Павшая святыня

ПРОЛОГ

Мила Кейн

Павшая святыня

Информация

Автор: Мила Кейн

Серия: Первородный грех

Книга #3: Павшая святыня

Перевод:

https://t.me/escapismbooks

ВАЖНО!

Перевод создан исключительно как некоммерческий фанатский проект для личного ознакомления читателей. Все права на оригинальный текст полностью принадлежат его законным правообладателям. Мы не присваиваем себе авторство оригинала и не извлекаем финансовой выгоды из публикации перевода.

Если вы — правообладатель серии и считаете, что размещение данного материала нарушает ваши права, пожалуйста, свяжитесь с нами, и мы незамедлительно удалим перевод.

С уважением, команда Escapism.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Добро пожаловать в мир Милы Кейн. Это не тот мир, к которому вы привыкли, здесь безраздельно властвуют Короли и Королевы преступного мира. Наряду со ставками не на жизнь, а на смерть, в этом уголке книжного мира правят любовь, мрак и хаос. Если вам такое по вкусу — читайте дальше.

В книге затрагиваются мрачные темы, в том числе преступная деятельность (такая как торговля женщинами и детьми), злоупотребление религиозной властью, манипуляции с лекарственными препаратами, случаи сексуального насилия со стороны антагонистов (в прошлом и настоящем), принудительный брак, похищение, жестокое обращение со стороны наделенных властью лиц в медицинском учреждении, психологический газлайтинг, эмоциональные манипуляции и использование устаревшей психиатрической терминологии.

Если подобные темы не для вас, увидимся в следующей книге!

«Ад пуст, все бесы здесь».

Уильям Шекспир

«Буря» (Акт 1, Сцена 2)

Часть I

Тогда

— Катарина, к тебе пришел молодой человек, — крикнула мама из гостиной, когда я зашла в маленькую квартиру, которую мы называли домом.

Закрыв дверь на замок, я сняла обувь. В животе свернулся тугой узел тревоги.

Молодой человек? Кто?

Кто, по-твоему? Твой преследователь. Тот, кто проклянет тебя и отправит в ад, — произнес голос в голове своим неземным тоном. Тот самый проклятый голос, появившийся несколько месяцев назад.

Я никому об этом не рассказывала, кроме местного врача и матери, хотя уже успела об этом пожалеть. Не хотелось, чтобы люди считали меня сумасшедшей, а мать в последнее время смотрела на меня так, словно я одержима. Наверное, уже планировала записать меня на экзорцизм или вроде того. Доктор Блэквуд назвал несколько причин появления голоса: стресс, тревожность, плохой сон... Вариантов масса.

Стресса определенно хватало — в конце семестра предстояли выпускные экзамены на преподавателя, после которых я наконец смогу устроиться на работу в настоящую школу. Я ждала этого с нетерпением. Мне нужно было перекусить и сесть за учебу. Я не собиралась позволять чему-либо помешать мне получить диплом, особенно какому-то местному сладкоречивому типу, с чего-то решившему, что я — «та самая».

Расправив плечи, я вошла в гостиную и замерла от представшей передо мной картины.

К религиозной атрибутике на стенах я привыкла. Мать была набожной женщиной, и одного взгляда на дом хватало, чтобы в этом убедиться. Для нее не существовало изображения святого, недостойного висеть на стене.

Но чего я точно не ожидала увидеть, так это отца Варгаса, настоятеля нашей местной церкви, сидящего рядом с тощим парнем, который отравлял мне жизнь почти целый год.

Иван Маркович.

Мать вскочила на ноги, как только я вошла.

— Ты опоздала, — произнесла она с ноткой беспокойства в голосе.

Переживала ли она за меня или из-за того, что заставила ждать уважаемых гостей, я не знала.

— Нужно было забрать книги из библиотеки, — объяснила я, разматывая шарф и неуверенно улыбаясь отцу Варгасу. — Святой отец. Какими судьбами?

Он вздохнул и склонил голову набок.

— Тема деликатная, но я хочу, чтобы ты знала, Катарина: я здесь ради тебя и твоей матери. В этом мой долг. Иван рассказал мне о твоей ситуации, и я бы себе не простил, если бы не помог.

— Извините, не понимаю, о чем речь, — выдавила я, переведя взгляд на Ивана. — Мы можем поговорить?

Он вышел за мной в коридор, пока мать настойчиво предлагала отцу Варгасу чай с печеньем.

— Что происходит? Почему отец Варгас здесь? — с недоумением спросила я.

Иван привалился к стене и с плохо скрытым отвращением окинул взглядом мою юбку и колготки.

Около года назад мы сходили на одно свидание, где, едва я появилась, он заявил, что мое платье больше подходит шлюхе, чем женщине, желающей учить детей. Для меня на этом все закончилось. К сожалению, об Иване того же сказать было нельзя.

— Он мой дядя, разве я не упоминал? — спросил Иван.

Я покачала головой.

— Нет, не упоминал, и это все равно не объясняет, почему он здесь.

Иван вздохнул.

— Помнишь, я говорил, что ты пожалеешь об отказе?

Теперь пришла моя очередь вздыхать.

— Иван, кто зовет замуж после одного свидания? Да и мы не то чтобы поладили.

— Может, ты и не поладила, а я решил иначе. Твоя проблема в том, что ты наслушалась всякого и возомнила себя карьеристкой, спишь с кем попало, ведешь себя как шлюха...

Рука дернулась прежде, чем я успела себя остановить. Пощечина вышла негромкой, но увесистой.

Иван впился в меня злобным взглядом, а затем подался вперед, нависая над самым лицом.

— Посмотри, как ты запаниковала из-за того, что твоим бурным ночкам и блядству придет конец. Когда станешь моей женой...

— Я скорее умру, чем выйду за тебя, — процедила я.

Почти год он донимал меня этим бредом, и с меня было довольно. Мне двадцать два. Я не ребенок, которому можно приказывать.

— Но ты выйдешь... Я же говорил тебе, а ты не верила. Теперь посмотришь, что бывает с теми, кто перечит будущему мужу.

— Ты псих. Совсем свихнулся, — пробормотала я.

Иван усмехнулся.

— Судя по тому, что мне рассказала медсестра из кабинета доктора Блэквуда, свихнулась как раз ты. Слышишь голоса и отказываешься от прекрасных предложений руки и сердца.

Я попятилась, щеки обожгло жаром. Он знает о голосах? Меня накрыло стыдом и страхом. Я чувствовала себя беззащитной.

— Я хочу, чтобы ты ушел, — сухо произнесла я.

В дверях гостиной показалась мать.

— Чай налит, — сказала она, заламывая руки. Она нервничала.

Что происходит?

Мы покорно последовали за ней в гостиную и сели.

Отец Варгас подался вперед, его лицо приняло то сочувствующее выражение, которое я годами наблюдала бесчисленное множество воскресений.

— Итак, Катарина. Иван рассказал мне, что с тобой происходит, и в первую очередь я

— Что? — спросила я.

Отец Варгас продолжил:

— Современная медицина заставляет верить, что галлюцинации, голоса и распущенное поведение, — он выдержал паузу, — сводятся к гормонам и душевным болезням, но это не так.

— Я не понимаю, о чем вы, но Иван ничего обо мне не знает.

Варгас кивнул, словно именно этих слов и ждал.

— А твоя собственная мать? Она чуть с ума не сошла от беспокойства из-за голосов, которые звучат у тебя в голове.

Я резко повернулась к матери, ощутив жгучий укол предательства. Она рассказала Варгасу? Наверное, на исповеди. Ее слепая вера в церковь всегда меня раздражала, а теперь ее использовали против меня.

От основания позвоночника вверх пополз леденящий страх. Мать прятала глаза. Узел нервов в животе затянулся еще туже.

— Мы с коллегами разрабатываем способы исцеления таких недугов с помощью веры, но это должно происходить под строгим контролем. Свобода потакать своим похотливым фантазиям может быть для тебя опасна. Тебе нужен надзор и забота... и поскольку ты так важна для Ивана, я здесь, чтобы предложить тебе эту помощь. «Святая Обитель» готова помочь тебе, Катарина.

Я долго смотрела на него, не зная, что, черт возьми, сказать. Мать встала и, рыдая, вышла из комнаты.

Я посмотрела на Ивана. Вот же ублюдок. Пошел и наплел дяде с три короба, чтобы наказать меня за отказ выйти замуж.

Я покачала головой.

— Произошла какая-то ошибка, — твердо заявила я.

И тут я услышала их. Тихий шорох шагов в коридоре. Несколько человек. Повернулась — они уже стояли там. В бледно-зеленой медицинской форме, с вытянутыми крепкими руками.

Санитары. Как минимум четверо.

Они пришли за мной.

Попятившись, я бросилась к двери на другой стороне гостиной, крича и зовя маму. Она стояла в коридоре, тихо плача, с выражением полной покорности на лице. Иван перехватил меня посреди комнаты.

— Тебе стоило согласиться, пока был шанс, Кэт. Теперь ты сама будешь умолять, чтобы я взял тебя в жены, — прошептал он.

Он крепко держал меня, пока мужчины в форме наступали. В руке одного из них была длинная игла.

— Нет! Не трогайте меня! Я не сумасшедшая, это какая-то ошибка! — в истерике кричала я.

Игла вонзилась в кожу, и силы покинули тело. Внезапно навалилась дикая усталость, и всё, о чём я могла думать, — как бы закрыть глаза.

Да, закрой глаза, дитя. Тебе понадобится отдых, чтобы выжить.

Этот голос был последним, что я услышала — отчетливый, как днем, зазвучавший прямо над ухом.

Часть II

Три недели.

Три недели я была заперта в «Святой Обители» и уже начала опасаться, как бы это место не наложило на меня свой отпечаток. Безумие вообще заразно?

Каждое утро по громкоговорителям в камерах пациентов играл раздражающий гимн. Простите, в палатах. Это значило, что нужно вставать, иначе медсестра обольет ледяной водой, чтобы заставить тебя оторвать задницу от кровати.

Они называли это место лечебницей для заблудших душ, но охранялось оно лучше любой тюрьмы. Безумие какое-то. До сих пор не верилось, что я здесь. Я пропускала подготовку к выпускным экзаменам. Пропускала собственную жизнь — и всё потому, что Иван Маркович не умел принимать отказ.

Мать меня не навещала, только писала письма. Утверждала, что ей слишком тяжело видеть меня в таком месте. Я писала в ответ, умоляла приехать, твердила, что всё это ложь, но она ни разу не ответила. Я подозревала, что мои письма до нее попросту не доходят.

В дверь постучали всего за пару секунд до того, как она открылась. Уединение здесь было лишь иллюзией. У персонала имелись ключи от всех палат, и они входили когда им вздумается. Даже кабинки в туалете толком не запирались.

— Дмитрова? Лекарства.

Медсестра вкатила тележку и, сверившись со списком, отсчитала таблетки в маленький бумажный стаканчик. Затем протянула его мне.

— При всем уважении, откажусь. Мне это не нужно, спасибо, — попыталась улыбнуться я.

Она пристально посмотрела на меня.

— Либо принимаешь, либо идешь к отцу Варгасу.

— Хорошо, отведите меня к нему, — быстро ответила я.

Она нахмурилась и поставила стаканчик.

— Пошли.

Я пошла за ней по коридору. Нужно просто объяснить отцу Варгасу, что натворил Иван. Всё это неправильно. Сплошной бред.

Кабинет настоятеля находился на верхнем этаже. Медсестра постучала, прежде чем впустить меня.

Кабинет отца Варгаса оказался совсем не таким, как я себе представляла. Он был... роскошным. Священник сидел за огромным столом и жестом велел мне сесть. В комнате находился еще один мужчина в таком же темном одеянии. Еще один священник.

Он кивнул, когда я опустилась на стул.

— Это отец Павел. Он будет руководить твоей реабилитацией.

— Реабилитацией? — настороженно переспросила я. — Послушайте, произошла какая-то ошибка. Мне не нужна реабилитация. Я ничего плохого не сделала.

— Так считают все грешники.

Я уставилась на Павла.

Он снова кивнул.

— Но я тебе помогу. Не волнуйся.

Я снова повернулась к Варгасу.

— Прошу вас, святой отец. Это сплошное недоразумение. Вы меня накачали препаратами и, по сути, похитили, но я не собираюсь поднимать из-за этого шум. Я просто хочу домой.

— Домой ты вернешься еще не скоро, Катарина. Если только не передумала насчет Ивана.

Я яростно замотала головой.

— Никогда.

Желваки на скулах отца Варгаса на секунду дернулись от раздражения — трещина в его безмятежной маске.

— Что ж, ты не оставляешь нам выбора. Видишь ли, Катарина, ты особенная. Для меня важно, чтобы наши семьи объединились. И ты останешься здесь, пока этого не поймешь.

— В каком смысле особенная? — эхом отозвалась я, окончательно запутавшись. — Я самая обычная, обычней некуда.

Варгас лишь пожал плечами.

— Насколько тебе самой известно, дитя, да, так и есть... И мы будем обращаться с тобой так же, как с любой другой юной заблудшей душой, нуждающейся в помощи, чтобы обуздать плотские желания. Павел, думаю, сейчас самое время начать.

Я напряглась. Павел встал и подошел к двери у меня за спиной. От мысли остаться взаперти наедине с этими мужчинами меня окатило страхом. Ужасная, всепоглощающая паника... но бежать было некуда, и помочь было некому.

Замок защелкнулся с громким щелчком.

Часть III

Было воскресенье. Я понимала это, потому что мать стала навещать меня по воскресеньям. Я сползла на стуле и едва держала глаза открытыми. Воскресная доза была мощной. Никто не хотел, чтобы кто-то устраивал

Когда все эти люди приходили поглазеть на шоу уродов.

Голос в голове стал моим самым близким другом, доверенным лицом и единственным спутником в эти темные времена.

Мать вцепилась в мою руку, даже не додумавшись задрать чертов рукав и посмотреть на следы от уколов. Воскресные успокоительные мне начали вводить внутривенно с тех пор, как я заработала репутацию кусачей.

— Иван заходит ко мне раз в неделю. Ждет не дождется, когда ты поправишься, — плакала мать, и по ее щекам катились настоящие слезы.

Я отвернулась. Не могла на это смотреть.

Сколько я уже здесь? Потеряла счет времени. Из-за еженедельных успокоительных и того, чем меня пичкали каждый день, мысли путались всё сильнее. Лишь сеансы терапии навсегда врезались в память.

Их я никогда не забуду. И однажды, когда выберусь отсюда, они все за это ответят.

— Он говорит, если скоро поправишься, можно будет сыграть свадьбу летом. Разве не чудесно?

Летом? Выходит, я гнию здесь уже минимум полгода. К горлу подкатила тошнота.

— Ты так и будешь молчать? — спросила мать.

Я открыла рот, но оттуда лишь потекла слюна. Из-за препарата слюнные железы работали на пределе. Мерзко, но мне уже давно было не до смущения.

Ни в чем из этого не было моей вины. Я должна была держаться за эту мысль во что бы то ни стало.

— Забери меня... домой, пожалуйста, — пробормотала я непослушными губами.

Мать уставилась на меня.

— Эт-то п-п-плохое место.

Вымотанная попыткой говорить сквозь пелену препаратов, способных свалить слона, я откинулась назад.

Мать покачала головой, по щекам побежали новые слезы.

— Не могу. Тебе еще не стало лучше. Если уйдешь раньше времени, значит, всё это было зря.

Она была так близка к истине, но, казалось, никак не могла преодолеть этот последний барьер на пути к полному пониманию.

Всё и так было зря. Она поверила советам чужаков, а не родной дочери. Единственный человек в мире, которому я доверяла, добровольно держал меня здесь и игнорировал мои мольбы.

Моя единственная семья.

Никогда еще я не была так одинока.

— Здравствуйте, миссис Дмитрова, — произнес теплый голос.

Мать обернулась.

Рядом стояла Мира с огромным животом и широкой улыбкой на юном лице. Она была моей подругой, единственной, кем я обзавелась в «Святой Обители». Забеременев в шестнадцать, она попала в лечебницу, чтобы получить помощь в трудной жизненной ситуации, что бы это ни значило. У нее не было семьи, и до того, как оказаться здесь, она жила на улице.

— Ах, Мира, тебе, наверное, уже скоро рожать. — Мать явно обрадовалась смене темы.

Мира кивнула.

— На этой неделе.

— На этой неделе! Боже мой.

Они беззаботно болтали, пока я изо всех сил старалась не уснуть.

Прошел еще один приемный день, а мать так ничего и не сделала, чтобы мне помочь.

Еще один день, когда меня оставили гнить здесь в одиночестве.

Часть IV

Проснись. Ты нужна ей.

Я резко проснулась. Действие успокоительного наконец прошло, и контроль над телом вернулся. Обычно после воскресной дозы сон длился до самого утра, но, возможно, начала вырабатываться толерантность.

Лежа в постели, я гадала, что же меня разбудило, помимо голоса в голове. А потом услышала.

Вот он, далекий звук.

Крик.

Встав, я нащупала в темноте путь к двери. Она поддалась, и я выскочила в коридор. По ночам нас обычно не запирали, учитывая, что под сильными препаратами такие пациенты спали как убитые.

Мира. Я побежала к лазарету. Это точно Мира и ребенок. Откуда взялась такая уверенность — неизвестно, я просто знала, и всё. Нужно было проверить. Не хотелось, чтобы в такой страшный момент подруга оставалась одна.

В лазарете не оказалось толпы врачей, как ожидалось. На самом деле, там царила тишина. Сбавив шаг, я осторожнее пошла через темные палаты. Впереди, под дверью операционной, виднелась полоска света. В лечебнице работал крошечный штат медиков под руководством доктора Блэквуда — моего лечащего врача еще до попадания сюда. Наступила мертвая тишина, и по моей спине поползло напряжение. Почему Мира больше не кричит? Упала в обморок? Потеряла сознание?

Я подкралась ближе, и в этот момент тишину разорвал крик. Плач младенца. Такой резкий и неуместный во мраке. Я подобралась еще ближе, пытаясь хоть что-то разглядеть.

Ребенок всё плакал, а затем в дверях показалась сестра в монашеском одеянии — она поспешно выкатила небольшую тележку с младенцем, укутанным в одеяла. Меня она не заметила.

Мира.

Снова повернувшись к операционной, я успела заметить на полу кровь — темно-красную на фоне белой, старой плитки.

Я шагнула вперёд, но голос Варгаса остановил меня.

— Вызывайте бригаду по забору. Она молодая, материал хороший. Свежий.

— Она ещё дышит, — раздался голос Павла.

— Без реанимационных мер это ненадолго. Мог бы проявить чуть больше аккуратности при кесаревом, Павел. Понятно, почему тебя лишили лицензии. Как бы то ни было, по частям она стоит больше, чем живьем. Но кровь собери. Не дай ей испортиться. Остальное заберет бригада, когда приедет. За почки и глаза можно выручить кругленькую сумму.

О чем они говорят?

Словно в трансе, я прошла через распашные двери операционной, забыв о необходимости прятаться, забыв обо всем, кроме только что услышанных слов. Внутри находились трое мужчин, все в медицинской форме. Варгас, Павел и третий — Бенедикт. Священник, отвечающий за лекарства в «Святой Обители». Дико было видеть их без сутан.

— Катарина! — рявкнул Бенедикт и бросил быстрый взгляд на Варгаса.

— Что вы делаете? — спросила я, переводя взгляд на Миру.

На столе она казалась такой маленькой и хрупкой, а ее живот... Я едва не потеряла сознание, опасно покачнувшись и привалившись к стене.

— Вызовите скорую, — прохрипела я. — Быстрее!

— Нет. — Голос Варгаса хлестнул, как кнут. — Никакой скорой. Девушка, к сожалению, скончалась, как и ее ребенок.

Я покачала головой, мысли лихорадочно путались.

— Ребенок был жив. Я видела, — заикаясь, произнесла я. — Слышала, как он плачет.

— Тебе показалось, Катарина. — За спиной возник Павел. Он подкрался сзади, пока я стояла, оцепенев от ужаса.

В шею вонзилась игла, и я не отрывала взгляда от полуоткрытых глаз Миры, пока мир не погрузился во тьму.

Часть V

Утром я проснулась от звука колокола, раздающегося из громкоговорителя в палате. Резко подскочила, и к горлу тут же подкатила тошнота. В голове стучало, всё тело покрылось потом. Безумно озираясь по сторонам, я

Мира.

Встав, я подергала ручку двери. На этот раз оказалось заперто. Сгорая от нетерпения, я ждала, когда хоть кто-нибудь придет. Спустя целую вечность — хотя прошло, наверное, минут десять — появилась вчерашняя медсестра. Я пронеслась мимо нее, со всех ног бросившись по коридору в сторону лазарета.

Санитары разбегались с пути, люди кричали, пациенты визжали, но я не останавливалась. Ворвалась в операционную и замерла.

Пусто. Всё исчезло. Ни крови на полу, ни тела Миры на столе.

Ничто не выдавало того, что прошлой ночью здесь вообще что-то произошло. Неужели мне всё это привиделось? Очередной жуткий кошмар? Такое со мной случалось часто. Я рухнула на колени, внезапно осознав, что больше не могу стоять ни секунды.

Ошеломленно уставившись на нижнюю полку столика для инструментов, я увидела это. Пугающе яркое красное пятно на фоне облупившейся и пожелтевшей керамики под столом.

Брызги крови. След, который кто-то не заметил.

Я заставила себя подняться. Нужно было что-то сделать, кому-то рассказать. Добиться справедливости для нее — сбежавшего подростка, чью пропажу никто не заметит. Голова кружилась, подкатывала тошнота.

Попятившись, я врезалась в стену. Затылок ударился о что-то твердое, и я обернулась.

Телефон?

Сорвав его со стены, пока не успела передумать, набрала полицию. Гудки шли один за другим, и наконец кто-то взял трубку.

— Вы должны приехать в «Святую Обитель», лечебницу на холме. Они... они убили человека. Украли ее ребенка. Они сумасшедшие, — выпалила я в трубку, стараясь выложить всё, пока меня не остановили.

— Успокойтесь, мисс, и повторите: кто?

— Отец Варгас, отец Бенедикт и отец Павел. Они убили девушку, думаю, они... думаю, они вырезали ее органы.

При этих словах меня окатило волной тошноты.

Тебе ни за что не поверят. Ты просто очередная сумасшедшая.

На этот раз я была почти уверена, что голос в голове прав, но попытаться стоило.

— Ах, Катарина, вот ты где.

Варгас возник рядом и вырвал трубку у меня из рук, после чего приложил ее к уху.

— Это отец Варгас. Да, офицер.

Он слушал, а я стояла и ждала, что полицейский сообщит ему о выехавшем наряде. Поступило заявление, они ведь обязаны провести расследование, так?

Варгас кивнул.

— Передайте Джузеппе, что в следующий раз ужин за мой счет. Сожалею о беспокойстве. Вы же понимаете, мы здесь лишь для того, чтобы служить обществу. Я прослежу, чтобы она успокоилась. И сделайте одолжение, офицер: если увидите миссис Дмитрову на рынке, передайте, что позже я загляну к ней в гости.

Моя мать. Он говорил о моей матери.

Священник повесил трубку, а мое сердце разлетелось на куски.

Варгас повернулся ко мне и вздохнул.

— Что ж, Катарина. Похоже, ты никак не можешь перестать всё усложнять. Теперь ты поставила меня в весьма затруднительное положение. Иван хотел на тебе жениться, но теперь... как я могу тебя отпустить? Убить я тебя не могу, потому что, как уже говорил... ты особенная... но и позволить тебе помнить события прошлой ночи — тоже. К счастью, я всё предусмотрел.

— Вы не можете держать меня здесь! Я выведу всех вас на чистую воду и расскажу о тех мерзких вещах, что вы творите...

От его пощечины я отлетела в сторону. Он опустился за мной на пол и достал что-то из кармана. Это была фотография, зернистая и немного размытая, но я узнала человека на снимке. Моя мать в церкви. Она ходила туда каждый день. И доверяла отцу Варгасу больше всех на свете.

— Держи рот на замке, будь умницей и принимай лекарства. Будешь прыгать, когда мы скажем прыгать, и будешь проходить терапию... иначе твоя мать станет следующей. Её органы вряд ли будут стоить дорого, так что, возможно, она просто окажется у местного мясника. Весь город будет есть сосиски из твоей матери, если ты, блядь, не начнёшь сотрудничать. Поняла?

Я попыталась отстраниться, но он крепко схватил меня за волосы и резко дернул голову назад.

Я подавила всхлип. Я не собираюсь плакать перед этим человеком.

Во рту появился металлический привкус крови. Угроза матери была реальной. Я верила каждому слову этого монстра. Прошлой ночью он и его дьявольские приспешники выпотрошили шестнадцатилетнюю девочку. Он действительно скормит плоть моей матери городу в наказание, если я ослушаюсь.

Я не могла так рисковать.

— Скажи мне, что ты поняла. — Он тряхнул мою голову так сильно, что зубы лязгнули.

Я медленно кивнула, и Варгас отпустил мои волосы. Я повалилась вперед.

— Пора увеличить твою дозу, милая. Нельзя рассказать о том, чего не помнишь. Это милосердие. Будь благодарна. Добро пожаловать в настоящую «Святую Обитель», Катарина.

АД

«Я старше всех созданий, кроме вечных,

И вечность мне пребудет суждена.

Оставь надежду, всяк сюда входящий.»

Данте Алигьери, «Божественная комедия»1

1. Массимо

Сейчас

У страха есть запах. Мне потребовались годы, чтобы понять, что это за специфический аромат. Его не спутать с отчаянием или сожалением; возможно, у них есть свои собственные запахи. Страх — это нечто иное.

От маленького ребенка, который падает и сдирает колени, до человека, которого вот-вот отправят на операцию, — у страха есть свой особый запах... И жизнь познакомила меня с ним очень близко.

Стук ботинок разносился эхом по старому зданию. Его забросили на полпути к завершению строительства, оставив лишь пустую коробку. Местами торчали балки и арматура. Написанные от руки замеры и пометки мелом и маркером усеивали стены и полы, словно рисунки на сводах пещеры в каком-то забытом богом месте. Огромное помещение со свободной планировкой было открыто всем ветрам, и здесь хватало углов, чтобы спрятаться. Идеальный рассадник для темных дел.

Я прошел мимо группы мужчин, стоявших вокруг огня на дне мусорного бака. Они тихо переговаривались, и неаполитанский диалект звучал как колыбельная для моих ушей после долгих лет вдали от дома. При моем приближении они замолчали. Возможно, заметили одежду и оружие и подумывали их отнять, но вряд ли бы решились.

Сегодня никто из них не хотел умирать. Этой ночью умрет только один человек, и он только что вскарабкался по лестнице прямо передо мной.

Я медленно пошел следом, позволяя ему слышать мои шаги.

Впереди раздался скрежет и сдавленное проклятие.

Чего моя цель не знала, так это того, что я намеренно загнал его сюда. Поднявшись по этой лестнице, он окажется на четвертом этаже, откуда

Я оказался на верхней площадке как раз в тот момент, когда он это осознал.

Фабио резко обернулся, когда я громко и медленно захлопал в ладоши, отчего его плечи поползли вверх.

— Молодец, Фаби, что нашел тихое место для разговора, — сказал я.

— Что тебе нужно? — нервно крикнул Фабио, пятясь назад, пока не оказался слишком близко к неровному краю здания, нависающему над гравием далеко внизу.

— Мне нужен ты, глупенький... Как думаешь, зачем я так долго тебя искал?

— Я-я не причинял ей вреда, — выплюнул он дрожащим голосом.

Я кивнул, достал из заднего кармана черные кожаные перчатки и натянул их. Обычно я пользовался только стерильными, так как они эластичнее и о них легко забыть, но сегодня было холодно. Сквозь открытые стены здания дул резкий ветер, землю покрыл иней. Прошло всего несколько дней после праздников, и зима уже вовсю наступала на пятки. Даже на Юге от холода было не скрыться.

— Разве? — спросил я и шагнул ближе.

Он покачал головой. Лицо представляло собой сплошное месиво. Возможно, я перегнул палку. Давненько я не убивал ни за что другое, кроме как по контракту. Моя повседневная работа — это аккуратные и педантичные убийства, но это такая же работа, как и любая другая. Я не пытал, не калечил и не увлекался процессом. Нет, позволять внутреннему зверю играть с едой всегда было ошибкой. Нельзя позволять границам стираться.

Однако сегодня всё было личным. Сегодня я позволю внутреннему зверю наесться досыта.

— Я-я любил ее.

Он едва успел выдавить из себя эту ложь, как я рванул его на себя и вмазал кулаком по лицу — раз, другой, третий, прежде чем позволить ему осесть на пол.

Я выдохнул свою ярость в холодный воздух и размял кулаки.

— Ты обрюхатил ее, а потом отослал подальше, чтобы не портить себе репутацию интрижкой с подчиненной. Я всё это уже знаю, Фаби, тебе не изменить наше прошлое.

— Наше прошлое? — Фабио перевернулся на полу. Его седые волосы теперь стали темно-красными. Ему шло. Этот человек и так слишком долго жил в долг. — Да какое тебе вообще дело до какой-то случайной работницы, которую я трахнул и обрюхатил? Я могу заплатить, чтобы ты остановился. Я не бедствую. Нужны деньги? Я достану их для тебя, — лепетал он.

Я тяжело вздохнул и присел перед ним на корточки.

— Фаби, Фаби, я богаче, чем ты можешь себе представить. Твои деньги здесь не помогут. Мне просто нужно твое признание, прежде чем я отправлю тебя на тот свет. Считай меня жнецом, пришедшим за твоей душой, и покайся, пока не стало слишком поздно.

Мрачная ирония затопила меня, когда Фабио содрогнулся и перекрестился. Ничто не сравнится с грязными грешниками, прожившими беззаконную жизнь и боящимися божественной кары, будто у их пропитанных кровью старых душ еще есть шанс попасть в рай. Я тоже был грешником, но в конце своих дней не ждал ничего, кроме преисподней. Я всегда был реалистом.

При виде крестящегося Фабио мне вспомнилась моя следующая цель. Ни много ни мало — священник. Работа наемным убийцей заносила меня в самые разные места: от дворцов до игорных притонов; от дипломатических саммитов до залов заседаний и камер предварительного заключения; но только не в церковь. Как волнительно предвкушать что-то новенькое.

— Ты отправил ее в больницу рожать твоего ублюдка, и оттуда она так и не вышла. Твой приговор уже вынесен — это не обсуждается, — сказал я, доставая нож из-за пояса. Он был тонким и изящным. Из тех, что повара используют для отделения мяса от костей.

Я умело покрутил его между пальцами, и Фабио уставился на лезвие, остолбенев от ужаса.

— Единственное, что ты сейчас решаешь своим молчанием, — это то, как долго продлится твой конец и насколько больно тебе будет.

Фабио облизнул блестящие от крови губы.

— Она сошла с ума, понимаешь? Под конец она стала опасна для ребенка. Думала, что разговаривает с ангелами.

— И кто ты такой, чтобы утверждать, что это было не так? — Мой гнев вспыхнул с новой силой, и я опустил нож на его руку. Сделав несколько надрезов, я поднял в воздух лоскут кожи на кончике лезвия и помахал им. — Назови ее сумасшедшей еще раз, и следующей я разделаю твою мошонку.

Фабио побледнел. Прижал руку к груди.

— Я не помню, клянусь. Это было так давно.

Гнев, нарастающий в груди, на мгновение утих.

— Мне нужно название.

Он закивал.

— Блядь! Думаешь, если бы я знал, я бы не сказал? — Он огляделся. — Больница какой-то там Святой…

— Где это? — потребовал я.

— Откуда мне знать? Я там ни разу не был, — пробормотал он.

— Неужели? А я-то думал, ты ее действительно любил.

— Зачем тебе вообще искать это место? — выдохнул Фаби, пока я виртуозно крутил нож между пальцами.

Я пожал плечами.

— Может, хочу отдать дань уважения. Положить цветы на ее могилу, — ответил я и кровожадно ухмыльнулся. — Поговорить с врачами.

Он покачал головой.

— Там нет никаких могил. Всё исчезло, всё до единого. Место сгорело дотла, и, уверен, после этого там землю солью посыпали. Больше я ничего о нем не помню.

Его слова пробили брешь в моем спокойствии, и по венам вновь заструилась черная ярость. Я рванул его на себя как раз в тот момент, когда его рука дернулась к моему лицу.

В глаза ударила пыль — колкая и ослепляющая. Я выпустил его, чтобы протереть лицо, и Фабио попятился.

Я не успел ни вытянуть руку, ни сделать шаг вперед, как он отступил слишком далеко назад и исчез из виду.

Подойдя к краю обрыва, я посмотрел вниз. Он уже безжизненно распластался на бетоне: голова раскололась от удара, а вокруг растеклась темно-красная жижа вперемешку с ошметками. Прямо как арбузные семечки... только это были мозги.

Со вздохом я выпрямился и убрал нож. Достал из кармана пальто сигарету и закурил.

Поиски Фабио заняли годы, и теперь я снова оказался в тупике. Больница, где она умерла, сгорела дотла? Почему не осталось никаких записей? Ни кладбища, которое можно навестить, ни объяснений для семей?

Во всем этом не было никакого смысла.

Я курил, наслаждаясь ночной тишиной, затем затушил сигарету и сунул окурок в карман. Я не добился бы своего нынешнего положения, если бы оставлял свою ДНК на местах преступлений.

— Мне не плевать, Фаби, потому что такие, как ты, не должны делать с женщинами, которые на них работают, всё, что им вздумается… а потом избавляться от них, когда

Я присел и посмотрел на безжизненное тело внизу. В конце концов, он умер слишком быстро.

— Моя мать заслуживала большего от тебя и от этого мира. И во имя нее я сожгу тут всё дотла. — Я плюнул вниз на его труп. — Увидимся в аду; пригрей для меня местечко. До скорого.

Шаркающий звук привлек мое внимание к лестнице. Там стоял подросток. На вид не больше пятнадцати. Грязный, закутанный в какие-то лохмотья. Он смотрел на меня голодными глазами.

— Сигарета найдется? — хрипло спросил он.

Парень видел меня. Я был в этом уверен, но он даже не вздрогнул, когда я двинулся к нему. Я тоже никогда не вздрагивал перед лицом смерти; обычно как раз наоборот. Я встречал окончательную тьму с распростертыми объятиями. По какой-то жестокой иронии судьбы меня ни разу не поймали за мои преступления, не убили при исполнении — или в тех бесчисленных случаях, когда я сам подставлял спину под прицел. Жизнь стала моим наказанием, и я понятия не имел, когда оно закончится.

Я вытащил из заднего кармана бумажник с пачкой сигарет и сунул толстую пачку купюр в тонкую картонку.

— Держи, — бросил ему, подходя ближе.

Он поймал сигареты и вцепился в них так, словно это был спасательный круг в штормовом море. Он ни одной живой душе не расскажет о том, что видел в темноте. Возможно, к этому моменту он вообще перестал замечать подобные вещи. Мы, проклятые, на самом деле были так похожи. Семья, к которой никогда не захочешь принадлежать.

Я прошел мимо, а он не проронил ни слова.

Не было времени задерживаться и читать в газете о трагической гибели местного миллионера Фабио Карроццы. Меня ждала работа, а я выбивался из графика.

Я полетел первым классом в Турин. Руки, которые всего пару часов назад выбивали из человека всё дерьмо, теперь обтирали горячими полотенцами с ароматом лимона, пока я попивал шампанское из бокала. Я обвел взглядом салон, рассматривая остальных людей, сидящих в своих уютных креслах-капсулах, в этих башнях из богатства и власти. Я бы поставил хорошие деньги на то, что мои руки были ничуть не грязнее, чем у большинства из них.

После посадки я направился в город, чтобы повидаться со старым другом. Отец Витторио примкнул к Церкви вскоре после того, как мы оба покинули итальянский спецназ — казалось, это было целую вечность назад. Полк «Коль Москин» меняет людей. Витторио он привел к Богу, а меня — в противоположном направлении. И «Коль Москин» здесь ни при чем. Мой путь лежал прямиком в ад с самого рождения.

Я постучал в дверь квартиры, расположенной на задворках небольшой часовни в центре Турина.

Через мгновение дверь открылась, и на пороге появился Витторио. Он поднял на меня взгляд, на его круглом лице читалась теплота. Он всегда был невысоким, но крепким. Из тех парней, которые могут пробраться куда угодно. Он был чертовски хорошим солдатом, но даже я не мог не признать, что священником он тоже стал отменным. Единственным, кому я когда-либо доверял.

— Добрался, — сказал он и улыбнулся.

Я кивнул и шагнул в квартиру.

— Долг зовет. Завтра мне нужно попасть в тот санаторий, или что это вообще такое.

Витторио пошел за мной по коридору. У него работал электрический камин, а на чайнике красовалась грелка. Его квартира была скромной и душевной, и, опустившись на пухлый диван, я впервые за несколько месяцев расслабился.

— Очевидно, это больница, которая раньше была весьма косвенно связана с Церковью, по крайней мере, так я слышал. Чтобы добраться до него, тебе обязательно нужно туда ехать? — спросил Витторио.

— Угу, похоже на то. Большую часть времени он ходит с какой-то личной охраной, что кажется чертовски странным для священнослужителя, но, возможно, это просто мания величия. Как бы то ни было, мои инструкции очень конкретны. Цель должна умереть в строго определенном месте, за что полагается доплата. — Я ухмыльнулся другу.

Он оттянул свой воротник-колоратку и отвел взгляд.

— Да ладно, не осуждай. Ты знаешь, кто я и чем зарабатываю на жизнь. Если не я, контракт возьмет кто-то другой, и цель всё равно умрет.

Это был наш старый заезженный спор. Витторио переживал за мою бессмертную душу, а я утверждал, что мне нужно прагматично использовать свои таланты и навыки, найдя соответствующую работу. Я никогда не был хорош ни в чем другом.

— Как всё прошло в Неаполе? — спросил он, меняя тему.

Я вкратце рассказал ему о Фабио.

— Значит, ты его убил? На него не было контракта, — напомнил мне Витторио.

Я пристально посмотрел на него.

— И что? Жаль, что он умер так быстро после того, что сделал с моей матерью, со мной и бог знает с каким количеством других женщин до нее.

Витторио медленно кивнул.

— Знаю, и, поверь мне, я верю, что его будут судить и его душа получит по заслугам, но это деяние вредит твоей душе. Тебя покарают за то, что ты взял правосудие в свои руки.

— А избавляя мир от зла, разве я никого не спасаю? — со вздохом произнес я, откидываясь на спинку дивана и глядя на голубоватое свечение электрического камина. — Если я уберегу хотя бы одного человека от участи моей матери, разве это не стоит моей души? — Я посмотрел на друга. — Их души стоят ничуть не меньше моей.

Витторио вздохнул и покачал головой.

— Брат мой, порой ты разбиваешь мне сердце.

— Переживешь. А теперь, что там с теми священными одеяниями, которые ты мне обещал? Начиная с завтрашнего дня мне предстоит сыграть важную роль... И нужен подходящий костюм.

2. Катарина

— А что получится, если смешать красный и синий? — спросила я.

Татьяна наморщила свой маленький носик-пуговку.

— Зеленый? — предположила она.

— Давай проверим? — сказала я, наблюдая, как ее пухлые шестилетние пальчики с готовностью обхватили кисточку. Она макнула кончик в обе краски, а затем аккуратно размазала их по последнему чистому уголку страницы в моем блокноте.

Девочка ахнула.

— Фиолетовый! — В ее голосе звучал такой восторг, что я невольно улыбнулась.

— Да, фиолетовый. А зеленый получается из желтого и синего. Хочешь попробовать?

Она закусила губу и кивнула.

— Но здесь больше не осталось бумаги.

Пожав плечами, я потянулась к своему дневнику и вырвала еще одну страницу. Да, это была моя самая

— Вот, давай теперь возьмем этот. Закончим рисунок «Святой Обители».

«Святая Обитель». Дом. Ад.

Татьяна улыбнулась и кивнула, радостно принимаясь за новые цвета. Я откинулась на спинку стула и окинула взглядом комнату отдыха. Было утро, и общее пространство заполняли привычные лица. Медсестры, снующие туда-сюда, санитары, следящие, чтобы никто не создавал проблем. Изредка мелькали монахини, их строгие черные рясы казались мрачными на фоне буйства красок медицинской формы.

Доктор Блэквуд, местный врач, разговаривал с сестрой Верой, старшей монахиней, в дверях столовой. Их взгляды скользнули в мою сторону, и я отвернулась.

— А кто такая Мира?

Голос Татьяны вырвал меня из задумчивости.

— Кто? — переспросила я.

Девочка смотрела на дневник, лежащий открытым на столе передо мной.

— Ми-ра, — медленно прочитала она по слогам. — Мира.

Я опустила взгляд.

Мира

Это имя было написано витиеватым курсивом в моем дневнике, снова и снова.

— Я не знаю. — Я вздохнула. — Наверное, просто красивое имя.

Я должна была знать ответ. Он вертелся на кончике языка, но я никак не могла за него ухватиться. В последнее время так было почти со всем.

Татьяна хихикнула.

— Ты опять что-то забыла?

— Кажется, да! — Я улыбнулась в ответ, но улыбка вышла натянутой.

— Ты вечно всё забываешь.

— Ты же помнишь, что я тебе говорила. Мой мозг любит притворяться куском швейцарского сыра... он весь в дырках!

Татьяна весело рассмеялась, а затем застенчиво опустила глаза на свой рисунок.

— Можно посмотреть? — спросила я.

Она отложила кисточку. Занятия с Татьяной здесь, в «Святой Обители», были лучшей частью моих дней. Это было единственное, чего я ждала.

Татьяна пододвинула рисунок ко мне. Она изобразила «Святую Обитель» Она длинным прямоугольным зданием с остроконечной крышей. Над этим по-детски готичным строением возвышались башенки. Вокруг раскинулась зелёная территория, а дальше шла чёрная линия. Ограждение по периметру.

— А что там, за забором? — подсказала я. — Мир не заканчивается за воротами «Святой Обители». — Я мягко ей улыбнулась.

Она медленно моргнула.

— А какой он?

Я повернулась и посмотрела в окно на двор. За ночь выпал снег, и всё вокруг стало белым. Но черный забор по-прежнему был виден, удерживая границы нашего мира. Я попыталась представить, что там, снаружи. Попыталась вообразить, каково это — выйти за ворота. Что бы я там увидела?

Я начинаю забывать.

Я снова повернулась к Татьяне с ее милым, невинным любопытством и пожала плечами.

— Он прекраснее, чем ты можешь себе представить. Однажды ты его увидишь. — Я накрыла ее ладошку своей. — Однажды он весь будет твоим.

Следовать расписанию в «Святой Обители» было несложно. Завтрак и зарядка в спортзале, затем групповая терапия. После обеда — индивидуальная терапия для одних и свободное время для других. С тех пор как я попала сюда, я смастерила больше дурацких поделок, чем кто-либо должен был сделать за всю жизнь.

О, так ты и правда помнишь вчерашний день?

Не особо, — мысленно огрызнулась я в ответ на голос в голове.

Выходит, я совсем не помнила, как вчера занималась поделками, но, сидя за длинным столом в комнате отдыха и изображая интерес к тому, как накручиваю пушистую проволоку на палочки от мороженого, я отчётливо чувствовала одно: меня от этого уже тошнит. И всё же сегодня я казалась себе на удивление вменяемой и менее уставшей, чем обычно. Это означало, что вчера мне каким-то образом удалось избежать приема лекарств. Эффекту требовалось около трех дней, чтобы полностью выветриться. Я уже и не помнила, когда в последний раз мне удавалось продержаться так долго. Это могло быть на прошлой неделе или в прошлом году.

— Катарина Дмитрова. — Сестра Вера застыла в дверном проёме, как ворона: вся в чёрном облачении, с острым носом. — Отец Бенедикт ждёт тебя.

Я крепче сжала палочку от эскимо в руке и, прежде чем успела осознать, сломала ее пополам. Упс, час работы коту под хвост.

— Катарина, не заставляй святого отца ждать, — рявкнула монахиня, и ее напускное сочувствие испарилось как дым.

Я встала, бросив обе половинки палочки на стол. Последовав за сестрой Верой в сторону личных кабинетов, где проводило время руководство больницы, я обнаружила, что у меня дрожат руки.

Озадаченно прищурившись, уставилась на них.

Я не могла их унять.

Трусиха. Голос в голове звучал насмешливо и в то же время грустно.

— Трусиха, — повторила я. Неужели это страх заставлял мои руки дрожать?

— Чего тебе бояться? — спросила монахиня, идущая впереди. — Ты должна благодарить Бога за то, что попала сюда и можешь получить помощь от таких людей, как отец Бенедикт. Его сердце настолько искреннее и чистое, что он не брезгует лечить даже самых опустившихся, грязных грешников. — Она метнула в меня взгляд, ясно давая понять, что имеет в виду именно меня.

Я просто шла за ней, ничего не отвечая. В конце концов, в голове всё еще стоял туман, и он не рассеется еще долго... если только я не приму таблетки, и тогда всё начнется по новой.

Монахиня провела меня в кабинет отца Бенедикта, несмотря на мои трясущиеся руки, и закрыла за мной дверь.

— Катарина. Садись. — Отец Бенедикт смотрел на меня с другого конца комнаты.

Я медленно подошла к его столу и опустилась в кресло напротив. Кожа тихо скрипнула, и я поняла, что уже была здесь. Я не всегда могла вспомнить конкретные вещи, но иногда детали были кристально ясными. И по тому, как знакомо прозвучал этот скрип, я была готова поспорить, что сидела в этом кресле уже много раз.

— Как поживаешь? — спросил отец Бенедикт.

Я пожала плечами.

— Не знаю. Наверное, нормально. В общем, всё так же.

Священник вздохнул.

— Ты хоть немного приблизилась к пониманию того, чье имя пишешь у себя на стене?

— Иван Маркович, — покорно повторила я и покачала головой. — Я просто не могу понять.

Отец Бенедикт снова вздохнул, словно я была самым разочаровывающим случаем сумасшествия в его практике. Имя, написанное у меня на стене, я бы не забыла никогда, что бы они мне ни давали. Никогда. Ни за что. Но это был очередной тест Бенедикта — проверить, принимаю ли я лекарства. И правильный ответ здесь был только один.

— Расскажи, что ты помнишь, — подсказал он.

Поколебавшись, я рассказала ему о маме. Ее я буду помнить всегда. Ее и ту маленькую квартирку, в которой мы жили после того, как уехали из Болгарии и оказались в Италии. В моей памяти это было ясно как

Отец Бенедикт кивал, пока я говорила, но меня не покидало чувство, что на самом деле он не слушает.

— Извините, я уже рассказывала вам это раньше? — внезапно смутившись, спросила я.

— Лишь каждый день. — Он выдавил скупую улыбку. — Но не переживай. Наша терапия — процесс не быстрый. На это нужно время, и я твердо намерен помочь тебе поправиться, чтобы ты смогла вернуться домой к матери и жениху.

От намека на то, что Иван — мой жених, кровь закипела, но я знала, что лучше не сопротивляться. Нужно было ждать, выжидать время, искать подходящий момент. Иначе мать поплатится за это, или меня обколют до такой степени, что я выпаду из реальности месяца на три.

Поэтому я кивнула. Кивнула так, словно выйти замуж за Ивана было пределом моих мечтаний. Словно это было единственное, что имело значение.

— У тебя появлялись еще какие-нибудь... похотливые мысли? — Бенедикт постарался придать голосу безразличие, но запинка выдала его с головой.

Я поспешно покачала головой. Пальцы снова задрожали, и я спрятала руки под бедра.

— Нет? Мне трудно в это поверить, учитывая то поведение, которое привело тебя к нам.

Я снова покачала головой.

— Я больше не думаю о таком.

Отец Бенедикт долго наблюдал за мной, прежде чем подняться.

— Об этом судить мне, — сказал он и подошел ко мне со спины.

Я смотрела в окно за его столом, сосредоточившись на колючих ветвях замерзшей вишни.

Бенедикт прислонился к моей спине, упираясь пахом мне в затылок, и его руки коснулись моих волос. Я выудила из-под одежды тонкую цепочку, которую носила на шее, и сжала крошечный крестик, вдавливая его в подушечку большого пальца.

— Чтобы очистить грешника, хороший человек должен сам вырвать грех своими руками, — пробормотал он.

Я не сводила глаз с ветки. Она была мертвой. Увядшей.

Нет, — не согласился голос в голове. — Она просто спит. Скоро она проснется и станет еще прекраснее, чем была.

Я потеряла счет времени, пока он стоял позади меня. Я не вслушивалась в звуки, которые он издавал. Он только трогал мои волосы. Мыслями я была там, снаружи, на той спящей ветке. Оттуда я смогла бы заглянуть за забор. Я была в этом уверена. Я представляла, что найду там. Однажды я пройду через эти ворота и выйду на дорогу. Дойду до города и найду маму. Я крепко обниму ее, и этот кошмар закончится.

А пока я знала, что лучше не протестовать. Иначе это продлится еще дольше.

Со вздохом Бенедикт отстранился, тяжело прошагал к окну, повозился там с маленьким бумажным стаканчиком и вернулся ко мне.

— Вот. Выпей это. Новая доза; посмотрим, поможет ли.

Я машинально потянулась за таблетками, но тишину разорвал пронзительный визг. Казалось, будто само здание закричало. Я закрыла уши руками; в виски тут же ударила головная боль.

— Это пожарная сигнализация, опять какой-то идиот ее включил, — выругался отец Бенедикт. — Выпей лекарство, не забудь.

Я кивнула, как раз когда дверь открылась, и сестра Вера жестом велела мне выходить.

Я последовала за толпой в коридоре вниз по пожарной лестнице. Из открытой двери внизу задувал холодный ветер. Двор был покрыт снегом. Институт находился на окраине Турина, у подножия Итальянских Альп, и снег здесь часто лежал вплоть до Пасхи.

Я поплелась по снегу, чувствуя, как ледяная слякоть пропитывает носки. На мне были только сандалии — так себе защита от суровой погоды. Остальные пациенты бесцельно бродили по улице, их дыхание замерзало облачками горячего пара над головами. Я сильно дрожала на ветру и юркнула в нишу, чтобы спрятаться от него. Старое, расползшееся во все стороны здание лечебницы в одном месте примыкало к часовне, расположенной на территории «Святой Обители», образуя небольшой закуток. Я не могла вспомнить, как узнала о нем. Это воспоминание затерялось в прошлом, за которое я никак не могла ухватиться. Я поспешила туда, добралась до стены и проскользнула за нее, прежде чем кто-нибудь из монахинь успел бы меня окликнуть и заставить стоять вместе со всеми на пронизывающем ветру.

В спешке, спасаясь от порывов ветра, я задела стену стаканчиком с лекарством, и он выскользнул из пальцев. Таблетки упали в слякоть, быстро растворяясь в ледяной луже. Исчезли.

Ой, какая жалость.

Я вмяла таблетки в тающий снег и прислонилась к стене в укрытии. У меня получилось; я смогла избежать приема лекарств два дня подряд. К завтрашнему дню голова прояснится еще больше. Мне нужно было пропускать таблетки при любой возможности, иначе я боялась полностью потерять себя.

В углу пряталась металлическая миска, которую я тайком вынесла на улицу для кота, живущего на территории. Полосатый, ласково прозванный Грейви, услышал, как я стучу миской по камням, и, мяукая, спустился с дерева, куда забрался, напуганный воем пожарной сигнализации.

— Иди сюда, мальчик, мой маленький бродяжка. В этот раз я принесла тебе бекон. — Достав из кармана жирное, засохшее мясо, я критически его осмотрела. Выглядело оно не лучшим образом, но, судя по тому, как Грейви терся о мои ноги, ему было плевать. Он бросился к миске как раз в тот момент, когда тихий скрежещущий звук заставил меня подскочить. Сюда никто не заходил, кроме меня. До этого момента, по-видимому.

На другой стороне ниши, спиной ко мне, стоял мужчина.

Он был одет в черную сутану, как и все остальные священнослужители, посвящавшие свое время пациентам «Святой Обители». Он стоял как-то странно: опираясь одной рукой о стену перед собой, а вторую держа где-то спереди. Рука, которой он опирался на стену, лениво потянулась к лицу, и над его головой поднялось облачко дыма. Он курил, но в том, как он стоял, расставив ноги, было что-то необычное. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что именно он делает.

Отливает.

Священник мочился… прямо на стену часовни. Курил и справлял нужду на святой земле.

Я замерла, не сводя с него глаз. Никогда прежде не видела ничего подобного. В этом было что-то животное. Шокирующее, безусловно. Тревожное. Священник осквернял святую землю. Дым поднимался вокруг его головы, смешиваясь с паром, и от этого зрелище казалось ещё более зловещим. Он глухо, по-мужски хмыкнул, мочась на кирпичную стену часовни. По телу расползлась неловкость. Я смотрела, как дернулась его спина, когда он закончил и запахнул рясу. Затем он резко развернулся, сделал несколько шагов от дымящегося снега и, с удовлетворенным вздохом, прислонился к стене.

Он расслабленно опирался на кирпичную

Татуировка на руке пугала. Лицо без глаз — лишь глубокие, темные провалы. Казалось, они смотрят прямо на меня.

Он совершенно не походил на священников, которых я встречала раньше. От него исходила аура насилия, прилипшая к нему, как вторая кожа. Он не просто носил ее — он и был этой аурой. Мрачный, с длинными вразлет бровями, такими же черными, как и его волосы. Густая щетина покрывала нижнюю половину лица, подчеркивая сильную челюсть и жесткие линии точеных скул. Тёмные глаза были удивительно выразительными. Тёплые, цвета сепии, они казались такими глубокими, что, задержи на них взгляд чуть дольше, и утянут тебя за собой.

Пока остальной персонал лечебницы метался по двору позади нас, пытаясь успокоить пациентов, этот мужчина курил, прислонившись к стене, всем своим видом показывая, что ему будет абсолютно плевать, если всё здание сгорит дотла.

Снег кружился, затягивая небо белой пеленой. Пожарная сигнализация надрывалась, а мужчина с татуировками в рясе священника повернулся в мою сторону, стряхивая пепел сигареты на заснеженную землю.

На секунду, когда наши глаза встретились, его взгляд показался черным как ночь.

Демон. Дьявол. Он наконец пришел за тобой.

— Тс-с, не будь грубой, — пробормотала я.

Мужчина замер и смерил меня взглядом.

Он склонил голову набок; его глаза неспешно скользнули от моей макушки до самых пят в медленном, лениво изучая.

Сигнализация над головами наконец-то смолкла, и внезапная тишина оглушила, словно крик.

— Так, все возвращаемся внутрь!

Монахини пытались собрать разбредшихся пациентов.

Незнакомец пристально наблюдал за мной.

— Тебя зовут, заблудшая овечка, — тихо произнес он. Его глубокий голос, казалось, был высечен из камня... нет, не просто из камня. Из серы.

Дьявол.

Словно услышав мои мысли, его пухлые порочные губы изогнулись в ухмылке.

А затем, когда я подумала, что мужчина не может быть еще более пугающим, он поднес тлеющий кончик сигареты ко рту и затушил его о свой язык, не переставая ухмыляться.

Я развернулась и побежала.

3. Катарина

В ту ночь сон вернулся. Может, из-за дьявола, которого я видела во дворе «Святой Обители», или потому, что я два дня не принимала лекарства, но, чем бы это ни было вызвано, выносить кошмар оказалось почти невозможно.

Во сне всегда плакал ребенок. Казалось, плач доносится из соседней комнаты, но когда я туда заходила, звук исчезал, отодвигаясь всё дальше и дальше.

Во сне я была заперта в «Святой Обители», но ни одна дверь не открывалась, а все окна были заколочены. Откуда-то тянуло дымом, но я не понимала откуда. Мимо проносились люди, но никто не останавливался, чтобы объяснить, что происходит. Я пыталась найти пожар или ребенка, но просто переходила из одной пустой комнаты в другую.

Этот сон снился мне так давно, что я не ожидала никаких изменений.

Но в этот раз я увидела ее.

Маму.

Она выходила из каждой комнаты именно в тот момент, когда я туда вступала. Мне нужно было ее догнать. Нужно было о чем-то спросить. Это всегда вертелось на кончике языка, совсем рядом.

Я почти догнала ее. Мои пальцы задели ее рукав, но когда женщина обернулась, это оказалась не мама.

— Мира? — крикнула я, и боль пополам с горем разорвали сердце.

Моя лучшая подруга смотрела на меня широко распахнутыми, кровоточащими глазами. Я отшатнулась при виде длинных кровавых дорожек, стекающих по ее лицу. За ее спиной по стенам лизало пламя.

— Мира! Берегись огня, — выдохнула я, потянувшись к ней. Мои пальцы лишь едва коснулись твердого, опухшего живота. На ней была облегающая, тонкая как бумага белая больничная рубашка, и живот на девятом месяце беременности натягивал ткань. Длинные волосы струились по плечам, а из глаз текло что-то красное.

— Prosti mi, zashtoto sŭgreshikh, — прошептала она прямо мне на ухо, несмотря на расстояние между нами

Прости меня, ибо я согрешила.

Затем она повернулась к объятому пламенем дверному проему за своей спиной и шагнула к нему.

— Нет! — Я рванулась вперед и потянулась к ней, но жесткая рука дернула меня назад. Я врезалась в костлявую грудь и подняла глаза, чтобы увидеть, кто меня схватил.

Иван Маркович.

Я проснулась вздрогнув и скатилась с кровати, ударившись о твердый кафельный пол. Там было невыносимо холодно и пыльно, и я тут же начала кашлять. Сквозь затуманенные глаза уставилась под кровать. Я уже собиралась встать, когда заметила его. Листок из дневника, засунутый под торчащую пружину на дне матраса. Я потянула за него.

Медленно развернула, и меня накрыло чувство дежавю.

Не принимай лекарства. Найди способ.

Последняя строчка была подчеркнута так сильно, что бумага прорвалась. Из-под матраса выкатился карандаш, и я подняла его.

Это была моя страховочная записка на случай, если я надолго окажусь под действием препаратов без возможности их пропустить. Стратегия, которая должна была помочь мне снова выбраться из этого тумана. Она уже спасала меня несколько раз.

Я сунула бумажку обратно под матрас, надеясь, что каким-то чудом этот раз станет последним. Что она мне больше никогда не понадобится, потому что я пойму, как выбраться отсюда, и Варгас отпустит нас с мамой. Но с каждым прожитым днем эта мечта казалась всё более и более невыполнимой.

Я вернулась в постель. Обычно мне легко удавалось заснуть снова, но сегодня я ворочалась без сна. Часами наблюдала, как лунный свет скользит по потолку.

Мира, мне так жаль. Я до сих пор не заставила их заплатить за то, что они сделали. Я всё еще терплю неудачу на каждом шагу.

Но завтра я попытаюсь снова.

А что еще мне оставалось?

— Катарина, время для физиотерапии. — Рядом со мной стояла та же монахиня, что и вчера.

Время близилось к вечеру, и я уже час смотрела в окно на падающие крупные хлопья снега, снова и снова прокручивая в голове вчерашний сон в поисках подсказок. Отцы заставляли всех пациентов проходить физиотерапию, утверждая, что это помогает исцелить разум. Но все знали, что они делают это ради удовлетворения собственных извращенных желаний.

— С кем? — деревянным голосом спросила я.

— С отцом Павлом.

Я едва успела повернуть голову, прежде

— Что происходит! — воскликнула монахиня, отпрыгивая, чтобы на нее не попало. — Грязная девчонка, — огрызнулась она на меня, через плечо выкрикивая приказы принести средства для уборки.

Меня рвало и рвало, пока не пошла одна желчь.

Подошел уборщик и бросил рядом со мной ведро с мыльной водой, губку и бутылку уксуса.

— Быстро всё убери, ты заставляешь отца Павла ждать. Не вынуждай его спускаться за тобой.

Я встала, зная, что если Павлу придется спуститься, будет гораздо хуже.

Ты же знаешь, он просто ждет повода поиграть с тобой в свои извращенные игры. Хватит давать ему повод, — произнес голос в моей голове — доказательство моего растущего безумия.

— Я знаю, но я не робот, — огрызнулась я в ответ. — Я тоже иногда что-то чувствую.

— Что? — требовательно спросила монахиня.

Я лишь покачала головой и продолжила убирать.

Всё стало чисто и аккуратно слишком быстро, и не успела я опомниться, как меня уже вели к кабинету Павла. Сердце билось неровно. Ладони нещадно потели. Я даже толком не помнила свой последний сеанс с Павлом, так откуда такая реакция? Но мое тело помнило, даже если разум забыл.

Мы подошли к его двери. Кабинет находился на нижнем этаже, далеко от жилых комнат и зон отдыха. Под «Святой Обителью» пролегала целая сеть подвальных помещений и туннелей. Здесь было жутко. В воздухе стоял спертый, затхлый запах.

Монахиня постучала в дверь и дождалась разрешения войти, прежде чем втолкнуть меня внутрь.

— Катарина Дмитрова. Приношу извинения за ее опоздание; этой дуре стало плохо. — Она схватила меня за предплечье, впиваясь ногтями в кожу. — Извинись перед святым отцом и его гостем.

Его гостем?

— Прошу прощения, — выдавила я. Мне пришлось бороться с желанием вцепиться ей в глаза за то, как она оставляла синяки на моей руке. В этой женщине не было ни капли мягкости.

— Всё в порядке, сестра Вера. Теперь она здесь. Проходи, Катарина.

Нет. Нет. Нет. Не уходи. Не оставляй меня здесь одну.

Я смотрела, как сестра Вера уходит, и дверь тяжело захлопывается за ней.

— Тебе было плохо, Катарина? Это на тебя не похоже. Ты ведь не пропускала прием лекарств?

Не говори.

Я покачала головой, чувствуя, как немеет язык.

Павел сидел за столом, его бледные, жуткие глаза пристально смотрели на меня.

— Хорошо. Значит, съела что-то не то. Нельзя слишком быстро прекращать прием препаратов, иначе почувствуешь себя очень скверно.

— На чем она сидит? — спросил глубокий голос.

Я вздрогнула.

Голос раздался с другой стороны комнаты. Я резко обернулась, и сердце едва не выпрыгнуло из груди.

На бархатном диване в дальнем углу кабинета Павла сидел мужчина.

И не просто мужчина.

А тот самый мужчина со вчерашнего дня.

Сам дьявол.

Он здесь за нами.

— Хватит, — одернула я саму себя.

Его темные, порочные глаза... Взгляд вцепился в мой, и это подействовало как удар током. Я не могла отвернуться. Словно оцепенела.

— Смесь карбидопы и леводопы, а также кое-какие седативные, чтобы успокоить другие ее недуги.

Названия лекарств пролетели мимо ушей. Я не могла перестать пялиться на демона в сутане.

Мужчина изогнул бровь, казалось, удивленный медицинским коктейлем, которым меня пичкали каждый день.

— У нее болезнь Паркинсона? Она слишком молода.

Павел пожал плечами.

— Это сложный диагноз, не буду сейчас утомлять вас подробностями. Позвольте вас представить, — сказал он, поднимаясь с кресла.

Я знаю, кто он. Голос в голове звучал уверенно.

— Отец Лучиано, — произнес Павел.

Лучиано. Несущий свет. Он даже не скрывается. Светоносный.

— Люцифер, — прошептала я.

Мужчина на диване встал, распрямившись во весь свой подавляющий рост.

— Не совсем. Это грубовато даже для тебя, Катарина. — Павел неловко усмехнулся. — Катарина страдает от бреда, периодических галлюцинаций, голосов. У нее в голове всё довольно сильно перемешалось.

Незнакомец приблизился ко мне, и я вжалась в стену, отшатнувшись от руки Павла, когда тот потянулся к моему плечу.

— Называй меня отец Массимо. А твое имя, маленькая овечка? — спросил отец Массимо.

— Он уже назвал вам мое имя, — педантично ответила я.

Массимо ухмыльнулся.

— Но я предпочел бы услышать его от тебя.

Я покачала головой. Не собиралась я называть свое имя самому дьяволу. Может, я и сумасшедшая, но не тупая.

— Катарина, но здесь она откликается на Кэт, верно? Она давняя постоялица «Святой Обители», — вмешался Павел и взял меня под руку, явно устав от нашего затянувшегося знакомства. — А теперь садись, и давай начнем сеанс. Отец Лучиано здесь, чтобы понаблюдать за моими новаторскими методами экспозиционной терапии. Сегодня он будет присутствовать на твоем сеансе.

— Что? Нет. Я не хочу, чтобы кто-то смотрел, — быстро выпалила я.

Массимо вернулся к дивану, а я следила за ним так, словно он был готовой к броску змеей.

— Почему нет? — Павел вдруг заинтересовался моим ответом. — Ты помнишь сеанс на прошлой неделе? — Он пристально изучал меня.

— Я... нет, не помню, — призналась я. Когда я попыталась вспомнить причину, по которой не хотела зрителей, в голове было пусто. Признаваться, что от одной мысли о его терапии меня тошнит, казалось неразумным. Если он решит, что я начала вспоминать, то сам вколет мне какую-нибудь дрянь.

— Ну тогда не упрямься. И не стесняйся. Это всё часть выздоровления. Садись.

Я опустилась на стул напротив него, слишком остро ощущая на себе взгляд черноглазого дьявола за спиной.

— Итак, немного предыстории для Массимо о том, почему ты здесь.

Массимо. Отец Массимо Лучиано. Его имя тоже несло в себе какую-то силу, как и он сам.

— Мать Катарины поместила ее сюда из-за опасного поведения... поиска внимания и тому подобного. Ее мать чувствовала, что она скатывается на кривую дорожку, и ей требовалось вмешательство, чтобы предотвратить победу ее греховной природы.

Лицо загорелось. Я уставилась на поверхность стола, борясь с беспомощными слезами, щиплющими глаза.

Я не буду плакать из-за этих людей.

Не буду. Мне нечего стыдиться. Я не сделала ничего плохого. Это всё ложь. Ложь, которую они использовали, чтобы украсть мою жизнь. Эту деталь я никогда не забуду.

Массимо молчал.

Павел продолжил:

— Сейчас мы пробуем технику, в которой просто используем стимул, чтобы спровоцировать инстинктивную реакцию, а затем применяем наказание, чтобы приучить мозг связывать эти две вещи. Катарина, дорогая, иди переоденься за ширму.

Мои пальцы снова задрожали, когда я встала и направилась за перегородку в стороне от комнаты. Как только я оказалась за ней, нахлынули воспоминания. Телевизор и звуки стонов. Удар боли в тот же самый момент. О, Боже. Он собирался провести на мне свою унизительную, болезненную терапию, и на этот раз

Ну, если ты вообще хочешь отсюда выбраться, тебе нужно прояснить рассудок, — резонно заметил голос в голове.

В этом был смысл, но сказать гораздо проще, чем сделать. Для отца Варгаса я была проблемой. Он не мог от меня избавиться, потому что, как он постоянно напоминал, я была особенной, хотя и никогда не снисходил до объяснений почему. И он не мог меня отпустить, потому что я бы заговорила и привела полицию в «Святую Обитель» при первой же возможности. Так что он застрял здесь со мной... Чтобы пытать меня, а может, просто чтобы угодить своим подельникам, он сделал меня их игрушкой. Все безумные эксперименты и методы лечения, которые они мечтали испробовать на своих пациентах, сначала тестировали на мне. Единственным спасением было то, что моя «особенность» удерживала их от полноценного изнасилования.

Я сменила тонкую белую футболку и широкие спортивные штаны на больничную рубашку, завязав ее на спине так крепко, как только смогла, до боли осознавая, как легко она может распахнуться.

— Катарина, поторопись там, у меня сегодня еще есть другие пациенты.

Я вышла из-за ширмы и первым делом встретилась глазами с отцом Массимо. В его темном взгляде читалось любопытство и что-то еще... возможно, гнев.

Я отвернулась от него и подошла к кожаному креслу для терапии посреди комнаты. Павел подкатил телевизор на подставке, жестом велел мне сесть и пристегнул к креслу кожаными ремнями.

— Пациентов лучше фиксировать, так как они могут сопротивляться лечению своих зависимостей. Похоть — одна из самых трудно поддающихся контролю. Бедняжка Катарина — один из самых тяжелых случаев, что я когда-либо видел.

Он повозился с телевизором, и на экране начался фильм. Порно. Пара на кровати раздевалась. В окне за их спинами виднелись очертания города. Я сосредоточилась на них. Лицо горело. Павел привязал мои лодыжки и запястья к креслу, а затем надел на меня кляп и очки, которые закрывали обзор на всё, кроме телевизора прямо передо мной.

— Теперь мы ждем, когда она начнет испытывать возбуждение — когда ее греховный инстинкт выйдет на поверхность, — а затем применим терапию.

— Какую терапию? — Голос отца Лучиано звучал бесстрастно.

— Хлыст очень эффективен; электрошок мы пробовали лишь однажды. У нее была на него плохая реакция.

Он заставил меня пялиться в телевизор добрых десять минут, ставил на паузу, когда парочка на кровати начинала увлеченно трахаться, и брался за ремень, хлестая меня по бедрам раз по двадцать, прежде чем снова включить видео.

Я не плакала. Я слишком онемела. Я была веткой вишни, качающейся на ветру.

— Откуда вы знаете, что она... испытывает возбуждение? — спросил отец Лучиано напряженным голосом в середине сеанса.

Павел вздохнул.

— Признаю, в этом аспекте есть вероятность ошибки. Конечно, проверка телесных жидкостей была бы самым верным способом определить это; однако на практике мы выяснили, что невозможно провести такой физический осмотр, не запятнав собственную совесть. Как люди Божьи, мы должны всегда следить за тем, чтобы не ставить себя на путь искушения и не пачкаться прикосновением грешника.

— Вы. Выяснили. — От голоса отца Лучиано по коже побежали мурашки.

Павел казался удивленным его смертоносным тоном.

— Ну да, в интересах науки, но, увы, польза не оправдала цену.

Он посмотрел на меня. Даже не прикасаясь ко мне, Павел во время сеансов всегда потел. Его дряблое лицо розовело, глаза стекленели, и он неуклюже переминался с ноги на ногу.

— А сейчас я ненадолго отлучусь, чтобы быстро уладить одно дело. Вы можете завершить сеанс и позволить Катарине прийти в себя, отец Лучиано.

Он скрылся в ванной комнате, примыкающей к его кабинету, еле заметной за телевизором, оставив нас наедине с пыхтением, доносящимся с экрана передо мной.

Спустя долгое мгновение Лучиано зашел за телевизор и удивил меня, достав из кармана небольшое острое лезвие. Вместо того чтобы выключить телевизор, выдернув вилку из розетки, он просто перерезал провода.

Повисла тишина. Думаю, остаток экспозиционной терапии на этой неделе отменялся.

Он опустился передо мной на корточки, всё еще держа нож в руке с длинными пальцами. Щеки обожгло стыдом, когда он оглядел меня, а затем поднес нож к моему лицу. Я не дрогнула, когда он просунул лезвие под кляп и перепилил его. Кляп упал, оставив кожу нетронутой.

Он сложил свой маленький нож и спрятал его куда-то в складки сутаны.

Затем его руки переместились к моим ногам. Он развязал ремни. Я выдохнула с облегчением от внезапного исчезновения боли. Павел затянул их до чертиков туго. Сильные, мозолистые пальцы коснулись моих лодыжек, и я резко дернула ноги вперед. Они отскочили от груди отца Лучиано, твердой как сталь. Он сжал их крепче, и на мгновение меня пронзил страх, пока я не проследила за его взглядом — он смотрел на уродливые красные следы на моей коже.

Он цокнул языком. Пробормотал что-то до боли похожее на «какой дилетант», но я не была уверена.

Кровь снова прилила к ступням, когда он растер их, восстанавливая кровообращение.

Затем мужчина переключился на мои руки, всё так же стоя передо мной на коленях, пока его черная ряса растекалась по полу. С такого расстояния в его темных глазах были видны огненные крапинки янтаря. Угли адского пламени. Он был красив, как красив падший ангел. Самые кончики черной татуировки лизали нижнюю часть челюсти, почти полностью скрытые накрахмаленным белым воротничком.

Мои руки уже перестали дрожать к тому моменту, как он их отвязал, поэтому, когда он собрался помассировать мои покрасневшие запястья, я отшатнулась от него. Я не могла выносить его удушающее присутствие так близко. Я всё время забывала дышать. Он пах... слишком хорошо. Деревьями на улице и снегом. Чем-то диким, необузданным, реальным миром. Местом, о котором я почти забыла. Мне хотелось прижаться к нему и сделать глубокий вдох. Отдать ему свою душу, чтобы он освободил меня отсюда. Но другая часть меня хотела спрятаться от него подальше и оставить душу себе; я не продавалась никакому дьяволу.

— Как тебя зовут, micetta?

Micetta. Котёнок. Бродяжка.

— Вы уже знаете, — пробормотала я.

— Я хочу, чтобы ты мне сказала. — Его губы изогнулись на этих словах.

Я не могла отвести взгляд. Этот рот был создан для греха. Он был плотским. Искушающим так, как мне было совершенно незнакомо. Как этот мужчина мог быть священником?

— Отец Лучиано? Есть какие-нибудь вопросы? — Голос Павла вырвал нас обоих из оцепенения, в которое мы впали.

— Хм, на данный момент нет. — Отец Лучиано поднялся и отошел в сторону.

Павел дернул

— Переоденься в свою одежду и возвращайся в комнату, чтобы восстановиться после терапии.

Я встала, бедра горели огнем. Он что, прорвал кожу? Ощущения были именно такими.

На негнущихся ногах подошла к ширме и спряталась за ней.

Но вместо того чтобы переодеться, прильнула к маленькому отверстию в резном дереве и стала наблюдать за отцом Лучиано, пока он разговаривал с Павлом.

Значит, дьявол и правда был самым прекрасным ангелом из всех. Кто бы мог подумать?

Словно Лучиано мог меня видеть, он поднял взгляд на ширму, прямо на меня, и я присела, чувствуя, как колотится сердце.

4. Массимо

— Наша работа здесь по-настоящему революционна. Общество не заботится о тех, кто страдает от греха. А их семьи — заботятся. При правильной терапии эти пациенты когда-нибудь смогут вернуться к нормальной жизни. Директор верит в силу святости и науки, работающих рука об руку. Нам выпала честь иметь его своим покровителем.

— И это официальное научно-исследовательское подразделение Церкви? — спросил я у отца Бенедикта, одного из самых влиятельных священнослужителей в «Святой Обители». Конечно, я знал, что это не так. Проект был неофициальным, личной прихотью сильных мира сего. Осколком темного прошлого.

Он запнулся, и я почувствовал, как его мозг лихорадочно подбирает слова.

— Что сказал Кристоф? — наконец спросил он.

Ах да, Кристоф, мой «входной билет» в «Святую Обитель», человек, который сделал мне фальшивые документы, написал рекомендательное письмо и поручился за меня. Отец Бенедикт понятия не имел, что его коллега лежит мертвым в реке примерно в десяти милях отсюда. Всё, что знали он и остальные верха Обители — что компания, финансирующая «Святую Обитель», присылает нового старшего менеджера на стажировку. Меня. Это должен был быть человек по имени Кристоф, а теперь он был просто «неизвестным» в каком-то морге Турина.

— Я не задавал Кристофу этот вопрос, так как не был уверен, насколько он знаком с проектом. Но я полагаю, эта работа санкционирована Церковью, верно?

— Не совсем. Учитывая деликатный характер работы, мы не можем позволить себе сделать ее достоянием общественности; вы же понимаете.

— Да, конечно, я всё прекрасно понимаю.

Ебанутые старые извращенцы, охотящиеся на беззащитных невинных, — история столь же древняя, как сам мир. Да, я прекрасно понимал, что здесь происходит. К моему счастью, у меня здесь было дело, и как только оно будет сделано, я исчезну. От этого места у меня мурашки бегали по коже, а для такого человека, как я, это кое-что значило.

Отец Бенедикт пожелал мне спокойной ночи, пригласил завтра на другой сеанс и наконец оставил в покое.

С тяжелым вздохом я сорвал гребаный собачий ошейник, который душил меня весь день, и бросил его на кровать. Следом полетела ряса. Ткань душила. Она присоединилась к остальным деталям моей маскировки на покрывале. Из всех маскировок, которые я примерял, чтобы подобраться к важным, тщательно скрывающимся целям, эта была худшей.

Комната, в которую меня поселили, находилась в подвале, и в ней не было ни одного окна. Каменные стены, вместо нормального освещения — свечи. Обстановка была спартанской, как и следовало ожидать: односпальный матрас на простом деревянном каркасе, стол и стул, где можно заниматься изучением Библии.

Честно говоря, довольно мрачно, но я спал и в гораздо худших местах.

Я сел, выудил из кармана сигарету, закурил и глубоко затянулся. Сигарета мне была нужна как никогда после всей той херни, что я увидел в «Святой Обители».

Всех тех извращенцев, прикрывающихся именем Бога, практикующих мерзкую терапию и считающих себя святыми.

Я пожалел, что в этой простой келье нет душа: мне нужно было смыть с себя грязь этого дня. Не с пациентов. Нет, этих бедняг оставалось только пожалеть. Это была грязь тех, кто обладал властью.

Что ж, скоро у чудовища станет на одну голову меньше, и пациентам больше не придётся иметь с ней дело.

Я достал из сумки свое досье и раскрыл его.

Михаил Варгас. Теперь отец Михаил Варгас, второй по значимости человек в «Святой Обители». По всей видимости, молодость он провел весьма бурно. Почему кто-то из его прошлого заказал его, я понятия не имел. Я не спрашивал «почему». Я делал свою работу и получал деньги.

Мне было семнадцать, когда я нашел свое призвание.

— Alora, bravo, Edoardo! — Моя учительница математики в старшей школе, миссис Васко, была из тех женщин, что считали, будто веселая улыбка и несколько восторженных хлопков могут разрядить обстановку в классе, полном малолетних преступников. Она часто пыталась вовлечь детей в моем классе в некое подобие учебы, но никогда не преуспевала. К счастью, она больше не пыталась приносить свою «указку духа» после того, как кто-то пырнул ее ею.

— Эдуардо хочет стать врачом — это потрясающе! — восторгалась она. Она обвела класс взглядом и тепло улыбнулась. — Итак, у нас здесь есть всё необходимое. От детективов до врачей и поваров! Вы, дети, — наше будущее, и не позволяйте никому говорить обратное.

Было поистине удивительно, как ей удавалось произносить такие откровенно лживые утверждения с невозмутимым лицом.

— Итак, мы всех охватили? — размышляла она, пересчитывая имена в своем списке, а потом, казалось, запнулась. — О, остался один.

Её взгляд медленно скользнул по комнате и остановился на мне. Я сидел в дальнем углу, среди пустых стульев — на ничейной территории, куда никто не решался заходить. Даже в школе для трудных детей никто не хотел сидеть рядом со мной.

— Остался только ты, Массимо. Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Моя парта была изрешечена следами от ножа, оставленными на блестящем дереве. Что я мог сказать? Я всегда был беспокойным. Я крутил между пальцами в шрамах небольшой нож, который всегда носил с собой, и использовал его тупую сторону, чтобы почесать шею. Она конфисковала его однажды, но после того, как я выплеснул свою нерастраченную энергию, избив одного из одноклассников, больше этой ошибки не совершала.

— Не знаю, синьора Васко, может, у вас есть для меня предложение?

Я одарил ее ленивой ухмылкой, отчего ее плечи лишь выше поднялись к ушам.

— Что-то, что особенно подходит моим талантам... то, в чем я мог бы преуспеть, — добавил я.

— Мафиози.

— Убийца.

Смешки в классе заставили меня рассмеяться. Я огляделся, но никто не осмелился встретиться со мной взглядом.

— Довольно! — рявкнула миссис Васко, ее позитивный, солнечный настрой на мгновение угас.

Тот самый момент, когда маска сползла, и я увидел, как дорого ей стоит каждый день стоять перед

Я? У меня не было ни малейшего намерения делать что-либо из этого.

— Ну, видите ли, может, в этом году в этой дыре я и не научился многому, но даже я знаю, что за работу нужно получать деньги... так что вариант с убийцей отпадает.

Миссис Васко тяжело вздохнула, даже не пытаясь скрыть облегчение.

Я покрутил нож между пальцев.

— Но вы заставили меня задуматься, — продолжил я. — Sicario. Это звучит гораздо больше похоже на меня.

Sicario. Наемный убийца.

— Звучит идеально.

Может, миссис Васко гордилась бы тем, что ее «день карьеры» помог хотя бы одному из ее учеников найти свое призвание. Впрочем, я сомневался. Она была слишком добрым человеком, чтобы переварить тот факт, что ребенок, которого она когда-то учила, действительно вырос в наемного убийцу. Наемника, киллера. Темное пятно на теле мира.

Она была доброй, светлой, по-настоящему благочестивой — совсем не такой, как мужчины в рясах в «Святой Обители». Настоящая доброта. Нет, Богу не было места в «Святой Обители». Здесь были только люди… и зло, которое они творили. Им пропиталось всё вокруг. Бог оставил «Святую Обитель». И каждую душу внутри неё. Может, я наконец нашел место, которому принадлежу. Мир отвернулся от меня так давно, что я уже и не помню, когда именно.

Я убрал досье в сумку.

Найти Варгаса было непросто. «Святая Обитель» не то чтобы была широко известна. На самом деле, слишком многие люди старались хранить ее в секрете, что лишь разжигало мое любопытство относительно компании, которая ее финансировала. Уж точно не Церковь, это было ясно. Они бы ни за что не стали. Но кто-то же это делал. Это точно.

Впрочем, мне не нужно было во всё это вникать. Я здесь только для того, чтобы выполнить контракт. Убить Варгаса и выбраться отсюда, бросить соль через плечо и попытаться забыть, что такое место вообще существовало.

Я не мог помочь. Я перестал пытаться. Что бы я ни делал, кто-то невинный обязательно страдал. Я усвоил это на горьком опыте, и не вмешиваться было единственно верным решением.

И всё же, если бы я собирался вмешаться... я бы начал с нее.

Девушки, которая разговаривала с голосами у себя в голове.

Той, что смотрела на меня так, будто знала о каждом моем плохом поступке, словно это было написано у меня на лице.

Той, что назвала меня Люцифером.

Я усмехнулся, вспоминая ее широко открытые глаза, взгляд, прикованный ко мне, и выражение чистой уверенности. Откинув голову назад, я выдохнул облако дыма в потолок. Слишком давно никто не видел меня. Настоящего меня. Я научился мастерски скрываться на виду. Волк в овечьей шкуре, и эта ряса должна была сделать меня невидимым. Неприкосновенным. Но не для нее. Один взгляд — и она всё поняла. Может, у нее и правда сидел ангел на плече. Но если так, то хреновый из него ангел, раз она закончила здесь.

Этот ублюдок, отец Павел, — новый уровень низости, когда речь заходит о человечности. Подвергать бедную молодую женщину своей дерьмовой терапии только ради того, чтобы возбудиться, а потом пойти в туалет и дрочить над унитазом, было порочно, и отнюдь не в забавном смысле.

Может, с добрым отцом случится какой-нибудь несчастный случай, пока я здесь? Почему нет? Несчастные случаи случаются постоянно.

Катарина Дмитрова.

Ее имя было прекрасно, как и она сама. Она была отстраненной, неуловимой, живущей в своем собственном мире, разговаривающей с духами или голосами. Она казалась не от мира сего. В своем белом одеянии, с длинными рассыпанными светлыми локонами и безмятежным выражением лица... это она была падшим ангелом, а не я. Неземная красота.

Она была не первой женщиной, встретившейся мне, которая верила, что разговаривает с ангелами.

Моя сумка была распахнута, и я заметил верх блокнота, словно взывающего к себе из глубин. Он оказался у меня в руках прежде, чем я успел осознать это.

Это была единственная вещь, которую больница, где умерла моя мать, удосужилась прислать мне вместе с письмом о ее кончине. Я носил его с собой повсюду. Последний артефакт жизни, которую я потерял. Когда-то давно в этом мире был человек, который меня любил.

Я открыл блокнот наугад, материнским корявым почерком была исписана вся страница.

«И дьявол возложит руку ему на плечо и уведёт его в Ад, к огню, что ждёт его возвращения… и тогда, сын мой, единственный мой, наконец окажется дома. Ибо глаза его всегда пылали огнём, а от кожи пахло пеплом, и в его отражении открывался конец всех дней. Таково пророчество, которое ангелы явили мне, мальчик мой, единственный мой, и оно открыло мне глаза. Ибо я легла со зверем… и родила его сына. Ты будешь всем и ничем, началом и концом этого мира. Прости меня, мир, за то, что породила такой грех. Я проклята навеки, как мать Дьявола».

