мы садимся, и я — словно так и должно быть — инстинктивно приобнимаю Беллу, прижимая к себе.

И видит бог, когда она придвигается еще ближе, я не выдерживаю — делаю то, о чем мечтал с той самой секунды, как мы сидели на кухне, и я почувствовал аромат ее духов.

В конце концов, предупреждал: я обожаю тактильность. Это тоже часть уговора.

Повернув голову, я зарываюсь лицом в изгиб ее шеи и втягиваю воздух, жадно, запоем впитывая запах, прежде чем заставить себя отстраниться.

Но напоследок едва касаюсь губами ее виска.

С каждой секундой дыхание Беллы учащается, и я замечаю, как дрожат ее руки, когда пододвигает бокал вина Синди.

У нее дрожат руки от встречи с тем пьяным уродом или от моего поцелуя?

Хочется самому себе врезать. Неужели я и впрямь полез к Белла после всего случившегося? Да я ничуть не лучше того типа в баре.

Идиот. Чертов самовлюбленный идиот.

Я начинаю понемногу отодвигаться, чтобы дать ей личное пространство. К черту договор: сейчас Белле меньше всего нужно чувствовать себя загнанной в угол очередным мужиком...

Но на полпути замираю: Белла кладет ладонь мне на бедро и сжимает.

Дыхание перехватывает.

Я сижу, не шевелясь, пока она не придвигается вплотную. Я не в силах скрыть изумление — брови сами лезут на лоб. Требуется недюжинное усилие, чтобы выкинуть мысли о ней из головы и сосредоточиться на разговоре. Где-то в глубине души претит, что Белла знакомится с парнями в таком состоянии: эти двое если уж во что вцепятся, то зубами не оторвешь.

— Плевать на придурка, его вечно отсюда вышвыривают, — заявляет О'Коннор, перегибаясь через Синди, чтобы пожать Белле руку. — Я Ашер. Спасибо, что составила ей компанию.

Синди закатывает глаза и отпивает вино.

— Сдается мне, все было как раз наоборот, — мягко улыбается Белла, — но удачи теперь от нас избавиться.

— Именно, Грейсон, — подмигивает Синди. — Не только вы с Кираном считаетесь главной «сладкой парочкой» в лиге.

Я смеюсь; тяжесть в груди и адреналиновый шум в ушах понемногу стихают, пока Белла все теснее прижимается ко мне, ища тепла.

Белла просто делает то, что ты велел,напоминает внутренний голос, в то время как сердце бешено колотится от близости. Черт побери. Кто бы мог подумать, что придется уговаривать самого себя: прикосновение красавицы — лишь игра, за которую я сам же и плачу.

— Слава богу, вы появились, а то снова только о хоккее и трепались бы, — ворчит Эллингтон, протягивая Белле руку. — Я Калеб.

— Один из лучших защитников в лиге, — вставляю я и подмигиваю, только чтобы его подначить.

Эллингтон закатывает глаза, а сидящий рядом Валенти пренебрежительно фыркает: парочка неразлучных друзей вечно пикируется друг с другом.

— Капитан, ты, кажется, забыл, что в первой паре защиты Эллингтон играет не один, — он подается вперед, и на смуглом лице расплывается обаятельная улыбка. — Я Маттео. Тот самый человек, без которого Калеб в обороне — как без рук.

— Что-то у тебя самомнение сегодня зашкаливает, Валенти, — посмеивается Калеб.

— Можешь даже не спрашивать, — наклоняется Синди, — они всегда такие.

Белла хмыкает, отпивая из бокала.

— Рада знакомству. Хотя, Маттео... — при этих словах он поднимает голову, и улыбка становится еще шире. — Так тот мем из «Сумерек» — твоих рук дело?

Его лицо вытягивается, улыбка мгновенно гаснет, а стол взрывается хохотом.

— «Это кожа убийцы, Белла», — передразнивает Эллингтон; от смеха на его глазах выступают слезы.

Валенти бросает в мою сторону гневный взгляд.

— И с каких это пор мы сливаем подробности из закрытого чата?

— С незапамятных времен, — с невозмутимым видом роняет Синди.

У Валенти отваливается челюсть, и он переводит обвиняющий взгляд на О'Коннора.

— Ты тоже?

Тот лишь пожимает плечами с ехидной ухмылкой.

— У нас нет секретов.

— Да это не секрет, а групповой чат! — его глаза округляются. — Я же там всякие

— О, мы в курсе, — пропевает Синди и, завидев, как бледнеет Маттео, заходится в приступе смеха. — Да расслабься, я издеваюсь. Он только приколы показывает.

Маттео прищуривается, переводя взгляд с О'Коннора на меня.

— Я вам еще припомню. Вот увидите, — сделав глоток пива, он подается вперед, мгновенно забыв о недавнем споре, и переключает все внимание на моюдевушку. — Итак, Белла, каковы твои намерения насчет нашего парня?

Эллингтон и О'Коннор фыркают в унисон.

Белла приподнимает брови.

— Исключительно благие.

Валенти согласно кивает.

— Это мне нравится. Приятно слышать.

— Ладно уж, — смеюсь я, покачивая головой, — выкладывайте все, что хотели спросить. У вас же на лбу написано, что вопросов тьма.

Эллингтон наклоняется, сдаваясь первым.

— Почему ты пошла к нему в ассистентки?

— Господи, опять за свое, — бормочет Синди, прильнув к бокалу.

От неожиданности Белла приоткрывает рот, но все же отвечает.

— С предыдущего места работы меня уволили, а у Грейсона было единственное предложение с нормальной зарплатой.

Валенти косится на меня.

— Честная. Это подкупает.

— У нас не собеседование, — напоминаю я.

Эллингтон поднимает ладонь, призывая к молчанию.

— За что тебя уволили?

Валенти откидывается на спинку дивана и указывает на Беллу горлышком бутылки.

— О-о, отличный вопрос. Что, обчистила кассу?

— Что? Конечно нет. Я работала дизайнером в компании, а они слишком уж рьяно раздули штат, не подумав о последствиях.

Валенти разочарованно морщится.

— Скукотища какая-то.

— Прости уж, что история моего увольнения не тянет на блокбастер, — едва ли не давится смехом Белла.

— Бывшие парни? — допытывается Эллингтон, окончательно войдя в роль сурового следователя.

— В колледже были.

— Судимости?

— Нет. Сомневаюсь, что Люси взяла бы меня на работу с криминальным прошлым.

— Это точно. Девка она боевая, — Калеб откидывается на спинку, о чем-то раздумывая. — А что насчет хоккея? Ты фанатка?

Вопрос заставляет всех присутствующих за столом мгновенно умолкнуть.

Щеки Беллы розовеют.

— Если честно? Нет, извините.

Валенти победно ухает и дает Эллингтону «пять».

— Друзья мои, да это джекпот!

Синди закатывает глаза, после чего наклоняется к Белле и шепчет:

— Они просто терпеть не могут, когда в круг просачиваются всякие «зайки». Считай, ты прошла проверку.

У Беллы округляются глаза, она резко оборачивается к моим товарищам, но те уже переключились на совсем другую тему. Стоит ввязаться в очередной жаркий спор, как я тут же перестаю слушать.

О'Коннор поднимает палец.

— Хочу заявить для протокола: я вопросов не задавал.

— Занесено в протокол, — подначивает Белла.

Завидев проходящую мимо официантку, я быстро останавливаю ее и заказываю колу — внезапно стало как-то не по себе от того, что я единственный сижу с пустыми руками.

Белла косится на свой бокал, а затем переводит на меня взгляд огромных карих глаз; на лбу прорезается тревожная складка.

— Может, не стоит при тебе пить? Ты в порядке? Я запросто могу вылить.

Не дожидаясь ответа, Белла поворачивается к Валенти, как раз недовольно хмурящемуся в сторону Эллингтона, и пододвигает свой бокал вина.

— Держи. Немного сладкого, чтобы подсластить твою кислую мину.

Эллингтон поперхивается пивом, а О'Коннор заходится хохотом.

Белла снова откидывается на сиденье, уютно устраиваясь в моих объятиях; на губах играет довольная улыбка. Она достает пачку жвачки и отправляет одну подушечку в рот.

Я склоняю голову, касаясь губами края ее уха, и с истинным наслаждением замечаю, как по рукам Беллы пробегают мурашки.

— Спасибо, — шепчу я.

Словами не передать, как я благодарен за то, что не пришлось признаваться, как мне не по себе. Я откашливаюсь и демонстративно игнорирую подначки, которыми оболтусы пытаются зацепить Беллу.

— Ну и как тебе первый в жизни хоккейный матч? — вмешиваюсь я.

У Эллингтона и Валенти синхронно приподнимаются брови.

— Это был твой первый раз?

О'Коннор поднимает бокал.

— Рад, что мы устроили достойное зрелище.

Синди одобрительно свистит.

— Это уж точно. Блестящее начало сезона, парни.

Никто не произносит этого вслух — да и нужды нет. Все, кроме Беллы, прекрасно сознают, в какой глубокой яме я пребывал до сегодняшнего дня. То, что забросил одну шайбу, — уже чудо, а тут дубль.

Похоже, Белла — мой счастливый талисман.

Она улыбается, заправляя каштановую прядь за ухо.

— Честно говоря, я в полном восторге, — признается она. — Кажется, столько всего упустила! События развивались так стремительно, что сердце чуть из груди не выпрыгнуло, — она ахает, и глаза слегка округляются. — А уж эти стычки и драки! Я и не подозревала, что хоккей — настолько жесткий спорт, если не считать самого катания.

О'Коннор усмехается мне через голову Синди.

— Ну все, переманил ты ее на нашу сторону.

— В такую веру и обратиться не грех.

Синди улыбается Белле, и обе внезапно заходятся смехом. Я вопросительно смотрю на парней.

— Есть идеи, над чем они смеются?

— Я Синди с пеленок знаю, — отзывается О'Коннор сквозь их хохот, — и до сих пор не понимаю и половины того, что она несет. Просто поддакивай и кивай.

— Эй! — Синди пихает его локтем в бок.

Тот с усмешкой глядит на нее сверху вниз, и во взгляде так явно читается нежность, что, когда целует ее в лоб, все возражения Синди тут же затихают.

Девушки так непринужденно болтают, что в груди разливается тепло. Я ведь знал: Белла идеально подходит для уговора. Что-то внутри подсказывало — она приживется.

Правда, теперь начинаю опасаться, не слишком ли гладко Белла вписалась.

Что будет, когда все закончится и придется поставить точку?

Вечер подходит к концу, Синди и Белла обмениваются номерами, пообещав выпить по чашке кофе на выходных перед следующим домашним матчем. Всеобщая расслабленная болтовня настолько меня усыпила, что и про «обход» забыл, и про то, что Белла мне вовсе не девушка. А ведь вся затея с ее сегодняшним присутствием сводилась к тому, чтобы представить Беллу команде и заставить их поверить в наши отношения.

Единственное, чего я в итоге добился, — сам забыл о том, что все это фикция. Хотя бы ненадолго.

У реальности скверная привычка обрушиваться в самый неожиданный момент.

Белла и Синди обнимаются на прощание, а я в это время провожаю парней. Поначалу замечаю на их лицах озадаченные, но воодушевленные мины, и лишь когда прощаюсь с Митчеллом, до меня окончательно доходит.

Именно так я поступал раньше.

Всегда приходил на посиделки после матчей, выпивал бокал-другой и приглядывал за друзьями. Провожал товарищей и держал ухо востро, если за какой-нибудь из заек тянулся сомнительный шлейф.

Именно таким Грейсоном я и был до того, как жизнь перевернулась верх дном.

И настолько легко вернулся к прежней версии самого себя, что становится неловко. Я не имею

Тот прежний я отличался почти преступной наивностью.

К тому моменту, как возвращаюсь к ю столику и приобнимаю Беллу, мысли уносятся далеко в прошлое. Я даже не замечаю, как инициатива переходит к ней: не я веду Беллу за собой, а она направляетменяк такси. Когда наконец прихожу в себя и оглядываюсь, оказывается, что мы проехали половину пути.

Слова извинения уже готовы сорваться с губ, но, судя по всему, не я один витаю в облаках.

— Ты спишь с фанатками? — внезапно выпаливает Белла, заставляя таксиста поперхнуться.

Грейсон: Красавцы, отличная игра!

Грейсон: Так держать

Тео Ирвинг: Спасибо, капитан!

Грейсон: Кроуфорд

Тео Ирвинг: Капитан

Грейсон: Кроуфорд

Тео Ирвинг изменил название чата на «Грейсон Кроуфорд — капитан "Ледяных Ястребов"».

Грейсон исключил Тео Ирвинга из чата

Логан Джонсон: Поддерживаю Ирвинга

Логан Джонсон: Спасибо за те две шайбы, что принесли нам победу, капитан!

Хадсон Митчелл: мем с пиратом: «Посмотри на меня. Теперь я здесь капитан»

Хадсон Митчелл добавил Тео Ирвинга в чат

Тео Ирвинг: Я оскорблен тем, что ты меня исключил, капитан

Глава 23

Белла

Белла: Значит, ты была права

Лайла: Обычно так и оказывается;)

Лайла: Но в чем именно я права на этот раз?

Белла: Хоккейные зайки 100 % существуют

Лайла захлопывает багажник и оборачивается.

—Чтоты спросила?

Я прячу искаженное неловкостью лицо в ладонях.

— Спросила, спит ли он с фанатками.

— Я слышала, просто не могу поверить, что ты действительно это ляпнула, — она берет себя в руки, подбирая отвисшую челюсть. — Ну и...?

— Что «ну и»?

— Что он ответил?

Прислонившись к ее машине, я оглядываюсь на дом, чтобы убедиться, что мамы нет поблизости.

— Отреагировал совсем не так, как я ожидала.

Лайла делает нетерпеливый жест рукой, мол, продолжай. Если бы она сейчас сидела, то точно ерзала бы на самом краешке стула. Прикусив нижнюю губу, я вспоминаю тот взгляд, которым одарил меня Грейсон.

— Его немного задел вопрос.

Брови Лайлы приподнимаются.

— Да ладно?

Я киваю.

— Сказал, что никогда бы меня так не опозорил и ни за что не поставил бы в такое неловкое положение, учитывая, на какие жертвы я иду, чтобы помочь ему остаться в команде.

Она шумно выдыхает, прислоняясь к машине. Тот факт, что мы обе неподвижно стоим на холодном ноябрьском ветру, о многом говорит. Синоптики обещают снег на этой неделе.

— Это... очень мило с его стороны, — шепчет Лайла.

— Чрезвычайно, — соглашаюсь я. — Потому и чувствовала себя ужасно. Сегодня у меня один из первых полноценных выходных, поэтому даже не могу извиниться.

Или написать записку, полную искреннего раскаяния.

— А ты извинилась, когда это произошло?

— Конечно! Но я видела, что его все равно задело.

Лайла кладет руку мне на плечо и ободряюще сжимает.

— Не кори себя, Бел. Он хоккеист. Профессиональные спортсмены славятся изменами. Учитывая обстоятельства, я бы спросила то же самое.

Я знаю, что она права, но та боль, что мелькнула в его взгляде, то, как погасла улыбка — просто выбило почву из-под ног. Я больше никогда не хочу видеть такую грусть в его глазах.

Лайла отталкивается от машины.

— Кстати, как все прошло? Я про игру.

Я пожимаю плечами.

— Как и ожидалось. Девушка одного из игроков, Синди, очень милая. Она бы тебе понравилась.

Она всплескивает руками.

— Ну конечно, нужно уехать из города именно тогда, когда твоя жизнь становится по-настоящему интересной, — пятясь по подъездной дорожке, Лайла обвиняюще тычет в меня пальцем. — Требую подробностей, пока меня не будет. И чтоб прям длинными абзацами!

Я фыркаю.

— Лайла, начиная со средней школы, не было и дня, чтобы мы не общались. И я не собираюсь нарушать традицию.

— Отлично. И раз уж мы заговорили об игре... как твоя мама восприняла новости?

Заметив мою легкую гримасу, Лайла замирает, и глаза расширяются.

— Пожалуйста, скажи, что ты ей рассказала, — когда я молчу, ее челюсть отвисает. — Белла! Откуда, по ее мнению, у тебя деньги на лечение?!

Не дав начать возмущаться, я открываю дверь и, проходя мимо, бросаю:

— Ты поможешь рассказать ей, — под ее ошеломленный вздох я влетаю в дом и зову маму, отрезая Лайле путь к отступлению. — Мам! Лайла пришла!

Лайла заходит следом, бормоча себе под нос:

— Ты у меня в долгу.

Я выдавливаю из себя улыбку, когда из-за угла в пижаме вышаркивает мама. Ей с каждым днем становится все хуже. Надо было рассказать раньше, но я хотела дождаться, пока деньги поступят на счет. К тому же, часть меня просто эгоистично тянула время.

Я до ужаса боюсь ее реакции.

Но еще больше боюсь, что мама откажется от лечения, а мне придется и дальше смотреть, как она умирает.

Мама раскидывает руки, и на ее лице появляется искренняя улыбка.

— Лайла, ты присоединишься?

Лайла обнимает ее, но нежнее обычного, стараясь быть осторожнее с хрупким телом.

— Конечно, Триша, — отстранившись, она приобнимает маму за плечи и ведет в гостиную. — Какую документалку будем смотреть?

Мама тут же оживляется.

— Вышел новый разоблачающий фильм про Джека Потрошителя. Представляете, они наконец-то выяснили, кто он такой!

Телефон в кармане вибрирует. Достав его, я оказываюсь совершенно не готова к тому, что вижу на экране. Я с шипением втягиваю воздух: это фотография полуголого Грейсона.

Конечно, в кадре не так уж много видно — только блестящая кожа торса, выглядывающая из-за контейнеров с едой на вынос, которые он расставил перед собой. Я даже не замечаю, что улыбаюсь, пока не начинают болеть щеки.

Грейсон: Киран сожрал всю еду, пришлось заказывать на вынос. Официально заявляю: по сравнению с твоей готовкой — это отстой

Не успев осудить себя или даже просто задуматься об этом, я поспешно сохраняю фотографию.

Белла: Уверена, все не ТАК уж плохо

Ответ приходит мгновенно. Любые остатки тревоги о том, что я чем-то обидела этого гигантского золотистого ретривера в человеческом обличии, улетучиваются по мере того, как читаю сообщение.

Грейсон: Я выставил это за дверь. Даже муравьи разбегаются в разные стороны

Белла: Делаешь подношения сородичам?

Грейсон: Намекаешь, что я маленький?

Белла: Сам знаешь, что ты не маленький.

Грейсон: Правда?

Грейсон: Теперь у меня комплексы

Грейсон: Ты обязана это исправить

— Белла?

Я резко поднимаю голову на голос матери.

— Ммм? — отзываюсь я.

Ее взгляд, кажется,

— И кто же заставляет тебя так улыбаться?

Услышав мамин вопрос, из-за угла с округлившимися глазами выруливает Лайла.

— О-ой, да никто! Просто смешной мем попался, — запинаюсь я и, быстро проходя мимо них, бросаю через плечо: — Давайте уже включим фильм!

Единственное, что мама всегда вычисляла безошибочно на протяжении всего моего взросления — это когда кто-то нравился. Она была словно ищейка в аэропорту, а я — гранатой. Понимала это даже раньше меня самой, и именно поэтому, когда продолжает коситься и улыбаться своим мыслям, меня охватывает настоящая паника.

По экрану ползут титры второго за вечер документального фильма, и я кожей чувствую, как Лайла прожигает взглядом дыру в моем виске. И это не считая непрерывно вибрирующего телефона, на который она, без сомнения, яростно строчит сообщения с требованием поскорее рассказать все маме, пока та не взорвалась.

Мама всегда имела особое влияние на Лайлу. Подруга никогда не умела долго хранить секреты. Моя мама для нее как вторая мать, и это взаимно.

— Кто-нибудь собирается заговорить? — неожиданно спрашивает мама.

Я выпрямляюсь.

— Заговорить о чем?

— О чем бы там Лайла ни писала в сообщениях, требуя, чтобы ты все рассказала.

Я хмурюсь.

— Как ты...? — я резко поворачиваюсь к Лайле. — Ты ей рассказала?!

— Нет, а вот ты только что проговорилась, — улыбка мамы получается слабой, и я понимаю — она очень устала.

— Просто расскажи, Белла.

Глубоко вздохнув, я выпрямляюсь; Лайла делает то же самое на диване рядом с мамой.

Сорви пластырь, Белла.

Просто сорви пластырь.

Собрав всю волю в кулак, я произношу:

— Я нашла деньги, необходимые для лечения. Говорила с доктором Стюартом, ты начинаешь медикаментозный курс и длительную программу лечения в понедельник.

Глаза мамы больше не кажутся тусклыми и кроткими. Они лезут на лоб от удивления, челюсть отвисает. Я перевожу взгляд на Лайлу и обратно. Мы обе ждем.

— Мам? — осторожно зову я. — Ты слышала?

Конечно, слышала, что за дурацкий вопрос. Именно поэтому она и впала в ступор. Мама ничего не говорит, только медленно моргает, словно пытаясь понять, сон это или реальность.

Ее губы шевелятся, но звука нет. Я ее сломала?

— Триша? — мягко зовет Лайла, и на лбу залегает тревожная морщинка.

Как же я рада, что Лайла здесь.

Наконец, мама берет себя в руки и спрашивает:

— Как?

— А вот тут... тебе нужно сделать глубокий вдох и выслушать.

Она подается вперед и тоже садится ровнее.

— Не доведи до инфаркта, Изабелла Роуз Стратфорд.

Поежившись от того, что мама назвала меня полным именем, я отбиваю пальцами по дивану ритм из трех ударов. Сглотнув тугой комок в горле, делаю глубокий вдох и начинаю:

— Мой новый босс, Грейсон Кроуфорд...

— Тот хоккеист, — бесстрастно констатирует она.

— Да. Он и его агент предложили сделку, оплата по которой покрывает лечение, и я согласилась.

Она смотрит на меня с подозрением, не теряя ни секунды.

— Что за сделка, Белла?

Несмотря на скрутившийся от страха живот, я морально готовлюсь к скандалу.

— Фальшивый роман.

Если думала, что раньше у мамы были огромные глаза, то это ничто по сравнению с тем, какими они становятся сейчас. Она вскакивает на ноги с неожиданной проворностью.

— Я не позволю продать дочь хоккеисту ради какого-то лечения! — взрывается она.

— О, Господи Иисусе, — бормочу я себе под нос.

— Не поминай имя Господа всуе!

Я смотрю на нее с сомнением.

— Мам, ты же не религиозна.

— Может, именно в этом и была главная ошибка! Я не продам своего ребенка!

Я потираю переносицу.

— Мам, никто никого не продает, и да, я буду продолжать это делать ради возможности спасти твою жизнь.

— Но не такой же ценой!

— Все не так уж плохо, — встревает Лайла и, когда мама переводит яростный взгляд на мою лучшую подругу, торопливо добавляет: — Просто нужно делать вид, что они встречаются, и все. Больше ничего.

Грудь мамы тяжело вздымается, и это происходит слишком быстро — мне совсем не нравится.

— Мам, пожалуйста, сядь, — умоляю я, смягчая тон. — Пожалуйста.

— Зачем?

— Зачем? Мам, ты умираешь, — прямо говорю я. — И я пойду на все, чтобы ты осталась со мной.

Ее губы дрожат.

— Ты не должна делать это ради меня.

— Поверь, задача не из самых сложных, — бормочу я.

Лайла наклоняется вперед.

— Он очень привлекательный. Стопроцентно во вкусе Беллы, просто она отказывается это признавать.

Это заставляет маму притормозить.

— И тебе не противно притворяться?

Закатив глаза, я откидываюсь на спинку дивана, радуясь хотя бы тому, что она больше не кричит о том, что меня продали.

— Конечно, противно. Странно делать вид, что тебе кто-то нравится, но он милый, очень уважительно относится к личным границам... —расскажи это полуголой фотографии, которая жжет телефон, —...и настоящий джентльмен.

Мама поджимает губы.

— Мне это все равно не нравится. Настоящие джентльмены так не поступают.

— На самом деле, во многих...

— Книги не в счет, Лайла, — обрывает мама.

— А должны бы, — бормочет та.

Мама с вызовом вздергивает подбородок, и я тоже, поспешно вступая в разговор, пока она не успела сказать что-нибудь еще.

— Я люблю тебя и уважаю, и именно поэтому стою на своем. Ты пройдешь лечение и примешь эти деньги, — я перехожу на шепот. — Мне плевать, что придется сделать. Почему ты не можешь этого понять?

Она какое-то мгновение молчит.

— Я все понимаю. И пугает, что, пытаясь спасти меня, ты можешь потерять себя. У тебя вся жизнь впереди...

— И у тебя тоже, если пройдешь лечение, — перебиваю я.

Она тяжело вздыхает.

— Ты ведь не отступишься, да?

— Нет, — отвечаю я, а Лайла фыркает.

— Без обид, Триша, но она точно твоя дочь. Только посмотрите на себя: обе готовы вступить в бой, чтобы спасти друг друга.

Я иронично приподнимаю бровь, и мама делает то же самое. Зеркальное движение лишь подтверждает слова Лайлы, и мы втроем взрываемся смехом.

Это первый по-настоящему искренний смех, который я слышу от мамы за последние недели, и плевать, что началось все с криков. Раз в итоге мама смеется, значит, я все делаю правильно.

Опустившись на диван, мама обнимает меня, и я изо всех сил стараюсь не замечать выпирающие кости, когда она целует меня в макушку.

— Я сделаю это, солнышко. Я согласна.

Тяжелый вздох сопровождается слезой облегчения, скатившейся по щеке.

В конце концов, у мамы есть шанс выжить.

Глава 24

Грейсон

Грейсон: Ты завтра вернешься?

Белла: Да, а что?

Грейсон: Да так, просто по твоей стряпне

Пикап притормаживает бок о бок с машиной Беллы в ту самую секунду, когда та выбирается наружу и распахивает багажник, набитый пакетами с продуктами. В груди что-то наконец разжимается; стоит ее увидеть, как по венам разливается приятное тепло.

Я не видел Беллу с пятницы, и пусть на календаре только понедельник, уже неимоверно по ней растосковался. Не хватало шлейфа ее духов, тянущегося из комнаты в комнату; не хватало вечного пЛайлиста, под который она работает; а главное — не хватало чувства, когда щемящая тоска в груди утихает в ее присутствии.

Выходные выдались... паршивыми.

На собраниях анонимных алкоголиков старую рану, связанную с Дрю, разбередили насколько глубоко, что пришлось собрать всю волю в кулак, лишь бы не рвануть в ближайший алкомаркет.

Понедельника я ждал как спасения.

Я выскакиваю из машины и жадно ловлю взглядом образ Беллы: обтягивающие черные леггинсы, белый свитшот и широкая улыбка при виде меня. Я стараюсь дышать ровно, медленно сокращая дистанцию. Губы сами собой растягиваются в улыбке — рядом с ней иначе просто не получается.

— Давай помогу, — предлагаю я и, не дожидаясь ответа, подхватываю сразу пять пакетов.

Белла коротко смеется.

— То, с чем справляешься за раз, мне пришлось бы таскать в два захода.

— Спортивная подготовка дает свои плоды.

Она проходится взглядом по моему телу и едва слышно шепчет:

— Это уж точно.

Я отворачиваюсь прежде, чем Белла заметит, как к лицу приливает жар, и несу продукты на кухню. В сотый раз мысленно благодарю судьбу за то, что сходил в душ сразу после тренировки. Белла заходит следом, и меня с головой накрывает внезапное, почти пугающее желание к ней прикоснуться.

Всего один выход в свет, где мог обнимать ее сколько влезет, — и теперь, находясь наедине, я до одури мечтаю ощутить под пальцами мягкую кожу.

Я занимаю руки делом, чтобы не сотворить какую-нибудь глупость — вроде того, чтобы притянуть ее к себе за талию. Мечусь по кухне, собирая ингредиенты для протеинового коктейля, но каждой клеточкой тела чувствую ее присутствие.

— На сегодня в планах есть что-то еще? — интересуется она.

Покачав головой, я жадно прикладываюсь к протеиновому коктейлю и замечаю, как взгляд Беллы замирает у меня на шее.

Пятно, что ли, какое-то?

— На сегодня пока все. В приюте аншлаг из волонтеров, веришь, нет? — я расплываюсь в улыбке. — Так что тебе, боюсь, придется терпеть мое присутствие, — оглядывая гору продуктов, я невольно хмурюсь. — Киран опять совершил набег на холодильник?

— А когда бывает иначе? — чеканит она с серьезным видом.

— Пора уже выставлять ему счета за продукты.

Белла едва слышно, с придыханием смеется, и я замираю как вкопанный.

Никогда еще так остро не ощущал присутствие другого человека. Никогда взгляд не следовал за каждым чужим жестом, никогда не думал о ком-то настолько часто. А теперь Белла тихонько мурлычет себе под нос, совершенно не осознавая, какую власть надо мной имеет. Сердце несется вскачь, а она безмятежно порхает по кухне, будто ни в чем не бывало.

— Можешь поставить пЛайлист, если хочешь.

Она замирает, и глаза цвета корицы встречаются с моими.

— Уверен? Не хотелось бы мешать.

— Скорее уж это я мешаю.

Уголок ее рта едва заметно вздрагивает.

— В собственном доме?

Я потираю затылок, чувствуя, как лицо обдает жаром.

— И то верно, — я спешно перевожу тему. — Помочь чем-нибудь?

Белла хмурится.

— Да нет, не стоит.

Я пожимаю плечами.

— У меня на вторую половину дня никаких планов.

Она поджимает губы, оглядывая целые горы провизии.

— Помогай, если есть желание. Я просто делаю заготовки на ближайшие три дня.

— Решено. Командуй, что делать.

Спрыгнув с кухонной стойки, я мою руки, замечая, что, несмотря на предложение, между ее бровей залегла складка, а движения стали более лихорадочными.

Белла готовит, чтобы снять стресс?

Дрю делал так же. Всегда было ясно, стоит он у плиты в удовольствие или просто пытается отвлечься: в такие моменты его руки двигались судорожно, а нож опускался на доску тяжелее и резче.

— Все в порядке? — негромко спрашиваю я, пристраиваясь рядом и забирая картофелину вместе с овощечисткой.

Белла напряженно расправляет плечи.

— С чего вдруг такой вопрос?

— Не сочти за любопытство, просто ты как будто куда-то спешишь.

С глубоким вздохом плечи ее опускаются.

— Прости, мне и правда нужно уйти пораньше. Рассчитывала закончить с делами к трем часам.

До чего же нелепо расстраиваться из-за того, что в первый за долгое время свободный вечер ее не окажется рядом, но ничего не могу с собой поделать. И если бы не знал себя лучше, то списал бы внезапную жгучую тяжесть в груди именно на это.

— Ничего страшного. А с чего вдруг такая спешка?

— Да так.

Овощечистка выскальзывает из пальцев. Тонкая лента картофельной кожуры пролетает над столом и с влажным хлюпаньем шлепается на мраморную столешницу.

Что-то Белла недоговаривает.

Неужели собралась на... свидание?

От этой мысли в груди насколько сильно сдавливает, что приходится отложить инструмент и жадно глотнуть воды — лишь бы унять внезапно появившийся в теле жар. Белла увлеченно режет мясо, а из лежащего рядом телефона доносятся приглушенные звуки пЛайлиста.

Хорошо, что она занята делом и не замечает реакции, но меня грызет подозрение: не потому ли Белла погрузилась в раздумья, что все мысли уже там — на сегодняшнем свидании?

Веду ли я себя как идиот?

Однозначно да, и все же чувство в груди, жар, которым наливается тело... Неужели яревную?

К какому-то призрачному кавалеру?

Я-то было решил, что те расспросы про хоккейных заек после матча — знак, что Белла тоже свободна. Может, бешусь по той же причине, по какой любопытствовала она: не хочу, чтобы окружающие считали, будто мне наставляют рога.

Но тоненький, едва различимый голосок в глубине сознания шепчет, что дело вовсе не в этом.

— Грандиозные планы на вечер? — не удерживаюсь я от вопроса.

Белла перекладывает мясо на шипящую сковороду и оглядывается через плечо.

— Да не особо. А у тебя?

Я принимаюсь за овощи, оставленные Беллой для нарезки, и качаю головой.

Вообще-то я надеялся, что планы на этот понедельник ограничатся лишь ею. Что мы наконец-то поужинаем вдвоем, и смогу расспросить Беллу о жизни под предлогом того, что нужно получше узнать друг друга ради «соглашения».

Нечего и расстраиваться. Я не имею на это ни малейшего права.

Я протягиваю нашинкованные овощи и вслушиваюсь в ее негромкое мурлыканье под музыку, раздающуюся по всей кухне. Делать больше нечего, и я перебираюсь на барный стул. Понимаю: со стороны наверняка выгляжу как какой-то

Белла протягивает пачку мармеладных мишек.

— Будешь?

Я зачерпываю целую горсть, бормочу слова благодарности и замечаю, что сама она выбирает из пачки только красных и желтых.

— Ты свободна в следующую субботу?

Белла бросает взгляд на расписание, примагниченное к холодильнику.

— Днем?

Снова вечер занят?

— Да, — подтверждаю я, а самому до смерти хочется выпытать, с каких это пор ее вечера вдруг стали таким дефицитом.

А вправе ли я вообще задавать подобные вопросы? Да, ситуация сложилась странная, но еще страннее то, что вдруг захотелось узнать, чем живет моя ассистентка после окончания рабочего дня. Прежде я никогда не лез в личную жизнь помощников.

Но Белла — случай особый.

Она кажется кем-то большим, чем просто сотрудницей. Честно говоря, само это определение по отношению к ней звучит почти несправедливо.

— Если я нужна, то, конечно, останусь, — вызывается она.

По какой-то причине ладони становятся влажными, когда я произношу:

— Намечается благотворительный вечер в поддержку собак с особенностями развития. Я надеялся, ты составишь компанию.

— С удовольствием! Обожаю собак, — восторженно откликается Белла и тут же тянется к календарю, чтобы сделать пометку.

Я отворачиваюсь, чтобы та не заметила широкой улыбки на моем лице, и принимаюсь усердно разглядывать двор — донельзя унылый двор.

Я тяжело вздыхаю, видя, в каком он запустении.

Белла оставляет курицу томиться на медленном огне, обходит кухонный остров и садится рядом, проследив за моим взглядом.

— Ты и садовника уволил? — поддразнивает она.

Я не сдерживаю хриплого смешка.

— Нет, вообще-то раньше сам занимался ландшафтом.

Красная мармеладка, которую она как раз подносила к пухлым розовым губам, замирает.

— Тебя это удивляет?

— Без обид. Просто участок огромный, одному человеку с ним совладать непросто.

Я снова перевожу взгляд на сад, за которым на горизонте виднеются горы, и признаюсь:

— Раньше мне это безумно нравилось. Работой никогда не считал.

— Почему же ты больше этим не занимаешься?

От вопроса тело невольно напрягается.

Я отвожу глаза и выуживаю из пачки мармеладку, намеренно избегая красных и желтых.

— Пропал интерес, — бурчу я в ответ.

Успеваю прожевать лишь наполовину, как замечаю на себе пристальный взгляд. Я смотрю на Беллу в упор, заставляя покачать головой.

— Что?

— Брехня.

Мармеладка летит не в то горло. В следующую секунду я уже захожусь в кашле, колотя себя кулаком в грудь, а на глазах выступают слезы. Белла бросается за бутылкой воды, попутно положив маленькую ладонь мне на спину, что ни капли не помогает. Я давлюсь еще сильнее: тело настолько остро реагирует на прикосновение Беллы, что горло, зуб даю, перехватывает — лишь бы она подольше не убирала руку.

Я отворачиваюсь, сгибаюсь пополам от кашля, и тогда Белла делает шаг вперед, оказываясь практически между ног и принимаясь поглаживать меня по плечу.

Интересно, долго еще прохриплю, прежде чем окончательно отключусь?

И еще: насколько аморально желание грохнуться в обморок только ради того, чтобы она сделала мне искусственное дыхание «рот в рот»?

Сделав глоток воды, я понемногу прихожу в себя, хотя лицо пылает от смущения.

Белла фыркает, но в глазах по-прежнему читается испуг.

— Неужели тебя раньше никто не ловил на вранье?

— Вообще-то, сплошь и рядом.

Белла награждает меня таким взглядом, что я невольно ухмыляюсь.

— Верится с трудом, — парирует она, — учитывая, что ты готов скорее задохнуться, чем признать правду.

— И в чем же, по-твоему, заключается правда? — спрашиваю я, неосознанно подаваясь навстречу ее теплу. Еще чуть-чуть, и Белла окажется прямо между колен.

От одной этой мысли внизу живота разливается жар. Член нетерпеливо дергается, а Белла тем временем одаривает меня самой дьявольской из всех возможных ухмылок, глядя снизу вверх сквозь густые черные ресницы.

— Вы, мистер Кроуфорд, — профессиональный «избегатель».

Откинувшись на спинку стула, я замечаю, как ее взгляд перескакивает на руки.

— Нет такого диагноза.

Короткий и безрадостный смешок срывается с ее губ.

— Тысячи психологов бы поспорили.

— Ты одна из них? — интересуюсь я, изогнув бровь.

— Ну, нет, я не психолог, но...

— Ни от чего я не бегаю, — перебиваю я.

Пока я продолжаю упорствовать, она делает шаг вперед, и внезапно становится плевать на тему спора. Белла, стоящая между ног, скрестив руки на груди и раскрасневшись от решимости, — самое притягательное зрелище из всех, что мне доводилось видеть.

— Почему же тогда ты забросил сад?

Я вяло пожимаю плечами, наслаждаясь тем, как вспыхивают ее глаза от безразличия.

— А почему ты перестала рисовать? — бросаю я ответный вызов.

Она осекается. Пухлые розовые губы сжимаются в узкую линию, когда Белла смеряет меня тяжелым взглядом.

— Туше, Кроуфорд. Один-один.

Я наклоняюсь вперед, упираясь ладонями в сиденье барного стула, чтобы удержаться и не коснуться ее. Глаза Беллы расширяются: нас разделяют считанные сантиметры.

Она и сама не заметила, как мало-помалу придвинулась вплотную. Точно так же, как и меня подсознательно тянет к ней.

— Давай договоримся, — тяну я.

Чем дольше Белла всматривается в мои глаза, тем чаще вздымается ее грудь.

— Слушаю, — шепчет она, хотя голос больше напоминает приглушенный хрип.

Мой взгляд мечется, выискивая в ее глазах... что угодно, хоть какой-то знак, что вспыхнувшее между нами притяжение — не игра в одни ворота.

— Когда ты снова возьмешься за карандаш, я вернусь к саду.

Ее горячий выдох опаляет губы. От мимолетного ощущения по спине пробегает дрожь. Я вцепляюсь в столешницу до побеления костяшек: во мне живет лишь дикое, отчаянное желание не сорваться, не запустить пальцы в ее мягкие каштановые пряди и не выцеловать из Беллы всю душу.

— Ладно, — выдыхает она.

Но больше не смотрит в глаза. Весь ее мир сузился до моих губ.

Белла сглатывает так громко, что я слышу, и самую малость подается вперед. Сердце пускается вскачь, в ушах шумит кровь, и я отвечаю на это движение, сокращая расстояние.

Белла судорожно вздыхает, и искрившее между нами напряжение окончательно детонирует, рассыпаясь фейерверком. Все вокруг просто перестает существовать.

— По рукам, Огонек.

— Я Белла, — поправляет она, но взгляд по-прежнему обжигает.

Губы расплываются в кривой усмешке.

— Знаю, — и прежде чем храбрость меня покинет, тяну: — Что ты делаешь в четверг вечером?

— А что?

— Ты должна мне свидание, мисс Стратфорд, — от охрипшего голоса ее веки тяжелеют, а прерывистое дыхание щекочет мне губы. — Раз в неделю принадлежишь только мне, помнишь?

Она облизывает губы.

— Согласно уговору.

— Угу, — мычу я.

— Хорошо, — снова шепчет она.

Предвкушение колючим разрядом прошивает позвоночник, и я придвигаюсь еще ближе.

— В прошлый раз сюрприз был за мной. Чего тебе хочется теперь?

— Чтобы

— Хочешь на каток? — переспрашиваю я, опешив.

— Хочу, чтобы ты показал то, от чего приходишь в восторг, — следует тихий ответ.

И почему-то внутренний голос шепчет, что именно на это я сейчас и смотрю.

Пальцы невольно дергаются, и Белла тут же это замечает, не упуская ни единой детали.

— Чего-то хочешь, Кроуфорд?

От хрипловатого вкрадчивого голоса в паху все ощутимо натягивается.

Глаза Беллы вспыхивают, на шее бешено бьется жилка, и ее тело — чертовски великолепное тело — медленно дрейфует ко мне, пока между нашими губами не остается жалкий волосок...

БАМ!

— Пожалуйста, скажи, что Белла сходила в магазин! — орет Киран из прихожей.

Едва хлопает входная дверь, как Белла отлетает от меня на добрые пару метров.

Я медленно закрываю глаза, пытаясь совладать с яростью.

Яубьюсвоего лучшего друга.

И пока Белла суетится на кухне, заканчивая с готовкой, чтобы как можно скорее уйти, я мысленно придушиваю гада, пока тот стоит и лыбится.

— Ой, я что, помешал? — тянет самодовольныйговнюк.

— Нет, — рычу я сквозь зубы.

Ухмылка Кирана становится совсем ехидной.

— Вот и славно. Не хотелось бы навязываться, — заявляет он и по-хозяйски располагается в гостиной, и момент с Беллой оказывается безвозвратно упущен.

Но не забыт.

Потому что теперь я знаю наверняка: мои чувства вовсе не безответны.

Глава 25

Белла

Грейсон: Киран стащил все черничные маффины

Белла: Уже???

Грейсон: Что тут скажешь? Он тот еще маньяк

Грейсон: Значит, тебе придется вернуться раньше, чем планировалось

Белла: Могу приехать завтра пораньше

Белла: Не хочу, чтобы ты так долго страдал без маффинов

Грейсон: Это была бы полная катастрофа

Белла: Самое жестокое наказание на свете

— Ты в порядке, Белла? — спрашивает мама с пассажирского сиденья.

— Это я должна спрашивать.

Не могу перестать думать о том почти-поцелуе — и это совершенно точно он. Вокруг не было ни души, так что не осталось ни единого логичного способа списать момент на условия договора.

Если бы Киран не вошел, это разрушило бы возможность оплатить мамино лечение. Все бы усложнило.

Так что, как бы сильно ни хотелось поцеловать Грейсона, я должна и дальше игнорировать то, что чувствую рядом с ним. Обязана — не только ради самосохранения, но и ради мамы.

От этого зависит ее жизнь.

И именно поэтому я отгоняю образ Грейсона, сидящего на барном стуле: то, как перекатывались мышцы, когда он подался вперед, как затуманенный взгляд был направлен мне прямо в глаза, как приоткрылись его пухлые губы.

А вместе с ним прогоняю и неутолимое желание поцеловать Грейсона.

— Как настрой на сегодняшний вечер? — спрашиваю я, меняя тему.

Я везу ее на первый сеанс лечения в рамках клинических испытаний. Мама выбрала вечерние процедуры, чтобы я могла находиться с ней и не приходилось брать выходные на работе, при условии, что буду заканчивать все дела к трем часам.

Она отворачивается, глядя на пролетающие по шоссе машины.

— Я научилась не возлагать слишком больших надежд.

Ее слова бьют под дых, сердце сжимается в тисках от той боли и тоски, которые слышу в голосе.

— Доктор Стюарт считает, что мы увидим результаты. Он настроен очень оптимистично.

Мама тянется через центральную консоль и похлопывает меня по бедру.

— Белла, милая, они всегда настроены оптимистично. Это их работа.

— Но может, мы хотя бы допустим мысль, что...

— Ты поедешь завтра на процедуры? — спрашивает она, перебивая меня и ловко переводя разговор.

В последнее время проглатывать эмоции стало для меня привычным делом. В конце концов, единственное, что сейчас имеет значение — это мама и то, что нужно ей. Она была рядом со мной каждый день жизни. Была главной поддержкой, моим другом, доверенным лицом и тем человеком, который всегда давал совет, когда я в нем нуждалась.

Она подарила мне жизнь, и надеюсь, что смогу отплатить тем же.

— Не завтра. Завтра нужно быть на домашней игре Грейсона, но тебя отвезет Лайла.

Она кивает, поджимая губы — как и всегда при упоминании Грейсона и того договора, который оплачивает лечение. Возможно, она и смирилась с тем, что я упрямо (и совершенно справедливо) отказываюсь разорвать с Грейсоном соглашение, но явно от этого не в восторге.

— Когда уезжает Лайла? — спрашивает она.

Я перебираю в памяти многочисленные звонки и сообщения.

— Уже начала собирать вещи. Рейс через две недели.

Очередной проглоченный комок эмоций.

Лучшая подруга уезжает на год именно в тот момент, когда мне хочется быть эгоисткой и попросить ее о поддержке. Но не могу, потому что Лайла всегда была самоотверженной, всегда заботилась обо всех вокруг, и настало время, чтобы медицина позаботилась онейсамой.

И то, что я искренне рада за нее и за перспективу выздоровления, не отменяет того факта, что до одури страшно оттого, что она оставляет меня в тот момент, когда нужна больше всего.

Но я этого никогда не скажу.

Следующие три часа становятся самыми мучительными из всех, что я видела за все время маминой борьбы с раком.

Я вижу, что ей больнее, чем в тот день, когда нашла записку, оставленную отцом через неделю после постановки диагноза.

Вижу в глазах больше страха, чем в тот момент, когда ей сказали, что рак яичников дал метастазы.

Вижу, как она проливает больше слез, чем тогда, когда открыла шкаф и обнаружила, что отец забрал все вещи и сбежал.

И самое ужасное: мы обе знаем, что завтра придется пройти через это снова.

Глава 26

Белла

Лайла: Как прошел первый этап лечения?

Белла: Никогда не видела, чтобы кому-то приходилось терпеть настолько невыносимую физическую боль ради призрачного шанса на выздоровление

Стоит Лайле припарковаться, как она тут же выскакивает на подъездную дорожку и крепко меня обнимает.

— Мне жаль, Бел, — шепчет она в волосы.

Тяжесть, накопившаяся за время первого этапа маминого лечения, наконец отпускает, и я бессильно повисаю в объятиях подруги. Раньше не позволяла себе расслабиться — не тогда, когда была нужна маме.

— Это ужасно, Лайла, — выдавливаю я сквозь подступивший к горлу ком. — Просто невыносимо. Я звонила онкологу, спрашивала, нормально ли это, и он ответил, что первый курс — самый тяжелый, — шмыгнув, я отворачиваюсь от дома на случай, если мама все же найдет в себе силы выбраться из постели, хотя это почти исключено. — Видимо, лечение и должно быть таким агрессивным, чтобы...

Не стану

— Господи, Белла, мне жаль. Знаю, словами тут не поможешь. Твоя мама этого не заслужила.

— Никто не заслуживает, — вздыхаю я. — Такого и злейшему врагу не пожелаешь, — отогнав мрачные мысли, я поднимаю на Лайлу тяжелый взгляд. — Честно говоря, я думаю отменить поход на благотворительный вечер. Как могу оставить ее после такого?

Глаза подруги округляются.

— Нет, Бел. Ты должна пойти, это часть уговора. Все в порядке, мне не впервой. Я справлюсь.

В груди все сжимается.

— Это... страшно. Я никогда не видела ее такой изможденной, а побочные эффекты...

— Я не боюсь трудностей.

Губа предательски дрожит.

— Я тебя не заслуживаю.

— Еще как заслуживаешь, — отрезает Лайла и снова крепко прижимает меня к себе.

Я позволяю ее теплу согреть ледяную пустоту в сердце и шепчу:

— Маме очень плохо. Все это... совершенно ее подкосило.

— Физически или морально?

— И так, и так.

Лайла понимающе кивает.

— Я так и думала.

Глаза щиплет от слез.

— Это я виновата, — вырывается у меня. — Заставила лечиться, и теперь это ее убивает.

Лайла качает головой; сквозь пелену слез ее силуэт расплывается.

— Нет, Белла. Это единственный шанс сохранить ей жизнь. В твоем желании спасти маму нет ни капли эгоизма.

— А вдруг она умрет именно из-за этого?

— Она и так умирала, Бел, — едва слышно произносит подруга.

Нижняя губа вздрагивает — единственный предвестник того, как сдерживаемые ранее эмоции вырываются наружу.

— Я не могу ее потерять, — захлебываюсь я рыданиями. — Просто не могу. Не представляю, как это пережить, Лайла. Я никогда никого не теряла, никогда не видела, как близкий человек медленно угасает.

Лайла гладит меня по спине, шепча на ухо слова утешения, но не обещает, что я не потеряю маму. Напротив,единственнаяопределенность в этой ситуации — неизбежность конца.

Может, не сегодня — лечение способно продлить маме жизнь на несколько лет, — но когда-нибудь это случится.

Просто я никогда не думала, что это произойдет настолько мучительно.

— Ты справишься, Белла. А если нет — я буду рядом, чтобы по кусочкам собрать твое сердце.

Глава 27

Грейсон

Киран Эшфорд: Готов к игре?

Грейсон: Насколько это вообще возможно

Киран Эшфорд: Белла придет?

Грейсон: Да

Грейсон: А что..?

Киран Эшфорд: Есть тут у меня одна теория, хочу ее проверить

Гул в раздевалке почти осязаем, всеобщее воодушевление заразительно. Некоторые парни полностью ушли в себя: в наушниках сосредоточены исключительно на предматчевой рутине, тогда как другие — например, Киран, Калеб и Маттео — во все горло подпевают орущей музыке.

Глядя на их выходки, я лишь качаю головой. Настроение передается и мне, да так сильно, что сам не верю, как мог забыть это чувство.

Я забыл, сколько радости приносит игра за «Ледяных Ястребов». Электричество под кожей, шум в ушах, учащенное в предвкушении сердцебиение, непередаваемое чувство, когда лезвия коньков врезаются в лед под грохот музыки, разносящийся по всей арене.

Это невероятно.

И я мог всего этого лишиться.

Рука Кирана опускается мне на плечо.

— Скажешь напутственное слово перед игрой, капитан?

Бросив на него через плечо испепеляющий взгляд, я уже открываю рот, чтобы возразить, но тут все в раздевалке устремляют на меня взгляды. Киран прекрасно знает, что делает. Он продолжает гнуть свою линию: несмотря на то, что тренер лишил меня звания, в их глазах я по-прежнему остаюсь капитаном «Ледяных Ястребов».

Внезапно раздевалка взрывается криками, парни начинают топать и колотить по шкафчикам, скандируя:

— Кроуфорд! Кроуфорд! Кроуфорд!

Сбросив руку победно ухмыляющегося Кирана, я встаю на одну из скамеек, и от движения в раздевалке мгновенно воцаряется тишина.

— Многие из вас играют уже не первый год. Можете подумать, что это просто очередная игра, просто очередная победа, которую нужно одержать на пути к Кубку Стэнли, — обводя взглядом парней, ставших настоящей семьей, я сжимаю кулаки, словно это может остановить волну эмоций, поднимающуюся в груди. — Но это не просто очередная игра. Не просто очередной сезон. Это — шанс начать с чистого листа, — слова слетают с языка прежде, чем успеваю обдумать, но от этого не становятся менее правдивыми. — Каждый раз, когда выходим на лед — это шанс войти в историю. Шанс работать как единая команда. Шанс стать лучше, — облизнув внезапно пересохшие губы, я продолжаю, замечая, как товарищи по команде ловят каждое слово. — Каждое решение, которое мы принимали в жизни, привело к этому моменту, в лигу, в команду и к возможности стать великими. Мы можем выйти и играть в зоне комфорта. Удобные броски, привычные комбинации, стандартные прорывы, — я делаю паузу. — Или... можем решить выйти за рамки. Мы можем решить, что именно в игре докажем самим себе, на что способны. Можем решить, что сегодняшний вечер — это начало победы, и речь не только о Кубке Стэнли, речь о том, чтобы творить историю, — в воздухе повисает звенящее предвкушение, когда я вскидываю руки. — Ну так что, кто готов, мать вашу, войти в историю?!

Рев, разорвавший раздевалку, оказывается настолько оглушительным, что я закрываю уши руками, смеясь и ликуя вместе со своей командой.

— История! История! История!

Когда я спрыгиваю со скамейки, Киран толкает меня плечом.

— Длинновато, но рад снова тебя видеть, капитан, — с этими словами он отходит, зашнуровывая коньки для ночи, которая, мы надеемся, принесет победу.

Калеб хватается за сердце.

— Не знал, что ты такой поэт, Кроуфорд!

— Мастер слова, — добавляет Маттео.

Мое фырканье тонет в криках и истерике предматчевого мандража. Зато то, как закатываю глаза, видно абсолютно всем.

— Он вернулся! — радостно вопит кто-то позади, запуская волну хлопков и ударов кулаками по моему плечу от товарищей по команде.

— С возвращением, капитан.

— Приятно снова слышать твои речи.

— Надо начать их записывать.

— Не, не записывать, а издавать! Кроуфорду пора писать книгу.

Требуется мгновение, чтобы слова дошли до сознания и улеглись в голове. И тут меня осеняет, почему все так возбуждены. Это моя первая предматчевая речь со времен Дрю. С тех пор, как потерял часть души и сердца.

Улыбка получается в лучшем случае натянутой, но, кажется, никто этого не замечает.

Каждый раз, когда делаю шаг навстречу тому, чтобы снова стать собой, вернуться к той нормальности, которую знал до чудовищной трагедии, я так же быстро отступаю назад.

Кажется неправильным возвращаться к тому, как все было раньше, потому что Дрю больше нет, и он меня не встретит. И все же в

Что-то вибрирует в кармане, и я понимаю, что так и не убрал телефон. Разблокировав экран, замечаю сообщение от Беллы.

Белла: Удачи!

Белла: Только попробуй проиграть

Белла: В чем смысл быть твоей фиктивной девушкой без победы?

Грейсон: Тоже верно

Грейсон: Нужно же дать тебе повод для хвастовства

Белла: Именно

Белла: Иначе фанатки перестанут обращать на меня внимание

Смешок вырывается прежде, чем успеваю его осознать.

Грейсон: Используешь меня ради статуса и должности?

Белла: Конечно. Я околачиваюсь рядом только ради денег

Грейсон: Решила побыть меркантильной?

Белла: Решил мыслить стереотипами?

С улыбкой во все лицо я бросаю телефон в шкафчик и поднимаю голову, тут же встречаясь с мудрым взглядом человека на другом конце раздевалки; он оценивает боевой настрой команды, а затем переводит глаза на меня.

И тогда тренер Андерсон одобрительно кивает.

Я не испытываю ни капли стыда от понимания того, что пресмыкаюсь и делаю все возможное, чтобы остаться в команде. Особенно когда знак признания от тренера значит для меня больше всего на свете.

Будь то мотивационная речь, талант и самоотдача команды или умение тренера вести нас за собой — мы выигрываем.

4:1.

Идет последний период, время тает на табло, и наши соперники, «Синие из Тринити», берут тайм-аут, отчаянно пытаясь отыграться, спасаясь от неминуемого поражения.

Подъезжая к скамейке запасных, я инстинктивно выискиваю взглядом Беллу в толпе. Ее щеки и нос раскраснелись от холода, а в шапочке «Ледяных Ястребов» и замотанном вокруг шеи шарфе выглядит милой и невинной.

Хотя, зная ее острый язык, я-то в курсе, что Белла какая угодно, только не невинная.

Она должна была меня отвлекать; ощущение взгляда на спине во время игры должно было сбивать фокус, но все вышло с точностью до наоборот. Команда отыграла потрясающе, защитники действовали жестко и безжалостно, но что по-настоящему заставляет сердце петь, так это то, насколько синхронно мы с Кираном работали.

Дьявольские близнецы снова во всей красе.

Самодовольная ухмылка расплывается на губах от мысли, что Белла видит меня в игре во всем великолепии. Похоже, дополнительные индивидуальные тренировки — как на льду, так и вне его — определенно приносят плоды.

Это, а еще тот факт, что я больше не напиваюсь в хлам каждый вечер. За это стоит сказать отдельное спасибо собраниям анонимных алкоголиков.

Щелчок пальцами перед самым носом возвращает меня в реальность.

— Роскошный бросок, Кроуфорд. Так держать, — говорит тренер, и я жадно впитываю комплимент.

Он сыплет указаниями по розыгрышам со скоростью пулемета, команда столпилась вокруг него, но в животе что-то подозрительно скручивается. Взгляд, который, как мне казалось, был приклеен к спине, исчез. Ощущение чужого внимания пропало.

И хотя должен слушать тренера, я не могу.

Я поднимаю голову, и меня пронзает раскаленная добела ярость, когда замечаю, что Белла с нервным смешком качает головой, в то время как парень рядом с ней наклоняется — чертовски близко.

