Папа быстрого реагирования

Глава 1. Тимур и его команда

Ника Оболенская, Мария Птахова

Папа быстрого реагирования

Тимур

— Вы только посмотрите, что ваша дочь сделала! — надрывается дама, медвежьей хваткой прижимая к себе свое бесценное чадо.

Чадо, к слову, надрывается едва ли не громче матери.

Толпа мамочек, что сбежались со всей игровой, неодобрительно гудит и открыли по мне перекрестный огонь. Аж шкура зудит.

Веду плечами и бегло оглядываю пацана. С виду — здоров и даже не в меру упитан. Ни тебе крови из-под носа, ни ссадин, ни переломов…

Я-то знаю, о чем говорю.

Еще с Валериком как открыли этот марафон поездок в травму, так он и продолжается уже с младшей Оливкой.

А здесь абсолютно здоровый ребенок с абсолютно неадекватной мамашей.

Эй! Я не сексист. Ничего не имею против женщин в целом и яжматерей в частности. Первых я люблю, вторых понимаю. В конце концов, я сам — яжбать и прошел не менее заковыристый путь родительства.

Но такие экземпляры, которые из-за каждого пука и заусенца отпрыска устраивают цирк с конями, до сих пор вызывают у меня крайнюю степень изжоги, грозящую перейти в диарею.

И прямо сейчас я чувствую, как медленно, но верно начинаю закипать.

— Ну-у-у это же дети, так бывает, — предпринимаю попытку мирных переговоров с противником. — Заигрались. Может, повздорили из-за игрушки…

— Мой Святозар и пальцем вашу дочь не тронул!.. — перебивает ажемать. — А она его укусила! Вот, смотрите!..

С пылающим от гнева лицом она тычет пальцем в ярко-красный след на пухлой руке отпрыска.

Мда. Боец, это залет.

Перевожу вопросительный взгляд на Оливку.

— Не кусава я! — подает она голос и дергает худеньким плечиком. — Бовьно надо! Вдвуг он завазный и не пвивитый!

— Моя дочь его не кусала, — перевожу самое важное.

— Зато все видели, как она его повалила на пол и лбом стукнула! — ничуть не растерявшись парирует яжемать. — А вдруг у него сотрясение?

Она проворно хватает чадо за щеки и вертит его голову.

— Сыночек, головушка кружится?

— Ды-а-а!

Да у меня у самого бы уже вертолеты были от таких амплитуд. И, вообще, по опыту скажу, что сотряс так не выглядит.

Ага, опыта боевого у меня дохуя.

— Вызовите кто-нибудь скорую! — не унимается яжемать, набрасывая новую порцию говна на вентилятор.

Кто-то даже хватается за телефон.

— Вы серьезно? — вырывается у меня. — Из-за такой ху… кхм… фигни сейчас дернете бригаду с вызова?!

— И полицию! — припечатывает яжемать.

Да ебутся гуси в кукурузе!

Не выдерживаю и театрально закатываю глаза:

— А чего так скромно? Давайте уж сразу спецназ! Группу «альфа»!

Я, кстати, уже здесь. И готов лично ликвидировать особо буйнопомешанных и выдать пиздов авансом всем причастным и деепричастным.

— Вы, мужчина, не ерничайте, а лучше с вашей бандиткой поговорите! — в нарушение всех правил педагогики, отбривает меня Святозарова родительница. — Сами не воспитывают, а нам страдай. И, вообще, где её мать?

— Вам в рифму ответить? — огрызаюсь.

Чувствую как внутри вот-вот рванет уже порядком раскочегаренный котел.

Дышу по квадрату и присаживаюсь рядом с насупленной Оливкой.

— Это правда? Засандалила пацану в лобешник?

Дочь упрямо поджимает губы, но все же нехотя отвечает:

— Взява на боевой.

На болевой, значит.

Невольно хмыкаю, испытывая чисто папскую гордость за дочь.

Ну какова, а? Еще лет пятнадцать, и сама будет мужикам яйца откручивать лучше бати.

Можно спокойно на пенсию выходить, но сейчас надо провести небольшой воспитательный процесс.

— И почему ты так поступила? — спрашиваю, уже заранее зная дальнейший сценарий.

Губешки Оливки еще сильнее выпячиваются, в глазах же горит непримиримый огонь партизанских отрядов.

Ага, значит, за дело втащила, но не расколется.

Вздыхаю и обращаюсь к мальчику:

— Святозар, за что она тебя ударила?

Его мать начинает кудахтать, но я жду ответа от пацана.

Вытерев соплю под носом, тот угрюмо буркает:

— Дура потому что.

— Сам дувак! — тут же выступает Оливка.

Мда.

— Боже, какая невоспитанная хамка! — тут же вылезает со своим бесценным мнением яжемать. — Ну вы еще ответите за это…

А вот это она зря.

У меня тихо щелкает в башке тумблер, переводя систему в режим «работает группа захвата».

Поднимаю дочь на руки и пригвождаю до хера деятельную женщину своим фирменным взглядом, от которого мои бойцы вытягиваются в струнку.

— Значит, так, — обрубаю все разговорчики.

Мой голос с легкостью перекрывает встревоженный гул.

— Отставить полицию и скорую. Не смешите людей.

По глазам ажматери вижу, как ей хочется открыть рот и выйти на новый виток скандала, но не даю и слова вставить:

— Мы сейчас все вместе спускаемся на парковку и едем в приемный покой детской областной, — отдаю команды четко, как перед выходом на штурм. — Там устанавливаем факт сотрясения. И если, — подчеркиваю это слово, — если этот факт подтвердится, мы с вами поговорим о компенсации.

Подытожим, что ли?

— А пока примите мои искренние извинения... — На самом деле не очень, но так надо. — Ну что, едем?

По глазам яжматери вижу, что не такого развития событий она ожидала.

— А еще там тебе совок уковов в живот сдевают! — торжественно объявляет дочь.

— Ма-а-ам, я не хочу уколы-ы-ы! — взвыв не хуже корабельной сирены, Святозар вырывается из рук родительницы и убегает в недра игровой.

— Святушка! — ахает она и бросается следом.

— Свабак, — тихо сообщает мне Оливка, обнимая за шею. — Поехави домой, пап.

И наша команда покидает место боя без потерь.

Всю дорогу до дома мы слушаем подборку новогодних песен по радио. Город украшен и переливается разноцветными огнями. Оливка о чем-то усиленно думает и даже не закидывает меня вопросами.

Я периодически бросаю на дочь обеспокоенные взгляды.

— Всё пучком? — спрашиваю. — Ты не заболела, рыбка моя?

— Пвосто устава. — Оливка картинно прижимает ручку ко лбу.

Усталость её проходит как раз на подъезде к дому.

Паркуюсь во дворе и разгружаю из машины пакеты с продуктами, попутно отвечая на вопросы моей Почемучки.

«А почему снег бевый? Я хочу, чтобы он был возовый!»

«На увице так темно-о-о! Почему?»

«А почему совнце садится, есви это шав и у него нет попы?»

«Ой, смотви, какая у дяди собака! А почему собаки не могут гововить?»

«А есви я не буду дышать, что будет?»

«Ой, фу-у-у! Почему вук такой звой? У меня гваза девет!»

«Пап, ты пукнув? Нет? А почему тогда пахнет?»

И еще добрая сотня «почему»…

Валерик пишет, что тренировка закончилась и она уже чешет на автобус.

Проверяю дислокацию старшей и удовлетворенно

Т-с-с-с. Это секрет так-то. У нас с ней доверительные отношения. Но привычка бдеть — моя вторая натура. Потому что если я не бдю, то быстро теряю терпение и раздаю пиздов. Это хоть и действенно, но ни куя не педагогично.

— Что будем к мясу — гречку, рис? — спрашиваю затихшую после лавины вопросов мелкую и проверяю в духовке готовность мяса по-французски.

— А макавошки уже доеви?

— Еще вчера, — хмыкаю, прекрасно зная, что за макароны Оливка душу продаст.

— Жа-а-вко, — тянет и вздыхает так тяжко, что слезу хочется пустить.

Наварив спагетти и накормив одну страдалицу, быстро привожу кухню в относительный порядок.

Оливка уже врубила на телеке старую и добрую сказку Морозко. Гашу верхний свет, оставляя гирлянды на окнах и елке. Падаю рядом с мелкой на диван, пристраивая на живот блюдо с ароматным попкорном. Дочка уютно сопит подмышкой, таская карамельный пенопласт и поглядывая на экран.

Идилия. Расслабляюсь, и даже вечный балаган со сверхзадачами в башкк ставится на паузу.

Правда, ненадолго.

Когда на экране появляется Морозушко, ради забавы решивший уморить холодом девицу под елью, Оливка перестает жевать и тяжко вздыхает.

Та-а-ак.

Ставлю фильм на паузу.

— Давай, боец, колись. — Прижимаю свою принцесску покрепче. — За что втащила Святозару?

Глава 2. Слово

Тимур

— За дево…

— Угум, — глубокомысленно мычу и продолжаю расспрашивать, — он тебя обидел? Толкнул?

— Хувже! — Оливка перестает шуршать попкорном и поджимает подбородок. — Он сказав, что Деда Мовоза нету! Что это дядьки певеодетые. Соврав!

Мда-а-а, Святозар, это залет.

— И ты его сразу заломала?

— Ага.

Цыкаю.

— Боец, ну мы же договаривались с тобой. Сначала переговоры, потом боевые действия…

Оливка раздраженно дергает плечиком:

— Зачем певегововы? Он вже дувак! А с дуваками не сповят! — Она стучит пальчиком себе в висок: — Умифка нет, считай кавека! Так дядя Мивша сказав.

Хмыкаю. Ну, Мишань, ну спасибо, братиш.

— А на болевой брать кто научил? Тоже дядя Миша?

Дочка довольно лыбится:

— Ды-ы.

Качаю головой:

— Оль, ну ты же девочка. Дерутся-то пацаны…

— Ну ты же не учившь! — Ее глазенки вспыхивают возмущением. — А вдвуг тебя не будет вядом…

Ох, вот это точно болевой прием.

Незаметно тру грудак, стараясь гнать от себя картинки такого будущего, где у моих дочерей никого больше нет.

Никто ведь не вечен. А у классика вообще золотая цитата есть, прям в тему: «Страшно не то, что человек смертен. Страшно, что внезапно».

Сглотнув ком в горле, целую мелкую в макушку:

— Придет время, сам тебя всему научу.

Оливка подскакивает так, что едва не опрокидывает попкорн.

— Даешь свово?

— Клянусь! — торжественно обещаю и по традиции тяну ей мизинец.

— Пап, это ввемя это увже завтва пвидет? — Оливка деловито трясет мой палец.

Хмыкаю.

— Чуть позже.

— Ва-а-адно.

Дочь довольно устраивается в подушках и щелкает пультом. Но хватает ее буквально на пару минут.

— Пап, — Оливка заглядывает вопросительно мне в лицо:

— А деда Мовоза… его, что пвавда не существует?

Эх, Святозар, Святозар. Мало она тебя лбом приложила.

Вот не люблю я врать своим детям, а из-за тебя сейчас сам себе на горло наступаю.

Давай, Беркут, выкручивайся. Вспоминаю старый фильм нулевых про срочную службу в армии. Была там одна легендарная фраза.

«Суслика видишь? А он есть».

— Ну как это не существует, Оль? А кто же в Великом Усюге живет? А письма кому мы шлем?

Мелкая задумчиво жует губу, обмозговывая информацию.

— Надо быво нос ему свомать! — выдает кровожадно.

Ну, пиздец, приехали.

— Оль, — ловлю её мятежный взгляд. — Обещай мне, что больше не будешь драться. Если тебе что-то не нравится, ты сначала говоришь об этом, и если мальчик или девочка тебя не слушают…

— По сопатке? — с надеждой восклицает она.

— Нет. Ты зовешь взрослого: меня, воспитательницу. И уже взрослые разбираются. Договорились?

Дочь громко сопит, но все же выдает:

— Вадно. Сначава гововю, потом зову… потом вомаю, — кивает сама себе, и тут же переключается: — Пап, а Дед Мовоз завтва к нам пвидет?

— Конечно, мы ведь его с тобой приглашали. Помнишь, письмо писали?..

— Ага.

— Значит, точно придет.

Еще бы он не пришел. Батя договаривался с аниматорами аж в октябре. Да-да, я уже прошаренный, что самых козырных разбирают задолго до праздника.

В конце концов Оливка задремывает у меня под боком, и в экран я пялюсь до тех пор, пока меня самого не вырубает.

Просыпаюсь от хлопка входной двери.

На часах начало десятого. Та-а-ак! Это что за пердимонокль?

Впиваюсь взглядом в старшую. Валерик шустро скидывает верхнюю одежду и, пользуясь тем, что меня взяли в заложники, тактично шурует наверх.

Вздыхаю, гася в себе вспышку тревоги. Проверяю геолокацию, трекер старшей так и находится в городе.

Нашла-таки! Ладно. Завтра поговорю с этой конспираторшей.

Подростки — головная боль всех родителей. Как говорит Оливка: «умишка ноль». Зато гонору и гормонов выше крыши.

Отношу младшую в её комнату. Полусонная Оливка переодевается в пижаму и тихо желает мне спокойной ночи.

Возвращаюсь на первый этаж и достаю из глубины кухонного шкафчика припрятанную бутылку коньяка.

Знаю-знаю, алкаши — страшные люди. Никогда не злоупотребляйте, а то я приду и выдам вам пиздов.

Но сегодня, в виде исключения полечу нервы старым недобрым способом.

Есть еще, конечно, старый и ой какой добрый секс, но с ним, как вы понимаете, мне сегодня не светит. Да и по чесноку, не светило уже охуеть как давно. С месяц на ручной диете…

Так что, «по писят» и на боковую.

Готовлю нехитрую закусь, укладывая тонкие пласты домашнего сала на черный хлеб, натертый чесночком.

Ммм, слюни уже текут.

Булькаю в стакан на два пальца. Предвкушая, делаю глоток… и выплевываю всё в раковину.

Че за хуйня?

Хватаю бутылку, откупориваю и принюхиваюсь. Запах дюже странный: прет каким-то то ли сеном, то ли землей, но точно не коньяком.

Хмыкаю, дергая подбородком.

— Ну, Валерик…

Оставляю пузырь для утренней воспитательной беседы и иду в гостиную.

Врубаю какой-то до хера раскрученный экшен и забуриваюсь в подушки.

— Вас бы, балерунов, и в реальную жизнь… — бубню себе под нос, таская из тарелки сладкий попкорн и стараясь не ржать в голосину над боевками.

Мда.

Докатился, Беркут… Не пьешь, не ебешь, сидишь, как настоящий дед, дома, в диван пердишь и с телеком разговариваешь.

Романтика тех, кому за тридцать… с нехилым таким хвостом.

Терплю еще минут десять и потом начинаю щелкать по каналам, пока не попадаю на пошленькую сценку восемнадцать плюс.

Тимурке в свободных спортивных штанах становится

Мда.

— Отбой, боец, — командую, поправляя член, и отправляюсь к себе на боковую.

Уже засыпая, думаю: «Интересно, а если я весь год вел себя хорошо, мне положена в качестве скорой помощи развратная Снегурочка?»

Глава 3. Квасота

Тимур

— Пап, ну они там ско-о-оро? — Валерик заглядывает на кухню с видом страдалицы.

Нетерпеливо щелкаю шейными позвонками, поглядывая в окно.

Вчерашний снегопад постарался на славу: сугробы — по яйца. И утро у меня началось не с кофе, а в обнимку с лопатой размером с бульдозер.

— Снега видела сколько намело? На выезде из города наверняка пробки. Едут… — говорю больше для проформы.

Ежу понятно, что с такой погодой от проебов выручит только ковер-самолет.

На всякий случай проверяю входящие. Тишина. От товарищей артистов — ни ответа, ни привета.

— Бовьной, вевнитесь! — Оливка требовательно кричит из гостиной. — У нас уковьчики…

— Бли-и-ин, еще и уколы! — Лера манерно закатывает глаза. — Мне уже надоело играть в одно и то же.

— Ну сыграйте в магазин… — предлагаю альтернативу.

— Было.

— Прятки?

— Мне что четыре?! — восклицает она обиженно, а младшая подает голос:

— Мне пять!

— Тебе четыре с половиной! — Лера тут же огрызается, высовываясь в дверной проем.

— Почти одно и товше! — По грохоту в гостиной становится понятно, что до полномасштабных боевых действий два локтя по карте.

Не-не-не, только не в Новый год.

— Лер, ну ты же старше. Не драконь ты её, — прошу и быстро вношу конструктив: — Мультики тогда включи ей, пожалуйста. Я сейчас закончу с рулькой и тебя сменю.

Валерик издает смешок. Ага. С папиной срульки грех не поржать.

— Окей, — быстро соглашается она и протягивает мне ладошку. — Можно телефон на базу?

— Нет, у него наряд вне очереди, — говорю, проверяя готовность мяса и возвращаясь к нарезке оливье.

— Ой, мне без горошка! — Лера вытягивает шею, заглядывая в блюдо.

— А чего так? — хмыкаю, строгая кубики моркови. — Боишься команды «газы»?

— Не смешно. — Дочь морщит свой хорошенький носик, а потом возвращается к нашим баранам. — Ну пожа-а-алуйста, пап!

Она добавляет в голос побольше сиропных нот, смотрит при этом так — ну чисто ангелочек.

— Дам, если скажешь, куда делся трекер.

— Потеряла? — невинно подсказываает эта хитрюжка.

— Ой ли?

Сначала нашла ведь, разведчица. А я в этот раз спрятал очень хорошо.

Лерка, быстро смекнув, что блеф провален, мгновенно переобувается в полете.

— Пап, ну это тотал кринж! — Сердито трясет розово-синей гривой. — Я уже не маленькая. Мне четырнадцать так-то, и я могу сама решать!..

Ой, знаю я, что дети в таком возрасте сами нарешать могут — волосы дыбом.

Напускаю на морду строгости и складываю руки на груди:

— Первое правило этого дома, боец?

— Папа всегда прав, — уныло рапортует Валерик.

— А второе?.. — Задираю вопросительно бровь и, выдержав паузу, сам же отвечаю: — От папы секретов нет. Никаких. Это понятно?

— Да, — тихо отзывается дочь.

Тяжко вздыхаю и, отложив нож в сторону, сгребаю ее в охапку.

— Лер, — обращаюсь к ней мягко, как только могу, перед тем, как сделать очередное внушение: — Я на твоей стороне. Всегда.

Валерик упрямо сопит мне в грудак.

— Что бы ни случилось: поругалась с подружками, мальчик бросил, деньги все на ерунду потратила, в штаны навалила…

Фыркает.

— Я всегда рядом. Прикрою спину. Люлей всем за тебя навешаю… Но я должен быть в курсе где ты, понимаешь? Или к нам давно опека не заходила в гости?

Сопение становится громче.

— Уговор?

Валерик, повздыхав еще пару секунд, кивает:

— Уговор.

Уф. Пронесло.

— И чтобы домой приходила как штык! — ворчливо дергаю ее за кончик сине-розовой дреды.

— Пап, ну сейчас всю прическу испортишь! — Валерик притворно пищит и выбирается из объятий.

Недоуменно разглядываю волосатое гнездо на её голове.

— Тут кто-то до меня уже покопался!

— Па-па.

— И, кстати, что за диверсия в моем мини-баре? — припоминаю ей вчерашний залет с чайной заваркой.

Валерик строит мордашку «я тут ни при чем».

Вытаскиваю ее смартфон из кармана спортивных штанов и машу перед ней.

— Тут тебе какой-то Кос написывает…

— Эй! Ты читал?! — возмущенно пищит дочь, пытаясь выхватить из моей руки телефон.

Принимаю руку выше.

— А надо?

Валерик в ту же секунду палит всю контору:

— Это бабушка! Она сказала, что такими темпами ты превратишься в Петровича!

Не трудно догадаться, что под Петровичем она имела в виду не лауреата Нобелевской премии.

Ох уж эти тещи. Никогда не бывают бывшими. А Паулина Анатольевна будто специально задалась целью — усложнить мою и так не шибко простую жизнь на максимум.

Сдался ей этот коньяк.

Тру задумчиво подбородок. Побриться бы надо.

— Ты случайно не знаешь, до коллекционного виски в кабинете она тоже добралась? — будто невзначай уточняю у Валерика.

Смотрю на её стремительно краснеющую мордашку и понимаю, что мог и не спрашивать.

— Всё понятно.

Теще выговор выпишу.

— Ну па-а-ап! — Валерик канючит, хватаясь за край стола. — Ты обещал!..

На кухню влетает белый игрушечный мэрс. Оливка лихо крутит руль. Хвостики на голове уже вкривь и вкось, рукав у пышного платья испачкан в каких-то розово-желтых соплях.

Бля, только не слайм!

Мэрс врезается мне в ноги, и я едва не опрокидываю на себя весь графин с водой. Холодная вода выплескивается мне на грудь и пол.

Черт.

— Ой, папочка, я не хотева! — Оливка строит умильную мордашку. — На бусики!..

— Папа и так красивый, — пытаюсь увернуться от подгона.

— Бувдешь еще кваше!

Дочь деловито манит меня к себе и торжественно вешает мне на шею пластиковый разноцветный ужас.

— Квасота!

Кидаю взгляд на отражение в вытяжке. Мда. Хуй поспоришь.

Мелкая тут же переключается на Валерика:

— Лев, ну ты куда пвопала! Я вжду, вжду тебя! — выговаривает ей, обиженно дуя губешки.

— Пять сек! — отзывается старшая. — Иди пока убери игрушки, я приду и мультики включу.

— Ува-а-а! — Ураган Оливия уносится обратно в гостиную. Судя по звукам — разрушений не избежать.

Вцепившись в гаджет, старшая тут же проваливается в переписку.

Дорезаю салат и убираю в холодильник. Барабаню пальцами по столешнице, гадая, приедут ли аниматоры.

— Пап, может, скажем ей уже, что Деда Мороза не существует?

Глава 4. Где второй?

Тимур

— Пап, может, скажем ей уже, что Деда Мороза не существует? — Лерик клацает разноцветными ногтями по экрану смартфона.

— Иди, рискни. — Киваю башкой в сторону гостиной. — Я тогда ночевать в сугроб к Федору пойду.

Качнув дредами, мол, принято, старшая продолжает строчить что-то в телефоне.

— С кем это ты там чатишься?

— Да так, — небрежно пожимает плечом.

— Уж

— Ну, па-па! — Обжигает меня взглядом и снова нырк в экран.

— Кос — это кличка?

— Это имя, — фырчит на меня Валерик, но, сдавшись, поясняет для тупых: — Его Костя так-то зовут.

Дергаю шеей.

Ага. Костя, значит. Режим «враг обнаружен» активирован.

— Одноклассник?

— Неа.

— Из твоей волейбольной секции?

— Ну щас, ага…

Тру висок, стимулируя извилины. Как они там сейчас говорят?

— Это твой крах?

Лерка закатывает глаза.

— Не крах, а краш — это раз. И он не мой — это два.

— А зачем тебе чужой? — Непонимающе свожу брови вместе. — И вообще, не рано ли ты заневестилась?

— Фу, пап! — повышает голос. — Так сейчас никто не говорит!

На этой ноте Валерик свинчивает в гостиную, оставляя меня с доброй сотней вопросов.

Не, погодите-ка, ей написывает какой-то олень, а батя даже спросить не моги? У бати, кстати, лицензия на отстрел оленей имеется. И винтовка с оптикой. И уголовный, вашу Машу, кодекс!

Так что, беги, Костя, пока цел. И до Леркиных восемнадцати лет вообще не возвращайся.

А пока… нарезаем задачи. Первая — переодеться.

Футболка противно липнет к телу. Стаскиваю её и протираю ею же лужи на полу. Лайфак от яжбати.

Второе — разобраться с господами аниматорами. Ибо батя уже потерял всё терпение и очень хочет раздать пиздов.

В момент, когда я предпринимаю очередную попытку дозвониться до актеров, раздается стук в дверь.

Робко как-то, но я бы сказал — с большой надеждой.

— Па-а-п, к нам пвишви!!! — верещит Оливка, и я бросаюсь к двери как есть — в одних спортивных штанах.

Похеру мороз.

Главное, успеть перетереть с актерами до того, как мелкая сунет за порог свой любопытный нос.

Распахиваю широко дверь и невольно хмурю брови.

Снегурка в хероборе на башке, стиснув одной рукой ворот синего пальто, испуганно таращит на меня огромные серые глазищи. На черных волосах снежинки.

Оглядываю ее сверху вниз. Странная какая-то.

Стоит и жмется. Подол платья грозит вот-вот внизу распахнуться. Зависаю на длинных белых сапогах и мелькающих коленках.

Мда.

Снегурка — одна штука. И ни следа Деда Мороза. Не, мы так не договаривались.

Медленно сатанея, втягиваю носом холодный воздух

— Второй где? — бросаю аниматорше.

— Простите, кто? — лепечет, не сводя с моей перекошенной рожи своих глазищ с коровьими ресницами.

Морщусь, припоминая имя.

— Как его там… Роман?

На лице Снегурки одна за другой сменяются эмоции.

— Ах, Ро-о-ома! — тянет нараспев. — Он, понимаете…

Снегурка мнет пальцами пальто на груди, и мои глаза невольно задерживаются на этой выступающей — неплохо так выступающей, кстати! — части тела.

Беркут, харош пялиться. Так и до конфуза недалеко.

— …он заболел, да, — несет какую-то пургу аниматорша, продолжая пялиться на меня с опаской.

И знаете, как-то резко захотелось — вот прям щас! — пробить этого болезного чепушилу с накладной бородой, нагрянуть в гости и очень нежно, прямо-таки ласково засунуть этой падле посох в задницу!

Очень. Блять. Хочется.

Но у меня дети. А еще выходной. А еще Новый год на пороге.

Поэтому я делаю единственное, на что хватает выдержки.

— Пойдем уже, и так заждались! — рычу и тяну странную Снегурку в дом.

Глава 5. Мать Тереза

Степанида

— Ой, везучая ты, Синицына! — со стороны раздевалки доносится завистливый голос Галки Тополевой. — Дома Новый год отметишь, а у меня только смена начнется через двадцать минут.

— Я дежурю первого в ночную, — «успокаиваю» ее.

Промакиваю волосы полотенцем и, завернувшись в него, иду к своему шкафчику.

— Ох и талиё-о-о! — подруга восхищенно цокает и закатывает карие глаза. — Еще и задница как у Лопез!

— Ага, только стоит не миллион, — отзываюсь со смешком и тянусь к одежде.

— Ты б завязывала уже с голодовкой, Степаш, — миролюбиво нудит у меня над ухом.

— Роме нравится, — несмело возражаю.

— Роме твоему клизму скоро приеду ставить! Ну такую фактуру портит девке!..

Фыркаю на ее каламбур.

Коллеги за спиной шушукаются. Кто-то, как я, отработал и собирается домой досыпать, кто-то зашел поболтать и поделиться последними новостями.

— Захожу я в сестринскую. А там Демидов с нашей операционной сестрой сидят воркуют и видок у обоих… будто только что занимались сексом! — Ольга Храмова, как всегда, делится самыми грязными сплетнями.

Чаще всего сгенерированными ее собственной нейросетью в башке.

— Это с Танькой, что ли? — ахает придушенно Машка Токарева, верная Ольгина подружка, и тут же начинает перетирать кости несчастной Таньке: — Дак она же старше его. И рожа у нее кобылья… и муж!

— Кому и кобыла невеста, — фыркает презрительно Ольга. — А муж чего? Не стенка — подвинется.

— Люди, может, первый раз за сутки присели отдохнуть… а ты сразу подвох ищешь. — Галка неодобрительно качает головой, поправляя шапочку. — Злая ты, Оль.

— Ну не всем же быть такими добрыми, как наша Мать Тереза, — с прохладцей отбривает она и переводит взгляд на меня.

Ну ясно. До сих пор дуется, что я ее овцой тупорогой назвала. А нечего в телефоне торчать, когда пульт горит, как новогодняя елка. Мы тогда пациентку еле откачали, а этой все — с гуся вода.

С Ольгой у нас холодная война. Как с самого первого дежурства не сошлись характерами, так до сих пор никак не притремся.

Вот не нравится она мне, и все тут.

И ведь наверняка есть у Храмовой и хорошие качества, просто их стоит поискать. Возможно, под микроскопом с кратностью увеличения — 2000.

— Степаш, ты к Егорке-то пойдешь? — интересуется Галка, когда я заканчиваю сушить волосы, свернув их в привычный узел на затылке.

Качаю головой:

— Сегодня не могу. Заглянешь к нему?

Галка ободряюще мне подмигивает:

— Конечно, не переживай. Уж найду минутку для нашего красавчика.

Да, Егорка у нас особый пациент.

В сердце привычно теплеет при мысли о нем, но меня отвлекает нарочито заботливый голос Ольги:

— Синицына, ты со своей вахтой уже пугаешь все отделение. Может, тебе в патологию перевестись? Тогда и бегать туда перестанешь каждые пять минут…

— А ты считала, что ли, минуты? — Галя тут же встает на мою защиту. — За собой бы так следила! А то в курилке по полчаса торчишь!..

— Хоспади, больно надо! — Ольга закатывает густо подведенные глаза и пожимает плечами. — Хочет человек страдать херней, кто я такая, чтобы мешать.

Ее цепкий, холодный взгляд на секунду встречается с моим.

— Только я слышала, что пацан не жилец… — бросает она будто между прочим.

У меня на секунду перехватывает дыхание.

Со всех сторон начинают шикать

— Вот же стерва! — тихо сквозь зубы цедит Галка. — Так бы и дала промеж зенок! Слышала, она… Разве можно такое говорить?

— Не слушай ее, Степанида, — неожиданно мне на помощь приходит Маша. — Она ляпнула не со зла...

Ага, просто порода такая — кусачая.

— Егорка еще всех нас переживет, — с оптимизмом проговариваю и, прихватив сумки, иду на выход. — Всем пока!

Глава 6. Снегурочку вызывали?

Степанида

Я правда верю в то, что говорю. В жизни всегда есть место чуду. И наш Егорушка уже не раз доказывал это.

— Плюнь на эту Храмову. — Галка уже в робе медсестры догоняет меня в коридоре и подстраивается под мой шаг.

— У нее на лице недоеб написан вот такими буквами! — Она растопыривает максимально большой и указательный пальцы.

Громко прыскаю, привлекая внимание коллег.

— С Ромкой-то помирились? — подруга переключается на насущное.

— Нет, — тяжко вздыхаю.

— А планируешь хоть? Или мужик с возу — и бабе легче? — Галка весело подмигивает.

— Да как-то уж привыкла я с ним, Галь, понимаешь? — Я даже с шага сбиваюсь. — Все-таки три года вместе…

— Ага, ты вон ради него как похудела — скоро рентген не понадобился. Кости и так просвечивать будут, — неодобрительно качает она головой и поднимает губы. — Мог бы как честный гражданин тебя разок замуж позвать!

— Ну не силком же его тащить? — вырывается у меня смешок.

— Нет, конечно. Ты сама-то замуж хочешь?

— Ну, вроде да…

— Вроде, да. Ну тогда тебе стоит как-то активнее лежать в этом направлении… — Галка играет бровями. — И лежать лучше в красивом белье-е-е…

— Думаешь? — тяну задумчиво, теребя прядь волос.

— Советую! Наготовь салатиков, мясца там побольше, огурчики, грибочки да под водочку…

При мысли о мясе мне остро захотелось шашлыка. Такого горяченького, сочного, еще шкворчащего. И обязательно на шампуре!

Галка, не подозревая, какие мысли у меня бродят в голове, бодро продолжает свой ликбез:

— Купи там трусики-бусики. Мужики дуреют с этой прикормки… Сюрприз ему устрой, чтоб все мысли лишние из мозгов утекли строго на юг.

Оглядываю ее ладную высокую фигуру, пышную в нужных — прямо-таки стратегических! — местах, русую косу с руку толщиной и огромные карие глаза на миловидном лице.

Да тут и без прикормки мужики шеи сворачивают на радость травматологам.

Я же рядом с Галкой чувствую себя заморенным вороненком, который диетился последние шесть месяцев ради любимого.

Десятка улетела в минус, а счастливее мы отчего-то с Ромой так и не стали. И в этом есть и моя доля вины.

— Сюрприз, говоришь? — Прикусываю губу, в голове прикидывая варианты. — Попробовать можно…

— Ну и чудненько. Удачи тебе! — на прощание желает мне подруга и сбегает на смену.

Домой добираюсь без приключений.

Ставлю будильник и на пару часов проваливаюсь в сон без сновидений. Просыпаюсь с мерзким ощущением острого недосыпа. Подушка манит прилечь до весны.

Но воля моя крепка. Правда, желание идти первой на примирение не может похвастаться такой же непоколебимой твердостью.

Все же, мы оба тогда вспылили и наговорили друг другу гадостей. И Рома, как мужчина, мог бы сделать первый шаг…

Так. Стоп.

Я наступаю этой песне на горло и еду в ближайший торговый центр.

Дальнейшие мои передвижения между отделами с нижним бельем можно описать только одним словом — хаос.

В глазах рябит от красного и черного кружева, перьев и пайеток. Пуш-апы, «анжелики», стринги, бразильяны, танго, корсеты, балконеты, бюстье…

А-а-а, спасите-помогите!

Мой энтузиазм с каждым отбракованным комплектом стремится к нулю. Но наконец я нахожу то, что надо!

— Мамочки, срам-то какой! — из меня вырывается истеричный смешок, пока я разглядываю свое отражение в зеркале.

Эффектно, что ни говори. Просто, ну о-о-очень «голо».

— Вам так идет! Последний размер, будто только вас дожидался! — голосом опытной искусительницы комментирует из-за шторки консультант.

— Беру! — решительно отрезаю все пути отступления.

В конце концов, если мы окончательно расстанемся с Ромой, то на ближайший год эрегированный член мне светит разве что в анатомическом атласе.

В сторону нового коттеджного поселка, где Рома арендовал уютный домик на все выходные, я выдвигаюсь во всеоружии.

А по приезду едва не стону от разочарования. Снега здесь не в пример больше, чем в городе. И мне приходится бросить машину, притулив ее рядом с чьим-то огромным джипом — да простят меня соседи! — и к конечной точке маршрута передвигаться на своих двоих.

Снег под шпильками подозрительно поскрипывает, как бы намекая, что один неверный шаг — и я вместо свидания поеду в травматологию. Кокошник опасно сползает на глаза, вынуждая всякий раз ловить его, вместо равновесия.

Мороз кусает не только щеки, но и проворно лезет под расшитое узорами пальто Снегурочки, полы которого по задумке швеи должны красиво разлетаться при ходьбе и показывать богато украшенное нижнее платье.

Ага. Только вот платья у меня там нет. А из богатой вышивки — снежинки! Три штуки. По одной на каждое срамное место. Зато красивые!

На крыльце с облегчением выдыхаю и тяну дверь на себя. В доме тепло и негромко играет музыка.

Набираю побольше воздуха в легкие, чтобы крикнуть что-то вроде «тук-тук, Снегурочку вызывали?», и пораженно застываю с открытым ртом.

На обувнице стоят замшевые сапожки. И размерчик явно не Ромин. Да и не мой тоже.

Улыбка медленно стекает с лица, когда до меня доходит, что мой парень явно не один дома.

«Может это сестра приехала в гости?» — обнадеживаю себя, но тут из глубин дома до меня доносятся восторженные вскрики, больше похожие на вопли брачующихся бабуинов… и надежда моя покидает чат.

Как в дурном сне прохожу в сторону спальни, толкаю слегка приоткрытую дверь и вижу это…

Мда.

Снегурочку тут явно не ждали.

Глава 7. Клубничка

Степанида

В немом удивлении смотрю, как на моем парне задорно скачет рыжая девица.

Мозг, от такого зрелища впавший в шоковое состояние, зачем-то фиксирует разнузданность позы, хаотично разбросанные вещи, блюдо с клубникой прямо на кровати и бутылку шампанского на полу.

Вот на последней я почему-то зависаю. Убрать бы ее на тумбочку, а то неровен час поскользнуться, упасть и…

Знаете, какая у наших травматологов любимая шутка про инородные предметы в прямой кишке? Плохо кончил.

Рома, порыкивая, шлепает рыжую бестию по голому заду, вынуждая ту перейти с рыси на галоп.

С громкими стонами любовнички приближаются к финишу. Изменщик зачем-то берет крупную ягоду и запихивает рыжей в рот.

И тут я не выдерживаю:

Ну подавится же.

А дальше все происходит в лучших традициях черных комедий.

Девица с визгом подпрыгивает едва ли не на метр и приземляется на место стыковки.

Слышу характерный треск.

Рома, раскрыв в немом крике рот и выпучив глаза, хватается за самое ценное.

Его рыжая наездница, с клубникой за щекой больше похожая на бурундука, вскакивает с кровати и наступает аккурат на брошенную бутылку.

Матрицу смотрели? Ну вот тут почти то же самое. Только на этот раз Нео не повезло со спецэффектами.

Размахивая руками и ногами, Бурундучиха успевает схватиться за полотно гардины и, сдернув ее с окна, с глухим шлепком ударяется голой задницей об пол. Она громко ахает — не задница, девица! — и следом судорожно дергает головой.

Глаза у нее тоже выпучиваются, а лицо вдруг приобретает ярко-малиновый окрас.

— Ах ты ж ёкарный бабай!.. — ругаясь, подбегаю к ней.

Все-таки пошла клубничка не в то горло. А я предупреждала.

Прием Геймлиха выходит — загляденье, и через секунду ягода вылетает изо рта несчастной.

Бурундучиха громко закашливается, изменщик Рома ей вторит с брачного — тьфу ты! — с развратного ложа.

— Вам асфиксия шутка какая-то, что ли? — рявкаю на обоих, а потом переключаюсь на Рому: — Ты б ей еще баклажан в рот запихал. Хотя..

Стреляю глазами в его отекшее фиолетовое хозяйство.

— Идочка, помоги!.. — стонет Рома, баюкая в ладошках кривой член.

Девица, охая и ахая, пытается встать с пола, но только болезненно кривится, выдыхая с мукой:

— Я, кажется, позвоночник сломала.

— Ну, копчик это еще не весь позвоночник, но тоже жопа, — философски замечаю я. — Вас как зовут?

— Д-даша, — стонет она, прикрывая срам шторой.

— Вы пока не поднимайтесь, Даша, — доброжелательно говорю ей. — В случае перелома вам еще долго предстоит лежать и стоять. И соблюдать полный половой покой.

И нет, я не злая. Просто, блин, почему это происходит со мной?

— А вы кто? — очень своевременно задает вопрос рыжая и немного помятая Даша.

— Снегурочка же! Вот зашла на огонек, думала, детишек поздравлю, а тут вы…

Тяжко вздохнув, стаскиваю опостылевший кокошник и беру с тумбочки Ромкин мобильник.

— Идончик, это не то… — хнычет он, но я одним взглядом останавливаю весь его поток лживого красноречия.

— Конечно, не то, мой хороший… Алло, скорая?

Обрисовываю диспетчеру ситуацию и иду на кухню за льдом для Ромы.

Внутри как-то подозрительно пусто. Ни тебе истерики, ни болей за грудиной. Разве что капелька злорадства, что в ближайшее время Роме не грозит стать половым гигантом. А месть? О, это не про меня. В конце концов, изменщик уже наказан.

Через полчаса бригада скорой грузит на носилки обоих — Рому с его баклажаном и несчастную Дашу с ее орехом, — а я желаю им счастливого пути.

Во всех смыслах.

Глава 8. Боже, какой мужчина!

Степанида

Вернувшись к машине, с изумлением смотрю на огромный сугроб, выросший аккурат по стекло багажника.

Фак!

Кто такой умный прошелся грейдером и завалил выезд? Мне эту кучу чем сдвигать?

И не вырулить — рядом припаркован тот самый мощный внедорожник, одна фара которого стоит, как моя месячная зарплата.

Я бы хлопнула в раздражении руками, но приходится только топтаться на месте и злобно пыхтеть, поглядывая на сугроб и запахивая посильнее пальто на груди.

В пылу оказания Пэ-эМ-Пэ (первая медицинская помощь — прим. автора)рыжей Даше я даже не заметила, как лишилась пуговицы. И теперь мои девочки, укрытые только кружевом со снежинками, так и грозят высунуться наружу и оценить обстановку.

Дрожа от холода — ткань-то моего зимнего наряда тонюсенькая! — прикидываю, есть ли у хозяев черного джипа лопата. С таким клиренсом любой сугроб — чепуха. А вот моей пузотерке не позавидуешь.