Почерк был неразборчивым и бессмысленным. Написано кое-как, местами трудно разобрать, но суть оставалась прежней.

Моя мать, моя бедная, работящая, сломленная, ангельская мать, потеряла рассудок перед смертью и была сослана.

Я провел пальцами по написанным на странице словам, мысленно возвращаясь к разговору с Катариной Дмитровой. Я определенно был тем, о ком шла речь на этих страницах. Дьявольский сын моей матери. Мальчик с бездушными глазами и запахом адского огня.

Если моя мать так думала, разве это не было правдой? Сначала она назвала меня дьяволом, а теперь и та маленькая бродяжка, Катарина Дмитрова, со своей ангельской сладостью и всевидящим взором, тоже увидела это.

Я — дьявол.

Моя репутация стала лишь хуже после смерти матери, когда я оставил всякую надежду. Если я не мог побороть тьму этого мира, то стану ее частью.

Нет. Я буду править ею... и Катарина видела меня.

Мама, есть еще кое-кто, похожий на тебя.

Блядь, о чем я думаю? Это чертово место начало проникать мне в голову. У меня не было времени отвлекаться. У меня было дело, еще одно на очереди сразу после, и еще одно после. Омбра не уходил в отпуск, а если бы и ушел, то уж точно не сюда. Я создал себе грозную репутацию благодаря своим навыкам и неплохо зарабатывал. Я убивал. Я охотился. Я зарабатывал деньги и мостил себе

Что ж, меня это устраивает. Я не был до конца уверен, что уже не там.

Мне нужно было сделать одно дело, прежде чем я уйду, и с каждым днем я приближался к этой цели. Тогда я совершу долгожданную месть: за себя, за свою мать и за жизнь, которую у нас украли... и искупаюсь в крови тех, кто перешел нам дорогу. Людей, которые отняли у меня ее. Они будут молить о сладком освобождении ада к тому времени, как я с ними закончу. Медленно, день за днем, я подбирался к ним всё ближе, и предвкушение росло с каждым часом.

Как же приятно предвкушать что-то.

В ту ночь я лежал в постели и молча смотрел в потолок, выкуривая одну сигарету за другой, загоняя яд в вены так глубоко, как только мог. Мысли постоянно возвращались к Катарине, а следом за ней — к матери. Они держали Катарину на мощном коктейле из препаратов, которые, насколько я знал, должны использоваться только для лечения болезни Паркинсона. Мою мать недолго держали на тех же, прежде чем отправили в больницу.

Не вмешивайся.

Быстрый поиск показал, что именно эта комбинация при неправильном применении может вызвать всевозможные психотические симптомы, включая слуховые галлюцинации. Как долго Катарина Дмитрова принимала эти препараты? Столько же, сколько слышала свои голоса? Кто пичкал ее ими еще до того, как она попала сюда?

Не вмешивайся.

Я не мог спасти Катарину, даже если бы она сама этого хотела. Я не мог спасти никого, даже себя. Я разрушал всё, к чему прикасался.

Я затушил сигарету и повернулся на бок. К стене был прибит грубо сколоченный крест. Он выглядел точно так же, как тот, что мой первый босс повесил над старым телевизором в своем кафе, у которого собирался весь район, чтобы смотреть футбол. Его алтарь по выбору.

Старый Рикардо был последним благонамеренным взрослым, который пытался протянуть моему подростковому «я» руку помощи... от которой я поспешно отказался. Человек вроде него не заслуживал того, чтобы его ассоциировали с таким, как я.

Была уже полночь, и я наконец закончил смену в баре, где работал после школы каждый день, а иногда и в течение дня, если требовалась подмена.

— На, возьми это домой, — старый Рикардо, владелец, сунул мне в руки коробку, полную оставшейся выпечки и панини.

— Не нужно, — пробормотал я и оттолкнул ее.

Рикардо вздохнул. — Ну, тогда это достанется котам, — проворчал он, открыл коробку и поставил ее на стену снаружи бара.

— Им нужнее.

Я наблюдал, как обычная маленькая стайка бродяжек с готовностью направляется к коробке. Рикардо был мягкосердечным человеком по отношению к животным. В выходные он выставлял миски с остатками пасты для любых животных, достаточно смелых, чтобы попробовать стряпню его жены.

— Нет, не нужнее, и мы оба это знаем. — Рикардо спас панини, завернул его в салфетку и сунул мне в карман — и я позволил ему это сделать, потому что он был прав. Просто было больно отнимать еду у нуждающихся животных. В конце концов, я был таким же бродягой, как и они.

Я вытряхнул сигарету и закурил, сделав долгую затяжку.

Рикардо закрыл бар и прислонился к стене рядом со мной.

— Basta, мальчишки в твоем возрасте не должны курить, — упрекнул он и хлопнул меня по затылку, хотя ему пришлось тянуться высоко. Он отобрал у меня сигарету и приложил ее к своим губам, глубоко затянувшись.

— А как насчет злых стариков? — поддразнил я.

Он выкурил остаток сигареты, затем раздавил ее и отшвырнул. Сигареты были дрянью, но помогали от голода, а пачки хватало на дольше, чем сэндвича.

— Мы уже старые, одной ногой в могиле. Нам нечего терять, — сказал Рикардо.

— Это не только возраст, знаешь ли. Некоторые из нас такими родились.

Рикардо бросил на меня взгляд искоса.

— А твоя мать?

Это маленькое напоминание пронзило сердце, словно осколок льда. Гнев грозил вырваться наружу из-за того, что он ковырял такую открытую рану, но он угас при взгляде на доброе лицо моего старого босса.

— Именно. Даже если у тебя есть что-то — или кто-то — достойное спасения, это не значит, что ты можешь это сделать. Тогда ты становишься еще более одиноким, чем прежде, возможно, даже хуже, чем если бы никогда не знал, каково это — не быть одиноким.

Мы стояли в тишине пару мгновений, прежде чем Рикардо заговорил.

— Думаю, это больше всего слов, что ты когда-либо говорил мне разом.

Это вызвало у меня смешок.

— Ты звучишь как моя учительница.

— А, синьора Васко была проклята тем, что ты был ее учеником, верно? Бедняжка. Она стремительно стареет, преподавая в твоем классе.

— Учебный год почти закончился. Она оправится. Она благонамеренная и раздражающе оптимистичная, — пробормотал я и оттолкнулся от стены. — У нас сегодня был день карьеры.

— Да? И что ты сказал ей, кем хочешь стать?

Я осклабился.

— А кем еще? Sicario.

Рикардо закашлялся, и я похлопал его по спине, когда он не остановился.

— Полегче, мне еще не платят за то, чтобы прикончить тебя.

— Очень смешно, — сказал он, хрипя. — Ты сказал своей учительнице в день карьеры, что хочешь быть наемным убийцей?

— Ну, она сказала подумать о своих талантах... так что... — Я вздохнул и пожал плечами.

Рикардо покачал головой.

— Если тебе нужна помощь в составлении списка твоих талантов, я тебе их назову. Ты работаешь с кофемашиной так, будто сам ее спроектировал, ты отлично готовишь, ты усердно убираешься, всегда приходишь вовремя. Ты уважаешь клиентов, помогаешь с бухгалтерией. У тебя много талантов, Массимо. Целая куча. Ты просто не берешь их в расчет.

— То есть с такими талантами мне светит до конца жизни варить кофе? — сухо бросил я. Его слова льстили мне, хотя я знал, что не заслужил их, и от этого раздражался ещё сильнее.

Рикардо пожал плечами.

— У меня нет детей. Ты можешь забрать бар, а я уйду на пенсию. Проблема решена.

У меня перехватило дыхание. Я не мог повернуться и посмотреть на старика, который относился ко мне с добротой с самого начала, даже когда я всё портил. Особенно когда я всё портил. В своем эгоистичном сердце я хотел согласиться на это предложение. Стать частью его семьи. Продолжить управлять кафе и сделать так, чтобы этот город помнил его, даже когда его не станет... но я не мог. Я был человеком, который всё рушил. Всё, к чему я прикасался, рассыпалось в

Он понял мой ответ по выражению моего лица и вздохнул.

— Приходи в церковь в это воскресенье, Массимо. Еще не поздно...

Я цокнул языком и покачал головой. Надежда — опасная штука. Надежда на то, что душа может измениться, быть искупленной или спасенной... что жизнь может повернуться вспять, может быть смертельно опасной. Я не стал бы рисковать Рикардо ради обреченной попытки изменить мою жизнь. Я знал свою цену, и она была низкой.

— Думаешь, какой-то мужчина в костюме может спасти мою душу? Очистить от грехов? Моя исповедь на месте сожгла бы смертного в пепел, — пробормотал я.

Рикардо встретился со мной взглядом. Он не мог понять жизнь без веры... в высшую силу, в человечество, не только в других, но и в самом себе.

— Для меня нет прощения. Я знаю, кто я такой. Знаю, что мне суждено гореть. Я не боюсь смерти… и не боюсь ада, который ждёт меня впереди. Но прежде я добьюсь своей мести… а потом сгорю без сожалений.

Рикардо долго смотрел на меня, будто я был Антихристом, а затем перекрестился.

Ауч. Будь у меня функционирующее сердце, это могло бы задеть.

— Твоя мать, да упокоит Господь ее душу, не хотела бы слышать, как ты говоришь о себе подобное, — тихо сказал он.

Я кивнул.

— Знаю, но ее здесь нет, верно? Ее нет, а я — просто отброс.

Между нами воцарилась тишина. Я хотел взять свои жестокие слова обратно и заставить Рикардо снова улыбнуться, но не смог подобрать нужных слов.

Рикардо откашлялся.

— Что ж, мне пора домой. Жена беспокоится.

Я протянул руку и слегка похлопал его по плечу, и, надо отдать ему должное, он не вздрогнул. Он был хорошим человеком. Лучше, чем я когда-либо буду.

— Ступай домой к жене. Перекрестись, чтобы отогнать зло, и брось соль через плечо. Очень немногие не заслуживают ада, но ты — один из них.

Он на секунду замялся. Обычно он пытался затащить меня домой на горячий ужин, но не сегодня. Вероятно, больше никогда. Я не винил его за это.

— Живи своей хорошей жизнью, продолжай быть добрым и щедрым к таким бродягам, как я. Однажды ты будешь охранять небеса, а я буду поддерживать адское пламя. У каждого свое место.

Я смотрел, как Рикардо уходит, на ходу подзывая кошек, подбирая с улицы мелкий мусор и перекидываясь парой слов со всеми встречными.

Я закурил еще одну сигарету и уставился на неаполитанский горизонт. На Arena Flegrea шёл концерт, и оранжевое зарево над зданием делало город похожим на пылающий в огне.

Sicario.

Убийца.

А что, звучит чертовски красиво.

Что бы сказал старый Рикардо, увидев меня сейчас — лежащим здесь в рясе? Но Рикардо умер много лет назад, оставив кафе племяннику. Иногда я думал о том, какой могла бы стать моя жизнь, если бы тогда я принял его предложение.

Я закурил еще одну сигарету и уставился на крест.

Полагаю, я никогда не узнаю.

5. Катарина

По вторникам частью моей реабилитационной программы была работа в офисе учреждения. Конечно, мне не доверяли ничего важного, но всё равно было приятно заниматься чем-то более интеллектуально стимулирующим, чем крафт-бумага и палочки от мороженого.

Пока я возилась с бумагами, две уборщицы мыли пол за стойкой регистрации.

— А ты видела этого мужчину? — одна из них лихорадочно перекрестилась. — Ни один служитель Божий не должен быть таким соблазнительным. Это грех.

— Да, я тоже его видела. Molto bello, и правда. Но я слышала, что он немного странный... Отец Бенедикт его не любит.

— Правда? Почему?

— Не знаю, но, кажется, он решает, позволить ли отцу Варгасу приехать с ежемесячным визитом на следующей неделе.

— А почему бы и нет? Отец Варгас — путеводная звезда этого места. «Святой Обители» повезло, что такой влиятельный человек проявляет к ней интерес.

— Но ты же знаешь, что были угрозы; теперь у него есть телохранитель. Это всё политика. В местной церкви о Варгасе больше не говорят... Был какой-то скандал.

Они отошли, и я сделала глубокий, успокаивающий вдох.

Отец Варгас. Я могла презирать Павла и ненавидеть отца Бенедикта, но отец Варгас? У меня не находилось слов, чтобы описать, насколько я ненавидела этого человека.

Мира, обещаю. Я доберусь до него. Я достану его ради тебя. Я не сбегу отсюда, пока этого не сделаю.

Я смахнула слезы. Любая мысль о Мире вызывала их. Я сосредоточилась на бумагах, которые мне дали. Счета на оптовые поставки продуктов. В основном мука и овсяные хлопья. Правление, или кто бы ни управлял «Святой Обителью», определенно было фанатом глютена, это уж точно. Вверху счетов всегда стояло одно и то же название компании.

Centrium Group.

Кем бы они ни были, именно они оплачивали еду, отопление и электричество в учреждении. Я добилась смены в этом офисе только ради того, чтобы выяснить это. Тот разговор между нечестивой троицей в ночь, когда умерла Мира, навсегда остался у меня в сердце. Я могла забывать его, когда была послушной пациенткой и принимала таблетки, но в конце концов всегда вспоминала. Кто-то наживался на этом месте, и кто-то оплачивал счета. Были ли они одним и тем же лицом? Пока я не разберусь в этом, я буду приходить на свою смену и копаться в секретах «Святой Обители». Не то чтобы это хоть немного продвинуло меня вперед. Я застряла здесь. Я не могла сбежать, и никто не собирался меня забирать. У меня были провалы в памяти, и иногда, когда не удавалось пропустить прием лекарств, я могла целыми неделями не иметь ни одной ясной мысли. Я приходила в себя и выясняла, что прошел месяц.

В последнее время мне всё чаще казалось, что я обречена провести здесь всю жизнь — забывать, пытаться вернуть утраченные воспоминания, искать выход… и снова понимать, что выбраться не могу. Я не знала, как разорвать этот круг.

Centrium Group… Это они продавали органы? Это они торговали младенцами?

— Эй, bella. — На краю стойки регистрации появился Алонсо, санитар.

Я быстро улыбнулась ему. Алонсо был одним из немногих, кому я мог доверять в этом месте. Он не был ни монахом, ни священником. Просто местный парень: достаточно крепкий, чтобы силой впихивать в людей лекарства, и достаточно молчаливый, чтобы держать язык за зубами. Но при этом он не был социопатом, а

— Привет.

— Как прошел вчерашний день? — спросил он, приподняв бровь. Напоминая мне, что оказал услугу.

Я кивнула.

— Спасибо.

— А зачем тебе вообще понадобилось включать пожарную сигнализацию? Просто не терпелось выбраться на снег?

— Обожаю свежий воздух, что тут скажешь? — Я одарила его обаятельной улыбкой. Когда я была достаточно ясно мыслящей, я просила Алонсо включать сигнализацию во время моих сеансов с Бенедиктом. Единственным человеком, которого я видела каждый день и от которого получала лекарства, был Бенедикт. Остальные по утрам просто выстраивались в очередь за бумажным стаканчиком с таблетками. Но не я. Мне не доверяли.

Он достал телефон и коснулся экрана. У меня чесались пальцы забрать его, но смысла не было. Вначале я миллион раз крала телефоны и звонила по единственному номеру, который могла вспомнить с того утра, когда Варгас был в операционной, но так и не давала вызову пройти. Каждый раз, когда я связывалась с ней, я подвергала ее опасности. Я также отклоняла ее запросы на посещение. Я не могла видеть ее сидящей напротив меня и не сойти окончательно с ума.

— Что случилось? Лаэль доставляет проблемы?

Алонсо вздохнул.

— Она хочет украшения на день рождения, а у меня нет идей. Хочешь взглянуть?

— Конечно, но не говори ей, что его выбрала другая женщина. Это всё испортит, — быстро добавила я.

Мы вместе пролистали сайт магазина, и я указала на несколько красивых вещиц для его девушки. На секунду я почти смогла это представить. Свидание, настоящий ресторан в городе. Подарок, который ты надеваешь сращу после того, как его вручили. Дорога домой по улице с кафе, столиками на тротуаре, людьми, которые смеются и разговаривают с друзьями.

Простая, ничем не примечательная жизнь.

То, что я принимала как должное, пока не попала сюда.

То, что я поклялась никогда больше не принимать как должное.

Если мне когда-нибудь представится такой шанс...

В тот день после обеда у меня была терапия с отцом Бенедиктом и, конечно же, прием лекарств. Я не планировала их принимать. Я уже готовилась их спрятать. Я научилась довольно ловко держать их под языком, а Бенедикт не всегда проверял. Если мне удастся не принять их сегодня, то это будет третий день без них. Прошло немало времени с тех пор, как я дотягивала до третьего дня.

Я последовала за сестрой Верой в кабинет Бенедикта как раз в тот момент, когда дверь открылась и появился он сам.

Лицо его было бледным, казалось, он вспотел.

— Входите, входите, — заискивающе сказал он.

Я вошла в кабинет и сразу заметила Люцифера, сидящего на одном из стульев перед заваленным бумагами столом Бенедикта.

Моя рука поднялась раньше, чем я успела что-то сделать, и я испуганно перекрестилась. Уголок рта Массимо дернулся в озадаченной ухмылке.

Бенедикт резко выпрямился и издал короткий писк. Мы все обернулись и уставились на него.

— Прошу прощения, сестра, отец, — сказал он, тяжело дыша. — Мне немного нехорошо. Я оставлю пациентку в надежных руках отца Лучиано, так как мне нужно уладить кое-какие личные дела.

То, как он ковылял прочь, сжимая ягодицы, давало понять, что его личные дела связаны с туалетом.

Сестра Вера казалась немного взволнованной, пропуская меня дальше в кабинет.

— Ах, да, что ж, отец Лучиано, как приятно встретить вас снова, — сказала она, сияя при виде черного дьявола, сидящего в другом конце комнаты.

Черт, сестра Вера запала на нового священника, — хихикнул голос у меня в голове. Она была довольно тихой со вчерашнего дня.

— Тш-ш, — сказала я, прежде чем смогла себя остановить.

Сестра Вера сердито посмотрела на меня.

— Что ж, я оставлю вас с ней, но будьте осторожны: она известна тем, что... ее искушает грех, — сестра Вера окинула меня взглядом.

Было очевидно, что она хотела назвать меня шлюхой, но едва сдержалась.

— К тому же, ей нужны лекарства, — продолжила сестра Вера.

Отец Лучиано встал, возвышаясь над нами обоими, и неспешно подошел ко мне.

— Я справлюсь, сестра. Благодарю за ваше внимательное отношение к каждому пациенту. Им повезло, что вы здесь.

Отец Лучиано взял обе руки сестры Веры в свои и сжал их. Мне на мгновение показалось, что добрая сестра сейчас упадет в обморок, или кончит, или сделает что-то столь же неловкое, но она лишь пискнула «спасибо» и поспешила к двери.

— Входите, мисс Дмитрова. Чувствуйте себя как дома. — Он прошел через комнату обратно к столу.

Я фыркнула на эту фразу.

Отец Лучиано выгнул изящную черную бровь.

— Что-то забавное?

Я огляделась.

— Да, мысль о том, что это место может быть хоть чем-то похоже на дом. Это тюрьма, святой отец, если вы еще этого не поняли.

— Пожалуйста, зови меня Массимо. Ни к чему все эти формальности. — Он потянулся к карте на столе и открыл ее. Затем в кресло Бенедикта.

Я с трудом сдержалась, чтобы не вздрогнуть. В этом деле хранилась вся моя история. Каждый болезненный момент, приведший меня сюда, в это место.

— Почему бы тебе не рассказать, что привело тебя сюда? — сказал Лучиано.

Я кивнула на досье.

— Можете прочитать сами.

— Я бы предпочел, чтобы ты рассказала мне.

Я фыркнула.

— Мне нужно представиться, рассказать свою историю... вы получаете удовольствие, заставляя людей что-то делать?

Его лицо оставалось неподвижным.

— Ты понятия не имеешь. Почему ты здесь?

— Не уловили намек сестры Веры? Я шлюха, помните? Во всяком случае, именно так думает нечестивая троица.

Лучиано обдумал мои слова и покачал головой.

— Попробуй еще раз. Я вижу, твоя мать просила совет принять тебя.

— Она беспокоилась о моей бессмертной душе. Она думала, что, поместив меня сюда, спасет меня от разложения мира, — сказала я, повторяя ее слова, сказанные так давно.

— И спасло?

Я окинула его взглядом.

— А как вы думаете? В любом случае, никто не слушал мою мать, пока не вмешался Иван Маркович.

— Ах, да, твой парень... прости, жених.

— Нет, не мой парень и не жених. Он никогда не будет ни тем, ни другим. Никогда. Я ненавижу этого парня, но ему не нравится слышать это или слово «нет». — Я обхватила себя руками, пытаясь взять себя в руки.

Лучиано просто наблюдал.

— И что дальше?

— А дальше он настучал на меня своему дяде — отцу Варгасу. Сказал ему, что я падшая женщина, что я охочусь на женатых мужчин, что занимаюсь колдовством и разговариваю с духами. Мать сдала меня, и эти ублюдки заперли меня здесь.

— Три

От этих слов у меня перехватило дыхание. Лёгкие словно сжались. В редкие моменты ясности я и сама догадывалась об этом… но услышать это вслух оказалось невыносимо.

— Три года назад, — повторила я, и слеза скатилась по щеке.

— Значит, тебе двадцать пять лет, верно?

Я просто пожала плечами. Что я знала? Моя жизнь ускользала сквозь пальцы, как песок.

— В твоем деле сказано, что ты склонна к побегу, проявляешь агрессию к санитарам и наносила себе увечья.

Я выдавила рваный смешок.

— Весьма завидная партия, правда? У меня будет просто убойный профиль на сайте знакомств, когда я отсюда выберусь.

Рот Лучиано дернулся, и я на секунду почувствовала уверенность, что он засмеется, но момент прошел. В отличие от мужчины, которого я видела курящим и справляющим нужду на стене часовни, отец Лучиано, бродивший по коридорам учреждения, был трезв и недосягаем. Безэмоциональный колодец, настолько глубокий, что тебя затягивало, если смотреть слишком долго.

— Ты планируешь, как будешь жить после того, как покинешь это место?

— Нет — здесь все мои желания сбылись. Разумеется, планирую, — огрызнулась я.

— О чем ты мечтаешь?

— Быть нормальной. Следующий вопрос.

— Значит, ты думаешь о том, чтобы уйти? — продолжил Лучиано.

— Каждый день. Я вообще не должна была здесь оказаться. Интрижки с женатыми мужчинами? — у меня вырвался горький смешок. — Я ни разу даже не целовалась.

Глаза Лучиано сузились.

— Но санитарa ты всё-таки ударила ножом. И полоснула монахиню по лицу. И голоса в голове ты тоже слышишь. Разве нет?

Я вздохнула. Значит, досье он изучил внимательно.

Опустив ресницы, я кокетливо ими взмахнула.

— Ну… ангелы шепчут. Или демоны. Подойдёт любой вариант.

— Ты слышишь, как с тобой говорят ангелы? — не отступал Лучиано. — И что же они говорят?

— Хорошая попытка, Люцифер, — пробормотала я и опустилась в кресло напротив него. — Но божественных тайн от меня ты не дождёшься.

Он выглядел озадаченным моим отказом делиться. Но что я могла рассказать? Иногда я слышала голос в голове, говорящий полную чушь. В другое время он кричал что-то абсолютно ужасающее. Чаще всего он молчал. Всё это началось, когда я встретила Ивана.

Он посмотрел на часы на стене.

— На этом, пожалуй, закончим. — Он опустил взгляд на папку. — Хотя нет. Ещё один вопрос. Кто такая Мира?

Я застыла.

Мира. Ангел.

— Здесь сказано, что вы были близки. Она часто появляется во время твоих… психотических эпизодов.

— У меня нет никаких психотических эпизодов. У меня бывают моменты ясности, когда я понимаю, как сильно должны страдать люди, управляющие этим местом, за всё, что они сделали. И за то, что продолжают делать с пациентами здесь, — выпалила я; наверное, не самая разумная реакция, но одно упоминание Миры всколыхнуло во мне слишком многое, и удержать это внутри я уже не смогла.

— Если у тебя нет этих приступов, тогда почему твой список лекарств длиной в милю?

— Хороший вопрос. Может, отец Бенедикт как-нибудь ответит на него в суде, — огрызнулась я.

Лучиано снова прищурился, глядя на меня.

— Дай угадаю: ты доложишь обо всем, что я только что сказала, верно? Как послушный маленький демон. Иного я и не ожидала. Это проклятое место, забытое Богом... В эти двери может войти только зло. Ты ничем от них не отличаешься. Твои руки испачканы точно так же, как их... Я чувствую запах меди... и пепла. От тебя пахнет костром, на котором ты сжег людей. — Слова вырвались у меня необдуманно, в диком порыве. Понятия не имела, откуда они взялись, но это было частью того, как сходишь с ума. Из-за тумана в голове порой вырывалась всякая безумная чертовщина.

Лучиано смотрел на меня, не мигая, его рука на столе сжалась в кулак. Интересно, что остальные отцы думали о татуировках на тыльной стороне его ладони?

Затем он встал, и мое сердце остановилось. Он был таким внушительным, таким угрожающим, даже не стараясь. Это чувствовалось в его непринужденной силе, его глазах цвета оникса, его мозолистых руках.

Он подошел ко мне тремя длинными, размеренными шагами и положил руку на каждый подлокотник кресла, загоняя меня в ловушку, а затем наклонился, глядя прямо в душу своими нечестивыми глазами.

— Откуда ты знаешь? — Его голос был низким, хриплым. Скрипучим. Призывом к греху.

— Что знаю?

— Кто я? — Он наклонился так, что его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от моего, не оставляя мне места, чтобы спрятаться.

По спине разлилась слабость. Господи, спаси меня. Конечно, контролировать свой язык было не моей сильной стороной, но теперь я еще и разозлила настоящего дьявола.

— Как ты меня видишь?

Его глаза искали ответы в моих. Он действительно хотел получить их. Какой-то способ объяснить, как я могла понять, лишь взглянув на него, что у него руки по локоть в крови. У меня не было объяснения, кроме того, что голос в голове подсказал мне это. Никакой другой причины, кроме того, что выживание в «Святой Обители» отточило мой навык распознавать монстров, разгуливающих среди обычных людей.

— Ты правда слышишь ангелов у себя в голове? — Он запустил руку мне в волосы и сжал затылок. Крепко. Так крепко, будто хотел расколоть мне череп и заглянуть внутрь.

По спине пробежал холодок.

Он слегка выпрямился, по-прежнему удерживая меня за затылок, вынуждая смотреть ему в лицо снизу вверх.

— Как они звучат?

— Безумно. Думаю, именно так звучит безумие, — прошептала я, честно и обезоруженно.

— Но я думал, ты не сумасшедшая, помнишь? — напомнил он.

В горле встал ком, такой большой, что я не могла его проглотить. Глаза наполнились слезами. Одна скатилась по щеке.

— Не знаю, — призналась я. — Больше не знаю.

От страха сердце забилось быстрее, и я облизнула внезапно пересохшие губы. Его взгляд метнулся к этому движению. Он склонил голову набок.

— Кто ты? — спросил он, вторя моему тихому тону.

— Просто очередная сумасшедшая. Или очередная жертва «Святой Обители». Выбирай что хочешь, — прошептала я в ответ.

Лучиано покачал головой. Казалось, я вызываю в нем беспокойство.

— Нет. Ни то ни другое не определяет тебя. Ты… нечто другое, — сказал он.

— Ну, по крайней мере, я уникальна, — съязвила я, чувствуя: если не снижу накал его пристального внимания, то могу заплакать. Я ненавидела плакать на людях. Ненавидела показывать им, что они меня задели.

— Уникальна, но не одинока... Я знал еще одну... — он осекся, когда дверь в кабинет внезапно открылась.

Я вздрогнула.

Отец Лучиано не отпустил меня сразу. Он не спешил разжимать пальцы. Отец Бенедикт обошел стол, по большей части не обращая на нас внимания.

— Прошу

— Мы только начали обсуждать эту тему, — ответил отец Лучиано.

— Это одна из самых сложных тем для Катарины, не так ли? Жаль, что случилось с той девочкой.

Я вскочила со стула.

— Могу я идти? — Я не могла слышать имя Миры из уст отца Бенедикта. Я просто не могла этого вынести. С каждым днем мой разум прояснялся, и воспоминания были почти слишком болезненными.

— Не без лекарств. — Отец Бенедикт внимательно посмотрел на меня. — Ты выглядишь расстроенной сегодня. Надеюсь, ты не забыла принять вчерашнюю дозу во всей этой суматохе с пожарной сигнализацией.

— Не забыла, — нагло солгала я, глядя ему в глаза.

— У меня всё готово, святой отец, если позволите. — Отец Лучиано был тут как тут.

Боже, я ненавидела его. Каким он был прекрасным. Каким странным и тревожащим. Поразительный демон, пришедший поиграть на этой маленькой детской площадке, созданной властными людьми, спрятанной от мира. Место, где они могли выпустить зверя.

— Вперед, святой отец, как считаете нужным. — Отец Бенедикт откинулся на спинку стула и с интересом наблюдал за нами.

Он был человеком, который наблюдал, как я бьюсь и кричу от боли, впрыскивая различные стимуляторы и седативные средства в разные вены и делая заметки об их воздействии. Варгас, казалось, был в этом замешан ради денег или власти. Павел участвовал, чтобы удовлетворить свои извращенные сексуальные желания. А Бенедикт? У него были свои больные пристрастия, но что действительно заводило его, так это возможность экспериментировать на людях. Смотреть, что произойдет, если скомбинировать разные переменные.

— Мисс Дмитрова, откройте рот, — сказал отец Лучиано. Он подошел ко мне, когда я смотрела на лысину Бенедикта.

Я переключила внимание на него, сдерживая желание закричать. Он держал мое лекарство в руке.

Откройте рот?

Я протянула руку ладонью вверх, ожидая таблетку, но он не бросил ее.

Вместо этого он поднес таблетку к моим губам и подождал, пока я открою рот.

— Что? Почему? — тихо спросила я, и разочарование нахлынуло на меня. Я не смогу избежать приема сегодняшнего лекарства, а это значит, что счетчик обнулится. Персонал в «Святой Обители» был мастером проверять, действительно ли ты проглотила таблетки. От их проверки было не скрыться. Со мной это случалось бесчисленное количество раз, но в этот раз мне показалось, что мое сердце может разорваться пополам.

— Чтобы исключить любые ошибки, — бесстрастно произнес Лучиано. Он был совсем другим демоном, не тем, что допрашивал меня о голосах. Теперь маска жестокого безразличия скользнула по его красивым чертам, облекая их в лед.

Лицо горело, когда я медленно открыла рот, позволяя ему просунуть пальцы внутрь. Длинные, толстые — такие бывают у человека, который работает руками. Мне пришлось широко открыть рот, чтобы принять их. В этом ощущении было что-то извращенное и постыдное. Он смотрел на меня сверху вниз, словно стараясь запечатлеть в памяти каждую обжигающую секунду. Это было унизительно. Это было возбуждающе. Это было неправильно, и всё же я горела.

Безумие — оно и есть безумие.

На секунду его пальцы коснулись моего языка, прежде чем он ввел их глубже, заполняя рот, заставляя меня задыхаться, пока его темные глаза высасывали весь воздух из комнаты. Он смотрел на то, как его пальцы исчезают в глубине моего рта, а я смотрела на него в ответ.

Затем он отстранился, оставив мой рот странно пустым.

Пустым?

Прежде чем я успела осознать этот факт, он поднес бумажный стаканчик с водой к моим губам и приподнял его. Вода потекла по подбородку и закапала на грудь, намочив футболку.

— А теперь глотай, — скомандовал он голосом, которому, вероятно, никто и никогда не смел перечить.

Я сглотнула, кадык дернулся, проталкивая воду в глотку. Только воду, и больше ничего. Облегчение было таким сильным, что я могла бы разрыдаться.

Он кивнул.

— Хорошая девочка.

Лицо вспыхнуло ещё сильнее, но я не отвернулась. Не смогла. Я будто не могла отвести взгляд от его глаз… или от того, что они говорили мне без слов.

— Любопытная методика приема лекарств, — раздался с другого конца комнаты голос Бенедикта, разрушая наваждение.

— Это единственный способ быть уверенным, что доза была принята верно, — ответил отец Лучиано и отступил от меня. — Если вас устраивает, я могу контролировать график приема лекарств мисс Дмитровой с этого момента. Это был бы хороший способ продолжить мое обучение по ее случаю.

У меня подскочил пульс, когда Бенедикт обдумал его слова и медленно кивнул.

— Очень хорошо, продолжайте.

В дверях появилась сестра Вера. Она схватила меня за руку своими щипцами, которые называла руками, и дернула.

— Спасибо за сегодня, мисс Дмитрова. С нетерпением жду нашей совместной работы, — пробормотал Лучиано, его взгляд ни на секунду не отрывался от меня.

Я кивнула, сбитая с толку и взволнованная.

Мы покинули кабинет, и я поспешила по коридору, стремясь сбежать, пока Бенедикт или Лучиано не передумали. Я оглянулась, прежде чем завернуть за угол, и увидела его, стоящего в дверях, пятно тьмы, смотрящее мне вслед.

Каким бы странным он ни был, какой бы демонической ни была его аура, нельзя было отрицать одну простую истину...

Он не дал мне лекарство, но сделал вид, что дал.

Может, всё это время я зря просила Бога спасти меня здесь, запертую в «Святой Обители», забытую миром.

Нужно было обращаться к дьяволу.

6. Массимо

— И когда нам ждать отца Варгаса? — спросил я Павла.

Мы ужинали в закрытой столовой, предназначенной исключительно для трех человек, правивших лечебнице в святых одеждах, — тех самых, кого Катарина называла нечестивой троицей. Роскошная комната с темными панелями, бархатными стульями и начищенным серебром.

Церковь за это место не платила; готов был поставить на кон свою репутацию. На самом деле, я не до конца понимал, насколько настоящая Церковь вообще осведомлена о «Святой Обители». Любопытное открытие.

— Ему нужно показать директору территорию. Бенедикту нравится лично проверять, всё ли в порядке и заперты ли наши более буйные пациенты в одиночных камерах в целости и сохранности. — Павел деликатно рыгнул. Я без конца подливал ему вино, и, похоже, оно наконец возымело эффект. — Несмотря на внешний вид, «Святая Обитель» приносит весьма неплохую прибыль. Выигрывают

— А пациенты? — мягко съязвил я, но собеседник был уже слишком пьян, чтобы заметить подвох.

— Они спасены, или, по крайней мере, становятся хоть для чего-то полезными, вместо того чтобы грешить там, в мире. — Он икнул и поднялся, отправившись на поиски воды.

Отец Бенедикт на ужин не явился. Слабительное, подсыпанное ему в кофе сегодня днем, продолжало терзать кишечник. Какая жалость.

Сделав глоток красного вина, я отметил про себя, что это изысканный винтаж. Нечестивая троица «Святой Обители» явно не привыкла экономить.

Позволив мыслям блуждать по событиям минувшего дня, я понял: убивать время здесь в ожидании Варгаса раздражало, но добраться до него в другом месте было бы практически невозможно.

Однако мне не терпелось убраться отсюда, учитывая информацию, раскопанную всего пару недель назад. Уволившись из «Коль Москин», итальянского спецназа, я начал ворошить прошлое матери. Выяснил место ее работы, но понять, кто тогда стоял у руля, оказалось сложнее. Поиски зашли в тупик, пока старый друг не нашел зацепку. Фаби Карроцца... ныне покойный миллионер, обрюхативший мою мать и сославший ее подальше. Но он, блядь, сдох, так и не назвав место, куда ее отправил. Требовалось методично перетрясти список его коллег и знакомых — вдруг кто-то помнит больше. Может, помощница, оформлявшая документы о госпитализации, или что-то в этом роде. Я делал шаг вперед и два назад, сгорая от потребности продолжить поиски, но торчал здесь, на работе. Бродил призраком по коридорам этого проклятого места, ожидая, когда появится моя гребаная цель.

Бродил по коридорам и наблюдал за ней.

Катарина Дмитрова.

От одной мысли о ней по телу разливался жар, смешанный с мучительным любопытством. Раньше, в кабинете Бенедикта, я едва не потерял над собой контроль. Она боялась меня и одновременно не боялась вовсе. Абсолютно нормальная и очаровательно безумная в равной степени. Благословлённая ангелами и ведущая беседы с дьяволами. Я никак не мог её понять, но одно было ясно: в «Святой Обители» с ней обращались плохо. И всё же, если верить её досье, именно она проливала кровь; её считали жестокой и непредсказуемой.

Интересно. А я уже очень, очень давно не встречал никого интересного.

Больше всего она напоминала мне мать. Женщину, от которой отвернулся весь мир. Искал ли кто-нибудь Катарину? Хватился ли бы ее кто-то, если бы она исчезла?

Эти мысли крутились у меня в голове, пока Павел возвращался к столу. Тяжело опустившись на стул, он сел на своё место. Я вопросительно приподнял бровь, отмечая, сколько времени его не было.

Лицо у него раскраснелось.

— Прошу прощения, что заставил ждать. У пациентки возникли проблемы со сном. Ей потребовалось... помочь устроиться. — Он усмехнулся, его глазки-бусинки забегали. Все лицо стало розовым, как ветчина, которую мы только что съели.

Во мне разлилось темное предчувствие.

— Какая пациентка? — Пальцы сжались на ноже рядом с тарелкой. Я уже представлял, как вонзаю лезвие в мясистую шею. Белая скатерть так красиво окрасилась бы брызгами артериальной крови.

— Никто из тех, кого ты знаешь, — заверил он. — Ты ведь пока знаком только с Катариной, верно? Она особый случай. Трогать запрещено. Любимица директора.

Я прищурился, гадая, что, черт возьми, это значит.

Павел вздохнул и откинулся на спинку стула, на губах заиграла улыбка. Что, блядь, он делал те двадцать минут, что отсутствовал?

Убей ублюдка. Пусти ему кровь. Можно отрезать ему яйца и скормить их ему же перед смертью... своего рода альтернативная терапия, чтобы он подавился.

Но тогда отец Варгас никогда не назначит свой визит, и мне не покинуть это место. Работа — прежде всего. Всегда.

— Она особый случай, — повторил он. — Честно говоря, ее могли бы выпустить давным-давно, если бы не инцидент с ее подругой.

Немного подумав, я рискнул:

— Мирой?

Павел моргнул.

— Она рассказала тебе о Мире? Значит, ей нужно скорректировать дозировку лекарств. Она не должна помнить ничего из того, что произошло.

— А что случилось?

— О, ничего нового. Мира была уличной девчонкой, очередной жалкой болгарской крысой, с которой Катарина здесь подружилась. Она была беременна, в шестнадцать лет, не меньше. Просто уличный мусор. Оказалась здесь, а не на улице — редкая удача для такой девки.

Я слушал его, позволяя гневу клубиться вокруг меня, словно дыму, наслаждаясь им. Сейчас действовать нельзя. Я приму меры позже. Этот человек не покинет «Святую Обитель» живым, решил я.

— И?

— И не оценила оказанной милости, — Павел коснулся щеки, наверняка бессознательно. Там виднелся тонкий шрам. Значит, Мира всё-таки смогла его достать. Хорошо.

— Она находилась в одиночной палате, когда начались роды. Роды были тяжелыми; и она, и ребенок скончались.

Я смотрел в глаза Павлу в тот самый момент, когда прозвучала ложь. Лгун из него был никудышный. Взгляд скользнул в сторону, застыв где-то вдалеке.

— Катарина тяжело это перенесла. Обвинила персонал и здешних врачей. Не понимала, что иногда случаются несчастные случаи.

— Конечно. У вас, похоже, непропорционально высокое число беременных пациенток. — Трудно было игнорировать количество молодых женщин, некоторые из которых были едва ли не девочками, но явно находились в положении.

Павел пожал плечами.

— Многие падшие женщины приходят в Церковь за помощью, когда им больше некуда идти.

Я кивнул.

— Но это не Церковь. Это частное предприятие, не так ли?

Добродушное выражение лица Павла стерлось, когда до него дошел смысл моих слов, но я натянул улыбку, стараясь выглядеть как можно более безобидно.

Отчасти это сработало, но я всё равно заставил его понервничать.

— И всё же для местного сообщества должно быть большим утешением иметь место, куда люди могут обратиться в трудные времена, — добавил я, чтобы сгладить углы.

Он энергично закивал.

— Именно! Мы ведь не поощряем внебрачные связи. Мы просто помогаем разгребать последствия.

Разгребать последствия. В этой формулировке крылось нечто совершенно отвратительное.

Я кивнул.

— Да благословит вас Бог, отец, и всех в «Святой Обители». Пусть вы пожнете все последствия своих усердных трудов.

Я стоял на осыпающемся балконе возле столовой и курил. Павел снова исчез, а Бенедикт, вероятно, всё еще восседал на толчке. Ночь выдалась морозной. Снег укрывал деревья и землю. Вскоре должна наступить весна, но так близко к горам никогда не знаешь наверняка, когда она придет. Турин — величественный город. Погода здесь разительно отличалась от неаполитанской, где прошло мое детство.

Размышления о беременных пациентках вытащили на поверхность мысли о матери. Тема, на которой я редко позволял себе зацикливаться. Но здесь, в «Святой

Погружение матери в безумие началось с устройства на сталелитейный завод в городке под Неаполем. Какое-то время всё шло хорошо. Она всегда была религиозной, благочестивой и богобоязненной. Молилась каждый день, никогда не пропускала службу, и всякий раз, ловя на себе ее взгляд, я на яркое, сияющее мгновение верил, что, может быть, тоже смогу стать хорошим.

А потом случилась беременность. Отца давно не было в живых — погиб на службе за границей. Мать ни с кем не встречалась; это было попросту невозможно. Дом, работа, забота обо мне. В этом заключалась вся ее жизнь, и ни единой жалобы. Затем беременность. Окружающие стали смотреть на нее иначе, а заодно и на меня. Больше не сын героя войны — сын шлюхи. От нее отворачивались в церкви и игнорировали на улице. Молча, все как один, местные жители вычеркнули ее из своей жизни. Вскоре у нее остался только я.

Сколько бы я ни спрашивал, имя отца оставалось тайной. Твердила лишь, что это ее позор и она понесет его в одиночку. Как бы то ни было, давление ударило и по мне. Начались драки, пришло умение быстро наносить урон, чтобы сравнять счет. Школа сменилась прогулами ради того, чтобы избежать стычек, а потом случился арест.

Постепенно моя жизнь покатилась под откос.

Владелец сталелитейного завода, этот гнилой уебок Фабио, упек ее в психиатрическую лечебницу после якобы попытки самоубийства на рабочем месте... По крайней мере, так он рассказывал. Я в это не верил. Не верил в тринадцать лет, когда всё случилось и меня в одночасье сослали жить к тетке, не верю и сейчас, спустя десятилетия после ее смерти.

Из больницы прислали ее дневник и письмо с известием: мать и мой нерожденный брат или сестра умерли при родах. Я поклялся себе, что однажды найду всех виновных и отправлю их в ад. Только это и помогло пережить первые годы после ее смерти.

Словно кто-то вырубил рубильник во всем мире, и с тех пор я жил во тьме. Десятилетиями существовал без единого луча света, без человека, которому было бы дело, жив я или мертв. До того момента я и не подозревал, что одиночество может ощущаться как клеймо на лбу, отрезающее тебя от остального мира. В те времена жизнь казалась ненужным бременем. Жестоким наказанием.

Видя беременных девочек, бродящих по территории института и получающих лечение от психических заболеваний, я гадал: если они исчезнут, многие ли вообще хватятся?

Они были в точности как я.

Никому не нужные.

Те, по кому не будут скучать.

Бродяжки. Все до одной.

После позднего ужина я шел по темным коридорам обратно в комнату. На верхних этажах было тихо, если не считать редких выкриков. Из-за некоторых дверей доносилось непрерывное бормотание. За другими стояла тишина, как в могиле.

Я шагал, отбрасывая длинную тень в лунном свете. В рясе священника я напоминал свой собственный худший ночной кошмар. Уже почти дошёл до середины коридора блока строгого режима, когда воздух прорезал жуткий крик.

Я остановился, застигнутый врасплох этим внезапным звуком.

Крик доносился из палаты впереди, справа. Я подошёл ближе. Во всех дверях были смотровые окошки из толстого ударопрочного стекла. Медленно отодвинув металлическую заслонку, закрывавшую стекло, я заглянул внутрь.

Поначалу я даже не сразу понял, на что смотрю. Белые простыни. Белая ночная сорочка.

Она что, парит в воздухе?

Потом она пошевелилась, и я понял, что это всего лишь игра света. Длинные волосы разметались по подушкам, простыни сбились вокруг обнажённых ног.

Катарина Дмитрова. Конечно, это она. С самой первой встречи казалось, будто между нами натянулась нить. Когда на улице в снегу она посмотрела на меня и сразу всё увидела. Настоящего меня. Монстра внутри. Эта связь притягивала нас друг к другу, снова и снова.

— Я открою дверь, святой отец, — сказал крепкий санитар. — Кэт иногда слишком бурно реагирует, и тогда ей нужно увидеть знакомое лицо. В последнее время её время от времени приходится будить по ночам. Когда приступ проходит, всё приходит в норму.

Кэт? Меня раздражала эта фамильярность.

— Заботу о мисс Дмитровой оставьте специалистам, — отрезал я и, как только дверь открылась, прошёл мимо него в палату.

Переступив порог, я бросил через плечо холодный взгляд.

— Закройте дверь. На замок.

— На замок? Но… раньше она бывала опасна для персонала…

— Для меня она не представляет опасности. А теперь шевелитесь и прекратите оспаривать мой авторитет, — скомандовал я.

Он тут же умолк и потянул на себя тяжёлую металлическую дверь. Она с грохотом захлопнулась за моей спиной, но Катарину этот звук, похоже, так и не вырвал из кошмара.

Впрочем, был ли это кошмар или приступ, я не знал. Подойдя к кровати, я остановился рядом. Она металась во сне, а простыни туго обвивались вокруг её напряжённого тела.

Она снова и снова шептала что-то на другом языке. На русском?

— Toï idva2.

Не русский. Стоп, разве Павел не упоминал, что ее подруга Мира была болгаркой?

— Toï idva, — повторила Катарина, теперь уже разрывая ворот ночной рубашки.

Придется разбудить ее, пока она себя не покалечила.

— Катарина, тебе снится сон, — пробормотал я с мягкостью, о наличии которой в себе даже не подозревал.

Рука потянулась к ее пылающей коже. Девушка горела. Кожа была греховно гладкой. Безупречный мраморный ангел, которого нельзя касаться или осквернять запятнанными кровью руками. Она металась из стороны в сторону, оттягивая ворот ночной рубашки и обнажая легкую округлость груди.

Кровь ударила по венам, вскипая от жара. Иисусе. Может, я и впрямь дьявол. Я хотел прикоснуться к этой женщине. У меня уже давно не возникало такого желания. Всё это стало утомительным. Случайные связи и неловкие разговоры после. Цепляющиеся руки и пропущенные звонки. Притворство, будто я нормальный... Я больше не хотел иметь с этим ничего общего. С меня было довольно.

Но Катарина видела меня именно таким, какой я есть. Каким-то образом знала. Ее гладкая бледная кожа звала меня, и в этот миг мне хотелось оставить на ней отпечатки своих пальцев. Окрасить в красный цвет своими губами. Услышать, как она выкрикивает мое имя.

Интрижки с женатыми мужчинами? Я ни разу даже не целовалась.

Никогда прежде мне не встречался настолько неиспорченный человек. Её душа была кристально чистой, тело не знало близости, а сердце… одиноким. Таким же одиноким, как моё. Она не могла оставаться в этом месте. Оно её сломает. Она была особенной. Её нужно было защитить. Укрыть от всего. Спрятать от

Можем забрать её с собой, когда будем уходить, — прошептал где-то в глубине сознания тихий дьявольский голос. Она могла бы стать нашей. У нас никогда не было никого, кого мы могли бы назвать своей. Живущий во мне дьявол оживился от одной этой мысли.

Ха. И Катарина ещё считала сумасшедшей себя. Она даже не представляла.

Ее никто не хватится. Никто за ней не придет. Она будет полностью твоей.

Отбросив эти мысли, я потянул ночную рубашку вверх, прикрывая грудь. Боже, худая как щепка. Девушке требовалась еда, солнечный свет, свежий воздух. Ей нужен реальный мир. Без него она умирала. Нужен кто-то, кто позаботится о ней... кто-то, кому она могла бы принадлежать.

— Катарина, проснись, micetta3. Это всего лишь сон.

Я коснулся её щеки, когда ей так и не удалось вырваться из кошмара. Её кожа оказалась мягкой, словно тончайшая дорогая ткань. Но она по-прежнему не просыпалась. Её накачали лекарствами? Я опустил руку к её шее и обхватил её пальцами, слегка сжав ровно настолько, чтобы затруднить дыхание. Под подушечками пальцев часто бился пульс. Жизнь и тепло. Впервые за долгое время они были так близко. Каково это — чувствовать себя настолько живым? — рассеянно подумал я, наслаждаясь ощущением её тонкой шеи в своей ладони.

Затем опустился на кровать рядом с ней. Мотылек, летящий на сияющее пламя.

Вдруг густые тёмные ресницы дрогнули и взметнулись вверх, а её взгляд впился прямо в меня.

— Toï idva. Он идет. Он идет... — лихорадочно зашептала она, широко распахнув глаза.

— Кто идет? — спросил я. Она говорила обо мне? О своем Люцифере?

— Он идет, Мира — он здесь. Он уже здесь, прячься. Прячься. — Она повернулась, чтобы посмотреть в угол комнаты, и лицо исказилось от ужаса.

А, значит, она всё еще блуждала в своих кошмарах. Но, если подумать, разве не все мы в них блуждаем?

А потом хлынули слезы, полились по щекам, словно кто-то открыл кран.

Я замер. Не знал, что, блядь, делать. Со злостью справляться легко. Ярость, насмешка, страх — всё это просто... но горе?

Меня охватила растерянность.

Я начал отстраняться как раз в тот момент, когда ее пальцы вцепились в рясу, притягивая к себе.

— Нет. Не оставляй меня одну. — Разрывающий сердце шепот мог расшевелить даже мертвый кусок камня в моей груди на месте, где когда-то билось сердце.

Ее мольба заставила застыть. Люди постоянно умоляли меня о пощаде, когда их судьба уже была куплена и оплачена. К отчаянным просьбам я привык. Но утешение? Никто никогда не просил у меня утешения. Никто не чувствовал себя в безопасности в моем присутствии. Сама мысль казалась смехотворной, и всё же в том, с каким упорством пальцы Катарины сжимали сутану, удерживая меня рядом в момент, который я, как знал, никогда не забуду, крылось нечто особенное.

Она приникла к моему боку, сползая вниз, пока голова не опустилась мне на колени, и тогда слезы начали пропитывать ткань насквозь. Я замер; дыхание застряло в груди, когда она задрожала от горя. Медленно, словно она была соткана из сахарной ваты и от одного неверного прикосновения могла полностью раствориться, я положил руку ей на голову. Волосы были как атлас.

Она плакала, а я был тому свидетелем.

Она была не одна... и впервые в жизни я тоже не был один.

7. Катарина

Очнуться и увидеть над собой собственного Люцифера было не по себе, но кошмар так меня выбил из колеи, что я смогла лишь прижаться к нему и раствориться в его объятиях. Когда он попытался уйти, меня сковал ужас от мысли остаться наедине с воспоминаниями в собственной голове.

Мира. О, Мира.

Когда слёзы наконец иссякли, сутана отца Лучиано промокла насквозь, мое лицо распухло, а веки так отяжелели, что глаза едва открывались. Из носа текло, и я без всякого изящества вытерла его о ночную сорочку. Та тоже промокла насквозь от слёз, пота и соплей.

Просто великолепно.

Впрочем, это уже не имело значения. Теперь, когда я всё вспомнила, ничто не имело значения. Три дня. Три дня без таблеток — вот она, золотая середина. День, когда я в мучительных подробностях вспоминала те самые события, которые привели к моему заточению здесь. Детали, которые я всегда была рада заглушить.

То, что случилось с Мирой.

— Тебе снилась подруга, — тихо произнес отец Лучиано.

Я кивнула.

— Потому что вы не дали мне лекарство.

— И таблетки отгоняют кошмары? — спросил он.

Мы сидели на полу бок о бок, прислонившись к кровати. Мои голые ноги были скрещены и местами исцарапанные. У меня осталась сотня старых шрамов — порезов, которые я оставляла на коже, когда казалось, что действительно схожу с ума, пока у меня не отобрали всё острое.

И сейчас я чувствовала, как отец Лучиано их изучает. В лунном свете они отливали серебром. Свои длинные ноги он вытянул перед собой, скрестив в лодыжках. Сильные, с четко очерченными мышцами даже сквозь темные брюки. Будь я такой же сильной, смогла бы я сбежать отсюда вместе с Мирой?

— Они отгоняют воспоминания. Это не кошмары, — устало ответила я.

— Что случилось с твоей подругой? — спросил он после долгой паузы.

— Разве вы не читали в моем досье? Она умерла.

— Я спрашиваю, что произошло на самом деле, а не что написано в той папке.

На мгновение я задумалась о том, чтобы всё ему рассказать, но порыв тут же угас. Ему нельзя доверять. Никому нельзя. Он работает здесь, в «Святой Обители». На одной стороне с Павлом, Бенедиктом и Варгасом. Он мне не поверит, даже если на самом деле не демон. С чего бы хоть кому-то верить мне, а не этим выдающимся столпам общества? Я бы и сама себе не поверила.

— Почему вы не дали мне таблетки? — спросила я вместо ответа. — Что вам от меня нужно?

Он повернулся, и я кожей ощутила тяжесть его взгляда.

— А как ты думаешь, что мне от тебя нужно? — Из-за его глубокого голоса по телу разлился жар.

Я рискнула взглянуть на его лицо и обнаружила его совсем рядом. Так близко, что я могла различить каждую нотку его уникального запаха: пепел, ладан, хвоя и сладкий, свежий воздух.

Его взгляд скользил по лицу, изучая. Я не знала, как на это реагировать. Никто так на меня не смотрел уже очень давно. Годами. Словно я не сумасшедшая. Словно я... красивая?

Я моргнула и

— Что вы...

— Это не должно повториться, — твердо произнес он. Его длинные пальцы очертили шрамы на бедрах. — Иначе у нас будут проблемы.

Он водил по паутине серебристых шрамов на моих ногах, отчего колени слабели. Прошло так много времени с тех пор, как ко мне прикасались с чем-то иным, кроме сухого профессионализма или садистского равнодушия.

Но прикосновение моего личного дьявола было теплым и настойчивым. Не просто прикосновение. Ласка. Волоски на руках встали дыбом, по телу пробежала дрожь. Казалось, от этого касания под кожей гудит электричество. Всё дело в нем. Он притягивал, как магнит. Высшее искушение.

Он хочет тебя. Он поглотит твою душу.

Голос в моей голове молчал весь день, а теперь снова подал голос. Мой ангел.

— Не выйдет. Моя душа останется при мне, — пробормотала я, отвечая голосу и не заботясь о том, насколько странно это звучит.

Ладонь отца Лучиано распласталась по моему бедру, высоко, там, где кожа становилась нежнее, и его пальцы на мгновение впились, сжимая.

— Твоя душа мне ни к чему. Я собрал достаточно, на мой век хватит.

Мой взгляд метнулся к его лицу. Это что, признание? Он подтверждал мою безумную теорию о том, что у него руки в крови?

Он едва заметно ухмыльнулся.

— Отец Бенедикт выписывает лишнее. Я здесь, чтобы его проверить. Если тебе нужны лекарства, просто скажи.

— Нет. Мне не нужно их принимать.

— Посмотрим. Никаких срывов. Никакого насилия по отношению к другим или к себе... Ясно? Иначе я верну тебя туда, откуда ты начала, быстрее, чем ты успеешь перекреститься, чтобы от меня защититься.

Он плавно поднялся, элегантный в своей длинной черной рясе.

Направился к двери и постучал по ней, давая понять, что готов уйти.

— Спасибо, — тихо окликнула я, но по легкому вздрагиванию его мощных плеч поняла, что он услышал.

Он остановился и оглянулся.

— Не благодари, micetta. И не обольщайся. Я здесь не для того, чтобы тебя спасти.

Затем он вышел за дверь, оставив меня одну.

Очередной блистательный день в «Святой Обители» и еще один шанс порыться в офисе. В подсобке стоял сейф, до которого мне до смерти хотелось добраться. Я знала, что там лежат деньги и другие ценности. Видела однажды, когда Варгас его открывал. Денег было много. Некоторые из тех, кто сдавал сюда своих родственников на лечение, могли позволить себе платить из собственного кармана и делали это наличными. Другие, вроде меня, не платили. Мы находились здесь из милости.

— Знаешь, что завтра приезжает Варгас? И, судя по всему, вместе с директором совета. — Алонсо прислонился к стойке регистрации, молча наблюдая, как я роюсь в бумагах.

— Правда? — Я замерла.

Варгас. Ублюдок. Сегодня я снова была собой. Помнила ту ночь, когда умерла Мира, как будто это было вчера. Именно Варгас заправлял всем в операционной, наблюдая, как Павел вырезает из Миры ребенка, совершенно не заботясь о ее жизни.

— Директор совета, — задумчиво повторила я. — Это связано с Centrium Group? Их название мелькает здесь на каждом счёте. Именно они содержат это место.

— Правда? А я думал, этим занимается какая-нибудь благотворительная организация или церковь, — удивился Алонсо, доставая телефон и начиная что-то искать.

— Ты что делаешь?

— Смотрю, чье название стоит на моем зарплатном чеке.

— И за два года ты этого не заметил?

Он вздохнул.

— Деньги есть деньги. Обычно не стоит слишком задумываться о том, чья подпись стоит в платёжке, если в день зарплаты деньги исправно приходят на счёт.

Он перестал печатать и нахмурился, глядя в телефон.

— Ты права. Centrium Group.

— И у тебя это не вызывает никаких подозрений? Почему частная компания оплачивает содержание этого места? Что они с этого имеют? — размышляла я вслух.

— Катарина! На что ты тратишь время Алонсо? — Сестра Вера возникла за моей спиной буквально из воздуха.

— Ни на что, — пробормотала я и немного отошла, пока монахиня отчитывала санитара за панибратство с пациенткой.

Как только она повернулась ко мне, Алонсо скорчил гримасу, заставившую меня улыбнуться, и поспешил ретироваться.

— Катарина, сегодня утром ты кажешься подозрительно бодрой. Близится приступ?

Ах, да, приступ. На псих-жаргоне «Святой Обители» это означало моменты, когда я была достаточно вменяемой, чтобы начать протестовать против принудительного заточения и указывать пальцем на всё то ненормальное дерьмо, которое здесь творилось.

— Нет, сестра. Вовсе нет. Вообще-то, я так устала, — сказала я и притворно потянулась. — Должно быть, эти таблетки меня так выматывают.

— Хм. — Она недоверчиво меня оглядела. — Посмотрим. Сегодня, когда приедет директор, тебе лучше вести себя идеально. С этим человеком шутки плохи.

— О, я бы и не посмела, сестра, — вздохнула я.

Она хмуро посмотрела на меня, явно ища повод сделать выговор, но так ничего и не нашла.

— Что ж, смотри у меня, иначе тебя ждет настоящий ад.

— В буквальном смысле, — пробормотала я, снова погружаясь в сортировку бумаг.

8. Катарина

— Держи, выпей чаю, здесь много молока, — сказала я Мире и поставила кружку, которую полчаса выпрашивала на кухне.

Она обхватила ее костлявыми пальцами и задрожала. На тыльной стороне ладони виднелся синяк. Я узнала этот синяк.

Взяла ее за руку, чувствуя, как внутри закипает неудержимая злость.

— Это Бенедикт? Что он тебе дает?

Мира сглотнула, тонкое горло дернулось. Она была такой худой. Просто чудо, что ребенок продолжал расти, пока она сама угасала.

— Не знаю... Говорит, это облегчит роды. Мне страшно, — призналась она.

Я сжала ее пальцы своими.

— Конечно страшно, потому что ты умная. Но женщины рожали всегда. Всё будет хорошо. Здесь о тебе позаботятся.

Я лгала, и мы обе это знали, но что еще оставалось сказать?

Подруга сделала глоток чая и тут же поставила кружку обратно.

— Тошнит?

Она медленно кивнула.

— Нормально спала?

Девушка вздохнула.

— До этого была терапия... Потом я не могла уснуть.

— Какая терапия?

— С отцом Павлом, — шепотом призналась Мира.

Злость внутри раскалилась добела. Что этот ублюдок вытворял с шестнадцатилетней девочкой на девятом месяце беременности?

Я крепко сжала ее ладонь.

— Однажды и он, и Бенедикт, и Варгас тоже получат по заслугам. Ты ведь веришь в Бога? — Я посмотрела на маленький золотой крестик у нее на шее.

Она неопределенно пожала плечами.

— Веришь. Я знаю.

— Если так, то он в меня не верит. Я падшая женщина.

— Не смей повторять мне слова этих монстров. Я знаю

— Когда мы отсюда выберемся, то будем вместе растить ребенка в домике у моря, — сказала я. Это была наша постоянная история, придуманная, чтобы хоть как-то скрасить жалкое существование. Я ждала, что Мира продолжит.

Со вздохом она кивнула.

— Будем каждый день мочить ноги в воде, жарить мекицы и пить чай, а всё это станет просто дурным воспоминанием. Однажды, — закончила она, как делала всегда.

Я кивнула.

— Однажды.

Меня разбудил стук в дверь. Металлический грохот отдался в голове. Было рано, до обычного подъема, а значит, это могло означать лишь одно. День визитов.

Дважды в год отец Варгас приезжал вместе с главой совета директоров, чтобы осмотреть территорию. Всех мыли и прилично одевали. Более проблемных накачивали наркотиками и прятали с глаз долой.

Прошлый визит я почти не помнила, настолько сильно меня тогда обкололи.

Сегодня сознание было мучительно ясным.

Сегодня все трое худших людей, которых я когда-либо встречала, соберутся в одной комнате. Нечестивая злая троица.

Сон о Мире всё еще стоял перед глазами, пока я шла в душ вместе с остальными женщинами из своего блока. Это воспоминание относилось к самому концу. Всего неделю спустя она кричала в операционной, и я пробралась к ней после того, как они вынесли плачущего младенца. Видела, как свет гаснет в ее глазах, и...

Я заставила себя отогнать это особенно мрачное воспоминание. Нельзя прокручивать его снова, иначе сойду с ума. Именно оно стало причиной перехода на тяжелые препараты. До этого мне давали что-то легкое... но увиденное всё изменило. Три года назад. Три долгих и страшных года.

Дыхание перехватило, и пришлось бороться, чтобы сохранить спокойствие. Нельзя позволить им узнать, что я не принимаю таблетки. Если узнают, меня снова накачают за считанные минуты, или того хуже.

Можешь закончить как Мира. Интересно, сколько нынче стоят твои органы?

Я даже не стала затыкать голос в голове. Ужасный вопрос преследовал меня, пока я мыла и сушила волосы длиной до поясницы. Заплела их в косу, а затем помогла с прической девушке из соседней комнаты. Если мы будем вести себя хорошо, то вечером получим дополнительный ужин и, возможно, совместный просмотр фильма. Если плохо... об этом лучше вообще не думать.

Нервы уже сдавали к тому моменту, когда нам велели выстроиться в коридоре в ожидании отца Варгаса и директора. Я смотрела в окно, как подъезжает дорогая машина. Ее сопровождали мотоциклисты и еще два черных внедорожника. Слишком много охраны для директора какой-то богом забытой лечебницы вроде нашей. Я давно подозревала, что Centrium Group запустила руки во многие сферы, и «Святая Обитель» — лишь одна из них. Какими именно способами они зарабатывали здесь достаточно, чтобы оправдать такие расходы, оставалось загадкой.

Я же говорила: торговля органами приносит кругленькую сумму.

К горлу подкатила тошнота. Наверняка компания-владелец понятия не имела, чем занимается Варгас. Он просто пользовался ситуацией, получив доступ к уязвимым людям, которых никто не хватится. Иначе зачем ему так стараться придавать этому месту профессиональный, респектабельный вид каждый раз, когда директор приезжает осмотреть свои инвестиции?

По коридору прокатилась волна шепотков: на входе появились наши важные гости.

Отец Варгас оказался в точности таким, каким я его помнила: высокий, суровый, в парадном облачении, но вся его святость казалась сплошным притворством. Он прошел внутрь и стал ждать директора. Тот вошел в окружении телохранителей, одетых в черное. Он не походил ни на одного гендиректора, которых показывают по телевизору или в кино. Коренастый, с массивными плечами. Лысая голова блестела в свете потолочных ламп. Руки, украшенные перстнями, выглядели так, будто их костяшки были разбиты не один раз. Директор казался быкоподобно сильным. Скорее вышибала, чем бизнесмен.

Они шли по коридору, бросая взгляды то на одного, то на другого пациента. Бенедикт и Павел вышагивали впереди, и у меня закружилась голова при виде их всех в одном месте. Отсутствие отца Лучиано бросалось в глаза. Может, потому что он новенький? Стало бы мне спокойнее или, наоборот, страшнее, будь он здесь? Без понятия.

Я хотела убить их всех. Вот бы мне хоть половину той силы, которой обладал отец Лучиано. То, как он двигался, выдавало смертоносные навыки. Его тело было оружием, и он умел им пользоваться. Я завидовала. Будь я такой же, прикончила бы их всех и устроила бы такую кровавую баню, какую только захотела. Честно говоря, мои собственные дикие мысли пугали. Для девушки, которая выросла, проводя каждое воскресенье в церкви, впитывая доброту от матери, «Святая Обитель» стала переломом, искалечила меня.

Уничтожила.

Директор по большей части молчал, пока Варгас трещал без умолку, делая широкие жесты руками. Они останавливались то тут, то там, никогда не задерживаясь дольше пары секунд, пока не дошли до меня. К моему ужасу, отец Варгас шагнул вперед и положил руку мне на плечо.

— А это, как вы помните, Катарина Дмитрова.

Директор смерил меня удушающим взглядом с ног до головы. Медленно кивнул.

— Buongiorno, Катарина. Хорошо выглядишь, — медленно произнес он на ломаном итальянском. У него был легкий восточноевропейский акцент.

Я промолчала, не зная, что ответить. Павел, Варгас и Бенедикт выжидающе смотрели на меня.

— Не хочешь поговорить, дитя? — настаивал директор. — Я сказал, ты хорошо выглядишь.

Я пожала плечами.

— Видимо, внешность обманчива.

— Катарина! — рявкнул Варгас. Гнев исказил его безмятежное лицо уродливой яростью, прежде чем он поспешно взял себя в руки.

Директор усмехнулся и протянул руку.

— Не переживай, Михаил, мне нравятся женщины, которые говорят то, что думают. Я Сергей. Рад встрече.

Я лишь смотрела на бледную татуированную кисть. Почему такое внимание именно ко мне?

Вяло пожала протянутую ладонь, мечтая, чтобы всё поскорее закончилось.

— Сколько тебе лет, Катарина?

— Двадцать пять, кажется. — Ну, так вчера сказал отец Лучиано, поэтому я решила придерживаться этой цифры.

— Двадцать пять, надо же. У меня дочь твоего возраста, — ответил Сергей, глядя с такой интенсивностью, что мне показалось, будто у меня на лице что-то размазано.

— Мы собираемся осмотреть здесь все, а затем перекусить, — продолжил он. — Хочешь составить нам компанию?

— Нет, — тут же выпалила я.

Павел напрягся, а Бенедикт дернулся, словно получил пощечину.

Варгас же просто рассмеялся и хлопнул директора по плечу.

— Молодежь. Такие темпераментные.

Сергей кивнул и снова перевел взгляд на меня.

— И всё же мне было бы интересно услышать мнение молодого поколения о том, как, по-вашему, мы справляемся с

Улучшить? Неужели компания, которой принадлежала «Святая Обитель», действительно не знала, что творится под её обветшалой крышей? Возможно, мне всё-таки стоило поговорить с Сергеем.

— Катарина недостаточно здорова, чтобы давать какую-либо обратную связь, — вмешался Варгас, прежде чем я успела открыть рот. — А теперь мне нужно познакомить вас еще с одним человеком, пройдемте сюда.

Он развернул Сергея, и они направились прочь.

Через плечо Варгас метнул на меня такой взгляд, от которого кровь заледенела.

Одно можно сказать наверняка: я разозлила отца Варгаса. Но что куда важнее, мне нужно было поговорить с директором наедине и рассказать, что здесь происходит. Сегодня же ночью, пока не упустила шанс еще на полгода.

Остаток дня прошел необычно. Начальство развлекало Сергея, поэтому терапию отменили. Лекарства разнесли по комнатам, и избежать приема оказалось несложно.

Лежа на кровати, я ждала, когда в коридоре погаснет свет и всё стихнет. Во время визитов директора наступали те редкие ночи, когда нас не забывали запирать. Однако днем мне удалось незаметно снять ключ со связки Алонсо. С его помощью я выберусь из комнаты и найду Сергея.

Когда показалось, что всё здание спит, я встала, накинула толстовку поверх ночнушки и натянула носки. Кафельный пол по ночам был дьявольски холодным.

Затем направилась к выходу. Вставила ключ в замок и начала медленно поворачивать, чтобы не шуметь.

Адреналин ударил в кровь, когда дверь внезапно вырвали из моих осторожных пальцев.

Створка с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и на пороге возник Варгас, врываясь внутрь. С ним были двое санитаров. Я в шоке уставилась на них.

— Куда-то собралась, Катарина? Ищешь новые способы меня опозорить?

Он презрительно скривился, окинув меня взглядом. Видимо, я казалась жалкой, стоя в одних носках и выставив руки в защитном жесте, словно могла спастись от мужчин.

— Взять ее, — рявкнул Варгас и отвернулся от меня.

Я открыла рот, чтобы позвать на помощь, хотя понятия не имела, кто вообще мог бы мне помочь. Как ни странно, на мгновение в голове возник образ моего собственного Люцифера, прежде чем санитары схватили меня. Один из них слишком близко поднёс руку к моему лицу, и я вцепилась зубами ему в запястье, не собираясь отпускать. Он зарычал и попытался стряхнуть меня. Рот наполнился металлическим привкусом крови, но я держалась до тех пор, пока второй не вонзил шприц мне в шею.

А потом наступила темнота.

Сознание возвращалось медленно. Боль в шее вытягивала из химического забытья. Я моргнула пару раз, пытаясь прояснить голову. Находилась в комнате... скорее даже в квартире. В углу стоял телевизор, диван, обеденный стол, а дверные проемы вели в ванную и спальню. Всё это я видела со своей позиции на полу.

— Наконец-то решила присоединиться? — До меня долетел запах сигарного дыма.

Повернув голову, я увидела отца Варгаса, сидящего в кожаном кресле с высокой спинкой. В одной руке телефон, в другой — сигара.

— Не торопись, приди в себя. Я предпочту, чтобы во время урока, который собираюсь тебе преподать, ты была в здравом уме.

Меня охватил ужас. Я еще никогда не оставалась с ним наедине. Я была из числа везунчиков, если верить рассказам других пациенток. Если верить рассказам Миры.

Не хотелось вставать. Хотелось закрыть глаза и притвориться, что всё это сон.

Однако, попытавшись, я тут же открыла их снова — слишком страшно было не следить за действиями Варгаса.

— Почему я здесь?

Варгас зажал сигару зубами и начал загибать пальцы.

— Дай-ка подумать... Потому что опозорила меня? Или, может, потому что ты единственная сумасшедшая сука во всем этом месте, которую я не могу тронуть? А может, потому, что ты кость у меня в горле, с которой я застрял из-за той шлюхи, Миры?

— Не произносите ее имя, — тяжело дыша, я села. — Никогда не смейте произносить ее имя.

Он приподнял бровь.

— Мира. Мира-шлюха... прямо как ты. Вот только ты ведь не была шлюхой на самом деле, верно? — Варгас ухмыльнулся. — Когда мой племянник, Иван, впервые рассказал о тебе, я решил, что ты просто очередная безликая фабрика по производству детей, которая сгинет в этих стенах и сделает хоть что-то полезное для лечебницы... Понятия не имел, кто ты такая. А потом понял и убедился... у Ивана хороший вкус.

— О чем вы? — пробормотала я, покачиваясь. Черт, голова кружилась.

— Ни о чем. — Варгас вздохнул. — Ничего такого, о чем стоило бы забивать твою красивую головку.

Он встал и неспешно подошел ко мне. Я заставила себя не вздрагивать. Не буду от него шарахаться. Четки тихо звякнули, когда он опустился на корточки.

— Знаешь, ты куда милее всех остальных здесь. Искушаешь на грех, Катарина, а я устал быть рядом с тобой святым.

Презрительное фырканье вырвалось у меня раньше, чем я успела себя остановить.

— Святой? Да я в жизни не встречала более гнилого и порочного грешника, — процедила я.

— Ты о своей подруге Мире? Каждый здесь должен приносить пользу лечебнице. Её сердце оплатило новый ковёр в моём кабинете, а её глаза — тот телевизор.

Я бросилась на него, но он был готов. Отступив на шаг, он легко увернулся, и я растянулась на полу. Жалкая попытка, но я должна была хоть что-то сделать. Он рассмеялся, отвёл ногу назад и с силой ударил меня в живот. Потом ещё раз. Рёбра пронзила боль, мышцы приняли на себя удар, наливаясь синяками и разрываясь изнутри. Мне даже показалось, что я слышу этот звук, но смех Варгаса заглушал всё вокруг. Наверное, это было лишь игрой воображения.

Он бил меня ногами до тех пор, пока я не затихла. Я сплюнула на ковёр полный рот крови и попыталась вдохнуть.

Варгас снова присел рядом со мной.

— Я сыт по горло тем, что не могу тебя трогать, Катарина. Ни ради наказания, ни ради чего-то еще. Но, видишь ли, Бенедикт считает, что мы наконец-то нашли коктейль, который заставит замолчать и тебя, и любых других шлюх, что сюда попадут. Ни голосов, ни воспоминаний... а вскоре и никакого рассудка. Единственный минус — у некоторых он вызывает психоз... но это небольшая цена. Так что теперь никому не обязательно знать, что с тобой происходит, неприкосновенная ты или нет, потому что скоро от тебя ничего не останется. Тебе стоит поблагодарить Бенедикта. До того как он подобрал идеальный состав, я склонялся

— Ребенок... — прохрипела я.

— Что?

— Просто хочу знать, что случилось с ребенком Миры, — взмолилась я.

Варгас озадаченно отстранился.

— Ты не знаешь? А я думал, всё видела... вечно шныряешь и вынюхиваешь.

— Что случилось с ребенком? Пожалуйста, мне просто нужно знать.

Зачем я умоляла его — без понятия. В нем не было ни капли милосердия, ничего человеческого. Но Мира заботилась о своем малыше, и самое малое, что я могла — выяснить, как они с ним поступили.

Варгас обдумал мои слова и вздохнул.

— Он умер. Родился мертвым. Так сказано в свидетельстве о смерти.

Я покачала головой.

— Нет, неправда. Я слышала, как он плакал.

Варгас вздохнул.

— Неужели психоз уже начался?

— Он не был мертв, — повторила я с хрипом. От этой мысли начиналась истерика.

— Докажи, — подначил Варгас, и его ухмылка явно говорила, что он врет.

Боже, я хотела убить его сильнее всего на свете. Больше, чем вырваться из «Святой Обители». Я хотела искупаться в его крови, а заодно и в крови Павла с Бенедиктом. Насадить их головы на колья у ворот в качестве предупреждения.

Увидев мое лицо, Варгас рассмеялся. А почему бы и нет? Я была слабой и беспомощной. Не могла ничего, кроме как фантазировать об их мучительной смерти. Я никогда не добьюсь справедливости. Из глаза выкатилась слеза и шлепнулась на ковер.

Он придвинул ногу ближе, нацелившись на мою руку, и с силой опустил на неё каблук, вдавливая его всё сильнее.

— Ну же, Катарина. Закричи для меня.

Я прикусила губу, удерживая крик внутри и не желая доставлять ему такое удовольствие. Но он всё равно рвался наружу, поднимаясь всё выше и выше, и остановить его было невозможно.

И тут мою сосредоточенность разбил громкий стук в дверь.

— Господи Иисусе, — выругался Варгас и поднялся на ноги.

Я подтянула к себе пострадавшую руку и бережно прижала её к груди.

— Кого принесло в такой час? — крикнул Варгас.

Раздался приглушенный ответ, который мне не удалось разобрать.

Варгас снова выругался и повернулся.

— Что же мне с тобой делать? — пробормотал он, снял атласный пояс и завязал мне лицо, как кляпом. Затем поднял и потащил к большому шкафу в углу.

Запихнул внутрь, для верности приложив головой о стенку. Когда я безвольно осела на дно, он достал из кармана веревку и быстро связал мне руки. Получилось ловко. Явный опыт.

— Ни звука, иначе, когда этот хрен уйдет, ты труп. И твоя мать тоже. Не испытывай мое терпение.

Створки захлопнулись, и тяжелые шаги удалились в сторону входа в его квартиру. Мы всё еще находились в «Святой Обители». Я знала, что Бенедикт, Павел и Варгас занимали комнаты на верхнем этаже — должно быть, именно туда меня и притащили. Это пришел директор?

Я напрягла зрение, подавшись вперед, несмотря на ноющие ребра, чтобы заглянуть в пустую замочную скважину. Удалось разглядеть лишь крошечный кусок комнаты.

Доносились глубокие голоса, приглушенные и далекие. Мимо поля зрения скользили темные фигуры. Голова раскалывалась там, где Варгас приложил меня о шкаф, а сонливость от недавнего укола снова наваливалась, медленно окутывая сознание, словно облако. Глаза слипались.

До меня долетел тихий мужской ропот, но было слишком поздно.

Я проиграла битву и провалилась в темноту.

9. Массимо

Ожидание, пока цель займет нужную позицию, всегда утомляло. А уж дожидаться, когда высокомерный Михаил Варгас наконец соизволит навестить лечебницу, и вовсе сводило с ума.

День ушел на то, чтобы подтянуть хвосты по другим делам, и главное — навести справки о сталелитейном заводе в Кастель-Амаро и Фаби Карроцце, у которого, по слухам, водились связи с оргпреступностью. Я был не понаслышке знаком с Коза Нострой, хотя никогда не присягал на верность ни одной из семей. Я работал на того, кто больше платил, вот и всё.

Разобраться в прошлом Фаби казалось важнейшим шагом в поисках последнего пристанища матери. Если бы только ублюдок не сдох так быстро. Уверен, под пытками он бы выдал что-нибудь полезное. Теперь предстояло выяснить, с какой семьей он был связан и кто еще мог помочь ему упечь мою мать в больницу. Смутно припоминался какой-то логотип, но больше ничего. Может, они помнят о нем больше, чем он сам.

Я вернулся в «Святую Обитель», когда торжество уже утихло. Я не мог позволить себе маячить на виду, пока здесь директор. В конце концов, я был не тем, за кого себя выдавал, а нечестивая троица считала, что меня прислали по запросу Centrium Group. Легенда была хлипкой, но должна была продержаться достаточно долго, чтобы я успел сделать свое дело. Моим делом был Варгас. После этой ночи у меня не останется причин задерживаться в этом проклятом месте.

Кроме нее.

Вчерашняя ночь, когда я держал Катарину Дмитрову, пока она выплакивала свое сердце у меня на коленях, намертво врезалась в память. Она была как те бездомные кошки, которых я подкармливал, когда они мне попадались. Никому не нужное создание. Прямо как я. Чувствовала ли она это? Поэтому ли искала у меня утешения? Кто вообще ищет утешения у дьявола? Она отвлекала.

Отодвинув личные мысли в сторону, я стал готовиться к работе. Проверил в сумке перчатки, веревку, кляп, снотворное. Весь набор инструментов на случай, если всё пойдет не по плану, чтобы перекрыть разные варианты развития событий. Затем сунул заряженный пистолет в кобуру на бедре, скрытую под сутаной, а глушитель положил в карман.

У Варгаса была квартира на верхнем этаже здания, и, как я и ожидал, когда поздно ночью поднялся туда, он оказался дома.

Я постучал и неоправданно долго ждал, пока он откроет.

Наконец дверь распахнулась. Он выглядел взволнованным: лицо раскраснелось, одежда помята.

— Я ничему не помешал? — спросил я, когда он пригласил меня внутрь.

— Нет, нет. Всё в порядке. Рад знакомству, отец Лучиано. Бенедикт сказал, что вы наконец прибыли. Давненько Centrium никого не присылал к нам на обучение.

— Взаимно. Я столько о вас наслышан, — с улыбкой ответил я и пожал протянутую руку. Куда, блядь, по их мнению, я должен был пойти применять их больные и извращенные методы терапии, я понятия не имел. Это место было насквозь прогнившим.

Мы обменялись рукопожатием, и Варгас огляделся.

— Позвольте мне налить нам выпить, и мы сможем обсудить, что привело вас в «Святую Обитель». Сергей упоминал, что у него здесь есть человек, который ежедневно следит за тем, чтобы мы не расслаблялись. — Варгас ухмыльнулся, словно сама мысль

Я кивнул, подыгрывая.

— Звучит идеально. — К моему счастью, легенда работала. Кристоф оказался идеальной кандидатурой, чтобы пустить его в расход и занять его место.

Но теперь всё это не имело значения. После этого я вернусь в тень и постараюсь забыть о существовании этого места.

Дождавшись, пока Варгас повернется к бару, я подошел сзади и обхватил его горло рукой.

Он немного подергался — ничего такого, что могло бы ослабить хватку, — а затем обмяк.

Даже как-то слишком просто. Какое разочарование. С тех пор как я прибыл сюда, мне слишком часто приходилось сдерживать себя от убийств, и это уже начинало действовать на нервы. Павел и Бенедикт так и напрашивались, но я игнорировал свой порыв, чтобы выполнить работу.

Опустив Варгаса на пол, я потянулся за свернутой в кармане веревкой. Клиент хотел, чтобы его повесили; он был очень настойчив. Вероятно, в этом скрывался какой-то намек на Иуду, но мне было плевать. А может, они хотели опозорить его в глазах Церкви, выставив смерть как самоубийство? Так или иначе, мертвый — значит мертвый, а я умел добиваться этого любыми способами. Раз уж заказали именно самоубийство, я не стал оставлять свою обычную визитную карточку... разбитые песочные часы.

На сооружение петли ушло немного времени, и вскоре я взгромоздил безвольное тело Варгаса на табурет, чтобы тот принял на себя его вес. Я хотел, чтобы он был в сознании, когда я буду его убивать. Хотел, чтобы он понимал, что происходит.

Да, миссис Васко, самая невезучая учительница государственной школы в округе, я действительно нашел свое призвание в вашем классе. Спасибо вам.

Я уселся за роскошный стол и прикурил сигарету, наполняя легкие никотином. Посмотрел на Варгаса. Это был человек с секретами, и я гадал, сколько из них зародились прямо здесь, в «Святой Обители». Это место всё еще оставалось загадкой, и я не особо горел желанием ее разгадывать, если только дело не касалось ее.

Катарина Дмитрова всё усложняла.

Оставить ее здесь или забыть будет непросто.

Я раздумывал над этим так, словно уже не решил забрать ее с собой.

И тут я это услышал. Всхлип. Звук боли, приглушенный кляпом. Я слышал его сотни раз, но никогда от кого-то, кто не был моей жертвой.

Блядь.

Здесь кто-то был.

Я медленно поднялся, чувства обострились до предела. С тех пор как я покинул «Коль Москин», я заработал себе репутацию. Репутацию грозного киллера, человека, способного добраться до кого угодно. Омбра. Тень. Мне даже прозвище дали.

Но моя способность проникать куда угодно и подбираться к кому угодно строилась на том, что мало кто знал меня в лицо. Как только моя анонимность будет нарушена, всё кончено.

Я не мог позволить себе оставлять хвосты, а свидетели — это именно они и есть.

Я бесшумно скользнул по комнате, приближаясь к шкафу сбоку, чтобы меня было сложнее заметить. Если у того, кто сидит внутри, есть хоть какой-то инстинкт самосохранения, он нападет первым.