Должно быть, я выругался или пробормотал что-то себе под нос, потому что команда перестает слушать и переводит взгляд с меня на Беллу, а затем на что-то над головой.

— Ох ты ж, Кроуфорд, — тянет Валенти. — Он клеится к твоей девушке.

Проследив за взглядами Калеба и Кирана, я едва не ловлю инфаркт: прекрасное лицо Беллы, длинные прямые каштановые волосы и великолепные карие глаза транслируются на весь медиакуб.

А к ней самой тянется мудак, в то время как над их головами пульсирует надпись: «Камера поцелуев».

Глава 28

Белла

Белла: Черт возьми!

Белла: Ты сегодня в ударе!

Белла: Заставляешь гордиться тобой, Кроуфорд, — теперь смогу на каждом углу хвастаться нашим знакомством

Белла: За это отдельное спасибо

Он вот-вот меня поцелует. Пьяный остолоп, не принимающий отказа, вознамерился меня поцеловать. А я только и думаю о том, как же обидно, что на его месте не Грейсон.

— Плевать на камеру, не буду я тебя целовать! — заявляю я в миллионный раз. Сначала пыталась быть вежливой, и легкий винный хмель заставлял посмеиваться над парнем, но сейчас стало совсем не смешно.

Глаза у пьяного придурка настолько осоловелые, что сомневаюсь, видит ли он меня вообще.

— Таковы правила, детка. А правила надо соблюдать, — невнятно бормочет он.

— В задницу правила. Пошел вон отсюда, пока я тебе пяткой в глотку не заехала, — рычит Синди.

— Правила есть правила, — в сотый раз нараспев тянет он.

Мясистая лапища опускается на подлокотник; он отрывается от сиденья и нависает надо мной всем телом. Я совершаю ошибку, пытаясь оттолкнуть его, уперевшись руками в грудь. Свободной рукой тот перехватывает ладонь и сжимает ее мертвой хваткой. Придурок подается вперед так сильно, что поражаюсь, как он до сих пор не рухнул мне на колени.

Синди стоит за спиной, пока я, пытаясь ускользнуть, практически заваливаюсь на ее кресло.

— Собираетесь что-то предпринять или так и будете пялиться как идиоты? — огрызается Синди, обращаясь, без сомнения, к его не менее нетрезвым дружкам.

За спиной перешептываются девчонки и пьяные посетители, но никто не вмешивается. Неужели охрана не следит за мониторами? Разве можно смотреть на это и всерьез полагать, будто я жажду поцелуя?

— «Нет» значит «нет»! — бросаю ему в лицо. — Ты явно прогуливал школу, раз не понимаешь элементарных вещей.

В его глазах внезапно вспыхивает злобный огонек.

— Сука.

— Если я такая сука, то и не пытайся поцеловать, — шиплю я сквозь зубы.

Он делает резкий выпад в мою сторону; ладонь вцепляется в щеку с такой силой, что из горла вырывается вскрик.

— А ну заткни свой поганый рот и целуй меня, не то надену на тебя намордник, как на...

БАХ.

БАХ.

БАХ.

Внезапный грохот по заградительному стеклу заставляет нас обоих замереть: его — в попытке нападения, меня — в попытке бегства.

Грейсон стоит по ту сторону заграждения. Шлем и перчатки сброшены, грудь тяжело вздымается, а шея залита румянцем.

— Убери от нее свои гребаные руки, пока я тебе все кости не переломал! — рявкает он.

Нависший надо мной пьяница замирает.

Никогда прежде я не чувствовала такой безграничной благодарности.

Тот вдруг расплывается в улыбке.

— Кроуфорд! Чувак, ты крут. Да это же...

Грейсон угрожающе тычет в него пальцем и цедит сквозь зубы:

— Живо. Отвали. От. Нее.

В

Пьяница пошатывается, наконец отстраняясь. Пыхтит и сопит, словно ребенок, готовый вот-вот закатить истерику. Машет рукой в сторону медиакуба, на котором красуется застывшее от ярости лицо Грейсона.

— Я просто делал то, что велели!

— Плевать! Она сказала «нет», — Грейсон тоже поднимает руки. — Какого черта я должен разжевывать это таким кретинам, как ты? «Нет» — это, мать твою, значит «нет»!

Толпа принимается скандировать фамилию Грейсона; гул арены нарастает, подстегиваемый выходкой, невзирая на разыгравшуюся перед нами сцену.

Синди рядом хмыкает.

— Надо же, как их заводит гнев.

— Почему?

— Хотят драки.

Грейсон указывает на кого-то за моей спиной.

— Делайте свою гребаную работу и вышвырните их отсюда!

Проследив за его взглядом, я замечаю виноватого охранника, поспешно спускающегося по ступеням. Когда снова поворачиваюсь к Грейсону, он смотрит мне прямо в глаза.

Ты в порядке?читаю я по его губам.

Я киваю и так же беззвучно отвечаю:Я в ярости.

Не знаю почему, но это заставляет Грейсона улыбнуться, и напряжение бесследно исчезает. И пусть та яростная жажда защиты, что исходила от него мгновение назад, безумно возбуждает, именно этого Грейсона я жду больше всего.

Милого парня с добрыми голубыми глазами.

Пьяница с дружками принимаются осыпать охранника бранью; компания устраивает скандал, так что еще нескольким секьюрити приходится вмешаться, чтобы вытащить их с трибун. Упирающихся и вопящих дебоширов силой уводят прочь.

Тук. Тук. Тук.

Грейсон подмигивает, после чего поворачивается к камере и выкрикивает:

— Она моя! — а затем указывает на меня клюшкой.

Синди с визгом хлопает по запястью, а мне остается только смеяться, пока Грейсон продолжает постукивать клюшкой по стеклу, указывая в мою сторону.

— Не меня снимайте, а ее! — командует он. — Хочу, чтобы каждый знал: Белла Стратфорд — моя девушка!

Камера мгновенно перебрасывает фокус, и мое лицо вновь заполняет экран медиакуба под восторженное улюлюканье и вздохи трибун.

Объектив подмечает малейшие детали: румянец на щеках, чуть расширенные глаза и улыбку, которую я не в силах сдержать. Смеясь, я качаю головой, глядя на Грейсона — тот стоит по другую сторону заграждения с чертовски самодовольным видом.

— Ты просто невозможен! — выкрикиваю я.

Он подмигивает.

— Пусть и невозможен, зато целиком и полностью твой, Огонек.

И внезапно именно эта фраза застревает в мыслях: внутренний голос кричит, требуя превратить ее в правду.

Но я не могу... по множеству причин. И провожу весь остаток матча, напоминая себе о каждой из них.

В голове пульсирует навязчивый рефрен.

Все это лишь притворство.

Ты делаешь это, чтобы спасти маму.

Мужчины всегда уходят. Им нельзя доверять.

Вот только в ответ на каждое заклинание пробивается другой голос, потише; он заполняет сознание нежными словами, обжигающими взглядами и, прежде всего, прозвищем, которым Грейсон вдруг решил меня наградить.

Огонек.

Мы с Синди забились в кабинку в самом конце «О'Мэлли». Навеселе, вовсю хихикаем, обсуждая главный эпизод вечера — момент, который, судя по всему, уже разлетелся по соцсетям.

Лайла была права: что-нибудь обязательно должно завируситься. Карман жгут, должно быть, тысячи сообщений. Жаль, что ей пришлось паковать чемоданы, и увидеть все своими глазами не вышло. Романтичное сердечко просто взорвалось бы от восторга.

Белокурые волосы Синди взлетают, когда она, запрокинув голову, разражается глубоким смехом.

— Он заявил на тебя права как истинный пещерный человек.

— Скорее как горилла! Видела мемы с гориллами, которые тычут пальцем в свою еду?

— Нет.

— Ну и не надо. Просто представь Грейсона в костюме обезьяны — один в один.

— Никогда не видела, чтобы кто-то так публично «метил территорию», — Синди обмахивается ладонью. — Черт, это было горячо. Попрошу Ашера изобразить нечто подобное.

Я прыскаю со смеху.

— О да, уверена, он будет в полном восторге.

— От сравнения с другим мужчиной? — она хитро подмигивает. — Парни ведь это обожают, правда?

— Ты коварна! — подначиваю я.

Она невинно пожимает плечами.

— Я уж точно не даю ему расслабиться.

Бар внезапно наполняется взрывами смеха и приветственными криками, возвещающими о прибытии команды. В дверях показываются Грейсон, Ашер и Киран; первый тут же впивается в меня взглядом. Ашер смотрит не менее сосредоточенно, но взор задерживается на Синди, явно вознамерившейся устроить хорошую встряску.

Маттео и Калеб плетутся следом за троицей; они увлечены беседой и, кажется, совсем не замечают глазеющих девушек. Впрочем, едва ли настолько слепы — скорее, просто игнорируют внимание, потому что в последнюю секунду Маттео все же переводит на кого-то взгляд.

Ашер с неожиданным изяществом втискивается в кабинку; с его мокрых светлых волос капает вода. Уголок губ изгибается в ухмылке, и он самозабвенно целует Синди.

Победа всех воодушевила. Энергия в баре осязаема — заведение набито фанатами, местными и, разумеется, игроками «Ледяных Ястребов».

Улыбаясь до ушей, Грейсон направляется ко мне.

Внезапно он застывает, и улыбка сменяется хмурой гримасой.

— Это еще что такое?

— Ты о чем? — спрашиваю я, тоже нахмурившись.

Грейсон морщится, будто почуяв дурной запах.

— Вот это, — тычет он пальцем мне в грудь.

Я опускаю взгляд.

— Джерси? — предполагаю я, втайне надеясь, что жест относится к одежде, а не к моему телу.

Грейсон прищуривается. Маттео и Калеб втискиваются в кабинку, препираясь, словно братья, пока взгляд Грейсона не заставляет и их умолкнуть.

— Чье на тебе джерси?

— Ну все, началось, — бормочет подошедший Киран.

Маттео прыскает со смеху.

— Надеюсь, мое.

Грейсон награждает его таким испепеляющим взглядом, что смешки Маттео и Калеба тут же обрываются.

— Чей номер у тебя на спине? — повторяет он.

Теперь уже и я окончательно мрачнею.

— Какой еще номер?

Синди заходится в приступе смеха, и мужчины в кабинке ее поддерживают.

— Синди, — стонет Грейсон.

— Да? — невинно отзывается она.

— Твоих рук дело?

Она цокает.

— А вот и нет. Тут вся слава принадлежит Белле.

Я закатываю глаза и досадливо выдыхаю.

— Просто скажи уже, в чем я провинилась.

— Встань.

— Нет. Я тебе не собачонка.

Стоящий рядом с Грейсоном Киран буквально заходится в гоготе, и на глазах от смеха даже выступают слезы.

Грейсон делает шаг навстречу, склоняясь ко мне. Парфюм окутывает невидимым облаком, понемногу растапливая лед, сковавший сердце.

— Встань, пожалуйста, — просит он. — Хочу посмотреть, чье на тебе джерси.

— Мое оно, мое. Купила на трибунах, — объясняю я, поднимаясь: когда тон Грейсона смягчается, отказывать становится выше моих сил.

Он собирается что-то сказать, но челюсть отвисает, едва не касаясь пола. Все присутствующие взрываются таким хохотом, что я вжимаюсь спиной в перегородку диванчика, стараясь скрыть то, что красуется

Киран, подмигивая, втискивается на мое прежнее место.

— Я польщен, Бел, но, по-моему, Грейсон тебе подходит больше.

Щеки полыхают.

— Может кто-нибудь объяснить, в чем дело?

— И долго ты в таком виде разгуливаешь? — опасно низким голосом уточняет Грейсон.

Пожимая плечами, я отвечаю:

— С самого конца матча. Купила на радостях в честь победы.

Под новый приступ смеха Грейсон сдавливает переносицу. Глубоко вдохнув, разворачивает меня спиной к себе и обхватывает сильными руками за талию, прижимая к груди. На миг дыхание перехватывает: шум бара отходит на второй план, а тело прошивает исходящее от него тепло.

Сердце бешено колотится. Грейсон склоняется к моему уху, и от горячего дыхания по коже пробегает дрожь.

— Иди вперед, Белла, — шепчет он.

Тяжело сглотнув, я повинуюсь: кажется, впервые в жизни тело слушается беспрекословно чужой команды. Грейсон ведет меня сквозь толпу, ни на секунду не отвлекаясь на разговоры.

Подойдя к барной стойке, бросает что-то бармену через плечо и распахивает дверь, ведущую в кабинет. Стоит ей захлопнуться, как нас накрывает тишина. Музыка и гомон зала превращаются в глухой, едва различимый гул, и в воздухе слышно лишь тяжелое дыхание.

Никогда раньше я не ощущала чье-то присутствие настолько остро, хотя рядом с Грейсоном это чувство не покидает ни на секунду.

Грейсон отступает, и я невольно подаюсь следом, едва не теряя равновесие в попытке вновь обрести тепло. Широкие ладони мягко ложатся на изгиб талии, помогая устоять на ногах. Но стоит мне выровняться, как он тут же убирает руки, а мгновение спустя глаза ослепляет вспышка камеры. Я резко оборачиваюсь: Грейсон держит перед собой телефон, на экране которого красуется фотография моей спины. И имя, растянутое на всю спину.

Из меня вырывается судорожный вдох, когда в ужасе прижимаю ладони к губам.

— Так вот почему он подмигивал!

Грейсон морщится.

— Тот, кто всучил тебе джерси Кирана, явно решил поглумиться. Обычно жены и девушки надевают форму своих парней.

— А я ни сном ни духом, что на спине красуется фамилия твоего лучшего друга.

Из груди Грейсона вырывается короткий хриплый выдох — единственное предупреждение, прежде чем он сгибается пополам от хохота. От звука низкого смеха губы сами собой расплываются в улыбке, и я тоже не выдерживаю.

— Он ведь этого вовек не забудет, да?

— Не-а, — Грейсон звонко выделяет последний слог, утирая слезы в уголках глаз.

Я всплескиваю руками.

— И что теперь, черт возьми, делать? Я туда ни за что не вернусь.

Грейсон качает головой, снова прыснув.

— Все в порядке, Белла.

— Нет, не в порядке!

— Согласен, не в порядке, но сейчас все исправим, — обещает он.

Только я собираюсь спросить как, его руки скользят к краю футболки, и через мгновение Грейсон стягивает темно-серую ткань через голову.

Все слова, что вертелись на языке, мгновенно испаряются.

Грейсон стоит в полумраке кабинета с голым торсом; под кожей перекатываются мышцы, а дыхание стало чуть более частым.

Во рту пересохло.

Ладони вспотели.

Я не могу оторвать взгляд от собственного босса, втайне мечтая, чтобы он сотворил со мной что-нибудь совершенно непотребное.

— Твоя очередь, — хрипло бросает он, и голос внезапно наливается тяжестью.

Я заставляю себя отвести взгляд от его груди, но лишь на секунду: меня тянет назад, точно магнитом.

— Очередь для чего? — я едва слюни не пускаю.

Похоже, веду себя как преданная собачонка.

Грейсон делает шаг навстречу, заполняя собой все пространство. Я глубоко вдыхаю, надеясь, что он не заметит попыток уловить хоть каплю аромата того умопомрачительного парфюма, что от него исходит.

— Снимай джерси, Огонек.

Ох уж эта хрипотца и властный тон — совсем не похоже на мягкого, порой смущающегося мужчину, которого я видела последние недели. Но боже, как же тело отзывается на низкий, требовательный тембр. И снова это прозвище. Что в нем такого, отчего в животе все завязывается узлом?

Не раздумывая ни секунды, я стягиваю джерси через голову. На мгновение во взгляде Грейсона мелькает разочарование: он видит, что под джерси надета майка.

Неужели хотел увидеть меня раздетой?

От этой мысли рассудок окончательно заходит в тупик.

Я что, кажусь ему привлекательной?

Я трясу головой, обрывая поток раздумий. Разумеется, нет. У нас сделка, согласно которой должны выступать единым фронтом, а я все пустила под откос, нацепив джерси Кирана.

Все это лишьфикция.

А электрические разряды под кожей, тепло, разливающееся по животу, и невыносимое желание коснуться его губ — не более чем плод воображения.

А как же тот случай на кухне?подает голос тонкий внутренний шепоток. Но его тут же заглушает другой, словно выливая на голову ушат ледяной воды:Когда срок договора истечет, он уйдет.

Я решительно отсекаю назойливые мысли и протягиваю джерси. Грейсон пытается всучить взамен свою футболку, но я отрицательно качаю головой.

— Обойдусь майкой.

Грейсон хмурится, заметив, как резко я пошла на попятную — и наверняка уловив проскользнувший в голосе холодок.

— Замерзнешь ведь, — замечает он.

— В баре не протолкнуться. Попробуй тут замерзни.

Я пытаюсь проскользнуть мимо, но его рука преграждает путь. Грейсон вкладывает мне в ладонь скомканную серую футболку.

— Возьми, Белла.

Я медленно поворачиваюсь и, имев неосторожность поднять глаза, тону в его синем взгляде.

Грейсон сжимает мои пальцы на ткани и снова просит:

— Надень, Белла. Пожалуйста.

— А ты в чем будешь?

Уголок его губ дергается в усмешке.

— Боишься, что начнут глазеть?

Фыркнув, я по-прежнему не спешу забирать футболку.

— Ты знаменитый хоккеист. В одежде или нет, все равно смотреть не перестанут.

Грейсон многозначительно приподнимает бровь.

— Ревнуешь?

— Еще чего. Просто пытаюсь уберечь тебя от скандальных заголовков.

Грейсон наклоняется настолько низко, что губы оказываются в паре сантиметров от моих.

— Огонек, после сегодняшнего мы и так главная новость дня.

Та самая «камера поцелуев».

Приподняв подбородок, я едва слышно мурлычу:

— Ну так давай не будем давать повод для второй.

Грейсон прищуривается.

—Эй!

Он ловко выхватывает джерси у меня из рук, и не успеваю я глазом моргнуть, как натягивает его через голову.

— Готово, таблоиды в пролете, — ухмыляется он и выпрямляется во весь рост. — А теперь надевай футболку, Белла. Или мне самому ее нацепить?

— С каких это пор ты стал таким заносчивым? — ворчу я, хотя по телу пробегает сладкая дрожь. В глубине души мне до чертиков нравится его властный тон.

Это... бодрит. Приятно хоть иногда выпустить бразды правления.

И — видит бог — как же я рада, что Грейсон настоял

Только вот Грейсону совсем не обязательно знать, в каком я восторге.

Скрестив руки на груди, я киваю на джерси, которое с трудом налезло на его мощный, мускулистый торс.

— Тесновато, — замечаю я с ехидной ухмылкой.

Дразнить хоккеиста, преградившего единственный выход, — затея не из лучших, но ничего не могу с собой поделать. А может, в глубине души и не хочется покидать крошечный кокон, в котором мы внезапно оказались.

Грейсон сверлит меня взглядом. В глазах что-то меняется, и от перемены бедра инстинктивно сжимаются.

— Что? — спрашиваю я, чувствуя, как способность противостоять его обаянию тает на глазах.

Грейсон пожимает плечами, расплываясь в такой ослепительной улыбке, что до боли хочется запечатлеть ее на снимке.

— Ничего. Просто в моей одежде ты выглядишь чертовски невероятно.

— Не привыкай,любимый, — бросаю я через плечо и толкаю Грейсона бедром, пытаясь оттеснить от двери.

Он не двигается с места. Напротив, заключает меня в ловушку, упираясь ладонями в дверь по обе стороны от головы.

— Что ты творишь, Грейсон? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь скрыть волнение, но предательская хрипотца в голосе выдает с головой.

— Обернись.

Тело каменеет; я прикладываю все волевые усилия, чтобы не подчиниться.

Грейсон склоняет голову, едва касаясь губами моего уха.

— Пожалуйста, — шепчет он.

Черт бы его побрал.

Вздохнув, я нацепляю маску безразличия и поворачиваюсь, попадая прямиком в ожидающее кольцо рук. Его мягкий, пытливый взгляд мечется по моему лицу. Грейсон что-то ищет, но что конкретно — я не знаю и, честно говоря, знать не хочу.

— Если раньше не все понимали, что мы пара, то после сегодняшнего вечера сомнений не осталось. Весь город только об этом и трубит. Но...

— Но?

Грейсон тяжело сглатывает, опуская взгляд на мои губы и не в силах оторвать глаз.

— Нас никто не видел целующимися, — выдыхает он.

Сердце замирает.

— И правда, незадача.

— Еще какая.

Я облизываю губы; Грейсон ловит каждое движение, подаваясь чуть вперед.

— Кто поверит в отношения, если мы не целуемся? Все видят, как я к тебе прикасаюсь, знают, что я парень тактильный, а мы до сих пор ни разу этого не делали.

Напряжение кажется живым и осязаемым, яростно пылает и кричит о необходимости его утолить.

Я вздергиваю подбородок, и слова сами собой слетают с языка:

— Что ж, тогда нужно это исправить.

— Думаю, стоит сперва порепетировать, — хрипло произносит он, и от низов голоса пальцы на ногах подгибаются.

— Согласна, — выдыхаю я. — Ни к чему эта неловкая возня...

— Иначе все поймут, что поцелуй был первым, — перебивает он.

— Вот именно.

Взгляд Грейсона становится томным.

— Мы не можем так рисковать.

— Ни в коем случае, — почти мурлычу я.

Дыхание сбивается; Грейсон все это время не отрывает взгляда от моих губ.

— Потренируемся? — спрашивает он.

— Д...

Не успеваю я даже договорить, как Грейсон сминает мои губы поцелуем.

Глава 29

Грейсон

Киран Эшфорд: Я взял вам с Беллой по коле

Киран Эшфорд: Куда пропали?

Киран Эшфорд: Скажешь спасибо джерси за то, что тебе обломилось?;)

Я целую Беллу.

Целую Беллу Стратфорд, и это самое потрясающее, что я когда-либо делал в жизни.

От нежного прикосновения языка к ее губам Белла приоткрывает рот, и тихий стон наполняет меня желанием, пока впервые пробую ее на вкус.

Плевать, чего стоило к этому прийти. Плевать, что все происходит под прикрытием договора.

Этот поцелуй — далеко не обычный.

Он пьянящий, властный и настолько, мать вашу, невероятный, что член становится твердым, как камень.

Я не могу думать, не могу дышать. Сосредоточен только на ее миниатюрном, мягком теле и изгибах, плотно прижатых к коже. И на руках...

Ее ладони ложатся на живот, и я не успеваю сдержать низкий, хриплый стон удовольствия. По позвоночнику пробегает дрожь, когда руки безумно нежно скользят вверх по моей груди.

Боже, я хочу, чтобы ее руки были повсюду. Хочу чувствовать их на каждом сантиметре кожи. Хочу, чтобы Белла никогда не останавливалась.

Мне всего мало.

Я вжимаюсь в ее тело, и Белла стонет, когда эрекция упирается ей в живот.

Теперь, когда попробовал ее на вкус, теперь, когда знаю, каково это — держать Беллу в объятиях и чувствовать губы на своих, я больше никогда не хочу ее отпускать.

Фиктивно или нет, но не хочу, чтобы это заканчивалось.

Хочу, чтобы мгновение длилось вечно.

Я впечатываю все происходящее в память: ощущение ее тела, мягкость губ, то, как ее волосы скользят сквозь мои пальцы, нежность кожи.

Белла немного приподнимается, вставая на носочки и обвивая руками мои плечи. Углубляя поцелуй, я жадно впитываю каждый издаваемый ею звук: каждый прерывистый стон, каждый вздох — они лишь сильнее подстегивают, делая поцелуй еще более мощным и требовательным.

Пока дверь позади нас не ударяет Беллу, заставляя со вскриком боли оторваться от моих губ.

— Кто там, нахрен, застрял? — раздается низкий мужской голос.

Я прижимаю голову Беллы к своей груди, когда Джейсон, владелец паба «О'Мэлли», неспешно заходит в кабинет. Он бросает один взгляд на меня — тяжело дышащего, словно пещерный человек, и поглаживающего Беллу по голове, — после чего разворачивается и выходит.

— Только не увлекайтесь. Не хочется тут все отмывать, — бросает он через плечо. Секундой позже дверь закрывается, и мы снова погружаемся в тишину.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, удивляясь тому, каким хриплым и тяжелым звучит голос.

Она высвобождается из моих объятий, и я ненавижу Джейсона за то, что тот прервал поцелуй.

Это был лучший поцелуй за всю мою жизнь.

Хотя что-то подсказывает: с Беллой так будет всегда.

— Да, нормально. Просто испугалась, вот и все, — откашлявшись, она выпрямляется. — Думаю, это была отличная тренировка.

— Тренировка? — переспрашиваю я.

— Для договора.

Черт.

— Точно... для договора.

Белла одергивает на себе футболку, и, боже, как же идеально она смотрится.

— Теперь все поймут, что мы делали это раньше. Не будет никакой неловкости.

— В этом вообще не было ничего неловкого, — тут же защищаюсь я.

На ее губах расцветает лукавая улыбка.

— Я знаю, Грейсон.

Мы встречаемся взглядами, и это длится, кажется, целую вечность.

— Может, вернемся в зал? — спрашивает она.

Все мое естество кричит «нет». Но нет другой причины остаться, кроме того, что хочу продолжать ее целовать. Кроме того, что хочу просто закинуть Беллу на плечо и увезти домой. Но позволить себе этого я не могу.

Поэтому выдавливаю:

— Да, пошли обратно за столик.

Всю оставшуюся ночь

Но возможность снова ее поцеловать так и не представилась.

И за это я ненавижу сегодняшний день.

Глава 30

Грейсон

Грейсон: Вечером свободна?

Белла: Да, что-то случилось?

Грейсон: Будь готова к шести

Белла: Для чего...?

Грейсон: Нашего еженедельного свидания

Белла: Ого! Неужели меня наконец-то научат кататься на коньках?

Грейсон: И учить будет лучший из лучших;)

Белла: Скромности тебе не занимать, да?

Белла: А если я хочу, чтобы наставником стал Киран?

Грейсон: Похоже, тебе стоит освежить память и напомнить, чем дело кончилось в прошлый раз, когда нацепила его джерси

Белла: Обойдемся без напоминаний, босс

Грейсон: *парень

Белла: *фиктивный парень

Я до беспамятства жажду нового поцелуя.

Белла пристроилась на пассажирском сиденье машины, прикусив нижнюю губу и с легким румянцем на щеках. Больше всего на свете хочется ударить по тормозам, остановиться у обочины и жадно ощупать каждый сантиметр ее тела, но вместо этого я пересиливаю себя и глухо роняю:

— Ты вообще хоть раз на коньках стояла?

Боковым зрением замечаю, как она неопределенно пожимает плечами.

— Пару раз в детстве, — отзывается Белла, — но предупреждаю сразу: с координацией у меня совсем беда.

Вдоль позвоночника пробегает волна предвкушения.

Если она и впрямь настолько безнадежна, как расписывала последние десять минут, появится отличный повод не выпускать ее талию из рук под предлогом помощи.

Я ерзаю на сиденье, мысленно благодаря ночную тьму за сокрытие проступившего ниже пояса возбуждения, и не без хвастовства роняю:

— Тебе повезло: учить будет один из лучших игроков лиги.

Она вытягивает шею, заглядывая на заднее сиденье.

— Киран тоже придет?

Не сдержавшись, я откидываю голову и хрипло, утробно хохочу.

— С огнем играешь.

Белла выпрямляется, пока я щелкаю поворотником, сворачивая к стадиону. На губах играет самодовольная ухмылка.

— Понятия не имею, о чем ты, — мурлычет она.

— Ну конечно, — поддразниваю я, переводя машину в режим парковки.

Белла осматривает прилегающую к стадиону территорию.

— А нам точно можно здесь находиться в такое время?

Развернувшись, я внимательно изучаю ее: едва заметную морщинку между бровей, тень беспокойства, исказившую черты лица, и ладонь на бедре, мерно и дробно выстукивающую какой-то ритм.

— Вы строго-настрого соблюдаете правила, мисс Стратфорд? — интересуюсь я.

Она отчетливо сглатывает.

— Возможно.

Коротко хмыкнув, я, прежде чем успеваю обдумать жест, накрываю нежную ладонь Беллы своей — огрубевшей и мозолистой. Постукивание прекращается, когда я ободряюще сжимаю ее пальцы.

— Я звонил тренеру. Все в порядке, он в курсе, что лед за нами.

Она опускает взгляд на наши переплетенные руки, а затем медленно поднимает глаза.

Не дожидаясь, пока Белла отстранится, я еще раз сжимаю ее ладонь и выхожу из машины. Быстро обогнув пикап, распахиваю дверцу с ее стороны в тот самый миг, когда Белла тянется к ручке.

Она удивленно выгибает бровь.

— Решил пустить в ход тяжелую артиллерию?

Подмигнув, я небрежно бросаю:

— Все ради тебя.

Белла растерянно хлопает ресницами.

Черт, не перегнул ли я палку?Слишком уж быстро развиваются события. Сейчас она напоминает лесного зверя, присматривающегося ко мне, решая, хищник я или добыча.

Пытаясь поскорее стереть с ее лица это сомнение, я торопливо добавляю:

— Нельзя же допустить, чтобы пошли слухи, будто я скверно обращаюсь со своей фиктивной девушкой.

Уголок ее рта дергается в улыбке.

— Идем уже, Казанова.

С облегчением выдохнув, я закрываю дверцу и веду ее через здание к катку. Завидев лед, Белла тихо присвистывает; в холодном воздухе перед ее лицом расплываются облачка пара.

— Без рева трибун все иначе, — негромко произносит она, озираясь по сторонам.

— Умиротворенно.

Она поворачивается ко мне и, заметив что-то во взгляде, спрашивает:

— Ты ведь и правда это любишь?

— Каток?

— Скольжение, — она кивает в сторону льда. — Саму игру.

Улыбка расползается по лицу, и сдержать ее нет никакой возможности.

— Больше, чем просто люблю. Это сопоставимо с возвращением домой. Стоит надеть коньки, и я сразу чувствую, что нахожусь на своем месте.

— Иметь в жизни нечто, дарующее подобные чувства, прекрасно. И большая удача, что это стало твоей профессией.

Я слегка склоняю голову.

— А у тебя есть что-то подобное?

В ее глазах на мгновение появляется отрешенность, и Белла тихо роняет:

— Рисование, — но прежде чем успеваю развить тему, она встряхивает головой и одаривает меня улыбкой. — Ну и где мои коньки?

Я позволяю сменить тему.

— Сюда, — отзываюсь я.

Когда утром Белла заглянула ко мне и скинула туфли, я мельком глянул на размер, а потом выскользнул из дома, чтобы купить пару. Интуиция подсказывает: узнай она, что коньки новенькие, а не подержанные, нагоняя не миновать.

Остановившись у раздевалки, я медлю.

— Пожалуй, лучше подожди здесь, пока я их вынесу.

Она удивленно приподнимаю брови.

— Святая святых?

— Вроде того, — на самом деле просто не хочу травмировать ее местным амбре. Сколько ни прибирайся, вечно разит пропотевшими мужиками.

Она морщится — и это самое очаровательное зрелище, что я когда-либо видел.

— Я ведь даже знать об этом не хочу, правда?

— Не хочешь, — со смешком подтверждаю я.

Белла указывает себе за спину.

— Тогда встретимся у катка.

Нежные ладони Беллы лежат в моих руках, глаза сияют от счастья, и на душе становится удивительно светло. Одно только ее присутствие наполняет сердце восторгом, даже когда вдруг спотыкается и губы приоткрываются в коротком вскрике.

Я крепче сжимаю ее пальцы, подхватывая и не давая упасть.

— Черт, ты не врала, что с координацией беда, — замечаю я. И это еще мягко сказано. Белла напоминает неуклюжего новорожденного жирафенка.

Она бросает на меня мимолетный взгляд, но тут же благоразумно утыкается в лед, стараясь сосредоточиться.

— Скажи спасибо, что я случайно не оттяпала тебе палец лезвием.

— И как бы ты это провернула?

— Чем черт не шутит, — пыхтит она.

Ноги напрягаются, а когда впереди показывается бортик, Белла вцепляется в мои ладони мертвой хваткой.

— Расслабься, Огонек. Ты как каменная.

— Я вообще-то пытаюсь не упасть!

— Разве я позволил бы этому случиться?

Белла замирает, ноги подрагивают.

— Ну... нет.

— Вот именно, — я слегка качаю головой. — Я тебя не уроню. Просто доверься мне, ладно?

При слове «доверие» ее взгляд омрачается, а тело напрягается еще сильнее. Я вздыхаю и замедляюсь до полной остановки. Есть одна идея, которая может сработать лучше.

— Доверишься буквально на пять минут? Попробуем кое-что новое.

Она прикусывает губу, глядя на меня с явным недоумением.

— И что же мы попробуем?

Вместо

— Грейсон?

Скользя ладонями по ее предплечьям к бицепсам, я упиваюсь нежностью кожи и тем, как та покрывается мурашками под пальцами, пока я медленно опускаю руки ей на бедра. Пальцы непроизвольно сжимаются: мы так близко, и все же мне мало.

Нагнувшись, я касаюсь губами края ее уха и чувствую, как Белла трепещет от мимолетного прикосновения.

— Езжай, Белла.

Она отчетливо сглатывает.

— А если...

— Я не дам тебе упасть.

Ее тело, только что бывшее натянутой струной, начинает медленно оттаивать: Белла всем весом подается назад, доверяясь моему теплу.

— Вот так, — шепчу я.

Стоит плавно повести ее вперед, как с губ Беллы срывается тихий вздох. Я не могу сдержать улыбки: она накрывает ладонями мои руки, по-прежнему лежащие на талии, и вцепляется в них мертвой хваткой.

— Ладно, я тебе доверяю, — выдавливает она. Слова звучат так, будто пришлось вытягивать их клещами.

Впервые с тех пор, как на ватных ногах Белла ступила на лед, движения становятся плавными и тягучими; мы кружим по катку, и ее тело скользит в унисон с моим.

Белла коротко смеется.

— Боже, я еду! У меня получается, Грейсон!

Я улыбаюсь так широко, что болят мышцы лица.

— Видишь? Я же говорил, что ты сможешь.

— Это просто невероятно, — выдыхает она.

— Теперь понимаешь, за что я так люблю лед?

Белла смеется, откидывая голову мне на грудь. Взгляд сам собой притягивается к ней: к порозовевшему от холода кончику носа, к рукам, сжимающим мои, к изгибам бедер под ладонями.

Господи, Белла чертовски идеальна.

Она прижимается ко мне всем телом, и готов поклясться: мы созданы друг для друга.

Мы проезжаем так два круга: она с закрытыми глазами, безвольно откинув голову. И как бы ни дорожил каждой секундой близости, я хочу, чтобы Белла поняла, что справится сама. Я медленно отстраняюсь, и в ту же секунду тишину прорезает пронзительный вскрик.

Белла впадает в панику: отчаянно размахивает руками, впиваясь ногтями мне в кожу.

— Нет, нет, нет, нет! — взвизгивает она. — Если отпустишь, Грейсон, клянусь богом, я отрежу тебе яйца и засуну в глотку!

Я откидываю голову, заходясь в приступе изумленного смеха.

— Господи, Белла, не слишком ли красочное описание?

— Я серьезно!

— О, я в курсе, — проведя ладонью по ее спине, я осторожно прощупываю почву и перестраиваюсь, чтобы ехать рядом. Отсюда отлично видна ее сердитая гримаса.

— Мне не нравится эта позиция.

Я насмешливо выгибаю бровь.

— Предпочитаешь, чтобы я был сзади, детка?

Ее глаза расширяются. Ухмыльнувшись, я оказываюсь прямо перед ней. Белла нервно дергается вперед и снова вцепляется в мои руки, пока скольжу спиной вперед, лицом к ней.

Из ее груди вырывается глухое рычание.

— Тот вариант работал лучше.

— Должен признать, еще ни одна девушка так отчаянно не жаждала, чтобы я пристроился сзади.

Она пронзает меня испепеляющим взглядом.

— Прекрати.

— Прекратить что? Я всего лишь упражняюсь во флирте.

— Тебе не нужны упражнения, — фыркает она, не отрывая взгляда от ног.

Я расплываюсь в откровенно бесстыдной улыбке.

— Потому что я в этом деле виртуоз? — лениво тяну я.

— Потому что можешь заполучить кого угодно, даже не стараясь.

Эти слова действуют на меня как ушат ледяной воды; на челюсти проступает желвак.

— Ну, может, мне не нужна легкая добыча. Может, хочу ту, что упряма и имеет собственное мнение.

Я резко торможу. Белла с глухим вскриком врезается в грудь, и я крепко прижимаю ее к себе.

— Найди себе другую подопытную, — огрызается она. Я так и не понимаю, что ее задело больше: разговор или внезапная остановка.

Теперь Белла смотрит на меня волком, и внутри закипает ответное раздражение. Неужели не видит, что я хочу именноее? Или я всего лишь работодатель? Прошлым вечером, целуя ее и прижимая к себе, все ощущалось совсем иначе.

Но ведь то был лишь предлог, репетиция перед сделкой.

К черту дурацкую сделку.

— Нет.

Она приподнимает бровь.

— Нет?

Я скрещиваю руки на груди и ухмыляюсь, глядя, как Белла теряет равновесие и судорожно хватается за мою футболку.

— Нет, я не хочу флиртовать ни с кем другим.

Белла впивается в меня взглядом.

— Это... — она сглатывает. — Что ты творишь, Грейсон?

— Флиртую.

— Зачем? Здесь же никого нет.

Я вижу, как она отдаляется, как вновь вырастают стены; меня убивает, что не понимаю причин. Почему Белла не может просто принять происходящее? Я уважаю границы, правда, но... я же чувствую. Ловлю ее взгляды — в них столько жара и тоски.

Я не строю иллюзий. Знаю: Белла чувствует то же самое.

И тут волей-неволей возникает вопрос: почему же она противится?

Я пожимаю плечами и смотрю ей за спину, выбирая самый безопасный путь — тот, на котором ее не спугну.

— Тут может оказаться уборщик, камеры... или безумные фанатки, решившие за нами проследить.

Уголки ее губ подрагивают.

— И что, «фанатки» обычно караулят тебя на арене в семь вечера?

— Представь себе, да, — наглое вранье: охрана у стадиона на высшем уровне, но Белле об этом знать ни к чему. Стоит упомянуть «договор», как он, точно спасительное одеяло, возвращает ей улыбку, и холод во взгляде отступает.

— А если бы здесь и вправду кто-то был? — кокетливо интересуется она.

— Тогда бы они увидели нашу первую перепалку.

— Перепалку?

Я киваю.

— Именно. Ты раздосадована тем, как неумело я флиртую, — снова оказавшись за спиной, я обхватываю ее талию; Белла тут же вцепляется в мои руки, и я едва сдерживаю смешок. Свободной ладонью приподнимаю ее подбородок, поворачивая лицо к себе так, чтобы между нашими губами остался какой-то жалкий миллиметр. — Хотя они бы вряд ли поняли причину, ведь ты — моя девушка, не так ли?

— Да, — выдыхает она, не сводя глаз с моих губ.

Вот он, Огонек. И никаких стен в помине.

Кончиком большого пальца я провожу по ее нижней губе, наслаждаясь тем, как тепло дыхания щекочет кожу.

— Скажи, чего ты хочешь, — шепчу я надтреснутым голосом. — Прямо сейчас, как моя девушка. Скажи.

— Тебя.

Едва это слово слетает с губ, я перехожу в наступление. Прижимаю Беллу к себе, обхватив лицо обеими руками, и впиваюсь в ее губы, жадно глотая изумленный вздох.

С наслаждением стону: по коже пробегают электрические разряды. Я скольжу спиной вперед, увлекая ее за собой. Пальцы Беллы сжимают мою футболку — сперва кажется, что она просто держится, чтобы не упасть, но, к моему полному восторгу, Белла забирается ладонями под одежду.

От собственного стона

Рыкнув прямо в губы, я подхватываю ее под бедра и приподнимаю. Белла с легкостью обвивает ногами мою талию, и я продолжаю движение, кружа по арене, которую знаю как свои пять пальцев, пожирая ее.

Иного слова и не подберешь.

Ее стоны, прикосновения, вкус... Я упиваюсь этим, впитываю каждой клеточкой, выжигая в памяти любую деталь.

Я оказался прав.

Вчерашнее не назовешь случайностью — сейчас все ощущается так же остро, если не сильнее.

Ее ладони скользят по моей шее, пальцы зарываются в волосы, мягко притягивая ближе; этот жест окончательно похищает сердце и вырывает из груди новый стон, который Белла жадно выпивает. Она начинает двигаться, всем телом ища того же трения, которого до беспамятства жаждут мои бедра...

На арене внезапно хлопает дверь, заставляя нас отпрянуть друг от друга.

Гребаные двери.

Белла разжимает ноги и медленно скользит вниз; когда задевает меня грудью, из горла вырывается очередной стон.

По коридору разносятся тяжелые шаги, и вот я уже сверлю взглядом Бена, уборщика, как только тот сворачивает за угол. Стоит ему увидеть в моих объятиях запыхавшуюся Беллу, как щеки мгновенно заливает краска.

— Привет, Кроуфорд, — неловко бормочет он.

Парень он неплохой, но только не в эту минуту.

— Привет, Бен, — отзываюсь я. Голос звучит настолько хрипло, что я сам невольно вздрагиваю.

Он ковыляет дальше, толкая перед собой тележку и старательно пряча глаза.

— А я предупреждал: кто-нибудь да увидит, — вполголоса замечаю я.

Белла, чьи губы распухли и раскраснелись, переводит взгляд с меня на Бена. Затем, вновь запуская пальцы в мои волосы и притягивая к себе, она низким, с хрипотцой голосом роняет:

— Тогда не переставай меня целовать.

Дважды просить не приходится.

Склонившись, я вновь накрываю ее губы своими, обнимая так бережно, словно Белла — величайшее сокровище во вселенной.

И ведь, если честно... так оно и есть.

Глава 31

Грейсон

Грейсон: Если сожрешь все маффины Беллы до того, как я успею попробовать хоть один, заставлю тренера устроить тебе челночный бег на выживание во время тренировки

Киран Эшфорд: Ты бы слышал, как я ахнул

Киран Эшфорд: Жестокий ты человек, капитан

Грейсон: Я не капитан

Киран Эшфорд: Так говоришь только ты

Грейсон: И тренер

Грейсон: Человек, который принимает эти решения

Это уже не просто увлечение.

Хотя, думаю, им оно никогда и не было. Кажется, тело поняло, что мы с Беллой созданы друг для друга, в ту самую секунду, как увидел ее в гостиной — хлопающую потрясающими круглыми карими глазами. Кажется, сердце с самого начала знало: то электричество, что искрит между нами, случается раз в жизни. И я всей душой ненавижу обстоятельства нашего знакомства; ненавижу то, как отчаянно Белла пытается провести четкую границу между работой и... чем-то большим.

Взять хотя бы вчерашний вечер. После того как притянула меня к себе для поцелуя, через десять минут Белла отшатнулась, словно ошпарившись, — и граница вновь выросла нерушимой стеной.

Но, возможно, если покажу ей, как нам может быть хорошо вместе, она поймет, что вообще не должно было оказаться никакой фальши.

На следующее утро, ожидая ее на кухне, я не нахожу себе места. Не нахожу, потому что наконец-то признался себе, почему так отчаянно ищу встреч с ассистенткой и почему, когда дрочу в душе, перед глазами всегда всплывает именно ее лицо.

Вчерашний поцелуй был невероятным, как и тот, что случился до него. Я больше не могу игнорировать то, что Белла заставляет меня чувствовать: хочется целовать ее при любой возможности. Хочется вместе готовить и слушать, как она тихонько мурлычет песни. Хочется гулять, сбегать от толпы на ярмарке и прятаться в фотобудках. Хочется лежать в постели и пересчитывать веснушки на ее лице.

Хочется создавать воспоминания вместе с Беллой.

Но интуиция орет благим матом:только попробуй сказать об этом — и она сбежит.Так что пока придется действовать медленно и осторожно. Это противоречит всем инстинктам, но не попытаться было бы сущим мучением.

— Чувак, ты в порядке? — внезапно спрашивает Киран.

— М-м? Да, конечно, а что? — Киран развалился на диване и подозрительно косится на меня. — Хватит меня разглядывать.

— А чего ты такой дерганый? — его глаза округляются. — Это потому, что сегодня первая выездная игра с прошлого сезона?

Я фыркаю и делаю вид, что занят делом, чтобы Киран не заметил, как я безостановочно меряю шагами комнату.

— Никакой я не дерганый, обычная игра.

— Тогда почему нарезаешь круги?

Черт.

— Не нарезаю я круги... я мою посуду.

Пока обхожу кухонный островок, Киран приподнимается и ехидно замечает:

— Воображаемую? Кроуфорд, раковина пустая.

Наши взгляды встречаются. Мозг лихорадочно перебирает миллион вариантов, как бы съехать с темы и спрятаться от проницательного взгляда, но ничего не придумывает. В панике я ляпаю:

— Еще нет, я раскладываю чистую.

Вот только посудомойка, которую я открываю, оказывается пуста.

Ну почему Белла так хороша в работе?!

Не удается найти ни единой завалящей ложки или кружки, чтобы подтвердить слова. И совершенно не горю желанием, чтобы к приходу Беллы Киран следил за мной взглядом ястреба. Узнай он, что она мне нравится... боже, да если б только прознал, что мы целовались вне рамок договора, он бы мне жизни не дал.

Не хочу, чтобы Белла сбежала. Она уже это делала, когда мы только завели разговор о фальшивых отношениях, и я до сих пор не понимаю, почему Белла в итоге согласилась. Страшно представить, какой будет реакция, если я откроюсь и признаюсь, что появляются к ней чувства.

И теперь я расставляю по шкафчикам воображаемые стаканы и кружки, потому что не могу сказать лучшему другу, что втрескался в ассистентку, которая по совместительству еще и моя фальшивая девушка.

Во что превратилась жизнь? Будь здесь Дрю, у него бы живот лопнул от смеха.

Хлопает входная дверь; все мое тело каменеет, и приходится силой заставлять себя расслабиться под цепким взглядом голубых глаз Кирана. Засранец способен учуять любую эмоцию за версту. Не уйди он в профессиональный хоккей, из него вышел бы отличный детектив.

С мерзкой ухмылкой на лице Киран тянет:

— Ну надо же, кто пожаловал! Неужели моя самая преданная фанатка? Дать автограф?

— Ха-ха. Будешь припоминать это до конца моих дней? — Белла закатывает глаза. — Видимо, придется, ведь других доказательств того, что хоть одна девушка от тебя без ума, нет.

Киран фыркает.

— Вообще-то у меня сотни сообщений, доказывающих обратное.

— Фу, — Белла морщит

Киран снова откидывается на диван, запуская руку в коробку «Фрут Лупс», которая, клянусь, материализовалась из воздуха.

— Однажды и ты падешь к моим ногам.

— Очень сомневаюсь.

Белла опускает сумочку на столешницу, одаривает меня короткой улыбкой и тут же отводит взгляд.

Понаблюдав за нашей немой сценой, Киран выпрямляется, а затем резко вскакивает, разбрасывая хлопья по всей комнате, и тычет пальцем.

— Вы переспали! Боже мой, так и знал! Люси торчит мне ужин.

В следующее мгновение в его голову летит кроссовок.

Киран успевает пригнуться в самую последнюю секунду, но Белла уже несется к нему со вторым кроссовком наперевес и лупит по руке.

— Тебя в детстве вниз головой роняли?! Что с тобой не так? Нельзя же такое ляпать!

Киран свирепо смотрит в мою сторону.

— Уйми свою девушку!

Белла глухо рычит и с удвоенной энергией гоняет его по гостиной, замахиваясь обувью.

Со смехом наблюдая за разворачивающейся картиной, я беспомощно пожимаю плечами.

— Извини, чувак, руки заняты посудой.

Возмущенно выдохнув, Белла швыряет кроссовок ему в голову, после чего оборачивается ко мне.

— Скажи тупоголовому дружку, что я не спала со своимбоссом.

Я не могу сдержать смешок.

— По-моему, ты и сама отлично справляешься.

Развернувшись, Белла подбирает обувь и направляет ее на Кирана, словно оружие.

— Мы не спали. Ты прекрасно знаешь, что весь договор — фикция.

Белла называет это фикцией, и тем не менее дважды мы целовались наедине, без какой-либо объективной необходимости. Я понимал, что она будет меня избегать, но такой реакции точно не ожидал.

К собственному удивлению, ее слова больно режут по живому, а в груди все обрывается.

— Киран, нам пора, иначе опоздаем на рейс, — неожиданно для самого себя произношу я.

Пересекая комнату, избегаю взгляда Беллы и подхватываю спортивную сумку.

—Оке-е-ей, — тянет Киран. Вскочив, он вполне искренне извиняется перед Беллой: — Прости за рассыпанные хлопья и прости, что... сделал поспешные выводы.

— Спасибо, — слышу я голос Беллы, но по какой-то причине кожей чувствую: все это время ее взгляд прикован ко мне.

Упрямо вздернув подбородок, я смотрю куда-то поверх ее плеча, не желая признаваться, насколько глупо обижаться на правду.

— Я вернусь через четыре дня. Заходи только по утрам — забирать почту и посылки, если будут. В остальное время отдыхай.

— А, хорошо. Спасибо, Грейсон.

Услышав свое имя, я непроизвольно перевожу взгляд на ее лицо. Ничего не могу с собой поделать, лечу на свет Беллы, как мотылек на пламя.

Наши взгляды сталкиваются и замирают, как и всегда. Хочется многое сказать, но слова застревают в горле.

— Хочешь, я заберу тебя из аэропорта, когда вернешься? — неожиданно предлагает Белла.

Это ставит в тупик. Раньше ни один ассистент меня не встречал.

— Было бы здорово.

Кивнув, Белла разворачивается и идет к кухне, но внезапно замирает на полпути. С губ срывается тихий вздох, а Киран за спиной тихонько присвистывает.

— Грейсон, это что...

— Красные и желтые мармеладные мишки, — заканчиваю я.

Не отрывая от них глаз, Белла шепчет:

— В банке.

— Да.

— Для меня?

— Да.

Она застывает, превратившись в изваяние. Не отрывая взгляда, я бросаю через плечо:

— Встретимся в машине, Киран.

Я пересекаю комнату; извинения за... не знаю уж за что, но, несмотря на собственную обиду, не хочу делать ейбольно, — уже вертятся на кончике языка.

Но мысли обрываются, когда я замечаю слезы, текущие по ее щекам.

Спортивная сумка с глухим стуком падает на пол; я бросаюсь к Белле, беру ее за плечи и ободряюще поглаживаю вверх-вниз.

— Прости, не хотел доводить тебя до слез. Скорее наоборот. Если хочешь, я могу забрать их...

Она резко подается вперед, утыкается лицом мне в футболку, обхватывает за талию и крепко прижимается.

— Никто не делал для меня ничего подобного. Спасибо.

Я даже не замечал, что задержал дыхание, пока оно не вырвалось наружу со свистом.

— Это слезы радости?

Белла издает звук, похожий на смешок сквозь кашель.

— Да.

Приняв возможность за благословение, я тоже обнимаю ее, зарываясь лицом в шею и упиваясь тем, как идеально ее тело прилегает к моему. Я довел Беллу до слез радости. Обычно не хвастаюсь тем, что заставляю девушек плакать, но это ведь должно что-то значить, верно?

Белла отстраняется первой. Без ее тепла я будто оказываюсь в Антарктиде; разрыв отдается в теле настоящим шоком.

— Удачи на играх. Увидимся в аэропорту, — выпаливает она и пулей вылетает из комнаты.

Повернувшись к огромной банке на кухонном островке, которая и стала причиной такой резкой смены настроения, я хмурюсь и чешу затылок.

Я-то думал, ей понравилось?

Телефон в руке предательски молчит. Ни сообщений. Ни звонков. Никаких новостей.

От Беллы нет вестей ужедва дня.

Она прислала сообщение с поздравлениями, когда мы выиграли первую выездную игру, но с тех пор наступила тишина. Я даже опустился до сталкерства и проверил камеры: в доме она не появлялась.

Плевать на рабочие обязанности или растущую гору посылок — я переживаю за нее. На Беллу это совсем не похоже: она надежная, умная и трудолюбивая. Мне-то, может, и побоку, что делается, а что нет, но для нее это важно. Она серьезно относится к работе, и то, что не отвечает на звонки и не заходит в дом, говорит о многом.

— Кроуфорд, спустись с небес на землю, — рявкает тренер Андерсон с другого конца раздевалки.

— Простите, сэр.

Мне больно, физически больно убирать телефон обратно в сумку и концентрироваться на предматчевой речи тренера. Андерсон так и не назначил нового капитана, да и сомневаюсь, что кто-то из парней согласился бы, попробуй он.

Перед прошлой игрой речь толкал я, но сегодня душа не лежит. Это была бы просто пустая брехня, и ребята все чувствуют. Весь вечер обходят меня стороной, то и дело бросая сочувствующие, обеспокоенные взгляды.

Наверняка думают, что я снова сорвался. Но это не так — я даже в поездках исправно посещаю собрания анонимных алкоголиков по видеосвязи. Просто нутром чую: что-то не так. Вот только не знаю, не будет ли перебором отправить к ней домой полицию для проверки.

Живо представляю себе ее выражение лица и реакцию полицейского, которому придется объяснять, что начальник в нее втрескался, потратил четыре часа, отбирая красных и желтых мармеладных мишек, и теперь обрывает телефон, потому что Белле стало не по себе и она решила игнорить.

Мозг упорно подкидывает мысль, что она просто меня избегает, но это никак не вяжется с сообщением с поздравлениями. Будь ей

Потирая пульсирующие виски в попытке унять зарождающуюся головную боль, я выкатываюсь на лед с тяжелым комком в желудке. И сердце истошно вопит о том, что случилась беда.

— Чувак, тебе надо выкинуть это из головы, — кричит Киран, когда мы сменяемся на льду.

— Я пытаюсь. Правда пытаюсь.

Едва коньки касаются скамейки, тренер отводит меня в сторону.

— Что происходит? Ты играешь неряшливо и несогласованно, — он поджимает губы. — Не хочу этого спрашивать, Кроуфорд, но... — тренер понижает голос, — ты пьян?

Я даже не могу на него обижаться. В прошлом сезоне действительно выходил на лед пьяным, а на тренировки заявлялся с похмелья, но все равно ощущается как пощечина.

Пока тикают секунды тайм-аута, я поворачиваюсь спиной к команде и камерам, не снимая шлема, чтобы никто не увидел паники, написанной на лице.

— Дело в Белле, сэр, — шепчу я.

Он хмурится.

— Она тебя бросила?

Я качаю головой.

— Нет, она не отвечает на звонки и сообщения и на работу не вышла. Боюсь, что-то случилось.

В этот момент из-за угла выруливает помощница тренера, Оливия.

— Что-то не так?

Тренер Андерсон сверлит меня взглядом пару секунд, наверняка пытаясь понять, не вру ли я по поводу алкоголя. Затем его плечи слегка опускаются. Повернувшись к Оливии, он прикрывает губы планшетом от камер, но я отчетливо слышу шепот:

— Свяжись с агентом Кроуфорда и попробуй разыскать Беллу. Грейсон переживает, что с ней что-то стряслось.

Оливия бросает на меня короткий взгляд, кивает и уходит; тугой светлый хвост качается в такт шагам. Обзванивать людей и заниматься подобным не входит в ее обязанности, и тем не менее я бесконечно благодарен и делаю мысленную пометку обязательно сказать «спасибо» после игры.

Тренер Андерсон хлопает меня по плечу.

— Сможешь играть, зная, что ее ищут?

— Это моя работа. Я должен.

— То, что должен — я знаю. Но сможешь лихорошоиграть?

Оказалось, что нет. Не после пропажи Беллы.

Глава 32

Грейсон

Пятница

Белла: ПОЗДРАВЛЯЮ!!!

Белла: Ты круто сыграл, можешь собой гордиться:)

Грейсон: Спасибо, Огонек

Суббота

Грейсон: Ну как там мармеладные мишки?

Грейсон: Привет. Пишу узнать, как ты, а то ни слуху ни духу. Все в порядке?

Грейсон: Белла?

Воскресенье

Грейсон: Прости, если чем-то тебя обидел, но, пожалуйста, маякни хотя бы, что все хорошо

Грейсон: Я начинаю не на шутку волноваться. Позвони, как только сможешь

Грейсон: Белла, прошу тебя

Грейсон: Я возвращаюсь раньше времени

Я несусь по аэропорту словно сумасшедший, и совершенно плевать на условности. Не смог бы заставить себя замедлиться, даже если бы пришлось. Стоило прозвучать финальной сирене, как я сорвался с места, меньше всего заботясь о штрафе, который впаяют за неявку на послематчевую пресс-конференцию.