Пару раз пинаю колесо монстра. Стучу по лобашу. Безрезультатно. То ли мои пинки-тычки сигналке как слону дробина, то ли владелец ее банально не включил, решив — в новогоднюю ночь только сумасшедший рискнет угнать у него из-под носа такого гиганта.

За высоким забором не понять — кто-то вообще видит меня?

Во время моих зажигательных танцев у джипа, нижнее безобразие со снежинкой тоже решает просверкать на всю улицу, и мне приходится забраться в холодный салон своей Ласточки.

Ежась, проворачиваю ключ в замке зажигания и сразу же включаю попогрев. Еще пять томительных минут я дрожу вместе со своими тремя снежинками, костеря на все лады дорожников.

Мне домой надо! А тут это…

Ладно, где наша не пропадала.

— Давай, Степашка, потихоньку, — бормочу себе под нос и страгиваюсь назад.

С третьей попытки моя Ласточка резво взбирается на снежную кручу.

— Да! — ликую я, поддавая газку.

Но не успеваю насладиться триумфом, как машину резко дергает вниз…

— Ай! — испуганно пищу и вопреки всем заветам моего инструктора по вождению зажмуриваюсь.

Скрежет, грохот, какой-то противный хруст и тишина…

Распахиваю глаза, оценивая обстановку.

Ну-у-у.

Прогнозы «писят-на-писят».

Из хорошего: все живы и никто не пострадал… кажется.

Из неблагоприятных прогнозов: я тут застряла надолго.

Задница моей Ласточки теперь неприлично высоко задрана, а капот закрылся по самые ноздри в рыхлый снег.

Задний привод передает привет и вхолостую прокручивает колеса.

Наружу рвутся непечатные слова вперемешку с истеричном смехом.

— Будь проклят тот день, когда я села за баранку этого пылесоса! — с чувством выдаю крылатую фразу и падаю лбом на руль.

Хочется побиться пару раз об пластик — исключительно ради стимуляции мозгового кровообращения, но я лишь громко дышу.

Так. Какие варианты? Тут теперь одной лопатой не обойтись. Нужно что-то посерьезнее. Или кто-то с руками из надежного места… Из плеч!

Поднимаю голову и пару секунд медитирую на высокий забор, черного монстра, торчащего манифестом маскулинности — не явно не девочковая игрушка! — а потом напяливаю кокошник и решительно покидаю салон.

Мне нужны мужские руки. И желательно не отдельно от тела. Бу-га-га!

Я без проблем попадаю на территорию чужого участка и замираю, прислушиваясь, не бежит ли ко мне со всех лап здоровенный алабайка. Естественно, чтобы поиграть, а не куснуть меня за попу.

Не подумайте, я очень люблю собак. Но только сильно издалека.

Фух! Пронесло.

Пару ударов сердца, и я устремляюсь по расчищенной дорожке к крыльцу. Шпильки скользят по тонкой наледи. Стараюсь поймать равновесие, сильнее стискивая пальцами ворот. Пальто эксгибициониста распахивается при каждом шаге.

Мамочки, стыд-то какой!

Кокошник съехал на затылок, грозя вовсе свалиться. Кажется, его я нацепила в надежде отвлечь «руки-из-плеч» от разврата ниже подбородка.

Взлетаю по ступенькам.

Из окон дома льется теплый свет, и я с

Напротив стоит мужик. Голый.

Э, в смысле, в одних штанах! Если не считать разноцветные бусы на шее предметом одежды.

Некстати вспоминается Галкино «трусики и бусики», и я едва не булькаю от приступа неуместного смеха.

Мы с мужиком молча пялимся друг на друга. Он на меня так, будто я враг номер один. Я же — в полном шоке.

На вид ему лет сорок… может, меньше. Внешность? А хрен знает.

Мой мозг, оглушенный обилием всех этих мышц, перекатывающихся под загорелой кожей, отказывается анализировать и подмечать детали.

«Боже, какой мужчина!» — пропеваю в своей голове, уперевшись взглядом в широкую грудную клетку с порослью коротких волосков и парой росчерков застарелых шрамов.

Мужик делает глубокий вдох и чуть устало, с такой приятной хрипотцой спрашивает:

— Второй где?

Ась?

Перевожу взгляд на суровое лицо. Наконец отмечая, что у дяденьки красивые зеленые глаза. А уж взгляд — капкан. Не отпускает.

— Простите, кто? — ляпаю первое, что приходит в голову.

Мужик недовольно морщится.

— Как его там… Роман?

— Ах, Ро-о-ома! — протягиваю я.

И когда только они успели зазнакомиться? Хотя, какая теперь разница, если Рома мчится на всех порах в больничку.

— Он, понимаете…

Как бы поделикатнее описать Ромино счастье, свалившееся ему аккурат на половой орган?

— …он заболел, ага, — подбираю максимально лайтовую формулировку.

Мужик как-то нехорошо прищуривается. Его взгляд, как прицел, упирается мне четко в лоб, и я резко вспоминаю о цели своего визита.

Но едва я открываю рот, чтобы обрисовать ситуацию и попросить о помощи, как мужик хватает меня своей горячей, как кипятильник, рукой.

— Пойдем уже, и так заждались! — ворчит и конвоирует меня в дом.

Простите, что?!

Глава 9. Срам

Степанида

Едва я переступаю порог, как мне навстречу с громким визгом вылетает ураган в розовом.

— Пвишви! Пвишви!!! — кричит малышка, но, разглядев меня, резко останавливается на полпути.

Следом за ней в коридор выходит девочка постарше с гнездом из пушистых дредов на голове.

Наступает напряженная тишина.

Я вообще мало понимаю, что происходит. В голове зудит писклявым комаром: «Мне же только спросить!»

— Ты не Дед Мовоз, — тихо произносит малышка.

Ее бровки сходятся вместе, а на личике проступает обиженное выражение.

— Папочка? — обращается она к тому грозному дядьке с бусами, что затащил меня сюда.

Растерянно туплю, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Гхм-гхм, — красноречиво покашливает «папочка», складывая руки на могучей груди. У него при этом так играют мышцы и ходят желваки, что мне становится чуточку тревожно.

Может, ну нахер эти руки из плеч? Что я, сама не справлюсь? Щас как вызову эвакуатор, как… прожду его пару часов на морозе. Как околею до синих соплей… и с переохлаждением поеду в приемный покой к Ромочке под бок.

Бр-р-р.

Мои верхние снежинки при этой мысли жалко сжимаются. Не хочу!

Малышка продолжает выжидательно смотреть на меня.

Пауза затягивается, а дело явно попахивает керосином.

Так, Степашка, надо спасать ситуэйшен!

— Конечно, нет, — произношу как можно доброжелательно, поправляя кокошник. — Я его внучка!

Аккуратно присаживаюсь перед крошкой. Подол — зараза такая! — чуть распахивается, и я быстренько поправляю его.

— Внучка? — малышка подходит чуть ближе. — Ты Снегувочка?

— Ага! — радостно киваю, а сама бросаю вороватый взгляд на мужика.

И тут же ловлю ответный. Тако-о-ой внимательный и красноречивый, что я вмиг покрываюсь жаркой краской.

Он видел? Ну нет же?!

Мужик задирает бровь, мол, какого банана.

Ы-ы-ы! Видел!

Срам. Срамосятина!

— Тебе жавко? — участливо интересуется девочка.

— У вас очень тепло, — лепечу я, мечтая сгореть со стыда.

Малышка неожиданно кладет ладошку мне на щеку и удивленно восклицает:

— Ты такая ховодная! А почему? Ты из снега? А ты не вастаешь? — сыпятся из нее вопросы. — Папа потвогай!

Нет уж, папа, стойте на месте! Не надо меня трогать!

— А где Дед Мовоз? Почему ты одна? — продолжает допытываться крошка.

— Он очень спешил к тебе, но нам пришлось разделиться, — сочиняю я на ходу.

— Ваздевиться?

— Да. Наши сани увязли в сугробе. Дедушка что-то сильно расстарался в этом году. Видела, сколько снега намело?..

— Да-а-а. Это он своим посохом вовшебным?..

— Ага. Обычно, дедушка стелет хорошую дорогу для нашей тройки с бубенцами…

Боже, остановите меня!

— Но в этот раз самые неспокойные из лошадок — Вьюга с Метелью — не поделили что-то, сорвались в галоп и утянули сани в самый глубокий сугроб. Чуть мешок с подарками не потеряли…

— А что же дедушка? Упав?

Невольно умиляюсь. Ты же моя переживательная душа.

Все-таки так искренне жалеть могут только дети.

— Нет, с дедушкой всё в порядке. Рассердился, конечно. Поворчал на ретивых коней. Да разве на таких управу найдешь? Теперь тянут дружно сани из снежного плена, а меня отправили вперед. Предупредить, что дедушка задерживается.

Ага. Начальство не опаздывает.

Пока я несу эту волшебную чушь, дядька с бусами успевает разжиться футболкой и прикрыть свое мускулистое ликалепие.

Уфф, а то так и инфаркт заработать можно.

— Упвава? Она потевялась? — ахает крошка, распахивая глаза и хватая отца за руку. — Папочка, пошви искать! Он у меня самый сивный! Пвавда, папа?

По лицу папы понимаю, что если он и выйдет наружу, то только ради того, чтобы закопать в сугробе одну болтливую Снегурочку.

— Нет, милая, управа — это не вещь, — как могу пытаюсь объяснить ребенку значение слова. — Это… м-м-м, когда кто-то ведет себя плохо, а тебе очень надо, чтобы он слушался, и ты…

— Вемнем по товстой попе? — радостно подсказывает она мне.

Я едва не проглатываю свой язык. Красноречиво впиваюсь взглядом в папашу, мысленно ставя галочку в графе «неблагонадежен».

Глава 10. Мужиканище и Федя

Степанида

— Кхм… — кашляет он в кулак. — Это не то, что вы поду…

— А подавочек ты не принесла? — перебивает дочка. — Он тяжевый, да?

Вопросительно смотрю на отца семейства, моментально растеряв внутреннюю свирепость.

— Оливия, может, покажешь нашей гостье елку? — он неожиданно приходит мне на выручку.

Оливия, значит?

— Какое у тебя красивое имя, — прохожу следом за малышкой в гостиную. С нами идет и старшая девочка.

— Ага! — восторженно кивает Оливия. — А это Валевка!

Подросток показательно закатывает глаза:

— Сама ты Валерка! Я Лера, — представляется она.

— Очень приятно, — брякаю на автомате.

В ответ Лера фыркает и утыкается в смартфон.

Самый сильный папа, привалившись плечом к дверному косяку, наблюдает за мной давящим взглядом.

Зеркалю с немым месседжем: «Ремнем по толстой жопе? Серьезно?!» и мстительно пририсовываю еще одну галочку к его портрету.

Да, потому что могу!

— А это наша евочка! Пвавда, квасивая?

Улыбаюсь уголками губ, оглядывая богато украшенное дерево.

— Очень!

— Садись! — Оливия за руку подводит меня к дивану.

— Вот, смотви, это моя машина! Тут мовжно кнопочки навжимать всякие… А это котик!.. Это бевка! У нее еще овешки быви, но я потевява… — она по очереди приносит мне игрушки.

— А это куква, товко я ее чуток поствигва! Но папа сказав, что так давже вучше!..

Я в ужасе от этой плешивой версии солдата Джейн, но стараюсь не показывать виду.

И мысленно только ставлю и ставлю галочки.

Мама-то куда смотрит?

— Оливка, ты не забыла про стишок? — аккуратно интересуется тот самый эректус.

— А, точно! — Малышка карикатурно хлопает себя по лбу. — Мне надо табуветочку…

— Олик, давай без нее

— Ну, папочка! Я акуватненько!

— Почитай рядом с елочкой, — мягко торгуется он.

— Нет.

— А рядом со Снегурочкой, сидя на диване? Стоя? Сидя в машинке? У меня на руках?

Малышка только вертит на все предложения головой.

— Нет! Мне надо та-бу-вет-ку!

— Ага, ты уже один раз с нее грохнулась, — хмыкает Лера. — Обойдешься.

— Не обовдусь! — Оливия рассерженно топает ножкой.

— Вот шлепнешься, опять нам ехать в больницу. А там сегодня всем ставят уколы!

Да если бы… вот клизмы сифонные — только в путь.

— И ставят, и ставят им градусники, — бормочу под нос, втыкая в папашу метафорические галочки на манер копий. А этот толстокожий стоит, ухмыляется.

Мужиканище!

— Па-па! — взвизгивает Оливия. — Ну это же непвавда!

— Правда-правда! — раззадоривает сестру Лера.

— Оль, может, прочитаешь стишок без табуретки? — все-таки вмешивается в разборки отец.

— Ну это не тот ва-а-айб! — расстроенно вопит она и явно собирается зареветь.

Капец.

И я больше не выдерживаю, встаю и подхожу ближе к этому… мужиканищу, что доводит детей до слез.

— Принесите стул, я её подстрахую, — говорю ему тихо.

— Вы не знаете, о чем просите, — также тихо выдыхает он, качая головой. — В прошлый раз был вывих…

— Всё будет хорошо, — говорю спокойно, как если бы это был мой пациент. — Я знаю, как вправлять вывихи. Я медсестра.

— Нехило нынче Снегурочек укомплектовывают, — удивленно хмыкает он.

При этом смотрит на меня так внимательно, что мне снова становится жарко.

— Тимур, — неожиданно представляется мужик и протягивает мне ладонь.

— Федя, — брякаю без задней мысли.

Брови Тимура взлетают к линии роста волос.

— Оригинально!

Угол его рта дергается, как если бы спазмировало лицевую мышцу.

Ну вот. Теперь он явно думает, что я издеваюсь, но в этот момент вопль Оливии срабатывает, как стресс-фактор, и мы с Тимуром переключаемся на новую задачу.

И вот радостная Оливия, раскачиваясь как маятник, с чувством рассказывает стишок, а я крепкой хваткой удерживаю ее от знакомства с полом.

Дальше мы водим хоровод, громко поем про роды елочки в лесу, и я на какой-то момент отключаюсь от действительности. Ловлю это ощущение праздника в семейном кругу и наслаждаюсь, напрочь забывая, зачем я вообще сюда пришла.

Когда малышка отвлекается на подаренную ей пони, я устало приваливаюсь к косяку, невольно копируя позу Тимура.

— Вы молодец, Федя, — скупо хвалит он меня, не забывая сверлить своим взглядом-прицелом.

— Рада стараться, — отвечаю, ощущая, как последние силушки покидают меня.

Эх, сейчас бы в кроватку да на часов двенадцать спать.

— Агентство у вас, конечно, оставляет желать лучшего, — продолжает он.

— Какое еще агентство?.. — непонимающе переспрашиваю, но ко мне подлетает Оливия.

— Ваз! Два! Тви! Евочка гови! — радостно вопит она, и елка, подключенная к умной колонке, зажигает гирлянды.

Красиво.

Любуюсь переливами разноцветных огней.

Я даже елку не ставила в этом году.

— Федя — это ваше сценическое имя? — вырывает из созерцания напряженный голос Тимура.

— Ага, — быстро отвечаю, радуясь, что не ляпнула: «Нет, эпизодическое. Вызванное острым приступом кретинизма».

Так, всё. Баста, карапузики.

Детеныша порадовали? Ну и отлично. Пора и честь знать, и что-то придумать с машиной…

— Ну вот мне и пора! — обращаюсь к Оливии.

— Увже? — она расстроенно поджимает губки. — А как вже чай? Папа, давай Снегувочку угостим чаем с конфетками!

Ой, я конфет сто лет не ела. Проклятая диета! А сейчас аж прям захотелось.

Но взгляд Тимура очень красноречивый, поэтому я качаю головой:

— Нет, милая, чай я не буду.

— Все-таки вастаешь? — расстроенно. — А вульку?

Вулька это что?

В этот момент я как раз глубоко вдыхаю носом и с удивлением выдаю:

— Э-э-э, Тимур, у вас что-то горит?

Глава 11. Враг себе?

Тимур

Как угорелый влетаю на кухню, где уже всё затянуло сизоватым дымком.

Дергаю дверцу духовки, черный дым тут же устремляется к потолку. От едкого запаха гари слезятся глаза.

— Да вашу ж Машу!

В запаре забыв про прихватку, берусь за край раскаленной формы.

Ах, ты ж блядь!

Форма с грохотом падает на пол. Разбивается на кучу осколков, разбрызгивая вокруг кипящий жир. Ебаная срулька закатывается куда-то под стол.

Пиздец.

Трясу обожженной рукой, оглядывая свиное побоище.

— Пап, что случилось?

— Папочка!

Мои девчонки уже рвутся в бой.

— Отбой тревоги! — командую, поспешно выставляя ладонь. — Стойте там. Тут стекло кругом… нам только порезов не хватало для полного счастья.

Оливка испуганно выглядывает из-за Валерика. Но, слава яйцам, ни та, ни другая не двигаются с места.

Зато про третью зрительницу моего кулинарного шоу я уже и забыл.

— Где у вас аптечка? — Медсестричка Федя аккуратно ступает мимо осколков и деловито оглядывается.

— Да само пройдет.

— Ага, знаю я таких «самопроходилов», — ворчливо отзывается, подходя вплотную и захватывая мою кисть своими маленькими, но цепкими ручками. — В гнойном каждый третий — молчун-терпила. Это у вас, мужчин, базовая прошивка такая? Не оторвало же до локтя и ладно… Так, что у нас тут?

Хмыкает и поднимает на меня свои серые глазищи.

— Ожог у вас, Тимур Батькович!

А я на секунду чувствую себя пацаном, который ради таких глаз готов пройти пешком до Луны и обратно.

Красивая ты девка, Федя. Имя только придурковатое, но кто из нас без прибабаха?

— Пенка от ожогов есть? — Федя строго сводит свои выразительные брови.

— Масло есть, облепиховое… и сливочное, — отвечаю.

Аптечек с доме сверхкомплект, да и я сам обучен оказывать первую помощь.

Но сейчас захотелось подразнить красивую Федю.

— Ну точно одна прошивка! — картинно закатывает глаза. — Спасибо, хоть про скипидар не вспомнили. Ладно. Суйте пока под воду. Холод сейчас организуем.

И вот я сижу за столом. Прижимаю к руке мокрое

Топот наверху подсказывает: Валерик грамотно выполняет возложенную на нее задачу по отвлечению младшей.

Снегурка Федя в своем красивом наряде убирает последствия моего проеба, а я пялюсь на нее и чувствую себя, как дурак на именинах. Ибо счастлив до усеру.

А знаете почему?

Да потому что вид — закачаешься.

Ага. Особенно, когда Снегурка забывает запахнуть верх наряда, и на меня глазеет то одно, то другое дивное полушарие ее подружек.

Ах, хороша!

Низ ее платья тоже, кстати, нехило так будоражит раздраконенное воображение. Особенно, когда полы слишком сильно распахиваются, оголяя то одну, то другую ножку! В этих белых сапожищах они бесконечные какие-то. Вот эти бы ножки, да на плечи…

Ух!

А там уже дело за малым: взять на таран и только вперед.

Замечтавшись, ощущаю дискомфорт в своем южном секторе. Тимурка рвется из трусов, желая показать себя даме во всей, так сказать, боевой раскладке. И мне, поерзав, приходится приложить холодный перец к другому своему… перцу.

Вот вообще щас не вовремя!

— Болит? — Федя, заметив мою гримасу, тут же бросает свое занятие и спешит ко мне.

— Нет, нет, все в порядке! — поспешно заверяю ее. Голос сел, и я хрипло каркаю: — Продолжайте… гхм… у вас очень хорошо выходит…

Эротично, я бы добавил. Но не буду.

Что я, враг самому себе?

Глава 12. Снежинки

Тимур

Федя с подозрением смотрит на меня, но, слава яйцам, берется за совок.

— Мусорное ведро под раковиной, — подсказываю ей.

Снегурка распахивает дверцу и неожиданно падает в ошибку. В смысле, замирает, гипнотизируя ведро.

И че там?

Медленно она склоняется и, вытащив за горлышко пузырь оскверненного коньяка, переводит говорящий взгляд на меня. Мол, и ты, алкаш, тут чего-то еще изображаешь из себя?

— Это не то, что вы думаете, — брякаю я.

Снегурка Федя аккуратно, двумя пальчиками, ставит бутылку на место и захлопывает дверцу.

— Да я и не думала, — пожимает плечиками, а у самой вид, как у тех теток из опеки.

— Чай там, — хмыкаю и перец с хозяйства убираю.

Брови на хорошеньком личике взлетают вверх.

— Оригинально, — тянет. — А сахар у вас в банке из-под специй?

— Ага. Рядом с уксусом, перелитым в бутылку из-под газировки и с надписью «выпей меня», — язвлю скорее по привычке.

Ну в самом деле, че такова? Я не запойный дебошир, с которым детей опасно оставлять.

Блядь.

Невольно вспоминается первый раз, когда по науськиванию тещеньки к нам пришли две тетки и водили тут своими жалами, пытаясь найти хоть один повод отобрать у меня детей.

Телефон издает громкую трель и начинает елозить по столу.

Заглядываю в экран и морщусь, будто хлебнул того самого уксуса.

Теща моя драгоценная. Будто подслушав мои мысли, набаяривает с настойчивостью коллектора.

Она ж не угомонится.

— Слушаю, Паулина Анатольевна, — устало буркаю в трубку.

— Вы где? — сходу начинает она допрос с пристрастием.

Вот очень хочется ответить в рифму, но тогда — война. А я обещал себе в новом году карму не портить, поэтому выдаю спокойно место дислокации:

— Дома, где ж еще.

— Дома? — на кой-то черт переспрашивает теща.

Нет, блядь, съебались из страны, как твоя дочуня!

При мысли о бывшей жене раздражение привычно начинает бродить внутри, как щедро сдобренные сахаром дрожжи.

Делаю глубокий вдох и мычу как телок:

— Мгм.

Ибо на языке один мат-перемат вертится.

Достала меня эта семейка!

— У вас все в порядке? — голос тещи взлетает на пару октав вверх. — Я звоню-звоню, никто не отвечает!

Ну ёк-макарёк!

— Я же вам ответил.

— А Лера сбросила! Два раза! — с обидой.

Закатываю глаза.

Ну, Валерик! Кто ж так тактически проебывается?

— Как мои девочки?

Девочки мои, и точка. Но этот вечный спор не для телефонного разговора и нежных ушей всяких Снегурочек.

— Всё в порядке, Паулина Анакондо… э, то есть Анатольевна.

— Ты там пьешь, что ли?

Молчу. Просто, блядь, молчу и дышу по квадрату.

— Как Оливия? Не болеет?

Ой, вот не сглазила бы, грымза старая!

Пока я раздумываю, как ответить, снегурка Федя гремит посудой в раковине.

— Оставьте, я сам, — бросаю ей.

— У вас кто-то еще дома? — тут же в динамике оживает теща.

— Аниматор у нас, — коротко отбиваю. — С наступающим, Паулина А-на-толь-ев-на. Всех благ. А Валерии я передам, чтобы трубки брала.

Слава яйцам, у мелкой пока только часы с маячком.

Я сворачиваю разговор и поднимаю взгляд на Федю.

— Простите, не хотела мешать, — покаянно склоняет голову.

Хмыкаю. Нашим беседам с бывшей тещей, которая с упорством Бэ-Тэ-ЭРа лезет в нашу жизнь, может помешать только ядерный взрыв.

— Нормально всё, — отмахиваюсь и двигаю к ней. — Ладно вам, посуду мыть тут еще надумали.

— Ой, стекло же! — пищит. — А вы босиком!

И так обличительно это произносит, что мне становится смешно.

— Не переживайте, у меня шкура толстая, как у носорога.

Забираю Федин инвентарь и уношу в кладовку.

— Сейчас робота запущу, и всё нормально будет. Разрешите?..

Федя делает шаг в сторону. Краем глаза вижу, как она, покачнувшись и взмахнув руками, с тихим «ах» летит носом вперед.

Инстинкты срабатывают раньше мозга. Разворачиваюсь и ловлю ее, крепко прижимая к себе.

— Порядок! — говорю по привычке, глядя в расширенные от страха глаза Феди.

— Пу-пуговица, — испуганно лепечет она, ручонками своими меня сжимая.

«Где ты тут пуговицу нашла, чтобы поскользнуться?» — хочу брякнуть, но тут мой взгляд смещается ниже ее подбородка, на шею.

Скользит по светлой коже.

И еще чуть ниже…

А там!..

— Снежинки? — вырывается у меня.

Глава 13. Будем знакомы

Степанида

Я в немом шоке пялюсь на Тимура, а он откровенно пялится на моих девочек.

— Снежинки? — выдает удивленно с хрипотцой.

Хочется заорать в голосину, как тот самый жирный сурок в горах: «А-а-а-а-а!»

Но вместо крика из меня вылетает задушенное «ы-ы-ы», и я замираю в крепких тисках Тимура, как пойманная в лапы большого кота синичка-истеричка.

И у этого кота ну очень голодный взгляд. А руки-утюги прожигают во мне дыры прямо через ткань распахнувшегося пальто-эксгибициониста.

Чертова пуговица, ты что натворила, а?

А ты чем думала, Степа, когда этот порно наряд выбирала?

Повисает неловкая пауза, в которой, клянусь, слышно, как в моей бедовой голове, спешно расползаясь, визжат самые стыдливые тараканы.

— Гхм.

Тимур первым приходит в себя, и, мазнув напоследок ну очень горячим взглядом по моим вершинкам, без лишних слов отпускает меня.

А я? А что я? Стою, дура дурой, сжимая полы пальто-предателя. Варюсь в кипятке и

Но перед этим желательно устроить хозяину дома сеанс локальной амнезии, чтобы забыл мое бесстыдство, как страшный сон.

— Ты бы… Федя, не бегала в таком виде по морозу, — выдает задумчиво Тимур.

И я даже не спорю с неожиданным переходом на «ты». После такого шоу еще и закурить можно.

— Застудишь… самое ценное, — добивает он меня.

Моим ценностям стоит только позавидовать — столько внимания они давненько не получали. Да еще все разом!

— Я… я дико извиняюсь! — выдавливаю из себя.

Дар речи явно сбежал вместе с тараканами.

— Это все виница пуговата… Э-э-э, то есть пуговица… Я как-то так, а она… И вот!

И легким движением руки брюки превращаются…

Молодец, Степка! Не пропадешь!

Ты тут всего пару часов, а уже продемонстрировала мужику всё, чем матушка природа наградила! Мдэ.

Тимур, не подозревая, какие дебаты устроили в моей голове оставшиеся тараканы, только хмыкает:

— Кто ж такие наряды… ненадежные одевает к детям, а, Феденька?

Так-то «надевает», но у нас тут и не слет филологов.

— А кто сказал, что я к детям шла! — вспыхиваю в ответ.

— А к кому мы шли? — ехидненько так.

— Так к вам!

У него от удивления вытягивается лицо.

— Ко мне?

— Ну не совсем к вам! — завожусь, как папин раритетный запорожец и начинаю бухтеть. — Подошел бы любой мужчина с этим… как его?.. Набалдашник такой с круглой головкой…

Из башки вместе с тараканами напрочь сдуло название этой фиговины, на которую трос цепляют.

— Это ты так член называешь?

Че-го?!

Какой еще член? Он подумал, что я?.. Что я из этих?!

А и правда, Степ, чего это извращенец Тимур так переполошился? Ты ж пришла в костюме тиранозавра, а не секси Снегурочки!

Пока я тут обтекаю, Тимур успешно продолжает сеанс шоковой терапии:

— Я что-то не припомню, чтобы заказывал себе новогодний релакс с окончанием…

Давлюсь воздухом на вдохе.

Едрит твою налево и кружку Эсмарха мне в зад! Каким еще окончанием?!

— Да я вообще не такая! — повышаю голос в допустимом диапазоне.

Не дай, Гиппократ, услышат дети и прибегут сюда. А тут Снегурка полуголая орет на их батю, что она не путанит.

— Все так говорят.

Ы-ы-ы! Да он же специально!

Пыхчу раздраконенным ежом и вдруг вспоминаю название той самой кривой фигулины:

— Фаркоп!

Тимур взирает на меня, как на умалишенную.

— Мне на букву пэ?

— Вам исключительно на хэ!

Забывшись, я резко всплескиваю руками, и полы пальто тут же расходятся, демонстрируя полупрозрачное безобразие.

Хозяин дома как по команде опускает глаза ниже красной линии.

— Ай! Вы чего делаете? — верещу, судорожно прикрываясь ладонями. — Хватит пялиться!..

— Да я бы рад! Но оно само! — издевается этот гад. — Как выпрыгнет, как выскочи-и-ит…

Вот же гадство.

— Отвернитесь! В конце концов, это неприлично… вот так вот… глазами…

— Ой, сказал бы я, Федя, что такое неприлично, — вещает мне широкая спина Тимура довольным голосом. — А лучше бы показал…

— Эм, кстати, я не совсем Федя.

Хмыкает.

— Охотно верю. У Феди такого… гхм, арсенала быть по определению не может, — Тимур на секунду замолкает и продолжает с тем же весельем: — Если дело происходит не в Тае. Там боевые вертолеты на каждом шагу могут встретиться…

— Боевые вертолеты? — зачем-то переспрашиваю.

Ну ясно же, что какая-то пошлятина.

— Ну, это когда сверху девочка, а внизу мальчик с пипиркой, — охотно просвещает меня Тимур. И так ехидненько: — У тебя, надеюсь, нет такой приблуды? А то я не разглядел…

Ах, не разглядел он!

Вот как бы стукнула по этой самой широкой спине в отместку.

— Зовут-то тебя как, Снегурочка?

Настает мой черед фыркать перед тем, как сознаться:

— Степанида.

Тимурова спина выражает крайнюю степень удивления.

Очень выразительная она у него, ага. Такую бы спинищу да в театр, все бы уписались от восторга и орали браво.

— Степка, значит?

Тимур косит в меня зеленым глазом и, убедившись, что все снежинки надежно прикрыты, а боевые вертолеты не угрожают его подтянутому за… в смысле тылу, разворачивается и протягивает мне ладонь:

— Ну, будем знакомы, Степа.

Глава 14. Удар ниже пояса

Степанида

— Ну, будем знакомы, Степа, — Тимур с улыбкой протягивает мне ладонь.

Вкладываю свою и отчего-то по-девчоночьи балдею от того, как моя ладошка утопает в его огромной лапище. Надежно и крепко.

Очень некстати вспоминается шутка урологов о связи размера ладони и размера мужицкого естества. Мол, если ладонь большая, то и ниже пупка всё солидно. А как оно на практике — молча ржут, интриганы.

Щеки откровенно печет, когда мой нехитрый анализ заканчивается на фразе «да оно ж в меня не влезет!»

Ой, слышали бы меня наши гинекологи. Подняли бы на смех.

Признаться, у Ромы с оснасткой было так себе. Он вечно по этому поводу комплексовал и даже делал эпиляцию, чтобы его сокровищетамбыло похоже на гордого жирафа, а не забитого страуса, выглядывающего из кустов.

Интересно, у Тимура там жираф или страус?

Ай! Ой! Степа, а ну вернись обратно из этих эротических дебрей!

— Ага, — мяукаю я, не способная вытравить из головы дурные мысли.

Очень вовремя мне на глаза попадается выглядывающая из-под стола обгоревшая головешка.

— Кхм. Тимур, ваше мясо там… кажется, того. Умерло.

Морщится, отпуская меня и ероша волосы на затылке.

— Мда, с праздничной свининой вышел эпичный проеб. — Дергает квадратной челюстью. — Ладно, это всё лирика. Федь… э-э-э, Степа, ты что-то говорила про фаркоп… Кстати, ничего, что на ты?

Да уж поздно пить Боржоми, когда весь товар, так сказать, лицом показала. Ага. И лицом, и передом.

Качаю головой.

— У меня… в общем, — мнусь, подбирая слова. — В общем, сани мои застряли. Ну и мне как-то надо их теперь из сугроба вытащить.

Тимур задирает вопросительно бровь:

— Сани? В сугробе?

— Ага. Японские такие сани. Рядом с вашим монстром…

Считаю разноцветные бусины в его ожерелье, избегая насмешливого взгляда.

— Что ты ж сразу не сказала? — Тимур накидывает на плечи объемную куртку цвета хаки. — А мы тут тебя припахали…

— Да мне не сложно.

— Ну-ну. Пойду гляну твои… сани.

Возвращается он через пару минут в крайней степени удивления.

— У меня только один вопрос: как?

Развожу руками:

— Очень домой хотела.

— Есть женщины в русских селениях, — тихо цитирует он.

— Так ты поможешь? — с надеждой смотрю на Тимура.

Но он быстро эту надежду у меня отбирает одной лишь фразой:

— Час назад ледяной дождь прошел. У тебя сани в глазури толщиной с палец.

Издаю полный разочарования стон, хватаясь за голову.

Ы-ы-ы. И

— Такси? — рассуждаю вслух.

Им же любой апокалипсис — и друг, и брат, и ценник, умноженный на три.

— Женщина, тебе жить надоело? — свирепо смотрит на меня Тимур. — Там каток.

Черт.

И что делать? Возвращаться в Ромино гнездо разврата?

У-у-у, нет! Ни за какие деньги! Я лучше пешочком дошкандыбаю до города… как раз к дежурству успею.

— Вот что, Степа, — Тимур нарушает тишину. — Оставайся у нас. Утро вечера мудренее.

Остаться? Здесь? С ним?! В смысле, с ними.

— Но… но я… — начинаю, но тут по лестнице с визгом спускается сначала младшая Тимуровна, а следом за ней и старшая.

— Останься-я-я! — Оливия обнимает мои ноги, умоляюще заглядывая в глаза. — Останься с нами. Ну, пожа-а-авуста-а-а!

Малышка едва не плачет.

Боже, это удар ниже пояса.

Ну как вот такой отказать? Да и ведь правда, куда я сейчас пойду?

Ген авантюризма во мне битый-перебитый. Снегурочка с сюрпризом — это мой потолок.

Но прямо сейчас что-то тянет меня согласиться.

Глава 15. Опять!

Степанида

С улыбкой склоняюсь к крошке и доверительно ей сообщаю:

— Знаешь, я могла бы ненадолго задержаться. До полуночи, но должна признаться тебе…

Тимур предостерегающе супит брови.

Не надо нервничать, я ж не зря березы и пни в театральном кружке играла. Тоже кое-что умею.

— Только это большой секрет!

Глазенки Оливии расширяются от предвкушения.

— Я Снегурочка только один день в году, когда Старый год уступает место Новому.

Малышка хмурит брови точь-в-точь как Тимур.

— Это сегодня?

— Да, верно.

— А потом ты вастаешь?

— Нет. Я не растаю. — Ну какая же она милашка! — Просто в другие дни я ничем не отличаюсь от тебя.

— Ты товже ходишь в садик и ешь кашу?

— Я ведь уже взрослая, а в садик ходят маленькие детки. Но я умею варить кашу и хожу на работу, как твой папа.

— Так ходишь?

Оливия ручкой трогает мех на моем рукаве.

— Нет, — улыбаюсь ей. — Я надеваю обычную одежду, чтобы никто не понял, что я Снегурочка.

— Как камуфьяш! — восхищенно ахает Оливия.

— Умничка!

Я буквально чувствую, как от облегчения отпускает Тимура.

Бросаю на него короткий взгляд.

Ну вот, а ты боялся!

Подумав, крошка с подозрением вопрошает:

— А тебя так и зовут Снегувочка?

— У меня есть и другое имя. Степанида. Но можно и просто Степа.

У Валерии вытягивается лицо, зато Оливия не сдерживает радости:

— Папа, ты свышав? Как квасиво!

Малышка манит меня и громко шепчет на ухо:

— Степа, а ты товже какаешь?

Едва не прыскаю от смеха.

Слышу, как сверху кряхтит Тимур и Валерия издает короткие выдохи «пыф-пыф».

Смешно вам? Между прочим, у многих с этим самым проблемы! Или вы думаете, клизмы просто так придумали.

Сохраняя невозмутимость пня, торжественно сообщаю:

— Тоже.

Поднимаю глаза на Тимура и попадаю в капкан его взгляда.

Только попробуй заржать!

— Ну что, бандитки, встретим праздник вместе со Снегурочкой? — обращается он к дочкам.

— Да! Да! Да!

Валерия бросает на меня хитрый взгляд и пожимает плечиком:

— Я не против.

— Ува-а-а!

Оливия прыгает от радости, и ее два хвостика задорно взлетают вверх.

— Только мне бы во что-то переодеться. — Сжимаю ворот пальто.

— А у меня повно одешвды! — радостно пищит Оливия, но быстро сникает. — Товко она на тебя не ввезет. Валев?

— Ой, не смотри на меня так, — хмыкает ее сестра. — Это к папе все вопросы.

Логично. Он же меня сюда притащил.

— Папочка! У тебя вже есть одевшка?

Да, папочка. Поделитесь немножко.

В конце концов, по вашей милости я тут светанула своими бесстыжими снежинками.

В большой светлой ванной, сложив стопку выданной Тимуром «одешки» на тумбу, смотрю на свое отражение в зеркале.

А там — мама дорогая! — тетя из фильмов для взрослых.

И как меня угораздило купить это?

Это не белье. Это разврат полнейший.

Тонкое как паутинка кружево ничего не скрывает, а только подчеркивает все положенные анатомией и не сожженные диетой выпуклости.

И я вот это все ликалепие… Тимуру прям под нос сунула. Нате, любуйтесь.

Ы-ы-ы.

Щеки мгновенно заливаются краской.

Надо остудиться.

Включаю воду и умываюсь, убирая свой папуасский макияж.

В зеркале снова отражаюсь привычная я… только в секси версии ниже подбородка.

Что-то ты темнишь, подруга.

Себе-то уж можно признаться, что это не битый ген авантюризма в тебе проснулся и потому ты согласилась остаться.

Просто чьи-то горячие объятия и вау-какие взгляды расплавили одну липовую Снегурочку. И она чуть не стекла лужицей на пол.

Да-да. Так и было.

Ой, все!

Надо искать во всем плюсы, Степашка.

Ты в тепле, задницу на улице не морозишь.

Да. Это несомненный плюс.

Компания, опять же, подобралась просто чудесная. В отличие от изменщика бывшего.

Это вообще жирнющий плюс. Как говорится, как Новый год встретишь…

Подмигиваю своему отражению.

И, кстати, о заднице. Ее-то как раз Тимур не видел.

Сплошные плюсы, ну!

Дверь неожиданно распахивается.

— Слушай, я тебе вместо шортов трусы… — начинает Тимур и резко осекается.

Что, опять?

Глава 16. Сердечная реанимация

Тимур

А-ху-еть!

Готов свой броник заложить, меня так давно не выносило от одного вида обнаженной женщины.

Пискнув, Степа юлой изворачивается и прижимает одну ладошку к груди, вторую — как раз на третью снежинку. В зеркале магнитит взгляд попа-сердечко в прозрачных трусах.

Ее кожа моментально приобретает розоватый оттенок, и я зачем-то представляю, что именно такая — румяненькая от возбуждения — она лежит подо мной после оргазма.

Вдоль позвоночника — огненный вал. Прошивает крестец и с гудящим напряжением наполняет яйца.

Отбой, боец!

Резко поворачиваю голову в сторону, лишая себя обзора. Прочищаю горло и выдаю хрипло:

— Гхм, прости.

Боковым, один черт, вижу охуительный силуэт.

— Стучаться нынче не принято? — мяукает возмущенно Степа.

— Да я по привычке. — Ерошу ежик на затылке и зачем-то добавляю: — Если что, я ничего не видел… снова.

Это проеб, Беркут.

По шороху догадываюсь, что футболку Степа уже напялила.

Точняк. Она ей как платье. Всю красоту закрыла. А оно, один хуй, у меня уже на подкорке.

Как вот теперь не удрочиться на снежинки?

— Вот, держи, — протягиваю ей леггинсы. — Валерик из своего фонда выделила. Получше батиных трусов…

Степа фыркает, но шмот у меня забирает.

— Ладно… это, пойду я… — растеряв добрую половину слов, эвакуируюсь наружу. — А то щас там мои бандитки дом подожгут.

— У тебя, что, спички в свободном доступе? — удивленно смотрит на меня Степа.

— Нет, конечно. Но у меня очень талантливые дети.

На кухне рулька торжественно водружена на стол. Прямо на

— А чего она ваявась? — Оливка театрально разводит руками.

Действительно. Хули этот кусок обугленного дерьма там лежит.

— Моя хозяюшка, — чмокаю мелкую в макушку.

Ну хоть полдома не разобрала отверткой, уже хорошо.