Сунул руку под рясу за пистолетом. Он лег в ладонь, как старый друг. Накрутил глушитель, снял с предохранителя, прицелился в створки и открыл их.

Человек внутри бросился на меня, смазанное бело-красное пятно. Я навел на него пистолет. Скорость была слишком большой. Он не бросался. Он падал.

Я попятился, держа его на мушке, пока наконец не разглядел, кто это. Кому еще суждено умереть этой ночью.

Она приземлилась на бок, закрыв лицо руками. И всё же я ее узнал.

Бродячая кошечка залезла туда, куда не следовало.

Ее одежда была испачкана кровью, волосы растрепаны. Она сфокусировала на мне взгляд, и ее губы зашевелились вокруг плотного атласного кляпа. Я смотрел на нее, удивление пригвоздило меня к месту.

Чем занимался Варгас, когда я его прервал? Видела ли она, как я на него напал? Ей достаточно было бросить взгляд налево, чтобы увидеть мою заготовку для самоубийства.

Катарина только что стала свидетельницей, а я никогда не оставлял свидетелей. Никогда.

Я присел перед ней на корточки и потянулся к кляпу. Она со страхом отшатнулась от меня. Ее взгляд был прикован к пистолету в моей другой руке.

Я стянул кляп. Ее рот был перепачкан кровью, глаза покраснели. Она выглядела так, словно побывала в аду, а теперь смотрела на меня так, будто я явился точно по расписанию, чтобы забрать ее душу.

— Пожалуйста, не убивай меня, — прошептала она, глядя на пистолет. — Не стреляй. Пожалуйста. Прошу тебя, умоляю.

Я опустился на пятки, раздумывая, как справиться с этим неожиданным поворотом событий.

— Ты оказалась там, где не должна была быть, Катарина.

— Я ничего не видела, честно. — То, как она избегала смотреть в левую часть комнаты, где связанный Варгас был готов к повешению, говорило об обратном.

— Ты отвратительно лжешь. Попробуй еще раз, — предложил я.

Она сглотнула.

— Ладно, я видела. Мне плевать. Я никому не расскажу.

— Никому не расскажешь? А когда тебя начнёт допрашивать полиция? А когда Бенедикт и Павел станут вытягивать из тебя ответы на сеансах терапии? Или когда тебя снова накачают той дрянью, которой они обычно пичкают пациентов? — Я покачал головой. — Слишком большой риск.

— Но я тоже его ненавижу. Ненавижу так сильно...

— Я его не ненавижу, — резко оборвал я. — Мне на него плевать. Для меня он просто источник дохода.

Я стал ждать ее реакции на это признание. Я — наемный убийца. По моему опыту, это обычно обрывало любой разговор.

Она облизнула губы, и я не смог отвести взгляд, бесстыдно интересуясь всем, что было связано с ней. И её губами, которых ещё никто не целовал. Девственный рот в двадцать пять лет в наше время? Неслыханно.

— Я убил многих людей и ни разу не остановился, чтобы спросить себя зачем… Так много, что давно стал мультимиллионером. Мои руки так же по локоть в крови, как тебе и говорили голоса твоих ангелов.

Она тяжело сглотнула, и я видел, как до нее доходит смысл сказанного. Она боялась меня. Ещё бы. Как такая добрая и чистая душа могла не бояться человека вроде меня?

— Я живу всего по двум правилам: сначала деньги, потом всё остальное, и никаких свидетелей. А ты, моя маленькая бродяжка, ставишь меня в очень непростое положение.

На другом конце комнаты раздался тихий стон. Варгас приходил в себя. Я на мгновение прижал ствол пистолета к виску Катарины.

— Сиди здесь, — приказал я и поднялся.

Варгас медленно поднял голову, озираясь в оцепенении. Веревку на шее он еще не

Я неторопливо подошел к нему.

— Добрый вечер, отец. Спасибо, что не заставил меня слишком долго ждать.

— Что происходит? Где... — Варгас опустил взгляд и увидел веревку. — Погодите! Что происходит?

— Мы играем в игру. — Я наставил на него пистолет. — А теперь встань на стул, медленно и аккуратно. Осторожнее, не хотелось бы, чтобы ты упал.

Варгас заморгал; до него долго доходил смысл моих слов. Я дернул пистолетом.

— Живее.

Он зашевелился, осторожно балансируя на шатком табурете. Тонких ножек было всего три. Он побледнел как полотно.

— Что это за игра?

— «Правда или действие». Что выбираешь?

— Правду, я выбираю правду! — закричал Варгас.

— Почему Катарина в этой комнате? Говори правду.

— Я велел привести ее сюда, чтобы наказать. Она опозорила меня перед директором, и она меня достала. Она явно не принимает таблетки и совсем отбилась от рук.

— Ты причинил ей боль? Где ты ее трогал? — спросил я тоном, подходящим для светской беседы, что было настоящим подвигом, учитывая, как во мне закипала кровь.

— Не трогал. Она только очнулась. Я запихнул ее в шкаф, чтобы ты ее не увидел, клянусь.

Я взглянул на Катарину в поисках подтверждения и замер.

Ее там не было.

Я обернулся, чтобы найти ее, и мир словно замедлился на секунду. Секунду, длившуюся целую вечность.

Она поднялась и обошла меня со спины, зайдя с противоположной стороны и застав врасплох. Я вскинул руку, чтобы защититься, но это не понадобилось.

Не я был ее целью.

С криком, сотканным из боли, крови и ненависти такой глубокой — я узнал в ней близнеца того чувства, что жило в моем собственном сердце, — она бросилась вперед.

На долю секунды я подумал, что она бросилась на Варгаса. Что сейчас сорвет мою конструкцию с веревкой, и придется начинать всё сначала.

Я ошибся.

Она бросилась на табурет, навалившись на него всем своим весом. Он отлетел по полу, и Варгас рухнул. Падение было недостаточно долгим, чтобы сломать шею, и так и было задумано. Редко кому из самоубийц удается правильно рассчитать расстояние. К тому же, это было бы слишком быстро. Только друзья заслуживают милосердной смерти, а Варгас мне другом не был.

Он закачался, лицо начало наливаться багровым цветом, из усеянных слюной губ вырвался булькающий звук. Он попытался просунуть пальцы под веревку. Но всё было бесполезно. Я был мастером своего дела, и делом моим была смерть. Как только заказ получен, пути назад нет.

Катарина завороженно смотрела на мужчину, которому, по сути, сама помогла сделать последний шаг. Я не мог оторвать от нее глаз. Она смотрела на него, а я — на нее. В темной, декадентски обставленной комнате она словно светилась. Светлые волосы, бледная кожа, белая одежда, испачканная пятнами.

Свет во тьме. Свет, который только что убил человека. Ангел-мститель.

Я думал, что раньше испытывал к ней влечение. Но это ни шло ни в какое сравнение с тем, что я чувствовал сейчас.

Катарина наблюдала, как он теряет те жалкие крохи воздуха, что еще оставались в легких, как в панике начинает задыхаться, расходуя их еще быстрее. Она неосознанно прикусила губу.

Шагнула ближе, когда он дернулся, и его взгляд метнулся к ней.

— За Миру, — прошептала она и не отводила взгляд от умирающего, пока последние предсмертные судороги не отпустили его и он не испустил дух.

Затем Катарина обхватила себя руками за ребра, словно само пребывание на ногах причиняло ей невыносимую боль, но зрелище умирающего Варгаса стоило того. Она повернулась ко мне и вскинула подбородок, как королева. Нет. Как императрица, взирающая на своих преданных подданных.

— Теперь, — тяжело произнесла, откидывая волосы с окровавленного лба, — ты мой свидетель.

Блядь.

Кажется, я только что влюбился.

10. Катарина

— Нам нужно уходить, пока кто-нибудь не пришел. Не очень-то будет похоже на самоубийство, если мы останемся торчать тут рядом с телом. — Глубокий голос Массимо пробился сквозь туман в моей голове.

Я просто кивнула. Мой взгляд раз за разом возвращался к раздутому, побагровевшему лицу Варгаса. Завораживающее зрелище. В конце концов, это оказалось совсем не сложно... с правильным сообщником.

— Micetta. Пора идти. — Рука отца Лучиано сжала мое предплечье стальной хваткой. Выражение его лица было нечитаемым. То, как сильно он меня держал, служило напоминанием, как легко он мог убить и меня, если бы захотел. А ведь еще пять минут назад он, казалось, был готов это сделать. По крайней мере, он, похоже, передумал избавляться от меня прямо сейчас. Уже что-то.

Я кивнула и позволила ему провести меня через комнату. Рёбра будто горели огнём. Чёрт, как же больно.

Он вздохнул, словно прочитал мои мысли. Остановившись у двери, убрал пистолет в кобуру на бедре и прикрыл его сутаной, а потом потянулся ко мне.

Отец Лучиано подхватил меня на руки прежде, чем я успела осознать его намерения. Я негромко вскрикнула. Нервы были ни к черту; я ничего не могла с собой поделать.

— Теперь ты боишься? — недоверчиво пробормотал он. — Ты только что смотрела в дуло пистолета, приставленного к твоему виску, и убила человека, но да, конечно, теперь тебе страшно.

Мужчина вынес меня в темный коридор, проверяя путь по сторонам. Его концентрация была острой, как лазер. Он сканировал пустые дверные проемы и внимательно прислушивался, нет ли шагов. Этот человек был в своей стихии. Я бы восхитилась его профессионализмом, если бы это не было так пугающе.

— В свое оправдание скажу, что ты довольно пугающий, — прошептала я.

Уголок его красивого рта дрогнул, принимая мои слова, но он оставался сосредоточенным на том, чтобы увести нас подальше от запретной зоны здания. Он направлялся к моей комнате.

— Могу сказать о тебе то же самое, моя маленькая бродяжка.

Собирался ли он вернуть меня в постель и инсценировать второе самоубийство за ночь? Он не оставляет свидетелей. Он убийца. Профессионал. Хладнокровный и расчетливый. Сомневаюсь, что он построил свой бизнес, небрежно оставляя за собой свидетелей.

Возможно, он попытается убить меня, как только мы окажемся в моей комнате. Нет, не попытается. На самом деле, если бы он решил меня убить, ему бы не пришлось особо стараться. Он бы даже не вспотел.

Так сделай с этим что-нибудь, — прошептал женский голос в голове.

Я по ней скучала.

Его нож. Он всегда носит с собой нож, — напомнила она мне.

Прежде чем сомнения лишили меня смелости, я шевельнулась в его руках, скользнув ладонью вдоль своего бока. Один из его карманов

Я начала ощупывать карман так незаметно, как только могла, стараясь ерзать телом, чтобы скрыть движения рук.

Я уже вся вспотела к тому моменту, когда коснулась гладкой рукоятки складного ножа, а перед нами замаячила дверь моей комнаты.

Мы вернулись. Час расплаты.

Сердце колотилось так сильно, что было больно, когда мы подошли к комнате и вошли внутрь. Те громилы, которые вытащили меня отсюда ранее, даже не потрудились запереть за собой дверь.

Внутри было темно, лишь квадрат лунного света падал на кровать через окно.

Он пересек комнату и опустил меня на постель, замерев, когда мой вес уже был на матрасе, но его руки всё еще находились подо мной. Он был так близко.

Вот и всё. Конец.

Я осторожно раскрыла нож. Он ничего не заметил. Его взгляд был прикован к моему лицу, словно он хотел забраться ко мне в голову и прочитать каждую мысль. Господи, какой же он красивый. Смерть, разрушение и искушение, слившиеся в одно целое.

— Что же мне с тобой делать, micetta? — мягко пробормотал он.

— Может, этот вопрос стоит задать мне? — выдохнула я и дернула рукой.

Он приподнял бровь, а потом, кажется, наконец понял, что произошло.

Кончик его ножа упирался ему под челюсть, прямо в шею, над сонной артерией.

Между нами повисло напряжённое молчание, а потом его губы растянулись в улыбке.

— Если это твое представление о прелюдии... мне нравится. Продолжай.

Его ухмылка обезоруживала, но я не могла позволить себе поддаться его обаянию. Я не могла забыть, кто он такой и чем зарабатывает на жизнь.

— Ты собираешься меня убить, а я тебе не позволю.

Его ухмылка стала порочной.

— Вот как? И как ты меня остановишь? — Его притягательный взгляд скользил по мне. — Что ты предложишь взамен?

— У… у меня к тебе предложение, — заявила я так уверенно, как только могла.

— Хм, я весь внимание. — Казалось, он придвинулся ещё ближе, отрезая мне всё больше пространства и делая каждый вдох всё труднее.

— Я хочу тебя нанять.

Вот. Я сказала это.

Это заявление заставило мужчину надо мной замереть.

Его темные брови сошлись на переносице.

— Я не думал, что разговор зайдет в это русло.

— Ты убиваешь по найму, так? — продолжала я, с каждой секундой обретая всё большую уверенность в своем плане. Это имело смысл. — Я хочу нанять тебя. Мне нужны твои услуги.

— Катарина... — начал он.

— Ничего личного. Просто деловое предложение. Я тебя найму, и ты меня не убьешь, потому что я так же замешана, как и ты.

Он вздохнул.

— Нанять означает заплатить. Я не работаю бесплатно. Как ты собираешься мне платить?

Черт возьми. Я как-то забыла об этой детали. Я прикусила губу, и он тут же уставился на неё.

— Не знаю, но я что-нибудь придумаю. Просто назови свою цену. Я найду способ расплатиться, чего бы мне это ни стоило, — выпалила я.

— Чего бы ни стоило. Любой ценой? Опасные слова, Катарина. Ты должна понимать, что значит быть в долгу у такого человека, как я.

Он подался вперед, не обращая внимания на нож у своего горла. Лезвие впилось в кожу, и по его шее потекла темная полоска крови.

— Я всегда забираю свои долги. Всегда. — Его слова были мрачным обещанием. Его тело тяжело навалилось на мое, его нога устроилась между моих бедер, и у меня возникло самое дикое, самое неуместное желание потереться об нее.

— Сейф! — воскликнула я, когда в голове внезапно всплыло решение. — Здесь есть сейф. В нём деньги и всякие ценности. Я как-нибудь узнаю код, я ведь работаю в администрации. Узнаю его и отдам тебе.

Мужчина изучал меня мгновение, а затем вздохнул.

— Кого ты хочешь убить?

— Павла и Бенедикта. Они монстры. Они заслуживают смерти.

Он склонил голову набок.

— Уверена, что хочешь поручить это мне? Ты и сама довольно эффективно справилась с одним.

— Только благодаря тебе. Без тебя я не смогу, мне не хватит сил, — призналась я, задыхаясь от постоянной ноющей боли в ребрах. — Мне нужна твоя помощь.

На его челюсти дрогнул мускул.

— Каким бы нетрадиционным ни был мой подход к работе, у меня всё же есть график, обязательства...

— Пожалуйста, Массимо, — взмолилась я с таким достоинством, на какое только была способна. Я впервые назвала его по имени. — Ты нужен мне.

Его рука переместилась к моей челюсти и твердо обхватила подбородок.

— Мне нравится, как звучит мое имя на твоих губах. Скажи еще раз. Скажи, что я тебе нужен, — приказал он.

Его голос стал ниже, и по мне пробежала дрожь напряжения. Его нога, зажатая между моих, толкнулась вперед, и я почувствовала его. Длинную, твердую линию, прижавшуюся к моему бедру. Может, я и была девственницей, но не была дурой. У него стояк, и это его член упирался в меня.

— Ты нужен мне, Массимо, — прошептала я. — Никто не сможет мне помочь, кроме тебя.

Его глаза закрылись на долю секунды, словно он смаковал мои слова, а затем резко открылись с обновленной сосредоточенностью.

— Убийство двух человек обойдётся недёшево, — сказал он. — Такие услуги дорого стоят.

— Я отдам тебе всё, что лежит в сейфе. Там целое состояние. Оно всё твое, — поклялась я.

— Я заберу содержимое сейфа… и не только. Есть ещё кое-что, чего я хочу от тебя, Катарина.

— Что? — спросила я, внезапно чувствуя себя не в своей тарелке. Я слишком остро ощущала его близость.

Он по-прежнему удерживал мой подбородок между большим и указательным пальцами. Лёгким движением заставил меня опустить голову так, что перед глазами осталось только его лицо.

— Тебя. Я хочу тебя. Вот моя цена.

Мне потребовалась секунда, чтобы осознать его слова. Он воспользовался этим моментом замешательства, и, прежде чем я успела пошевелиться, нож был вырван у меня из рук. Он покрутил его между пальцами, а затем приставил к моему горлу, когда я попыталась сесть.

Я замерла, снова в ужасе.

Значит, он всё-таки хочет твою душу.

— Но он же сказал, что она ему не нужна, — мягко поспорила я с голосом.

Массимо выглядел заинтригованным.

— Твой ангел разговаривает с тобой? Что она говорит?

Моя челюсть сжалась.

— Она говорит, что тебе всё-таки нужна моя душа.

Он цокнул языком.

— Твоя душа мне не нужна. Там, куда я отправлюсь, она мне не понадобится, но ты меня заинтриговала. Оставь душу себе, я возьму твой разум и тело... добровольно отданные.

— Почему? — вырвалось у меня.

Он

— Неужели ты правда не понимаешь? Неужели настолько наивна?

Я покачала головой.

— Не настолько. Я понимаю, о чем ты, но я имею в виду, почему именно я? Я... сумасшедшая. Я... Я три года не стриглась, — выпалила я.

Длинные волосы были лишь верхушкой айсберга. Я добровольно не смотрелась в зеркало уже несколько лет, но была уверена, что не дотягиваю до тех женщин, которые могли бы заинтересовать такого мужчину, как Массимо. Он был красив, силен, богат, харизматичен. В этом не было никакого смысла.

— Ты... Ты уникальна, Катарина, а я люблю эксклюзивные вещи. Ты заинтересовала меня.

Как экспонат в кунсткамере. Он хочет переспать с чудачкой. На этот раз я не стала отвечать голосу.

— Кроме того, желаниям не нужны причины, micetta. Оно просто возникает. А я хочу тебя, и точка. Я хочу стать для тебя первым во всём.

От этих слов по телу разлился странный, тревожный жар. Первым во всём.

— Если мы заключим эту сделку, ты убьёшь Павла и Бенедикта. И не убьёшь меня, когда всё закончится.

— С чего бы мне это делать, если ты мой клиент? — с усмешкой ответил Массимо

Казалось, теперь он наслаждается процессом: планирует убийство двух мужчин и возможность стать моим первым во всём. Я даже подумать об этих словах не могла без того, чтобы кожа не начала гореть.

— Я твой свидетель, — напомнила я. Мне нужно было убедиться, что рядом с этим мужчиной я в безопасности.

Он кивнул.

— А я теперь твой. Мы стали страховкой друг для друга.

Я лихорадочно пыталась найти хоть один изъян в его предложении.

— Тебе нужно ознакомиться с полными условиями сделки, или мы договорились? — сухо спросил Массимо, явно забавляясь.

— Когда заключаешь сделку с дьяволом, нужно тщательно проверять детали, — заметила я.

Он усмехнулся.

— Проверь... обязательно проверь, потому что я намерен забрать всё, что мне причитается. До последнего мелочи.

Затем он наклонил голову и шокировал меня, лизнув щеку от челюсти до самого виска. Я вздрогнула, почувствовав влажный след на пылающей коже. В этом жесте было что-то первобытное. Животное. Древнее.

Его губы скользнули по чувствительной плоти.

— Каждый. Чертов. Дюйм.

Он взял меня за подбородок и повернул лицом к себе, удерживая с пугающей лёгкостью.

Затем накрыл мои губы своими, едва касаясь. По телу будто пробежал разряд, и в то же время этого оказалось недостаточно. Я судорожно вдохнула, и в тот же миг его язык скользнул мне в рот, легко коснувшись моего. Не совсем поцелуй.

Дегустация.

В глубине его горла зародилось слабое рычание, словно ему было трудно отстраниться. Словно зверь внутри не хотел этого делать.

— Соглашайся, Катарина. Дай мне слово и скрепи сделку со своим дьяволом.

Я медленно кивнула, осознавая всю тяжесть того, на что соглашаюсь. Я собиралась убить двоих человек. Я заказывала их смерть. Никто не заслуживал этого больше, чем они, но от осознания всё равно становилось не по себе.

— Мне нужны твои слова. Я должен услышать, что ты согласна, — сказал Массимо и выжидающе посмотрел на меня.

Я прочистила горло, а потом заговорила.

— Я принимаю твои условия. Мне нужна твоя помощь, одна я не справлюсь. Ты мне нужен, поэтому я согласна.

— Хорошая девочка, — прошептал он, а затем снова шокировал меня. Всё ещё сжимая нож, он поднёс мою руку к своей шее. Тонкая полоска крови, которую я оставила, никуда не исчезла. Он размазал её большим пальцем, а затем коснулся им моих губ.

— Сделки с дьяволом скрепляют кровью, — произнёс он, не сводя взгляда с алой полосы на моих губах.

Я застыла, заворожённая его действиями. Когда мои губы стали влажными от его крови, он запустил испачканные пальцы мне в волосы и потянул голову назад, безжалостно открывая мой рот для своего.

Он сократил расстояние между нами и поцеловал меня. Нет, не просто поцеловал. Он впился в меня. Укусил меня за губу, до крови, и я ахнула. Затем его поцелуй стал нежнее, он проник языком мне в рот, лаская его о мой. Это было соблазнительно и порочно. Казалось, сама тьма проникает под кожу… и мне нравилось.

Это было кощунственно. Это было идеально. Наша кровь смешалась, скрепляя договор.

К чему бы это ни привело.

Сделка была заключена.

11. Катарина

На следующий день утренний гимн поднял меня с кровати в привычное время. В коридорах стояла тишина, ни одной монахини не было видно. Обычно они присматривали за столовой во время завтрака, но сегодня утром без них творился настоящий бедлам.

Я села с Татьяной. Она ела хлопья и играла с маленькой куклой из кукурузных листьев, которую мы сделали вместе. Двигаться было тяжело. Ребра переливались всеми оттенками фиолетового и темно-синего.

Доктор Блэквуд прошел через зал с измученным видом. Я заметила Алонсо, но у него едва нашлась секунда, чтобы помахать мне, прежде чем он умчался прочь.

Я резко вскочила, но тут же вспомнила о состоянии своего живота. Ой. Я рухнула обратно на стул, и Татьяна с любопытством посмотрела на меня.

— Куда ты?

— Просто хотела поговорить с другом, — пробормотала я.

Она повернулась и посмотрела в удаляющуюся спину Алонсо. Девочка казалась встревоженной. Все пациенты были такими. Персонал, может, и не объявлял, что что-то не так, но напряжение висело в воздухе.

— Тук-тук, — произнесла Татьяна через мгновение.

Я заставила себя улыбнуться ей.

— Кто там?

— Вой, — серьезно ответила она.

— Чей вой?

Она закусила губу, переведя взгляд на доктора Блэквуда, который теперь направлялся к нам.

— Как же нам выбраться из дома с привидениями? — прошептала она как раз в тот момент, когда он подошел к нашему столу.

— Катарина, на пару слов, — рявкнул он на меня.

Я вздрогнула от его тона. Обычно Блэквуд был вежлив — ну, достаточно вежлив. Казалось, он не разделял извращенных интересов нечестивой троицы.

Татьяна напряглась, и я похлопала ее по руке.

— Скоро вернусь, не переживай.

Я чувствовала ее взгляд, пока шла через комнату.

— Чем могу помочь, доктор? — спросила я Блэквуда.

Он остановился прямо за дверным проемом.

— Ты видела отца Варгаса вчера вечером?

Я изо всех сил старалась сохранить нейтральное выражение лица.

— Нет, а что?

Он вгляделся в меня.

— Он спрашивал о тебе... Похоже, собирался с тобой о чем-то поговорить. Ты уверена, что не видела его?

Я сглотнула, горло пересохло так, что трудно было ответить. Я не была как Массимо. Не была опытным убийцей, способным лгать с невозмутимым лицом, и казалось, что

Я покачала головой, не доверяя собственному голосу.

— Почему бы вам просто не спросить его? — внезапно поинтересовалась я, вспомнив, что не должна знать о том, что с Варгасом что-то стряслось.

Блэквуд сузил глаза, затем вцепился в мое предплечье.

— У лжецов всегда есть признаки, по которым их можно распознать. Думаю, ты и сама это знаешь, Катарина. Есть признаки, которые выдают их, когда они особенно стараются скрыть ложь. Например, слишком пристальный взгляд или редкое моргание. Пойдём со мной

Он потащил меня по коридору. Черт. Я так старалась не выглядеть как типичная лгунья, что повела себя достаточно странно, чтобы вызвать у него подозрения. А может, он подозревал меня просто потому, что знал о планах Варгаса на прошлую ночь. Так или иначе, он был в ярости. За его обычно суровым и бесстрастным поведением скрывалась тревожная, какая-то лихорадочная энергия.

Мы дошли до его кабинета, и он втолкнул меня внутрь. Ребра больно стрельнули, и я едва сдержала вздох.

— Доктор, я не понимаю, о чем вы, я не видела отца Варгаса прошлой ночью, — попыталась я, споткнувшись.

Его кабинет был просторным, со столом, зоной для сидения и еще одним пространством за медицинской ширмой. Он отдернул ширму и указал на смотровой стол.

— Тебе давно пора пройти осмотр. Садись.

Сделав глубокий вдох, я медленно подошла. Сопротивление сейчас привело бы только к тому, что меня бросили бы в одиночку. Насколько я помнила, Блэквуд никогда не причинял мне боли, и мне действительно было пора на осмотр.

Это была обычная рутина. Давление, вес, пульс. Он посветил мне в глаза фонариком, затем проверил горло.

— Подозреваю, у тебя снова анемия, — сказал он и вздохнул, как будто выбор питания в Святой Обители зависел от меня.

Он повозился с капельницей, прежде чем подкатить ее ко мне.

Я отстранилась.

— Я чувствую себя нормально.

— Но это не так. Разве ты не устала? Ты ведь не пропускала прием лекарств?

Я покачала головой.

— Нет. Я всегда устаю, так что никакой разницы.

Черт. Сегодня я прямо-таки напрашивалась на неприятности.

Он взял мою руку, протер ее стерильной салфеткой, а затем ввел новую иглу от капельницы. Было не больно. Мои руки представляли собой лоскутное одеяло из мелких серебристых линий рубцовой ткани. За три года, что я здесь провела, меня столько раз кололи и тыкали иглами, что введение капельницы почти не ощущалось.

— Ложись и расслабься. У тебя есть полчаса, чтобы насладиться тишиной, — сказал он, взяв мою медицинскую карту и делая в ней подробные записи.

Я откинулась назад, рука слегка похолодела там, где в меня вливался раствор железа.

— Так когда ты в последний раз видела отца Варгаса? — внезапно спросил Блэквуд. Его внимание всё еще было приковано к записям, но у меня возникло ощущение, что он наблюдает за мной пристальнее, чем когда-либо.

— Не знаю, когда он гулял с директором, или, может, в столовой... Кажется, он проходил мимо, когда пациенты ели.

— И ты уверена, что больше его не видела?

На меня накатила волна усталости. Мягкая, ласковая, словно лёгкий бриз с тихого моря. Во всяком случае, именно таким я его себе представляла. О море я только читала и мечтала.

По коже пробежали мурашки, а от руки по телу разлилось тепло. Это ощущение совсем не походило на то, что бывало после других капельниц.

— Я чувствую себя странно, — произнесла я удивительно низким голосом.

Блэквуд кивнул.

— Я добавил в раствор успокоительное, чтобы ты не нервничала. Сегодня не день для истерик и выходок, к тому же я подумал, что ты сможешь вспомнить что-то еще о прошлой ночи, если расслабишься.

Он придвинул стул поближе и снова посветил мне в глаза фонариком.

— Этот раствор — просто один из любимых проектов Бенедикта. Признаюсь, он еще не тестировался, но я буду наблюдать за тем, как он на тебя подействует, и делать записи.

— Вы тестируете на мне новый препарат? Это вообще законно? — выпалила я.

Глупый вопрос, если учесть, как часто они этим занимались, но меня охватила паника. Странно только, что тело никак её не выдавало. Его слова должны были привести меня в ярость, однако я ничего подобного не чувствовала.

Нет, не ничего… Мне было жарко.

Одежда вдруг стала жёсткой и раздражала кожу, а все мысли почему-то сводились к одному: поскорее от неё избавиться.

— Ничего противозаконного тут нет… В наши дни люди больше переживают из-за опытов на животных, чем на людях. Это не новый препарат, всего лишь новое сочетание веществ. Ничего особенного… Разве что ты захочешь, чтобы я притащил того бродячего кота из часовни и испытал всё на нём.

— Грейви? Откуда вы знаете про Грейви? — спросила я.

Блэквуд откинул волосы с моего липкого лба. Я вспотела. Казалось, я горю заживо.

— Потому что я знаю о тебе всё, Катарина. Ты была первой пациенткой, которую я направил сюда, в «Святую Обитель». Можно сказать, я заинтересован в твоем выздоровлении. Насчет прошлой ночи...

— Мне слишком жарко, не могу дышать, — пробормотала я и потянула за свитер, но в руке всё еще торчала игла от капельницы, и это причиняло боль. Я откинулась на кровать.

Блэквуд нахмурился и взглянул на свои записи.

— Успокоительное должно было просто расслабить тебя, заставить почувствовать себя хорошо и вызвать желание отвечать на любые мои вопросы. — Какое-то время он читал свои заметки, а затем приподнял брови. — Ах, так вот в чем дело? — Он что-то нацарапал мелкими черными каракулями. — Слишком много агонистов дофамина? Возможно, взаимодействие с антипсихотиком.

Я потянулась и схватила его за руку. Он вздрогнул и наконец посмотрел на меня.

— Я чувствую себя странно, — выпалила я.

Его бледные щеки покраснели, и он окинул меня оценивающим взглядом. Я осознала, как двигается мое тело. Я ерзала и терлась бедрами друг о друга.

— Расскажи точно, что ты чувствуешь, — пробормотал он.

— Кожа будто горит. Одежда кажется такой жёсткой… И мне ужасно жарко.

Я крепко зажмурилась. Постепенно до моего затуманенного жаром сознания начал доходить неприятный вывод. Я была возбуждена. Совершенно против своей воли и вопреки всему, что могла бы испытывать рядом с этим жалким типом, с этим чудовищем, работавшим в «Святой Обители» и прислуживавшим нечестивой троице.

Блэквуд покраснел ещё сильнее и провёл тыльной стороной ладони по рту.

— Доктор? — Тук. Тук. Резкий, настойчивый звук.

Блэквуд неохотно оторвал от меня взгляд и встал. Он прикрыл пах планшетом с картой, хотя было прекрасно видно, что у него стояк. Острое чувство отвращения прорвалось

Блэквуд открыл дверь.

— Да, в чем дело? — почти рявкнул он на сестру Веру.

— Произошел инцидент. Один из старших сильно порезался, и ему нужна ваша помощь. Он потерял много крови.

Блэквуд выругался и посмотрел на меня.

— Я скоро вернусь, Катарина. Не вздумай никуда уходить.

С этими словами он выскочил из комнаты. Сестра Вера заглянула внутрь и увидела меня. Она оценила мою позу, то, как я извивалась на кровати, и в ее глазах блеснуло осуждение. С лицом, полным отвращения, она закрыла дверь.

Оказавшись наконец в одиночестве, я сунула руку в спортивные штаны и нащупала киску. Я была мокрой. Надавливание пальцами на складки принесло некоторое облегчение, но этого было мало.

Я неумело потерла себя, а затем от разочарования сдалась. Этого было недостаточно.

— Не останавливайся из-за меня, маленькая бродяжка. Я наслаждался зрелищем.

Из-за низкого голоса Массимо я подскочила на кушетке. Он вальяжно прислонился к закрытой двери. Должно быть, вошел, пока я пыталась довести себя до разрядки.

Он приподнял бровь.

— Я бы спросил, какого черта ты делаешь, но тут всё и так ясно. Однако у меня вызывает вопросы твой выбор обстановки. Не думал, что эта комната способна кого-то возбудить.

— Это не я, — сказала я, дергая капельницу. — Пожалуйста, вытащи её.

Массимо подошел ко мне и медленно задернул ширму, скрыв нас от любого, кто мог бы войти в комнату.

— Что в ней? — поинтересовался он.

— Какое-то успокоительное. Блэквуд что-то подозревает. Он пытался расспросить меня о прошлой ночи... — задыхаясь, проговорила я.

— Интересный способ допроса, — заметил Массимо и осторожно вытащил иглу из моей руки, позволив шнуру упасть.

По руке побежала струйка крови, но жжение в месте укола тут же исчезло. Слава Богу. Массимо прижал к кровавому следу ватный тампон, взятый с ближайшего подноса с инструментами, промокнул его и отбросил в сторону.

— Он вколол тебе МДМА4, — задумчиво произнес Массимо, заглядывая в мою карту, и в его голосе прозвучало куда больше веселья, чем следовало бы.

— Что это?

— Наркотик, который некоторые любят принимать на вечеринках. Повышает настроение, снимает внутренние запреты… и усиливает сексуальное влечение. — Он отложил карту и окинул меня взглядом. — К сожалению, похоже, ты испытываешь как минимум один из эффектов.

— Откуда ты узнал, что я здесь? — пробормотала я, теребя резинку спортивных штанов. Казалось, если я снова себя не потрогаю, то умру, но Массимо смотрел на меня. Лишь стыд удерживал мою руку от того, чтобы скользнуть между ног.

— Тебя больше нигде не было, — коротко ответил он. — У нас сделка. Ты нужна мне в целости и сохранности, чтобы ее выполнить.

— Ты искал меня? — спросила я. Мои пальцы уже пробрались под резинку, и мне было наплевать.

— Хм, да. Это становится привычкой. В какую бы комнату ни зашел, я ищу тебя.

Он посмотрел на мою руку, которая уже полностью скрылась под штанами.

— Ты трогаешь себя, пока разговариваешь со мной?

Я кивнула и облизала губы.

— Значит, до конца нашего соглашения я нахожусь под твоей защитой?

— Никто не смеет трогать то, что принадлежит мне, — медленно произнёс он, а затем его тёмный взгляд встретился с моим. — И тебя это тоже касается.

Он протянул руку, перехватил мое запястье и прервал мои неумелые ласки.

Я застонала. Разочарование на миг стало почти невыносимым.

— Перетерпи. Это пройдёт, — сказал он, по-прежнему удерживая меня за запястье.

Я покачала головой.

— Не могу. Мне больно. Мне просто нужно… нужно хоть что-нибудь. Пожалуйста.

— Я не возьму ни один из твоих первых разов вот так, пока ты в беспамятстве, под действием препаратов. Я хочу смотреть в твои красивые, ясные глаза, маленькая бродяжка, когда буду брать то, что ты мне обещала.

Затем он поднёс мою руку к лицу и глубоко вдохнул. Пальцы всё ещё были влажными. Он прикрыл глаза, словно вдыхал самый изысканный парфюм.

Жар обжёг меня ещё сильнее, и виноват в этом был он. Мужчина, которого я на самом деле хотела.

— Пожалуйста, сделай так, чтобы боль прошла, Массимо, пожалуйста, — попросила я.

Уголок его губ дёрнулся вверх.

— Ты так прекрасно звучишь, когда умоляешь. Повтори.

В этом раскалённом, отчаянном состоянии от стыда не осталось и следа.

Поэтому я повторила.

— Пожалуйста, избавь меня от этого чувства, — взмолилась я.

Несколько секунд он молчал, а потом вздохнул.

— Я не возьму ни один из твоих первых разов таким образом, Но и смотреть, как ты мучаешься, мне тоже не нравится. Вставай, — велел он.

Я тут же подчинилась. Он расстегнул сутану и распахнул её. Под ней оказались чёрная рубашка с римским воротником и чёрные брюки.

Он опустился в широкое кожаное кресло, в котором до этого сидел Блэквуд, и похлопал себя по бедрам.

— Я не стану к тебе прикасаться, micetta, но ты можешь прикасаться ко мне. Возьми то, чего хочешь. То, в чём нуждаешься

Не теряя ни секунды, я перекинула ногу через него и устроилась у него на коленях. Где-то на краю сознания здравый смысл подсказывал, что я понятия не имею, как взять то, что мне нужно. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. И совершенно не знала, что делать. А потом почувствовала это. Твердую длину, упирающееся прямо в мой центр. Массимо, мой личный дьявол, возбудился. И он был большим, по крайней мере, так казалось по тому, как ткань брюк обтягивала его. Выпуклость под ней была внушительной, отчётливо заметной даже сквозь грубую ткань.

Я прижалась своим центром к нему, моя киска идеально совпала с его членом. Затем я бесстыдно задвигалась на нём: вперёд-назад, вправо-влево, так сильно, как только могла. Это ощущалось как глоток ледяной воды после долгих скитаний в пустыне.

— Так лучше, Катарина? — пробормотал он, зарывшись рукой в мои волосы и слегка откинув мою голову назад, ровно настолько, чтобы открыть ему ухо и шею.

— М-м-м...

— Используй слова.

— Да, это приятно. Так приятно. Хотелось бы, чтобы он был внутри, но и так тоже хорошо, — простонала я, двигаясь всё быстрее и быстрее, подстёгиваемая чем-то, что знало только моё тело.

— Скоро я буду внутри тебя и повсюду вокруг тебя. Не останется ни одной дырочки в этом прекрасном теле, которую я не пометил бы как свою. — Его пошлые слова лишь разжигали мое возбуждение.

Я терлась бедрами о него, взлетая всё выше и выше, зная, что разрядка близко, — так близко, что я могла попробовать ее на вкус.

— С этого момента, если захочешь кончить — приходишь ко мне. Захочешь потрогать себя... приходишь ко мне. Ты отдала мне все свои

Его последний рык отправил меня за грань. Я впилась в него, вжимаясь в него всем телом, натираясь о его длину. Он дёрнулся подо мной, внезапно напрягшись, его бёдра толкнулись навстречу, словно он так же сильно, как и я, желал, чтобы ткань между нами исчезла.

Он тихо выдохнул ругательства, пока я продолжала тереться о него, извиваясь на его пульсирующей выпуклости, вытягивая каждую последнюю секунду удовольствия. Ревущая потребность внутри меня утихла до тупой боли, когда я наконец опустилась на него, обессиленная и утолённая. Он раскрыл объятия, и прежде чем я успела понять, что происходит, уже прижималась к его груди. Всё ещё сидя у него на коленях, я почувствовала, как его руки сомкнулись вокруг меня, и меня окутало тепло. Тепло, которого я никогда раньше не знала.

И даже чувство безопасности. Оно было новым, пугающим. И вызывающим зависимость.

Я медленно выдохнула, с облегчением и благодарностью.

— Лучше? — спросил Массимо, его грудь завибрировала у меня под ухом.

— Лучше. — Я подняла голову, чтобы посмотреть на него. — Спасибо.

Он смотрел на меня сверху вниз со странным выражением.

— Никто не благодарил меня, маленькая бродяжка. Никто. До тебя.

Я почувствовала, как губ коснулась улыбка. Мне было легко и хорошо. Возможно, этот коктейль из МДМА не так уж плох.

— Ну... мне никто никогда не помогал. До тебя.

Затем я закрыла глаза и уснула.

12. Массимо

Коронер прибыл во второй половине дня. Понятия не имею, кто обнаружил тело Варгаса, но директор со своими головорезами немедленно убрался отсюда на бронированных машинах.

Павел и Бенедикт приостановили обычное расписание терапии, так что до конца дня пациенты могли свободно бродить по комнате отдыха.

Я взял кофе и сел за стол на кухне для персонала, глядя в окно на промерзшую землю. Вчерашний день преподнес сюрпризы, и теперь все мои планы полетели к черту.

Конечно, я мог бы просто отказаться от заказа и зачистить хвост в лице Катарины Дмитровой, но, честно говоря, меньше всего на свете мне хотелось это делать. Наше времяпровождение в кабинете Блэквуда всплыло в памяти: вид раскрасневшихся щек Катарины, когда она кончала, ощущение того, как она трется киской о мой член... У меня, блядь, стоял весь день, несмотря на то, что из-за нее я кончил прямо в штаны. Она оказалась полной неожиданностью, и я подсел. Выбросить ее из головы стало настоящим испытанием, а отказать на ее предложение — вообще не вариант.

Я всегда закладывал гибкость в свое расписание. Нельзя всерьез обещать, что кто-то будет мертв к определенной дате, так что я умел подстраиваться. Убить Бенедикта и Павла было бы в удовольствие, честно, просто нельзя делать это слишком быстро. Это вызовет подозрения. Очевидно, они замяли смерть Варгаса и провели ее как самоубийство, чтобы не впутывать власти в дела «Святой Обители». Ничем хорошим для них не кончится, если детективы начнут задавать вопросы о местной терапии и беременных пациентках. В этой дыре многое не сходилось, а Павел и Бенедикт что-то скрывали. Много чего, на самом деле. Единственное, что меня сейчас беспокоило, — моя легенда. Если Centrium Group начнёт слишком глубоко копать, вопрос времени, когда кто-нибудь поймёт, что я не тот человек, которого они отправили сюда на стажировку. Или, что ещё хуже, опознают тело Кристофа. Но об этом я подумаю, когда придёт время.

Я вытащил телефон из складок сутаны, сдерживая дрожь. Чёртова ткань царапала кожу и была невыносимо жаркой.

Проверил почту в ожидании новостей от подруги-хакера: удалось ли ей продвинуться в расследовании людей, которые в прошлом могли работать с Фабио Карроццо. Она сказала, что больница сгорела дотла. Такое событие точно должно было попасть в местные новости. Я был уверен, что больница находилась на юге. Однако всё было вычищено настолько стерильно, даже из юридических архивов, что не оставалось сомнений: к сокрытию приложили руку чиновники. Вопрос в том, почему. Тесть моего бывшего армейского командира, прокурор Беллисарио, был как раз из тех чиновников, кого можно купить за правильную цену. Он мог бы помочь удалить из местных архивов все следы катастрофического пожара в больнице. Хотел бы я спросить его напрямую, но, к сожалению, вряд ли он помнил бы такие детали — слишком много времени прошло, да и у Беллисарио сейчас проблемы посерьезнее. Он сидел в тюрьме и, скорее всего, больше никогда не увидит дневного света.

Никаких новых писем. Спрятав телефон, я задумался о странном чувстве облегчения в груди от осознания, что так и не продвинулся вперед. Продвинуться в деле о прошлом матери означало бы уехать отсюда, чтобы разобраться с причастными людьми.

Это значило бы оставить Катарину... Но я не оставлю ее здесь, пока она у меня в долгу. Куда я, туда и она. Кажется, она не до конца это осознала, когда вчера договаривалась об условиях.

Она отдала себя мне... и ни разу не упомянула о сроках. И это отлично вписывалось в мой план оставить ее себе.

В отражении окна я поймал собственную улыбку.

Эта оплошность дорого ей обойдется. Она дала мне право брать всё, что я захочу. И так долго, как захочу.

Допив кофе, я встал и похлопал по карману, проверяя, на месте ли рулон пластыря и обезболивающие, которые я прихватил в лазарете.

— О, вы здесь, отец Лучиано. — Доктор Блэквуд стоял в дверях, наблюдая за мной.

Тот еще мутный ублюдок, но Катарина, похоже, не ставила его в один ряд с Павлом и Бенедиктом.

— Вообще-то, уже ухожу. — Я отошел от стола. — Полагаю, с отцом Варгасом всё улажено, упокой Господь его душу.

Доктор Блэквуд рассеянно кивнул.

— Да, честно говоря, это шок. Самоубийство священнослужителя — отрезвляющее событие. Каким он показался вам вчера вечером?

Налив себе кофе, он рухнул на стул у окна.

— Боюсь, я его не видел. Был занят весь день.

Блэквуд потер лицо рукой.

— Интересно, какие глубокие, мрачные тайны могли быть у такого человека, как Варгас, чтобы заставить его свести счеты с жизнью.

— Возможно, что-то пошло не так с проверкой. Я слышал, приезжал директор совета. Может, Варгас плохо справлялся с ролью главы этого бизнеса.

Мои слова удивили Блэквуда.

— Бизнеса? Мы здесь помогаем людям.

Я долго изучал его, молча удерживая взгляд, пока он не заерзал.

— Верно, так и есть. И всё же место не финансируется Церковью и управляется советом директоров ради прибыли. Как по мне, это и есть

Блэквуд пожал плечами.

— Наверное. Не знаю, чем вы занимались раньше, но на случай, если вам это неизвестно, то в медицине почти невозможно что-то изменить и помогать людям, не оглядываясь постоянно на бюрократию, финансирование и страховые компании. «Святая Обитель» — единственное место, где мне доводилось работать, и где главная цель заключается просто в том, чтобы помогать людям.

Этот человек был либо очень расчетлив, либо до боли наивен. У меня не было времени ни на то, ни на другое.

— Хм, да, действительно. Если позволите, пойду проверю, не нужно ли чего пациентам. Должно быть, всё это выбило их из колеи.

Блэквуд кивнул.

— Хорошая мысль. В такие времена людям нужны наставления. Помогите им. — Он замолчал, не сводя с меня глаз.

Он что-то знал? В его взгляде крылось нечто, чего я не мог расшифровать. За доктором Блэквудом явно следовало присматривать.

— Да, конечно. За этим я здесь — чтобы помогать людям... прямо как вы.

Я нашёл Катарину в администрации. Она помогала там по собственной инициативе, и персонал, похоже, это только приветствовал, учитывая, что Катарина была одной из самых здравомыслящих пациенток. Среди молодых пациентов хватало тех, кто не хотел заниматься такой работой. И тех, кто попросту был на это не способен.

Я наблюдал, как она сидит за столом и смотрит на лежащие перед ней папки. Она вела пальцем по строчкам текста в таблице, а затем делала пометки в блокноте. На тыльной стороне ее ладони расцвел синяк, оставшийся со вчерашней ночи. Мне не нравилось, как этот след травмы смотрелся на ее коже. Над столом нависал санитар, наблюдая за ней. Тот самый, которого я уже видел с ней раньше. По его лицу было ясно, что он к ней неравнодушен, даже слишком.

Мне это совсем не понравилось.

— Мисс Дмитрова, — окликнул я её с другого конца стола.

Катарина вскинула голову и так резко дёрнулась, что зубы клацнули друг о друга. Она поморщилась. Санитар перевел взгляд с нее на меня и обратно.

— Отец Лучиано, — ответила она, ее глаза забегали, избегая моих. Девушка прикусила губу, прямо поверх маленькой ранки, оставленной моими зубами прошлой ночью.

— А, святой отец. Вы у нас новый святой дух. Рад знакомству. Я Алонсо. — Санитар подошел, протягивая руку для рукопожатия.

Рука повисла в воздухе, пока до него не дошло, что я не собираюсь ее пожимать. Он опустил ее.

— Алонсо, мы вас ни от чего не отвлекаем?

Алонсо замялся, а затем пожал плечами.

— Я наблюдаю за пациенткой Дмитровой. Это часть моей работы. — Он ухмыльнулся и поиграл бровями, глядя на Катарину.

Она ответила ему легкой, доверчивой улыбкой. Мне так никто никогда не улыбался.

— Что ж, теперь я здесь, так что можете идти, — неожиданно для себя сказал я.

Алонсо пожал плечами.

— У меня перерыв, и в Обители больше нет никого, с кем я предпочел бы провести время. Мы с Катариной в близких отношениях. Может, она расскажет вам на терапии. — Он хохотнул над собственными словами и снова взглянул на девушку.

— Тебе лучше пойти, — сказала Катарина, не разрывая со мной зрительного контакта, но обращаясь к Алонсо. Она нервничала всё сильнее по мере того, как мое лицо мрачнело.

— Что? Правда? Но я даже не успел рассказать, как прошло мое свидание с Лаэль, — игриво протянул санитар.

Брови Катарины поползли вверх, и на секунду в ее взгляде мелькнула тоска.

— Ресторан был хорош? Я так завидую.

— Свожу тебя, когда выберешься отсюда, — пообещал Алонсо, растягивая прощание до такой степени, что я начал представлять, как прибиваю его руку к столу степлером, чтобы до него дошло: здесь ему не рады.

Алонсо неторопливо ушёл, выводя меня из себя каждым своим нарочито медленным шагом. Ублюдок за это поплатится.

Катарина громко вздохнула.

— Должно быть, это здорово.

— Ходить на свидания с Алонсо?

— Ходить на свидания с кем угодно... иметь девушку или парня...

— У него нет девушки, — перебил я.

Она нахмурилась.

— Что? Конечно есть. Он постоянно приходит и рассказывает мне о ней.

Я размял плечи, чтобы снять напряжение в шее. Чертов деревянный поддон, на котором я спал, давал о себе знать, а теперь шею свело еще сильнее от стычки с территориальным самцом.

Алонсо еще не понял: Катарина больше недоступна для флирта. Она занята.

— Никакой девушки нет. Это лишь повод прийти и поболтать с тобой. Помнится, ты говорила, что не наивна, и вот, пожалуйста.

Она покачала головой.

— Ты сумасшедший.

— Вообще-то это моя реплика, — пробормотал я и стряхнул с себя раздражение от того, что мудак клеился к моей маленькой бродяжке — девушке настолько не его уровня, что это было даже смешно.

Катарина закатила глаза и снова вернулась к бумагам.

— Смотрю, с утра ты времени зря не теряешь, — заметил я, наклоняясь над столом.

Прижав руку к боку, она издала тихий болезненный стон.

— Ребра беспокоят?

— Ничего такого, с чем бы я не справилась, — быстро ответила она и украдкой огляделась.

Я поймал себя на том, что сдерживаю ухмылку. Она была, за неимением лучшего слова... очаровательна. От ангела мщения прошлой ночью до этой милой девушки с ясными глазами сегодня утром. Как такая двойственность могла уживаться в одной оболочке?

— Можешь кое-что для меня найти? — спросила она и протянула листок, на котором писала.

— Что это? — я озадаченно посмотрел на нее.

— Название компании, которая оплачивает все счета «Святой Обители». — Она подождала моей реакции, а когда я промолчал, фыркнула: — Они наверняка замешаны во всем этом. Они не зарабатывают на плате за лечение. Некоторые пациенты вообще здесь бесплатно, как я. Значит, деньги делают на чем-то другом.

— И что ты хочешь, чтобы я с этим сделал? — спросил я, читая название на листе.

Centrium Group.

Она открыла рот, чтобы ответить, но осеклась.

— Я… я не знаю, — призналась, нахмурившись. — Мне казалось, ты сможешь что-нибудь о них разузнать. Мне ни разу не удавалось выйти здесь в интернет, так что самой ничего выяснить я не могу…

— А если и узнаешь о них что-то, что дальше? Попытаешься их уничтожить? Заявишь в полицию? Сольешь репортеру? — спросил я, придвигая листок обратно к Катарине.

Она вызывающе посмотрела на меня.

— Почему нет? Им нельзя позволить продолжать. Они наживаются на всём этом. И то, что случилось с Мирой, тоже на их совести.

Я просто кивнул.

— Разумеется, но ты понятия не имеешь, кто эти люди. Они могут быть из мафии. Тебе с ними не справиться.

— Но ты бы смог, — бросила она

Её уверенность заставила меня усмехнуться.

— Возможно, но я не стану в это лезть.

— Почему? — требовательно спросила она.

От ее взгляда в горле встал ком. Бесстрашная. Сильная. Катарина обладала таким чувством морального негодования, которое редко встречалось в моем мире. Она была хорошим человеком, до мозга костей. Видела ужасные вещи и хотела что-то с этим сделать, не заботясь о том, чего ей это будет стоить. Если я не проявлю осторожность, это выражение ее лица околдует меня, заставив пообещать стать ее белым рыцарем, а я для этой роли совершенно не годился. Я мог бы стать ее мрачным жнецом, но никак не ангелом-хранителем. В конце концов, мне так и не удалось уберечь собственную мать, так какие у меня шансы спасти кого-то еще?

— Потому что мне плевать. Мне не платят за то, чтобы меня это волновало, — ответил я.

Она вздрогнула от моего резкого тона. Пусть лучше узнает, кто я такой, сейчас, чем потом обнаружит, что всё это время я скрывал своё истинное лицо.

Я навис над столом и приблизился к ней почти вплотную. С высоко вздернутым подбородком и горящими глазами, готовая к ссоре, она была прекрасна.

— Я не твой герой, Катарина, и ты должна понять это прямо сейчас. Centrium, Павел, Бенедикт... Мне нет до них никакого дела. Меня интересует только работа, за которую мне платят. Меня не волнуют плохие парни. Я один из них.

На ее шее забилась жилка — единственный признак страха. Она боялась меня. К этому я давно привык. Так было лучше. Никаких лишних сложностей.

— Зайди в кабинет, — скомандовал я, решив прекратить этот бессмысленный разговор. Обойдя стол, я направился в тесный кабинет за ним. Войдя внутрь, достал из кармана пластырь и обезболивающее, положил их на стол и прислонился бедром к его краю.

Катарина медленно поплелась следом, слегка сгорбившись, чтобы хоть как-то унять боль.

— Постарайся лучше скрывать свои травмы, — пробормотал я.

Она метнула на меня свирепый взгляд.

— Ну, я слышала, полиция уже признала это самоубийством, так что, полагаю, я вне подозрений.

— Но не для Павла с Бенедиктом. Они знают, что что-то произошло, просто не понимают что, и не могут позволить детективам сновать здесь и вынюхивать.

Она кивнула и снова поморщилась.

— Закрой дверь и сними футболку, — потребовал я.

Девушка захлопала ресницами, щеки тут же порозовели.

— Здесь? Любой может пройти мимо.

— Поэтому мы и находимся внутри кабинета. Снимай футболку, сейчас же.

Катарина тяжело вздохнула.

— Тебе определенно нравится командовать людьми. — Она держалась на расстоянии, вероятно, расстроенная тем, что я не предложил помощи с ее маленьким расследованием.

— А ты слишком увлекаешься спорами с человеком, который, как ты всего несколько часов назад узнала, является хладнокровным убийцей.

На секунду она задумалась, положив руки на подол футболки.

— Технически, хладнокровным убийцей прошлой ночью была я, так что… — её взгляд медленно скользнул по мне сверху вниз, — …поосторожнее, Люцифер.

Это вызвало у меня усмешку. Как, блядь, ей удалось сохранить остроумие и своё мрачное чувство юмора в этом месте, было загадкой само по себе. В то утро, когда я впервые увидел её на снегу, я оказался прав. Она особенная.

И теперь она моя.

Затем она стянула футболку, и передо мной открылось настоящее произведение искусства. Да, я не ошибся: она была слишком худой, даже хрупкой, но это легко будет исправить, когда мы выберемся отсюда. Изгиб талии, линия позвоночника… Красота, которой не должно существовать. Даже несмотря на белые хлопковые спортивные штаны, потрёпанные до невозможности, и выцветший бюстгальтер, явно переживший лучшие времена. Впрочем, всё это не отвлекало от неё. Хотя нет, кое-что всё-таки отвлекало. Лилово-синие кровоподтёки, покрывавшие её рёбра.

Варгас. Уебок. Если бы он уже не горел в аду, я бы вытащил его оттуда лишь затем, чтобы убить ещё раз. Медленнее. Он слишком легко отделался.

— Иди сюда. — Я кивнул на место прямо перед собой.

Она обхватила себя руками, хотя это наверняка причиняло боль, и подошла. По шее медленно разлился румянец. В этот момент она выглядела ровно на свой возраст. Молодая, неопытная и до боли неискушённая.

Я взял ее подбородок пальцами и приподнял, чтобы она посмотрела мне в глаза.

— У тебя травмированы рёбра. Я хочу их зафиксировать, чтобы стало немного легче. Хорошо?

Она кивнула и медленно опустила руки.

Я слегка развернул её и деловито осмотрел рёбра. Затем начал накладывать тейп.

— Ты уже делал такое раньше? У тебя есть медицинское образование?

Я покачал головой.

— Нет, просто приходилось делать это себе и своим парням в самых разных ситуациях, когда до ближайшего врача было сотни километров.

Какое-то время она обдумывала услышанное.

— Военный?

Я коротко кивнул.

— Армия? — не унималась она.

Я пожал плечами.

— Какое-то время. Потом «Коль Москин».

— Там ты этому научился?

Я приподнял бровь, отрывая очередной кусок пластыря от рулона.

— Убивать... — прошептала она.

— Нет. Я родился с этим навыком. Божий дар, — пробормотал я, разглаживая пластырь на ее ребрах.

— Ну, по крайней мере, у тебя он есть. — Она смотрела на стену затуманенным, отстраненным взглядом.

— Талант есть у всех.

Катарина медленно покачала головой.

— Думаю, пока что мой единственный талант — способность держать удар. — Она вздохнула.

— Говорит девушка, которая слышит ангелов, — заметил я.

Закончив с рёбрами, я выпрямился и положил руки ей на талию. Ее кожу покрыли мурашки, хотя мои ладони были тёплыми. Сначала она вздрогнула, но я не убрал рук и удерживал её, пока она снова не расслабилась.

— Это такой вежливый способ назвать меня сумасшедшей? — Она подняла на меня взгляд. Тёмно-синие глаза смотрели прямо и без тени страха.

Она могла считать меня дьяволом, но взгляд не отводила.

Мне это нравилось. Очень нравилось. Люди с характером попадались мне всё реже. Обычно в конце концов они плакали, умоляли сохранить им жизнь и забывали о достоинстве.

У меня было предчувствие, что Катарину Дмитрову не так-то просто заставить умолять. Вчерашняя мольба о пощаде стала исключением, возможно, единственным, на которое она была готова пойти, да и тогда она быстро переключилась на предложение сделки.

В её тонкой спине чувствовалась сила, а упрямо вздёрнутый подбородок выдавал решимость.

Нет, она не станет умолять кого попало… Но меня будет.

— Кажется, ты называла это особенностью, — напомнил я её слова, сказанные несколько дней назад.

Она кивнула, а затем, казалось, что-то вспомнила.

— Ты говорил, что знал кого-то вроде меня. Кого?

Она привыкла к моим рукам на своей голой талии, поэтому я погладил ее большими пальцами. Девушка качнулась ближе ко мне. Она изголодалась по прикосновениям. Я

Я колебался. Я не был склонен ни с кем делиться личным, и всё же чувствовал: ей нужно от меня что-то. Уступка.

— Мою мать, — признался наконец. Лгать не хотелось. В каждом взаимодействии с этой женщиной было нечто освежающе честное. Я видел ее темные стороны, а она — мои. Я не собирался этого менять.

— Она слышала голоса ангелов? — спросила Катарина.

Я кивнул.

— В самом конце, прежде чем ее упекли в лечебницу, да и после тоже, наверное, судя по дневнику с записями ее последних дней, который мне прислали.

У Катарины перехватило дыхание.

— Она умерла?

Я кивнул и медленно провел руками вверх по ее телу.

— Она умерла, с головой, полной ангелов, в одиночестве, вдали от любившего ее мальчика, и рядом не оказалось ни одного человека, который вплел бы ей в волосы ее любимые подснежники перед погребением. Но с тобой такого не случится, маленькая бродяжка.

Она затаила дыхание.

— Не случится?

Я медленно провел ладонями по чашечкам ее потертого хлопкового топа, и соски уперлись в мои пальцы, твердые и жаждущие.

Я покачал головой.

— Нет. Я этого не позволю. Я забочусь о том, что принадлежит мне, а теперь это касается и тебя.

— Я... — Она сделала глубокий вдох, когда я настойчиво потерся костяшками пальцев о ее соски. — Я не вещь. Я никому не принадлежу, даже себе. Я... Я больше не знаю, кто я. — В глазах заблестели непролитые слезы. — Правда в том... что я никто. — Эти слова прозвучали так безнадежно.

Я скользнул руками выше по ее груди, оставив дерзкие холмики и миновав колотящееся сердце. Обхватил ее шею, хрупкую, как стебель, и взял лицо в ладони. Оно так идеально поместилось в моих руках, словно я был создан, чтобы держать ее. Вот так.

— Ты не «никто». Не для меня, — сказал я. Мой тон не оставлял места для возражений. — Для меня... ты моя... как и согласилась быть.

Телефон на столе рядом с нами зазвонил, и этот звук резко нарушил тихую близость, которую мы только что разделили.

Катарина оторвала от меня взгляд и взяла трубку.

— «Святая Обитель», — сказала быстро и отвернулась, чтобы что-то записать. — Я прослежу, чтобы доктор Блэквуд получил сообщение.

Она повесила трубку и с тоской посмотрела на аппарат.

— Почему ты не позвонишь в полицию? — Этот вопрос не давал мне покоя. Катарина утверждала, что не сумасшедшая, но ее пребывание здесь не укладывалось в голове. Почему она до сих пор не сбежала?

Девушка посмотрела на меня.

— Если эти люди заслуживают смерти, если они причиняют вред пациентам… почему ты не обратишься в полицию? Тебя ведь оставляют здесь одну, без присмотра. Будто уверены, что ты этого не сделаешь.

— В самом начале я попыталась. Но они знают, что второй раз я этого не сделаю. Не смогу.

Она произнесла это с такой уверенностью, что я сразу понял: у них есть способ держать её под контролем.

На мгновение я задумался.

— Кому они угрожают?

Катарина с шумом выдохнула, и ее плечи поникли.

— Моей матери. Они угрожают моей матери.

Ну конечно. Разве есть кто-то еще, кем человек никогда не рискнет?

— Как ее зовут? — спросил я, сам того не ожидая.

— Елена Дмитрова. — Она бросила взгляд мне за спину. — Дерьмо. Сестра Вера идет. Тебе нужно уйти. Ей не понравится, что мы разговариваем.

Она натянула футболку через голову, повернувшись спиной к двери.

Кивнув, я вышел из кабинета и столкнулся в коридоре с монахиней.

— Отец Лучиано! — воскликнула сестра Вера и застенчиво мне улыбнулась.

Но мои мысли витали в миллионе миль отсюда. Значит, мать Катарины всё еще жива? И тем не менее, она остается здесь... в аду? Почему мать ей не помогла?

— Я повсюду вас искала. Отцу Бенедикту нужно вас видеть.

Бенедикт? Интересно будет посмотреть, как он себя чувствует на следующий день после того, как его босс покончил с собой. Как минимум, занятно.

— Отлично, сестра. Я сейчас же к нему пойду.

13. Массимо

После разговора с Бенедиктом, который хотел заверить меня, что в лечебнице всё по-прежнему будет идти гладко, я вышел на улицу.

Бенедикт был на взводе и, казалось, особенно переживал, что я побегу докладывать начальству. Конечно, человек, которого я использовал, чтобы сюда попасть, был связан с теневой стороной «Святой Обители». Я мог догадаться, что меньше всего на свете добрый отец хотел, чтобы их директор струсил и урезал финансирование. Бенедикт был убежден, что я — представитель Centrium Group прибывший сюда на стажировку, а значит, буду отчитываться о происходящем в «Святой Обители».

Снаружи в воздухе кружился снег. Лечебница находилась за городом, ближе к горам. Ближайшим городом был Турин. Я мысленно поблагодарил теплую сутану, когда меня обдало морозным воздухом кладбища.

Я шагал по снегу, слыша, как под ногами хрустит лёд. Впереди мелькнула знакомая спина любимого санитара Катарины. Он заворачивал за угол здания, держа что-то в руке.

Розу?

Когда я наконец нашёл Алонсо, он был занят. Очень занят. Девушка, которую он прижимал к стене, была невысокой, даже ниже Катарины. На ней была форма медсестры, а розу, которую он нёс, теперь сжимала её рука.

Значит, Алонсо оказался ещё более жалким, чем я думал.

Как предсказуемо.

Оставив голубков в покое, я пошел обратно мимо главного входа.

Затем свернул к проходу, который вёл на небольшую поляну рядом с часовней. Именно там я впервые увидел Катарину. Дрожа от холода, почти неземная, с длинными светлыми волосами, рассыпавшимися по плечам, и глазами, полными тайн… Не думаю, что когда-нибудь забуду нашу первую встречу.

Моя маленькая бродяжка, подкармливающая бездомных животных. Я подошёл к миске, которую Катарина оставила для местного одичавшего кота, и постучал ею о стену. Затем достал прихваченный на кухне рулет с ветчиной, разорвал его на кусочки и бросил в миску.

Кот примчался на звук. Подбегая всё ближе, он громко замурлыкал, словно подгоняя меня поскорее выдать ему угощение.

Он с жадностью набросился на еду, а я гладил его костлявую спину. Бедняга был худым, но держался. Как только миска опустела, он принялся тереться о мои ноги.

Благодарил.

Я почесал его за ушами. С животными всё было проще, чем с людьми. Животным я мог доверять, а вот доверие к людям никогда не давалось мне легко.

Подснежники пробивались сквозь белый слой снега, который уже местами подтаял.

— Ой! Чёрт, — раздался голос.

Я выпрямился и обернулся. Я был уже не один. У стены стоял местный сердцеед Алонсо и прикуривал сигарету. Я убрал подснежники в карман и окинул его критическим взглядом.

— Ты быстро, — пробормотал я.

Бедная медсестра. Ради такого вряд ли стоило надевать зимнее пальто.

— Извините, отец, я не знал, что кто-то знает об этом месте, ну... кто-то еще.

Я пожал плечами.

— Катарина рассказала мне о нем. Надеюсь, ты не возражаешь.

На его лице мелькнуло раздражение, прежде чем он взял себя в руки.

— Нет, конечно нет. Катарина хорошая девушка. Добрая к людям.

— Хм, добрая. Слишком добрая для этого места.

— Да, она... потрясающая, — с тоской произнес Алонсо.

— Не так ли? — сказал я, медленно направляясь к нему.

Было ясно, что он туп как пробка и жил тепличной жизнью, потому что ни на секунду не заподозрил, что у меня плохие намерения.

— Ага. Она — единственное, что есть хорошего в работе здесь.

— Уверен, твоя девушка не обрадовалась бы, узнав, как сильно ты ею восхищаешься, — добавил я, сделал выпад и схватил Алонсо за руку. Я резко выкрутил ее, зафиксировал сустав и заставил его упасть на колени.

Он вскрикнул, но ветер унес его голос. Я вытащил зажженную сигарету из его захваченной руки, глубоко затянулся и отшвырнул ее.

— Давай уясним одну вещь, Алонсо. Я ничего не имею против тебя. Ты кажешься отличным парнем — но Катарина Дмитрова для тебя больше не существует. Ты не будешь с ней разговаривать, смотреть на нее или травить свои выдуманные байки про девушку. Или про ту медсестру, которую ты трахаешь. Эй, может, их даже больше одной.

Алонсо молчал, поэтому я выкрутил ему запястье сильнее, и он снова вскрикнул.

— Слушай внимательно: если я узнаю, что ты разговаривал с Катариной или крутился вокруг любой другой пациентки — ну, знаешь, этих молоденьких девочек, беременных и одиноких, которым всего по шестнадцать... Если я узнаю, что ты хоть пальцем дотронулся до одной из них, для тебя всё закончится очень плохо, Алонсо. Я могу узнать, где ты живешь, и доберусь до тебя, где бы ты ни был. В следующий раз я не просто сломаю тебе руку, я заберу ее с собой, когда буду уходить.

Я отпустил его и оттолкнул. Он повалился в снег, хныча от боли.

— Съебись с глаз моих, — бросил я ему и прислонился спиной к стене часовни, доставая телефон из-под сутаны.

Когда Алонсо наконец убрался, я набрал номер и стал ждать ответа от своего хакера. Она появилась в моей жизни сравнительно недавно, была сестрой моего бывшего командира, и, насколько мне известно, специалиста её уровня днём с огнём не сыщешь.

К счастью для меня, она сама предложила помогать с техническими вопросами, когда возникнет необходимость.

— Ничего не говори! Дай угадаю... Ты работаешь под прикрытием в детском саду и срочно пытаешься вспомнить слова песенки про акулёнка?

Джаду О'Коннор всегда до чертиков забавляли ситуации, в которых я оказывался, чтобы подобраться к целям.

— Попробуй еще раз.

— Та-ак... Выдаешь себя за главного кондитера на шоколадной фабрике?

— Нет.

— Австрийского козопаса?

— Мимо.

— Да ладно, Массимо, тогда дай хоть какую-то подсказку!

— Для тебя я отец Лучиано.

— Подожди, что? Священник? Пришли селфи. Я обязана это увидеть. Ты вообще способен переступить порог церкви? Или святая вода испаряется ещё до того, как до тебя долетит?

— Именно так.

— Мило. Ладно, выкладывай. Что нужно?

— Хочу, чтобы ты пробила одно имя. Точнее, два. Первое — Елена Дмитрова. Второе — компания.

— Секунду. — На линии раздался стук клавиш: она вбивала названия. — И?

— Компания. Centrium Group. Они ведут дела в Турине.

— Хм, ладно, сейчас покопаюсь. Минутку понадобится. Интернет в этом отеле просто отвратительный.

— Ты в отпуске?

— Если роскошную хижину посреди леса можно назвать отпуском, то да.

— А где твой муж?

— Снаружи развёл огромный костёр и собирается что-то на нём жарить, так что не знаю… Наверное, охотится. А я застряла здесь и медленно чахну без вай-фая.

— Только не умри, пока не раздобудешь для меня информацию, ладно?

— Ой, надо же, как мило. Твоя забота трогает до слез. Созвонимся позже, Омбра.

Я сбросил вызов, и мой позывной наёмного убийцы ещё какое-то время звучал у меня в голове. Тень. Это имя прилипло ко мне почти сразу после того, как я ушёл из спецназа и вернулся в обычный мир.

В первые годы я пахал как проклятый, создавая себе имя и пытаясь понять, как лучше использовать навыки, которые успел отточить.

Оглядываясь назад, я понимал, что всё слилось в одно размытое пятно. Единственным по-настоящему реальным было постепенное раскрытие прошлого моей матери. Мои ублюдочные дядя и тётка, годами издевавшиеся надо мной, к тому времени уже умерли, к сожалению. так что выбивать из них информацию под пытками было бы невозможно.

Поиски той больницы тоже ни к чему не привели. Даже несмотря на то, что у меня был её логотип. Всего через несколько месяцев после смерти матери здание полностью сгорело. Так что больница была тупиком, а бывший босс, ублюдок и насильник, мертв.

Теперь Джада копалась в реестре персонала сталелитейного завода и совсем не торопилась. Как только она что-то нароет, жизнь унесет меня отсюда и вернет на путь мести. Единственное, что меня волновало.

Вот только это было уже не совсем так. Теперь у меня появилось нечто новое, о чем стоило заботиться.

Катарина Дмитрова и наш контракт.

Перемены, после стольких лет.

14. Катарина

Во время обеда в столовой царил хаос. Санитаров и медсестер сегодня не хватало. Очевидно, во всем здании ввели строгий режим. Пациенты, привыкшие к постоянной опеке, бродили растерянные и расстроенные, а жалкие остатки персонала едва справлялись с наплывом работы.

Взяв черствую сырную булку — свой стандартный обед, поскольку желудок не переваривал подозрительное мясо из горячих блюд, — я направилась к привычному столику у окна. Оттуда можно было хотя бы смотреть на чахлые деревья, тянущиеся к самому горизонту.

Я сидела здесь изо дня в день, без исключений. Поэтому сразу заметила.

Одна из веток у самого окна изменилась. Прижавшись лбом к стеклу, я попыталась рассмотреть ее получше.

Крошечная, почти незаметная почка.

— Посмотри, что ты наделала? Дрянная девчонка! — Голос сестры Веры звучал едко, искаженный нерастраченной яростью; монахиня явно искала, на ком бы сорваться.

Услышав это, я резко вскочила. Грубые крики заводили меня как ничто другое и всегда служили толчком. Бей или беги — и я неизменно выбирала первое.

Татьяна стояла посреди столовой. У ее ног валялся поднос, а еда разлетелась по кафельному полу и подолу черной рясы сестры Веры.

— Маленькая грязная грешница, посмотри, что ты наделала — переводишь еду? С таким же успехом могла бы плюнуть на крест! — Монахиня была в бешенстве. — А теперь еще и ревешь? Я сейчас дам тебе повод для этих крокодиловых слез! — Она замахнулась.

Сегодня сестра Вера не сдерживалась, а вокруг не было никого, кто мог бы ее остановить. Кроме меня.

Я метнулась между ними как раз в тот момент, когда рука опустилась. Времени отбить удар или увернуться так, чтобы не задело Татьяну, не оставалось, поэтому я даже не пыталась.

Ладонь с размаху врезалась мне в щеку, тело пронзило жаром и болью.

Как только удар завершил траекторию, я перехватила ее руку.

— Хватит. Держите себя в руках, — прорычала я ей прямо в лицо.

Рот монахини в шоке приоткрылся — она пыталась переварить тот факт, что я встала между ними.

— Отойди с дороги, Катарина. Ты не позволишь этому ребенку избежать наказания.

— Наказываете за то, что она случайно выронила поднос? И где же ваше милосердие, сестра? Или оно припасено только для священников, перед которыми вы лебезите?

Взгляд женщины наполнился возмущением, и она замахнулась второй рукой, чтобы ударить снова, но на этот раз я перехватила ее до того, как она успела причинить вред.

— Ударите еще раз, и я отвечу тем же, — пообещала я.

В столовой повисла тишина. Все без исключения взгляды были прикованы к нам.

— Тебе не кажется, что в твоём положении стоило бы вести себя осторожнее, Катарина? — процедила сестра Вера.

Мне всегда было интересно, насколько старшая монахиня осведомлена о моем пребывании в «Святой Обители». Относится ли она к тем санитарам и медсестрам, которые считают меня просто душевнобольной, находящейся здесь ради собственного блага? Или же знает, что нечестивая троица удерживает меня силой, угрожая матери?

Получив наконец ответ на свой вопрос, я отпустила ее руку и рассмеялась.

— Значит, несмотря на все эти непорочные монашеские одеяния и четки, вы тоже одна из них? Как разочаровывающе. Как лицемерно. — Затем я подалась вперед, просто не в силах сдержаться. — Надеюсь, совесть никогда не возьмет над вами верх, сестра Вера, как это случилось с отцом Варгасом. Какая жалость — получить отказ у врат рая после целой жизни служения... впрочем, для вас и вашей братии этот поезд уже ушел, не так ли?

Она отшатнулась, яростно скользя по мне взглядом.

— Откуда вы знаете, что случилось с отцом Варгасом? — спросила она, глядя на меня с ноткой неподдельного страха в глазах.

Внезапно я всё поняла. Опьяняющий вкус власти.

Это было прекрасно.

— Все только об этом и говорят. Вы же не думали, что в таком месте действительно можно хранить секреты? В «Святой Обители» повсюду есть глаза, — угрожающе прошептала я.

Монахиня дернулась в сторону, явно пытаясь взять себя в руки.

— Сестра Вера, здесь какие-то проблемы? — В дверях появился доктор Блэквуд, уставший и дерганый. Темные волосы были взъерошены, а на обычно гладко выбритом лице пробивалась щетина.

За его плечом возвышался Массимо. Он внимательно наблюдал за происходящим.

— Да, есть проблема, — громко заявила сестра Вера.

Замечательно. Сейчас начнет закатывать скандал перед доктором Блэквудом.

Слушать ее ложь не было ни малейшего желания, поэтому я отвернулась и опустилась на корточки перед Татьяной. Девочка беззвучно плакала, по щекам катились крупные тяжелые слезы. Она подняла на меня глаза, и я погладила ее по волосам.

— Эй, всё хорошо. Можешь забрать мой обед, — сказала я.

Татьяна покачала головой.

— Я не голодна. Тебя ударили из-за меня.

— Нет, меня ударили из-за нее, и это неправильно, — возразила я.

Рядом почувствовалось чужое присутствие. Блэквуд и сестра Вера всё еще разговаривали за моей спиной, но их раздражающие голоса отступили на задний план. Массимо опустился на корточки рядом со мной.

Татьяна посмотрела на него. Глаза девочки расширились, а губа задрожала еще сильнее.

— У меня будут неприятности, — прошептала она.

Я покачала головой.

— Не будут. Мы всё здесь уберем, и никаких неприятностей.

— Я попаду в ад, — продолжила малышка.

Я фыркнула, попытавшись улыбнуться, чтобы хоть как-то унять ее панику.

— Никуда ты не попадешь.

Она явно мне не поверила.

— А как насчет такого варианта: если попадешь, я пойду с тобой. — Я протянула ей мизинец.

Девочка кивнула, торжественно обхватив мой мизинец своим.

— Обещаешь?

— Клянусь всем сердцем, — ответила я.

Ее глаза расширились; она восприняла эти слова предельно серьезно.

Я покосилась на Массимо. Он наблюдал за нами с бесстрастным, нечитаемым выражением лица, пока его руки быстро собирали осколки посуды и складывали их на поднос.

— Катарина, боюсь, нам нужно поговорить, — раздался сверху голос доктора Блэквуда.

Просто замечательно.

Он подождал, пока я неохотно выпрямлюсь.

— О чем?

— Сестра Вера сообщила мне, что её беспокоит, не пропускаешь ли ты приём лекарств.

— Не пропускаю, — возразила я.

— Это я могу подтвердить. Последнее время лекарства ей выдаю лично я, — спокойно произнёс Массимо, поднимаясь во весь свой внушительный рост.

Доктор Блэквуд и сам не был маленьким, но рядом с Массимо выглядел долговязым подростком. Он внимательно посмотрел на Массимо, обдумывая его слова.

— Что ж, в таком случае проблема не в лекарствах, а в поведении. А ты знаешь, что у нас предусмотрены меры на этот случай. Боюсь, мне придётся отправить тебя в изолятор, чтобы ты могла поразмыслить над своим поступком.

Я проглотила протест. Одиночная камера вызывала ненависть. Вынос мозга почище любого другого. И всё же это того стоило — лишь бы избавить Татьяну от издевательств сестры Веры.

— Алонсо, — позвал доктор Блэквуд через плечо.

Санитар приблизился напряженной походкой, держа руку в кармане. Его взгляд метнулся к Массимо, а затем опустился в пол. Он что, поранился? Рука слишком неестественно торчала в штанах.

— Отведи Катарину в изолятор.

— Я сам её отведу, — вмешался Массимо. — Я ещё не видел эту часть лечебницы. Буду признателен, если вы покажете мне её, доктор.

Блэквуд кивнул.

— Алонсо, убери здесь всё за юной леди и принеси ей новый обед, — распорядился Массимо, кивнув в сторону Татьяны. Та уже перестала плакать, но всё ещё сидела на корточках над упавшим подносом.

Алонсо дергано

Девочка посмотрела на меня. Я ободряюще помахала ей рукой.

— Слава богу, можно вернуться в постель. Я сегодня так устала, — доверительно сообщила я Татьяне и подмигнула.

Она хихикнула, забывая о своей грусти.

Затем я повернулась к Массимо. Я была готова.

Мы вышли из столовой. Я шла вслед за Блэквудом и Массимо.

— Я буду молиться за тебя, дитя! — самодовольно крикнула в спину сестра Вера.

Я показала ей средний палец, вызвав смешки у остальных пациентов в зале.

Массимо и Блэквуд о чем-то разговаривали. Я вполуха слушала их беседу.

— Нет, в изоляторе мы не даём пациентам ничего, что могло бы их стимулировать. Это слишком возбуждает. Ни книг, ни карандашей — ими можно причинить себе вред. Даже мела не даём после того случая, когда один из пациентов его съел. Это место, где человек должен обрести внутренний покой, а без отвлекающих факторов сделать это гораздо проще.

Отсутствие возможности почитать или порисовать было худшим в одиночной камере. Это, а еще то, как начинали приходить призраки, когда нечем было отвлечься.

Мы спустились на нижний этаж в ржавом решетчатом лифте. Кабинет Павла тоже находился здесь, но в другом крыле.

Доктор Блэквуд открывал многочисленные бронированные двери, а я следовала за ним. Массимо замыкал шествие.

Мы шли по длинному коридору мимо одиночных камер. Было слышно, что некоторые из них заняты. Именно здесь Мира провела свои последние дни, чтобы они могли забрать ее на операцию и выпотрошить так, чтобы видело как можно меньше людей. Куда бы я ни посмотрела, везде мерещился ее призрак.

Блэквуд открыл тяжелую дверь и включил свет внутри.

— Правила ты знаешь, Катарина. Заходи, — произнес он и отступил на шаг.

Массимо стоял ближе ко мне. Чтобы войти в камеру, пришлось протиснуться мимо него. В этот момент его рука коснулась моей.

Мужчина вложил мне в ладонь что-то и быстро сжал мои пальцы.

Оказавшись внутри тусклой белой комнаты, я обернулась. Дверь закрылась. Смотровое окошко захлопнулось, и я осталась одна. Разжав ладонь, посмотрела, что именно дал мне Массимо.

Крошечный букетик подснежников.

15. Массимо

На следующий день я выехал из «Святой Обители» и отправился в город. Лечебница находилась примерно в получасе езды от него. Прошла всего неделя, а меня уже душила клаустрофобия. Нужно было выбраться оттуда хоть ненадолго.

Я не представлял, как Катарина выдерживает изолятор. Я бы не смог сидеть взаперти в таком тесном пространстве наедине со своими демонами. Сошёл бы с ума. Хотя я и без того не был уверен, сколько здравого смысла у меня ещё осталось.

Рано утром в этом районе было тихо. Из каменных труб поднимался древесный дым, а витрины магазинов только-только оживали. Голуби разлетались в стороны, когда я шагал по скользкой, покрытой льдом брусчатке. Именно здесь Варгас служил местным священником. Готов поспорить, мать Катарины тоже жила где-то поблизости.

Я направился в небольшое кафе и заказал двойной эспрессо. Прежде чем въехать в город, переоделся в свою обычную одежду. Главное правило безликого убийцы — не привлекать к себе внимания. Прогулки в сутане по тихому пригороду точно дали бы повод для сплетен. Полагаю, священники здесь менялись не так уж часто.

Попивая кофе, я читал газету. Первый настоящий кофе с тех пор, как прибыл в «Святую Обитель». Он был подобен нектару.

Проверил почту. Лечебница находилась в мертвой зоне вайфая, но, к счастью, на телефоне был спутниковый интернет.

Всплыло письмо от Джады.

Доброе утро,

Твой айтишник на связи с новостями.

Во-первых, адрес Елены Дмитровой во вложении.

Во-вторых, Centrium Group — компания интересная, и под этим я имею в виду: пиздец какая подозрительная. Они владеют всего одним активом (лол). Очевидно, что это подставная компания, и мне понадобится время, чтобы отследить, с кем они связаны. Любопытный факт: они зарегистрированы в Болгарии, хотя всегда вели дела в Италии.

Я продолжу копать. А еще, ты знал, что так называемого духовного лидера «Святой Обители» несколько месяцев назад отлучили от Церкви? Скинь имена остальных парней, которые там работают, их я тоже пробью.

До связи, говнюк.

Дж.

О Варгасе я не знал. Этого не было в досье, а у меня было правило: не собирать информацию о целях за рамками того, где они живут и как до них добраться. Были и другие правила. Никаких женщин. Никаких детей. Узнай я чуть больше, и рисковал бы что-то почувствовать, обрывая их жизни. Я находился здесь не для того, чтобы решать, кому жить, а кому умереть, или оценивать, чего стоит человек.

Я был лишь смертоносной пулей, выпущенной из пистолета, курок которого спускали мои клиенты.

Но «Святая Обитель» меняла мои привычки и ломала все мои правила. Хотя нет, на самом деле не Обитель. Это была она. Катарина. Моя маленькая бродяжка. Если бы я ее не встретил, то уже убил бы Варгаса и был в Риме, на следующем задании.

Она стала непредсказуемой переменной в моей упорядоченной жизни, выбивая у меня почву из-под ног.

Я пока не понимал, как к этому относиться.

Можно было просто проигнорировать. Прямо сейчас уехать из города и больше никогда не возвращаться. Когда Катарина выйдет из изолятора, меня и след простынет, и мы больше никогда не увидимся.

Но я этого не сделаю. Знал это так же твердо, как и то, что убью и Павла, и Бенедикта, чтобы забрать всё, что она согласилась мне отдать.

Все ее первые разы.

Мрачное чувство собственничества, наполнявшее вены, когда я на нее смотрел, было для меня в новинку. Я никогда не испытывал ничего подобного и был уверен, что больше не испытаю.

Это касалось только ее. Я не из тех, кто сомневается в своих инстинктах; они всегда служили мне верой и правдой. И сейчас эти инстинкты твердили мне остаться и довести до конца сделку с моей micetta.

Я не позволю, чтобы она досталась кому-то другому.