Деньги сейчас кажутся фантиками из «Монополии». Абсолютно все равно, сколько придется выложить за ближайший авиабилет до Колорадо, плевать, на какую сумму меня оштрафует НХЛ, — не имеет значения вообще ничего, кроме необходимости отыскать Беллу.

Люси написала сразу после матча. Извещение о том, что и она не может докричаться до Беллы, застало уже по дороге в аэропорт.

Слава богу, из Люси не пришлось клещами вытягивать адрес. Он сохранился еще с того первого свидания, на которое пригласил Беллу, так что я просто с ходу выпалил адрес первому попавшемуся водителю. Да, именно водителю — ждать такси даже несчастные десять минут было выше моих сил.

И теперь швыряю триста долларов, совершенно не задумываясь о том, что оставляю заоблачные чаевые мужику, от которого разит застарелым табачищем, — скромная компенсация за безумную взвинченность. Крышка багажника едва успевает приоткрыться, как я выдергиваю чемодан и напролом лечу к парадной двери.

Свет погашен, дом кажется совершенно вымершим, но машина стоит на подъездной дорожке. Под ней асфальт остается сухим, пускай вокруг и сеет холодный дождь.

Значит, Белла никуда не выезжала под дождем уже по меньшей мере несколько часов. Пожалуй, само по себе подобное мало о чем говорит — она вполне могла уехать на такси, — вот только седьмое чувство подсказывает: дело совсем в другом.

Я лихорадочно осматриваю привычные тайники в поисках запасного ключа. Приподнимаю коврик: пусто.

Керамическая лягушка, уставившаяся на меня с дурацкой ухмылкой: ничего.

Качели на веранде: глухо.

Цветочный горшок: тоже мимо.

Крупный, подозрительного вида булыжник у боковой калитки: и там пусто.

Господи прости, но я, кажется, собираюсь взломать дом собственной ассистентки.

Похоже, давешнее «мне на все плевать» распространяется и на статью за незаконное проникновение со взломом. Сильно сомневаюсь, что бдительные соседи оставят без внимания двухметрового детину, который околачивается возле чужих окон. С другой стороны, если они вызовут копов, просто избавят меня от необходимости звонить самому.

И все же какая-то часть меня, видать, не горит желанием обзавестись судимостью, потому что ноги несут меня на задний двор. Я начинаю проверять двери и окна подряд, пока внутри все окончательно не обрывается.

Мало того что задняя дверь оказывается незапертой, так еще и несколько окон распахнуты настежь, впуская внутрь ледяной дождь, который к утру наверняка превратится в снегопад. Медленно отодвигая стеклянную створку, я на всякий случай нащупываю в заднем кармане телефон — упаси боже, если стряслось что-то непоправимое.

Вдруг кто-то забрался в дом и похитил ее? Будь я похитителем, точно не прошел бы мимо. Да и кто бы устоял? Она ведь потрясающе красивая, умная, с великолепным чувством юмора. Или, что еще страшнее, какой-нибудь серийный маньяк выслеживал ее месяцами и решил нанести удар именно сейчас, воспользовавшись моим отсутствием.

Или тут замешана какая-нибудь повернутая хоккейная фанатка?

Я качаю головой, едва сдерживая желание отвесить самому себе затрещину за подобные бредни.

В доме ни огонька. Я наугад щелкаю выключателем: слава богу, электричество не отключили, и кухню заливает яркий свет. Сам не знаю, почему до сих пор не позвал Беллу по имени, шатаясь по комнатам. Наверное, подсознательно боюсь, что помимо нее может оказаться кто-то чужой.

Быстрый осмотр гостиной, кухни и — судя по всему — хозяйской спальни ничего не дает; взгляд лишь безучастно скользит по мебели и расставленным повсюду безделушкам. Я заглядываю в еще одну комнату, но обнаруживаю лишь сиротливо громоздящиеся в углу коробки.

А вдруг она упала и расшиблась в гараже?

Я уже разворачиваюсь, собираясь проверить гараж, как вдруг замираю от тихого, жалобного стона. Хватает доли секунды, чтобы сорваться с

— Белла! — отчаянно кричу я. — Белла!

Дыхание становится тяжелым, прерывистым, а стук ботинок вторит бешеному ритму сердца.

— Бел...

Очередной окрик застревает в горле: прямо за спиной раздается невнятное бормотание.

Я распахиваю первую попавшуюся дверь — за ней оказывается кладовая. Продвигаясь дальше по коридору, я продолжаю проверять все комнаты подряд, пока одна из дверей не открывается в ванную. Там-то и лежит Белла: бледная как смерть, дрожащая, с затуманенным взором, свернувшись калачиком прямо на кафельном полу.

В то же мгновение я опускаюсь на колени, лихорадочно ощупываю ее с ног до головы, тщетно пытаясь понять, что стряслось.

Белла с трудом приподнимает голову и, превозмогая боль, щурится.

— Грейсон? Что ты здесь делаешь? — ее глаза округляются от ужаса. — Неужели уже понедельник? Я пропустила самолет?

— Тс-с, — успокаиваю я. — Скажи, что болит, Белла, — вдруг меня прошибает жуткая догадка. — Ты что, пролежала здесь целых два дня? — спрашиваю я, и голос предательски выдает сковавший страх.

Она в ужасе хватается за грудь.

— Два дня?

Белла открывает было рот, но тут же судорожно зажимает его ладонью; другая рука вцепляется в живот. Внезапно ее начинают бить сухие, изнуряющие позывы к рвоте; похоже, внутри уже ничего не осталось.

Выскочив из комнаты, я пролетаю через кухню, лихорадочно распахивая ящики и шкафы, пока не нахожу стакан. Налив холодной воды, прихватываю тряпку из бельевого шкафа, который приметил по пути, и наспех смачиваю ее под краном.

В мгновение ока вернувшись назад, я помогаю Белле сделать несколько крошечных глотков и прикладываю влажную ткань к затылку. Она вздыхает с таким облегчением, что в голове вихрем проносится одна-единственная мысль: нужно срочно придумать, как облегчить ее страдания.

— Что с тобой: подхватила вирус? Грипп? Отравилась чем-то?

Она качает головой, делая еще один маленький глоток. Пытается приподняться, но руки и ноги у Беллы ходят ходуном; лицо снова искажается от невыносимой муки, и она сворачивается калачиком.

— Обезболивающее... — едва слышно шепчет она.

— Тайленол?

Она слабо мотает головой.

— Сильнее. Там пузырек... — новый приступ боли заставляет ее судорожно вдохнуть, но Белла стискивает зубы и выдавливает: — Белый пузырек с синей крышкой. На прикроватной тумбочке.

Дважды повторять не приходится. Я бросаюсь в хозяйскую спальню, которую видел по пути, вот только теперь, когда Белла нашлась, разум наконец начинает адекватно воспринимать окружающую обстановку. Комната вовсе не принадлежит Белле. Не знаю, как и почему я так твердо в этом уверен — может, дело в интерьере? — но никакого пузырька с синей крышкой на тумбочке нет. Зато на комоде напротив кровати выстроилась целая аптека. И ладно бы обычные безрецептурные таблетки, нет — здесь лежат препараты посерьезнее.

Кто-то в доме тяжело болен, и я толком не понимаю, отчего так обидно: Белла мало того что делит с кем-то кров, так еще и ни разу не обмолвилась, что этот человек нездоров.

Направляясь к другой спальне, которую приметил чуть раньше, я решительно выбрасываю из головы все мысли и чувства по поводу открытия: сейчас моя главная задача — помочьБелле.

Я переступаю порог заваленной коробками комнаты и сразу чувствую аромат Беллы. Ее духи повсюду: тонкий шлейф заполнил все пространство, забился по углам. Здесь все гораздо больше напоминает ее саму.

Дико находиться в личном убежище без нее самой, поэтому, не задерживаясь ни секундой дольше необходимого, я нахожу описанный пузырек и бросаюсь обратно в ванную. Белла все так же судорожно держится за живот и мучительно стонет.

Положив таблетки, я принимаюсь успокаивающе водить ладонью по ее спине круговыми движениями.

— Что происходит, Белла? Может, вызвать скорую?

Она качает головой, с трудом выдавливая слова сквозь стиснутые от боли зубы.

— Нет, просто тяжелый месяц, — она резко, со свистом вдыхает сквозь зубы. — Все пройдет, как только приму таблетки.

Между бровей пролегает настолько глубокая складка, что я искренне удивлюсь, если она не останется навсегда.

— Тяжелый месяц?

— У меня эндометриоз, — через силу выговаривает она. — Лекарство осталось в другой комнате, а я не могла... — она снова задыхается от боли, — даже шевельнуться.

Я хватаю брошенный на пол пузырек и, сверившись с дозировкой, вытряхиваю на ладонь две таблетки, после чего быстро наполняю стакан проточной водой. Глядя на то, как Белла ловит ртом воздух, я всерьез опасаюсь, что она попросту не сможет их проглотить, однако, на удивление, Белла справляется на редкость быстро.

Никогда прежде мне не доводилось чувствовать себя настолько беспомощным.

— Белла, неужели ты пролежала здесь два дня? — тихо спрашиваю я, с содроганием ожидая ответа.

— Я не смогла подняться с пола сразу после того, как досмотрела матч, и... — она резко вскрикивает, когда тело пробивает судорога, и тут же бросается к унитазу. Едва выпитая вода выходит обратно, и уже через секунду ее вновь мучают пустые позывы. Из-за того, что Белладвое сутокне двигалась с места, внутри не осталось ровным счетом ничего.

Совершенно ничего.Выудив из кармана телефон, я непреклонно заявляю:

— Я вызываю скорую.

— Нет! Мне станет лучше, честное слово. В больнице просто отправят домой и велят принимать... — она пытается продолжить вопреки очередному приступу, но тщетно: я собственными глазами вижу, как ее тело содрогается, стараясь перебороть изнуряющую муку. Беллу бьет крупная дрожь, лицо покрывается холодным потом, и комнату вновь оглашают звуки надрывных спазмов.

Решительно качнув головой, я набираю номер службы спасения.

— У тебя наверняка дикое обезвоживание. Я не собираюсь рисковать, Белла.

Поднеся телефон к уху, быстро пересказываю диспетчеру случившееся и обрисовываю ситуацию. Не забываю упомянуть и про эндометриоз: его-то я первым делом и забиваю в поисковик, едва завершив звонок. Поверить не могу, что никогда раньше об этом не слышал: чем дальше листаю страницы в поиске, тем сильнее меня охватывает ужас. Впрочем, судя по виду Беллы, сухие статьи и близко не передают, какие адские муки приходится терпеть девушке с хроническим недугом.

Сунув телефон в карман, я решаю, что закопаюсь в медицинские дебри как-нибудь потом, когда перестанет казаться, будто Белла умирает.

— Зря ты так, — тихо стонет она. — Мне же придет кругленький счет за неотложку.

Я резко поднимаю голову.

— Твое здоровье дороже любых денег, и ни цента платить не будешь, — перехватив ее косой взгляд, я мягко продолжаю: — Позволь позаботиться о тебе, Белла. Тебе необходима чья-то поддержка.

Не знаю, почему слова заставляют ее замереть, а на глаза наворачиваются слезы. Но факт остается фактом, и у меня буквально разрывается сердце оттого, что столь очевидная вещь едва не доводит до слез девушку, которая и без того корчится от невыносимой муки.

Я больше не

Бережно приподняв Беллу, я укладываю ее голову к себе на колени и принимаюсь мерно поглаживать по спине. Пока мы ждем врачей, я снова достаю телефон, чтобы разузнать, чем еще облегчить ее состояние. Таблеткам потребуется минут двадцать, чтобы подействовать, а повторную дозу организм вряд ли примет.

Я без конца листаю ссылки, чувствуя себя последним гадом из-за того, что торчу в телефоне, пока палец резко не замирает.

Тепло.

— У тебя есть грелка?

В ее глазах при этих словах вспыхивает мольба.

— Пожалуйста... В кухне, в самом крайнем шкафу слева.

Сдернув с крючка полотенце, я осторожно подкладываю его Белле под голову вместо коленей и пулей вылетаю из ванной. Я нахожу не только нужный шкафчик, но и целый склад грелок. Их там десятки.

Десятки.

И обзавелась Белла таким количеством явно не от хорошей жизни. На всякий случай разогреваю сразу три штуки.

Поспешно протягивая почти обжигающие компрессы, я уже собираюсь сказать, чтобы она обождала пару минут, пока те остынут, но Белла просто задирает край футболки и прикладывает их, все три разом, прямо к низу живота, блаженно выдыхая, когда кожу начинает припекать.

Нам определенно придется поговорить. Мне нужно досконально изучить тему, чтобы ненароком не ляпнуть глупость: ведь то, что творится на самом деле, и близко не сравнится с описаниями из интернета.

Я убираю прядь волос с ее лица и всем сердцем впитываю облегчение, читающееся в затуманенном взоре. Не думая, я касаюсь губами ее лба, а после шепчу:

— Пойду открою дверь для скорой. Я мигом, обещаю.

Пересекая прихожую, я распахиваю дверь и включаю свет на веранде — как раз в тот момент, когда подъезжает машина скорой.

Облегчение накатывает с такой непреодолимой силой, что едва не подкашиваются ноги, но Белле все еще нужна помощь. Провожая медиков к ванной, я едва сдерживаю раздражение от того, насколько нетороплив их шаг. Прикусив изнутри щеку, я толкаю дверь.

— Белла, врачи приехали.

Они переступают порог в ту самую секунду, когда ее тело вновь пробивает судорога, и наружу выходит остаток выпитой воды.

— Какие лекарства вы принимали? — спрашивает один из фельдшеров.

На вид он мой ровесник, только ниже на добрых полголовы. Опустившись на корточки, парень подбирает пузырек, который я притащил из спальни.

Говорить Белла не может, поэтому вмешиваюсь я.

— Минут пятнадцать назад она выпила две таблетки...

— Которые, судя по всему, не удержались внутри, — басит второй, постарше, поразительно похожий на моего отца.

Я хмуро кошусь на унитаз.

— Ну да.

— Что-нибудь еще? — доносится из-за спины голос старшего, пока молодой начинает проверять показатели Беллы.

Кое-как отстранившись от унитаза, она дрожащей тыльной стороной ладони вытирает губы.

— Я просто не могла дотянуться до других лекарств.

— Что могло спровоцировать такое сильное обострение? Наркотики? Алкоголь? Секс?

Пожилой джентльмен смеряет меня тяжелым взглядом, будто вэтоми кроется корень всех бед. От его тона и подобных расспросов я внутренне каменею. С какого перепугу она вообще должна быть виновата?

Должно быть, мысли крупными буквами написаны на моем лице, потому что тихий голос Беллы заставляет меня обернуться.

— Грейсон, все нормально.

— Ни черта не нормально, — зло выплевываю я прежде, чем успеваю прикусить язык.

Старший фельдшер подозрительно прищуривается, но плевать, ведь его напарник уже вовсю шуршит в сумке.

— Придется госпитализировать. Тут сильнейшее обезвоживание, капельница нужна немедленно.

Тот, что стоит позади меня, лишь кивает, по-прежнему выжидая ответа от самой Беллы.

— Нет, — твердо чеканит она, пригвоздив его тяжелым взглядом. — Нет по всем трем пунктам. В тот вечер, когда начался этот ад, я съела куриный суп и смотрела матч. Единственное, что все это спровоцировало, — чертовы гормоны и кисты, которыми усеяны мои яичники.

Придурок поджимает губы, а затем выдавливает дежурную улыбочку.

— Что ж, хорошо. До машины сами дойти сможете?

— Я бы не стал звонить, если бы она могла ходить, — цежу я, глухо рыча под нос. — Вы, похоже, забыли, что она двое суток пролежала на полу, так что нет, идти, мать твою, не может.

Белла спешит вмешаться и с приторно-сладкой улыбкой добавляет.

— Если, конечно, не хотите, чтобы я рухнула на асфальт и расшибла себе что-нибудь, когда боль в очередной раз полоснет по матке?

Странно ли, что эта жесткая сторона меня заводит?

Молодой фельдшер поднимается и прочищает горло.

— Только этого не хватало, Билл. Сходи за носилками.

Билл недовольно хмыкает, но разворачивается и выходит.

— Вы извините, он в последнее время что-то... совсем не в духе, — примирительно произносит парень.

— Может, сосредоточимся на главном? — я подхожу к Белле и, не давая времени возразить, подхватываю ее под спину и колени, поднимая на руки. — Только не вздумай меня облевать, — лениво протягиваю я, пытаясь хоть как-то разрядить кошмарную обстановку.

Она слабо фыркает.

— Черт, накрылись планы на вечер.

Билл возвращается с носилками. Я бережно опускаю на них Беллу — как раз вовремя: тело вновь сводит судорогой, и она корчится от боли.

Фельдшеры катят носилки по дорожке, и сильнее всего на свете хочется оставаться рядом, но вместо этого кричу:

— Погодите! — и, бросившись к молодому фельдшеру, торопливо объясняю: — Я поеду с вами. Только, пожалуйста, дайте полминуты, я заберу ее вещи.

Губы Билла сжимаются — он явно готов отказать, — но молодой напарник понимающе кивает. Надо будет обязательно узнать его имя.

— Только давай поживее, — поторапливает он.

Глава 33

Белла

Лайла: Тебя что, инопланетяне похитили?

Лайла: Или стая волков утащила?

Лайла: Грейсон приковал к кровати и вытворяет волшебство своим языком?

Лайла: Надеюсь, что последнее, потому что ты меня уже не на шутку пугаешь, Бел

Лайла: Пожалуйста, возьми трубку

Лайла: Твоя мама сходит с ума от беспокойства

Лайла: Я разворачиваюсь и еду обратно. Если Грейсон держит тебя голышом, найди хоть какую-то одежду

Лайла: Только, умоляю, не валяйся мертвой в канаве

Лайла: Я не выдержу эту кошмарную жизнь без тебя

Лайла: Ладно, у меня началась полномасштабная истерика

Лайла: У тебя переполнен автоответчик

Лайла: Черт возьми, Бел, возьми долбаный телефон!!!!

Грейсон ни на шаг от меня не отходит.

Даже пустил в ход обаяние «золотого мальчика» и очаровал медсестер, чтобы те ко мне, цитирую, «лучше относились».

Собрал спортивную сумку, и не просто побросал туда что попало, а положил действительно нужные и полезные вещи. Он все учел. Телефон, зарядку, зубную щетку с пастой, удобную пижаму, свежее белье (от чего я чуть со стыда не сгорела), а также джинсы с футболкой на выписку. Единственный человек, который обо мне так

Грейсон изучает медицинскую карту с таким видом, будто разбирается в терминологии, хотя легкая морщинка между бровей выдает с головой — он абсолютно ничего не понимает. Бросив взгляд на настенные часы, я чувствую, как сердце уходит в пятки: два часа ночи.

Я два дня никому не отвечала, и именно в те единственные выходные, когда Лайла уехала из города, оказалась прикована к полу в ванной, не в силах даже пошевелиться.

— Не мог бы ты передать телефон? — тихо прошу я. — Он, наверное, уже зарядился.

Я наконец-то могу сидеть, не извиваясь от боли, как червяк на крючке. Препараты и жидкости, влитые через капельницу, вкупе с лекарством от тошноты сотворили настоящее чудо.

Телефон моментально оказывается в руке. Заряд полный, а экран пестрит десятками непрочитанных сообщений и пропущенных вызовов.

— Кажется, не один я сходил с ума от беспокойства, — задумчиво произносит он.

— Сходил с ума от беспокойства?

И почему из всего сказанного я зацепилась именно за это?

Щеки Грейсона розовеют, и он потирает шею.

— Да, сходил. Сначала я подумал, это из-за мармеладных мишек...

Сердце тает.

— Мишки мне очень понравились, — мягко признаюсь я.

Даже больше, чем понравились. Этот жест для меня многое значил. Грейсон заставил почувствовать то, чего я ни в коем случае не должна испытывать к боссу.

Его взгляд теплеет.

— Я рад, но когда от тебя не было вестей, понял: что-то стряслось. Какое счастье, что прилетел пораньше...

Я ахаю.

— Грейсон! Разве так можно? Тебя же оштрафуют, нет?

— Если бы не приехал тогда, ты могла бы умереть от обезвоживания, — ровным тоном отвечает он.

Я фыркаю.

— Тебе не кажется, что звучит чуточку драматично?

— Это слова твоего лечащего врача!

— А. Понятно.

Я кривлюсь. Грейсону ни к чему об этом знать, но только что доказал свою правоту. Когда меня только привезли, я бредила. Мало что помню, кроме всепоглощающего стыда за то, что Грейсон нашел меня на полу в ванной, бьющуюся в конвульсиях и изрыгающую содержимое желудка, да еще и в шелковой пижаме.

Да еще и того фельдшера, который взбесил не только меня, но и Грейсона. Казалось, вывести его из себя практически невозможно. Он же как щенок: любит всех вокруг.

Впрочем, я рада, что Грейсон разозлился. Даже сквозь пелену бреда тело отметило, каким привлекательным он был в тот момент: рычал и матерился, вступаясь за меня.

Я пролистываю сообщения. Как и предполагала, с десяток от Лайлы, еще больше от мамы — она даже грозилась вызвать полицию для проверки, — а следом гневная тирада о диспетчере, который отказался отправлять наряд, сославшись на то, что я взрослая и самостоятельная.

Я закатываю глаза. Ну почему система не может работать на нас, а не против? Тот единственный раз, когда маме действительно потребовалась помощь полиции, ей отказали?

Слава богу, есть Грейсон.

Большой палец зависает над контактом мамы. Я знаю, что должна позвонить, вопрос лишь в том, звонить ли — или пройтись по коридору в онкологическое отделение и все объяснить лично?

Тяжело вздохнув, я откидываю одеяло. Если позвоню и скажу, что попала в ту же больницу, что и она, женщину ничто не удержит: она примчится ко мне, а ей ведь нельзя вставать и ходить.

Доктор Стюарт строго-настрого запретил любой стресс на период госпитализации для очередного этапа лечения. Но и скрывать это я не могу. Для меня совершенно нетипично пропадать на два дня, особенно пока она в больнице.

Мама наверняка созвонилась с Лайлой, и обе поняли, что я исчезла.

Черт, а что, если Лайла мчится обратно с семейного отпуска?

Беглый взгляд на переписку подтверждает: она действительно села в машину и уже едет.

Проклятье.

Она заслуживает лучшего. Лайла хотела провести неделю с родителями перед тем, как отправиться в Германию на целый год. А я все испортила.

— Белла, у тебя шестеренки в голове скрипят, я аж отсюда слышу. Ты в порядке? — спрашивает Грейсон, присаживаясь на край кровати. Его взгляд прикован к моим побелевшим костяшкам, сжимающим телефон. — Хочешь, обзвоню твоих друзей и семью? Сделал бы это раньше, но телефон разрядился.

— Все в порядке. И нет, я должна сделать это сама. Они в любом случае захотят услышать мой голос, чтобы убедиться, что я жива.

Он указывает большим пальцем себе за спину.

— Тогда схожу за едой. Твой желудок уже должен ее усвоить.

— Спасибо, Грейсон. Тебе вовсе не обязательно это делать.

Одарив меня легкой улыбкой, он выходит, а я без сил откидываюсь на подушки.

Грейсон слишком уж идеален. Неужели мужчины и впрямь бывают такими заботливыми? Я ведь думала, что отец из таких. Думала, их с мамой любовь была крепкой, настоящей — сказкой наяву, но стоило столкнуться с первой же серьезной преградой, как он сбежал.

А Грейсон не сбежал, шепчет тихий голосок в голове.

Нет, не сбежал.

— Я думала, ты мертва! — кричит в трубку Лайла, едва ответив на звонок.

— Именно так себя и чувствовала, — отшучиваюсь я.

Лайла возмущенно фыркает.

— У тебя должно быть чертовски веское оправдание, почему игнорировала и меня, и свою мать! Я уже на полпути в Колорадо, а твоя мама готова рвать волосы!

— Зачем ей рвать волосы?

— Это сейчас вообще неважно.

Со стоном я зарываюсь глубже в колючие больничные простыни.

— Знаю, прости, пожалуйста. У меня случилось жуткое обострение эндометриоза, даже не могла подняться с пола в ванной. Мамы рядом не было, а мне было так плохо, Лай. Даже ходить не могла, — я слышу, как в машине щелкает поворотник. — А теперь еще и испортила тебе отпуск из-за того, что матка решила устроить мне инквизицию.

— Ничего ты не испортила. Я просто очень испугалась. Сейчас все в порядке?

— Только не паникуй, — я делаю паузу. — А вообще, лучше съедь на обочину.

Лайла вздыхает.

— Твои слова ни капли не помогают не паниковать, — проходит пара секунд, шум двигателя стихает. — Ладно, я остановилась. Избавь от мучений, умоляю.

— Грейсон тоже ничего обо мне не слышал, потому что, представь себе, я вообще-то была при смерти. В общем, именно он нашел меня на полу в ванной, жутко обезвоженную, и вызвал скорую.

Я поспешно отодвигаю телефон от уха: из динамика вырывается пронзительный визг.

— О боже! Ты ему нравишься, Белла! — она перестает хлопать в ладоши. — Будет очень странно, если

Я фыркаю.

— Если хочешь — отправляй, это очень мило. Чувствую, мама сделает то же самое, когда обо всем узнает.

Оживление Лайлы мгновенно улетучивается. Я прямо кожей чувствую, как меняется атмосфера по ту сторону провода.

— Белла... ты что, до сих пор не поговорила с мамой?

Я кривлюсь.

— Нет.

— Живо звони! Погоди-ка, а ты лежишь в той же больнице?

— Будет очень плохо, если я скажу «да»?

— Мама места себе не находит от тревоги, прикованная к больничной койке, пока лечится от рака, сжирающего ее изнутри. Я знаю, ты избегаешь всего, что пугает, Белла, но ради всего святого, пойди и избавь бедную женщину от мучений! Либо ты, либо я ей позвоню, но сама знаешь: тогда она пойдет искать...

— Да, да, да, знаю, — перебиваю я. — Сейчас же пойду к ней. Просто решила начать с того, что попроще.

— Даже не знаю, обижаться на то, что я для тебя всего лишь пунктик в списке дел, или принять за комплимент то, что со мной «попроще».

Тихонько рассмеявшись, я уточняю:

— А теперь признавайся: ты правда проехала половину пути?

Она вздыхает.

— Нет, немного сгустила краски. Отъехала всего на два часа.

— Я скину деньги на бензин и фастфуд. Разворачивайся и наслаждайся временем с семьей. Ты не увидишь их целый год.

В трубке повисает тишина. Родители Лайлы отдали все сбережения, чтобы оплатить ее поездку в Германию, поэтому позволить себе приехать в гости не смогут. Для Лайлы это огромная жертва, но для родителей вопрос решенный. Оба в один голос заявили, что, если бы не помогли и она упустила этот шанс, накопления на старость потеряли бы всякий смысл.

— Ты уверена? — тихо спрашивает она.

— Конечно. Я пребываю в прекрасной ментальной нирване: лекарства наконец-то подействовали, а Грейсон до сих пор здесь и заботится обо мне.

Это поднимает ей настроение.

— Правда? — в трубке раздается радостный писк. — Ты ему нравишься, и полная дура, если этого не видишь.

Это она еще не знает про наш тренировочный поцелуй.

...Оба поцелуя.

Я быстро меняю тему.

— Полагаю, именно ты успокаивала маму и отговаривала подавать в суд на диспетчера за отказ прислать полицию?

— Да, но, оглядываясь назад, понимаю, что зря... очевидно же, — Лайла вздыхает; в голосе звучит вина. — В свою защиту скажу: я думала, ты с Грейсоном.

— Все нормально, не кори себя, — успокаиваю я и вдруг осекаюсь. — Погоди, а с чего бы мне торчать с Грейсоном и всех игнорировать?

Лайла молчит, пока шестеренки в одурманенном лекарствами мозгу со скрипом проворачиваются.

— Решила, что я сбежала с ним трахаться, да?

А я-то думала, она в сообщениях шутит.

После фырканья до меня доносится невнятное бормотание:

— Я бы не осудила, — не успеваю я ответить, как Лайла меняет тему. — Хватит тянуть, иди к маме. Белла, она на грани нервного срыва.

Лайла не видит, как вина затапливает меня с головы до ног.

— Да, я уже иду, — как раз в этот момент Грейсон возвращается в палату с пустыми руками. — Я перезвоню. Пожалуйста, разворачивай машину.

— Ладно-ладно, но держи меня в курсе! Иначе снова развернусь и приеду за тобой ухаживать.

Я тихо смеюсь.

— Иди к семье. Люблю тебя, пока.

Грейсон напрягается.

Помахав телефоном в воздухе, я поясняю:

— Это Лайла, лучшая подруга.

Грейсон понимающе кивает, и я не могу не заметить, как его плечи расслабляются. С кем, по его мнению, я могла разговаривать?

Указав на его пустые руки, спрашиваю:

— У них закончилась еда?

Грейсон морщится.

— Формально нет, но в два часа ночи не осталось ничего съедобного. Я заказал доставку.

Что-то теплое сжимается в груди.

— Не стоило так утруждаться.

— Стоило. Я не могу допустить, чтобы после всего пережитого ты еще и отравилась.

— Зато я бы оказалась в нужном месте.

Я подвигаюсь к краю кровати; мышцы живота сводит от очередного спазма, но боль даже близко не такая сильная, как раньше. По сравнению с той раскаленной добела агонией, что разрывала меня пару часов назад, это просто детский лепет.

— Э-э, ты куда собралась? — с сомнением спрашивает Грейсон, наблюдая, как я спускаю ноги на пол.

— Нужно кое с чем разобраться, — отвечаю я, избегая взгляда.

— Не думаю, что тебе стоит бродить по коридорам. У тебя капельница.

Я покачиваю стойку взад-вперед.

— Она легко едет.

— И откуда ты это... знаешь?

Я указываю на колесики.

— Она мобильная.

— Мобильная или нет, идея так себе. Просто скажи, что нужно, и я сам принесу.

Импровизируя на ходу, я выпаливаю:

— Это женские штучки. Тебе лучше не знать.

— Плевать, женские или нет, — обойдя кровать, он мягко берет меня за руку, останавливая. — Позволь позаботиться о тебе, Белла. Тебе нужен отдых.

— Я в порядке, честно. Потом все объясню, — лгу я.

Я по-прежнему прячу глаза, когда его палец ложится мне под подбородок и бережно приподнимает лицо. Грейсон смотрит на меня сверху вниз, голубые глаза словно заглядывают в самую душу.

— Куда собралась?

В горле встает ком. Сама не знаю почему, но не хочется рассказывать ему о маме. Не хочется видеть выражение жалости, с которым на меня все смотрят. После такого люди начинают вести себя иначе, а я... просто хочу, чтобы между нами ничего не менялось.

Мне было хорошо рядом с ним, и до безумия горячо. Я не готова это потерять.

— Объясню позже, — снова лгу я, ненавидя привкус лжи на языке.

И судя по крошечной морщинке между его бровей, Грейсон это понимает. Сделав шаг назад, он скрещивает руки на груди.

— Хорошо. Буду ждать вместе с едой.

Такая резкая перемена заставляет замяться.

— Правда?

— Ага.

Я недоверчиво кошусь на него: поверить не могу, что Грейсон так легко сдался. Но сейчас нет на это времени. Разберу Грейсона под микроскопом, когда вернусь от мамы.

Быстро сунув ноги в подготовленные им тапочки, я старательно игнорирую тот трепет в груди от осознания всего, что Грейсон сделал и продолжает для меня делать. Не оглядываясь и катя за собой капельницу, бросаю через плечо:

— Я скоро вернусь.

Глава 34

Грейсон

Киран Эшфорд: Все в порядке?

Киран Эшфорд: Нашел ее?

Киран Эшфорд: Все извелись уже

Грейсон: Долго рассказывать, но сейчас все хорошо!

Грейсон: Передай всем, что она со мной

Киран Эшфорд: Слава богу. Ладно, передам

Грейсон: Слушай, вопрос.

Киран Эшфорд: Валяй

Грейсон: Ты когда-нибудь слышал про эндометриоз?

Киран Эшфорд: Новый метод употребления каннабиса?

Киран Эшфорд: Будь я под кайфом, при попытке выговорить подобное слово

Киран Эшфорд: Его определенно стоит переименовать

Грейсон: Какого хера?

Грейсон: С чего вдруг возникли ассоциации с наркотиками?

Грейсон: Удивительно у тебя мозги устроены

Киран Эшфорд: Надо полагать, речь не о наркотиках?

Грейсон: Нет

«Скоро вернусь» — черта с два.

Белла, похоже, знает меня из рук вон плохо: пока плетусь следом, она ни разу не оборачивается, чтобы проверить, нет ли хвоста. Будто я позволил бы своей больной — внутри все аж кричит при этих словах —фиктивнойдевушке разгуливать по больнице в два часа ночи.

Случиться может все что угодно. Перестанет действовать лекарство. Нарвется на какого-нибудь пьянчугу. Или банально заблудится.

Против ее затеи найдется добрая тысяча причин, но, поймав упрямый взгляд Беллы, я осознал: она не отступится. Так что я, точно заправский шпион, отпустил ее лишь ради того, чтобы пойти по пятам.

И как же хорошо, что пошел, ведь куда, черт ее дери, Белла направляется? Мы успеваем пересечь половину больничного корпуса, как вдруг она резко сворачивает направо, прибавляя шагу. Стоит увидеть, в какое именно крыло Белла зашла, я застываю.

Онкологическое отделение.

И вот уже меня самого внезапно подмывает оказаться в обнимку с унитазом.

Зачем она туда пошла? Я что-то перепутал? Неужели больна Белла и именно ей предназначаются те десятки таблеток?

Ответ находится всего пару минут спустя, когда Белла заходит в одну из палат, откуда тут же раздается испуганный возглас.

— Белла! Белла! — доносится женский крик.

— Мамочка, прости, — сбивчиво лепечет Белла.

— Что стряслось? С тобой все в порядке? Почему ты в больничной сорочке? Почему трубку не брала? Я же места себе не находила от беспокойства!

— Мам, давай по порядку, — мягко произносит Белла. — Из-за сильного приступа я оказалась на полу ванной: ноги не слушались, а телефон в гостиной остался.

— Я так и знала! — восклицает женщина. — Еще устрою нагоняй той диспетчерше, пусть стыдно станет! — слышится всхлип, и она глухо добавляет: — Сердце чуяло, что случилась беда.

— Сейчас со мной все хорошо. Грейсон меня нашел...

— Грейсон нашел?

— Да, говорит, разволновался, когда я перестала отвечать, ведь подобное совсем несвойственно, вот и прилетел домой...

— Прилетел раньше времени?

— Мам, ты сама расскажешь историю или все-таки позволишь мне?

— Сейчас не время для шуточек, Изабелла, — строго отчитывает ее мать.

— Извини, — вполне искренне кается Белла.

Фраза обрывается, когда из-за угла, нахмурившись, выходит медсестра и обращается ко мне:

— Молодой человек, часы посещения окончены. Вынуждена попросить вас уйти.

Отмахнувшись от ее слов, я отступаю от двери и вместо ответа спрашиваю:

— С чем лежит миссис Стратфорд?

Медсестра приподнимает брови.

— Вы родственник?

На мгновение я заминаюсь, но все же выдаю:

— Да.

Замешательство дорого мне обходится: доброжелательность медсестры испаряется без следа.

— Вынуждена попросить вас уйти, сэр, — заявляет она.

— Мне просто нужно знать, почему она здесь, — торопливо выпаливаю я.

Медсестра касается спины, и я резко отпрянываю, дернувшись. Она примирительно приподнимает руки.

— Сэр, вам нужно уйти. Пожалуйста, покиньте отделение, пока я не вызвала охрану.

Недовольно бурча себе под нос, я разворачиваюсь и отправляюсь на поиски того, кто сможет ответить на вопросы. Отказов не приму.

В спорте есть одна прекрасная черта: завидная зацикленность на цели — туннельное зрение, которое намертво включается, едва мы чего-то по-настоящему захотим.

Когда Белла наконец возвращается в палату, на часах уже полпятого утра. Еда давно остыла, а я успел переговорить с десятком сотрудников: никто не желал делиться информацией, пока не пустил в ход свое имя. Гордиться особо нечем, но в конечном счете такой шаг невероятно облегчит жизнь и Белле, и ее маме.

У Беллы запали глаза: накопившаяся за последние дни усталость все-таки настигла, и она валится на больничную койку. Не обращая внимания на недоуменный взгляд, я сразу же помогаю ей устроиться и подтыкаю одеяло — точь-в-точь как мама укрывала нас с Дрю в детстве, когда болели.

— Ты могла бы рассказать, — тихо говорю я, устраиваясь на краю постели спиной к ней и уставившись в стену.

— О чем? — доносится сзади, и я чувствую, как Белла мгновенно напрягается.

— Не притворяйся, будто не понимаешь. Я видел, как ты зашла в онкологическое отделение.

— Это не твое дело, Грейсон, — тяжело вздыхает она.

— И именно поэтому вдруг передумала?

— Да, — тихо роняет Белла после недолгого молчания, в котором слышится лишь мерный писк медицинского монитора из коридора.

Такой прямоты я не ожидал.

Я поворачиваюсь к Белле лицом и с удивлением замечаю, что она вовсе не злится, вопреки ожиданиям. Напротив, ее вид дышит изнеможением, и дело тут вовсе не в недосыпе. Нет, подкосило глубокое, выворачивающее душу эмоциональное и моральное истощение.

— Как давно ты за ней ухаживаешь? — спрашиваю я, пытаясь прочесть ответ в глазах.

— Чуть больше семи месяцев, — тихо отвечает она, перебирая пальцами край больничного одеяла.

— Без чьей-либо помощи? — спрашиваю я, с трудом сглотнув и пытаясь переварить услышанное.

Вместо ответа Белла кивает.

— Ты могла бы рассказать, — невольно вздыхаю я.

— Не могла, — качает она головой. — Только погляди, как ты на меня смотришь.

Я резко откидываю голову, словно от пощечины.

— Что?

— Смотришь с жалостью. Так, словно я девчонка, у которой мать при смерти.

— Белла, тыи естьдевчонка, у которой мать при смерти, — от этих слов она резко поднимает голову, и в глубине карих глаз вспыхивает пламя.Вот и вернулась моя девочка, мой бушующий пожар.— Смотрю я на тебя вовсе не с жалостью, а с восхищением. Смотрю и завидую твоей силе. Я смотрю и замираю от восторга перед тем, какая ты стойкая, красивая и добрая, — ее взгляд намертво сцепляется с моим, и в нем читается чувство, которое никак не удается разгадать. — Но еще смотрю, Белла, и думаю: а кто же заботился отебе самой?

Она хмурится.

— Я.

— Тогда позволь взять на себя хотя бы часть забот.

Она закатывает глаза, фыркнув от такой мысли.

— Ты мой босс.

От этих слов я невольно улыбаюсь.

— Вообще-то, до дальнейших указаний я твой фальшивый парень, а фальшивым парням нельзя давать слабину.

Ее взгляд ожесточается.

— Хочешь превратить мою умирающую мать в пиар-повод?

Со стоном я прижимаю ладонь ко лбу.

— Господи Иисусе, нет. Можешь просто позволить тебе помочь?

— Зачем? Я не твоя ноша, чтобы ее нести.

— К твоему сведению, как раз моя. Но это вовсе не в тягость, — поднявшись, я склоняюсь над Беллой и упираюсь ладонями по обе стороны от ее головы, вынуждая ловить каждое слово: —Позволь позаботиться о тебе.

В глубине ее

— Хорошо, ты так жаждешь заботиться? — спрашивает она.

— Да.

Белла вздергивает подбородок.

— Что ж, посмотрим, как быстро ты сбежишь.

Вот мы и подобрались к истинной подоплеке отказа от любой помощи. Лайла не в счет. Подозреваю, ей не раз приходилось действовать подобным образом, силой вынуждая восхитительно упрямую девушку принимать поддержку.

Я упиваюсь тем, как перехватывает ее дыхание, едва шепчу:

— По рукам, Огонек, — выпрямившись, я подмечаю, как от прозвища в ее глазах вспыхивает жар. — Но интуиция подсказывает, что первой сбежишь именно ты, — не дав ответить, я достаю телефон со своим расписанием. — Маму должны выписать завтра утром, но тебя врачи хотят оставить еще на одну ночь под наблюдением из-за сильного обезвоживания.

Белла смотрит на меня как на сумасшедшего.

— Откуда сведения о здоровье моей матери?

Я самодовольно усмехаюсь.

— У меня свои связи.

— Ты кто, сам Сатана?

— Предпочел бы титул архангела или феи-крестной, но раз уж угодно звать меня дьяволом — что ж, с радостью им побуду.

Внезапный ошарашенный смешок слетает с губ Беллы, и сам его звук — точно возвращение домой.

— Я помогу твоей маме после выписки. У меня как раз выходной, так что побуду с ней, пока не вернешьсядомой.

— Нет.

При этих словах я медленно поднимаю голову.

— У тебя нет выбора в данном вопросе. Ты прикована к больничной койке.

Прищурившись, Белла скрещивает руки на груди.

— Терпеть тебя не могу.

— Думаю, я тебе очень даже нравлюсь, но не вздумай заставлять мать страдать из-за своего упрямства. Сомневаюсь, что ей захочется провести в больнице хоть лишнюю минуту, не говоря уже о целой ночи.

Белла задумчиво прикусывает нижнюю губу.

— Ладно, но можно я хотя бы пойду с тобой и познакомлю вас? Она вряд ли обрадуется такому раскладу.

Я в наигранном ужасе хватаюсь за сердце.

— Поверить не могу, что ты сомневаешься. Родители от меня просто без ума, — добавляю я, расплываясь в широкой улыбке.

— Это только потому, что тебя принимают за безобидного щенка.

— Счесть за комплимент?

Белла смотрит на меня абсолютно бесстрастно.

Ухмылка становится только шире.

— Пожалуй, сочту за комплимент.

Белла ведет меня к матери в семь утра. Я правда пытался дать ей поспать, но, похоже, бессонница мучила не меня одного.

— Все пройдет не так уж плохо, как тебе кажется, — негромко произношу я, пока Белла нерешительно медлит у входа в онкологическое отделение.

— Вообще-то, настраивать на нужный лад должна я, — монотонно отзывается она.

Я хмыкаю.

— Не зайдешь ты — зайду я.

Белла молчит, замерев подобно изваянию, но стоит сделать шаг вперед, как она тяжело вздыхает и расправляет плечи.

— Ладно, покончим с этим.

Короткими, рублеными шагами Белла устремляется по онкологическому коридору, резко сворачивает направо и переступает порог палаты. Я следую за ней, и открывшееся взору зрелище выбивает почву из-под ног.

В тот же миг становится предельно ясно, почему Белла решила, будто я стану смотреть на нее с жалостью.

Миссис Стратфорд пугающе, отчаянно больна — до такой степени, что закипает бешеное желание разыскать онколога и выяснить, какого хрена он делает для спасения этой женщины.

Она сидит, полулежа откинувшись на подушки больничной койки; кожа отливает сероватым восковым блеском. Запавшие глаза, хрупкое, исхудавшее тело, полное отсутствие волос... Замечая глубокую, беспросветную тоску во взгляде, я готов поклясться: силы бороться и жить стремительно ее покидают.

Белла истощена морально и эмоционально, но Триша измотана беспрерывной войной с собственным телом, восставшим против самого себя.

Рак — поистине чудовищная штука.

Болезнь, беспощадно вырывающая людей из этого мира, обрекая на невыносимые мучения.

Кто бы мог подумать, что тела способны уничтожать себя изнутри?

Триша пытается устроиться повыше; руки заметно подрагивают, когда карие глаза, точь-в-точь как у Беллы, останавливаются на мне.

Белла подходит ближе и присаживается на край постели.

— Мама, это Грейсон Кроуфорд... мой босс, — похоже, и сама наконец понимает, как нелепо звучит это определение в контексте наших отношений.

Пройдя вглубь палаты, я протягиваю руку и бережно сжимаю хрупкую ладонь, искренне улыбаясь.

— Очень рад знакомству. Белла много о вас рассказывала.

Триша тихонько фыркает, однако губы трогает слабая улыбка.

— Очень в этом сомневаюсь, но благодарю за добрые слова.

К щекам приливает жар, но я парирую:

— Что ж, по крайней мере, в одном наши мнения точно сойдутся: Белла невообразимо упряма.

Улыбка Триши становится шире.

— Тут не поспоришь, мистер Кроуфорд.

— Пожалуйста, зовите меня просто Грейсон.

Изучающий взгляд карих глаз скользит по мне, словно что-то выискивая.

— Еще раз спасибо за это странное соглашение. Оно помогло выбраться из весьма... затруднительного положения.

Я слегка склоняю голову.

— Белла так и не призналась, почему вдруг передумала.

Триша переводит взгляд на Беллу и прищуривается. Затем, изогнув бровь, обращается ко мне:

— В последнее время Белла мастерски научилась скрывать тайны. Новый протокол лечения основан на препарате, едва появившемся на рынке...

— И страховка его не покрывает, — перебиваю я, начиная наконец понимать, куда клонится разговор.

На ее губах появляется натянутая улыбка.

— Именно. Ну и... мое здоровье, как ты, полагаю, уже заметил, оставляет желать лучшего.

— Мягко сказано, — бормочет себе под нос Белла и поворачивается ко мне. — Новый препарат — ее последняя соломинка перед тем, как постучаться в райские врата.

— Белла! — укоризненно осаживает Триша.

Белла небрежно машет рукой в мою сторону.

— А что? Смысл приукрашивать? Теперь он и так все знает.

Заметив, как огорченно прищуривается Триша, я спешу переключить ее внимание.

— Очень жаль, что вашей дочери довелось пойти на сделку ради оплаты лечения, но благодарен ей до глубины души. Белла, смею надеяться, спасает то, что безумно дорого моему сердцу.

Триша неопределенно хмыкает.

Поспешно сменив тему, я принимаюсь объяснять цель визита; все это время Белла нервно заламывает руки на коленях и покусывает нижнюю губу, а затем прерывает:

— Тебя ведь устроит такой вариант, мам? Если нет, я могу выписаться под собственную ответственность...

Мать отмахивается от дочери.

— Глупости. Уверена, Грейсон вполне способен довезти меня до дома. А тебе нужно остаться и отдохнуть, — она поворачивает голову ко мне. — К тому же появится прекрасная возможность поближе узнать твоего... босса.

— Мама! — яростно шипит Белла, пытаясь без слов донести какую-то мысль, но мать демонстративно ее игнорирует.

Внутри все обрывается: в глазах Триши появляется лукавый блеск, подсказывающий, что стоит всерьез опасаться вопросов, которыми она меня наверняка засыплет.

Спустя несколько часов — после того как Триша спровадила Беллу

Дорога выдалась недолгой, и все же миссис Стратфорд использовала каждую свободную минуту, чтобы засыпать меня вопросами: почему согласился на сделку, почему выбрал Беллу, за что люблю команду и зачем вообще ввязался в эту историю? Я знал, что этого не избежать, но стоило подобраться к правде — к причинам того, почему за последние полтора года я пустил свою жизнь под откос, — как в горле застрял ком, и я поспешно сменил тему.

После этого расспросы сошли на нет, и мы погрузились в уютное молчание, вызванное у Триши, как я догадываюсь, банальной усталостью. Тем неожиданнее становится ее тихий, почти невесомый голос, раздавшийся в комнате, пока я пристраиваю ходунки у края постели.

— Спасибо.

Подняв голову, замечаю ее пристальный взгляд. Я слегка улыбаюсь.

— Мне совсем не трудно помочь. Белле просто необходимо остаться еще на одну ночь и набраться сил.

— Нет, — качает она головой. — Спасибо за то, что заботишься оней.

Я шумно сглатываю, выпрямляясь.

— Надо полагать, мало кому она это позволяет?

Триша коротко хмыкает.

— Тут ты попал в точку.

Чтобы сдержать смех, я переключаю внимание на прикроватную тумбочку, проверяя, стоят ли там стакан воды и лекарства.

— Хотите, я почитаю? — предлагаю я, заметив покрывающиеся пылью потрепанные покетбуки. Пока Белла пыталась уснуть, я успел прочесть все, что только смог найти о четвертой стадии рака яичников: о том, какая накатывает слабость, насколько изнуренными чувствуют себя больные и как порой туманится сознание.

Людей убивает не столько рак, сколько добивает агрессивная химиотерапия. Так что меня ничуть не удивляет, почему книги сиротливо зарастают пылью.

В ее глазах мелькает мимолетное удивление.

— Я была не в силах читать уже... пожалуй, несколько месяцев.

— Тогда давайте выберем что-нибудь действительно стоящее, — произношу я, подходя к стопке книг и пробегая глазами по названиям. — Есть что-то на примете?

Я перебираю томики, теряясь в выборе, как вдруг ловлю себя на мысли, что в комнате слишком затянулась тишина.

Я оборачиваюсь к Трише и замечаю набежавшие на ее глаза слезы. Откашлявшись, она начинает судорожно моргать.

— «Обитель безумия», — на ее губах проступает улыбка сквозь слезы. — Пожалуйста, как раз хочется какого-нибудь триллера.

— «Обитель безумия», значит, — отыскать книгу не составляет труда: она лежит почти на самом верху одной из многочисленных стопок. Я вытягиваю ее и разглядываю обложку — на красном фоне по центру высится зловещий черный дом. — Она меня до смерти напугает?

— Скорее всего.

Я усмехаюсь, присаживаясь в кресло-качалку возле постели.

— Что ж, тогда готов принять этот удар.

Взгляд цепляется за стоящую на тумбочке фотографию в рамке. Замечательный снимок: Белла с мамой, без сомнения, еще до того, как поставили страшный диагноз. Обе выглядят какими-то воздушными, более счастливыми.

— Ты ведь влюбился в нее, — внезапно заявляет Триша.

Не знаю почему — то ли оттого, что проникаюсь к Трише все большей симпатией, то ли из-за неспособности оторвать взгляд от столь счастливой Беллы, — но я ловлю себя на том, что открыто улыбаюсь, признаваясь:

— Безусловно.

Триша на мгновение умолкает.

— Ты ведь не причинишь ей боли?

Я отвожу взгляд от снимка и смотрю прямо Трише в глаза, твердо обещая:

— Я и помыслить об этом не могу.

— Вот и хорошо, потому что, когда меня не станет, ты будешь ей нужен.

От такой прямоты я невольно откидываюсь назад. Открываю рот, собираясь возразить, но Триша лишь останавливает, приподняв дрожащую ладонь.

— Я умираю, Грейсон, и никакие лекарства этого не изменят. Просто Белла пока отказывается признавать очевидное, так что я иду на это ради нее.

— Я разговаривал с врачом. Он настроен вполне оптимистично, — недоуменно замечаю я, хмурясь еще сильнее.

— Все они полны оптимизма, когда лечение набивает карманы деньгами и дает подопытного кролика для экспериментов.

От безысходности в ее голосе сердце разрывается.

— Вы правда так думаете?

— Всем сердцем. Тело меня предает, и ничто не способно помешать раку добивать день за днем.

Я молчу, наблюдая за тем, как Триша смотрит на снимок, где они с дочерью запечатлены вдвоем, — без сомнения, воскрешая в памяти более счастливые дни.

— Ради вас и Беллы я искренне надеюсь, что вы ошибаетесь.

Она улыбается, но в улыбке нет ни капли радости.

— Я тоже надеюсь, что ошибаюсь. Мне ведь столько всего предстоит упустить как матери... — ее голос срывается, а на глаза наворачиваются слезы. — Столько моментов, когда Белле будет нужна моя поддержка.

Тягостное бремя мыслей ложится на плечи нам обоим, и атмосфера в комнате становится совсем мрачной.

— Вы не думали о том, чтобы написать письма? — тихо предлагаю я.

Триша поднимает голову, встречаясь со мной взглядом.

— Письма?

— Да. На все важные события, которые ее ждут. Вы могли бы написать по письму, вложив туда все советы, которыми хотели бы поделиться.

Она тяжело сглатывает и переводит взгляд на сложенные на коленях руки; дрожь видна невооруженным глазом.

— У меня нет ноутбука, да и руки...

— Я помогу.

Заметив первый проблеск света —надежды— в ее глазах, я радуюсь тому, что не смолчал.

— Было бы... было бы просто прекрасно.

— Буду приходить после тренировок, пока Белла остается дома.

— Спасибо, — шепчет она с глубочайшей искренностью.

Я невольно улыбаюсь, видя едва зародившийся огонек жизни. Не желая, чтобы он угас, я прочищаю горло и открываю первую страницу, после чего замираю в полнейшем изумлении: список предупреждений длиной с добрую милю.

— Э-э, Триша? — медленно произношу я. — Нам точно стоит...

— Все в порядке, дорогой.

Тихонько усмехнувшись, я продолжаю чтение. Страницы через тридцать, на сцене жуткого убийства, по телу пробегает дрожь: я замечаю, что Триша... просто улыбается. Я изо всех сил пытаюсь сдержать тошноту, а эта женщина расплывается в улыбке, слушая, как топор рассекает голову жертвы.

— Мне уже стоит начать беспокоиться? Подобное передается по наследству? Не обнаружу ли я посреди ночи Беллу, стоящую над кроватью с мясницким ножом и зловеще хохочущую?

Триша заходится смехом, который тут же переходит в приступ кашля.

— Нет, не передается. Она терпеть не может криминал и триллеры, я в свое время заставила пересмотреть слишком много, — ее улыбка становится шире. — Просто... я так давно не держала в руках книг. Стала даже смотреть документалки про реальные преступления, надеясь уловить те же эмоции, что дарили триллеры, но все не то, и близко не стояли, — она тянется ко мне, накрывает ладонь своей дрожащей рукой и бережно сжимает. — Спасибо, что даришь эти минуты. За то, что возвращаешь мне

К горлу подступает ком.

— Всего лишь книга, — смущенно отзываюсь я.

Улыбаясь, она качает головой.

— Нет... ты вернул то, что, как я думала, уже не суждено прочувствовать до самой смерти: возможность слушать о мире, рожденном чужим воображением. Ты подарил мне радость, Грейсон, и я останусь благодарна до конца своих дней.

Стоит колоссальных усилий подавить подкатившие чувства. Сердце кровью обливается при взгляде на эту добрую, чуткую женщину, которую судьба швырнула в пучину страданий, уготовив худшее из всего, что только бывает в жизни.

— Уверен, Белла с радостью почитала бы вам...

— Она и так делает слишком много. Ей необходима передышка.

— Тогда, может, сделаем подобные вечера еженедельными?

— Ты правда согласился бы на такое?

— Разумеется. Более того, я предложу вариант еще лучше: как насчет подписки на аудиокниги? Подберем хорошие наушники или колонку, от которой не будет болеть голова.

У нее вздрагивает губа, в глазах мгновенно вскипают слезы, но затем Триша, точь-в-точь по излюбленной методике Беллы, загоняет эмоции глубоко внутрь. И все же ей не удается скрыть сквозь слезы улыбку.

— Пожалуй, лучшего подарка мне никто и никогда не делал.

Накрыв ее ладонь, я бережно сжимаю пальцы. Я не сумел помочь Дрю и, возможно, не в силах спасти жизнь Триши, но сделаю все возможное, чтобы облегчить ее страдания.

Когда мы возвращаемся к книге, слова на мгновение застревают в горле, но вскоре сюжет захватывает меня, помогая отвлечься. Я успеваю прочесть еще страниц сорок, когда глава заканчивается и Триша меня прерывает.

— Она станет тебя отталкивать.

Закрыв книгу, я опускаю ее на колени и грустно улыбаюсь.

— Я знаю.

— Знаешь? — изумленно приподнимает она брови.

— Да, по Белле сразу видно: она прирожденный беглец.

— Что ж, пусть и беглец, но марафоны ей не под силу. Дай время, и она вернется, — Триша поворачивает голову, и, проследив за взглядом, я замечаю, что она смотрит на платяной шкаф. — У Беллы есть веские причины бояться отношений, но не мне раскрывать тайну. Со временем она доверится и сама все расскажет.

— Терпение — великая добродетель, — замечаю я.

— Истинная правда.

Чем дольше Триша всматривается в шкаф, тем больше грусти проступает в ее взгляде и понурой осанке. Я готов на все, лишь бы вернуть радость в ее глаза, поэтому прочищаю горло и переворачиваю страницу, начиная новую главу.

— Как думаете, кто убийца?

— Муж. Убийцей всегда оказывается самый близкий человек... каким бы милым он ни казался.

Глава 35

Белла

Белла: Как она?

Белла: Ты же ее не убил?

Грейсон: Твоя мама права

Грейсон: Она заставила пересмотреть слишком много криминальных документалок

Белла:..

Белла: О чем вы вообще болтаете?

Грейсон: Обо всем на свете

Грейсон: Ты правда писалась в кровать до шести лет?