Окидываю взглядом пространство.

— Валерик где?

— Вугается с кем-то, там, — Олик пальчиком указывает на входную дверь.

Уж не с Костей ли?

Выглядываю на крыльцо и уже собираюсь рявкнуть в стиле яжбати про куртку и шапку, но засовываю язык в жопу.

Потому что мой ребенок стоит, обняв себя ручонками, и горько плачет.

На морозе! Без куртки, блядь. И без шапки.

Ну, Костя, ну, погоди!

— Быстро в дом, — рычу, мечтая накрутить щенку уши.

Каким бы я ни был проработанным папкой, а в такие моменты забрало падает за секунду.

Никто не смеет обижать моих девочек!

Дочь понуро плетется обратно.

— Лер, ты вот чем думаешь? — с порога начинаю ей греть мозг. — Пневмония тебе шутка какая-то? Голая выпрыгнула на мороз!

Валерик только сопит, шмыгая соплями, и смотрит волчонком.

— У тебя голова только для дредов, Лер? Из-за какого-то сморчка…

— Пап, отстань! — огрызается в ответ, а слезы снова катятся и катятся по щекам.

Ну, пиздец-приехали!

— Лева, ты пвачешь? — к нам подбегает Оливка и пытается обнять сестру.

— Отстань! Отстаньте вы все от меня!

Мелкая моментально считывает ебаный вайб и надувается от обиды. Подбородок дрожит, в глазах стоят озера слез.

Степанида появляется как раз в тот момент, когда я уже морально готовлюсь к армагеддону.

Уж лучше бы зомби-апокалипсис.

— Тимур, — тихо окликает она меня и качает головой.

А я что? Я ее, что ли, до слез довел?

Киплю, пережевывая внутри сочные матюки.

— Милая, — Степа мягко привлекает к себе Леру.

И моя дочь — колючка, что терпеть не может все эти пожалелки! — поддается.

— Пойдем, умоемся, — она продолжает ее ласково заговаривать. Лера коротко кивает. — Вот и умница.

Перед тем как уйти вслед за Валериком, Степа делает большие глаза и обращается ко мне:

— Здесь нужна не шоковая терапия, а сердечная реанимация.

Эй, родители, тоже передергивает, когда кто-то лезет со своими непрошенными советами к вам?

Вот и я ненавижу. Это моя семья. Мои дети. Никто не знает их лучше меня.

Но под мягким взглядом серых глаз я сдаюсь.

Степа с Лерой уходят наверх. Оливка, остро чувствуя настроение сестры, понуро опускает голову.

— Эй, чего киснем? — подхватываю малышку на руки. — А кто на стол мне поможет накрывать?

— Я?

— Конечно, я же без тебя не справлюсь.

— Эх, папочка, — тяжко вздыхает она, поглядывая на меня. — Такой бовшой, а всё никак не научившься. Пойдем!

Прячу улыбку.

Моя генеральша.

Папке бы тоже не помешала сердечно-легочная реанимация. Но я согласен и на простое «рот-в-рот».

Да кто ж даст?

Глава 17. А вдруг это судьба?

Степанида

— Не надо так на меня смотреть, — обиженно бурчит Валерия, возвращаясь в свою комнату с полотенцем в руках.

Потеки туши превратили ее в пандочку. Маленькую раненую пандочку.

— Как?

Лера падает на кровать, сажусь рядом, занимая место в ее ногах.

— С жалостью! — выпаливает и прижимает к лицу руки. — Ненавижу эту чертову жалость.

— Это не так. Мне не жаль тебя, Лер, — говорю спокойно.

Она тут же убирает ладони от лица и заинтересованно смотрит на меня.

Да-да, детка, это шоковая терапия по-синицынски. И, в отличие от методов твоего папки-рубаки, с более тонкой настройкой.

— Мне не жаль тебя, — повторяю, аккуратно подбирая слова, — потому что я тебя понимаю.

Немой вопрос в заплаканных глазах.

— Да, понимаю, Лер, — грустно развожу руками. — Мальчики, что в пятнадцать, что в тридцать ведут себя одинаково. И также одинаково делают нам, девочкам, очень больно.

Шмыгнув носом, Лера садится и понуро опускает голову на колени. Даже ее розово-голубые дреды, и те поникли.

Маленький птенчик.

Экран ее телефона загорается от входящего уведомления. Лера хватает телефон, но тут же кривится и отбрасывает гаджет в сторону.

Сообщения продолжают сыпаться, но она больше не делает попыток взять смартфон в руки. Только супится все сильнее.

Краем глаза смотрю на экран. На заставке Лера и какой-то мальчик. Надо понимать, что тот самый.

«Эх, Вася, Вася…»

Вот сейчас нужно действовать очень осторожно. Практически — операция на открытом сердце в полевых условиях.

Одно неверное движение, и всё.

— Это твой мальчик? — спрашиваю тихо, кивая на телефон.

— Он не мой, — тут же пылит Лера, поднимая заплаканное лицо, и добавляет убито: — Теперь уже точно. Он с Ленкой замутил. А меня тупо френдзонил…

У-у-у. Да этому «Васе» точно клизму надо! Кто же так делает?

— Знаешь, меня тоже сегодня бросил мой молодой человек, — признаюсь.

— Гонишь! — Лера опасно щурит глаза.

— Нет, это чистая правда.

Эй, взрослые, никогда не принижайте проблему своего ребенка. Даже если вам кажется, что она не стоит и выеденного яйца. Поверьте, для маленького человека масштаб его личной трагедии может быть больше вашего. Ведь у него у еще нет опыта и багажа знаний.

Да и вспомните себя в детстве, в конце концов! Что, все были до хера проработанные?

Моя тетка всю жизнь мне говорила: «Чего сопли развесила? Не помер никто».

Да, в ее представлении, только смерть заслуживала искренней скорби, и уж точно никак не моя любимая Барби, которую она накануне отдала соседской девочке.

Я уверена, что Лера через пять-десять лет даже не вспомнит, почему так сильно рыдала из-за этого мальчика.

Но сейчас ей больно, и все, чем я могу помочь, это пережить ее вместе.

Поэтому искренность на максимум:

— Мы с ним вместе были три года.

— Три? — ахает Лера, а в глазах наконец-то появляется любопытство.

— Большой срок, правда? — легонько толкаю ее плечом. — А недавно мы сильно поссорились. Если честно, я уже думала, что и не помиримся больше. Но все-таки решила попробовать помириться и к нему сегодня приехала. Хотела сюрприз устроить. Нарядилась Снегурочкой, ресницы одни клеила полчаса!..

Закатываю глаза, мол, зацени мою жертву, а Лера тихонько фыркает.

— Вы не помирились с ним?

— Нет. — Качаю головой. — Оказалось, что он… уже замутил с другой. Мы окончательно расстались, и я...

— И ты пришла к нам.

— Да, пришла к двум замечательным девочкам, у которых всё в жизни впереди.

Я мягко обнимаю Леру, покачивая:

— Уверена, он еще локти будет кусать.

Валерия благодарю обнимает меня в ответ.

— А знаешь, в чем еще я уверена?

Лера удивленно вскидывает глаза.

— Что твой мальчик обязательно тебя найдет и никогда не отпустит! И он точно не будет обижать тебя. Или френдзонить.

— Где я такого встречу?

— Судьба

Мы еще так немного сидим, каждая думая о своем.

— Пойдем? — поднимаюсь и подаю Лере руку. — Нас там уже потеряли, наверное.

Валерия кивает и вдруг шкодливо так улыбается.

— Степа, а ты, получается, сейчас свободна?

— Получается, что так. А что?

— Да так, ничего, — произносит довольно и вкрадчиво так добавляет: — Просто, папа у нас тоже свободен…

Невольно улыбаюсь, спускаясь вслед за Лерой.

Ох, уж эти детки-сводники.

Но стоит мне столкнуться взглядами с Тимуром, как мое собственное сердце начинает истерично биться.

Степаш, а вдруг это судьба?

Глава 18. Однозначно

Тимур

По первому этажу разносится аромат куриного шашлыка из аэрогриля. Да, не праздничная свинина, но лучше, чем ничего.

В гостиной уже накрыт стол, Оливка деловито подпихивает под каждую тарелку салфетки. Перемигиваются искусственные свечи, бросая мягкие блики на приборы.

— Квасивенько, — доча восхищенно вздыхает.

— Молодчик. И что бы я без тебя делал?

— Фто-фто? Певмени бы ев и в диван певдев, — повторяет она мою же фразу.

— Эй, это взрослые разговоры, — грожу ей пальцем. — Подслушивать нехорошо.

— Ну фто вже мне девать, есви ухи у меня есть? — Оливка театрально всплескивает руками, едва не задевая кувшин с морсом.

Убираю его от греха подальше, а то с моей маленькой катастрофы станется перевернуть тут все за секунду.

— Не ухи, а уши, — поправляю.

— Ты вже сам так сказав Мивше.

— Вот именно. Мише, а не тебе.

— И ты ешь певмени. И певдишь, — продолжает гнуть свою линию защиты дочь.

— Да, — с тяжким вздохом соглашаюсь.

А чего поделать? Логика-то железная. Доказательная база тоже к носу подведена.

Пельмени домашние в морозилке имеются. С пердежом, думаю, и так всё понятно. Еще не научилось человечество эту функцию жопы отключать.

— Но я бы не стал об этом всем рассказывать. Понимаешь?

Хотя, судя по последним тенденциям и той хрени, что периодически оказывается в ленте запретграма моей старшей дочери, человечество ждет тотальный пиздец.

Скоро эти, прости-хоспади, блохеры будут показывать на весь интернет, какую кучу дерьма они насрали, и рассказывать, какое оно на вкус.

Куда мы катимся?

— И Степе товже? — приходит к каким-то своим умозаключениям Оливка.

— И ей тоже.

Особенно ей. Боюсь, такими умелками я ее точно не впечатлю. Разве что домашними пельменями, но и это не факт.

А ты хочешь, Беркут?

— И в шадике? — Оливка задумчиво стреляет глазками.

— Да. В садике пересказывать взрослые разговоры тоже не надо, — бубню.

— Позвно! — с улыбочкой.

Да моя ж ты красота.

Ладно, пельмени и пердеж это еще куда ни шло. Зато теперь понятен взгляд воспитухи… такой немножко охуевший.

Мне в кошмарном сне снится тот раз, когда она так аккуратненько отвела меня в сторону и спросила, всё ли нормально у нас дома.

Честно, я тогда не сразу вкурил в ее расспросы. А потом, когда она рассказала, как Оливка на обеде научила всю группу компот хлебом занюхивать, я чуть в осадок не выпал. Нерастворимый, блядь.

Позже выяснилось, что в гостях у моих родителей ребенок играл на детской площадке. Там же на скамейке отирались местные алкаши. И если бы эти твари просто тихо-мирно сидели, а не бухали. Дочь очень быстро просветилась культурой пития. Ну и понесла ее в массы…

Блядь. Я таких пиздов давно не раздавал. Нашел этих местных аборигенов и очень популярно объяснил, где они окажутся, если еще хоть каплю в рот возьмут в общественном месте. Пусть травятся подальше от моего ребенка.

А Оливии объяснил, что такие вещи повторять за чужими дядями нельзя и даже опасно.

В гостиную влетает Валерик, отвлекая меня от нелегких папских дум. На лице улыбка.

Фух. Можно выдыхать.

— Порядок? — тихо уточняю у Степаниды.

Кивает и загадочно улыбается.

— Давайте, девчонки, усаживайтесь к столу.

Мои бандитки тут же начинают дележку, кто сядет рядом со Снегурочкой, но до драки дело, слава яйцам, не доходит. Обе быстро смекают, что можно зажать Степку с обеих сторон.

Эх, батя бы тоже не отказался зажать… особенно после урагана из снежинок.

— Ой, а я без платья… — растерянно произносит Степа, переминаясь с ноги на ногу.

Подмигиваю ей, легонько подталкивая в спину.

— Падай. У нас тут всё фу по-простому.

— Я товже не хочу пватье! — Оливка подскакивает с дивана, как пружинка.

— А кто мне сегодня сказал, что ни за что его не снимет? — хмыкаю. — И даже угрожала в нем лечь спать.

— Певедумава, — пожимает плечиками моя бандитка.

— Ну, вперед тогда, боец.

— Степа, пойдем! — мелкая хватает за руку Степаниду и тянет за собой.

Генеральша.

Конечно, со старшей она ходила, а с мелкой нет. Не порядок.

Наша гостья со смешком идет за подпрыгивающей Оливкой.

— Она красивая, правда, пап? — тихо сообщает мне Валерик.

Как по команде стреляю глазами в Степкину узкую спину и аппетитно покачивающиеся ягодицы.

Мне пиздец.

Сглатываю и выдаю на автопилоте:

— Очень.

— И не за-а-амужем, — тянет нараспев Лера, хитро поглядывая на меня. Чисто лиса.

— И ее парень, кстати, сегодня бросил.

— Что за разговорчики? — хмурю брови.

Дочь тут же строит невинную мордашку.

— Так, к слову пришлось.

Надо бы сделать ей внушение — не лезть в чужую личную жизнь. Но я подзависаю, зачем-то фиксируя эту информацию.

Бросил? Такую женщину? Еблан! Однозначно.

Глава 19. Не тупить

Тимур

И был тихий семейный вечер. И снег торжественно падал за окном, наметая сугробы…

Ой, блядь, да кого я обманываю?

У Беркутов и тихо?! Вы угораете, что ли?

Оливка за эти десять минут успела смахнуть картофельное пюре с тарелки себе на колени, залезть на стол и таки опрокинуть кувшин с морсом. Ну и на десерт поцапаться с Валериком из-за горбушки хлеба.

— Это мой куфок! — ревет она, пытаясь ущипнуть сестру.

— Возьми другой, в чем проблема? — старшая выглядывает из-за Степы и равнодушно пожимает плечом.

— Отдай!

— Хочешь я с тобой поделюсь? — осторожно пытается вклиниться между сестрами Степа.

— Нет! Я хочу то-о-от!

— А я его уже облизала! — Валерик подливает керосинчика, высовывая язык.

— Дува!

— Сама такая!

— Ы-ы-ы! — орет Олик и хлопает ладошкой по тарелке.

Попадает аккурат в оливье. Брызги сметаны и шрапнель из горошка и колбасы разлетаются во все стороны.

Ощущаю шлепок чего-то холодного на щеке и шее.

— Ой!

Оливка, вся в белых брызгах, с бесенятами в глазах смотрит на меня.

— Я нечавяно, папочка.

Ну, конечно.

Хмыкаю и утираюсь салфеткой.

— Эй, твой горох мне в тарелку попал! — кипит возмущением Валерик, брезгливо гоняя вилкой зеленую горошину.

— Так тебе и

— Гхм-гхм! — окликаю младшую.

— А! Ой! — Она стреляет глазками в Степу и невинно продолжает: — Квасивая бувдешь… как папа. Степа, а пвавда мой папа квасивый?

Степанида от такого пердимонокля громко закашливается:

— Я… кха-кха… я не…

Бросает в меня взгляд, мол, Тимур, помогай.

— Папа очень красивый, — выручаю Степу и под смешки детей корчу страшную рожу. — Особенно по утрам.

Смех становится еще громче, Степа присоединяется к общему веселью.

Под шумок нахожу в хлебной корзине ту самую вожделенную корку и кладу на тарелку младшей.

— А еще папа справедливый и очень строгий… и сейчас кто-то пойдет спать без торта, если будет и дальше папку сватать.

— Эх, ва-а-адно, — Оливка, быстро раскидав перспективы, тяжко вздыхает, и даже хвостики, аккуратно причесанные явно Степиной рукой, уже не так воинственно топорщатся.

— Так ведь и помвёт… бобывём, — громким шепотом доверительно сообщает она Снегурочке. — Жавко вже.

У той так забавно вытягивается лицо, что я реально жду пожалелок.

— Тимур, у тебя есть проблемы со здоровьем? — играя бровями, подкалывает она меня.

Ага. С потенцией. Ее расцвет в штанах угрожает мне апоплексическим ударом.

— Здоров как бык.

— Вот видишь, Оливия, с папой всё в порядке, — с ласковой улыбкой обращается Степа к дочери. — Переживать не о чем.

Подперев ладошкой щеку, под ржач Валерии дочь изрекает:

— Беспевтекстиняк. Повный.

* * *

Оливка засыпает ближе к одиннадцати, и я отношу дочь наверх.

— Есви Дед Мовоз пвидет — буди, — нарезает она мне напоследок задачу.

Валерик помогает Степе убрать со стола тарелки и загружает их в посудомойку.

Они о чем-то шепчутся, хихикая, и я вдруг ловлю тот самый, простихоспади, вайб.

Семьи. Дома. Уюта. Своей женщины рядом.

От этого открытия мотор за грудиной вдруг начинает троить и разгонять кровь быстрее.

Я отвык быть с кем-то, кроме моих девочек. Ага, бобыль, как он есть.

Степа вдруг ловит мой взгляд и так мило смущается, что я чувствую себя пацаном на первом свидании, которому фартануло не по-детски.

Стою и пялюсь на нее, как дурак.

— Пап, спокойной ночи, — Валерик подходит и неожиданно обнимает меня.

Ага. Подросток в пубертате. Батю обнимает.

Да завтра точно зомби апокалипсис ебнет.

— Добрых, — хриплю, вспоминая, как держал ее, совсем крошку, на руках.

Боже, четырнадцать лет пролетело, как один миг. Боюсь, моргну — а какой-нибудь задорный хер уже тащит ее под венец.

Бр-р-р.

— Она такая классная! — Валерик воодушевленно шепчет мне на прощание. — Не тупи, пап, ну.

И смывается, хитрюга, пользуясь тем, что я тут от чувств разватрушился.

Мы остаемся со Степой одни.

— Как рука? — интересуется, закусывая пухлую губу.

— Порядок, — выдыхаю пересохшим горлом.

Лучше, чем весь я, однозначно. Мне будто коктейль Молотова всандалили, и теперь тело выдает странные реакции.

Онемение языка. Дрожь в конечностях. Розовый туман перед глазами. И болезненная тяжесть в паху.

Хуевые, если честно, симптомы.

Потому что так я себя не чувствовал уже как лет двадцать с гаком.

Щас-то чего происходит, а, Беркут?

— Скоро Новый год, — тихо произносит Степа.

И, бля, ебаните мне с вертухи, но мерещится в этих словах какой-то подтекст.

Такой, знаете, с рейтингом шестнадцать плюс…

А хочется-то развратных восемнадцать плюс, да, Беркут?

Да, бля!

— Шампанское будешь? — предлагаю, опасаясь сдохнуть от сперматоксикоза.

— Оно такое же, как тот чай под раковиной?

Ехидна. Но, пиздец, какая очаровательная.

Сожрал бы.

— Обижаешь, — подмигиваю ей.

Просто в оружейный сейф ни дети, ни Анакондовна никогда не заберутся.

Разливаю шипучку по высоким фужерам.

— За что будем пить? — Степа изящно покачивает свой бокал и так таинственно улыбается, что мне бы прям щас ее не сожрать.

Кое-как усмиряю тело-машину и хриплю:

— Давай за знакомство?

Не тупить, да, Валерик?

Сделаем.

Глава 20. Страшилки

Степанида

Фужеры издают мелодичное «дзинь», и я делаю глоток. Пузырьки шампанского тут же настырно лезут в нос, заставляя поморщиться.

Тимур хмыкает, глядя на мою гримаску, и протягивает свою широкую ладонь:

— Тимур Беркут. Тридцать семь. Тренер по греко-римской борьбе. Имею звание мастера спорта, богатый матерный лексикон и дохуя опыта.

Борьба. Надо же.

Смотрю на Тимура по-новому, будто накладывая на его черты фильтр. А ведь действительно первое, что я оценила — как красиво сложен Тимур.

— Хорошая профессия. Теперь моя очередь?

Он поощрительно мне кивает, подливая в бокал шипучки.

— Степанида Синицына. Двадцать семь. Медсестра. Званий нет. Но я мастер по самокопанию. А еще откликаюсь на Степашку, — произношу весело.

— Принято.

Снова пьем по глотку.

— Тут разведка боем донесла, что ты сейчас свободна.

Ну, Лера! Ну, артистка!

Откинув голову, смеюсь легко и беззаботно, а потом со всего маху напарываюсь на взгляд Тимура.

В Сочи в июле были? Солнце палящее помните? Так вот, это он его придумал.

Мне вмиг становится так жарко, что я одним глотком осушаю фужер.

— Есть такое, — взяв под контроль разбушевавшиеся эмоции, тихо признаюсь. И тут же выпаливаю: — А ты?

Тимур спокойно отвечает:

— Разведен, воспитываю двух дочек. Обе умницы-красавицы. Последнее — в маму. Я на рожу не шибко смазливый…

— Ты к себе слишком суров. Нормальная рожа. Ой, в смысле, нормальное лицо. Мне даже нравится.

Захлопываю рот.

Степа, тебя в какую степь понесло? Ты сейчас договоришься, и этот нормальный по всем признакам мужчина засунет в тебя свой детородный орган.

А я и не против. Кажется. Хи-хи.

Степа, да ты с двух бокалов в дрова?!

— Расскажи мне о своей работе. Сложно, наверное? — не очень ловко перевожу я тему, но Тимур как будто ведется.

— По всякому бывает. Чаще всего, конечно, нервно и геморройно, но бывает и весело, если юмор не усох в зачатке.

Или позволяет тебе, глупышке, так думать. А сам, как котище, подбирается к тебе все ближе. А потом — ам! — и съест тебя.

Ой, на здоровье!

Пьянь ты, Степа. Бесхребетная.

Хи-хи.

Соберись, тряпка!

— Не каждый решится, — качаю головой. — Быть тренером — большая ответственность. К каждому нужно найти свой подход, я бы не смогла. Все-таки педагоги святые люди.

— Я не святой, — хмыкает он весело, — но идейный, ага.

— У вас и соревнования, наверное, есть? — блещу познаниями. — Часто приходится уезжать?

— Когда как. Я привык, — отвечает Тимур, находясь в опасной близости от пьяненькой меня.

— А что случилось с браком? — ляпает мой язык.

Ой!

— Время для страшных сказок, а? Хочешь сказку, Степа?

Я чуть не брякаю, что хочу всего и сразу и можно без хлеба. И вообще, я в зюзю. Ценой неимоверных усилий храбро удерживаю врага за

Тимур разливает в мой бокал остатки шампанского, а потом пружиняще встает с дивана.

— Не, такие вещи надо не под шипучку рассказывать. Никуда не уходи.

Да я вообще тут — дровяная недвижимость. Ноги-руки как ватные, в головушке полный штиль, а тело превратилось в тряпочку.

К возвращению Тимура я кое-как собираю себя в кучку. Он расставляет на столе роксы, тарелочку с дольками лимона. С треском скручивает крышку с бутылки коньяка, и я ляпаю:

— О, чаево сной? В смысле… снай, то есть чай!

Господи, как стыдно-то!

И я еще подозревала человека в пьянстве! Да мне самой пора бригаду вызывать.

Мне достается ну очень внимательный взгляд, а затем Тимур убирает один из стаканов и наполняет только свой.

— Кушай лимончик, — протягивает мне дольку. — На чем я остановился?

— Никуда не уходи, — шевелю своим размягшим мозгом.

— Точно! Как хорошо, что я нашел тебя на диване, а не в сугробе, — подкалывает он меня.

Ха-ха. Очень смешно.

Грызу кислый лимон и завидую бычьему здоровью Тимура вкупе с его реактивным обменом веществ.

— Про сказку, ага. Ну, слушай страшилку. Родился Тимурка, рос не по дням, а по часам. Выучился, по профессии первые шаги стал делать. И встретил девушку. Как водится, умницу-красавицу. Влюбился, женился. Детишек заделал, — шутливо рассказывает Тимур, покачивая в руке рокс с коньяком.

— А через девять лет «душа в душу» мой брак дал трещину. Такую, знаешь, с Мариинскую впадину… Или это театр? А впадина Марсианская?

Задумываюсь, честно пытаясь вспомнить название.

— Там точно на «эм»? — жалобно блею. — Может, на «пэ»?

— Да, похеру, короче, — отмахивается Тимур и делает глоток.

Я под шумок тоже пью шампанское и заедаю это дело лимончиком.

— Развелись мы. Детей она отдавать отказалась категорически, собиралась за кордон с ними уехать. Но тут уж я не дал разрешения. Какого только говна в свой адрес не выслушал. И жизнь я ей сломал, и счастью личному с немцем мешаю, и деток-то мучаю. Вот только фрицу ни в одну форсунку не уперлись мои дети. И эта дурища быстренько переобулась в полете и притараканила их обратно.

Бедные девочки. Представить страшно, что чувствовала тогда Лера. А Оливия вообще была крошкой!

Как таких людей земля носит?

Кажется, последнее я произношу вслух, потому что Тимур криво ухмыляется:

— Успешно, как показала практика. Не думай, я не обиде. Я обожаю девчонок. Но иногда очень тянет лишить бывшую родительских прав. Потому что своих не бросают.

Я невольно испытываю к нему уважение.

— Из тебя вышел замечательный папа, — произношу тихо.

— Ага. Батя с прицепом.

— Это не прицеп. Это твой локомотив, — поправляю его. — Дети… они делают с нами невозможное. Без единого приказа побуждают идти вперед.

Мысли невольно переключаются на Егорушку.

Как ты там, маленький?

Его тоже бросила мама, отказавшись сразу после рождения. И судьба у мальчишки незавидная. Если не найдутся те, кто захочет усыновить ребенка с кучей патологий.

Если. Ключевое слово «если».

— Совсем, Снегурочка, приуныла, да? — участливый голос Тимура возвращает меня в уютную гостиную, погруженную в полумрак.

К мужчине, который неожиданно волнует меня. И волнение это приятным теплом отзывается аккурат под третьей снежинкой.

Неловко ерзаю, краснея как рак.

— Твоя очередь.

— Моя? — мяукаю.

Тимур сверкает в полумраке зубами.

— Хочу услышать эту страшную сказку, в которой твой бывший был послан нахуй.

Фыркаю. Туда Рома еще не скоро дойдет. Если дойдет.

Ох уж это «если». Прыскаю от смеха:

— Это скорее была черная комедия.

— Я весь во внимании.

Глава 21. Холодец и лихорадка

Степанида

— Для моего стендапа, нужно что-то покрепче. — Нагло цапаю тяжелый бокал Тимура. Там коньяка — на палец.

Махом вливаю в себя жидкость. Коньяк горячим комком падает в желудок.

Жмурюсь.

— Лимончик? — Тимур, посмеиваясь, протягивает мне блюдце.

— Не, спасибо. У меня холодец… — брякаю на автомате и удивленно распахиваю глаза. — Холодец!

— Что?

— У меня в багажнике холодец! Я вчера варила! Ну просто Рома достал меня со своими диетами и ПэПэ, я и решила, что тихонько пожру…

Под насмешливым взглядом я совсем уж позорно блею:

— Только он там, наверное, уже… того…

— Умер?

— Замерз.

Вздохнув, пытаюсь выпутаться из подушечных объятий. Как я могла забыть?

Хотя, с таким «папочкой» не мудрено. Спасибо, что имя свое еще помню.

Правда, Федя?

Ы-ы-ы.

— Пойду-ка я…

— Куда? — Тимур так на меня смотрит, будто я заговорила на латыни.

— Так это… сосать…

Его лицо мгновенно вытягивается от удивления, а до моего пьяненького мозга доходит, что язык коварно переметнулся в стан пуговиц и пальто. Предатель.

Стыдобище какое!

Мои щеки пылают так, что есть риск самовоспламенения.

Зажмуриваюсь изо всех сил и выпаливаю:

— Э-э-э, в смысле, спасать!

Боже, разложите меня уже на плесень и липовый мед.

— Мне первый вариант больше понравился, — хмыкает надо мной Тимур.

Тяжелая ладонь мягко надавливает мне на плечо.

— Сиди уж… сосательница, — продолжает глумиться он.

Жестокий человек.

Бросаю на него исплипипи… исплепепе… в общем, ну очень горючий взгляд.

Тимур в ответ смотрит — ну чисто невинный агнец. Ага, только черти в зеленых глазах так и пляшут на моих костях.

— То есть, конечно, я хотел сказать спасательница.

Конечно, конечно. Ну каков каковец!

— Ключи где?

А действительно, где?

— Эм…

Я изо всех сил пытаюсь вспомнить, куда же я положила брелок. Был же он у меня в руке, когда я постучалась в дверь.

В карман положила?

Так, стоп. Карманов-то в платье нет!

— Потеряла? — жалобно мяукаю и таки кладу в рот дольку лимона.

— Степаша-растеряша, — весело произносит Тимур. — Так. Ладно. Задача ясна. Работает группа «Альфа». Всем оставаться на своих местах, пить коньяк и ждать дальнейших указаний.

Так точно. В смысле, мяу.

Тимур возвращается через пару минут с ключами и судочком холодца.

— Моя прелесть! — тяну к нему руки.

Тимур с тихим смешком уворачивается.

— Так его еще никто не называл, — подкалывает он меня.

Ай! Ой!

Только сейчас доходит, что из-за небольших проблем с координацией я тянула лапки не к холодцу в руках Тимура, а к его… джани-баклажани.

Ы-ы-ы.

Закрываю лицо руками.

— Но мне нравится.

— Прекрати, я не вынесу еще одну порцию стыда, — бормочу себе под нос. — Сейчас меня разнесет на тысячу маленьких Степаш. И все они тут будут бегать и пищать. Может, даже матерно!

— Ну, пока ты еще в одном экземпляре, — Тимур пихает мне в руку вилку. — Налегай на холодец. Вкусно, кстати!

— Правда?

Выглядываю из своего стыдливого укрытия.

Тимур реально сидит и наворачивает мой холодец.

— Мгм. С чесночком и хреном. Лед на зубах хрустит, вообще пушка!

— Что там, кстати, по стендапу?

— Ты сначала прожуй, — оценивающе оглядываю его, — а то надорвусь еще.

— А связь какая?

— О, самая прямая. Вдруг подавишься.

Тяпнув еще коньячка, я начинаю свой рассказ.

Внимательно слушая про мои мытарства, Тимур поначалу только пофыркивает и похехекивает. Но к моменту баклажана и клубнички он уже откровенно ржет, стараясь не гоготать в голос.

— Дело было не бобине, — отсмеявшись, весело смотрит на меня. — Долбоеб сидел в кабине! Это я о твоем бывшем, если че. Молодец, все просрал!

— Да как-то даже жалко его…

— Ты слишком милосердна, Степа! — Тимур утирает скупую мужскую слезу. — Я бы ему еще и табло разукрасил. На долгую память.

— Да как сказать, — жму плечами. — Я ведь бригаде выложила всё, как есть. Теперь никто не расскажет им, что просто неудачно поскользнулся в душе.

— Дай пять!

Я прицеливаюсь, но, конечно, мажу, и влетаю в объятия Тимура.

— Воу! А так все стендаперши делают? — балагурит он, сграбастывая меня поближе и вжимая в свою грудь. — Или мне просто сегодня неебически повезло?

— Пусти, — вяленько требую. — Я тяжелая.

— Да лежи уж, пьянчужка. Сколько там в тебе веса? Стакан костей и рюмка крови.

Его сердце бодро так стучит под моих ухом.

Бом-бом. Бом-бом.

Поелозив щекой, задираю голову.

Так-то хорошо. Даже очень.

— Чувствую себя тучкой золотой.

— Это которая на груди утеса-великана, что ли? — удивляет меня познаниями школьной литературы Тимур.

— Ага, — брякаю я и неожиданно выдаю: — Слушай, а покажешь мне какой-нибудь приемчик?

Вижу, как губы Тимура приподнимаются вверх.

— В другой раз. Обязательно.

— А он будет? — невольно вырывается у меня.

— А ты еще сомневаешься? — Скашивает на меня хитрый зеленый глаз. — Ты в логове Беркутов. А мы просто так добычу не отпускаем…

Я, выходит, добыча?

Хи-хи.

Тихонечко смеюсь и вдруг облизываю губы.

Взгляд Тимура спускается четко на них.

Мои мурашки, до этого смирненько дремавшие, мгновенно активизируются и бодро ползут от затылка вниз. Белье со снежинками вдруг становится неудобным, а в животе, кажется, завелась жизнь.

Это что еще за дебют глистов?

Пьяненький мозг тут же выдает, что по всем признакам у меня лихорадка, вызванная возбудителями Netu Mujikanius sp. и Alfa Samec sp.

Крайне опасная форма!

Характеризуется острыми периодами «один раз живем» и «боже, какой мужчина». В терминальной стадии грозит бурным и жарким сексом.

Святые подорожники! Хочу!

— Степ, — выдыхает Тимур тихо, а его сердце ускоряется. — Если я тебя сейчас поцелую, ты не выцарапаешь мне глаза?

Глава 22. И выносят меня…

Степанида

Сглатываю враз пересохшим горлом. Это же не слуховые галлюцинации на фоне стресса?

— Меня? — ворочается мой язык, пока извилины со скрипом обрабатывают информацию.

— А ты еще кого-то здесь наблюдаешь? — рокочет Тимур, и во мне всё мандражирует и пищит от восторга.

— Или я слишком тороплюсь?

А ведь да!

Ну-ка, цыц!

Обвиваю ладошкой его крепкую шею и сама не верю, что произношу это:

— Я тебя покусаю, если ты промедлишь еще хоть секунду и не поце…

Ураган сметает меня как песчинку. Горячие и требовательные губы обжигают рот. Нахальный влажный язык уже вовсю хозяйничает, лаская мой.

Голова кругом. Низ живота обваривает крутой кипяточек, а потом он бежит дальше, разогревая меня до опасных температур.

«Виу-виу!» — пищат тараканы в моей пустой черепушке.

«Еще-еще!» — вторят им глисты, вытанцовывая ламбаду.

А я жмусь всем телом к шикарному мужчине, до конца не веря, что мне это не снится.

— М-м-м, — урчит тихо Тимур, проходясь дорожкой поцелуев по моей шее и втягивая запах. — Вкусная…

Он одним махом скидывает с себя футболку, оставясь в бусах и штанах…

Последние, кстати, так оттопырены в стратегическом месте, что моя третья снежинка, кажется, позорно намокла.

Тимур снова набрасывается на мой рот.

Ох, святые градусники, выдержать бы второй раунд и не стечь лужицей прямо на пол.

Мое тело гудит как трансформаторная подстанция. Искры пробегаются по коже, концентрируясь в одном месте… в которое точно и ритмично тычется джани-баклажани Тимура.

Божечки, как же хорошо-о-о.

Тимур хмыкает, царапая нежную кожу щетиной.

Упс, кажется одна болтливая ворона прокаркала это вслух.

— Сейчас будет еще лучше, — хрипит он и ловко подцепляет мою футболку.

Вжух! — я уже трусь своими снежинками о его мускулистую грудь.

— М-м-м!

Падшая ты женщина, Степа!

Ага.

Это нужно прекращать.

Да-да. Я со всем согласная! Только отстаньте!

Сама же, как амеба, наконец дорвавшаяся до сахара, жадно лапаю широченные плечи. Трусь снежинкой о выпирающий бугор Тимура и думаю только о том — «как хорошо, что я сегодня во всеоружии и без единого лишнего волоска на теле».

В момент, когда Тимур сдвигает кружево с груди и вбирает в себя возбужденную вершинку, меня прошивает разрядом электричества такой силы, что я не сдерживаю стона.

Боже. Боже. Боже.

Кровь кипит, горячими толчками пульсируя там, внизу.

Кусаю губы, снова и снова подмахивая бедрами. Кажется… Господи, кажется я сейчас… вот прям сейчас…

— Папочка, — раздается на грани слышимости.

Замираем, а потом как два ошпаренных кошака разлетаемся в разные стороны.

Я еще никогда не развивала таких скоростей. Но мне хватает доли секунды, чтобы натянуть на себя футболку.

— Папа, — снова зовут со стороны коридора, и я слышу шлепанье ножек по ступенькам лестницы.

Фух! Я уж думала, что капец — аморалочка.

— Олик, я иду! — отмирает Тимур и встает с дивана.

Свой срам он тактично прикрывает подушкой.

— Водички? — тихо интересуется он у дочери и выходит из гостиной.

А я и мои таракано-глисты остаемся на внеплановую конференцию.

Это что сейчас такое было, а, Степа?!

Не знаю! Оно само!

Ой, ли?! А кто тут лапками цеплялся за тренера крепче, чем Роуз за дверь от Титаника?

Дышу как паровоз. Щеки печет. Конечности ходят ходуном.

«Позорище!» — вопят тараканы.

«А нам понравилось!» — присоединяются глисты.

А ты сама-то, Степаш, что думаешь?

Облизываю зацелованные, припухшие губы, прислушиваясь к звукам на кухне.

Думаю, фраза «если снежинка не растает» абсолютно точно не применима к этому мужчине. Такой и вечные льды растопит за секунду. Одним взглядом.

Ух!

В горле так сильно пересохло, что я смело булькаю себе в бокал коньяка и жадно пью.

На экране телевизора появляются кремлевские куранты. Они беззвучно отбивают положенные двенадцать ударов, а я впервые в жизни ничего не хочу загадывать.

Пусть всё идет своим чередом.

То ли выпитый коньяк сыграл со мной злую

Эх, Степа!

Борюсь с подступающим сном еще минутку, прокручивая в голове прилипчивый мотивчик на новый лад:

«И выносят меня…»

Как покойника, что ли?

Ша! Не душним!

«Куда-то там в дальнюю даль…

Бутылкой звеня,

Бухабрь, Пьянварь… и Вискарь».

Степаш, виски же не было. Был коньяк!

Ой, да. Ковар-р-рнейшее пойло.

Задумываюсь, как же срифмовать коньяк, а через мгновение уплываю в вязкую темноту.

Глава 23. Удачной охоты

Степанида

Выплываю из вязкого сна от того, что дико хочу пить. Язык лопатой прилип к сухому нёбу и не ворочается. Веки словно склеили суперклеем.

А еще мне капец как жарко. Вот прям везде. Но особенно припекает спину и ягодицы, будто я прижалась к большой батарее или мне прилепили огромный горчичник. И ноги как-то странно затекли. Не пошевелить.

На меня потолок, что ли, соседский обвалился? Ну они же вечно топают как стадо слонов с гирями в руках… или там не руки, а хоботы?

Секунду я собираю мысли в кучу и пытаюсь понять, какого лешего происходит в моей уютной спальне. А потом меня — точно кувалдой по темечку — осеняет: Степаша, ты не дома!

Ах ты ж, святые пинцеты!

Я у Тимура в его логове… или правильнее сказать в «гнезде»? Наполировала свою коробочку с серым веществом коньяком и вырубилась на его диване.

Кстати, а где сам спонсор моего похмелья?

И тут реальность наконец включается на полную катушку, будто только и ждала, когда же я прогружу свой кривой нейрософт в башке.

За ухом слышно мерное сопение «батареи».

Спина и ягодицы так крепко впаяны в каменный торс Тимура, что это грозит непроизвольной диффузией тестостерона прямо из его клеток в мои.

До кучи бетонная плита, что придавила мои ноги, оказывается его волосатым бедром.

Так стоп! Оно вчера вечером было упаковано в штаны.

Ы-ы-ы.

Как это вообще произошло?! Я же точно помню, как свернулась тут калачиком… а потом темнота.

Степаш, когда это пьяные бревна стали называться калачиками? Не льсти себе, умертвие!

Зато с бревен никакого спроса в плане кекса.

Замираю. Прислушиваюсь к себе, быстро инспектируя состояние б/у тушки.

Если не считать сваренных «вкрутую» спины и попы и занемевших нижних конечностей, никто на мой бесценный вареничек не посягал.

Даже не знаю: радоваться или плакать.

Стыд таки тоже подгружается в базовую версию моего мозга и затапливает по самую макушку.

Капец просто! Я вчера сначала нажралась, потом во всю травила байки о своей личной жизни, флиртовата с хозяином дома и под занавес позволила ему всякое…

Ой, ну вы гляньте на эту ханжу!

А кто язык в свой рот добровольно позволил пихать? А снежинки облизывать? А из трусов кто вчера только чудом не вытряхнулся?

Пристыженно покусываю губы, слушая перебранку тараканов в голове и гадая, пора ли заглянуть к нашему психиатру.

Дебют глистов не так страшен, как дебют шизофрении.

«Всякое-то хоть сколько по шкале из десяти было?»

А вот и они. Ожили. Закопошились, пригретые горячим спортивным телом.

«Девяносто девять», — тихонечко признаюсь самой себе.

Шикарный мужик под боком. Хватай и держи покрепче.