Открыв в телефоне адрес матери Катарины, присланный Джадой, я направился в ту сторону.

День понемногу прояснялся. Дома в округе были живописно припорошены снегом, а на заднем плане возвышались впечатляющие белые горы. Район находился на окраине города, ближе к горам, чем любой другой. Такая красота, и всё же совсем недалеко по дороге располагалось место, где людей, нуждающихся в помощи, запирали вдали от мира и ставили над ними эксперименты.

Если бы я не

Завернув за угол, я заметил небольшой рынок, который только начинал оживать. На одном из прилавков продавались свежие цветы, завёрнутые в газетную бумагу. За столиком сидела старушка, закутанная в шерстяной шарф почти до самых глаз. На её маленьком прилавке лежало всего несколько букетов. Зимой выбор был небогат.

— Bucaneve? — негромко произнесла она, когда я остановился перед ней. Bucaneve. Подснежники.

Я взял один газетный кулёк и заглянул внутрь. Эти подснежники были прекрасны. Не такие маленькие и истоптанные, как те, что я сунул Катарине перед тем, как её отправили в изолятор.

Она попросила за цветы сущие копейки, но я вложил ей в ладонь в перчатке купюру в сто евро и зашагал прочь.

Адресу полагалось быть прямо по курсу. Я прошел по промерзшей улице и в самом конце наткнулся на высокие ворота.

Какого черта? У Джады было реально черное чувство юмора.

В такой ранний час на кладбище стояла тишина. Я прошел через ворота и оглядел небольшую территорию. Чуть поодаль стояла часовня, в ее окнах уже горел свет. Я медленно пошел вдоль рядов могил.

Я нашел ее в самом конце. Простое надгробие.

Елена Дмитрова. Мать.

Она скончалась пару лет назад. Вот почему она ни разу не навестила дочь... а Катарину шантажом заставляли оставаться в «Святой Обители», чтобы спасти жизнь давно умершей женщины. Интересно, где находится могила моей собственной матери. Я до сих пор не знал. Была ли она у нее вообще? И если да, заходил ли туда кто-нибудь, чтобы оставить цветы?

Я опустился на корточки рядом с надгробием и смахнул иней с его поверхности.

— Здравствуйте, миссис Дмитрова, — тихо произнес я, так, чтобы услышали только призраки. — Я пришел вас навестить.

Прислонил букет подснежников к надгробию.

— Подснежники пробиваются сквозь землю, скоро наступит весна. Снег растает, и птицы снова запоют. Мир проснется, и ваша дочь придет к вам.

Что я делаю?

Я вздохнул, и дыхание вырвалось облачком белого пара. Черт, как же здесь холодно. Всё вокруг холодное. И мертвое.

Я выпрямился и сделал шаг назад, собираясь уходить.

— Она постоянно о вас думает. Просто чтобы вы знали. И она любила вас до самого конца... и даже после.

Ладно. Хватит. Я уже не понимал, говорю ли сейчас о Катарине и ее матери, или о себе и своей. А может, обо всех женщинах, которых этот мир сломал и предал забвению.

Чувствуя внутри беспокойную бурю эмоций, я отвернулся от заброшенной могилы на крошечном кладбище.

Да, в «Святой Обители» я нарушал все свои правила, но мне было плевать.

Эти ублюдки заслуживали расплаты... и я собирался заставить их заплатить.

Наслаждаясь каждой секундой.

16. Катарина

Следующий день тянулся мучительно медленно. Я спала столько, сколько могла, потому что это был едва ли не единственный способ хоть немного ускорить ход времени. Но в половине восьмого утра под потолком вспыхнули безжалостные люминесцентные лампы и не гасли до половины восьмого вечера.

Еду приносили трижды. На этот раз отвертеться от подозрительного мясного блюда не получится, но есть я всё равно не стала. К пустому желудку я давно привыкла.

Вместо этого я смотрела на подснежники.

Раньше в изоляторе мне не на что было смотреть, кроме собственных рук.

Неожиданный подарок. Самый лучший в моей жизни.

Я нашла миллион деталей, которые можно было разглядывать в этих безупречных цветах. Разные слои бутонов, то, как оттенки перетекают друг в друга от стебля к самой чашечке. Тонкие прожилки на бархатистых, почти прозрачных лепестках. Целая сеть жилок, проступающую под поверхностью. Завораживающее зрелище.

Я всё еще любовалась ими, когда подошел к концу второй полный день в изоляторе. В животе зияла пустота. Когда в дверь постучали, я уже смирилась с тем, что придется наконец съесть тот отвратительный кусок мяса и порошковое пюре, которые сойдут за ужин. Но затем вошел доктор Блэквуд.

В груди екнула надежда. Неужели всё? Я вскочила на ноги, слегка покачнувшись от накатившей волны головокружения. Ого. Надо бы поесть.

— Садись, Катарина, я просто хочу поговорить.

Меня накрыло разочарование. К счастью, я уже спрятала увядающий букетик подснежников в карман, поэтому просто сжала пустые ладони в кулаки и осторожно присела на край металлической койки в углу.

— Как самочувствие? — спросил он.

Я пожала плечами.

— Нормально. Скучно. А как еще можно здесь себя чувствовать?

— А лекарства? Принимаешь по расписанию?

Я кивнула, прикусив язык. Понятия не имела, что сделал Массимо, но в изоляторе мне никто не давал никаких таблеток, о чем доктор Блэквуд, судя по всему, даже не подозревал.

— Скажи, ты ждешь посетителей на этих выходных?

Я уставилась на него, гадая, какого ответа он ждет. Он проверяет мою память, чтобы убедиться, что я действительно пила лекарства?

— Я-я не совсем уверена, — пробормотала я, вспомнив, каково это — действительно не знать. Путаница в мыслях, в которой я жила постоянно, когда принимала препараты по графику, теперь казалась дурным сном.

— Нет? А что скажешь, если подумаешь о «Святой Обители» и о том, как ты здесь оказалась?

Я изо всех сил старалась сохранить выражение лица ровным и невозмутимым.

— Я не помню. Кажется, я попала в беду. Мама хотела, чтобы я приехала сюда и вылечилась.

Блэквуд кивнул.

— И как, она считает, что лечение помогает?

Я хотела ответить, но поняла, что у меня нет слов.

Поэтому просто пожала плечами.

— Не знаю. Не могу вспомнить, когда мы в последний раз разговаривали, — призналась я. Это не было ложью. В ее последний приезд я была накачана таблетками и даже не помнила, как прощалась с ней, хотя помнила, что просила передать ей больше не приходить.

— Я вижу по журналу посещений, что она нечасто к тебе приходит. Знаешь, почему?

Потому что я просила ее этого не делать, потому что это было слишком больно. Я заерзала, внезапно занервничав. Ненавидела говорить о матери с любым из психопатов в «Святой Обители». Я не доставлю этому человеку удовольствия вытянуть из меня хоть крупицу правды.

— Занята, наверное. Не то чтобы у меня были интересные

— Хм, полагаю, это так. Думаешь о том, чтобы выбраться отсюда? Ты искренне хочешь поправиться? — спросил Блэквуд.

Я уставилась на него.

— Да. Я хочу поправиться и привести свою жизнь в порядок.

Он медленно кивнул.

В запертую дверь громко постучали, а затем раздался звук отодвигаемого засова.

— Я не помешал? — протянул глубокий голос Массимо.

Я повернулась к нему, и меня захлестнуло сильнейшее облегчение. Не думаю, что когда-либо так радовалась чьему-то появлению. Мне было страшно оставаться наедине с Блэквудом. Страшно сидеть в изоляторе. Каким-то образом мощное тело, облаченное в строгую сутану людей, которых я ненавидела, стало желанным зрелищем. Мой волк в овечьей шкуре.

Он не стал дожидаться ответа от Блэквуда и кивнул в мою сторону.

— Отец Бенедикт хочет, чтобы Катарину выпустили; он говорит, что она уже достигла предела изоляции. Ей нужно вернуться в свою комнату.

Блэквуд нахмурился и посмотрел на часы. Насколько долго этот ублюдок планировал мариновать меня здесь?

Он неохотно кивнул, но я уже была на ногах.

Подошла к Массимо, и он отступил на шаг, пропуская меня в коридор.

Задержавшись в дверях, я оглянулась на Блэквуда, который наблюдал за нами с нечитаемым выражением лица. Дверь была прямо передо мной. Руки чесались с силой захлопнуть ее и задвинуть засов. Чтобы этот ублюдок хоть раз отведал собственного лекарства...

— Пойдемте, мисс Дмитрова. Я провожу вас до комнаты. — В голосе Массимо прозвучала легкая насмешка, словно он прекрасно видел, о чем я думаю.

С усилием заставив себя отойти от двери, я пошла за Массимо по коридору. Мы миновали бронированные двери в конце и вышли в тихий, темный холл.

— Бенедикт правда это сказал? — спросила я. Мой собственный голос показался мне странным. Слишком громким после нескольких дней тишины.

— А ты как думаешь? — ответил Массимо с низким рокотом в груди.

Я напряглась.

— Что, если он что-то заподозрит?

— Он ничего не сделает. У него кишка тонка связываться с кем-то своей весовой категории. Да и мне глубоко плевать, что Блэквуд думает обо мне или о нас.

Мы подошли к лестнице, ведущей в основную часть здания. Я поежилась от промозглого холода, который, казалось, пропитал весь воздух на подвальном этаже.

— О нас? — эхом отозвалась я.

Слабость была такой сильной, что я пошатнулась на ступеньках, и Массимо подхватил меня под локоть.

— О нас. Мы же партнеры, так? Соучастники греха. — Голос Массимо был теплым, он словно обволакивал слова, придавая им порочный оттенок. Я могла бы слушать его часами, хотя, справедливости ради, изголодавшись по человеческому общению, еще и не на такое будешь готов.

— Соучастники греха. Звучит неплохо, — призналась я и удостоилась легкой усмешки.

Я никак не могла перестать разглядывать его лицо. Этот мужчина должен был воплощать в себе всё, чего я боялась. Убийца, дьявол в человеческом обличье. Беззаконный, безжалостный, смирившийся с мыслью о попадании в ад, он должен был вызывать ужас, и всё же... его лицо притягивало меня как магнит.

Мы подошли к двери моей комнаты. Мысль о том, чтобы зайти внутрь после того, как я только что выбралась из изолятора, казалась смертельным ударом. Поэтому я замешкалась на пороге. Не могла же я пригласить его на чашечку кофе.

Эй, хочешь потусоваться в моей комнате и посмотреть на мои безумные рисунки на стене?

Ага, конечно.

— Смерть Варгаса официально признали самоубийством. Так что завтра всё должно вернуться в норму: терапия и групповые занятия.

Лицо тут же вспыхнуло при мысли о последнем сеансе с Массимо, когда он притворился, что кладет мне в рот таблетки. Пальцы задрожали, когда я зарылась ими в волосы. Угх. Нужен был душ. Я чувствовала себя омерзительно, и всё же от воспоминания о кабинете Бенедикта, о том, как Массимо ласкал пальцами мой рот, кровь закипала в жилах.

Он шагнул ближе. Он тоже это вспоминал? Или действительно просто сделал вид, что кладет мне таблетки в рот, а то, как его пальцы ласкали мой язык, я выдумала? Господи, я тут и правда схожу с ума.

— Полагаю, увидимся там? — Я старалась придать голосу непринужденность, но фраза прозвучала как вопрос.

— Да, увидимся. — Его глубокий голос творил со мной что-то невообразимое.

— О! Вот. — Внезапно вспомнив о содержимом кармана, я достала помятые цветы и протянула ему. Да, они видали дни и получше, но всё равно оставались прекрасными.

— Оставь их себе, — сказал он.

— Ты говорил, что вплел бы подснежники в волосы своей мамы перед тем, как ее похоронили? — осмелилась спросить я. Это прозвучало как очень личное признание, но именно оно помогло мне меньше его бояться. У него была мать, которую он любил и по которой скорбел. У него было сердце, которое билось... когда-то, по крайней мере.

Он кивнул.

— Понимаю, почему она их любила. Они такие красивые... символ весны, пробуждения мира после зимы, начала новой жизни. Думаю, моей маме они бы тоже очень понравились. Я отнесу их ей, когда выберусь отсюда.

Он смотрел на меня, и казалось, что эти темные глаза видят меня насквозь, до самой израненной души.

Я сжала пальцы на стеблях цветов и прижала их к груди.

— В любом случае, спасибо тебе за них. Ты не представляешь, как сильно ты меня этим спас. — Слова не могли передать, как много эти цветы значили для меня в изоляторе. Его простой жест — сунуть их мне в руку перед тем, как я вошла внутрь, — в корне изменил мое отношение к нему.

— Не благодари. Я не делаю ничего, что не приносит мне выгоды. — Голос Массимо звучал настороженно. Казалось, благодарность давалась ему так же нелегко, как мне — признание того, что я в ком-то нуждаюсь.

Его слова были полны смирения и понимания. Он был настолько уверен в собственной испорченности, что автоматически отвергал любую мысль о том, что может быть не так ужасен, как сам решил.

Я со вздохом покачала головой и озвучила свои мысли.

— Не думаю, что ты настолько плох, как сам считаешь, там, в глубине души.

— Ты ошибаешься. Я еще хуже.

Ответ прозвучал категорично. От этого стало как-то грустно. В сердце творилась полная неразбериха. Без сомнения, у меня формировалась нездоровая привязанность к единственному человеку, который за последние годы отнесся ко мне как к живому существу. К единственному, кто, казалось, был на моей стороне... пусть даже он находился здесь исключительно по делу. Я так долго была одинока. Так слаба.

— Может быть, но я так не думаю, — пробормотала я, а затем, поддавшись порыву, который не смогла подавить, шагнула к нему, приподнялась на цыпочках и прижалась губами к его щеке.

Целомудренно. Невинно. Ничего не значащий жест, и всё же он дернулся под моими губами, словно я ударила его электрошокером.

Я явно застала его врасплох. И хотя всего несколько дней назад он целовал меня так, будто собирался съесть заживо, почему-то этот быстрый поцелуй в щеку показался более интимным.

Это потрясло нас обоих.

Я отстранилась, внезапно смутившись и испугавшись его отвержения.

Я бы этого не пережила.

— В общем, спасибо.

Спотыкаясь, я бросилась в свою комнату и захлопнула за собой тяжелую дверь, прежде чем прижать холодные ладони к пылающим щекам.

17. Катарина

К следующему дню сеансы терапии возобновились, и жизнь в «Святой Обители», казалось, вернулась в привычное русло. Полагаю, смерть святого покровителя лечебницы не имела такого уж большого значения, учитывая, что он и так редко здесь появлялся.

Моя кровь закипала, стоило подумать о том, как он расхаживал по городу, упиваясь похвалой и обожанием своих прихожан, возглавляя церковь, куда каждый божий день приходили невинные, доверчивые женщины, такие как моя мать.

Теперь он больше никогда не встанет в храме Божьем и не солжет.

Сестра Вера вышагивала по коридору, направляясь на этаж, где находился кабинет Павла. Я изо всех сил старалась не отставать, несмотря на ноющие ребра.

Мы добрались до кабинета Павла в рекордно короткие сроки. Сестра Вера выглядела напряженной. Ее глубочайшая неприязнь ко мне с каждым днем проступала всё отчетливее.

— Что стряслось, сестра? Что сегодня происходит? — спросила я, не в силах удержаться и не поддеть ее из-за очевидной паники.

Пациентам до сих пор ничего не рассказали о случившемся. Оставили всех в неведении и страхе. Отличная психологическая поддержка. Может, в какой-то момент они и сообщат всем, что Варгас скончался, а может, даже не станут утруждаться.

— Хорошо, что всё возвращается на круги своя после того, что произошло в начале недели.

Сестра Вера покачала головой.

— Расписание «Святой Обители» не твоего ума дело. Просто зайди внутрь и постарайся хоть раз не доставлять проблем.

— Да, сестра. — Я подавила улыбку, заходя в кабинет Павла. Злить сестру Веру всегда было весело. Конечно, она каждый раз отыгрывалась, исправно доставляя меня на ненавистные сеансы, но мне нужно было хоть как-то развлекаться, иначе я бы точно сошла с ума по-настоящему.

Я вошла в комнату и замерла. Дверь мягко закрылась за моей спиной.

Павел выглядел паршиво, несмотря на то, что с той мрачной ночи, когда Варгас повис в петле, прошло уже несколько дней.

Он сидел за захламленным столом. Его глаза покраснели, а в воздухе отчетливо пахло... водкой.

Массимо стоял в углу, как демон на перекрестке, поджидающий заблудшую душу.

— Святой отец? — выдавила я, когда Павел даже не заметил моего появления. Он всё более нервно перебирал бумаги на столе. Услышав мой голос, резко вскинул голову.

— Катарина, ты пришла. — Он уставился на меня так, словно увидел привидение.

— Вы... Время нашего сеанса.

Павел кивнул и потянулся к своей термокружке для чая. Открыл ее, заглянул внутрь, а затем выругался.

— Да, вижу. Что ж, мы могли бы просто отменить сегодняшнюю встречу, но я вспомнил, что отец Лучиано здесь. — Он оттолкнулся от стола и кивнул в сторону Массимо. — Сегодня он проведет сеанс. Я ввел его в курс дела относительно следующего этапа твоей экспозиционной терапии.

После этого Павел направился к выходу, вцепившись в свою кружку так, словно от этого зависела его жизнь.

Дверь за ним закрылась, и на нас обрушилась тишина.

Я встретилась с черными глазами, и по телу пробежала дрожь осознания. Тот вчерашний поцелуй в щеку теперь казался мигающей неоновой вывеской над моей головой, которую невозможно было игнорировать. Каким-то шокирующе интимным.

Он выпрямился и по-звериному мягко прошелся по комнате. Я легко могла представить его в армии. Он двигался как человек, знающий, как использовать свое тело в качестве оружия. Смертоносного оружия. В нем чувствовалась абсолютная уверенность, и это пугало, и... возбуждало. Несомненно возбуждало.

Сексуальный, опасный, и он был твердо намерен заполучить меня.

Массимо прошел мимо меня к двери и повернул замок.

Он убийца. Откуда тебе знать, что он не передумает и не решит забить на вашу маленькую сделку?

— Я не знаю. Я просто верю, — пробормотала я едва слышным шепотом.

Сердце забилось сильнее, пульс запрыгал в венах. Я не была уверена, страх это или возбуждение. Да и что я вообще знала о возбуждении? Как я уже говорила ему, меня даже ни разу нормально не целовали. Выросшая с религиозной матерью-одиночкой, я не хотела позорить ее, заработав дурную репутацию в нашем районе. Наша небольшая община обожала сплетни, а поскольку мы были иммигрантами без мужчины в семье, нам и так доставалось с лихвой.

Я хочу стать твоим первым во всем. Эта фраза крутилась в голове на повторе с той самой ночи, когда он произнес эти слова. И я согласилась... согласилась, как полная дура, даже не подумав о том, как справлюсь с таким мужчиной, как Массимо Лучиано, в роли моего первого мужчины.

Я повернулась, чтобы посмотреть на него.

— Что ты делаешь? — спросила я. И почему мой голос звучал так приглушенно?

Он поглотит тебя целиком.

— Убеждаюсь, что нам никто не помешает во время сеанса. Это протокол Павла.

— Но у нас не будет сеанса, — заметила я.

Массимо встал передо мной, прислонившись к массивному столу Павла.

— Разве?

Я уставилась на него.

— Ты серьезно?

— Серьезнее некуда. Иди переодевайся.

Он дернул головой в сторону ширмы в углу.

Я просто стояла и смотрела на него: растерянная, потрясенная и, честно говоря, возбужденная. Моя мать сгорела бы со стыда, узнав, что я возбуждаюсь от дьявола в рясе священника, который собирается провести на мне какую-то извращенную терапию от эротических фантазий.

От одной этой мысли кровь прилила к щекам. Мое лицо, наверное, стало цвета помидора.

— Я не работаю бесплатно, micetta. Клиенты всегда вносят хотя бы задаток до того, как дело будет сделано.

Его взгляд опустился к моим ногам, аккуратно сдвинутым вместе в заляпанных грязью белых кроссовках. Затем медленно повёл глазами вверх по моим ногам, и каким-то образом даже мешковатые спортивные штаны заставили меня почувствовать себя едва

Я забыла обо всем этом.

Его глаза остановились на моих: теплые и порочные.

— Время платить по счетам, маленькая бродяжка.

Не успев как следует всё обдумать, я обнаружила, что уже стою. Подошла к ширме и скользнула за нее. Там я положила руку на медицинскую рубашку, которую надевала трижды в неделю. Обычно при мысли о том, что должно было произойти, меня охватывало отвращение.

Павел прекрасно знал, почему я здесь, как и Варгас. Я не была настоящей пациенткой, я была заложницей, и тем не менее он годами настаивал на проведении надо мной своих извращенных терапий три раза в неделю. Потому что он получал от этого удовольствие. Потому что знал, что я не смогу пожаловаться. Потому что Варгас хотел, чтобы я страдала.

Но сейчас, снимая с себя одежду и зная, что Массимо ждет снаружи, я почувствовала нечто странное и новое. Новая ассоциация, перекрывающая травму.

Что-то восхитительное затрепетало внизу живота, когда я вышла к нему.

Массимо стоял скрестив руки на груди, глядя на ширму и ожидая моего появления.

— Не могу сказать, что когда-либо интересовался медицинской модой, но ты... на тебе это выглядит хорошо.

Я понятия не имела, как реагировать на комплимент, поэтому просто шагнула вперед.

— Куда мне сесть? — спросила я и тут же поморщилась, когда его улыбка стала ещё шире.

— Хороший вопрос, — сказал он и кивнул на кресло, в котором я обычно сидела во время извращённой терапии Павла. Телевизора нигде не было видно.

Я опустилась в кресло и стала наблюдать за приближающимся Массимо.

Он неспешно подошёл и принялся обходить меня по кругу.

— После вчерашнего вечера я много думал о твоих первых разах, — произнёс он негромко, и по телу тут же пробежала дрожь.

Неужели тот момент в коридоре значил для него столько же, сколько для меня?

— Руки, — велел он после короткой паузы.

Я сглотнула тугой комок нервов. Подняла руку и позволила ему закрепить ее в фиксаторе на подлокотнике.

— Ты дрожишь, — заметил он. — Боишься?

— Да. Постоянно, — призналась я.

Зафиксировав одну руку, он остановился и положил ладонь мне на макушку. Затем погладил по волосам куда нежнее, чем можно было ожидать от человека, способного на такую жестокость.

— Тебе больше не нужно бояться. Ты отдала себя мне. Ты у меня в долгу, и чтобы выплатить его, ты должна быть целой и невредимой. Наша сделка сделала тебя моей, а к моему никто не прикасается… кроме меня.

Он привязал мою вторую руку к креслу, но остальное трогать не стал. Ни ремней на ногах, ни на голове.

Затем опустился передо мной на колени. В этот момент Массимо как никогда походил на демонического священника: привычным движением раскрыл свой маленький нож с костяной рукоятью и провёл лезвием по сутане, очищая его.

— Ты доверяешь мне, Катарина? — пробормотал он.

— Нет. — Ответ сорвался с губ мгновенно.

Он тихо рассмеялся.

— Умница. Но скоро ты поймешь, что я всегда держу слово. Если я говорю, что ты в безопасности, значит, ты в безопасности. Если говорю, что кому-то, что он покойник, значит, он покойник, и ничто этого не изменит. Я всегда держу свое слово.

Он приставил лезвие ножа к вырезу моей медицинской рубашки и сделал точный разрез вниз, разделив ткань на две половины.

— Думаю, сегодня мы ее сожжем. Ты больше никогда ее не наденешь.

Соски затвердели, по коже пробежали мурашки. Я до мельчайших деталей ощущала каждое его движение, когда он отложил нож и переключил внимание на ткань. С нарочитой медлительностью он раздвинул края рубашки, обнажая мою грудь для своего жадного взгляда.

Лицо вспыхнуло, жар стремительно расползался по шее к груди.

Его взгляд блуждал по моим грудям. Края медицинского пластыря были едва заметны, выглядывая из-за ребер. Моя грудь вздымалась от частого дыхания; я так нервничала, что не могла перестать судорожно глотать воздух.

Массимо склонил голову набок, лениво рассматривая меня, а затем, словно непроизвольно, облизнул губы.

Он выглядел голодным.

Его огромные руки легли мне на грудь.

— Сегодня я заставлю тебя кончить и подарю тебе этот первый раз. Стану единственным мужчиной, который покажет тебе, на что ты способна. Первый настоящий оргазм из многих.

Его пальцы сомкнулись на моей груди, и мозг отключился. Ладони были такими горячими и мозолистыми — в самом лучшем смысле этого слова. Они полностью накрыли грудь, прошивая тело обжигающим теплом. Он медленно провел пальцами, лаская, а затем, когда я привыкла к ощущениям, его движения стали более уверенными. Вскоре он уже взвешивал мои небольшие груди в ладонях, потирая большими пальцами затвердевшие соски, отчего я начала извиваться. Он правильно сделал, что связал мне руки. Я бы ни за что не смогла усидеть спокойно под таким эротическим напором.

Это было лучше, чем я могла себе представить.

— Тебе нравится, маленькая бродяжка? — мягко пробормотал он.

Я кивнула — сгорая от стыда, одурманенная и испытывая целый спектр других чувств.

— А как насчет этого? — продолжил он и поверг меня в шок: наклонился, раздвинул мои ноги так, чтобы поместиться между ними, и прижался ртом к моей груди.

От первого же прикосновения его горячего, влажного языка к моей разгорячённой коже я вскрикнула. Я не могла сдержаться. Я чувствовала, что плавлюсь. Внутри всё сочилось влагой. Мои бёдра стали липкими, и я не могла перестать тереть их друг о друга. Вот оно. Те похотливые мысли, которые Павел пытался стимулировать во мне годами, и всё же это был самый первый раз, когда я почувствовала хоть что-то подобное.

Я выгнулась дугой, желая отдать Массимо как можно больше себя, и он ответил тем, что безжалостно засосал мои соски, посасывая и перекатывая твердые бугорки губами, пока я не начала тереться ноющей киской о сиденье в отчаянных поисках облегчения.

— Позволь мне помочь тебе, micetta, — прошептал Массимо за секунду до того, как остатки рубашки были сорваны, и его пальцы нашли мои трусики.

Мои мокрые трусики. Я насквозь промочила их от желания к этому мужчине и его дьявольским прикосновениям.

Он хрипло вдохнул, оторвавшись от моих припухших сосков, уткнулся лицом в трусики и сделал глубокий вдох. Его грудь расширилась, когда он втянул в

— Вот в такой рай я готов поверить, — пробормотал он, скользнул рукой под резинку моих трусиков и дернул.

Честно говоря, они повидали виды. Старые и застиранные, но всё же человек не должен уметь вот так просто срывать ткань прямо с чужого тела, верно?

Он взял мое уродливое, посеревшее от времени белье, скомкал в кулаке и шокировал меня тем, что поднес его к лицу. Он уткнулся носом в ткань и снова глубоко вдохнул.

Я не могла отвести взгляд. Это казалось таким порочным. Таким возвышенным.

— Я оставлю их себе. Плата за то, что пройдешь со мной путь в ад, — сказал он, после чего сунул комок белья в карман.

— Что теперь? — спросила я, ошеломленная и едва переводя дух.

— А теперь я помогу тебе увидеть Бога, — загадочно произнес он. Затем взялся за мои ноги, обхватил их под коленями и потянул на себя.

Моя задница съехала вперед, пока не оказалась на самом краю кресла. Он закинул мои колени на подлокотники и широко развел мне ноги.

Я сжалась, и меня окатило стыдом. Я чувствовала себя такой беззащитной. Я чувствовала всё и сразу.

Затем Массимо провел пальцами вверх по внутренней стороне бедра, и я забыла, как думать. Он запустил пальцы в волоски на моей киске и нашел скользкие, мокрые складочки. Начал исследовать их, покрывая пальцы моими соками, пока я извивалась, отчаянно желая большего и в то же время боясь этого.

Один палец проник внутрь, и я дернулась навстречу.

Массимо тихо выругался.

— Нам придется растянуть эту маленькую киску, прежде чем ты сможешь принять меня. Кажется, ты мне сейчас палец оторвешь, — процедил он.

— У тебя большие пальцы, — запротестовала я.

Он хрипло усмехнулся.

— О, детка, ты еще не видела большого, но увидишь.

Я закатила глаза, пока он неглубоко двигал пальцем внутри. Ну конечно же, он был огромным. Должна же была откуда-то браться эта самоуверенность.

Затем его большой палец нашел мой клитор, а внутрь скользнул второй. Я напряглась и вскрикнула.

— Как же сладко ты звучишь, когда мокрая и отчаянная трешься о мою руку. — Ухмылка Массимо выводила из себя.

Я хотела дать ему пощёчину. Я хотела поцеловать его.

Он кружил по клитору, толкаясь пальцами внутрь, пока его вторая рука ласкала мою чувствительную грудь. Ловкими пальцами он сжал один сосок, а губами припал к другому.

Этого было слишком много. Напор казался безжалостным. Я взлетала на неумолимой волне наслаждения. От этих чувств не было спасения. Киска пульсировала, грудь ныла, и я знала, что сейчас кончу.

Нарастающее чувство пугало, но в то же время пьянило, словно я достигла вершины американских горок и одновременно испытывала страх и головокружение. Я извивалась, как дикарка, удерживаемая на месте лишь привязанными руками. К этому моменту я уже откровенно насаживалась на его руку, и в воздухе стоял громкий хлюпающий звук.

— Это ты, моя маленькая бродяжка. Ты и то, как тебе нравятся мои прикосновения, — прошептал он мне в ключицу, а затем поднял голову и оказался совсем близко.

— Я-я… сейчас... — начала я и осеклась, сгорая от смущения, но было уже слишком поздно отступать.

— Хм, да, так и есть. Сейчас ты кончишь, зальешь это проклятое кресло своими сладкими соками и будешь думать обо мне в этот момент. Поняла?

Я кивнула, слишком потерявшись в ощущениях, чтобы до конца понять его слова. Если бы он сказал мне сейчас спрыгнуть с крыши, я бы, наверное, согласилась.

— Хорошо, детка, давай. Кончи для меня, с моим именем на губах и моими пальцами в твоей киске... точно зная, кому ты теперь принадлежишь.

Затем он поцеловал меня, его рука двигалась с молниеносной скоростью, толкая меня прямо на гребень этой волны. Я застыла на пике, тело сжалось, кровь закипела, и я начала падать. Я взорвалась вокруг его руки, влага залила мои бёдра, кресло, пол. Массимо целовал меня, не отрываясь, а затем прижался лбом к моему лбу, впитывая моё выражение лица, пока я кончала снова и снова.

— Массимо... Масс! — всхлипнула я, ошеломленная нахлынувшими чувствами. Мое тело казалось чужим. До встречи с этим мужчиной я и не подозревала, что оно способно на такое удовольствие. Сама мысль о сексе так долго была осквернена. Извращена и опошлена злыми людьми... что заставило чувствовать стыд за нечто столь прекрасное.

— Как может грех быть таким... таким приятным? — пробормотала я ему в шею, когда пульсация в теле немного утихла.

— Это не грех, Катарина. Это благословение. И ты не грешница.

Он отстранился, положил руку мне на затылок, удерживая голову в плену, и посмотрел прямо в глаза.

— Ты ангел. Мой ангел.

18. Массимо

Сорвав омерзительную рясу перед строгой душевой рядом с комнатой, я швырнул ее в угол и встал под слегка теплую воду.

Струи ударили в грудь и заскользили вниз, к чертовому месиву на члене. Измазанному в сперме, всё еще полутвердому от вкуса кожи Катарины. От одного лишь воспоминания о звуке, с которым она кончила, кровь снова хлынула в пах.

Я опустил руку, поддавшись искушению ещё раз унять ноющую тяжесть в паху. В тридцать четыре года кончить прямо в штаны было не совсем тем, чего я ожидал от жизни.

Но встретить её я тоже не ожидал.

Ладонь скользнула по члену, размазывая пролитую для нее сперму по стволу и головке. Мгновенно наступила полная эрекция, стоило лишь позволить воспоминаниям о том сеансе терапии заполнить мысли. Запах ее кожи, ощущение влажной киски, жадно сжимающей пальцы, её стоны, остекленевший взгляд, прикованный ко мне.

Блядь. Движения руки ускорились, удовольствие прокатилось вверх по позвоночнику и отдалось в ногах. Уперевшись ладонью в холодную, мутную плитку на стене, я принялся беспощадно дрочить.

Когда я снова был близок к разрядке, мои мысли унеслись от сеанса терапии к прошлой ночи. Когда Катарина стояла в тёмном коридоре и смотрела на меня снизу вверх широко распахнутыми, ясными глазами.

— Не думаю, что ты настолько плох, как сам считаешь, там, в глубине души.

От ее сладкого шепота на кончике члена выступило предсемя.

А потом я вспомнил, как она привстала на цыпочки и прижалась губами к моей щеке. Она поцеловала меня, зная, кто я и что из себя представляю. Её светлая, добрая душа проникала в мою тьму. Без страха.

— Спасибо.

Я мощно кончил, сперма выплеснулась из яиц. Забрызгала плитку под ногами, оставляя полосы у слива и смешиваясь с водоворотом успевшей остыть

Сбавив темп, я медленно выжал последние капли семени; голова шла кругом от опьяняющих мыслей о моей маленькой бродяжке.

Она возникла из самой кромешной тьмы, в которой мне доводилось бывать, — ослепительный свет, разгоняющий мрак со всех сторон.

И околдовала меня. Заразила.

Она была опасна. Была проблемой...

И я никогда ее не отпущу.

На следующий день в «Святой Обители» царила напряженная атмосфера, и причина тому быстро прояснилась.

У дверей лечебницы выстроилась вереница первоклассных черных броневиков. Процессия мужчин в черных костюмах проследовала через здание, направляясь в личный кабинет Варгаса.

Centrium Group явились зачищать следы своего ручного экс-священника. Накануне мелькала мысль вломиться в кабинет Варгаса, чтобы выяснить подноготную «Святой Обители», но этим уже занималась Джада, так что рисковать прикрытием не имело смысла.

Пока люди из Centrium Group делали свою работу, я держался в тени. Привлекать лишнее внимание ни к чему, пока не придет время отсюда убираться. Как только Павел и Бенедикт будут мертвы — возможно, и Блэквуд тоже, — а Катарина окажется рядом со мной.

Я пробрался на чердак с удачно расположенным окном, откуда хорошо просматривался фасад здания. Поднеся к глазу оптический прицел снайперской винтовки, я стал наблюдать за людьми, которые входили и выходили из здания, вынося коробки из кабинета Варгаса.

Болгарская мафия?

Очевиднее некуда: эти парни с тем же успехом могли носить на шеях бейджи с указанием своей принадлежности к «семье». Сразу было видно, что эти люди опасны. Двигались совсем не как офисный планктон какой-нибудь корпорации. Значит, Варгас служил ширмой для торговли людьми. Вполне логичный вывод. Он обеспечивал «Святой Обители» налет респектабельности и церковные связи, которые обычно не подвергались сомнению. Стоит какому-нибудь благотворительному проекту оказаться под крылом Церкви, и он почти автоматически ускользает от пристального внимания. Именно поэтому «Святая Обитель» столько времени действовала у всех на виду. А у мафиозной семьи вполне могли найтись связи в местной полиции, чтобы никто не начал копать слишком глубоко. Особенно если речь шла о ком-то вроде Катарины, которая знала слишком много.

Главный вопрос в другом: почему ее не убили? Она явно сидела у них как кость в горле. В этой истории крылось двойное дно, и внутреннее чутье подсказывало, что даже сама девушка не знает всей правды.

Рассказывать Катарине о матери я не стал. Честно говоря, это было бы жестоко. Ей и без того хватало боли. Новость о смерти человека, ради которого она столько вынесла, могла окончательно ее сломать. Она узнает правду потом, когда окажется на свободе, в безопасности, и все ее демоны будут повержены.

Я об этом позабочусь.

Подкатил еще один автомобиль в сопровождении мотоциклов. Сам директор? Лучше не отсвечивать, учитывая, что план держался на том, чтобы Павел и Бенедикт не представили меня боссу. Они считали, что я прислан болгарами следить за ними. Именно это и входило в задачу убитого мной Кристофа. Прикрытие могло треснуть в любой момент. Неуязвимостью я не отличался. В конце концов, я и так здесь засиделся. План был простым: зайти, убить Варгаса, выйти и больше никогда не переступать этот порог. Никто бы и опомниться не успел, чтобы задавать лишние вопросы.

Но из-за Катарины я всё еще торчал в Обители, рискуя быть раскрытым.

Я не сводил прицела с директора. Сейчас было бы так легко нажать на спуск. Один выстрел, и он мёртв. Возможно, вместе с ним рухнула бы и вся мафиозная структура, стоявшая за ним, а «Святую Обитель» наконец закрыли бы. А до главарей я добрался бы позже. Навестил бы Павла и Бенедикта у них дома, когда они уже решили бы, что опасность миновала…

Однако я понятия не имел, как устроена иерархия в Centrium Group или в курирующей их семье. Вдруг у босса подрастал амбициозный сынок, только и ждущий возможности перехватить бразды правления. Ясно одно: смерть директора немедленно погрузит лечебницу и всех пациентов в хаос. В этой суматохе нас с Катариной могло раскидать по разным сторонам. А такого риска я себе позволить не мог.

Я взял на себя смелость растолочь таблетки, которые ежедневно должен был скармливать Катарине, и подсыпать их в запасы вина, хранящиеся в личной столовой Бенедикта и Павла. После смерти Варгаса они стали слишком усердно причащаться кровью Христовой, так что с дозировкой я, возможно, немного переборщил. Будет крайне любопытно взглянуть на эффект, учитывая, что Катарину этой дрянью пичкали годами.

Мой собственный забавный эксперимент. Пожалуй, в науке действительно есть нечто захватывающее. В остальном оставалось только ждать. Выжидать идеального момента, чтобы прикончить Павла и Бенедикта. Ждать, пока свершится месть Катарины, чтобы забрать ее из этого проклятого места. Ждать информации о Centrium Group. Ждать информации о матери.

Одно сплошное ожидание.

19. Катарина

Кабинет Варгаса очистили. Какие улики скрывались в этих коробках? Как же мне хотелось в них покопаться. Подробности об их жертвах? Записи о пациентках, которые «умерли» при родах, и чьи дети родились «мертвыми»?

Руки так и чесались до них добраться, но я была бессильна. Вместо этого оставалось лишь смотреть, как они выносят эти бесценные коробки на улицу.

— Что думаешь? — спросила Татьяна. Девочка снова рисовала. Новый день — новый пейзаж.

Татьяна родилась здесь, в «Святой Обители». Алонсо как-то размышлял вслух, что она, должно быть, дочь кого-то из здешнего начальства... потому что других детей тут не было.

Сама эта мысль наводила ужас. Это означало, что власть имущие в «Святой Обители» действительно считали местную обстановку подходящей для воспитания собственного тайного внебрачного ребенка. Рассеянно гадая, чьей дочерью она могла бы быть, я смотрела, как девочка хмурится над рисунком, в глубокой сосредоточенности сдвинув брови.

Дочь Бенедикта? Может, Павла? Она могла быть и дочерью Варгаса, но об этом думать не хотелось — ведь это значило бы, что прямо сейчас Татьяна сидит рядом с убийцей своего отца.

Но когда Массимо сделает свое дело, разве это не будет правдой в любом случае?

И то верно. Будь моя воля, все трое влиятельных мужчин «Святой Обители» вскоре были бы мертвы. И я не могла заставить себя грустить по этому поводу. Татьяна и все остальные молодые женщины будут в большей безопасности, когда эти люди исчезнут с лица земли.

Я посмотрела на часы и поняла, что пора идти на сеанс к Бенедикту. Я не видела его уже несколько дней. Павел то и дело мелькал по всей

Я побрела к кабинету Бенедикта, но резко остановилась, заметив в коридоре толпу мужчин в черных костюмах.

Не успела я попятиться, как дверь кабинета распахнулась.

— Клянусь, мы всё контролируем. Тестирование идет просто отлично.

— Ты какой-то дёрганый, Бенедикт. Возьми себя в руки. Если собираешься взять на себя обязанности Михаила, пора собраться и начать соображать как следует.

Лицо Бенедикта пошло пятнами: местами багровое, местами болезненно-бледное. Выглядел он отвратительно. Даже хуже Павла, а это уже о многом говорило.

— Как продвигается работа с новой сывороткой? — Директор был здесь. Как он тогда назвался? Сергей, точно.

— Очень хорошо, я на последней стадии тестирования.

Сергей вздохнул.

— И всё же... ты отстаешь по всем остальным показателям, не думай, что я этого не заметил. Теперь, когда у вас нехватка кадров, разве всё не станет только хуже?

— У нас есть отец Лучиано, чтобы взять на себя часть работы... — произнес Бенедикт Сергею, прежде чем тот обернулся и увидел меня.

Дерьмо. Бенедикт собирался рассказать Сергею о Массимо?

Останови его, сейчас же!

Голос в голове молчал уже довольно долго. Из-за ее внезапного крика я бросилась к беседующим мужчинам. Я не совсем понимала, почему помочь Массимо скрыть свое присутствие здесь казалось жизненно важным, но внезапно ничто не имело большего значения. Он не вдавался в подробности своего прикрытия, но можно было догадаться, что он не хотел, чтобы слухи о нем расползались.

— Директор, — позвала я, кое-как обретя голос.

Все головы в коридоре — Бенедикт и пятеро или около того охранников — повернулись ко мне.

Я вдруг запнулась. Черт, что мне сказать?

Но директор Сергей смотрел на меня, забыв о разговоре с Бенедиктом, и это было единственным, что имело значение.

Подойдя к ним, я сбавила шаг.

— Я... здравствуйте. Не знаю, помните ли вы меня, — выпалила я.

Сергей медленно кивнул.

— Мисс Дмитрова. Катарина, верно?

— Да, — подтвердила я.

— Чем могу помочь, дитя?

— Я-я просто хотела поздороваться, — выдавила я из себя. Что за бред?

Бенедикт просверлил меня взглядом, а по лицу Сергея скользнуло оценивающее выражение, пока он меня разглядывал.

— В прошлый раз вы предлагали поужинать вместе. Я была бы рада, если предложение всё еще в силе, — пролепетала я. Прекрасно, теперь я без всякой причины напрашивалась на ужин к директору Centrium Group. Ну и ладно, пусть считает меня сумасшедшей. В конце концов, именно поэтому я здесь и находилась.

Сергей долго смотрел на меня, а затем повернулся к Бенедикту.

— Эта молодая женщина выглядит растерянной и встревоженной. Ваши пациенты обычно находятся в таком состоянии? Или это касается только этой пациентки? — осторожно спросил он.

Не успела я понять, о чём, чёрт возьми, вообще идёт речь, как он снова повернулся ко мне.

— Увы, сегодня я спешу. Понимаю, последние события могли выбить вас из колеи, но не волнуйтесь, Катарина, вы в безопасности.

Я не знала, что на это ответить, поэтому просто кивнула.

— Отец Бенедикт поможет вам почувствовать себя лучше. Доверьтесь ему, его терапии и лекарствам. Я верю в силу медикаментов и молитвы.

— Хорошо, — пробормотала я, кивая, чтобы показать свою заинтересованность в его словах.

— Мы увидимся во время моего следующего визита, дитя, и обязательно поужинаем, — сказал Сергей и похлопал меня по руке.

Я подавила желание отшатнуться. В этом мужчине было что-то отталкивающее. Он инстинктивно мне не нравился.

— Конечно, звучит здорово, — ответила я.

Он одарил меня натянутой улыбкой и обратился к Бенедикту:

— Оставляю ее в ваших руках, святой отец. Не разочаровывайте меня.

Затем директор зашагал прочь, а Бенедикт мертвой хваткой вцепился мне в руку.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он. Вблизи священник выглядел еще хуже, чем всего неделю назад. Глаза налились кровью, зачес на лысине растрепался. Ряса была местами испачкана едой, и от него дурно пахло. Кисло, как от старого вина.

— В кабинет, — прошипел он и грубо втащил меня внутрь, позволив двери захлопнуться за нами.

Швырнул меня в кресло перед столом, а сам прошел к своему месту. По рукам пробежало нервное покалывание; вцепившись в подлокотники, я настороженно наблюдала за ним.

— «Не разочаровывайте меня», говорит. Что за гребаная шутка, — пробормотал Бенедикт.

Я никогда не слышала, чтобы он говорил со злостью или ругался. Казалось, он рассыпается на части.

Он начал возиться с какими-то белыми таблетками, и сердце ухнуло вниз. Собирается сам дать мне лекарство? Черт.

— Разве отец Лучиано не придет на сеанс?

— Что? — Бенедикт резко вскинул голову. — Почему ты спрашиваешь?

— Просто он сказал, что придет... и он контролировал прием моих лекарств, — слабо напомнила я.

Бенедикт посмотрел мне прямо в глаза, и меня пронзило чувство тревоги. Дерьмо. Добрый отец и правда был сам не свой. Непредсказуемый и опасный.

Как бы мне хотелось, чтобы Массимо был здесь. Внезапно стало страшно.

— И? Я глава «Святой Обители» — с тех пор, как несколько дней назад кое-кто решил, что не справляется с ответственностью. Мне не нужно, чтобы кто-то вмешивался в дела моих пациентов. — Бенедикт сдвинул брови. — Если подумать, все проблемы начались, когда сюда приехал отец Лучиано. До этого всё было прекрасно. А потом появился этот человек, и теперь всё разваливается на части.

Он огляделся с безумным блеском в глазах. Резко выдвинул ящик и достал флакон со шприцем.

Блядь.

— Как, по словам Павла, ты назвала Лучиано при первой встрече? — бессвязно забормотал Бенедикт. — Люцифер? — Он усмехнулся. — Возможно, ты попала в самую точку, Катарина. Давай проверим эту гипотезу.

— Святой отец, думаю, вам стоит позвать Павла или Массимо. Вы плохо выглядите, — сказала я, пытаясь его успокоить.

Его глаза расширились, когда до него дошел смысл моих слов.

— Массимо? — переспросил он.

О нет. Я проговорилась и назвала его Массимо.

Бенедикт резко встал, стул с визгом проехался по плитке. Сунув флакон и шприц в колпачке в карман, он снова принялся рыться в столе.

Сердце даже не успело успокоиться, как Бенедикт достал оттуда кое-что еще.

Пистолет.

Я недоверчиво уставилась на оружие. Ну да — неужели пистолет был таким уж сюрпризом, учитывая, что Бенедикт торговал детьми и продавал органы на черном рынке? Вряд ли. И всё же... я была в шоке, увидев ствол, зажатый в его руке.

— Думаю, пришло время проверить преданность отца Лучиано.

Сердце, казалось, подпрыгнуло к горлу, когда он навел на меня пистолет.

— Вставай. Живо. Ты идешь со мной.

Бенедикт провел меня через крыло лазарета, и мы не встретили ни единой души. Не то чтобы кто-то мог мне помочь, кроме Массимо, но его нигде не было видно.

Приблизившись к одной из операционных, я остановилась.

— Давай, заходи.

Я покачала головой. Страшное предчувствие подсказывало: если я войду в эту комнату, то больше никогда не выйду.

Дуло уперлось мне в спину, и Бенедикт прошептал на ухо:

— Живо. Или умрешь прямо здесь.

Варгас говорил, что меня трогать нельзя, и именно поэтому от меня не избавились. И я верила, потому что зачем еще им было так долго держать меня в живых? Но Бенедикт вел себя неадекватно. Я понятия не имела, чего ожидать.

— Святой отец! — раздался за спиной удивленный голос.

Сестра Вера. Если и был кто-то, кто точно мне не поможет, так это она.

— Приведите отца Лучиано. Живо, — рявкнул Бенедикт на монахиню.

Видела ли она пистолет, прижатый к моей спине, учитывая сутану Бенедикта, я не знала, но она всё равно поспешно удалилась, предположительно, чтобы выполнить приказ.

— Посмотрим, кто такой отец Лучиано на самом деле, — произнес Бенедикт и толкнул меня к дверям.

На этот раз я не сопротивлялась.

Массимо скоро будет здесь.

20. Массимо

Директор едва успел уехать, прихватив с собой вооружённую охрану и компрометирующие улики, как ко мне поспешила сестра Вера. Я как раз искал Катарину, переходя из столовой в художественную мастерскую, потом в офис.

Она нигде не появлялась.

— Отец Лучиано! — сестра Вера почти подбежала ко мне. На её поджатом лице читалась паника. — Отец Бенедикт срочно требует вас к себе. Он в медицинском крыле. Операционная номер два.

Какого черта?

Кивнув Вере, я рванул в сторону медицинского крыла. Что вообще Бенедикт забыл в операционной? Если он собирался попросить меня подменить отца Варгаса и помочь украсть ребенка у какой-нибудь бедняжки, или, блядь, ее органы, его ждало жестокое разочарование. Если бы я и доставил кому-то термобокс с органами, то только с его собственными.

Добравшись до операционной, я толкнул дверь и тут же замер.

Мозгу потребовалась секунда, чтобы осознать увиденное.

Катарина лежала на операционном столе, надёжно зафиксированная ремнями. Стоило мне войти, как она тут же повернула голову в мою сторону. Глаза были широко распахнуты.

Она была в ужасе.

Отец Бенедикт стоял у окна на другом конце операционной. На нём были маска и хирургический халат, чтоб его, словно он и вправду собирался кого-то оперировать.

Он резко обернулся на звук шагов, и я сразу понял: что-то не так. Его кожа пошла пятнами, а во взгляде сквозило безумие. Хм, похоже, сочетание недавнего стресса и лошадиных доз того, чем они пичкали Катарину, окончательно расплавило ему мозги.

Какая жалость.

Повисла тишина; мы втроем смотрели друг на друга. Полный абсурд. Мне почти захотелось рассмеяться.

— Вы хотели меня видеть? — Я вопросительно поднял бровь, глядя на Бенедикта.

— Да, хотел. Разве ты не должен помогать здесь? Или ты только и делаешь, что докладываешь Сергею обо всём, что происходит? А может, ты здесь по другой причине? Говори правду!

Я прищурился, глядя на Бенедикта. Старик окончательно свихнулся.

— На что именно вы намекаете, святой отец?

Бенедикт облизал нижнюю губу, мигом убивая тот мрачный юмор, что зародился у меня в груди от сюрреалистичной картины, которую он устроил в операционной.

Он сунул руку в карман и достал пистолет.

— Я к тому, что если ты тот, за кого себя выдаешь, то должен помогать и с другими делами Святой Обители. Прямо сейчас. — Он махнул стволом, приказывая подойти. — Возьми шприц с подноса и набери пятьдесят кубиков из флакона.

— Что это? — спросил я, оттягивая момент.

— Кое-что, над чем я работал годами. Сергей устал ждать. — Бенедикт злобно уставился на Катарину. — На ней и проверим. Должна же от нее быть хоть какая-то польза. Выполняй.

Он взвел курок, направив дуло на меня. Старая модель револьвера. Этот щелчок отрезвлял. Судя по всему, Бенедикт не шутил.

Я подошел к подносу, стоявшему совсем рядом с Катариной. Её взгляд был полон паники, и теперь эти широко распахнутые глаза не отрывались от меня. Рот затыкал кляп, лишая её возможности говорить. На ресницах дрожали слёзы.

Бенедикт только что поднялся на несколько строчек вверх в моём списке на устранение.

— И… какого результата мы рассчитываем добиться? Насколько я понимаю, директору не терпится увидеть прогресс, — как бы между прочим поинтересовался я.

Бенедикт кивнул.

— Усиленная потеря памяти, спутанность сознания, обезболивание и формирование зависимости. Лучший контроль над пациентами, возможность проводить операции по необходимости с меньшим медицинским вмешательством после. Послеоперационный уход обходится дорого, — произнес он, опуская взгляд на поднос.

Там лежал идеально разложенный набор хирургических инструментов. Я мысленно пересчитал их, медленно наполняя шприц.

— Разумеется, главное преимущество — подавление похотливого, греховного поведения здешних пациенток и всех девушек, достигающих зрелости. Это будет мощное средство. Способ, наконец, обуздать искушение Евы, чтобы Адам мог и дальше идти более праведным путем.

Теперь он просто бредил; на губах выступила слюна, и, кажется, у него начался нервный тик. Глаз бешено дергался.

— Вколи ей, и посмотрим, сработает ли. Может, она и особенная, но если всё пойдет так, как я задумал, директор никогда не узнает, что мы ставили опыты на ней. Он будет просто впечатлен.

Я кивнул и подыграл: выпустил воздух из шприца, а затем шагнул ближе к Катарине.

Поднося иглу как можно ближе к ее руке, я медленно выдавил длинную струю жидкости на пол. С ракурса Бенедикта разглядеть что-либо было невозможно. Ему вообще с трудом удавалось на чем-то сфокусироваться. Воспользовавшись его рассеянностью, я закончил имитировать укол и положил шприц на поднос.

— А теперь?

Священник хмыкнул, бегая глазами по сторонам. Он посмотрел на меня с недоверием.

— Ты... ты говоришь правильные вещи, и вроде бы делаешь их, но вдруг это лишь спектакль? Всё дерьмо началось, когда ты появился здесь.

Пистолет снова уставился на меня. Черт. Бенедикту придется умереть раньше, чем я планировал.

Смешок вырвался сам собой.

— Уверен, ваши пациенты бы поспорили. Думаю, плохие вещи творятся здесь уже очень давно. Слишком давно.

Он нахмурился, ствол в его руке дрогнул.

— Вот видишь, ты говоришь лживыми речами, — процедил он. — Если хочешь доказать, что ты союзник, возьми скальпель и вырежи у Катарины какой-нибудь орган. Не жизненно важный. Чтобы не бросалось в глаза. Почки будет достаточно.

Я усмехнулся и оперся руками о металлический стол, на котором металась Катарина.

— Господи Иисусе, отец. Даже для

— Невинные! Пятнадцатилетняя беременная девка не может быть невинной. Она согрешила! И поплатится за это! Режь эту суку прямо сейчас, или я прикончу тебя на месте, — предупредил Бенедикт.

Я опустил руку к скальпелям и провел по ним пальцами, выбирая тот, что выглядел опаснее всего.

— Ладно, святой отец, ладно. Я понял. — Опустив взгляд, я посмотрел в полные боли глаза Катарины. — Я знаю, что должен сделать.

Я приставил лезвие к ее животу; девичье тело напряглось, пытаясь вырваться, а сквозь кляп прорвались стоны, заполняя палату.

Бенедикт следил за моими движениями, в предвкушении покусывая внутреннюю сторону щеки.

Не дав стали коснуться ее кожи, я перевернул скальпель, легко подбросил, поймал и метнул вперед.

Лезвие вонзилось Бенедикту в шею прежде, чем тот успел сообразить, что произошло. Он завертел головой, ничего не понимая; хватка ослабла, и дуло опустилось. По шее потекла кровь. Сонная артерия пробита. Он окончательно выронил оружие, пытаясь вытащить скальпель, и рухнул на колени. По полу зазмеился красный ручеек. Я направился к нему. Проходя мимо диспенсера, вытащил несколько бумажных полотенец и бросил их на пол. Убирать кровь куда проще, если действовать быстро.

Священник извивался, всё еще пытаясь ухватиться за рукоять.

— Давай помогу, — пробормотал я и выдернул лезвие. Хлынул новый поток, заливая бумажные полотенца. Я цокнул языком, глядя на кровавые пятна, впитывающиеся в ткань на рукаве. — Ну и беспорядок. Каким же омерзительным мешком с кровью и костями ты оказался, грязный старый грешник. Но ты хотя бы быстро умер, чего не заслуживал.

Его глаза остекленели.

Я наклонился и прошептал ему на ухо:

— Наслаждайся пламенем, святой отец. Оно горит для таких, как мы с тобой.

Бенедикт обмяк, когда легкие покинул последний вдох.

Блядь. Я огляделся. Ну и бардак. В работе я действовал совершенно иначе. Всегда был методичен, точен и никогда не оставлял следов.

Уборка займет время, не говоря уже о том, что убивать Бенедикта так рано в мои планы не входило. Я вытер заляпанные красным руки о сутану, стараясь хоть немного очистить кожу.

Затем со вздохом выпрямился и подошел к Катарине. Она максимально вывернула шею, но этого не хватало, чтобы увидеть лежащее внизу безжизненное тело. Предварительно еще раз вытерев руки о ткань, я развязал кляп, а затем освободил запястья.

Медленно помог ей сесть.

Она дрожала. Кожа побелела как мел, дыхание стало частым и сбивчивым.

— Дыши, Катарина. Дыши. Ты в безопасности. Теперь я рядом, — быстро сказал я, крепко удерживая её за плечи, чтобы не дать упасть.

Она смотрела на залитый кровью пол глазами, полными ужаса.

— Посмотри на меня, micetta. Смотри на меня, — приказал я, когда мне начало казаться, что она больше никогда не моргнёт.

Она подняла глаза, моргнула раз, другой — и тут же упала в обморок.

Я подхватил её прежде, чем она успела осесть на пол, и прижал к груди. Для моей маленькой бродяжки эти несколько дней выдались слишком тяжёлыми. Смерть Варгаса, изолятор, потом наша сессия… а теперь ещё и жестокое убийство, произошедшее у неё на глазах. И когда она вообще в последний раз ела?

Взяв ее на руки, я направился к двери, стараясь обходить лужи крови. К счастью, черная сутана отлично скрывала пятна. Руки я вытер, а Катарина оказалась вне зоны брызг. Нужно унести ее отсюда, а затем заняться уборкой.

Пора за работу.

Несколько часов спустя я стянул с себя перепачканную кровью рясу, которую только сильнее испачкал, пока заметал следы, и бросил её на пол душевой, прежде чем шагнуть под воду. Горячую воду я выкрутил до предела, но её всё равно казалось недостаточно.

Казалось, кровь Бенедикта въелась в кожу, пропитав каждую пору. Я ожесточенно терся жестким куском мыла, пока тело не покраснело.

Я не убивал так. Я убивал в перчатках, с инструментами, и никогда не пачкался в крови очередного ублюдка. Да, иногда жертвы заставали меня врасплох, но такое случалось редко, а если и происходило — в дело шел запасной план.

Но сегодня я убил не ради работы. В этом не было ничего профессионального.

Это было личное.

Он пытался тронуть Катарину. Навредить ей. Накачать наркотиками и разрезать.

Катарина — моя. Моя.

Темная одержимость, бегущая по венам при одной только мысли о том, что ей могут сделать больно, обидеть или расстроить, не оставляла сомнений: я убью сотню Бенедиктов, чтобы защитить ее.

Слишком давно у меня не было никого, о ком бы я так сильно заботился.

Прошло очень много времени с тех пор, как у меня было что терять, и мне это, чёрт возьми, совсем не нравилось. Я чувствовал себя уязвимым. Беззащитным. Само существование Катарины в этом мире казалось мне угрозой. Будто она становилась частью меня, но частью, отделенной от тела, которую гораздо сложнее уберечь.

Я стоял под душем, пока вода не стала ледяной, а потом стирал сутану, пока в слив не потекла черная краска. Выйдя наружу, я со всей силы выжал ткань и отнес в комнату, чтобы повесить сушиться. К счастью, у меня была запасная. А еще повезло, что после так называемого самоубийства Варгаса в медицинском крыле «Святой Обители» остался только Блэквуд, и никто не помешал мне прибираться. Раньше удача обходила меня стороной, но с приездом сюда я начал думать, что, возможно, я самый везучий ублюдок на свете. В конце концов, я встретил Катарину.

Операционная и моя одежда не выдержали бы проверку ультрафиолетом. Хотя если здешние священники резали людей на куски и крали органы прямо в этих кабинетах, полагаю, ультрафиолет обнаружил бы тут куда больше, чем просто кровь Бенедикта.

Войдя в комнату, я сразу же нашел ее взглядом. Она почти не двигалась, лишь сильнее закуталась в колючее одеяло на моей кровати. К моему счастью, Алонсо всё еще до усрачки меня боялся и покрыл бы отсутствие человека в палате, если бы я ему приказал.

Мой личный ангел крепко

Лишь заперев дверь, повесив сушиться мокрую рясу и подойдя к кровати, я наконец почувствовал, как отпускает сжимавшее сердце напряжение. Она всё ещё была пугающе бледной, но дышала ровно и глубоко.

Волосы разметались по подушке шелковистыми лентами. Ни одна созданная человеком ткань не могла сравниться с ними по мягкости и роскоши.

Я погладил ее по щеке, наслаждаясь гладкостью и бархатистостью кожи.

Здесь она выглядела идеально — невинная и доверчивая, спящая в моей постели.

Именно там, где и должна быть.

Откинув одеяло, я скользнул к ней. Моя замерзшая кожа обожглась о ее тепло. Она на мгновение вздрогнула, когда ее жар встретился с моим льдом. Попыталась отстраниться, даже во сне отвергая внезапный холод в своей уютной постели, но я притянул её к себе, заключив в объятия у своей груди.

Ей не сбежать от меня. Ни сейчас, ни когда-либо. Я зарылся лицом в её волосы на затылке, прижал её мягкое тело к себе и уснул.

21. Катарина

Впервые за долгое время я спала без сновидений.

Мой разум просто отключился, и я покоилась в абсолютной, глубокой, бархатной тьме.

Проснувшись, я запаниковала. Где я? Комната вокруг была незнакомой, а кровать — жесткой. Мне было жарко, слишком жарко, а на шее лежало что-то тяжёлое, и на миг мне показалось, будто меня снова привязали.

Потом он слегка пошевелился во сне, и я уловила его запах. Тогда всё встало на свои места.

Массимо.

Он прижимал меня к своей груди, обхватив руками так крепко, что не оставлял почти ни дюйма свободного пространства, чтобы отодвинуться. Даже во сне его хватка оставалась железной.

Вчерашний день нахлынул потоком. Бенедикт, пистолет, безумие в его глазах. Меня сильно затрясло — воспоминание о крови, брызнувшей на кафельные стены, вернуло меня на три года назад, к Мире.

Я доберусь до них, Мира. По одному.

Сделав глубокий, судорожный вдох, я почувствовала, как наворачиваются слезы. Остановить их было невозможно. Из горла вырвался всхлип. Я сжалась, не желая будить Массимо своими слезами. Это выглядело бы слишком жалко. Почему я вечно так слаба?

Но лавину слез и груз травм, обрушившиеся на меня в момент, когда защитные барьеры были опущены, оказалось не сдержать.

И я сдалась. Я плакала. Навзрыд. Слезы пропитали подушку насквозь. Ткань царапала щеку. Тело сотрясала дрожь. Нужно было встать и отойти от Массимо, пока он не проснулся. Мне вдруг отчаянно захотелось именно этого. Забиться в угол и сломаться в одиночестве.

Но стоило мне попытаться выбраться, как его руки лишь крепче сомкнулись вокруг меня, удерживая рядом с собой.

Я похлопала его по руке.

— Отпусти меня, — взмолилась я сквозь слёзы.

— Нет.

Низкое рычание прозвучало мгновенно. Его объятия стали ещё крепче, прижимая меня к его груди и окутывая теплом.

Я извернулась, насколько смогла, пытаясь оттолкнуть его бедро, прижатое к моей спине.

— Отпусти!

Он перехватил мою руку и резко отстранился, заставив меня рухнуть на матрас лицом вниз. Его тело скользнуло поверх моего; пальцы обхватили запястья, пригвоздив к постели.

Темный взгляд скользнул по моему пылающему, заплаканному лицу.

— Если собираешься расклеиться, делай это в моих объятиях.

— Почему? — выпалила я, чувствуя, как сквозь грусть пробивается раздражение. Я задергалась, изо всех сил пытаясь оттолкнуть его, но всё было тщетно. Скрыться от него и его черного как смоль взгляда было невозможно. Я оказалась как на ладони, и прятаться было негде.

— Чтобы я мог собрать тебя обратно, — мягко прошептал он.

От этих слов я замерла; протесты застряли в саднящем горле. Сердце затрепетало.

— Что? — прошептала я.

Но он не ответил. Вместо этого наклонился и поцеловал меня.

На этот раз поцелуй был нежным: он выманивал меня из того мрачного места, в котором я проснулась, и вытаскивал из болезненных воспоминаний.

— Ангелы не должны проливать слёзы из-за таких людей, как Бенедикт. Это святотатство, — произнес он и провел губами по моим щекам, целуя дорожки от слез.

Я осознала, насколько он тяжелый и как его тело соприкасается с моим в самых правильных местах.

Его член — твердый, длинный и толстый — лежал прямо между моих ног, упираясь в самое чувствительное место. Я заерзала, скользя киской по этой восхитительной твердости, инстинктивно стремясь к тому, что всегда лишь представляла, но никогда не испытывала. Я хотела, чтобы одежда между нами исчезла. Я хотела ощутить его горячую кожу на своей. Я больше не хотела думать. Я просто хотела чувствовать.

Его ладонь легла мне на щеку, затем скользнула назад и сжала волосы на затылке. Он запрокинул мою голову и поцеловал глубже. С голодом. И одновременно с этим толкнулся бедрами, скользя именно так, как мне было нужно.

Я выгнула спину, прижимаясь грудью к его твердому торсу. Одежда начала душить. В этой маленькой комнатке, вдали от остального мира, казалось, будто мы остались одни во всей вселенной.

— Больше никаких слез, micetta, — твердо сказал он; голос звучал низко и хрипло.

Действовала ли я на него так же сильно, как он на меня? Это казалось невозможным. Я была затворницей, живущей в тепличных условиях. Девушкой, забывшей, как выглядит мир за забором.

Тогда как Массимо был искушенным, старше, сильнее... превосходил во всем. Он жил настоящей жизнью, а не просто существовал как побочная мысль, обуза, от которой нужно избавиться.

— Терпеть, блядь, не могу, когда ты плачешь, — пробормотал он мне в губы и приподнялся на одной руке, чтобы другой провести вниз по моей груди и задрать футболку. — Ты из тех людей, которые должны только улыбаться.

Он стянул лифчик, обнажая грудь. А затем наклонился, чтобы втянуть сосок в рот, проходясь языком по затвердевшей вершинке. Это было так приятно. Я лихорадочно дернулась навстречу, желая большего, желая всего и сразу.

Его руки легли на пояс моих спортивных штанов. А в следующее мгновение он уже стягивал их вниз. Вместе с трусиками. Его ладони скользнули по моим бёдрам, оставляя за собой обжигающий след.

Я намокла от одного лишь воспоминания о том, что произошло, когда он прикасался ко мне там в прошлый раз. Он посасывал мои соски, опуская пальцы к щелочке. Ввел один палец чуть внутрь, а затем принялся обводить клитор большим. Я бессовестно металась под ним, возбужденная как никогда прежде. Ужасы прошлой ночи отступали шаг за шагом, стираемые этими новыми чувствами. Новые воспоминания заменяли плохие.

Затем Массимо сдвинулся ниже. Моя футболка так и осталась задранной, а груди распухли и покраснели

— Что ты делаешь? — в панике спросила я.

— Пробую тебя на вкус. Забираю свой очередной первый раз. — Он усмехнулся в мой живот, опустил голову к киске и вдохнул полной грудью. — Тот самый сладкий аромат. Из-за которого я, блядь, потерял голову.

— Подожди... я не принимала душ. Я... тебе не обязательно... — залепетала я.

Он порочно усмехнулся.

— Думаешь, меня волнует, что ты не была в душе? Я хочу, чтобы ты пахла собой, а не дешёвым мылом. Я хочу чувствовать твой вкус, а не химию. Твой запах сводит меня с ума. — Он поднял лицо, чтобы посмотреть на меня, впиваясь в меня глазами. — Возьми на себя ответственность за безумие, которое ты вызвала, и облегчи мои страдания.

Затем он наклонился и лизнул меня. Его язык был горячим, влажным и чертовски сильным. Он провёл им по моей щели, скользя по влажным складкам, нащупывая мой клитор, а затем опустился и проник внутрь меня. Я вскрикнула, и одна его рука скользнула вверх, прикрывая мне рот.

— Тш-ш, ангел. Никто не должен слышать, как ты кончаешь, кроме меня. Этот звук принадлежит только мне. Поняла?

После этих слов Массимо снова вернулся к моему клитору, проводя по нему кончиком языка, пока я поднималась всё выше и выше. Его другая рука скользнула к моему входу. Он смочил пальцы в моих соках и затем осторожно ввёл один внутрь. Я чуть не согнулась пополам — это было слишком хорошо.

— Нам нужно растянуть тебя, помнишь? Мы должны быть усердными и работать над этим каждый день... без пропусков домашнего задания.

Его палец проник глубже, и он добавил второй. Я выгнулась, тая в его руках. Он безжалостно ласкал мой клитор языком, одновременно трахая меня пальцами. Я была настолько мокрой, что чувствовала влагу на внутренней стороне бёдер и на постели подо мной. Я обхватила ногами его плечи, удерживая его лицо на месте, и он усмехнулся, продолжая вылизывать меня.

Я была бесстыдной. Похоть, в которой меня так долго обвиняли, наконец овладела мной. Но она была направлена на одного-единственного человека. Только на Массимо. Я никогда не испытывала такого влечения, как к нему. То, что было между нами, выходило за рамки обычного. Даже в своей неопытности я понимала это. Воздух между нами был заряжен электричеством.

Когда я кончила, у меня посыпались искры из глаз. Прекрасные кристальные вспышки, взрывающиеся под веками. Я всё еще пульсировала от жара и удовольствия, когда он осторожно вытащил пальцы и встал. Резко наклонившись, поднял мои трусики с пола и выпрямился, потянувшись рукой к члену. Это было завораживающее зрелище. Я видела их немало во время этих дурацких сеансов с Павлом, но никогда — такого. Он был впечатляющим: пугающе большим и толстым. Массимо провёл рукой по стволу, нависая надо мной. Неужели он собирался кончить на меня? Я наблюдала с восторженным вниманием и любопытством. Он задвигал рукой быстрее и поднес мои трусики к лицу, глубоко вдыхая.

— Блядь, ничто не пахнет так, как ты, и никогда не будет, — прорычал он.

Его бедра задвигались быстрее; он убрал белье от лица и накинул ластовицу на головку члена как раз в тот момент, когда начал кончать. Из его груди вырвался низкий, грубый стон, а бедра судорожно дернулись. Он излился в мои трусики, поймав каждую каплю спермы в ткань.

Я потеряла счет времени, глядя, как он теряет над собой контроль. На мгновение с него слетела привычная маска очаровательного безразличия. Он был просто собой. Издав долгий вздох, Массимо опустил руки; мои трусики всё еще были зажаты в одной из них.

— Черт, рядом с тобой я чувствую себя так, словно мне снова шестнадцать, — признался он и окинул меня взглядом с ног до головы. — Мой член определенно заново перерождается при виде тебя, маленькая бродяжка. Я никогда не был так готов трахаться, как с тобой. В любое время, в любом месте — я готов.

— Ну, так почему бы нам этого не сделать? — поинтересовалась я, разглядывая его член. В размерах он почти не уменьшился. Несмотря на то, что я заключила самую скандальную сделку в своей жизни, я всё еще оставалась чертовой девственницей.

Я облизала губы, и Массимо застонал.

— Потому что я не стану забирать все твои первые разы разом. Я хочу забирать их один, блядь, за другим... медленно. И ты не будешь меня торопить, — предупредил он. — Как бы сильно тебе ни хотелось, чтобы тебя как следует трахнули.

Его ухмылка говорила о том, что он просто дразнит меня, поэтому я закатила глаза и отвела взгляд.

— В любом случае, что теперь? — спросила я. На его шее поблёскивала серебряная цепочка. Обычно она была скрыта под одеждой. Длинная цепь с плоскими металлическими жетонами. Армейские жетоны? Я так много о нём не знала. Но сейчас было не время об этом думать. Я заставила себя сосредоточиться на его ответе.

— Я убью Павла. Чем раньше, тем лучше. Как только они обнаружат пропажу Бенедикта, события здесь развернутся стремительно. Начнется хаос. — Губ Массимо коснулась легкая усмешка.

— Почему мне кажется, что ты ждешь этого с нетерпением?

— В хаосе я процветаю. Двое мертвы. Остался один. — Затем он поднял руку, в которой всё еще держал мои пропитанные спермой трусики.

— А теперь надень их, как хорошая девочка, и я провожу тебя в твою комнату.

— Надеть их? — воскликнула я, потрясенная этой идеей, но заинтригованная. Почему эта мысль казалась такой возбуждающей?

Он кивнул.

— Зачем?

— Чтобы ты пахла мной, ангел. Чтобы не забывала, кто твой партнер.

— Как будто я могла бы тебя забыть, — пробормотала я, снова закатив глаза.

— Хм, я и впрямь незабываем, не так ли? — поддразнил Массимо и помог мне подняться на ноги.

Я густо покраснела, когда он протянул мне белье; щеки горели и слегка саднили.

— Но, — добавил он, — не настолько незабываемый, как ты.

22. Катарина

Массимо отвел меня в палату пораньше, пока никто не заметил моего отсутствия. В лечебнице остался лишь необходимый минимум персонала. Очевидно, нечестивая троица опасалась лишних глаз. Чувствовала угрозу, пусть и не понимала, откуда она исходит.

Провалившись в тяжелый сон, я проснулась, когда полуденное солнце уже вовсю светило в окно. Желудок болезненно заурчал. Блядь. Почему будильник не зазвонил?

Поднявшись с кровати, я потянулась. Тело отозвалось тянущей болью там, где раньше не болело. В некоторых местах до сих

Я рухнула обратно на постель; мысли путались, растворяясь в этом сладком воспоминании.

Выходит, секс и впрямь стоил всей этой шумихи. Неудивительно, что люди так на нем помешаны. Ладонь скользнула вниз по телу, огладила грудь и, спустившись ниже, замерла между бедер.

Тело обдало жаром от одной лишь мысли, что ткань трусиков до сих пор хранит сперму Массимо. Это неправильно. Грех. Моя бедная мать в обморок бы рухнула, узнав, что ее дочь извивается на кровати и трогает себя, думая о мужчине, который кончил ей в белье, а потом заставил его надеть, чтобы она весь день пахла им.

Что я делаю? Стыд смешался с бушующим в крови жаром. Рука безвольно упала на матрас, а взгляд уперся в потолок. Деревянное распятие на стене смотрело прямо на меня. Я быстро перекрестилась.

Дорога в ад мне обеспечена, но хотя бы компания будет отличная. Массимо. Прекрасно зная, что он за дьявол, насколько по локоть в крови его руки и насколько истерзана душа... я падала в пропасть. Он не выходил у меня из головы. Отравил своим ядом, и теперь я сгорала от желания. Что будет, когда наш договор истечет? Когда он уйдет? От одной этой мысли по спине пробежал холодок. Для той, что всегда была одна, обрести кого-то, а затем потерять — словно контрольный выстрел. Станет ли мир казаться еще более пустым от осознания, что он где-то там, живет своей жизнью, забыв обо мне? Или было бы проще вообще никогда его не встречать?

Мозг сейчас был не в том состоянии, чтобы предаваться философским размышлениям, да и к тому же хорошего ответа на эти горько-сладкие терзания явно не существовало.

Встав, я потянулась, мелькнула мысль принять душ — хотя я заранее знала, что не стану этого делать. Ужасная правда заключалась в том, что мне не хотелось. Я хотела продлить воспоминание о том, что между нами произошло. Опыт, закрасивший вчерашний кошмар. Сверкающее новое воспоминание, вытеснившее все остальные.

Когда игнорировать урчание в животе стало невозможно, я подошла к двери и дернула ручку. Не поддается. Странно. Обычно палаты оставались открытыми, позволяя пациентам свободно перемещаться — ну, тем из них, кто не был накачан таблетками до состояния овоща. Я потянула снова, но безрезультатно. Дверь точно была заперта.

Я прильнула к смотровому окошку и выглянула в коридор. Там никого не было.

Что происходит? Они уже знают о Бенедикте? Подозревают меня, или заперли вообще всех?

Некоторое время я всматривалась в коридор, пытаясь заметить хоть какие-то признаки жизни. Когда я только попала сюда, меня месяцами преследовал один и тот же кошмар: однажды я проснусь и обнаружу, что все исчезли. Все покинули «Святую Обитель», а я осталась одна, запертая в своей комнате. Во сне я кричала, плакала, колотила в дверь, но никто так и не приходил. Этот кошмар до сих пор не отпускал меня.

Страх вытеснил остатки терпения, и я заколотила в дверь. Где все? Удар повторился, со всей силы, на какую я была способна. Звон металла эхом разнесся по коридору. Мелькнувшая вдалеке медицинская форма принесла сокрушительное облегчение.

— Алонсо! — крикнула я, увидев знакомое лицо.

Он поспешил к моей двери и открыл окошко для подачи еды, чтобы поговорить со мной.

— Что происходит? Где все? — быстро спросила я, наклоняясь к отверстию.

— Ты выходила из палаты прошлой ночью? — тут же выпалил санитар.

— Что? Нет, конечно, — солгала я.

Алонсо надолго замолчал.

— Да что случилось-то? — надавила я.

Он вздохнул.

— Я сам толком не знаю. Нам ни черта не говорят. Что-то стряслось у начальства. Павел сходит с ума. Кажется, Бенедикт уволился, или уехал, или типа того. Я не уверен. В общем, Павел приказал сегодня никого не выпускать.

— А как же еда и туалет?

— Боюсь, сегодня придется пользоваться тем, что в палате.

В каждой комнате имелись унитаз и маленькая раковина, прямо как в тюремных камерах, но я ненавидела ими пользоваться. Всегда чувствовала себя как на витрине.

В конце коридора показались темные силуэты. Массимо в своей черной сутане быстро шел рядом с доктором Блэквудом. В мою сторону он даже не посмотрел, а вот Блэквуд на секунду притормозил, чтобы передать Алонсо приказ: пусть повар подготовит подносы с едой для всех палат.

Я сверлила взглядом профиль Массимо, мечтая, чтобы он обернулся, но чуда не произошло. Конечно, привлекать к себе внимание сейчас было глупо, но мне всё равно отчаянно требовалось хоть какое-то подтверждение от единственного союзника.

— Катарина, всё в порядке? — внезапно спросил доктор Блэквуд.

Я резко перевела взгляд на него. Кивнув, я снова наклонилась к окошку:

— Всё нормально, просто интересно, что случилось.

Доктор Блэквуд кивнул.

— Что ж, когда примешь лекарства, станет полегче. Сможешь немного поспать. Я знаю, от них клонит в сон. На самом деле, сегодня всем стоит хорошо поесть и отдохнуть. Так день пройдет быстрее.

Кивнув, я отстранилась и смотрела, как Блэквуд и Массимо удаляются по коридору.

— Сама слышала, мне пора, — тяжело бросил Алонсо.

— Ладно. Расскажи, если что-нибудь узнаешь, — попросила я.

Санитар лишь пожал плечами и ушел.

Похоже, ответов в ближайшее время не предвиделось. Оставалось только ждать. К счастью, опыта в этом мне было не занимать.

Опустившись на пол и прислонившись спиной к кровати, я уставилась на стену, изрисованную черным мелом: неразборчивые заметки для самой себя, слова и названия вещей, которые я отчаянно пыталась не забыть.

И я стала ждать.

Ближе к ночи желудок уже взвыл от голода. Единственное, что принесли за весь день, — это порция какого-то непонятного мяса. Отчаяние заставило меня проглотить пару кусков, но во рту остался странный химический привкус. Уставившись на тарелку, я наклонилась и принюхалась. Так и есть — горьковатый запах химии.

Накачали снотворным.

Блэквуд подмешал в еду успокоительное, видимо, чтобы все послушно сидели по своим углам. Я отодвинула тарелку; желудок по-прежнему болезненно сводило от пустоты, но есть это было нельзя.

Спустя время я легла в постель. Того количества препарата, что успело попасть в кровь, хватило, чтобы вызвать сонливость. Закрыв глаза, я позволила себе провалиться в небытие.

Сны вернули меня в сегодняшнее утро, в постель Массимо. К тому самому чувству, когда я плавилась на грубых простынях под властью его сильных, уверенных рук. Кожа пылала, лихорадя от желания. Я извивалась на матрасе, понимая,

В моём воображении язык Массимо скользил по внутренней стороне моего бедра, и от прохладного воздуха, касавшегося влажной кожи, меня пробирала дрожь.

Стоп… Кожа и правда была влажной.

Я распахнула глаза в полумраке комнаты. Опустила взгляд и увидела его.

Мой демон. В полумраке он казался лишь тенью на фоне белых простыней, но я узнала его по запаху, который окутал меня, заполняя легкие. Узнала по прикосновениям — по этим мозолистым пальцам, которые становились такими знакомыми.

Мужчина лежал между моих ног; видимо, он стянул с меня штаны, пока я спала. Теперь он целовал меня между ног, проводя длинным горячим языком вверх и вниз по моей щели, вылизывая меня.

Осознание того, что я почти на грани оргазма, настигло меня, когда я окончательно проснулась.

Я запустила пальцы в его волосы и потянула его лицо вверх.

Его глаза были бездонными, сияющими омутами тьмы.

— Ты проснулась? — пробормотал он хриплым голосом.

— Теперь да… Что ты делаешь? — мягко спросила я.

— Забочусь о том, что принадлежит мне. Тебе снился кошмар, micetta — тебя нужно было отвлечь, а мне нужно было попробовать тебя на вкус.

Он приподнялся, и я вцепилась в его плечи.

— Что ты делаешь? — в панике повторила я. Я была так близка к разрядке, что мысль о том, что он остановится прямо сейчас, приводила в ужас.

Массимо издал низкий, мрачный смешок.

— А что?

— Ты знаешь, что... — осеклась я; щеки залило румянцем.

Он покачал головой. Движение едва угадывалось в темноте.

— Нет, не знаю. Хочу, чтобы ты сама сказала. — Он встал рядом с кроватью, нависая надо мной в своей черной сутане.

— Я... я не хочу, чтобы ты останавливался. — Признание прозвучало как приговор.

— Потому что? — подбодрил он.

Со вздохом — лицо уже просто пылало — я выдала:

— Потому что это слишком приятно, и я хочу еще. Потому что не знала, что вообще можно чувствовать то, что заставляешь чувствовать ты. Потому что, даже если это грех, ощущается он как рай.

Поток постыдных истин оборвался, когда Массимо прижал пальцы к моим губам.

— Встань, — приказал он.

Медленно повинуясь, я поднялась рядом с кроватью. Массимо устроился на краю матраса, упираясь в него толстыми, мускулистыми бедрами, и потянулся ко мне. Провел пальцами по щекам, затем обхватил лицо. Ладони скользнули ниже и сомкнулись на шее. Прижавшись лбом к моему, он вдохнул полной грудью, словно втягивая мой запах.

И прямо тогда, в этот напряженный, звенящий момент, живот издал громкое урчание.

Я съежилась, а Массимо усмехнулся.

— Ты сегодня ела?

Я покачала головой. Говорить о еде совершенно не хотелось. Я всё еще находилась в том состоянии, в которое он погрузил мое тело, пока я спала. Настолько близко к оргазму, что впору расплакаться.

— Я принес тебе поесть. Горячее тебе не по вкусу, да?

— В нем снотворное.

Он вздохнул.

— Ну естественно. Ублюдки. Давай-ка тебя покормим.

— Нет, — запротестовала я. Он замер и посмотрел на меня сверху вниз. — Я хочу поесть... потом.

Массимо ждал. Смущение выжигало изнутри, но я зашла слишком далеко, чтобы отступать. Вместо этого я взяла его руку и робко прижала между своих ног.

— Потом, — повторила я. — Пожалуйста.

Помолчав секунду, мужчина придвинулся ближе. Ладонь, которую я опустила на киску, скользнула ниже, средний палец изогнулся и проник прямо во влагалище, пригвоздив меня к месту.

— Хочешь сначала кончить, ангел?

Я исступленно закивала; его палец дразнил, неглубоко толкаясь внутрь и наружу.

— Слушаюсь и повинуюсь, — пробормотал он, опуская свободную руку к сутане. Распахнул полы и стянул брюки под ней. — Полагаю, тогда первым поем я, — добавил Массимо, когда длинный, твердый член ударил его по животу.

Сдвинувшись назад, он сел на матрас, а затем откинулся на спину. Едва поместился.

Сутана скрывала всё, кроме полоски низа живота и стояка, бледного на фоне черной ткани.

— Иди сюда, — потребовал он, протягивая мне руку.

Я нерешительно приблизилась.

— Садись.