Белла: ЭТО НАГЛАЯ ЛОЖЬ

Грейсон:

Грейсон: Не переживай, Огонек

Грейсон: Этот секрет я унесу с собой в могилу

На следующий день после выписки, когда я перебираю мамины лекарства, раздается звонок в дверь. Мама, сидящая на диване, лишь улыбается, и по пути в прихожую до меня наконец доходит: улыбка-то чертовски многозначительная.

— Что ты задумала? — бросаю я через плечо.

— Я? Ничего. Просто смотрю передачу.

Однако, когда мама отворачивается к телевизору с документалкой, я замечаю, что кнопку воспроизведения она так и не нажимает.

В замешательстве покачав головой, я распахиваю входную дверь и замираю от удивления: на пороге, укутанный в зимнее пальто, стоит Грейсон.

— Грейсон? Что ты здесь делаешь?

На его лице расплывается улыбка, настолько радостная, что уголки губ сами собой ползут вверх. Его веселье всегда заразительно.

Я поражена визиту не только потому, что он силком заставил взять выходной, но и потому, что вчера приходил, упрямо настояв на том, чтобы лично отвезти меня из больницы.

— Ты что-то забыл? — спрашиваю я.

Грейсон качает головой, перекатываясь с пятки на носок, пока по шее ползет румянец.Как этому мужчине удается быть до одури сексуальным и при этом дьявольски милым?

— Вообще-то, у меня кое-что для тебя есть.

— Для меня? — с сомнением переспрашиваю я.

— Да, Огонек. Для тебя.

Опять это дурацкое прозвище.

— Меня зовут Белла, — напоминаю я в тысячный, кажется, раз.

— Так хочешь посмотреть, что я принес, или нет? — поддразнивает он.

— В честь чего? — не могу я удержаться от вопроса.

Грейсон в притворном раздражении закатывает глаза, хотя в них пляшут смешинки.

— Просто подыграй.

Я шире распахиваю дверь — универсальный жест приглашения войти, — но к еще большему шоку Грейсон остается на месте, скрывается из виду и секунду спустя возвращается со стопкой коробок. С грудой картона в руках он протискивается мимо опешившей меня и ставит ношу прямо в гостиной.

— Ч-что это все значит? — заикаюсь я.

— Твой подарок, — ухмыляется он.

— У меня не день рождения. И сейчас не Рождество.

— А повод и не нужен.

— Оу, Белла, как это мило со стороны Грейсона, — воркует мама с дивана.

Я обвиняюще тычу в нее пальцем.

— Ты с ним заодно, маленькая предательница.

— Я — Швейцария, — заявляет она.

Грейсон снова заходит в дом, держа под мышкой коробку поменьше и конверт. Закрыв входную дверь, скидывает пальто, вручает конверт мне, а сам направляется к маме с маленькой коробкой в руках.

Любопытство берет верх. Вскрыв бумагу, я обнаруживаю записку, исписанную характерным размашистым почерком Грейсона.

Посмотрим, только ли ты способна возвращать людей к забытым увлечениям

В памяти мгновенно всплывает уговор, и я резко поднимаю голову, глядя на громоздкие коробки, притащенные в гостиную. Игнорируя приглушенный шепот, которым обмениваются мама и Грейсон, я хватаю ближайшую коробку — ту, что поменьше, лежащую поверх большой, — хотя внезапно становится до одури страшно ее открывать. Что, если моя догадка верна?

Сделав глубокий вдох, я поспешно срываю крышку, и воздух тут же со свистом вырывается из легких. Внутри, упакованные так бережно, что хочется расплакаться, лежат кисти, точилки, карандаши и скетчбуки. И не просто какие-то дешевые канцтовары, а исключительно премиум-класса.

Я бы ахнула — издала хоть какой-то звук, чтобы выразить ураган шока, бушующий внутри, — но, кажется, начисто лишилась дара речи.

Чувствуя себя роботом, я на автопилоте тянусь к следующей коробке, отчаянно надеясь, что ошибаюсь.

Грейсон не стал бы спускать на меня тысячи долларов.

С какой стати?

Весь уговор — фикция, и, сделка или нет, я же не собираюсь бежать и в ответ заваливать его садовым инвентарем на тысячи баксов. Во-первых, мне это не по карману, а во-вторых, что-то подсказывает: Грейсон бы возвращал все обратно до тех пор, пока я

Я обнаруживаю, что в огромной коробке, которую так боялась вскрыть, лежит полноразмерный мольберт.

Следующая доверху забита красками всех мыслимых и немыслимых оттенков.

В другой лежат десятки холстов самых разных размеров.

А в последней — альбомы для рисования.

Развернувшись, я обнаруживаю Грейсона сидящим на диване: он смотрит на меня с легкой полуулыбкой и тенью... страха?

— Это слишком.

Определенно страха. Он усиливается по мере того, как с моих губ срывается стремительный поток слов. Мама листает ленту в телефоне, полностью поглощенная экраном, и совершенно не замечает, как улыбка Грейсона медленно сползает с лица.

— Я купил не те материалы?

Мои глаза едва не вылезают из орбит.

— Нет, они... Грейсон, они идеальны, даже слишком идеальны. Я не могу это принять.

Грейсон хмурится, медленно поднимается и, обогнув маму, встает прямо передо мной. Лучше бы он этого не делал. Подняв голову, я слишком остро осознаю, насколько он одурманивающий.

— Хочешь вернуть подарок, потому что он слишком идеальный? Впервые о таком слышу.

— Это чересчур, — шепчу я.

— Чересчур...?

— Заставишь объяснять?

— Да, притворись, что я неграмотный, и объясни, как ребенку, потому что я в упор не вижу проблемы.

Я шумно выдыхаю, чувствуя, как решимость тает на глазах, когда Грейсон одаривает меня понимающей ухмылкой, обнажающей одинокую ямочку на щеке. Глубокая синева глаз искрится.

Почему он такой красивый?

И почему улыбка обязательно должна быть настолько безупречной?

— Я не могу принять подарок, потому что это неуместно. Ты мой работодатель.

— Если придерживаемся этой версии, то тебе следует подать официальную жалобу на поцелуй, — мои глаза расширяются, а его понимающая ухмылка становится шире. Грейсон делает крошечный шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство, и голос снижается до хриплого бархатного шепота: — Скажи, Белла, хочешь подать жалобу на то, как я тебя целовал?

— Нет, — пищу я; руки дрожат, заставляя сжать их в кулаки. Вздернув подбородок, я стою на своем. — Поцелуй или не поцелуй, это неуместно.

— Ты моя девушка... — он цокает, когда я открываю рот, чтобы поправить. — Фальшивая или нет, Белла, для всего мира ты — моя, и до тех пор, пока уговор не закончится, я буду относиться соответствующе, — он делает еще один шаг вперед, вынуждая меня отшатнуться и вжаться спиной в коробки. — А стань ты по-настоящему моей, Белла, я бы до неприличия тебя баловал, потому что меньшего не заслуживаешь. Так что мы можем стоять и спорить до посинения, или ты просто скажешь «спасибо», — он подмигивает. — Советую выбрать второй вариант.

Я ошеломлена.

Этот засранец лишил меня дара речи.

Он наклоняется так близко к моему лицу, что горячее дыхание оседает на губах.

— Ну так что скажешь, Огонек?

Дыхание перехватывает.

Со мной явно что-то не так.

Мать сидит в полуметре от нас, а мне до одури хочется вскарабкаться на этого мужчину, как на дерево, впиться в его губы и умолять говорить в таком же тоне, но уже без одежды.

Сглотнув, чтобы скрыть разгорающийся во всем теле жар, я не отрываю взгляда от его глаз и шепчу:

— Спасибо.

Грейсон склоняет голову, мазнув губами по раковине моего уха и заставляя забыть, как дышать.

— Отличный выбор, — хрипло выдыхает он.

Счастливый визг заставляет меня резко отпрыгнуть. Мама болтает ногами, глаза широко распахнуты от такой неподдельной радости, что я пулей лечу к ней.

— Что случилось? Это доктор Стюарт? Хорошие новости?

Она отмахивается, поворачивается к Грейсону и в следующую секунду бросается своим хрупким прямо на него, стискивая огромного хоккеиста в объятиях. Тот без каких-либо усилий ловит ее, бережно обнимая в ответ, пока мамины плечи начинают подрагивать.

Она что, плачет?

Прежде чем успеваю спросить, что происходит, она высвобождается из объятий и поворачивается ко мне. По щекам текут слезы, на голове — наушники. Но, несмотря на плач, ее лицо светится и наполнено такой легкостью, какой я не видела с того самого дня, как ушел отец.

— Грейсон скачал аудиокниги триллеров, которые я мечтала послушать!

Я перевожу на него взгляд: от уверенности, которую источал пару мгновений назад, не осталось и следа. Его щеки залиты румянцем; робкий парень, в которого я, кажется, безвозвратно влюбляюсь, стоит за маминой спиной с такой трогательной искренностью, что сердце, похоже, вот-вот превратится в лужицу.

— Правда? — спрашиваю я.

Грейсон коротко кивает, и в этот момент я понимаю, какой же дурой была, полагая, что он не справится.

Снова поворачиваясь к маме, я сперва недоумеваю, как сама не додумалась, но при этом испытываю бесконечную благодарность: Грейсон нашел способ вернуть в ее сердце любовь и счастье. Именно он стер тусклый, безжизненный взгляд, который в последнее время начал брать над ней верх.

— Тебе больше не придется смотреть документалки про маньяков! — визжит мама, а у меня от ее слов челюсть летит к полу.

— Таквотпочему мы их смотрели? Тебе просто не хватало триллеров?

Она кивает, широко распахивая глаза и указывая на наушники.

— Они только что нашли труп! — это звучит до того радостно, что мы с Грейсоном взрываемся хохотом. Мама садится обратно на диван, и весь остальной мир исчезает — она полностью погружается в аудиокнигу.

Повернувшись к Грейсону, я указываю пальцем и иду прямо к нему, пока не упираюсь подушечками в твердые мышцы груди.

— Вы, мистер Кроуфорд, только что осчастливили сразу двух женщин из семейства Стратфорд.

Улыбка, которой он меня одаривает, поистине дьявольская.

— Будем надеяться, что и дальше будет это получаться.

Белла: Я по уши влипла

Лайла: Я ждала этого сообщения

Лайла: Покидаешь пузырь отрицания?

Белла: И не думала

Лайла: Долго собираешься там сидеть?

Белла: Пока не перестанет помогать

Лайла: А он вообще помогал?

Глава 36

Белла

Грейсон: Ты уверена, что потянешь?

Белла: Да брось, я не хрустальная

Грейсон: Похоже, пора напомнить, где именно ты спала всего две ночи назад

Белла: В постели?

Грейсон: Язва

Белла: Куда менее дерзкая, чем те песики, которых надеюсь сегодня увидеть

Белла: Ты ведь не пытаешься от меня отделаться, Кроуфорд?

Грейсон: Даже в мыслях бы такого не допустил

— Мне крышка, Лайла. Полная и окончательная крышка, — я прикусываю изнутри щеку. — Ладно еще подарки покупать, но видела бы ты, как Грейсон вел себя с мамой. Скачал абсолютно все ее триллеры, которые мертвым грузом пылились в комнате.

У Лайлы округляются глаза.

— Прямо все?

— До единого, — я взмахиваю рукой между нами в салоне машины. — Нет, ты вообще представляешь, сколько стоят аудиокниги? Они

Лайла хватается за сердце.

— Перестань, ничего милее я в жизни не слышала! Внутренний книголюб просто пищит от восторга.

Я поднимаю палец, пока мы останавливаемся на красный свет.

— Но на этом сюрпризы не закончились, — я маме-то не сразу поверила, когда она впервые рассказала об этом, но, когда все улеглось в голове, представление о Грейсоне изменилось кардинально. — После того как привез маму домой из больницы, он остался и читал...часами.

Лайла ахает, резко разворачиваясь ко мне на пассажирском сиденье.

— Да ладно! Не может быть!

— Представь себе, может.

— Он идеален, — шепчет она.

— Как по мне, даже слишком.

— У тебя просто стадия «ненавижу всех мужиков»...

— И вовсе не стадия, уж поверь.

Лайла фыркает.

— Ну, Грейсона точно не стоит грести под одну гребенку со «всеми мужиками». На деле доказал, какой он.

С этим не поспоришь.

— Черт, Лай, и что теперь делать?

Она косится на меня краем глаза.

— Делать с чем? — осторожно уточняет она.

— Прекрасно ты все понимаешь, — цежу я сквозь зубы.

— Вовсе нет, — приторно-сладким голоском отзывается она, переплетая пальцы на коленях. — Понятия не имею, о чем ты. Придется произнести все вслух.

— Лайла!

— Белла-а, — пропевает она в ответ.

Когда мы останавливаемся на очередной красный свет, я со стоном откидываю голову.

— Ладно! Я без понятия, что делать, потому что... — в горле встает ком. Скривившись, я выхватываю бутылку воды из подстаканника и жадно делаю несколько глотков.

— Потому что..? — подталкивает Лайла.

Едва загорается зеленый, жму на газ и выпаливаю:

— Он мне нравится! Понятно? И у меня просто крыша поедет, если Грейсон продолжит окружать заботой, ведь придется без конца напоминать себе: все происходящее — лишь фикция. Я уже молчу о том, что он босс! Этот человек в буквальном смысле оплачивает жизнь моей мамы. Ну и давай наконец назовем вещи своими именами: Я. Не. Доверяю.Мужчинам.

К концу тирады бешено вздымается грудь.

Лайла шумно выпускает воздух сквозь губы и бормочет себе под нос:

— Наконец-то дождалась.

— Ну да, твоя взяла. Довольна?

— Тем, что ты наконец-то призналась самой себе в чувствах? Да, довольна, — она качает головой. — Ладно, во-первых, Грейсон не из тех, кто укажет на дверь, если все пойдет наперекосяк. Ну не могу представить его таким, особенно зная ситуацию с твоей мамой.

— Чужая душа — потемки. До конца человека никогда не узнаешь.

Лайла на мгновение умолкает, а затем решительно расправляет плечи.

— Давай тогда назовем вещи своими именами.

Я кошусь на нее и вижу, что Лайла внимательно меня изучает.

— То, что он натворил, чудовищно, Белла. Тут двух мнений быть не может. Предавать человека, когда он наиболее уязвим, — самый гнусный поступок на свете, но... не все такие, как твой отец, — тихо произносит она.

Включив поворотник, я притормаживаю, собираясь повернуть к площадке, где проходит благотворительная выставка собак из приюта.

— В том-то и дело, Лайла. Я знаю, что не все кругом похожи на него, но он — ярчайший пример того, что нельзя безоговорочно доверять человеку, даже прожив с ним бок о бок двадцать лет.

Моя лучшая подруга умолкает.

Потому что знает: я права.

Отцу завидовали все мамины подруги. О таком папе мечтали все друзья. В моих глазах, в глазах мамы, да и для всего остального мира он оставался любящим, заботливым человеком — пока в один прекрасный день все не изменилось.

В нем будто щелкнул какой-то тумблер, мгновенно обнажив истинное лицо.

Лицо труса.

— Я знаю, ты хочешь как лучше, и, видит бог, ценю заботу, но ничто в мире не залатает дыру, которую он оставил в душе.

— Я уважаю твое мнение и прекрасно понимаю, Бел, честное слово, — она мягко кладет ладонь мне на руку, пока сворачиваю на парковку. — Я и сама испытала не меньший шок, но оказалась бы паршивой подругой, если бы спокойно смотрела, как ты упускаешь подобный шанс.

— И какой же шанс, по-твоему, я упускаю? — я паркуюсь и поворачиваюсь к ней.

— Испытать любовь, которая дается лишь раз в жизни, — без малейшего колебания заявляет Лайла.

Ее слова бьют наотмашь: где-то в глубине души я сознаю, что никогда прежде ничего подобного к мужчинам не испытывала, и до смерти боюсь, что Лайла права. Но если она права, придется не просто довериться Грейсону, а переступить через себя и открыться ему, обнажив чувства, — а к такому я совершенно не готова.

Должно быть, по моему взгляду Лайла понимает, что сначала зацепила, но в последний момент я снова замкнулась. Ее плечи никнут.

— Всему свое время, Бел. Всему свое время.

— А пока что, пожалуйста, пойдем и поглазеем на горячих хоккеистов, играющих с собаками? — пытаясь перевести разговор в шутку, криво усмехаюсь я.

— Однозначно! — она со смехом откидывает голову, уже потянувшись к ручке двери. — Эта фраза — влажная фантазия любой фанатки любовных романов.

— Кстати о фанатках романов, — окликаю я, обходя капот машины, чтобы поравняться с ней. — Что планируешь делать со своими книгами?

В четверг она улетает в Берлин, а мы к сборам толком еще и не приступали. Я старательно избегаю темы отъезда: до ужаса пугает мысль о том, что лучшей подруги не окажется рядом в момент, когда моя жизнь, кажется, окончательно рушится.

Никаких больше ночных набегов за мороженым. Никаких совместных киномарафонов. Никаких посиделок за коктейлем в «Тотти» по вторникам. Целый долгийгод.

Но по-настоящему пугает другое: какой станет моя жизнь к ее возвращению?

Будет ли еще жива мама?

Тихий голос Лайлы вырывает из раздумий; судя по едва уловимым ноткам удивления, она и сама поражена тем, что я выбрала именно этот момент, чтобы заговорить об отъезде.

— Ох, я еще не решила, какие именно взять с собой. Времени на чтение будет вагон, так что я подумываю купить «Киндл», да только не уверена, что смогу выкроить на него деньги. У родителей просить точно не стану, они и так уже дали более чем достаточно.

— В понедельник я приду и помогу определиться, что из книг взять, — подхватив подругу под руку, я легонько сжимаю ее локоть.

Глаза Лайлы затуманиваются слезами, и она лихорадочно кивает.

— Давай сменим тему и сделаем вид, будто в четверг я никуда не уезжаю?

— Ты разве не рада? — я резко останавливаюсь. — Можешь наконец-то получить ответы на все вопросы.

— А могу и впустую растранжирить все пенсионные накопления родителей, — она прикусывает нижнюю губу и качает головой. — Мне нужен всего один день, Бел. Всего

Слыша сквозящую в ее голосе боль, я дарю Лайле самую теплую, ободряющую улыбку и увлекаю за собой.

— Значит, сегодня обычный, здоровый день.

В ответ она расплывается в такой широкой улыбке, что я прямо диву даюсь, как скулы не сводит.

— Вот и отлично, а теперь веди знакомиться с тем самым пресловутым Грейсоном.

Глава 37

Грейсон

Мама: Привет, милый, только что звонила тебе, но попала на голосовую почту. Полагаю, ты немного занят, так что, пожалуйста, перезвони, когда освободишься

Мама: Прошу

Мама: Я скучаю, Грейсон

Мама: Хочу услышать твой голос

Мама: Люблю тебя

Руки по самые костяшки пальцев зарыты в шерсть Хантера — двухлетнего хаски, лающего прямо в ухо.

— Господи, приятель, судя по воплям, можно подумать, я тебя кастрирую.

Он внезапно замолкает и склоняет голову, сверля меня кристально-голубыми глазами.

— Ты слишком умен, и да, излишне драматизируешь, — фыркаю я.

В ответ он запрокидывает голову, издавая жалобный вой, и я не могу сдержать смешка.

Обожаю хаски. Ничто не заставляет меня так смеяться, как забавные видео с ними, но чтобы завести собаку, нужен особый человек с ангельским терпением. У них очень своенравный характер. Сбегают из дома, как профессиональные взломщики, орут так, будто их пытают, и ведут себя, как подростки в разгар гормонального всплеска.

И с учетом всего этого сердце кровью обливается от того, что семья отказалась от него спустя два года. Безумно злит, что люди не изучают особенности породы перед тем, как завести питомца. Хантер предан, яростно защищает своих, чертовски умен и сделает невероятно счастливым того, кто заслужит его любовь.

Будь моя воля, купил бы огромный участок земли и спас всех животных до единого. Иногда кажется, что помощи «Тихой гавани» недостаточно. Хотя, скажи я это кому-нибудь из здешних волонтеров, меня бы наверняка подняли на смех.

Топот ног и тяжелое дыхание заставляют поднять голову: Наташа, одна из штатных волонтеров, упирается руками в колени, отчаянно пытаясь отдышаться.

— Мне определенно нужно больше бегать, — хрипит она.

Отложив щетку, я выхожу из загона, где вычесывал Хантера. Хлопаю себя по одежде, пытаясь стряхнуть шерсть, но быстро сдаюсь, когда понимаю, что это бесполезно.

— Все в порядке? Никто не сбежал?

Наташа отмахивается, позволяя ярко-рыжим волосам упасть на лицо.

— Нет, все хорошо. Дело в одной из собак-инвалидов.

Это ничуть не унимает тревогу. Я окликаю Стэна, одного из волонтеров, работающего слева от нас.

— Эй, Стэн! Можешь подойти и забрать Хантера?

— Конечно, без проблем.

Когда он берет поводок, хаски в предвкушении переступает лапами и издает короткий вой. Наверняка думает, что идет на прогулку. Я качаю головой и поворачиваюсь к Наташе.

— Что стряслось?

Она выпрямляется и с шумом втягивает воздух.

— Бэмби. У нее паника, и никто не может успокоить.

Сердце болезненно сжимается.

— Все из-за суматохи. Если бы меня, будучи глухим, внезапно привезли на автобусе в огромное поле, где бродят сотни собак и людей, я бы тоже до смерти перепугался.

Бэмби — голубой и очаровательный трехлетний золотистый ретривер. Ее привезли полгода назад, после того как заметили, что кто-то вышвырнул ее из фургона прямо посреди гор. Ярость, охватившая меня, когда услышал эту историю и впервые увидел Бэмби, была ни с чем не сравнима.

— Пойду успокою ее. Можешь проверить, все ли собаки готовы и хорошо ли выглядит их шерсть? Хочу, чтобы сегодня пристроили как можно больше хвостиков.

Она улыбается, уже шагая к собакам, ожидающим вычесывания.

— Сделаю!

Поиски Бэмби не занимают много времени. Ее перевели в укромный уголок в амбаре, подальше от шумного хаоса подготовки к благотворительному мероприятию. Шейла пытается выманить собаку из угла, в который та забилась, свернувшись калачиком. Заметив меня, девушка поднимается на ноги.

— Я перепробовала все. Вкусняшки, игрушки, воду. Даже оставила в покое на какое-то время, но она не перестает дрожать.

— Ничего страшного, в ее случае уровень тревожности куда выше обычного, — я даже думать не хочу о причинах; это лишь разбудит ненависть к прошлым хозяевам. Надеюсь, любого, кто с такой злобой относится к животным, переедет грузовик. — Будет здорово, если ты пойдешь к главным воротам и проследишь, чтобы ни одна собака не выбежала.

Сегодня разразится сумасшедший дом. Каждый волонтер отвечает за одну собаку, и все они будут на территории. Не хочу, чтобы хоть один пес упустил шанс найти любящую семью, но ради этого пришлось разыскать почти сотню желающих помочь, причем тех, на кого можно положиться.

У каждого волонтера будет собака на поводке, и я молю бога, чтобы все сработало как надо. У нас и раньше были удачные дни, но я никогда не устраивал настолько масштабных мероприятий. Надеюсь, парни сделают репосты, чтобы мы смогли собрать приличную толпу.

Как только Шейла выходит из амбара, Бэмби переводит взгляд на меня, и глаза слегка расширяются от узнавания. Я прикипел к этой собаке, и с каждым днем, пока люди отказываются брать глухого питомца, привязанность только крепнет.

Все ее тело дрожит, будто переживает землетрясение. Я медленно тянусь к ограде, и Бэмби следит за каждым движением, пока я бережно стягиваю оттуда плед.

Медленно, не вставая с пола амбара, подбираюсь к ней поближе, чтобы не напугать. Оказавшись рядом, аккуратно оборачиваю плед, укутывая ее словно в кокон. Иногда собакам — как и людям — нужно почувствовать что-то плотное вокруг тела, чтобы возникла иллюзия нежных объятий. Давление должно ее успокоить и дать чувство защищенности.

Я усаживаюсь прямо перед Бэмби, загораживая вид на снующих туда-сюда людей, и наши взгляды встречаются. Поднимаю руки, и она внимательно следит за жестами, когда я показываю:Умница.

В этом вся прелесть золотистых ретриверов — они умные. Настолько невероятно сообразительные, что, когда Бэмби попала в «Гавань», и я начал обучать ее базовым командам на языке жестов, та все схватила буквально за пару недель.

Когда дрожь немного утихает,медленнопротягиваю руку и глажу ее. Из пасти вырывается тихое поскуливание, от которого сердце тает еще сильнее.

— Все хорошо, Бэмби. Все иногда нервничают, — шепчу я, прекрасно понимая, что она не слышит.

Мне больно от осознания того, что до нее не доходит похвала. Это лишь подчеркивает, как важно демонстрировать любовь через поступки и понимание.

Я устраиваюсь поудобнее, ложась на бок: прекрасно знаю, что придется довести ее до состояния полного расслабления, прежде чем вообще попытаюсь вывести к сотне других собак. Но

Я роюсь в ее вещах, которые попросил привезти из приюта, и когда пальцы нащупывают белую овечку «Лэмб Чоп», раздается глухой стук. Я расплываюсь в широкой улыбке: при виде любимой мягкой игрушки Бэмби начинает бить хвостом по полу. Она никуда без нее не ходит.

Не теряя ни секунды, Бэмби берет игрушку в зубы, снова ложится и не отрывает от меня глаз.

— Так лучше?

Она лишь моргает в ответ, но следит за мной зорко, как ястреб, и хочется верить, что Бэмби изучает мои губы, пытаясь понять слова. Я самостоятельно изучаю язык жестов, но не питаю особых иллюзий, что смогу научить ее чему-то большему, чем простейшие команды.

В заднем кармане вибрирует телефон. Достав его, я обнаруживаю, что в загоне уже двое встревоженных существ.

На экране высвечивается контакт мамы вместе с фотографией. Наверняка звонит, потому что увидела мои посты о сегодняшнем дне и убита горем из-за того, что ничего не сказал ни ей, ни отцу. С тяжелым вздохом я сбрасываю звонок, отправляя его на голосовую почту, и прячу мобильник обратно в джинсы.

Когда снова поднимаю голову, Бэмби смотрит на меня как-то слишком пристально.

— Территория без осуждения, — бормочу я.

Я говорю это, но не могу перестать себя корить. Знаю, мама этого не заслуживает. Знаю, что разбиваю ей сердце. Но я ведь только-только завязал с выпивкой, и последнее, что сейчас нужно — это пытаться смотреть матери в глаза и видеть ту бесконечную скорбь и депрессию, которые давят на нее из-за того, что я отнял Дрю.

Терапия по проживанию горя... вообще. Никуда. Не движется.

По правде говоря, я бросил ее после первого же сеанса.

Стоило мозгоправу слишком сильно и слишком быстро надавить на больное, как я сбежал. Хотя собрания анонимных алкоголиков посещать не перестал, поэтому прекрасно понимаю, что семья — это триггер для тех самых сильных эмоций, которые толкают меня к бутылке. Довелист столкнуться с мамой, к закату я был бы уже в стельку пьян, и не могу так поступить ни с собой, ни с командой, ни с животными. Сегодня я имнужен.

Подперев голову кулаком, я замечаю легкую дрожь, все еще сотрясающую тело Бэмби.

— Знаю, это ужасно, — впервые я признаюсь вслух. — Но чем дальше, тем сложнее смотреть в глаза. А вдруг они глядят на меня и видят лишь то, чего их лишил?

Бэмби моргает в ответ, не сводя глаз с моих губ. Когда я замолкаю, она тянется и лижет меня в нос, вырывая из груди раскатистый смех.

— Черт возьми, ты же все понимаешь, да?

Ее взгляд снова прикован к моим губам.

Выглянув через плечо, я обнаруживаю, что амбар опустел, животных давно увели, а мероприятие в самом разгаре. Воспользовавшись моментом, пододвигаюсь чуть ближе и шепчу:

— С нетерпением жду, когда ты кое с кем познакомишься. Думаю, она тебе безумно понравится.

Губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Она другая, Бэмби. Ни капли не сомневаюсь, что ты сразу вычислишь ее в толпе. В Белле есть притяжение, которое невозможно игнорировать, и ты точно влюбишься в ее улыбку, — я чешу Бэмби за ушком, и уголок ее пасти приподнимается, когда я нахожу правильное место. — Она прекрасна как снаружи, так и внутри, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы Белла почувствовала хотя бы толику того, что я чувствую.

Бэмби лижет мою руку, выпрашивая новую порцию ласки.

— Но не удивляйся, если почувствуешь тревогу. Рядом с этой девушкой я нервничаю, как преступник в бегах. Еще никогда сердце не билось так бешено, как рядом с ней, — рассмеявшись, я падаю на спину и закидываю руку за голову. — Я по-королевски влип, Бэмби, — повернув голову набок, я шепчу: — Она словно лесной пожар. Пылающий огонек, который я не собираюсь тушить. Плевать, если сгорю, лишь бы быть рядом с ней.

Когда Бэмби, виляя хвостом и всем телом, наконец выбирается из угла и начинает вылизывать мне лицо, я сажусь, улыбаясь счастливой девочке.

— Вот и ты, красавица. Готова попытаться найти семью, которая заслужит твою любовь?

Она склоняет голову, заставляя меня ухмыльнуться.

Я жестами командую «сидеть» и показываю «умница», когда она выполняет просьбу. Поспешно достаю из приготовленной сумки шлейку-жилет и натягиваю на нее, надеясь, что та придаст Бэмби немного спокойствия, когда я выведу ее в хаос. Я протягиваю Лэмб Чоп; она забирает игрушку, виляя хвостом, пока я пристегиваю Бэмби к ярко-розовому поводку.

В последний раз показав жест «умница», я треплю ее за ушами и бормочу себе под нос:

— Давай найдем мою девочку, Бэмби.

Глава 38

Белла

Мама: Даже не думай возвращаться с собакой, какой бы лапочкой она ни была

Мама: У тебя и так забот по горло

Белла: Мам, я же говорила, что не собираюсь брать собаку, я просто пришла поддержать Грейсона и благотворительный фонд

Мама: Стоит разок на них взглянуть — и захочешь забрать всех до единой

Белла: И что?

Мама: Вот и не смей

Мама: И передавай привет Грейсону

Мама: А еще скажи, что убийца — муж

Белла: Да он хоть поймет, о чем речь?

Мама: Сто процентов

Я замираю как вкопанная. Трескотня Лайлы об очередном любовном романе тут же вылетает из головы, едва впереди, у амбара, я замечаю Грейсона: лицо озаряет широкая беззаботная улыбка, и он приветственно хлопает Кирана по спине.

Сперва поражает то, каким неподдельным восторгом светится его лицо, какое счастье исходит. Но стоит его взгляду заскользить по толпе, а улыбке — слегка угаснуть, как я ловлю себя на мысли: дыхание перехватило вовсе не от того, до чего же он хорош. Я задерживаю дыхание, потому что кажется, будто Грейсон...

Заметив меня в толпе, он снова расплывается в улыбке и, вскинув руку, машет, на ходу бросая Кирану пару слов и направляясь в мою сторону.

Он искал меня.

Хочется влепить себе пощечину. Ну конечно искал! Я ведь в роли его фальшивой девушки, а любой благоразумный фиктивный бойфренд обязательно стал бы искать партнершу.

— Боже, — тихо выдыхает Лайла.

— Что? — я резко поворачиваюсь к ней, замечая, как ледяные голубые глаза так и бегают от меня к стремительно приближающемуся Грейсону. — У меня что-то на лице?

Она качает головой.

— Да нет, просто... — откашлявшись, она бормочет: — Ничего.

Мысленно я обещаю себе растрясти ее на расспросы позже, но в этот миг и мысли, и встревоженный рой бабочек в животе резко замирают.

В руке у Грейсона

Мы с Лайлой синхронно ахаем и опускаемся на колени в траву, стоит Грейсону и этому чуду подойти ближе. Собака устремляется прямиком к нам, виляя хвостом со скоростью света, пока мы тянем к ней перепачканные руки, чтобы приласкать.

— Я сейчас умру от умиления, ничего прекраснее в жизни не видела! — восторженно причитает Лайла, осыпая собаку поцелуями. — Какая же ты невероятная собачуля, ну прелесть! Ой, до чего красивая!

Грейсон усмехается.

— Мне приветствие тоже полагается, или только Бэмби?

Услышав кличку, мы с Лайлой дружно принимаемся сюсюкать и умиляться.

— Только Бэмби. Милее имени и придумать нельзя!

Лайла едва не плачет.

— Ну почему именно сейчас нужно переезжать? Я бы забрала тебя домой!

Подняв голову, я замечаю, что Грейсон смотрит сверху вниз вовсе не на Бэмби, а на меня, и тепло улыбается. К щекам приливает кровь.

— Как давно она в приюте? — спрашиваю я.

Улыбка соскальзывает с его лица.

— Полгода.

Мы с Лайлой одновременно ахаем.

— Полгода? — я качаю головой. — Да с какой стати... — голос затихает, а готовые сорваться слова застревают в горле. Ни одна собака этого не заслужила. — Будь моя воля, купила бы огромный участок земли и забрала их.

Уголки губ Грейсона подрагивают.

— Похоже, у гениев мысли сходятся, Огонек.

Лайла тут же впивается в меня взглядом — она услышала прозвище, от которого никак не могу заставить Грейсона отвыкнуть. Хотя кого я обманываю: толком и не пыталась. Почему-то от этого слова сердце каждый раз пропускает удар, пусть я и понятия не имею, почему он меня так называет.

— Она плохо слышит? — интересуюсь я.

— По словам ветеринаров, полностью лишилась слуха.

— Бедное солнышко, — бормочет Лайла, вовсю почесывая Бэмби брюшко. — И кто только мог от нее отказаться? Посмотрите, она же просто сокровище.

— Хочешь забрать себе? — с надеждой в голосе спрашивает Грейсон.

В этот момент я отчетливо понимаю, насколько сильно он переживает за судьбу собак. Для Грейсона это не просто контент ради постов в соцсетях или красивой картинки на глазах у интернета, — ему действительно не все равно.

Улыбка Лайлы гаснет.

— Если бы... Я ведь серьезно говорила: на следующей неделе на целый год уезжаю в Берлин.

Взгляд Грейсона тут же перескакивает на мое лицо — мелькнувшее в нем беспокойство исчезает так же стремительно, как и появляется, и он снова поворачивается к Лайле.

— Похоже, ты не слишком-то рада переезду.

Она одаривает его дружелюбной улыбкой.

— Тема довольно болезненная.

Вспомнив недавние слова Лайлы, я хлопаю в ладоши.

— Чем можем помочь? Загрузи нас работой!

Схватив намек на лету, Грейсон закрывает тему, и от меня не укрывается благодарная улыбка, которую посылает Лайла.

— Просто дарите любовь каждой собаке, мимо которой будете проходить. У многих за плечами трагическое прошлое, и они истосковались по вниманию.

Лайла прижимает руку к груди.

— Ненавижу людей, которые так поступают с животными.

— Я тоже, — соглашается Грейсон, и взгляд устремляется куда-то вдаль. — От историй, которые наслушался в приюте, потом кошмары снятся, — тряхнув головой, Грейсон вдруг округляет глаза, а щеки заливает легкий румянец. — Черт, прости, я столько о тебе наслышан, что кажется, будто мы уже знакомы, — протягивая Лайле руку, он протяжно добавляет: — Я Грейсон, и мне безумно приятно познакомиться с лучшей подругой Беллы.

Лайла расплывается в широкой улыбке и поднимается на ноги, к вящему неудовольствию Бэмби. Пожимая Грейсону руку, она посмеивается.

— Взаимно. Кстати, спасибо, что присматриваешь за ней. Знаю, задачка не из легких.

— Эй! — возмущаюсь я, но эта парочка попросту игнорирует.

— Значит, она не только со мной так себя ведет?

Лайла закатывает глаза.

— Господи, да конечно нет. Она еще со средней школы такая.

Присев на корточки, я заглядываю в карие глаза Бэмби и замечаю, как они прямо-таки тают, когда та смотрит на меня умильным щенячьим взглядом.

— Я совсем не против, чтобы меня игнорировали, раз уж рядом такая очаровательная девчушка, как ты, — я чешу ее за ошейником и, кажется, попадаю в точку: задняя лапа принимается ритмично постукивать.

Как вообще можно отказаться от питомца?Мне никогда не понять тех, кто выбрасывает на улицу животное, ради появления которого в доме сам же когда-то приложил множество усилий.

Пока сердце болезненно сжимается от этих мыслей, я снова переключаю внимание на разговор Лайлы и Грейсона и замечаю, что он протягивает планшет с зажимом.

— Спасибо, ты невероятно выручишь. Если кто-то заикнется, что планирует в ближайшее время обзавестись питомцем, постарайся записать данные, чтобы могли связаться с ними, как только в приют поступит подходящий подопечный. И тех, кто готов взять животное на передержку, тоже вноси в список.

Лайла согласно кивает, прикусив нижнюю губу — к напутствиям она относится со всей серьезностью. Подобная исполнительность — как раз то общее, что всегда нас связывало и заставило так крепко сблизиться еще в школе. Я всегда дотошно следовала правилам, а Лайла до смерти боялась разочаровать родителей или учителей. Мы идеально подошли друг другу с самой первой встречи.

Заметив что-то у нас за спиной, Грейсон присвистывает.

— Ну вот, можете потренироваться вон на том здоровяке. Не желаете оставить имя и телефон, чтобы в будущем подарить дом или хотя бы временную передержку какому-нибудь четвероногому бедолаге?

Насмешливое фырканье за спиной заставляет меня обернуться, а Киран тем временем цедит:

— Черта с два, даже не думай записывать мой номер.

Грейсон закатывает глаза.

— Сотрудницы приюта не станут ходить по пятам, Киран. Представь себе, далеко не все девушки от тебя без ума.

— Скорее уж наоборот, — бормочу я, вызывая у Грейсона короткий смешок.

— А сам-то почему телефон не оставишь? — парирует тот.

Грейсон одаривает его абсолютно невозмутимым взглядом.

— Просто дай записать твой номер, придурок.

Киран закатывает глаза, но, стоит Лайле повернуться, застывает как вкопанный, заметив в руках планшет. На его лице медленно расплывается хищная ухмылка, и он буквально пожирает ее глазами.

— Ладно, давай сам запишу, — лениво тянет он.

Я уже собираюсь пощелкать перед носом пальцами, будто перед нашкодившим псом, которого нужно приструнить, но, к моему крайнему изумлению, Лайла смеряет его взглядом с ног до головы, ни капли не смутившись.

— Нет уж, спасибо. Не хватало еще подцепить какую-нибудь заразу, если прикоснешься к моей

У меня едва челюсть не отваливается. Грейсон застывает, словно громом пораженный, а у Кирана округляются глаза.

— Имеешь что-то против хоккеистов? — спрашивает Киран, растерянно моргая и пытаясь справиться с удивлением.

— Против хоккеистов — нет. Противбабников— да.

— Ого, Лай, — шепчу я, но подруга даже не оборачивается, пока Киран изнутри прикусывает щеку.

Грейсон наклоняется ко мне и едва слышно шепчет:

— Она всегда такая?

— Вообще никогда.

Киран хмыкает.

— Поверь, позже ты сама за номером прибежишь, когда сообразишь, кто я такой.

От этих слов Лайла каменеет.

— Я прекрасно знаю, кто ты такой. Единственный кобель на площадке, который заслуживает того, чтобы его кастрировали и заперли в будке, — с этими словами она резко разворачивается и, сжимая в руке планшет, стремительно уходит.

Я запрокидываю голову и взрываюсь от хохота, и Грейсон тут же подхватывает смех. Из глаз катятся слезы — настолько я потрясена тем, как лихо Лайла отшила Кирана. Никогда еще не видела ее такой с мужчинами. Моя милая, добрая, заботливая Лайла только что в пух и прах размазала Кирана.

Грейсон рядом заходится от хохота.

— Офигеть, чувак! Жаль, видео снять не успел!

Киран хватается за грудь, словно смертельно раненный, и поворачивается к нам, слегка приоткрыв рот от изумления.

— Я женюсь на этой девушке.

Прежде чем кто-то успевает его остановить, Киран срывается с места и бросается вдогонку за Лайлой и ее огненно-рыжей шевелюрой.

Грейсон качает головой, глядя вслед удаляющемуся лучшему другу.

— Вцепился, как пес в кость.

— Значит, вердикт Лайлы недалек от истины.

Грейсон фыркает.

— Будем надеяться, он хотя бы не зальет ее слюнями.

— Мистер Кроуфорд? — прерывает мягкий женский голос.

Грейсон оборачивается к девушке, в которой по фирменной одежде я угадываю сотрудницу приюта.

— Телеканал приехал на интервью. Они ждут в главном амбаре и говорят, что для репортажа нужно свежее фото основателя.

— Ну, подобное исключено, — ровным тоном отрезает он.

— Они не принимают отказов.

— Похоже, в последнее время всем приходится вдалбливать эту истину, — со вздохом он качает головой. — Я со всем разберусь, Лиз, спасибо. Ты ведь еще не знакома с моей девушкой, Беллой?

Стоит огромных усилий не округлить глаза от того, как легко этот статус слетает с языка Грейсона. Намеренно игнорируя кульбит, который проделывает сердце, я улыбаюсь.

— Лиз, верно?

Она кивает.

— Я одна из сооснователей. Работаю с Грейсоном с того самого дня, как он открыл «Тихую гавань».

Я наклоняю голову, и ладонь в ее руке безвольно обмякает.

— С того дня, как он открыл...?

Глаза Лиз округляются, и она тут же переводит взгляд на Грейсона.

— Ты серьезно? — шипит она.

Лицо Грейсона заливает румянец, и в голове мгновенно складывается пазл.

— Ты ведь не просто волонтер... да?

Лиз многозначительно выгибает бровь, глядя на своего — как теперь доходит — босса:

— Предоставляю самому заглаживать вину за подобное. С телеканалом я разберусь, но будь готов дать интервью вместе со всей командой,волонтер, — обернувшись, Лиз направляется к амбару.

Бэмби жалобно поскуливает между нами, требуя ласки, и пока Грейсон опускается на колени, переключая на нее все внимание и нежность, я недовольно цыкаю.

— Нет уж, не надо разыгрывать милоту с Бэмби. Какого черта, Грейсон?

Он одаривает меня лукавой ухмылкой.

— Так ты считаешь меня милым?

Я тру переносицу.

— Ради всего святого, Грейсон, сосредоточься на главном.

Не сводя с меня глаз, он шепчет:

— Я и так сосредоточен.

Игнорируя его взгляд, я наклоняюсь и принимаюсь чесать Бэмби пузико — она как раз перекатывается на спину, не выпуская из пасти плюшевую овечку.

— По-твоему, девушка не должна знать, что ты основал одну из крупнейших организаций по спасению животных в штате?

Не удается скрыть обиду в голосе, и по тому, как резко выпрямляется его спина, я понимаю: Грейсон все уловил. Плечи безвольно опускаются, он протягивает руку и мягко касается моего колена.

— Прости, что скрывал правду.

— Почему об этом почти никто не знает?

Он потирает затылок.

— Потому что приют основан ради животных. Если бы я раструбил, что не просто рядовой волонтер, а создатель фонда, люди переключили бы внимание на меня.

— Я понимаю, — киваю я, чувствуя, как болезненно сжимается сердце. — Но все равно не могу взять в толк, почему ты не сказал.

Губы его приоткрываются, а глаза удивленно округляются, пока Грейсон лихорадочно всматривается в мое лицо.

— Прости, что задел, — шепчет он, слегка сжимая колено. — Я просто... — Грейсон делает глубокий вдох, — казалось, заведи я об этом речь, выглядело бы как корыстное бахвальство, и меньше всего хотелось, чтобы ты думала обо мне в таком ключе.

Искренность в его голосе и то, с какой немой мольбой смотрят на меня глаза, заставляют осечься.

— Боялся прослыть хвастуном?

Он упирается языком в щеку.

— Я то и дело прокручивал в мыслях разговор, и перед глазами всплывало только дурацкое: «О, Белла, кстати, вообще-то я владею целой организацией, которую сам же с нуля и поднял. Круто, правда?»

— Вообще-то да, звучит действительно круто, и на дешевое бахвальство совсем не похоже.

Грейсон одаривает меня совершенно пустым взглядом.

Повисает короткая пауза.

— Ладно, сдаюсь, — смягчаюсь я. — Теперь я понимаю, почему ты толком не знал, как подступиться к разговору.

— Спасибо.

— Но все равно обидно, — у него округляются глаза. — Имею в виду, как твоейдевушке, — подчеркиваю я, надеясь, что Грейсон проглотит наживку, хотя интуиция подсказывает: номер не прошел.

— Дай только отстреляться на интервью, и я заглажу свою вину, — он буквально буравит меня взглядом, и от пронзительной синевы перехватывает дыхание; в памяти внезапно всплывает, как Грейсон вжимал меня в дверь, жадно сминая губы. А следом и каток: то, как прижимал меня к своему телу и с какой поразительной легкостью поднимал...

Я качаю головой, пытаясь избавиться от наваждения.

Но вспыхнувший в его глазах жар ясно дает понять: Грейсон прекрасно догадывается, о чем именно я думала.

— Хорошо, — шепчу я, с удивлением замечая, как охрип голос.

Его улыбка становится еще шире, и на щеке задорно проступает одинокая ямочка, будто подмигивая.

В этот миг мне нестерпимо хочется ее поцеловать.

— Я сам тебя найду. Присмотришь за Бэмби? Похоже, ты ей приглянулась.

Улыбаясь золотистому ретриверу, преданно смотрящему на меня огромными карими глазами, я ласково воркую:

— Конечно присмотрю, — однако Грейсон и не думает двигаться с места.

Подняв глаза, я натыкаюсь на пристальный взгляд, буквально пригвождающий к месту.

Суета замирает. Звуки растворяются в воздухе, и внезапно весь мир сужается до нас двоих.

Губы невольно приоткрываются, стоит Грейсону мимолетно облизать свои.

Его ладонь по-прежнему покоится на колене, немилосердно обжигая кожу,

— Разве тебя не ждут? — испытывающе прощупываю я почву.

— Подождут еще немного.

Я чувствую, как тело тянется к нему, ощущаю лихорадочный жар кожи, бурлящую в жилах кровь и неистовый стук сердца.

Ровно до тех пор, пока огромный слюнявый язык не проезжается по щеке.

Я покатываюсь со смеху, глядя на Бэмби, которая теперь сидит между нами и тяжело дышит. Отчетливо чувствую, чем она сегодня позавтракала.

— Похоже, я не единственный, кто отчаянно борется за твое внимание, — протягивает Грейсон, и от звуков глубокого бархатного голоса по спине пробегает приятная дрожь.

Я удивленно приподнимаю бровь.

— У тебя появился серьезный соперник.

— Я никогда не отступал перед трудностями.

Прикусив изнутри щеку, чтобы сдержать улыбку, я в итоге заявляю:

— Тебе и правда пора идти, пока Лиз не вернулась и не нашла очередной повод для недовольства.

Он закатывает глаза, но все же поднимается на ноги.

— У нее всегда находится повод поворчать.

Я тоже встаю.

— Я составлю Бэмби компанию. Ну все, иди.

Не успеваю и глазом моргнуть, как Грейсон наклоняется и целует меня в щеку; от прикосновения его губ по телу словно пробегает разряд тока. Я даже не успеваю вставить ни слова, а он уже шагает в сторону амбара. Бэмби, кажется, тоже провожает Грейсона взглядом в ошеломленном молчании.

— Понимаю, Бэмби. Ох как понимаю.

От тихого свиста за спиной я вздрагиваю.

— Да он же по уши влюблен, — замечает подошедшая Лайла, пристраиваясь рядом.

У меня перехватывает дыхание.

— Вовсе нет, мы же на людях, Лай, — я понижаю голос. — Сплошная игра на публику.

Чистой воды притворство,напоминаю я.

Лайла качает головой.

— А мне так не кажется. Видела бы только, как Грейсон на тебя смотрит, — мечтательно добавляет она.

— И как же?

— Так, словно ты для него — единственный повод дышать.

Я провожаю взглядом Грейсона: перед тем как скрыться в амбаре, он напоследок оборачивается и бросает на меня еще один взгляд.

Грудь внезапно сжимает от волнения. Нужно срочно сменить тему.

— Если уж говорить о по уши влюбленных, давай лучше вспомним Кирана с вывалившимся языком. Что за представление он только что устроил?

Она кривится.

— Знаю. Перегнула палку, да?

— Скорее, вполне заслуженно и жутко смешно, — отзываюсь я.

Мы с Лайлой неторопливо прохаживаемся по парку, болтая обо всем на свете в надежде, что кто-нибудь заметит Бэмби и захочет забрать себе. Прохожие умиленно улыбаются при виде собаки и ее забавной жилетки, но подходить не спешат.

Странно даже.

Может, дело в том, что на нас нет волонтерских футболок? Хотя на голове у Лайлы красуется кепка с логотипом «Тихой гавани», да и планшет она из рук не выпускает; заглянув в него через плечо подруги, я понимаю: времени даром она не теряла.

— Понятия не имею, что на меня нашло! — со стоном роняет Лайла.

— Все в порядке. В конце концов, дело закончилось его заявлением о готовности жениться, так что эго вряд ли сильно пострадало, — успокаиваю я и после короткой паузы добавляю: — Более того, обязательно повтори на бис при первой возможности.

Она закатывает глаза.

— Так и сделала... Но он сам меня нашел.

Внимательно посмотрев на Лайлу, я замечаю, что ее щеки слегка порозовели. Я останавливаюсь сама и придерживаю Бэмби. Подруга явно пытается водить меня за нос. С губ срывается вздох изумления.

— Господи боже, неужели тебя тянет к Кирану?

Глаза Лайлы лезут на лоб.

— Нет! — на лице проскакивает паника, и она тут же выпаливает: — То есть, ну да! Объективно говоря, он чертовски хорош собой, — Лайла судорожно заламывает руки. — Я тут почитывала форумы хоккейных фанаток...

— Существуют форумы хоккейных фанаток?

— Даже не представляешь, сколько их! В общем, Киран главная звезда, причемпостоянно.

— Ничуть не удивлена. Этот парень — прирожденный бабник.

Лайла лихорадочно кивает.

— Вот именно! Так объясни, почему он вызывает у меня тошноту, но одновременно с этим до безумия хочется его облизать?

У меня отваливается челюсть.

— Лайла!

Она поднимает руки, признавая поражение, и качает головой.

— Да знаю я, ладно? Знаю! Потому и злилась. Надеялась, что, если грубо оборву его и проигнорирую, то дурацкое порхание в животе прекратится. Но он начал дерзить в ответ, и, убей меня, от этого завелась еще сильнее, — она резко поднимает голову. — Белла, у него глаза искрились! Прямо-такиискрились!

Не выдержав, я прыскаю со смеху от ее эмоционального излияния.

Лайла топает ногой и яростно шипит:

— Вообще-то, ничего смешного!

— Как раз наоборот, — выдавливаю я сквозь смех.

— Я ведь все это время осуждала девушек, которые прыгают к нему в постель, а потом ревут, что Кирану нужно было только одно! Только сталкиваюсь с ним живьем — и тело реагирует точно так же!

— Надо отдать должное: обаяния ему не занимать.

— Аж противно от самой себя.

Я многозначительно приподнимаю бровь.

Лайла сдается.

— Ладно, противно оттого, что рядом с ним совсемнепротивно, — она облизывает губы. — К тому же дразнить его оказалось... довольно весело. Я никогда раньше не дразнила парней... то естьмужчин.

Я подмигиваю ей.

— Здорово же, правда?

— Ненавижу признавать, но теперь я прекрасно понимаю, в чем секрет его притягательности.

— Ну, по крайней мере, ты здесь ненадолго, так что под чары подпасть не успеешь.

— Еще чего, — отрезает она. — Одно дело признать, что он хорош собой, но Киран переспал с большим количеством девушек, чем я вообщевстречалаза всю жизнь.

Пронзительная трель телефона прерывает меня на полуслове. Достав его из сумки, я с замиранием сердца понимаю: звонят из больницы.

— Черт, Лай, прости. Нужно ответить.

Она машет рукой и наклоняется к собаке.

— Ничего страшного, мы с Бэмби пока поплачемся друг другу на собачью жизнь.

Смешок сам собой срывается с губ, и я улыбаюсь ровно до тех пор, пока до меня не доходит, кто именно висит на проводе.

— Алло, Белла слушает.

— Здравствуйте, мисс Стратфорд? — раздается в трубке молодой женский голос.

— Да, это я.

Из трубки доносится шелест бумаг.

— Меня зовут Мэри, я работаю в финансовом отделе больницы Святого Луки. Как ваши дела?

Сердце ухает вниз.Неужели банковский перевод не прошел? Или взлетела цена на лекарство?

— Все хорошо, — бормочу я, чувствуя, как от подступившей к горлу тошноты напрочь пропадает желание вести вежливую светскую беседу.

— Вот и отлично! Рада сообщить, что вас выбрал анонимный благотворитель: он полностью оплатил счет вашей матери, миссис

От жизнерадостного тона мысли в голове резко буксуют.

— О-оплатил счет? — заикаюсь я.

Женщина вещает с такой легкостью, будто мне оплатили кофе в «Старбаксе», а не закрыли долг в сотни тысяч долларов.

Уловив безграничное потрясение в моем голосе, Лайла поднимается с места, и на веснушчатом лице проступает тревога.

— Да, все верно, мэм. Абсолютно весь счет. Сегодня определенно ваш счастливый день, мисс Стратфорд! Поздравляю вас и маму. Я вышлю копию квитанции. Куда удобнее: на электронную почту или обычным письмом?

— На электронную, — словно со стороны слышу я собственный голос, но в сознании пульсируют лишь два слова.

Счет оплачен.

Поиск

Вопрос: Может ли посторонний человек анонимно оплатить чужой больничный счет?

Вопрос: Как полностью погасить чужой медицинский счет?

Вопрос: Благотворительные фонды Колорадо, оплачивающие больничные счета граждан

Глава 39

Грейсон

Киран Эшфорд: Можешь попросить у Беллы номер Лайлы?

Грейсон: Ни за что

Киран Эшфорд: Это еще почему?

Грейсон: А почему бы тебе самому его не попросить?

Киран Эшфорд: Потому что уже просил

Грейсон: Дай угадаю, она отказала

Киран Эшфорд: Я как-то не расслышал ответ

Грейсон: Ага, потому что она слишком быстро убегала

Свет выставленных фотографом софитов бьет по глазам.

Отчаянно моргая, я улавливаю громкие перепалки парней, и, если бы не знал наверняка, решил бы, что мы находимся в раздевалке перед матчем.

Если не считать того, что Киран стоит у дверей и пялится на улицу с таким видом, будто проглотил лимон.

— Ты в норме? — он поджимает губы. — Белла что-нибудь говорила Лайле обо мне?

Я сбит с толку и внимательно изучаю напряженную линию его плеч.

— Насколько мне известно, нет. А что?

— Ты сам ее слышал.

— Ну да...

— Я ей не нравлюсь.

Я уже готов отпустить какую-нибудь колкость, но вдруг замечаю в Киране неподдельное разочарование.

— На следующей неделе она уезжает в Германию. Возможно, просто не хочет ни с кем сближаться перед отъездом.

Киран наконец отрывает взгляд от улицы.

— Зачем ей в Германию?

В груди поселяется тревожное чувство. Я никогда ничего не скрывал от Кирана — вообще никогда. Но перед глазами всплывает печальный взгляд Лайлы, когда зашел разговор о поездке.

— Не думаю, что вправе рассказывать чужие секреты, — осторожно произношу я.

Киран хмурится, и меня снова поражает искреннее беспокойство и разочарование в его глазах.

Повернувшись всем корпусом, я игнорирую гомон команды за спиной и понижаю голос:

— Она лучшая подруга Беллы.

Он коротко кивает.

— Знаю.

— И знаешь, как много Белла для меня значит.

Киран ухмыляется.

— Приятно наконец услышать, как ты в этом признаешься, но да.

— Тогда не наделай глупостей.

Он пожимает плечами.

— Так даже лучше. Не хватало еще, чтобы она втюрилась в меня и привязалась.

Я прищуриваюсь. Звучит вполне в духе Кирана, и все же как-то фальшиво.

— Угу.

— Такие девушки не соглашаются на интрижки на одну ночь.

— Нет, не соглашаются.

Повисает тишина, пока Киран снова вглядывается в улицу. Я невольно закатываю глаза.

— Почему бы тебе не составить компанию? А я прикрою с фотками.

Киран кивает, не сводя глаз с поляны. Даже не проронив ни слова, просто уходит. А я стою, качая головой. Что, черт возьми, с ним творится?

— Я твой должник! — вдруг бросает он через плечо.

Рядом вырастает хмурый Ашер.

— Куда это он, мать твою, намылился?

— Думаю, ползать на коленях.