Да только нахер ему сдалась такая ходячая катастрофа, как я.

«Так что давай, Степа, не морочь Тимуру голову», — убито резюмирую, — «ноги в руки — и домой».

Пытаюсь тихонечко отодвинуться от своего секси обогревателя, но именно в этот момент спиной ощущаю глубокий вдох. А следом толчок бедрами вперед. Меня вмазывает в спинку дивана.

Задушенно пискнув, пытаюсь выбраться из-под тяжелого тела.

Горячая рука по-хозяйски так ложится на грудь — без лифчика! — и сжимает.

И-и-и.

В поясницу настырно тычется Тимурово хозяйство.

Волна жара прокатывается от затылка до крестца, а потом по тому же маршруту суетливо и бестолково несутся стада диких мурашек.

Мамочки!

Трусы-то хоть на мне?

— Доброе утро, — хрипло выдыхает мне в ухо Тимур.

Руку свою при этом так и держит на моей груди. И, похоже, убирать не собирается.

А ты против?

Вообще-то, да!

Между ног пульсирует и потягивает в болезненном предвкушении. Исключительно в знак протеста.

— Ага, — пищу и, не сдержав возмущение, добавляю: — А почему ты голый?

Горячий смешок опаляет нежную кожу на шее. Палец будто случайно проводит по напряженной вершинке.

Втягиваю воздух через зубы, когда меня прошивает током, а пульсация там, внизу, становится ощутимей.

У-у-у. Ох уж эти борцунские приемчики.

Еще и прелюдии не было, а я уже готова. На всё и вся.

— Я думал, это очевидно. Ты вчера заявила, что спать в верхней одежде запрещено Женевской конвенцией.

Блин.

— Я не могла…

— И показала мне фокус, — со смехом в голосе продолжает Тимур, легонько пощипывая мой сосок. — С довольным «опля» вытянула лифчик через рукав футболки. Я правда не понял, зачем. Но прикольно…

А нет. Могла. Узнаю свой фирменный стиль.

— А больше я ничего не говорила? — вспыхиваю сигнальной ракетой и готовлюсь к запуску на орбиту.

— На моих штанах оказалась куча микробов. Их я по твоему приказу снял, — хохмит Тимур, пробегаясь пальцами по моему подрагивающему животу вниз. — Но трусы мне великодушно разрешили оставить.

Рывок — и я уже распластана под огромным, мускулистым телом.

Глаза Тимура в рассветном сумраке почти черные, и я смотрю в них, загипнотизированная, как глупый бандерлог.

Удачной охоты, Каа.

Глава 24. Не в ту дверь

Степанида

— Вернемся ко вчерашнему разговору, Степка, — мурлычет мой опасный сосед по дивану, вдавливаясь своим хозяйством в чувствительное местечко под третьей снежинкой. — Трахаться будем? Или я свои разбухшие шары могу больше не подкатывать?

От его прямолинейности у меня пальчики поджимаются на ногах и еще кое-что. Но последнее исключительно потому, что там уже вовсю хозяйничают проворные пальцы, растирая и поглаживая.

Быстро облизываю губы прежде, чем промяукать в ответ:

— Я еще зубы не чистила.

— Окей. В рот не пока не полезу, а по остальным пунктам? Да или нет?

Сдвинув полоску белья, он погружается пальцами в меня.

Господи, я отчетливо слышу хлюпанье!

— Ах, — выдыхаю, ерзая бедрами.

Внизу живота танцуют кусачие искры.

— Это да? Или нет?

И подушечка большого пальца скользит по чувствительной горошине клитора.

Искры вмиг рассыпаются по всему телу.

— Да… — выталкиваю еле слышно, сходя с ума от ощущений.

— Принято!

Тимур выпрямляется и в секунду стаскивает с меня трусы.

— Оп-ля.

С колотящимся как у зайца сердцем смотрю, как он рвет зубами пакетик

Святой гиппокамп! Да оно в меня не поместится!

Что я там про жирафа говорила?! Это какой-то мутант-переросток.

— Ты хоть в курсе, что средняя длина влагалища всего двенадцать сантиметров! — пищу, во все глаза пялясь на Тимура.

— Значит, не зря под грибным дождиком бегал, — только и хмыкает он, коленом раздвигая мои ноги и устраиваясь между них.

Чувствую прикосновение налитой головки ко входу и уже готовлюсь к полномасштабному вторжению… как раздается громкий стук в дверь.

Настолько неожиданный, что мы оба замираем в нелепой позе: он во мне на полшишечки, я с вытаращенными глазами и приоткрытым ртом.

Стук повторяется.

— Блядь, — тихо и с чувством произносит Тимур. — Кого там нахуй принесло?

Полностью поддерживаю предыдущего оратора.

— Надо, наверное, открыть? — делаю робкое предположение.

Кто-то там, на крыльце, взял на себя обязанности дятла и во всю продолжает долбить.

Тимур со стоном вжимается своим лбом в мой.

— Напомни, почему нельзя убивать людей?

— Это негуманно. Мы же цивилизованные люди, — лепечу растерянно.

Он скатывается с меня и быстро натягивает штаны.

— Никуда не уходи, щас заколошмачу всех нахуй, трупы попрячу и вернусь.

Киваю. А что мне еще остается?

Тараканы спешно совещаются с глистами, а я изо всех сил напрягаю слух.

— Вы? — восклицает удивленно Тимур. — Вам чего дома не сидится?

— Соскучилась по моим девочкам, — с претензией отвечает женский голос.

С меня мгновенно слетает вся заторможенность и эротическая шелуха.

Чует моя голая пятая точка, что от трупа этой визитерши так просто не избавиться. Оно еще с месяц вонять будет.

Одеваюсь, улавливая обрывки разговора.

— Они еще спят, — недовольно буркает Тимур.

— Я подожду. Все равно такси уже уехало.

Не знаю, но мне кажется, что я слышу скрип зубов. Или это хруст позвонков?

В любом случае трупы прятать вместе веселей.

Поправив волосы, выхожу в коридор.

— Здрасьте! — Машу я рукой.

Женщина в объемной темной шубе и с кандибобером на голове тут же замолкает. Ее тонкие губы, подведенные темно-бордовой помадой, сжимаются в нитку. Глаза щурятся.

Вкупе с одутловатыми щеками она похожа на недовольную жабу.

Я так понимаю, это и есть та самая теща.

Оглядев меня с ног до головы, она надменно роняет:

— А вы кто?

Кто мы, Степ?

Снегурочка по вызову? Медсестра с навыками детского аниматора? Новая знакомая вашего зятя? Мы с ним только что едва не потрахались.

Какой из вариантов больше подойдет?

Тимур молчит, и это почему-то задевает сильнее всего.

— Я просто вошла не в ту дверь, — отвечаю как можно доброжелательней, внутри же переживая разочарование.

Крошечное такое. С кратер вулкана.

Ладно, Степашка, побаловались и хватит.

Сзади слышится топот детских ножек и громкий визг:

— Баба Пувя!

Оливия быстро спускается по ступенькам, а я, глядя в глаза Тимуру, подвожу черту:

— Но я уже ухожу.

Глава 25. Кэшбэк

Степанида

— Ой, дура-а-а-!

Галка закатывает свои карие глаза, выслушав мой сбивчивый рассказ.

— Кто же поперек паровоза-то в пекло бежит? Гордая она. И сколько твой этот Тимур молчание ягнят изображал? Секунду, две? А ты уж в голове успела его в козлы записать…

Шутливо замахиваюсь на нее:

— Вообще-то ты на моей стороне должна быть.

— Тю! Я на стороне здравого смысла и эволюции, — фыркает она. — Такие мужики сейчас — редкость. Красная книга должна их в свой список вносить! А ты свинтила от самого горячего хера в своей жизни…

— Потише! — шикаю на Галку, ловя любопытные взгляды от курящих рядом медбратьев.

— Да и пусть слушают! Им полезно, — весело обращается к ним она. — А тебе бы ремня по жопе.

Ковыряю снег носком ботинка и тянусь в который раз проверить телефон.

Но «полковнику никто не пишет».

Тихонечко вздыхаю и снова вслушиваюсь в бубнеж подруги.

— Ну а что мне надо было сделать, Галь? У меня дежурство, у него семья. Не торчать же там как гвоздь в заднице.

— Попросила бы тебя подвезти для начала, раз твою тачку только ломом ковырять.

Вздохнув, выпускаю облачко пара изо рта.

Тимур предлагал вообще-то, но в тот момент я ощущала настолько дикий дискомфорт и желание как можно быстрее уйти, что просто вызвала такси.

Дура, да?

— Ладно, не пыхти ты как еж. Образуется все. Чуйка у меня, что этот краснокнижный никуда тебя уже не отпустит.

Галя запахивает на груди куртку и тянет меня с крыльца в тепло.

В раздевалке никого.

— А что там у Тимура с его этим самым… — Галя взглядом указывает вниз. — Как там оснастка? Есть на что рыбачить, м?

— Га-ля! — Хватаюсь за пылающие щеки.

— Я тридцать четыре года Галя, — фыркает она. — Колись давай, Синицына! А то вдруг там ветер гуляет.

— Нормально там все… — признаюсь через паузу, усмирив не вовремя активизировавшихся глистов. — И даже очень.

— Насколько по шкале недоеба? — деловито интересуется подруга, сверкая глазами.

Как-то раз на корпоративе наши гинекологи спорили с урологами, доказывая, что при нормальной глубине влагалища и микроскопических размерах члена, есть риск недоеба. И чем больше разница между первым и вторым, тем больше этот недоеб.

— Боюсь, там кэшбэк некуда девать будет, — мямлю, снова краснея как огнетушитель.

— А-а-а! — Галка, вопя, сгребает меня в объятия. — Одобрямс! Тогда совет вам да оргазм! Все, я побежала.

Чмокнув меня в щеку, счастливая подруга упархивает домой. А я, еще раз глянув на телефон, убираю его в шкафчик и начинаю смену.

К шести утра валюсь с ног в буквальном смысле. За время дежурства так ни разу и не присела. Организм остро требует поспать, литр кофе и обнимашки.

Грустно думаю о последних. Обниматься с Тимуром мне понравилось не меньше, чем ощущать тяжесть его тела на себе.

Но сейчас я напоминаю выжатый лимон и точно не гожусь на роль Снегурочки. Разве что Бабы-Яги. Ну или умертвия. Но этими хтонями заведует наша прекрасная Лидия Михайловна, и что-то меня к ней в секционную пока не тянет.

Зато у Егорушки все хорошо. Кто-то из персонала связал крохе желтую шапочку, и теперь наш самый маленький пациент похож на цыпленка.

— Держись там, за всех нас! — шепотом говорю ему, дотрагиваясь до смотрового стекла и кивая знакомой медсестре.

Как бы ни было плохо и тяжело, стоит посмотреть на кроху, и все проблемы уходят на задний план.

Этот славный цыпленочек, который всеми силенками цепляется за жизнь, одним своим существованием умеет зажигать в душе настоящие звезды. И как никто другой достоин самой искренней любви.

Сморгнув набежавшую слезу, прощаюсь с Егоркой и пробираюсь к раздевалке. Пора домой.

Привожу себя в

Сердце, наплевав на все законы анатомии, вдруг делает кульбит и с утроенной силой начинает качать кровь.

«Сани для Снегурочки готовы».

И фото моей «Мазды». Уже без бесстыже задранной жопки.

«Как насчет того, чтобы сани тебя сами до дома доставили? Обещаю только проводить до двери и не распускать член».

Невольно улыбаюсь, читая, и тут же от досады прикусываю губу.

Тимур написал это семь часов назад. Вероятность того, что он все это время меня дожидается у больницы, стремится к нулю.

Кажется, одной незадачливой Снегурочке придется добираться до дома на общественном транспорте.

И обойтись без крепкого мужского… плеча.

А не того, о чем вы, бандиты, подумали.

Повздыхав, все же пишу:

«Прости. Я только закончила и не видела твои сообщения».

Вот так. И вроде нейтрально. И вроде лично для него.

Телефон пиликает входящим, а у меня перехватывает дыхание и глисты, эти очаровательные паразиты, танцуют в животе, притворяясь безобидными бабочками.

«Жду тебя на парковке, Снежинка».

Он ждет. Меня. А-а-а-а!

Глава 26. Борщ и котлеты

Степанида

Выхожу на улицу, всё еще не веря, что это не шутка и не плод моего воспаленного воображения.

«Мазда» припаркована почти у входа. И рядом с водительской дверью стоит Тимур.

Замираю напротив, жадно разглядывая его. Хорош, чертяка. Даже в теплой куртке цвета хаки, берцах и без бус.

— Привет, — робко говорю, не зная, как себя вести после той вспышки идиотизма в его доме и своей поспешной эвакуации.

Неожиданно Тимур шагает ближе и сгребает меня в медвежьи объятия.

— И тебе привет, — рокочет мне в ухо, мягко целуя в щеку.

Млею от прикосновения щетины к мгновенно ставшей чувствительной коже.

— Устала?

Отрываюсь от него и хочу возразить, но Тимур уже качает головой:

— Можешь не врать, по глазам всё вижу. Прыгай, я тебе там для жопки обогрев починил.

А я второй год не могла с этой фигней разобраться!

Тимур занимает водительское сидение, хмыкая:

— Тесновато у тебя тут.

— Куда нам до ваших танков, — фыркаю, растекаясь блаженной лужей по креслу.

А Рома, обычно, дома тебя ждал с претензиями, что вечно жрать нечего.

Морщусь, отгоняя эти мысли. Нету больше Ромы.

«Зато есть Тимур и его ровный и толстый… кэшбэк», — мои тараканы сегодня вдруг сменили сторону.

— Куда едем? — Тимур протягивает мне телефон.

Дрожащими пальцами строю маршрут, ошибаясь пару раз.

Тимур ведет спокойно и без ненужной агрессии, и я наконец расслабляюсь, а через секунду подскакиваю:

— А с кем девочки?

— К своим еще вчера отвез. Сбежала-то чего, Степ? — вдруг со смешком произносит он. — Я ж вроде не кусался…

— А ты почему промолчал? — отвечаю в тон, разглядывая его из-под ресниц.

— Растерялся. Веришь?

Он проводит пятерней по коротко стриженному затылку.

— Как сопляк перед батиным ремнем. Назвать тебя знакомой язык не повернулся. Рявкнуть «не ваше собачье дело» — воспитание.

Стреляет в меня глазами.

— А там уж ты загазовала. Простишь старого дурака, а?

Улыбаюсь. Внутри чуть теплее от его слов становится. Потому что звучат они искренне, а не как попытка обелить себя.

— Не такой уж ты и старый. Ладно, прощу, — говорю типа задумчиво, а затем с азартом добавляю: — Но только после борща и котлет.

— Принято.

До самого дома я не могу перестать улыбаться.

— Ну вот мы и приехали, — выдаю, стараясь, чтобы голос звучал не так расстроенно.

Отщелкиваю ремень.

— Спасибо, что довез.

— Я провожу.

— Да не нужно, — отнекиваюсь, но Тимур уже выходит наружу и огибает капот. Открывает мне дверь и протягивает руку:

— Я обещал.

Я помню, что еще он обещал. И от этого щеки мои щиплет сильнее, чем от мороза.

Тимур по-хозяйски забирает у меня сумку и достает из багажника объемный пакет.

— Борща не наварил, но мои пельмени ничуть не хуже, — поясняет на мой недоуменный взгляд.

Проходим в подъезд и поднимается по лестнице на мой этаж. Отпираю дверь и мнусь на пороге.

От волнения у меня не сразу выходит сказать:

— Хочешь чаю?

В ответ Тимур окатывает меня таким горячим взглядом, что я вмиг потею под теплой курткой.

— Хочу.

Мы же о чае сейчас говорим, да?

В прихожей возникает небольшая заминка. Топчемся на одном месте в тесном пространстве, пристраивая вещи.

Руки сталкиваются, напряжение нарастает.

— Тапки надо? У меня где-то были…

Бестолково открываю ящики.

Нет у тебя, Степ, никаких тапок. Ты просто отчаянно трусишь.

— Не суетись ты, — Тимур мягко подталкивает меня вперед. — Иди пока раздевайся… в смысле переодевайся. Кухня где?

Показываю направление и действительно ухожу переодеваться. Заныриваю в новенькую пижаму с божьими коровками.

«Исключительно потому, что старая пижама не такая удобная», — уговариваю себя, поправляя лямки.

«Да-да, и грудь у тебя в ней смотрится аппетитней», — поддакивают глисты.

За стенкой слышу приглушенные звуки на кухне.

Поверить не могу, что сама предложила ему остаться. Сердечко мое волнительно настукивает какой-то бодрый мотивчик, руки дрожат, а по телу курсирует предвкушение.

Естественно завтрака пельменями!

Сажусь на кровать, буквально на минуточку. Просто, чтобы с мыслями собраться…

… и просыпаюсь, укрытая пледом.

Первые секунды пытаюсь сообразить, как я могла уснуть на неразобранной кровати и сколько я проспала, а потом до меня доходит…

— Тимур!

На мой испуганный окрик он заглядывает в спальню, принося с собой такие аппетитные запахи.

— Проснулась? Ну и отлично! Жду тебя на кухне.

Он мягко улыбается, будто не проторчал несколько часов, ожидая, когда я выдрохнусь.

Прикрываю пылающее лицо руками.

Стыдобища!

На кухню я выхожу спустя пару минут и десяток ментальных оплеух.

Тимур стоит у раковины, намыливая губку. На плите парит в кастрюле борщ, под крышкой сковороды угадываются котлеты. А у меня щемит в груди так, будто сейчас инфаркт прихватит.

Никто подобного для меня никогда не делал.

В порыве чувств прижимаюсь к широкой спине, упакованной в свитер, обвиваю торс руками.

— Спасибо. И прости, что уснула… ты, наверное, голодный.

Тимур замирает, выключая воду.

В этой тишине я слышу, как громко стучит его сердце.

— Степа, я ж не железный, — тихо роняет он, накрывая мою руку горячей и мокрой ладонью.

— Очень хорошо. — Улыбаюсь, не веря, что говорю это вслух. — Потому что твое предложение не распускать член меня дико расстроило…

В следующую секунду Тимур разворачивается и подхватывает меня на руки.

Целует жадно, царапая кожу щетиной. По телу прокатывается ток. Отвечаю со всем накопившимся жаром, вцепившись в его плечи.

Мы уже в спальне. С писком лечу на

— Ну держись, Степка, я пиздец какой голодный!

Глава 27. Форменное издевательство

Тимур

Смотрю на Степу и мечтаю ее сожрать. Всю: от макушки до розовых пяток.

Форменное издевательство, а не женщина.

Что-то в своей голове напридумывала и гордая упиздовала в закат. А у меня яйца, как осколочную, едва не разорвало вместе с мотором.

Грымза эта старая еще пришкандыбала в лучших традициях «кто ходит в гости по утрам».

Так вот. Это нихуя не мудро!

Я б еще добавил сочных эпитетов, но при детях вынужден был изображать кастрированного по всем фронтам батю.

А под кожей зудело адски.

Хотелось послать Анакондовну туда, где она со временем перестройки не была. На хуй!

Догнать такси с врединой Степкой, взвалить ее себе на плечо и утащить в пещеру. А там хорошенько отжарить.

Я терпел до обеда, а потом пожелал Анакондовне всего хорошего, собрал девчонок и отвез к своим.

Номер Степки пробил у безопасников, тачку отколупал и поехал забирать это непослушное создание с охуенными снежинками.

И теперь мне жизненно необходимо добраться до них.

— Сними сама, — хриплю, расправляясь с пряжкой ремня. — А то ж порву…

Всю тебя.

Степа, поерзав, аккуратно стаскивает с себя маечку и штаны. Жадно пялюсь на ее сиськи, а потом спускаюсь взглядом ниже.

А там крохотный красный треугольник трусиков. Чисто стрелка «тыкаться сюда».

Мотор троит, член стоит колом, аж выпрыгивает из трусов.

Сглотнув вязкую слюну, командую:

— Прогнись.

Чертовка выгибается мне навстречу, подавая грудь, и приглашающе разводит бедра…

У меня сносит крышу. К хуям.

От остатков одежды избавляюсь за секунду. Раскатываю по стволу защиту и набрасываюсь на это охуенное тело, подминая под себя.

— Ай! — пищит Степа, когда одним движением вытряхиваю ее из трусов.

— Вот тебе и ай! — шлепаю по сочной ягодице и устраиваюсь между широко разведенных ног.

Скольжу членом, размазывая смазку по разбухшим губкам, и резким толчком иду на штурм.

— Ах! — выдает Степа, сжимая меня до красных звезд перед глазами.

Вот тебе и ах.

Но вслух ничего сказать не могу. Башню рвет на фантики, остались одни голые инстинкты.

Двигаться. Двигаться. Двигаться.

Жадно присваивать себе эту самочку, поскуливая и рыча от удовольствия.

Нахожу рот и погружаюсь в него, сходя с ума от ощущений. Стукаемся зубами, стонем.

Охуеть просто.

Степа коготками чертит по моей спине дорожки, а потом вцепляется в ягодицы.

Подмахивает бедрами.

Дама хочет побыстрее? Принято.

Заколачиваюсь в нее со всем усердием и удовлетворенно ловлю первую волну ее оргазма.

Степа, широко распахнув глаза, слепо пялится в пространство. На щеках и груди лихорадочный румянец, не шее натянулись жилки. Сжимает меня мышцами так, что я сам сейчас кончу.

Да похуй! Щас взорвусь.

Догоняю ее и финиширую.

Замедляюсь, продлевая Степин кайф и ловя короткие пульсации внизу.

— Боже, — тихо шечет она.

— Можно просто Тимур, — хмыкаю и легонько прикусываю ее за чувствительное местечко на шее.

Степа вздрагивает всем телом, выдавая тихие охи-ахи.

Скатываюсь с нее и быстро устраиваю себе пит-стоп. Меняю защиту и притягиваю безвольную Степку, переворачивая ее на бочок.

— Готова?

Серые глаза с расширенными зрачками недоуменно смотрят на меня.

— К чему?

— Ко второму раунду.

Направляю себя и проскальзываю туда, где охуенно жарко и тесно.

Бля, как бы сейчас фальстарт не словить.

— Ой, я не смогу, — пищит это чудо.

— Скажешь мне это, когда пойдем на третий круг.

— Животное!

Степа со смешком шлепает меня ладошкой по бедру и явно что-то еще хочет возразить.

Но у меня другие планы.

Например, затрахать ее до полного невменоза.

Что я и делаю со всей самоотдачей.

— Мужиканище, — стонет Степа, после второго оргазма. — Я же ходить не смогу…

На то и расчет. Так ты точно никуда не упиздуешь.

— Полный… кэшбэк, — выдает невнятно, когда и наш третий заход оказывается во всех смыслах удачным.

Ну вот. Другое дело.

Сгребаю ее в охапку, укладывая на себя. Разомлевшая и хорошенько оттраханая Степа даже не сопротивляется моему самоуправству.

Вяло только бурчит какую-то хрень про «суп скиснет» и «соседи всё слышали».

Да пох на то и на другое. Суп новый сварю, соседям пиздов выпишу. Главное, не перепутать.

Тело гудит как трансформаторная подстанция, под завязку накачанное эндорфинами и запахом нашего секса.

Мне кажется, я сейчас марш-бросок в двадцать кэмэ пробегу и не запыхаюсь. А через секунду веки схлопываются, и я проваливаюсь в сон.

Глава 28. Чай встал

Степанида

Какой-то звук вырывает меня из теплого плена сна. Распахиваю глаза и пару секунд пялюсь в стену, пытаясь сообразить который час.

Судя по сгустившимся в комнате теням, день явно перевалил за середину и уверенно катится к ранним зимним сумеркам.

А это значит, что продрыхла я прилично.

Обычно, я с трудом встаю после ночных, но сейчас в теле курсирует электричество, а каждая клеточка буквально вопит, что ее сладко поимели.

Щеки моментально нагреваются, а внизу живота приятно потягивает, стоит мне вспомнить особо жаркие моменты моего грехопадения.

Звук повторяется, и до моего разжиженного сексом мозга медленно доходит — это дверной звонок. Кто-то очень настоятельно хочет моего внимания.

Боже, надеюсь, это не Роман со своим кривым причиндалом и запоздалым выяснением отношений.

И хотя — благодаря ему и щекастой Даше — мы скоропостижно закончили эти самые отношения, видеть его на пороге своей квартиры как-то неловко. И даже чуточку стыдно.

Особенно, когда у меня гость… с кэшбэком, который вынес меня на орбиту целых три раза!

Ох, святые корнцанги, ущипните меня! (игра слов, поскольку корнцанги это хирургические зажимы — прим. автора)

Не знаю даже, стыдиться мне своей распущенности или порхать бабочкой от эйфории.

Так, Степаш, а ну-ка, успокаивайся. Ты взрослая женщина! И это не ты изменяла Роме, а он — тебе. Так что задуши уже в себе эту тягу к ненужной рефлексии!

Тараканы в моей головушке сегодня удивительно покладисты. Остается только гадать о причинах. Хотя…

Порезав, кошусь в сторону.

Вторая половина кровати пуста.

Ловлю вспышку разочарования — Тимур скорее всего ушел.

Что ж, он и не обещал любви до гроба.

Зато как отлюбил… ах и ох!

Поспешно одеваюсь в пижаму и шлепаю босыми пятками в коридор.

В ванной полоска света и шум воды привлекают мое внимание, и в ту же секунду меня затапливает облегчением.

Не ушел!

С улыбкой на губах распахиваю входную дверь и встречаюсь взглядами с соседкой Викой. Она живет этажом выше.

— Привет, — выпаливает она, держа перед

Она картинно закатывает свои выразительные глаза и поднимает коробку выше.

— Прикинь, заказчица отказалась забирать! А тут шесть кило… — тараторит Вика, гримасничая. — Ну уже не шесть, я половину отрезала… Так она еще и предоплату требует обратно! А ничего, что я в самом начале ее предупреждала, что за ингредиенты я не возвращаю…

Вика, как обычно, экспрессивна и не дает вставить ни слова. Этим мне она и нравится. Бойкая и пробивная.

Я уже собираюсь вежливо отказаться от ее сахарной бомбы, когда раздается щелчок замка ванной.

— И чего мне теперь с этими орками делать?! Короче, я решила… — Вика переводит взгляд за мое плечо и резко замолкает.

Тимур выходит из ванной, на ходу вытирая голову полотенцем. Абсолютно голый.

При виде меня он расплывается в радостной улыбке и только потом замечает мою соседку.

— Здравствуйте, — произносит хрипло и без лишних дерганий прижимает полотенце к своему восставшему на радостях агрегату.

— Э-э-э, здрасьте, — лепечет Вика.

Мне становится смешно. У нее такое выражение лица, будто она у меня в прихожей не голого мужика увидела, а Сатану.

— Я это. У меня там чай встал, в смысле, закипел, — скороговоркой произносит она, шустро впихивая мне торт, — побегу! Вы тоже это… чай поставьте!

— Ты знаешь, что ты оружие массового поражения? — со смешком спрашиваю у Тимура, закрывая дверь.

Он уже не прижимает полотенце, а обмотал его вокруг бедер.

Будучи медиком, не имею ничего против наготы. Но так даже лучше: мне хотя бы не приходится блеять, как бедняжке Вике.

— Обычно, всё происходит наоборот, — хмыкает он и забирает у меня коробку. — Я рявкаю, и все остаются на местах. Те кто убегают, получают пиздов в панамку.

— А Вике-то, выходит, повезло, — весело комментирую и иду за ним на кухню.

— Я сегодня добрый.

Глава 29. Шантаж и орки

Степанида

И красивый.

Задержав дыхание, скольжу взглядом по выдающемуся рельефу его мышц, перекатывающихся под кожей.

— Я сейчас.

Он покидает меня буквально на минуту и возвращается уже в джинсах.

Не только красивый. Но еще и воспитанный. Рома вечно заливался протеином расхаживая по дому в трусах, а иногда и без них. Но его страус ни в какое сравнение не идет с жирафом Тимура.

Незаметно прижимаю прохладные ладони к пылающим щекам, потому что перед глазами мелькают кадры нашего с Тимуром сафари. Ага, на жирафе верхом.

Облизываю пересохшие губы, наблюдая, как Тимур деловито разливает суп по тарелкам, а потом по очереди греет их в микроволновке. Попутно он травит байки из жизни, нарезает хлеб, потому что предыдущий засох к хуям. Это цитата.

Раскладывает котлеты и пюре, посыпая зеленью.

И всё это без капли позерства. Или желания меня впечатлить.

О, я и так впечатлена… до легкого дискомфорта там.

— Ешь, пока снова не остыло, — Тимур усаживается напротив и наворачивает борщ.

— Боже, как вкусно! — восхищенно пищу после первой ложки.

— Так всегда с голодухи, — хмыкает он коротко, но при этом выглядит польщенным. И я продолжаю его хвалить:

— Я не преувеличиваю! Честно. В моем исполнении это скорее был бы не борщ, а каша со свеклой. Пригоревшая или пересоленная.

— Поверь. Такую я тоже умею готовить, — прожевав хлеб, отзывается Тимур. — Но твой холодец — пушка!

— Не пытайся меня подбодрить, — закатываю глаза. — В холодце сложно что-то испортить. А вот супы… моя ахиллесова пята.

— Чем же ты питаешься?

— В больнице работает столовая, и, как ты понимаешь, я там постоянный клиент, — хихикаю я. — В остальных случаях есть доставка из ближайших ресторанов, но я полгода уже…

Резко замолкаю и пялюсь в свою пустую тарелку, а потом решительно кладу в нее котлету.

Гулять, так гулять.

— Полгода что? — уточняет Тимур, пытливо глядя на меня.

Откусив кусочек сочнейшей котлеты и едва не проглотив язык от удовольствия, я сознаюсь:

— Диетилась.

Тимур в ответ смотрит на меня, как на больную.

— Зачем, женщина? — Он качает головой и продолжает в своей грубоватой манере: — Ты жопу свою прекрасную видела?! Да у меня от одного только взгляда на нее хуй стоит по стойке смирно.

Смущенно жую губу, не зная, чему больше радоваться: эпитету «прекрасная жопа» или более увесистому — я бы даже сказала размера «икс-икс-эль» — комплименту.

— Ну, чтобы быть красивой, — развожу я руками, сама понимая, как это тупо сейчас звучит.

— Дай-ка угадаю, твой Кривохуев постарался? — Тимур щурит свои зеленые глаза, а я, кивнув, громко фыркаю.

Да уж, в нынешней ситуации Роме стоит задуматься о смене фамилии с Кривошеев на более… подходящую. Так сказать, дисклеймер для будущих пассий.

После сытного обеда, который больше похож на ранний ужин, в четыре руки загружаем посудомойку.

— Какие планы на завтра? — Тимур ласкает взглядом мое лицо, от чего по телу бегут щекотные мурашки, а в животе снова активизируются паразиты.

Эти товарищи вообще страх потеряли… или это просто я таю рядом с горячим греко-римлянином как льдинка в кипятке.

Вздыхаю:

— Смену выстоять. И желательно без «тяжелых».

— Пусть так и будет. — Тимур мягко разворачивает меня к себе, и теперь уже никуда не спрятаться от его пытливого взгляда. — А послезавтра?

— Снова смена, у нас текучка, — расстроенно звучу и уже заранее готовлюсь к тому, что Тимур меня сейчас пошлет в пешее невротическое со всеми моими тараканами.

— Понял. Поставлю вопрос по-другому. — Он сжимает пальцами мою талию. — Когда у тебя будет достаточно свободного времени?

Что-то во мне призывает немного покочевряжиться — колония полезных бактерий не иначе! — и я кокетливо веду плечиком:

— Ну не знаю-ю-ю…

В следующую секунду пальцы Тимура проворно ныряют мне под резинку пижамных штанов.

— Ах!

Втягиваю воздух, когда они уверенно проталкиваются между бедер — уже мокрых! — и проникают в меня.

Боже-е-е.

— Повтори, я не расслышал, — шепчет мне в губы Тимур, ритмично двигая пальцами и высекая из меня искры.

Вцепляюсь в его плечи и привстаю на цыпочки.

— Это шантаж? — стону, сходя с ума от ощущений.

— Он самый.

Тимур прикусывает мою нижнюю губу, втягивает ее в рот и нежно посасывает.

— Лучше тебе вступить со мной в переговоры…

— А то что? — выдыхаю равно.

Ну вот кто меня тянет за язык.

Через мгновение Тимур уже разворачивает меня спиной и загибает над столом.

Вот и приемчик!

Ягодицы холодит прохладный воздух, а во мне плавится магма.

Вжикает молния, шуршит пакетик…

Вздрагиваю от укуса в шею.

— А то проиграешь, — раздается сзади хриплое…

И меня на

А дальше… дальше творится форменное насилие над моей тонкой душевной организацией.

Потому что выдержать эти сладкие пытки и не согласиться по всем пунктам смогла бы разве что резиновая Зина.

— Я неделю ходить нормально не смогу, — ворчу, вставая под душ.

— Сочту за комплимент. — Тимур со смешком шлепает меня по ягодице, вынуждая подвинуться, и берется за гель для душа. — Тогда послезавтра будь готова. И оденься потеплее.

— Зачем?

— Чтобы отлично провести время на свежем воздухе и не околеть от мороза.

— Это свидание? — игриво выгибаюсь, намыливая его плечи.

Взгляд Тимура становится серьезным:

— Если представить, что моего прицепа там не бу…

Стоп.

Не выдержав, прижимаю ладошку к его рту, останавливая весь этот бред.

— У тебя прекрасные дочки и я с удовольствием проведу время вместе с вами.

Тимур оттаивает, и я незаметно выдыхаю.

— И чтобы я больше не слышала эти бредни про прицеп! Вам это ясно, господин Борцунский?

Губы Тимура растягиваются в улыбке.

— Предельно, госпожа Пилюлькина.

Наплескавшись, выползаем на кухню. Хочется сладенького.

Ставлю чайник и достаю заварку. Хочется не просто бросить пакетики, как выражается Галя, с пылью индийских дорог, а заварить хороший чай в пузатой колбе.

— Это че за хуйня? — слышу недоуменный голос Тимура, оборачиваюсь и заглядываю в коробку.

И едва не прыскаю от смеха.

На «моей» половине торта нарисованы качки. Почему-то зеленые и со зверскими рожами.

— Эм, это вроде орки, — припоминаю слова Вики.

Они рядком выстроились и пялятся так плотоядно вниз.

— Кто из них Наташ? — Тимур озадаченно хмыкает и тычет пальцем в красную надпись.

— Вероятно вон та рыжая макушка именинницы, которую отчекрыжила Вика. Она что-то говорила про заказчицу…

Вот же, шалунья!

Во мне булькает смех, потому что картинка ну точь-в-точь как та, что гуляет по сети.

Ну вы помните? Много мускулистых «шоколадок» стоят трусах вокруг одной белобрысой девушки с двумя хвостиками.

— Боюсь, у Наташи большие проблемы, — Тимур слизывает с пальца крем.

Или очень странные сексуальные фантазии.

— Ведь такого количества отверстий мать-природа в ней не заложила, — продолжает также серьезно, а я уже откровенно ржу.

— Черт с ними с отверстиями! — выдыхаю, утирая слезы. — Я тебе как медик авторитетно заявляю: член зеленого цвета не может быть здоровым!

Глава 30. Порция обнимашек

Степанида

— Ой, какая ты квасивая-я-я! — Оливия с восторгом смотрит на меня и, не удержавшись, проводит ручкой по белому меху. — Настоящий?

И с такой интонацией, что становится понятно — будущий зоозащитник подрастает.

Отвечаю ей со смешком:

— Нет, искусственный.

Куда мне соболя и норку таскать? К родителям, в деревню?

— Ховошо, — кивает с понтом дела. — А то Федя обидится. Жавко вже.

И тут Федя. Прям везет тебе, Степаш, на них.

Не удерживаюсь от короткого смешка.

— О! Не хотелось бы его расстраивать, а то еще выгонит меня на мороз…

Перевожу взгляд на смеющегося Тимура. Я что-то не то сказала?

— Давайте, девчонки, занимаем места согласно купленным билетам, — командует он, подсаживая Оливию и пристегивая в кресле.

— Как дела? — уточняю у Валерии, оглядывая ее новый имидж. — Оу, ты расплела дреды?

Потупившись, она быстро заправляет темную прядь за ухо и будто нехотя произносит:

— Папа бы все равно перед школой снять заставил, у нас с этим строго, да и Косте…

Лера замолкает, в растерянности жуя губу.

Ясно. Дела любовные.

В любом возрасте девочки одинаковые.

На какие только жертвы мы не готовы пойти ради того, чтобы объект нашего обожания нас заметил. Выделил. И полюбил. Даже если он совсем-совсем этого не достоин.

Удивительно, что образ Ромы выветрился из моей головы с феноменальной скоростью. Но в этом стоит винить ураган по имени «Тимур».

— Тебе очень идет. — Ласково касаюсь ее плеча.

Понижаю голос до шепота и добавляю:

— Про локти помнишь? Уверена, он уже сгрыз их до косточек.

У Леры сразу глаза на мокром месте.

Боже, ребенок, как мне хочется тебе сказать, что твой Костя мудачонок и что он тебя, такой замечательной, просто не достоин. И убиваться по этому говнюку — полнейшая глупость. А сколько еще будет таких мальчиков…

Но вместо этого я просто сгребаю ее в теплые объятия.

— Помни и про своего человека, — говорю ей, медленно покачивая. — Он всегда будет выбирать тебя. Хоть с птичьим гнездом на голове, хоть с кольцом в носу… Ой, ну это точно лишнее! У тебя носик слишком хорошенький.

Делаю пуньк по его кончику, и Лера растроганно шмыгает.

— Что за шум, а драки нет? — Тимур убирает в багажник мою сумку и удивленно смотрит на нас.

— Порция утренних обнимашек! — объявляю весело и подмигиваю Лере.

— Валерик, иди садись.

Проводив дочь взглядом, Тимур походит ко мне ближе.

Задерживаю дыхание, чувствуя, как мое биополе настраивается на его в считанные секунды.

И вот по телу уже бегут щекотные искорки, а в животе приятно теплеет, когда сильные руки прижимают меня к груди.

— Я тоже хочу свою порцию, — тихо рокочет он, незаметно стискивая под шубкой мою ягодицу.

— Только обнимашек? — мурлычу и провожу рукой по его ежику волос на затылке, млея от щекотки.

Второй царапаю пряжку ремня и будто невзначай задеваю выпирающий бугор на штанах.

Оказывается, мне нравится дразнить и провоцировать Тимура ничуть не меньше, чем заниматься с ним сексом.

В ответ он шумно выдыхает мне в шею и жамкает мою булку.

— Провокаторша…

Стоит порадоваться, что от пары любопытных глаз нас скрывает огромный багажник джипа.

— Я соскучился.

Жмурюсь, как объевшаяся сливок кошка, и признаюсь:

— Я тоже.

— В баню пойдешь со мной?

— А что, там и баня будет? — не удерживаюсь от шпильки. — Я думала — только заснеженный лес и голодные волки. Иначе зачем нам столько шашлыка.

— Насчет волков ты прям в точку…

Тимур с рыком щелкает зубами.

— Сожрал бы тебя, но с Федором конкурировать сложно.

— Твой друг настолько суров? — удивленно вскидываю брови, не совсем понимая, при чем тут таинственный Федор.

— Сама увидишь.

Глава 31. А Федор — это…

Степанида

В стае Беркутов так тепло и по-семейному уютно, что легко почувствовать себя своей.

Из динамиков льется задорная детская песенка, Оливия болтает ногами, подпевая и корча мне рожицы. Даже Лера повеселела и задорно смеется, перестав наконец грустно смотреть на мелькающий за окном пейзаж.

Тимур расслабленно ведет машину. Лишь пару раз, когда нас подрезают особо борзые водятлы, сжимает руль сильнее обычного.

— Нормально всё? — спрашивает, убавляя музыку.

— Непривычно так, — смущенно поправляю ворот водолазки и киваю на свое кресло. — Отвыкла ездить на

— Так и хочется то газку поддать, то тормоз выжать? — Тимур бросает на меня лучистый взгляд, будто гладит по шерстке.

— Мгм. А с тобой даже нога ни разу не дернулась.

— Я польщен.

Он картинно прижимает руку к груди, а из меня вырывается смешок.

Из Ромы водитель был так себе — вечно торопился и сквернословил, — и пусть мы до недавнего времени были парой, я предпочитала тишину своего автомобиля его токсичному соседству.

— Госьподи, ну дайте увже кто-нибудь шоковадку! — со страданием в голосе произносит Оливия.