Замявшись в неуверенности, я попыталась присесть на край кровати, хотя там оставалось всего пара дюймов свободного места.

— Не туда. Садись сюда. Мне на лицо.

— Что? — ахнула я, ошеломленная его словами. Такими грязными и обжигающими.

— Сядь. Мне. На. Лицо. Повторять не буду, — предупредил он и потянул меня к изголовью.

Не успела я опомниться, как он перекинул меня через себя: мои колени опустились на матрас по обе стороны от его головы. Я выпрямилась на коленях так высоко, как только могла, в ужасе от его развратной фантазии, но одновременно сгорая от любопытства.

— И это та самая девушка, которая всего неделю назад заявляла, что она не наивна, — напомнил он.

Я посмотрела вниз, на лицо, зажатое между моими бедрами.

— Я не наивная! — слабо возразила я, но, честно говоря, он был прав. Существовал целый мир секса, о котором я не имела ни малейшего понятия.

— Конечно, нет.

Легкий щипок за задницу заставил меня дернуться; я опустилась ровно настолько, чтобы почувствовать его горячее дыхание на обнаженной киске. Попыталась приподняться обратно, но его ладони тут же впились в бедра, жестко фиксируя на месте.

— Я не насмехаюсь над тобой, Катарина. Я наслаждаюсь. Я уже говорил, что хочу забрать все твои первые разы... Хочу научить тебя всему. А теперь позволь показать, как ездить на моем гребаном лице, пока не зальешь меня. Задуши меня, чтобы я смог увидеть рай перед смертью.

С этими словами он дернул меня вниз; я пискнула, падая вперед и упираясь руками в матрас. Его язык прошелся по щелочке, затем скользнул внутрь, лаская вход, прежде чем добраться до клитора. Меня затрясло, когда он начал перекатывать его между губами.

Это было слишком хорошо. Просто невыносимо.

— Массимо! — вскрикнула я, на секунду опоздав зажать рот рукой. Нужно взять себя в руки. Кто угодно мог пройти мимо и услышать.

— Да, ангел? Я чертовски обожаю, как ты умоляешь, это так сладко, — пробормотал он, а затем укусил меня за внутреннюю сторону бедра. — Но пощады не жди.

Он снова принялся сводить меня с ума, его рот работал без устали — вылизывая, посасывая, терзая меня.

Внезапно он шлёпнул меня по заднице, и я с вскриком опустилась ещё ниже.

— Прекрати извиваться и скачи на моём гребаном лице.

Возбуждение накатывало волнами. Я уже была готова кончить, к черту всё смущение. С этим ничего нельзя было поделать. Но ровно в тот момент, когда я почти достигла пика этого цунами удовольствия, Массимо убрал язык и поцеловал внутреннюю сторону бедра.

— Эй! — возмутилась я.

— Я сказал

— Что? — требовательно спросила я. — Почему?

— Потому что тебе пора перестать прятаться от собственного удовольствия, от своего тела... и научиться брать желаемое. Перестань беспокоиться о том, что подумают другие.

Я вздохнула. Как будто так легко изменить привычки, укоренившиеся за всю жизнь. Как будто легко пойти против того, что вбивали в голову годами.

Очередной шлепок по ягодицам вырвал из меня вскрик. Было даже вполовину не так больно, как должно бы.

— Не вздыхай на учителя, моя маленькая бродяжка.

Фыркнув, я поднялась на ноги. Посмотрела на него сверху вниз, отмечая самодовольную ухмылку.

— Что? Попытаешься сбежать, так и не кончив? Выдержишь?

Нет, не выдержу. Но мне осточертело быть единственной, кто растекается позорной лужицей. В памяти всплыл вчерашний образ: его изысканно-измученное лицо в момент, когда он кончал в мои трусики. Хм, точно. Чтобы помучить его в ответ, даже фантазию напрягать не придется. Придерживаясь за стену, я развернулась лицом к его ногам и снова опустилась, замерев киской прямо над его лицом.

— Решила всё-таки побыть хорошей девочкой? — пробормотал он.

Я чувствовала его дьявольскую усмешку на своей коже. Ему слишком нравилось моё замешательство.

Пришло время уравнять шансы. Сдвинув задницу назад, я подалась вперёд и оперлась рукой о его бедро. Оно напряглось под моей ладонью, твёрдое, как камень, даже сквозь ткань штанов.

Его член был всё ещё твёрже, чем когда-либо, и когда я протянула палец, чтобы коснуться его, он дёрнулся, ударившись о живот.

— Что, по-твоему, ты делаешь, micetta?

— Кормлю тебя твоим же лекарством, — бросила я в ответ, наклонилась и провела языком по стволу.

От этого первого, неуверенного прикосновения мужчина замер. Я слегка отклонила член, чтобы было удобнее облизывать головку. На вкус он оказался мускусным, соленым и совсем не противным. Стоило мне отстраниться, как что-то глубоко внутри потребовало еще.

Я снова наклонилась и сомкнула губы вокруг его головки, втянув щёки и осторожно опуская рот на него, вбирая в себя столько, сколько могла.

— Блядь, — глухо выругался он; голос прозвучал приглушенно из-под моей киски. — Пытаешься свести меня с ума?

— Угу, составишь мне компанию, — пробормотала я, соскальзывая губами с члена, чтобы тут же вернуться обратно.

Я двигалась вверх-вниз, руководствуясь исключительно инстинктами. Получалось неумело. Дергано. Я слишком увлеклась и поперхнулась, когда его головка упёрлась в моё горло, и в награду услышала тихое ругательство Массимо. Постепенно, пока я сосредоточенно старалась завести его так же сильно, как он заводил меня, я начала тереться лицом о его лицо. Я забыла о смущении; я забыла обо всём, кроме того, как хорошо мне было.

Массимо трахал мой клитор своим длинным языком, пока я вылизывала его член: сосала, пробовала на вкус и наслаждалась тем, как дергаются его бедра под моими руками.

Возбуждение вновь начало расти, и на этот раз остановить меня было невозможно. Обхватив основание члена, я задвигала рукой по стволу, одновременно посасывая головку. Оргазм настиг меня, как товарный поезд. Я стиснула бедрами голову Массимо и застонала, не выпуская член изо рта. Извиваясь на нем, я продолжала тереться бедрами о его лицо, растягивая разрядку и заставляя искры взрываться во тьме перед глазами.

Тело всё еще пульсировало от удовольствия, когда рывок за волосы откинул мою голову назад, вытаскивая член изо рта.

— Хорошая девочка, ты кончила прямо мне на лицо, и это было самое горячее, что я когда-либо видел или пробовал. Теперь твоя очередь, маленькая бродяжка. Ты говорила, что голодна… проглоти меня до последней капли.

Он направил мою голову обратно к своему члену, и я опустилась, принимая его в рот. Снова начала двигать рукой вдоль его ствола, чувствуя, как он дергается под пальцами. Теперь Массимо ругался: поток грязных слов срывался с его грешных губ, подстегивая меня, хваля. Это звучало как молитва.

Затем он издал горловой крик, и его тело напряглось. Казалось, член стал еще шире, пульсируя вдоль моего языка — он кончал. Рот наполнился горячей, соленой жидкостью. Новой, незнакомой, странной. Излишки стекали по уголкам губ, растянутых вокруг ствола. Он кончал снова и снова, заполняя мой рот, так, что сперма лилась через край.

— Глотай, ангел. Наполни мной свой пустой живот.

23. Массимо

На следующий день полиция прибыла через пару часов после анонимного звонка — постарался мой хакер.

Из комнаты на чердаке я наблюдал, как они подъехали к лечебнице незадолго до обеда. Надвигались тёмные тучи, и солнце почти не показывалось весь день, едва пробиваясь сквозь серую хмарь.

Остановились две машины, и пара патрульных с детективами вошли в здание. Вызов полиции усложнял мне задачу, но другого способа разобраться с исчезновением Бенедикта не было.

К тому же, пришло время покинуть «Святую Обитель», и нельзя было позволить ей существовать в прежнем виде. Ее нужно было закрыть.

Я сидел на старом ящике со снайперской винтовкой в руках, уперев приклад в пол. За все годы работы в зонах боевых действий, доставляя гуманитарную помощь, я навидался всякого дерьма. Такого, что еще долго будет преследовать меня в кошмарах... но «Святая Обитель», пожалуй, превзошла всё.

Управлявшие этим местом люди не воевали. Не пытались выжить, кого-то защитить или хотя бы завоевать и захватить власть.

Они просто потакали своим извращениям и попутно делали на этом деньги, прикрываясь мантией святости, чтобы обманывать жертв.

Это были худшие люди из всех, кого я когда-либо встречал, а в моем случае это действительно о чем-то говорило.

Я наблюдал, как полицейские ходят вокруг здания, изучая следы в определенных местах, осматривая забор и камеры наблюдения, установленные высоко на стенах. Я знал, что они там ничего не найдут. Камеры висели исключительно для вида.

Снег повалил сильнее, окрашивая воздух в белый. Окружающие деревья были полностью укрыты им, а ветви давили на линии электропередач, тянущиеся вдоль задней части здания.

Я как раз собирался спуститься и убедиться, что копы найдут то, что я хотел им подсунуть, когда отключилось электричество.

Чердак погрузился во тьму, а внизу по зданию эхом разнеслись испуганные возгласы и крики.

Казалось, на улице стало еще мрачнее, когда «Святая Обитель» погасла.

Это ощущалось как дурное предзнаменование.

Я нашел Катарину в столовой за расстановкой свечей. Татьяна, маленькая оборванка, обычно приклеенная к девушке, семенила следом в ее тени. Заметив меня, мой ангел как можно непринужденнее отошла к окну, скрестила

— Копы тебя уже расспрашивали? — поинтересовался я, останавливаясь рядом с Катариной и тоже глядя в окно.

Она покачала головой.

— Они только-только закончили с Павлом и доктором Блэквудом. Сейчас осматривают кабинет Бенедикта.

Я кивнул. Вполне ожидаемо. Итальянская полиция никогда не славилась особой расторопностью, и в прошлом я не раз этим пользовался. Но сейчас, когда мне нужно было, чтобы они кое-что нашли, они тянули резину. Типично.

Татьяна дернула меня за сутану. Малышка уже переборола первоначальный страх передо мной, и теперь ничто не мешало ей заговаривать со мной при каждой встрече.

— Как называется медведь без зубов? — серьезно спросила она. Девочка методично проходилась по своему списку шуток.

— Не знаю. И как же называется медведь без зубов?

— Мармеладный мишка, — ответила она и хихикнула.

Этот звук был слишком сладким и чистым для такого места, и я невольно улыбнулся.

— Так какой план? — пробормотала Катарина.

Она переминалась рядом со мной, делая вид, что возится с коробком спичек. В свете свечей она выглядела прекрасно. На самом деле, она была прекрасна при любом освещении. Я боролся с желанием прикоснуться к ней.

— Ждем. Подыгрываем... и смотрим, куда полиция заведет это дело.

— А Павел не расскажет им о тебе? Тебя ведь не должно здесь быть, — тихо сказала она.

Она волновалась за меня? Я не знал, как на это реагировать. И вообще не был уверен, волновался ли обо мне кто-то когда-либо.

— Как и их. Варгас был отлучен от церкви, — ответил я. Раньше я этого не упоминал. Не хотел, чтобы она начала переживать за мать, учитывая, что та была его преданной последовательницей.

Ее глаза расширились. Ей потребовалась секунда, чтобы переварить эту информацию. Буквально сегодня утром я получил от Джады досье на Павла и Бенедикта, и их прошлое шокировало не меньше.

— И Павел, и Бенедикт работали в медицине, прежде чем потеряли лицензии и ушли в религию. Но в лоне церкви они продержались едва ли год. Они просто изображают святых отцов и используют это как предлог, чтобы творить всё, что вздумается. Это место больше никак не связано с Церковью.

Катарина уставилась на меня в таком шоке, будто я только что заявил, что земля плоская. Полагаю, в каком-то смысле так оно и было. Тот мир, который она знала последние три года, никогда не был таким, каким она его считала.

— А сестра Вера?

— Бывшая монахиня, покинувшая Церковь с позором.

Потрясенная Катарина покачала головой.

— Скоро Павел перестанет быть проблемой, и не останется никаких следов того, что я вообще здесь был. Но расследование всего, что происходило в этом месте, приведёт к его закрытию.

Я был уверен, что хотя бы это полиция сделает. Даже если кто-то из них получал деньги от «Святой Обители» или Centrium Group, весь отдел купить невозможно. К тому же у меня уже были заготовлены материалы для крупных национальных газет, публикация которых неизбежно привлекла бы внимание.

Со «Святой Обителью» было покончено.

— Я... я поверить не могу, — оцепенело произнесла Катарина. — Моя мама понятия не имеет. То есть, я думаю, что не имеет. Она всегда глубоко уважала Варгаса. Всегда сидела в первых рядах на проповедях, постоянно вызывалась помочь, отдавала последнюю лишнюю копейку на пожертвования. — Девушка с горечью покачала головой. — А теперь ей придется увидеть, как сильно она ошибалась, доверяя ему. Это разобьет ей сердце.

Я промолчал; правда тяжелым грузом давила на совесть. Блядь. И как мне сейчас сказать ей правду? С тех пор, как я узнал о ее матери, мы находились под постоянной угрозой. Истерика Катарины в постели, слезы, грозившие смыть ее без остатка, никуда не делись. Они затаились. Ждали момента, когда она вырвется из этого места и осмыслит всё то дерьмо, что с ней здесь произошло. Сваливать на нее еще и смерть матери было немыслимо. Я не стану этого делать. Не сейчас.

— Давай будем волноваться о реальном мире, когда выберемся отсюда, и не раньше, хорошо? Решаем проблемы по мере их поступления, micetta.

Она с шумом выдохнула и кивнула. Черт, до чего же сильная. Ее мир только что снова перевернулся, а она уже начала адаптироваться.

Поразительная женщина... и всецело моя.

— Ты уже подкинул свои... улики?

— Готов поспорить, это место просто кишит уликами, стоит только копнуть глубже, но я как раз собирался этим заняться. Ничто так не кричит «расследуйте дальше», как найденный в кухонном холодильнике термобокс с органами.

Она сморщила нос, наверняка на мгновение задумавшись, каким именно образом я извлёк эти органы. Ответ был бы прост: самым отвратительным… Впрочем, старые прогнившие органы Бенедикта всё равно никому не пригодились бы. Они были нужны лишь как неопровержимая улика, которая подтолкнёт детективов к полноценному расследованию происходящего в «Святой Обители».

Татьяна упорхнула рисовать, а Катарина осталась рядом.

— Мне нужно пойти с ней.

Я кивнул.

Она продолжала топтаться на месте.

— Мы так и не поговорили о деньгах в сейфе... Я должна была раздобыть комбинацию и заплатить тебе столько, сколько смогу.

Я дразняще приподнял бровь:

— Хочешь сказать, ты этого еще не сделала? Я же говорил, что не работаю бесплатно.

Она залилась румянцем, опустила взгляд в пол, а затем снова посмотрела мне в глаза.

— Я как-нибудь достану деньги. Я обещала и сдержу слово.

Я сдержал усмешку. Она даже не представляла.

— Меня не интересуют деньги. Еще не поняла?

Она неловко хихикнула.

— Знаю... все мои первые разы тоже. Но мы ведь почти всё уже прошли, верно? Ну... кроме главного события.

Ее щеки порозовели, став похожими на лепестки роз. От этого зрелища защемило в груди. Боль, которая, казалось, росла тем сильнее, чем дольше я находился рядом с ней. Единственное, что могло ее унять, — это крепко прижать девушку к себе.

— Но впереди еще столько первых разов... бесконечное множество на самом деле, — пробормотал я. — Первая квартира... первая поездка за границу. Первый брак и первый медовый месяц... первый сын и первая дочь. Первая пенсия... первые похороны.

Мои слова лишили ее дара речи. Катарина просто смотрела на меня. Я проиграл битву с желанием прикоснуться к ней и протянул руку, чтобы заправить выбившуюся прядь ей за ухо.

— Мне еще

Она открыла рот, вероятно, собираясь возразить, но я отстранился.

— Найду тебя позже. Будь хорошей девочкой и не высовывайся. Держись подальше от неприятностей... хотя я знаю, как это для тебя сложно. — Подмигнув, я развернулся и вышел из столовой.

Мне нужно было заставить детективов кое-что заподозрить.

Я вернулся на чердак после того, как прошвырнулся по зданию и посмотрел, на каком этапе находится расследование. Копы копались в бумагах в кабинете Бенедикта, пока Павел и доктор Блэквуд молча наблюдали за ними из коридора. Блэквуда я всё еще не мог до конца раскусить, а вот с Павла сошло семь потов. Он бормотал себе под нос, оттягивал воротник и в целом выглядел как виноватый ублюдок. Похоже, он также успел приложиться к вину с сюрпризом из их приватной комнаты отдыха.

Я позаботился о том, чтобы остаться незамеченным. Не хотелось, чтобы детективы начали задавать мне вопросы. Чтобы исправить тот хаос, который я устроил незапланированным убийством Бенедикта, нужно было выбраться отсюда чистым... и забрать Катарину. Чутье подсказывало, что Павел обо мне промолчит. Он думал, я здесь, чтобы приглядывать за ним по поручению Centrium Group. Злить спонсора в его планы не входило.

За годы создания репутации Омбры я не раз ходил по краю, но сейчас подобрался к нему как никогда близко. Я ввязался в это из-за Катарины. Я волновался из-за Катарины. Я рисковал из-за Катарины.

Впервые с подростковых лет мне было что терять, и это делало меня импульсивным и неконтролируемым.

Лестница, ведущая в комнату под самой крышей, тревожно поскрипывала под ногами. Вокруг царил почти полный мрак, и дорогу мне освещала лишь свеча в руке. В окно на чердаке было видно, как густо валит снег.

Я подошёл к нему и посмотрел вниз. В часовне зажигали свечи, и их огоньки едва различались сквозь снежную пелену

Стоя в стороне, я наблюдал, как пациенты «Святой Обители» тянутся в маленькую часовню на заснеженной территории. Детективы как раз уехали. Снегопад разошелся не на шутку, но Павел не отменил поминальное бдение, которое решил устроить по Бенедикту. Разумеется, это была показуха. Павел до паранойи боялся копов и того, что они могут откопать в «Святой Обители». Он лез из кожи вон, чтобы казаться вне подозрений.

Что же до нас с Катариной, то нам оставалось ждать до завтра, когда детективы найдут самую важную улику. Я сделал всё, что мог, чтобы прикрыть эту лавочку. Этого должно хватить. Достав телефон из кармана, я набрал номер.

Прошло несколько гудков, прежде чем на линии раздался знакомый голос.

— Резиденция Лучиано. — Затем послышался долгий надсадный кашель и звук прочищаемого горла.

— Паоло, звучишь как Хранитель склепа.

— А разве это место не склеп? Сюда никто не заходит, кроме меня, — с презрением отозвался Паоло, мой эконом на протяжении вот уже десяти лет.

— Что ж, сильно не возбуждайся, но мне нужно, чтобы ты подготовил дом для гостьи.

— И какой из армейских дружков это на сей раз? Он снова будет спать на полу, или постелить кровать?

— Она не из военных, — ответил я, и в трубке повисла тишина. — И она не просто подруга.

Раздался тихий смешок.

— Она? Ну, это уже другой разговор. Подготовить гостевую спальню или... леди остановится в вашей?

— В моей. И это не изменится.

Теперь голос Паоло потеплел.

— Разумеется. Я немедленно этим займусь. Вы случайно не знаете, какие у неё любимые цветы? Вино, ткани, книги, блюда?

Шквал вопросов заставил меня усмехнуться.

— Ничего из этого не знаю, но со временем узнаю. А пока… подснежники. Она любит весенние цветы.

— Ах да, подснежники. Символ стойкости, нового начала, возрождения. Прекрасный выбор.

— Угомонись и не перегибай палку. Ты не мультяшные часы, которые пытаются заставить Красавицу влюбиться в Чудовище. С этой частью я сам справлюсь.

Он фыркнул.

— Как скажете. Когда вас ждать?

— Завтра.

Он возмущенно крякнул и тут же бросил трубку.

Спрятав телефон, я спустился вниз и направился к часовне на бдение.

Там присоединился к концу извивающейся вереницы пациентов, выгнанных на снег, и проследовал за ними в продуваемую сквозняками часовню.

Вместо того чтобы сесть позади всех, я поднялся по скрипучей лестнице на галерею. Там было темно и душно. В воздухе висел запах ладана и маслянистый аромат лампад и свечей. Я подошел к краю перил и посмотрел вниз. Пациенты «Святой Обители» продолжали суетиться, рассаживаясь по местам. Одна из них сразу же привлекла мое внимание. Мой взгляд моментально выхватил Катарину с ее любопытными глазами и длинными светлыми волосами, рассыпанными по плечам, словно золотой атлас.

А вот и она. Мой ангел.

Девушка огляделась. Искала меня. Стоило ее взгляду встретиться с моим, как плечи чуть расслабились, а губ коснулась легкая улыбка.

Никто не смотрел на меня так, как она. Как на спасителя. Как на мужчину, который однажды может стать достойным настоящей жизни, семьи и всего того, о чем я давно перестал даже мечтать. Будто я был её спасением. Будто однажды я мог бы стать человеком, достойным настоящей жизни, семьи и всего того, на что я давно перестал надеяться. И вдруг я понял, что не хочу проводить без неё ни единой лишней секунды. Завтра я заберу её отсюда и отвезу домой. Мой дом станет её домом. А она станет моей. Наконец-то дом. Большее, чем такой человек, как я, когда-либо смел желать.

Я поднял руку и поманил ее пальцем. Она опустила взгляд. Подчинится ли мой маленький ангел зову своего дьявола?

Катарина развернулась и пошла против течения хлынувших в часовню людей. Пока я ждал, когда она появится на вершине скрипучей лестницы, предвкушение ревело в венах. Беглый осмотр подтвердил: никто из руководства не заметил, как она проскользнула мимо.

А значит, на время мессы она была всецело моей.

Она поднялась по ступеням; в свете свечей ее белая кофта и светлые волосы словно светились.

Я сидел на второй скамье спереди, скрытый от взглядов снизу.

Внизу заиграла музыка — дерьмовая органная запись, — а гул голосов паствы Павла стих. Этот ублюдок даже не был настоящим священником, и как он возомнил, что имеет право вести мессу, оставалось для меня загадкой.

Катарина безошибочно направилась ко мне по грубым доскам пола. Женщина, которая в застиранной старой форме лечебницы выглядела лучше, чем другие в нарядах от кутюр. Ее доброта излучала свет, и она улыбалась мне. Сердце забилось быстрее. Ладони вспотели. Я чувствовал себя нервным

Меня, никчемного грешника. Меня, истинного бродягу.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, опускаясь на скамью рядом.

Я переплел свои пальцы с ее. Эта рука заслуживала лучших украшений, какие только можно купить за деньги. Когда мы выберемся отсюда, я буду баловать своего ангела до безумия.

— Ждал тебя, — ответил я, прижавшись губами к тыльной стороне ее ладони. — Ждал, когда мы останемся вдвоем.

Я приоткрыл рот и легонько провел зубами по ее коже. Нежный укус. Она вздрогнула; щеки вспыхнули, и волна красивого, невинного румянца залила шею. Став знатоком ее тела, я узнал в нем тот же пыльно-розовый оттенок, что и у ее сосков. Я хотел выкрасить спальню в этот тон и видеть его каждый день.

— Что? Отец Лучиано, только не говорите, что вам и правда интересно слушать, что бывший психиатр, потерявший репутацию, думает о Боге? — поддразнила Катарина. Не сводя с меня заинтересованного взгляда, она наблюдала, как мои губы касаются её руки.

Я пожал плечами.

— Что поделать? Похоже, я всё равно отправлюсь в ад, но выслушивать нравоучения от такого человека, как Павол, мне неинтересно… Меня интересует кое-что другое.

Она приподняла бровь.

— Например?

— Ты, — пробормотал я. Эта женщина незаметно завладела всеми моими мыслями, и я стал её добровольным пленником.

Катарина улыбнулась. Едва заметно, словно храня какой-то секрет, а потом облизнула губы.

— Для чего?

Отпустив ее ладонь, я похлопал себя по бедрам.

— Иди сюда, покажу.

Усмешка тронула ее губы; она поднялась лишь для того, чтобы пересесть мне на колени. Я прижал ее к груди и крепко обнял. Это напомнило то утро после заключения сделки, скрепленной кровавым поцелуем, когда Блэквуд вколол ей снотворное с примесью МДМА, заставившее ее отчаянно жаждать прикосновений.

Член затвердел от одного воспоминания о том первом, отчаянном прикосновении. Тогда я твердо решил не поддаваться ее исступленным поискам разрядки, и всё же кончил прямо в гребаные штаны, как подросток.

Она ахнула, когда я толкнулся твердым членом в ее задницу. Ее вес был для меня сладкой пыткой.

Очевидно, она чувствовала то же самое, потому что неуверенно заерзала. Обхватив ее за талию одной рукой, я уткнулся лицом в заднюю часть ее шеи, а другой рукой собрал тяжелые пряди в жгут и потянул голову в сторону. Губы нашли нежную кожу за ухом; я провел по ней сначала ртом, затем языком. Девушка заерзала, потираясь киской о мой стояк сквозь слои одежды. Это заходило слишком далеко. Я был слишком голоден до нее. Одно неверное движение — маска контроля разобьется вдребезги, и я возьму ее прямо здесь, у стены, и мне будет плевать, кто об этом узнает.

— Остановись сейчас же, если не хочешь, чтобы я трахнул тебя в церкви прямо во время мессы, — предупредил я.

Она замерла, а затем нарочито повела бедрами снова. Я сквозь зубы втянул воздух.

— Я не шучу, ангел.

— Ну, я тоже, — отозвалась Катарина, посмотрев на меня через плечо. Ее взгляд затуманился, губы налились розовым от возбуждения. — Я так устала бояться и тревожиться. Хочу почувствовать что-то хорошее. Хочу почувствовать тебя.

На секунду я закрыл глаза; ее слова проникли сквозь мое никчемное тело и врезались прямо в душу.

— Ангел... ты... ты сведешь меня в могилу, и я уйду туда с улыбкой, — прошептал я и просунул ладонь, лежавшую на ее талии, под резинку спортивных штанов.

Трусики были влажными. Моя девочка намокла и отчаянно нуждалась во мне.

Пальцы скользнули под хлопок и, наконец, наткнулись на ее киску — горячую, влажную и мою.

Неторопливо поглаживая щелочку, я смотрел, как она закрывает глаза и тихонько ахает. Я легонько прикусил мочку ее уха.

— Не будь непослушной девочкой в церкви. Будь внимательна, — поддразнил я, погружая в неё палец.

Она всё ещё была тугой, но в этой скользкой хватке было что-то, что говорило мне: она примет меня. Потому что она хочет, чтобы это был я. Она хочет, чтобы я был внутри неё.

Эта мысль почти уничтожила последние остатки моего самоконтроля.

— Снимай нижнюю часть, — прошептал я хрипло. Я расстегнул рясу, расправился с ширинкой и освободил свой пульсирующий член.

Она встала между моих ног и стянула штаны вместе с трусиками. Я обхватил ее красивую задницу, раздвигая половинки, чтобы рассмотреть тугие дырочки.

— Больше не могу ждать ни дня, micetta. Я ждал тебя всю свою жизнь, и я закончил. Ты меня разрушила, — пробормотал я.

Я притянул её обратно к себе на колени, на этот раз лицом ко мне. Взял её лицо в ладони и поцеловал. Она опустилась на меня, её обнажённая киска прижалась к моему красному, налитому члену. Ничего лишнего между нами, наконец-то.

Она скользила по мне вверх-вниз, покрывая меня своими соками, пока я не стал скользким и готовым. Я приподнял бёдра и направил головку своего члена прямо к её входу. Я входил в неё неглубоко: внутрь ее священного лона проникала лишь головка. Моя рука скользнула к её клитору, и я начал медленно, размеренно водить по нему кругами.

Она всхлипнула — тихо и уязвимо, — и я свободной рукой повернул её голову, прижимая её губы к своим.

— Чего ты хочешь, Катарина? — спросил я.

— Я хочу большего, — простонала она в мои губы. — Я хочу всего.

— Не здесь, — прошептал я. На первый раз у меня были грандиозные планы. Мне нужна была моя кровать и уйма свободного времени... дни напролет. Мне нужна была ванна поблизости, чтобы снять боль, и свежее бельё, чтобы устроить её с комфортом, прежде чем я трахну её ещё раз. Мне нужно было время, чтобы так тщательно подогнать её киску под себя, чтобы она поняла: она никогда не сможет принять никого другого. Я должен был заставить ее нуждаться во мне так же отчаянно, как я нуждался в ней.

— Нет, здесь. Я устала от всего остального, — проворчала она, пытаясь насадиться глубже.

— Ах вот как? — От ее недовольного тона в груди зародился смешок.

— Именно так. Я хочу большего, и ты дашь мне это, — безапелляционно заявила она.

Я почувствовал, как ее губы растягиваются в улыбке, скользя по моим.

— Хмм, — промычал я; желание сделать именно это выжигало меня изнутри.

Усилие, с которым я сдерживался, было почти болезненным. Нижняя половина моего члена пульсировала и горела, отчаянно желая оказаться внутри предмета моей одержимости. Моей зависимости. Моего наваждения. Она была всем этим одновременно.

— Думаешь, я просто дам тебе то, чего ты

— Мне плевать. У меня уже несколько лет не было месячных, — сказала она.

Это заставило меня замереть.

— Не было? Нам придется с этим разобраться, micetta, — произнес я; дыхание коснулось ее лба, а в груди шевельнулось беспокойство. — Когда мы выберемся отсюда, я позабочусь о тебе, ангел. Ты просто должна позволить мне.

Она снова опустилась на меня, пользуясь моей неподвижностью, чтобы принять меня глубже.

Катарина застонала — наполовину от боли, наполовину от удовольствия; она преодолела половину пути, и гравитация опустила её до конца, насаживая на мой член.

Я почувствовал, как её девственная плева разорвалась. Этот первый раз она отдала мне без страха. Это был великий жест. Пугающий поступок. Я не был уверен, что когда-либо встречал женщину храбрее, чем Катарина Дмитрова — девушка, которая всё ещё могла улыбаться, шутить, смеяться и любить после всего, через что прошла. Девушка, которая видела сквозь маску, которую я носил для других, и принимала меня — потускневшую душу, которой я был на самом деле, — внутрь себя.

— Блядь, — глухо выругался я и притянул её ближе к своей груди. Её киска сжимала мой член так сильно, будто пыталась оторвать его. Это было больно, если честно, и она, должно быть, чувствовала то же самое.

— Больно? — спросил я.

Она кивнула. Сжав руки в кулаки на коленях, ее тело напряглось, поглощая боль.

— Мне больно от того, что больно тебе, — признался я шепотом. — Но я не против этой боли.

— Почему?

— Потому что важные вещи… причиняют боль. Вещи, которые меняют жизнь, причиняют боль. Так что чувствуй её… и заставь страдать меня тоже, чтобы мы никогда этого не забыли. Этот момент. Нас. Здесь, вместе. Самое начало, — пробормотал я, касаясь губами ее виска.

Катарина дрожала в моих объятиях, держась исключительно на чистой решимости и желании.

Я снова начал ласкать ее клитор, и медленно, очень медленно, напряжение отпускало ее. Мышцы перестали душить меня, и по моему члену потекли ее соки. Я приподнял ее на дюйм и позволил опуститься обратно.

Ее дыхание сбилось, лицо скривилось.

— Понимаю, я большой, но я знаю, что ты сможешь принять меня. Никто другой не подошел бы мне так, как ты. Мы созданы друг для друга, — проговорил я, поднимая ее и опуская, поднимая и опуская, всё это время потирая клитор.

Она начала двигаться сама; спазмы внутренних мышц ослабли, и теперь они, наоборот, засасывали меня внутрь.

— Вот так. Идеально. Блядь, ты идеальна, внутри и снаружи, — произнес я ей в губы и поцеловал.

Внизу Павел бубнил свою фальшивую мессу, читая слова, на которые не имел никакого права. Это могло бы показаться неправильным. Даже малодушным — совокупляться вот так с Катариной в святом месте... Но не казалось.

Это ощущалось как нечто священное. Как благословение. Она была моим спасением и всем, что мне нужно.

Постепенно она обретала уверенность: поднималась и опускалась, трахая меня с полным самозабвением. Звук шлепающихся тел наполнил воздух, и оставалось лишь надеяться, что внизу ничего не слышно, потому что останавливаться я не собирался. Ни за что, блядь. Только не тогда, когда был так близок к раю.

Я подавался бедрами навстречу, пока она жестко скакала на мне, двигаясь инстинктивно, раскачивая бедрами и ловя свой ритм. Когда я разорвал поцелуй, она издала такой стон, что, я был уверен, кто-нибудь точно поднимется проверить. И тогда мне пришлось бы остановиться, чтобы вырезать ублюдку глаза прямо там, перед крестом, за то, что посмел взглянуть на моего ангела в момент ее разрядки. Накрыв ладонью ее рот, я заглушил стоны, а она облизывала подушечки пальцев, двигаясь всё быстрее и быстрее. Она никогда не делала этого раньше, и всё же природа взяла свое. Тело требовало взять то, что нужно, вело ее к кульминации, подстегивая двигаться дальше. Величайшее из всего, что я когда-либо испытывал. Нечто запредельное.

Ее глаза распахнулись шире по мере приближения к пику, на лбу мелькнула тревога.

— Всё в порядке, Кэт. Ты сейчас кончишь, а я буду прямо здесь, буду держать тебя. Ничто не причинит тебе вреда. Никто тебя не заберет. Я здесь, и я тебя не отпущу, — прошептал я.

Ее веки затрепетали и опустились, а губы беззвучно прошептали мое имя прямо мне в ладонь. А затем она сжалась вокруг меня. Киска стиснула ствол, запечатывая внутри, и тело напряглось в моих объятиях как струна.

Я больше не мог сдерживаться ни секунды. Сперма хлынула потоком — горячая как лава и быстрая как молния, — прямиком из яиц в нее. Я кончал бесконечно долго, поглощенный моментом абсолютного покоя. Ощущение её тела вокруг меня, мои руки, полные ею, запах её кожи, мир и тишина церкви, гул далёкой мессы… Даже деревянная скамья подо мной была удобной.

Идеальный момент, застывший во времени, наше навсегда.

Когда она успокоилась, а ее обмякшее, удовлетворенное тело облокотилось на меня, я осторожно снял свои армейские жетоны на длинной цепочке, с которыми никогда не расставался, и потянулся к подвеске, которую она носила не снимая. Маленькое распятие. Сняв крестик, я продел его на цепь со своими жетонами. Вот так. Мы оба вместе на одной цепи. Символ моей преданности этой женщине. Годами, в чужих странах и на чужих войнах, мне было всё равно, останусь я жив или умру. Лишь жетоны могли помочь опознать моё тело. Где бы они ни упали, там я и сделал бы свой последний вдох, навсегда покинув этот мир. Но теперь они больше мне не принадлежали. Они принадлежали ей… Как и моя жизнь. Теперь она держала её в своих ладонях.

Я надел цепочку ей через голову и спрятал под свитер.

— Что это?

— Назовем это обещанием. — Я откинул волосы с ее лица.

Внизу пациенты «Святой Обители» с шарканьем поднялись на ноги и запели.

Чисты ли твои одежды?

Белы ли они, как снег?

Омыт ли ты в крови Агнца?

— Сегодня ночью отдыхай и восстанавливайся, побереги силы, — сказал я Кэт, когда она отстранилась с довольным вздохом.

— А завтра?

— Завтра мы закончим начатое. — Я нежно заправил прядь ей за ухо. — А

24. Катарина

Если «Святая Обитель» в лучшие времена была жутковатым местом с резким светом люминесцентных ламп, грохочущими в комнатах отдыха телевизорами и надрывающимися радиоприемниками на постах медсестер, то в гнетущей, похожей на склеп тьме она стала поистине пугающей.

Свечи были расставлены по коридорам, но их тепла не хватало, чтобы разогнать мрак, поскольку из окон свет почти не пробивался. Снег яростно кружился снаружи. Не убьет ли этот внезапный буран все те храбрые подснежники, пробивающиеся сквозь замерзшую землю? Не погубит ли почки на дереве снаружи?

Я смотрела, как воздух наполняется белизной, похожей на вату, странно завороженная этим зрелищем. Красиво и опасно. Самое притягательное сочетание.

Не успела я опомниться, как мысли переключились на Массимо.

Его недавние слова занозой засели в голове, не желая отступать. Наш договор был именно тем, чем казался — сделкой с дьяволом. Ничего настоящего.

Ведь так?

— Но впереди еще столько первых разов... бесконечное множество, на самом деле. Первая квартира... первая поездка за границу. Первый брак и первый медовый месяц... первый сын и первая дочь. Первая пенсия... первые похороны.

При мысли о нем сердце тяжело ухнуло. Я начала искать его глазами в каждой комнате. Зная, что он где-то рядом, я чувствовала себя в безопасности. Между нами начали тянуться невидимые, но крепкие нити чувств. Раньше я думала, что эти робкие чувства направлены только в одну сторону: от меня к нему.

А что, если я ошибалась? Что, если он тоже это чувствует?

— Спокойной ночи! — окликнула меня Татьяна, проходя по коридору за руку с одной из медсестер.

Я кивнула медсестре. Она была из «хороших». Из тех, кто понятия не имел о темной стороне «Святой Обители». Она в основном ухаживала за глубокими стариками, пациентами, к которым Бенедикт и Павел не лезли. Роль дома престарелых была единственным позитивным вкладом этого места в мир, и я была почти уверена, что она служила лишь прикрытием для истинного предназначения учреждения.

— Спокойной ночи, увидимся утром, — ответила я ей.

Она кивнула.

— Может, завтра получится выйти на улицу и слепить снежного кролика!

— Снежного кролика? Почему не снеговика?

— Снеговик слишком большой, — мудро заметила Татьяна и, помахав на прощание, ускакала прочь.

Она чуть не врезалась в доктора Блэквуда, который шел навстречу. Тот подошел и встал у окна рядом со мной.

— Ну и шторм, а? Небеса разгневались.

Я скосила на него взгляд.

— Так Вы верите во всё это? Никогда бы не сказала, что Вы глубоко религиозный.

— Полагаю, я верю не больше, чем ты или любой другой сторонний наблюдатель. В возвышенном, эзотерическом смысле.

Я обдумала его слова и покачала головой.

— Моя вера не возвышенная и не эзотерическая. Я верю в Бога. Я верю в гневного, карающего Бога. Я верю в ад для грешников. Я верю, что они сгорят. А вы?

Я повернулась, чтобы посмотреть на него.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Нет. Не думаю, что верю, если честно. Я ни во что из этого не верю, если ставить вопрос так.

— Тогда почему Вы здесь работаете?

Блэквуд приподнял бровь.

— Чтобы помогать людям.

Я долго смотрела на него.

— Не могу понять, сарказм это или нет.

Он вздохнул и наклонил голову набок.

— Не хочу тебя расстраивать, Катарина, но твое поведение очень похоже на то, каким оно бывает, когда ты не принимаешь лекарства. Ты уверена, что отец Лучиано добросовестно следит за тем, чтобы ты их пила?

Я просто кивнула.

— Заметил, что когда здесь была полиция, он подозрительно отсутствовал, — продолжил Блэквуд.

— А с какой стати ему вообще вмешиваться в дела «Святой Обители»? Он здесь без году неделя, — как можно небрежнее ответила я.

— И всё же за это время двое главных людей либо умерли, либо исчезли.

Я пожала плечами. Мне казалось, что Блэквуд видит меня насквозь.

Он заерзал и взглянул на часы.

— Неважно. Я пришел за тобой. Отец Павел хочет поговорить.

По телу сразу пробежал холод. Идти к Павлу сейчас? Меньше всего на свете мне хотелось именно этого. Он подозревает меня? Он знает, что мы сделали прошлой ночью?

Рядом с Блэквудом появился санитар.

— Давай, Катарина, не усложняй.

Я прикусила язык, когда санитар крепко взял меня за руку. Бегство ситуацию не исправит. Идти мне некуда. Массимо где-то здесь. Одна эта мысль приносила утешение. После трех лет одиночества в этом месте иметь союзника было куда лучше, чем я могла себе представить.

— Ладно, конечно. Пойдем.

Павел был в своем процедурном кабинете. Стоило мне войти, как спертый воздух начал душить. На всех поверхностях горели свечи. Пару сидел за столом, попивая вино и постукивая по экрану телефона.

— Какого хера ничего не работает? — рявкнул он, когда вошел Блэквуд.

Санитар остался стоять рядом со мной, его взгляд был пустым и равнодушным к происходящему.

Чем бы ни становилась «Святая Обитель», было ясно: налет профессионализма таял с каждым днем.

Павел посмотрел на меня и прищурился.

— Разве ты не была последней, кто видел Бенедикта? Что тебе известно?

Я прижала руку к груди, имитируя шок.

— Отец Бенедикт? Понятия не имею. С ним что-то случилось?

Павел уставился на меня и встал. Обойдя стол, прихлебывая вино, он остановился прямо передо мной.

— Знаешь, Катарина, ты одна из тех пациентов, что живут здесь дольше всех. Столько лет, столько процедур, а, похоже, ты всё еще врешь, как грешница... и выглядишь как сирена, готовая украсть души добрых людей, которые пытаются тебе помочь.

Он протянул руку и коснулся моих волос. Когда я дернулась, он вцепился в прядь и рванул голову вперед. От внезапного нападения сердце забилось в горле. Я этого не ожидала. Я так привыкла к обычному рутинному насилию со стороны Павла, что перестала воспринимать его как того, кто способен на физическую силу.

Это была явная ошибка.

— Ты, сука, годами стояла у меня поперёк горла и дразнила меня. «Катарина под запретом»… Только это я и слышал из года в год. — Он окинул меня презрительным взглядом. — Будто ты какая-то особенная.

— Почему я под запретом? — выпалила я, отчаянно желая наконец узнать ответ. Этот вопрос так долго преследовал меня, что я больше не могла выносить неизвестность.

— Ты правда не знаешь? Какая же ты тупая сука. — Он рванул голову еще ниже, так что она оказалась почти у него между ног. — Блэквуд, — рявкнул он. — Быстрее.

Не успела я открыть рот, чтобы закричать или попытаться двинуться... как почувствовала это.

Острый укол в заднюю часть шеи, а затем пронзающую боль.

Наконец я смогла издать крик, но голова была прижата слишком низко, чтобы он получился громким. Блэквуд ввел что-то мне в шею, а Павел держал голову, пока перед глазами всё не поплыло. Он отпустил меня, когда тело обмякло, и мышцы покинули остатки напряжения.

На сознание опустилась пелена тумана — тяжелая, густая, окутывающая всё вокруг и оставляющая лишь оцепенение.

Я не могла думать. Не могла ни на чём сосредоточиться. Частички меня ускользали сквозь пальцы, а удержать их я была не в силах. Они исчезали одна за другой.

И я вместе с ними.

ЧИСТИЛИЩЕ

«И воспою второе царство я,

Где души обретают очищенье

И к вечному восходят бытию.»

Данте Алигьери. «Божественная комедия»5.

25. Катарина

Я внезапно проснулась. Точнее, очнулось мое сознание. Мысли разбегались, словно мозг только что перезагрузили. Не знаю, сколько времени прошло, но шея ныла, а в голове пульсировала боль. Пол подо мной тошнотворно закружился, когда я моргнула. Когда удалось сфокусировать взгляд, я услышала, как спорят два мужских голоса.

Медленно выпрямившись, я огляделась. Где я? Казалось, будто только что пробудилась от долгого сна, но я была не в постели. Я не понимала, где нахожусь.

Проснись и пой! Наконец-то ты присоединилась ко мне.

Я вздрогнула. Голос прозвучал тихо, но донесся четко, где бы ни сидела говорившая. Я огляделась в поисках той, кому он принадлежал.

Это был кабинет: вдоль одной из стен тянулись полки с медицинскими справочниками, стоял кожаный диван. В углу находилась медицинская ширма. На нее я смотрела дольше всего. Она почему-то казалась знакомой. Повсюду горели свечи. За окном небо выглядело черно-белым. Никакой женщины. Кто бы ни произнес эти слова, она, должно быть, ушла. Смятение давило, заставляя чувствовать себя крошечной.

Передо мной стоял мужчина в черной сутане священника, его лицо раскраснелось. Он смотрел поверх моего плеча на кого-то другого.

— Катарина, как ты себя чувствуешь? — спросил низкий голос позади.

Я резко обернулась, чтобы увидеть говорившего. Мужчина в белом лабораторном халате. Я растерянно переводила взгляд с него на человека, одетого как священник. Что, черт возьми, я делала, когда уснула? Я больна?

Нет. Это они больны.

Я снова обернулась. Тот самый женский голос. Но там никого не было. В душу закралась тревога, ладони вспотели. Грудь сдавило так, что не получалось сделать глубокий вдох.

— Катарина, — поторопил с ответом священник.

— Нормально.

Что еще оставалось сказать? Нормально, но, кажется, я слышу голос в своей голове? Нормально, но я где-то потеряла рассудок и не знаю, где его искать?

— Вот и хорошо, — произнес мужчина в белом халате; он встал прямо передо мной и посветил в глаза маленьким фонариком, совсем как врач.

Ах, ну логично. Он и есть врач.

— Помнишь, почему ты здесь? — спросил он.

Я открыла рот и замерла. Ответ вертелся на языке, совсем рядом, но что-то его удерживало. Никак не удавалось за него ухватиться. Я медленно покачала головой.

Мужчина в сутане улыбнулся. На столе позади него стояла табличка с именем.

Отец Павел. Павел. Я ждала, что имя вызовет хоть какое-то чувство узнавания, но этого не произошло. По телу пробежал страх. В голове было пугающе пусто.

— Действует быстро. Отлично. Нужно передать директору, что на фоне всего происходящего дерьма мы достигли хотя бы одной цели.

— Не думаю, что директор в итоге будет сильно впечатлен, учитывая, что в твою смену ты умудрился впустить сюда копов, — резко бросил второй мужчина; на его лацкане было вышито имя.

Доктор Блэквуд.

Павел презрительно усмехнулся.

— Да что ты знаешь о том, с чем мне тут приходится разбираться? Не твое дело беспокоиться о директоре или бизнесе. Ты здесь только для того, чтобы сохранять пациентам жизнь, пока нам не потребуется обратное.

Убирайся отсюда. Живо, — прошептал женский голос прямо на ухо, и на этот раз я не стала высматривать, откуда он исходит. Я почему-то ей доверяла.

Блэквуд покачал головой и сунул руку в карман.

— Ты всё еще так думаешь, да? Так и не понял, кто работает на директора, а кто — на тебя.

Павел побледнел.

— Лучиано работает на директора, поэтому его сюда и прислали.

Блэквуд вытащил руку из кармана; в пальцах блеснуло что-то черное. Пистолет. От этого зрелища я оцепенела. Врач обошел комнату по дуге, не сводя глаз с отца Павла.

Он покачал головой и вздохнул.

— Это никогда не был Лучиано. Он здесь для подготовки. И парень до него — тоже. Это всегда был я. А директора уже тошнит от твоего вопиющего неумения управлять. Боюсь, ему придется тебя уволить.

Сквозь сонную одурь я наблюдала, как Блэквуд поднял пистолет и, прежде чем священник успел отшатнуться, выстрелил ему в грудь.

Звук приглушил глушитель, но я всё равно вздрогнула. Павел отлетел назад от удара, врезался в стол позади себя и сбил множество свечей. Его многочисленные бутылки со спиртным тоже полетели вниз, некоторые разбились об пол. Упавшие свечи коснулись разлитой жидкости, и с громким гулом Павел вспыхнул.

Я вскочила и попятилась, пока горящий человек метался по комнате. Следом занялись шторы.

— Иисусе, какой идиот, даже умереть достойно не может, — пробормотал Блэквуд и стальной хваткой вцепился мне в руку. Он вывел меня из кабинета, пока густой дым заволакивал воздух. Окна позади нас со звоном разлетелись, кислород подпитал пламя. Воздух разорвал крик, и мне потребовалась целая вечность, чтобы понять: кричу я сама.

Блэквуд бросился к висевшему на стене огнетушителю и попытался вернуться внутрь, но вскоре сдался. Я попятилась от него по коридору, наблюдая, как он прячет пистолет куда-то под халат.

— Блядь, — выругался он, глядя на разрастающийся пожар. Повернулся ко мне: — Уходи отсюда и жди меня снаружи.

— Зачем? — спросила я. Кем он мне приходился? С какой стати мне его ждать?

— Потому что я так сказал. Я твой врач, Катарина, и желаю тебе только добра. Так что делай, что велено.

— Мой врач? Ты только что убил человека, — произнесла я; слова путались и вязли на языке.

Он кивнул.

— Чтобы спасти твою жизнь. Этот человек хотел причинить тебе зло. Он покалечил многих. И покалечил бы еще больше в будущем. Я сделал миру одолжение.

— Нужно было вызвать полицию. Нельзя

Уходи. Если не хочешь сгореть заживо.

Я вздрогнула от этого голоса. На стене висел длинный ряд зеркал, в которых я четко видела свое отражение. Я была одна. Никакой женщины, шепчущей мне на ухо, не существовало. Она звучала как я, но уверенно и всезнающе.

Она находилась в моей голове. Уверенность в этом ударила под дых.

Я слышала голос в собственной голове, и в нем было больше смысла, чем во всем происходящем вокруг.

Я сошла с ума?

— Кэт. Знаю, всё это пугает, но тебе не нужно ничего надумывать. Просто доверься мне.

Блэквуд положил руки мне на плечи, и я содрогнулась. Его прикосновение казалось неправильным.

— Здесь я по-особенному о тебе заботился, просто сейчас ты этого не помнишь. Заботился о тебе по поручению твоей матери, Елены, и твоего жениха, Ивана.

Жениха? Имя Иван ни о чем мне не говорило, но Елена? Это имя отозвалось где-то внутри, на мгновение приглушив страх и боль. Утешение, которое невозможно было отвергнуть.

Елена. Мама.

— Ты знаешь мою маму? — спросила я, вцепившись в его белый халат.

Он кивнул.

— Она хочет, чтобы я привез тебя к ней. Нам нужно идти.

К маме? Она была единственным, что я узнавала в своей голове. В пустых, гулких коридорах моего разума существовала только она.

— Хорошо, отвези меня к ней, — согласилась я. Мысли снова начали затуманиваться. Я взглянула на соседнюю комнату, где бушевало огромное пламя. И в страхе отшатнулась.

— Там пожар! — тихо воскликнула я. Понятия не имела, как он начался, но огонь распространялся. Это было опасно.

Блэквуд внимательно изучил меня и кивнул.

— Да, нам нужно убираться отсюда. Иди подними тревогу и жди меня на улице. Я скоро выйду и отвезу тебя к матери.

Я оставила Блэквуда в коридоре, который всё сильнее наполнялся жаром и дымом, и бросилась по проходу к двустворчатым дверям в конце.

Едва я распахнула их, как над головой взвыла пожарная сигнализация. Вдоль коридора начали открываться двери, из комнат выглядывали другие люди в белых спортивных костюмах, такие же растерянные, как и я.

— Пожар! Здесь пожар! — кричала я всем, кто мог меня услышать.

Народ столпился в огромном фойе, а затем хлынул через двери в метель. Стоило выйти наружу, как ледяной воздух перехватил дыхание, и я не видела ничего, кроме оранжевого зарева над зданием. Густыми хлопьями валил снег. Было зверски холодно.

Надо мной с грохотом вылетели окна, и воздух наполнился гулом.

— Блядь — кислород в операционной! — крикнул кто-то, а затем раздался взрыв, от которого, казалось, содрогнулась земля.

Я рухнула на колени в сугроб и закрыла голову руками. Вокруг кричали и плакали люди. Я была слишком близко к огню. Чувствовала, как он бушует за спиной.

Интуиция подсказывала: всё это место сейчас взлетит на воздух.

Холод пробирал сквозь спортивный костюм, пока я, спотыкаясь, поднималась на ноги и пробиралась сквозь глубокий снег, увеличивая дистанцию между собой и пожаром, наблюдая, как всё больше людей покидают здание.

В толпе появился мужчина. Он кашлял, прикрывая лицо рукавом, и пробирался ко мне сквозь людей. На нём был белый медицинский халат, а на лацкане было вышито имя — Блэквуд. Я его знала?

— Оставайся здесь. Я подгоню машину. Нам нужно уезжать.

— Куда мы едем? — спросила я, но он уже ушёл.

Я бросила взгляд на дверь, из которой как раз выходил какой-то мужчина, и сердце вдруг болезненно сжалось. На одно короткое мгновение мне показалось, что снег перестал падать. Даже пожар словно отступил на второй план.

Он был высоким и широкоплечим, с той мрачной притягательностью, от которой невозможно отвести взгляд. Нижнюю половину лица покрывала тёмная щетина, а его чёрные глаза пронзали насквозь даже на таком расстоянии. Огромный. Внушительный. Пугающий. Тёмная сутана священника дымилась после огня, из которого он только что вышел. На фоне пламени, а также дыма, клубившегося вокруг его плеч, он походил на дьявола, явившегося за душами для преисподней.

И смотрел он прямо на меня.

Я попятилась, наткнувшись спиной на ледяную стену часовни. Нога скользнула по металлической миске, спрятанной под снегом, и я едва не упала.

Мужчина направился ко мне.

Ты его знаешь, — прошептал в моей голове голос безумия.

И он был прав.

Разве я не знала его имени? Оно вертелось на кончике языка, но проклятый туман в голове мешал вспомнить. И всё же он казался мне до боли знакомым. Настолько, что сердце бешено колотилось в груди.

Люцифер. Несущий свет.

Он подошел вплотную; толпа перед ним расступилась.

— Ты в порядке? — спросил он; от низкого голоса по телу побежали мурашки. Перепачканные сажей ладони обхватили мое лицо, запрокидывая голову для осмотра. Его взгляд заскользил по моим чертам, выискивая травмы.

Я просто пялилась на него.

— Что случилось? Знаешь? — спросил он.

Я медленно покачала головой.

Он повернулся к толпе и пробормотал себе под нос:

— Похоже, все... постой, а где твоя маленькая тень?

— Кто?

— Татьяна. Ты ее видела?

Татьяна. Пухлые пальчики, сжимающие восковые мелки, и детские шутки про тук-тук. Я не вспомнила, как она выглядит, в голове мелькнуло лишь смутное ощущение.

— Я... я не знаю, — призналась я.

Люцифер прищурился, затем повернул мое лицо, чтобы лучше рассмотреть. Провел тыльной стороной пальцев по щеке. Удивительно нежное прикосновение для мужчины со столь устрашающей внешностью.

— Стой здесь. Ни с места. Я найду тебя.

Затем он повернулся к учреждению. Оглядывая толпу, он заметил медсестру. Та подбежала к нему, заливаясь слезами и отчаянно жестикулируя в сторону здания.

Демон кивнул, стиснул челюсти и опустил голову. Надолго задержал на мне взгляд, оглянувшись.

Ноги сами сделали шаг в его сторону, прежде чем я успела осознать движение.

Он резко мотнул головой, запрещая приближаться. Затем снова развернулся к пожару и уверенным шагом вошел в горящее здание.

Вот видишь... Я же говорила, что он демон.

Я не могла нормально дышать. Горло сдавило, лёгкие будто свело судорогой. Пока я смотрела, как он снова уходит в огонь, внутри поднималось что-то тяжёлое и неотвратимое.

Страх?

Позади раздался автомобильный гудок, и я резко обернулась. Доктор Блэквуд сидел на водительском сиденье небольшой черной машины. Он толкнул пассажирскую дверь, открывая ее.

— Садись. Я отвезу тебя в город.

— А как же пациенты... пожар?

— Экстренные службы уже в пути. Пациентов тоже перевезут в город.

Я колебалась. Я замерзла до костей, конечности дрожали на снегу, и больше всего на свете хотелось

Это казалось неправильным. Уезжать, когда все стоят на улице, было неправильно.

Уезжать до того, как тот мужчина выйдет из огня, было неправильно.

— Катарина, мама ждет тебя. Садись.

Мама.

Я зашагала к двери, не успев себя остановить. Скользнула в теплый салон, и мысли о матери заполнили голову. Да, я поеду домой и увижу маму. От одной этой мысли в груди разлилось спокойствие. Несмотря на туман в голове, ее образ оставался ясным.

Блэквуд сдал назад, и свербящее чувство, что мне не стоит так уезжать, вернулось. Если бы только я могла соображать яснее.

Цепочка на шее угрожала задушить меня, зацепившись за кофту. Я потянула за нее. Длинная, с подвеской, которая свисала низко на грудь, застряв между грудей.

Я осторожно высвободила ее из запутавшейся ткани.

Блэквуд подался вперед, напряженно вглядываясь в опасную дорогу. Пожарные машины проносились мимо на пути к лечебнице, исчезая в зеркале заднего вида.

Это была не подвеска, поняла я, когда вытащила цепочку целиком.

Гладкие плоские жетоны. Прямоугольные металлические пластинки с выбитым именем…

Армейские жетоны.

Я поднесла их к свету, пытаясь разобрать мелкие буквы.

Лучиано, Массимо.

Лучиано?

Блэквуд выругался. Он вел машину по заснеженным улицам. Турин был прекрасен под толстым белым слоем снега. Дорогу окаймляли аркады, их элегантные мраморные колоннады тянулись вдоль улицы, защищая тротуары от снегопада. Мы проехали мимо церквей-близнецов в стиле барокко на площади Сан-Карло, а вдалеке я мельком увидела шпиль Моле-Антонеллиана, пронзающий горизонт. Я знала этот город. Когда-то я здесь жила. Это было кристально ясно, тогда как всё остальное тонуло во мраке.

Мы остановились на красный свет. Справа находился железнодорожный вокзал, ярко освещенный в темноте. Внутри суетились люди.

Всё казалось нормальным. Мир, который я едва не оставила позади навсегда.

Жетоны тяжело оттягивали пальцы.

Убирайся отсюда сейчас же, пока можешь. Беги!

Голос в голове звучал настойчиво. Возможно, это делало меня сумасшедшей, но я прислушалась. Мужчина рядом сидел в напряжении и ерзал. Я его знала? Внезапно я даже не смогла вспомнить, как села в машину. А затем увидела тыльную сторону его кисти. Мелкая красная россыпь украшала костяшки пальцев. Никаких порезов, чтобы это объяснить. В тот момент я поняла: кровь не его.

Я дернула ручку двери и одновременно отстегнула ремень безопасности. Мной двигали инстинкты. Объяснить это было невозможно, как и проигнорировать. Мне просто нужно было сбежать.

Блэквуд крикнул мне вслед, но я бросила дверь нараспашку и рванула к тротуару. Загорелся зеленый, и водители начали сигналить Блэквуду.

Я не смела оглянуться. Что-то внутри гнало меня прочь от машины и этого человека, и времени на сомнения не оставалось.

Выскочив на тротуар, я поскользнулась на льду и снегу, сильно ударившись одним коленом. Но останавливаться было нельзя. Ободрав ладони об асфальт, я оттолкнулась, поднялась и, пошатываясь, преодолела последние шаги до здания вокзала.

Стоило войти внутрь, как меня обдало жаром и влажностью. Некоторые люди пялились на меня, а затем отводили взгляды. Должно быть, я выглядела странно в полностью белом спортивном костюме и кроссовках, с окровавленным коленом и руками, с безумным блеском в глазах. Лицо, казалось, было измазано пеплом и сажей от пожара.

Опустив голову, я направилась к стене и быстро пошла вдоль нее. Спрятаться в женском туалете? Но разве это не первое место, где Блэквуд станет меня искать?

А вдруг я всё преувеличиваю, и этот человек просто пытался отвезти меня в дом матери? Как бы сильно я ни пыталась в это поверить, у меня просто не получалось.

В конце зала ожидания стоял небольшой киоск со стойками журналов и газет. Я нырнула между стеллажами и замерла. Нужно взять себя в руки. Я даже не знала, пошел ли Блэквуд за мной.

Я топталась на месте, делая вид, что выбираю журнал, и выглядывала поверх стойки, когда хватало смелости. Сердце ушло в пятки, когда Блэквуд вошел на вокзал.

Я шмыгнула еще дальше; дыхание с болезненным хрипом вырывалось из груди. Никак не удавалось отдышаться.

Он окинул взглядом зал, а затем направился в мою сторону.

Он найдет меня прямо здесь.

Внезапно кто-то тронул меня за руку, и я едва не закричала. Резко обернувшись, я увидела молодую девушку — возможно, мою ровесницу или чуть младше, — стоящую рядом. Она накинула мне на плечи тяжелый модный пуховик. Он почти полностью скрыл больничную форму.

— Держи, — быстро произнесла она и натянула мне на голову шерстяную шапку с помпоном. Затем встала между мной и остальной частью вокзала и потянула к стенду с журналами по садоводству.

— Что ты делаешь? — пробормотала я, растерянная и полная недоверия.

— Просто смотрю журналы с подругой, — тихо ответила она.

— Я... я тебя знаю?.. — спросила я; это прозвучало скорее как вопрос, чем утверждение.

— Пока нет. — Девушка едва заметно улыбнулась, а затем посмотрела вперед. — Опусти голову, он идет.

Я уставилась в журналы; перед глазами всё поплыло. Этого внезапного акта доброты от незнакомки оказалось достаточно, чтобы на глаза навернулись слезы.

Я смахнула их, чувствуя, как внутри пульсирует напряжение. И ждала: найдет ли меня Блэквуд, несмотря на эту импровизированную маскировку.

Спустя несколько минут девушка рядом со мной расслабилась.

— Он вышел через запасной выход сзади. Должно быть, решил, что ты зашла и тут же вышла, чтобы сбить его с толку.

Я отстранилась от нее и огляделась. Она была права. Блэквуд исчез.

— Огромное спасибо за помощь. Даже не знаю, что сказать...

— Ничего не нужно говорить. Видишь женщину в беде — помогаешь, верно? — Девушка с беспокойством изучила мое лицо. — Тебе сейчас есть куда пойти?

Я покачала головой. Можно было бы поехать к матери, но Блэквуд наверняка будет искать меня именно там. Он ведь как раз туда и направлялся, ну или хотя бы делал вид. Разум был настолько затуманен, что бродить по улицам, не понимая, какого черта вообще происходит, казалось опасным.

— Думаю, мне нужно найти этого человека. — Я вытащила жетоны из-под кофты.

Девушка задумчиво посмотрела на имя.

— Лучиано, Массимо. — Она отпустила металл. — Ты не знаешь, кто он, но носишь это?

— Знаю, звучит как бред, да? Если честно, последнее время я вообще мало что понимаю.

Она уставилась на меня, явно озадаченная, но не испуганная.

— Люси, — раздался рядом резкий голос, и я едва не рухнула на пол.

— Всё нормально, Нина. У меня всё под контролем, — быстро отозвалась спасшая меня девушка.

Рядом стояла женщина, бдительная и собранная. В ней всё буквально кричало об охране. Одетая во всё черное, с темно-рыжими волосами, собранными

Девушка, Люси, снова повернулась ко мне.

— Я бы пригласила тебя к себе домой, но я здесь только в командировке. У меня снят номер в отеле на пару ночей, и ты можешь спрятаться там.

— Люси, нет! — возразила женщина в черном, явно встревоженная.

— Нина, да, — парировала Люси. От нее веяло уверенностью, которая никак не вязалась с ее возрастом. Может, она богата? Или просто привыкла, что ее слово — закон.

— Видишь женщину в беде — помогаешь, — повторила Люси свои недавние слова.

— Моя работа — обеспечивать твою безопасность, ничью больше, — мягко возразила Нина.

Обеспечивать ее безопасность? Она что, телохранитель? Зачем этой девушке охрана?

— Да, а она со мной. Хватит спорить об этом на людях, ты привлекаешь лишнее внимание. Разговор окончен, — резко оборвала Люси, а затем переключилась на меня. — Хочешь пойти в полицию?

Я покачала головой. Не раньше, чем прояснится в голове. У меня нет ответов на их вопросы.

— Не думаю, что сейчас смогу всё внятно объяснить. Пойду завтра, когда успокоюсь. Но почему ты мне помогаешь? — выпалила я.

Люси пожала плечами.

— Люди помогали мне, когда я в этом нуждалась. Мне помогали, даже когда я этого не заслуживала. Никогда не знаешь, через что проходит человек... Я усвоила этот урок на горьком опыте. Кстати, я Люси.

А я усвоила, что когда дело касается помощи другим, существует два типа людей. Те, кто уходят прочь, боясь оказаться втянутыми в чужие проблемы, и те, кто бросается прямо в эпицентр беды, чтобы помочь. Встретить последних казалось чудом.

— Катарина, — представилась я и протянула руку для пожатия. Я ждала какого-то дурного предчувствия или укола интуиции, что этой доброй незнакомке нельзя доверять, но ничего не последовало.

Она казалась искренней. Да и альтернатив у меня не было. Придется довериться ей, по крайней мере, на какое-то время.

— Катарина. Можно я буду звать тебя Кэт?

Я кивнула.

— Давай убираться отсюда, — решительно произнесла она.

Я снова кивнула:

— Давай.

26. Катарина

Люси училась на последнем курсе престижной кулинарной школы во Флоренции. Мы вернулись в ее отель на такси и вскоре благополучно заперлись внутри. В Турин она приехала на несколько дней, чтобы сдать экзамен.

— Не могу поверить, сколько здесь снега, — сказала Люси, глядя в окно. — У нас на юге такого не бывает.

Она только что заказала через обслуживание номеров целую гору еды, и теперь мы ждали, когда её принесут. Нина, её телохранительница, стояла за дверью. Я не знала, как спросить, зачем Люси вообще нужна охрана.

Люси уже трижды очень терпеливо напоминала мне свое имя, имя телохранительницы и причину своего приезда в город. Казалось, моя кратковременная память не способна удерживать информацию дольше получаса. Это пугало. Никогда еще я не была так дезориентирована.

— У меня есть человек, у которого можно расспросить о твоем пропавшем солдате, — произнесла она, садясь на диван. Это был не просто гостиничный номер, а целый люкс. Люси явно не была бедной студенткой.

— О ком? — Я непонимающе уставилась на нее.

В ответ она кивнула на армейские жетоны, висевшие у меня на шее поверх уютного белого вязаного платья-свитера, которое она мне одолжила.

— А, ты о нем. — Я взяла металлические пластины в руки и уставилась на выгравированное на поверхности имя. — И кого же ты можешь спросить?

— Одну женщину, она мне почти как невестка. Здорово разбирается в технологиях. Держу пари, сможет его найти.

— Проблема в том, что я даже не помню, как они ко мне попали, где и когда я их получила.

Жетоны лежали на ладони. Почему-то они казались мне невероятно ценными.

— Они от члена семьи? Или от парня? Насколько я знаю, с такими сентиментальными вещами не расстаются просто так.

Я пожала плечами. Под жетонами висело маленькое распятие — единственное, что я узнавала.

— Это мое. — Я приподняла крестик. — А вот остальное — не знаю.

— Эта потеря памяти — что-то новое, или... что ты вообще помнишь?

Я сделала глубокий вдох и задумалась.

— Кажется, я была в больнице. Не знаю где. Думаю, я пробыла там долго. Моя мама ждет, когда меня выпишут. Там был пожар... Я не знаю, что произошло.

— Если ты лежала в больнице, как вышло, что ты вбежала на центральный вокзал посреди метели?

Я пожала плечами.

— Не помню.

— Как твое полное имя? Хочешь, чтобы моя подруга поискала информацию и о тебе?

Это я знала. Как и маму, свое имя я помнила. Остальная жизнь оставалась скрытой в тумане.

— Катарина Дмитрова.

В дверь постучали — прибыло обслуживание номеров.

Люси встала и подошла к двери, быстро выглянув наружу, прежде чем распахнуть ее шире.

Официант вкатил тележку с едой и удалился. Воздух наполнился ароматами пасты с помидорами и базиликом, и я тихо застонала.

— Давай поедим, и ты расскажешь, что еще помнишь, — предложила Люси, садясь за стол.

Желудок громко заурчал, и я составила ей компанию.

— Это будет короткий разговор, — со вздохом произнесла я, опускаясь на соседний стул.

В гостиничном люксе была полноценная столовая зона. А еще — три спальни и две ванные комнаты. Настоящая квартира. Эта тихая роскошь казалась совершенно чуждой.

Еда была вкуснее всего, что я когда-либо ела. Нежная паста, простой, яркий вкус чеснока и базилика оказались настолько прекрасны, что на глаза навернулись слёзы.

— Ты в порядке? — спросила Люси, тихо наблюдая, как я переживаю свой пятый нервный срыв за день.

Я пожала плечами.

— Честно говоря, не совсем уверена.

Она кивнула.

— Что будешь делать дальше?

Я сглотнула подступивший к горлу ком.

— Мне нужно поехать к маме, но пока нельзя. Придется залечь на дно, пока не прояснится в голове.

Девушка не стала расспрашивать о причинах моей дезориентации, и это радовало — я понятия не имела, как такое объяснить. Мысли ускользали, утекая сквозь пальцы, как вода. Никак не удавалось собрать их воедино, всё казалось заблокированным, вне зоны досягаемости. Это сводило с ума, и в то же время я понимала: подобное состояние мне уже знакомо.

— Что ж, я здесь еще на пару дней. Оставайся, сколько потребуется.

Я внимательно ее изучила. Миниатюрная, с рыжевато-золотистыми волосами и большими карими глазами. Несмотря на внешность, она не казалась итальянкой, не говоря уже об американском акценте.

— Почему ты мне помогаешь? — спросила я. — Ты что, святая или… тебе

Прозвучало ужасно грубо, но где-то глубоко внутри я была уверена: никто никогда не помогает просто так. Всем что-то нужно взамен. Нутром я знала, что усвоила этот урок слишком дорогой ценой.

Люси отложила вилку, обдумывая ответ.

— Если видишь человека, которому нужна помощь, помоги ему. Этому меня научила сестра. Она лучший человек из всех, кого я знаю.

Я улыбнулась Люси. В её словах было столько искренности, что усомниться в них было невозможно. Когда она заговорила о сестре, её губ коснулась мягкая улыбка, и я невольно позавидовала этой прекрасной связи между ними.

У меня же не было никого, кроме мамы. В этот момент я так сильно по ней скучала, что едва могла дышать. Всё, чего я когда-либо хотела, — это семья, на которую можно опереться. Место, где я буду своей, где буду под защитой, где обрету себя. Я медленно выдохнула, стараясь прогнать проклятые слёзы, которые всё время стояли где-то рядом.

— Так что оставайся здесь. Пусть Нина пока позаботится о нас обеих. Мы разберёмся, что делать дальше. Может, после хорошего ужина и крепкого сна у тебя прояснится голова.

Я кивнула и потянулась к руке Люси, когда она поднялась с места.

— Спасибо, — пробормотала. — Серьезно, спасибо. Кажется, ты спасла мне жизнь.

Это был сон. Я знала, что это сон. Так и должно быть.

В нем я бежала по белоснежному коридору, а вокруг всё полыхало.

Добравшись до двери в самом конце, я толкнула ее. Она за что-то зацепилась. Я нажала сильнее. Препятствие поддалось, и створка распахнулась. Эта комната не была белой. Она была красной. Кроваво-красной. Кровь капала со всех поверхностей, собираясь в лужи на полу. Не осталось ни единого белого дюйма. Кровь, куда ни кинь взгляд.

— Кэт! — Детский голос прорвался сквозь мой ужас.

Я резко обернулась. Татьяна.

По коридору широким шагом шел человек, оставляя за собой шлейф огня; пламя лизало его лодыжки, касаясь сутаны священника.

Его глаза смотрели прямо мне в душу.

Массимо.

Я проснулась с криком; чья-то рука коснулась моего плеча.

— Просыпайся! Тебе снится кошмар! — Встревоженный голос Люси пробился сквозь пелену мыслей.

Точно. Люси, девушка с вокзала. Отель. Доктор Блэквуд.

Массимо.

Туман в голове рассеялся. Я оставила его позади в этой ночи, наконец-то вырвавшись на свободу.

Я вскочила с кровати. Люси тут же оказалась рядом.

— Что тебе снилось?

— Это... это был не сон. Я всё вспомнила, — выдавила я. Паника стальной хваткой сжала грудь. В памяти всплыла минувшая ночь. Поход в кабинет Павла. Укол. Пожар. Улица и полная дезориентация. Массимо в снегу, ищущий Татьяну. Массимо, возвращающийся в горящее здание. Мне снова что-то вкололи, из-за чего мысли спутались, но действие препарата прошло. Сколько это длилось? Сутки?

— Дыши. У тебя начинается гипервентиляция. Успокойся и расскажи мне всё.

Кивнув, я взяла протянутый ею стакан прохладной воды и опустилась в кресло.

— Это долгая история, — предупредила я.

Она пожала плечами.

— У меня есть время. Рассказывай.

И я стала рассказывать.

Выслушав меня, Люси на мгновение замерла, ошеломленная этой запутанной историей, а затем потянулась за телефоном.

— Мне нужно найти Массимо. Не знаю, что случилось после того, как он вернулся в здание. Он мог пострадать. Он мог...

Нет, он не мог погибнуть. Это невозможно. Я отказывалась даже допускать подобную мысль.

— Так, хорошо. Значит, нам нужно найти его. А что касается врача, от которого ты сбежала, он звучит ничуть не менее опасным, чем остальные мужчины, которые всем там заправляли. Его нужно остановить.

— Да, но как? Без Массимо мне даже мечтать не стоит о том, чтобы тягаться с Блэквудом.

— Нам нужно поговорить с мужем моей сестры.

— А кто он?

— Человек, который умеет… защищать людей и решать проблемы, — уклончиво ответила она. — Из-за него у моей двери и дежурит Нина.

— Должно быть, он важная персона. Политик?

Она покачала головой.

— Не совсем. У него не самая обычная работа. В любом случае нам нужно поговорить с ним. Или хотя бы с той женщиной, о которой я рассказывала тебе раньше. С моей айтишницей.

— Хорошо. Давай поговорим с ней... может, она сможет найти Массимо.

Люси кивнула, набрала номер и положила телефон на стол между нами, включив громкую связь.

Гудки всё шли и шли. Когда я уже решила, что никто не ответит, на линии раздался голос.

— Тебе повезло, что я почти не сплю, детка, — раздался в трубке женский голос.

На заднем плане послышался низкий мужской голос.

— Извини, это срочно, — быстро сказала Люси.

По тому, как изменилась интонация женщины на другом конце линии, я поняла: она мгновенно собралась.

— Что случилось? — спросила она уже совсем другим тоном.

Люси глубоко вздохнула.

— Прозвучит безумно, но прошлой ночью я встретила одну девушку. Она убегала от кого-то... кого-то опасного. Она находилась в одном учреждении в Турине, вроде больницы.

— «Святая Обитель», — подавшись вперед, сказала я в телефон. — Что-то вроде приюта под управлением Церкви для матерей-одиночек и стариков, плюс немного психиатрической помощи.

На том конце надолго повисла тишина, прежде чем женщина заговорила.

— Да ты, блядь, издеваешься.

— Что? — Люси вопросительно приподняла бровь, глядя на меня.

— Детка, у тебя особый талант, просто пугающая способность каждый раз вляпываться в самое дерьмо. Неприятности сами тебя находят, Люси. Это дар. Или, в моём случае, поскольку мне приходится переживать, останешься ты жива или нет, проклятие.

В трубке послышался шелест сброшенного одеяла и возня с телефоном.

— О чем ты говоришь? — позвала Люси.

Вместо женщины ответил мужчина с легким ирландским акцентом:

— Она пошла запускать ноут. Как поживаешь, малышка?

Люси улыбнулась телефону. Этот парень ей явно нравился.

— Всё хорошо. Просто хочу помочь Катарине, но не знаю как.

— Если моя жена в чём-то и хороша, так это в том, чтобы указывать другим, что делать, — с усмешкой сказал он. — Она во всём разберётся, так что не забивайте этим свои хорошенькие головки. Катарина, верно? Я Брэн.

— Привет. — Я помахала телефону рукой, прежде чем осознать, насколько глупо это выглядело.

— Привет. А моя вторая половинка, та, что прямо сейчас носится с голой задницей, врубая компьютер — Джада.

Я улыбнулась. Ничего не могла с собой поделать. Было что-то невероятно успокаивающее в том, как эти люди общались друг с другом, в их уверенности и лёгкости. Они явно были семьёй, пусть и не по крови. На мгновение меня болезненно кольнула зависть.

— Так, я здесь, — отозвалась Джада. — Приятно познакомиться, Катарина. Я могу называть

— Конечно, — согласилась я, подозревая, что любые возражения будут проигнорированы.

— Где Массимо? — деловито спросила Джада. — Пардон, отец Лучиано.

Я уставилась на телефон.

— Что? — переспросила медленно.

На лице Люси отразился тот же шок. Мы еще не упоминали имя Массимо в разговоре.

Джада нетерпеливо вздохнула.

— Знаю, знаю. Сюрприз! Представьте себе, я уже в курсе части происходящего. Миры столкнулись и всё такое. Поудивляемся причудам судьбы позже… Где Массимо?

— Не знаю, — с трудом выдавила я. — В лечебнице случился пожар…

В трубке послышался быстрый стук клавиш.

— Уже вижу. Крупный. Это место разнесло к чёртовой матери. И отлично.

— Массимо вернулся внутрь, чтобы найти маленькую девочку, которая там жила, — сказала я Джаде. — Это был последний раз, когда я его видела.

— Массимо отправился кого-то спасать? — Джада усмехнулась. — Можно вытащить парня из «Коль Москин», но под всей этой психопатией он всё равно останется чёртовым героем с чересчур добрым сердцем.

Она ещё немного постучала по клавишам.

— Что ты делаешь? — спросила Люси.

— Проверяю больничные записи на предмет тех, кто умер прошлой ночью, — бесстрастно ответила Джада, а у меня в этот момент будто земля ушла из-под ног.

— На его имя ничего нет, хотя опознать тело смогли бы по армейским жетонам.

— У него их нет. — Я вытащила жетоны из кармана одолженного платья. — Они у меня.

На заднем фоне раздался тихий свист Брэна.

— О-о. Да он втрескался. Причём по-настоящему.

Джада проигнорировала мужа.

— Ладно. Похоже, среди поступивших нет никого с тяжёлыми ожогами, так что… скорее всего, с ним всё в порядке и сейчас он где-то ищет тебя.

Слава богу.

Я обхватила голову руками и уставилась на ковер. Сердце бешено колотилось. Нервы сдавали. Жетоны покачивались на платье, тускло поблескивая.

Люси погладила меня по спине.

— Что нам делать?

— Я не смогу найти Массимо, если он сам не захочет, чтобы его нашли. Этот человек — настоящий призрак. L'Ombra, — сказала Джада.

L'Ombra. Тень.

— Лучшее, что ты сейчас можешь сделать, — ждать, пока он сам тебя найдёт. А он найдёт. Более того, если он отдал тебе свои жетоны, то, скорее всего, уже знает, где ты.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я.

— Неважно. Я попробую с ним связаться, но этот парень меняет телефоны чаще, чем носки.

— Ей также нужно добраться до матери, — добавила Люси. — Это здесь, в городе, но она боится, что люди, которые ее ищут, будут ждать ее там.

Джада долго молчала, а затем выругалась себе под нос.

— Ждите Массимо. Никуда не суйтесь, пока он не выйдет на связь. Масс со всем разберется. Люси, не вздумай пропустить экзамен. Катарина, оставайся в отеле, я пришлю еще одного охранника в помощь. В худшем случае, если Масс скоро не объявится, я пришлю тебе паспорт, и ты прилетишь сюда, в Нью-Йорк. Там и решим, что делать дальше.

— Нью-Йорк? Я не могу полететь в Америку без мамы, — быстро ответила я.

Она помедлила.

— Верно. Если Массимо найдет тебя, это и не понадобится. Он возьмет всё на себя, ясно? Просто жди, когда он за тобой придет.

Я кивнула. Люси перекинулась с ней еще парой коротких фраз на прощание и повесила трубку.

— Она... колоритная, — неуверенно произнесла я.

Люси рассмеялась.

— Она хладнокровная сука, и я ее обожаю.

— Звучит круто. Но я не понимаю, откуда она уже знает про Массимо и «Святую Обитель», — задумчиво произнесла я.

Люси пожала плечами.

— Если Джада кого-то знает, значит, она когда-то в чем-то им помогала. Она сказала, что Массимо служил в «Коль Москин», итальянском спецназе. Может, она знает его через своего старшего брата, Элио. Кажется, Элио был полковником или вроде того. Он лучший друг мужа моей сестры.

Я кивнула.

— Понятно. И все они работают в этом... не совсем обычном бизнесе, о котором ты упоминала?

Люси отвела взгляд, и меня кольнула тревога. Неужели она мне врет?

Она кивнула.

— Да, все они в этом замешаны. Моя сестра тоже. Наверное, мы все. Это семейный бизнес. — Она замялась, а затем взглянула на часы. Наступило утро. Солнце еще даже не собиралось всходить, но снегопад прекратился. — Мне нужно пораньше приехать на учебную кухню, чтобы всё подготовить. Я бы никуда не пошла, если бы не экзамен.

— Не глупи! Не вздумай пропускать свой день, чтобы просто сидеть здесь и прятаться вместе со мной. Со мной всё будет в порядке. То, что ты уже сделала — это так много.

Девушка кивнула.

— Нина не отпустит меня одну, но Джада обещала прислать кого-нибудь присматривать за дверью.

Я ободряюще кивнула.

— Как я и сказала, получить укрытие — это уже очень много. Спасибо.

— Хватит благодарить меня каждые две секунды! — Люси улыбнулась и встала, потягиваясь во все стороны.

Было неловко оттого, что на экзамене она будет такой уставшей, но исходившая от нее решительная энергетика подсказывала: она со всем прекрасно справится.

— Так, мне нужно принять человеческий вид и выдвигаться. А тебе нужно вернуться в кровать и еще поспать, — строго заявила она.

Рассмеявшись над ее тоном, я ответила:

— Да, мам.

27. Массимо

— Сэр, вы не можете просто уйти, вы ранены, — в десятый раз повторила медсестра, суетясь рядом.

Я подавил желание оторвать ей голову и заставил себя откинуться на койку. Твою мать.

— Сколько это займет? — спросил я вместо этого.

— Недолго. Врач сейчас очень занят, осматривает пострадавших при пожаре.

— А девочка, которую привезли со мной?

Нас с Татьяной разделили, когда скорая прибыла в больницу. Прошлой ночью, когда я уже добрался до выхода из горящего здания, на меня рухнула чертова балка и вырубила на несколько часов. На целую ночь. Часы, которые я не мог позволить себе потерять.

— Ей лечат отравление угарным газом. С ней всё в порядке.

Медсестра ободряюще улыбнулась и потянулась за пропитанной йодом марлей, которой обрабатывала мои ожоги.

В лучшем случае они были поверхностными. Немного на кистях и предплечьях. Тот самый минимум, на который можно рассчитывать, зайдя в здание, где сверху падают горящие балки.

Я нашел Татьяну в кухонном шкафу.

Был чертовски близок к тому, чтобы вообще ее не найти. Об этом даже думать не хотелось. Она выбежала из палаты и спряталась еще до того, как медсестры пошли ее проверять.

К моменту, когда я ее обнаружил, она уже потеряла сознание от дыма. Те обжигающие мгновения, когда я выносил ее из здания, расталкивая и отбрасывая рухнувшие перекрытия, вернули меня во времена военной службы. А потом рухнул потолок, и свет

На соседней койке лежал еще один пациент из института, и он сказал, что Катарина села в машину. В машину Блэквуда.

Кровь вскипала от одной мысли, что она сейчас с ним. Куда, черт возьми, он ее увез? У меня не осталось личных вещей. Проклятые медсестры забрали всё, когда мы с Татьяной поступили в больницу, и настояли на обработке ожогов.

Теперь я сидел в бумажном халате без телефона, не имея возможности позвонить Джаде или проверить приложение с маячком.

Какое, блядь, счастье, что я отдал Катарине армейские жетоны. Встроенный в них трекер был привязан к приложению на моем телефоне. Можно было зайти в программу с другого устройства, но быстрее всего — вернуть свой собственный телефон. У меня была ровно одна вещь, к которой я питал сентиментальные чувства — эти жетоны, отсюда и маячок. Оставалось только радоваться, что есть способ быстро найти Катарину, как только выберусь отсюда.