Ашер запрокидывает голову от смеха, но, покосившись на меня, резко осекается.

— Охренеть, ты серьезно.

— Серьезнее некуда.

— И кто же взял его за яйца?

— Та, с кем, я надеюсь, не обойдется по-свински, — бормочу я себе под нос.

Мы разворачиваемся и шагаем туда, где журнал выстроил команду, а Ашер тихо присвистывает.

— После всех подколок и издевательств на тему меня и Синди не терпится отплатить ему той же монетой.

Я бы с радостью посмеялся и согласился, но не могу. Кирана редко отшивают, а Лайла дала жесткий отворот-поворот. Что-то подсказывает: его цепляет именно этот факт, а не реальный интерес. В конце концов, это же Киран. За все время нашего знакомства он ни разу не привязывался ни к одной девушке.

Не представляю, как он выглядит, когда влюблен.

Когда съемка заканчивается, я даже не пытаюсь делать вид, что хочу остаться и поболтать. Понимаю, что это мое мероприятие и по-хорошему нужно бы крутиться в толпе, распинаться ради пожертвований и пристройства животных, но все мысли заняты лишь Беллой.

Целый час, пока я торчал в амбаре и скалился для фото, кожа зудела от нетерпения.

А стоило фотографу сказать, что кадр готов, я пулей вылетел оттуда, будто задница загорелась.

Найти ее не составляет труда. Я замечаю, как Лайла закатывает глаза в ответ на какую-то реплику Кирана, а Белла закусывает губу, изо всех сил сдерживая смех.

Как бы ни был счастлив ее видеть, меня убивает то, что рука Беллы все еще сжимает поводок Бэмби. При виде меня золотистый ретривер оживляется, радостно колотя хвостом по земле.

— Привет, красавица, — воркую я, наклоняясь, чтобы погладить ее. — Желающих так и нет?

Настроение резко падает.

— Нет, — отвечает Белла. — Мы даже натянули на Лайлу волонтерскую футболку, чтобы люди не подумали, что уже забрали ее себе.

Что ж, это все объясняет. А я уж испугался, что к переодеванию приложил руку Киран. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но осекаюсь, поймав на себе оценивающий взгляд Беллы.

Такое выражение вижу в ее глазах впервые.

Киран что-то сболтнул?

— А почему бы ее не оставить? — заявляет она. — Она тебя обожает. Только посмотри.

Я прослеживаю за ее взглядом и вижу Бэмби: щенячьи глазки во всей красе, Лэмб Чоп свисает из пасти, а сама собака медленно кладет морду мне на колени.

— Я бы с радостью, но это жестоко. Она панически боится разлуки, а я вечно в разъездах.

— Я могу за ней присматривать.

Я резко поднимаю голову.

— Тебе придется оставаться на ночь во время выездных матчей. Таскать ее туда-сюда — настоящий стресс, это лишь усилит тревожность.

Белла прикусывает губу и пожимает плечами.

— Я согласна.

В голове происходит замыкание.

Белла только что согласилась...ночевать в моем доме.

Перед глазами вспыхивают картинки того, как она раскинулась на кровати, но их тут же окатывает ведром ледяной воды.

А что, если она исчезнет после окончания уговора?

Словно прочитав мысли, Белла присаживается на корточки, чтобы оказаться на одном уровне со мной; перепалка Лайлы и Кирана забыта. Эти медово-карие глаза, так похожие на глаза Бэмби, пригвождают

— Почему бы не взять ее на передержку? Большинство собак забрали, а тех, кто остался, расхватали временные хозяева. У всех будет ночлег. Она не может оказаться единственной, кому придется вернуться в приют, и я даже представить боюсь, какую жуткую панику Бэмби испытывает, сидя взаперти в клетке.

Новость о том, что почти всех разобрали, наполняет сердце радостью, но за ней по пятам следует леденящий ужас от мысли, что Бэмби останется совсем одна. Именно поэтому я никогда не навещаю животных по вечерам: от мысли, что они остаются там, брошенные и бездомные, к горлу подкатывает желчь.

Будь моя воля, утащил бы всех к себе и устроил контактный зоопарк.

— Ладно, но оставим только при условии, что ты будешь помогать, когда меня не окажется дома. Для Бэмби это период адаптации к новому месту, поэтому тревожность начнет зашкаливать.

Белла расцветает, и я жалею, что не согласился раньше — лишь бы увидеть ее снова.

— А еще напишу про Бэмби пост в соцсетях. Ее точно кто-нибудь захочет забрать. Как тут устоять?

Она кладет ладонь поверх моей.

— Я бы повременила.

— Почему?

Белла переводит взгляд на собаку, которая в этот момент во все глаза пялится на меня.

— Потому что она любит тебя. Дай немного времени побыть с тобой.

Вот только, кажется, за этими словами кроется что-то еще, особенно когда в ее взгляде мелькает расчетливый блеск.

Я бросаю взгляд на часы: всего три дня, а все уже понемногу сворачиваются. Белла права: подавляющее большинство собак обрели дом, а те немногие, кто остался, похоже, привязались к кому-то из гостей, а не к волонтерам.

На лице расплывается улыбка.

— Сегодня почти сотня хвостатых обрела семью.

— Благодаря тебе.

Я перевожу взгляд на Беллу и внезапно слышу собственный голос.

— Поехали с нами, — она удивленно отшатывается, заставляя меня поспешно объясниться. — Поможешь Бэмби освоиться в первую ночь. Кажется, она без ума от тебя.

И не только она, хочется добавить.

Ее губы приоткрываются, и я нутром чую — чтобы отказать, но тут в разговор влезает Лайла.

— Я съезжу проведать маму. А тебе стоит поехать. Грейсон прав, Бэмби ни на шаг не отходит.

От взгляда, которым Белла одаривает лучшую подругу, я бы сжался в комок, но Лайла с улыбкой треплет ее по макушке, словно собаку.

— Давай, топай.

Белла поджимает губы.

— Мы с тобой еще поговорим.

Та усмехается.

— Жду не дождусь. Грейсон, позаботься о моей девочке, пока меня не будет, — дождавшись кивка, Лайла поворачивается к Кирану, который нагло вторгается в ее личное пространство. — Перестань распространять микробы. Ни секунды не сомневаюсь, что ты заразен.

Киран ухмыляется.

— Позволь мне и микробам проводить тебя до машины.

Белла округляет глаза.

— Черт, я же сама ее привезла. Дай только...

Киран подмигивает.

— Я беру это на себя, — прежде чем Лайла успевает возразить, он кладет руки ей на плечи, заставляя податься вперед от неожиданности.

— Прекрати попытки меня заразить!

— Я пытаюсь не заразить, а отвезти тебя домой.

— Это можно сделать, и не распуская руки, — с каменным лицом заявляет она.

— Прости, не уверен, что знаю, как остановиться.

— Кто бы сомневался, — бормочет Лайла себе под нос, машет Белле на прощание и дает деру.

Кирану ничего не остается, кроме как сорваться следом.

— Прекрати заставлять меня бегать, черт возьми!

Какое-то время мы с Беллой молчим, наблюдая, как Лайла ускоряет шаг, вынуждая Кирана перейти на бег трусцой.

— Они же поубивают друг друга, — произносит она.

— Очень на то похоже, — качая головой от поведения наших лучших друзей, я поднимаюсь на ноги. — Пойду улажу бумажные дела с Бэмби, а потом встретимся дома? Я не задержусь.

— Договорились. Заберу ее в машину.

Белла шагает вперед, и Бэмби с огромной радостью семенит следом.

При виде того, как Белла и собака удаляются, в груди поселяется какое-то глубокое чувство. Правильное чувство. Тепло, уют и безопасность. Поразительно похожее на то, что испытываю дома.

А еще возникает предчувствие, что Бэмби никогда не вернется в приют, и я готов жизнь поставить на то, что хитрый блеск в глазах Беллы имеет к этому самое что ни на есть прямое отношение.

Глава 40

Грейсон

Киран Эшфорд: Ну пожалуйста

Грейсон: Чувак

Грейсон: Ты разве не отвез ее домой?

Киран Эшфорд: И к чему ты клонишь?

Грейсон: И она все равно не дала свой номер...

Грейсон: Не думал, что, может, просто не хочет делиться?

Киран Эшфорд: Да не, вряд ли

Киран Эшфорд: С чего бы ей не хотеть?

Киран Эшфорд: Я шлю шикарные мемы, под нее подобранные

Киран Эшфорд: Буквально награду за это взял

Грейсон: Ты сейчас про ту «награду», которую сами же и выдумали в баре?

Грейсон: Киран, ее вывели на залитой пивом салфетке

Киран Эшфорд: Но титул лучшего мемодела все равно за мной

— Лайла только что прислала сообщение. Киран ее подвез, — сообщает Белла, обходя автомобиль, припаркованный рядом с моим.

— Надо же, все-таки не прибили друг друга, — отзываюсь я, доставая Бэмби из салона и отпуская с поводка. Сбежать с участка ей некуда, а новые владения обнюхать просто необходимо.

— Пока что.

Пока я отпираю входную дверь, не теряя Бэмби из виду, с губ срывается вопрос:

— Как ты вообще относишься к тому, что Лайла надолго уезжает?

Бэмби метеором проносится внутрь дома, азартно повиливая хвостом, и коридоры тут же оглашаются ее деловитым сопением — новоиспеченная исследовательница изучает обстановку. Слава богу, у меня деревянные полы: если нужно будет привлечь внимание, смогу просто топнуть ногой, и она, хочется верить, почувствует вибрацию.

Тяжелый вздох Беллы шлейфом тянется к выходу на задний двор, пока я бреду вслед за Бэмби к террасе. Стоит малышке выскочить в сад, как ее тут же охватывает безумный азарт.

— Осуждать не будешь? — тихонько спрашивает Белла.

— Я никогда не стану тебя осуждать.

— Легко сказать, — бормочет она. — Я... я до ужаса боюсь ее отъезда. Лайла ведь моя лучшая подруга, да и больше того — главная опора. Мне и так приходится несладко из-за мамы, и просто не представляю, как останусь без ее плеча, на которое всегда можно опереться. Но стоит об этом подумать, как следом неизменно накатывает чувство вины, ведь Лайла заслуживает шанса на выздоровление.

— Ты имеешь полное право на сложные, противоречивые чувства, Белла. Страх вовсе не делает чудовищем. Тебе приходится проходить через то, что и представить-то трудно.

Она встает рядом на террасе, приковав взгляд к Бэмби, которая самозабвенно катается по траве.

— Тогда почему от

— Потому что ты хорошая подруга.

Она со стоном запрокидывает голову, и я не могу сдержать легкий смешок.

— А что вообще в Берлине?

— Медицинский центр, где проводят экспериментальные клинические испытания для пациентов с волчанкой.

От удивления у меня взлетают брови.

— Черт, жестко. Она едет одна?

— Да, и из-за этого кажусь себе еще большей эгоисткой из-за желания ее удержать. Я поглощена собственными страхами, но даже представить не могу, в каком Лайла ужасе от мысли, что придется со всем справляться в одиночку.

— Одно не исключает другого. Можно до смерти бояться грядущих перемен и одновременно надеяться на лучшее. В каком-то смысле вы обе один на один сражаетесь с тяжелыми испытаниями.

Белла косится на меня.

— И когда только ты успел стать таким мудрым?

Развернувшись, я изображаю глубокую обиду.

— То есть раньше ты меня мудрым не считала?

— Виной всему, видимо, первое впечатление.

Я морщусь.

— Даже не напоминай. Радует уже то, что они не пытались вернуться.

— Тут я полностью согласна, — бормочет она. — Волосы и глаза мне очень дороги на их законных местах.

Мне тоже.

— Она счастлива, — вдруг едва слышно выдыхает Белла.

Я улыбаюсь точь-в-точь как она, наблюдая за Бэмби: та вовсю носится между деревьями, уткнув нос в землю и отчаянно виляя хвостом.

— Я еще никогда... вообще никогда не видел ее такой счастливой.

— Ты не можешь ее вернуть, — шепчет Белла.

— Знаю.

— Я что-нибудь приду... погоди, что? — она резко поворачивается, широко распахнув глаза от удивления. — Что значит «знаю»?

Я лишь пожимаю плечами.

— Еще в ту минуту, когда согласился ее привезти, я понял, что уже ни за что не смогу отдать обратно.

— Зачем тогда взял? Ты ведь говорил, что из-за работы...

— Что-нибудь придумаю, — просто отзываюсь я, по-прежнему не сводя глаз с Бэмби. — Ей нужен дом, Белла, и я не стану сперва дарить его, а потом отбирать, едва Бэмби начнет привыкать. Подобное оказалось бы чистой жестокостью.

Когда тишина становится весомой, я наконец поворачиваюсь к ней лицом. Солнце садится за горы, окрашивая небо в нежно-розовые пастельные тона, и в этом сиянии Белла кажется сущим ангелом: длинные каштановые волосы слегка колышутся от легкого ветерка, доносящегоеенеповторимый аромат.

При виде приоткрытых от изумления губ я ловлю себя на том, что облизываю собственные, а пальцы вдоль тела судорожно вздрагивают.

Пожалуй, никого в жизни не хотелось поцеловать сильнее, чем ее в эту секунду.

— Ты и правда хороший парень, да? — едва слышно шепчет она.

Такого я не ожидал.

— А раньше ты думала иначе? — в голосе сквозит невольная обида. Прекрасно знаю, что совершал ошибки; знаю, что Белла появилась в моей жизни, когда находился на самом дне.

Но мне удалось круто изменить жизнь.

Она ведь еще даже не знает про Дрю...

При одном воспоминании о брате сердце сковывает холодом.Возможно, я совсем не тот хороший парень, каким она меня считает.

— Да нет, просто... — Белла качает головой, а затем расправляет плечи, и я слишком хорошо узнаю этот блеск в глазах.

Он заставляет напрочь позабыть обо всем, выдувая из головы любые мысли о собственной персоне. Белла явно готовится к бою, в ней вспыхивает привычное упрямство.

— Твоих рук дело, верно?

По лестнице на террасу вихрем взлетает Бэмби, сжимая в зубах палку. Когда она бросает ее, я, озадаченно насупившись, поднимаю добычу и кидаю обратно.

— Что именно?

— Ты оплатил медицинские счета мамы.

Я застываю на полпути, пытаясь засунуть руки в карманы — свежий горный воздух уже пробирает до костей, — и приоткрываю рот, готовый возразить, но Белла вскидывает ладонь, останавливая.

— Не смей врать. Ты оплатил счета или нет?

В ее глазах невозможно прочесть абсолютно ничего. Внутренне я уже настраиваюсь на бурю, ожидая ярости из-за самоуправства, однако, едва я признаюсь: «Да», Белла совершенно ошарашивает.

Она бросается ко мне.

Врезается всем телом, разом вышибая из легких воздух, обвивает руками мою шею и утыкается лицом в грудь.

— Спасибо тебе.

Ее дрожащий голос вторит моим рукам: я порывисто обнимаю Беллу в ответ, упиваясь окутывающим теплом и родным ароматом.

— Ты не злишься? — спрашиваю я совершенно растерянно.

— Злюсь? Из-за того, что ты вытащил меня из кабалы медицинских долгов? Вовсе нет. Правда, до сих пор в шоке и кажется, будто я ничем подобного не заслужила.

— С чего бы вдруг не заслужила?

— Я ничего не сделала, чтобы заслужить такую щедрость. Другие семьи заслуживают ее гораздо больше...

Ладони лежат на ее бедрах; я слегка отстраняю Беллу от себя, чтобы заглянуть в глаза.

— На этом я прерву, — произношу я тоном, достаточно суровым, чтобы заставить ее прислушаться. — Ты, как никто другой, заслуживаешь, чтобы о тебе позаботились. Все заслуживают, Белла. Никто не заслуживает рака или болезни близкого человека, не говоря уже о лавине медицинских долгов, но ты в одиночку ухаживаешь за мамой почти целый год.Тызаслужила помощь.

— Принять ее... кажется, поступать так неправильно...

— Не заставляй идти на попятную. Я не отступлюсь.

— Но почему? — тихо роняет она. — Зачем тебе все это?

Признание «Потому что я, кажется, в тебя влюбляюсь», скорее всего, обратило бы Беллу в бегство, поэтому я просто шепчу:

— Потому что мама для тебя — весь мир. А значит, и для меня тоже.

Ее дыхание прерывается, а на глазах проступает пелена слез.

— Но ты ведь совсем не обязан.

— Да, не обязан, — я опускаю голову, надеясь, что сквозь пелену слез Белла все еще меня видит. — Но мне хотелось.

Внезапно я осознаю: ни один из нас так и не разомкнул объятий. Мы по-прежнему крепко прижимаем друг друга к себе. Я сжимаю руки сильнее, прекрасно осознавая, что балансирую на грани, и все же плевать.

Особенно теперь, когда Белла самую малость приподнимает подбородок.

Мне нельзя этого делать: разум буквально орет, требуя остановиться, но голова послушно опускается к ее лицу.

— Скажи мне остановиться, — выдыхаю я. — У самого силы воли не хватит.

Белла тяжело сглатывает и запрокидывает голову еще чуть выше; в медово-карих глазах роится тысяча мыслей.

— Только ради тренировки, да?

В груди что-то осыпается прахом, но я ничем себя не выдаю: согласен на любые крохи, которые она бросит. Лучше получитьхоть что-то, чем остаться ни с чем.

— Если тебе так проще думать, — шепчу я, когда между нашими губами остается какая-то доля миллиметра.

— А ты разве себе не то же самое говоришь?

— Нет.

Ответа я не даю: на следующем же выдохе подаюсь вперед, накрывая ее губы своими. Ладони скользят с талии выше, лаская щеки, пока

Стоит нашим губам соприкоснуться, как по телу пробегает мощный электрический разряд — дурманящее, наркотическое ощущение, заставляющее идти дальше. Я ловлю себя на том, что прижимаю ее к себе бережно-бережно, словно самое хрупкое сокровище во вселенной. Для меня она им и является.

С губ Беллы слетает тихий стон, а пальцы крепко впиваются в мою рубашку, увлекая ближе.

Дважды просить не приходится: я разворачиваю ее, подхватываю под бедра и рывком поднимаю в воздух, пользуясь моментом, когда Белла судорожно ахает, чтобы ворваться языком в ее рот и без остатка поглотить. Вместе с ней дохожу до стола и сажусь, так что Белла остается сидеть верхом на коленях.

Если Белле нужно обманывать себя, называя происходящее тренировкой, плевать — пусть тренируется хоть сутками напролет, каждый божий день.

Никто другой мне не нужен. Она испортила меня для остальных на всю жизнь.

Белла безупречна.

Безупречно то, как устраивается у меня на коленях.

Безупречен каждый тихий вздох, когда ее бедра начинают покачиваться.

Безупречно ощущение волос между моими пальцами.

Безупречны ее нежные губы.

Каждое мгновение идеально — пока на бедра не приземляется мокрая, обслюнявленная палка, сопровождаемая звонким лаем и топотом возбужденных лап. Я с неохотой отстраняюсь и поворачиваюсь к Бэмби: та смотрит на нас с таким чистым восторгом, что сердиться просто невозможно.

Зато разочарование накатывает сполна, едва Белла резко соскакивает с моих коленей.

Подхватив палку, я швыряю ее прочь, а чистыми пальцами, не перепачканными в слюнях, касаюсь губ, где по-прежнему держится покалывание. Белла поспешно скрывается в доме, бросая через плечо:

— Спасибо за все! Мне нужно бежать домой, проверить маму. Обязательно присылай фотки Бэмби!

Я и глазом моргнуть не успеваю, как ее след простыл. К тому моменту, как Бэмби вприпрыжку возвращается на террасу, Белла уже покинула дом. Маленькая пушистая золотистая головка крутится из стороны в сторону, собака жалобно поскуливает.

— Похоже, Белла украла не одно сердце, — со вздохом подхожу я к Бэмби, надеясь хотя бы своим присутствием прогнать грустную, недоуменную тоску из ее глаз. — Понимаю, хорошая моя, я тоже. Я тоже...

Ледяные Ястребы

Грейсон: Моя голова... в теле Эдварда, что ли?

Тео Ирвинг: Ага

Тео Ирвинг: Ты паукообразная обезьянка Беллы

Логан Джонсон: ХАХАХАХА

Киран Эшфорд: Хаха, сущий шедевр, черт возьми

Киран Эшфорд: Распечатаю и повешу в раздевалке

Грейсон: Только попробуй

Киран Эшфорд: Уже заказал

Джек Льюис: Всем преклонить колени перед новым капитаном...

Джек Льюис: Паукообразной обезьянкой Грейсоном

Хадсон Митчелл: Чистое золото

Грейсон: Какая сволочь слила снимок в соцсети?

Ашер О'Коннор: Ставлю на Ирвинга

Тео Ирвинг: Виновен, признаю

Глава 41

Белла

Заметка на доске

Твои брауни, конечно, восхитительны, но они ничуть не смягчают тот факт, что ты меня избегаешь.

Давай, Огонек, не заставляй умолять, покажи свое прекрасное личико.

Я поцеловала Грейсона по собственной воле —снова.

Хотя «по собственной воле» — не совсем верное выражение: я буквальноумолялаего о поцелуе. Вела себя как кошка в период течки. Именно поэтому готова провалиться сквозь землю от стыда за то, что уселась на бедра собственному боссу и протолкнула язык ему в глотку.

По этой же причине не виделась с ним уже три дня. Заслуживает ли Грейсон такого отношения после всего, что сделал для мамы? Ни в коем случае. Но я знаю: стоит только его увидеть, как захочу это повторить.

А я не могу позволить себе сблизиться с ним еще больше.

Поэтому избегаю.

Не то чтобы это удавалось на все сто. С появлением Бэмби — да благословит ее господь — стало сложнее, но стоит Грейсону переступить порог дома, как я тут же нахожу какое-нибудь занятие или внезапно вспоминаю о срочном поручении, которое нужно выполнить.

Судя по запискам, которые Грейсон оставляет на доске, он прекрасно понимает, что я делаю. Даже повысил ставки, забрасывая меня очаровательными фотографиями Бэмби, пытаясь выманить в ту же комнату, где они находятся.

Не знаю, что еще он приготовил на доске, потому что взяла выходной на полдня, чтобы вместе с ее семьей отвезти Лайлу в аэропорт. Последние тридцать минут я сижу в машине в ожидании их приезда, изо всех сил заставляя себя не расплакаться.

На этот раз в главной роли не я и мои чувства.

Сегодня все крутится вокруг Лайлы.

Вибрация телефона от нового сообщения лишь подтверждает правоту.

Лайла: Осторожно, Мама Медведица Карсон все еще рыдает

Лайла: Мы обе, Мама Медведица Карсон. Мы обе

Я уже собираюсь ответить, как приходит еще одно сообщение.

Лайла: Припарковались, идем к третьему терминалу

Едва дочитав эти слова, я выскакиваю из машины, хватаю заранее приготовленный рюкзачок и мчусь к терминалу, до боли прикусывая щеку изнутри, чтобы сдержать слезы.

Не удивлюсь, если прокушу до крови.

Заметить троицу не составляет труда: они слились в единый комок, сжимая Лайлу в удушающих объятиях. Не раздумывая, я присоединяюсь.

Миссис Карсон всхлипывает, поднимает руку и притягивает меня так, что мы с Лайлой оказываемся лицом к лицу.

Теперь обе задыхаемся.

— Шарлотта, дорогая, мы должны ее отпустить, — мягко произносит Тим, мистер Карсон.

Шарлотта мотает головой, слезы катятся по ее щекам.

— Я не увижу свою девочку целый год. Не торопи.

— Все нормально, пап, у меня есть еще пара минут.

Высвободившись из объятий, мистер Карсон встает рядом со мной, давая Лайле и ее маме немного времени наедине. Миссис Карсон что-то шепчет ей на ухо, и от слов в ледяных голубых глазах Лайлы закипают слезы.

— Все будет хорошо, — шепчу я, успокаивая не только мистера Карсона, но и саму себя.

На его губах появляется грустная улыбка.

— Дальше только путь наверх.

Я киваю, узнавая коронную фразу Тима. Именно она помогла пережить лечение Лайлы.

У меня никогда не хватало духу признаться, что с этим не согласна.

Нижняя губа Лайлы предательски дрожит к тому моменту, когда мама наконец выпускает ее из объятий. Наши взгляды встречаются поверх рыжей, под цвет волос Лайлы, макушки миссис Карсон, и обе разражаемся слезами.

Вот вам и «не расплакаться».

Бросившись друг к другу, мы крепко обнимаемся.

— Обязательно звони и пиши каждый день!

— Как будто я смогу прожить и день, не поговорив с тобой.

Прижав ее чуть сильнее, я шепчу:

— Я серьезно, Лай. Хочу знать все, безо всяких прикрас, — я делаю паузу. — Не смей недоговаривать.

Знаю, она сделает все, чтобы родители поверили: пенсионные накопления потрачены не

— Обещаю.

Нехотя отстранившись, я впихиваю рюкзачок между нами.

— Вот, возьми с собой частичку дома.

Ее глаза округляются.

— Что ты придумала?

— Просто возьми, — отмахиваюсь я, кивая на сумку.

Лайла осторожно берет рюкзак и медленно расстегивает молнию. Судорожно вздохнув, она с недоверием качает головой, разглядывая содержимое.

— Бел...

— Там просто твои любимые штучки, — я пожимаю плечами, чувствуя, как щеки горят от тепла, наполнившего ее взгляд. Сцепив руки за спиной, бормочу: — И электронная читалка.

Я набила сумку всем тем, что она обожает. Тканевыми масками, патчами, конфетами, шоколадом, а заодно положила самую любимую свечу — ту, что Лайла зажигает чаще других. Все, чем она обычно себя баловала, теперь лежит там.

Вместе с электронной читалкой. Наблюдать за тем, как Лайла мучительно выбирает, какие бумажные книги взять с собой, видеть грусть в ее глазах — все это разрывало сердце; и я знала, что она ни за что не попросит у родителей денег.

Очередная слезинка скатывается по щеке Лайлы.

— Я... я даже не знаю, что сказать.

Миссис Карсон шагает вперед и обнимает меня за плечи, без сомнения, используя как замену той, кого на самом деле хочется обнять и никогда не отпускать.

— Надо сказать «спасибо», — ласково бормочет она.

— Но простого «спасибо» тут мало.

Я подмигиваю.

— Можешь отплатить ежедневными звонками.

— Обязательно, — Лайла поднимает голову; она тонет в объемном сиреневом свитере. — Я буду по вам скучать.

Из груди миссис Карсон вырывается сдавленный писк, и, пока она окончательно не разрыдалась, я беру инициативу в свои руки.

— Глазом моргнуть не успеешь, как уже вернешься.

Миссис Карсон до боли прикусывает дрожащую губу и кивает, не в силах произнести ни слова без того, чтобы не расплакаться. Кажется, ей стоит неимоверных усилий сдерживать ураган эмоций.

Поскольку говорить Шарлотта не может, вступаю я.

— Так, ты пересмотрела кучу криминальных документалок с моей мамой. Помнишь, чего делать нельзя?

Она закатывает глаза.

— Вот уж в чьих наставлениях я точно не нуждаюсь, так это в твоих. И без того тревожность зашкаливает.

Мистер Карсон обнимает ее за плечи.

— Просто будь осторожна. Ты моя маленькая девочка, и хочу, чтобы вернулась домой целой и невредимой.

— Обещаю, пап.

Внезапно из динамиков раздается объявление: из-за задержек на досмотре пассажиров просят пройти к выходу на посадку раньше запланированного времени.

Шарлотта напрягается, и я понимаю: вот оно. Тот самый момент, когда Лайле пора уходить.

Она получает ту помощь, которую заслуживает, напоминаю я себе.

Лайла переводит взгляд с меня на маму.

— Ну что, последнее групповое объятие?

Я не выдерживаю, и, судя по всхлипу Шарлотты, она тоже. Мы бросаемся к Лайле, заливаясь слезами и сжимая ее чуть сильнее, чем следовало бы.

Спустя пару мгновений Лайла, кажется, понимает, что отстраниться придется ей, потому что ни одна из нас на это не способна.

— Мне пора, — шепчет она.

— Ты точно ничего не забыла? — спрашивает Шарлотта.

Лайла кивает.

— Ты отлично меня подготовила, мам, — она окидывает нас взглядом и нервно смеется. — Понятия не имею, как правильно уходить, так что просто помашу, отвернусь и не стану оглядываться.

— Вот и правильно — хором отзываемся мы.

Взмахнув рукой в жалком, грустном прощании, Лайла произносит сорвавшимся голосом:

— Пока. Увидимся в следующем году, — с этими словами лучшая подруга разворачивается и шагает к зоне досмотра.

Но я не двигаюсь с места. Как и ее родители. Мы затаили дыхание, потому что отлично знаем Лайлу. И как раз в тот момент, когда я начинаю верить, что она действительно не оглянется, Лайла поворачивает залитое слезами лицо.

Рука взлетает вверх, я машу ей, как сумасшедшая, пока не замечаю срывающийся с губ смех, а затем сотрудники службы безопасности просят ее пройти дальше, и лучшая подруга скрывается из виду.

Сокрушительная тяжесть потери обрушивается на меня так резко, что становится тяжело дышать.

— Это будет нелегко, — констатирую я, потирая ноющую грудь.

— Она вернется в два счета, — шепчет Шарлотта; по щекам безостановочно катятся слезы.

Стоило оказаться в уединении собственной машины, как я разрыдалась.

Слезы не высыхали все сорок две минуты пути до дома Грейсона. Надо было взять отгул на целый день, поехать к себе и вдоволь пострадать от того, что лучшая подруга, единственный человек, который по-настоящему видит, когда мне больно, уехала на целый год.

Она находилась рядом каждый божий день с тех пор, как маме поставили диагноз. Мы и до этого были не разлей вода, но Лайла с самого начала оказалась права: как только начинаются проблемы со здоровьем, сразу видишь, кто твои настоящие друзья, а кто — нет.

Лайла усвоила этот урок на собственном горьком опыте.

Но она всегда была рядом, и теперь моя очередь поддерживать на тяжелом пути.

Я безмерно благодарна судьбе за то, что не обнаружила машину Грейсона на подъездной дорожке. Последние три дня мы старались сделать все, чтобы Бэмби не оставалась одна в период адаптации, но, полагаю, Грейсон начал долгий процесс приучения собаки к мысли, что в одиночестве тоже можно чувствовать себя в безопасности.

И все же, выходя из машины, утирая слезы и слыша ее жалобный вой из дома, я понимаю: процесс идет так себе.

Открыв дверь, я обнаруживаю собаку тяжело дышащей: лапы мокрые от пота, тело бьет крупная дрожь.

— Ох, милая, — бормочу я, опускаясь на колени, чтобы ее утешить.

Грейсон предупреждал, как это будет выглядеть. Он даже накидал статей о том, как помочь тревожным собакам привыкнуть оставаться дома в одиночестве. Это будет долгий и болезненный процесс привыкания, но все ради ее же блага.

Бэмби нужно обрести уверенность и самостоятельность.

Или, возможно, сестренку или братика для компании, но эту идею я пока не озвучивала.

Мы идем в гостиную, к мискам с едой и водой, и я сижу рядом, пока Бэмби жадно лакает. Могу поспорить, она слишком нервничала, чтобы попить, пока нас обоих не было. В то время как собака занята делом, я достаю телефон из кармана и замечаю сообщение от Грейсона, пришедшее, пока ехала из аэропорта.

Грейсон: Меня вызвал тренер. Пришлось оставить Бэмби, но я принял все меры предосторожности

Грейсон: Просто хотел предупредить. Она будет нервничать, когда ты вернешься, но вскоре должна успокоиться

Грейсон: И можешь выключить камеру в гостиной, если некомфортно

Грейсон: Не хочу, чтобы ты

— Все предусмотрел, — шепчу я, заметив на тумбе под телевизором камеру, объектив которой охватывает кухню и гостиную.

Рука кажется налитой свинцом, когда я поднимаю ее, чтобы погладить подошедшую и плюхнувшуюся рядом Бэмби.

Оказывается, у нас куда больше общего, чем я думала. Тело сковала невероятная тяжесть, и внезапно мне расхотелось вообще что-либо делать.

Не хочу сдвигаться с места на полу.

Не хочу вставать и выключать камеру.

Не хочу работать.

Я хочу залезть в кровать и рыдать.

Но не могу себе этого позволить.

Бэмби кладет морду мне на колени; язык свешивается набок, дыхание тяжелое. Вместо того чтобы жалеть себя, я переключаю внимание на нее. Бэмби нужно выплеснуть тревожную энергию, выгнать из организма.

С тяжелым стоном я поднимаюсь на ноги, заставляя себя делать шаг за шагом. Иду к стеклянным дверям на террасу, но вдруг резко останавливаюсь.

На кухонном столе лежат стопки альбомов для рисования. А рядом — карандаши, краски и холст.

Я забываю, как дышать. В груди внезапно становится тесно, глаза начинает щипать от новых слез, пробивающихся наружу.

Я с удивлением замечаю, как дрожат руки, пока делаю шаг к кухне; грудная клетка судорожно вздымается, когда легкие наконец-то требуют кислорода.

К материалам прислонена записка, написанная размашистым почерком Грейсона.

Подумал, тебе это понадобится

Слезы, которые я так старательно сдерживала, прорывают плотину, скатываясь по щекам от искреннего жеста и заботы. Я переворачиваю листок, и слезы превращаются в настоящий водопад, когда замечаю еще одну нацарапанную фразу.

Ты не одна, Огонек

Глава 42

Грейсон

Грейсон: Сегодня тебя не хватает сильнее обычного, Дрю

Грейсон: Вот бы торчал здесь и действовал мне на нервы...

Грейсон: И лучше бы не писал тому, кто уже никогда не ответит

Грейсон: Похоже, ты все-таки исполнил главный трюк с исчезновением, а?

Грейсон: Рановато для таких шуток?

Пусть я и отправил Белле сообщение, заверив, что вовсе не шпионю, но, судя по маниакальному желанию то и дело проверять домашнюю камеру, соврал я безбожно.

Сперва просто присматривал за Бэмби, и сердце разрывалось от ее тоскливого воя. Даже понимание того, что тяжелый этап необходимо перетерпеть ради ее же будущего благополучия, ничуть не заглушало чувство вины. Но тут вернулась Белла, и ее поникшие плечи, шаркающая походка и донельзя мрачное выражение лица заставили прильнуть к экрану.

Она выглядела совершенно сломленной. Изможденной.

И в то мгновение, когда броня дала трещину и я увидел, каких усилий ей стоит напускная бодрость, пришла уверенность: я все сделал правильно, купив те художественные принадлежности.

Пусть даже с тех пор мысли и пустились вскачь, ведь ни ее, ни Бэмби не видно в объективе уже добрых два часа.

Может, она украла собаку, оставив на маркерной доске лаконичное «Пошел ты» за то, что я перегнул палку?

Собственно, винить ее трудно. В последнее время мы и без того раз за разом переступали черту, но попытка вернуть Беллу к рисованию, пожалуй, оказалась явным перебором.

Пальцы до белизны в костяшках сжимают руль, пока я наконец сворачиваю на подъездную дорожку, а позади бесшумно смыкаются ворота. Весь путь до дома еду затаив дыхание.

И выдыхаю лишь тогда, когда замечаю: машина на месте.

Значит, собаку Белла не крала и пускаться в бега не собиралась.

Хотя могла уйти и пешком.

Так, я просто даю волю дурным предчувствиям. Собрав волю в кулак, я глубоко вздыхаю, отпираю входную дверь и переступаю порог.

Притворив за собой дверь, я замечаю, что Бэмби не бежит встречать. К вибрации открывающейся двери она уже привыкла, и раз не мчится навстречу, сияя счастливой мордахой, то наверняка караулит на улице.

Я сворачиваю за угол и, как только в поле зрения попадает терраса на заднем дворе, замираю. Там, разложив перед собой альбом для набросков, сидит Белла, чьи пальцы перемазаны графитом.

Сидя ко мне спиной, появления она не замечает. Как и Бэмби, устроившаяся рядом на деревянном настиле.

Обе смотрят на горы; заходящее солнце заливает окрестности теплым оранжевым светом. Не припомню, чтобы когда-либо так щемило в груди. Сердце тает от одной лишь картины: я возвращаюсь домой, а там Белла увлеченно рисует, и Бэмби преданно сидит возле нее.

От подобного зрелища внутри все сладостно переворачивается.

Больше никогда я не хочу возвращаться в пустой дом.

И приходить хочется только к ним, ни к кому другому.

Потому что нынешнее ощущение дороже всего на свете.

Тихий внутренний голос твердит, что я недостоин подобного счастья, что после произошедшего с Дрю не должно так отчаянно везти, и все же она сидит прямо передо мной.

Ослепительная девочка, ворвавшаяся в мою жизнь бушующим лесным пожаром.

Ступая как можно тише, дабы не спугнуть ни ее, ни собаку, я выбираю угол обзора, позволяющий разглядеть альбом. Белла явно себя недооценивала. Какого, спрашивается, черта она просиживала штаны на должности штатного дизайнера в какой-то корпорации, если способна творить подобное?

Прикусив нижнюю губу и нахмурившись, она сосредоточенно щурится, пока рука так и летает по бумаге. Она изобразила горы и развалившуюся в траве Бэмби, завороженно глядящую вдаль.

Сходство поражает воображение.

Слово «реализм» тут блекнет. Ни за что не скажешь, будто рисунок создан лишь благодаря мастерству рук и обычному карандашу: перед глазами оживает самый настоящий фотоснимок.

Я перевожу взгляд на Бэмби. Высунув язык и запрокинув голову, собака зажмурилась, блаженствуя в золотых лучах заходящего солнца. Еще ни разу не доводилось видеть, как выглядит истинное собачье умиротворение, но если бы пришлось подбирать иллюстрацию, лучшей точно не найти.

От прежней испуганной и задерганной собаки, беснующейся всего несколько часов назад, не осталось и следа.

Да я теперь ни за что на свете не смогу отдать ее в чужие руки, даже если очень постараюсь.

Пока не передумал и не обозвал себя сталкером, я выхватываю телефон и фотографирую заветный миг, который намерен бережно хранить в памяти до конца своих дней.

Глядя на двух девчонок, заставивших сердце забиться от чего-то, помимо глухого отчаяния, я принимаю решение: пришло время выполнить свою часть уговора.

С момента мысленного обещания проходит добрых полчаса, а я так и топчусь на месте, не в силах переступить порог сарая.

В прошлый раз я заходил сюда вместе с Дрю. Стоял воскресный день, и брат, по своему обыкновению, приехал приготовить еды на неделю вперед. Он хозяйничал на кухне, а я возился в саду.

Время от времени, выгадав свободную минуту

Я без конца твержу себе: передо мной обыкновенная хозпостройка. Дрю вообще терпеть не мог копаться в земле, но в сознании сарай и брат намертво спаялись воедино. Стоит лишь занести руку над дверной ручкой, как пальцы начинает бить крупная дрожь, и я пасую, так и не решившись дотронуться до дерева.

Внезапно по икре сзади проходится влажный, слюнявый язык.

Резко обернувшись, я обнаруживаю Бэмби: она преданно смотрит на меня снизу вверх, виляя хвостом. Я уже наклоняюсь, собираясь ласково потрепать ее, но та внезапно проносится мимо. Не успеваю я и глазом моргнуть, как собака утыкается носом в неприметную щель в дверях сарая и вовсю протискивает внутрь голову.

Пока я выпрямляюсь, по глупости выкрикивая ее имя — словно оклик способен привлечь внимание глухой собаки, — Бэмби уже окончательно протискивается внутрь.

Теперь деваться некуда.

Внутри полно всевозможного садового инвентаря, представляющего для собаки смертельную опасность.

Вполголоса ругаясь, я задерживаю дыхание и заставляю себя переступить порог. Однако вопреки худшим ожиданиям — увидеть Бэмби посреди груды поваленного инвентаря, — она преспокойно сидит у самого входа. Ждет, как и подобает послушной девочке, а на морде сияет широченная улыбка.

Хочется показать ей на языке жестов «умница», но я сдерживаюсь: не стоит поощрять забираться сюда в одиночку.

Тяжело вздохнув, я оглядываю помещение.

— Ну что, своего добилась, заманила меня, — бормочу я под нос.

Взгляд скользит по углам, и я с содроганием замечаю, до чего все запущено: каждая вещь покрыта тонким слоем пыли. Повсюду нависла паутина, и становится немного не по себе при мысли о том, кого я могу обнаружить внутри садовых сапог и перчаток.

Запустив пальцы в шевелюру, я борюсь с желанием с досады начать рвать волосы, однако так заработаю разве что жуткую головную боль.

Бэмби подается вперед, пододвигаясь поближе. Я удивленно приподнимаю бровь.

— Ты ведь прекрасно понимала, что творишь, а?

Собака склоняет голову набок, внимательно ловя каждое движение моего лица.

Снимок рисунка Беллы в телефоне прямо-таки жжет карман. Если уж она нашла в себе силы творить именно сегодня, когда лишилась главной опоры, то и я справлюсь с малым — выдерну сорняки и подготовлю почву, чтобы привести участок в порядок перед зимой...ведь так?

— Я справлюсь, — говорю я Бэмби, хотя на самом деле подбадриваю скорее себя.

Бэмби следует за мной, не сводя глаз с лица, словно ловит малейшие знаки и движения тела.

Справившись с волнением, я глубоко вздыхаю и смотрю на нее.

— Сначала ты помогла Белле, а теперь решила взяться за меня, так получается?

Сам не знаю, зачем затаив дыхание жду ответа. Понятное дело, говорить она не умеет, но стоит пройти в глубь сарая и поднять черное ведро для сорняков, как Бэмби прилипает ко мне намертво.

Вопреки щемящей тесноте в груди, ее тяжелое сопение удивительным образом успокаивает. Обернувшись к собаке, я с улыбкой спрашиваю:

— Ты что, мой новый помощник по ландшафтному дизайну?

Она усаживается и пытается исполнить любимый трюк — дать лапу, настойчиво утыкаясь ею мне в колено.

От изумления едва ли не ползут вверх брови, но я лишь качаю головой.

— Слишком уж ты умная, чертовка, — бормочу я, прежде чем забрать секатор, корнеудалитель и черное ведро из сарая, пока Бэмби семенит следом, ступая след в след.

В сторону террасы я не смотрю, и вовсе не из-за нежелания ее видеть: просто сейчас, впервые с тех пор, как застал Беллу в гостиной, все внимание поглощено накатывающей паникой, которая расползается по венам, подобно чуме.

Подходя к правой части забора, я снова переживаю тот день — он возвращается рваными вспышками воспоминаний. Выходит Дрю, громко жалуясь на скуку и подгоняя скорее собираться на вечеринку, которую мы планировали посетить в тот вечер.

Солнце клонится к закату.

Руки перемазаны в земле.

Дрю уже закончил с готовкой, в руке зажата бутылка пива.

Перед глазами все плывет.

Внезапно возникают черные пятна.

Охваченный паникой, я падаю на четвереньки. Вокруг непроглядная тьма. Пальцы судорожно впиваются в траву, грудь ходит ходуном, и до собственных ушей доносится прерывистое, тяжелое хрипение.

В лицо тычется мокрый язык, и Бэмби жалобно скулит.

Она тормошит меня, настойчиво утыкаясь носом прямо в грудь. Я пытаюсь ее отогнать, но та вдруг упрямо бодает меня головой, опрокидывая навзничь. Лапы прижимают к земле, и собака наваливается сверху всем весом.

Тяжесть ее тела и ощущение мокрого языка, методично лижущего ладонь, мало-помалу заставляют черные пятна рассеяться, а навязчивое видение — поблекнуть.

Перед глазами наконец исчезает искаженное ужасом лицо Дрю, озаренное светом фар сквозь пассажирское стекло. Вместо призрака прошлого я вижу Бэмби: она тяжело дышит прямо надо мной на фоне заходящего солнца.

Руки подрагивают, грудь ходит ходуном, но удушливый хрип наконец утихает.

— Тот, кто от тебя отказался, просто кретин, — шумно выдыхаю я, обнимая Бэмби за шею.

К земле меня Бэмби больше не прижимает: она устраивается рядом и преданно наблюдает за тем, как я принимаю сидячее положение. Я осторожно берусь за корнеудалитель, испытывая колоссальное облегчение оттого, что воспоминания о том страшном дне перестали терзать.

— И что бы я без тебя делал, а? — тихо бормочу я, ласково потрепав ее за ухом.

Пытаясь стряхнуть остатки дрожи и унять зудящее нервное напряжение, я заставляю себя продолжить работу. На удивление, после первоначального шока и болезненной вспышки былая тяжесть отступает: острая боль уходит на задний план, вытесненная светлой памятью обо всех прежних воскресных днях.

В ушах воскресает музыка, что доносилась со стороны дома, пока я работал, и скрип раздвижной стеклянной двери — Дрю вечно выбегал во двор, чтобы подначить меня в перерывах между готовкой.

От неожиданности я теряю дар речи. Продвигаясь вдоль границы участка и выдергивая сорняки, ловлю себя на мысли, что удушье отступило. Тревога — да, она присутствует, но скорбь больше не хоронит под своими обломками.

По правде говоря, с самой его кончины я еще никогда не ощущал Дрю так близко.

Мне никогда не были знакомы те моменты, о которых любят рассуждать окружающие — когда явственно ощущаешь присутствие ушедшего из жизни человека. Я не понимал расхожей фразы, будто близкие остаются с нами незримо, в мыслях и духе, поскольку сам ничего подобного не испытывал. Но сегодня, когда солнце медленно тонет за горными вершинами, Бэмби преданно караулит рядом, а руки покрыты слоем земли,

Глава 43

Белла

Лайла: Взлетаем

Лайла: Не могу перестать плакать

Белла: Слава богу, ты первая это сказала

Белла: Я тоже не могу

Белла: Буду безумно скучать

Покрутив шеей из стороны в сторону, я сплетаю пальцы в замок и с силой тянусь вверх, с удивлением отмечая знакомую тянущую боль в пояснице. Такое случается только тогда, когда я с головой ухожу в какой-нибудь арт-проект и застываю в одной позе на несколько часов. Взглянув на экран телефона, я едва не роняю челюсть от того, сколько времени прошло.

Резко вскочив на ноги, я оглядываюсь в поисках Бэмби.

Может, стоит повесить на ошейник колокольчик, чтобы всегда знать, где она? Двор огромный, а если понадобится позвать ее обратно, все равно не услышит.

Но, выглянув за перила террасы, я замираю как вкопанная.

В саду, по колено в грязи, сидит Грейсон. Брови нахмурены, губы сжаты, спина блестит от пота. Он работает без футболки, несмотря на то, что на улице заметно похолодало. Бэмби преданно лежит рядом, глядя на него очаровательными щенячьими глазками.

Он занимается ландшафтным дизайном.

Сердце делает кульбит: Грейсон сдержал свою часть сделки, не нарушил обещание. Не понимаю, почему вообще забрасывал это дело, особенно сейчас, когда вижу, что в его теле нет ни капли напряжения.

Как и я во время рисования, он полностью поглощен процессом.

И внезапно меня словно прорывает.

Впервые за почти год вдохновение накрывает — мощно и стремительно.

Рука тянется к скетчбуку еще до того, как осознаю, что делаю. Пальцы сжимают карандаш, и в следующее мгновение он уже порхает по бумаге.

Я лишь изредка поднимаю глаза на ту самую парочку, что разбудила это желание.

Чувство покоя и безмятежности, окутавшее тело, вдребезги разбивается от пронзительного звона. Вздрогнув, я тянусь к телефону и отключаю таймер, который ставила для лазаньи в духовке.

И ведь казалось, я завела его от силы минут пять назад, а не сорок пять.

Повернувшись на стуле, я замираю: прислонившись к раздвижной стеклянной двери, стоит Грейсон. Волосы еще влажные после душа, а взгляд намертво прикован ко мне.

И давно он тут стоит?

Я не могу удержаться от констатации очевидного.

— Ты пялишься.

Его хриплый, грубоватый ответ разжигает пламя внизу живота.

— Не могу остановиться.

Вопреки моим ожиданиям, признание не сопровождается смущением. Напротив, его глаза впиваются так, словно Грейсон жадно впитывает каждую мельчайшую деталь момента.

Воспоминание о поцелуе на этой самой террасе вспыхивает в сознании, подливая масла в разгорающийся внутри огонь, и, судя по тому, как его зрачки слегка расширяются, не сомневаюсь: Грейсон вспоминает о том же.

Вот бы здесь оказался кто-нибудь еще, чтобы появился предлог поцеловать его.

Он приподнимает бровь, и на губах начинает играть понимающая ухмылка.

— Что-то подгорает, Огонек?

Охнув, я вскакиваю с места и пулей лечу на кухню. К тому моменту, когда натягиваю прихватки и вытаскиваю лазанью, она уже слегка покрылась хрустящей корочкой. Я быстро раскладываю еду по тарелкам.

— Надеюсь, одна из них для тебя, — тянет за спиной Грейсон.

— Приглашали меня или нет, но я слишком голодна, чтобы ждать возвращения домой, — заявляю я, доставая из холодильника салат. — Рисовала с самого утра, как приехала, даже не поднимая головы. К сожалению, когда я в потоке, организм забывает подавать сигналы о потребностях.

Грейсон гладит Бэмби и, не поднимая головы, как бы невзначай бросает:

— Возможно, стоит заставлять тебя рисовать каждый день, если это гарантирует, что будешь со мной ужинать.

Огибая кухонный островок, я едва не спотыкаюсь. От Грейсона ничего не утаишь.

Выпрямившись, он вторгается в мое личное пространство и забирает тарелки; пальцы слегка задевают мои, и от этого прикосновения по телу проносится электрический разряд.

— Позволь мне.

Я замираю, глядя, как он выходит на террасу, а Бэмби семенит следом — естественно, она же золотистый ретривер. Как только на горизонте появляется еда, преданность принадлежит только ей.

Но в Грейсоне что-то неуловимо изменилось. Он стал более...

Знать бы еще, как это назвать. «Резкий» — не то слово. Может, напористый?

— Казалось, ты говорила, что умираешь с голоду? — доносится голос с улицы.

Фыркнув, я появляюсь на террасе секунду спустя.

— Кто-то сегодня нетерпелив?

— Напротив, я очень терпеливый мужчина.

Усевшись напротив, я беру в руки вилку.

— Говоришь загадками, Кроуфорд, — я звонко смеюсь. — Если бы не знала наверняка, решила бы, что ты надышался испарениями от мульчи.

Грейсон закатывает глаза, отправляя в рот гигантские порции лазаньи. Пока я делаю первый скромный укус, он уже успевает умять половину тарелки. Никто не ест так, как этот парень. Грейсону как спортсмену требуется топливо, но знать об этом в теории и наблюдать воочию — две совершенно разные вещи.

Вытерев рот салфеткой, он откидывается на спинку стула.

— На следующей неделе домашняя игра. Сможешь прийти?

Этот вопрос заставляет меня притормозить.

— Конечно. Это же часть договора.

На скуле Грейсона дергается желвак.

Бэмби кладет морду мне на колени, оставляя тонкий след слюны, но даже это не может отвлечь от ее жалостливого, умоляющего взгляда.

— Только один, — шепчу я, подкидывая на пол листик салата. Но по тому, как она обнюхивает зелень, нехотя съедает ее, а затем переводит бровки-точки на мою тарелку, становится ясно: Бэмби-то рассчитывала на лазанью.

— Стоит сходить на еще одно свидание, — внезапно заявляет Грейсон, и я давлюсь куском, который как раз жевала.

Когда я наконец-то могу дышать, а злополучная лазанья находит правильный путь, я делаю большой глоток воды, не отрывая глаз от Грейсона. В его взгляде пляшут смешинки.

— Вижу, не я один склонен давиться, — поддразнивает он.

— Я хотя бы попыталась спасти! А ты просто сидел как истукан и ухмылялся!

Грейсон запрокидывает голову и хохочет так, что на шее проступают вены.

Нахмурившись, я огрызаюсь:

— И что смешного? Хочешь, чтобы я подавилась и умерла?

Он сотрясается от смеха, пока наконец не поднимает взгляд.

— Господи, нет, Белла, — он цокает. — Если хочешь знать правду: встань я и прикоснись к тебе, уже не смог бы остановиться. Решил, что при таком раскладе тебе больше понравится, если я останусь на месте.

Мои губы приоткрываются.

Он что...?

Грейсон даже не краснеет. Откуда вообще взялась эта черта?

Он продолжает как ни в чем не бывало, словно собственное признание ничуть его не смутило.

— Позволь сводить тебя на свидание на следующей

— П-полагается, — заикаюсь я, задаваясь вопросом, какая муха укусила Грейсона Кроуфорда, и в то же время осознавая, что мне это чертовски нравится.

Словно тот поцелуй выбил из него стеснительного парня, и теперь передо мной сидит дерзкий, самоуверенный хоккеист, который четко знает, чего хочет. По-хорошему, меня это должно было бы насторожить, но вместо этого чувствую, как внизу живота сворачивается тугой узел желания.

Если Грейсон продолжит в том же духе, к концу вечера мои губы точно окажутся на его.

Грейсон встает, подхватывает пустую тарелку — и когда только успел все съесть, параллельно заставляя мой желудок совершать кульбиты? — и нависает надо мной. Наклонившись, проводит губами по моему уху, вызывая по телу волну мурашек.

— Нам нужно многое наверстать, Огонек.

Прежде чем успеваю вымолвить хоть слово, он разворачивается и уходит на кухню, оставляя сидеть задыхающуюся, возбужденную и готовую на него наброситься.

Не дав себе шанса передумать, вскакиваю и несусь следом.

— Грейсон, я...

Слова застревают в горле: Грейсон стоит перед доской-календарем, до побеления костяшек сжимая тарелку в руках. Все тело натянуто от напряжения. Кажется, дотронься я до него — почувствую под пальцами камень.

— Грейсон, ты в порядке? — шепчу я; новообретенная решимость тает без следа при виде этой картины.

Он не слышит.

Даже не вздрагивает.

Кажется, вообще перестал дышать.

Я медленно делаю шаг навстречу; его взгляд, холодный и жесткий, как сталь, намертво прикован к календарю. Я осторожно забираю тарелку, и, на удивление, Грейсон не сопротивляется. Быстро сунув ее в раковину, оборачиваюсь, чтобы спросить, что случилось, но натыкаюсь на ледяную маску, скрывающую его лицо.

Это зрелище выбивает почву из-под ног.

Мужчина, который краснеет при малейшем флирте, холоден как лед, а выражение его лица абсолютно непроницаемо.

Грейсон прочищает горло, и то, насколько тихо звучит голос по контрасту с каменным напряжением тела, пугает до дрожи.

— Мне что-то нездоровится. Пойду лягу спать.

Удивленно моргая, я делаю шаг назад.

— Х-хорошо, я могу...

— Можешь потусоваться с Бэмби, если хочешь. Увидимся на следующей неделе.

Голова идет кругом, когда он проходит мимо, не удостоив ни меня, ни собаку даже мимолетным взглядом. Тяжелые шаги гулким эхом разносятся по дому, пока Грейсон поднимается на второй этаж.

На следующей неделе?

Я же завтра работаю.

Я оборачиваюсь к доске, испытывая дикое желание заорать. Что, мать твою, там написано, от чего этот мужчина в одночасье превратился в собственную тень? Что могло безжалостно уничтожить того дурашливого, флиртующего парня, который, вне всяких сомнений, готовился меня поцеловать?

Бэмби смотрит ему вслед и тихо поскуливает.

Значит, я не единственная, кто это чувствует.

Что-то не так.

Грейсон на два дня уходит в глухую оборону.

Никаких сообщений.

Никаких звонков.

Никаких писем.

Ничего.

А когда приезжаю к нему домой, чтобы проверить, как дела с Бэмби, обнаруживаю, что Грейсон сменил код на воротах, тем самым закрыв доступ не только в дом, но и в свою жизнь.

Глава 44

Белла

Белла: Ты сменил код?

Белла: Грейсон, пожалуйста, поговори со мной. Скажи, что случилось?

Белла: Сообщи хотя бы, все ли в порядке с Бэмби?

Белла: Грейсон, умоляю

Сердце колотится как сумасшедшее, во рту пересохло, а пальцы, вцепившиеся в руль, крупно дрожат.

От Грейсона нет вестей уже больше двух суток.

Последний разговор на кухне я прокручивала в голове добрую тысячу раз. Дошло даже до того, что написала его агенту — спросить, не уволили ли меня. Та ответила лаконично: «Надеюсь, что нет».

Когда попыталась ввести код на воротах дома и система выдала ошибку, меня словно под дых ударили. Последний раз такое удушье и ком в горле я чувствовала, когда маме диагностировали рак яичников.

Я молила Бога, чтобы гнетущее чувство больше никогда не возвращалось, но новый узел в желудке завязался еще два мучительных дня назад.

Я точно знаю: стряслась какая-то беда, и уверена на все сто, что дело вовсе не во мне.