— А до обеда твоя шоколадка не потерпит? — Тимур ловит взгляд дочери в зеркало заднего вида.

Она отрицательно машет головой.

— До него еще так до-о-овго! — Складывает ладошки вместе. — Ну, пожавуста, папочка! Один куфочек!

Улыбаюсь и смотрю на Тимура. Он закатывает глаза.

— Вьет из папки веревки, — тихо сообщает мне и кивает на бардачок. — Достань там, пожалуйста.

Оливия радостно визжит.

— Но только один кусочек! — грозит ей Тимур. — Лер, проследи.

Девчонки потрошат упаковку шоколадки.

— Один куфочек мне, один тебе… — Оливия следит, как сестра делит плитку. — Один Степе и один папе!

— Спасибо, — забираю нашу долю. — М-м-м.

Молочный шоколад тает во рту.

— Хочешь кусочек дофамина? — предлагаю Тимуру и тяну дольку к его губам.

— Мгм.

Он подмигивает, успевая прикусить мой палец, и я хихикаю как девчонка. Глупая и, кажется, влюбленная по уши.

Эх, Степа, Степа. Из огня да в полымя, да? А ты не торопишься?

Раздраженно шикаю на своих тараканов — совсем страх потеряли.

Испытывать к человеку симпатию абсолютно нормально! Тем более, если этот человек — краснокнижный вид из семейства Настоящих мужиков.

Права все-таки Галка. Такие экземпляры — редкость.

— О чем задумалась? — прерывает поток моих мыслей Тимур.

— Да так… о сокращении популяции редких видов, — беззаботно улыбаюсь ему.

— Смотри, какая красота.

Я перевожу взгляд за окно и не сдерживаюсь от восторженного вздоха:

— Ах!

Вокруг настоящая зимняя сказка: деревья, укрытые белым покровом, величественными колоннами тянутся к голубому небу; в солнечных лучах снег искрится и сияет подобно драгоценным камням. От обилия белого цвета слезятся глаза, но разве можно хоть на секунду оторваться?

— Я будто в сказку попала, — делюсь своими мыслями. — Дедушка Мороз славно здесь потрудился.

— А мы летом тут гвибы собиваем! — У Оливии горят восторгом глаза. — Их тут видимо-невидимо.

Она загибает пальчики, перечисляя:

— И висички, и опята, и подбевезовики! А один ваз я нашва подсосник!

Тимур хмыкает и поправляет дочь:

— Это был подосиновик.

— Нет. Ты сам мне сказав, что это быва сосна. Значит, подсосник!

— Ладно-ладно, — сдается он и глушит двигатель. — Вон, нас уже встречают.

На широкой поляне стоит высокий деревянный дом из цельных темных брусьев, каменное основание продолжается в кладке дымохода камина, взбирающейся по стене вверх. Выглядит стильно и брутально.

Ряды укрытых пленкой туй напоминают почетный караул.

Навстречу нам с крыльца спускается суровый бородатый мужчина в темной куртке, чем-то похожий на викинга.

— Ува! Федя-я-я!

Выбираюсь из машины и с улыбкой наблюдаю, как Оливия виснет на шее бородача Федора. По комплекции он больше похож на медведя.

— А с нами еще Степа! — доносится до меня радостный голосок Оливии. — Она настоящая Снегувочка, товко это секвет!

Смущенная, подхожу ближе.

— Федя, Федя! — Оливия стучит ладошкой по плечу бородача и нетерпеливо дергает ногами.

Он опускает ее на землю, и та срывается к машине, где Тимур разгружает багажник.

— Здравствуйте. Степанида, — представляюсь я. — Можно просто Степа. А вы, наверное, тот самый Федор?

Пшеничные густые брови мужчины взлетают вверх, а губы складываются в улыбку.

— Здравствуй, Степа. Я Михаил.

Теперь настает моя очередь по-дурацки лыбиться и хлопать глазами. А кто же тогда Федя?

Михаил со смешком кивает мне за спину.

— А Федька вон там.

Едва я оборачиваюсь, как ноги примерзают к месту, а лицо вытягивается от шока.

Глава 32. Альтернативная реальность

Степанида

Мое лицо вытягивается от шока.

На Тимура из леса несется самый настоящий волк.

Всё происходит так стремительно, что я едва успеваю громко вдохнуть.

Огромный волчара, оскалив пасть, взвивается в прыжке. Тимур наконец замечает опасность, оборачивается. Но слишком поздно! Хищник валит его на снег, опускает морду и вцепляется в его горло.

Умирая от страха, слышу странный треск, а следом волк отпрыгивает от Тимура, держа в зубах… кусок свитера.

— Федька, балбес! Вот я тебе! — зычно кричит Михаил. — Беркут, я ж говорил, не разрешай ему прыгать…

Волк улепетывает куда-то за машину, но возвращается через секунду и, тявкая совсем как собака, прыгает вокруг девчонок. Те громко хохочут и визжат. И явно не от ужаса.

Тимур, живой и невредимый, смеясь, поднимается из сугроба. Весь облепленный снегом и счастливый как мальчишка.

— С тебя новый свитер! — кричит он Михаилу и похлопывает по холке Федю. — Да ты мой хороший! А шуба у тебя какая! А лапищи! Отожрался на Мишкиных кашах! Ну всё… всё…

Волк игриво прикусывает ему пальцы, но больше не нападает. Вертится вокруг детей, стараясь лизнуть то Оливку, то Леру в лицо.

— Он не опасен? — я наконец обретаю дар речи.

Ноги ватные, водолазка прилипла к спине, а у тараканов чуть эвакуация не случилась прямо в жо…

Не каждый день видишь, как огромный хищник нападает на человека.

— Не опаснее стафа или питбуля, — Михаил хмыкает в бороду и пожимает широкими плечами. — Я щенком его подобрал. То ли мамка бросила, то ли мамку того…

Морщится.

Вздыхаю, прекрасно понимая недосказанное. Да, страшнее человека зверя нет.

— В общем, третий год он у меня.

Федя, будто почувствовав, что речь идет о нем, не спеша подходит к нам.

Я вижу, как дрожат его ноздри, когда он принюхивается.

— Свои, — спокойно произносит Михаил. — Погладь, если хочешь. Он с виду грозный волчара, а внутри так — дурилка лабрадорная.

Я опасливо тяну руку, но Федя сам уже подставляет лобастую башку. Шерсть у него густая и очень жесткая. И пахнет на удивление бананом.

— Купаю его специальным шампунем, чтоб вонял поменьше, — поясняет Михаил. — Уши только не тяни, прикус-то у него всё равно волчий.

Федя громко фыркает, мол, чего зря человечку пугаешь, добрый я и пушистый.

С этим сложно поспорить. Мех у Феди побогаче моего песца из полиэстра.

Тимур подходит к нам. Мужчины обмениваются рукопожатиями и взаимными подколами.

— Напугалась? — приобнимает меня за плечи Тимур.

— Спрашиваешь? — фыркаю в ответ, греясь в его объятиях. — Я уже в голове перебирала случаи, когда пациенты с декапитацией доживали до стола хирургов.

— Врач? — поднимает брови Михаил, внимательно оглядывая меня своими голубыми, как небо, глазами.

Моя мама так и не простила мне, что я не стала врачом. По ее мнению медсестра — это просто обслуживающий персонал.

— Уважаю, Степа, — рокочет Михаил и склоняет голову. — Труд у тебя не из легких. А с виду такая птичка-невеличка…

Ага. Синичка-неврастеничка. Мне впору всандалить себе укольчик узбагоительного.

— … и в лапы такого Беркута угодила, — со смешком заканчивает Михаил.

— Свое не упустим, — Тимур сжимает руки сильнее, будто заявляя на меня свои права.

Щекам становится жарко, а внутри разгорается жуть какое приятное чувство принадлежности этому мужчине.

Нет, Степа, тебе не укол надо. А клизму!

Это снова мои таракашечки бунт устраивают.

— Пойдемте в дом, пироги стынут, — зовет нас Михаил.

У меня едва челюсть не падает в снег.

Это что за альтернативная реальность, и как меня сюда занесло?

Настоящие мужчины, банановые волки и пироги.

Вызывайте санитаров!

Девчонки в компании Михаила и Феди уносятся вперед.

— Он еще и на машинке вышивать может? — тихо уточняю у Тимура, вспоминая фразу кота из советского мультфильма.

— Не, обычно, три шкуры сдирает с браконьеров и жопой в муравейник сажает, — кривит он губы в усмешке. — Егерь он. Но, пиздец, какой талантливый.

Глава 33. Пазл

Тимур

— И где такие Синички водятся, а, командир? — со смешком подъебывает меня Миха.

— Где нашел, там таких больше не нету, — ворчливо отзываюсь и бросаю на бывшего сослуживца предостерегающий взгляд.

Миха смотрит в ответ — ну чисто агнец невинный. Ага, агнец.

Это только с виду он безобидный валенок, но когда его интересы кто-то хочет нагнуть раком, рвет зубами. Не зря в нашей группе его позывной был Берсерк.

Жаль комиссовался.

— Да расслабься ты. — Он слегонца пихает меня в плечо. — Завидую просто. Весело у тебя теперь.

— Ага. Не соскучишься, — киваю и вовремя переворачиваю решетку с мясом, пока то не начало сердито шкворчать и гореть. — Сам-то чего всё бобылем ходишь? Найди бабу хорошую.

— Да как-то свыкся, что один.

Миха подпирает плечом кирпичную стенку мангала. Почесав бороду, вздыхает:

— Найди… Это ж надо рожу свою в порядок приводить, цветы-кино-домино. А потом выслушивать утром, как орал ночью, а она чуть со страха не обосралась? — Кривит губы и картинно разводит руками. — Ебанутых нету.

Пристально смотрю на друга, не желая развивать тему его кошмаров. У каждого они свои.

Когда-то именно Миха вынес меня на плечах из-под обстрела. Гребаный берсерк. Сорок кэмэ пер по предгорью с террористами на хвосте. И ведь дотащил до точки сброса, сволочь везучая. Ему тогда Героя дали. И еще троим нашим — посмертно. И это навсегда останется в памяти.

— Так и признайся, что ссышь, — как могу перевожу тему. — Залетит вот к тебе домой какая шальная пуля, не отвертишься потом.

И я в красках рассказываю о своем знакомстве со Степой.

— Чума, а не девка, — ржет в бороду Миха. — На свадьбу не забудь позвать, командир. А я, пожалуй, дверь входную заколочу.

— Ну-ну! Ты б лучше окна заколачивал.

Стоим ржем.

— Че там орлы твои?

Сняв партию шашлыка, Миха прячет ароматное мясо в металлическую миску под крышку.

— Стараются, — хмыкаю.

— И даже не косячат? — Он вскидывает в удивлении брови.

— Да всяко бывает. И пиздов профилактических получают. Но отряд слаженный, работают на совесть.

— Это что за нотки в голосе, Беркут? — беззлобно охает Миха. — Ты заговорил как батя. Сопли им там не утираешь часом?

Ну, по сути, спецназ — это не просто работа и коллеги.

Это образ жизни. Одинаковые ценности, идеология. Семья с большой буквы, где все братья и каждый из них — щит и поддержка.

Спецназ — это стена. Когда стоишь с соотрядниками плечом к плечу, опустив забрало, готовый раздать пиздов всей нечисти, кто срать хотел на законы людские и божьи. Когда до последнего — за правое дело, потому что раз выбрав сторону добра, уже ее не меняешь.

— А кто ж они мне, как не дети? — выдыхаю. — Батькой за глаза ведь, черти, называют.

— Полкан как?

— Да нормально. Мишурится тут перед приездом высокого начальства. Смотры, почитай, каждый день. Загонял пацанов. У меня даже Романов в командировку напросился.

Миха присвыстывает.

— Ну этот-то знатный долбоеб.

— Обтесался уже, яйца опустились, — хмыкаю, вспоминая старую папкину поговорку. — Капитанские звезды на погоны привесил. Правда новенького летеху задирает, но сами пускай разбираются.

— Ну ты уж ремня для них не жалей, майор. Баню пойду проверю, веников припас тебе дубовых.

Миха оставляет меня одного.

Повернув голову, нахожу взглядом своих.

Надо же, Беркут, как легко об этом думать. Что Степанида уже не чужая деваха с тараканами в голове, а своя.

Близкая. Родная.

Раньше эти эпитеты были только для дочек. Потому что семья.

А сейчас вот подумал, и никакого отторжения в башке.

Эта притягательная Снегурочка, сама того не подозревая, вонзилась мне в сердце и яйца такой занозой, что не вытащить.

Степа вместе с моими бандитками лепит снеговика. Румяная, счастливая, в объемном зимнем комбинезоне похожая на зефирку. Со смешком она подхватывает Оливию и кружит на месте. Визги, крики. Федька крутится тут же, размахивая хвостом-поленом.

На сердце как-то теплеет от этой картины.

Будто наконец-то встал на место пазл, которого так не хватало.

А надо ли вытаскивать эту занозу? Может, пора и остепениться, а, Беркут?

Ты ж поплыл уже как пацан сопливый.

И девчонки твои выступают единым фронтом. И на этот раз не против, а — за.

Нравится им Степка. И мне, пиздец, как нравится.

А знаете, почему?

Потому что от моей Снегурки фонит такой искренностью, что заподозрить ее в наигранности или холодном расчете — расписаться, что ты полный распиздяй.

— Папочка, у меня есть секветик! — Оливка влетает ко мне в объятия.

Прижимаю свое сокровище, а за грудиной всё сжимается от папских чувств. Как бы ни было сложно в моменте, дети — это наше всё.

— Что там за секрет такой? — подбрасываю ее легонько, в ответ Олик заливисто хохочет, но тут же грозит мне пальчиком:

— На уфко скавжу. Товко никому!

Киваю. Само собой!

— Давай Степу насовсем себе забевем? — тихо шепчет.

И мотор мой троить сразу начинает.

— А ее спрашивать будем?

— Зачем? — Олик пожимает плечами. — Валевик не пвотив, я не пвотив, ты, пап, товже… Нас бовше!

Ты смотри-ка! Папку уже оженили.

— Места у нас мвого. Я спвосила, готовить она умеет. А еще она добвая и квасивая, — перечисляет мое чудо.

Я не знаю, плакать или смеяться.

— Ковоче, пап, я хочу, чтобы она

Ну и че тут ответишь, кроме:

— Так точно!

Глава 34. Дама желает

Степанида

— Не томи, Синицына, а то я тебя покусаю! — шипит на меня Галка, перехватывая на выходе из процедурной. — Аж светишься вся. Не верю, что тебя так утренний обход и замена катетеров взбодрили.

Вообще-то, обход взбодрит кого угодно. Особенно, когда зав отделением находит косяки и вставляет за это по первое число старшей медсестре. А та дальше по цепочке раздает «всем сестрам по серьгам».

Но у меня действительно хорошее настроение, и счастливая улыбка никак не хочет покидать губы.

— Не тяни кота за прелести! Твой краснокнижный постарался? — подруга нетерпеливо откидывает косу за спину.

— Мгм.

— И всё?! — Она с возмущением пялится на меня. — Вот это твое куцее мычание — всё?

— Ну а что ты хочешь услышать, Гал?

Она хитро щурится:

— Ну для начала: все ли горизонтальные поверхности успела наполировать твоя лопез?

— Галя! — машу на нее рукой, оглядываясь, не слышал ли кто.

Как назло мимо проходит Ольга Храмова. Кривя губы, она бросает на меня презрительный взгляд.

Черт. Она всё слышала?

— Что Галя? — Тополева тоже замечает слежку и намеренно громче произносит: — Дай хоть позавидовать чужим оргазмам!

Мда. Вот теперь Храмова точно всё слышала. А завтра вся больница от чердака до подвала будет уже в курсе моих оргазмов… Если не сегодня к вечеру.

— Ну спасибо. Сейчас сарафанное радио запустит…

— Ой, да насри ты на нее три кучи! — беззаботно машет рукой Тополева. — Сто пудов пошла желчь срыгивать.

Всё, что я могу, это устроить закат глаз. Щеки у меня по цвету уже слились с робой, так и до гипертонического криза недалеко.

Капелек, что ли, узбагоительных накапать.

Галка заводит меня в пустую в это время сестринскую.

— Ну, скажи-и-и, — добавляет она в голос просящих ноток. — Ну… ахались, Степ?

— Черт с тобой, Галя, да! — ору на нее шепотом.

Подруга с тихим «уи-и-и» сгребает меня в объятия.

— Ты ж мой аленький цветочек, наконец-то распаковали тебя! Кэшбеком на годы вперед обеспечили-и-и!

— Га-а-аль.

— Ну все-все, не ворчи, а то оргазм маленький будет, — отстраняясь, подкалывает она меня. — А в целом-то как?

— Нормально, — пожимаю плечами.

— Синицына, я тебя все-таки стукну!

И она действительно шлепает меня по руке.

Вот каким эпитетом можно назвать всё то, что со мной происходит?

Волшебно? Феерично?

Ну Галя бы добавила «оргазмично» и «кэшбэчно».

Но правда, я не знаю, как вместить в короткий пересказ всё то, что произошло за эти выходные.

Настоящий пир в гостях у добродушного Михаила и ошалевшего от счастья Феди. Русская банька, куда меня утащил Тимур и — ух как! — напарил. И поприставать не забыл. Особенно, когда я ляпнула, что в такой жаре ни у кого не встанет. Встал, и еще как! А после чаепитие с самоваром. Чай с ароматными травами и вареньем из брусники. И очень теплый вечер, будто я дома. И ночь в обнимку с моим горячим тренером. А утром долгая прогулка по зимнему лесу и один термос на двоих.

— Мне было так хорошо, Галь, — тихо признаюсь, сжимая пальцы. — Что аж страшно.

— Тю, чего боишься, душа моя?

Прикусив губу, бросаю взгляд в окно. Там метель кружит снег, горстями бросая его в стекло.

— Что это всё закончится. Какое-то предчувствие…

— Так! — гаркает на меня Галка. — Ну-ка, вот эти вот низкие вибрации в свою прекрасную лопез засунула. Да поглубже!

Фыркаю от смеха.

— Оптимизм свой на максимум выкрутила и выкинула из головы эти мысли! Ишь, предчувствие у нее. Магний попей. А то отправлю к Лидии Михайловне, она тебе быстро мозги на место вставит.

Ага, в прямом смысле. Сначала, правда, вытащит. Исключительно в патологоанатомических целях.

— Она, кстати, тоже теперь к Егорке ходит, — неожиданно добавляет Галя.

— Зачем?

Чувствую, как брови съезжаются к переносице.

Зачем нашей леди Смерть мой мальчик?!

— Да расслабься ты, Степаш.

Подруга улыбается мне тепло.

— Не думаю, что у нее проснулся материнский инстинкт. — Галя дергает плечом. — Просто, где еще так ярко можно увидеть жизнь?

Тревога, взбаламученная словами Галки, потихонечку отпускает.

Просто… я уже привыкла считать, что Егорушка мой, и дико ревную.

Эх, а я ведь так и не дошла до опеки. Нужно обязательно к ним заглянуть, уточнить всю информацию об усыновлении.

— Ладно, Степаш, не ссы, — отвлекает меня от дум Тополева. — Пойдем-ка лучше работать.

Вечером получаю смс от Тимура:

«Дама желает пострелять по живым мишеням?»

И снова у меня улыбка до самых ушей. Мне кажется, позови меня Тимур в жерло вулкана — я побегу, роняя тапки.

«Степка — тряпка!» — громко скандируют тараканы.

«Ща паздюлей навалим!» — орут из другого угла глисты.

Отмахнувшись от их разборок, пишу ответ:

«Дама не против, но только если мишень не будет бегать».

Ты же не будешь так делать, а, Тимур? Это не по-спортивному.

«А если дама сама будет мишенью?» — тут же прилетает следующее сообщение, которое заставляет меня озадаченно пялиться в экран.

В смысле?

Глава 35. Тимбилдинг

Тимур

Навожу последние штрихи в доме, напидорив его до блеска. Проверяю мясо в маринаде и поднимаюсь в комнату к младшей.

— Олик, закончи… — не договариваю, пялясь на бедлам в ее спальне. — Та-а-ак. Боец, чего сидим?

Оливка, насупившись, переводит взгляд на меня:

— Так вжду.

— Кого?

— Генерава. — Она раздраженно дергает плечиком. — Ты сам сказав, что он пвидет.

— Я?

Сказать, что у меня челюсть от удивления грохнулась — сильно преуменьшить. Прямо сейчас она пробивает себе путь к земному ядру.

И пока я выкисаю, Олик с тяжким вздохом поясняет:

— Коневшно! Убовка вже ге-не-р-р-ра-вная! Пап, а он сково пвидет?

Я в ахуе буду, если к нам на уборку заявится наш генерал. И не только я. Весь отряд поляжет от дикого ржача. А потом умрет на плацу.

Мне казалось, что я уже ко всем пердимоноклям привык за время отцовства. Но мои бандитки умудряются открывать всё новые и новые грани талантов и доводить папку до психушки.

Делаю серьезную рожу и сообщаю спокойно:

— Оль, наверняка генерал сильно занят и просто не успеет доехать до нас. Давай, в виде исключения, сегодня без него уберемся?

Бля, слышал бы меня сейчас Ларионов, выпотрошил бы голыми руками.

— Вадно.

Дочь послушно собирает игрушки. Помогаю, слушая ее детскую болтовню.

— А нам сегодня обязатевно ехать к бабушке? — ноет она уже раз пятый за утро.

— Ты ж сама вчера просилась.

— Певедумава.

— Ну ты еще

— А Степа когда к нам пвидет? Я и по ней соскучивась.

И глазенки такие хитрые-хитрые.

Вот как раз сегодня я ее и жду. И не только ее.

— Оль, ну мы ж договорились. Сегодня здесь дядьки взрослые будут.

— И вшто? Они вугатся будут матевно?

Хмыкаю.

— Не исключено.

— Эх.

Дочь тяжко вздыхает, но собирает свои пожитки в рюкзак, не забыв уточнить, когда же к нам приедет Степа.

— Я поговорю с ней, — торжественно обещаю.

И не только поговорю.

Олик с понтом дела кивает:

— Пр-р-равивно! А то как бобывь живеф.

Узнаю словечки мамы. Она в свое время проклевала мне весь мозг на эту тему. Ну и периодически возвращается к ней.

Но сейчас я ловлю себя на мысли, что не прочь разменять статус «бобыля» на более серьезный «в отношениях». И тут уже нужна командная работа.

Отвожу детей своим родителям и беру курс к промышленным ангарам.

Когда-то здесь был вполне себе хороший завод. Но во времена перестройки всё похерили, и теперь это пространство сдается под разнообразные мастерские и арену для лазертага.

Последний-то мне и нужен.

У крыльца уже толпятся мои бойцы, скалясь и выпуская изо рта клубы пара.

Выбираюсь из теплого салона, и мороз тут же берется пощипывать гладко выбритые щеки.

— Командир! — радостно орет Романов и едва не подпрыгивает.

Ага, бычок такой, под сто кило. Остальные бычки тоже лыбы давят, расслабляются. И только летеха, которому дали позывной «Тайга», зыркает настороженно.

Мирона Багрянцева в нашу часть перевели недавно, и свое мнение о бойце я могу описать двумя словами — волк одиночка.

Тяжко ему пока в коллективе, но парни вроде нормально его приняли. Не считая Кости Романова. С ним у них с первых дней искры летят, только успевай тушить и пиздов раздавать.

Как мужик прекрасно понимаю — два здоровенных альфача, тестостерон ебашит на полную, — но как командир обязан пресекать любые холивары и брожения в отряде в зародыше.

И сегодняшняя вылазка — попытка дать выпустить пар и не нарваться на трибунал за разбитые рожи. То, что этим все может кончится, жопой чую.

— Вольно, — пресекаю попытку летехи вытянуться в струнку и отдать честь. — Не на плацу.

— Понял, — отзывается глухо.

Оглядываю остальные рожи. Румяные все как Деды Морозы.

— Ну что, Альфа, устроим тимбилдинг? Сегодня даже пиздов не дам, если в башню мне засветите.

Бойцы дружно ржут. Багрянцев тоже заметно расслабляется, и общий градус напряжения падает.

Пересчитываю всех по головам. Одиннадцать, вместе со Степой — двенадцать. Самое то.

Она запаздывает, и я чувствую, как от волнения зудит в солнечном сплетении. Как пацан сопливый стою и жду ее, внимательно следя за периметром.

Уверен на двести процентов, что не переобуется в полете и не сольется без уважительной причины. Но, один хер, эмоции шакалят, кусая затылок.

— Командир, а одиннадцать поровну не делится, — тут же вылезает Романов, при этом косит глазом на Багрянцева. — Кому-то придется посидеть на скамейке запасных…

— Не придется, — обрубаю, замечая наконец знакомую красную мазду.

Летеха приоткрывает рот, будто хочет возразить, но тут же захлопывает, глядя мне за спину.

Делаю шаг с крыльца, слыша за спиной дружное «у-у-у».

Глава 36. Драма по классике

Тимур

Слежу, как Степа, аккуратно переступая снежную кашу, идет мне навстречу. Красивая, пиздец просто.

Мотор за грудиной наращивает обороты, толкая кровь к паху. Вот вообще не вовремя, но что поделать, если и Тимурка младший рад этой встрече, аж яйца звенят.

Сзади кто-то восхищенно присвистывает, весь отряд подхватывает.

Это че, блядь, такое?!

Оборачиваюсь на бойцов. Стоят, шеи тянут как гусята. Ну, я еще этого Соловья-Разбойника вычислю и погоняю по треку с разгрузкой.

Внутри ворочается что-то похожее на ревность.

Что, Беркут, боишься — уведут твою Снегурочку? У тебя отряд элитных мальчиков-зайчиков. И рожи посмазливее твоего старого «сапога».

Кажется, слышно, как скрипят мои зубы.

А ну-ка, Беркут, отставить панику!

— Привет, — Степа робко улыбается, стреляя мне глазами за спину.

Я обхватываю ее за плечи, вжимая в себя. Хотел просто поздороваться, но импровизирую на ходу. Чуток разворачиваю и нахально целую в сладкие губы.

Обиженный вой мне же не мерещится?

Вот же… черти!

— Привет, — отвечаю, с неохотой отрываясь от манящих губ.

Лыблюсь, как кот, обожравшийся сливок.

— Ты мне еще печать на лоб поставь «Тимуркина собственность», — ворчит Степа, мило краснея.

Какая проницательная медсестричка.

— Не подсказывай. Эти уведут, глазом моргнуть не успею.

Смотрит на меня как на идиота, взглядом выражая все те матерные конструкции, которые рот не может.

— Понял. Сам дурак. Исправлюсь.

Снова одаривает меня мягкой улыбкой и переводит тему:

— Ты сказал, что будет пара человек. Это все твои греки-римляне?

— Ага, — хмыкаю. — Небольшие кадровые перестановки. Новенький у меня, надо помочь влиться в коллектив. Пущу на самотек, они ж друг друга в спарринге переломают, — говорю как есть.

Степа понимающе кивает:

— Да, ты нашел отличную альтернативу мордобою.

Мне ее за это зацеловать хочется. Ну, пиздец же, какая умная у меня женщина.

Тьфу-тьфу-тьфу! Чтоб не сглазить.

— Зачем ты стучишь по голове? — замечает маневр.

— Чешется.

Серые глаза искрятся весельем.

— Больше ничего не чешется?

— Как медицинский работник интересуешься? — не удерживаюсь от подъеба.

— Исключительно.

— Чешется, — каюсь. — Но если я сейчас эту штуку вытащу — исключительно для осмотра, — парни не поймут.

Степа фыркает и шлепает меня по плечу.

— Пошли, познакомлю тебя с младшей ясельной группой.

Тяну ее к ребятам.

— Да у тебя тут одни груднички, — растерянно лепечет она, пробегаясь глазами по лицам.

Ага, только бычки. Почти тонна живого веса.

Представляю ей бойцов по именам, следя за хитрой рожей Романова. Позывной бы ему «Ехидна», а не «Амур». Хотя, судя по обрывкам трепа парней — он тот еще ебарь-террорист.

— Степанида, — отзывается со смешком моя Снегурка.

— Степа сегодня вместо романтического свидания милостиво согласилась поиграться с вами, балбесами. Любить не прошу, — обозначаю очевидное, стискивая лапу на ее талии. — Кто уронит или обидит, пизды получит вне расписания.

Вижу, что Романов хочет какую-то херобору ляпнуть, но взглядом обещаю шутнику райское наслаждение на полигоне, и он понятливо калитку прикрывает.

Бойцы втягиваются внутрь, мы остаемся со Степой одни.

— Всем люлей за меня выпишешь? — тихо уточняет, поглаживая меня по щеке.

— А ты против?

— Нет. — Пальчики пробираются на затылок, мягко массируя.

М-м-м. Клянусь, кончить можно!

— Но вам не кажется, что вы торопитесь, господин Борцунский?

Цепкие коготки впиваются в кожу.

Ауф!

— Забыла, госпожа Пилюлькина? — ухмыляюсь и нагло лапаю ее упругую попку. — Я же спортсмен,

Отправляю Степу в женскую раздевалку, сам иду к бойцам.

Рожи у всех довольные, будто им внеочередную премию выписали.

— Кто щас рот откроет, на полигоне сгною.

— Да мы ж порадоваться за тебя, командир! — подает голос Романов. Ну а кто ж еще?

— За себя порадуешься. — Хлопаю в ладоши. — Так. В команду к Амуру идут Барс, Каспер…

Распределяю отряд.

— Со мной остаются Тайга…

Романов бросает ехидный взгляд на летеху.

— … и Степанида, — заканчиваю, обводя всех суровым взглядом. — Играем мягко, упор на тактику. Как стадо носорогов не носимся, помним…

Романов перебивает с улыбкой:

— Что у нас сегодня хрупкий груз.

И смотрит, паскудник, снова на Багрянцева. А тот и не замечает, завис в телефоне.

— Товарищ майор, можно выйти? — обращается ко мне.

— Иди.

Летеха срывается с места, наплевав на комментарии Романова.

Ворочаю мысли в башке, сопоставляя. Не нравится мне эта поспешность.

Отправив команды вместе со Степой на арену, жду возвращения Багрянцева, а потом выхожу следом на крыльцо.

Летеху обнаруживаю у припаркованного желтого такси в компании девушки. Миниатюрная. По сравнению с этим бугаем — пташка совсем.

Обняв себя за плечи, она с мольбой смотрит на моего бойца. А тот, судя по позе, в диком напряге. И разговор у них точно не о природе-погоде.

Вот девушка качает головой и садится в машину. Багрянцев, лупанув рукой по крыше, разворачивается и напарывается диким взглядом на меня.

Да у нас тут драма по классике.

Молча жду, когда он подойдет, провожая взглядом такси. Вид у летехи — двухсотый.

Пялится на дорогу, играя желваками и сжимая кулаки.

Эх, молодежь.

— Девушка твоя? — роняю, когда пауза затягивается.

— Нет.

А по лицу не скажешь.

— Знаешь, иногда на женщину не нужно давить, чтобы подтолкнуть к правильному решению.

Взгляд летехи тут же вспыхивает.

— Это вы к чему?

— Ни к чему. Так просто.

Смотрю на него — пацан ведь. Сам таким был. Помню еще, каково это, когда вся душа в мясо.

— Не моя она больше, — вдруг признается Багрянцев.

— Раз не твоя — отпусти с миром.

Хмыкает горько. Да, и так бывает, боец.

Кладу руку ему на плечо, сжимаю.

— Но если твоя, добейся любой ценой.

— Вы ж только что сказали «не давить», — скалится.

Ишь, волчонок. Но я тоже не пальцем деланный.

— А некоторые только и ждут, чтобы их подтолкнули.

Вот так вот.

Глава 37. Зайцы-ежики

Степанида

Святые градусники! И зачем я только согласилась?

— Может, я в сторонке постою? — жалобно блею, сжимая в руках бластер и глядя на сосредоточенных парней. Все они — в банданах с диодами, масках, закрывающих нижнюю часть лица, и одинаковых жилетах — похожи на братьев-близнецов.

Фиг поймешь, кто из них грек, а кто римлянин.

За десять минут инструктажа из моей бедовой головушки выветрилась половина информации вместе с их позывными. Поэтому я скромно сижу на ящике, как прилежная первоклашка за партой, и не свожу взгляда с Тимура.

Его массивная фигура кажется даже больше остальных. На плече повязана желтая ленточка командира, у остальных «наших» — белые.

— Не дрейфь, Степ. — Он присаживается рядом со мной, легонько толкая мое плечо своим. — Вот увидишь, тебе понравится.

Тяжко вздыхаю:

— Я и бег понятия несовместимые.

— Никто не заставляет тебя бегать, — хмыкает Тимур, сверкая глазами из-под маски. — У нас с тобой сегодня другая задача.

— Какая?

— Ты всё прослушала, да? — уточняет с тихим смешком.

— Не всё, — спорю чисто из вредности. — Только ту часть, которая касается меня.

— Сценарий такой. Ты сегодня ценный груз, и наша задача — довести тебя от базы до точки сбора целой и невредимой, — сообщает спокойно мне и переводит взгляд на парней. — Целой и невредимой, это понятно? Иначе пиздов дам.

Парни ржут, я тоже невольно начинаю улыбаться, и напряжение сдувается, как воздушный шарик.

— Идем двойками. По полигону как сопли не тянемся, про укрытия не забываем и башкой думаем, а не тупо кислород жжем! — дает Тимур последние указания. — Мы с Пумой замыкающие.

Ага, Пума — это я. Мяу.

Сигнал начала игры заставляет меня подпрыгнуть на месте. Ну и какая из меня хищница? Зайка-дристун если только.

Тимур знаками предлагает мне выдвигаться.

Ох!

Шевелю ногами, внутренне помолясь всем богам травматологии, чтобы эти самые ноги меня не подвели.

Полигон погружен в полумрак и больше напоминает крупный склад из фильма ужасов, где из-за каждого поворота выскакивает клоун или маньяк с бензопилой.

Сглатываю вязкую слюну, чувствуя, как форма противно липнет к спине, а лоб зудит под банданой.

Напряженно вслушиваюсь в окружающие звуки, но кроме своего громкого сопения, не разбираю ничего.

Вот знаете, глядя ужастики, я всегда хотела прибить героиню за неуместную болтовню.

И что вы думаете? Прямо сейчас меня распирает от желания, как сказал бы Тимур, попиздеть. А всё потому, что он мне это строжайше запретил.

Будто догадываясь, что мой горшочек сейчас рванет, Тимур оборачивается и прикладывает палец к губам.

«Тихо».

Следом идет команда «вперед», и я послушно передвигаю ноги.

Честно, я ожидала, что Тимур будет топать как слон, но он перемещается по темноте лабиринта бесшумно. А единственный источник звуков рядом с ним — я сама.

Наверное, орги посчитали, что нам маловато кринжа, поэтому врубили туман, который довольно быстро заволакивает всё пространство вокруг, навевая мысли о ежике из одноименного мультфильма.

Ага, по ощущениям, я навожу шума как целое стадо необузданных и диких ежей.

— Степ, не торопись, — впервые раздается в гарнитуре тихий голос Тимура.

Замираю на месте, боясь даже дышать.

— Тут открытое пространство, перебегаем быстро, — дает он указания и первый шагает за угол.

Трескотня бластеров накрывает с головой. Дезориентированно кручу башкой в разные стороны. Где противник? Слева, справа?

— Влево, влево! — кричит мне Тимур.

Ага.

Пригнувшись, как учили, я несусь в нужном направлении, судорожно стискивая бластер. Сердце, ухнув в пятки, подскакивает к самому горлу.

Я пробегаю еще метра три, когда до оглушенного мозга доходит, что ноги выбрали другое «лево», и прямо сейчас я радостным носорогом топчусь по территории противника.

Ы-ы-ы.

Ценный груз, ты че наделала?

Я не специально!

Вдруг из тумана навстречу мне бесшумно выныривает огромная фигура, и прежде, чем я успеваю, сообразить, мои руки сами поднимаются вверх, а палец жмет на курок.

Бластер стрекочет очередью, на долю секунды выхватывая из мрака удивленное лицо гиганта. Его жилет вспыхивает и издает сигнал, подтверждая попадание.

Я победила?

Опустив бластер, пораженно смотрю на противника.

Я победила! Уи-и-и.

Кто-то сзади сжимает мое плечо, и я едва

— Молодец, Пума, — весело произносит Тимур.

От гордости едва не лопаюсь. Да, мы зайцы-дристуны такие!

— Ты только что прикончила нашего разведчика, — продолжает он, задыхаясь от смеха.

С ужасом замечаю белую ленточку на рукаве моей жертвы.

Ой!

Глава 38. Но пасаран!

Степанида

— За Степу! — Тимур поднимает жестяную кружку повыше. — Ходячий кошмар и оружие массового поражения!

Парни заливисто ржут и грохают свои кружки, едва не выплескивая чай на снег.

— Скажешь тоже! — Возмущенно пихаю Тимура в бок и отворачиваюсь к костру.

— Не дуйся. — Он примирительно прижимает меня к себе ближе и поправляет плед на моем плече. — Мы просто давно не имели дело с таким изобретательным противником. Тебя бы к нам на сборы на денек…

— У-у-у! — тянет с подвыванием Костя. — Она бы такое выживалисити устроила!

И снова дикий ржач.

Но тут уж я сама не выдерживаю и начинаю смеяться, вспоминая, как отчаянно зайка-дристун боролась со стаей волков-переростков.

Когда, отойдя от шока, я начала соображать, что натворила, в нашей команде оставалось всего три бойца.

Мы с Тимуром пробирались к той самой «точке», постоянно отстреливаясь и прикрывая друг другу спины.

Ой, да кого я обманываю?!

Я балластом болталась за спиной Тимура, вереща как баньши и постоянно путая направление. Из-за меня его и подстрелили, кстати.

Какими глазами я провожала его в зону «отдыха», где отсиживалась остальная команда выбывших, не передать.

От осознания, что он больше мою жопку не спасет, хотелось немножечко поистерить.

Вся надежда была на нашего последнего разведчика.

Неожиданно я услышала волчий вой.

Кто-то шел в мою сторону и намеренно меня пугал.

Святые капельницы!

В первую секунду мне отчаянно захотелось в туалет! Ноги налились свинцом, руки задрожали, а полчища тараканов начали спешно готовиться к панихиде. И пока голова соображала, что же всему моему бестолковому туловищу делать, я уже быстренько утрамбовывалась внутрь небольшого ящика.

Шаги остановились совсем рядом с моим убежищем.

— Кис-кис-кис, — раздалось веселое сверху. — Выбирайся давай.

Я уже было дернулась, думая, что меня раскрыли, но тот самый противник продолжил насмешливо:

— Знаю, что ты где-то тут. Я тебя не обижу. Разок только пиу-пиу сделаю, и всё.

И я замерла. Даже дышать перестала.

Постояв еще вечность рядом со мной, любитель кисок и волков утопал в неизвестном направлении, а я наконец позволила себе тихонечко вдохнуть.

Вот я влипла!

Не знаю, сколько бы я еще просидела в этом ящике для гномов, но снаружи вдруг отчетливо раздалась пальба из бластеров, а потом и какие-то глухие звуки. Будто кто-то таскал по полу мешок картошки.

Посопев, я все-таки выбралась и решила двигать дальше, пока противник занят более интересным делом. Но к моему ужасу за поворотом я увидела сцепившихся в рукопашке парней.

Они катались по полу, пыхтя как паровозы, и изображали двух удавов.

Мне кажется, у одного из них я заметила белую повязку.

Да это ж нашего бьют!

Вскинув бластер, я как следует прицелилась… и зажмурила глаза.

— Но пасара-а-ан! — издала я боевой клич и запулила в обоих парней очередью.

Замигали всеми лампочками жилеты, завопили сигналки, а бойцы, наконец перестав мутузить друг друга, уселись и заржали как кони.

Собственно, под их ржание меня и мою команду объявили победителями.

Стыдно было, капец!

— За самого меткого стрелка! — раздается сбоку, и я возвращаюсь в реальность.

Мирон, посмеиваясь и сверкая голубыми глазами, тянет ко мне кружку.

— Такого боевого крещения у меня еще не было.

Закатив глаза, чокаюсь с ним, отмечая про себя, что Костя с усмешкой смотрит на нас.

Это же он тогда чуть до пердечного сриступа не довел меня, изображая волка.

— А что, Тайга, есть, чем похвастаться? — не удерживается он от комментария.

— Да в горах как-то коза одна потерялась, — отвечает задумчиво Мирон, глядя при этом в свою кружку. — Ходил искать ее. Весело было.