Медсестра наконец закончила обрабатывать ожоги. Я наблюдал за мужчинами в полицейской форме, снующими туда-сюда по коридору. Вернулись детективы — те самые, что уехали прямо перед пожаром, — а с ними еще целая чертова толпа копов. Полагаю, дело приобретало куда больший размах. Исчезновение, самоубийство, а теперь еще и пожар.

Всё это вызывало подозрения. Нужно убираться отсюда, пока они не решили допросить и меня. Я должен найти Катарину.

Спустя час, показавшийся вечностью, медсестра наклеила свежие пластыри на раны и отступила.

— Мы закончили? Мне нужны мои вещи — одежда и телефон.

Она кивнула, виновато стрельнув глазами в сторону шторки.

— Не волнуйтесь, мистер Лучиано... или лучше сказать святой отец? Они у меня, — произнес мужской голос из приоткрытого проема.

Я долго сверлил медсестру взглядом. Значит, она тянула время. Отлично.

В проеме стоял тот самый детектив, который приезжал в Святую Обитель; в руках он держал мою сутану и телефон.

— Я бы не отказался поболтать, раз уж мы здесь, — с улыбкой добавил он.

Пиздец.

— Итак, повторите еще раз, почему вы находились в «Святой Обители»? Раз уж вы на самом деле никак не связаны с Церковью?

Детектив Маргони был настойчивым ублюдком, этого у него не отнять.

Я пожал плечами.

— «Институт Святой Обители» тоже никак не связан с Церковью, там просто куча стариков, любящих косплеить священников. Я лишь соблюдал их дресс-код.

Маргони нахмурился, и мое истончившееся терпение лопнуло.

— Послушайте, детектив, я ценю ваше рвение, оно впечатляет, но вам стоит обратить внимание на реальные проблемы. Например, почему подобное учреждение так долго функционировало прямо здесь, в Турине? Почему его не проверяли раньше?

— Оно зарегистрировано как частная клиника, — резонно заметил Маргони.

— Частная клиника, которая, похоже, не приносит дохода, а пациенты почти ничего не платят за пребывание? Ага, звучит исключительно законно.

Маргони вздохнул.

— Вы хоть представляете, как нам не хватает людей в городе? Если на учреждение не поступает жалоб, с чего бы нам совать туда нос?

— Не просите меня оправдывать вашу некомпетентность. А теперь, если вы закончили просить меня делать вашу работу за вас, мне пора.

Маргони покачал головой.

— Не думаю.

— Вы предъявляете мне обвинение?

— Годами в «Святой Обители» ничего не происходило, а потом появляетесь вы, и руководство либо исчезает, либо гибнет.

— Насколько мне известно, один трагически покончил с собой — возможно, из-за того пиздеца, который они там творили, и это напугало двоих других. Они сбежали, испугавшись ответственности за свои преступления.

Я закинул руки за голову и потянулся. Комната для допросов в небольшом участке, куда привез меня Маргони, не отличалась комфортом.

— Как-то слишком удобно, — произнес Маргони.

— Конечно, сейчас удобство вам не по вкусу, а вот десятилетиями закрывать глаза было в самый раз, — пробормотал я и укоризненно цокнул языком. — Как вам не стыдно, детектив.

Он прищурился.

— Причастны вы к смерти, исчезновениям и пожару или нет, вы всё равно находились там, выдавая себя за священнослужителя, чтобы одурачить пациентов. У нас к такому относятся серьезно.

— Так предъявите мне обвинение, — бросил я ему вызов. Мне нужно было, блядь, убираться отсюда, и чем скорее меня выпустят из этой комнаты или куда-нибудь переведут, тем быстрее я смогу сбежать.

— Я не обязан ничего вам предъявлять, пока вы находитесь под стражей до двадцати четырех часов. — Он отодвинулся от стола и встал. — Так что увидимся по истечении этого времени. Дайте знать, если захотите поговорить.

— Маргони! А как же телефонный звонок?! — крикнул я ему вслед. Внутри закипали гнев и бессилие.

Мне нужно было уйти и найти Катарину прямо сейчас. Каждая прошедшая минута означала, что она находится с Блэквудом. Почему она уехала с ним? Что он сделал, чтобы вынудить ее?

Темная, невиданная доселе ярость захлестнула меня, пока я сидел и варился в ней. Я найду свою маленькую бродяжку и убью каждого, кто к ней прикоснулся. Убью всех, кто когда-либо пугал ее или заставлял плакать. Убью всех, кто косо на нее посмотрел. Убью каждого причастного к «Святой Обители». Для меня они уже мертвы.

Мысль о том, что они уже могли причинить ей боль, пульсировала на задворках сознания, но сейчас я не мог позволить себе встретиться с ней лицом к лицу. Умение раскладывать всё по полкам — вот благодаря чему я выживал так долго. Любое дерьмо отправлялось в коробку, чтобы вспоминать о нем только тогда, когда это необходимо. Именно так я справлялся со всем, что видел и делал. Одна коробка для того, что я обнаружил в школе в разрушенной войной стране. Другая — для сослуживца, умирающего у меня на руках с оторванными миной ногами и сжимающего фотографию беременной жены. Еще одна — для последних минут жизни всех целей, которых я убил по контрактам. И еще одна — для леденящего страха, закипающего внутри при мысли о том, что я уже не смог защитить единственного человека, который мне дорог.

Нет. Эта мысль отправилась в дальний ящик, крышку которого я намертво захлопнул. Сейчас у меня не было времени тратить силы на подобные переживания.

Сначала я найду Катарину и сделаю так, чтобы она была в безопасности. Навсегда…

А потом они заплатят. Каждый из них.

28. Катарина

Люси ушла в сопровождении Нины. Я побродила по роскошному гостиничному люксу, попыталась посмотреть телевизор и в итоге просто села у окна, глядя на город.

За время моего отсутствия он не сильно изменился, но в то же время выглядел совершенно иначе.

Я

До сих пор с трудом укладывалось в голове, что Варгас, Бенедикт и Павел мертвы. Это казалось невозможным. В моем сознании они стали настолько огромными и непобедимыми, что факт их реальной гибели — причем прямо на моих глазах — всё еще требовал осмысления.

Может быть, однажды я проснусь и поверю в это. Пока же на такое не приходилось даже надеяться. Всего за несколько коротких недель в моей жизни появился Массимо и полностью ее изменил.

Массимо. Сердце забилось чаще при мысли о нем. Он где-то там, в городе. Ищет меня? Хотелось бы верить.

А если нет? Что, если он считает свою работу выполненной? Что, если он ранен? Он же бросился в огонь ради Татьяны. Злой. Смелый... Вовсе не такой безнадежный, каким себя считал. От одной лишь мысли, что он может лежать неопознанным в какой-нибудь больнице...

Эту мысль было невыносимо даже допускать. Он должен прийти за мной... должен. Наша сделка не завершена. По крайней мере, моя часть уговора еще не выполнена. Отдать ему все свои первые разы. Он хотел гораздо большего, чем я думала.

Оставалось лишь надеяться, что он меня выследит. Всё между нами казалось незавершенным. Встреча с ним ощущалась как начало, а не как конец.

Всё утро мысли возвращались к нему бесконечным циклом. Где он, что делает? Ранен ли? Нашел ли Татьяну? С ней всё в порядке?

Примерно в обед в дверь позвонили.

Я вскочила на ноги, в груди заколотилась надежда. Неужели он?

Бросившись к двери, я прильнула к глазку.

В коридоре стоял доктор Блэквуд.

Я попятилась, внезапно почувствовав тошноту. О боже, он меня нашел? Зачем? Почему просто не оставит в покое?

Глядя на дверь, я попыталась восстановить дыхание. Надо, блядь, успокоиться. Я внутри, а он снаружи. Заперто. Ему до меня не добраться, если не впустить его. К сожалению, новая охрана, которую организовала невестка Люси, еще не появилась. Я была одна.

И всё же ничего страшного. Он не сможет войти. Так я твердила себе. Дверь заперта. Пыталась успокоить расшатанные нервы.

Затем в конце коридора появился человек с тележкой.

Блэквуд повернулся к нему, указывая на дверь. Сверкнул каким-то бейджем на шее. Утверждал, что пришел проверить пациентку? Паренек с тележкой из обслуживания номеров казался растерянным. Он оглядел коридор. Блэквуд нетерпеливо посмотрел на часы, всем своим видом показывая, что спешит на осмотр.

Я отступила от двери. Он проникнет внутрь, так или иначе. Я просто знала это.

Оставаться здесь нельзя.

Я пробежала по люксу, натянула кроссовки и вытащила из шкафа тяжелое кремовое зимнее пальто. Буду должна Люси.

Снаружи была терраса, примыкающая к соседней. Выглядело это не слишком надежно с точки зрения безопасности, и телохранительница Люси была от этого не в восторге. Но, возможно, руководство отеля считало, что постояльцы таких роскошных элитных номеров не станут красться и обворовывать друг друга.

Как бы то ни было, прямо сейчас я была за это благодарна.

Я вышла на террасу. Снег прекратился, но было по-прежнему очень холодно. Ноги слегка скользили по покрытым льдом каменным плитам. Закрыв французские двери, я направилась к металлической перегородке между двумя люксами.

Соседний номер казался пустым. На террасе не было ничего, что указывало бы на присутствие другого гостя. Придется рискнуть.

Я забралась на перегородку, обжигая руки о ледяной металл. Медленно перекинула ногу, пугающе покачнувшись на полпути, но вцепилась крепче и продолжила. Я не могла отвести взгляд от стены и посмотреть на город. Десятый этаж. От такой высоты закружилась бы голова, а у меня и без того всё плыло перед глазами.

Медленно спустившись по другую сторону перегородки, я едва не рухнула на балкон. Надо двигаться дальше.

Скользя и спотыкаясь, я пересекла террасу и добралась до стеклянных дверей. С короткой молитвой зажмурилась и толкнула створку.

Она поддалась. Накатило облегчение. Я была абсолютно уверена, что заперто изнутри. В моем духе, но сегодня удача оказалась на моей стороне.

Проскользнула внутрь. Номер был тихим, пустым и явно свободным. Заперев балконную дверь, я зашагала по гостиной, пытаясь обдумать свою проблему.

Можно было бы остаться здесь, но Блэквуд догадается, что я могла перебраться в соседний номер. Черт, мои следы на балконе слишком очевидны. Надо было потратить время, потоптаться туда-сюда, чтобы запутать следы. С другой стороны, деваться отсюда всё равно некуда, так что он меня найдет. Я не могу здесь оставаться, медленно осознала я. Желание задержаться в теплом комфорте и безопасности отеля было непреодолимым, но поддаваться нельзя.

Нужно уходить. Прямо сейчас, пока Блэквуд не получил доступ и в этот номер тоже.

Я пересекла комнату, подошла к главному входу и прислушалась к коридору. Тихо. Затем заглянула в глазок. Ни единой души. Если уходить, то прямо сейчас. Я медленно приоткрыла дверь. Каждый щелчок открывающегося электронного замка казался выстрелом из дробовика.

В коридоре стояла тишина. Блэквуд и парень из обслуживания номеров, вероятно, уже вошли в люкс Люси. Надо бежать.

Я двинулась по коридору, трусцой держась поближе к стене. Добравшись до лифтов, усомнилась, стоит ли ими пользоваться. Вместо этого выбрала лестницу. Я бесшумно спускалась по ступеням, напрягая слух в поисках любого звука, который подсказал бы, что я не одна.

Благополучно добралась до самого низа и вышла в фойе. Может, я справлюсь. Правда справлюсь. С каждой минутой, пока меня не поймали, уверенность росла.

Оказавшись на улице, я накинула капюшон тяжелого зимнего пальто. Стоит подождать где-нибудь поблизости, чтобы высмотреть возвращающуюся Люси, решила я. С ней охрана, а ее айтишница, похоже, способна во многом помочь. Нельзя просто так исчезнуть.

Я направилась в переулок справа от отеля. Денег не было, так что переждать в ближайшем кафе не получится.

В переулке из вентиляционной решетки в стене валил пар, мгновенно застилая морозный воздух туманом. Гудел генератор; здесь было теплее, чем под пронизывающим ледяным ветром наверху. Прислонившись к стене, я задрожала и сжалась в комок.

На улице, несмотря на холод, кипела жизнь. Жители Турина спешили по делам, отводили детей в школу, выгуливали собак. Все были слишком заняты, чтобы заметить девушку, съежившуюся у стены.

И тут я увидела его.

Блэквуд.

Он вышел из отеля и стоял

Прижал телефон к уху, но с такого расстояния было не расслышать ни слова. Он нетерпеливо ждал машину, оглядываясь по сторонам с откровенным гневом на лице.

Где же ты, Люцифер? Разве ты не придешь за мной?

— Не волнуйся, — произнес мужчина, говорящий по телефону; он шел по переулку прямо на меня, собираясь пройти мимо. — Я нашел ее.

Потребовалась секунда, чтобы смысл слов дошел до сознания. Мужчина не прошел мимо. Он остановился прямо передо мной. Массимо?

Я уставилась на черные классические туфли на асфальте, а затем медленно подняла взгляд. На мужчине было тяжелое пальто, а за те годы, что мы не виделись, он стал выглядеть только злее.

Наши глаза встретились, и я поняла: мне конец.

Я не видела Ивана Марковича три года, но узнала его моментально.

Так же четко, как и поняла то, что моя свобода подошла к концу.

— Наконец-то я нашел свою строптивую невесту. — В его голосе сквозила издевка.

Я рванулась вперед, но Иван этого ожидал.

До боли знакомый укол в шею обжег кожу прежде, чем я даже заметила движение его руки.

Нет. Я не хочу снова потеряться в собственной голове. Пожалуйста, нет. Нет!

— Пойдем со мной, Кэт. Пора наконец закончить начатое. — Иван подхватил меня, когда я покачнулась, подняв без малейших усилий.

Последнее, что я увидела, был Блэквуд, стоявший рядом с ожидавшим его такси. Салон машины зиял чёрной бездной.

И она поглотила меня целиком.

Когда твой разум тебе не принадлежит, ты становишься ненадежным рассказчиком. Учишься не доверять себе. В худшем случае чувствуешь, что собственный мозг тебя предал; в лучшем — впадаешь в апатию к происходящему вокруг. У тебя нет контроля. Нет фокуса. Нет упорядоченности мыслей. Ты просто человек, реагирующий на всё без контекста, существующий в моменте без прошлого или будущего.

В любом случае, перестаешь о них заботиться. Они перестают быть реальными.

Я ехала в такси неизвестно куда. В прокуренном салоне громко переговаривались мужчины. Я закрыла уши ладонями. Не хотела ничего слышать.

— Сергей в бешенстве, так что чем быстрее мы это провернем, тем лучше. Где ты нашел священника? — спросил мужчина рядом. На его шее висел бейдж с надписью «врач».

Куда я еду с врачом?

Второй мужчина на переднем сиденье обернулся. Он казался знакомым. Почему-то напомнил мне о маме.

— Куда мы едем? — с трудом спросила я, хотя язык казался слишком большим и неповоротливым.

— Домой, не помнишь? — засмеялся тот, что сидел спереди.

Я уставилась на свою одежду.

— Я не хочу ехать, — пробормотала я сама не ожидая.

— А мне похуй. — Мужчина спереди всё еще наблюдал за мной. — Ты до сих пор не поняла, Кэт? То, чего ты хочешь, никогда не имело значения.

Довольный этими резкими словами, он отвернулся, весело постукивая по приборной панели.

— Жми давай. На улице дубак, блядь, — бросил он таксисту.

Врач сидел рядом со мной на заднем сиденье. Я повернулась, чтобы изучить его лицо. Почти знакомое.

— Я не знаю этого человека, — тихо сказала я ему.

Он пожал плечами.

— Ты никого не знаешь.

— Это неправда. Я знаю... — В голове образовалась пустота. — Я знаю свою маму.

Я ухватилась за мысль о ней. За ее запах, за то, как ее волосы щекотали мне нос, когда мы обнимались.

Врач меня проигнорировал.

Повернувшись к окну, я опустила руку на дверь. Попыталась дернуть ручку как можно незаметнее.

— Заблокировано. Думаешь, я поведусь на это дважды? — В голосе врача слышалась усталость.

— Мы знакомы? — поинтересовалась я.

Он резко и раздраженно выдохнул.

— Черт возьми, — пробормотал он. — Какую же кашу мы устроили в твоей голове, Катарина. Я начинаю сомневаться, останется ли там хоть что-то, когда всё закончится.

— Будем надеяться, что немного, — отозвался парень спереди. — Из нее выйдет куда более приятная жена без ее раздражающего мнения.

Я открыла рот, чтобы возразить, но какой в этом смысл? Они надо мной смеялись. Они были жестоки... а я застряла с ними.

Одна.

Ты не одна. У тебя есть я. Голос в голове прозвучал неожиданно. Я вздрогнула. Он звучал точь-в-точь как мой. Прекрасно. Я слышу голоса. Я сошла с ума.

Я смотрела на проносящийся мимо белый город, пока вид не размылся от слез.

Чуть позже мы остановились возле многоквартирного дома. У меня не было четкого ощущения времени. Оно растягивалось и сминалось, как непослушная ткань.

Меня вытащили из такси в снежную ночь, а затем заставили подняться по холодным каменным ступеням в маленькую, обшарпанную квартиру. Внутри было душно — из-за раскаленных батарей и спертого воздуха. Старомодная обстановка выглядела так, словно последний ремонт здесь делали двадцать лет назад, а столы и столешницы были завалены бутылками и грязными тарелками.

— Дерьмо, Иван, ты бы умер, если бы поддерживал тут чистоту? — возмутился врач, заходя следом.

— Сам убирай, раз так мешает, мистер Зануда-с-ОКР-которого-бесит-любой-беспорядок. Когда у меня появится жена, я найму сколько угодно уборщиц и больше не буду жить в этой дыре. — Мужчина, Иван, протолкнул меня по короткому коридору в темную комнату.

Посреди стояла небольшая двуспальная кровать, накрытая вязаным вручную одеялом, а стены украшало множество икон.

— Можешь готовиться ко сну. Я скоро приду. — Он усмехнулся так, что кровь застыла в жилах, и оставил меня одну.

У двери раздался скрежет. Поворот ключа с другой стороны.

Я опустилась на кровать, борясь с подступающей тошнотой.

Снаружи в коридоре они спорили.

— Что ты, блядь, несешь? Нельзя спать с ней до свадьбы и без одобрения, иначе ты труп!

— Меньше знает, крепче спит.

— Мы договаривались не так, Иван.

Иван раздраженно вздохнул.

— Какой же ты, блядь, зануда, всегда им был.

Звук их голосов удалился по коридору, и я оглядела комнату. Здесь было окно, но подойдя проверить, я увидела на нем тонкую решетку. Другого выхода, кроме двери, не существовало. Запертой двери.

Я опустилась на пол, разглядывая иконы на стене. Большинство из них я узнавала. Мадонна, Святой Николай Мирликийский. А прямо над тем местом, где я сидела сгорбившись, висела самая узнаваемая. Ангел со сверкающими крыльями и золотым мечом. Архангел Михаил. Защитник от зла. Я потянулась к крестику, который всегда носила на шее. Привычка, появившаяся, очевидно, еще до моего помутнения. Пальцы наткнулись на холодные металлические пластины. На цепочке висело что-то еще, но в темноте было не разобрать. Единственный свет проникал через окно и падал на стену, освещая иконы. Сжав в ладони эту неровную связку на цепочке, я уставилась на

Пожалуйста. Пожалуйста. Кто-нибудь, где-нибудь... помогите мне.

29. Катарина

Ночь казалась бесконечной. Единственным проблеском в этом одиночестве был врач, который снова пришел и вколол мне что-то, пока я тщетно пыталась вынырнуть из полудремы. После укола я провалилась в глубокий, одурманенный препаратами сон.

Очнулась от того, что мужчина, назвавшийся Иваном, навис надо мной и тряс так сильно, что зубы стучали. Где я? Почему нахожусь в незнакомом доме?

— Шевелись. Мы опаздываем.

Он так резко рванул меня за руку, что в плече что-то хрустнуло, вырвав крик боли. Иван его проигнорировал. С трудом поднявшись на ноги, я увидела, как он достает изъеденное молью белое кружевное платье из огромного темного шкафа в углу комнаты.

— Надень это.

Я недоверчиво посмотрела на платье.

— Живо! — грубо рявкнул он, заставив нервы натянуться до предела. Выходя, грохнул кулаком по двери. — Надевай сейчас же. Иначе я сам его на тебя напялю, и не жди нежности.

Как только дверь захлопнулась, я схватила платье. Не знаю, откуда взялась эта уверенность, но я поверила его угрозе. По щекам катились слезы, пока я стягивала одежду и натягивала через голову это старье. Ткань воняла нафталином. Кружево кололось, а рукава сковывали движения. Поймав свое отражение в зеркале, я тут же отвела взгляд. В этом старомодном наряде я походила на девственницу, приготовленную для жертвоприношения. Учитывая, какой человек ждал за дверью, несложно было поверить, что так оно и есть.

Дверь с грохотом распахнулась, и снова появился Иван. Позади него в коридоре маячил кто-то в белом халате. Врач? В руке он держал шприц. Я инстинктивно попятилась, но он наступал слишком быстро.

Игла обожгла, как укус осы, вонзившись в мою дергающуюся руку.

— Готова? Пошли. — Иван отвернулся, ожидая, что я последую за ним.

Я так и сделала, хотя и медленно.

— Куда мы идем? — спросила я.

Покинув тесную квартиру, мы вышли на грязную, холодную лестничную клетку.

— В церковь.

К моменту, когда я вылезла из машины возле маленькой церкви, спрятавшейся на тихой улочке, меня колотила дрожь. Иван грубо вытащил меня с заднего сиденья и присел у окна со стороны водителя.

— Иди уже и покончи с этим, — бросил врач, сидящий за рулем.

— Не хочешь посмотреть? Я, блядь, ждал этого три года. Надеюсь, оно того стоит.

Врач кивнул в мою сторону.

— Оно того стоит. Поверь мне. Увидимся позже.

— Давай, лентяйка, идем на свадьбу, — сказал Иван.

Теперь это странное готическое кружевное платье обрело смысл. Хотя заявляться в белом на чужую свадьбу казалось откровенной безвкусицей.

Иван ухмыльнулся, и в этом выражении не было ни капли нежности или заботы. От него так и веяло садистской энергией. Интересно, каково это — быть таким энергичным. Я едва держала голову прямо. Поплелась за ним, пошатываясь, и один раз остановилась из-за рвотного позыва. Тошнило невыносимо. Иван не дал мне ни секунды на передышку; потянул за собой, бормоча о том, какая я омерзительная.

Внутри церкви было тихо и спокойно. Я покачивалась на месте, когда к нам подошел священник. Больше никого не было. Мы приехали первыми?

— Это она? — Священник с сомнением оглядел меня.

Иван кивнул.

— Ладно, что ж, давайте начнем. — В голосе святого отца звучала обреченность. Он постоянно нервно озирался, словно делал то, чего не должен. Наконец подвел нас к небольшому возвышению и повернулся лицом.

— Что происходит? — спросила я Ивана.

Он ухмыльнулся.

— Мы наконец-то женимся. Я ждал этого целую вечность, блядь, так что не вздумай всё испортить.

— Женимся? — Что-то внутри подсказывало: это неправильно. Надо сопротивляться. Надо это остановить. Но мышцы отказывались повиноваться, и меня накрыла парализующая апатия.

Какой смысл? Можно сбежать, но куда? Я не знала, ни где нахожусь, ни куда идти. В голове не осталось ни номеров, ни даже имен друзей.

Я еще никогда не была так одинока.

Иван повел меня через пустую церковь, мимо безлюдных скамей к алтарю, расположенному под гигантским деревянным крестом.

Священник повернулся к нам и многозначительно кивнул.

Мой предполагаемый жених передал ему толстый конверт с наличными.

— Дорогие возлюбленные, мы собрались здесь сегодня, чтобы соединить Ивана Марковича и, эм...

Священник посмотрел на меня, а я уставилась на него пустым взглядом.

— Катарину Дмитрову, — подсказал Иван.

—...Катарину Дмитрову в священном союзе.

Меня тошнило. Я едва держалась на ногах. Бросало то в жар, то в холод, словно начиналась лихорадка. Я вцепилась в руку Ивана, чтобы не упасть. Грудь что-то жгло, и я пошарила за вырезом кружевного платья.

Вытащила предмет наружу, пока священник бубнил свои заученные слова.

Это была цепочка. Такую могли бы носить военные. На ней было выбито имя. Я всмотрелась, пока Иван и священник даже не замечали, что я их не слушаю. Я уже видела ее раньше. Уверена. Она казалась знакомой.

— Властью, данной мне...

Бум. Бум. Бум.

Что-то твердое ударило по тяжелой старой деревянной двери часовни; звук эхом разнесся по помещению.

Бум. Бум. Бум.

Казалось, от этого грохота сотрясается всё здание. На мгновение почудилось, будто стук исходит из-под каменного пола. Словно кто-то стучался из самой преисподней.

Затем кто-то прочистил горло.

— По-моему, вы пропустили одну часть, отец, — произнёс глубокий, насыщенный голос. Высокомерный. И было в нём что-то ещё… ярость. Да, в этом голосе звучала ярость. От неё у меня подкосились колени.

Священник уставился в темноту за нефом.

— Кто осмелился прервать церемонию венчания?

Послышались шаги. Кто-то шел по каменному полу, но вокруг было слишком много темных углов, чтобы разобрать, откуда именно. Из-за акустики церкви голос разлетался эхом со всех сторон.

— Вы забыли спросить, есть ли у кого-нибудь возражения против этого брака.

— Кто там еще, блядь? — рявкнул Иван и вытащил что-то из-под пиджака.

Пистолет.

Вид оружия ударил под дых. Я попыталась отступить, но жених крепко прижал меня к себе.

— Продолжайте, отец. Проведите церемонию как положено. Мы все подождём, — продолжил голос.

Иван вгляделся в полумрак и сделал шаг в ту сторону, явно намереваясь выяснить, кто говорит.

Внезапно раздался странный звук, похожий на быстро застегивающуюся молнию, и из колонны возле головы Ивана вылетел кусок камня, выбитый пулей.

Я застыла в оцепенении.

Священник вскрикнул, закрывая голову руками и взывая к Господу.

— Я сказал... проведите церемонию как положено, святой отец. Больше повторять не буду, — продолжил голос.

— Кто-нибудь возражает против этого союза? Если да, пусть скажет сейчас или хранит молчание вечно. — Голос священника дрожал.

— Я так рад, что вы спросили. —

Он был одет как священник, но его одежда обгорела и местами была разорвана. Высокий. Невероятно широкоплечий. Казалось, на этих плечах он способен удержать сам ад. Его руки были забинтованы, но это ничуть не сказалось на меткости.

Он прислонился к колонне и встретился со мной взглядом. Его глаза, тёмные как полночь, обрамляли густые ресницы. Нижнюю часть лица скрывала щетина, и на секунду мне почудилось, как она царапает подбородок, но затем воспоминание испарилось. В опущенной руке он держал пистолет с глушителем.

— Я возражаю и не стану хранить молчание.

Иван наставил ствол на незнакомца. Я чувствовала, как трясется его рука возле моего лица. Этот мужчина-демон рассмеялся, словно услышал хорошую шутку. Иван, видимо, передумал: приставил пистолет к моей голове, вдавив дуло в висок.

— Не подходи, или она сдохнет.

Мужчина вздохнул и почесал висок дулом своего оружия. Настолько беспечный жест. Этот человек привык иметь дело со смертью. Всё происходящее его ни капли не волновало.

— Как предсказуемо, — лениво протянул он. Потом перевёл взгляд на меня. — Я бы рассказал, как меня бесит, когда кто-то угрожает отобрать у меня то, что принадлежит мне… но ты не проживёшь достаточно долго, чтобы я тратил на это силы. Ты уже корм для червей.

— Это еще почему? — возмутился Иван. — Мы даже не знакомы!

— И что? Я убил кучу людей, с которыми даже не был знаком... На самом деле, ты особенный, потому что сегодня я убью тебя по сугубо личным причинам.

Иван притянул меня еще ближе.

— По каким личным причинам?

Мужчина направил пистолет на священника, который пытался отползти в сторону и присвистнул.

— Эй, святой отец, я не могу вас отпустить теперь, когда знаю, что вы готовы выдать накачанную наркотиками женщину против ее воли за любого, кто заявится и отвалит денег. Мне жаль. Увидимся там внизу попозже, ладно?

— Где внизу? — пробормотал священник.

— В аду. Ждите меня. — Раздался приглушенный хлопок.

Священник рухнул на пол прежде, чем звук успел затихнуть.

Иван взревел от страха и ярости.

— Мужик, в чем, блядь, твоя проблема?

— В тебе. В тебе и таких, как ты. В тех, кто считает женщин и детей в этом мире просто шахматными фигурами, которые можно двигать куда вздумается. Вот в чем моя ебаная проблема. Добавь к этому тот факт, что ты дотронулся до того, что принадлежит мне, и, боюсь, твоя судьба предрешена.

— Что принадлежит тебе? — рявкнул Иван. — Она? — Он тряхнул меня и оттолкнул на несколько шагов.

Я пошатнулась, налетев на алтарь.

Незнакомец хмыкнул.

— Да, она. Моя маленькая бродяжка. Моя женщина, будущая жена и мать моих детей. Твою судьбу решило не желание жениться на ней. А то, что ты вообще посмотрел в ее сторону. Что посчитал себя достойным прикоснуться к ней — о, а еще то, что попытался забрать один из моих первых разов. — Он пристально посмотрел на меня. — Я буду ее первым мужем. И последним.

Иван открыл рот для протеста, попятился, дико размахивая пистолетом, и раздался выстрел. Всего через несколько секунд откуда-то просвистел еще один, и Иван рухнул. В воздухе запахло гарью и медным запахом крови. Вокруг меня лежали трупы — оба с одинаковыми пулевыми отверстиями между глаз. Казнены с безупречной легкостью.

Я застыла от ужаса, когда незнакомец шагнул ко мне. Он обхватил меня одной рукой за секунду до того, как я упала, и прижал к груди.

— Прости, что опоздал, micetta, — пробормотал он, скользя взглядом по моему лицу.

На нем была кровь; я чувствовала это. Мелкие брызги.

— Ты меня убьешь? — услышала я собственный вопрос, слетевший с онемевших губ.

— Убью тебя? — переспросил он, хмуря брови.

Он внимательно осмотрел мое лицо — возможно, выискивая раны, а может, решая, как именно убить. На этих мраморных, достойных статуи чертах промелькнуло что-то похожее на беспокойство, и он медленно покачал головой.

— Нет, ангел, я не собираюсь тебя убивать. Я собираюсь на тебе жениться и оставить себе... пока смерть не разлучит нас.

Я смотрела на мужчину, в котором дьявольского было больше, чем человеческого, и проиграла эту битву.

Тьма опустилась на меня, словно вуаль, и я с благодарностью провалилась в её сладкое небытие.

30. Массимо

После того как Катарина потеряла сознание, я осторожно поднял её на руки, убрал пистолет в карман и вышел из церкви. Пару звонков нужным людям, и вопрос с зачисткой места был решён. Чёртов детектив так долго возился с моими бумагами и не отпускал меня, что к тому моменту, когда телефон зарядился достаточно, чтобы я смог проверить приложение для отслеживания, Катарина уже направлялась к церкви.

Опоздай я ещё на несколько минут, и этот ублюдок успел бы на ней жениться. Какого хрена вообще происходило? Прежде чем вынести свою бесчувственную невесту из церкви, я забрал его бумажник, а теперь, сидя в такси, просматривал содержимое. Он был её так называемым женихом. Его имя фигурировало в документах при её поступлении в лечебницу, но до сегодняшнего дня я о нём даже не вспоминал.

Итак, это Иван Маркович. Точнее, был им. Теперь это просто тело на полу, которое скоро расчленят и спрячут профессионалы. Я сфотографировал его удостоверение и отправил Джаде, чтобы она пробила его по полной.

Затем опустил взгляд, чтобы полюбоваться Катариной. Она сладко спала, прижавшись ко мне. Блядь, как же мне не хватало ее. Даже за то короткое время, что мы были в разлуке, я успел чертовски по ней соскучиться.

Она меня не вспомнила. Кто-то снова накачал ее наркотиками. Я подозревал это еще когда увидел ее снаружи «Святой Обители» во время пожара. В ее глазах был тот самый отрешенный взгляд, который не предвещал ничего хорошего. В чем Катарина всегда была хороша, так это в своей проницательности. Она не просто видела всё вокруг, она видела дальше того, что люди хотели ей показать. Она видела суть.

Но женщина в заляпанном кровью свадебном платье в церкви не видела ничего. Она не была собой, и где-то в груди защемило от мысли, что ее разум снова затуманен. Она снова была одна, заперта в собственной голове — и это после того, как я пообещал, что она больше не будет одинока. Кто бы ни накачал ее, он пытался выставить меня лжецом. И я этого так не оставлю.

Как только мы доберемся домой, нужно будет выяснить, почему Блэквуд и эта нечестивая троица

Мы ехали на такси через весь город. Я держал ее на руках. Чертова пуля, которой так удачно зацепил меня тот мудак в церкви, засела где-то в бедре. Явно не задела ничего жизненно важного, раз крови было немного, так что я ее проигнорировал. Снова пошел снег. Величественные улицы Турина светились оранжевым светом фонарей на фоне мрачного неба и падающих снежинок. Мы остановились у шумного отделения скорой помощи, и я отправил сообщение старой армейской подруге.

Через полчаса я уже вносил девушку в смотровую; Филиппа — одна из тех, с кем я служил целую вечность назад, — закрыла дверь и смерила меня взглядом.

— Ты не звонишь, не пишешь, а потом присылаешь эсэмэску с парковки, что тебе нужна помощь с раненой женщиной? Масс, ты ведь в курсе, что в больнице есть свои правила, да?

— Которые не распространяются на эту пациентку, — огрызнулся я; мое терпение, истощенное дерьмом последних дней, грозило вот-вот лопнуть. — Она получит всё необходимое, и прямо сейчас, или я выйду в зал ожидания и прикончу любого, кто стоит перед ней в твоей гребаной очереди. Ясно?

Филиппа вздохнула.

— Более чем. Как думаешь, зачем я тайком провела тебя сюда? Клади ее на кушетку.

Я осторожно опустил Катарину на застеленную бумагой кушетку в углу и накрыл ее ладонь своей, чтобы сохранить хоть какой-то физический контакт во время осмотра.

Филиппа с любопытством покосилась на этот жест, но мудро промолчала, измеряя Катарине пульс и давление.

— Она под воздействием какого-то препарата. Довольно сильного. Седативного, возможно?

— Раньше она была на ногах и спокойно ходила, — добавила я, надеясь, что это поможет.

— Возможно, у неё выработалась некоторая устойчивость к препарату, но в итоге он всё равно подействовал. Что ещё она принимает? Есть какие-нибудь лекарства на постоянной основе?

— Какое-то время она принимала карбидопу и леводопу.

Филиппа нахмурилась.

— У неё диагностирована болезнь Паркинсона?

Я покачал головой.

Филиппа укоризненно цокнула языком.

— Тогда какого черта ей вообще назначили эту комбинацию? Это буквально может вызвать психоз у пациентов, которым препарат не нужен. Спутанность сознания, проблемы с памятью, провалы во времени, кошмары, паранойя, голоса в голове — и это еще не всё...

— Голоса в голове? — перебил я.

Филиппа кивнула.

— Такая комбинация может спровоцировать психотический срыв, от которого некоторые так и не оправляются. Вызвать симптомы, похожие на психоз; это колоссальный риск. Зачем она их принимала? Кто вообще мог такое выписать?

— Я не знаю, ясно? Я не знаю почему, но я это выясню. Она какое-то время их не пила и казалась в норме, — ответил я. Если не считать голосов.

Филиппа подошла к ящику и достала шприц и жгут.

— Я возьму полный анализ крови и проверю на всё, что только смогу придумать. Для начала. Кроме того, поставлю капельницу с физраствором. У нее обезвоживание, и, возможно, она не ела несколько дней.

От этих слов живот скрутило. Тот ублюдок в церкви морил моего ангела голодом. Лишал ее еды и воды, держал взаперти — и это после того, как она провела в таких же условиях три гребаных года. В груди заклубилась черная ярость, такая же холодная и темная, как дым, поднимавшийся над горящей «Святой Обителью» и уносивший с собой все улики преступлений Павла, Варгаса и Бенедикта.

— Что я могу сделать? — хрипло спросил я.

Филиппа настороженно посмотрела на меня. Я нависал над ними, сжимая кулаки так сильно, что на ладонях выступила кровь.

— Иди и немного остынь. Возьми кофе или ледяной воды. Попробуй матча из кафетерия. Мы здесь надолго, — резко бросила Филиппа.

Я отвернулся. Раздражение не оставляло мне ни малейшего желания отвечать вежливо. Я успел сделать всего два шага, когда она рявкнула:

— А ну стой! Ты являешься в чёртову больницу, истекая кровью… Это что вообще? Ножевое ранение? И даже не думаешь дать себя осмотреть?

Я опустил взгляд на своё бедро. Точно.

— Это не ножевое ранение, — невозмутимо ответил я. — Огнестрел.

Очевидно, пока я стоял над Катариной, кровь уже натекла лужей вокруг ботинка.

— Масс. — Казалось, терпение Филиппы было на исходе. Она встала прямо передо мной и смерила меня взглядом с головы до ног. — Что ты творишь? Ловишь пули? Мотаешься по городу с женщиной без сознания? Я даже не буду спрашивать про сутану или следы пожара... Ты всё еще занимаешься этим дерьмом? Тебе по-прежнему плевать, выживешь ты или умрешь?

На последнем слове её голос дрогнул. Она всегда была такой — слишком эмоциональной. Доброе сердце, скрытое под оболочкой хладнокровного и рассудительного врача.

— Не плевать. Я здесь, потому что мне, наконец, стало не плевать, — тихо ответил я.

Филиппа вздохнула.

— Месть?

Я покачал головой.

— Она. Эта женщина. Она мне небезразлична — настолько, что...

Я не знал, как закончить фразу. Это был фундаментальный сдвиг, затронувший саму душу. Я так долго жил с пустотой внутри, зная, что конец всегда находится на расстоянии одной фатальной ошибки. И по большей части радовался осознанию того, что жизнь скоротечна, переменчива, и в любой момент всё может закончиться.

До этого момента.

Она небезразлична мне настолько, что я хочу жить.

— Кто она? — с любопытством спросила Филиппа.

— Моя ответственность, — услышал я собственный голос. — Моя забота. Моё спасение. Моё исцеление. Моя.

Филиппа изогнула бровь, глядя на спящее лицо Катарины.

— Должно быть, она особенная, раз смогла пробиться сквозь твое дерьмо и заставила взяться за ум.

— В смысле?

— Жизнь дана живым. А теперь я займусь этой пулей, чтобы сегодня ночью спать спокойно, зная, что сделала всё возможное и дала тебе шанс хоть раз в жизни пожить по-настоящему… с женщиной, которую ты любишь.

Люблю?

Филиппа усадила меня в кресло рядом с койкой Катарины и засуетилась, готовя всё необходимое для обработки огнестрельного ранения. Я изучал лицо моего спящего ангела.

Любовь. Вот, значит, что это за пугающее, драгоценное чувство в груди, где сплелись воедино надежда и страх. Любовь.

— Так, без стонов, иначе будет только дольше, — предупредила Филиппа, подкатывая столик с инструментами и свой стул. Похлопала по краю койки рядом с рукой Катарины. — Ногу сюда.

Я послушно выполнил приказ. Она отодвинула полы сутаны.

— Ладно, чтобы скоротать время, я хочу знать. Какого хрена ты вырядился как священник из ада?

К моменту, когда я покинул больницу Филиппы, был уже поздний день. Снег

Но сначала мне было нужно кое-что еще. Что-то простое. Архаичное. Что-то эгоистичное.

Впрочем, по-другому я и не умел.

Наш пункт назначения светился оранжевым на белой стене занесенных снегом зданий. Огни пробивались сквозь небольшие окна церкви, приглашая замерзших прохожих зайти внутрь.

Войдя, я быстро зашагал по проходу; тяжелый запах ладана ударил в нос. Внутри было тихо, лишь несколько человек бесцельно бродили по коридорам. Я постучал в закрытую дверь часовни, и знакомый голос отозвался:

— Войдите.

Я толкнул дверь и боком внес Катарину, чтобы не ударить ее головой. Крошечная часовня была тускло освещена. Витторио, одетый в простую сутану, прервал молитву и выпрямился при моем появлении.

Он был лишь немного старше меня, но от него исходило то спокойное умиротворение, которого мне никогда не достичь.

— Масс? — произнес он, оглядывая меня и мою ношу. — Только не говори, что она без сознания.

— У нее был долгий день. Ублюдки накачали ее наркотиками. Злись на них, а не на меня, святой отец.

Я пронес ее по короткому проходу к алтарю.

Витторио смотрел на меня со страдальческим выражением лица.

— Ты упустил эту деталь, когда просил меня обвенчать вас. — Он покачал головой. — Я не могу поженить вас, пока она без сознания. Ей нужно очнуться, чтобы дать согласие.

— Она согласна, она просила передать тебе это перед тем, как отключиться. — Я вздохнул и устало улыбнулся Витторио, но попытка пошутить быстро угасла. — Честно говоря, она под наркотиками, и ни на что не согласится, пока они не выветрятся. Она меня даже не узнает... но мы не можем терять время. Ей нужно выйти за меня, чтобы я мог обеспечить ей безопасность.

— А зачем тебе жениться на ней? — спросил Витторио.

— Чтобы оставить ее себе. Мне нужно жениться на ней просто для того, чтобы она была моей. Витторио, она моя, а я ее. Я понял это в ту секунду, как увидел ее. На этом всё. Не заставляй меня приставлять пушку к твоей голове.

Витторио моргнул, ошеломленный моей пылкостью. Да, я прекрасно понимал, насколько я лицемер: час назад пристрелил двоих за попытку сделать то же самое — жениться на моей маленькой бродяжке без ее согласия... но я уже обрек свою душу на адское пламя... так что значит еще один грех?

Он изучил спящее лицо Катарины, а затем его взгляд скользнул к моим армейским жетонам у нее на шее, запутавшимся в волосах и едва заметным.

— Хорошо, я обвенчаю вас, но если ты лжешь, этот грех ляжет на твою душу, а не на мою.

— По рукам. Давай начнем.

Я перехватил Катарину поудобнее, прижимая к себе. Витторио встал за алтарь.

Он начал быстро читать молитву на латыни, истово крестясь и указывая на меня. Словно меня можно было очистить от грехов. Я давно оставил надежду на спасение. Оно было мне не нужно, да я его и не хотел. Я смотрел вниз на Катарину.

Мне была нужна только она.

— Что происходит? — пробормотала Катарина, сонно моргая.

Витторио покосился на меня, но я кивнул ему, чтобы он продолжал.

Она приходила в себя, но не до конца. Зависла где-то между сном и явью, пока наркотики тянули ее обратно во тьму.

Я крепче сжал ее в объятиях.

— Тебе это снится. Это всё просто сон.

Ее взгляд сфокусировался на мне лишь на мгновение, а затем веки снова закрылись.

— Продолжай, Витторио. Я всё еще могу прострелить тебе голову, — предупредил я друга.

Он фыркнул, но продолжил.

— Берешь ли ты в мужья этого мужчину? — обратился Витторио к Катарине, но она снова отключилась.

— Берет, и я беру ее в жены. Давай уже к финалу, святой отец, — поторопил я его.

Он покачал головой, снова перекрестился и кивнул.

— Властью, данной мне Богом, объявляю вас мужем и женой. Можешь поцеловать невесту… если сумеешь, — произнес Витторио.

Я посмотрел на своего спящего ангела. Моя маленькая бродяжка — упрямая, целеустремленная и полная такой непоколебимой, безжалостной надежды, что сама излучала свет.

Я наклонился, осторожно приподнял её лицо и коснулся губами её лба.

Поцелуй был целомудренным. Уважительным… единственной уступкой, на которую я был способен после того, как только что женился на ней без её ведома. Я был именно тем дьяволом, которым она всегда меня считала, и не мог заставить себя сожалеть об этом. Не сейчас, когда она была у меня на руках, а наши имена стояли рядом в брачном реестре. Ради того, чтобы удержать её, я бы сделал это снова.

31. Массимо

Паоло ждал у двери, когда я внес Катарину в таунхаус, который держал в старом городе Турина. В прихожей было так же темно и атмосферно, словно я шагнул через портал в семнадцатый век.

Стены украшали фрески, где ангелы и демоны сражались за судьбу мира. Тяжелые мраморные перила поблескивали в свете старинных настенных бра. Когда я купил это место, ему оставалось всего пара дней до сноса. Роскошный, увядающий реликт, и я решил восстановить его, а не смотреть, как он разрушается.

Теперь здесь царила мрачная готика. Красота, которая отзывалась в моей искалеченной душе. Сможет ли мой ангел жить здесь со мной во тьме? Время покажет.

В доме было четыре просторных этажа, и мои комнаты находились на самом верху. Вид на город с балкона открывался потрясающий. Я понес Катарину по лестнице на четвертый этаж, а Паоло семенил следом.

— Желает ли леди чего-нибудь для большего комфорта? — спросил он, торопливо поднимаясь за нами.

— Я сам о ней позабочусь, — быстро ответил я. Одна лишь мысль о том, что мой старый эконом будет что-то делать для Катарины, злила меня так, что я не мог этого объяснить. И это выходило за рамки простой собственнической ревности.

Добравшись до верхнего этажа, я пронес ее через просторные гардеробные и роскошную ванную в огромную спальню. Главное место в комнате занимала огромная кровать с балдахином и богато украшенными резными столбиками, задрапированная темно-красными бархатными шторами. У стены стояло большое напольное зеркало; его стекло помутнело от времени, но всё еще местами ловило свет. Сейчас я увидел в нем себя с Катариной на руках — темный призрак с невинной девой. Ее ужасное белое

Я прошел вглубь комнаты, отвернувшись от зеркала. Прямо сейчас мне не нужны были напоминания о том, кто я такой.

Опустил ее на кровать. Фреска на стене изображала светловолосую девушку на лугу и приближающуюся тень всадника в плаще на черном коне. Луг вокруг девушки был теплым и светлым, но с приближением всадника наползал мрак, и картина позади него разительно отличалась.

Был только ранний вечер, но внезапно навалилась чудовищная усталость. С момента пожара я только и делал, что беспокоился об этой женщине. Теперь, когда она была здесь, в безопасности, в моих руках, всё напряжение спало. Странное чувство, которого я никогда прежде не испытывал.

Будь я наивнее, мог бы принять это за умиротворение, но я знал, что подобное не светит таким, как я.

Наконец я стянул проклятую сутану, швырнул ее в угол и переключился на одежду Катарины. Окровавленное свадебное платье представляло собой жуткое зрелище. Я не хотел, чтобы кровь другого мужчины касалась ее кожи. Не хотел, чтобы любая часть другого мужчины касалось того, что принадлежит мне.

Я разрезал платье, превратив его в простые полоски ткани, которые легко стягивались. Нижнее белье оказалось тем же самым застиранным сероватым хлопком, что она носила в «Святой Обители». Я его оставил. Когда она очнется, если не узнает меня, то испугается, а эта женщина и так уже натерпелась страха на всю оставшуюся жизнь.

Еще будет время одеть ее в лучшие шелка и кружева. Время дать всё, чего лишала тяжелая жизнь.

Но сначала нужно дождаться, когда она ко мне вернется.

Я укрыл ее тяжелым одеялом и лег рядом. Притянул в объятия, вдохнул ее запах и, наконец, уснул.

Меня разбудил металлический лязг. Тихий. Осторожный. Прежде чем пошевелиться, я открыл глаза, чтобы посмотреть на свою маленькую бродяжку и понять, что она делает, до того как она заметит, что я проснулся.

В окна лился утренний свет. Я проспал всю ночь. Неслыханное дело.

Катарина стояла у двери, осторожно поворачивая ручку туда-сюда, пытаясь ее открыть.

— Заперто, — хрипло отозвался я со сна.

Она подскочила. Девушка завернулась в плед с дивана и сейчас едва его не выронила.

Откинув одеяло, я сел, прислонившись к богато украшенному резному изголовью.

— Я велел эконому запереть нас.

Она начала озираться по сторонам в поисках выхода.

— Зачем?

— Для твоей безопасности, — ответил я и выбрался из постели.

Из одежды на мне были только боксеры; она замерла, скользя взглядом по моему телу. Задержалась на бинте на бедре. За ночь он порозовел от сочившейся крови.

— Кто ты? — пробормотала она.

— А как ты думаешь? — Я неспешно направился к ней по полированному паркету, давая время привыкнуть к моему виду. Не сработало. Пульс бешено забился у нее на шее, а глаза расширились по мере моего приближения.

Она выставила руку перед собой.

— Стой там! Я не знаю.

То, что недавние воспоминания к ней не вернулись, было очевидно, но получить подтверждение оказалось досадно.

— Мы... — Она облизала губы, и на щеках проступил румянец. — Прошлой ночью между нами что-то было?

Я медленно кивнул.

— Было, но не то, что ты думаешь.

Мой загадочный ответ ни капли ее не успокоил.

— И что же?

Мы поженились. Ну, технически это было не совсем так, признался я сам себе. Это я на ней женился. И в ту же секунду решил: сообщать ей об этом, пока она в смятении и дезориентирована — отвратительная идея.

— Поговорим об этом позже. Сначала нужно проверить, как ты. — Я приложил ладонь к ее лбу, прежде чем она успела отшатнуться.

— Что ты делаешь? — Она казалась возмущенной тем, что я к ней прикоснулся.

— Проверяю, нет ли у тебя жара. Твои щеки подозрительно розовые, маленькая бродяжка, если только это не реакция на что-то другое... — Я скользнул по ней взглядом, впитывая каждую деталь.

Она опустила глаза на мое тело; намек был предельно ясен.

Её взгляд зацепился за мой член — толстый и твёрдый в моих трусах — и метнулся обратно к моему лицу, а щёки вспыхнули еще сильнее. Да, я был чертовски возбуждён от вида Катарины в моём доме, её запаха в моей постели, осознания того, что мы женаты. В конце концов, я просто мужчина… и ее присутствие здесь влияло на меня сильнее, чем я ожидал.

— У меня нет жара, я просто... чувствую растерянность, — призналась она и отвела взгляд.

Я кивнул.

— Этого следовало ожидать. Тебя накачали каким-то препаратом. Чем-то сильным. Но можешь не переживать: тебя осмотрел врач, и сейчас всё в порядке. Когда будут готовы результаты, мы узнаем больше о том, что именно тебе дали.

— Кто мог меня накачать? — спросила она и тут же прищурилась. — Это был ты?

Подозрительность этого вопроса и её ледяное бесстрашие, с которым она задала его, стоя безоружной и беззащитной, наедине со мной в запертой комнате, заставили меня усмехнуться. Вот она, мой ангел мщения со стальным стержнем и сияющими крыльями, спрятанный прямо под поверхностью. Что бы ни творили с ней монстры в «Святой Обители», сломать ее они так и не смогли.

Она была несокрушима.

— Зачем мне тебя чем-то накачивать, micetta? — спросил я. — Ты и так здесь. В моей власти.

Я всё-таки проиграл борьбу с желанием прикоснуться к ней и ограничился тем, что убрал с её лица прядь волос. На солнце они сияли, словно жидкое золото.

Она вздернула подбородок, отказываясь поддаваться страху.

— Чтобы я молчала?

Я ухмыльнулся.

— Но мне так нравится, когда ты кричишь мое имя.

Её глаза расширились. Она отвернулась от меня, стараясь увеличить расстояние между нами и сохранить самообладание. Затем подняла взгляд на роспись, занимавшую целую стену.

— Это Аид и Персефона. Их первая встреча. Когда я купил это место, роспись была в ужасном состоянии, но я решил её восстановить, а не закрашивать. Любовная история на все времена.

— Ужасная история, — ровным голосом сказала она и бросила на меня сердитый взгляд. — Он её похитил.

— Он её любил.

— Из-за того, что он её забрал, на мир обрушился голод.

Я лишь пожал плечами.

— Это была заслуга её матери. И вообще, с какой стати Аида должно было волновать, что происходит с миром, если рядом с ним была она?

Она покачала головой.

— Если ты находишь Аида близким по духу... то тебя уже не спасти.

— Мне не нужно спасение, ангел. У меня есть ты.

— Ангел? —

На бесконечное мгновение жар и воспоминания столкнулись. Я видел, как она начинает вспоминать меня, как наркотик наконец отпускает, когда стук в дверь разбил этот драгоценный момент вдребезги.

— Масс, хочешь завтракать?

— Cazzo, Паоло, ты всегда появляешься в самый неподходящий момент! Заходи, — раздраженно крикнул я ему.

Катарина метнулась к кровати и почти полностью спряталась за бархатной портьерой.

Дверь открылась, и вошел Паоло; он с любопытством высматривал следы женщины, которую я так неожиданно привел домой. Я не приводил женщин в свой дом. Я вообще, как правило, никуда их не приводил. Отношения, даже связи на одну ночь, были отвлекающим фактором, которого я не позволял себе уже много лет.

Увидев ее, Паоло расплылся в улыбке.

— Мисс Дмитрова. — Он держал серебряный поднос, на котором позвякивал чайный сервиз, достойный королевы Англии.

Миссис Лучиано. Я проигнорировал темный, собственнический рык внутри.

— Не желаете чаю? Я не знал, как вы предпочитаете: со сливками, молоком, сахаром, лимоном... вариантов бесконечное множество, — затараторил он.

Я уже собирался выставить его вон, когда Катарина сделала неуверенный шаг в его сторону; плечи немного расслабились. Значит, старина Паоло помогает ей почувствовать себя спокойнее? Тогда пусть остается.

— Паоло, позаботься о Катарине, предоставь всё, что она захочет или в чем будет нуждаться. Я ухожу. Скоро вернусь. — Я многозначительно кивнул своему эконому.

Хоть я и создавал видимость непринужденности, Паоло получил строгие инструкции: не выпускать Катарину из комнаты и держать дверь запертой. Нельзя позволить ей сбежать до того, как она вспомнит себя, и меня.

Я бросил последний взгляд на свою украденную невесту. На ангела, которого планировал держать во тьме рядом с собой. Даже видя ее, стоящую в лучах великолепного утреннего солнца на фоне картины с Персефоной, я не мог заставить себя об этом пожалеть.

Я оставил свою новоиспеченную жену в покое, пока она молча смотрела мне вслед.

32. Катарина

Паоло, добрый старик с морщинистым лицом и идеальным чаем, наполнил мою чашку в десятый раз.

— Но я просто не понимаю, почему нахожусь здесь, — искренне произнесла я.

Тот лишь с полным пониманием кивнул.

— Мне нужно домой. Дом мамы находится рядом с Каворетто, если знаете этот район.

Паоло покачал головой:

— Не слишком знаком с теми местами.

— И всё же она будет волноваться, — произнесла я. Слова звучали как неоспоримая правда, даже несмотря на зияющие пропасти в памяти.

— Массимо о вас позаботится, Катарина. Обещаю, — ответил Паоло.

Я сползла глубже в кресло у камина, разочарованная его уклончивым тоном.

Значит, помогать старик не собирался, а я была не из тех, кто станет ломать пожилому человеку шейку бедра в попытках вырваться на свободу. К тому же интуиция подсказывала, что Паоло способен дать отпор куда лучше, чем кажется. Пусть и в возрасте, он оставался крепким и проворным. В его узловатых пальцах чувствовалась нешуточная сила. А я была просто собой. Слабой, как и всегда.

Я сделала глоток чая, наслаждаясь тем, как теплая янтарная жидкость скользит по горлу, принося внутреннее успокоение.

День за окном посерел, но здесь, в доме, полумрак лишь усиливал теплую, интимную атмосферу. Было приятно ощущать, как огонь согревает бок. Кресло казалось бархатным и невероятно мягким. Стоило закрыть глаза, и я бы проспала целую неделю, но позволить себе этого не могла...

Потому что понятия не имела, где нахожусь и как сюда попала. Здравый смысл подсказывал, что я должна паниковать куда сильнее, но какая-то часть меня уже просто смирилась.

Как ни прискорбно, к чувству смятения я инстинктивно привыкла.

К тому же, в этом месте ощущалось что-то до боли знакомое. Не дом, не Паоло и не вид из окна — что-то другое. Запах? Странно было бы к такому привыкнуть. Мужчина, рядом с которым я проснулась?

Да. Он. В нем было что-то знакомое. Ниточка, за которую я не могла перестать тянуть, пытаясь распутать узлы памяти. Он казался ключом ко всему этому. И пусть этот мужчина подавлял и пугал, я не боялась его по-настоящему.

Я прошлась по комнате, разглядывая богатую старинную мебель.

— Массимо отреставрировал весь дом, буквально вытащил его с того света. Не дал ему кануть в небытие. Иногда люди даже просят сдать его в аренду или снять здесь сериал! — усмехнулся Паоло.

— Полагаю, он не соглашается?

— Массимо — человек закрытый. Самый скрытный из всех, кого я когда-либо встречал. Вы не дождетесь, чтобы он открыл двери своего дома первому встречному. На самом деле, вы первая женщина, которую он сюда привел.

— Он только что переехал? — задумчиво спросила я.

— Нет.

Оу, понятно. От этого знания внутри возникло странное чувство, которое я решительно проигнорировала.

Подойдя к длинному комоду, я взяла одну из фотографий. Группа мужчин в военной форме. На них были тяжелые каски и солнцезащитные очки, но даже так я узнала Массимо. Самый высокий и широкоплечий. Пока остальные улыбались на камеру, его лицо оставалось бесстрастным.

Я поставила рамку на место и скользнула взглядом по остальным. Вот снимок с какой-то церемонии: он в костюме получает медаль.

Паоло встал рядом:

— За отвагу. Во время бомбежки школы он оказался единственным, кто побежал обратно в здание, пока снаряды еще продолжали падать.

Внезапно перед мысленным взором возник его образ. Одетый во всё черное, поразительно выделяющийся на белом фоне, он на секунду оборачивается и смотрит на меня, а затем бросается в горящее здание.

Я опустила фотографию.

— Полагаю, он не слишком любит вспоминать о прошлом или своих заслугах, в отличие от меня. Поскольку большую часть времени я нахожусь здесь один, он делает мне одолжение и позволяет расставлять рамки.

Следующей на полке лежала сама медаль в открытом футляре. Надпись под ней гласила:

Medaglia d'Oro al Valor Militare.

А рядом имя:

Массимо Лучиано.

Я уставилась на эти слова, а затем рука непроизвольно потянулась к шее. Вытащив длинную цепочку из-под ворота кашемирового свитера, который мне дал Паоло, я осмотрела армейские жетоны.

Так и есть. Массимо Лучиано. Я заметила это украшение совсем недавно, когда одевалась.

— Ах, его жетоны. Не удивлен, что они на вас, — заметил Паоло. — Если он дорожит вами настолько, чтобы привести в свой дом, то, несомненно, дорожит настолько, чтобы отдать их. Ну что, проголодались?

Я поймала себя на том, что киваю, прежде чем успела это осознать.

Паоло снова просиял.

— Brava. Я приготовлю обед.

После обеда, на который я набросилась с диким рвением, Паоло оставил меня одну, и я почувствовала, как меня клонит в сон. Я объелась до отвала. Столовая таунхауса оказалась такой же мрачной и готической, как и остальные комнаты, но здесь выделялись изумрудные бархатные стулья и огромные гобелены драгоценных оттенков, украшавшие стены. Гигантский обеденный стол поблескивал в зимнем свете, льющемся через высокие окна. Целая стена была обрамлена французскими балконами, и я могла бы простоять весь день, наблюдая за падающим снегом на белых улицах Турина. Это был самый величественный вид на город из всех, что я видела, хотя и прожила здесь много лет. Мой район находился у подножия холмов, гораздо ближе к «Святой Обители». Чтобы добраться до центра, приходилось сменить три автобуса, в то время как Паоло, уверена, мог за пару минут неспешно дойти по изящным тротуарам до рынка и магазинов. Уровень богатства и роскоши, с которым я никогда не сталкивалась. Массимо Лучиано, может, и не был выходцем из преисподней, но совершенно точно принадлежал к другой налоговой категории.

— Как прошел обед? — спросил Паоло, принеся мне эспрессо.

Я долго смотрела на чашку, прежде чем протянуть руку и взять ее.

— Я мог бы приготовить что-то еще, — начал он; казалось, он засомневался, стоит ли нарушать негласное итальянское правило — подавать после обеда исключительно эспрессо.

— Нет, всё идеально. Просто, кажется, я очень давно его не пила. — Поднеся крошечную чашку к лицу, я глубоко вдохнула.

Ударный аромат карамели и жареных орехов, а затем горько-сладкие нотки темного какао сильной обжарки.

Сделав глоток, я закрыла глаза, наслаждаясь каждой секундой дымной сладости.

Тихий смешок вырвал меня из задумчивости.

— Кажется, я еще никогда не видел, чтобы кто-то так наслаждался простым кофе, — заметил Паоло. — Большинство людей забывают радоваться мелочам. Те становятся обыденными и теряют ценность.

— Не теряют ценность, — задумчиво поправила я. — Забывают. Люди забывают самые разные вещи. Я не всегда сходила с ума по кофе. Как я уже сказала, видимо, прошло много времени.

Паоло театрально перекрестился.

— Жизнь без кофе? Che peccato! Как такое вообще возможно?

Тихое мяуканье спасло меня от необходимости объяснять, почему я понятия не имею, когда в последний раз пила кофе. Опустив взгляд, я почувствовала, как сердце тает. Вокруг моих лодыжек вился черный кот.

— Нокс, не докучай своей новой хозяйке, — отчитал Паоло великолепного черного зверя.

Я присела рядом с ним.

— Он не докучает! Обожаю котов, — с восторгом отозвалась я.

Нокс. Латинское название ночи, и этот мальчик олицетворял ночь... как и его хозяин, Массимо. Темный и опасный на вид, настолько грациозный и отчужденный, что это граничило с жестокой, нечеловеческой красотой. Но тут Нокс настойчиво боднул мою руку головой, требуя внимания и ласки.

— Не говорите так при Масси. Он и так тащит в дом всех драных бродяжек, которых находит на улице. Можно подумать, мы тут заправляем самым дорогим в мире кошачьим приютом. — Паоло фыркнул, выражая свое недовольство.

Масси. Одобрение Паоло по отношению к боссу было очевидным. Мысли заполнил тот суровый и пугающе властный мужчина, который сегодня утром уверял, что, удерживая меня здесь, он на самом деле спасает меня, а не причиняет вред.

Сердце растаяло еще немного, но внутри шевельнулся дискомфорт. Массимо подбирал бродяжек. Была ли я для него всего лишь одной из них? Девицей в беде, которую нужно спасти? Чего он хотел взамен за свою помощь? Была ли я для него просто актом благотворительности? А разве я не была им в принципе? Я не помнила даже последних дней, не говоря уже о месяцах. Сейчас мне вряд ли стоило тешить уязвленную гордость. Тревога стальной хваткой сжала горло.

Нокс оказался настоящим милашкой: терся об меня и громко мурлыкал. Я гладила его гладкую шерсть, пытаясь выкинуть тревоги из головы.

— Пакс ревнует. Она более пугливая, но моя любимица, — сказал Паоло.

Я проследила за его взглядом и увидела потрясающую кошку, сидящую на комоде напротив массивных окон. Белая как луна, с глубокими золотистыми глазами. Сразу было видно, что это девочка. В ее манерах, когда она выпрямилась и оценивающе на меня посмотрела, сквозило нечто изящное и женственное.

Грейви, надеюсь, он в порядке. В сознании всплыл образ котенка с пожеванным молью ухом.

Имя и образ появились внезапно. Мысль возникла так естественно и легко, что я не сомневалась: он существует. Я встала, сердце внезапно забилось чаще. Неужели память возвращается? Я вспомнила Грейви, бродячего котенка. Но где я его встретила?

— Если вы закончили, мне нужно сбегать в супермаркет, пока он не закрылся. Предлагаю вам немного поспать, после всего, что вы пережили.

Я позволила Паоло проводить меня наверх.

— Вы, случайно, не знаете, что именно я пережила, и не хотите просветить меня?

Паоло похлопал меня по руке, просунутой под его локоть.

— Не думаю, что это хорошая идея. Всё вспомнится, когда вы будете готовы.

Мы дошли до комнаты, в которой я проснулась. Той самой, что занимала весь верхний этаж. Слово «роскошная» даже близко не описывало ее. Ванна в санузле выглядела так, словно в ней купались древнеримские императоры. Это лишь добавляло загадочности мужчине, который взял на себя заботу обо мне в этом потустороннем доме.

Войдя в спальню, я позволила Паоло суетиться вокруг меня, потому что, честно говоря, так он казался счастливее. Он уложил меня в постель и включил генератор белого шума, незаметно спрятанный где-то на мраморной прикроватной тумбочке.

— Отдыхайте, а позже вернется Масси, и вы сможете задать ему свои вопросы.

Я кивнула, внезапно почувствовав невероятную усталость.

Паоло опустил тяжелые бархатные портьеры вокруг кровати, приглушив свет, а затем тихий щелчок закрывшейся двери дал понять, что я осталась одна.

Матрас был нереально мягким. Просто сказочным. Я начала проваливаться в сон почти мгновенно, но тут меня охватило ползучее чувство тревоги.

Лежа здесь, я вдруг почувствовала себя пленницей. Нерационально. Бессмысленно. И всё же я села и раздвинула шторы балдахина. Комната была безмятежной и уютной. Это не тюрьма.

Мелькнула мысль снова лечь спать, но я понимала, что не смогу уснуть, пока не докажу себе, что вольна уйти отсюда в любой момент.

Поднявшись, я неслышно пошла к двери; ступни утопали в плюшевом ковре.

Дотянувшись до двери, я повернула ручку. Ничего.

Попробовала еще раз, дергая туда-сюда. Она не сдвинулась ни на дюйм. Меня заперли. Как пленницу. И в тот же миг... меня прорвало.

Паника когтями впилась в горло, перекрывая кислород. Кожа зудела так, словно хотела слезть живьем. Непроизвольная реакция. Глубоко запрятанный

Я заколотила в дверь.

— Выпустите меня!

Ответом на крик стала тишина.

Я забила кулаками сильнее.

— Паоло! Выпустите меня отсюда. Откройте дверь!

Тишина, а затем кто-то прочистил горло.

— Мне очень жаль, Катарина, но вам нельзя бродить по дому, иначе вы уйдете и потеряетесь.

— Это не вам решать, и не вашему боссу. Это мое решение. Выбор за мной! — Я снова ударила по дереву; рука начала болеть.

— Боюсь, я не могу этого сделать.

Тон не оставлял сомнений: он не передумает. Он запер меня по приказу своего хозяина, и выхода нет. Я была бессильна. Лишена права голоса. Подконтрольна. Взаперти.

— Если вы этого не сделаете, я заставлю его пожалеть об этом! — предупредила я Паоло.

— Да будет так. — Это был его последний ответ.

Вот же ублюдок. Резко развернувшись, я бросилась к торшеру возле двери и пнула его, прежде чем успела подумать. Он с грохотом рухнул, разбив стекло.

Из-за двери не донеслось ни звука. Я направилась к комоду, схватила один из стоящих там хрустальных бокалов. Швырнула его в стену, затем второй. Из груди вырвался непрошеный, неудержимый крик.

Я потеряла счет времени, пока во мне бушевали гнев и страх. Отчаяние было таким густым, что душило, затуманивая мысли. Когда ярость наконец иссякла, комната превратилась в руины. Внутри разлилось сожаление. Все эти красивые вещи в кропотливо отреставрированной комнате не заслуживали того, чтобы их разбили. Но ведь и я не заслуживала сидеть под замком без ответов на свои вопросы. Всё это дерьмо — просто вещи, а я человек, а не собственность.

Когда гнев прошел, хлынули слезы. Бесконечные соленые реки. Добравшись до кровати, я уткнулась лицом в подушку, плача без остановки, пока не показалось, что легкие вот-вот разорвутся.

Где-то среди этого потока чувств я окончательно выбилась из сил. Следом за изнеможением пришёл сон, и мысли покинули меня.

33. Массимо

После визита в больницу к Филиппе, где я узнал результаты обследования Катарины, я наконец ответил на звонок Джады.

— Наконец-то взял трубку. Ты вообще видел, что у тебя сотня пропущенных от меня?

— Видел. Но прежде чем перезвонить, мне нужно было кое-что сделать. Найти человека, которого я потерял в том хаосе, в который превратились последние дни «Святой Обители». Человека, который мне небезразличен.

Не говоря уже о том, что Паоло звонил без остановки, докладывая о передвижениях Катарины, включая тот факт, что она решила разнести спальню. Услышав это, я поспешил обратно.

Джада на мгновение замолчала, а затем я услышал улыбку в ее голосе:

— Я же говорила ей, что ты ее найдешь. Как же я была права.

— Что ты ей говорила? Вы разговаривали? — озадаченно спросил я, остановившись посреди улицы.

— Угу, да. Она мне звонила... ну, один близкий мне человек позвонил ради нее.

— Рассказывай всё, — потребовал я.

Когда ее рассказ закончился, я остался стоять на обочине, глядя, как проезжающие машины превращают снег на дороге в серую слякоть. Было холодно, но я этого не чувствовал. Неотвратимость судьбы, казалось, смыкалась со всех сторон.

Катарина столкнулась с невесткой Ренато Де Санктиса? Этого почти хватало, чтобы заставить меня поверить в чудо.

— Я сказала ей, что ты ее найдешь, и ты нашел.

— Она меня помнила? В смысле, искала меня? Когда это было?

— Рано утром вчера. А что? Она тебя больше не ищет?

— Нет. Не ищет. Она меня не узнает. С ней что-то сделали. — Я изо всех сил пытался обуздать гнев. Они мертвы. Они получили по заслугам.

— Чёрт, серьёзно? И что ты собираешься делать с ней? — спросила Джада.

— Я на ней женился.

— Что? — взорвался голос в динамике. — Зачем? Ты женился на ней, в смысле — дело уже сделано? Ты же только что сказал, что она тебя не узнает...

— На церемонии она спала. Расскажу ей всё, когда она придет в себя.

— Почему было просто не подождать? — раздраженно спросила Джада.

— Потому что она моя, и пора всем это усвоить. Нас больше не разлучат, — решительно заявил я.

Джада долго молчала, а затем тихо присвистнула.

— Значит, ты типа влюблен в нее... или одержим...

— И то, и другое. Ее больше не заберут у меня.

— Ладно, ладно, я и не пытаюсь ее никуда забирать, господи. Люси сходит с ума и пытается понять, куда она пропала.

— Скажи ей, что всё в порядке, — приказал я.

Джада усмехнулась.

— Ну конечно. Всё просто замечательно. Она всего лишь замужем за каким-то психом, которого не знает. Полный порядок.

Я поднял взгляд к небу, думая о своём ангеле, который сейчас находился в моей комнате. Вымотанная после устроенного разгрома. В безопасности, под моей крышей.

— Она меня знает. Знает так, как не знал никто и никогда. Скоро она это вспомнит.

— Ты надеешься, — добавила Джада.

— Я знаю.

Она вздохнула.

— Поверь человеку, у которого не так давно были проблемы с памятью. Нет ничего страшнее, чем когда огромный, пугающий тип заявляет, что он твой муж, а ты его даже не узнаешь. Полегче с ней. Убедись, что ей стало лучше, прежде чем вываливать правду.

— Обязательно. Не переживай. Её благополучие для меня превыше всего. И ещё мне нужно, чтобы ты нашла адрес одного человека. Врача из «Святой Обители». Он называет себя Блэквудом и, насколько я успел понять, действительно настоящий врач.

— Имя?

— Тебе оно нужно? Я думал, ты лучшая в своем деле, — напомнил я.

Она фыркнула.

— Я и есть лучшая. И за такую наглость тебе придётся доплатить.

— Выставляй счёт. Просто найди мне его адрес.

— Ладно, ладно, перезвоню позже.

Джада повесила трубку, и я сел в машину, припаркованную у обочины. Блэквуд увез Катарину из «Святой Обители» до того, как я смог выбраться и найти ее. Очевидно, он помогал пичкать ее наркотиками. То дерьмо, которым ее накачивали, без рецепта не продается. В этом деле явно должен был замешан настоящий врач.

Так что Блэквуду требовалось нанести небольшой визит. У меня накопились вопросы и жажда мести. История моего ангела не совсем сходилась, и мне нужны были ответы. Я преподнесу Катарине его отрубленную голову в качестве свадебного подарка, если она будет не против.

Отличная идея, — похвалил я себя и вырулил в сторону дома.

Я вошел на кухню таунхауса как раз в тот момент, когда Паоло ставил поднос с кофе и пирожными на кухонный остров.

— Вы уверены, что она захочет вас видеть? — Паоло поспешил следом. — Ранее мне удалось наладить с ней контакт, если хотите, можете оставить это мне.

Он врезался мне в спину, когда я резко остановился.

— Как бы трогательна ни была твоя забота, со своей женой я справлюсь сам. Не волнуйся.

— С женой? — почти пискнул он. — Она не упоминала...

— Она еще не знает.

Доставив себе удовольствие лишить Паоло дара речи, я направился наверх.

Я медленно поднимался по бесконечным ступеням, ведомый притяжением Катарины. Я бы смог найти ее в темноте, с закрытыми глазами... что-то внутри тянуло к ней при любой возможности. Нас связывала тонкая красная нить судьбы.

Добравшись до нужной двери, я поставил поднос на консольный столик в коридоре, достал ключ из кармана и вставил в замочную скважину.

Повернул его бесшумно, надеясь не разбудить ее, если она спит.

— Проснись и пой, micetta. Паоло приготовил перекус.

Шторы были задернуты, не пропуская вечернее солнце, комната тонула во мраке. Я всмотрелся в темноту, переводя взгляд на кровать. Постель была смята и перевернута вверх дном... но пуста.

Я прошел вглубь комнаты, чтобы найти ее, и тут почувствовал это.

Острый укол в шею. Что-то колющее прижалось к горлу.

— Значит, ты проснулась, — протянул я.

Она молчала, отказываясь даже подать голос.

— Проголодалась? Я принес поесть.

— Твой человек запер меня здесь, — раздалось прямо за спиной.

Что-то внутри меня, сжатое в тугой узел всё то время, что мы были в разлуке, наконец расслабилось при звуке её голоса.

Я кивнул.

— Ради твоей же безопасности. Я не мог рисковать, что ты сбежишь до того, как всё вспомнишь.

— Он запер меня здесь... одну. — Голос звучал тихо, в нем явственно слышалась обида.

Эти слова ударили под дых. Блядь. Я приказал держать ее под замком — в точности как те ублюдки в «Святой Обители». Прошлой ночью я понимал, что заточение в одиночестве причинит ей боль, поэтому и остался рядом. Сегодня я отвлекся на поиски ответов, а Паоло выполнил мои указания с излишним энтузиазмом.

Я обернулся; острый предмет сильнее впился в кожу, но боли я не почувствовал.

— Прости, я не хотел, чтобы так вышло, — произнес медленно.

— Ты запер меня, Масс. Лишил права выбора. Контролировал.

Масс?

Я повернул голову, чтобы увидеть ее: мне жизненно необходимо было заглянуть в ее глаза и убедиться, что моя надежда оправдалась.

Она смотрела на меня снизу вверх с осуждением. Выдержать этот тяжелый взгляд было непросто, но в то же время он был бесценен. Потому что она меня узнала. По-настоящему узнала.

— Я не знал, что делать. Мне жаль, — признался я.

Катарина вздохнула, напряженно поднятые плечи опустились. Рука безвольно повисла вдоль тела, и осколок со звоном упал на пол.

Лицо слегка исказилось, губы сжались, а на глазах выступили слезы.

— Я снова потерялась, — прошептала она так тихо, что я едва разобрал слова. — Снова заблудилась во тьме… одна.

— Ты больше не потеряна. Никогда больше не потеряешься, и ты не одна. Отныне есть только ты и я. Я больше никогда не оставлю тебя одну во тьме.

По ее щеке скатилась слеза, а затем вырвался всхлип, с которым она тщетно пыталась справиться. Этот звук прозвучал как обвинение, и в тот момент я понял: больше эта женщина не прольет ни слезинки. Она уже выплакала свою долю на всю оставшуюся жизнь, и с этим покончено. Я об этом позабочусь.

— Я думала, ты пострадал в огне. Думала, ты погиб, — призналась она; теперь слезы беспрепятственно текли по щекам.

Она шагнула ко мне, и я раскрыл объятия, готовый её поймать.

Обхватив меня за талию, она буквально влетела в мои руки, и я позволил её порыву развернуть нас, крепко прижимая её к себе.

Вдох. Теперь я снова мог дышать впервые за несколько дней.

Уткнувшись лицом в ее волосы, я глубоко вдохнул, наполняя ею легкие. Она здесь. Она меня помнит. Больше не одна.

— В голове была такая каша... Я не могла тебя вспомнить, но понимала, что забыла что-то важное, — пробормотала она мне в грудь. Подняла голову и посмотрела на меня. — Это был ты. То чувство, что я забыла нечто жизненно важное... Это был ты.

Место, где когда-то было сердце, обожгло. Блядь, как же больно. Найти родственную душу после целой жизни одиночества — непросто. Для такого, как я, — настоящее чудо. Я не заслуживал любви, и всё же... она любила меня.

Облечь это в слова было невозможно. Я мог лишь показать, как сильно по ней скучал.

Наклонившись, я поцеловал ее, и она ответила. Ее жадность украла мое сердце без остатка. Скоро от меня самого ничего не останется — внутри будет только она.

Я притянул ее крепче, развернулся, захлопнув дверь ногой, и направился к кровати. Подойдя к ней, я осторожно опустился на край, продолжая удерживать Катарину, чтобы она не потеряла равновесие.

Я устроился так, чтобы не наваливаться на неё всем весом, и углубил поцелуй. Мой язык скользил по её языку, ладонь обхватила её челюсть, а затем легла на шею. Я прижимался к её мягкому, податливому телу, нуждаясь в большем. Мне всегда было мало. Я хотел всего. Каждый ее дюйм.

Руки скользнули к ее одежде. Мой старый свитер и трусики. Через секунду они полетели на пол. За ними последовала моя одежда. Ее глаза расширились, когда я навис обнаженным телом над ней. Твердые соски уперлись в грудь, а жар между ее ног ощущался так чертовски близко, что стоило невероятных усилий не войти в нее прямо сейчас.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Забираю еще один первый раз, — ответил я, скользя ладонью от шеи, между грудей, вниз по бедрам, и начиная поглаживать киску. — Первый раз, когда я трахаю тебя в моей постели... в нашей постели.

Девушка задрожала, прикусив губу, чтобы сдержать стон. Член терся о нежную кожу внутренней стороны ее бедер, пока я прижимался к ней. Она приподняла колено, и я закинул ее ногу себе на бедро. Прицелился ноющим от напряжения стволом и слегка толкнулся внутрь.

Словно в стену врезался. Так туго.

— Блядь, — шумно выдохнул я.

— Не думаю, что в этот раз поместится, — пробормотала она, а затем рассмеялась.

Она, блядь, смеялась, пока член упирался в ее узкий вход, а тело отчаянно жаждало слиться с ней.

Моё сердце, блядь, пропустило удар. Вот что она со мной делала.

Напряжение спало вместе со смешком, я перекатился на бок и опустил руку

— Хм, видимо да. Сам виноват: перешел к основному блюду, так и не распробовав закуску. — Я провел пальцами по щели и резко сдвинулся, опустившись перед ней на колени. Прижал ее ноги к матрасу, широко раздвигая бедра.

Она смотрела на меня горящим взглядом. Наклонившись, я облизал ее. На вкус ее киска оказалась еще слаще, чем я помнил. Я вылизывал ее от клитора вниз и обратно. Медленно ввел один палец, затем добавил второй. Она подалась бедрами навстречу. Желая большего, я уткнулся носом во влажные кудряшки на лобке и пробрался сквозь скользкие складки к клитору. Облизывал и посасывал этот драгоценный комок нервов по кругу; смазка покрыла мои пальцы. Я добавил третий, и ее дыхание сбилось.

Разрядка была близко. Я нещадно трахал ее языком, пока она извивалась подо мной, а когда она кончила — стенки сжались вокруг пальцев, плотно их обхватив, — я приподнялся, навис над ней и толкнулся внутрь.

Глубоко поцеловал, сжимая ее лицо в ладонях как величайшую драгоценность, и погрузился до самого основания.

Она вскрикнула мне в губы. До этого я был в ней всего раз, и его явно не хватило, чтобы тело успело привыкнуть к моим размерам.

— Прости, ангел. Прости, — пробормотал я, давая ей время подстроиться.

Я вошел глубже, и ее стенки сжались вокруг ствола. Возможно, после всего случившегося я давил слишком сильно и спешил. Она не была такой расслабленной, как в тот первый раз в часовне.

Ногти впились в мою спину, и когда её глаза встретились с моими, в них полыхал огонь.

— Прости, что делаю больно...

— Не останавливайся, — прошептала она, перебивая.

Когда я замер, удивленный этими словами, она повторила, на этот раз требовательно:

— Я сказала, не останавливайся.

Я вышел на несколько дюймов и снова погрузился в неё — удовольствие пронзило мой позвоночник. Проклятие. Я не продержусь долго внутри моего ангела. Она не только разрушила моё здравомыслие, но и разнесла в пух и прах мой самоконтроль.

Катарина дрожала подо мной, и я прижал ее к себе, сердце к сердцу.

— Я так сильно потерялась, — прошептала она. — Я скучала. Когда подумала, что ты пострадал, мое сердце разбилось, хотя я не думала, что от него осталось достаточно, чтобы его можно было разбить.

Я покачал головой. Эмоции нахлынули разом, переполняя меня. Нежные, светлые чувства, которых я никогда прежде не испытывал. Драгоценные чувства, на которые давно перестал надеяться в своей жалкой жизни.

— Каждый раз, когда ты почувствуешь себя потерянной, я найду тебя. Я никогда тебя не отпущу. Понятия не имею, как они вообще рассчитывали тебя сломать. Ты гораздо сильнее и храбрее, чем они могли себе представить.

Я продолжал вколачиваться в нее, чувствуя приближение оргазма. Мне нужно было кончить, пометить эту женщину и наполнить ее собой. Мы не предохранялись, и шанс, что она принимает таблетки, был ничтожно мал. Что, если она забеременеет? Отлично. Тогда ей будет сложнее когда-либо уйти от меня. Проклятый дьявол в моей голове был доволен. Ей будет сложнее разлюбить меня, если нас свяжет ребенок... или трое. Я хотел, чтобы она носила под сердцем моего ребенка, чтобы на ее пальце блестело мое кольцо, чтобы она была в моей постели, на моих коленях, за моим столом — повсюду, всё время. Шанс начать всё с чистого листа и создать настоящую семью, где всех будут любить. Я умру прежде, чем они в этом усомнятся.

Она изменила меня, вывернула наизнанку. Благодаря ей я стал другим. И прежним уже не буду. Свет во тьме.

— Ты сияешь, — прошептал я ей в кожу и изменил угол так, чтобы тереться тазовой костью о клитор.

Катарина вскрикнула, напряглась, ногти впились глубже, но я не остановился.

Я не сбавлял темпа ни на мгновение и не проявлял пощады — потому что она не проявила её ко мне. Она ворвалась в моё сердце и завладела им, прежде чем я понял, что оно у меня вообще есть.

Когда она кончила снова, всё её тело содрогнулось. Она стала невероятно тесной — настолько, что я больше не мог двигаться. Вместо этого её киска сжимала мой член, вытягивая из меня оргазм, безжалостно высасывая его из моих яиц.

Я не смог бы остановить его, даже если бы попытался.

34. Катарина

Я провела пальцами по богатой парче гобелена, висевшего на стене библиотеки. Настоящего гобелена.

Возможно, Массимо и впрямь был повелителем подземного мира; его дом определенно подходил для этой роли. Впечатляющий и настолько красивый, что с трудом верилось в его реальность. Пространство заполняли предметы искусства и антиквариат. Темное дерево и мягкая мебель из бархата и атласа. Из окон открывался самый потрясающий вид на Турин. В библиотеке стоял рояль и арфа. Чертова арфа. Всё выглядело так, словно это привезли прямиком с распродажи королевского имущества.

Так жили короли.