Считайте сумасшедшей, неисправимой оптимисткой, психопаткой — плевать. Меня волнует лишь одно: он ни с кем не выходит на связь. Киран, когда я позвонила, лыка не вязал — был слишком пьян, чтобы чем-то помочь, — а на часах уже без малого два часа ночи.

Меня не покидает предчувствие чего-то ужасного. Интуиция кричит, и если ради этого придется перелезть через забор — что ж, я перелезу. Грейсон однажды сделал ради меня то же самое, так что пришла пора вернуть должок.

Машина с визгом тормозит перед массивными железными воротами. Заперев ее, я обреченно бормочу под нос:

— Ну, была не была.

Просунув левую ногу между железными прутьями, упираюсь носком в перекладину: теперь ступня находится гораздо выше бедра. Обхватив руками кованые элементы высоко над головой, я стискиваю зубы и подтягиваюсь.

И в ту же секунду мысленно проклинаю себя за то, что когда-то забросила пилатес. Переваливаясь через верхний край ворот, я уже тяжело, со свистом дышу. Когда сажусь верхом на верхнюю балку, ноги начинают дрожать не на шутку, и я резко поднимаю голову к небу.

— Не смотри вниз. Только не смотри вниз. Не. Смотри. Вниз, — твержу я как заклинание.

Но, словно заправская мазохистка, все равно опускаю глаза.

С губ срывается писк, и я зажмуриваюсь из последних сил.

— Сказала же: не смотри! — ругаю я саму себя.

Стиснув зубы, я полагаюсь на интуицию — мозг, очевидно, считает, что спускаться лучше с закрытыми глазами. Я намертво вцепляюсь в верхнюю перекладину, но стоит перекинуть ногу на другую сторону в поисках опоры, как ладони мгновенно покрываются испариной. Ступня беспомощно болтается в холодном ночном воздухе, не находя под собой ничего, кроме пустоты.

Внезапный собачий лай заставляет меня распахнуть глаза.

Мир словно замирает. Ветер стихает, деревья перестают шелестеть, и даже сверчки умолкают.

Впрочем, тишина длится недолго.

Тишину разрывает яростный, заливистый лай, от которого сердце уходит в пятки.

— Бэмби, я иду! — кричу я, хотя толку от этого мало: сквозь толстые стены она ни за что не услышит.

Пересилив себя, я бросаю взгляд вниз и осторожно перебираю руками по железным прутьям, пока наконец не нащупываю носками заветную перекладину, и от этого ощущения меня затапливает волна облегчения. Спрыгнув с оставшейся высоты, я чувствую, как острая боль прошивает голени, но быстро восстанавливаю равновесие и бросаюсь

Если мерзавец бросил ее одну на несколько дней, я ему так врежу, что...

Деревья расступаются, и в блеклом свете уличного фонаря я замечаю силуэт — человека сильно шатает из стороны в сторону. Я замираю как вкопанная ровно в тот миг, когда незнакомец окончательно теряет равновесие: грузная, массивная фигура рушится на каменную дорожку с таким грохотом, будто с горы скатился огромный валун.

Бэмби беснуется за стеклянной боковой панелью входной двери; ее полные ужаса глаза смотрят на меня с такой тоской, что все внутри сжимается, а сама она без умолку лает на лежащего.

— Слы-ы-шь, дверь, вообще-то этомо-о-йдом, — заплетающимся языком выговаривает силуэт.

Требуется пара секунд, чтобы голос дошел до сознания. Чтобы картинка наконец сложилась.

Это Грейсон, беспомощно барахтающийся на земле.

В стельку пьяный.

— Да что тут, черт возьми, происходит? — вырывается у меня.

Услышав резкий голос, он тяжело приподнимает голову. Мутные голубые глаза, уставившиеся на меня, кажутся воспаленными, мешки под ними глубокие и опухшие, а нос горит ярко-красным цветом, прямо как у олененка Рудольфа.

Я знаю, что на улице мороз. Сама чувствую, как ледяной ветер пробирает до костей сквозь несколько слоев одежды, но краснота вокруг его глаз совсем не от алкоголя.

Грейсон плакал.

От горького открытия остатки злости, еще секунду назад бурлившей в венах, мгновенно испаряются.

Я приближаюсь к нему медленно и осторожно, будто к перепуганному зверьку, застрявшему посреди оживленного шоссе, пока он пытается сфокусировать на мне отяжелевший взгляд.

Сердце разрывается от боли. Ведь у него всетакхорошо шло. Вот-вот должен был отпраздновать два месяца завязки.

Опустившись на колени, я ловлю его грустную, кривую, затуманенную слезами улыбку.

— Я знаю тебя. Ты...мо-о-оя.

Я лишь качаю головой, поражаясь его упрямству.

— За что? — тихо спрашиваю я. — За что ты так с собой, Грейсон?

Учитывая его состояние, на внятный ответ не рассчитываю, а потому вздрагиваю, когда Грейсон заплетающимся языком бормочет:

— Дата. Очень, ну о-о-очень важная дата.

Я хмурюсь так сильно, что, клянусь, вижу собственные брови.

— Какая дата?

Он икает.

— Я забыл... — снова икает, — о дне рождения брата.

Сердце на миг перестает биться.

Грейсон поднимает указательный палец перед моим лицом.

— Покойного брата, между прочим, — раздается очередная икота. — Я никогда не хотел, — он тычет мне пальцем в нос, — видеть такое выражение на твоем лице. Хотел единолично владеть прекрасным взглядом, без примеси жалости.

Грейсон и не подозревает, что я узнала о его брате еще пару недель назад на хоккейном матче.

— Грейсон, я тебя не жалею, — шепчу я, перебирая пальцами растрепанные волосы. — У меня сердце разрывается, но с жалостью тут и не пахнет.

Услышав это, он хмурится.

— А почему разрывается?

Понимая, что Грейсон слишком пьян и наутро ничего не вспомнит, я шепчу:

— Потому что мне больно видеть, кактыстрадаешь.

Он горько усмехается, и от следующих слов сердце трещит по швам.

— Но я всегда страдаю.

Бэмби жалобно скулит, возвращая меня к реальности. Задвинув эмоции поглубже, я принимаю на себя роль человека, который Грейсону необходим, — и вовсе не влюбленной ассистентки, готовой рассыпаться на куски от щемящей боли в его глазах.

— Тебя кто-нибудь видел? — тихо спрашиваю я.

Грейсон поджимает губы, прищурившись.

— С хоккейными зайками я не пил, если ты об этом, — он тяжело вздыхает. — Мне никто не нравится, кроме тебя, Огонек.

Я отчетливо осознаю, как непросто будет совладать с ним в таком состоянии, и параллельно изо всех сил стараюсь унять порхающих в животе бабочек. Он произнес это с такой обреченностью, будто смирился: до конца своих дней никого больше не сможет полюбить.

Позже я смогу прошерстить интернет и разузнать, попался ли Грейсон кому-то на глаза с алкоголем или зализывал раны в полном одиночестве, искренне надеясь на второе, ведь на кону стоит место в команде. Я завожу руки ему под мышки и сдавленно кряхчу, пытаясь поднять махину на ноги.

— Ну же, здоровяк, подъем. Бэмби дома места себе не находит, нужно показать, что ты в порядке.

Он пьяно ухмыляется.

— Считаешь меня большим?

— Сейчас важнеесовсемдругое, Грейсон.

Он громко фыркает губами.

— А мнека-а-ажется, что очень даже важно.

— Хочешь сказать, размер твоего члена важнее Бэмби?

Кое-как нащупав ногами опору, Грейсон поднимается и наваливается на меня всем весом.

— Ну, если посмотреть под таким углом, тогда нет.

Пока мы медленно ковыляем к двери — Грейсон глуповато улыбается, глядя на меня сверху вниз, а я надсадно кряхчу под его тяжестью, — удается тяжело выдохнуть.

— Ты что, оставил Бэмби одну на целых два дня?

Он резко выпрямляется, заставляя меня внезапно остановиться.

— Нет! Я видел ее всего несколько часов назад.Никогдабы так не поступил, слышишь, никогда.

Вопреки заплетающемуся языку и неспособности устоять на месте, в голосе Грейсона звучит такой искренний ужас, что тревога бесследно улетучивается.

— Ладно, я тебе верю.

Его плечи безвольно опускаются.

— Она издергалась, но все равно лизала мне лицо, пыталась помешать пить, — он хмурится в ее сторону, но выходит из рук вон плохо. — Слишком уж умная.

Доставая из кармана ключ, я коротко усмехаюсь.

— Умница, Бэмби.

— Пф-ф. Если бы угробила кого-то из родных, тебе бы тоже не хотелось, чтобы кто-то вставал между вами с выпивкой.

От путаной тирады я цепенею, так и не донеся руку с ключом до замочной скважины.

Грейсон только что сказал, что убил брата?

Глубоко вздохнув, чтобы вернуть самообладание, я вставляю ключ в замок. Он продолжает что-то лепетать, но голос звучит словно из-под воды: слова окончательно сливаются в неразличимый гул, и я перестаю хоть что-то понимать.

Стоит входной двери открыться, как Бэмби тут же бросается к нему.

—Девочка моя! — радостно восклицает Грейсон, чей голос мгновенно теплеет вопреки недавнему пьяному признанию.

Я не тороплю его подниматься по лестнице: пусть побудет с собакой, да и мне необходима передышка, чтобы взять себя в руки. Похоже, именно в этом кроется истинная причина того, почему Грейсон больше года назад сорвался и пустился во все тяжкие.

Бэмби, слишком уж сообразительная для обычной собаки, начинает тыкаться носом Грейсону в ноги, направляя к лестнице и подгоняя, словно послушную овечку. Хриплый, низкий смех Грейсона эхом разносится по дому, и, вопреки гнетущей атмосфере, которую сам он даже не замечает, смех заставляет сердце радостно встрепенуться.

Мягко положив ладонь на спину, я подталкиваю его вперед.

— Ну же, пойдем, пора уложить тебя в постель.

— Ладно, я официально даю добро, — объявляет он. — Пользуйся мной, Огонек. Я отчаянно жаждал твоих прикосновений!

Я изо

— Ты отправишься спать, а я спущусь вниз.

Я умалчиваю о том, что, скорее всего, устроюсь в угловом кресле прямо в спальне: слишком страшно оставлять его одного. Что, если перевернется на спину и захлебнется собственной рвотой?

Он тяжело вздыхает.

— Я так и думал, — Грейсон икает, пытаясь развернуться, и глаза испуганно округляются, когда теряет равновесие и заваливается назад. Ничуть не смутившись тем, что приземлился прямиком на пятую точку, он смотрит на меня снизу вверх сквозь густые черные ресницы самыми тоскливыми голубыми глазами, какие только доводилось видеть. — Можешь остаться со мной? — едва слышно шепчет он. — Перед глазами по-прежнему стоит его тело.

Осколок, засевший в сердце, раскалывает его до основания, отзываясь во всем теле волнами пронзительной боли за мужчину, рушащегося прямо у меня на глазах.

Пригнувшись, чтобы заглянуть ему в глаза, я шепчу:

— Останусь так надолго, насколько нужно, но давай уложим тебя в постель, хорошо?

Грейсон лихорадочно кивает.

— Я сделаю все, что угодно, только не уходи.

Я снова помогаю ему подняться, мысленно благодаря судьбу за то, что до спальни мы добираемся без происшествий.

Грейсон не медлит ни секунды. Он прямо в одежде валится ничком на покрывало. Я даже не пытаюсь его переодеть или затащить под одеяло: просто стягиваю кроссовки, нахожу в шкафу плед и бережно накрываю.

Ничуть не удивляет, что его глаза закрыты, а дыхание выровнялось и замедлилось. Я просто рада, что Грейсон лежит на животе, повернув голову набок.

Избавившись от пристального взгляда, я позволяю себе на миг замереть, впитывая каждую его черту. Позволяю разуму наконец осознать: Грейсон здесь, в безопасности. Тревога и стресс, сжигавшие меня дотла, постепенно отступают, оставляя после себя лишь изнуряющую, до ломоты в костях, усталость.

Вот только я знаю, что уснуть не удастся.

Я до смерти боялась, что с ним что-то случилось. Страх никогда больше не увидеть Грейсона оказался настолько жутким, что именно он открыл глаза на то, как дорог мне этот человек. На то, что, вопреки всем стараниям держать сердце под замком, оно все же выскользнуло из клетки и бросилось прямиком к нему.

Когда я зарываю пальцы в растрепанные каштановые волосы, в глазах начинает щипать. Сделав резкий вдох, чтобы совладать с нахлынувшими чувствами, я уже собираюсь отойти, как вдруг Грейсон резко протягивает руку. Не открывая глаз, он едва слышно произносит:

— Это пройдет?

— Что именно?

Теперь Грейсон распахивает глаза, и от бездонной пучины отчаяния во взгляде у меня перехватывает дыхание.

— Боль. Она когда-нибудь пройдет?

Я опускаюсь на колени возле кровати и поджимаю губы, пытаясь выиграть время. Признаться честно, сама не знаю ответа. Больше всего на свете я боюсь одного: если мамы не станет, во мне останется настолько огромная зияющая рана, что ее уже никогда не залечить.

Но Грейсону об этом знать ни к чему.

— Твоя любовь к брату настолько огромная и прекрасная, Грейсон, что, кажется, всегда будешь нести ее в себе, — палец очерчивает его резкую линию челюсти, и вечерняя щетина слегка щекочет кожу. — Ты будешь чувствовать тоску, но боль утихнет, и со временем, хочется верить, сможешь возвращаться к счастливым воспоминаниям о нем и бережно хранить их, — я подаюсь вперед, ведомая сердцем, которое умоляет унять его страдания. Набравшись смелости от мысли, что утром Грейсон ничего не вспомнит, я оставляю на его лбу невесомый поцелуй и шепчу: — В один прекрасный день проснешься и поймешь, что она больше не парализует тебя, что превратилась в фантомную боль, с которой вполне можно жить.

В его глазах закипают слезы.

— Но как жить дальше, если сам лишил его жизни? Как двигаться вперед, когда руки в его крови? — на последнем слове голос срывается, и по щеке скатывается слеза. Не успеваю я ответить, как у Грейсона предательски вздрагивает губа, и он сквозь силу признается: — Лучше бы на его месте оказался я. Лучше бы в тот день погиб я, а не он. Самому кажется, будто меня больше нет, но мир продолжает мчаться, а я просто не знаю, как его остановить.

Из-за нахлынувших слез я почти ничего не вижу.

— Не говори так, Грейсон. Пожалуйста, не говори, — умоляю я.

— Но ведь так оно и есть, — тихо произносит он. — Следовало погибнуть в тот день. «Ходячее чудо» — так меня называли... но остаться в живых без него — моя истинная кара.

— Никто не заслуживает смерти, и твое спасение — вовсе не кара, — горячо возражаю я. — Будь твой брат здесь, он бы согласился.

— В том-то и дело, Огонек. Его нет.

С этими словами Грейсон прикрывает глаза и, пока по щекам катятся слезы, погружается в тяжелый сон.

Мне нужно узнать, что произошло. Обязательно понять, почему Грейсон несет в себе такое неподъемное чувство вины.

Прежде чем успею отговорить себя, я присаживаюсь на стул в углу и достаю телефон.

Поиск

Вопрос: Гибель брата Грейсона Кроуфорда

Глава 45

Грейсон

Киран Эшфорд: Чувак

Киран Эшфорд: Ответь своей девчонке, пока у нее не случился сердечный приступ

Киран Эшфорд: Я понимаю, почему ты ни с кем не хочешь говорить

Киран Эшфорд: Не отталкивай ее

Киран Эшфорд: Люблю тебя, капитан

Киран Эшфорд: Я рядом, если захочешь поговорить

Киран Эшфорд: И никогда не осужу

Собственное тело наказывает меня. Язык прилип к небу. Голова раскалывается. Меня бьет крупная дрожь, а желудок сворачивается в тугой узел.

И я заслуживаюкаждуюкаплю этих мучений.

Два месяца коту под хвост. Вся тяжелая работа. Все впустую.

Обычно, просыпаясь с похмельем, я тут же тянулся за выпивкой, чтобы заглушить чувство вины, но теперь остается лишь лежать в кровати и позволять ему сжирать заживо. Выходные доказали: мне больше никогда нельзя пить.

Когда снова станет больно, нельзя искать спасения в алкоголе.

Черт.

Пожирающая вина настолько удушлива, что в груди начинает саднить от боли, и я крепко зажмуриваюсь.

Два гребаных месяца. Вся тяжелая работа.Все впустую.

Придется смотреть в глаза ребятам в клубе анонимных алкоголиков.

Запустив пятерню в волосы, я с отвращением замечаю, какими влажными от пота они стали. Я перекатываюсь на другой бок и утыкаюсь взглядом в записку, лежащую на прикроватной тумбочке.

Судорожно подскочив на матрасе, наконец осознаю, что на мне та же самая одежда, что и два дня назад.

— Господи, — бормочу я себе под нос.

Я ведь сменил код, чтобы она не вошла.

Ни одна клеточка существа не желала, чтобы Белла видела меня в таком состоянии. Даже будучи в стельку пьяным, я понимал: нужно держать ее подальше. Поэтому сменил пароль и игнорировал. Игнорировал всех. Киран и родители тоже обрывали телефон; Белла была не единственной, кто пытался прорваться в дом. Последнее, что я помню из выходных — как отключил мобильник, сел на террасе с Бэмби и рыдал, обнимая бутылку «Джек Дэниэлс».

Я ожидаю увидеть заявление об увольнении или гневную отповедь, но там нет ни того, ни другого. Напротив, от прочитанного брови ползут прямо к линии роста волос.

В два часа дня запланирован обед. Спускайся, как будешь готов.

Я переворачиваю бумажку в поисках продолжения. Там наверняка должно быть что-то еще. Ни секунды не сомневаюсь, что именно Белла уложила меня в кровать, так почему ни слова не написала о срыве?

Возможно, нотации ждут внизу.

При мысли об этом язык обволакивает кислый привкус. А может, это просто желчь. Не желая испытывать судьбу, я сползаю с кровати, стягиваю с себя пропахшую двухдневным потом одежду и бреду в душ.

Почувствовав себя чуть больше похожим на человека, я осторожно спускаюсь по лестнице. Голова раскалывается. В доме тихо, даже слишком. Я уже начинаю думать, что записка привиделась, как вдруг меня накрывает дежавю.

Посреди гостиной стоит Белла и хлопает огромными карими глазами, глядя на меня снизу вверх, а от ее ног уже несется Бэмби.

Судя по следам на ворсе ковра, она мерила шагами комнату.

— Хочется сказать «привет», но, кажется, это совсем не к месту, — признаюсь я, потирая затылок и выдавливая виноватую улыбку.

— Не стану врать и говорить, что не разочарована, но я понимаю, почему ты сорвался, — кивает она, слегка поджав губы.

Подобного я ожидал в самую последнюю очередь.

— Понимаешь?

Она смотрит на меня — по-настоящему всматривается.

— Что из вчерашнего ты помнишь?

— Честно говоря, почти ничего, — шумно выдыхаю я, направляясь к дивану. — Последнее воспоминание — как я отключил мобильник.

Белла садится рядом, задумчиво кивая мыслям. Я с трудом сглатываю вязкую слюну: цитрусовый аромат окутывает меня, усмиряя назойливый гул в груди.

Она кладет ладонь мне на бедро. Когда карие глаза поднимаются и встречаются с моими, сердце замирает.

— Сейчас я начну говорить, и нужно, чтобы ты дал закончить.

— С чего бы мне перебивать?

— Потому что я собираюсь озвучить жестокую правду и хочу быть уверена, что ты действительно ее услышишь, — она облизывает пересохшие губы.

От тона спина сама собой выпрямляется. Я разворачиваюсь вполоборота, чтобы смотреть прямо на Беллу, мысленно готовясь к худшему.

А что, если я вижу Беллу в последний раз?

— Все в порядке, говори.

Сделав глубокий вдох, Белла смотрит так, словно заглядывает мне в самую душу.

— Не ты убил брата.

Я отшатываюсь, тело дергается так, словно меня ударили наотмашь. Эти слова меньше всего ожидал услышать от Беллы. Прежде чем осознаю, что делаю, я начинаю отчаянно мотать головой.

— Грейсон, ты не убивал брата, — она вскидывает руку, останавливая. — Это сделал пьяный водитель грузовика, — ее ладонь, лежащая на моем бедре, прикосновение которой обычно приносит столько утешения, при следующих словах обжигает кожу. — Хочу, чтобы ты по-настоящему меня услышал.Не ты убил брата.Скотт Инлинг, дальнобойщик из Индианы, сел за руль пьяным и проскочил на красный, — глаза застилают слезы, руки сжимаются в кулаки, пока внутри закипает смесь ярости и негодования. — Ты был трезв и пристегнут. Даже если бы Дрю пристегнулся, он бы все равно погиб. Инлинг на скорости свыше двухсот километров в час протаранил бок машины.

— Нет, за рулем был я. Я не посмотрел по сторонам перед тем, как тронуться с места. Не подождал, пока Дрю пристегнется, и я...

— Ты оказался в неподходящем месте в неподходящее время, — произносит она так мягко, что скопившиеся в уголках глаз слезы срываются вниз. Одна за другой, непрекращающимся потоком.

Белла пододвигается ближе; ласковое прикосновение к моей щеке ранит еще сильнее — ведь она знает, что я натворил, и все равно так нежна, стирая слезы.

Я и не заметил, что перестал дышать, пока легкие не потребовали кислорода, и вдруг начинаю судорожно хватать ртом воздух.

— Но я должен был подождать. Подожди всего пару секунд, Белла, он бы был здесь. Две секунды. Это же мгновение. Всего две секунды, и он был бы со мной.

Грудь сжимает тисками, тело бьет крупная дрожь. Горе ощущается физически, будто это меня, сидевшего на пассажирском, выбросило из салона.

— Он был моим младшим братишкой, Белла. Я старший.Ядолжен был защищать его.Ядолжен был стать тем, кто не творит всякую херню...

— Ты не сделал ничего плохого, Грейсон.

— Я должен был подождать! — я вскакиваю на ноги, потому что физически не могу сидеть. Только не тогда, когда сердце бешено колотится в груди. Не тогда, когда вся боль, скопившаяся с того самого момента, как перестало биться сердце моего брата, затапливает с головой.

Белла подходит, и ее собственные глаза блестят от слез. Она пытается успокоить меня прикосновением, но я не могу этого вынести.

— Нет, пожалуйста, я этого не заслуживаю. Правда, не заслуживаю. Я мог все предотвратить. Я не заслужил твоего сочувствия. Ничего этого не заслужил, — губы дрожат, когда я пытаюсь сделать следующий вдох, но не выходит. — Две секунды, — выдавливаю я надломленным шепотом, а затем падаю на диван, оплакивая потерянного брата.

Белла опускается на колени; Бэмби жмется рядом, кладет морду мне на бедра и тихо поскуливает, но все внимание приковано к Белле. Она убирает руки от моего лица, встает между колен и бережно берет голову в ладони — так, словно я представляю хоть какую-то ценность.

— Грейсон, эти две секунды — не твоя вина. Даже представить себе не могу, насколько тебе больно. Как бы хотелось отмотать время назад, но человек, который несет всю тяжесть вины за ту ночь, уже за решеткой, и его имя — не Грейсон Кроуфорд.

— Но...

— Нет, милый, — обрывает она, и скорбь в глазах выворачивает мне душу. — То, что случилось в ту ночь — самое ужасное, что только можно представить. Но не ты сидел пьяным за рулем того грузовика и не ты врезался в вашу машину. Ты отъехал от обочины, пока Дрю пристегивался, и поехал на зеленый свет. Ты не сделал ничего дурного, Грейсон. Ты не виноват.

Я смотрю на

Говорят, что исцелиться можешь только ты сам, но иногда это слишком тяжело. Порой собственный разум бывает к нам слишком жесток. Я понимаю: если позволю, она сможет мне помочь. Сможет заглушить тот злой, безжалостный голос, который вопит, что в ту ночь должен был умереть я.

Сделав прерывистый вдох, я отвожу глаза. Ее мягкие, добрые слова медленно оседают в сознании, но я еще не готов это признать. Должно быть, Белла читает это по моему лицу, потому что произносит:

— Нам нужно еще кое-что обсудить.

— Черт, Огонек, я и так уже на пределе.

— Знаю, но то же самое можно сказать и о твоей маме.

От этих слов я резко поднимаю голову.

— Итак, прежде чем ты начнешь злиться: да, я позвонила твоей маме, и нет, я об этом не жалею. Можешь ныть и возмущаться в машине сколько влезет, но пора прекратить прятаться, Грейсон. Они тебя не винят. На самом деле, единственный человек, который винит тебя в смерти Дрю — это тысам.

Я открываю и закрываю рот, как выброшенная на берег рыба, находясь в абсолютном шоке.

— Т-ты звонила маме?

Она кивает, и в глазах вспыхивает упрямый блеск.

— Да, и времени прошло достаточно. Сегодня я отвезу тебя к родителям... — заметив реакцию, Белла хмуро прикладывает палец к моим губам. — Нет. Хватит себя истязать. Тем самым ты причиняешь боль не только себе. Мы едем, и точка.

— И когда это ты стала такой дерзкой? — я откидываюсь назад, пристально изучая ее лицо.

— Полагаю, это неохотное согласие? — она закатывает глаза.

— Непохоже, что у меня есть выбор.

— В этом вопросе — точно нет.

Какое-то мгновение я вглядываюсь в ее глаза.

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что, вопреки тому, что себе внушаешь, Грейсон, ты имеешь право жить. Пора перестать убегать, — она подается вперед; взгляд буквально пригвождает меня к месту. — Ты много сделал для моей мамы. Настало время вернуть должок.

Глава 46

Белла

Мама: Признание

Мама: С тех пор как ты вернулась домой, я постоянно заглядываю, чтобы убедиться, что ты дышишь

Мама: Точно так же я поступала в пору твоего младенчества

Мама: Похоже, не переросла эту привычку

Мама: Материнская любовь никогда не угасает, сколько бы лет ни исполнилось ребенку

Мама: И моя любовь к тебе бесконечна

Нога Грейсона непрерывно подергивается с тех самых пор, как два часа назад мы отъехали от дома. Я-то думала, всю дорогу он будет ворчать и жаловаться, но не проронил ни слова. И вот уже два часа я варюсь в собственном соку, изводя себя мыслями, правильный ли выбор сделала. От решения развернуться и отвезти его обратно удерживало лишь одно: Грейсон ни разу об этом не попросил.

Нутром чую: он хочет увидеть родителей, жаждет воссоединения, просто не знает, как все устроить.

Стоило его маме ответить на звонок и услышать план, как она разрыдалась, раздавленная неподъемным горем и тяжестью. Тогда же я узнала, что Грейсон не виделся с ними со дня похорон, и осознала, насколько жестоко он карает себя за преступление, которого не совершал.

Всю ночь напролет я изучала статьи об аварии, пытаясь собрать воедино осколки мозаики, однако полная картина открылась лишь после разговора с его матерью.

Полтора года назад по пути на вечеринку Дрю попросил Грейсона притормозить у обочины, поскольку за сиденье завалился телефон. Грейсон уступил, Дрю отыскал мобильник, и стоило тому выпрямиться на сиденье, как Грейсон снова влился в поток, выезжая на перекресток на горевший зеленый свет. Дрю как раз пристегивал ремень безопасности, когда из-за угла из ниоткуда вылетел грузовик и протаранил машину в бок.

Дрю выбросило сквозь лобовое стекло; он скончался мгновенно.

Несмотря на то что от машины живого места не осталось, Грейсон отделался легким сотрясением мозга. Едва автомобиль перестал катиться, выбрался наружу и подбежал к брату, но обнаружил, что его шея вывернута под странным углом. Набрав службу спасения, Грейсон потерял сознание, а очнулся уже в окружении врачей скорой, рассуждавших о том, что подожди он всего две секунды — и проскочили бы перекресток целыми и невредимыми.

Услышав это, я настолько сильно сжала челюсти от злости, что, клянусь, внутри что-то хрустнуло. До безумия хочется лично поехать и вправить мозги тем фельдшерам. И пускай доля правды в их суждениях имелась, рассуждать стоило совсем о другом: о том, что перебравшему водителю грузовика не следовало садиться за руль.

Стало только хуже, когда случившееся просочилось в прессу, и таблоиды бросились строчить кликбейтные заголовки: «Грейсон Кроуфорд, будучи пьяным, убил младшего брата в ДТП». При этом газетчики весьма вовремя предпочли умолчать о том, что сам он в тот вечер не пригубил ни капли.

Всем, кто тогда окружал его, кроме команды и семьи, должно быть невыносимо стыдно. Всякий раз при мысли о произошедшем затапливает такая ярость, что остается лишь диву даваться, как я до сих пор не покалечила никого из обидчиков.

В салоне так долго царит тишина, что, когда ее внезапно нарушает голос Грейсона, я вздрагиваю от неожиданности.

— Зайдешь со мной?

Я кошусь на него и тут же снова перевожу внимание на дорогу; навигатор показывает, что ехать осталось всего семь минут.

— По-моему, дело сугубо...

— Пожалуйста, только не говори про личное, — откашливается он. — Мне будет куда спокойнее, если ты окажешься рядом.

Сквозящие в его словах уязвимость и искренность ранят в самое сердце.

— Конечно, — на сей раз отзываюсь я без секундного колебания. — Если тебе это нужно.

— Мне нужна только ты, — шепчет он и снова отворачивается к окну.

Оставшиеся семь минут проносятся непозволительно быстро. Не успеваю я опомниться, как сворачиваю налево, на подъездную дорожку, ведущую к уютному двухэтажному дому. Входная дверь распахивается еще до того, как я успела заглушить двигатель.

На крыльцо выходит Элли, мама Грейсона. На ней простая белая футболка и светлые джинсы, а мягкие белокурые локоны подстрижены до плеч. Даже сквозь лобовое стекло я замечаю, как ее глаза блестят от набежавших слез.

Однако Элли застывает, не делая ни шагу навстречу и не подталкивая сына.

Смотрит так, словно увидела выходца с того света.

По побледневшему лицу катится слеза, грудь тяжело вздымается; в этот миг к жене выходит мужчина — без сомнения, Карлтон, отец Грейсона. Его глаза, тоже покрасневшие и припухшие

Грейсон опускает взгляд на руки, а глаза наполняются слезами.

— Я не смогу.

Слова звучат настолько глухо и надрывно, что разрывают мне грудь.

— Сможешь. Я рядом, Грейсон, — подбадриваю я, крепко сжимая его ладонь, и удивляюсь тому, как отчаянно, точно за спасательный круг, он за нее цепляется. — Я с тобой. Сначала будет больно, но потом обязательно отпустит.

— Но... — голос, перехваченный подступившими слезами, срывается. — Что, если они посмотрят на меня и увидят лишь того, кто отнял сына?

К черту все границы и условности, когда он сидит в машине с настолько несчастным видом. Коснувшись ладонью щеки, я бережно поворачиваю его лицо к себе, заставляя устремить полные вины небесно-голубые глаза в мои, умоляющие, карие.

— Они увидят только тебя, Грейсон. Своего прекрасного, доброго, заботливого сына.

Он судорожно вздыхает, отрывает взгляд от моего и заставляет себя посмотреть на дом детства. Я безошибочно угадываю миг, когда он замечает родителей: грудь сокрушенно сжимается.

Не знаю, что именно служит толчком, но уже в следующее мгновение дрожащая рука тянется к дверной ручке и одним слитным, стремительным движением распахивает дверь.

Завороженная, я наблюдаю, как Элли и Карлтон застывают, не смея вздохнуть, пока сын выбирается из салона. И в это мгновение больше не могут сдерживать чувств.

Из груди Элли вырывается рыдание — столь надрывное и полное боли, что у самой наворачиваются слезы. Она летит по подъездной дорожке и всем телом бросается в объятия Грейсона.

— Спасибо тебе, — сквозь слезы шепчет она. — Спасибо, спасибо, спасибо.

Грейсон крепко обнимает ее, утыкаясь лицом в изгиб плеча, невзирая на разницу в росте. От этого его мама заходится в еще более тяжелых, сотрясающих тело рыданиях, заливаясь безудержными слезами.

Карлтон приближается не так спешно, словно отказываясь верить в реальность представшей картины. Впрочем, уже мгновение спустя он тоже заключает в объятия жену и сына, давая волю слезам.

Грейсон так и не смог переступить порог дома детства.

Элли и Карлтон не стали настаивать, особенно учитывая, что при попытке войти в дом Грейсон выглядел так, будто получил коварный удар под дых. Никто не стал допытываться о причинах, но я прекрасно понимаю: он пока не готов столкнуться лицом к лицу с воспоминаниями, которыми пропитан дом.

Обеденный стол, за который Дрю больше никогда не сядет; развешанные по стенам семейные фотографии; комната, где прошли подростковые годы брата... Я нисколько не виню Грейсона. Воспоминания прекрасны, но они способны в один миг перевернуться с ног на голову.

Мою ситуацию и близко нельзя сопоставить с его трагедией, однако после ухода отца неделями не могла заставить себя вернуться в родные стены. Разум отчаянно отказывался принимать мысль, что больше никогда не услышит его громогласный смех, а мысли раз за разом уводили в дебри сомнений: являлось ли вообще все наше прошлое настоящим? Так что нежелание Грейсона мне вполне понятно.

Сегодня, решившись на встречу с родителями, он сделал огромный шаг вперед; со следующим имеет полное право не торопиться.

Элли предложила зайти в недавно открывшийся семейный ресторанчик, и вот теперь, в пять часов вечера, мы дружно набиваем животы, деля друг с другом порции пасты и огромную «Маргариту».

Элли улыбается поверх пиццы, переводя взгляд с меня на сидящего справа сына; ее глаза поразительно похожи на глаза Грейсона.

— Ну и как давно вы встречаетесь?

Отправленная в рот паста тут же попадает не в то горло, и Грейсон к вящему восторгу принимается гладить мне спину.

— При мысли об этом не должно хотеться умереть, Огонек, — шепчет он прямо на ухо.

Не успеваю я обрести дар речи, как Грейсон протягивает стакан воды и поворачивается к родителям.

— Вообще-то у нас с Беллой взаимовыгодное соглашение, и, вопреки всем попыткам по-настоящему влюбить ее в себя, Белла, к глубокому сожалению, всего лишь ассистент.

Мы с Элли обе глядим на Грейсона так, будто у него выросла вторая голова.

— Соглашение?

Попыткам влюбить меня в себя?

Мне бы очень хотелось произнести эти слова вслух, но буквы и звуки намертво застревают в горле. Судя по играющей на его губах насмешливой ухмылке, Грейсон прекрасно понимает: я готова устроить допрос с пристрастием.

— «Ледяные Ястребы» подумывают о моем обмене.

У Карлтона ползут вверх брови, а Элли потрясенно ахает.

— С какой стати вообще...

Карлтон мягко опускает ладонь жене на колено, заставляя умолкнуть, а его собственный взгляд наполняется грустью.

— Мне кажется, дорогая, Грейсон просто слишком рано попытался вернуться в строй...?

Его слова звучат скорее как вопрос, а в глазах читается мольба; дождавшись от сына едва заметного кивка, Карлтон тяжело вздыхает.

— Ничего страшного. Все совершают ошибки, но каждый способен перевернуть страницу.

— Т-ты как, в порядке? — спрашивает Элли, взволнованно перебирая пальцы на коленях.

Грейсон тяжело выдыхает, пряча глаза от присутствующих.

— С недавнего времени — да...

— Грейсон оставался трезвым целых два месяца, — с гордостью заявляю я. — И уверена, следующий рубеж окажется куда внушительнее, потому что, видит бог, ваш сын невероятно азартен.

Сидящий рядом Грейсон ошарашенно прыскает от смеха. Под столом его ладонь ложится на колено, бережно сжимая, и он беззвучно, одними губами, произносит: «Спасибо».

Карлтон указывает пальцем на сына.

— Важно не то, сколько раз ты упал...

—...а сколько раз сумел подняться, — договаривает Грейсон.

Элли тянется к сыну через стол.

— Мы готовы поддержать тебя во всем, что бы ни понадобилось. Пожалуйста, позволь помочь, Грейсон.

Он судорожно сглатывает, не отводя взгляда от глаз матери.

— Хорошо, но... Простите меня.

— Просить прощения ни к чему, главное — ты сейчас с нами, и больше ничего не важно, — сквозь подступившие слезы улыбается Элли, не в силах отпустить сына, пока Карлтон не протягивает руку, переплетая пальцы с ее в знак поддержки.

Ладонь Грейсона продолжает лежать у меня на ноге; он сжимает пальцы чуть крепче и с явным трудом предлагает:

— Может, стоит... снова устраивать семейные ужины?

Глаза Элли радостно вспыхивают.

— Но, может, у меня дома, а Белла что-нибудь приготовит? — он переводит взгляд на меня, и в глазах читается немой вопрос.

Я решительно киваю.

— Обязательно! Заодно познакомитесь с Бэмби!

— С Бэмби? — переспрашивает Элли.

Лицо Грейсона озаряется улыбкой; достав телефон, он принимается показывать родителям снимки Бэмби, взахлеб рассказывая о собаке, которая полностью покорила его сердце. Заодно демонстрирует и свежие кадры, присланные Кираном, под чьим присмотром осталась любимица.

Наблюдать за их недавней встречей со стороны оказалось безумно интересно. Мне еще никогда не доводилось видеть, чтобы

Никаких нотаций из-за пьянства или исчезновения на целые выходные. Только искренняя похвала за попытку снова подняться на ноги.

Грейсон счастливо, во весь рот улыбается, листая бесконечные фотографии Бэмби, пока Элли жадно, не отрывая глаз, любуется сыном. С этой минуты все запретные темы словно испаряются, и до самого конца ужина слезы чудесным образом больше ни у кого не наворачиваются.

Ровно до того момента, пока поздним вечером мы не направляемся к парковке. Грейсон шагает чуть впереди, беседуя с отцом, когда Элли вдруг придерживает меня, мягко опустив ладонь на плечо.

— Спасибо, что привезла моего мальчика домой, — с трудом выдавливает она, сдерживая слезы.

— Я перед ним в долгу, — признаюсь я.

Она широко улыбается, и глаза лучатся светом.

— Какова бы ни была причина, для меня имеет значение лишь одно: ты вернула моего мальчика, — она стискивает меня в объятиях так крепко, что становится трудно дышать, но я совсем не против, особенно когда ее голос дрожит от избытка чувств. — Ты вернула его, и я буду благодарна до конца своих дней.

Не находя слов, я крепче прижимаю ее к себе, надеясь, что этого достаточно. Должно быть, так оно и есть, поскольку, отстранившись, Элли тихонько посмеивается и как бы между прочим бросает:

— Из вас выйдет потрясающая пара, когда наконец перестанете упрямиться.

У меня едва челюсть не отвисает, но остается лишь рассмеяться, ведь на обратном пути к дому Грейсона кожей ощущаю то, что витает между нами. Что-то определенно изменилось: то ли дело в его словах за обедом — том тихом признании, что пытается влюбить меня в себя, — то ли сказался переполненный эмоциями день. Впрочем, я ловлю себя на том, что совсем не против подобных перемен, особенно когда под конец вечера, перед самым уходом, Грейсон невесомо целует меня в лоб и шепчет:

— Спасибо.

Глава 47

Грейсон

Грейсон: Умоляю, скажи, что ты никуда не сбежишь, потому что я должен увидеть это вживую

Белла: Во-первых, это всего лишь футболка, а во-вторых...

Белла: Прекрати шпионить через камеру

Грейсон: Никогда

Грейсон: И это не просто футболка, ты специально провоцируешь

Грейсон: Она красная

Белла: Понятия не имею, о чем ты. Она лежала сверху в стопке чистого белья

Грейсон: Тогда хвала богам прачечной

Грейсон: Ты прекрасно выглядишь

Грейсон: Как и в любой другой день

Прошло две недели с тех пор, как я виделся с родителями, и, несмотря на то что так и не смог переступить порог дома детства, в сердце что-то изменилось. Осознание того, что родители могут смотреть мне в глаза и не видеть в них убийцу сына, сняло с плеч тяжесть, которая, казалось, останется со мной навсегда.

Боль никуда не делась, она все еще со мной, но больше не пытается утопить.

Даже кататься на льду стало как-то иначе.

Хоккей всегда давался на раз-два, но в этом сезоне появилось чувство, будто я утратил легкость; словно приходилось вкалывать вдвое больше ради того, что раньше было моей второй натурой. Но только не сегодня. Стоит вколотить шайбу в сетку ворот, как над ареной взвывает сирена, а ко мне уже летят товарищи по команде, поздравляя и хлопая по спине.

Улыбка, расплывающаяся на лице, абсолютно искренняя.

Отыскав ближайшую камеру, я подмигиваю и одними губами произношу:Это для моей девочки.

Белла и Синди смотрят матч у меня дома — девчонки решили устроить совместные посиделки, чтобы составить компанию Бэмби. Ни капли не сомневаюсь, что, вернувшись домой, мы с Ашером шагнем прямиком в хаос.

Вскоре Киран снова устремляется в быстрый отрыв, и я мчусь следом. Коньки несут меня так легко, словно парю надо льдом, поравнявшись с ним; разум сфокусирован.

Киран делает ложный выпад влево, даже не взглянув в мою сторону, замахивается клюшкой и отдает пас вбок. Но я уже там, мы на одной волне. Никаких взглядов не нужно — только абсолютная уверенность в том, что я буду на месте.

Звук удара шайбы о клюшку тонет во взрыве ликующей толпы.

Защитник «Мичигана», не сводя с меня глаз, кривится от злости. Он отчаянно перебирает ногами, пытаясь нагнать, но все тщетно. Сегодня я летаю, и впервые за долгое время чувствую, будто брат мчится плечом к плечу. Почти слышу его крик, звенящий в ушах, когда я замахиваюсь и бью по шайбе, наблюдая, как та пролетает прямо над плечом вратаря.

Она вонзается в сетку ворот в тот самый миг, когда я резко торможу, обдавая защитников ледяной крошкой.

Киран налетает на меня, а следом бросается и вся команда под оглушительный вой сирены об окончании матча.

3:0.

— Он вернулся, детка! Дьявольские близнецы, мать вашу, вернулись! — вопит и улюлюкает Киран.

Толпа ревет, арена скандирует: «Ледяные Ястребы! Ледяные Ястребы! Ледяные Ястребы!»

Ашер подкатывает к нам, срывая с головы шлем, и орет:

— Вперед, мать вашу!

— Еще одна победа в копилку, капитан! — заявляет присоединившийся к команде Калеб.

Удивительно, но я слишком счастлив, чтобы поправлять его и напоминать, что больше не капитан.

— Мы на гребаном пути к Кубку Стэнли! — надрывается Ирвинг. — Я прямо яйцами чую, что мы выиграем.

Парни со стоном отстраняются, но все смеются и качают головами.

— Отличный способ испортить момент своими яйцами, Ирвинг, — фыркает Митчел, в шутку толкая его.

Следующий час пролетает как в тумане: душ, празднование и микрофоны, которые нам тычут в лица на пресс-конференции. И впервые я иду на нее без тяжелого чувства в груди.

Никто, кроме Кирана и Беллы, не знает о срыве, и я вполне доволен тем, что это не попадет в заголовки газет. В кои-то веки газеты будут писать не о том, как я качусь на дно, а об игре, и нет в мире лучшего чувства, чем признание твоих стараний.

И, кажется, я этим обязан Белле.

Да, пахал как проклятый — эту заслугу никто не отнимет, — но если бы не ее помощь две недели назад, боюсь признаться, я бы, наверное, продолжил падение.

Ребята в клубе анонимных алкоголиков тоже невероятно меня поддержали. Их слова и истории о том, сколько срывов понадобилось, чтобы наконец твердо встать на ноги, приглушили чувство вины ровно настолько, чтобы я начал верить: в этот раз смогу остаться

— Грейсон, каково это — осознавать, что именно вы выводите команду в плей-офф? — интересуется репортер; из-за слепящего света софитов я не вижу, кому принадлежит низкий голос.

Хотелось бы сказать, что, надеюсь, это не тот журналист, который писал мерзости про меня и Дрю, но этим грешили абсолютно все. Ради кликов репортеры готовы на что угодно.

Я издаю смешок, и его низкий тембр разносится из динамиков.

— Мы выходим в плей-офф не из-за меня, а благодаря невероятной команде. Это не талант или упорный труд одного человека, а общие усилия, и я должен поблагодарить «Ледяных Ястребов» за потрясающую командную работу, благодаря которой мы снова в плей-офф.

Ободряющий хлопок по спине от сидящего рядом Ашера заставляет улыбнуться. Он сидит слева от меня, отвечая на адресованный вопрос, а Логан, сидящий справа, отвечает на другой. Тренер поступил мудро, не пустив Кирана, Ирвинга или Митчела к микрофонам после игры. От них можно ожидать чего угодно. Мы с Логаном и Ашером — лучшая гарантия того, что обойдется без инцидентов.

Парни взяли все на себя, когда я ментально выпал из реальности, и буду вечно им благодарен. Надеюсь лишь, что смогу загладить вину и доказать не только им, но и всей команде и тренерам, что я снова здесь, мыслями и душой. Что готов остаться.

— Грейсон! — окликает низкий голос откуда-то из дальнего правого угла. — Приготовили для нас еще какие-нибудь признания в любви?

Парни рядом давятся воздухом, не успевая замаскировать смех кашлем. А я ни о чем не жалею.

Что и побуждает подмигнуть прямо в камеру, ведь я знаю, что Белла смотрит.

— Лишь то, что Белла по-прежнему моя девочка, и я жду не дождусь, когда вернусь домой.

— Подкаблучник, — кашляет в кулак Логан, отвернувшись от микрофонов и камер.

Ашер откидывается на спинку стула, делая вид, что потягивается, прикрывает рот рукой и произносит:

— Просто дождись очереди, Логан. Ты и не так под каблук залезешь, друг мой.

Ладно, возможно, на конференциях мы не всегда ведем себя ответственно.

Глава пиар-отдела «Ледяных Ястребов» выходит вперед, завершая интервью и подавая знак уходить. По пути к выходу хлопаю О'Коннора по спине.

— Готов узреть хаос, который устроили девчонки?

Он морщится.

— Боже, нет. Как-то я вернулся с игры и обнаружил, что Синди в знак поддержки раскрасила все тело в черно-белую полоску, а когда напилась, до нее дошло, что похожа на зебру.

Мы останавливаемся, переглянувшись с Джонсоном с полным ужаса выражением лица, а затем взрываемся хохотом.

— Мать твою, жду не дождусь увидеть масштаб катастрофы.

Проходит минут сорок, прежде чем я сворачиваю на подъездную дорожку и набираю код на воротах.

Я сгораю от нетерпения поскорее ее увидеть. Кровь бурлит в венах в предвкушении.

В те выходные, когда мы ездили к родителям, что-то неуловимо изменилось. Что-то, чему я не могу подобрать название. Но мне это безумно нравится. Стоит нам с Беллой оказаться в одной комнате, как тела начинает друг к другу тянуть, а взгляды сталкиваются, словно два магнита, нашедшие половину.

К тому же, когда я флиртую в сообщениях, она больше не игнорирует.

Мы ходим вокруг да около уже не первую неделю. Я жду хоть какого-то сигнала, а Белла по-прежнему опасно балансирует на самом краю обрыва. Как бы хотелось, чтобы она позволила себе отпустить контроль. Отдаться тому, что между нами зарождается.

Но в глубине души я знаю: решение она должна принять сама. Все должно произойти исключительно на ее условиях, иначе сбежит.

Нам так и не удалось сходить на то свидание, которым ее дразнил.

Сердце кровью обливается при одной только мысли об этом, но лекарства ее маме не помогают. Каждую свободную минуту Белла проводит с ней, хотя и пребывает в некоторой стадии отрицания. Она пересказывает слова онколога, и, хотя новости никогда не бывают хорошими, Белла каждый раз упрямо вздергивает подбородок, расправляет плечи и заявляет, что уж следующий этап лечения точно сработает.

Язык не поворачивается с ней спорить.

Я мог отшучиваться перед О'Коннором и Джонсоном по поводу хаоса, но Белле это было жизненно необходимо. Нужен был вечер вдали от бесконечных визитов к врачам, вдали от угасающей на глазах матери. Минута передышки без давящего груза рака на плечах.

Подъезжая к дому и замечая вспышки стробоскопа, мелькающие в окнах прихожей, я не могу сдержать улыбку.

Ашер запрокидывает голову от смеха и хлопает меня по плечу.

— Если что-то сломали, счет присылай мне.

Я ухмыляюсь.

— Кто сказал, что это все Синди? Ты вообще Беллу знаешь? Ее невозможно заставить делать то, чего сама не хочет.

— Ну и парочка досталась, — смеется он.

В груди неприятно колет.

Вот бы все это оказалось правдой. Вот бы я возвращался домой к своей девушке, а не к ассистентке, которой плачу за отношения.

Он поворачивается.

— Не жалеешь, что познакомил их?

— Черта с два, — быстро отвечаю я. — Если честно, мне кажется, Белла не могла встретить Синди в более подходящий момент.

Ведь совершенно очевидно, что ей тяжело дается отъезд Лайлы.

Ашер смотрит на дом, из которого теперь отчетливо доносятся звуки караоке.

— То же самое и с Синди, — кажется, на его плечи внезапно опускается какой-то тяжелый груз, а лицо становится печальным.

— Все в порядке?

Он словно стряхивает с себя наваждение и тяжело вздыхает.

— Честно говоря, нет, но, надеюсь, будет.

Забыв о вспышках стробоскопа, я поворачиваюсь к сокоманднику и другу, ненавидя себя за то, что не заметил проблемы раньше.

— Хочешь поговорить?

— Вряд ли смогу.

Я перевожу взгляд с входной двери на него, и Ашер, должно быть, читает что-то на моем лице, потому что снова шумно выдыхает.

— Нет, ничего такого. Просто... это тайна Синди. Я обещал, что никому не расскажу, пока она сама не будет готова.

— Но невозможность ни с кем поделиться пожирает тебя изнутри, — предполагаю я.

В ответ он лишь кивает.

Я делаю шаг вперед, понизив голос, несмотря на гремящую музыку и пение, льющиеся из дома.

— Послушай, я никогда не попрошу предать ее доверие, но если это начинает на тебя давить, можешь выговориться — я могила. Это не выйдет за пределы нас двоих, а Синди я люблю как сестру. Она была главной болельщицей с того самого момента, как тебя задрафтовали в команду. И отношение к ней никогда не изменится.

Ашер продолжает кивать, глядя на меня так, будто хочет вывалить все прямо здесь и сейчас, но затем натягивает улыбку и произносит:

— Возможно, я воспользуюсь предложением. Просто дам

— Ладно, не давлю. Моя дверь всегда открыта.

— Спасибо, Кроуфорд. Взаимно, — многозначительно добавляет он.

Стоит открыть входную дверь, как по ушам бьет самое отвратительное пение, известное человечеству. Мы с Ашером поворачиваемся друг к другу с одинаковым выражением ужаса на лицах.

Голос Тейлор Свифт едва пробивается сквозь какофонию голосов Синди и Беллы, и, судя по звукам, кто-то явно пьян. Днем Белла прислала сообщение, спросив, можно ли им выпить, и, к собственному удивлению, я был совершенно не против.

Даже сейчас, сворачивая за угол и улавливая слабый запах алкоголя, не возникает желания выпить. Я обращаюсь к бутылке только тогда, когда эмоции становятся слишком сильными, чтобы мог их переварить.

Я уже собираюсь отпустить какую-нибудь шутку, но, когда перед глазами предстает гостиная, язык словно наливается свинцом, а ноги отказываются идти дальше.

Прямо на кухонном островке, одетая в огромную хоккейную джерси, стоит Белла и вопит в микрофон песню Тейлор Свифт. Синди сидит на диване и, взяв Бэмби за передние лапы, заставляет собаку танцевать.

Это что...?

На Бэмби надета джерси с цифрой «33» на спине.

Я слышу, как Ашер взрывается хохотом, но все, на что способен — это пялиться на Беллу, которая до сих пор не подозревает о моем присутствии. С закрытыми глазами она плавно покачивает бедрами.

Члендо болитвердеет.

Несмотря на мучительно очевидный факт, что у Беллы напрочь отсутствует музыкальный слух, остальное отходит на второй план, когда она кружится на носочках, открывая самое восхитительное зрелище.

На ней не просто какая-то джерси. Она вмоейджерси.

Смоимименем на спине.

Смоимномером на груди.

Имоягребаная джерси дразняще скользит по ее бедрам.

Я не могу сдержаться — из груди вырывается хриплыйстон.

Слава богу, грохот караоке его заглушает. Я еще никогда в жизни не был так возбужден — и все из-закуска ткани.

Мы неделями ходили вокруг да около, воровали поцелуи, которые приходилось прерывать, потому что это нарушало правила уговора. И именно в эту секунду я как никогда счастлив, что рядом есть кто-то еще, а значит — появился идеальный предлог зацеловать ее до смерти.

В мгновение ока я пересекаю комнату.

Кружась, Белла подпрыгивает, округляет глаза и заливается звонким смехом, но стоит увидеть мое лицо, как веселье мгновенно умирает на губах.

Опустившись на колени, она придвигается ближе.

— Грейсон, что стряс...

Мои руки обхватывают ее за талию, стягивая со стола. Я ставлю Беллу перед собой и обрываю фразу поцелуем. Обвив рукой ее спину — прямо поверх джерси, — я прижимаю Беллу к себе, проглатывая удивленный стон, сорвавшийся с ее губ.

Белла прекрасна, до безумия прекрасна, и даже не подозревает, что мое сердце полностью и безраздельно принадлежит ей.

Вопли и свист Синди и Ашера доносятся откуда-то сзади, но тут же блекнут, пролетая мимо ушей. Напряженный член трется о джинсы, упираясь ей в живот. Я точно знаю момент, когда Белла это чувствует: ее пальцы вдруг зарываются в мои волосы, притягивая еще ближе.

Похоже, я не единственный, кто ждал возможности поцеловаться.

Я умирал от голода с того самого поцелуя на террасе, когда ее тело идеально прижалось к моему, а бедра ерзали на коленях. Глухой рык зарождается глубоко в груди: я просто не могу перестать представлять, как она извивается.

А следом мысли перескакивают на то, о чем я думаю каждый раз, когда обхватываю рукой член.

На все то, что хочу сделать с Беллой.

На каждый сантиметр ее тела, который жажду исследовать.

На все, что хочу попробовать на вкус.

Я не могу отделаться от фантазии, как сажаю ее на кухонный стол, раздвигаю бедра, задираю джерси со своим именем и трахаю до потери пульса, пока Белла не кончит на мой член, выкрикивая имя.

Онамне нужна.

Протяжный свист разрезает мысли, и Синди кричит:

— Снимите комнату!

Белла отстраняется; губы припухшие и розовые. Она кладет руку мне на грудь; ее собственная грудная клетка часто вздымается и опускается, пока она сглатывает.

Обернувшись к Синди и Ашеру, я ухмыляюсь.

— Вообще-то, ты сейчас в ней находишься, Син.

Ее рот округляется в форме буквы «О», а Ашер запрокидывает голову от смеха.

— Пошли, дадим им немного уединения.

Синди подмигивает Белле.

— Повеселитесь.

— Увидимся завтра на тренировке! — бросает Ашер, подхватывая хихикающую Синди на руки. — Если что сломаете, счет присылай!

Я не двигаюсь с места, пока не слышу, как захлопывается входная дверь. Но даже тогда продолжаю стоять неподвижно посреди гостиной, озаряемой вспышками стробоскопа, пока Белла тяжело дышит у меня за спиной, одетая лишь в гребаную джерси.

Стоит титанических усилий не наброситься на нее в ту же секунду, когда медленно оборачиваюсь.

Глаза Беллы широко распахнуты: в них поровну шока и разгорающегося пламени. Я вижу, как в ее голове бушует война, вижу битву между желанием поддаться эмоциям и страхом отпустить контроль.

Мысленно молю всех богов, чтобы она сделала хотя бы шаг навстречу, чтобы я наконец смог что-то сделать с тем напряжением, которое росло с той самой секунды, как мы впервые посмотрели друг на друга.

В поцелуе я не почувствовал вкуса алкоголя, а значит, она абсолютно трезва. Должно быть, просто составляла Синди компанию, пока та пила — наверняка, чтобы мне было комфортнее, — и желания нагнуть ее над столом и хорошенько оттрахать в знак благодарности становится только больше.

Почему один только вид Беллы в моей джерси вдребезги разносит самоконтроль и будит во мне первобытного зверя?

Баланс сил в ее взгляде меняется, и я чувствую, как Белла ускользает сквозь пальцы, чувствую, как полнейшее отчаяние начинает разрушать изнутри. Знаю, что она меня хочет — я это вижу. Но страх оказывается сильнее.

— Отпразднуй со мной, — выпаливаю я.