Блин, почему мне кажется, что, говоря коза, Мирон имеет в виду вовсе не животное?

Степ, ты просто шашлыка переела, воздуха морозного передышала, вот и мерещится всякое.

— Нашел? — уточняю у Мирона.

— Нашел, — будто через силу выдает он и, поднявшись, обращается к Тимуру: — Товарищ… тренер, разрешите ехать домой.

Тот морщится:

— Ну ты опять, Мирон? Тимур я… можно даже без Родионыча.

— Виноват.

— Виноват он, — ворчит Тимур и тоже встает. — Пошли провожу, тут, конечно, не горы, но вдруг потеряешься…

Парни тихонько ржут, слушая их перебранку.

После игры Тимур всю команду греков и римлян пригласил к себе на шашлыки и чай из настоящего самовара.

«При Бате бухать запрещено, а без Бати страшно», — подытожил тогда под общий ржач Романов.

Спортсмены, что тут еще скажешь.

Поехали, конечно, не всё, у кого-то были уже другие планы на вечер, но компания собралась классная.

Все такие балагуры и весельчаки, что в них не заподозришь суровых борцов, умеющих скрутить противника в бараний рог.

Пока парни наперебой сыпят забавными историями, а я потихоньку ощипываю последний кусочек мяса с тарелки Тимура, Костя успевает сбегать до машины и вернуться с гитарой.

— О-о-о! Амур, давай, жги!

Уверена радостный рев из шести глоток перепугал не только всех бродячих собак в округе, но и соседей.

— Ой, ребят, а почему у вас такие интересные клички? — вспоминаю я вдруг.

Глава 39. Пытки

Степанида

— Клички? — переспрашивает меня чернявый Илья, мой сосед справа.

Кажется, его Тимур на полигоне называл Барсом.

— Ну, Барсы, Волки, Зимы… — делаю неопределенный жест рукой. — Это в вашей спортивной среде так принято?

На секунду Илья зависает, бросая странный взгляд в ту сторону, где скрылся Тимур.

— Кхм, вроде того, ага, — говорит он со смешком. — Как обряд посвящения. Что прицепилось первым, то и дали.

Он пожимает широкими плечами.

— Мне еще повезло. Андрюхе дали Каспера из-за того, что в первый день шарахался как призрак и молчал, а так его кляпом не заткнешь.

Андрей-Каспер метко швыряет в Барса снежок.

— К Грише прицепилось Арбат…

— Как интересно. Ты из Москвы? — удивленно смотрю на блондина напротив. Такой он прям — Алеша Попович. Богатырь.

В ответ парни громко смеются, а тот самый Гриша поясняет:

— Я из села под Саратовом, а в Москве как-то летом был. Решил пожрать на Арбате суши, ну и дрис… гхм… блевал потом дальше, чем видел.

Не сдерживаю смешок, глядя на парней.

— Юрец у нас Соник, потому что самый быстрый. — Гриша пихает плечом соседа. — А Костян — Амур.

— Это как-то с рекой связано? — строю догадки.

Парни снова смеются.

— Ага, конечно.

— Дела у

Костя, закончив перебирать струны, весело парирует:

— Че поделать? Завидуют, черти.

Парни галдят, сыпля шуточками на эту тему.

Проиграв вступление, Костя неожиданно начинает петь приятным баритоном:

— Я с тобой спорить не хочу…

Слушаю его, открыв рот. Вот это талант!

Все дружно подхватывают припев, и я, не выдержав, тоже подпеваю.

Тимур возвращается к нам и с мягкой улыбкой привлекает меня в объятия.

Сидим, наслаждаемся. И так хорошо, аж сердце заходится в радостном ритме.

Проводив последнего спортсмена с напутствием «дать пиздов, если в понедельник не явится вовремя на тренировку», Тимур ведет меня в дом.

В четыре руки моем и убираем посуду, упаковываем остатки шашлыка.

Аккуратно сцеживаю зевок.

— Устала? — Тимур целует меня в висок.

— Немного, — со смешком разворачиваюсь к нему. — Укатали меня сегодня твои греко-римляне. Боюсь, во сне тоже буду бегать по полигону и стрелять во всё, что движется.

— Оставайся.

И смотрит при этом так, что колени подгибаются, а живот сводит от томительного ожидания.

— У меня смена, — тяну разочарованно. — Разбужу тебя завтра ни свет ни заря.

— Нет, Степ, — качает он головой. — Оставайся вообще. Насовсем.

Удивленно смотрю на него. Упрямый взгляд говорит о том, что Тимур не шутит.

— Переехать к тебе? — мямлю, цепляясь за его плечи. Ибо ноги отказываются меня держать. — Ты не торопишься, Тимур?

— Мне всё время кажется, что я дико опаздываю.

Ахаю, когда он легко подхватывает меня на руки и несет в спальню.

— Мне… мне надо подумать, — выдыхаю, падая на матрас и наблюдая, как Тимур стаскивает с себя футболку.

Тараканы радостно верещат, скандируя хором: «Стриптиз, стриптиз!»

— Думай.

Жадный поцелуй вышибает все мысли из головы. Плаваю в приятных ощущениях, с готовностью отвечая на страсть моего альфы.

— Уже подумала? — Он отрывается от ноющей груди и нахально смотрит на меня.

Едва не стону от разочарования. Верни, верни свой язык и пальцы на место!

— Какой твой положительный ответ? — настаивает Тимур, кружа пальцами между моих бедер.

— Так нельзя… пытки запрещены, — ною, отчаянно ерзая и пытаясь поймать ускользающее удовольствие за хвост.

— Я могу так всю ночь, — жарко дышит мне в рот Тимур, вжимаясь всем телом.

Ах!

Ну нельзя же так с нежными Снегурочками. Вот возьму и соглашусь!

Но я вовремя прикусываю язык и молчу. Потому что какая дура добровольно откажется от сладких пыток?

Глава 40. Новая привычка

Степанида

— Ишшо не сдохла! — с восторгом тянет Вика, едва я открываю дверь.

И нет, это она не про меня.

— Заходи, болезная, — со смешком киваю ей вглубь квартиры и забираю коробку с эклерами.

— Эм… — Она растерянно косится на дверь ванной. — У тебя там случайно тот стриптизер не прячется? А то я еще в прошлый раз впечатлилась…

— Случайно нет.

Всю неделю Тимур с его командой были на соревнованиях, и мы созванивались, обмениваясь горячими приветами и фото.

Честно, кусала себя за руку, когда несколько раз порывалась поставить на заставку телефона шикарный торс с проработанными мышцами и убегающей под резинку трусов темной дорожкой волос.

А сегодня Тимур возвращается — надеюсь, с медалькой или грамотой, — и мы идем болеть за Валерию. Юниорский чемпионат по волейболу как никак!

Расставляю чашки и разливаю свежезаваренный чай.

— Где только таких штампуют, — продолжает Вика, явно ожидая от меня подробностей.

— Тренер он, по греко-римской борьбе, — отвечаю, раскладывая выпечку на тарелке.

Вика округляет глаза.

— Я б с таким поборолась. Ой, ну в смысле, не с твоим, конечно! А с кем-то похожим… но помельче.

Вспоминаю «бычков» из команды Тимура и невольно фыркаю. Их всех будто с одной формы отливали. Одним словом — спортсмены.

— На перспективу рассматриваешь? — оборачиваюсь к ней. — Или разово?

В ее глазах загораются веселые искры.

— Ну сначала «обкатка», а там и на постоянку можно рассмотреть.

Отвечаю Вике со вздохом:

— На постоянку — не прокормишь. Особенно, если и дальше будешь баловаться с просроченными продуктами.

— Да это всё мама: «Возьми-возьми, Вика! Тушенка домашняя! Такую в магазине не купишь. Коровка еще вчера бегала!..» — передразнивает она и делает глоток чая. — Ну я уже после её слов про коровку смотреть на банку не могла.

— Ага, год, — поддакиваю я, откусывая эклер. — М-м-м, как всегда, божественно, Вик!

— Спасибо. — Вика показывает милые ямочки на щеках и пожимает плечами. — Ну а чего этой тушенке в холодильнике за год-то будет?

— Ботулизм, например? Не, не слышала?

Я бросаю на соседку ироничный взгляд, вспоминая, как она напугала меня среди ночи своим воплем: «Степа, я, кажется, умираю!»

— Ну всё же обошлось? — Вика с сомнением заглядывает мне в глаза.

— Обошлось, — киваю. — Мы же с тобой вместе тогда выяснили, что тушенку ту делали в автоклаве. Значит, были обеспечены полная стерильность и нужная температура. И риск подцепить ботулозавра минимальный.

Вика задумчиво колупает ногтем шоколад на эклере.

— Так-то оно так. А вдруг помру? Я сегодня с головной болью встала… — понизив голос, она шепчет, — … и два раза сходила в туалет по-большому. Интернет весь прошерстила! Он говорит, что это оно!

Ага, оно! Называется «нагуглила». Интернет тот еще затейник по смертельным диагнозам.

Поджимаю губы, чтобы не заржать, и выдаю с серьезным лицом:

— У тебя кошки есть?

— Нет, сестра только.

— О, ну тогда не страшно. Она точно твой труп обгладывать не будет.

Вика разбрызгивает чай и шипит на меня:

— Фу, Степа! Ну и шуточки у тебя!

Со смешком развожу руками. С кем поведешься.

— Меньше гуглить будешь в следующий раз. И просрочку лопать.

— Ой, всё! Вредная ты. Я уже передумала помирать! — Вика кусает с аппетитом эклер и продолжает с набитым ртом. — Дафай луфше пфо пафпу.

Общение с Оливией дает свои плоды. Со смешком переспрашиваю:

— Про борьбу?

— Мгм. Ты со своим тренером на «постоянке»?

Настает мой черед задуматься прежде, чем ответить.

— И да, и нет, — вздыхаю. — Сложно всё. Он мне предложил к нему переехать.

— А в чем сложность? — Вика хмурит светлые брови.

— Да я… как-то привыкла уже одна, — признаюсь тихо. — И после Ромы не на воду, на воздух дуть будешь. А вдруг мы не сойдемся характерами?

— Степ, ты только не обижайся. Но ты дура? — Вика смотрит на меня во все глаза. — Нет. Я еще понимаю — я с ебанцой. Такую ни один нормальный мужик не вывезет. А ненормальные мне самой не нравятся. Но ты-то!

Соседка эмоционально всплескивает руками:

— Умница. Красавица.

— Комсомолка, — продолжаю убито.

— Самодостаточная женщина! — Нацелив на меня палец, Вика хитро прищуривается. — Уверена, что и в постели со своим борцом не в позе

— Вика! — ахаю я.

— А что Вика? — возмущается она. — Степка, ты классная! С тараканами, конечно, но у кого их нет?

Фыркаю, вспоминая до кучи глистов.

Ну да, зоопарк у меня приличный.

— И сидишь мне тут блеешь про характер и как боишься привычку поменять! — Вика демонстративно закатывает глаза. — Значит, новую надо заводить. Делов-то!

Действительно.

Глава 41. Предчувствие

Степанида

Я думаю о словах соседки пока собираюсь и крашусь. Хочется выглядеть на все сто — нет, двести! — чтобы мой тренер растерял все слова и пожирал меня глазами.

«Степа, притормози!» — мгновенно подключаются вездесущие мои тараканы. — «Ты идешь на соревнования, а не в клуб! Еще боа с перьями нацепи».

Я со вздохом откладываю платье из тонкого кашемира с декольте и ботильоны, которое купила специально для встречи, и переодеваюсь в толстовку и джинсы.

«В конце концов, у меня еще будет время удивить Тимура. Как говорится, не Снегуркой единой», — подбадриваю себя, нанося вместо яркой помады прозрачный блеск для губ. — «И тогда нам вообще не до одежды будет».

К спортивному комплексу подъезжаю с сильным опозданием — неожиданный, словами проктологов, запор на дороге украл у меня двадцать минут и добавил нервозности.

Стоянка вся забита, и я трачу еще лишних десять минут, чтобы нарезать парочку кругов и запарковаться.

Ко входу в «Кристалл» я уже бегу, мысленно молясь, чтобы нигде не подскользнуться и не обеспечить работой дежурного травматолога.

На ходу отписываюсь Тимуру, что скоро буду, и в дверях едва не сталкиваюсь с парочкой.

Мужчина — рослый брюнет с разноцветными глазами — зыркает на меня волком и сердито буркает что-то про ноги. Его очаровательная дочка с кудряшками только забавно корчит мне рожицы.

Пока я рассыпаюсь в извинениях, к нам уже спешит блондинка, аккуратно придерживая большой живот. Малышка — ее копия. Девушка с улыбкой уверяет, что всё в порядке, и даже подсказывает, где мне найти нужный зал.

Кажется, я уже где-то видела эту красотку, но сейчас точно не вспомню где.

Едва я вижу знакомую плечистую фигуру, как сердце ускоряется в галоп.

— Тимур! — восклицаю на весь коридор и влетаю ему в объятия.

Жмусь изо всех сил, вдыхая его запах, ставший за короткое время таким родным.

— Соскучилась? — рокочет, сжимая меня ручищами и незаметно оглаживая бедро.

— Еще бы! — Отрываюсь от него и начинаю тараторить. — Прости, что опоздала! Город как с ума посходил, у всех кругом запоры!

Он разглядывает меня, со смешком поправляя:

— Ты хотела сказать «заторы»?

— Нет, — мотаю головой. — Это именно так называется. Каждому второму клизму! А каждому первому «горячий» укол в задницу!

— Да ты ж моя валькирия, — тихо хмыкает Тимур.

— А где мой поцелуй? — Пихаю его в каменный торс.

Он склоняется ко мне ниже и вкрадчиво соображает:

— Если я тебя поцелую, то, боюсь, яйца в штанах взорвутся. И мы пойдем искать укромный уголок, чтобы я как следует тебе заса…

— Я поняла! Пойдем тогда болеть за Валерию.

Спохватившись, торопливо семеню за ним в просторный зал. Здесь многолюдно и очень шумно.

Девчонки метеорами перемещаются по площадке, тренеры расхаживают вдоль линий поля как тигры в клетках, периодически порыкивая на команды.

Одобрительно кошусь на Валерию. Она стоит под сеткой и успевает меня увидеть прежде, чем всё приходит в движение.

Завороженно слежу, как команды перебрасывают друг другу мяч.

Вот девочка из команды противников подпрыгивает и, вытянувшись в струнку, лупашит по мячу, отправляя его через сетку.

Хлопок выходит оглушительный, и я опасливо вжимаю голову в плечи, боясь получить рикошет. Мяч уходит в аут, и счет на табло изменяется в пользу наших.

Трибуны взрываются одобрительными криками.

Ясно, за кого болеют больше.

Усаживаюсь на свободное место и снова оглядываю Тимура. Мне не показались темные круги у него под глазами.

— Устал?

— Немного. — Тимур переводит рассеянный взгляд с игры на меня.

— Совсем тебя загоняли на этих соревнованиях, — ворчу, — Выиграли что-нибудь?

— Спасибо, что живые все вернулись, — хохмит он.

Смеюсь, внутренне негодуя, что моему мужчине не дают полноценно отдыхать.

Что, Степаш, уже примерила на себя новую привычку?

А почему бы и нет?

Воинственно задираю нос, готовая дать отпор даже своим тараканам, и склоняюсь к Тимуру:

— Помнишь, я обещала подумать… — мнусь, встречаясь с его внимательным взглядом, и робко продолжаю: — Ну, по поводу переезда к тебе.

— Ты готова дать мне положительный ответ? — его лицо на секунду вспыхивает радостью, а потом суровеет, когда он переводит взгляд на телефон.

— Я, в общем…

Замолкаю, недоуменно глядя, как Тимур встает.

— Извини, Степ. Мне нужно ответить.

Он идет на выход из зала, а меня снедает нехорошее предчувствие.

Глава 42. Грозовой фронт

Степанида

Впрочем, возвращается Тимур довольно быстро. Вот только вместе с ним в помещение будто заходит массивный грозовой фронт. Становится неуютно, и волоски на коже встают дыбом, как перед разрядом молнии.

Тимур молча садится рядом и смотрит вперед.

— Всё нормально? — решаюсь спросить спустя долгие десять минут.

Он кивает и снова гипнотизирует взглядом пустоту.

Я, конечно, не гений дедукции, но и не табуретка-интеллектуалка. Догадаться, что что-то случилось, не сложно. Сложно вытянуть это из моего могучего тренера без дыбы и «испанского сапога».

И я запасаюсь терпением до самого конца чемпионата.

Счастливая Валерия подскакивает к нам, прижимая к себе кубок.

— Пап, ты видел?! — восклицает эмоционально. — Как мы их!

Взгляд Тимура теплеет.

— Конечно, видел! Всех порвали, тигрицы!

— Поздравляю, детка! Ты была невероятна! — от души обнимаю Леру.

Она ускакивает к своим, а на лицо Тимура снова наползает тень.

— Приедешь сегодня? — спрашиваю совсем робко, дезориентированная его странным поведением.

— Прости не могу. — Играет желваками. — Надо забросить Валерика к матери, Оливка там уже по потолку бегает.

— Тогда, может, я к тебе? — предлагаю, пересиливая себя.

Потому что больше всего на свете я ненавижу навязываться. А сейчас я буквально нутром чувствую, что навязываю свое присутствие Тимуру.

— Извини, Степ, в другой раз.

Он не смотрит на меня, и это злит.

— Нужно решить одну проблему, — бросает устало, снова глядя в телефон.

— Что-то по работе?

— Если бы.

— Потоп? Цунами? Яичница пригорела? Кто-то посмел сказать, что греко-римская борьба уступает по крутости самбо?

А в ответ тишина.

Да что за партизанские ролевые игры? Я сама должна угадать?

— Неужто бывшая жена нарисовалась? — брякаю в порядке бреда и сама уже собираюсь рассмеяться глупой шутке, но замолкаю.

Потому что по резко изменившемуся лицу Тимура понимаю, что попала в «десятку».

— Правда, Тимур? Жена? — с горькой улыбкой выдавливаю я.

Качаю головой.

— И что? Ну объявилась она, дальше что? — Зло растираю предплечья, от нервов морозит. — Она вспомнила о любви всей своей жизни и решила вернуться к тебе спустя столько лет?

Я звучу отвратительно, но не могу остановиться. Иначе меня саму разорвет на добрую сотню злых Степашек.

— Не неси чушь, — тоже заводится Тимур, морщась.

— Тогда скажи как есть!

Следующие слова он буквально выплевывает, кипя от негодования:

— Эта сука приехала, чтобы забрать у меня детей!

Он впервые при мне называет другую женщину сукой.

Хотя, эта женщина мать его девочек. О чем я и сообщаю ему.

— Что ты хочешь от меня сейчас услышать, Степ?

— На максимум? Или на минимум? — протягиваю, поджимая губы. Внутри копится обида. — Как минимум, «всё будет хорошо». Как максимум — «я без ума от тебя». Но ни того, ни другого что-то не слышу!

Тимур бросает раздраженный взгляд на меня и понижает голос:

— Я не готов сейчас это обсуждать. Давай поступим так, я решу свои проблемы и к тебе приеду, и мы…

Перебиваю:

— То есть ты мне предлагаешь сидеть и ждать у порога?

Пыхчу, прикусывая язык и запирая матерные слова за зубами.

Тимур тоже бесится. Зло растирает лицо ладонью.

— Да, именно это я и предлагаю.

— Отлично! — С психу хочется хорошенько его покусать, но я просто разворачиваюсь и делаю шаг в сторону. — Счастливого свидания с женой.

Я знаю, что не права. Тимур не давал мне повода так думать, но, шагая к машине, я буквально пылаю от ревности.

И горю ею всю дорогу домой.

А уже дома, держа в трясущихся руках градусник с отметкой тридцать девять и девять, понимаю, что не только от нее.

Глава 43. Незваный гость

Степанида

Потрошу аптечку и со стоном разочарования обнаруживаю, что «сапожник-то без сапог».

Ни противодиарейное, ни средство от запоров мне не помогут в борьбе с зашкаливающей температурой.

Нужно спуститься в аптеку, но сил нет от слова совсем.

Завариваю себе чай с лимоном и имбирем и уползаю с кружкой в спальню. Пью обжигающий напиток, чтобы согреть нутро, и закукливаюсь в одеяло.

— Сейчас, полежу немножко и схожу за жаропонижающим, — подбадриваю себя хриплым шепотом и прикрываю воспаленные веки.

Просыпаюсь от громкой трели звонка. Телефон надрывается в прихожей, раз за разом проигрывая одну и ту же мелодию.

В комнате кромешная темнота.

Сколько я провалялась в отключке?

В голове колокольня, во рту суховей. Кости ломит так, будто каждая решила сбежать из моего бедного тела. Сердце лупит как у марафонца.

Я же хотела сходить в аптеку.

Телефон наконец замолкает, а я, сделав глоток остывшего до температуры Ледовитого океана чая, поворачиваюсь на другой бок.

«Завтра, я обо всем подумаю завтра», — обещаю сама себе и уплываю в жаркое марево сна.

На грани сна и реальности раздается оглушительный треск. Будто что-то разбилось. Например, ваза.

«Нет у меня никакой вазы. Соседи-алкаши снизу барагозят опять», — вяло ворочается в голове, и я тут же успокаиваюсь.

От прикосновения чего-то холодного ко лбу, вздрагиваю, как от удара током, и распахиваю глаза.

Надо мной склонилась огромная черная фигура.

«Грабитель!» — орут тараканы.

«Насильник!» — верещат в тон им глисты.

— Тимур? — хрипло каркаю я вслух, разглядывая черты незваного гостя в мягком свете ночника.

В груди вопреки поселившейся там обиде разливается радостное тепло.

Он пришел.

— Как ты здесь оказался? — из горла вырывается сип.

— Тебе лучше не знать, — хмыкает он, присаживаясь так, чтобы наши лица были на одном уровне. — Хорошо, что живешь на третьем этаже, а не на двадцатом.

Смутная догадка мелькает на краю сознания, но мозг, прикипевший из-за температуры, не способен сейчас анализировать.

— Лифт опять сломался? — вздыхаю, пытаясь сесть.

Прислушиваюсь к подозрительной тишине вокруг — соседи если гудят, то до талого, — и вдруг ляпаю:

— Это ты вазу разбил?

— Вазу? Ночную, что ли?

Бровь Тимура ползет вверх, а у меня наконец щелкает в голове нужный тумблер.

— Ты разбил мне окно?! — испуганно ахаю и даже предпринимаю попытку встать.

Тушку мою качает.

— Ну-ка цыц! — гаркает на меня Тимур, вставая во весь свой исполинский рост.

— Не цыцкай на меня! — ворчу, плюхаясь обратно на матрас. — На жену свою будешь цыкать.

Хочется верить, что прозвучало это грозно, а не так, как я услышала — жалко, будто конфетку отобрали.

— Обязательно! — рычит в ответ Тимур, прожигая меня взглядом. — Как только женюсь, так и начну.

А бывшей жены нам мало?!

— Прекрасно! — вяло огрызаюсь, не желая оставлять последнее слово за этим несносным мужчиной. — Что там с окном?

— Нормально всё. Починю завтра.

— Спасибо, я сама как-нибудь справлюсь.

— Да вижу я, как ты «сама». — Складывает руки на груди. — Не знаю, что теперь с тобой делать. Выдрать хотел, как козу сидорову за то, что трубку не берешь и дверь не открываешь, а теперь жалко.

Громко втягиваю носом воздух.

Ах, выдрать он меня хотел!

— Давно у тебя жар?

Тимур снова касается ладонью моего лба. Прохладненькая.

— Как приехала домой, — измученно выдыхаю.

— Аптечка есть?

— На кухне, — стону и тянусь к кружке. — Но там ничего нет.

— Что, даже вазелина? — со смешком подкалывает он меня и выходит из комнаты.

Рассерженно фыркаю в кружку и допиваю остатки чая.

— Женщина, у тебя что, одна забота: как не обосраться и как посрать? — весело кричит Тимур, топая из кухни.

— Ха-ха, очень смешно. — Прожигаю его недовольным взглядом и встаю.

— Куда намылилась? — Он подхватывает меня под руку. — Лежи уж, болезная, щас схожу в аптеку. Кстати, милая пижамка.

С овечками, ага. Зато теплая, из фланели.

Задрав нос, упорно ползу мимо Тимура. Шатает меня — мама, не горюй!

— Степ, ну куда тебя понесло? — раздраженно бурчит в спину.

— Посикать мне можно в моем доме? — шиплю и теряю равновесие.

Тимур со смешком подхватывает меня на руки:

— Посикать можно.

— Да я и сама могу! — трепыхаюсь в его объятиях.

— Расслабься уже, страдалица.

— Если я расслаблюсь, то обмочу тебе штаны, — пищу, вцепляясь в его шею. — Неси уже скорее!

— Эх, Степка, а была бы ночная ваза…

Ы-ы-ы.

Тимур успешно транспортирует меня в туалет.

— Может, выйдешь? — Морщусь, стаскивая пижамные штаны. Кожа напоминает нерв, по которому раз за разом проводят наждачкой.

— И чего я там не видел? — Тимур нахально мне подмигивает, но, слава всем ночным вазам и клизмам, оставляет нас с переполненным мочевым пузырем наедине.

Впрочем, встречаемся мы с Тимуром буквально через минуту под дверью, и он тащит меня обратно в постель.

Вручает мне градусник и терпеливо ждет,

— Ну что, доктор, жить буду? — каламбурю я, изо всех сил борясь с подступающей лихорадкой.

Тимур хмуро смотрит на цифры.

— Будешь, Степа. Долго и счастливо. И сына мне еще родишь. Я в аптеку.

С этими словами Тимур уходит из комнаты, а потом и вовсе хлопает входной дверью.

Ошарашенно пялюсь в потолок.

«Саме-е-ец!» — восторженно тянут тараканы и глисты в унисон.

Это чего сейчас такое было?

Глава 44. Альфаческие замашки

Степанида

— Какого, спрашивается, гипоталамуса? — сердито шепчу я. — Сына ему подавай! Тиранище.

И воображение как по команде тут же подсовывает картинку: как я глажу ладонями крохотные ножки в голубых пинеточках, а рядом склонившись стоит Тимур и плачет от счастья.

Тут даже сон пасует.

А может, все-таки у меня шизофрения? И фраза про сына — лишь слуховая галлюцинация?

— Вот назло тебе рожу девчонку, — даже в споре с самой собой оставляю последнее слово за активной личностью.

Вопреки всему прямо сейчас к Тимуру я испытываю благодарность. Бросил всё, приехал и заботится в своей грубоватой манере.

Правда, с порчей имущества вопрос остается открытым

Покряхтев, сползаю с кровати и шлепаю в гостиную. Ступни обжигает холодом еще на пороге.

— Мда, — задумчиво выдыхаю, глядя на дырку в стекле балконной двери. — И чего я с тобой зимой познакомилась? Летом было бы теплее.

В дверном замке поворачивается ключ, и я, едва не подпрыгнув до потолка от неожиданности, пытаюсь шустро ретироваться обратно в спальню.

— Стоять!

Под этим командирским окриком, замираю, как мышь под веником.

— Я тебя где оставил, Степ? Нос свой красивый захотела расквасить? — ворчит на меня Тимур, стаскивая куртку и вешая её в шкаф.

— Я вышла воздухом подышать, — кивком головы указываю на гостиную. — Теперь можно даже с дивана зад не отрывать.

— Починю, сказал же. — Подходит ко мне с пакетом из аптеки и мягко подталкивает в спину. — Насчет задницы — отличная идея. Сейчас только укольчик тебе всандалю, а там не отрывай её сколько душе угодно.

— Да я сама, — спорю, проходя к кровати.

— Ложись, боец, и заголяй ягодицу, — следует приказ.

— Ты хоть умеешь? — с сомнением смотрю на него.

— Умею, — получаю лаконичный ответ. — Не ссы, рука у меня легкая.

Тимур уходит в ванную, а я с тяжким вздохом повинуюсь.

Ну а какие варианты? Я в таком состоянии с большим успехом себе в нерв попаду.

Прислушиваюсь к звукам, внутренне уговаривая себя не нервничать.

Тимур же сказал, что у него рука легкая.

— Левая или правая? — деловито уточняет он, брызгая на руки антисептиком.

— Правая, — выдыхаю, а через секунду из горла вырывается вопль: — А-а-а!

— Да всё, всё уже, — басит Тимур, разминая мне ягодицу и возвращая штаны на место.

Утыкаюсь в подушку, смаргивая злые слезы.

— А сам сказал, что рука легкая, — обиженно ною. — Коновал. Лидии Михайловне на тебя нажалуюсь.

— А она у нас кто? — хмыкает изверг, собирая мусор в пакет.

— Патологоанатом.

— Тю. С ней я еще не скоро встречусь.

Поруганная булка горит огнем.

— Что ты мне вколол? — стону, с трудом переворачиваясь на бок.

— Коктейль Молотова, — подкалывает меня Тимур и выходит из комнаты.

Слышу, как щелкает чайник на кухне. Он там чай собрался пить? Но даже сил возмутиться нет, потому что мне наконец становится хорошо.

Судя по всему, Тимур ввел мне литичку. Боль в мышцах уходит, а голова проясняется и перестает напоминать раскаленный чугун.

Зевнув, сворачиваюсь калачиком и прикрываю глаза.

Плавая в дреме, чувствую, как прогибается матрас, и ко мне прижимается твердое горячее тело.

— Иди домой, — шепчу, не открывая глаз. — Время для визитов в нашей избе-болельне закончилось.

— У меня блат, — хмыкает за спиной, укрывая нас одеялом.

— А ты не оборзел? — ершусь, а сама жмусь ближе.

Боже, как тепло.

— Борзеть — мое призвание, — отзывается со смешком.

— Чего так долго на кухне делал?

— Царапину обработал, — выдыхает мне в затылок, рассыпая мурашки по плечам. — Старый уже стал — по балконам лазить.

— Так тебе и надо.

— Злюка.

Его ладонь оглаживает мою ягодицу.

— Как попочка, не болит больше?

Нет, вообще-то, но из вредности говорю:

— Болит. И не смей тут спать. Как только поднимусь, вышвырну тебя отсюда.

— Всё еще злишься?

— Да.

— Степка, давай дружить. — Тимур целует меня макушку и кладет ладонь мне на живот, ведет выше. Мягко накрывает грудь.

— Эй! — возмущаюсь. — Я болею так-то!

Тимур сжимает полушарие как антистресс.

— Будешь так ерзать жопкой, я ж за вазелином сбегаю, — тихонько ржет надо мной. — Спи давай, болезная.

Посопев еще минуту и окончательно пригревшись в руках Тимура, засыпаю сладким сном.

А утром встаю поздно и одна. Тимура нет.

Зато на прикроватной тумбочке обнаруживается термос с теплым облепиховым морсом и леденцы от горла.

С удовольствием утоляю жажду и бреду в сторону гостиной. Надо хоть пленкой затянуть или плед в дырку вставить. Но балконное стекло предусмотрительно заклеено серебристым скотчем, а по полу больше не гуляют сквозняки.

Хмыкаю и ползу на кухню.

На плите стоит кастрюля с еще горячим куриным супом и макароны по-флотски.

Но все внимание оттягивает на себя огромный букет розовых хризантем.

Благоговейно касаюсь острых, как лучики снежинок, лепестков, и добираюсь наконец до телефона.

Первым в череде уведомлений открываю сообщение от Тимура:

«Мастер придет к трем. Я буду поздно, забрал твой дубликат ключей. Вазу обещаю не бить, но купил на всякий случай две. Ночная — под кроватью».

И вот возмутиться бы от альфаческих замашек одного конкретного тренера, но губы сами собой растягиваются в улыбке.

И что вы мне сделаете?

Глава 45. Карта

Степанида

Тимур расслабленно лежит рядом.

Глажу кончиками пальцев его лицо, балдея от тактильных ощущений. Отросшая щетина колет подушечки, рассыпая приятную щекотку по цепи — от рецепторов прямо в мозг.

Обвожу мягкие губы. Они, подрагивая в улыбке, прихватывают мой указательный палец, и я тоже улыбаюсь.

Тимур не сводит с меня мерцающего взгляда из-под полуопущенных ресниц, но не делает попыток пресечь мой исследовательский энтузиазм.

Ну прямо сытый лев, растерзавший невинную овечку. А овечка-то и не была против и всё-всё ему позволила.

Хихикнув, веду ниже, переключаясь на шею. Ловлю пульс на сонной, мощно и уверенно отбивающий положенные удары.

Накрываю мерно вздымающуюся грудь. Прямо над тем местом, где, как многие верят, живет душа человека.

Кардиологи бы поспорили с этим утверждением. Но хорошо, что я к ним не имею отношения, и мне достаточно просто знать, что сердце Тимура только что ускорилось под моей ладонью.

Внимание привлекает тонкий шрам

— Откуда он у тебя?

— Не помню, — через паузу отвечает он. И его сердце дважды сильно ударяет мне в руку.

— У-у-у, кому-то пора пить таблеточки для укрепления памяти. Шрам-то довольно свежий, — хмыкаю, переключаясь на следующую отметину рядом с пупком. — А этот?

Тимур лишь криво ухмыляется:

— Неудачно провел тренировку.

— Вы точно руками деретесь? — подкалываю его. — Или тебя там вместо мишени используют.

— Мишени, Шерлок? — Он сгребает меня в охапку, заваливая на спину.

— Пф-ф-ф, — фыркаю и тычу пальцем ему в «звездочку» рядом с ключицей. — Вот этот товарищ, например, похож на выходное от пули. А входное где-то на спине, у лопатки…

Умолкаю, пристально глядя в глаза Тимура. Он больше не улыбается.

— Это «привет» от боевика, — тихо роняет, не отводя взгляда.

— Ты служил?

— Мгм. В горячей точке.

Это многое объясняет.

Глажу шрам.

— Тогда становится понятно… — намеренно делаю паузу и не могу сдержать смешок. — Почему у тебя эти альфаческие замашки.

— Альфаческие? — уточняет он притворно-грозно.

— Ага, — киваю. — Тебя хлебом не корми, только дай покомандовать.

— А ты против?

Задумываюсь.

Вроде нет. Но иногда мне хочется взбрыкнуть и сделать всё в точности наоборот.

Но вслух я ничего не говорю. Пусть помучается. Хотя по моему лицу и так видно, что я только «за».

— По тебе можно карту происшествий составлять, — перевожу тему, находя еще один шрам на плече. — А этот откуда?

— В другой раз расскажу. Моя очередь. — Тимур с рычанием набрасывается на меня. Целует шею, ключицу, спускается на грудь.

Ахаю, подавая ее выше. И тут же тихо стону, млея от влажных широких касаний горячего языка к вершинке.

— По тебе тоже можно карту составить, Степ, — оторвавшись от своего занятия, весело произносит Тимур. — Эротическо-тактическую.

Его шершавые пальцы гладят мое бедро и проскальзывают дальше. Касаются чувствительного местечка.

— Ах, — тихо выдыхаю, прикрыв от удовольствия глаза.

И Тимур с упоением приступает к изучению моих эрогенных зон.

А я и не против.

Уже после «разведки и боя», как со смешком обозначил это Тимур, выползаем на кухню, подкрепиться.

— Как твоя смена прошла? — спрашивает он, ставя на огонь турку.

Последняя появилась у меня совсем недавно. А точнее — ее принес Тимур со словами, что научит меня варить настоящий кофе.

— Слава всем градусникам, без тяжелых и парных, — отвечаю, домывая тарелки после позднего ужина.

— Парных? — Тимур вопросительно задирает бровь.

— Ну, знаешь, у нас говорят, что если привезли тяжелый и редкий случай, то стоит ждать второго такого же пациента. Травматологи называют это закон парных случаев. Хорошо, что сегодня обошлось переломами и вывихами.

— Загоняли тебя? — Тимур ласкает меня взглядом.

— Да нормально, — отмахиваюсь. — Я и так неделю провалялась в постели, мне полезно растрясти жирок.

— Но-но-но, — грозит мне пальцем. — Руки прочь от стратегических запасов.

Большая ладонь ложится на правый «стратегический запас» и сжимает ягодицу до сладкой боли.

— Мне всё нравится, — выдыхает Тимур мне на ушко, запуская другую ладонь под маечку и уверенно накрывая еще один «стратегический запас».

Толкается бедрами, и я ощущаю, что на южном полюсе снова неспокойно. Прогибаюсь в пояснице, намеренно задевая бугор в штанах Тимура.

— Иди сюда, — мой борец выключает конфорку и легко подхватывает меня на руки.

— А как же настоящий кофе? — хихикаю ему в губы.

— Черт с ним. Есть дела поважнее.

— Вы, главное, спину не надорвите, господин Борцунский, — продолжаю веселиться. — У меня ни согревающей мази. Ни пояса из собачьей шерсти.

— Да знаю я, чем богата твоя аптечка. Обдристаться и плакать.

Тимур кладет меня на кровать и нависает сверху.

Боже, какой же он красивый. Мой краснокнижный.

— Придется тебе, госпожа Пилюлькина, импровизировать.

А куда деваться?

Глава 46. Решение

Тимур

Болтливый спецназовец — мертвый спецназовец.

Думаете, это шутка такая? Нет, это инструкция по выживанию. И написана она кровью наших ребят. Не стоит объяснять, почему мы скрываем лица и не рассказываем налево и направо о специфике своей профессии.

У многих в Управлении семьи до сих пор не знают, где работает их отец и муж.

Я всегда считал, что это правильно. Это залог безопасности, и я обеспечивал ее на максимально возможном уровне.

Марина, моя бывшая жена, всегда думала, что я бесперспективный тренер, у которого потолок — это пыльный спортзал и пропахшие потом маты. И за время нашего брака у меня ни разу не возникло желание разубедить ее в обратном.

Но сейчас, глядя на счастливую Степу, болтающую с моими девчонками, я ловлю себя на мысли, что мне не хочется больше ее обманывать.

Старый становлюсь. Сентиментальный.

Вчера подслушал парней в раздевалке. Мои «груднички» обсуждали, что Батя влюбился и размяк, раз даже пиздюлей за сорванную тренировку выдал, как погладил.

В чем-то они, может, и правы.

Степа ловит мой взгляд.

— У меня что, усы? — спрашивает со смешком, отставляя бокал с молочным коктейлем и вытягивая салфетку из подставки.

— Нет, ты прекрасна.

Она тут же краснеет как девчонка, а мне хочется затискать её и зацеловать до звезд в глазах.

— Ну па-а-п! — восклицает сердито Олик и старательно выговаривает: — Думай, што говор-р-ришь! Степа очень пвекр-р-расивая!

После настоятельного совета моей очень прекрасивой женщины я нанял логопеда младшей, и Оливка уже делает первые успехи.

После кафе отправляемся в детский развлекательный комплекс — ад для родителей-тревожников.

— Как успехи у твоих спортсменов? — вежливо интересуется Степа.

— Старательно доводят меня до паралича и нервного замыкания.

— Да? А мне они показались такими послушными, — хихикает. — Так что случилось?

Стиснув челюсти, пережидаю внезапный приступ раскаяния, и пересказываю Степе отретушированную версию событий.

А было дело так.

Вчера на полигоне отрабатывали «зачистку» — штурм многоэтажки с удержанием этажей. Всё четко по секундам: связка, бросок, работа штурмовой группы, обнаружение противника, ликвидация.

Всё шло в привычном режиме, пока Амур не дернул вперед вместо Тайги, сломав порядок действий.

В эфире мой мат перекрывал все разговоры, а потом полкан раскатал нас тонким слоем на «ковре».

Пиздов получили все: и бойцы, и я, как командир.

Туманов полчаса разорялся, брызгая слюной, что в моей группе одни молокососы. И что такое поведение роняет тень на репутацию всего отдела.

Честно? Вышел оттуда с горящим ебалом. Летеха с капитаном подтянулись следом. Уши у обоих — малиновые, на лицах выражение крайнего раскаяния, а сами гудят от напряжения.

Тайгу, как более спокойного, отправил к психологу и в спортзал. Амура — в делопроизводство. Пусть бумажки поперебирает. Мелкая моторика полезна для мозга.

— В общем, развел я их по разным углам, — заканчиваю рассказ. — Сроку на примирение дал — три

Потому что нет у нас больше времени выяснять у кого яйца круче. Каждый день — вызов. И никто из нас не знает, чем он закончится.

Может успешным успехом, который мы обязательно отметим. А может и трехсотым, если брат брату перестанет прикрывать спину.

Всё это, конечно остается за скобками, но Степа удивительная женщина. Она понимает даже то, что не сказано вслух.