Кухня выдерживала ту же стилистику: готически мрачная, но при этом просторная и светлая. На огромном мраморном острове красовалась ваза с гранатами, напоминая о картине с Аидом и Персефоной наверху.

Очень смешно.

Массимо ушел несколько минут назад за завтраком, предварительно собрав остатки моего погрома.

Вчера он отослал эконома, чтобы тому не пришлось слушать мои крики всю ночь. Остались только мы двое. Дом казался местом, провалившимся в щель между мирами. Местом вне времени. Островком безопасности среди бурь, бушующих снаружи.

В библиотеке стояла тишина. У него была своя библиотека. Я любила этот дом. И этого мужчину. Я сидела на ковре перед камином. В решетке уже пылал огонь. Нокс и Пакс вились вокруг. Нокс, уверенный и любопытный, забрался прямо на колени. Пакс держалась в стороне, с каждым разом подходя чуть ближе. Я гладила Нокса, пока Пакс не почувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы подобраться вплотную. Она позволила погладить себя после того, как добрую минуту обнюхивала мои пальцы. Чуть позже я оказалась зажата между двумя кошками, разными как день и ночь. Они прижались к моим бокам, а я перебирала пальцами их шерсть и смотрела, как в камине пляшет пламя. Я надеялась, что Грейви нашел кого-нибудь другого, кто бы его кормил. Интересно, если бы я пошла туда и позвала его, он бы пришел? Можно было бы попросить Массимо взять его в дом. Конечно, он не такой царственный, как Пакс и Нокс, но зато сплошной комок любви, и я бы больше всего на свете хотела снова подержать его на руках.

Как

Я бродила между стеллажами, наслаждаясь ощущением тканевых корешков под пальцами.

Здесь была собрана вся классика. «Декамерон» Боккаччо, «Божественная комедия» Данте Алигьери и «Книга песен» Петрарки.

Я стянула с полки томик «Божественной комедии» и устроилась в кресле перед огнем.

Nel mezzo del cammin di nostra vita

mi ritrovai per una selva oscura,

ché la diritta via era smarrita.

Первые же строки отозвались внутри. Я прочувствовала их смысл до глубины души.

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Мой правый путь затерялся три года назад, когда я пришла домой и застала Ивана Марковича и отца Варгаса в маленькой, скромной гостиной моей мамы. Какая-то часть меня долго злилась на нее за то, что я сочла предательством. Но со временем эта боль утихла. Она боялась за мою смертную душу. Доверилась не тем людям. Она была моей единственной родней. И всё же, она помогла завести меня в тот самый лес, где Данте начал свое путешествие через чистилище, ад и дальше. Доберусь ли я когда-нибудь до конца?

Я так зачиталась, что не заметила присутствия человека, склонившегося над креслом сзади, пока он не заговорил:

— Древней меня лишь вечные созданья, И с вечностью пребуду наравне. Оставь надежду, всяк сюда входящий.

Массимо перевел без запинки. Он без усилий переключался между английским и итальянским с мастерством, которому можно было только позавидовать. Я посмотрела на него. Никак не могла привыкнуть к его виду в обычной одежде.

Я поежилась.

— Это, пожалуй, самая жуткая часть всей поэмы.

— Возможно, но для тебя она еще и самая пророческая.

Я подозрительно нахмурилась, а на его губах заиграла довольная усмешка.

— Потому что я оставлю тебя себе навечно, и ты никогда меня не покинешь. Даже не надейся, — пробормотал он.

Его руки заскользили по моим волосам, перебирая пряди.

— Значит, теперь ты мой сталкер? — Я попыталась разрядить обстановку, но, честно говоря, всё случившееся вчера было чистым безумием. Церковь и поспешная церемония слились в размытое пятно в памяти. Проснувшись, я решила, что мне всё это привиделось.

— Хм, может и так. — Он потянул мою руку вверх и прижался губами к безымянному пальцу. В какой-то момент ночью на нем появилось огромное кольцо с рубином в окружении бриллиантов. Рука казалась тяжелее из-за этой роскоши.

Я смотрела на драгоценный камень, мерцающий в свете огня.

— Зачем ты мне его дал? — поинтересовалась я. Это было не просто кольцо. Это было заявление. Вот только я не понимала, какое именно.

— А что? Не нравится?

— Оно похоже на помолвочное, — задумчиво произнесла я.

Он кивнул.

— Тогда, может, сделаем всё официально?

— Что сделаем официально?

— Поженимся.

Секунду я просто смотрела на него, а затем рассмеялась.

— Очень смешно. Я не собираюсь вешать еще одну обузу на твои плечи. Тебе и так пришлось разгребать ради меня кучу дерьма. Брак я в этот список не добавлю.

Массимо долго молчал, но это не была мирная тишина. Наконец, он взял мою руку и провел пальцами по кольцу, которое сам же надел.

— Оно принадлежало дворянке из Савойской династии. Она жила прямо здесь, в этом самом доме, — рассказал он. — Паоло клянется, что ее призрак бродит по этим коридорам.

— Она прожила счастливую жизнь? — спросила я.

— Она убила четырех мужей, которые не смогли ей угодить, и умерла в окружении детей, изнеженная, избалованная и могущественная, так что, думаю, да.

— Могущественная, — пробормотала я, поворачивая кольцо так и эдак. — Интересно, каково это.

Массимо не сводил с меня глаз.

— Ты уже знаешь об этом больше, чем думаешь. Запертая в «Святой Обители», ты сохранила рассудок, остроту ума и незапятнанную доброту. Это и есть могущество, понимаешь ты это или нет.

Я покачала головой, уверенная, что недостойна подобной похвалы. В том месте я просто выживала. Это вряд ли можно назвать могуществом.

— Они тебя не сломали, — настаивал он. — Разве ты не видишь, насколько ты сильная?

Я покачала головой.

— Я не чувствую себя сильной.

Он лишь пожал плечами.

— И тем не менее, это не значит, что ты не сильная. Как ты себя чувствуешь?

Теперь настала моя очередь пожимать плечами.

— Нормально, наверное, хотя мне немного не хватает отсутствия воспоминаний. Последние три года — не то, о чем горишь желанием думать.

— И не думай. Теперь у тебя есть я. Я буду думать об этом, вести счет и закрывать твои долги.

— А Мира? Я хочу знать, что случилось с ее ребенком. Хочу убедиться, что подобное больше ни с кем не произойдет в «Святой Обители».

— Этой дыры больше нет. Пожар был нешуточным. Лечебница сгорела. Отстраивать заново ее не станут. Не хочу тебя расстраивать, ангел, но я узнал кое-что от своей подруги-врача о таблетках, которыми тебя пичкали.

— И что там? — На секунду я испугалась, что он попытается приукрасить правду, скрыть что-то ради моей защиты, хотя я хотела только правды. Это моя правда. Я имела право ее знать. К счастью, он даже не пытался ничего скрывать. К тому моменту, как он закончил рассказ, я была потрясена и в ярости. От гнева темнело в глазах.

— То есть, ты хочешь сказать, что Иван подмешивал мне препараты с самого нашего первого свидания?

Массимо кивнул. Вот это действительно новости. Я не знала, как к этому относиться. Выходит, я была мишенью Ивана с первой же секунды нашего знакомства.

— Он подкидывал тебе препараты, способные вызвать побочные эффекты вроде голосов... которые у тебя и появились. Затем ты обратилась к врачу, и это дало им правдоподобный повод запереть тебя в «Святой Обители».

— Я всё равно не понимаю, зачем я им вообще понадобилась.

У меня оставалось столько вопросов без ответов, и это сводило с ума. Возможно, мама сможет пролить свет, хотя я и так знала: она искренне верила, что Святая Обитель пойдет на пользу моей душе.

Массимо вздохнул.

— Я тоже. Выясним это вместе. А теперь, когда прием препаратов прекратился... голоса должны звучать реже, если вообще не исчезнут.

Я переварила информацию. Значит, они всегда были лишь побочным эффектом лекарств, которые я вообще не должна была принимать. В это было трудно поверить.

— Выходит, это были не ангелы? Ты разочарован? — спросила я Массимо.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Наука — это одно. Но у меня есть собственное мнение на твой

— Разве ты не слышал? Я никогда не разговаривала с ангелами, у меня просто были галлюцинации из-за неправильных таблеток, — настаивала я.

Он покачал головой.

— Ты меня не переубедишь. Ты увидела меня в тот самый момент, когда я вошёл, ничего обо мне не зная и не имея ни малейшего представления, что я за человек. Ты увидела меня, а я увидел тебя, ангел. Я знаю, кто ты. Так же, как и ты знаешь, кто я.

— Но ты не дьявол и не демон. Ты человек, который подбирает бездомных кошек и бросился обратно в горящее здание ради маленькой девочки. Ты тот, кто восстановил этот прекрасный дом вместо того, чтобы позволить его снести. Тебе не всё равно… просто ты никому этого не показываешь.

— Мне не всё равно только на тебя, и плевать, кто об этом узнает. Я готов кричать об этом с крыш, чтобы услышал весь мир, — пробормотал Массимо. Его голос звучал низко, соблазнительно, и сидя в свете камина, когда тени и впадинки рисовали на его лице живую картину, делая похожим на произведение искусства, сопротивляться ему было невозможно.

— Если бы я не знала тебя лучше, подумала бы, что ты пытаешься забраться ко мне в трусики, отец Лучиано, — поддразнила я его.

Он толкнул меня назад, так что я упала на локти. Мы сидели на ковре перед камином, и внезапно это место показалось слишком интимным. Интересно, каким бы ощущался этот ковер на обнаженной коже.

— Только пытаюсь? Мне лучше поднапрячься, если хочу тебя удовлетворить, маленькая бродяжка. Ты ужасно требовательна, — произнес он, и в его темных глазах заплясали искры.

— Ты жалуешься? — поинтересовалась я.

Он навис надо мной и рассмеялся; от темных намерений в его голосе по спине побежали мурашки. Этот мужчина был самим грехом во плоти, и, видит Бог, я сходила по нему с ума.

— В тот день, когда я отвечу «да», знай: мое тело захватили инопланетяне. Вызывай копов, — сказал он, одарив меня порочной улыбкой, и склонил голову для поцелуя.

Его губы были уже совсем близко, когда раздался звонок в дверь. Звук эхом разнесся по дому.

— Дерьмо, Паоло нет дома, — пробормотал Массимо. — К черту, проигнорируем.

За звонком последовал громкий, настойчивый стук.

— Полиция, откройте! — Крик долетел до нас на четвертый этаж.

Массимо нахмурился.

— Знаешь, я вообще-то пошутил насчет вызова копов.

Я вскочила.

— Что им нужно?

Внезапно всё незаконное дерьмо, которое натворил Массимо, показалось огромной неоновой вывеской, мигающей прямо над нашими головами.

— Пойду проверю. Оставайся здесь, прямо в таком виде, и ни с места, — приказал он, явно ни капли не обеспокоенный визитом полиции.

Он вышел из комнаты, и я поспешила следом. Остановившись на лестнице, я прислушалась, но разобрать удалось немного.

— Мы задерживаем вас для допроса по делу о возможном поджоге «Святой Обители», — объявил громкий голос.

Я замерла на нижней ступеньке, наблюдая за открывшейся сценой. Массимо в наручниках. Это было неправильно на всех уровнях.

Детектив, который был в Святой Обители в день пожара, уставился на меня.

— Если у тебя нет ордера на ее арест, отвернись нахуй, — прорычал Массимо, выглядя настолько взбешенным, что казалось, он способен разорвать наручники одной лишь грубой силой.

— Нас интересуете только вы, — ответил детектив и кивнул офицеру, державшему Массимо за руку.

Массимо окинул меня решительным взглядом.

— Жди меня здесь. Я вернусь так быстро, как смогу.

А затем он исчез.

Я уснула перед телевизором, когда появился Паоло и сообщил о гостье. Учитывая всё случившееся, я сразу насторожилась, но когда последовала за ним в гостиную и увидела Люси, страх улетучился. Я крепко ее обняла, и она ответила тем же.

— Слава богу, ты в порядке, — пробормотала она. — Я так волновалась, когда ты пропала.

— Как ты меня нашла?

— Джада раздобыла адрес Массимо. Я решила проверить здесь. — Она посмотрела на свою телохранительницу. — Мы просто поболтаем. Иди отдохни.

Нина долго изучала ее взглядом, а затем отошла на небольшое расстояние.

Люси многострадально вздохнула.

— Очевидно, я слишком легко нахожу неприятности, поэтому за мной нужен присмотр.

— По крайней мере, она тебя оберегает, — возразила я. — Похоже, в наши дни вообще нигде не безопасно.

— Да уж, особенно когда ты девушка, — добавила Люси.

Мы обменялись болезненными улыбками.

— Итак. — Люси откинула волосы назад и села прямее. — Рассказывай, что случилось после того, как ты ушла из отеля.

Я пересказала всё, что помнила, содрогаясь при воспоминании об Иване. Я надеялась больше никогда не видеть этого монстра. По крайней мере, теперь его нет. Он мертв. В голове это пока не укладывалось. Люси выслушала мой сбивчивый рассказ и тревоги по поводу Массимо.

— Да уж, немало. По сути, за последние сутки ты прошла через ад. — Она постучала пальцем по губам, что-то обдумывая. Затем выпрямилась и кивнула. — Что ж, у меня есть пара часов до поезда. Что будем делать, чтобы спасти этот день?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Массимо не хочет, чтобы я выходила из дома. Поверить не могу, что здесь была полиция. А вдруг ему предъявят обвинения? — Я прикусила губу.

— А как насчет мамы? Мы могли бы съездить к ней, — предложила Люси. — Ты сказала, что те парни мертвы... так что, если будем осторожны, почему бы и нет?

Волнение и мандраж вспыхнули внутри. Поехать к маме?

— Если ты этого хочешь, конечно, — добавила Люси.

Я кивнула.

— Да, хочу. Очень сильно хочу.

У Нины была арендованная машина, и мы поехали по моему старому адресу.

— А вдруг она переехала? — тревожилась я, глядя в окно.

— А вдруг нет? Пойдем проверим! — Люси толкнула дверь.

Я вышла следом. Нина шла впереди нас к многоквартирному дому.

Сгорая от напряжения и предвкушения, я нажала на кнопку домофона и замерла в ожидании.

Прошло несколько секунд.

— Наверное, ее нет дома? — предположила Люси.

Внезапно домофон ожил с треском.

— Buongiorno?

— Здравствуйте, я ищу женщину, которая снимала эту квартиру, или, может, всё еще снимает... Елену Дмитрову? — быстро проговорила я.

— Извините, я ничего не знаю о предыдущих жильцах. Мы живем здесь уже два года.

Два года! Всё это время в Святой Обители я представляла маму здесь, в этой квартире, а ее тут не было.

— Может, проверим церковь? Ты говорила, что она часто туда ходила, — предложила Люси, после того как я поблагодарила собеседника по домофону и тот повесил трубку.

День наконец выдался солнечным; мир сверкал белизной, чистотой и свежестью там, где лучи падали на снег.

Я повернулась в сторону церкви.

— Пойдем посмотрим.

В церкви было тихо; войдя, мы огляделись. Сердце упало, когда я поняла, что мамы внутри нет. Конечно, она могла быть на работе, но мы проходили мимо крошечного ателье, где она трудилась швеей, и оно оказалось закрыто. Правда, за три года она могла и сменить место работы.

По проходу шла монахиня, и Люси поспешила к ней.

Они тихо переговаривались, пока я смотрела на витражное окно, на которое годами пялилась каждое воскресенье в детстве. Тогда мир казался более безопасным местом — до того, как я узнала о существовании учреждения вроде «Святой Обители». Теперь же, зная о зле, которое творили работавшие там люди, я не могла этого забыть. Эта порочность оставила на мне след навсегда.

Сестра ушла, а Люси со своей телохранительницей тихо заговорили. Девушка выглядела расстроенной.

Я подошла к ним.

— Что случилось?

Нина отошла и отвернулась к двери, давая нам возможность поговорить наедине.

Люси побледнела, в темных глазах стояли слезы. Она пристально смотрела на меня, заставляя нервничать.

— Серьезно, что происходит?

— Я спросила ту монахиню про твою маму, раз уж ты говорила, что она приходила сюда каждый день.

Я кивнула.

— Она что-то знает? Она сегодня уже была здесь?

Люси очень долго молчала, а когда заговорила, ее голос звучал мягко:

— Ее не было сегодня. Она давно здесь не появлялась. Но сестра ее помнит, очень тепло о ней отзывалась.

— Перешла в другую церковь? Наверное, после того, как Варгаса отлучили, — начала строить догадки я.

Люси просто смотрела на меня.

— Что? Ты меня пугаешь.

Она протянула руки, касаясь моих, и переплела наши пальцы.

— Легкого способа сказать это нет, поэтому скажу как есть. Не хочу тебе лгать. Сестра вспомнила твою маму, и она помнит, что с ней случилось...

— Что с ней случилось? — повторила я; пульс замедлился. — Что случилось?

Люси моргнула, на ресницах блеснула слеза, и я всё поняла.

В моем сердце в ту же секунду всё оборвалось.

— Нет, — тихо прошептала я, качая головой, словно это могло изменить реальность. — Нет, этого не может быть.

Люси сделала глубокий вдох.

— Сестра сказала, что она похоронена здесь, на церковном кладбище.

Я не могла перестать качать головой.

— Я не верю. Это ложь — покажи мне.

На поиски надгробия ушло полчаса. После страшной метели в ночь пожара снег шел несколько дней, и на старом кладбище могилы никто не расчищал. Место последнего упокоения моей матери находилось у самой стены, граничащей с лесом позади церкви. Мир замер, пока я смахивала снег с камня и лично убеждалась в правдивости услышанного.

Здесь покоится Елена Дмитрова. Мать.

Взгляд зацепился за дату смерти. Я не могла отвести от нее глаз. Два года назад? Два года меня держали в заложниках в «Святой Обители», и я верила, что это единственный способ уберечь маму. Всё это было ложью. Мало того, что я пробыла там на два года дольше, чем требовалось, я еще и не смогла быть с ней в самом конце. Люси уже позвонила Джаде с просьбой выяснить подробности. Рак. Мама всегда ненавидела ходить к врачам и избегала этого любой ценой. Когда она всё-таки обратилась, опухоль оказалась неоперабельной.

Я просидела на земле у могилы несколько часов. Ноги промерзли насквозь, но это не имело никакого значения. Единственный человек в мире, который заботился обо мне, ушел навсегда.

— Нам пора домой, — сказала Люси. Она дала мне побыть одной у могилы, а затем вернулась, чтобы уговорить пойти согреться.

Я не могла перестать смотреть на имя матери, высеченное в камне.

— Здесь слишком холодно, Кэт. Ты заболеешь.

— Какое это имеет значение? Какое вообще всё это теперь имеет значение? — отозвалась я. Плакать не получалось. Слезы словно замерзли внутри и никак не могли оттаять, чтобы пролиться. Возможно, мне стало бы легче, но сейчас они просто жгли изнутри.

— Потому что она не хотела бы, чтобы ты заболела. Права она была или нет, но всё, что она делала — она делала ради тебя, даже если заблуждалась.

— И теперь я больше никогда ее не увижу. Теперь у меня никого нет. — Собственные слова хлестнули по сердцу. Эмоций не осталось. Всё выгорело дотла.

— Не говори так...

— Это правда. Ты не понимаешь. У тебя есть сестра, которая всегда рядом. Ты не представляешь, каково это — осознавать... что ты абсолютно одна.

Люси дотронулась до моей спины, и я подавила желание отстраниться. Она не заслужила моего гнева. Она не сделала ничего плохого. Дело во мне.

— У тебя ведь есть Массимо?

Массимо. Холод в груди сменился теплом при мысли о нем. Безопасная гавань в эпицентре шторма. Боже, надеюсь, полиция скоро с ним закончит и отпустит. Я не вынесу долгой разлуки.

Взгляд упал на землю. Наполовину замерзший, наполовину оттаявший — очертания было трудно разобрать, но, подняв предмет, я сразу всё поняла.

Букетик подснежников. Сердце обледенело, чувство предательства полоснуло как ножом.

Все в моей жизни пытались меня контролировать, манипулировать мной. Каждый лишал меня права выбора.

Я думала, что мой личный демон другой, но эти подснежники не лгали.

Он был здесь. Он знал... и ничего мне не сказал.

— Он такой же, как и все остальные, — пробормотала я в пустоту. — Я не могу ему доверять.

Я чувствовала беспокойство Люси; оно душило. Медленно поднялась; колени отозвались болью.

Воздух прорезал звонок, и Люси ответила, всё это время настороженно наблюдая за мной.

— Это Джада? — спросила я.

Девушка кивнула и протянула телефон.

— Хочешь с ней поговорить?

Я прижала трубку к уху.

— Катарина? Ты в порядке?

— Он знал? Знал ведь? Вы оба знали.

Джада долго молчала, а затем вздохнула.

— А ты бы сама себе сказала, учитывая то состояние, в котором ты находилась? Он пытался тебя защитить. Ты его вспомнила, значит, знаешь, что ты ему небезразлична. Больше, чем небезразлична. Он любит тебя, по-своему, в своей извращенной манере.

— Любит? — Слово застряло в горле.

— Да, любит. Что бы ты там ни думала, он бы никогда на тебе не женился, если бы не любил. Он не святой, как ты прекрасно знаешь.

У меня вырвался потрясенный выдох; кольцо на пальце внезапно потяжелело, налившись свинцом.

— Женился? — эхом отозвалась я. Лед с надгробия пробрался в самое сердце, сковав его непробиваемым панцирем.

Должно быть, Джада уловила мое удивление и разразилась длинной тирадой ругательств на итальянском.

— Только не говори, блядь, что

— Нет. Не сказал. Решил утаить это от меня, как и смерть мамы. Спасибо за помощь, — сухо ответила я.

— Катарина, вам просто нужно всё обсудить. Отказ от контроля дается Массимо нелегко.

Я резко сбросила вызов и вернула телефон Люси. Она прижимала ладонь ко рту: по этому одностороннему разговору было нетрудно догадаться, что произошло.

— Он на тебе женился... когда? — выдохнула она.

Я пожала плечами.

— Прошлой ночью? Наверное, когда я была... без сознания.

Люси смотрела на меня с таким выражением, словно у нее самой разбилось сердце.

— Прости, что втянула тебя во всё это. Это не твоя проблема. Наверное, думаешь, что попала на съемочную площадку мыльной оперы, — пробормотала я, а затем прикусила губу, когда Люси шагнула вперед и крепко меня обняла.

Ее объятия были неожиданными, но такими долгожданными.

Она крепко прижимала меня к себе. Поглаживала по спине круговыми движениями. Я бы расплакалась, если бы в груди оставалась хоть капля тепла. Но я не могла. Всё внутри заледенело. И я чувствовала, что сломлена окончательно.

— Пойдем отсюда, ты права, чертовски холодно. — Я отстранилась от Люси.

Ее облегчение было осязаемым. Девушка поспешно кивнула.

— Это шок. Тебе нужно время, чтобы всё осмыслить. Через столько всего пришлось пройти, столько ужасного пережить… Такое невозможно принять сразу, — затараторила она.

Мы направились к выходу с территории церкви. Ноги хрустели по твердому льду и проваливались в нечищеный снег. У ворот я обернулась и посмотрела на тропинку, ведущую к могиле. Мне не хотелось уходить. Хотелось просто вернуться туда, свернуться калачиком на могильной плите и наконец-то, блядь, отдохнуть рядом с единственным человеком, который был моей семьей. Да, в конце концов она поверила чужим людям, а не мне, но она всё равно оставалась единственной, кто у меня был.

Я кивнула Люси, но в глубине души понимала: от этого мне уже не оправиться. Вокруг сердца образовалась ледяная корка, острая и колючая. Из-за боли было тяжело дышать.

Как ни жалко это признавать, предательство Массимо ранило сильнее всего. Я думала, что для него я — живой человек, а не просто очередная марионетка, дергающаяся на невидимых нитях. Я ошиблась.

— Тебе еще что-нибудь нужно? — спросила Люси, пока Нина везла нас обратно в город.

— У тебя есть деньги? — прямо спросила я. За душой не было ни гроша. Пришлось бы просить у Массимо. Уж лучше умереть.

Она потянулась за бумажником. Я уже перешагнула ту черту, где мне могло быть неловко или стыдно за свое положение. Бездомная, нищая, сирота... список можно продолжать. В подобных ситуациях нет места для гордости.

— Спасибо. Когда-нибудь я всё верну, — пообещала я.

Девушка покачала головой.

— Пожалуйста, не надо. Я просто хочу помочь.

Она выглядела такой красивой, пока сидела рядом и беспокоилась обо мне.

— Спасибо за всё, что ты для меня сделала. Серьезно. Я не знаю, что у тебя там было в прошлом, но ты меня спасла. Спасибо.

Она медленно покачала головой.

— Почему всё, что ты говоришь, звучит как прощание? Зачем тебе деньги?

Я пожала ее ладонь и отвернулась к окну.

— Я больше не могу оставаться в этом городе. Я не понимаю, почему меня не оставят в покое, но здесь я не в безопасности.

— Массимо бы тебя защитил, — тихо возразила Люси.

На губах появилась горькая улыбка.

— Защитил бы. И держал бы под контролем. И запер бы в клетке. Другая клетка, та же жизнь. Я просто хочу быть свободной, — сказала я.

— Но он тебе небезразличен.

Я кивнула.

— Да, и от этого больнее всего. Я просто хочу хоть раз сделать собственный выбор. Это не должно быть роскошью, но для меня стало именно ей.

Люси медленно выдохнула.

— Я понимаю. Лучше, чем ты думаешь. Если хочешь уехать из города, поехали со мной. Мы с Ниной сегодня днем возвращаемся на поезде во Флоренцию. Поехали с нами.

— Я не могу навязываться. Ты и так мне столько помогла.

— У меня слишком большая квартира, город прекрасен, и он далеко отсюда. А что до бескорыстной помощи... честно говоря, было приятно... завести подругу. — Люси кивнула в сторону сидящей впереди Нины. — Большинство людей пугает Нина... да и я сама... иногда.

— Ты? — рассмеялась я. — И что в тебе может быть пугающего?

— Я бываю более импульсивной, чем кажусь. Судя по словам мужа моей сестры, со мной бывает нелегко.

Она выглядела такой невинной, произнося это, что я не удержалась от смеха.

— Честно говоря, с трудом могу это представить.

— Что ж, побудь со мной подольше, и сама всё увидишь, — произнесла Люси и снова вздохнула. — Я умудряюсь находить неприятности на свою голову куда чаще, чем следовало бы.

— Ну, ты же подходишь на вокзалах к случайным оборванным незнакомкам, спасающим свои жизни, вместо того чтобы отвернуться, как все остальные.

Лицо Люси озарилось озорной улыбкой.

— Не хочу давить. Поезд в пять вечера. Просто знай, что я буду рада, если ты поедешь со мной. Выбор за тобой.

Впервые в жизни выбор был за мной.

Лёд, сковавший моё сердце, стал ещё крепче, пока внутри меня бушевала метель.

35. Катарина

Стоило переступить порог таунхауса Массимо, как меня окатило теплом. У двери встретил Паоло.

— Придется сделать вам ключ, — произнес он с мягкой улыбкой.

Я покачала головой:

— Нет необходимости.

Старик последовал за мной вверх по лестнице.

— Хотите есть, пить? Что-нибудь еще?

— Нет, спасибо. Я в порядке.

Но я не была в порядке. Абсолютно.

Поднявшись на верхний этаж, в спальню Массимо, я закрыла за собой дверь. Комната пахла им. К горлу подкатил всхлип, грозя прорваться сквозь сковавший грудь холод, но так и застрял внутри.

Взглянув на часы, я поняла, что до встречи с Люси еще есть время. Опустилась на край кровати, откинулась на спину и в последний раз вдохнула этот запах. Массимо. Мой Люцифер, мой спаситель. Мужчина, вытащивший меня из тьмы... и пожелавший точно так же меня контролировать.

Я сжимала висящие на шее армейские жетоны, словно четки, пока стук в дверь не заставил резко сесть. Внутри вспыхнула тревога при мысли, что он мог вернуться. Не думаю, что смогла бы уйти, окажись он здесь. И вряд ли бы он позволил.

— Катарина? Вас к телефону.

Спустившись вслед за Паоло к антикварному стационарному телефону, я прижала трубку к уху.

— Micetta, ты в порядке?

Голос Массимо накрыл с головой, принеся одновременно и утешение, и разочарование.

— В порядке, — выдавила я.

— Ты ушла из

— С Люси и ее телохранительницей.

— Знаю. Только поэтому я не вырвался отсюда к чёртовой матери и не отправился тебя искать, — сказал он, тяжело вздохнув.

— Как тебе удалось позвонить?

— Мне положен один телефонный звонок.

— Вообще-то он должен быть для адвоката.

— Нахуй адвоката, пожар устроил не я. Копов я не боюсь. Так куда ты ездила?

Я сглотнула застрявший в горле осколок льда.

— Я ездила к маме.

Ответом на признание стала тишина. Пальцы сжались в кулак так сильно, что суставы заныли.

Затем еще один вздох.

— Катарина...

— Хочу знать только одно: кто поручил тебе принимать за меня решения? Кто дал тебе такое право?

— Ангел...

— Не называй меня так! Я не ангел. Не святая, и я тебе этого не прощу.

— Простишь, потому что, стоит тебе на секунду задуматься, и ты поймешь, почему я так поступил. Я не хотел делать тебе больно. С самой нашей первой встречи — не хотел. И я никогда не сделаю тебе больно, — прорычал он.

— А то, что ты женился на мне, пока я была накачана препаратами и не понимала, что происходит? Это как ты себе объясняешь?

На другом конце повисла тишина, а затем раздался его низкий голос:

— Я сделал это для твоей защиты.

— Чушь. Какую защиту мне дает твоя фамилия? Ты просто навязал мне очередного тюремщика, перед которым нужно отчитываться, и это когда я впервые за три года оказалась на свободе.

— Ты хотела семью. Хотела место, которому могла бы принадлежать. Хотела человека, которому принадлежала бы сама. Человека, которому не было бы всё равно, если тебя ранят. Который убил бы твоих демонов за тебя. Который никогда не отвернулся бы от тебя.

Я проглотила гневную отповедь, готовую сорваться с губ от осознания того, как он взял всё самое сокровенное и болезненное, чем я с ним делилась, и использовал как предлог творить всё, что вздумается.

Попыталась закрыть от него сердце, но это казалось невозможным. Он остался единственным, ради чего оно продолжало биться.

Я заставила голос звучать холодно.

— Но я никогда не просила тебя становиться этим человеком.

— Ты просила убить для тебя, — огрызнулся он. — И согласилась стать моей.

— Я согласилась с тобой трахаться, что и сделала. Ты позаботился о том, чтобы получить это как можно скорее. Решил забрать у меня этот первый раз, скрывая при этом правду. Ты вбил клин лжи между нами и всё испортил. Ты всё разрушил, — сказала я. Теперь лед в груди смешался с гневом. Разочарование оказалось таким удушливым, что стало тяжело дышать.

— Я ничего не разрушал. Я тебя спас, и буду спасать раз за разом, столько, сколько потребуется, где и когда бы я ни был тебе нужен.

— Спасать? От всех, кроме себя.

Повисла тишина. Когда он заговорил, его голос звучал глухо.

— Ты знала, кто я такой, ещё тогда, когда потянулась ко мне. Когда поверила в меня. Когда осветила меня своим грёбаным светом и добротой. Ты уже знала, кто я такой, и не возражала, пока тебя это устраивало.

Слышать эти слова было больно. Ведь они были правдой, не так ли?

— Я хотела сама выбрать себе семью. Хотела контролировать собственную жизнь, и если ты не понимаешь, почему для меня это так важно, значит, ты совсем меня не знаешь.

Массимо мрачно усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья.

— А если ты думаешь, что я позволю тебе уйти из-за вспышки гнева, значит, ты не знаешь меня. Я совершил ошибку. Мне следовало сказать тебе правду, и я за это заплачу… рядом с тобой. Я всё исправлю вместе с тобой.

— Нет, не исправишь. Я не хочу тебя видеть.

— У тебя нет выбора, мы женаты, — напомнил он.

Я презрительно фыркнула.

— И ты считаешь, что не отнимаешь у меня свободу и право выбора? Просто послушай себя.

В трубке повисла тяжелая, звенящая от напряжения тишина.

— Ты злишься. Имеешь на это полное право. Скоро я буду дома, и мы всё обсудим лично.

— Нет. Я не хочу тебя видеть, а это место — не мой дом. У меня его больше нет. Я абсолютно одна... и, возможно, именно это мне сейчас и нужно.

— Катарина...

— Если я тебе действительно дорога — помимо какого-то безумного желания обладать мной, — ты дашь мне личное пространство. Я уезжаю с Люси. Ее охрана за мной присмотрит.

— Куда это ты собралась с Де Санктис?

— Подальше отсюда. Я позвоню тебе, когда буду готова.

— Куда бы ты ни сбежала, я тебя найду, маленькая бродяжка. Нравится тебе это или нет, ты моя жена.

— Мне не нравится.

— Смиришься, — процедил он сквозь зубы.

— Нет... если только ты не докажешь, что на тебе не стоит ставить крест. Мне нужно время. Ты мне его дашь, или на этом наша история закончится. Я должна знать, что мой выбор имеет для тебя значение. Должна убедиться, что ты не такой, как они. Я не променяю одну тюрьму на другую. Уж лучше умереть.

Повесив трубку, я расплакалась. Лёд в моей груди треснул и разлетелся на тысячи осколков. Оцепенение, которое сковало меня поначалу, растаяло, стоило лишь услышать его голос. Выплеснув на него весь свой яд, я избавилась от злости, и теперь остались только разочарование и печаль. Печаль из-за случившегося. Печаль из-за моей жалкой жизни. Печаль из-за мамы. Мама. Одна только мысль о том, что она уже два года лежит в холодной земле и за всё это время никто ни разу не пришёл на её могилу, разрывала мне сердце на части.

Я плакала и плакала, пока не почувствовала себя совершенно опустошённой и измученной.

Когда глаза наконец перестали застилать слёзы, я посмотрела на время. Пора было идти.

Я поднялась на ноги. Колени дрожали от слабости. Покачнувшись, я опёрлась о кровать и невольно сделала глубокий вдох. В комнате пахло Массимо.

Куда бы ты ни сбежала, я тебя найду, маленькая бродяжка.

Это точно, в этом он был мастером, но интуиция подсказывала, что у него есть помощники. Я осторожно распутала цепочку на шее, высвободила ее из волос и опустила на покрывало. Армейские жетоны успели стать для меня символом безопасности. Якорем, за который можно ухватиться, когда мир становится невыносимым. Когда ты одинок и потерян во тьме. Маленькое распятие тускло блеснуло, прижавшись к жетонам. Я и он, вместе на одной цепи. Следовало бы снять крестик и забрать с собой. Следовало бы, но я не стала. Просто не смогла заставить себя

Прижала пальцы к губам и нежно провела ими по его имени.

А затем развернулась и ушла.

Я договорилась встретиться с Люси на улице у таунхауса. Стояла и ждала, высматривая знакомую элегантную черную машину, в которой ее возила Нина.

Движение было плотным, поток машин медленно полз по улице. Там, где снег начал таять, тротуар покрывала ледяная корка.

Флоренция.

Смогу ли я поехать туда и оставить Массимо позади? И правда ли он мне позволит? Я должна была это выяснить. Это было важнее всего на свете.

Вскоре подъехала черная машина, и я шагнула ей навстречу. Автомобиль остановился, включив аварийку и перегородив дорогу.

Потянулась к задней пассажирской дверце, распахнула ее — и замерла.

На заднем сиденье сидела вовсе не Люси.

Даже близко не она.

Сергей, директор Centrium Group, вальяжно откинулся на мягкую кремовую кожу салона.

Я просто смотрела на него, не делая ни малейшей попытки сесть в машину. Какого черта он здесь забыл?

— Катарина, какое облегчение видеть тебя живой и невредимой, — произнес он.

Стоило ему шевельнуться, чтобы выйти, как я попятилась, готовая броситься бежать. Быстро огляделась. Больше никого, кто мог бы меня схватить, поблизости не наблюдалось.

— Что вы здесь делаете? — оцепенело спросила я.

— Искал тебя. Бросил на твои поиски кучу людей.

— Зачем? — в моем голосе звучала резкость.

Он вздохнул и пристально посмотрел на меня:

— Неужели правда не догадываешься?

Мышцы свело от напряжения; инстинкты кричали бежать, или хотя бы зажать уши руками. Внутри расползлось жуткое предчувствие, и внезапно мне совершенно расхотелось слышать то, что он собирался произнести.

— Понимаю, это всё как снег на голову, и осознать это будет непросто... — начал он, но замолк, когда раздался тоненький голосок.

— Кэт?

Маленькое тельце протиснулось вперед, и я наконец смогла ее разглядеть.

Татьяна.

Я сделала шаг вперед, готовая вытащить ее из машины или умереть при попытке это сделать.

— Тише, Катарина, успокойся. Я приехал, чтобы всё тебе объяснить. И за Татьяну не переживай. — Он повернулся к сидящей рядом девочке. — Она моя дочь.

От шока я словно приросла к земле. Его дочь. Всё, что я слышала о странном отношении к Татьяне в «Святой Обители», мгновенно встало на свои места. Тот факт, что она была единственным ребенком своего возраста, внезапно обрел смысл.

Затем Сергей посмотрел на меня.

— И ты тоже.

Я отшатнулась, поскользнулась на корке льда и тяжело рухнула на бок. Сергей выскочил из машины и оказался рядом быстрее, чем можно было ожидать от человека его возраста.

Помог подняться на ноги и обхватил мое лицо ладонями, проигнорировав то, как я дернулась и попыталась вырваться.

— Она твоя единокровная сестра. Знаю, всё это трудно переварить, но я больше не хочу тебе лгать. Я твой отец, и хочу, чтобы обе мои девочки находились в безопасности под моей крышей.

Я переводила взгляд с него на Татьяну; голова шла кругом. У меня не было никаких доказательств его словам. Он мог запросто всё выдумать, но мне так не казалось. Где-то в глубине души я знала: он говорит правду.

— Поехали с нами домой. Я всё объясню, — мягко произнес Сергей, подводя меня к машине.

— Кэт! Садись со мной, — попросила Татьяна из салона.

Лгал ли он, или у него имелись скрытые мотивы — сейчас это не имело значения.

Я бы не позволила ему увезти Татьяну одну.

И я села в машину.

36. Массимо

Я ворвался в двери таунхауса в центре города с такой силой, что Паоло от неожиданности выронил лейку.

Он выругался и перекрестился, пока я взлетал по широкой лестнице.

— Масс! Стой! — крикнул он мне вслед.

Я не остановился. Не мог. Пролетел еще один пролет, потом еще один и наконец оказался на самом верху. Стоило шагнуть на этаж, как я всё понял.

Она уже ушла.

Я совершенно ее здесь не чувствовал. Лишь звенящая пустота, с которой я жил всю свою жизнь, пока не вошел в «Святую Обитель» и не встретил ее.

Я зашагал по коридору, сжимая и разжимая кулаки. В полицейском участке меня промурыжили целую, блядь, вечность, а когда появился мой адвокат, стало ясно, что им нечего мне предъявить. Они просто впустую потратили моё время и заставили меня отсутствовать в тот момент, когда Катарина узнала худшую новость в своей жизни. Её мать умерла, а я скрывал это от неё. О, и еще я женился на ней без её ведома… Об этом эпическом проёбе тоже не стоит забывать.

Я осмотрел спальню. Ее здесь не было, но воздух всё еще хранил ее запах. На секунду закрыв глаза, я глубоко вдохнул.

Тоска в груди ощущалась как физическая тяжесть.

Открыв глаза, я достал телефон и открыл приложение с трекером, привязанным к незаметному маячку на моих армейских жетонах.

Маленькая синяя точка светилась ровно там, где я стоял. Я подошел к кровати и увидел их.

Когда я взял жетоны, цепочка блеснула в свете камина. Рядом с ними лежал ее крестик. В спешке сбежать от меня она бросила даже его.

Я крепко сжал цепочку в ладони. Сожаление пригвоздило меня к месту. Она ушла. Ушла и больше не вернется, потому что я лгал ей, утаивал правду. Относился к ней так же, как и все остальные мужчины в ее жизни, которые только и делали, что манипулировали ею.

В ее глазах я был ничем не лучше.

— Масс, — прохрипел Паоло, наконец-то добравшись до верха лестницы у меня за спиной.

Он вошел в комнату, и я резко обернулся к нему. Схватив за лацканы пиджака, я дёрнул его на себя. Он был таким лёгким, что одного сильного толчка хватило, чтобы впечатать его в стену. Я с силой ударил ладонью по дверному косяку рядом с его головой.

— Почему ты позволил ей уйти? Как ты вообще мог просто отпустить её? Да ещё и без грёбаного трекера!

Несмотря на мою агрессию, Паоло оставался совершенно спокойным. Он смотрел мне прямо в глаза.

— Думаешь, ограничение свободы приблизило бы тебя к цели? Думаешь, она полюбила бы тебя в ответ, если бы ты стал всем тем, что она ненавидит?

Я горько усмехнулся:

— Я всегда был всем тем, что она ненавидит. Если бы ты задержал ее здесь, я мог бы...

— Что? Обмануть ее? Найти удобную ложь? Снова одурачить? Это не любовь, и так семейную жизнь

— Так семейную жизнь не начинают? Да как мы вообще ее начнем, если она только что бросила меня, а ты стоял и смотрел, как она уходит? — потребовал я ответа.

Старый хрен пожал плечами:

— Если хочешь быть ее мужем — настоящим мужем, без игр... Ты должен позволить ей вернуться к тебе. Должен позволить ей самой выбрать тебя.

Я снова ударил кулаком по косяку; еле сдержался, чтобы не впечатать его Паоло в лицо.

— Убирайся отсюда, пока я не потерял контроль, — прохрипел я.

Он выпрямился во весь свой крошечный рост, излучая больше достоинства, чем мне когда-либо светило.

— Можешь терять контроль сколько угодно. Ты меня не пугаешь, Массимо. Я тебя знаю. Ты злишься не на меня. Ты злишься на самого себя.

Сжав руки в кулаки, я попытался отогнать мысль о том, как смыкаю пальцы на горле Паоло и душу его, пока эти непрошеные озарения не прекратятся.

— Спасибо за кухонный психоанализ. Скройся с моих глаз нахуй. — Я отступил назад.

Он не торопясь удалился.

С его уходом комната погрузилась в тишину.

Свет покинул мою жизнь.

И я снова остался один во тьме.

Всё как всегда.

— Информацию достала? — спросил я вместо приветствия, когда позвонила Джада.

Она вздохнула:

— У меня всё хорошо, спасибо. А у тебя?

— Джада. Мне нужен адрес Блэквуда. Этот ублюдок сбежал, и мне нужно исправить эту ошибку.

— Знаю, знаю. Ты снова вернулся к мести как к единственному смыслу существования. Прелестно.

— Мне не нужны нотации, — начал я.

— Ну, может, они тебе как раз и нужны! Поверить не могу, что ты не сказал ей о матери.

— И когда я должен был это сделать? — спросил я, прекратив метаться по библиотеке. Последний час я ходил из угла в угол, ожидая адрес Блэквуда. — Может, когда мы пытались спастись от пожара? Или когда она сидела в изоляторе? А может, пока я был занят тем, что убивал мудаков, которые причиняли ей боль, пытаясь ее защитить?

Джада на мгновение замолчала. Я стоял перед камином; жар прожигал штанину и обжигал голень. Эта боль была кстати: она не давала мне окончательно потерять контроль.

— Я не говорю, что это было легко... но правильные поступки редко бывают легкими. Сказать ей такое никогда не было бы просто, и ты...

— Струсил. Я в курсе. Не надо мне об этом напоминать. — Я опустился в кожаное кресло у огня.

— Страх потерять близкого человека — это не трусость...

— Единственного человека, который мне дорог. Она — единственная, кто имел для меня значение за последние двадцать лет. Слово «страх» здесь даже близко не описывает ситуацию.

Между нами снова повисла тишина.

— И ради чего всё это? Ты могла просто прислать мне адрес, но решила позвонить, чтобы сказать «я же говорила»? — Я помассировал переносицу. Голова раскалывалась. Боль пульсировала с того самого телефонного звонка в полицейском участке. Боль в голосе Катарины вонзилась в череп крошечными кинжалами, проникнув прямо в мозг.

Мне, блядь, будут сниться кошмары об этом разговоре; он будет преследовать меня вечно.

— Нет. Хочешь верь, хочешь нет, но я звоню, чтобы убедиться, что ты в порядке.

— Я в норме, — процедил я сквозь зубы.

— Ага, звучишь просто замечательно. И что собираешься делать?

— Убью Блэквуда.

— Я имела в виду, после этого?

Грудь заполнил мрак; чувство собственности впилось клыками в сердце при одной мысли о будущем без Катарины. Его чистая мощь лишила меня голоса.

— Ты же понимаешь, что если потащишься за ней во Флоренцию и будешь выслеживать, пока она не решит дать тебе второй шанс, ничем хорошим это не закончится?

Слова Джады заставили меня покачать головой.

— И подстраивать встречи, где она будет вынуждена полагаться на тебя, — тоже.

Она что, блядь, мысли читает?

— Брось. Даже в своих фантазиях ты слишком невинна, — отрезал я. — Как насчёт того, чтобы прокрасться к ней в постель, пока она спит, и трахать её, наполняя собой, и так каждую ночь, пока она не забеременеет, а затем эффектно появиться и позаботиться о ней, когда я снова стану ей нужен?

Джада резко втянула воздух. Наконец-то мне удалось ее шокировать.

— Или еще проще: похитить ее и держать где-нибудь в тихом, безлюдном месте, пока она не отчается настолько, что заговорит со мной просто ради общения. Пока она не отчается настолько, что возьмет меня за руку, лишь бы вдохнуть свежего воздуха и почувствовать солнце на коже.

Мои слова были тихими — мрачное, разбитое признание больного разума.

— Ты бы не сделал ни того, ни другого, — спустя мгновение произнесла Джада. — Не сделал бы.

Я сглотнул горячий ком страха и злости, застрявший в горле, хотя уже в следующую секунду он вернулся. В последнее время он вообще не исчезал.

— Ты меня не знаешь, Джада О'Коннор, не по-настоящему. Ты понятия не имеешь, на что я готов пойти ради женщины, которую люблю.

— Ради неё, или с ней? Ты не монстр, Массимо. По крайней мере, пока сам не решишь им стать.

— Некоторые из нас никогда не выбирали, кем быть. Это записано в наших костях. Не ожидал услышать такую наивность от сестры Элио. Любопытно.

— Это не наивность. Это надежда на то, что ты сможешь стать лучше, чем сам о себе думаешь. Мне необходима надежда, чтобы продолжать тебе помогать, — ее голос затих.

— Да уж, ну, у меня никакой надежды не было вообще — пока не появилась она. Она и есть моя надежда, и если я позволю ей уйти, то с таким же успехом могу просто лечь посреди улицы и умереть.

— Тогда умри, — внезапно сказала Джада. — Убей в себе монстра. Стань тем мужчиной, который ей нужен. Будь достоин её. Это твоя единственная надежда.

Я стиснул зубы так сильно, что почувствовал вкус крови.

— Скинь мне адрес Блэквуда, — приказал я.

Через секунду телефон звякнул, принимая координаты, и Джада повесила трубку.

37. Массимо

Доктор Блэквуд жил в старой квартире недалеко от центра города. Да, это был не лучший район, но зато такое место, где люди могли оставаться незамеченными. И я был уверен, что у доброго доктора хватало того, что он предпочел бы скрыть.

На его древней двери стоял первоклассный замок, но я еще не встречал запоров, с которыми не мог бы справиться. В кармане как раз для такого случая лежал набор отмычек, а заодно и глушилка для домашней сигнализации.

Он был монстром, как и эта нечестивая троица, как и я сам, и сегодня ночью ему придется ответить за свои грехи.

Квартира оказалась захламленной — из тех, что передаются из поколения в поколение, и Блэквуд, похоже, не удосужился выбросить ни единой вещи своих предков.

Деревянные панели, коричневый ковер и ванная цвета авокадо, которой позавидовали бы сами семидесятые. Я обходил комнату за комнатой, пока не нашел спальню.

Почти всё пространство занимала огромная кровать. Постель была смята, что меня жутко раздражало. Возможно, сказывались годы службы в армии, но мужчина, который не в состоянии с утра заправить собственную постель, лишен всякой дисциплины.

Я побродил по комнате. Несмотря на бардак, личных вещей здесь было мало. Старый бейдж с фотографией Блэквуда из больницы в центре города. Корешки от билетов на поезд многолетней давности, заткнутые за край зеркала.

Я сел в скрипучее кресло-качалку в углу полутемной спальни и стал ждать.

В итоге ждать пришлось недолго. Всего через час по коридору эхом разнесся щелчок замка, и Блэквуд вошел в темную квартиру.

По шуршанию шагов я понял, что он несет на кухню пакеты с продуктами. Опуская их, он тяжело выдохнул. Квартирка была настолько крошечной, что здесь раздавался каждый шорох.

Затем он бросил ключи на твердую поверхность, и шаги направились в мою сторону.

Врач вошел, но даже не удосужился включить свет. Вместо этого в свете луны он скинул пиджак и ослабил галстук. Он меня не заметил. И, похоже, вообще не был настороже. Глупо, наивно и уж точно облегчало мне задачу.

Я потянулся к столику рядом с креслом и щелкнул выключателем лампы.

Блэквуд замер, так и не сняв рубашку до конца. Он смотрел в пол и даже не поднял на меня глаз, когда заговорил.

— Значит, моя очередь, — тихо произнес он.

Ах, так его беспечность была вызвана не наивностью. А обреченностью. Как скучно.

— Да, наконец-то твоя.

Он отпустил края рубашки и повернулся ко мне.

— Оружие при себе есть? — спросил я. — Попытаешься застать меня врасплох?

Блэквуд издал сдавленный смешок:

— Разве против Омбры поможет оружие?

Я подался вперед; пистолет в руке упирался мне в колено, дуло смотрело на врача.

— Ах, значит, обойдемся без формальностей? Как ты узнал, кто я?

Блэквуд пожал плечами.

— До этого момента я не был уверен. Ты подходишь под описание, а Варгас... он был убежден, что его заказали. Поэтому и обзавелся сумасшедшей охраной, расслабляясь только в Обители. Там он чувствовал себя в безопасности.

— О да, так и было, верно? Там, где столько молодых женщин должны были чувствовать себя в безопасности... но не чувствовали. Полагаю, он купился на собственный пиар. На колени.

Я дернул пистолетом вниз, указывая Блэквуду его место.

Он медленно опустился на ковер и заложил руки за голову.

— В этом нет нужды, — мрачно усмехнулся я. — Это не ограбление. Живым ты отсюда всё равно не выйдешь. А если бы и попытался что-то выкинуть, сдох бы раньше, чем успел бы что-либо осознать.

Блэквуд промолчал, безвольно опустив руки вдоль тела.

— У меня есть пара вопросов, и ты на них ответишь, если хочешь умереть в течение ближайшего часа. Я способен растянуть твою смерть на всю ночь, на неделю, на месяц. Понимаешь?

Он нервно моргнул и кивнул.

— Почему Иван Маркович так отчаянно рвался жениться на Катарине? Даже спустя столько времени?

Этот чертов вопрос не давал мне покоя. В нем крылась часть загадочной истории Катарины и причина того, почему в Святой Обители ее почти не трогали по сравнению с остальными.

— Иван Маркович. Он мой... он был моим школьным другом, — тяжело произнес Блэквуд. — Племянник отца Варгаса.

Я откинулся на спинку кресла, переваривая услышанное.

— И зачем ему брак с Кэт? Он был одержим ею?

Это я мог легко понять.

Блэквуд покачал головой.

— Она ему даже не нравилась. Но он был честолюбив. И он, и Варгас. Когда они узнали о Катарине и её матери, то быстро придумали, как использовать их в своих целях.

— Использовать для чего?

— Чтобы разбогатеть и унаследовать всё. — Врач поднял на меня глаза. — Катарина не была обычной пациенткой «Святой Обители».

— Я заметил. И почему же?

— Она была особенной. Неприкосновенной. Изначально планировалось, что она пробудет там недолго — пока Иван не запугает ее до такой степени, что она согласится выйти за него. Но потом она увидела, что случилось с ее подругой, Мирой... Это было три года назад. Варгас убедил директора, что Катарине безопаснее оставаться в «Святой Обители». Что ее душу уберегут от пороков современного мира, а тело останется чистым и нетронутым. Директор довольно параноидально относится к тому, что творится в мире... особенно когда дело касается его семьи. Когда мать Катарины умерла, вопрос об отъезде даже не стоял. Катарина могла покинуть лечебницу только тогда, когда директор решил бы выдать ее замуж и передать под опеку мужа. Ей ни за что не позволили бы жить одной и подвергаться греху.

Блэквуд горько усмехнулся.

Я прокрутил в голове всё сказанное им и зацепился за одну конкретную фразу.

— Когда дело касается его семьи, — повторил я.

— Катарина — незаконнорожденная дочь директора. Как и Татьяна.

Я окинул его тяжелым взглядом. Чего-то подобного я и ожидал. Другого объяснения тому, как с ней там обращались, попросту не существовало, хотя Павел и Бенедикт не совсем оставили её в покое. Полагаю, они считали, что назначенных препаратов вполне достаточно, чтобы держать её в постоянном тумане и не дать ничего вспомнить.

— Директора, — эхом отозвался я. — Сергея Стоянова.

Блэквуд покорно кивнул.

— А ты как там оказался? — спросил я, наклоняясь, чтобы заглянуть ему в лицо.

— Меня завербовал Павел. Я проходил у него интернатуру, когда он еще практиковал, до того, как из-за проблем и обвинений его лишили медицинской лицензии. Во время работы там я и узнал о директоре и Катарине. После этого Иван из кожи вон лез, чтобы с ней познакомиться. Считал ее своим билетом к большим деньгам. Возомнил, что станет главой семьи Стояновых после смерти Сергея.

Я кивнул.

— Ясно. Хорошо.

Я снял пистолет с предохранителя.

— Стой! Разве ты не хочешь узнать больше? — Блэквуд лихорадочно озирался, ища способ продлить свою жалкую жизнь.

— Не особо.

— Стояновы заправляют не только «Святой Обителью», — выпалил он.

Я замер и чуть опустил дуло.

— Говори.

— Они управляют множеством

Я глубоко вдохнул, и в груди заклокотало. В этот миг я почувствовал свое сердце — орган, который давно считал мертвым. И теперь оно болело. Болело от одной мысли о других подобных лечебницах и исчезающих беременных женщинах.

Горло сдавило тугим кольцом напряжения.

— Где еще? — процедил я. — На юге?

Блэквуд торопливо закивал. Он обрадовался, что я заинтересовался информацией, наспех вываленной ради времени.

— Да, я собирал карты некоторых пациенток и протоколы лечения...

— Почему ты торчал там так долго? — перебил я, поднимаясь и нависая над ним. — Ты врач. Твоя работа — не навредить, забыл?

Блэквуд стрельнул глазами вправо-влево, ища возможность уйти от этого простого вопроса, а затем пожал плечами:

— Эти женщины всё равно бы пострадали, помогал бы я им или нет.

Боль в груди усилилась. Знакомая отговорка. Именно так я оправдывал собственную профессию. У нас с Блэквудом было больше общего, чем мне хотелось бы думать, и это пиздец как угнетало.

— Кроме того, препараты, которые я там разрабатывал, получив полную свободу действий... они изменили бы жизни жертв, — продолжил он.

— Каким же образом?

— Возможность забыть то, что не хочешь помнить, стереть это. Завестись от брошенной в напиток таблетки; вместо того, чтобы сопротивляться, она сама бы этого захотела. Жертва обрела бы власть...

Выстрел прозвучал внезапно — вспышка во тьме.

Тело откинуло назад, на окровавленный ковер, прямо на ошметки его больного, извращенного мозга.

Я выпрямился. Лишь сейчас я отстранённо отметил, что дышу тяжело.

Меня разъедала ярость. К горлу подкатила тошнота. Мне нужно было узнать больше. Голову заполнило гнетущее предчувствие, закручиваясь всё туже.

Я вышел из спальни, пропитанной запахом крови и металла, и пошёл через квартиру, пока не нашёл кабинет Блэквуда. Он был до отказа заставлен коробками. В углу стоял небольшой письменный стол, рядом с которым находилась открытая коробка и ноутбук. Судя по всему, врач перебирал архивы и систематизировал данные. Искал озарения в старых медкартах. Я уставился на коробки. Большие, под формат А4, какие обычно используют в офисах. На вид их здесь было штук пятьдесят, а за ними высились еще ряды.

Я щелкнул выключателем. Блэквуда я застрелил из пистолета с глушителем. Полицию никто не вызовет. Время у меня есть. Спрятав оружие в кобуру, я потянулся к первой коробке на самом верху стопки, сдернул ее и открыл.

Мне необходимо было знать.

Сквозь жалюзи в кабинете Блэквуда уже пробивался рассвет, когда я добрался до последних нескольких коробок. Глаза слезились, а всё внутри онемело. Онемело от ужаса при виде нескончаемого списка имен пациенток, которых семья Стояновых использовала и истязала в учреждениях, подобных «Святой Обители».

На некоторых ставили эксперименты; это были пожилые пациенты, чьи родственники оплачивали их содержание. Они проводили нелегальные клинические испытания запрещенных веществ и продавали информацию — включая формулы производства препаратов — тому, кто больше заплатит.

А еще там были девочки-подростки. Те, кто поступал туда беременными, рожал детей, которых тут же продавали на черном рынке. Если мать приходила в себя, но ее разум оставался достаточно затуманенным, чтобы не осознавать произошедшее, она оставалась в лечебнице, пока ее снова не обрюхатят. И этот цикл повторялся, пока она не умирала или ее не убивали, после чего у нее изымали органы.

За свою жизнь я насмотрелся ужасов. Бомбы, сброшенные на гражданские больницы, целые семьи, убитые за кухонным столом, тела, изрешеченные пулями. Я видел зло в его чистейшем виде и был достаточно наивен, чтобы полагать, будто меня уже ничем не пронять.

Я ошибался.

В голове стояла кромешная тьма; я потянулся закрыть коробку и случайно смахнул со стола одну из последних. Содержимое веером разлетелось по полу. После прочитанного в этих записях мне казалось, будто тьма проникла внутрь меня. Будто запятнала саму душу… а ведь я с юных лет знал, что дорога мне прямиком в ад. Шекспир был прав.

Ад пуст, все бесы здесь.

Я буквально кожей ощущал присутствие самого Дьявола, наблюдающего за мной во время чтения.

Нужно убираться отсюда.

Наклонившись, я сгреб папки обратно в коробку. Пальцы, всё еще обтянутые тонкими латексными перчатками, которые я надевал на заказные убийства, слушались плохо.

Бумаги здесь оказались старее остальных, некоторые даже заполнены от руки.

Если слить всё это полиции, они что-нибудь предпримут? Проведут расследование или замнут дело? Я почти не верил в систему правосудия. У таких семей, как Стояновы, везде есть связи. Они бы ни за что не смогли так долго проворачивать свои дела, не подмазав нужных людей. Нет, полиции это доверять нельзя. Ни в коем случае.

Эти коробки нужно передать моему хакеру. Джада найдет нужных людей, чтобы обработать всю эту информацию, имена и локации. А потом решим, как с этим поступить. Один из вариантов — пойти в прессу и поднять ебаный шторм. Так полиция окажется под жестким давлением общественности и вряд ли сможет просто отмахнуться.

Нужно было что-то сделать ради всех тех имен, что лежали в этих коробках. Ведь за каждым именем стоял человек. Пусть я и сам был монстром, но существуют черты, которые нельзя переступать, и закрыть глаза на этот кладезь мерзостей я не мог.

Я поднял листок, лежавший у самого ботинка, и присмотрелся. Там было указано имя женщины, возраст, даже адрес. Именно адрес и привлек мое внимание. Это было далеко отсюда, на юге. Недалеко от Неаполя.

Пробежавшись глазами по листу, я зацепился за логотип больницы в верхнем углу.

Голубь, летящий сквозь лавровый венок.

Я замер. Вот оно. Вот. То, что я так долго искал. То, что мне нужно было увидеть в реальности, а не только в пыльных воспоминаниях.

Дыхание перехватило, и даже сердце, казалось, перестало биться, когда я вглядывался в знакомый логотип. Я годами периодически смотрел на него, пытался что-то разузнать сам, нанимал для этого других. Охотился за любой информацией об этой эмблеме, но каждый раз оставался ни с чем. Когда много лет назад я в бешенстве покинул дом дяди, то забрал блокнот с записями матери, но оставил письмо из больницы.

Я

Но нет. Я не ошибся. Оно было прямо здесь, в точности таким, каким я его помнил.

Больница Святой Марии, Неаполь

Та самая больница, которая после смерти моей матери при родах отправила мне её последние вещи. Та самая больница, где, как говорил Фабио, мою мать похоронили в безымянной могиле… Та самая, название которой он так и не смог вспомнить. А у Блэквуда были истории пациентов.

Не знаю, сколько я там простоял. Может, в мгновение ока пронеслись целые жизни, а может, в реальности прошли часы. В этой тишине я умер сотню раз.

Когда зазвонил телефон, тело ощущалось окоченевшим и чужим. Я ответил на автопилоте. В ухе зазвучал голос Джады.

— Доброе утро, Массимо. — Ее голос был мягким, нерешительным. Совершенно не в ее стиле.

— Что случилось? — мгновенно спросил я.

Она вздохнула.

— Звонила Люси. Катарина так с ней и не встретилась. Не пришла. Я решила, что она всё еще где-то в Турине. Не думала, что ей есть куда пойти или что у нее есть деньги. Я заволновалась и проверила записи с камер у отеля Люси. Кэт благополучно вышла из таунхауса, как раз вовремя, чтобы встретиться с Люси и успеть на поезд, но прямо на улице села в машину. Я пробила номера, она зарегистрирована на...

— Сергея Стоянова, директора Centrium Group, главу семьи Стояновых, — закончил я за нее.

Джада на секунду замолчала от изумления, а затем вздохнула.

— Тебе нужен его адрес?

— Да.

Послышался стук клавиш, а затем заговорил низкий голос. Ее мужа.

— Так. Мне велено передать тебе, что врываться в одиночку в логово мафии, чтобы спасти девушку, не самая разумная идея. Кроме того, Элио всё ещё в Италии, совсем недалеко от тебя. Я сообщу ему, что происходит, и ты дождёшься, пока он приедет и поможет.

— Отрицательно. Ждать я не собираюсь. И не оставлю Катарину с этим человеком ни на секунду дольше, чем необходимо.

— Массимо! Если ты умрешь, её уже никто не спасёт, — напомнила Джада.

Чёрт, почему она всегда умудрялась говорить именно те вещи, которые больше всего раздражали и при этом оказывались правдой?

— Мне нужна услуга, — сказал я, меняя тему. — Нужно забрать из квартиры Блэквуда важные документы. И ещё не помешала бы команда по зачистке.

— Поняла. Какие документы?

— Истории пациентов. Они занимались этим и раньше. По всей Европе. И продолжают заниматься этим сейчас, повсюду… Джада… — Я сделал паузу. — Я нашёл несколько писем с эмблемой голубя и лаврового венка.

Джада замолчала. Она месяцами искала эту эмблему, пытаясь помочь мне найти место последнего упокоения моей матери.

— Хочешь сказать?..

— Я хочу сказать, что они сотворили это с моей матерью. Она была их пациенткой. — Я едва мог выдавить эти слова. За эту ночь я прочитал слишком много отчетов о том, как они поступали с беременными. Неужели моя мать лежит в безымянной могиле, ее тело изрезано на куски, а органы изъяты?

Голова шла кругом. Прошлое столкнулось с настоящим, и я терял контроль.

— Массимо, — голос Джады прорвался сквозь шум в голове. — Я пришлю людей за бумагами и для уборки. Не переживай, я всё решу. Езжай домой и отдохни, пока Элио не выйдет на связь. Тогда, и только тогда, пойдешь вытаскивать свою девушку. Возьми себя в руки. Ты ей нужен.

Ты ей нужен.

Да, я был ей нужен. Катарина. Мой ангел. Её образ заполнил мои мысли, и пелена перед глазами рассеялась. Новые силы наполнили меня, расправили плечи и заставили выпрямиться.

Я был ей нужен.

Больше ничего не имело значения.

38. Катарина

Сергей Стоянов жил в замке — или, по крайней мере, так казалось. Я видела не так уж много, учитывая, что по прибытии меня сразу провели в мою комнату, Татьяну — в ее, и заперли. Я мерила шагами свою клетку, пока в груди росло разочарование.

Зачем я сняла армейские жетоны? Почему желание доказать Массимо, как сильно я ненавижу контроль, оказалось важнее всего именно тогда, когда опасность подстерегала за каждым углом?

Я опустилась на кровать. Потому что я была дурой. Теперь это стало очевидно. Годами я тихо жила в Святой Обители, послушная, как забитая собака, боясь, что они навредят моей матери, хотя она была мертва почти всё это время. Я так долго позволяла продолжаться той несправедливости, что случилась с Мирой, хотя должна была набраться смелости и рискнуть жизнью, чтобы вывести их на чистую воду. И я оттолкнула Массимо, да еще и по телефону.

Я снова встала и принялась расхаживать по комнате. Богатая обстановка была лишена того антикварного, художественного очарования, что присуще таунхаусу Массимо. В сотый раз выглянула в окно. Стекло перечеркивали косые решетки, а за ними виднелись голые ветви деревьев. Мы находились за городом. В каком-то тихом месте на возвышенности. Вдалеке мерцали огни Турина. Внизу лентой вилась дорога, но за несколько часов по ней не проехало ни одной машины.

Я снова зашагала по комнате. Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Стены здесь были толстыми, и звуки едва проникали внутрь.

Дверь открылась, на пороге стоял охранник в черном костюме и рубашке.

— Директор ждет вас, — сухо произнес он.

Я кивнула, даже не думая спорить с необходимостью выбраться из этой комнаты. Следуя за ним, я пыталась разобраться в собственных мыслях, острых и тревожных, словно осколки стекла, впившиеся в голову. Сергей был моим отцом. И отцом Татьяны. Это многое объясняло, но всё равно казалось невероятным. Я никак не могла уложить это в голове. Мама говорила, что мой отец погиб в Болгарии, и именно поэтому мы переехали в Италию. Но знала ли она, что Сергей жив, здоров и всё это время живёт с нами в одном городе? Да. Конечно знала. Не могла не знать. Тогда почему она скрывала это от меня?

Мы спустились по широкой парадной лестнице и вошли в роскошную гостиную.

На диване полулежала женщина, одетая так, словно собиралась на званый ужин. Сергей стоял с прямой спиной перед камином. Он обернулся.

— А, Катарина, ты здесь. — Он улыбнулся мне.

Я замерла у дверей, как марионетка с обрезанными нитями, не зная, что делать дальше.

— Проходи, проходи. Хочешь чего-нибудь освежающего? — Он многозначительно взглянул на женщину на диване, но та, погруженная в телефон, проигнорировала

— Это Рада, моя невеста, — представил Сергей. — Рада, моя дочь Катарина.

Рада лениво помахала мне пальцами, даже не оторвав глаз от экрана.

— Садись, — сказал Сергей.

Я прошла в комнату и присела на край парчового дивана. Он выжидающе смотрел на меня.

— Где Татьяна? — спросила я. — Я не видела ее с тех пор, как мы приехали.

— С ней всё хорошо, о ней заботятся. Кажется, я совершил оплошность, решив, что Святая Обитель сможет дать хорошее образование девочке ее возраста. Она сильно отстает, но теперь это не проблема. С ней будут заниматься лучшие репетиторы города.

— Где ее мать? — услышала я собственный вопрос прежде, чем успела подумать, стоит ли его задавать.

Сергей на секунду замялся.

— Она итальянка и живет в Палермо. Здоровье не позволяло ей заботиться о ребенке, поэтому Татьяну передали мне на попечение.

— И ты отправил ее в «Святую Обитель»? Это твоё представление о заботе? — Я издала надломленный смешок.

Сергей нахмурился.

— А почему нет? «Святая Обитель» — идеальное место, чтобы уберечь юную девочку, а затем и женщину, от грязи общества. Она могла расти там, сохранив свою бессмертную душу нетронутой, а чистоту — незапятнанной. Вы мои дочери, и ваша безопасность была главной задачей всех сотрудников «Святой Обители».

— Ее чистота? Ей шесть лет.

Сергей пожал плечами.

— И тем не менее, есть мужчины, которые попытались бы осквернить ее тело ради своих больных желаний.

— Твои деловые партнеры, например? — выпалила я.

В комнате повисла тишина.

Сергей нахмурился.

— На что ты намекаешь, Катарина?

Я сглотнула комок страха и злости.

— Ни на что. Просто интересно, сколько лет Раде?

Сергей усмехнулся и покачал головой.

— Тебя это не касается. Я начинаю беспокоиться, что во время пребывания в «Святой Обители» ты растеряла всё чувство такта. Я доверил Варгасу твое духовное и эмоциональное воспитание, но... мне начинает казаться, что он не справился.

— В чем он точно справился, так это в изощренном зле. Его хватало, чтобы вырезать младенцев из утроб беременных девчонок и пускать их органы на продажу, — выплюнула я, поднимаясь на ноги. Внезапно находиться в одной комнате с этим человеком стало невыносимо.

— О чем ты говоришь? — потребовал ответа Сергей.

— Ты серьезно будешь пытаться убедить меня, что не знал, что творится в «Святой Обители»? Ты не знал, что они делали со своими пациентами?

Сергей покачал головой, на его лице отразилось беспокойство.

— О чем она? — спросила Рада с тревогой в голосе.

— Я не знаю, радость моя. Не знаю.

Он подошел ближе и протянул руку, чтобы коснуться меня, но я отшатнулась.

— Катарина, если ты чувствовала, что в учреждении творится что-то неладное, почему ты ничего не сказала?

Я открыла рот, чтобы возразить. Чтобы объяснить, почему не могла поднять тревогу и сорвать всю цепочку, но любые слова прозвучали бы как оправдания.

— Всё не так просто. Они все были заодно, и у меня не было никаких доказательств, что ты не заодно с ними, — ответила я, обхватив себя руками. — Я хочу увидеть Татьяну.

Сергей кивнул.

— Разумеется, сию минуту. — Он сделал знак одному из своих людей в углу, а затем потянулся и коснулся моей руки. — Пожалуйста, дочь, поверь, что я не желаю тебе зла. Я всегда лишь пытался защитить тебя от мира. Когда твоя мать умерла — упокой Господь ее душу, — я понял, что тебе нужно остаться в «Святой Обители» подольше, чтобы быть в безопасности.

Я просто уставилась на него.

Он вздохнул.

— Не веришь? Твоя мать с самого начала сама хотела, чтобы тебя туда положили. До нее дошли слухи о твоем распутном поведении, и она была обеспокоена.

— Как удобно сваливать всё на мертвых, — пробормотала я. Я слишком хорошо знала, в чем провинилась передо мной мама. И мне не нужно, чтобы этот человек пытался переписать нашу историю.

Сергей снова кивнул.

— Знаю, к сожалению, ее здесь нет, чтобы защитить себя, но она просто волновалась. Хотела, чтобы ты избавилась от голосов в голове.

Я покачала головой, не доверяя собственному голосу. Прошлое казалось запутанным лесом, темным, дремучим, в котором так легко заблудиться. Я не могла прорубиться сквозь эти искривленные ветви. Не знала, в какую сторону двигаться. И не знала, с чего начать.

— Я больше не слышу никаких голосов у себя в голове, — процедила я сквозь зубы.

Чёртов Иван накачивал меня препаратами. Голоса никогда не были настоящими. Но делиться этим унижением с Сергеем мне сейчас совершенно не хотелось.

— Значит, лечение помогло. Твоя мать была бы так счастлива это услышать. — Сергей потянулся, чтобы похлопать меня по руке.

Я отдернула ее.

— Кэт? — позвал тоненький голосок справа.

В дверях стояла Татьяна. Я отмахнулась от страха и гнева, подступивших к горлу и окрасивших мои слова, и потянулась к ней.

— Татьяна, иди сюда, — позвала я.

Она кинулась ко мне, как размытое пятно. Обхватила меня за пояс так сильно, что перехватило дыхание.

— Ты осталась! — радостно воскликнула она.

— Конечно осталась. Ты ведь здесь, — быстро ответила я, обнимая ее.

— Там был пожар! — выпалила девочка.

Я усадила её рядом с собой на диван.

— Я слышала. Было страшно?

Она кивнула.

— Очень страшно. Я первая поняла, что что-то не так. Почувствовала запах дыма. Потом пошла искать тебя в комнате, но тебя там не было.

— Ты искала меня? При пожаре в первую очередь нужно выбегать на улицу. Взрослые сами о себе позаботятся.

Татьяна кивнула.

— Я спряталась, но Масси сказал, что я выбрала не лучшее место.

— Масси? — переспросила я, и в груди расцвела тупая боль. Боже, как же я по нему скучала. Я бы всё отдала, лишь бы увидеть его лицо прямо сейчас.

— Массимо. Представляешь, он пришел за мной. Когда везде было страшно и горячо. Я плохо помню. Я так сильно кашляла. Он нес меня на руках. Я проснулась в скорой, и знаешь что?

— Что? — Я чувствовала на себе взгляд Сергея, но не хотела поворачиваться, чтобы не вспоминать, где нахожусь. Я пригладила волосы Татьяны. На этот раз они были чистыми и блестящими, хотя мысль о том, что ее купал кто-то в этом доме, мне не нравилась.

— Масси всё еще был там. Я открыла глаза, а он сказал... «Тук-тук».

Впервые за весь день моя улыбка была искренней.

— Хм, и что же он сказал?

Она захихикала.

— Он сказал: «Я Коля». Я спросила: «Коля что?». А он... «Колятся об меня иголки!». — Она залилась беззаботным смехом.

Я крепко прижала ее к себе.

— Ты играешь в игру?

Рада едва оторвала взгляд от экрана.

— Угу.

— Можно мне?

— Нет.

Татьяна разочарованно отступила. Я уже собиралась что-то сказать, как Рада снова подала голос.

— Зато можешь посмотреть.

Татьяна забралась на диван рядом с ней, а Сергей протянул мне бокал со льдом и светло-янтарным напитком.

— Вот. Это безалкогольный коктейль. Попробуй.

Я взяла бокал, не собираясь к нему даже притрагиваться.

— Любопытную историю рассказала Татьяна… О мужчине, который её спас. О работе которого в «Святой Обители» я даже не подозревал. Его история не складывается в цельную картину.

Я выдержала взгляд Сергея.

— Какой мужчина?

— Массимо, так она его назвала.

Я пожала плечами.

— А, да.

— Ты хорошо его знала?

— Почти не знала.

Сергей кивнул и поджал губы.

— Что ж, он интересный человек. Очень интересный. Из тех, кто может оказаться полезным.

— Я понятия не имела.

Сергей посмотрел на мой напиток.

— Не хочешь пить?

Я ничего не ответила.

Он вздохнул.

— Ну хорошо. Пора вам готовиться ко сну. Нам с Радой нужно на ужин. Шеф-повар приготовит всё, что захотите. Поешьте вместе, — произнес он, переводя взгляд с меня на Татьяну. — Сердце радуется, когда вижу, как мои дочери так хорошо ладят.

Не дождавшись от меня ответа, он с обреченным видом кивнул.

— Я знаю, ты на меня злишься. И я тебя понимаю. Я слишком долго полагался на Варгаса и безопасность «Святой Обители». Тебе следовало переехать ко мне гораздо раньше, но, честно говоря, это было небезопасно. У таких людей, как я, полно врагов.

— Разве ты не просто директор компании?

Он слегка ухмыльнулся.

— Я влиятельный человек, дочь. И немало людей хотели бы увидеть, как падёт влиятельный человек. Уверен, ты слышала эту поговорку?

Я покачала головой. Он взял Раду под руку и направился к двери.

— Зато я слышала другую поговорку. О власти.

Он остановился на пороге, пока Рада недовольно вздыхала из-за задержки.

— Чем выше взлетаешь, тем больнее падать.

Несколько секунд он внимательно смотрел на меня, а затем отвернулся.

39. Массимо

Я вернулся домой, чтобы экипироваться и дождаться адреса от Джады.

Паоло суетился вокруг, пока я спускался в подвал и вводил код на панели.

— Не понимаю, что происходит, — обеспокоенно пробормотал он.

— Происходит то, что Катарина так и не доехала до Флоренции, — бросил я ему, проходя мимо рядов с оружием, которые хранил внизу. Выбор был богатым. Я держал под городом личный арсенал и имел пушку на любой случай.

Теперь на мне была черная боевая экипировка со множеством ремней и креплений, чтобы распихать патроны, ножи и пистолеты для быстрого доступа.

— Ты выглядишь так, словно собрался на войну, — жалобно произнес Паоло.

— Возможно, так оно и есть.

Где-то вдалеке зазвонил телефон, но я не обращал внимания, пока не появился Паоло и не окликнул меня:

— Это отец Витторио.

Я вышел в коридор и выхватил у него трубку:

— Что?

— Что? Я просто хотел узнать, как поправляется мой друг. Это преступление?

— Я в порядке.

— Оно и слышно.

— Я в норме.

Витторио вздохнул:

— Паоло рассказал, что происходит.

Я бросил на эконома такой мрачный взгляд, что тот попятился дальше по коридору.

— Это не твоя проблема.

Витторио усмехнулся:

— Видишь ли, вообще-то моя, потому что ты мой друг. Тебе нельзя идти одному.

— И всё же я пойду. Я не боюсь смерти, Витторио, ты же знаешь.

— А облажаться и оставить ее там не боишься?

Этот вопрос прорезал горячую, неистовую бурю в голове.

— Тебе нужно подкрепление. Кто-то, кто прикроет фланг.

— Я не стану просить тебя убивать, Витторио. Ты оставил эту жизнь позади.

— Да, оставил, но я могу прикрыть твою спину.

Я еще немного поспорил впустую, а затем повесил трубку. Единственный способ остановить Витторио, когда он что-то вбил себе в голову — попытаться уйти до его появления. Но я не мог на это повлиять, учитывая, что Джада, похоже, твердо решила дождаться приезда брата, прежде чем скинуть мне адрес. Понятия не имею, что я такого сделал в своей жалкой жизни, чтобы эти люди так рвались меня защищать, но они явно были идиотами.

Я поднялся наверх и через силу впихнул в себя немного еды. Хлеб и сыр, оливки и помидоры. Для драки нужна энергия. Я не мог позволить себе быть слабым.

Пока руки механически подносили еду ко рту и тянулись за водой, мысли снова и снова возвращались к захламленному кабинету Блэквуда.

Эта картина стояла перед глазами. Эмблема больницы в верхней части документа. Голос Джады раз за разом звучал в голове.

Катарина так и не встретилась с ней у отеля.

Впервые за очень, очень долгое время мне было за что сражаться. Плевать, если она на меня злится. Плевать, если я испортил всё до такой степени, что это невозможно простить. Я сказал своему ангелу, что она больше не одна. И я намерен сдержать обещание. Чего бы это ни стоило.

Сообщение от Джады пришло несколько часов спустя. Ожидая его, я чуть не протер дыру в паркете.

Джада:

Борго-По, Корсо Джузеппе Габетти, 14. Элио в пути.

Я:

Ты серьезно заставила меня столько ждать только ради того, чтобы дать своему брату фору?

Джада:

Ага, абсолютно серьезно, потому что знала: ты не стал бы ждать.

Я:

Ждать — значит давать этому ублюдку больше времени наедине с Катариной.

Джада:

Уверена, она сможет за себя постоять. Она прекрасно выживала до твоего появления. Это девушка — боец.

Я с раздражением выдохнул.

Я:

Тебе стоит усвоить, в интересах наших будущих рабочих отношений, что пытаться меня контролировать — дохлый номер.

Джада:

А разве не это сказала тебе твоя жена? Или тебе просто не нравится, когда всё оборачивается против тебя?

Я зарычал от досады; ее шпилька попала прямо в цель. Черт возьми, в конце концов, она была права.

Паоло топтался у двери, когда я направился к выходу.

— Что мне делать? — нервно спросил он.

— Я доставлю Катарину сюда. Она либо приедет со мной, либо одна, — сухо констатировал я. — Если она будет одна, позаботься о ней и вызови Филиппу, чтобы та ее осмотрела. Сделай так, чтобы она чувствовала себя здесь в безопасности. Позже, когда она будет готова, позови адвоката, чтобы он обсудил с ней моё наследство. Она моя

— Массимо! — воскликнул Паоло, когда я шагнул к двери.

— И не волнуйся, о тебе я тоже не забыл. Я оставил тебе дом на побережье. Ты ведь всегда хотел выйти на пенсию в Амальфи, верно? Тот домик у пляжа, который ты так любишь. Он твой.

Паоло как вкопанный замер в коридоре и покачал головой. Я посмотрел на него — впервые за долгое время по-настоящему.

— Почему ты ведешь себя так, будто не вернешься? — спросил он.

— Потому что я реалист и люблю быть готовым ко всему. — Я похлопал старика по плечу. — Я знаю свои шансы. Мою жену держит в заложниках не какой-то случайный мудак. Это глава семьи Стояновых, и живет он в укрепленном поместье, похожем на замок. Они будут вооружены и не побоятся убивать. И это нормально. Значит, мы играем на равных. Мой единственный приоритет — вытащить Катарину целой и невредимой.

— Твоим приоритетом должно быть вернуться домой вместе с ней.

На это мне было нечего ответить. В моей жизни я всегда был расходным материалом. Безразличие к собственной смерти делало меня смертоносным оружием, а если я начну заботиться об этом сейчас — это сделает меня слабым именно тогда, когда я не могу себе этого позволить.

— Позаботься о ней, я тебе доверяю, — произнес я вместо ответа и шагнул за дверь.

На улице было темно; мелкие хлопья снега кружились в свете фонарей. Когда я направился к машине, резкий свист прорезал сонную тишину жилой улицы.

Я обернулся и увидел их. Две фигуры в черном уверенно шагали мне навстречу.

— Смотри-ка, на кого я наткнулся. — Витторио улыбнулся и легонько ткнул Элио локтем в бок.

Наш бывший командир смерил меня взглядом с головы до ног. Мы виделись всего пару месяцев назад, когда я вляпался в его дела. Я даже не знал, как реагировать на то, что он приехал сюда ради меня. И Витторио тоже.

— Не хватает только Филиппы для полного воссоединения, — пробормотал Элио и посмотрел на таунхаус за моей спиной. — Это твоя берлога?

Я кивнул.

— Провел бы экскурсию, но у нас дела.

— Тогда потом, — согласился Элио и поймал мой взгляд. — После.

Повисло невысказанное понимание: этого «после» может и не быть. Раньше меня это никогда не волновало, но теперь в животе заворочалось что-то мерзкое. Укол нервозности, который я обычно не испытывал. Страх потерять что-то еще до того, как успел это по-настоящему обрести.

— Я не могу взять тебя с собой, Витторио. Я не могу заставить тебя нарушить обеты...

— Я их уже нарушил. Кто, по-твоему, послал тебя в «Святую Обитель»? — В голосе Витторио звучала тяжелая боль.

Я уставился на него в шоке.

— Это ты заказал Варгаса?

Витторио кивнул.

— Когда я заподозрил, что он творит, мне нужно было найти способ покончить с этим. Был нужен кто-то надежный, кто-то, кто гарантированно прикроет эту лавочку, как только узнает правду. Мне был нужен ты. Не так уж много наемных убийц с совестью.

У меня вырвался хриплый смешок:

— А как же твои переживания о моей бессмертной душе?

Витторио опустил голову.

— Прости. Мне нужен был...

— Монстр? Смертник? — уточнил я.

Он покачал головой; на его лице читалась вина.

Я похлопал его по плечу.

— Всё нормально. Я понимаю. И ни за что бы это не изменил, ни на секунду... потому что ты привел меня к ней. Спасибо. Я твой должник до конца жизни.

Витторио моргнул, его глаза блеснули от влаги, затем он откашлялся:

— Ладно, ну и отлично. Значит, больше не спорим о том, что я иду с вами, идет?

— Хватит болтать. Давайте готовиться. Не думаю, что тут обойдется четками и святой водой, — заявил Элио. — Найдется пушка для святого отца, Лучиано?