Белла выгибает бровь.

— Смотря что ты предлагаешь.

Ее голос.

Чертовски порочный голос звучит хрипло и полон неприкрытого голода, несмотря на то, что в глазах снова вырастают стены.

— Если бы мы оказались наедине, нашлась бы тысяча вариантов того, чем могли бы заняться, но давай пока остановимся на костре, — с шумом выдыхаю я, заставляя себя развернуться и уйти.

Потому что если простою еще хоть минуту, глядя на то, как вздымается ее грудь, на пухлые, зацелованные губы, на то, как тело дразнит меня под тканью джерси, уже не смогу перестать ее целовать.

Бэмби тихо посапывает у моих ног, пока потрескивающий костер согревает всех троих. Мы с Беллой сидим бок о бок; бедра едва ощутимо соприкасаются

Просто не в силах перестать впитывать абсолютное совершенство.

Именно поэтому, когда она спрашивает:

— Почему ты постоянно увольнял поваров, которых нанимала Люси? — я в итоге говорю правду.

— Дрю работал моим личным шеф-поваром, — взгляд не отрывается от мягких черт ее лица, когда Белла поворачивает голову. — После его смерти от одной только мысли, что придется есть то, что приготовлено кем-то другим, меня тошнило.

— Но мою ты ел.

— Твоя... это другое.

Она склоняет голову.

— В смысле?

Мои губы чуть дрожат.

— Ты вернула мне голод, —не только к еде, но и к жизни.

Ее пальцы, сжимающие край мягкого серого пледа, напрягаются.

— Я рада, что смогла сделать это для тебя, — шепчет она.

— Я тоже рад, — я издаю смешок. — Как и желудок. Я месяцами питался одной только доставкой.

— Могу представить, что для спортсмена это не лучший рацион.

— Да уж. Тренеры «Ледяных Ястребов» мне весь мозг выели.

В ее глазах пляшут отблески пламени, когда Белла прислоняется головой к спинке скамейки.

— Каким он был?

Вопрос застает врасплох, и я вдруг осознаю: она первый человек в жизни, который никогда не был знаком с Дрю. А следом накатывает еще одна мысль.

Дрю никогда не познакомится с девушкой, которая стала любовью всей моей жизни.

Эта мысль угнетает сильнее, чем хотелось бы признавать, поэтому я шумно выдыхаю и спешу сменить вектор разговора.

— Он был моим лучшим другом. Мы все делали вместе, а когда появился Киран, втроем были готовы противостоять всему миру, — с моих губ срывается короткий, лающий смешок. — Хотя Дрю был тем еще мелким засранцем. Вечно искал приключения на задницу и втягивал в них меня. Они с Кираном постоянно подстрекали друг друга, а я просто...

— Находился рядом, — подсказывает она.

— В общем-то да.

— Всегда было интересно, каково это — расти с братьями или сестрами.

Я качаю головой.

— Представь лучшего друга, с которым вы постоянно собачитесь, а через две секунды ведете себя так, будто ничего и не было.

Она приподнимает брови.

— Пожалуй, я даже рада, что оказалась единственным ребенком.

— Было одиноко в детстве?

Белла делает глубокий вдох.

— И да, и нет. Родители изо всех сил пытались компенсировать отсутствие компании, чтобы я не чувствовала себя одинокой, и порой все же становилось. Но расти с желанием поиграть в Барби или в русалок в бассейне и вечно упрашивать взрослых — удовольствие ниже среднего, — на ее лице появляется мечтательная улыбка. — Но когда я встретила Лайлу, все изменилось. Она моя лучшая подруга со средней школы.

— Вы когда-нибудь расставались на такой долгий срок?

— Боже, нет. Мы стараемся держаться как можно ближе друг к другу, но ей был жизненно необходим этот шанс. Честно говоря, в доме еще никогда не было так тихо. Пока мама мотается по больницам на процедуры, а Лайлы нет рядом, кажется, будто по дому бродят призраки.

— Призраки?

— Метафорические. Я больше не могу смотреть на дом как раньше.

Закинув ногу на скамейку, я подпираю голову кулаком.

— Из-за маминой болезни?

— Отчасти да. В смысле, теперь там пахнет как в больнице, но в основном потому что... — в ее глазах мелькает тысяча мыслей. Я почти вижу, как в голове Беллы крутятся шестеренки, прежде чем она внезапно умолкает. — Раньше папа наполнял дом радостью, но теперь я не могу вспоминать те времена с теплотой.

Сердце начинает биться быстрее.

— Почему?

Пауза затягивается настолько, что, не смотри я на Беллу с поджатыми губами и нахмуренными бровями, решил бы, что она уснула. Наконец доносится ее тихий голос, от которого внутри все обрывается.

— Он ушел в ту самую неделю, когда маме диагностировали рак яичников.

Волна негодования и первобытной, ничем не прикрытой ярости прокатывается по венам.

Так вот о чем говорила ее мама. История, которая принадлежит только им двоим.

От абсолютной опустошенности, заполнившей великолепные медово-карие глаза, в груди болезненно щемит, а желудок ухает вниз. Белла не заслуживает носить такую боль в своем сердце.

— Он бросил вас в тот момент, когда нуждались в нем больше всего, — констатирую я.

Кажется, Белла становится тяжелее, тело словно оседает на скамейке.

— Больше двадцати лет в браке, взрослая дочь... Он написал записку, собрал вещи, пока мы были в супермаркете, и ни разу не оглянулся, — она смеется, но в смехе нет ни капли веселья. — Забавно, ведь обычно именно мужчины выходят за продуктами и бросают семью. А не семья уезжает за хлебом и молоком, возвращается, а половины вещей как не бывало.

— Господи Иисусе, — ругаюсь я. Больше всего на свете хочется вернуться в то время, познакомиться с Беллой и помочь пережить это. — Должно быть, оказалось...

— Мягко говоря, шокирующе.

— Послушай, я не хочу говорить плохо, ведь он твой отец...

— Он потерял право называться отцом в ту секунду, когда поставил крест на матери и оставил меня одну справляться с тяжестью ее неминуемой смерти.

Яд в ее словах ничуть не удивляет. Более того — это абсолютно заслуженно. Коротко кивнув, я решаю рубить правду-матку.

— Он кусок дерьма.

Ее глаза вспыхивают, а на губах появляется усмешка.

— Еще какой.

— Нет, я серьезно, этот человек — мразь, каких поискать, — я выпрямляюсь, не в силах сдержать захлестывающую ярость. Да как он, мать вашу, посмел так с ней поступить? С ними обеими? — В жизни не слышал ничего более омерзительного. Хотел бы я сказать, что он вас не достоин, но вы не заслужили проходить через такой ад. Надеюсь, в аду для него приготовлено отдельное местечко.

Белла молчит пару секунд, а затем будничным тоном произносит:

— А ты знал, что когда женщинам ставят смертельный диагноз, врачи отводят их в сторонку и советуют готовиться к тому, что муж уйдет, потому что, согласно статистике, вероятность того, что мужчины бросят больных жен, значительно выше?

Кажется, у меня глаза на лоб лезут.

— Ты шутишь?

— Не-а, — произносит она, звонко щелкая языком. — Мамин онколог усадил ее и все объяснил за три дня до ухода отца. Я слышала, как они стояли на кухне и смеялись над тем, насколько абсурдной казалась эта мысль.

— И он все равно ушел.

Она тяжело вздыхает.

— Настоящая мразь.

— Он пытался выйти на связь?

— Ни единого раза.

Я теряю дар речи, наблюдая, как боль искажает ее лицо.

— Мне жаль, Белла, — она пожимает плечами. — Нет, нужно, чтобы ты знала: ты этого не заслужила. И мама не заслужила. Ты уж точно не должна была тащить на

Белла опускает глаза, но когда снова поднимает взгляд, я замечаю скопившиеся в них слезы.

— Я никогда ему этого не прощу, — жестко шепчет она.

— И не обязана. Он не заслуживает прощения, — грудь щемит от боли, когда я смотрю в ее печальные глаза. Я цепляюсь за первую попавшуюся мысль, лишь бы ее отвлечь: — Поехали на плей-офф, — выпаливаю я.

Белла моргает.

— На плей-офф?

— Уезжаем через неделю. Едем на две ночи в Мичиган, будем играть против главных соперников. Поехали со мной. Ашер берет Синди, так что тебе не будет одиноко, пока мы на тренировках.

— А как же Бэмби?

Я пожимаю плечами.

— Попрошу маму с папой присмотреть за ней. Они будут только рады.

— Даже не знаю. Нужно посмотреть, как мама будет себя чувствовать...

— И все же?

Белла прикусывает нижнюю губу и закатывает глаза.

— Ладно. Мне бы не помешала небольшая смена обстановки.

Глава 48

Белла

Белла: Как дела в Германии???

Лайла: Просто потрясающе! Еда нереально вкусная. И живот почти не раздувает!

Лайла: Я наконец-то могу нормально есть!!!

Белла: А-А-А-А!

Белла: Как же я за тебя рада!

Лайла: Как дела с Грейсоном?

Лайла: Все еще держишь его на расстоянии пушечного выстрела?

Белла:..

Белла: Без комментариев

— Я оставила свой номер, телефон отеля и контакты Грейсона. О, и еще Синди — на случай, если ни до кого из нас ты или мама Лайлы не сможете дозвониться.

Сидящая на диване мама закатывает глаза, пока Шарлотта тихонько усмехается.

— Такое чувство, будто она считает нас несмышлеными детьми.

— Вообще-то, ты оставляешь меня в собственном доме, и я взрослый человек, — лениво протягивает мама, и в глазах пляшут озорные искорки. — К тому же номер телефона родной дочери я прекрасно знаю.

— Ха-ха, безумно смешно, — уперев руку в бок, я смотрю на то, как обе расплываются в улыбке. — И почему кажется, что вы найдете на свои головы куда больше приключений?

— Наверное, интуиция подсказывает правду, — вполголоса отзывается Шарлотта.

Я со стоном закатываю глаза.

— Пожалуйста, только не доведите меня до инфаркта во время отъезда, ладно?

Мама медленно поднимается, и при виде ее хрупкости к горлу подкатывает ком. Отмахнувшись, она начинает выпроваживать меня к двери.

— Хватит медлить, со мной все в порядке, родная. Ты заслужила отпуск: слишком много вкалываешь и чересчур сильно обо мне печешься. Поезжай и отдохни как следует.

— Ты точно уверена? Потому что Грейсон отнесся бы с пониманием, если бы пришлось...

— Изабелла Стратфорд, если решишь все отменить, я лично наберу Грейсона, чтобы он тебя похитил.

Я прикусываю нижнюю губу. Хочется поймать ее на блефе, однако прямой взгляд мамы не оставляет сомнений в абсолютной искренности.

— Ты ведь пообещаешь сказать, если почувствуешь себя неважно?

— В ту же секунду, как покажется, что что-то не так, я сразу наберу твой номер. Обещаю, Белла.

Шагнув вперед, я крепко обнимаю ее.

— Пожалуйста, звони во время каждого сеанса терапии, ладно? Не хочу, чтобы ты сидела в одиночестве все эти четыре часа.

— А я тогда кто? — подает голос Шарлотта. — Вариант на безрыбье?

Я фыркаю.

— Нет, конечно нет, просто... уф, пожалуйста, просто звони, ладно? Мне будет спокойнее.

— Буду звонить, родная. Ты, главное, думай о том, как хорошо провести время, — она отстраняется, тепло улыбаясь, и глаза впервые на моей памяти лучатся легкостью. — Я буду здесь, когда ты вернешься.

Кивая, я делаю глубокий вдох, силясь совладать с подступающей тревогой.

— Ладно, ладно, уже ухожу, — мама выставляет меня за порог и с размаху захлопывает дверь прямо под долетающий снаружи возглас: «Я люблю тебя!»

Я качаю головой, слыша, как за дверью они с Шарлоттой дружно заливаются смехом.

— Что, уже выставили?

Оборачиваясь, я замечаю Грейсона: он подпирает спиной машину, нос и щеки порозовели от холода, а на лице, словно приветствуя меня, играет одинокая ямочка. Я не удерживаюсь и расплываюсь в широченной глупой улыбке.

Черт, до чего же он красив. И внешне, и душой.

— Парень-то по уши влюблен, — слышу я мамин шепот.

Ахнув от неожиданности, замечаю ее у окна вовсю за нами наблюдающую. Я притворно хмурюсь.

— Ты же знаешь, что все фикция! И вообще, куда делось уважение к личной жизни?

На это мама лишь картинно закатывает глаза и отодвигает занавеску, чтобы я видела ее целиком.

— Сам он явно так не думает, судя по тому, как на тебя смотрит, — невозмутимо протягивает она. Заметив кого-то у меня за спиной, мама расплывается в еще более широкой улыбке и приветливо машет рукой. — Береги ее и сделай так, чтобы как следует повеселилась!

— Честное скаутское! — кричит в ответ Грейсон.

Я решительно топаю обратно к крыльцу. Разговаривать через стекло — верх абсурда. Стоит открыть дверь, как передо мной предстает нахмурившаяся мама, а Шарлотта из соседнего окна испуганно отдергивает голову.

— Любопытные кумушки, — бормочу я себе под нос, после чего снова притягиваю маму для объятий. — Я люблю тебя. И давай ты будешь черпать сплетни из реалити-шоу, а не из моей жизни.

Последнее замечание мама благополучно пропускает мимо ушей.

— А я тебя сильнее. Хорошей поездки, любовь моя.

— Постараюсь, — шепчу я.

— Ты же заморозишь бедного парня! — доносится ворчание Шарлотты.

Мама тепло улыбается, снова выставляя меня за дверь.

— Все будет в порядке, перестань изводить себя. Шарлотта обо мне позаботится. Люблю тебя, а теперь беги!

Дверь захлопывается, изнутри доносится сухой щелчок замка, а следом — приглушенное девичье хихиканье.

Поняв намек, я разворачиваюсь и шагаю по подъездной дорожке, решительно прогоняя тревогу ради одного лишь радостного предвкушения встречи с Грейсоном. Он идет навстречу, чтобы пересечься со мной на полпути, и протягивает руку, собираясь забрать чемодан.

Я останавливаюсь и с любопытством разглядываю его.

— Что?

— Ты ведь в скаутах отродясь не состоял, верно?

Он ухмыляется.

— Чтобы выведать эту тайну, Огонек, придется пригласить меня на свидание.

— Вообще-то, я стирала твое грязное белье, — заявляю я, забираясь на пассажирское сиденье и замечая, что он уже включил подогрев. — Подобная заслуга уж точно должна засчитываться.

— Хм-м, не считается. За мной нужно красиво ухаживать, устраивать романтические ужины.

Я заливаюсь смехом.

— И как же в твоем понимании выглядят эти ужины?

Запрыгнув на водительское сиденье, Грейсон трогается с места с чертовски соблазнительной ухмылкой.

— Достаточно просто проводить с тобой время.

— Как-то слабовато.

— А мне видится иначе.

Жар, затапливающий вены, сродни бушующему пожару. Приходится отвернуться к окну, скрывая подступающий к щекам румянец.

Ох уж этот мужчина и его речи.

Они меня точно погубят.

Киран примирительно поднимает руки, пятясь ко входу в отель.

— Просто говорю: будь я на ее месте, уже согласился бы на свидание.

— Вот и встречайся сам с собой, — бурчит Грейсон.

— Она вообще-то в Германии, Ромео. Естественно, скажет «нет».

Киран без умолку разглагольствовал о Лайле весь полетивсю дорогу до отеля. Стоит ей узнать об этом — удар хватит.

Он хватается за грудь, будто от невыносимой боли.

— Ну почему тебе трудно замолвить за меня словечко?

— Может, потому, что ты редкостный бабник?

— И ведь не поспоришь, — бросает проходящий мимо Ашер, запрокидывая голову в гулком хохоте.

— Ну, я бы не назвал себя бабником в чистом виде.

— И какую же формулировку ты подберешь? — интересуюсь я.

Его лицо расплывается в довольной улыбке.

— Человек, дарящий любовь всему миру.

Парни дружно стонут, а стоящую рядом Синди едва не выворачивает наизнанку.

— Мерзость какая, — бормочет она.

— Я вообще-то слышал.

— На то и расчет, — напевно отзывается она.

Киран лишь закатывает глаза и направляется к стойке регистрации.

— Он теперь ни за что не отвяжется, — ворчит Грейсон, провожая взглядом лучшего друга.

Я хмурюсь.

— Почему?

Синди забавно морщится.

— По-моему, Лайла единственная, кто дал ему от ворот поворот.

У меня от изумления брови взлетают едва ли не к самым волосам.

— Да брось, не может быть.

— Не хотелось бы признавать, но, по-моему, Синди права.

Она издает короткий смешок без тени веселья.

— Господи, спасибо, Кроуфорд, удружил.

Тот цокает.

— Да брось, ты же понимаешь, я не в обиду. Но вообще, да, Кирана, кажется, впервые отшили настолько...

— Жестоко? — подсказываю я.

В глазах Ашера вспыхивает озорной огонек.

— Черт, умоляю, скажи, что она еще и за словом в карман не лезла!

— Еще как! — и я до сих пор не могу оправиться от изумления.

Команда гурьбой вваливается в вестибюль, и ребята по очереди подходят к стойке регистрации. Грейсон непринужденно приобнимает меня за плечи: движение выходит настолько естественным, словно отточено тысячекратным повторением. Тело мгновенно затапливает тепло, трепеща от близости.

— Слышали бы вы ее: выдала, что он единственный кобель, которого действительно стоит запереть в будке.

Ашер восхищенно присвистывает, а Синди заливисто хохочет.

— Увидеть, как Кирана Эшфорда спускают с небес на землю, в планы на этот год точно не входило, — сквозь смех выдавливает Синди. — Мне просто необходимо с ней познакомиться, девчонка явно мировая.

— Она тебе точно понравится, вы определенно найдете общий язык. Когда в следующий раз приедет в город, мы обязательно сходим в «Тоттис» — там делают потрясающие фруктовые коктейли.

На ее губах играет лукавая ухмылка.

— Ловлю на слове.

Грейсон делает шаг вперед, чтобы зарегистрироваться, и называет девушке за стойкой свое имя.

— Как продвигается лечение? — участливо интересуется Синди, подразумевая Лайлу.

— Пока еще не начали, вовсю идут предварительные обследования.

Взгляд Синди теплеет.

— Очень надеюсь, что терапия поможет.

— Я тоже. Болезнь ведь просто кошмарная...

— Все готово, мистер Кроуфорд, — перебивает администратор. — Люкс с одной спальней расположен на...

— С одной спальней? — выпаливаю я и, резко развернувшись, ошарашенно уставляюсь на Грейсона.

Его взгляд на миг косится мне за спину, а губы растягиваются в непринужденной улыбке.

— Ни для кого не секрет, что мы вместе, Огонек, — шагнув ближе, он наклоняется столь низко, что едва задевает губами раковину моего уха, и от хрипловатого шепота поджимаются пальцы на ногах. — Любящие друг друга пары спят в одной постели, — он отстраняется, и в сияющих голубых глазах читается легкий вызов, заставляющий меня судорожно сглотнуть.

Вновь повернувшись к девушке за стойкой, я заставляю себя улыбнуться.

— Меня воспитывали в строгости, — легкомысленно роняю я и, выхватив электронный ключ, зажимаю его в дрожащей ладони. Махнув Синди на прощание, добавляю: — Загляну к тебе перед игрой, черкни номер комнаты!

И прежде чем Грейсон успевает вставить хоть слово, уже стремительно шагаю к лифту, изнывая от мыслей о неизбежном: мне придется делить одну постель с Грейсоном Кроуфордом.

Самообладанию предстоит выдержать серьезное испытание.

И впервые в жизни я рискую провалить проверку на прочность.

Белла: Нам с Грейсоном придется спать в одной постели

Лайла: Ты даже представить себе не можешь, как громко я взвизгнула

Лайла: На меня в приемном покое теперь косятся и шипят сквозь зубы

Глава 49

Грейсон

Триша Стратфорд: Никогда не думала, что скажу это

Триша Стратфорд: Но, пожалуйста, скажи Белле, чтобы перестала мне писать и пошла веселиться

Грейсон: Ха-ха, я бы и рад пообещать, но мы оба знаем, какой упрямой она бывает

Триша Стратфорд: Я и не прошу о чуде

Грейсон: Кстати о чудесах, я был прав?

Триша Стратфорд: Что удивительно, но да, прав!

Грейсон: Да, черт возьми! Первый сюжетный поворот, который я угадал

Грейсон: Я понял, что ее дядя — мутный тип, в ту самую секунду, как тот появился

Триша Стратфорд: А я вообще не ожидала

Грейсон: Там есть вторая книга?

Триша Стратфорд: Уже лежит на тумбочке, ждет, когда ты ее почитаешь

Грейсон: Жду не дождусь

Белла не перестает мерить шагами комнату.

А я не могу перестать на нее пялиться.

— У меня сейчас голова закружится, — лениво тяну я, плюхаясь на единственную кровать в номере. И соврал бы, сказав, что в душе не ликую от такого расклада со спальными местами.

Она резко поворачивает голову, и великолепное личико искажает гневный взгляд.

— Тогда перестань за мной наблюдать.

— Мы это уже проходили, Огонек. Я просто не могу отвести взгляд.

Ее шаг сбивается, гнев во взгляде смягчается, но лишь на секунду, прежде, чем Белла вновь натягивает броню и тычет в меня пальцем.

— Ты спишь на полу.

— Черта с два.

Она округляет глаза, и готов поклясться, что вижу, как из ее ушей валит пар.

— И почему же? — она топает ногой. Реально, берет итопает.

— Потому что я ненастолькоджентльмен, да и чутье подсказывает, что на самом деле ты совершенно не хочешь отправлять меня на пол.

Белла отворачивается и возобновляет марафон по комнате, а я готов поклясться: она только что сквозь зубы обозвала меня самодовольным хоккеистом.

Естественно, я бы уступил кровать и лег на пол, будь ей действительно некомфортно, но прекрасно знаю, что это не так. Белла нарезает круги, как разъяренный бык, увидевший красную тряпку, потому что отчаянно борется с чувствами ко мне.

Полагаю, это и правда делает меня самодовольным хоккеистом, но после того, как узнал историю ее отца, все встало на свои места. Белла

Ясно одно: я должен быть последовательным.

Она резко тормозит и вздергивает подбородок.

— Ладно, но мы построим стену из подушек.

— Все, что пожелаешь, Огонек, — ухмыляюсь я.

У нее отвисает челюсть.

— Очевидно, чтоневсе. Минуту назад ты ответил отказом.

Я вызывающе приподнимаю бровь, несмотря на легкий жар, заливающий щеки.

— Исключительно потому, что я знал: на самом деле ты этого не хочешь.

Она всплескивает руками.

— Разве у тебя не запланирована тренировка?

— Ага.

— Ну так иди давай. Кыш.

— Ты мне кышкаешь, как какому-то животному?

— Пока ведешь себя как животное, я буду обращаться соответственно.

Поднявшись с матраса, я подхватываю спортивную сумку и бросаю через плечо:

— А что, если мне понравится такое обращение?

— Исполняя роль хорошей ассистентки, я буду обязана сдать тебя в психушку, — парирует она.

Открыв дверь, я замираю и оборачиваюсь, любуясь тем, как ее щеки заливает легкий румянец, а глаза лучатся теплом.

— Мы оба знаем, что ты больше, чем просто моя ассистентка.

Я захлопываю дверь перед распахнувшей глаза Беллой, с улыбкой вслушиваясь в приглушенные ругательства.

Я заставлю эту девушку влюбиться, чего бы мне это ни стоило.

Образ порозовевших щек и распахнутых глаз Беллы не отпускает меня всю предматчевую раскатку. И в раздевалке, пока мы готовимся. И даже когда выкатываюсь на лед под скандирование трибун: «Ледяные Ястребы, вперед!», все мысли только оней.

Просто чудо, что играю на таком высоком уровне. Парни в раздевалке вечно ноют о том, как девчонки их отвлекают и выносят мозги, но со мной все с точностью до наоборот. Одно лишь осознание того, что Белла сидит на трибунах, смотрит на меня и болеет, заставляет выкладываться на льду на двести процентов.

Я словно снова стал ребенком на тех самых воскресных тренировках, из кожи вон лезущим, чтобы впечатлить родителей.

Яхочу, чтобы Белла мной гордилась.

Мысли о Белле мгновенно улетучиваются, когда мимо проносится игрок «Быков Мичигана», встречи с которым я так опасался.

— Приберег еще парочку признаний в любви, Кроуфорд? — выплевывает он.

Устремив взгляд прямо перед собой, я игнорирую Чейза, когда тот снова приближается.

Ублюдок.

Чейз, мать его, Монтгомери. Сексистская, лживая свинья, метящая на мое место в команде. Внутри закипает ярость. Чейз всегда славился грязным языком, просто раньше я никогда не оказывался под прицелом. Никогда не давал соперникам повода поливать меня дерьмом. Они, конечно, пытались использовать стандартные оскорбления про мать и семью, но меня это никогда не цепляло.

Киран пролетает мимо как раз в тот момент, когда Чейз швыряет в мою сторону очередное оскорбление. Тормозя рядом, друг обдает мои ноги ледяной крошкой.

— Просто забей на него. Они распускают языки, потому что паникуют.

— А паникуют потому, что проигрывают. Им бы тратить силы на игру, а не на пустой треп, — огрызаюсь я.

— Некоторые долбоящеры необучаемы, — ухмыляется Киран, пожав плечами.

— Факт.

Мы с Кираном занимаем позиции в зоне, шайба падает на лед, раздается свисток арбитра, и мы срываемся с места. Дьявольские близнецы в деле — мы несемся вперед, атакуя зону противника. «Мичиган» в очередной раз не может наладить хреновую защиту, чтобы нас остановить.

Это самый легкий матч плей-офф в моей жизни.Что, черт возьми, происходит с их обороной?

Я ухожу влево; Киран идет следом — достаточно близко, чтобы я ни на секунду не терял его из виду боковым зрением. И как полные идиоты, которыми игроки «Мичигана» и являются, когда эго и злость берут над ними верх, выбирают мишенью меня.

Я уже готовлюсь впечататься в борт и в последнюю долю секунды перекидываю шайбу назад.

Боль, пронзающая тело, когда меня вмазывают в борт не один, а сразу два игрока, заставляет челюсть сжаться, а перед глазами пляшут черные точки. И все же это того стоит: над ареной взвывает сирена, а следом раздается характерный победный вопль Кирана.

Я широко улыбаюсь, глядя на табло: на часах оставалось десять секунд, а счет стал 4:1.

Мы их уничтожили.

Я отталкиваюсь от бортика, осознавая, что позже этот силовой прием еще не раз почувствую. Чейз снова проезжает мимо, намеренно задевая меня плечом, и сплевывает прямо под ноги.

— Будем надеяться, ты не угробишь еще одного близкого человека. Будет жаль лишиться такого красивого личика, как у нее.

Я медленно поворачиваюсь.

— Что ты сказал, ублюдок?

Он разводит руки в стороны.

— Ты прекрасно слышал, мать твою. Может, проверишь, пристегнула ли она ремень, прежде чем...

Он не успевает закончить фразу.

Потому что в следующую секунду пелена кровавой ярости застилает глаза.

Краги сброшены, шлем летит в сторону. Его голова дергается вбок, когда я валю Чейза на лед, заставляя плеваться кровью.

Глава 50

Белла

Мама: С Грейсоном все в порядке??

Мама: Что стряслось?

Белла: Уже бегу к нему

Белла: Буду держать в курсе!

Белла: Я бегу

Синди отстает, покрывая благим матом охранника, который непозволительно долго тянул время и искал любые отговорки, лишь бы не пускать меня к Грейсону в медпункт.

Стоило заметить, как его накрывает ярость, я тут же вскочила со своего места. А уж когда увидела, какими ударами он сыплет, и вовсе сорвалась на бег.

Таким я его еще ни разу не видела.

Грейсон по природе человек уравновешенный. Сколько бы матчей я ни посетила, ни разу не пустил в ход кулаки, как бы отчаянно его ни провоцировали.

Что же, черт возьми, сказал тот игрок, раз так вывел его из себя?

Я то и дело пытаюсь унять неистово жужжащий в груди пчелиный рой, твердя себе, что пострадал другой хоккеист, однако окончательно поверю, что все обошлось, лишь когда встречусь взглядом с целым и невредимым Грейсоном.

Не думая о том, насколько дико выгляжу со стороны, я мчусь дальше, следуя указаниям, которые лениво процедил вслед закативший глаза здоровяк-охранник.

Повернуть налево.

Во второй коридор направо.

Через три двери...

— Ты бы слышал, что этот ублюдок нес! — от яростного крика Грейсона ноги сами собой прирастают к полу. — Его оштрафовать к чертям собачьим мало!

Ответа собеседника сквозь закрытую дверь не разобрать, но, прежде чем здравый смысл успевает меня остановить, стучу и решительно вламываюсь внутрь.

Грейсон стоит в углу: шея багровая, лицо пылает, грудь тяжело вздымается. Очередной готовый сорваться с губ крик затихает на полуслове, едва он замечает меня.

В первую секунду кажется, что я вломилась совершенно некстати. Ну правда,

От того, с какойбезумнойсилой он меня сжимает, из груди вырывается сдавленный выдох.

— Прости, я весь потный. Мне просто... нужно тебя обнять.

Обвивая руками его шею, я тихонько шепчу:

— Все хорошо, — Грейсон осторожно, словно нехотя, опускает меня на пол, позволяя наконец себя осмотреть. — Ты цел?

— С этим балбесом все в порядке. Оштрафовать Грейсона как раз требует второй участник драки.

Заглянув Грейсону за плечо, я замечаю мужчину лет пятидесяти пяти с заметной проседью в волосах, который пристально изучает меня серыми глазами.

Вопреки вибрирующему в воздухе напряжению, на его лице появляется искренняя, теплая улыбка.

— Черт меня дери, давно пора было познакомиться с девушкой, которая приструнила этого громилу!

Грейсон раздраженно фыркает.

Я просто не могу не ответить на теплую улыбку мужчины — настолько она заразительна.

— Я Белла, и, признаться, тут все дело в упорстве самого Грейсона, я здесь ни при чем.

Мужчина подается вперед, мягко протягивая руку для рукопожатия.

— Я Андерсон, его тренер, и уж поверьте, именно поэтому убежден: тут точно не обошлось без вашего участия, — выпустив ладонь, он переводит взгляд мне за спину — на Грейсона, который, как я чувствую, возвышается позади, точно скала. — Хотя сегодня он, кажется, дал небольшую осечку.

— Я же сказал, что он вякнул! — почти рычит Грейсон.

Андерсон примирительно приподнимает ладони.

— Я тебе верю, но, трезво оценивая ситуацию, сильно сомневаюсь, что судьи проявят такое же понимание.

— Да плевать, пусть выписывают штраф. Возможность разукрасить его физиономию стоила каждой копейки.

Андерсон только качает головой, устало сдавливая пальцами переносицу.

— Возвращайся-ка лучше в отель, приложи к руке лед и хорошенько остынь.

— А пресса?

Он отрывисто хохочет.

— Смеешься? Да репортеры за твой счет оторвутся по полной, а мне глупости из твоих уст совершенно ни к чему, — Андерсон проходит мимо и на секунду задерживается, вновь тепло улыбаясь. — Жаль, конечно, что при таких обстоятельствах, но я искренне рад наконец познакомиться.

— Взаимно, — улыбаюсь я в ответ. Безумно нравится та волна искренней заботы, которая исходит от них, несмотря на резкий тон беседы.

Лишь когда за тренером закрывается дверь, Грейсон снова подает голос:

— А где Синди?

— Устраивает разнос охраннику.

— Кто бы сомневался, — с мягкой усмешкой ворчит он.

— Что именно сказал игрок?

Его взгляд мгновенно тяжелеет.

— Тебе лучше не знать.

Я отшатываюсь, словно от удара, делая шаг назад.

— Оу... ладно.

Грейсон тяжело вздыхает, прикрывая глаза.

— Нет, Белла, ты не так поняла. Поверь... тебе действительно лучше оставаться в неведении.

— Вообще-то не лучше. Именно поэтому и спросила.

Грейсон шумно выдыхает, упирая руки в бока.

— Ну и упрямая же ты.

Повторив позу, я тут же парирую:

— Упрямый хоккеист.

Он прищуривается, а затем выпрямляется.

— Жди здесь. Быстро схожу в душ, заберу вещи, и вместе поедем в отель.

Цокнув, я устраиваюсь на кушетке.

— Ладно.

Грейсон не двигается.

— Что? — недоумеваю я.

Он качает головой.

— Слишком уж легко ты согласилась.

— В каком смысле?

— В прямом. Я велю что-то сделать, а ты просто... берешь и соглашаешься, — склонив голову, он подходит ближе и прикладывает ладонь к моему лбу. — Ты себя хорошо чувствуешь, Огонек?

Я отталкиваю его руку.

— Прекрати, все нормально. Давай шустрее в душ, от запаха антисептика меня уже мутит.

От него в памяти слишком живо всплывают бесконечные мамины поездки по больницам.

Во взгляде Грейсона что-то меняется, и прежде чем успеваю сообразить, что к чему, он подается вперед, подхватывает меня за талию и отрывает от земли.

— Ты что творишь, Грейсон?

— Тогда подождешь в коридоре, подальше от вони.

— Ходить я и сама прекрасно умею, — недовольно пыхчу я, когда он бережно опускает меня на пол уже за дверью.

Грейсон подмигивает и вальяжной походкой направляется прочь по коридору.

— Знаю.

Глядя ему вслед, я никак не могу уловить, что же изменилось. Толком не понимаю, в чем дело, но знаю наверняка: происходящее ни капельки не претит.

Более того, я просто без ума.

Спустя час мы с Грейсоном заходим в гостиничный номер: волосы у него влажные после душа, а на лице по-прежнему читаются отголоски недавней драки. Стоящие на прикроватной тумбочке часы показывают, что время близится к полуночи. Однако, несмотря на поздний час, сна ни в одном глазу.

И я далеко не единственная, кому сегодня не уснуть: Грейсон сосредоточенно покусывает нижнюю губу, погруженный в стремительно несущиеся мысли.

— Собираешься присесть или так и будешь мерить шагами комнату?

— Буду мерить.

— За последние восемь часов мы определенно поменялись ролями, — поскольку он упорно отмалчивается, я пытаюсь докопаться до сути. — Ты хоть что-нибудь ел?

Вместо ответа Грейсон лишь качает головой, но большего и не надо. Без лишних слов я сползаю с кровати, беру меню и звоню в службу заказа еды в номер. Диктую его любимые блюда: стейк средней прожарки, грибной соус отдельно, овощной салат, овощи на пару и внушительную порцию картофеля фри. Себе присматриваю горячий сэндвич с ветчиной и сыром: пусть во время матча я и набила живот, стоит увидеть, как ест Грейсон, собственный желудок мгновенно превратится в бездонную бочку.

Когда я опускаю трубку, Грейсон уже не ходит из угла в угол.

— Не стоило утруждаться.

Я пожимаю плечами.

— Подумала, еда поможет тебе немного успокоиться.

Он буравит меня взглядом, в котором проскальзывает какое-то непонятное чувство.

Склонив голову, я снова допытываюсь.

— Так что сказал тот игрок?

Его плечи каменеют.

— Не имеет значения.

— Еще как имеет, раз ты до сих пор сам не свой. Почему не можешь просто выкинуть его слова из головы?

Грейсон обводит губы языком.

— Потому что такое не прощают, и...

— И?

—...и, боюсь, он оказался прав.

Я похлопываю по постели рядом с собой.

— Теперь я просто обязана узнать, что этот мерзавец наговорил.

Садиться на кровать Грейсон не спешит — вместо этого плашмя падает назад, закидывает руку за голову и уставляется в потолок.

— У меня язык не повернется это повторить. Слишком уж мерзко.

— Ну а тему хотя бы назвать можешь?

Он переводит взгляд на меня.

— Речь шла о тебе.

Я изумленно приподнимаю брови.

— Обо мне? Но почему ты так вспылил?

В ответ Грейсон лишь закатывает глаза.

— Если хочешь, чтобы я говорил начистоту, перестань изображать наивность.

— Да ничего я не изображаю! Понятия не имею, с чего бы тебе так злиться

Слова застревают в горле — он резко садится лицом ко мне, буквально пригвоздив к месту яростно-пристальным взглядом.

— Белла, ты прекрасно знаешь, что для меня не просто ассистентка. Я сказал это перед уходом. И вообще повторял не раз.

— Я думала, ты просто дразнишься, — медленно роняю я.

Тяжело вздохнув, Грейсон отводит взгляд, и от сквозящего во всей его фигуре сокрушительного поражения настолько болезненно сжимается сердце, что я протягиваю руку и касаюсь его колена. Стоит дотронуться, как пальцы прошибает разрядом статического тока.

— Что тебе нужно, Грейсон? Что принесет облегчение?

— Ты не сможешь этого дать.

— Попробуй.

Он резко поворачивается, и от вспыхнувшего в глазах пламени у меня мгновенно пересыхает во рту.

— Ты, Белла, — произносит он. — Мне нужна ты.

Я невольно отшатываюсь, пока сердце бешено колотится. Мысли путаются — разлетаются вдребезги, а в голове истошно вопит страх, требуя немедленно спасаться бегством.

— Грейсон, но у нас же просто соглашение...

Он горько усмехается, но в смешке нет ни капли веселья.

— Так и знал, что ты скажешь нечто подобное.

— Но ведь так оно и есть.

— Ты лжешь самой себе, думая, будто мы просто коллеги, — он поднимается на ноги. — Ты не готова признаться в подобном, но я человек терпеливый, Белла, могу и подождать.

— Чего подождать? — едва выговариваю я, поднимаясь: оставаться сидеть, когда сердце вот-вот выпрыгнет из груди, — сущая пытка.

— Того, что наконец признаешь: в наших отношениях никогда не было фальши.

— Грейсон, но как же контракт...

— К черту контракт, Белла! — его грудь тяжело вздымается, а во взгляде горит столько страсти, жара и какого-то еще, неведомого мне чувства, что не выходит даже отшатнуться. — Наедине мы целовались куда чаще, чем на людях. Соглашение никогда не сводилось к обычной бумажке, и ты прекрасно об этом знаешь.

В груди закипает возмущение, на языке настойчиво вертятся слова, которые вовсе не хочется произносить. Я почти физически ощущаю горький привкус отрицания — отчаянную попытку сердца защититься.

С трудом сглотнув, чтобы унять сухость в горле, я едва слышно шепчу:

— Происходящее оставалось лишьпритворством. Мы же договорились, что все не всерьез.

— Тогда продолжай притворяться, — выдыхает он.

— Что?

— Внушай себе, будто между нами все ненастоящее, притворяйся, что сведется к простой репетиции. Мне плевать, черт возьми, какие сказки ты выдумываешь, дабы заглушить страх, — толькопритворяйся, — он уже почти умоляет. Грейсон неумолимо наступает, заставляя пятиться, пока я не упираюсь в край стола. Оперевшись руками по обе стороны от меня, он смотрит с такой первобытной, мучительной жаждой, что устоять невозможно. — Ты нужна мне как воздух, Белла, и если отступишь, я перестану дышать. Пожалуйста, просто продолжай притворяться, — его взгляд лихорадочно мечется, отчаянно выискивая что-то в моих глазах, и в следующее мгновение будто вверяет свою жизнь. — Притворись, что хочешь меня так же отчаянно, как я тебя. Пусть всего на одну ночь.

— Ты меня хочешь? — едва слышно шепчу я.

Его грудь бурно вздымается.

— Хочу с самой первой секунды, как увидел.

На сей раз сердце колотится совсем по другой причине. Сердце, так долго запертое на замок. Но сейчас оно делает робкий шаг навстречу, ведь передо мной — абсолютная, чистая искренность. Я слышу ее в голосе, ловлю электрические разряды, пробегающие между нами. Всем своим существом Грейсон выказывает неприкрытую, первобытную нужду.

Желание поглощает целиком, без остатка.

И теперь, зажатая в его объятиях, ощущая на себе всю сокрушительную мощь страсти, я никак не могу вспомнить, почему вообще так упорно бежала от Грейсона Кроуфорда.

— Для меня наши отношения никогда не являлись фальшью, Белла. Знаю, ты тоже меня хочешь, но если так необходимо убеждать себя...

Я поддаюсь вперед прежде, чем разум успевает меня остановить.

Приподняв подбородок, сжимаю в кулаке его футболку и нетерпеливо притягиваю губы к своим.

Глава 51

Грейсон

Мама: Только что видела драку

Мама: Ты в порядке?

Мама: Что сказал Чейз? Провоцировал тебя из-за места в «Ледяных Ястребах»?

Грейсон: Нет, эту мерзость даже повторять не стоит

Грейсон: Но я в норме, спасибо, что спросила

Мама: Конечно, милый, рада, что ты цел

Мама: Тебя оштрафовали? Это как-то отразится на шансах остаться в команде?

Грейсон: Насчет последствий пока не уверен, думаю, тренер попытается объяснить, что именно было сказано, но да, впаяли штраф на 3000 долларов

Мама: Держу кулачки, чтобы они поняли: Чейз сам спровоцировал

Мама: Белла с тобой?

Грейсон: Конечно

Мама: Хорошо, она мне нравится

Мама: Просто сокровище

Грейсон: Знаю

Грейсон: Надеюсь, однажды выпадет счастье на ней жениться

Она меня целует.

Белла Стратфорд меня целует.

И я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось.

Скользнув ладонями вверх по ее шее, я бережно беру лицо в руки, удерживая так трепетно, словно Белла — самое драгоценное, что есть в мире. С ее губ срывается тихий, прерывистый стон, и я жадно проглатываю его, заставляя ее пятиться к кровати.

Я провожу языком по ее губам, умоляя впустить меня, и в то мгновение, когда мягкие губы приоткрываются, издаю глухой рык.

Она идеальна во всех смыслах этого слова.

Оторвав руки от ее лица, я перехватываю Беллу за бедра и одним плавным движением отрываю от пола. Впитываю удивленный вздох, разворачиваясь и опускаясь на матрас так, чтобы она оказалась сидящей на мне верхом.

— В прошлый раз, когда ты так сидела, нас грубо прервали, — выдыхаю я между поцелуями.

— Как невежливо со стороны Бэмби, — мурлычет она. Голос, пропитанный жаром, срывается.

Ее бедра начинают едва заметно двигаться, раскачиваясь взад-вперед, идеально подстраиваясь под мою твердую длину. Крепко сжимая ее талию, я перебираю пальцами, лаская открывшуюся полоску нежной, как шелк, кожи. Медленно веду ладонями вверх по позвоночнику, улыбаясь сквозь поцелуй, когда тело вздрагивает от моих прикосновений.

Добравшись до затылка, я зарываюсь пальцами в волосы и мягко сжимаю пряди, удерживая ее рядом, пока жадно поглощаю губы. Бедра рефлекторно подаются навстречу, изнывая от желания.

Белла запускает пальцы в мои волосы; мы оба задыхаемся, когда она наконец отстраняется. Ухватившись за край футболки, стягивает ее через голову, оставаясь сидеть на моих коленях в одном черном кружевном белье.

Внезапно легкие забывают, как функционировать.

— Ты до одури прекрасна, — хриплю я.

Легкий румянец расползается по ее щекам. Пальцы танцуют по моей облегающей черной футболке.

— Твоя очередь, — шепчет она.

В глазах вспыхивает пламя. Прежде чем Белла успевает пошевелиться, я резким движением укладываю ее на спину; длинные темные волосы веером рассыпаются по матрасу.

— Но я ведь даже не начинал с тобой играть.

Белла Стратфорд

Белла забирается с ногами на матрас, сгибает их в коленях и разводит бедра, пока я нависаю над ней, не зная, с чего начать. Хочется прикоснуться к каждому сантиметру тела. Я опускаюсь на колени; огромные карие глаза следят за каждым движением, когда я тянусь к пуговице джинсов, расстегиваю и стягиваю их вниз.

Взору открываются черные кружевные трусики из того же комплекта, и я окончательно пропал.

Самоконтроль летит к чертям.

Отшвырнув джинсы в сторону, я подхватываю Беллу под колени и тяну на себя. Одним быстрым рывком сдвигаю кружево в сторону, и из глубины груди вырывается стон при виде ее влажного блеска.

— Господи, Огонек, ты идеальна. Только посмотри на себя. Я едва дотронулся, а ты уже вся течешь.

Услышав хриплый голос, она снова начинает инстинктивно подаваться бедрами навстречу.

Я медленно веду ладонями вверх по ногам; Белла судорожно вдыхает, когда я останавливаюсь на талии и поглаживаю кожу большим пальцем. Осторожно скольжу к тому месту между ее бедер, которое уже набухло и увлажнилось, изнывая в ожидании ласки.

Член болезненно твердеет.

С губ Беллы срывается тихий скулеж, стоит коснуться местечка прямо над клитором.

— Умоляю, скажи, что знаешь, что делать, — стонет она.

— Тебе никогда не придется умолять или что-то показывать. Никогда.

Я подкрепляю свои слова, прокатываясь большим пальцем по ее клитору. То, как Белла приоткрывает рот в стоне и вскидывает бедра, будет крутиться в голове на повторе всю ночь, не давая уснуть.

— О, боже, — тяжело дышит она, пока я продолжаю вычерчивать ровные круги по чувствительному бугорку. — О, боже.

— Не бог заставляет тебя извиваться, — мурлычу я, склоняясь так, что между нашими губами остается пара сантиметров. — А я. Так что скажи это.

В ее глазах вспыхивает искра.

— Сказать что?

— Произнеси мое имя, — почти молю я, в ту же секунду погружая палец в теплую влагу.

Белла запрокидывает голову, судорожно втягивая воздух.

— Грейсон! — ее пальцы тянутся ко мне, впиваясь в предплечья, а бедра двигаются быстрее, насаживаясь на руку.

— Вот так, малышка, правильное имя, — я прикусываю губу, но не могу сдержать стона. — Черт, Огонек, посмотри, как ты скачешь на моих пальцах.

Я добавляю еще один палец; во рту скапливается слюна от того, как Белла извивается на моей ладони.

— Вот так, малышка. Покажи, как тебе хорошо.

Голова откинута назад, тело напряжено всего от пары минут ласк. Ухмыльнувшись, я вытаскиваю пальцы, упиваясь каждой секундой, когда Белла поднимает голову и мечет в меня молнии взглядом.

Но весь яд в глазах мгновенно растворяется, стоит мне поднести пальцы к губам и облизать их.

— Чего-то хочешь? — дразню я.

— Думаю, ты прекрасно знаешь, чего я хочу, Грейсон.

Я тихо мычу, опускаясь лицом к ее бедрам и оставляя дорожку мелких поцелуев вниз, туда, где действительно нужен. Ее набухшая плоть заставляет сердце сбиваться с ритма.

И когда Белла прикусывает губу, а затуманенный взгляд намертво приковывается ко мне, я больше не могу ждать.

Склонив голову, я скольжу языком по горячей складке, наслаждаясь звуками ее стонов. Прижимаю ногу рукой, не давая сдвинуться с места, но Белла все равно умудряется тереться бедрами о мое лицо. Пальцы зарываются в волосы, притягивая еще ближе, а от ее прерывистого дыхания и тихих стонов на члене выступает предэякулят.

— Невероятно, — рычу я, а затем обхватываю ее клитор губами и втягиваю в себя.

Стон больше напоминает крик наслаждения. Белла тянет меня за волосы с такой силой, что удивляюсь, как не вырывает с корнем. Когда ее тело снова напрягается, а бедра начинает бить дрожь, я отпускаю одну ногу; меня разрывает от дикого восторга, когда Белла закидывает ее мне за шею, чтобы прижаться плотнее. Я подыгрываю, погружая внутрь два пальца.

Я сгибаю их, нащупывая ту самую точку, и Белла вскрикивает, кончая.

— Умница, малышка, отпусти себя.

Ее оргазм — самое потрясающее зрелище и звук на свете. Я не могу оторвать глаз, не перестаю сосать и вылизывать, пока Белла не начинает отползать назад от сверхчувствительности.

Ее грудь высоко вздымается, веки полуопущены — она еще никогда не была настолько красивой.

Я медленно поднимаюсь; взгляд Беллы следит за тем, как я провожу пальцем по губам, слизывая ее соки. На вкус как рай.

Затем ее глаза скользят ниже, к выпирающему бугру в моих штанах, который инстинктивно дергается от внимания.

Я срываю футболку через голову; требуются все крупицы самоконтроля, чтобы не кончить от хищного, жадного блеска в ее глазах. Дальше — только лучше: я медленно расстегиваю джинсы и стягиваю их вниз.

Член до боли натягивает ткань боксеров, и когда Белла, прикусив губу, ползет на четвереньках, я больше не в силах сдерживать стон.

Как только она оказывается рядом, я зарываюсь пальцами в ее волосы, бережно обхватываю затылок и запрокидываю голову.

— Делай со мной что хочешь, Огонек, — прежде чем она успевает пошевелиться, я отпускаю пряди и бормочу: — Но сначала...

Я завожу руки за ее спину, расстегиваю лифчик и высвобождаю грудь; меня едва не накрывает желание повалить Беллу на кровать и затрахать до потери сознания.

И все же я не могу до конца сдержаться. Провожу пальцем по соскам, и по венам разливается чистый кайф, когда они мгновенно твердеют.

Белла порывисто подается вперед, так что тяжелые, налитые груди приподнимаются навстречу, и внезапно одного прикосновения пальца становится мало. Я обхватываю ее формы ладонями, с рычанием мягко разминая их. Дыхание Беллы учащается, грудная клетка вздымается все выше, предлагая еще больше.

— Ты меня погубишь, — хрипло шепчу я.

Пальцы Беллы скользят вверх по моим ногам, оставляя за собой дорожку мурашек, пока не забираются под резинку боксеров и не оттягивают ее. Член вырывается на свободу, и от того, как резко Белла втягивает воздух при виде меня, снова дергается.

От одного только его вида рядом с лицом Беллы пальцы на ногах поджимаются.

Мне нельзя кончать. Только не сейчас.

Но, Господи, как же это сложно, когда девушка мечты стоит на коленях, мои руки сжимают ее грудь, а сама она облизывает губы, голодным взглядом пожирая член. И когда ее ладонь скользит вверх, обхватывая член у основания и крепко сжимая, на головке выступает смазка.

Голова откидывается назад.

Надолго меня не хватит.

Я думал об этом моменте с Беллой каждый божий день, стоя в душе и обхватывая рукой член, а

Белла высовывает язычок, проводя им от основания до самой головки, и бедра инстинктивно дергаются навстречу.

— Твою мать! Буду честен: когда ты так смотришь и дразнишь, меня надолго не хватит.

Я замечаю, какое абсолютное удовлетворение приносят ей эти слова.

— Тогда посмотрим, как быстро я смогу заставить тебя кончить, — мурлычет она.

Без предупреждения Белла целиком заглатывает член. Обеими руками обхватывает ствол у основания, двигая ими в разные стороны, втягивает щеки и начинает сосать.

Я распахиваю глаза; руки перебираются с ее груди на затылок, потому что,Боже правый, как же хочется отпустить тормоза и просто трахать ее рот. Белла переводит ладони мне на ягодицы, притягивая ближе; голова ритмично двигается вверх-вниз, поглощая член все глубже. Одна из рук отрывается, чтобы погладить яйца, и я окончательно пропадаю.

— Черт, — ругаюсь я.

Я пытаюсь отстраниться, но Белла поднимает глаза, в которых читается чистейший вызов, и продолжает держать меня в плену рта. Твою мать, ничто не остановит от того, чтобы кончить ей в рот, пока Белла досуха меня высасывает.

Ничто не могло к этому подготовить. Реальной в миллион раз лучше любой фантазии.

Экстаз простреливает вдоль позвоночника, яйца сводит, и меня накрывает самый мощный оргазм в жизни.

Белла сглатывает, прежде чем член с характерным чмоканьем выскальзывает из ее губ. Она опускается на пятки и облизывается.

— Кажется, я победила.

Наука и логика летят в окно. Мне не нужно время на восстановление; не нужно переводить дыхание. Член по-прежнему стоит колом, и единственное, чего я хочу — она.

— Я еще не закончил, — рычу я.

В ее глазах вспыхивает торжествующий огонь, когда я хватаю с комода позади себя бумажник и достаю презерватив. Двигаюсь к ней; взгляды намертво сцеплены, напряжение можно резать ножом. Я забираюсь на матрас, заставляя Беллу медленно пятиться.

Она приподнимает подбородок.

— Можешь больше не сдерживаться.

Сердце отбивает бешеный ритм, грудь тяжело вздымается.

— Откуда ты знаешь, что я сдерживаюсь?

— Потому что вижу: ты держишь себя на коротком поводке.

Белла откидывается на спину; грудь оказывается прямо напротив моего лица, и я не могу удержаться: склоняюсь и втягиваю сосок в рот.

— Делай со мной что заблагорассудится, Грейсон, — шепчет она, извиваясь под ласками языка. — Отпусти себя и трахни меня так, как хочется.

От этих слов окончательно сносит крышу. Я с рычанием приподнимаюсь, наматываю ткань ее трусиков на кулак и дергаю, разрывая кружево. Срываю их с тела, наслаждаясь тихим вздохом, ласкающим слух.

Обхватив Беллу за лодыжки, я упиваюсь замешательством в ее глазах ровно за секунду до того, как переворачиваю на живот; удивленное аханье — музыка для моих ушей. Переместив руки на талию, я приподнимаю ее задницу.

— Бойся своих желаний, Огонек.

Но Белла лишь выгибается, приподнимая охренительную задницу еще выше, и парирует:

— Об этом желании я не пожалею.

Это лишний раз доказывает: она моя.

Я больше не могу сдерживаться. Белла стоит на четвереньках в ожидании, и это сводит с ума.

Приподнимаясь, я прижимаюсь к ее бедрам и подтягиваю верхнюю часть тела к себе, чтобы Белла плотно прижалась ко мне спиной. Жар ее кожи заставляет головку члена налиться свинцом. Обхватив себя рукой, я раздвигаю ей колени.

Когда головка скользит по влажному, поблескивающему входу, мы оба стонем; Белла откидывает голову мне на грудь. Впиваясь в ее губы, я проглатываю судорожные вдохи и стоны, одним плавным движением толкаясь вперед и погружаясь в самое невероятное чувство в жизни.

Я замираю, наслаждаясь тесным жаром, обволакивающим член.

— Господи, — стону я.

В тот момент, когда ее бедра начинают раскачиваться, я прихожу в движение, еще громче рыча прямо в губы.

Чистый экстаз.

Ощущение того, как вхожу и выхожу, того, как тугое лоно меня принимает, как мышцы смыкаются вокруг. Я хочу чувствовать это до конца гребаной жизни.

— Ты создана для меня, — тяжело дышу я. — О господи, мать твоя, ты создана для меня. Чувствуешь это, Белла? Насколько идеально мы подходим друг другу?

— Да, — выдыхает она. — Да.

Свободной рукой — пока вторая ласкает ее сосок — я медленно скольжу вниз по животу, наслаждаясь пьянящим стоном, вырывающимся из ее груди. Бедра Беллы раскачиваются быстрее, подстраиваясь под темп.

— Вот так, Огонек, скачи.

Я толкаюсь жестче, безжалостно, и, когда большой палец скользит по ее клитору, стенки сжимаются вокруг.

— Кончи для меня, — рычу я. — Я же чувствую, как ты этого хочешь.

— Продолжай, — умоляет она. Руки тянутся назад и обхватывают меня за шею. — Не останавливайся.

— И в мыслях не было, — хриплю я; член наливается кровью.

Бедра с хлопком бьются о ее, стенки сжимаются все туже, а я быстрее и жестче ласкаю клитор. Меня надолго не хватит, но хочу оказаться на вершине экстаза одновременно.

Впиваясь в губы, я жадно сминаю ее рот, одновременно надавливая на клитор и сжимая сосок. Белла кричит мне прямо в рот, нутро судорожно пульсирует, а тело в моих руках вытягивается в струну.

Этого достаточно, чтобы кончить внутри нее.

— Грейсон! — вскрикивает Белла, отрываясь от губ; пальцы до боли впиваются мне в шею.

Я повторяю ее имя снова и снова, как услышанную молитву, пока мы кончаем в объятиях друг друга.

Глава 52

Белла

Белла: Кажется, я наконец поняла, почему ты так визжала из-за одной кровати

Лайла: ЗАМОЛЧИ!

Лайла: О БОЖЕ МОЙ!

Лайла: МНЕ НУЖНЫ ПОДРОБНОСТИ!

Я и не подозревала, что секс бывает настолько умопомрачительным.

Слышать-то, конечно, доводилось всякое, но я всегда думала, будто девушки попросту сочиняют. Ан нет, ни капли, и меня, как ни странно, подмывает отправить Лайле сообщение с напутствием: никогда не соглашайся на меньшее.