— Вы как единый организм, где всё отлажено и работает как часы. Но иногда что-то выходит из строя. Не торопись с выводами и карательной медициной. Прислушайся, — задумчиво произносит она. — Возможно, это сигнал. Их драка не причина, а следствие.

Обнимаю ее, мягко привлекая к себе. Ласково целую в макушку.

— Ты права, моя Пилюлькина. Устрою им в понедельник очковую ставку.

— Очную, ты хотел сказать? — хихикнув, заглядывает мне в глаза.

— Не-е-ет, именно очковую. Потому что если они продолжат разлагаться в коллективе, им я их и порву. Исключительно в воспитательных целях.

— Какой, однако, суровый господин Борцунский.

Наблюдая, как бесятся на батуте мои бандитки, думаю о том, что Степе Синицыной очень подошла бы фамилия Беркут.

— Степ, — зову ее, ощущая давление в груди.

— М-м-м?

— Папа, смотр-р-ри! — верещит Оливка, ловко подпрыгивая вверх и выполняя сложный элемент.

— Лер, тормозни ее. Не надо так высоко! — окликаю старшую. — Сбавьте обороты, нас в травме сегодня никто не ждет.

Степа тихо фыркает, а затем оборачивается ко мне.

Красивая, аж не верится, что моя. Не упустить бы такую синичку.

— Что ты хотел сказать?

Верите? Я на штурм выхожу со спокойным сердцем, а сейчас пасую, как пацан сопливый.

Ну серьезно, Беркут. Куда ты без кольца-то? Без цветов? Взвали ее на плечо и утащи в пещеру для полного счастья! А это мысль.

— Нет, ничего. Пойду покупки ваши отнесу в машину.

Мда. Никогда еще отступление не вызывало такого дискомфорта.

Пока иду по ТЦ, цепляю взглядом витрины ювелирок.

Нет, уж. Сейчас вещи кину и вернусь, гляну, что на пальчик моей Пилюлькиной подойдет лучше всего.

Довольный принятым решением, добираюсь до тачки и забрасываю пакеты в багажник.

Качаю головой.

Три женщины и шоппинг — оружие похлеще ядерного. Мне скоро фуру надо будет подгонять, чтобы всё влезло.

— Тимур? — окликает меня знакомый голос, и тело мгновенно приходит в боевую готовность.

Потому что меньше всего на свете, я хочу его слышать.

Глава 47. Мамочка

Степанида

Сижу на диванчике в зоне отдыха и с улыбкой наблюдаю за резвящимися девчонками.

Такие они классные.

Снова ловлю себя на чувстве, что всё это будто из сказки. Забавное знакомство. Чудесный мужчина и его замечательные дочки, которые не устраивают мне выживалисити в духе старой американской комедии с рыженькими близняшками.

Наоборот, эти маленькие сводницы отлично справляются со своей задачей. Потому что я с каждым днем влюбляюсь в их строгого папочку всё сильнее.

Ох, Степа, тормози!

Да только как? У меня, похоже, все настройки рядом с моим горячим тренером обнулились, остались только базовые: еда, сон и секс.

Ой, о последнем точно не стоило думать. Мне моментально становится жарко. Наверняка еще и щеки раскраснелись как температуре под сорок.

То, что со мной творит в постели Тимур, нельзя назвать коротким и сухим словом секс. Потому что это что угодно, но только не это.

Прикусываю губу.

Это присваивание. Безмолвное — я лукавлю сейчас, потому что порой мы делаем это очень громко! — заявление: «Ты моя! Ты мой!» Танец, где каждый ведет и ведется. И от этого никто не проигрывает. Это диалог на совершенно другом уровне. Уровне тела, химии, физики и гормонов.

Мои тараканы с глистами, накормленные дофаминчиком, эндорфинчиком и окситоцинчиком до отвала, сыто помалкивают.

А мне просто хорошо.

— Пойдем к нам! — подскакивает ко мне запыхавшаяся Оливка.

— Нет, заяц, давайте уж вы ко мне, — со смешком маню и старшую. — Думаю, папа нас заждался.

Тимур обещал вернуться, но его всё нет. Набираю, но он не берет трубку. Время потихоньку ползет к отметке «не детское».

Решаю собрать девочек и двигаться в сторону парковки. В любом случае, не потерямся.

По пути заглядываем в магазин аксессуаров и выходим оттуда довольные с милыми ободочками в виде пушистых заячьих ушек. Да-да, и у меня тоже.

Оливия вприпрыжку бежит на шаг впереди, Лера, уютно взяв меня под локоть, тихонько делится, как начала общаться с другим мальчиком и какой он топчик.

Улыбаюсь, слушая ее и выискивая глазами знакомую громаду внедорожника Тимура. Но когда напарываюсь взглядом на его массивную фигуру, сбиваюсь с шага.

Тимур не один. Рядом с ним стоит незнакомая мне миловидная блондинка. Очень-очень близко, положив ладонь ему на грудь.

— Ой, Степ, ты чего, ноги не держат? — весело подкалывает меня Лера, а потом замечает отца.

Ее улыбка медленно вянет.

— Оливия, иди сюда, — зову малышку и ловлю ее ладошку в свою.

Я не знаю, что мне делать. Гашу в себе вспышку ревности, потому что этот этап мы с Тимуром уже проходили, и мне не понравилось.

Никаких поспешных выводов, Степаш!

Верно. Это может быть просто его хорошая знакомая. И ты сейчас не будешь сбегать. Подойдешь и поздороваешься. И ни при каких обстоятельствах ты не будешь проверять ее скальп на прочность! Поняла, Степа?

Киваю сама себе.

Мы ж не в каменном веке.

Блондинка что-то говорит Тимуру, жалобно сведя брови к переносице. От моего борца фонит раздражением. Он скидывает ее руку и отступает на шаг. Явно злится. Лицо мрачное, поза — будто перед ним не женщина, а противник. Или враг.

Догадка пронзает меня с остротой иглы.

Это не просто женщина. Это его бывшая!

— Степ, а кто эта тетя? — вдруг громко и четко спрашивает Оливия.

Замираем в паре шагов от них.

Как по команде Тимур и незнакомка поворачиваются к нам. Лицо последней вытягивается, уголки губ скорбно кривятся.

— Девочки мои, любимые! — с надрывом кричит она и, распахнув руки-крылья, бросается вперед. — Ваша мамочка вернулась!

Глава 48. День всех Бывших

Степанида

Дальше всё происходит, как в третьесортных мелодрамах, которые пачками обожает смотреть моя тетка, а потом еще полдня обсуждать.

Бывшая Тимура присаживается и хватает Оливию за плечи.

— Ты не помнишь меня, доченька? — вопрошает она, заливаясь горючими слезами.

— Мама? — Оливия неверяще смотрит на нее, а потом переводит взгляд на меня.

А я в ступоре. Мозг отказывается генерировать хоть какие-то умные мысли.

Первой, как ни странно, приходит в себя Валерия.

— Отойди от нее! — кричит она, оттаскивая Оливию себе за спину.

— Лерочка! —

Тут уже включается Тимур. Подхватив Оливию, он бросает мне:

— В машину. Живо!

Открывает пассажирскую дверь, но женщина бросается вперед, хватаясь за ручку.

— Это и мои дети тоже!

— Неправда! — срывается Лера. — Мы только папины!

— Ты просто чудовище, Тимур! — рыдая, кричит женщина.

Вздрагиваю от ее слов.

Как можно такое сказать человеку, который всё это время заботился о твоих детях?

Личико Оливии куксится, и она громко всхлипывает.

— Лер, в машину, кому сказал! — рычит Тимур и все-таки усаживает плачущую Оливку в салон.

— Степа?

Мне хочется поежиться от тона, каким произносит мое имя Тимур, но я понимаю, что сейчас не обидок.

Он и так на взводе.

Тоже сажусь назад. Забираю из кресла подвывающую Оливию и прижимаю к себе.

Дверь отсекает от нас часть звуков, но все равно слышно, как кричит эта невменяемая.

Меня распирает от злости. И вся она до последней капли направлена на бывшую Тимура, продолжающую торчать здесь, как бельмо на глазу.

Что я там обещала? Не сдирать с нее скальп? Забудьте!

Если бы не девочки, обхватившие меня, как спасательный круг, я бы показала этой мадам, как правильно переставлять ноги в сторону ануса.

Р-р-р.

Я дико зла.

Вот зачем устраивать эти сцены при детях? Неужели сложно понять, что для них это сильный стресс?

— Тш-ш-ш, — шикаю, поглаживая Оливию по головушке. — Всё хорошо, мой птенчик. Папа со всем разберется.

Лера, уткнувшись мне в плечо, сопит.

— Я не хочу, штобы эта тетенька быва моей мамой! — жалобно сообщает мне Оливия.

И мое сердце прошивает разрядом.

— Не хочешь, значит, не будет, — шепчу ей, ласково стирая слезинки со щек.

Боже. Ну почему у некоторых женщин напрочь отсутствует головной мозг?

— Зачем он сэтойразговаривает? — в голосе Леры звучит обида. — Не хочу ее видеть.

Обнимаю ее крепче.

Мой котенок. Как я тебя понимаю.

— Папе виднее, — говорю дипломатично.

Хотя самой так и хочется выйти из машины и все-таки проредить белобрысую гриву матери-кукушки.

«У тебя могли быть такие замечательные дочки, а ты выбрала член!» — бросаю в нее злобный взгляд. — «И всё просрала!»

— Степа, — тихо зовет меня Оливия, пальчиками перебирая мои волосы. — Я хочу, штобы ты быва моей мамочкой.

Святые градусники! Ну что я могу тут сказать, кроме:

— Я тоже, малыш.

Убейте меня, но я просто не имею право сейчас рушить надежды маленькой девочки. Даже если ее настоящая мама действительно одумалась и решила начать всё сначала.

Наконец Тимур садится в машину и сразу же трогается с места.

— Детка, мне нужно тебя пристегнуть, — говорю шепотом Оливии и пересаживаю в ее кресло.

В салоне гнетущая тишина. От Тимура волнами расходится напряжение, и мудрая часть меня советует его не трогать.

Я даже не сразу замечаю, что мы едем по незнакомому мне маршруту. Ловлю взгляд Тимура в зеркале заднего вида.

— Отвезу к своим, — ровно произносит он.

И мне остается только догадываться, насколько он зол на самом деле.

Я жду Тимура в машине, пока он отводит девочек к своим родителям.

Возвращается такой же загруженный, и я снова не рискую лезть под руку. В молчании мы едем ко мне.

— Поднимешься? — спрашиваю робко, не надеясь на положительный ответ.

— Провожу, — роняет он и первым выходит из автомобиля.

Открывает мою дверь, подает мне руку.

До самой двери мне кажется, что Тимур мысленно не со мной.

«Степ, а ты бы что чувствовала на его месте?» — сама себя одергиваю.

— Я позвоню, — тихо произносит Тимур.

— Добрых снов? — выходит у меня вопросительно. — Или тебе стоит пожелать эпичных кошмаров, где ты кромсаешь свою бывшую на куски?

Он хмыкает и вдруг притягивает меня к себе. Целует так, что аж коленки подкашиваются, и все-все мысли из головы выдувает.

— Кровожадная моя, — шепчет, лаская мои губы своими. — Прости, что всё вот так… через жопу.

Взглядом смотрит мне прямо в душу. Она вся у меня нарастапашку. Легкая после головокружительных поцелуев.

— Мы со всем справимся, — говорю именно то, что чувствую.

В ответ Тимур сжимает меня в медвежьих объятиях.

Стоим еще какое-то время.

— Останешься? — все-таки задаю вопрос, отмыкая дверь.

— Мне нужно с ней поговорить.

— С ней это?

— С Мариной. Приехала же, блядь. Ни стыда, ни совести. — Тимур болезненно кривится, растирая ладонью лицо. — Мне нужен час, дождешься?

Ревность снова кусает меня, но я отмахиваюсь от ее нападок.

Сколько можно не доверять человеку?

Нежно целую его в щеку и говорю на прощание:

— Конечно.

Захожу в квартиру и устало приваливаюсь к двери.

Уф-ф-ф. Ну и денек.

Чувствую себя чуть-чуть выпотрошенной, будто только что очнулась на секционном столе нашей Леди Смерть.

Плаваю в своих мыслях, пока занимаюсь привычными домашними делами. Периодически поглядываю в окно, но джипа Тимура не вижу.

Возможно, ему нужно больше времени, чтобы донести до этой бессовестной женщины, что она неправа.

Решаю перестелить постель.

Неожиданный стук в дверь заставляет меня замереть с подушкой в руках.

Пришел!

Сердце срывается в галоп.

— Я уже тебя заждалась!.. — восклицаю, распахивая створку, и удивленно таращусь на позднего визитера.

— И-и-идочка, — расслабленно тянет Рома, привалившись к косяку.

Сегодня что, Международный День всех Бывших?

Глава 49. Мировая

Тимур

Сдерживая внутреннее раздражение, стучу в дверь гостиничного номера.

Марина распахивает створку и, покачнувшись, салютует мне бокалом:

— Явился! Тебя только за смертью посылать, Беркут.

Вино выплескивается ей на халат.

— Когда ты успела так нажраться? — рычу на нее и захожу в номер. — Мы же договаривались…

— Подумаешь, пара бокалов вина, — Поплывший взгляд бывшей жены фокусируется на моем лице. — Я соскучилась, Мурчик.

Ну, пиздец, приехали.

— Так, пойдем-ка со мной!

Выхватываю у нее бокал и убираю на полку. Тащу пьяную дуру в ванную и, запихав под душ, врубаю ледяную воду.

— А-а-а! Ты ума сошел?! — визжит Марина, уворачиваясь от струй. — Холодно!

Через пару минут экзекуции крики стихают, а я меня воду на теплую.

— Приведи себя в порядок. И чтобы я больше этой хуйни не слышал, — бросаю ей перед тем, как выйти из ванной.

Кипя внутри, как самовар, пялюсь через окно на панораму города.

Чувствую себя дебилом. Потому что повелся на слезы бывшей и примчался заключать мировую. А теперь понимаю, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

Нужно ехать к Степе, она ждет.

— Тимур? — тихо окликает меня Марина.

Жмется, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в большой отельный халат. На лице разноцветные разводы.

Ну вылитая сиротка.

— Сядь и слушай, — киваю ей на диван.

Марина послушно усаживает

— Не против? — Достает сигарету и прикуривает.

Вообще-то, против, но сейчас весь ресурс направлен на то, чтобы держать себя в руках, а не жучить бывшую за вредные привычки.

— Я не знаю, зачем ты на самом деле вернулась, — начинаю, пригвождая ее взглядом. — Но сказки про то, как ты соскучилась по детям, можешь засунуть себе в то место, на котором сидишь.

— Это правда. — Марина выпускает дым в сторону. — Я хочу видеть своих детей.

— Моих детей, Марина.

— Они и мои, Тимур! — взвивается, сверкая глазами.

— Ты за эти три с половиной года ни разу не вспомнила освоихдетях! — рявкаю в ответ.

От бешенства перед глазами маячит красная пелена, а мотор за грудиной сердито бахает, разгоняя пульс до двух сотен.

— Где ты была, когда Оливия плакала по ночам и звала маму? — срываюсь. — А может, это ты объяснила Лере, что она ни в чем не виновата, когда бросала ее?

— Я ошиблась, Тимур! — Марина громко всхлипывает, прикрывая рот рукой. — Я виновата перед тобой, да…

Перебиваю:

— Нет. Ты виновата перед нашими детьми! За то, что предала их. Я бы всё стерпел, но они этого не заслужили.

— Ну убей меня за это! — кричит, швыряя пачкой сигарет, и закрывает ладонями лицо.

— Ой, дура…

Наступает тишина, в которой слышны ее всхлипы.

Мне от этого разговора хуево, пиздец как.

Потому что вылезло наружу всё то, что я силком запихивал в себя годами. Трамбовал в самый дальний и темный угол души.

Чувство такое, будто нарыв болючий вскрыли.

— Я заплачу тебе денег, — роняю глухо. — Столько, сколько скажешь. Живи, как хочешь, но к моим детям больше не приближайся.

Отняв руки от лица, Марина кривит губы в злой усмешке, наконец выходя из образа невинной страдалицы.

Я такой и запомнил ее, когда она явилась на порог дома, вручила мне спящую Оливию и подтолкнула испуганную Лерку.

И слова ее я тоже запомнил: «Пусть пока побудут у тебя».

Как будто котят на передержку отдала.

— На кой черт мне твои копейки? Подавись своими деньгами. — Марина делает глоток вина прямо из бутылки. — Я их мать…

— Да какая ты, нахуй, мать?! — взрываюсь, наступая на нее.

Бывшая вжимается в спинку дивана.

— Ты своих детей предала! — чеканю, глядя в расширенные от страха голубые глаза. — Нет их теперь у тебя.

— Я в суд подам! — дрожит ее голос.

Отталкиваюсь руками и отхожу на безопасное расстояние.

Придушил бы, да мараться не буду.

— Это была моя фраза, — хмуро сверлю ее взглядом. — Я уже подготовил все бумаги для лишения тебя родительских прав.

— Ты не посмеешь! — шипит в ответ.

Складываю руки на груди.

— Ты в моей стране. И бороться с тобой я буду в нашем правовом поле. Это всё, что я хотел тебе сказать.

Марина сверлит меня ненавидящим взглядом.

— Дай сигареты.

Пинком отправляю пачку ей обратно.

— А ты изменился, Мурчик, — холодно произносит она, закуривая и выпуская дым.

— Ты тоже, Марина. Держись от моей семьи подальше. До встречи в суде.

Иду к выходу, ощущая, что это не конец истории.

— Кстати, раз уж ты заговорил о правах, — летит мне спину.

Замираю, бросая взгляд через плечо.

Марина самодовольно улыбается.

— Формально я всё еще их мать. И, значит, имею полное право видеться с девочками.

— Нет. И только попробуй к ним сунуться, Марин…

— А то что, Тимур? — разряжается она истеричным смехом. — Ударишь меня?

Стискиваю дверную ручку со всей силы.

— Я не бью женщин, — цежу сквозь зубы. — Но тебе будет очень больно.

Глава 50. Ыдчка

Степанида

Бывший в мятом костюме и галстуке подпирает плечом дверной косяк.

— Господи! — ахаю, вдыхая убойное амбре из сивушных паров. — Да ты пьяный!

Наши травматологи сказали бы «в слюни», а проктологи бы въедливо уточнили более удачную локацию.

— Я чу-шуть, Ыдчка.

Для наглядности он соединяет указательный и большой пальцы вместе, демонстрируя степень «чу-шути».

— Час от часу не легче! — закатываю глаза. — Что ты творишь? Ты хоть понимаешь, что в твоем состоянии нельзя пить, Ром?

Не к ночи будь помянут Ромин страус, но, серьезно, там же реабилитация долгая и терапия назначается. И вряд ли она сочетается с алкоголем.

В ответ Рома расплывается в широкой ухмылке.

— Переживашь за мня? — звучит невнятно.

— Дурак.

Злюсь на него и авансом на всех таких же придурков, кто болт хотел класть на работу врачей.

Лечишь их, как путных, а они потом…

— Зачем ты пришел, Ром? — смотрю на него, сердито поджимая губы.

— Ыдчка, — он снова зовет меня этой дурацкой собачьей кличкой, а потом бухается на колени. — Я тут это…

— Рома! — громким шепотом возмущаюсь, глядя на него сверху вниз, — Встань немедленно и иди домой!

— Не шипи на мня, — грозит мне пальцем и едва не заваливается назад. — Я очнь много думал о нас…

О, господи!

Хлопаю себя по лбу.

— И я пнял, ш-што ты… ты мой и-де-ал, Ыдчка! — торжественно сообщает Рома и лезет рукой в карман пиджака.

Ну нет! Ну нет же!

— От! — Он торжественно сует мне под нос бархатную коробочку, почему-то заляпанную розовым кремом.

— Ро-о-ом, — стону я, ощущая испанский стыд. — Не надо…

— Я люб-люб тбя! — бывший повышает голос и пихает мне в руки злосчастную коробочку.

Липкая субстанция пачкает пальцы. Нос улавливает тонкий запах рыбы.

— Будь этой!.. Как его? — Рома запускает пятерню в волосы, хмурится, силясь вспомнить. — В общем, будь!

— Пожалуйста, тише! — шиплю, боясь, что сейчас на разборки вылезут соседи снизу. Те вечно бухают и устраивают кипиш.

— А пусть знают! — продолжает надрываться Рома и раскрывает коробочку. — Ой.

Из нее со шлепком ему на колени падает малиново-оранжевая жижа.

Это остатки салата?

Рома, бормоча под нос ругательства, непослушными пальцами выколупывает из остатков еды кольцо и тянется ко мне.

— Нет, — шарахаюсь и прячу руку за спину.

— Да!

Неожиданно он вцепляется в мою талию ручищами. Сжимает слишком крепко для пьяного.

— Ай! Пусти…

— Я не уйду! С места не двиг… не сдвигнусь… пока ты не ответишь мне «да».

— Ром, пусти!

Но куда там. Он вцепился в меня, как клещ по весне в собачью жопу.

— Выходи за мня, Ыдчка! — кричит придурок на весь подъезд, пытаясь натянуть мне кольцо на большой палец.

Господи, как же бесит.

Я уже примеряюсь к болтающемуся на его шее галстуку — придушить бы за этот концерт, — но ограничиваюсь тем, что шлепаю его по макушке бархатным футляром. Розовые брызги летят во все стороны.

— Ром, нет! Забери это и уходи.

Вкладываю скользкое от майонеза

— Ты не сказала «да»! Я никуда не уйду, Ыдчка. Не уйду, пока не услышу! Ну и где твое «да»?

Набираю в легкие побольше воздуха, чтобы уже закричать, и вдруг стороны лестницы слышу угрожающе тихое:

— Тебе в рифму ответить, петух?

Слова разносятся по этажу, мгновенно порабощая меня столбняком. Тараканам и глистам остается только в панике бегать и нечленораздельно пищать, потому что я не могу пошевелиться.

В шоке смотрю, как Тимур, мрачный и злой, приближается к нам.

— Эт кто, Ыдчка? — Рома тоже наконец замечает его.

— Щас узнаешь, — ласково-ласково говорит ему Тимур и хватает бывшего за шкирку.

Раздается громкий треск пиджака, Рома придушенно булькает ртом, а Тимур как котенка отрывает от пола стокиллограмовую тушу и волочет к лифту.

— Тимур, — пищу я, шлепая босыми ногами за ними следом. — Господи, я не…

— Степ, иди домой, ноги застудишь, — выговаривает он мне, запихивая Рому внутрь кабинки. — Мы сейчас поговорим между нами мальчиками, и я вернусь.

Оторопело пялюсь, как схлопываются створки лифта.

Сердце стучит как у спринтера, в голове каша.

Закусываю нижнюю губу, сжимая в руке дурацкий бархатный футляр, от которого несет сельдью под шубой.

Рома, что ты натворил?

Обжигая холодом ступни, несусь обратно в квартиру и обуваю первые попавшиеся кроссовки. Хватаю куртку, ее накидываю, уже сбегая по лестнице.

Бегом. Бегом. Бегом.

Как могут поговорить по-мужски очень злой тренер по греко-римской борьбе и очень пьяный фитнес-тренер? Смекаете, да?

Точно не на пальцах «су-е-фа» разложат.

Святые нейромедиаторы, помогите!

Глава 51. Миротворец

Степанида

Святые нейромедиаторы, пусть эти двое просто молча пошвыряют друг в друга взгляды!

Выскакиваю из подъезда и вижу, как Рома сидит на лавочке и зажимает рукой нос.

Снег вокруг красный от крови.

— Он мне нос сломал! — гундося, жалуется бывший.

— А мог и шею, — тут же включается Тимур, явно готовый и дальше мутузить Рому.

Господи, ну почему этот КАМАЗ с тестостероном перевернулся на моей улице?

— Тимур! — шиплю на моего тренера. — Ну зачем ты так?

Он мгновенно наклоняет голову и поджимает губы.

— А как надо было, Степ? — рычит без единой буквы «эр». — Пожелать вам совет да любовь?

— Я бы сама разобралась…

— Это я уже видел, — перебивает хмуро. — Так себе из тебя миротворец.

Закипаю и булькаю.

Это типа я не могу ничего сама?

Рома громко стонет и запрокидывает голову вверх.

— Совсем ебанько, — бросает с усмешкой Тимур. — Щас крови наглотается и блевать будет.

Не проходит и секунды, как Рома резко подается вперед, и его выворачивает.

Ахнув, подскакиваю к бедолаге.

— Идычка, — гундосит он, поднимая на меня несчастный взгляд. — Больно-о-о.

И вдруг, обняв мои колени, утыкается щекой и начинает рыдать.

Испанский стыд какой-то.

— Пиздец, — глубокомысленно изрекает Тимур.

Ну да, на это тоже очень похоже.

— Помоги мне его поднять, — прошу, глядя на него с мольбой.

— Только не говори, что ты сейчас его к себе домой потащишь, — очень ровно произносит он.

— Окей, не буду, — пожимаю плечами.

— То есть ты серьезно?

— Нет, понарошку! — злюсь на Тимура и подхватываю руку бывшего. — Ром, встать можешь?

Он нечленораздельно мычит и с места не двигается.

— Пойдем-ка, фитоняш. — Вздохнув Тимур легко меня оттесняет и поднимает Рому. — Дверь открывай.

А это уже мне.

Сидим втроем на кухне. Рома пребывает в коматозе, а мы с Тимуром с огоньком собачимся.

— Зачем надо было бить?

— Че, Пилюлькина, ходит песенка по кругу? — хмыкает, сверля меня взглядом исподлобья. — Мне ему серенаду надо было спеть?

— Кулаками махать не надо было!

— А тот факт, что я ревную тебя — по боку? — заявляет мне, раздувая ноздри.

— Ты? Меня? — шиплю, тоже раскочегариваясь. — А, может, это мне стоит тебя поревновать к бывшей жене? Или припомнить, куда ты ездил сегодня?

— Я договариваться с ней ездил.

— А я, по-твоему, чем тут занималась? — мой голос взлетает вверх.

— А давайте вы отложите выяснения отношений на потом? — стонет Рома, отнимая от лица кусок замороженной курицы. — Я вообще-то тут умираю!

— Для умирающего ты слишком болтливый, Фитоняш, — мгновенно переключается на него Тимур. — Но я могу это исправить.

— А че ты какой борзый?

— В чан с борзотой в детстве упал.

— Пойдем выйдем! — Рома стреляет коронной фразой всех самцов и камикадзе.

— Прекратите немедленно! — Хлопаю ладонью по столу. — Никто никуда не пойдет.

Собираю аптечку и выбрасываю мусор.

— Ты, — тычу пальцем в сторону Ромы. — Идешь в гостиную. Я тебе там постелила и тазик поставила. Если будет голова кружится и тошнить — скажешь мне.

— Только попробуй там зафаршмачить диван, — угрожающе рычит ему в спину Тимур.

— А ты! — переключаюсь на моего ревнивца, едва остаемся одни. — Шагом марш в спальню.

— Ты мне тоже тазик приготовишь?

— Нет, тебе ночную вазу! — шиплю. — А будешь и дальше всё тут заливать тестостероном, я тебе клизму с ромашкой поставлю!

Молча пялимся друг на друга.

Ну можно мы просто, блин, спать ляжем, а завтра всё само рассосется?

— Так точно, мой генерал. Разрешите готовиться к клизме? — роняет со злой усмешкой Тимур и выходит из кухни.

Глава 52. Процедуры

Степанида

Тяжело оседаю на стул и тупо пялюсь в окно.

Не день, а сплошной аттракцион. И крутит меня на этих сумасшедших качелях вверх тормашками.

Подпираю гудящую голову.

Давай, Степашка, найди уже свою точку равновесия.

Рома раздает храпака на всю квартиру. А мой тренер ждет обещанную клизму.

— Господи, что ж так всё сложно-то? — обращаю взор к потолку.

Но, увы, ответа там не написано. Зато замечаю длинную трещину в побелке.

Травматологи бы оптимистично сказали: «Ну не в ребре же!». А проктологи… Ну вы сами понимаете, у этих ребят специализация шуток узко направленная и постоянно вертится вокруг одного места.

А может, и не надо всё усложнять, а, Степаш?

Я терпеть не могу ссориться. Физически не переношу конфликты. Из меня будто в этот момент выкачивают всю позитивную энергию, оставляя только пустоту и ломоту в костях.

Я всегда стараюсь урегулировать всё мирным путем. А где-то даже и уступить, следуя любимому правилу автомобилистов.

Дай дорогу дураку. Это же и вне встречной полосы работает.

Может, именно поэтому Храмова постоянно меня «кусает» и называет Матерью Терезой? Потому что думает, что я слабачка, не способная дать отпор.

«Дак ты и есть слабачка, Степ», — вылезают с очередным ОЦМ тараканы (очень ценным мнением — прим. автора).

«Халк, крушить!» — тут же включаются в полемику глисты.

Мне

Но, давайте упростим.

Рома вот в чем виноват?

И нет, я не забыла, как ловко рыжая Даша свернула ему член. Просто я перешагнула этот момент. Отпустила и больше не желаю к нему возвращаться.

Так что такого ужасного совершил мой бывший? Напился в зюзю и пришел с кольцом? Согласна, поступок спорный, но точно не стоит гильотины или дыбы.

Тимур.

Ох.

Прижимаю ладони к горящим щекам.

Вот тут сложнее дать оценку.

С одной стороны это же прям каменный век: драться за самочку.

«Еще бы дубиной оргел», — фыркают таракашечки.

Шикаю на них.

А с другой…

Будь вместо Ромки чужой пьяный мужик — я бы из трусов от радости выпрыгнула, что мой тренер за меня впрягся и раздал всем обидчикам, как он сам любит выражаться, пиздов.

«Степа, а ну сымай трусы!» — ехидничают глисты.

Да вы ж мои паразиты.

Невесело усмехаюсь, продолжая разбор полетов.

А с третьей стороны, это же Ромка. Он же безобидный, как теленок. Да, орет в машине, но по факту угрозу представляет только другими качкам. И то только потому, что «эти стероидные сволочи заняли свободный снаряд или трутся у зеркала». Это цитата.

«И все равно ты бесхребетная дурища», — зудят в голове таракашечки. — «Притащила бывшего домой. Спать уложила. Думаешь, Тимур не ущемился от этого?»

Уверена, что Тимура ущемить очень сложно. Слишком уж он самодостаточен.

А Рома… Ну где мне надо было его оставить? На скамейке в минус двадцать?

«Такси бы вызвала».

Ага, чтобы таксист потом оттирал кровь с сидений. Конечно, у человека же никаких других дел нет ночью.

«И снова ты о других думаешь».

Да, думаю. И мне за это не стыдно. А если вам что-то не нравится — кыш из моей головы.

Утомленная внутренним диалогом, плетусь в спальню.

Кажется, здесь котенка Гав тоже ждут неприятности.

Но Тимур, вопреки моим опасениям, молча встает с кровати и прижимает меня к себе.

Уютно утыкаюсь ему в подмышку, слушая уверенный стук сердца.

Горячая ладонь медитативно поглаживает меня по спине, и я потихоньку успокаиваюсь.

— Я почему-то боялась, что ты сейчас уйдешь, — тихо признаюсь, комкая в пальцах его футболку.

Тимур фыркает мне в макушку:

— Как я мог? У меня же процедуры. Спасибо, что не скипидаром единым…

Настает мой черед тихонько хихикнуть.

Вот сейчас отпустило.

Глава 53. Бесит

Степанида

Молчим. Дышим, впитывая это затишье.

— Знаешь, — произносит Тимур, и его грудная клетка под моим ухом вибрирует. — Я с тобой снова себя почувствовал пацаном, а мне так-то сорокет скоро.

— Первые сорок лет в жизни мальчиков — самые сложные? — хмыкаю в ответ.

— Типа того.

Он мягко подцепляет пальцами мой подбородок и внимательно смотрит в глаза.

— Степ, я тут подумал…

— Правда? — не удерживаюсь от язвительной ключки, за то что получаю шлепок по попе.

— Нарываетесь, госпожа Пилюлькина. — Качает головой, но тон, капец, какой серьезный. — Короче, Степаш, давай попробуем разжевать этот кривохуйственный фарш через рот? Мы такой формат обкатывали с Валериком, вроде зашло. Я начну первым, ок?

Заинтригованная усаживаюсь на матрас.

Тимур шумно выдыхает, проводя рукой по волосам.

— Меня бесит, что твой бывший спит в соседней комнате. Я хочу, чтобы впредь он в этой квартире не появлялся.

Халк, крушить!

Распахиваю глаза и, подскочив, выпаливаю:

— По-твоему, это я виновата?

Тимур грозит мне пальцем:

— Нет, Степ, начни с «меня бесит», а потом добавь, что надо сделать, чтобы этого не было.

Посопев, все-таки говорю:

— Меня бесит любое проявление физического насилия. — Поспешно добавляю: — Нет, вообще-то, мне очень приятно, что ты за меня заступился, но я…

— Ты слишком милосердная, Степа, — вклинивается Тимур вопреки своим же правилам.

— Да. Да, я жалостливая дура! — вспыхиваю, сжимая ладони в кулачки. — Можешь беситься из-за этого, сколько влезет. Ну не могу я намеренно заниматься членовредительством, даже если человек максимально выпрашивает… Ну, клизмой, может, пригрожу…

— И это именно то, что мне в тебе очень нравится, — Тимур вдруг прерывает мой спич, обнимая за плечи.

С меня мигом слетает весь боевой запал.

— Нравится? — мямлю, дезориентированная мягкостью его слов. — В смысле? Клизма?

Тимур тихонько смеется.

— Нет, то, что ты озвучила чуть раньше.

— То, что я дура?

— Вот между дурой и клизмой! — Сверкает в полумраке спальни улыбкой. — Мне очень нравится моя сладкая добрая булочка.

Сердечко взволнованно стучит в груди, а в животе разливается горячая карамель.

— Я вообще-то в душе халк, — блею совсем растерянно.

— А я тогда кто, Степ?

— Честно?

Тимур в ответ задирает вверх бровь.

— Ты ревнивый австралопитек.

— Я ревнивый дурак?

— Мгм.

— Принято. Но извиняться не буду.

Вздыхаю, закатывая глаза. В этом весь он.

— Знаешь, что меня бесит в тебе, Борцунский? — медленно проговаривая, подцепляю пальцами пряжку его ремня.

— Что же? — хрипло выдыхает мне в макушку, помогая расстегнуть молнию джинсов.

— Что ты еще ни разу меня за вечер не поцеловал, — нагло заявляю ему прямо в губы.

И реакция следует незамедлительно. В секунду я оказываюсь распластана на кровати. Горячие губы захватываю в плен мои.

Жадно отвечаю на нескромные поцелуи, что заводят с пол-оборота. Помогаю стащить с себя леггинсы вместе с бельем. Моя футболка летит следом.

Ахаю, ощущая нетерпеливые и слегка грубоватые касания к груди. Бесстыдно подаю себя, без слов умоляя о большем.

— Что там было про насилие? — Тимур влажно касается языком напряженной вершинки. Втягивает в рот. — Как насчет сладкого износика по согласию?

— Ах! — вцепляюсь в простыни.

Я сейчас на всё согласна.

Тимур резкими движениями избавляется от одежды. Накрывает меня собой, расталкивая бедра коленом.

Толкается, выбивая из меня первый протяжный стон, а затем целую серию коротеньких и пошлых ахов-охов.

— Ты без резинки, — слабо выдыхаю, цепляясь за его плечи и встречая каждый толчок сладкой судорогой.

— Я успею, — обжигает мне поцелуем висок, ускоряясь. — Хочу тебя всю…

Прикрываю глаза, отпуская себя и взлетая в самый космос.

Ощущаю, как мощными толчками Тимур догоняет меня и изливается горячим потоком мне на живот.

И пусть мой спортсмен в чем-то диковат и категорически отказывается пользоваться словами. Он вполне заменяет их действиями.

А недостатки? Они есть у каждого.

Например, Рома храпит так, что это не способны заглушить даже стены.

Глава 54. Нет и Да

Степанида

— Галь, ну скажи честно, я дура, да? — стону, упираясь локтями в столешницу.

Подруга красноречиво смотрит на меня матом.

— Степ, ты такая же, как твой краснокнижный. Очень редкий вид, — вздыхает, стягивая с лица маску и отправляя

— Ну зачем ты так?

— А как? — она всплескивает руками. — Он козел! Да еще и бессовестный. Заявился к тебе на порог после того, как ты его с другой бабы сняла. Мощно, ничего не скажешь!

Галя прерывается, когда в сестринскую заходят еще две сотрудницы, и продолжает распекать меня, как только снова остаемся одни.

— Синицинына, выключай иногда свою пожалелку. Я бы твоего Рому по морде чайником угостила и спустила с лестницы.

Фыркаю.

— И ничего бы с ним не случилось на улице. Протрезвел бы и на такси ушуршал восвояси…

Подруга подходит ближе, берет меня за плечи, смотрит проникновенно:

— Нельзя быть такой доброй, Степ. Найди уже в себе сучку и выгуливай ее без намордника. Это тебе установка!

— Найти сучку?

— Ага. Внутреннюю Стервеллу Ублюдовну. Жабу Паскудиновну. Козу Забодаловну, как хочешь назови… — закатывает глаза. — Просто не позволяй людям на себе ездить. Разбуди в себе этот код ДНК. Ферштейн? Кивай давай, майн фройляйн.

Делать нечего. С улыбкой киваю.

— То-то же. А краснокнижному передай мою горячую признательность! Мог твоему бывшему и шею свернуть вместо насопырки… Утром-то нормально разошлись?

— Да вроде да…

——

Утром просыпаюсь одна.

Во всем теле приятная усталость.

У-у-у.

Болит каждая мышца. Но их так сладенько тянет, что не остается ни единого шанса затаить обиду на моего австралопитека за грубый напор.

В конце концов, я сама согласилась на горячий износик.

Соседняя подушка примята и пахнет Тимуром.

М-м-м.

Обнимаю и зарываюсь в нее носом. Прикрывая на секунду глаза, позволяю себе слабость — малодушно лежать и притворяться, что я всё еще сплю.

Там, дверью спальни, слышны приглушенные голоса.

Игнорирую, нежась в коконе из одеяла и аромата моего мужчины.

Я не хочу сегодня нести свою миротворческую миссию. У меня лапки.

Мои таракашечки сонно бродят по закоулкам извилин. Даже им сегодня лениво митинговать.

Глистики, сытые вчерашним «поздним ужином», тоже не отсвечивают.

Идиллия, говорю же. Если забыть о том, что может твориться за дверью спальни.

«Или что уже натворилось», — все-таки находится одна вредная и недотраханная тараканина, которая портит всю малину.

Делать нечего.

Глубоко вздохнув, сползаю с кровати и натягиваю пижаму.

Тимур стоит у кухонного гарнитура, прижавшись к нему поясницей. Рома со страдальческой рожей попивает чай из моей чашки.

И вот вроде мирно всё, но я буквально кожей ощущаю разлитое в пространстве тесной кухни напряжение.

При моем появлении Тимур поворачивает голову, купая меня в зелени своих внимательных глаз. Рома тоже перестает сербать и поднимает взгляд.

Они будто оба чего-то ждут.

И я, кажется, знаю, чего.

— Доброе утро, — произношу тихо, глядя исключительно на моего мужчину.

Подхожу к нему ближе и обнимаю первой.

Чувствую, как в то же мгновение расслабляется его тело, и прячу у него на груди понимающую улыбку.

Мальчикам, даже если им почти сорокет, иногда тоже нужна вот эта демонстрация самцовости.

Невербальный сигнал «я твоя», который я дарю без какого-либо внутреннего сопротивления.

Просто потому что хочу. И потому что мой мужчина заслуживает этого.

— Кхм-кхм, — раздается сзади, и мне приходится обернуться.

Видок у него, конечно, отпадный. Нос опух, став похожим на спелую сливу. Под глазами — разлив нефти.

— Я, конечно, всё понимаю, Степанида. Но можно ваши брачные игрища с Бабуином отложить на потом? Я за ночь наслушался…

От возмущения у меня даже дар речи пропадает.

— Ты поаккуратней со словами, Фитоняш, — рычит Тимур, и вибрация его грудной клетки передается и мне. — У меня квота доброты вчера просрочилась.

— Где ты его откопала, Степ? — Рома хмуро переводит взгляд на меня.

— На кладбище, — опережает с ответом Тимур. — Там темно и тихо. И если продолжишь пиздеть в таком тоне, я тебе адресок подкину.