Было странно видеть этих двоих — с которыми мы когда-то вместе смотрели в лицо смерти — стоящими на тихой, обычной улице. Внезапно я почувствовал радость от того, что не один. Радость от осознания своей ценности для этих мужчин — людей куда более достойных, чем я когда-либо смогу стать. Это отрезвляло. Заставляло испытывать эмоции, с которыми я не умел справляться.

Я ухмыльнулся ему в ответ.

— Еще бы. Заходите.

40. Катарина

Поужинав с Татьяной, я была вынуждена вернуться к себе, пока кто-то из персонала уводил её. Не прошло и пары минут, как я попыталась открыть дверь и обнаружила, что она заперта.

Голова шла кругом от всей информации, вываленной на меня за сегодня, от правды о Сергее и Татьяне.

Я не знала, как всё это переварить. То и дело подносила руку к шее, ища жетоны, которых там не было. Мне их не хватало.

Рухнув на кровать, я уставилась в потолок. Больше всего мне не хватало его. Массимо. Моего дьявола. Да, я была неосторожной, импульсивной, убитой горем... но я совершила ошибку.

Теперь, когда я осталась одна, нахлынули мысли о матери. Я всё ещё переживала её смерть, но, как ни странно, это уже не причиняло такой боли, как раньше. Годы разлуки притупили мои чувства к ней. Обида и горечь, переплетенные с любовью, сплелись в моем сознании в тугой узел. Я любила её, но в то же время ненавидела за то, что она позволила упечь меня в «Святую Обитель». Скучала, но злилась из-за того, что она послушалась моей депрессивной просьбы перестать меня навещать.

А теперь её не стало, и мы уже никогда ничего не исправим. Всё так и останется недосказанным, незавершённым. Но разве жизнь не такая? Беспорядочная, сложная и совсем не похожая на то, какой тебе хочется её видеть. Разве любовь не такая же? Моя любовь к Массимо ничем не отличалась. Такая же запутанная и сложная… Но от этого она не становилась менее настоящей.

Упала одна слеза, за ней вторая, третья. С каждой секундой ледяной ком в груди оттаивал всё сильнее. Шок прошел, осталась лишь грусть.

Я позволила себе расплакаться прямо там, в доме человека, который называл меня своей дочерью. Как только я потеряла последнего родственника, появились двое новых. Это сбивало с толку. Я так долго хотела семью, и вот так Бог ответил на эту простую молитву?

Скрежет у двери заставил меня вскочить на ноги. Неужели Сергей уже вернулся? Замок повернулся, и дверь распахнулась.

Я смотрела во все глаза. Это был не Сергей. И не его невеста, Рада, и вообще никто из тех, кого я ожидала увидеть.

— Закрой рот,

Я попятилась, так чтобы кровать оказалась между нами.

— Что ты здесь делаешь?

— Удивлена? — спросила сестра Вера; на ее губах играла легкая улыбка.

— Скорее разочарована. Думала, может, ты сгорела при пожаре. Уже планировала поминки и всё такое.

— Хм, уверена, ты бы сказала обо мне много хорошего, — огрызнулась Вера, заводившаяся всё так же легко. Она сгладила выражение лица и смерила меня взглядом. — Вижу, ты не переоделась в то, чем директор забил твой шкаф. Я говорила ему, что это пустая трата денег, но он твердо намерен баловать свою старшую дочь.

— Сестра...

— Теперь просто Вера, к чему эти притворства. Я уже давно не работаю на церковь.

Раз уж Вера сбросила маску благочестия, ничего хорошего ждать явно не стоило.

— Понятно. Так зачем ты здесь?

— Ну, раз «Святой Обители» больше нет — пока ее не отстроят, — Сергею понадобилась помощь с Татьяной. Нельзя позволять ей бегать здесь без присмотра, а Рада не смогла бы нормально воспитать ребенка, даже если бы от этого зависела ее жизнь.

В её голосе явно сквозила неприязнь к Раде. Неприязнь и что-то ещё... зависть.

— Я могу присматривать за Татьяной. Теперь я здесь.

Вера усмехнулась.

— Очень смешно. Подумать только, что ты способна о ком-то позаботиться. Ты сумасшедшая, Катарина, не забывай.

— Я не сумасшедшая.

— Не забывай, что я тебя знаю. Я провела с тобой три года. Я знаю тебя.

— Нет, не знаешь. Я больше не та девушка из «Святой Обители», над которой можно издеваться и накачивать наркотиками. — Жар и злость поднялись в груди, выплескиваясь в словах.

— Ты в этом уверена? — Вера обвела комнату рукой. — По-моему, ты всё так же сидишь взаперти.

Напряжение сковало меня, тяжелым грузом сдавив грудь. Я знала, о чём должна спросить, но чувствовала, что смелость мне изменяет. Но мне нужно было знать, ради Татьяны и ради себя самой.

— Сергей сказал, что не знал о том, что происходило в «Святой Обители». Например, о том, что случилось с Мирой. — Я внимательно наблюдала за Верой. — Это правда?

Вера вздохнула и села на край кровати. Пришлось подавить инстинктивное желание столкнуть её. Она снова смерила меня презрительным взглядом.

— А что говорит твой ангел в голове? — насмешливо спросила она.

Ну да. Конечно же, Сергей был замешан. Он на всем этом наживался. Я давно подозревала, что компания, оплачивающая счета «Святой Обители», и управляла сетью торговли людьми. Не говоря уже о подслушанном в коридоре разговоре между Бенедиктом и Сергеем, до того как Бенедикт встретил свою безвременную кончину благодаря Массимо.

— Он говорит... что Сергей и все, кто связан со «Святой Обителью» — грешники. И им придется заплатить, — ровно произнесла я, отворачиваясь, чтобы вцепиться в комод прямо под окном. Мне нужна была твердая поверхность, чтобы устоять на ногах. Чтобы набраться сил для того, что необходимо было сделать.

— Грешники? Такие, как ты, не имеют права называть меня грешницей, — фыркнула Вера, поднимаясь на ноги. — В любом случае, я и так потратила на тебя слишком много времени. Мне еще нужно вылепить Татьяну по своему подобию. Я не верю в воспитание без розги. Наконец-то я научу эту мелкую дрянь, как себя вести.

— Нет, не думаю.

Я почувствовала, как Вера подошла ближе, пытаясь расслышать мои слова. Она пришла сюда с конкретной целью, хотела позлорадствовать и добиться от меня реакции. После всего времени, проведенного вместе в «Святой Обители», для нее это было личным.

— Не думаю, что ты доживешь до того, чтобы ее хоть чему-то научить, — пробормотала я и резко развернулась.

Библия в моей руке была толстой, в твердом переплете. В этот замах я вложила всё. Весь страх, разочарование и сожаление за три года заточения. Я с размаху впечатала книгу в лицо Веры, и от удара ту развернуло.

Она тяжело рухнула, а я уже нависала над ней. Схватила её за волосы, пока она барахталась на полу, снова занесла книгу и принялась бить корешком по лицу, снова и снова, пока кровь не закапала на ковер. Раздробила ей нос, а затем и глаз.

Из ее горла вырвался булькающий звук. Я отпустила окровавленную голову и попятилась, тяжело дыша. Мне самой не хватало воздуха. Внезапный всплеск напряжения и гнев, густой и удушливый, заставили сердце колотиться, а голову — идти кругом.

Она откатилась от меня, сжимаясь в комок, чтобы защититься. Но от заслуженной кармы защиты не было.

Я отвела ногу и пнула ее в живот — раз, потом другой. За все те разы, когда она со злобой тащила меня на эти дерьмовые сеансы терапии, чтобы меня там использовали и унижали. За все те разы, когда она запирала меня в карцере. За все улыбочки, которыми она одаривала пациентов, умоляющих о помощи, прежде чем прогнать их прочь. За все придирки к Татьяне только потому, что та была милой маленькой девочкой, и наказания без всякой причины.

— Ангела в моей голове не существует, сестра, всегда была только я. — Я вздохнула и присела на корточки возле ее головы.

Ее лицо превратилось в кровавую маску. Я испытывала одновременно шок и интерес. После долгих лет бездействия, мучений и чувства беспомощности, я почувствовала себя свободной.

— Что посеешь, то и пожнешь. Сегодня ночью ты это поймешь... И Сергей тоже.

Она мутно уставилась на меня.

— Ты пришла сюда не для того, чтобы отец о тебе позаботился?

Я рассмеялась. И правда, очень смешно. Покачав головой, я ответила:

— Этот человек мне никто. Я его не знаю... Но знаю, что он натворил. Я пришла сюда за Татьяной, и благодаря тебе, прямо сейчас отправлюсь за ней. — Я выудила из кармана Веры связку ключей и позвенела ими у нее перед глазами. — Спасибо за помощь, сестра.

Выпрямившись, я отступила назад. Быстрый взгляд в зеркало показал, что я немного перепачкалась в крови, но ничего критичного. Направившись к двери, я отперла замок и, прежде чем открыть, внимательно прислушалась.

Коридор был пуст. Кажется, я находилась в одной из башен, потому что к моей комнате вела опасная винтовая лестница, которая больше никуда не выходила. Сергей забирает дочь домой и запирает ее в башне. Вполне в его духе.

Добравшись до верхней ступеньки, я заглянула вниз. Там было тихо, ни малейшего движения.

Я успела сделать лишь первый шаг, когда до моих ушей донесся хриплый стон. Обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как на меня несется Вера.

— Тебе не победить! — прорычала она,

Я не стала раздумывать, просто действовала. Она бросилась мне в живот, а я развернулась и вжалась в стену. Вера пронеслась мимо, инерция потащила ее к крутой лестнице. Лишь одна ее рука вытянулась и вцепилась в мой свитер, грозя утянуть меня за собой.

Мы обе замерли. Я была прижата к стене, удерживая вес нас обеих. Она повисла, ухватившись за горсть ткани.

Наши взгляды встретились, и я увидела ее страх, а она, должно быть, заметила мою решимость, потому что ее губа дрогнула, и она слабо покачала головой.

— Наслаждайся адом, — прошептала я, медленно отрывая ее руку от своего платья.

Как только хватка ослабла, она полетела вниз.

На лестнице ей было не за что зацепиться, чтобы остановиться. И толчок, который я дала ей в живот, тоже не помог. Секунду назад она смотрела на меня, ее лицо было багровым месивом из обнаженных костей и вывернутых хрящей, а в следующую — она исчезла.

Падение было жестким, с каждой ступенькой она набирала скорость. Лестница была опасной — реликт времен, когда еще не существовало правил техники безопасности. Она приземлилась на полпути вниз с громким хрустом; неестественный угол ее сломанной шеи был отчетливо виден даже с того места, где я стояла.

Я не испытала ни малейшей тени сожаления из-за того, что отняла вторую жизнь. Не смогла выдавить из себя ни капли. Все, что я чувствовала, — это облегчение. Я так долго жила среди монстров, что сама стала одной из них. Ни одна частичка моей души не переживала об этом.

Теперь пора было забирать сестру и убираться отсюда.

В доме стояла тишина, пока я шла по богато обставленным коридорам. Стены украшали картины, а на консольных столиках красовались пышные цветочные композиции. Запах цветов висел в воздухе, скорее как погребальная пелена, чем приятный аромат. Пахло как в похоронном бюро.

Комната Татьяны находилась в противоположной части поместья. Единственный опасный момент случился, когда мне пришлось пробираться на нижний уровень, пересекать первый этаж и подниматься по лестнице. Двое коротко стриженных парней в черных костюмах стояли и болтали, но ни один из них даже не посмотрел в мою сторону. Видимо, Сергей не считал, что его дочери склонны к побегу.

Я без проблем добралась до двери Татьяны и открыла её ключом со связки Веры.

Когда я толкнула дверь, меня встретила тишина.

— Татьяна? Это я, Кэт, — позвала я.

Тишина, а затем шорох.

— Кэт? — отозвался ее знакомый голосок.

Затем она вынырнула из-за кровати.

— Кэт! — Она вскочила и подбежала ко мне. — Я так рада, что это ты!

— А кто же еще? — Я схватила её и крепко обняла.

— Я думала, это она вернулась. Сестра Вера, — пробормотала Татьяна, уткнувшись мне в грудь.

Она отстранилась, чтобы взглянуть на меня, и я ахнула. У нее была разбита губа, а глаза покраснели. Она плакала.

— Она ударила тебя?

Татьяна кивнула, и слезы покатились с новой силой. Я снова обняла ее и пригладила волосы.

— Всё хорошо. Не плачь и не волнуйся. Она больше никогда тебя не ударит. Обещаю.

— Я больше не хочу здесь оставаться, — сказала она.

— Я тоже, — прошептала я. Наклонившись, я посмотрела ей в глаза. — Уйдем отсюда?

Татьяна кивнула.

— Но куда мы пойдем?

Домой. В мыслях возник образ готического, но на удивление уютного таунхауса Массимо.

Я пожала плечами.

— Пока не знаю, но где угодно будет лучше, чем здесь, верно?

Она снова кивнула, и я взяла её за руку, подводя к шкафу в углу.

— Оденься потеплее. На улице холодно.

Пока она одевалась, я выглянула в окно. Были видны обширные сады поместья и пост охраны в самом конце подъездной аллеи. Этим путем не выбраться. Придется уходить через задний двор.

— Давай, пошли, — шепнула я Татьяне и взяла ее за руку.

Мы начали спускаться по лестнице. Было всё так же тихо; однако, когда мы приблизились к первому этажу, один из патрулирующих охранников решил сделать свою работу и теперь расхаживал туда-сюда.

Жестом велев Татьяне помалкивать, я сняла с консольного столика тяжелую вазу и встала прямо над ним. Мне было отлично видно его макушку, когда он то появлялся в поле зрения, то исчезал. Потратив несколько секунд на изучение его скорости и движений, я отпустила вазу. Она полетела вниз, ударив его прямо по голове, и охранник осел на пол. Слава богу, толстый ковер под ним заглушил звон разлетевшейся на дюжину осколков вазы.

Снова перехватив руку Татьяны, мы на цыпочках спустились по последним ступенькам. Мужчина завалился на бок, его пиджак распахнулся. Я уставилась на блестящую черную рукоятку пистолета в кобуре на поясе. Не тратя времени на раздумья, я потянулась за ним.

Оружие оказалось тяжелее, чем я себе представляла. Крепко сжав его, я осмотрела пистолет. Кажется, он стоял на предохранителе, но в остальном я понятия не имела, заряжен ли он вообще. И всё же с ним в руке я чувствовала себя в большей безопасности.

Я кивком указала на коридор, уходивший от холла в глубину дома. Я надеялась, что оттуда найдётся выход наружу. Мы прошли мимо кухни, и приглушённые голоса заставили нас ускорить шаг. В конце коридора, за дверью кухни и сразу за поворотом, были французские двери.

Сердце колотилось так сильно, что я почти ничего не слышала, кроме гулкого стука в ушах. Ладошка Татьяны в моей руке была маленькой и влажной от пота, но она крепко держалась за меня, а я — за неё.

Добравшись до дверей, я пробормотала короткую молитву и повернула ручку.

Не поддалась.

Заперто.

Разочарование накрыло меня, но тут я вспомнила о связке ключей Веры. Достав её, я начала перебирать ключи, которые ещё не успела попробовать.

Выбрав тот, что больше всего подходил по размеру к замку, я едва слышно вскрикнула от облегчения, когда ключ повернулся.

Ледяной ночной воздух ударил мне в лицо. Мы вышли через заднюю дверь на покрытый инеем гравий.

— Что теперь? — спросила Татьяна, слегка поёживаясь.

— А теперь найдём дорогу к улице. — Я улыбнулась ей, надеясь, что моя улыбка выглядит весёлой и полной духа приключений, а не испуганной. Я не сомневалась: если Сергей поймает нас за попыткой сбежать, иллюзия того, что мы здесь желанные гости, очень быстро рассеется.

Мы двинулись через газон. Луна висела ярко и низко над головой, и я не была уверена, хорошо это или плохо. Она освещала двор, но в то же время делала нас более

Мы миновали половину пути, когда по дому скользнул свет фар — машина приближалась с другой стороны. Сергей и Рада вернулись с ужина?

Я потащила Татьяну за собой. Мы приблизились к полосе деревьев, окаймлявшей край двора и высокий забор. Я разглядела темный силуэт, притаившийся в кустах. Человек, судя по всему, смотрел в сторону фасада дома, и мы смогли подобраться вплотную, не привлекая внимания.

Мужчина даже не обернулся, пока я не уперла пистолет ему прямо в спину.

— Я не хочу тебя убивать...

— Слава богу, — перебил мужчина и перекрестился.

Я уставилась на него, уверенная, что мне померещилось в лунном свете.

— Мы уходим, и ты не попытаешься нас остановить, — продолжила я угрожать.

Мужчина кивнул.

— Не попытаюсь, клянусь. Более того, я пойду с вами.

— Что? Нет, не пойдешь, — огрызнулась я и попятилась.

Мужчина медленно выпрямился и развел руки в стороны, показывая, что пришел с миром.

— Мне тут нужна помощь. Я на заднем дворе, на четыре часа, — сказал он, казалось, в пустоту.

— С кем ты разговариваешь? — потребовала я ответа.

— Скоро увидишь. Кое с кем, кому не терпится с тобой встретиться. Но не сделаешь мне одолжение? В конце концов, найти тебя было моей работой. Не говори Масси, что ты сделала её за меня, ладно?

— Масси? Ты от Массимо? — спросила я; в груди воспарило чувство, которому я не могла подобрать названия.

— Стойте, отец Лучиано здесь? — спросила Татьяна рядом со мной.

— Да, малышка. Отец Лучиано здесь, — произнес низкий голос, а затем сильные руки обвили меня со спины.

41. Массимо

Ранее…

— Что скажешь? — спросил Элио, присаживаясь на корточки рядом со мной и Витторио после того, как проверил периметр поместья.

— Я пойду через главный вход. Витторио зайдёт с тыла и будет искать Катарину. А ты будешь моими глазами сверху.

Элио кивнул. За плечом у него висела снайперская винтовка, а в ухе был наушник, через который с ним была на связи его сестра Джада. На пару они могли навести немало шороху.

— Менее рискованно было бы пробраться внутрь, забрать Катарину и тихо уйти.

— Но чертовски менее приятно, — прорычал я. — Сергей Стоянов не просто забрал мою жену, он тот, кто создал это чудесное учреждение, убившее мою мать. Он умрет. Сегодня ночью.

Элио долго изучал меня взглядом, а затем кивнул.

— Иди и сверши свою месть, брат. Ты ждал слишком долго.

— Есть, командир, — пробормотал я и отсалютовал Элио, прежде чем двинуться дальше, едва не пропустив его ухмылку.

У моего бывшего командира была репутация человека, который никогда не улыбается и относится ко всему слишком серьёзно. Всё начало постепенно меняться, когда он снова встретил свою любовь детства. Не сказочная история любви, конечно, но никогда прежде я не видел его таким счастливым. И, Господи, я хотел того же. Хотел так сильно, что не мог дышать. Всего за несколько коротких недель моя жизнь перевернулась с ног на голову и обрела новый смысл.

Её. Моего ангела.

— Сергея еще нет дома, — прошептал в наушник Витторио. Он как раз пробирался к заднему двору.

— Мы могли бы забрать девушку и убраться отсюда еще до его возвращения, — заметил Элио. — А со Стояновым разберешься в другой день.

Я тихо цокнул языком, приближаясь к парадной двери и заходя под углом, чтобы оценить количество противников до того, как они меня заметят.

— И в чем тогда веселье? — протянул я и усмехнулся, подсчитав охрану. — Сергей оставил троих парней на дверях дома, где сидят его драгоценные дочери. Какой же кретин.

— Справедливости ради, троих отпетых бойцов болгарской мафии, вероятно, с лихвой хватит, чтобы отпугнуть большинство парней, — прошептал Витторио, тяжело дыша.

— Какого хрена ты там делаешь? — тихо спросил Элио.

Витторио шумно дышал нам в уши.

— Пришлось перелезать через ворота, — прохрипел он.

— Господи, тебе нужно поработать над формой. Звучишь так, будто сейчас коньки отбросишь.

— Времени на спортзал не так уж много, когда ты священник.

— Значит, найди его, — отрезал Элио с той же непреклонной требовательностью, которую всегда проявлял, будучи нашим командиром.

Слушая их перепалку, я подобрался к охранникам у фасада. Пробежал вдоль невысокой стены, обрамлявшей парадный вход, и в последний момент легко перемахнул через нее, с разбегу врезаясь в одного из парней. Они держали полуавтоматические винтовки со смехотворной неумелостью.

Как только мои ботинки снесли первого, я уже размахивался для удара по второму. Сделав выпад, приложил его затылком о стену. Последний слишком медленно оборачивался, и я, выхватив нож из разгрузки, метнул его.

В яблочко.

Лезвие вонзилось ему в шею, и он завалился набок. Первый попытался подняться на ноги. Достав из заднего кармана удавку, я зашел со спины и накинул ее ему на шею.

Вскоре я опустил на землю его безжизненное тело. Второй, тот, что вырубился от удара о стену, зашевелился. Достав пистолет с глушителем, я подошел к нему. Выстрел в висок, и он готов.

Мелкие брызги крови окропили мою грудь и маску на лице. Это была первоклассная штуковина, обеспечивающая превосходное ночное видение и тепловизор. Сейчас я выглядел почти так же, как во время нашего последнего совместного боя с Витторио и Элио, только вместо камуфляжа песочного цвета на мне был сплошной черный, под стать моей душе.

Взглянув на камеру над дверью, я задался вопросом, смотрит ли Сергей запись в реальном времени. Лицо было скрыто, так что использование видео против меня не представляло проблемы, да и к тому же я не считал Сергея Стоянова человеком, который может позволить себе вызвать копов. Я склонил голову к объективу и, на случай, если у меня все же есть зрители, помахал рукой.

Затем дернул ручку. Дверь распахнулась. Сергей и впрямь слишком сильно полагался на троих охранников снаружи. Я уже собирался войти, когда рация в ухе ожила с характерным треском.

— Мне тут нужна помощь. Я на заднем дворе, на четыре часа. — Голос Витторио, быстрый и тихий.

Без малейших колебаний я отступил от двери и рванул в ту же сторону, куда ушел он. Побежал вдоль стены дома, перемахнул через забор и оказался в просторном саду на заднем дворе.

— Кто-то держит его на мушке, — пробормотал Элио мне в ухо. — Могу снять их отсюда.

Элио, засевший где-то на позиции со своей снайперской винтовкой, был абсолютно неудержим. Поддержка, которую не купишь ни за какие деньги. Его навыки и меткость были бесценны.

Вдалеке я заметил Витторио и миниатюрную фигуру перед ним, направляющую пистолет

— Отбой, — произнес Элио; в его голосе появилась теплота. — Это твоя девочка. Похоже, мы помешали ей спасти себя самостоятельно.

Моя девочка. Ну конечно, она спасла себя сама. Она была чертовой стихией.

Я быстро сократил расстояние между нами, окидывая жадным взглядом Катарину, которая медленно опускала пистолет. Рядом с ней стояла Татьяна. Я поднял маску на лоб и бесшумно подошёл к ним со спины.

— Стойте, отец Лучиано здесь? — спросила Татьяна тоненьким голоском.

— Да, малышка. Отец Лучиано здесь, — прорычал я и потянулся к Катарине. Не мог вынести больше ни единой гребаной секунды расстояния между нами.

Она вздрогнула, когда я прижал ее к себе, вдыхая ее запах. Я не ожидал, что Витторио найдёт Катарину так быстро. Я даже не успел перебить достаточно Стояновых, хотя, надо признать, уже довольно ощутимо проредил их ряды.

— Я здесь. Я пришел за своей женой, — пробормотал я.

Она ткнула меня локтем в бок.

Я отпустил ее, и Катарина, резко развернувшись, толкнула меня в грудь.

— Твоей женой? Какое право ты имел так поступить, когда я вообще не понимала, что происходит? Кто ты такой, чтобы решать подобное? — голос Катарины звенел от ярости, пока она толкала меня в грудь. Похоже, злость никуда не делась. Просто теперь к ней примешалось облегчение. Я видел это на её прекрасном лице. Все её чувства читались как на ладони. Злость, и прежде всего облегчение. Может быть, даже лёгкое удивление.

— Твой муж, — спокойно ответил я.

От возмущения она приоткрыла рот. Её ладонь взметнулась к моему лицу и с силой ударила по щеке.

— Кто ты такой? — снова потребовала она, и её тёмно-голубые глаза заблестели от слёз.

Казалось, слова не способны передать всего того, что я хотел ей сказать.

Поэтому я поцеловал ее. Я всегда предпочитал действия словам.

На мгновение она опешила, но потом позволила себя целовать.

Блядь, это было как возвращение домой после войны. Мое тело говорило с ней. Вспомни меня, моя маленькая бродяжка. Вспомни нас. Вспомни всё, чем мы были и чем ещё станем.

А потом Катарина осознала, что делает, и её зубы сомкнулись на моей губе. Она укусила, сильно. Должен отдать ей должное, драться она умела не хуже бродяжки, которой я её ласково называл. Рот наполнился кровью. Хорошая девочка. Нам, бродягам, нужно уметь постоять за себя.

Она отпрянула. Её бледную кожу пятнала моя кровь, стекая по подбородку.

Это было чертовски возбуждающе.

Я хотел носить на себе следы её зубов. Её царапины были почётными отметинами после тяжёлой битвы, которую я выиграл. Я хотел, чтобы все это видели.

— Кто ты такой? — прошептала она, и на этот раз это прозвучало скорее как мольба, чем как требование. Ее глаза взывали ко мне, умоляя вернуть в ее мир хоть какой-то смысл.

Обхватив ее лицо ладонями, я прижал мизинцы к мягкой, уязвимой коже на шее, наслаждаясь тем, как ее пульс бьется о мои пальцы.

— Я тот, кто тебя любит. Тот, кто будет оберегать тебя, даже от тебя самой. Даже тогда, когда ты этого не захочешь.

И я снова поцеловал ее; просто не мог сдержаться. Слезы скатились по ее щекам и попали нам на губы. Соль и медь смешались, когда я протолкнул язык ей в рот, и Катарина тихо застонала. Когда она качнулась ко мне, растратив все силы и запал для борьбы, я отстранился. Она внимательно смотрела на меня, ее сияющие глаза обрамляли влажные, слипшиеся ресницы.

— Прости. Прости меня, маленькая бродяжка... Я бы хотел сказать, что поступил бы иначе, но, честно говоря, вряд ли. Не думаю, что в мире есть хоть что-то, на что я не пошел бы, чтобы удержать тебя. — Я заправил прядь волос ей за ухо и снова взял ее лицо в ладони. — Я убью ради тебя. Я умру ради тебя. Всё остальное — просто детали.

Она протяжно вздохнула.

— Ты абсолютный маньяк.

— О, он в курсе, — вставил Витторио, стоя рядом и наблюдая за нами с усмешкой.

Маленькая ручка потянула меня за штанину, и я опустил взгляд. Татьяна улыбалась мне снизу вверх.

— Тук-тук, — произнесла она.

— Кто там?

— Крошка По, — пробормотала девочка.

Я присел перед ней на корточки.

— По что?

— Пойдем домой? Мне страшно.

— Ох, милая, всё будет хорошо. Теперь ты в безопасности, — мягко сказал Витторио.

Он был человеком, созданным для того, чтобы дарить утешение. Я — нет. Никогда таким не был, с руками, запятнанными кровью, и чёрной душой. И всё же именно ко мне Татьяна прижалась своим маленьким тельцем. Я раскрыл объятия, и она шагнула в них. Что-то хрупкое и слишком большое, чтобы удержать, шевельнулось у меня в груди. Я поймал взгляд Катарины. Она внимательно наблюдала за мной, скрывая свои мысли. Чёрт, как же я по ней скучал. Я больше никогда не хотел с ней расставаться. Я хотел большой дом, наполненный звуком её смеха. Хотел наполнить его маленькими девочками, похожими на неё, чтобы они озаряли мир своим светом, а я мог беречь их и любить.

Я медленно выпрямился, и Татьяна подошла к Витторио.

— Отвези их в таунхаус. Ждите там меня и Элио. Мы дождёмся возвращения Сергея.

— Нет, — отрезала Катарина.

— Нет? — повторил я и повернулся к ней, вопросительно приподняв бровь.

— Я сказала нет, — заявила она и скрестила руки на груди. — Даже не надейся.

Прежде чем я успел возразить, она ткнула пальцем мне в грудь.

— И если ты сейчас собираешься выдать очередную чушь про то, что должен держать меня в безопасности и не посвящать в происходящее, то я уже сказала нет. Сергей — мой отец. Это касается меня напрямую. Я остаюсь. Ты не будешь указывать мне, что делать. Не будешь меня контролировать и принимать решения за меня.

Я долго смотрел на нее: моя потребность уберечь ее воевала с глубинным пониманием того, что ей это было необходимо. Ей нужно было, чтобы я показал, что умею слушать. Что способен ее понять. Несмотря на то что все инстинкты внутри меня вопили об отказе, я кивнул.

— Хорошо. Витторио, уведи Татьяну отсюда. Мы с Элио и Катариной закончим здесь сами.

— Да ты влип по уши, — с весельем пробормотал Элио мне на ухо. — Никогда не думал, что доживу до такого дня.

— Заткнись, — бросил я, беря Катарину за руку.

— Как бы мне ни нравилось наблюдать, как тебя ставят на место, вынужден прервать этот увлекательный процесс. Сергей вернулся домой.

— Наконец-то, — отозвался я, чувствуя, как предвкушение

Катарина огляделась по сторонам, явно пытаясь понять, с кем я разговариваю.

Я усмехнулся ей.

— Сегодня голоса в голове слышу я. Пошли, маленькая бродяжка. Пора познакомить меня с папочкой.

42. Катарина

Мы вошли через черный ход.

— Держись позади меня, ангел, — скомандовал Массимо, заслоняя меня собой. В черной камуфляжной форме, увешанный оружием, он представлял собой пугающее зрелище.

Кивнув, я отступила, а затем последовала за ним. Он потянулся назад и, схватив мою руку, прижал ее к спине своего бронежилета.

— Держись крепче, чтобы мы не потерялись. Второго раза я не вынесу.

Мы двинулись по коридору; впереди Массимо продолжал расчищать нам путь выстрелами. По обе стороны прохода лежали тела людей Сергея.

В воздухе стоял запах дыма и крови. Повара в панике выскочили из кухни и бросились к заднему выходу. В основном женщины. Массимо даже не посмотрел в их сторону, когда мы проходили мимо. Добравшись до холла, мы присели. Массимо указал на стол.

— Жди меня там, — твёрдо приказал он, выдёргивая чеку из какого-то оружия.

Он был в своей стихии. Он не боялся, и каким-то образом не боялась и я. Возможно, впервые в жизни я чувствовала, что нахожусь именно там, где должна быть.

Я кивнула и по его сигналу рванула к столу.

Массимо бросил предмет в холл, и пространство заволокло дымом. Натянув маску, он бесстрашно шагнул вперед. Я видела далеко не всё, но смогла различить, как он передвигается и укладывает людей, только что вошедших через парадную дверь. Этого было достаточно, чтобы понять: никто не выживет, если Массимо того не захочет. Машина для убийств в человеческом обличье.

Наконец всё стихло.

— Сергей? Думаю, пришло время нам познакомиться, — окликнул Массимо.

Воцарилась та особая тишина, которая бывает, когда кто-то отчаянно старается не шуметь.

— Я новый муж твоей дочери. Прошу прощения, что не попросил благословения на брак, просто мне глубоко похуй на твое мнение, — продолжил Массимо провокационным тоном.

Послышался шорох, а затем в дыму мелькнула вспышка.

— Ублюдок! Думаешь, можешь просто так жениться на моей дочери? — проревел Сергей; его голос охрип от дыма.

Еще одна вспышка. Сергей стрелял в Массимо? Нет. Нет, только не это. Он не мог умереть.

— Где моя дочь? Говори немедленно, или ты труп. — Сергей звучал так уверенно. Неужели Массимо был у него на мушке?

— Стой! — крикнула я и поднялась. — Не трогай его.

— Катарина, — рявкнул Сергей. — Иди сюда.

Массимо молчал. Он ранен? Я побрела вслепую, пока жесткая рука не сомкнулась на моем предплечье. Из дыма вынырнуло лицо Сергея.

— Что ты натворила? — он едва ли не плюнул мне в лицо, а затем потащил вверх по лестнице.

Я отчаянно высматривала Массимо на нижнем этаже, но всё было слишком сильно скрыто дымом, чтобы хоть что-то разглядеть.

— Вот именно поэтому тебя и нужно было держать в «Святой Обители», пока ты не станешь достаточно взрослой для брака. С тех самых пор, как твоя мать пришла ко мне и сообщила, что у меня есть дочь, которой исполнилось восемнадцать, ты стала для меня одной сплошной головной болью. Поднимайся.

Он дернул еще сильнее, и я упала на одно колено прямо на ступеньки. Блядь, как же больно. Но бывало и хуже. Я потянула руку назад, сопротивляясь.

— Пусти, не хочу, чтобы ты ко мне прикасался, — прошипела я.

— Я твой отец! — проревел он.

— Ты чертов монстр, — прокричала я в ответ.

Мы добрались до верхнего этажа, и он втолкнул меня в дверь, которую я раньше не замечала. За ней оказалась площадка на крыше. Вертолётная площадка. Я жадно вдохнула чистый воздух и попыталась поспевать за его бешеным шагом. Позади нас по лестнице спотыкалась Рада, слёзы текли по её лицу.

— Сергей! Подожди меня! — Она оступилась на каблуках и упала, но тут же поднялась и побежала следом.

Протащив меня через всю площадку, он швырнул меня на землю и достал из кармана телефон. В другой руке по-прежнему был зажат пистолет.

— Думаешь, я не знаю, кто ты такой? — выкрикнула я. — Думаешь, тебе удалось пустить мне пыль в глаза? Я знаю, что ты стоишь за всем тем дерьмом в «Святой Обители». Знаю, что ты наживаешься на страданиях всех тех несчастных женщин. — Я с трудом поднялась на ноги. — Решил, я пришла сюда, чтобы стать твоей дочерью? Чтобы броситься в твои объятия?

Я рассмеялась, а Сергей уставился на меня.

— Тогда зачем ты пришла?

— Чтобы убить тебя. Я ждала три года. С меня хватит. Сегодня ночью умрет последний монстр, стоящий за этой адской дырой.

— Сергей! Почему она называет тебя монстром? Что происходит? — закричала Рада. У нее начиналась истерика, а Сергею было плевать. Вдалеке воздух разрезал прерывистый рокот вертолетных лопастей. Путь к отступлению открывался, и я не могла этого допустить.

Проигнорировав невесту, он пристально посмотрел на меня. Покачал головой.

— Называешь меня монстром? А как же тот парень, за которого ты вышла замуж? А как же ты сама?

— Она не монстр. Она ангел мщения, сошедший с небес, — окликнул Массимо, выходя через дверь на крышу. Его пистолет был направлен на Сергея. — А что касается меня, то да, я монстр. Но я тот, которого любит твоя дочь, а значит, я любимый монстр Бога. Спасибо, micetta, что вытащила его из чёртового дыма внизу. Дальше я сам.

На ухе Массимо была кровь, а маска исчезла. Неужели одна из пуль всё-таки задела его ухо? Паника грозила накрыть меня с головой.

Сергей взмахнул пистолетом в сторону Массимо.

— Не подходи ближе.

Движения Сергея были дергаными и полными страха. Уверенность Массимо служила резким контрастом. Он безошибочно шел к противнику, его пистолет даже не дрогнул.

— Давай выстрелим одновременно. Я доверяю своему прицелу больше, чем твоему, старик.

Сергей потянулся ко мне, но я отскочила назад. Выругавшись, он вместо этого схватил Раду, рывком поднимая её за волосы.

— Бросай оружие, или она труп.

Я, пошатываясь, поднялась на ноги и протянула руку к Массимо. Страх и предательство на лице Рады разрывали мне сердце. Скольких любовниц Сергей вот так же использовал и выбросил? Прямо как мою мать...

Массимо не стал стрелять. Он ждал.

— Отпусти девушку, она тут ни при чем. К тому же, убьешь ее — и через несколько секунд отправишься следом. Я не промахиваюсь. — В словах Массимо звучало обещание.

— Да брось. Я избавлялся от бродяжек ещё до того, как ты научился ходить! — выкрикнул Сергей и тут же вскрикнул, когда

Массимо смазанным пятном рванул к Сергею, игнорируя устрашающие лопасти, рубящие воздух над крышей и опускающиеся всё ниже.

Вертолет коснулся площадки как раз в тот момент, когда Массимо скрылся с другой стороны. Изнутри высыпали люди в темных костюмах. Заметил ли он их? Что, если они зайдут со спины? Ранят его?

Я не могла этого допустить. Рванув в обход вертолета, я подхватила брошенный Сергеем пистолет, валявшийся рядом с бьющейся в истерике Радой.

Я увидела их всех одновременно. Сергей застыл на подножке вертолета с новым пистолетом в руке. Его люди окружили Массимо, один стоял прямо за ним, приставив ствол к его спине. Оружие самого Массимо валялось на земле.

Я проглотила крик ужаса, и мир вокруг, казалось, замер.

— Прости, не могу позволить тебе нести дерьмо про бродяжек. Я сам всегда был таким, а теперь еще и влюбился в одну из них, — ухмыльнулся Массимо Сергею, словно совершенно не замечая опасности вокруг. Его рука дернулась — странное, целенаправленное движение, — и внезапно люди вокруг начали падать на землю. Я дико озиралась по сторонам, гадая, кого именно Массимо рассадил вокруг поместья. Ничего не было видно, но эти снайперские выстрелы явно были делом рук профессионала.

Человек, стоявший прямо за спиной Массимо и упиравший пистолет ему в затылок, едва успел понять, что происходит, как Массимо резко развернулся, отбил его руку вверх и выбил оружие. Пистолет взмыл в воздух и улетел за край крыши. Мужчина проводил его взглядом, а в следующую секунду тело дёрнулось в судороге. Нож Массимо вонзился ему в горло — внезапно и бесповоротно. Оттолкнув его от себя, Массимо позволил телу рухнуть на крышу, а затем снова повернулся к Сергею.

Выстрел вывел меня из оцепенения. Сергей остался последним, кто ещё держался на ногах, и оружие всё ещё было у него. К счастью, его пуля ушла мимо цели. Он снова навёл пистолет на Массимо, и я поняла, что у меня есть всего несколько секунд. Я рванулась вперёд, сжимая в руке пистолет Сергея, и вытянула его в сторону спины отца. В собственной меткости я не была уверена, но она мне и не требовалась. Ему достаточно было понять, что он загнан в угол. Прежде чем Сергей успел выстрелить снова, я прижала дуло к затылку отца, и он замер. Массимо ухмыльнулся мне и уверенно направился в нашу сторону, через мгновение оказавшись рядом. Сергей так и стоял неподвижно под прицелом моего пистолета, занеся ногу над ступенькой, на самом пороге своей свободы.

Его голос перекрыл шум вертолета.

— Чего вы оба хотите? Денег? Забирайте. Власти, унаследовать семью? Берите всё, — торговался Сергей.

Массимо обдумал его слова.

— Есть кое-что, чего я от тебя хочу. Сара Лучиано. Помнишь её?

— Что? Кого? Нет, не помню.

— Какая жалость. Она умерла в одном из твоих учреждений двадцать лет назад. Умерла при родах... по крайней мере, так мне сказали.

— Кем она была? — спросила я Массимо, прежде чем осознала. — Твоя мать?

Массимо кивнул.

Боже мой. Я не могла отвести взгляд ни на секунду. Мать, о которой рассказывал Массимо. Та самая, что слышала голоса, как и я. Значит, она была такой же, как Мира? В этот момент у меня разрывалось сердце — за неё, за Массимо и за всех женщин и семьи, чьи жизни Сергей уничтожил своей хладнокровной схемой по зарабатыванию денег. Наживаясь на чужом горе и страданиях.

— Массимо? — тихо позвала я.

Его взгляд был жёстким. Он словно затерялся в прошлом и не сводил глаз с Сергея.

— Ты меня не убьешь, — крикнул Сергей. Он пытался звучать уверенно, но получалось скверно. — Я единственный родитель, который у нее остался. Если она тебе небезразлична, ты меня не убьешь. Я — ее единственный шанс на семью.

На скуле Массимо дрогнул мускул. Я подняла свободную руку и коснулась его щеки, пытаясь вытащить из того мрака, в который он погрузился.

— Масс? — прошептала.

Он моргнул и посмотрел на меня.

— Это правда. Этот человек создал место, где умерла моя мать. То, что он сделал с Мирой, он проделывал сотни раз, — сказал Массимо, и я видела, каких усилий ему стоило каждое слово.

Вздохнув, он сжал и разжал пустые кулаки по бокам.

— Но тебе решать, мой ангел, жить ему или умереть. Ты значишь для меня больше, чем месть.

Его глаза прожигали мои, и я видела, что он говорит искренне. Он действительно готов был прервать свою погоню за местью, длившуюся всю жизнь, и оставить дело незавершенным, если я попрошу.

Выбор был за мной.

— Ты слышала, Катарина? Отзови своего ручного убийцу, немедленно, — приказал Сергей. — Не позволяй ему убить твою единственную семью.

— Ты мне не семья, — твердо ответила я. — Моя семья — это Татьяна. — Я подняла взгляд на Массимо. — Мой муж — моя семья.

При этих словах губы Массимо изогнулись в еле заметном подобии улыбки.

— Ты мне не нужен, а миру и подавно, — продолжила я и кивнула Массимо.

Он снова перевел взгляд на Сергея.

— Похоже, ты умрешь в одиночестве, нелюбимый и забытый, Сергей.

Он потянулся, чтобы забрать у меня пистолет, чтобы взять этот последний грех на свою душу. Сергей, должно быть, почувствовал заминку при передаче оружия, потому что выбрал именно этот момент для действий.

Он запрыгнул вертолёт, и уже через долю секунды машина оторвалась от крыши.

— Нет! — закричала я, когда вертолёт начал подниматься. — Он уходит!

Я не могла вынести мысли, что после всего случившегося он выживет и продолжит жить дальше. После всего, чего он лишил этот мир. После всего, чего он лишил нас с Массимо.

Массимо поднял пистолет и прицелился в вертолёт. Раздались выстрелы — его и снайпера, скрывавшегося где-то на территории. Вертолёт успел пролететь над садом, прежде чем пуля настигла пилота. Хвостовую балку повело в сторону, а затем был пробит и топливный бак. Машина начала падать. Высоты было недостаточно для по-настоящему катастрофического крушения, но вполне хватило, чтобы вертолёт с силой врезался в землю. И этого оказалось достаточно. В момент удара топливный бак взорвался. Огненный шар с ревом взметнулся ввысь, выжигая землю и очищая ее от присутствия Сергея Стоянова... навсегда.

Его не стало,

43. Массимо

Катарина не жаловалась ни на порезы с синяками, ни на залитую кровью одежду. Всю дорогу домой она молчала, но ее пальцы переплелись с моими, и я счел это победой.

Мы добрались до таунхауса одновременно с Элио. Он с любопытством взглянул на Катарину, прежде чем мы зашли внутрь. Паоло тут же захлопотал вокруг нее и увел наверх, пока Элио с Витторио собирались на кухне.

— Малышка уснула после ванны. Кажется, бедняжка толком не спала несколько дней. — Витторио потер лицо рукой.

Элио прислонился к кухонной столешнице: смертоносный и невозмутимый, несмотря на то, что сегодня ночью уложил почти тридцать человек.

— Я вызвал чистильщиков Де Санктис для уборки поместья.

— И во что мне это обойдется? — спросил я, садясь за стол. На мгновение показалось, будто на плечи рухнула тяжесть всего мира. Господи, как же я устал. Выброс адреналина последних дней давил, словно двухтонный валун.

— Будешь должен, — усмехнулся Элио. — Раз уж ты теперь женатый человек, на случай, если захочешь сменить сферу деятельности... Я подумал, не присоединишься ли ты к команде в качестве консультанта. Мы отлично сработались.

— Даже не знаю, можно ли назвать повышение от киллера до члена мафии шагом вперед. — Я тяжело вздохнул.

Элио пожал плечами.

— Обсуди это с женой. Решите вместе.

— Женой... Кто знает, как долго она пробудет в этом статусе, если добьется своего, — признался я. — Она не слишком довольна моим поступком.

Элио хмыкнул.

— Знакомая история. Но я также знаю, что женщины, которых мы любим, слишком хороши для нас. И слишком легко нас прощают. — Он шагнул мимо меня. — Кстати о жёнах, мне пора возвращаться к своей. Приезжайте к нам в Атлантик-Сити.

— Это приказ?

— Это приглашение. А что касается жены… дай ей возможность самой выбрать тебя. Поверь, это творит чудеса. И да, это был совет, если что.

Он подмигнул мне, что было совершенно не в духе Элио, и направился к выходу.

Да уж. Встреча с правильной женщиной необратимо изменила моего хладнокровного командира. Я ему завидовал.

— Так что ты собираешься делать с девочкой? — спросил Витторио.

— Не знаю. Сначала нужно выяснить, что с её матерью. Я могу навести справки. Или поручить это своему хакеру. Если у неё есть мать, возможно, она захочет вернуться к ней. Если нет — ее дом здесь. Она семья Катарины, — сказал я ему.

Витторио ухмыльнулся.

— Да, семья, и ты тоже. Иди к жене. Держу пари, ты ей сейчас очень нужен.

Я нашел Катарину в ванной. Вокруг клубился пар. Она стояла обнаженная у раковины и смотрела на свое отражение, вся в синяках и крови. Мне хотелось зацеловать каждое темное пятнышко на ее нежной коже, но вместо этого я дал ей пространство. Закрыв за собой дверь, я поймал ее взгляд в зеркале.

— Micetta? — мягко позвал ее.

Катарина долго смотрела на меня. А потом слёзы хлынули из её глаз и потекли по щекам.

— Моя мама умерла, — просто сказала она.

Вот оно. Горе, от которого она пыталась убежать, но не могла. Ужасная, неизбежная правда.

— Я знаю. Мне очень жаль, — ответил я.

Её лицо исказилось, и она сломалась. Я был рядом и успел подхватить её, когда она начала оседать. Она опустилась на мягкий коврик в ванной, а я притянул её к себе, прижимая к груди.

— Мне так жаль, любовь моя. Очень-очень жаль, — прошептал я ей в волосы, пока она горько плакала.

Позже, спустя целую вечность, когда вода в ванне остыла, а небо озарилось рассветом, она пошевелилась в моих объятиях. Слёз больше не осталось. Коврик на полу ванной оказался на удивление удобным, когда в моих руках была она.

— И мне очень жаль, — хрипло произнесла она. — Твою маму. Поверить не могу, что Сергей — тот самый человек, которого ты искал все это время. Что за злая ирония? Что я оказалась его дочерью... Твоя жена — дочь твоего кровного врага?

— Это не ирония, — ответил я. — Destino. Судьба привела меня к тебе. Вселенная исправила ошибку существования такого человека, как Сергей, и тех ужасных вещей, что он творил. Там, где есть тьма, должен быть свет. Баланс. Наша с тобой встреча — это просто восстановление равновесия во вселенной. Я всегда должен был встретить тебя, и мне было суждено тебя полюбить.

— Ты любишь меня, — прошептала она и посмотрела на меня. — Но я же ходячая катастрофа. Я сумасшедшая, разве ты не слышал?

Я улыбнулся.

— А ты разве не слышала? Я тоже.

Она медленно кивнула.

— Да, кажется где-то слышала, — пробормотала Катарина, и ее взгляд опустился к моим губам.

Я проиграл битву с желанием поцеловать ее, и, наклонившись, прижался к ее губам.

РАЙ

Но страсть и волю мне уже стремила,

Как если колесу дан ровный ход,

Любовь, что движет солнце и светила.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

44. Катарина

Пробуждение принесло с собой звук смеха. На мгновение он показался чужим, пока я лежала абсолютно расслабленная в преступно мягкой постели. Низкий баритон и звонкий девичий голосок. Массимо и Татьяна.

Сев, я услышала, как к веселью внизу, вызванному чем-то очень забавным, присоединился Паоло.

Взгляд остановился на потолке, расписанном под роскошное ночное небо со звездами, которые, казалось, мерцали по-настоящему.

Несмотря на недавнее пробуждение, навалилась усталость, но в то же время странный прилив сил. Сердце сжималось от тоски по матери. Одна лишь мысль о ней вызывала глубокую, ноющую боль, которая точно не утихнет в ближайшее время. И всё же пришло смирение. Гнев испарился. Внутри бушевал ураган эмоций, но сильнее всего ощущалось удовлетворение от того, что нахожусь именно здесь. На своем месте.

К тому моменту, как я спустилась вниз, смешки уже переросли в раскаты громкого смеха. Все собрались на кухне и, судя по всему, готовили блинчики. Мука покрывала почти все поверхности, а тесто было разбрызгано повсюду. Массимо стоял у плиты и переворачивал блинчики с такой уверенностью, что два из каждых пяти неизменно оказывались на полу. Паоло носился рядом с тарелкой, отчаянно пытаясь их поймать, а Татьяна уже ела, наблюдая за ними и заливаясь смехом.

Настоящий хаос. Это было идеально.

— Кэт! — Татьяна заметила меня первой, спрыгнула со стула и подбежала, обхватив

— Наверное, я сильно устала. — Я улыбнулась и взъерошила ей волосы.

Почувствовав на себе взгляд Массимо, я, как ни странно, ощутила, как в животе распускается нервный трепет. Прошлой ночью я рыдала так, словно сердце разрывалось на части, а он просто держал меня в объятиях. Остального не помню, просто проснулась в его постели. Между нами повисла внезапная неловкость, или, по крайней мере, мне так казалось. До того, как меня забрал Сергей, мы расстались просто ужасно. Отвратительно. Я оставила его армейские жетоны на кровати и ушла. Бросила его. И несмотря на это... он пришел за мной, когда был нужнее всего. Не отвернулся. Ворвался туда, готовый сжечь весь мир дотла, лишь бы добраться до меня.

Я попыталась отыскать в душе ту злость, что вспыхнула, когда узнала о его поступках. Она всё еще тлела, но как-то поблекла. Мне стало легче. Свободнее от тяжелых, мрачных эмоций, которые пожирали изнутри.

Татьяна потянула меня к столу.

— Мы испекли блинчики. Я положила тебе самые лучшие.

На столе стояла тарелка с высокой стопкой блинчиков. Опускаясь на стул, я встретилась взглядом с Массимо. Он смотрел не отрываясь, его красивые темные глаза казались загадочными. Прочесть в них эмоции было невозможно, но взгляд был переполнен чувствами, какими бы они ни были.

От этого пристального внимания к щекам прилил жар. Внезапно накатило смущение и острое осознание собственного потрепанного вида. Господи, ну и чучело. Я знала этого мужчину только тогда, когда выглядела как катастрофа. Он же, напротив, был безупречен. Никогда не думала, что привыкну видеть его без сутаны, но ему шло абсолютно всё. Даже сейчас, в темных свободных штанах и черной футболке, от него было трудно оторвать взгляд.

Паоло подошел к столу.

— Что будете пить, миссис Лучиано?

Миссис Лучиано.

Я бросила взгляд на Массимо, который лишь усмехнулся.

— Не терпелось назвать её так, да? — задумчиво заметил он.

Паоло улыбнулся.

— Разумеется, не терпелось. Потому что именно ею она и является. — Он снова посмотрел на меня. — Некоторые из нас уже начали переживать, что этот молодой человек умрёт в одиночестве и что в этом доме никогда не будет звучать детский смех…

— Довольно, Паоло. Не забывай, Катарина уезжает во Флоренцию. Не дави на нее, — осадил Массимо своего эконома, и тот замер при этих словах.

Я тоже застыла, потянувшись было за медом.

— Уезжает? — переспросил Паоло, озвучив мои собственные мысли.

Массимо кивнул.

— Уезжает, потому что она так хочет, а моя жена вольна делать всё, что ей заблагорассудится. Все решения принимает только она.

Я тупо уставилась на стол, внезапно почувствовав, как к глазам подступают слезы. Его слова разорвали меня пополам. Сердце трепетало от мысли, что он позволяет мне сделать собственный выбор и уважает его настолько, что готов проследить за его исполнением. Это была моя рациональная часть. Другой же... хотелось расплакаться от одной только мысли, что меня отсылают прочь. Поди разберись. Какая же каша творилась у меня в голове.

— А когда ты уезжаешь? Я поеду с тобой? — спросила Татьяна.

Я посмотрела на Массимо: мысли о переезде к Люси отошли на второй план перед лицом вполне реальных решений, которые предстояло принять насчет Татьяны.

— Хороший вопрос, — ответила я и накрыла её ладонь на столе своей.

— А куда бы ты хотела поехать? — осторожно спросил ее Массимо.

Малышка на мгновение задумалась, а затем пожала плечами.

— Я хочу остаться здесь с вами.

— А как же твоя мама? — мягко спросила я. Сергей говорил, что она живет в Палермо. Ищет ли она дочь? Сергей просто забрал девочку, или с матерью что-то случилось? Нужно было всё выяснить.

— У меня ее нет, — произнесла Татьяна с такой уверенностью, что у меня разорвалось сердце.

Массимо наблюдал за мной, пока глаза начинало щипать от слёз. Я часто заморгала, пытаясь прогнать их. Боже, как же больно. Больно было думать о том, что маленькая Татьяна осталась одна в этом мире, без мамы. Больно было и за меня. И за всех девочек, потерявших матерей. И за всех матерей, потерявших своих дочерей. Я вспомнила о ребёнке, которого эта нечестивая троица отняла у Миры… Однажды этот малыш вырастет и станет таким же ребёнком, как Татьяна, никогда не знавшим свою мать.

Это разбивало мне сердце.

— Тогда поговорим об этом позже. В любом случае, не волнуйся, — пророкотал Массимо. — Отныне... это твой дом. И никто не сможет его отнять.

Затем он опустил взгляд на стол, схватил блинчик и откусил прямо так, без ничего.

— Так скажите мне, что мы делаем дальше?

— Нет! — взвизгнула Татьяна, отвлекшись на кощунственное зрелище поедания пустых блинчиков. — Нужно положить начинку!

— Я понял, — на полном серьезе ответил Массимо. — Паоло, неси грибы, нам нужна начинка.

— Нет! — весело рассмеялась девочка и вскочила, чтобы отогнать Паоло от холодильника.

Да, это был хаос, и он был идеален.

— К вам посетительница, — сообщил Паоло чуть позже. Татьяна уснула в библиотеке, пока я ей читала, и я оставила ее смотреть сны. Должно быть, она вымоталась еще больше моего.

Я поднялась на ноги и вопросительно приподняла бровь, гадая, кто бы это мог быть, когда дверь распахнулась и в комнату вошла Люси.

Она пересекла комнату и крепко меня обняла. От неожиданности на секунду перехватило дыхание. Придется заново привыкать к объятиям. Они казались такими чуждыми. Я неуверенно обняла её в ответ.

— Как же я рада, что ты в порядке, — пробормотала она и отстранилась, чтобы оглядеть меня. — Не ранена?

Я покачала головой.

— Нет. Ни царапины. Ну, по крайней мере из тех, что на виду. — Я улыбнулась, показывая, что шучу. — Только не говори, что ты проделала весь этот путь из Флоренции, чтобы повидаться со мной?

Люси села.

— Я доехала только до половины, когда Джада рассказала мне, что стряслось. А я-то думала, что ты решила остаться с Массимо, пока она не сообщила... Мне так жаль, это просто ужасно.

— Не стоит. Я так от всего этого устала. Хочу просто оставить всё в прошлом, — призналась я, и, произнеся это, поняла, что не вру.

— Так что будешь делать? Останешься здесь или поедешь во Флоренцию?

Я пожала плечами, но Люси понимающе вздохнула и тепло улыбнулась.

— Я так и знала. Знала, что ты его простишь. Пообещай мне только одно... ты хотя бы будешь приезжать в гости.

Я кивнула, услышав из коридора голос Татьяны. Она уже проснулась.

— Ты уже сказала мужу, что решила его простить и остаться? — спросила

— Подходящего момента ещё не было, — призналась я. — И я даже не знаю, как ему об этом сказать.

Люси задумалась над моими словами, а потом пожала плечами.

— Ну и ладно. Пусть ещё немного помучается в неизвестности. Это его не убьёт, — поддразнила она с лукавой улыбкой.

Вскоре Люси уехала во Флоренцию. Татьяна с Паоло смотрели фильм в гостиной, а я сидела на кухне, потягивая чай и гадая, куда подевался Массимо.

Его не было почти весь день, и к моменту его возвращения я уже успела соскучиться.

Наши взгляды встретились через всю комнату. Его щёки раскраснелись от холода. Снова шёл снег. Казалось, эта зима никогда не закончится. Мне с трудом верилось, что однажды всё-таки наступит весна, но она наступит. Так бывает всегда. Между нами повисла неподвижная тишина, словно гладь нетронутого пруда. Я не знала, как отказаться от своей злости. Не знала, как забрать назад всё, что наговорила. Не знала, с чего начать. Раньше он ясно дал понять, что по-прежнему ждёт, что я уеду во Флоренцию. Значит… мне следовало уехать… вот только я больше этого не хотела. Не хотела расставаться с ним, с Татьяной, с Турином. Спустя столько времени я наконец-то почувствовала себя дома.

— Ты поела? — спросил Массимо, нарушая тишину.

Я кивнула.

— Мы недавно перекусили.

Массимо вошёл в комнату и подошёл к столу, за которым я сидела. Он выдвинул стул напротив и сел, достал из кармана небольшой прямоугольный свёрток и положил его перед собой на стол.

— Я говорил серьёзно. Прости меня… за всё. За то, что промолчал о твоей матери, и за свадьбу… Я должен был дать тебе право выбора.

Ком подкатил к горлу, мешая сглотнуть. Только бы не расплакаться снова.

— Я никогда никого не любил так, как люблю тебя. И… возможно, это свело меня с ума. — Он усмехнулся, заставив меня улыбнуться в ответ.

— Знаю, каково это.

— Но я никогда не хотел, чтобы ты чувствовала себя лишенной свободы воли. Словно ты взаперти... в тюрьме. Так что поезжай во Флоренцию и не торопись. Оставь меня в неведении, заставь поплатиться за то, что я был навязчивым мудаком. Заставь ждать у телефона, устрой мне бессонные, одинокие ночи... Я это заслужил. — Его ладонь накрыла мою и сжала. Темные глаза смотрели не отрываясь. — Но потом, когда будешь готова... возвращайся домой. Возвращайся, и я буду ждать.

Те проклятые слёзы, которые весь день грозили вот-вот пролиться, наконец покатились по щекам, когда он достал из кармана цепочку с жетонами и распятием.

— Когда придёт время, возвращайся ко мне. Я буду терпеливо ждать тебя в чистилище столько, сколько потребуется. — Он надел цепочку мне через голову, возвращая на законное место. Когда она легла на кожу, всё вдруг стало правильным. Затем Массимо достал из кармана кольцо. То самое, которое он когда-то надел мне на палец, ни словом не обмолвившись о его важности.

Он надел его мне на безымянный палец. Рубин вспыхнул в свете кухонных ламп, теплый и прекрасный.

Подняв мою руку, он поцеловал кольцо. Это ощущалось как нерушимая клятва. Кровные узы, сродни тем, что мы принесли той темной ночью в «Святой Обители». Напряжение в груди отпустило, и всё то тяжелое бремя, что я несла последние три года, вдруг стало легче. Я была счастлива, любима. Я была рядом со своей семьёй. Каким-то образом я получила всё, о чём мечтала, именно тогда, когда меньше всего этого ожидала.

Я должна была признаться, что решила остаться. Должна была что-нибудь сказать, но лёгкость, разлившаяся в груди, подсказывала не торопиться. Поэтому я просто кивнула.

Массимо выглядел разочарованным тем, что не дождался от меня ответа, но заметно приободрился, когда на кухню вошла Татьяна. Он накупил ей целые пакеты игрушек и всяких гаджетов, которых у неё никогда раньше не было, и теперь она разбирала их так, словно наступило Рождество.

Некоторое время я наблюдала, как они играют, пока на кухне не появился Паоло. Массимо поднялся на ноги.

— Мне нужно уйти, — заявил он, и сердце ухнуло вниз.

— Зачем? Ты ведь только вернулся.

Он кивнул, глядя, как Татьяна с Паоло ищут чем бы перекусить.

— Может, я и готов отпустить тебя, ангел, но не смогу смотреть, как ты уезжаешь. Даже я не настолько себя ненавижу. — На одно обжигающее мгновение он встретился со мной взглядом, а затем отвернулся.

— Кэт! Хочешь досмотреть с нами фильм? — Татьяна уже была рядом, забираясь ко мне на колени.

Я смотрела Массимо вслед, замечая поникшую линию широких плеч и сковавшее его тело напряжение. Он действительно страдал. По-настоящему. Он отпускал меня, но это давалось ему колоссальной ценой.

— Кэт! Ты меня слушаешь?

— Да, конечно. — Я перевела взгляд на Татьяну; в голове уже зрел коварный план.

45. Массимо

— Если кого я и не ожидал здесь увидеть, так это тебя, старый друг, — сказал Витторио, опускаясь на скамью рядом со мной.

Его маленькая часовня была тёплым убежищем от бушующей снаружи метели. Снег шёл весь день. Может, все поезда отменят? Мужчина ведь имеет право помечтать.

— Не переживай, святой водой запасаться не придётся. Я ненадолго, — успокоил я его.

Он усмехнулся.

— Думаю, мы оба знаем, что небесная кара тебе не грозит. Ты далеко не такой ужасный человек, каким себя считаешь.

— Скажи это моей жене.

Витторио вздохнул.

— Она все еще злится? Если бы ты меня послушал, я бы избавил тебя от этой головной боли.

— Ты никогда не упускаешь случая сказать «я же говорил», да?

— Я священник, я проповедую — чего еще ты ожидал?

Я лишь покачал головой и закрыл лицо руками. Мне не хотелось возвращаться домой и видеть свою пустую комнату. Тогда всё станет слишком реальным. Когда я узнал, что Люси и её телохранительница вернулись, сразу понял: они приехали за Катариной.

И я должен был её отпустить… Это было очевидно. Если я хотел, чтобы она меня простила, другого выхода не было. Нужно было отпустить её, страдать без неё и ждать её возвращения. Это была епитимья, которую, как мне казалось, я мог и не пережить.

— Что ж, в таком случае, я пойду. — Я встал. Оттягивать неизбежное не имело смысла. Приходилось привыкать к новой реальности. Я разыскивал мать Татьяны. Если та не сможет или не захочет встретиться с дочерью, придется обустраивать жизнь для малышки, которая останется с нами. Ума не приложу, как объяснить Татьяне, что Катарина

Сердце жалко екнуло от этого крошечного проблеска надежды... что Катарина может остаться — пусть не ради меня, но ради сестры.

— Да, возвращайся. Теперь тебе нужно заботиться о семье, — посоветовал Витторио.

О семье? Когда одна ее половина только и мечтает от меня сбежать? Я разрушил свою семью еще до того, как она появилась. Вполне в моем духе.

— Позвоню завтра, — крикнул он вслед.

Я махнул рукой, не оборачиваясь.

— Жду с нетерпением.

Когда я вошел, в таунхаусе стояла тишина, как я и боялся. В такой поздний час Татьяна и Паоло наверняка уже спали, а Катарина? Вероятно, была на полпути во Флоренцию. Я удержался от соблазна проверить маячок в армейских жетонах. Надо подождать хотя бы до утра.

Сделал мысленную пометку заодно присмотреть дома во Флоренции. Если Катарина хочет там жить — отлично... нет такого правила, которое запрещало бы мне снять жилье поблизости, пока она там.

Черт. Опять. Я снова пытался всё устроить по-своему. Это получалось так естественно, что остановиться было чертовски трудно.

Медленно поднявшись по лестнице в спальню, я заранее знал: там будет пахнуть Катариной, и я, скорее всего, проведу всю ночь в мучениях, со стояком, отчаянно желая, чтобы она оказалась рядом. Трахать матрас только потому, что он пропитан ее запахом, было бы новым пробитием дна, но, если честно, как долго продержится этот аромат? Нужно пользоваться моментом, пока есть возможность.

Подойдя к спальне, я толкнул дверь.

Постель была не заправлена — об этом я специально попросил Паоло.

Шагнув в комнату, я услышал скрип со стороны лестницы. Я замер. Грусть и сожаление мгновенно отступили, сметённые вспышкой настороженности и приливом адреналина. Кто-то пробрался в мой дом? Какой-нибудь прихвостень из Святой Обители? Кто-то из оставшихся людей семьи Стояновых? Бесшумно развернувшись, я двинулся по коридору обратно к лестнице. До ушей донеслось легкое шлепанье шагов того, кто очень старался не шуметь.

Я спустился по ступеням. Раздался тихий скрип. Я знал этот звук, как и все остальные звуки в своем доме. Дверь библиотеки.

Добравшись до нее, толкнул створку и выждал мгновение, проверяя, не покажется ли кто.

Внутри было тихо; огонь в камине приглушен, но всё еще отдавал тепло. На столике рядом с кожаным креслом с высокой спинкой горела единственная лампа, погружая комнату в полумрак. Полно мест, где можно спрятаться.

Ступив за порог, я почувствовал этот запах. Сладкий, как самые дорогие духи, но совершенно неповторимый.

Запах ангела.

Она двигалась быстро, но я оказался быстрее. Схватив своего несостоявшегося нападавшего, я развернулся вместе с ней так, чтобы её спина оказалась прижата к стене. Удар я смягчил предплечьем.

Мелькнуло серебро, и шею кольнуло что-то острое. Меня мысленно отбросило в «Святую Обитель», к тому моменту, когда Катарина умоляла сохранить ей жизнь... Как же всё перевернулось.

Теперь уже я был готов умолять её сохранить мою жизнь, потому что без неё я был бы мертвецом.

Катарина подняла на меня взгляд — живая, энергичная и такая, блядь, настоящая. Она была здесь. Она не уехала.

Прижатый к моему горлу маленький нож оказался тем самым, что лежал у моей кровати.

— Я бы спросил, что ты здесь делаешь, но я чертовски счастлив тебя видеть, — хрипло признался я.

Она облизала губы, и у меня закоротило мозг.

— В смысле — что я здесь делаю? Это ведь и мой дом тоже, разве нет? — Ее голос, низкий и грудной, лишал меня воли так, как я даже представить себе не мог.

Я кивнул.

— Это твой дом. Все мои дома теперь и твои...

Она выгнула бровь.

— Все твои дома? Теперь ты просто хвастаешься.

Я кивнул, прижимаясь твердым членом к ее животу. Блядь, как же было хорошо просто прижиматься к ней.

— Все дома, здесь и за границей, машины, инвестиции... всё твоё, — пробормотал я, подавшись бедрами вперед и игнорируя острие ножа.

— Пока мы в браке, так? — прохладно уточнила она.

Я покачал головой.

— Даже в случае развода, будь он хоть завтра. Я думал, ты уедешь с Люси?

Она сглотнула, и я проследил взглядом за движением ее горла. Она была так чертовски красива.

— Я говорила, что хочу иметь право выбора... а не что не выберу тебя, — тихо ответила она.

Сердце колотилось так сильно, что я едва мог соображать. Кровь неслась по венам, член пульсировал от напряжения — всё моё тело рвалось к этой женщине. Чтобы впитать ее ослепительный свет и оставить его себе.

Мое личное спасение.

— Хочешь сказать, что даже имея перед собой весь мир возможностей… ты всё равно выбрала меня?

Даже для меня самого это звучало невероятно.

Но её лицо озарилось улыбкой, словно восходом солнца, и она кивнула.

— Кого еще мне выбирать, если не моего мужа... мужчину, которого я люблю... моего личного дьявола? — прошептала она, выпуская нож из рук.

— Скажи это еще раз, — потребовал я, рывком притягивая ее в объятия.

— Мужчину, которого я люблю? Или мужа?

— Мужа... Назови меня своим мужем еще раз, — приказал я.

Она рассмеялась.

— Ты, мой муж, так просто от меня не избавишься. Боюсь, я здесь насовсем.

Уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, я оторвал ее от пола, прижимая к себе.

— Блядь, слава богу, — пробормотал я, прижимаясь своим колотящимся сердцем к ее. — Слава богу, — повторил я, что было ближе всего к молитве за всю мою жизнь. — Одного того, что ты существуешь, почти достаточно, чтобы заставить меня уверовать.

— Правда? — тихо спросила Катарина, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать меня. — Тогда покажи. Я соскучилась и хочу, чтобы ты мне показал.

— Блядь, ты меня убиваешь, — прохрипел я и понес ее на ковер перед камином. — Ты уничтожила меня, разобрала на атомы и забралась внутрь. Мне никогда тебя не вытравить, — произнес я; это звучало скорее как глухое заклинание, чем слова, которые я контролировал.

На ней был только шёлковый халат и пижама. Сейчас она была в бледно-кремовом атласе — подобающем для ангела.

Ткань со свистом скользнула по ее телу и лужицей осела у щиколоток. Я уже стоял перед ней на коленях, закидывая одну ее ногу себе на плечо. Она дотянулась до каминной полки, не сводя с меня глаз, пока я подался вперед и прижался лицом к ее голой киске. Я провел языком вдоль щели, проник внутрь, а затем сосредоточился на клиторе.

Она двигала бёдрами, требуя моего внимания к каждой точке, которая заставляла её дрожать и вздрагивать. Я смотрел на неё

Я мог бы умереть счастливым человеком. Она вернулась. Выбрала меня.

Она была моей.

Она кончила внезапно, сладкий стон сорвался с её губ. Её соки потекли по моему подбородку и капнули на ключицы, и я словно очистился... стал новым человеком.

Ее мужем.

Отныне больше ничего не имело значения.

Я подхватил Катарину, когда ее дрожащие ноги подкосились, и притянул в свои объятия.

— Еще не время отключаться, я только начал, — прошептал и понес ее к кожаному креслу.

Устроившись на мягкой коже, я усадил Катарину к себе на колени, перекинув ее ноги через свои так, чтобы она оказалась верхом.

Я спустил штаны ровно настолько, чтобы член вырвался на свободу, отчаянно желая оказаться ближе к её горячей влажной плоти.

Она проскользнула руками под мою футболку, почти застенчиво. Ей еще столько предстояло узнать о своей власти надо мной. О том, что я уже был ее добровольным рабом.

— Хочешь, чтобы я ее снял? — поддразнил я, качнув бедрами, так что член скользнул по ее животу.

Она кивнула.

— Мне нравится чувствовать твою кожу на своей.

— Как пожелаешь, micetta.

Я стянул футболку и отбросил в сторону, но замер, когда ладонь Катарины обхватила мой ноющий член.

— И всё это только для меня? — поддразнила она в ответ, нежно поглаживая ствол.

— Всё для тебя, сегодня и во все грядущие дни, — выдохнул я, когда она осмелела и провела пальцем по головке моего члена, дразня отверстие на кончике.

— Покажи мне, — прошептала она, как и в прошлый раз. Я знал, чего она хотела. Я хотел того же. Соединиться всеми возможными способами. Стать единым целым.

Я направил член вертикально вверх, и она приподнялась на коленях, нависая надо мной. Затем она начала опускаться. Её киска сжималась и растягивалась вокруг меня, сопротивляясь, прежде чем наконец сдаться. Большой палец на её клиторе облегчил мне путь и заставил её застонать. Она уже кончила и была очень чувствительной.

Наконец она полностью насадилась на меня. Мои яйца прижались к её ягодицам, а её грудь — к моей груди. Я потянул ее на себя, заключая в объятия, оставаясь глубоко внутри. Обхватил ее руками. Двигаться дальше было некуда; мы идеально уместились в кресле, сплетенные воедино. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как бьется ее сердце напротив моего. Я находился именно там, где хотел быть... именно там, где хотел жить отныне и навсегда.

Не знаю, сколько мы так просидели, согретые камином, абсолютно счастливые. Единственное, что отвлекало мое внимание — отчаянная пульсация в яйцах, требовавшая кончить в эту женщину. Наполнить ее до краев и, может быть, только может быть, посеять семя. Мы могли бы создать нашу собственную маленькую семью прямо здесь, прямо сегодня. Вместе с Татьяной у нас могла бы быть детская, полная детишек, которых мы бы обожали и о которых заботились.

Я скользнул рукой к ее клитору — теперь уже менее чувствительному и готовому кончить снова. Начал медленно выводить круги по набухшему бутону, и постепенно она начала двигаться на мне. Приподнимаясь и опускаясь, медленно вращая бедрами и экспериментируя с контролем.

Я ускорил движения, зная, что, как бы мне ни нравилось её медленное исследование, я всего лишь человек и скоро кончу… но не раньше неё.

Она всегда кончает первой.

Я ласкал её клитор, и она поднималась и опускалась всё быстрее, ускоряя темп, её бёдра напрягались, грудь восхитительно подпрыгивала.

Мне ещё предстояло откормить её, одеть в лучшие ткани, дать ей всё самое лучшее. Я, блядь, не мог дождаться, чтобы сделать всё это. Я хотел баловать её так, как никто никогда не баловал.

Может быть, скоро эти прекрасные сиськи наполнятся молоком. Чёрт. Одна лишь мысль о том, как мой ангел кормит нашего ребёнка, заботится о малыше этим естественным, первозданным образом, задевала во мне что-то очень древнее. Что-то старое, как сам мир. Я хотел детей от этой женщины. Хотел семью с ней… людей, которых смогу защищать и о которых смогу заботиться.

Причины жить.

Теперь ее движения стали рваными — она была близка к финалу. Охваченная безумием, двигалась быстро, киска истекала влагой. Я чувствовал, как она подбирается к самому краю, и нажал на клитор сильнее, чтобы подтолкнуть ее за грань.

Она сжалась вокруг меня со вскриком. Я жестко впился в ее губы и толкнулся вверх, когда она замерла. Ее киска сузилась настолько, что стало трудно двигаться. Она выдаивала меня своими скользкими, пульсирующими мышцами, и я не мог не последовать за ней.

Я зарычал прямо ей в рот, изливаясь; одна рука обхватила ее за затылок, удерживая лицо прижатым к моему, а другая продолжала ласкать клитор. А затем излился в нее, погрузившись так глубоко, чтобы она никогда не смогла от меня избавиться.

— Это было потрясающе, — пробормотала Катарина, прижимаясь к моей груди и даже не пытаясь слезть.

Я всё ещё был твёрд — возбуждённый самим фактом того, что я всё ещё внутри своей жены.

— Я так скучала по дому, — продолжила она, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на меня.

— Я тоже.

Она слабо улыбнулась.

— Ты не уезжал из дома... Ты не был в гостях у Сергея.

— Может и так, но только находясь здесь с тобой, я впервые за очень, очень долгое время почувствовал себя дома, — признался я.

— Что ж, я тоже, — ответила она. Катарина выглядела такой красивой, что мне вдруг захотелось увидеть ее в белом платье, идущей ко мне к алтарю. Чтобы все, кого мы знаем, смотрели на нас и понимали: она моя.

— Хочешь настоящую свадьбу? Что-то масштабное, роскошное платье... всё, что захочешь, ты получишь.

Она покачала головой. Кажется, я расстроился сильнее, чем она.

— Свадьба мне не нужна. Меня никогда не интересовали все эти вещи… Но зато у меня есть идея насчёт медового месяца.

Я приподнял бровь.

— Правда? Какое-нибудь экзотическое место? Хочешь валяться на пляже где-нибудь в райском уголке?

Катарина покачала головой; на губах играла озорная улыбка.

— Ни капельки. Но не переживай… тебе понравится. Это как раз в твоём вкусе, — загадочно сказала она.

Мне было всё равно, куда мы поедем и чем будем заниматься. Мы могли бы хоть две недели подряд стоять в очереди в банке, если бы ей этого захотелось. Это не имело бы никакого значения. Мы были бы вместе. А

Я мог бы потеряться в этом моменте навсегда, если бы она… не вздрогнула.

Я осторожно встал, чувствуя, как мой член всё ещё наполняет её до краёв, и направился к лестнице.

— Куда ты меня несёшь? — пискнула она, извиваясь, и я застонал. Сперма потекла по моим бёдрам, вытекая из её тесной маленькой киски, всё ещё растянутой моим членом.

— В постель, чтобы согреть тебя, ангел. Наша ночь только начинается.

Эпилог. Катарина

В Неаполе вовсю цвела весна. Припарковав машину как можно ближе к месту, мы пошли дальше пешком.

По обе стороны дороги расстилались поля маков и анемонов. Мы шли среди искривлённых оливковых деревьев, переступая через цикламены, росшие у их корней. Над землёй стелилась утренняя дымка, ещё не потревоженная рабочими бригадами, которые должны были начать раскопки на этом месте.

Массимо молчал. Я протянула руку и переплела свои пальцы с его.

Мы шли между деревьями, скрывавшими от взглядов обугленные руины Больницы Святой Марии, оставив машину позади. Здесь раскопки уже шли полным ходом. Значительная часть земли была вскрыта, а над местами работ возвели палатки, где сортировали найденные останки.

Я прошла мимо нескольких таких палаток, пока Массимо не потянул меня за руку, заставляя остановиться.

— Она здесь, верно? — пробормотал он, глядя на руины больницы.

Я кивнула.

— Да, думаю, здесь.

Массимо вздохнул, крепче сжимая букетик подснежников, ради которых пришлось обойти пять разных цветочных лавок.

— Она здесь, — повторил он, скорее для самого себя.

— И теперь она больше не одна. Как и все остальные, — мягко заметила я.

Раскопки больницы начались вскоре после того, как вскрылись зверства, творившиеся в «Святой Обители». Массимо связался с детективом, с которым познакомился после пожара, и тот крепко ухватился за это дело. Благодаря Джаде и ее связям расследование привлекло огромное внимание.

Церковь, извращенные священники и изгнанные бывшие врачи, организованная преступность и уединенная больница прямо за городом... Налицо были все составляющие, которые так жадно проглатывает публика. Люди требовали подробностей. Требовали правосудия, и у полиции просто не осталось выбора.

Я воочию убедилась, каково это, когда в твоем распоряжении есть связи, власть и деньги, чтобы избежать подозрений. Смерти в особняке Сергея признали внутренними мафиозными разборками. При таком количестве неопознанных тел на территории «Святой Обители» полиция просто не могла позволить себе слишком сильно заботиться о том, что мафиози убивают друг друга.

Следующими на очереди — благодаря информации из дома Блэквуда, которую Массимо порционно сливал копам, направляя ход следствия, — стали руины, ранее известные как Больница Святой Марии.

Прямо через территорию больницы протекала река. Пейзаж был красивым — или мог бы им быть, если бы не обугленный остов здания.

Массимо остановился на берегу, перекладывая подснежники из руки в руку.

— Она здесь... повсюду.

Я вытащила из букета один подснежник и подняла его.

— Тогда не нужно ждать, пока её останки найдут. Мы можем почтить её память здесь. За Сару.

Я опустила цветок в стремительный поток и проследила взглядом, как течение уносит его вниз по реке.

Массимо улыбнулся мне, а затем последовал моему примеру. Он вытащил один подснежник, потом второй и позволил им упасть в воду.

Его последнее прощание. Наконец-то поставленная точка.

Позже мы стояли и смотрели, как раскопки возобновились.

— Как думаешь, что будет с этим местом, когда всё закончится? — поинтересовалась я.

Массимо пожал плечами.

— Не знаю. Стоит засыпать здесь всё солью и забыть. Красивое место. Жаль, что оно навсегда останется запятнанным такими ужасами, — пробормотал он.

— Да, жаль. Но готова поспорить, когда всё закончится, расследования закроют и шум уляжется, эту землю можно будет купить почти за бесценок.

— И что с ней делать? — спросил Массимо.

Я задумалась.

— Ну, климат здесь хороший, сухой и тёплый. До города недалеко. Может, открыть кошачий приют?

Массимо моргнул.

— Кошачий приют?

— Угу. Для всех маленьких бродяжек.

— То, что ты нашла Грейви и притащила его домой, подарило тебе ложное чувство уверенности в том, как легко ухаживать за животными, — поддразнил Массимо.

— Ха, никакой ложной уверенности... скорее понимание того, что можно нанять правильных людей, которые всем этим займутся.

Массимо усмехнулся и покачал головой.

— Я никогда, блядь, не знаю, что ты скажешь в следующую секунду.

Я откинула волосы и усмехнулась.

— Разве не за это ты меня любишь?

Он всё ещё улыбался. На этот раз он просто кивнул.

— Да. За это и за всё остальное.

Массимо исчез в ванной, как только мы вернулись в отель, а мне позвонила Джада.

— Как всё прошло? — тут же спросила она. Хоть нас и разделяли полмира, мы созванивались каждый день. С падением Сергея дело не закончилось: существовали и другие учреждения, подобные «Святой Обители», о которых нам только предстояло узнать.

Никто из нас не успокоится, пока мы не найдем их все.

— Мрачно, но надежда есть. Когда-нибудь это место перестанет быть таким темным и депрессивным.

— Вот и славно. Кстати, о мрачных депрессивных местах... у меня для вас кое-что есть.

Она быстро продиктовала адрес в Палермо. Моя первая мысль была о матери Татьяны. Сама Татьяна сейчас счастливо жила в Турине, впервые в жизни ходила в настоящую школу и делила городской особняк с нами и Паоло. А ещё Массимо нанял пожилую няню с добрым сердцем, которая, похоже, считала своим долгом безбожно баловать Татьяну. Я уже ее обожала.

— Хочешь, чтобы я передала информацию копам? — спросила Джада.

— Хм, думаю, пока не стоит.

Я повернулась к Массимо, который только что появился в дверном проёме спальни нашего роскошного номера. К чёрту копов. Пусть занимаются раскопками, устанавливают личности погибших и разыскивают их родственников, но доверять им что-то сверх этого я не собиралась.

— Хорошо, тогда подождём немного… скажем, несколько недель? Будет очень печально, если с людьми, которые там всем заправляют, вдруг случится что-нибудь неприятное.

— Да, это была бы настоящая трагедия, — согласилась я, глядя на мужа с лукавой улыбкой.

Попрощавшись с Джадой, я повесила трубку.

Массимо подошёл ко мне. Из соседней комнаты доносился шум льющейся воды. Этот мужчина просто обожал трахаться в ванной.

— Кто звонил?

— Наша айтишница. У неё для нас есть адрес, который стоит проверить… следующая остановка в нашем медовом месяце, — усмехнулась я.

— Хм, и почему мне кажется, что оно не входит ни в один топ-10 мест для романтического путешествия?

— Скажем так, оно подходит именно нам, — тихо ответила я.

Я приподнялась на носки и обвила руками его шею.

— Поедешь

— Не раздумывая ни секунды, — тут же ответил он.

— Причинишь кому-нибудь боль ради меня?

— Без колебаний.

— Убьешь ради меня? — добавила я.

— Только скажи кого, ангел. Ты моя совесть. Я убиваю по твоему приказу. — Он наклонился и сжал мою задницу, притягивая ближе.

— Приятно знать. Значит... хочешь заключить со мной сделку? — поддразнила я.

— Разве тебе не говорили, что с дьяволами сделок не заключают? — отозвался он, подхватывая меня на руки и направляясь в ванную.

Я серьезно кивнула.

— Говорили... поэтому я делаю исключение лишь для одного. Для своего личного дьявола.

— Хорошо, — прорычал Массимо. — Не заставляй меня ревновать. Ты моя жена. Если кого-то нужно убить, этим займусь я. — Он поставил меня на пол рядом с ванной. — А теперь давай скрепим эту сделку по старинке.

Огромная ванна уже была наполнена, и над водой клубился пар.

— Поцелуем? — спросила я с притворным целомудрием.

Массимо рассмеялся.

— Поцелуем? Дети сами себя не сделают, micetta. Раздевайся, жена. Вода ждет.

И я разделась.

Не было ничего, чего бы я не сделала ради своего мужа: убийцы, солдата, грешника.

Любимого монстра Бога.

Конец.

Хочешь узнать больше о Брэне и Джаде? Читай их историю в «Короле клетки»

Понравился Элио? О том, как бывший командир встретил любовь своей жизни читай в «Жестоком наследии»

Подпишись, чтобы не пропустить другие книги автора:

https://t.me/escapismbooks

Сноски

1 Перевод Д. Е. Мина.

2 Он идет.(в пер. с болгарского)

3 Micetta (итал.) — «котёнок».

4 МДМА — психоактивное вещество, более известное как экстази; может вызывать эйфорию, снижение внутренних запретов и усиление сексуального влечения.

5 Перевод Д. Е. Мина