Однако мысли путаются, окутанные томной дымкой пережитых один за другим оргазмов и образом обнаженного Грейсона.

О чем я теперь буду вспоминать целую вечность. Мужчина словно высечен из мрамора, мускулы тверды, как кремень. Он лениво выводит пальцами круги у меня на спине, и прикосновения бьют током, но одновременно с этим странным образом успокаивают.

Перевернувшись на бок, я подтягиваю гостиничную простыню к самой груди. Собираюсь уже провести ладонью по его телу, как вдруг замечаю синяки, только-только проступающие на боку со стороны спины. Ахнув, я стремительно сажусь, игнорируя вопросительный взгляд Грейсона, и заставляю его перевернуться на живот, чтобы получше все разглядеть.

— След от того удара?

Грейсон сильно хмурится, тщетно пытаясь заглянуть за спину, но от этого движения лишь болезненно морщится.

— Боже правый, ты же ранен, а трахал меня до полного беспамятства!

Его губы трогает лукавая ухмылка.

Рука так и чешется стереть самодовольную ухмылку с его лица, но по тому, как осторожно Грейсон опускает голову на подушку, стараясь лишний раз не тревожить корпус, становится ясно: ему действительно больно.

— Почему ты не сказал, что ранен? — соскакивая с кровати, я нахожу халат и набрасываю на плечи, мысленно помечая для себя глянуть производителя: ткань прикасается к телу божественно мягко.

Грейсон лишь пожимает плечами, пока я возвращаюсь к постели, чтобы осмотреть повреждения.

— Дело житейское. Тот ублюдок неплохо мне вломил, — он снова ухмыляется, — да и ничто в мире не удержало бы от возможности тебя взять.

Щеки мгновенно краснеют. Живот сводит тугим узлом.

Прежде чем Грейсон успевает добавить хоть слово, я убегаю в ванную, хватаю маленькое полотенце и смачиваю его водой. Взглянув в зеркало, сталкиваюсь лицом к лицу с девушкой, которую совершенно не узнаю.

Я выгляжу...счастливой.

Волосы растрепаны, на щеках играет румянец, глаза сияют. И в этот же миг на лице отражается запоздалое озарение: я ведь заказывала еду, и ее, по всей видимости, пытались доставить в тот момент, когда мы вовсю занимались сексом.

Тихо чертыхаясь, я выхожу из ванной и слегка приоткрываю дверь номера. Взгляд опускается к полу, где сиротливо стоит уже успевший остыть ужин.

Шумно выдохнув, я перехватываю поднос и пинком захлопываю за собой дверь.

— Про еду-то мы совсем забыли.

Грейсон медленно перекатывается на спину, едва заметно морщась от боли, но лицо озаряет довольная ухмылка.

—Яуже сыт.

От подобного напоминания перед глазами мгновенно вспыхивает образ Грейсона, устроившегося между моих бедер.

Пока он не успел заметить, как сильно заводит одно лишь воспоминание и как отчаянно хочется умолять о втором раунде, я хватаюсь за телефонную трубку. Избегая встречного взгляда, прошу портье прислать ведерко со льдом и согревающий компресс.

— Ты что задумала? — с сомнением интересуется Грейсон, стоит опустить трубку.

— Ты позаботился обо мне. Теперь моя очередь окружить тебя заботой.

От его взгляда сердце окончательно тает, растекаясь лужицей у ног.

— А можно сделать так, чтобы частью заботы стало твое возвращение в постель?

Я одаряю его строгим, не терпящим возражений взглядом.

— Ты ранен.

— Чтобы обнимать тебя, много физических усилий не требуется.

Услышанное заставляет невольно выпрямиться. Даже не припомню, когда в последний раз мужчина хотел просто обниматься после секса. Я вообще не подозревала, что они на такое способны.

— Я же вижу, как у тебя в голове мысли скачут с бешеной скоростью. Просто иди и ложись.

Его голос словно обретает какую-то мистическую власть: ноги несут меня к постели прежде, чем успеваю отдать им приказ. Грейсон широко раскидывает руку, и я уютно устраиваюсь у него под боком, опустив голову на грудь. Осторожно, стараясь не задеть проступающие синяки, обнимаю его за талию.

— Мне все равно придется встать, когда принесут лед, — шепчу я после пары минут полной тишины. Тело сладко обмякает от неспешных прикосновений: он лениво выводит пальцами узоры на моей руке и спине.

— Я ценю каждую секунду, что ты мне даришь, Огонек, — хрипло шепчет он.

Грейсон даже не подозревает: пожелай он оставить меня себе — противиться не стану. Не знает, что сердце устремилось навстречу его собственному с самой первой секунды знакомства, и больше нет сил удерживать их порознь.

Осознание набатом звенит в ушах, а ладони начинают едва заметно подрагивать. Во рту мгновенно пересыхает: признание уже готово сорваться с языка, слова упрямо рвутся наружу, буквально раздирая горло.

Я наших отношениях никогда не было фальши.

Губы приоткрываются для признания.

— Я никогда не...

Но тут в дверь оглушительно стучат, и одновременно тишину номера прорезает пронзительный телефонный звонок. От неожиданности я резко вздрагиваю. Грейсон выскальзывает из постели, на ходу достает из шкафа халат и бросает в сторону двери.

— Я сам возьму лед.

Перевернувшись на бок, я хватаю с прикроватной тумбочки телефон. Охваченная паникой от мысли, как близко подошла к опасной черте и едва не выпалила те самые слова, я даже не смотрю на экран, принимая вызов.

Да и не задумываюсь, с чего вдруг звонят в три часа ночи.

— Алло, Белла слушает.

Дверь гостиничного номера закрывается.

Грейсон что-то говорит.

Голос на другом конце провода — тот самый, что слышала с самого детства, когда маленькой девочкой играла на заднем дворе с ее дочерью, — заполняет пространство, но слова...

Слова совершенно не укладываются в голове.

Вообще ничего не укладывается.

Я словно слышу чужую, незнакомую речь.

— Прости... что?

В трубке снова раздается пронзительный голос Шарлотты. На этот раз смысл сказанного наконец доходит до меня, но боже, как бы хотелось этого не слышать.

— Белла, тебе нужно срочно вернуться домой...

Перед глазами плывет.

Сердце уходит в пятки.

Внутри все обрывается.

Телефон с глухим стуком падает на ковролин.

Грейсон вмиг оказывается передо мной на коленях, на лице написана крайняя тревога. Он пытается что-то сказать — все пытаются заговорить, — но я не могу. Не тогда, когда слова набатом бьют в голове.

Нахмурившись, Грейсон подбирает телефон и вслушивается в слова Шарлотты.

Я отчетливо вижу миг, когда до него доходит смысл. Словно бьют наотмашь.

Время — жестокая, безжалостная штука — предательски замедляет ход именно тогда, когда отчаянно хочется, чтобы все поскорее закончилось.

Грейсон переводит на меня взгляд, медленно поднимая голубые глаза, полные бездонной, бесконечной тоски.

И в сознании вновь оглушительным эхом отдается фраза:

Твоя мама и дня не протянет.

Лайла: Мама звонила

Лайла: Я вылетаю ближайшим рейсом

Лайла: Буду у тебя так быстро, как только смогу, Белла

Лайла: Я тебя люблю

Глава 53

Грейсон

Грейсон: Говорят, Триша и дня не протянет

Мама: О, Грейсон, мне так жаль

Мама: Что я могу сделать?

Мама: Позволь чем-нибудь помочь

Я вцепляюсь в руль с такой силой, что костяшки пальцев белеют.

Белла не проронила ни слова.

Ни единого звука.

В ту же секунду, как Шарлотта сообщила, что Триша не доживет до утра, я вскочил и начал действовать. Белла же застыла, как вкопанная посреди всего хаоса. Я успел побросать вещи в сумки, отправить сообщение тренеру и обзвонить все авиакомпании, пока наконец не осознал: единственный способ как можно скорее доставить Беллу к матери — это забронировать частный самолет.

Деньги не имеют никакого значения.

Вообще ничто не имеет значения, кроме одного: успеть привезти Беллу к маме.

Будь у меня шанс попрощаться с Дрю, я бы горы свернул ради этого. Однако единственный самолет, доступный

Я изо всех сил стараюсь успеть, правда. Гоню выше лимита, параллельно пытаясь отогнать образ переломанного тела Дрю, неестественно вывернутую шею и остекленевшие глаза. Я хочу вовремя доставить Беллу, но никогда, ни за что на свете не прощу себе, если спровоцирую аварию.

Из того, что удалось разобрать сквозь рыдания мамы Лайлы: она встала посреди ночи за стаканом воды и решила проведать Тришу, но обнаружила, что та не дышит. Шарлотта пыталась ее реанимировать до самого приезда скорой. Парамедикам удалось откачать Тришу, но врачи говорят, что долго она не протянет.

Мы в буквальном смысле ведем гонку со временем.

Осталось всего пятнадцать минут до небольшой взлетно-посадочной полосы, но даже после этого предстоит лететь чуть больше трех часов, а потом еще двадцать минут гнать до больницы.

Надо было арендовать вертолет.

До боли хочется прикоснуться к Белле, попытаться хоть как-то поддержать, но я физически не могу оторвать ладони от руля. С момента того звонка ее телефон вибрирует без остановки. Вне всяких сомнений, это Шарлотта с новостями, но Белла не отвечает.

Даже не глядит на экран.

Не произноситни звука.

Поразительный контраст с той девушкой, которая еще совсем недавно краснела и прикусывала губу, лежа у меня на груди.

Сворачивая к маленькому аэропорту, я делаю глубокий вдох, морально готовясь к ближайшим часам. Белле понадобится помощь и поддержка — причем в таких масштабах, к которым, боюсь, она совершенно не готова.

И когда я выхожу из машины, огибая капот, чтобы помочь ей, впавшей в полукоматозный ступор, выбраться из салона, не могу отделаться от неотступного предчувствия: мир Беллы вот-вот разлетится вдребезги.

Глава 54

Белла

Шарлотта Карсон: Она ненадолго приходила в себя, спрашивала тебя

Шарлотта Карсон: Снова без сознания

Шарлотта Карсон: Ей поставили капельницу с обезболивающим

Ноги послушно шагают, руки слегка покачиваются в такт ходьбе, сердце бьется... но разум? Разум унесся куда-то далеко.

Все время я пытаюсь подготовить себя к неизбежному, пытаюсь придумать прощальные слова и ответы на вопросы, которыми наверняка задамся, когда стану старше. Еще столько всего хочется услышать от мамы, так нужно ее присутствие на стольких важных событиях, так необходимы сотни неслучившихся разговоров; и все же я во весь дух мчусь по больнице, отчаянно пытаясь застать ее живой.

Шарлотта то и дело присылает сообщения, но стоит взглянуть на экран, как перед глазами все расплывается и смысл ускользает.

Как же так?

Как же стремительно она угасла?

Ведь еще вчера утром мы обнимались, и она, лучезарно улыбаясь, просила жить полноценной жизнью.

Расспросив медсестру о дороге, Грейсон опускает ладонь мне на поясницу и подгоняет; мы стремительно мчимся по стерильно-белым коридорам. Днем больницы внушают неподдельный страх, но по ночам становится совсем невыносимо: из-за люминесцентного освещения кажется, будто ты очутилась в клетке под круглосуточным наблюдением.

Мы бежим без остановки, мысли лихорадочно кружатся в голове, пока наконец не заворачиваем за угол.

Из палаты выходит Шарлотта — бледная, как смерть; она так шатается, что вынуждена опереться о стену, дабы удержаться на ногах. А лицо...

Взгляда на нее достаточно, чтобы все понять.

—Нет.

Крик силой вырывается из груди. Грейсон хватает меня за плечи, пытаясь удержать, но в кровь выбрасывается мощная доза адреналина. На каком-то неведомом доселе надрыве я отталкиваю его, уворачиваюсь от медсестры. На бегу я даже задеваю Шарлотту; сердце болезненно сжимается при виде ее заплаканных щек.

— Нет! — кричу я еще отчаяннее.

Прорываясь вперед, хватаюсь за ручку и одним резким толчком распахиваю дверь: на постели неподвижно лежит мама. Ее грудь замерла, а медсестра как раз объявляет время смерти и накрывает тело белой простыней.

Время смерти: 8:53 утра.

Скончалась три минуты назад.

Три минуты.

Сто восемьдесят секунд.

Если бы я только бежала быстрее...

Раздается чей-то истошный крик, и требуется целая вечность, чтобы наконец дошло: кричу я сама.

Именно сейчас сердце и разбилось.

Не когда бросил отец.

Не когда сковал страх, что Грейсон уйдет.

Не при потере работы.

Не из-за переезда Лайлы на другой конец страны.

А сейчас.

Когда тебя покидают навсегда.

Самый страшный кошмар и самое глубокое горе воплотились наяву.

Я не успела попрощаться... всего на три минуты.

Мир погружается во тьму.

Глава 55

Белла

Абонент временно недоступен

Я перестала считать дни и часы в тот самый миг, когда время обошлось со мной слишком жестоко и лишило заслуженного прощания.

Я не успела обнять ее теплое тело до того, как оно остыло.

Я не успела услышать ее голос в последний раз.

Я не успела сказать, как сильно люблю ее... и услышать эти слова в ответ.

Все те мелочи, которые с детства принимала как должное. Железобетонная уверенность в том, что мама будет рядом на дни рождения, в Рождество, на моей свадьбе — да и просто в обычные дни, когда мы сидели бы на диване и смотрели криминальные документалки.

Я больше ни секунды жизни не проведу рядом с ней.

Я знала, что она больна. Видела, как угасает, но мозг так и не осознал, во что превратится реальность. Насколько иначе все будет ощущаться.

Я больше не нахожу утешения, бродя по дому детства. Больше не чувствую того тепла, которое излучала мама.

Я вообще ничего не хочу чувствовать без нее.

Ее запах въелся в стены и лишь напоминает о том, что мама должна быть здесь, должна наполнять дом светлой энергией, но ее нет.

Я замираю посреди гостиной; в груди становится невыносимо тесно.

Как теперь жить дальше?

Как продолжать жить без человека, который был со мной с первого дня?

Как проститься с той, кого знала всю свою жизнь?

Я больше никогда не увижу ее улыбку.

Никогда не услышу смех.

Никогда не попробую ее стряпню.

Мы больше никогда не будем обмениваться шутками.

Я больше никогда не услышу ее ежедневных признаний.

Больше никогда не сниму трубку и не услышу на том конце провода нежный, успокаивающий голос.

Как тогда, когда она звонила по выходным, чтобы узнать, как у меня дела.

Или без умолку дразнила по поводу парней, с которыми я встречалась или не встречалась.

Ее добродушное вмешательство в мою жизнь.

Забавные мемы с собаками, которые она присылала, чтобы через две секунды перезвонить, истерично хохоча в трубку.

Сердце внезапно замирает.

У меня больше нет мамы.

Ноги подкашиваются.

Губы дрожат.

Руки

Глаза застилают слезы.

Грейсон оказывается рядом в мгновение ока, но его запах — это не запах мамы. Его прикосновения — не прикосновения заботливой мамочки. Его голос лишен умиротворяющей мягкости.

Я больше никогда не почувствую ее объятий.

Слезы льются градом, тело содрогается от рыданий, пока не остается ничего, кроме бесконечного отчаяния.

— Пожалуйста, сделай так, чтобы это прекратилось, — кричу я, судорожно вцепившись в грудь. — Пожалуйста, пусть это прекратится!

— Я не могу, Белла. Мне очень жаль, — в голосе Грейсона звучит невыносимая мука.

— Я не хочу без нее жить. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, пожалуйста, умоляю, верни ее. Я так больше не могу,пожалуйста, — умоляю я.

Не знаю, кого я умоляю и как вообще возможно исполнить то, о чем прошу. Знаю лишь одно: смерть причинила колоссальную боль, и единственный человек, способный ее унять, — это онасама.

Но мама не может ничего исправить, потому что ее нет.

— Пожалуйста, — скулю я.

Но в ответ встречает лишь бездонная пропасть боли.

Глава 56

Грейсон

Неделя спустя

Белла неподвижно стоит у изножья кровати, бледная, как полотно, и неотрывно смотрит на черное платье, приготовленное Лайлой и разложенное на постели.

Пришлось забрать ее к себе.

Оставаться в том доме, наедине с воспоминаниями о матери, она просто не могла. Мы честно пытались. Белла просыпалась посреди ночи, звала маму, а затем заходилась в безутешных рыданиях.

На вторую ночь сорвалась окончательно.

Выйдя из комнаты, я застал Беллу за тем, как та клюшкой для гольфа крушила оставшиеся после матери баночки с лекарствами и разносила стенку отцовского шкафа. Я-то думал, этим все и ограничится, но стоило ей заметить принадлежности для рисования, как сдерживать стало бесполезно. Ярость и желчь исказили лицо, и она истошно закричала о том, как несправедлив мир.

Я и не подозревал, что к искусству ее пристрастила именно мама, что они занимались этим вдвоем в ее детские годы. Знай об этом раньше, давно бы убрал вещи с глаз долой.

Но после случившегося о возвращении в дом на какое-то время пришлось забыть. С тех самых пор она находится у меня и ни разу не переступила порог комнаты.

Тихий шорох шагов в коридоре заставляет обернуться. Заметив, как из-за угла показывается огненно-рыжая макушка Лайлы, я делаю шаг навстречу и едва слышно шепчу:

— Она еще не оделась.

Лайла взяла билет на первый же рейс до дома, едва позвонила Шарлотта, и с тех пор не отходит от Беллы ни на шаг. Собственно, как и я. Мы дежурим по очереди, следя, чтобы она ни на секунду не оставалась одна.

Бэмби тоже не отстает: она буквально приросла к Белле с той самой минуты, как привез ее сюда. Чувствует неладное и тоже считает своим долгом охранять покой Беллы.

Утомленный взгляд Лайлы, выдающий сильный недосып, скользит мимо моего плеча.

— Я сама, — отзывается она. — А ты лучше набери похоронное бюро и проверь, все ли готово.

Я киваю и собираюсь уходить, но ноги словно прирастают к полу.

Лайла переступает порог комнаты, двигаясь осторожно, будто приближается к загнанному в угол зверю. Она говорит едва слышным шепотом, и слов не разобрать, да и не важно: Белла не шевелится, тело натянуто как струна.

Я подхожу ближе, и беспомощный взгляд Лайлы встречается с моим. Слегка наклонив голову, киваю на дверь, безмолвно предлагая ей поменяться ролями и самой заняться звонком.

Уходить ей хочется не больше, чем мне мгновением ранее, и лицо искажается от внутренней боли. Но стоит Лайле все же уступить и выйти, как я мягко касаюсь руки Беллы.

— Огонек, тебе помочь одеться?

Она буравит взглядом платье, словно ожидая, что то вот-вот вспыхнет.

Ответа нет; я бережно убираю прядь волос ей за ухо.

— Ну же, маленькая моя, давай помогу, — ласково прошу я. Она не мешает взять платье, и я продолжаю: — Сейчас я сниму с тебя халат, хорошо?

Стоит ей едва заметно качнуть подбородком, как я наконец выдыхаю, чувствуя мимолетное облегчение.

Белла меня слышит.

Всю неделю она пребывает в глухом оцепенении: не ест, не пьет, не разговаривает. Словно полностью отключилась от внешнего мира. Нам с Лайлой приходится кормить ее насильно, лишь бы не грохнулась в обморок.

Я осторожно тяну за пояс халата, узел легко поддается, обнажая белье телесного цвета. Бережно стянув ткань с плеч, я наклоняюсь и расправляю платье на полу, чтобы она могла в него шагнуть.

Снизу доносится стук входной двери: вне всяких сомнений, приехали родители.

Сглотнув подступивший к горлу ком, я поднимаю голову и встречаю ее взгляд, направленный на платье в моих руках.

— Ты справишься, Огонек, — подбадриваю я. — Шаг за шагом, маленькая моя.

Ее грудь высоко вздымается на глубоком вдохе, после чего Белла несмело приподнимает левую ногу.

— Вот так, Белла, умница, продолжай.

Она переступает край ткани, и все тело бьет крупная дрожь.

— У тебя все получается, — ласково успокаиваю я.

Когда пришлось надевать костюм на похороны Дрю, каждое движение казалось выстрелом в упор. Любое действие несло гибель, осязаемо подтверждая страшный факт: его больше нет. Судя по беспредельному опустошению, затопившему ее глаза, пока продевает вторую ногу, а я расправляю ткань по телу, Белла испытывает ровно то же самое.

Я медленно выпрямляюсь, подмечая, как едва заметно приподнимается ее подбородок, как робко разгорается внутри тот самый огонек, появления которого я отчаянно ждал. Впрочем, его окатывает ледяной водой столь же стремительно, как и зародился.

Коротко поцеловав ее в лоб, я захожу со спины и застегиваю молнию. Так и оставшись стоять позади нее, шепчу:

— Я постараюсь оградить тебя от толпы, но люди все равно полезут с соболезнованиями, и от каждого слова будет казаться, будто скрежещут ногтями по классной доске.

Как бы хотелось, чтобы кто-то поступил точно так же со мной после гибели Дрю; сейчас я даю именно то, в чем сам отчаянно нуждался в ту минуту.

— Будет невыносимо больно, Белла, но если силы иссякнут — трижды сожми мою ладонь, и я тут же тебя уведу.

— Трижды?

Голос у нее хриплый, надтреснутый. От неожиданности я на секунду лишаюсь дара речи: за последнюю неделю прекрасный голос доносился до меня лишь сквозь рыдания и истошные крики.

Я снова встаю лицом к ней, подмечая, как взгляд послушно следит за каждым моим движением.

— Да, трижды.

— Тройка — мое любимое число, — еле слышно шепчет она.

— Что ж, тогда я не прогадал, — я бросаю взгляд на наручные часы, заранее страшась того, что должен произнести. —

Плечи ее мгновенно напрягаются.

Осторожно подхватив Беллу за подбородок, я бережно приподнимаю ее лицо, заставляя встретиться со мной взглядом.

— Три раза, помнишь? Больше ничего и не нужно. Всего три пожатия.

Она послушно кивает.

— Три пожатия.

Переплетя свои пальцы с ее, я больше не выпускаю руку. Ни когда мы спускаемся по лестнице и Белла едва слышно здоровается с родителями. Ни когда сидим на заднем сиденье нанятого автомобиля. Ни когда приближаемся к месту службы, останавливаясь у вырытой в земле пустой могилы.

Я так и не разжимаю ладони.

Как и она.

Кончики пальцев побелели от напряжения, но мне совершенно все равно. Да и не может быть иначе: ее губы дрожат, а из-под темных очков, которые упорно отказывается снимать, по щекам катятся беззвучные слезы.

Когда наступает черед надгробных речей, становится еще тяжелее. Едва пастор призывает дочь Триши выйти вперед, сердце пронзает невыносимая боль при одной лишь мысли, что придется отпустить ее в одиночестве. Но, к моему удивлению, Белла не трогается с места, выжидающе глядя на меня, — и больше ничего не требуется.

Одного взгляда хватает, чтобы я тут же оказался рядом.

Пока мы вместе шагаем к краю вырытой под гроб могилы, Белла высоко держит подбородок, упрямо глядя перед собой. Не знаю, замечает ли она гроб или разверзнутую землю под ногами.

Белла прочищает горло.

Дважды.

— Я не сильна в речах, никогда не умела красиво говорить, — поджав губы, она шумно выдыхает. — Потому и мама когда-то вложила в руки альбом для рисования: хотела, чтобы я выражала себя иначе.

Ее ладонь в руке сжимается крепче.

— Моя мама — необыкновенный человек, ушедший из жизни слишком рано. Она раскрасила мир яркими цветами, а теперь, когда без нее все сделалось серым, я боюсь, что больше никогда не увижу иных оттенков.

Белла внезапно умолкает, судорожно сглотнув.

— И все же я благодарна судьбе за прожитые годы, наполненные яркими красками, пусть даже кажется, будто кто-то бесцеремонно украл ее картину, не дав закончить полотно.

Белла отворачивается, губы дрожат. Я заслоняю ее собой от огромной толпы, собравшихся выразить соболезнования безвременно ушедшей прекрасной женщине.

— Дыши, Огонек, дыши, — ласково нашептываю я.

— Я... я не могу так. Не могу прощаться у всех на виду. Слова обращены не к ним.

И в этот миг меня осеняет.

Я делаю знак пастору продолжать, а сам обнимаю Беллу за плечи, увлекая обратно к сиденью и изо всех сил стараясь скрыть от чужих глаз то, как она рассыпается на части.

С другой стороны поддерживает Лайла, хотя по покрасневшему, покрытому пятнами лицу ручьем текут слезы. Всю эту неделю семья Лайлы, равно как и она сама, оказывалась настоящим спасением: помогали чем только могли, отдавали все силы поддержке Беллы, несмотря на собственное горе.

Белла держится из последних сил, на тоненькой ниточке, но и та с треском обрывается, когда пастор просит выйти вперед и положить на крышку гроба белую розу, которую она мертвой хваткой сжимает в свободной руке.

— Пора прощаться, — скорбно произносит он.

Эта фраза.

Она обрушивается на Беллу почти физическим ударом.

Краска заливает лицо, поднимаясь от самой шеи, а грудь начинает вздыматься так тяжело, что меня охватывает паника: кажется, она вот-вот упадет в обморок.

— Три пожатия, — напоминаю я. — Я рядом.

Белла отчаянно кивает, пока слезы безудержно катятся по щекам.

Она поднимается на подкашивающихся ногах, и с губ срывается тихий, жалобный стон. Лайла встает рядом, подхватывая лучшую подругу под руку, чтобы дать хоть какую-то опору; к гробу мы ведем ее едва ли не на руках.

Белла спотыкается, опираясь ладонями о лакированную поверхность. Губы лихорадочно, непрерывно шевелятся, но разобрать слова невозможно; секунду спустя она целует гроб и бережно кладет сверху розу.

Когда Белла отступает, удерживая мою ладонь, я крепко обнимаю ее, пытаясь укрыть всем телом, точно коконом, словно так смогу защитить от невыносимой боли. Пастор кивает, и гроб начинает медленно опускаться в могилу.

Стоящие позади люди постепенно расходятся, но Белла застывает как вкопанная.

Даже когда гроб полностью опускается на дно, а ряды стульев позади пустеют, она не шевелится.

Ни на мгновение не отводит взгляд от гроба.

Пока за спиной не раздается низкий мужской голос.

— Белла?

Белла поднимает голову так резко, что едва не теряет равновесие. Она сдвигает солнцезащитные очки, и я ожидаю увидеть глаза, полные слез, но вместо этого сталкиваюсь с чистейшим, лютым ядом.

— У тебя хватило чертовой наглости заявиться сюда, — выплевывает она.

Глава 57

Белла

Белла: Никогда бы не подумала, что буду скучать по твоим признаниям

Белла: Как бы хотелось, чтобы ты могла ответить, мам

— Белла, пожалуйста.

Даже от его ноющего голоса по венам растекается жгучая злость.

— Нет! — рявкаю я. — Ты не заслуживаешь здесь находиться!

Отец невинно разводит руками, и это лишь сильнее разжигает ярость. Не выпуская руку Грейсона, я делаю шаг вперед и выплевываю:

— Надеюсь, ты сгниешь в гребаном аду за то, что натворил.

— Это моя главная ошибка. Я пожалел о ней в то самое мгнове...

— Ты мог вернуться! — вырывается из меня отчаянный крик.

— Того, что сделано, уже не исправишь, Белла...

— Ты просто трус, мать твою.

Он опускает голову, словно сгорая от стыда.

— Я до сих пор не услышала ни единого извинения, — из меня вырывается смешок, больше похожий на маниакальный лай. — Ты самый жалкий человек, которого я когда-либо встречала, и мне стыдно называть тебя отцом.

— Я понимаю, почему ты злишься. Но Белла, врачи...

Я срываюсь с места, надвигаясь так быстро, что тот вынужден отшатнуться.

— Мне прекрасно известно, что сказали врачи. Хочешь знать почему? Потому что когда ты сбежал, кто-то должен был взять все в свои руки, и совершенно очевидно, что это была бы не твоя трусливая задница, поэтому этим кем-то стала я, пап, — голос срывается. — Это я была на всех приемах у врачей и в больницах. Это я держала маме волосы, когда ее рвало от химиотерапии. Это я обнимала ее, когда мама рыдала в доме, в котором ты ее бросил. Все время я!

Грудная клетка бешено вздымается и опускается. Я еще никогда не испытывала такой жгучей ненависти к другому человеку, но, глядя на отца, вижу лишь ту боль и разруху, которые он после себя оставил. Вижу, как отец выбрал путь труса, бросив собственную дочь расхлебывать последствия.

— Я ненавижу тебя за то, что сделал, и больше никогда не смогу смотреть как

Он заламывает руки; ветер треплет темные, с проседью, волосы.

— Ты права, я испугался того, что нас ждет, но теперь вернулся и...

— Довольно.

Грейсон обрывает его ледяным тоном, делая шаг вперед, вставая прямо между мной и человеком, который когда-то был мне отцом.

Он поднимает глаза на Грейсона, и я с удивлением замечаю вспышку гнева.

— У меня вообще-то личный разговор с дочерью...

— Нет. Разговор окончен. Хочешь изрыгать дерьмо — напиши записку и отправь по почте.

Глаза Джозефа расширяются... от узнавания.

Должно быть, Грейсон тоже это замечает, потому его губа презрительно кривится.

— Даже не думай.

Джозеф отшатывается.

— Тогда просто дай поговорить с дочерью.

— Я сказал «нет». Ты и так нанес достаточно урона, и я не позволю трепать языком и делать только хуже.

Ледяной холод в его голосе, готовность защищать меня — от всего этого сердце подпрыгивает в груди на волне отчаянной уверенности. Я чувствую миниатюрную ладонь на спине и, не оборачиваясь, понимаю: Лайла оказывает поддержку единственным доступным ей способом в дерьмовой ситуации.

На скуле Джозефа дергается желвак.

— Ну ладно. Хотя бы дай обсудить завещание и дом...

Мы с Грейсоном синхронно отшатываемся, шокированные словами, которые только что слетели с его губ.

— Что ты сказал? — почти рычит Грейсон.

У отца хватает глупости злобно уставиться на парня, который на несколько голов выше него.

— Я сказал, что нужно обсудить вопросы собственности...

— Ты не получишь ни цента, — огрызаюсь я, вставая рядом с Грейсоном, а не прячась за ним. — Мама переписала завещание так, как и должно быть по справедливости, и ты не заслуживаешь ни гроша за то, что сотворил.

На его лице вспыхивает шок.

— Я оспорю его в суде...

Грейсон делает шаг навстречу.

— Только попробуй, и я запакую тебя в гребаный мешок для трупов.

Мои глаза расширяются от шока: в его голосе звучит чистый яд.

У отца, к счастью, хватает ума наконец побледнеть.

— М-мое имя вписано в договор об ипотеке, — заикается он.

— Тогда называй цену и проваливай в ту дыру, из которой вылез.

Я ахаю.

— Грейсон, нет.

Он поворачивается ко мне, и тот холод, что только что мерцал в синеве глаз, обращенных к Джозефу, сменяется невероятной нежностью и мягкостью.

— Хочешь, чтобы он лез в твой дом? — просто спрашивает он.

— Нет. Ему там не место, не после всего того, что сотворил.

Грейсон коротко кивает и снова впивается испепеляющим взглядом в самого ничтожного человека на свете.

— Тогда называй цену.

— Я не могу позволить...

Грейсон игнорирует меня.

— Называй цену, — повторяет он.

— Два миллиона, — выпаливает отец.

Мы с Лайлой синхронно ахаем. Дом столько не стоит. Его цена меньше половины от...

— По рукам.

Я округляю глаза и в шоке смотрю на Грейсона.

— Чек пришлю по почте.

Два миллиона.

Отец переводит взгляд с моего ошарашенного лица на Грейсона и поджимает губы.

Я все жду, что он извинится. Жду тех самых слов, которые заслужила услышать, жду той мольбы о прощении, которой он должен бы меня осыпать, лишь бы сохранить отношения с дочерью. Но этого не происходит.

Отец разворачивается и уходит.

Как будто от меня легче всего на свете отвернуться.

Неужели это единственная причина, по которой он пришел? Ради дома и доступа к маминым счетам?

— Его просто купили, — шепчу я. Прежде чем успеваю себя остановить, впервые за весь день я отпускаю руку Грейсона и бегу. — Эй! — кричу я.

Джозеф оборачивается, и я не могу не заметить едва уловимый блеск ликования в его глазах.

С кем я росла? Кто вообще этот человек, стоящий передо мной?

— Когда получишь деньги, хочу, чтобы ты забыл мой номер, — он открывает рот, но я поднимаю руку. — Ты и близко не тот отец, с которым я выросла. Я больше никогда в жизни не желаю тебя видеть.

Я жду, что он откажется от денег, что выберет меня, а не собственный эгоизм. Но, к сожалению, вселенная считает, что я еще недостаточно усвоила жизненный урок. Ты не всегда получаешь то, что хочешь.

— Хорошо, — шепчет он. Подняв голову, отец указывает на Грейсона. — Хочу, чтобы чек был у меня в понедельник, — и с этими словами уходит, забирая с собой последнюю крохотную надежду на то, что отец будет рядом, когда мне это жизненно необходимо.

Глаза снова наполняются слезами, и Грейсону хватает одного взгляда на поглощающую меня боль, чтобы сорваться с места и броситься вдогонку.

— Грейсон, нет! — кричу я.

Но уже слишком поздно.

Он хлопает отца по плечу.

— И еще кое-что.Ты кусок дерьма,— с этими словами он бьет Джозефа кулаком в лицо, и из носа отца брызгает кровь.

Грейсон морщится, когда я осторожно прикладываю пакет со льдом к его руке.

— Андерсон убьет тебя, если это скажется на игре.

Он пожимает плечами.

— Как только он узнает, за что я врезал этому сукину сыну, сразу же похлопает по спине.

Я выгибаю бровь.

— Из-за меня ты побил уже двух человек за две недели.

На губах Грейсона играет дьявольская улыбка, а на скулах проступает румянец, по которому я так отчаянно скучала.

— Я перестану бить людей, когда они перестанут нести всякую херню.

Я закатываю глаза.

Повисает тишина. В доме непривычно тихо — все разошлись, видимо, решив оставить нас наедине.

Взгляд Грейсона становится задумчивым.

— Вообще-то, это я должен был о тебе заботиться, — он забирает пакет со льдом из моих рук. — А не наоборот.

— Ты и так заботился, — мягко отзываюсь я. Никакие слова не смогут передать того, как Грейсон поддержал меня в ту секунду, когда раздался телефонный звонок. Да и до этого всегда был рядом. — Спасибо.

— Не благодари.

— Большинство мужчин бы сбежали.

— Так поступают только трусы.

Мои губы сжимаются в тонкую линию.

— Это уж точно.

Грейсон ловит мой взгляд, и в глазах мелькает эмоция, которую я не могу расшифровать.

— У меня кое-что есть для тебя... от мамы.

Я резко выпрямляюсь.

— От мамы?

Он кивает.

— Она попросила передать это после похорон.

Словно выждав идеальный момент, Грейсон огибает кухонный островок и открывает шкафчик, где хранит офисные принадлежности. Достав небольшую черную коробку с золотой каймой на крышке, он несет ее ко мне так бережно, будто внутри величайшее сокровище мира.

— Она работала над этим последние два месяца.

— Что там?

Грейсон сглатывает с таким трудом, что слышно в тишине, и протягивает коробку.

— Посмотри сама.

К горлу подступает ком. Сердце колотится, во рту внезапно пересыхает, а дрожащие руки тянутся к

Судорожный вздох эхом разносится по кухне.

Внутри лежат стопки писем, подписанные маминым безошибочно узнаваемым курсивом.

Помолвка

Свадьба

Твое 30-летие

Твое 40-летие

Твое 50-летие

Мои внуки

Мой уход

На случай, если понадобится моя любовь

Когда будешь по мне скучать

Если понадобится, чтобы я тебя обняла

Когда забеременеешь

На период после родов

Никакой самоконтроль в мире не способен сдержать слезы, безудержным потоком хлынувшие по щекам.

— Значит, ей не захотелось прощаться, — шепчу я сквозь улыбку.

Ладонь Грейсона ложится на спину; он обнимает меня, стараясь не задеть коробку.

— Она писала каждую свободную минуту.

— Я вижу. Наверное, до жути сводило руку от судорог.

— Приходилось постоянно массировать ей кисти... — фыркает Грейсон.

Я резко оборачиваюсь, широко распахнув глаза.

— Ты ей помогал?

— Ну конечно.

Губы дрожат, когда в глазах вскипают новые слезы.

— Спасибо.

Он склоняет голову, оставляя поцелуй у меня на лбу.

— За это можешь не благодарить.

— Даже не знаю, с чего начать. Их так много.

Он мягко поглаживает меня по спине круговыми движениями, согревая кожу.

— Не торопись.

Я перебираю письма, с замиранием сердца надеясь и одновременно боясь, что она оставила послание для сегодняшнего дня. Взгляд цепляется за размашистую букву «П», но я не могу заставить себя прочесть слово целиком.Похороны. Звучит жутко — знать, что мама написала письмо специально для этого дня.

Каково ей было? Осознавать, что смерть уже на пороге, и она не в силах ничего изменить?

Она паниковала? Или каким-то чудом удалось обрести покой до того, как смерть забрала ее душу?

Полагаю, точный ответ знает только она, ну и, возможно, Шарлотта, если смотрела на нее в последние мгновения. Но у меня пока не хватило духу задать вопросы. Это лишь растравит зияющую дыру в сердце — ту самую, которая болит от чувства вины за то, что меня не было рядом, когда мама ушла, и за то, что я так и не смогла с ней попрощаться.

Но, по крайней мере, мама смогла сказать свое «прощай».

Бережно вытащив письмо из коробки, я прошу:

— Побудешь рядом? Пока я буду читать?

— Конечно. Все, что скажешь.

Какое-то время я молчу, впитывая его слова и надеясь, что Грейсон произнес их абсолютно искренне.

— Почему ты не ушел?

Его объятия становятся крепче.

— Потому что ты — моя вторая половина. Без тебя я просто не цельный, — он оставляет невесомый поцелуй у меня на виске. — Ты заслуживаешь человека, который останется, Белла.

— Спасибо, что стал этим человеком.

Грейсон отстраняется и поворачивает меня к себе; непонимание на его лице заставляет замереть.

— Ты так ничего и не поняла, да?

— Не поняла чего?

— Как сильно я тебя люблю.

— Ты правда так думаешь? Это очень серьезные слова...

— Правда. Я буду доказывать свою любовь каждый божий день, пока ты не осознаешь, как много для меня значишь. Даже конец света не сможет оторвать меня от тебя, потому что любовь всепоглощающая, — его взгляд смягчается. — Пока ты позволяешь находиться рядом, я буду ежедневно доказывать тебе ту любовь, которую заслуживаешь, потому что я влюблен в тебя безоговорочно и бесповоротно, — Грейсон с улыбкой смотрит на меня сверху вниз, нежно проводя пальцем по щеке. — И мне не нужно слышать это в ответ. Я буду ждать столько, сколько понадобится.

От мамы

Похороны

Любовь моя,

Как бы хотелось, чтобы этот день никогда не настал и мне не пришлось писать эти строки. Я мечтала находиться рядом с тобой как можно дольше. Но раз ты читаешь это письмо, значит, мечтам не суждено было сбыться, и мне бесконечно жаль.

Люди говорят, что никто не знает, что ждет нас после смерти. Но я всем сердцем и душой верю: я буду прямо здесь, рядом с тобой, Белла. Знай, что даже сейчас, когда ты читаешь эти слова, я стою совсем рядом.

Я буду с тобой, когда ты смеешься, когда плачешь, и когда просто живешь эту жизнь.

Твое рождение стало для меня величайшим даром судьбы. Наблюдать за тем, как превращаешься в прекрасную молодую девушку — мою самую большую гордость и радость. Ты — мой свет, моя любовь и мое счастье, и поэтому я знаю, что ты со всем справишься.

Я знаю, как тебе больно, и соврала бы, сказав, что со временем боль исчезнет. Такого не бывает, когда теряешь того, кого так сильно любил. Но знай: внутренняя сила поможет тебе все пережить.

Ты стойкая, Белла. Ты сильная и несгибаемая. Ты — настоящая стихия, и именно поэтому я уверена, что ты выстоишь.

Будут моменты, когда покажется, что ты заблудилась, что горе поглотит с головой, скрыв из виду любое будущее. И это нормально. Позволь себе прожить эту боль. Будут дни, когда мир без меня покажется слишком пугающим, и надеюсь, что письма станут для тебя путеводной нитью. А если наступят времена, когда и их окажется недостаточно, просто помни: я все равно рядом.

И всегда, во всем, что бы ты ни делала, я буду твоей главной болельщицей.

Я не хочу говорить «прощай», потому что прощаться слишком тяжело. И потому что в глубине души я верю: однажды мы снова встретимся. А до тех пор просто знай, что я всегда буду рядом.

Я люблю тебя.

Всегда и навечно, любовь моя,

Мама

Глава 58

Белла

Месяц спустя

Спустя три недели после похорон мамы контракт Грейсона продлили, вернув и капитанское звание.

И он так и не уехал: остался верен своему слову.

Он любил меня, когда не могла заставить себя встать с постели. Любил в те дни, когда улыбалась и смеялась, а мгновение спустя срывалась на плач. Любил, когда кусок не лез в горло. Любил и на пике счастья, и на самом дне отчаяния.

Он и не думает выставлять меня из дома, скорее наоборот. Каждые выходные привозит очередную партию вещей из маминого дома, коробка за коробкой перевозя имущество к себе. Я не сомневаюсь: Грейсон действует размеренно лишь для того, чтобы меня не напугать, и от этого с каждым разом влюбляюсь в него все сильнее.

Потому что он меня понимает.

Осознание того, что Грейсон — мой человек, окончательно проникло в сердце и разум в тот день, когда он и его товарищи по команде заявились в дом с книжными стеллажами. Весь день разбирали одну из спален

Когда он показал комнату, сердце едва не взорвалось от любви.

Его щеки раскраснелись от усталости, но сквозь румянец проглядывала та милая застенчивость, что порой внезапно накатывает. До той минуты я никогда по-настоящему не понимала, что означает безусловная любовь, но в комнате, окруженная любимыми мамиными книгами, я ощутила ее каждой клеточкой, глядя на мужчину, который привез частичку мамы в дом, лишь бы я чувствовала себя ближе к ней.

От воспоминаний о том дне каждый раз тает сердце.

Мы с Лайлой взахлеб восторгались его поступком по телефону. Пришлось чуть ли не силой выпроваживать ее в Германию, ведь отказ от столь необходимого лечения лег бы на плечи очередным тяжким грузом вины, которого я просто бы не вынесла.

Я наотрез отказалась тянуть Лайлу за собой на дно скорби, и пусть порой по утрам ловлю себя на сожалениях, потому что до крика не хватает лучшей подруги, я знаю, что поступила правильно. Тем более что телефонные разговоры остаются исключительно жизнерадостными. Еще каких-то десять месяцев и шесть дней, и лучшая подруга вернется... не то чтобы я вела календарь...

Стоя в спальне, которую упрямо продолжаю называть своей, вопреки тому, что каждую ночь засыпаю в постели Грейсона, я смотрю в окно и вижу, как он возится в саду в компании Бэмби.

Только в эти часы она оставляет меня одну. Словно чувствует едва уловимую перемену и понимает: сейчас, пока Грейсон занят садом, ему тоже нужно чье-то негласное присутствие.

Рука, сжимающая письмо, взмокла от пота: именно его я откладывала дольше всего.

Не считая пары писем, я отложила остальные до тех самых моментов, для которых мама их и предназначала. Как ни странно, мысль о том, что в самый нужный миг я открою эти письма, приносит радость и трепетное волнение.

Например, в те дни, когда меня преследует цифра три.

Она преследовала меня всю жизнь: некогда счастливое число, теперь увязшее в мрачной тени навязчивых ритуалов, но по-настоящему кошмарной тройка стала сейчас — ведь я опоздала к маме всего на три минуты.

Пришлось обратиться к психотерапевту, поскольку компульсии начали лавинообразно нарастать. Меня заверили, что после пережитого потрясения подобная реакция вполне естественна, но порой все равно до безумия хочется выковырять собственный мозг и зашвырнуть на другой конец света.

Дотронься до дверной ручки три раза.

Проведи щеткой по волосам три раза.

Зубная щетка стоит криво. Переставь ее, еще трижды.

Ты коснулась левого уха Бэмби один раз, а правого — дважды. Исправь: дотронься до каждого по три раза.

Пусть Грейсон поцелует тебя в лоб трижды.

Три.

Три.

Гребаная тройка.

Я молюсь, чтобы терапия помогла и когда-нибудь навязчивые позывы утихли настолько, чтобы грудь не горела огнем всякий раз, как пытаюсь отмахнуться от собственных мыслей.

Но пока этот день не настал, Грейсон неотлучно находится рядом, проявляя бесконечное терпение, когда никак не могу выйти из дома, и оставаясь неизменно чутким, когда замечает мои мучения.

Мы подгадали так, чтобы сеансы и его встречи в клубе анонимных алкоголиков проходили в одно и то же время. Возвращаемся мы абсолютно опустошенными, превращаясь в сплошной комок оголенных нервов, и вернуть к жизни способно лишь присутствие друг друга.

Грейсон крепко держит меня в объятиях, пока я исхожу слезами, не в силах прогнать из мыслей страшный образ: 8:53 утра, и маму накрывают простыней. Но и я всегда рядом, когда его начинают преследовать мысли об аварии и Дрю: прижимаю голову к груди и изливаю душу в словах утешения.

Мы неизменно остаемся опорой друг для друга. Что бы ни случилось.

Тяжело выдохнув, я отрываю взгляд от двух самых любимых существ и смотрю на письмо, исписанное знакомым маминым почерком.

Когда ты будешь готова любить.

Когда ты будешь готова любить

Любовь моя,

Раз читаешь эти строки, значит, сердце подсказывает: ты наконец готова впустить в душу любовь — целиком и полностью.

И слава богу, ведь я кожей чую: к моменту, когда вскроешь этот конверт, ты уже заставишь бедного парня изрядно помучиться в ожидании. Впрочем, он прекрасно понимает, что тебе нужно время и спешить нельзя, — именно поэтому в тот день, когда вез меня домой из больницы, я сразу догадалась, что лучшего спутника тебе не найти.

Жизнь обошлась с нами жестоко, Белла.

Знаю, боль оттого, что отец бросил нас, оставила слишком глубокие шрамы, которым не суждено затянуться. Я видела стены, возведенные тобой вокруг сердца, видела доспехи, которые на себя нацепила, но послушай меня, родная...

Не позволяй чужой жестокости остудить твое сердце.

Ты создана для любви, ты романтик и настоящий борец.

Было бы слишком жестоко позволить чужим поступкам разрушить это прекрасное сердце.

Конечно, сказать проще, чем сделать. Знаю, после пережитого кошмара доверить кому-то свое сердце — задача не из легких, но, родная, ты достойна любви.

И не какой-нибудь, а настоящей, великой любви.

Такой, от которой кружится голова. Надежной, преисполненной страсти и желания, и такой, которая, несмотря на любые ухабы судьбы, всегда будет оставаться безопасной гаванью.

Именно такую любовь способен подарить тебе Грейсон.

Еще тогда, увозя меня из больницы, он признался, что без памяти влюбился, — в тот самый день, когда я впервые увидела, как твое сердце робко проглядывает сквозь железные оковы, в которые сама же его и заключила.

Стоит решиться, и ты расцветешь, без оглядки отдав ему сердце. И если читаешь это письмо, значит, какая-то частичка тебя уже готова сделать шаг навстречу — пусть и страшно до безумия.

Но помни, Белла: он не твой отец.

Вы встретились с Грейсоном, когда оба проходили через кромешный ад. Столкнулись в момент, когда жизнь избивала наотмашь, лишая сил подняться с колен. Но вы сумели доказать друг другу, что вместе способны выстоять в любой шторм.

И стоит довериться чувствам, этот мужчина подхватит тебя и окружит истинной заботой.

Позволь себе любить, Белла. Ведь ничего дороже в жизни не дано.

Всегда и навечно, любовь моя,

Мама

Глава 59

Белла

Лайла: Что сегодня за день, прекрасная лучшая подруга?

Белла: День получше

Сердце бешено колотится, а письмо дрожит в руке.

Он сказал, что влюблен?

Но ведь это произошло за несколько месяцев до того, как признался.

Я поднимаю голову и вижу Грейсона: он гладит Бэмби, не сводя глаз

Боже, этот мужчина...

Больше не нужно думать, у меня нет никаких сомнений. Только не после прочитанного.

Я выбегаю из комнаты и спускаюсь, перепрыгивая через ступеньку; грудь тяжело вздымается, когда я выскакиваю на улицу и сажусь рядом с Грейсоном. Легкая улыбка трогает его щеки, обнажая ту самую одинокую ямочку.

Бэмби поднимает голову и смотрит на меня изучающим взглядом.

Пока не растеряла всю смелость, я выпаливаю:

— Я готова.

Он хмурится, и замешательство выглядит восхитительно и до безумия мило.

— Готова к чему?

— Снова начать жить, — голос срывается на хриплый шепот. — Вместе с тобой.

Грейсон моргает, а затем его лицо озаряет широченная улыбка, и от исходящего счастья у меня перехватывает дыхание. Не успеваю я и глазом моргнуть, как Грейсон валит меня на землю, нависает сверху и опирается руками по обе стороны от головы; губы замирают в миллиметре от моих.

— Скажи это, — шепчет он.

Я смотрю ему в глаза, замечаю радость и уязвимость, и признаюсь:

— Я люблю тебя, Грейсон Кроуфорд.

Не успевают слова слететь с моих, как Грейсон впивается в мой рот самым обжигающим, страстным поцелуем.

Сердце окончательно тает, когда Грейсон отстраняется; все с той же улыбкой на припухших губах он произносит со всей душой и сердцем:

— Я твой, Белла. Я всем сердцем твой.

— А я твоя, — шепчу я.

Эпилог

Белла

Три месяца спустя

По щеке скатывается слеза, пока наши с Грейсоном руки с переплетенными пальцами, бережно приминают землю.

Ива пока совсем крошечная, но со временем окрепнет, вытянется ввысь и зазеленеет, взращенная на частичке праха Дрю и моей мамы.

Четыре месяца назад меня настолько поглотило горе, что я даже не осознала: гроб на маминых похоронах пустовал. Не поняла, что она искренне желала оставить после ухода уголок, куда я могла бы приходить. Мама хотела, чтобы прах остался со мной — так ее частичка будет рядом, куда бы я ни направилась.

Когда Грейсон предложил посадить дерево в память о Дрю и маме, мысль показалась настолько правильной, что я мгновенно согласилась; мы принялись искать саженец, который пришелся бы по душе.

Теперь не нужно навещать их на кладбище. Они здесь, внашемдоме, присматривают издалека, и ничто прежде не казалось настолькоправильным.

Я до сих пор не нахожу сил вернуться в мамин дом — по той же самой причине Грейсон до сих пор не переступил порог дома детства.

Воспоминания неотступно преследуют нас.

И все же хочется верить, что однажды я смогу. Войду внутрь и улыбнусь светлым моментам прошлого.

Но только не сегодня.

Плечи Грейсона напряжены, на глаза наворачиваются слезы.

— Думаю, им затея пришлась бы по душе, — шепчет он.

Стоя на коленях на земле, пока рядом лежит Бэмби, я подаюсь навстречу раскрытым объятиям Грейсона.

— Мне тоже так кажется, — отзываюсь я.

Я бы солгала, утверждая, будто последние три месяца все шло хорошо. Будто они не были переполнены ночами, когда я просыпалась в слезах, или днями, когда оцепенение спадало и боль возвращалась. Но Грейсон оставался рядом в каждую из таких минут, как и я поддерживала его в те дни, когда чувства захлестывали с головой.

Мы исцелили друг друга так, что словами не описать. Души сплелись навечно, их уже не разделить, и я ни за что не пожелаю иного.

Я бесконечно благодарна Грейсону. Вопреки маминым словам о стойкости, вряд ли сумела бы выбраться из бездны горя без него. И я знаю: он чувствует то же самое по отношению ко мне. Своим возвращением к жизни обязан мне, хотя и не могу приписать эту заслугу исключительно себе.

Несмотря ни на что, Грейсон держится и не пьет, и я горжусь им до глубины души. Слезы наворачиваются на глаза, стоит лишь подумать, какую титаническую работу над собой он проделал. Впереди еще долгий путь, но Грейсон может не торопиться и не требовать от себя слишком многого.

И даже если никогда не найдет в себе сил взглянуть страхам в лицо — ничего страшного.

Ведь горе меняет человека изнутри, до самого основания, а нынешний Грейсон прекрасен именно таким, какой он есть.

И слава богу, боссы «Ледяных Ястребов» вовремя разглядели: нынешний Грейсон на льду ничуть не уступает себе прежнему, до гибели Дрю. Грейсон рассказывал, что руководство в восторге от своего решения и теперь, похоже, без умолку хвастается им, ведь привел команду к победе в Кубке Стэнли.

Грейсон без конца твердит, что наш фальшивый роман — лучшее, что Люси когда-либо сделала, и я не могу не согласиться. Кто бы мог подумать, что подписание внушительного соглашения о неразглашении и плата за то, чтобы изображать отношения с хоккеистом НХЛ, приведут к мужчине всей моей жизни?

Он поворачивает голову и нежно целует меня в макушку. Прикрыв глаза, я упиваюсь прикосновением, теплом обнимающей руки и ощущением его губ, замерших на коже. В мыслях тут же рождается картина — образ, который мне до безумия хочется выплеснуть на холст.

И за подобное вдохновение тоже нужно поблагодарить Грейсона.

За бесконечное терпение и настойчивость, с которыми он пытался вернуть меня к искусству.

Если бы не Грейсон и его мягкое, ненавязчивое подталкивание, я бы не продала за последний месяц больше двенадцати картин и не стояла бы на пороге открытия собственной галереи.

Грейсон выложил в соцсети снимок, который сделал в тот самый день, когда я — много месяцев назад — впервые за долгое время взялась за рисование, и публикация мгновенно стала вирусной. В основном, конечно, из-за ревнивых хоккейных заей, но нашлась и огромная толпа людей, начавших требовать, чтобы я выставила работы на продажу.

Услышать, что созданное мной приносит кому-то радость, подарило ту самую смелость, в которой я так нуждалась.

И посадка дерева знаменует огромный шаг — для нас обоих.

— Ты когда-нибудь чувствуешь ее? — спрашивает он. — Свою маму?

Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд: полные терпения синие глаза завораживают.

— Иногда, — тихо отзываюсь я. — Сильнее всего чувствую ее, когда пишу картины или рисую.

Уголок его губ приподнимается.

— А я вот Дрю не чувствую... вообще никогда, разве что когда выбираюсь сюда, — к моему удивлению, он вдруг негромко смеется. — Если честно, Огонек, я прямо-таки вижу, как Дрю стебет меня за то, что засунул часть его в дерево.

Сначала я молчу, но затем из груди вырывается тихий смешок, мгновенно перерастающий в искренний, безудержный

Мы долго молчим, пока небо окрашивается в золотые тона, а солнце медленно опускается за вершины гор.

— Почему ты зовешь меня Огоньком? — неожиданно спрашиваю я.

— Долго же ты собиралась с силами, чтобы спросить.

Я легонько толкаю его плечом.

— Думала, ты сам когда-нибудь расскажешь.

— А по-моему, все и так очевидно, — хмыкает он, пожимая плечами.

— Объясни.

Грейсон отрывает взгляд от пылающего заката и смотрит на меня. Его рука тянется к лицу, пальцы бережно заправляют прядь волос за ухо, а после невероятно нежно скользят вниз по щеке.

— Потому что ты — то самое яркое пламя, что вновь зажгло жизнь в моем сердце, и я никогда не позволю твоему огню угаснуть.

Примечание от команды

Спасибо, что дочитали до конца и надеемся, книга нашла отклик в ваших сердцах

Все, кто работал над переводом, редактурой и оформлением, будут рады, если вы уделите минуту своего времени и, перейдя по ссылке ниже, оставите небольшой отзыв о прочитанном и/или «Спасибо» за тот труд, что проделала команда

Обратная связь очень важна для нас и помогает становиться лучше

Перевод выполнен каналом Wombooks (https://t.me/wombook/https://vk.ru/wombook)

Notes

1 Сленговое определение фан-сообщества, состоящего преимущественно из девушек, которые увлекаются хоккеем не только (а иногда и не столько) ради самой игры, сколько ради симпатичных хоккеистов и эстетики этого вида спорта.

2 Культовая цитата Эдварда Каллена из фильма «Сумерки» (2008). Она стала популярным мемом из-за драматичного сверкания вампира на солнце, серьезного тона актера Роберта Паттинсона и наивного ответа Беллы: «Это как бриллианты».