— Ты на стероидах, старичок?

— Рома немедленно перестань! — я наконец обретаю дар речи.

— А то что? Снова на меня своего Бабуина натравишь?

— Нет! Вызову бюро ритуальных услуг! — рявкаю я, окончательно зверея. — Зачем ты эти сцены сейчас устраиваешь?

— Ладно-ладно, не заводись, — прочистив горло, примирительно произносит Рома. — Уж и пошутить нельзя. Короче, я вчера перебрал немного. И это… в общем, ты извини меня. За вчерашнее и… за всё остальное тоже. И спасибо, что не бросила.

С каждым произнесенным словом мои брови поднимаются всё выше.

Просто для справки: Рома, если и извинялся, то всегда делал это через губу. Демонстративно показывая, на какие жертвы ему приходится идти.

И сейчас я чувствую необычайный прилив благодарности к Тимуру, который сжимает руки на моей талии и который абсолютно точно приложил их к воспитанию моего бывшего.

Сглотнув, отвечаю:

— Я прощаю тебя, Ром. — Вспомнив наш вчерашний разговор с Тимуром, уверенно продолжаю: — И хочу, чтобы это был твой последний визит ко мне. Я думаю, ты прекрасно понимаешь почему.

Бывший стреляет глазами мне за спину и встает из-за стола.

Я чувствую, как сердце Тимура, гулко и ровно стучавшее мне в лопатку, мгновенно ускоряется. Но сам он не двигается.

Рома делает шаг к нам и протягивает Тимуру руку.

— Удар у тебя крепкий, старичок, — хмыкает он.

Тимур отвечает на рукопожатие.

— Обращайся, Фитоняш, и тебе поставим.

На этой мирной ноте Рома покидает мою квартиру. И, надеюсь, жизнь.

Тимура я нахожу там же, на кухне. Он стоит у окна.

Подхожу и прижимаюсь щекой к его спине. Надежной, широкой и самой-самой любимой.

Прямо сейчас меня распирает от любви к этому мужчине. Она пропитала каждую клеточку в моем организме. Включила, как лампочку. И хочется бесконечно улыбаться и сиять.

— Спасибо, — шепчу, вкладывая в это простое слово все те чувства, что переполняют меня.

Он разворачивается ко мне. Смотрит, кажется, в самую душу.

А я вся нараспашку.

Поднимаюсь на цыпочки и целую его губы. Такие мягкие, самые любимые на свете. И через секунду он мне с жаром отвечает. Быстро перехватывая инициативу, ведет, превращая мой мозг в розовенькое желе, сбивая дыхание и запуская во мне протуберанцы.

— Собирайся, Степа, — роняет рвано, обрывая поцелуй.

— Мы куда-то едем?

Мне хочется добавить «в такую рань», но Тимур не дает мне этого сделать, безапелляционно заявляя:

— Вещи свои собирай, ты переезжаешь ко мне. И даже не думай со мной спорить, Пилюлькина. Проиграешь.

— Знаешь, что меня в тебе бесит? — произношу в тон. — Вот эти твои командирские замашки.

Его бровь ползет вверх.

— Это нет?

———

— И ты ему отказала, Степа? — ахает Галка, распахивая глаза. — Да как у тебя язык не отсох?!

— Эй! Я думала, ты на моей стороне, — со смешком возмущаюсь.

— Я на стороне

Тополева воздевает вверх указательный палец.

— А у тебя им и не пахнет. И что твой тренер? Так просто проглотил твое «нет»?

Закусываю губу, чувствуя как краска заливает меня по самую макушку.

Просто? О, нет, в лексиконе Тимура Беркута это слово отсутствует напрочь.

Если уж мой греко-римлянин поставил перед собой задачу, то решал ее всеми возможными способами.

Он взял меня измором.

Дразнил умопомрачительными поцелуями. Касался своими волшебными пальцами. Растягивал своим…

И брал. Брал. Брал.

До сведенных судорогой мышц на ногах. До звезд под веками. До криков и стонов. До сорванного голоса.

Тремя оргазмами подряд Тимур буквально выбил из меня это «да».

Роскошный и чертовски сексуальный гад.

— А почему, ты думаешь, я сегодня опоздала, Галь? — с весельем в голосе подначиваю подругу. — Собрала пробку на въезде в город.

— Слава яйцам Тимура, это случилось! — с криком она бросается меня обнимать.

Даже не спорю с ней.

В конце концов, яйца Тимура действительно сыграли не последнюю роль.

Глава 55. Тыл

Тимур

— В чем счастье, брат? — Амур барабанит по колену пальцами в тактических перчатках и подмигивает Тайге. В прорези маски видны только насмешливые глаза.

Мирон по обыкновению отмалчивается, а наш вечный тамада продолжает:

— В том, чтобы, когда ты просыпаешься, рядом — теплая и мягонькая ж-ж-ж… — в последний момент он вдруг перефразирует, — тыл любимой женщины. Я верно говорю, товарищ майор?

Парни как по команде оборачиваются ко мне.

Для моих грудничков новый статус Бати — «в отношениях» — уже не секрет. И повода для трепа в раздевалке прибавилось в сраной геометрической прогрессии.

Тяжело смотрю на Костю в ответ, но этого носорога такими взглядами уже не пронять.

Хороший вырос капитан и шкуру бронебойную нарастил, еще бы болтал поменьше — цены бы не было.

— Главное, Романов, чтобы этот тыл всегда хотелось прикрыть, — хмыкаю, проводя ладонью по прикладу автомата, и мгновенно подбираюсь, когда в шлеме с шипением оживает гарнитура.

— Группа «Три», на позиции. Готовность — три минуты.

Отряд мгновенно подбирается. Мнимая расслабленность слетает шелухой, оставляя после себя пустоту и холод.

Он по капле просачивается под мощную броню равнодушия, пока мы цепочкой покидаем автобус и заходим в здание.

Первые две штурмовые группы уже внутри. Наша задача на сегодня — зачистка.

Лестница, череда ступеней, задымленный коридор. Группа «Один» оставила после себя парочку покемонов.

— Один трехсотый, — докладывает Тайга, присев рядом с телами террористов. — Второй… под вопросом.

Подохнет, туда ему и дорога. Жалости к этим тварям никто из нас не испытывает и в невиновность не верит.

Кивком посылаю группу дальше.

В большом помещении банка между распростертыми на полу телами преступников снуют «наши». Заложников уже выводят к каретам «Скорой».

— Заканчиваем здесь, — отдаю команду, и группа распределяется по периметру.

Возвращаемся в Управление в тишине. Амур больше не балагурит, молча смотря в одну точку. Каждый думает о своем, потому что наступило время отката.

Тот холод, что копился где-то за грудиной, теперь разливается афтершоками по венам. В висках ебашит запоздалый адреналин, из-за которого сейчас дрожат пальцы.

Сколько бы раз я не выходил на штурм, сколько бы ни воспринимал это как часть рабочей рутины. Необходимость. Моему телу плевать на всю эту муть, оно испытывает первобытный ужас, потому что по-примитивному хочет жить.

В чем счастье, брат?

Для людей, кого мы сегодня спасли в захваченном террористами банке — это возможность вернуться домой. Целыми и невредимыми. А для нас — что в очередной раз добро победило.

Закончив в Управлении, еду домой.

Не смотря на позднее время Степа встречает меня. Смотрит своими невозможными серыми глазами. Немного заспанная и такая бесконечно родная.

Сгребаю ее в охапку, прижимая к себе. Зарываюсь носом в волосы и вдыхаю запах моей женщины.

Степа пахнет маняще сладко. Как самый вкусный десерт в мире. А еще уютом. Домом.

Мой тыл.

— Устал? — ласково улыбается она в ответ, перебирая пальчиками волосы у меня на затылке.

Я и забыл, как это дико приятно.

— Как собака, — позволяю себе честно признаться.

В одном Амур оказался прав. Возвращаться из ада туда, где тебя ждет крепкий и надежный тыл — бесценно.

Сжимаю свое сокровище, ловя это чувство за хвост.

Так и топчемся в прихожей, не размыкая объятий.

— Пойдем, я тебя покормлю? — с вопросительной интонацией тянет меня на кухню Степа. — Я запеканку сделала.

Падаю на стул, наблюдая за ее суетой с легкой улыбкой.

— Оливка помогала. И съела аж три куска, — делится она. — Я знаю, что это многовато, но не могу ей отказать. Я такая тряпка…

И вид такой виноватый.

Просто ты, Степа, еще не знаешь, какие веревки Олик умеет вить из тех, кого любит.

— Иди сюда, — маню ее пальцами и усаживаю к себе на колени.

Мой тыл.

Прижимаюсь лицом к упругим снежинкам.

— Ну чего ты? — Степа со смешком ерошит мне волосы.

Поднимаю к ней лицо и выдыхаю тихо то, о чем думал всю дорогу домой:

— Я люблю тебя.

Глава 56. Старшая медсестра

Степанида

В конференц-зале яблоку негде упасть. Притулившись у стены, киваю коллегам и незаметно сцеживаю зевок.

— Что, Синицына, личная жизнь настолько тебя заездила, что времени даже на сон нет? — раздается рядом презрительный комментарий от Ольги.

Поворачиваю к ней голову и натягиваю самую приторную улыбку.

— Оль, если бы ты так за пациентами следила, как за чужой личной жизнью, цены бы тебе не было.

Да, я в последние дни пытаюсь нащупать в себе тот самый сучий ген, про который мне говорила Галка.

— Что я слышу? — Тонкие брови Храмовой взлетают вверх. — Это попытка обесценить работу коллеги?

Она произносит это достаточно громко, чтобы окружающие услышали и обратили на нас внимание. Слышу пару тихих смешков.

— Ну что ты, — отвечаю ей в тон. — Всего лишь дружеский совет. Кстати, отпадные ногти, удобно с такой длиной в носу ковырять?

Смешки рядом становятся громче. Кто-то даже уточняет у Храмовой, как она справляется в туалете.

— Хорошо смеется тот, кто смеется последний, — отбривает она и, скривив губы, отворачивается от меня.

Я наконец замечаю в первых рядах русую косу Галки Тополевой и потихоньку пробираюсь к ней.

— Ну где тебя носит? — выговаривает сердито мне. — Я уже троих с этого места сгоняла.

— Спасибо, Галь, ты настоящий друг.

Я немного задержалась у Егорушки, наблюдая через стекло, как его кормят.

И пока мой мальчик жадно причмокивал богатую витаминами смесь, я выстраивала в голове, наверное, самый сложный диалог в своей жизни.

«Тимур,

Так он начинался. А вот продолжить ни в какую не получалось.

Потому что эфир заполонили вопросы, ответов на которые у меня просто нет.

А если он не захочет мне помогать? Что тогда?

А если он не думал на мне жениться? Что тогда?

А если Егорку после выписки определят в Дом малютки, и кто-то успеет усыновить его раньше меня? Что тогда?

Я не знаю.

Моя решимость тает, стоит мне только представить, как меняется выражение лица Тимура по мере моего монолога.

Мне кажется, такие вещи не предлагают, переехав в дом мужчины неделю назад.

— Так че там Храмова? — Галка отвлекает меня от тяжких дум. — Опять залупается?

— Да фиг с ней, — отмахиваюсь, наблюдая, как в зал стремительно заходит главврач.

Хотя про нашего Романа Петровича уместнее сказать «закатывается». Круглый, с румяными щеками и окладистой бородкой Котов производит обманчивое впечатление этакого добродушного дядюшки, который даст тебе конфетку и расскажет сказку на ночь.

На деле же Котов — педантичен до зубовного скрежета. И до горьких слез принципиален.

Уверена, у него где-то в столе спрятаны пузырек горючих слез и жестяная банка с зубами тех, кто попытался разгрызть этот крепкий орешек.

— Доброе утро, коллеги, — бодро начинает он, сложив руки на объемном животе.

Все разговоры, как по команде, стихают.

— Начнем с немного печальной новости, — рокочет главврач и, приложив руку к груди обращается к старшей медсестре. — Сегодня дорогая моя Анна Никифоровна огорчила меня желанием сажать на даче огурцы и помидоры…

По залу разносится тихий шелест. Мы с Галкой недоуменно переглядываемся.

— Ну будет вам, Роман Петрович! — хохтонув, отмахивается наша старшая по блоку. — Чай не девчонка уже. Старая стала. Внуков-то уж пятеро, а няньчить некому…

— Не наговаривайте, дорогая. — Грозит ей пальцем главврач. — Вашей энергии позавидуют многие из нас.

— Мегера что, на пенсию собралась? — где-то за спиной раздается громкий шепот, и Роман Петрович бросает на болтуна предостерегающий взгляд.

Да, у Анны Никифоровны не забалуешь. Но и содержала она отделение всегда в чистоте и порядке. И спуску никому не давала.

Откашлявшись, главный продолжает уже без улыбки:

— В связи с уходом Анны Никифоровны на должность старшей медсестры назначается…

Я задерживаю дыхание, потому что точно знаю, кто из среднего персонала заслуживает это место.

Сжимаю Галкину руку. Она — и никто другой…

— Храмова Ольга Витальевна.

Что?

Глава 57. Зверь другого порядка

Степанида

Я просто в шоке от услышанного.

Святой наркоз, кто-нибудь, срочно выведите меня из комы! Потому что это точно глюки моего воспаленного мозга.

Но реальность такова, что пока я перевариваю самую невероятную новость, Ольга гордой павлинихой выцокивает к сияющей как самовар Никифоровне.

То-то Храмова последнее время вокруг нее круги наворачивала, как лисичка со скалочкой.

— А тому ли я дала? — бурчит под нос Галка, сверля гадину напряженным взглядом.

Соседи прыскают от смеха, и пафосное выражение на лице Ольги прокисает как недельные щи.

— Нет, ну надо же так активно работать… языком, — не унимается Галя, — За мозоль поди еще и премия полагается.

Делает она это, как всегда, громко. Поэтому по залу прокатывается волна издевательских смешков.

Главная сплетница награждает нас с подругой многообещающим взглядом.

— Коллеги… коллеги! — призывает к порядку Роман Петрович. — Все обсуждения предлагаю оставить на потом. А все ваши пожелания, Тополева, по поводу премий я готов выслушать лично.

Галка под его взглядом теребит косу.

— А сейчас хорошая новость…

— Да куда уж лучше, — тихо ворчит она под нос.

— Помнится, заведующий хирургией жаловался на острую нехватку рук. Было дело, Максим Николаич? Так вот, будут у вас руки…

— Главное, чтоб не из жопы, — раздается недовольный голос Яковлева.

Сам Максим Николаевич хмурым, усталым изваянием стоит у стены, сложив свои руки на могучей груди.

Ну, у него они, несомненно растут из плеч. А по цене — каждая на вес золота.

Характер тоже из металла, но по тяжести больше тянет на чугун. Выносить тяжко.

— Максим, — грозит ему пальцем Котов. — Давайте сейчас без этих выступлений… Прошу поприветствовать вашу новую коллегу. Маргарита Васильевна Горева…

С первого ряда поднимается и выходит вперед высокая блондинка. Волосы стянуты в тугой хвост на затылке, осанка — будто в позвоночник вогнали стальной прут.

— Маргарита Васильевна очень успешный торакальный хирург. И до недавнего времени работала в Москве, — заливается соловьем Котов. — Но, к нашему с вами счастью, решила вернуться, так сказать, к корням…

На эти слова она отвечает главному скупой улыбкой.

— Баба в хирургии? Вы решили так пошутить? — негромко произносит Яковлев, но в образовавшейся паузе его слова подобны ударной волне после взрыва.

Развернувшись к нему, Горева цепко оглядывает наше «светило».

— Вас что-то смущает в моей гендерной принадлежности, Максим… Николаевич? — произносит она спокойно и холодно.

— Только то, что с вашим бараньим весом вы будете грудную клетку вскрывать больше часа, — невозмутимо пожимает тот плечами.

— Сомневаетесь в моих силах, коллега? — парирует Горева и заламывает идеальную бровь. — Или больше переживаете за… свою гендерную принадлежность?

Гул в зале взлетает до небес. Вижу, как у Храмовой загораются глаза — как же, она присутствует при рождении новой сплетни.

— Максим! Маргарита Васильевна! — призывает их к порядку Роман Петрович. — Я всех готов выслушать у себя в кабинете!

Последнее слово выделяет жирной интонацией.

— А у новенькой-то реально яйца есть, — воодушевленно шепчет мне Галка.

— В связи с расширением штата, — перекрывает голоса главврач. — В команду к новому хирургу требуются: операционная медсестра — два человека…

Не успеваю даже среагировать, как Галка уже задирает мою руку вверх.

— Готовы, Роман Петрович! — звонко сообщает она.

— Когда это Синицына курсы успела пройти? — вылезает с вопросом Храмова.

— Так пока вы на маникюр бегали, Ольга Витальевна, — с издевательской улыбкой отбривает ее Тополева. — Кстати, а когда вы в последний раз в СанПин заглядывали? Ногти у медработников должны быть не длиннее одного миллиметра и без покрытия гель-лаком во избежание распространения внутрибольничных инфекций. Я всё правильно говорю, Роман Петрович?

Главврач медленно кивает и переводит взгляд на Храмову. Та стремительно прячет свои красные когти в карманы халата.

Замечаю как ползет вверх уголок губ у Горевой.

— Анна Никифоровна, зайдите ко мне на беседу… вместе с Ольгой Витальевной, — бросает хмуро Роман Петрович. — Тополева, Синицына, жду ваши анкеты у себя через час. Маргарита Васильевна, пройдемте…

Все расходятся по своим делам. Я ошарашенно пялюсь на подругу.

— Ты с ума сошла? — накидываюсь на нее, как только выходим в «курилку». — Операционной, серьезно?

— Степ, она тебе бы житья не дала.

Спокойствие в ее голосе можно

— Эта стерва сейчас выкрутится и будет свои порядки наводить в терапии. Оно тебе надо? А у операционной и ставка выше, и нагрузка другая…

— Блин, Галь, ты все решила за меня, — возмущаюсь, кутаясь в куртку.

— Ага. Спасибо только не слышу.

— Спасибо.

Обнимаю ее крепко.

— Не ссы, Степка, с ней мы точно сработаемся. Она, вон, про нашу Олечку в секунду выкупила всё.

— Как думаешь, эта Горева — зверь, как наш Яковлев? — задумчиво спрашиваю у нее, когда возвращаемся в сестринскую.

От Максима Николаевича персонал бежит, как от огня. На то он и светило — и греет, и жжет одинаково сильно.

— Зверь, — кивает подруга. — Только другого порядка.

Глава 58. Два вопроса

Вы готовы, мои бандитки?

Степанида

— А мы будем стр-р-роить шаваш? — первым делом спрашивает у меня Оливия, выскакивая за дверь группы.

— Будем! — торжественно киваю и здороваюсь с воспитательницей.

— А зефифки жар-р-рить будем?

— Обязательно.

— И мувтики смотр-р-реть? — продолжает допытываться, снимая сандалики.

— Конечно, я же обещала, — произношу с улыбкой.

Малышка едва не подпрыгивает до потолка от радости.

— Увр-р-р-а! — Хлопает в ладоши. — Бабувя, мы будем жить в шаваше, жавить зефифный шашвык и смотр-р-реть мувтики!

Смеемся и переглядываемся с Серафимой Андреевной.

Тимур очень похож на свою маму. Особенно, лукавым прищуром зеленых глаз.

— Давай собираться, егоза, — ласково журит она внучку.

Последнюю неделю мы с ней вместе забираем Оливию из садика. И у этого есть несколько причин.

Первая, самая банальная, просто потому что мне никто бы не позволил самой забрать чужого ребенка. Пусть и Оливия стала мне также дорога, как если бы была моей плотью и кровью.

Маленькую непоседу невозможно не любить. Как и Лерочку. Как и Тимура.

Беркуты надежно свили большое гнездо в моем сердце и всей стаей поселились там.

Вторая, тревожная, потому что неделю назад у Серафимы Андреевны едва не случился инфаркт, когда у калитки им наперерез бросилась бывшая жена Тимура.

Невменяемая, эта женщина что-то кричала и пыталась вырвать из рук перепуганной бабушки Оливию. Помог вовремя подоспевший охранник.

Не представляю, какой стресс испытала Серафима Андреевна, но она до сих пор с негодованием вспоминает эту стычку.

Хуже всех было Оливии.

Девочка плакала всю дорогу домой. И даже ночью всхлипывала, вздрагивая во сне.

Я точно знаю — я до утра просидела у ее постели и держала ее за маленькую ручку, костеря на все лады бывшую жену Тимура.

Разве так можно поступать со своими детьми? Они что, игрушки? Захотела — избавилась, захотела — вернула.

Чертова эгоистка, которой наплевать на их чувства — вот кто она.

И если я еще поначалу пыталась сочувствовать Марине, то теперь она вызывает у меня приступы неконтролируемой ярости.

Галя же просто назвала ее «ебанутой пиздой» и посоветовала в следующий раз воспользоваться перцовым баллончиком.

Я против насилия, но баллончик теперь таскаю с собой. Пусть эта припадочная держится от нас подальше, а лучше ждет суда.

Помогаю Оливии застегнуть теплый комбинезон и поправляю шапочку с забавными кошачьими ушками.

Вместе мы прощаемся с детками из группы и воспитательницей и выходим во двор.

Февраль принес с собой метели и тонны снега. Его выпало столько, что город стал похож на огромный снежный лабиринт. Коммунальщики не справляются, люди костерят всё и вся, откапывая машины из-под метрового слоя снега.

Тимур относится к буйству стихии с философским пофигизмом. Он каждый день чистит двор и наши машины, шутя, что еще немного, и Камчатка окажется совсем рядом.

Забираем с секции Леру и всей дружной компанией едем к нам домой.

Меня невероятно греет это «нам». Потому что я действительно ощущаю, что это место стало за какие-то две недели моим домом.

Серафима Андреевна по привычке беспокоится, что будет нам мешать, но я с улыбкой ее успокаиваю:

— Глупости какие! Вы мне вчера обещали, что покажете, как готовить вашу фирменную кулебяку с вишней.

— Так я и по телефону могу, Степочка.

— Не-е-ет, — качаю головой, переглядываясь с Лерой. — Моя бабуля всегда говорит: «Мучка-то та же, а ручки другие». Так что без вас у меня все шансы спалить всё до углей.

— Ага, как папа рульку! — радостно палит всю контору Оливия.

Мы хохочем, пока я рассказываю этот случай.

Поток машин из города редеет, и мы благополучно добираемся до поселка.

Сворачивая на нашу улицу, краем глаза ловлю в зеркале заднего вида серый седан, который всю дорогу держался у нас на хвосте.

На секунду ловлю в сердце тревогу, но автомобиль, вильнув в сторону, обгоняет меня и проезжает дальше.

Выдыхаю, разжимая пальцы, которыми слишком сильно сжала руль.

«Наверняка, кто-то из соседей, а ты уже белую горячку порешь, Степ», — журят меня тараканы. — «Давай это, мать, без паранойи».

Послушно киваю своим мыслям.

Нужно выкинуть всё ненужное из головы.

Вместе с девочками и мамой Тимура занимаемся домашними делами. Возимся на кухне, играем, смотрим классный мультик и задорно подпеваем: «Отпусти и забудь…»

— Ой, а сахара-то почти на дне! — сокрушается Серафима Андреевна.

— Сбегаю сейчас в магазин, — успокаиваю ее и иду собираться.

— А можно я с тобой? — просится тут же Оливия.

— Конечно.

Мы покупаем всё необходимое и идем обратно домой. Снег снова валит крупными хлопьями, обещая с утра жаркий фитнес всем автомобилистам нашего поселка.

Оливия ловит снежинки языком, и я, поддавшись ее настроению, тоже повторяю.

Нам весело и легко.

— Догоняй! — кричит она мне, когда до дома остается всего-то пара десятков метром.

Оливия, хохоча, срывается вперед.

С улыбкой смотрю на нее, но заслышав сзади рокот мотора, окликаю:

— Оливия! Машина, осторожно!

Здесь, в поселке, не гоняют. Но все-таки стоит всегда быть начеку.

Малышка останавливается и ждет меня.

Серый седан проносится мимо, но, поравнявшись с девочкой, вдруг останавливается.

Я еще не понимаю, что происходит, но мое сердце вдруг проваливается куда-то в пятки. Потому что задняя дверь машины открывается, наружу выскакивает грузная фигура со знакомым красным кандибобером на голове.

Женщина хватает Оливию и запихивает в салон.

— Степа! — визжит она.

— Нет! — С меня слетает оцепенение, ноги гудят, а я несусь стрелой к машине. — Стойте! Нет! Нет!

Я лишь успеваю мазнуть пальцами по багажнику, как машина с визгом срывается вперед.

С размаху падаю в снег, ударяясь лицом об лед. Глохну и слепну от шока. Губа мгновенно лопается, и на грязный протектор от шины капает алая кровь.

Плевать.

Поднимаюсь и бегу вслед за машиной. Но она уже слишком далеко.

Подскользнувшись, снова падаю на колени. Но боли больше не чувствую.

В бессильном отчаянии я кричу и бью ладонями снег.

Господи! Они украли ребенка!

Средь бела дня! Рядом с домом! На моих глазах!

В голове противный звон. И только два вопроса: «Что мне делать? И что я скажу Тимуру?»

Глава 59. Одна цель

Степанида

Тимур.

Меня будто обухом по голове ударяет.

Я должна ему обо всем рассказать. Немедленно. Сейчас же!

Окоченевшие пальцы не сразу справляются с блокировкой экрана.

Кровь из разбитой губы пачкает сенсор, и я резким движением стираю ее.

Черт.

Злюсь, едва не рыча от бессилия и осознания, что каждая секунда на вес золота.

Тимур берет трубку не сразу, и я успеваю запаниковать, когда в динамике раздается его спокойный голос:

— Привет.

— Она!.. — Горло сводит спазмом, и конец фразы я кричу, заикаясь от зашкаливающих эмоций: — Она заб-забрала ее! Забрала Олив-вию-ю-ю!

На том конце провода тишина вдруг сменяется грохотом, а следом Тимур рявкает:

— Убью суку!

Вздрагиваю, на расстоянии ощущая ярость, которая его сейчас переполняет.

Захлебываясь, я пересказываю всё, что произошло буквально несколько минут назад. Называю марку и цвет машины. Номера эта дрянь предусмотрительно залепила снегом.

— Прости меня, Тимур! — плачу, стирая со щек горячие дорожки слез. — Прости меня, пожалуйста. Я не думала… Я… Я пыталась их догнать, но… Прости меня!.. Я не ожидала, что она вот так… рядом с домом…

— Степ, Степа, — Тимур вклинивается в мой сбивчивый монолог.

В противовес мне-истеричке он собран и спокоен.

— Слушай меня.

И я действительно замираю и обращаюсь в слух.

— Лера где?

— Д-дома, — выталкиваю непослушными губами. — С Сераф-фимой…

— Хорошо.

Я всхлипываю.

Господи, какое еще «хорошо»? Шизанутая баба украла у меня из-под носа ребенка!

Во мне зреет что-то темное…

— Ты сейчас должна успокойся. Слышишь меня? Я найду эту… — он зажевывает мат. — И верну Оливию домой. Твоя задача — успокоиться и ждать нас дома.

— Но как же?.. — лепечу, вставая на дрожащие ноги.

— Она не сможет ее увезти за границу. А здесь… здесь я ее из-под земли достану. Найду, блядь, и выебу! — прорывается у него псих. — Жди меня дома, поняла?

Забыв, что собеседник не видит меня, я несколько раз киваю и только потом соображаю, что нужно что-то сказать вслух:

— Я… я поняла, Тимур.

Он первым рассоединяется, а я стою и еще несколько секунд смотрю на погасший экран.

Кожа на подбородке тянет, пахнет остро железом. Внутри же всё перекорежено и сплавлено в один тяжелый ком. А мысли мечутся, как блохи.

Как я могу оставить мою малышку без помощи?

Как я могу сидеть спокойно и ждать, пока она там одна?

— Степа, что случилось? Мы слышали крики! — Ко мне торопливо идут Серафима Андреевна и Лера.

— Господи, дочка, у тебя кровь!

— Упала. — Растерянно касаюсь губы и подбородка.

— Где Олик? — Лера хмурится.

— Она забрала ее, — каркаю сорванным голосом. — Марина.

— Она что?! — переспрашивает девочка. — Она украла Ольку?!

— Господи! — Серафима Андреевна резко бледнеет как полотно и, пошатнувшись, хватается за сердце.

Ахаю и бросаюсь к ней.

Нет, нет, только не это.

Лера вцепляется в другую руку бабушки.

— Серафима Андреевна, пойдемте скорее в дом!

Вдвоем мы тащим ее, безвольную, по дорожке.

— Нужно прилечь, — распоряжаюсь с порога.

Охая и ахая, мама Тимура соглашается выпить стакан воды и лечь на диван.

Поджав губы, я меряю ей давление, а у самой сердце давно выдает тахикардию.

— Как вы себя чувствуете?

Отмахивается, морщась:

— Да что мне будет. Как… как же так вышло с Оленькой?

Я вкратце пересказываю, чувствуя как внутри с каждым произнесенным словом сжимается всё туже пружина.

Вот-вот выстрелит.

— Нужно что-то делать! — озвучивает мои мысли Лера.

— Тимур уже ее ищет, — говорю уверенно и убито добавляю: — Да и как искать их? У нас ни камер слежения, ни понимания, куда она ее везет.

Я уже об этом думала.

— У нас есть это! — Лера показывает мне экран смартфона, где на карте движется розовая точка. — У Олика часы с трекером. А у нас с папой прога.

Два удара сердца я не свожу с крохотной точки напряженного взгляда, а на третий решительно иду в прихожую и хватаю ключи от машины.

Следом выдвигаю ящик на кухне, пристально оглядывая разнокалиберные ножи… и беру силиконовую лопатку.

Не знаю, чем можно угрожать сумасшедшей женщине, но мне дико хочется отходить ее этой лопаткой по лицу.

Последний раз проверяю состояние Серафимы Андреевны, убеждаясь, что страшного не произошло, и бегу в прихожую.

— Я с тобой! — тут же просекает мои метания Лера.

— Нет, останься, пожалуйста, с бабушкой.

— Но я!.. — начинает она по привычке спорить, но тут же тушуется, когда я произношу:

— Я не могу взять тебя с собой, а Серафиме Андреевне нужна помощь. Кто-то должен приглядеть за ней и вовремя вызвать в случае чего «скорую», справишься?

Лера хмуро кивает.

— Давай телефон, — со вздохом он протягивает руку. — Прогу установить с маяком — минута.

Эта минута кажется мне вечностью, и я беспокойно тарабаню носком ботинка по полу.

— Всё!

— Спасибо!

Я порывисто обнимаю Леру и выбегаю за дверь.

Еще никогда я так не гнала. Стрелка спидометра опасно перевалила за разрешенные сто десять, но я и не думаю сбавлять скорость, радуясь хотя бы тому, что в это время объездная почти пустая.

А вот тревоги — хоть отбавляй. Я хорошо знаю, куда ведет эта дорога. Самый короткий путь в аэропорт.

Слова Тимура, что бывшая не посмеет увезти ребенка за границу, давно смыло волной страха.

Мне страшно, что моя маленькая девочка находится рядом с этой чокнутой, а ничем не могу ей помочь.

— Ничего, моя маленькая, потерпи, я уже еду, — шепчу под нос, скашивая глаза на экран телефона.

Расстояние между мной и розовой точкой постепенно уменьшается.

Мимо с сиреной проносятся две машины ДПС, и я утапливаю педаль газа до упора, догоняя патруль.

Потому что интуиция вопит не тише их сирены — у меня с ними одна цель.

Глава 60. Ничего

Степанида

От нервов сводит живот и дрожат ноги.

Когда я замечаю серый седан, прижатый к ограждению, у меня будто что-то взрывается с глухим хлопком в груди. Жар моментально растекается по венам, выжигая страх и оставляя после себя чистейшую, незамутненную ярость.

Ну, погоди, тварь. Сейчас я выпущу на волю свою суку!

Резко затормозив и прихватив свое грозное оружие, я выскакиваю из машины.

Один из инспекторов ДПС, завидев меня, шагает

— Гражданка, куда?..

— Там мой ребенок! Пустите меня к ней! — кричу и так сильно прикусываю едва зажившую губу, что она вновь начинает кровить.

Мужчина хмурит кустистые брови, бросая взгляд через плечо.

Его напарник что-то раздраженно говорит, безуспешно пытаясь открыть заблокированную дверь седана.

— Документы предъявите.

— Что? — ахаю, напирая. — Какие документы? Вы не слышали…

— Я всё прекрасно слышал, — отбривает. — Предъявляем документы и будем разбира… — Его голос перекрывает визг шин.

Рядом тормозит черный микроавтобус. Из него выпрыгивают люди в черной экипировке. Лица скрыты масками. Их шестеро или пятеро…

Мой мозг разучился считать.

В шоке смотрю, как они рассредотачиваются вокруг иномарки.

Господи, да у них автоматы! А я припорола сюда с силиконовой лопаткой в качестве оружия.

Дальнейшее больше похоже на кино.

Один из силовиков резко бьет прикладом в стекло со стороны водителя. Через секунду он уже выволакивает из салона бывшую жену Тимура.

Она не на шутку перепугана.

Вторую — ту, что с кандибобером — извлекают из машины следом за Мариной.

Обеих уводят под конвоем в микроавтобус. И всё это буквально за какую-то минуту.

Мое сердце сбоит, когда высокий и плечистый мужчина в черном камуфляже на руках вытаскивает Оливию.

Ее зареванное и покрасневшее личико — это всё, что сейчас в фокусе моего внимания.

Отпихнув с дороги ДПСника я срываюсь и бегу к ним.

— Степа! — Завидев меня, Оливия заходится в громком плаче.

У меня в самой пелена перед глазами.

— Малышка! Маленькая моя! — рыдая, тяну руки, — Дайте, дайте ее мне!

Мне кажется, что мужчина в маске на секунду мешкает, но потом передает мне девочку.

— Она пвохая! — жалуется Оливия, горестно всхлипывая. — Я ей сказава, что всё папе р-р-раскавжу! И он ее накавжет!

О, моя милая! Я буду первой в списке!

За всеми переживаниями не сразу замечаю, что мужчина так и продолжает стоять рядом.

Что? Что-то не так?

Не успеваю это обдумать, как Оливия восклицает:

— У тебя кр-р-ровь!

Ах, ты ж, гребаный бабай!

— Я просто ударилась, детка.

Бросаю взгляд на силовика. Господи, что он мог подумать?

— Спасибо! — обращаюсь к нему. — Спасибо вам!

Мужчина еще один удар сердца стоит напротив, а потом уходит у фургону. На секунду меня обдает смутно знакомым запахом, но я выкидываю все мысли из головы, когда ко мне обращается ДПСник:

— Вам нужно сейчас проехать с нами в участок…

Я судорожно киваю. Нужно, так нужно.

Микроавтобус уезжает первым, я же в сопровождении одной патрульной машины еду давать показания.

Тимур не берет трубку, и я записываю ему эмоциональное голосовое, уверенная, что мы встретимся с ним в участке.

Я не представляю, как он всё это провернул, но впечатлений мне теперь хватит до самой старости.

Оливия, после всех переживаний, отрубается в кресле, а я наконец ловлю отходняк. Меня натурально трясет, даже зубы отбивают чечетку.

Бросаю взгляд на лопатку, с которой я так и не рассталась, и у меня вырывается истерический смешок. Потому что в тот момент, когда спецназовец держал на руках Оливию, я готова была броситься на него и отшлепать лопаткой, если он не отдаст мне малышку.

Я снова тихо фыркаю, представляя эту картину. Сюр, да и только.

Браво, Степаш, храбрее тебя мышей в округе нет.

Кривлю уголок губ и тут же шиплю от боли.

Зато эта мышь с характером льва.

Когда Тимур приезжает в участок, я чувствую себя выжатым лимоном. Вся моя бравада давно испарилась, а тело будто нашпиговали свинцом.

— Прости меня, — жалобно хнычу, как только оказываюсь у него в объятиях.

— В этом нет твоей вины, — рокочет он. Голос усталый и надтреснутый.

Оливия маленькими ручками сжимает его шею и, в отличие от меня, уже бодро и весело рассказывает о своих приключениях.

Вот она детская психика. Мне, чтобы «переварить» произошедшее, понадобится не один день.

Покончив с делами в участке, я покорно позволяю усадить себя на пассажирское сидение и всю дорогу сжимаю ручку Оливии в своей.

Дома переполох. Но, слава всем богам, что мы все вместе.

Расходимся по комнатам далеко за полночь.

Уже лежа с Тимуром в постели, я снова пересказываю ему события сегодняшнего ужаса и моей погони.

Он ласково ведет пальцами по моему плечу и молча слушает. И я бесконечно благодарна за то, что он читает мне нотации.

Вспоминаю и появление силовиков.

— Господи, ты бы их видел! Синхронистки наши отдыхают. А как они без одного слова всё делали и так быстро! Оп! — воодушевленно щелкаю пальцами. — И уже этих в машину погрузили. И молчком!

— Походу, испугались такую грозную воительницу с кухонной мешалкой.

— Между прочим это очень удобная лопатка! — деланно возмущаюсь. — Я побоялась молоток брать. Вдруг прибила бы в состоянии аффекта…

— Опасная ты женщина, Пилюлькина. То клизмы, то лопатки.

Легонько стукаю Тимура по плечу.

— Бойся меня!

Через какое-то время вздыхаю и все-таки спрашиваю:

— Тимур?

— М?

— А что теперь ей будет?

Он без подсказок понимает, о ком я.

— Ничего…

— Как это «ничего»? — тут же взвиваюсь пружиной, но Тимур прижимает меня к себе.

— Ничего хорошего, — роняет мрачно. — Отныне у нее всё будет плохо.

Глава 61. Береги

Три дня спустя

Тимур

— Товарищ полковник, разрешите? — стучу костяшками в дверь.

Натан Станиславович переводит на меня тяжелый взгляд.

— Проходи, майор. Знакомься…

Громов кивком указывает на мужчин, сидящих за столом.

— Капитан Грачев Леонид Сергеевич, наш коллега из Управления экономической безопасности.

Удерживаю на лице нейтральное выражение, не выказывая удивления.

Как-то так исторически сложилось, что «кабинеты» не любят «спецуру», считая нас быдловатым мясом.

Это, кстати, взаимно. Среди наших часто вылезают подъебки в сторону кабинетных орлов, которые в «поля» ни разу носа не казали.

Сейчас я вполне миролюбиво оглядываю грузного дядьку с цепкими глазами и протягиваю руку.

— Тимур Беркут, группа «А».

Капитан вполне охотно отвечает на мое рукопожатие.

— Глеб Захаров, адвокат, — представляется второй мужчина.

Я б назвал его лощеным щеголем, но впечатление смазывается из-за шрамов — его левая половина ими знатно расписана.

— Присаживайся, Тимур, — произносит со вздохом полковник. — Разговор будет интересный…

Через полчаса Грачев откланивается, и мы остаемся в кабинете втроем.

Перевариваю информацию, глядя прямо перед собой.

Какой-то покемон похитил женщину и удерживает ее в заложниках. Перед этим он еще и инсценировал ее смерть, поразвлекавшись с чужим трупом.

Пиздец просто. Как таких гондонов земля носит, не знаю.

Какого лешего дела МВД теперь стали нашими — вопрос риторический. Тут-то как раз всё очевидно. Наверняка там окопалась «крыса», которая обеспечивает покемону прикрытие и в

— Генерал настоятельно просил оказать содействие, — будто читает мои мысли полковник.

Киваю и перевожу взгляд на адвоката.

— Вы уверены, что заложница до сих пор жива?

— Мы надеемся, — осторожно отзывается он.

Поднявшись, мужчина прощается с нами и, опираясь на трость, выходит из кабинета.

— Твои-то как? — участливо спрашивает Громов, как только остаемся одни. — Оклемались?

— Да, нормально вроде, — пожимаю плечами. — Оливия рвется рассказать всем в садике, как ее украли две полоумные дуры, а дядьки в черном отбили.

Громов хмыкает, потирая подбородок.

— Боевая она у тебя.

— Куда деваться, — говорю, глядя на полковника.

— Не пускай пока ее куда-то дальше дома. Мало ли…

— Само собой, — тут же киваю серьезно.

Девчонки мои сейчас у Миши. Туда даже штурмовики не сунутся, не то что слетевшая с катушек баба. Потому что снайперов бывших не бывает.

— Спасибо вам, товарищ полковник, — благодарю Громова в очередной раз, вспоминая весь пиздец, что случился три дня назад.

Когда я влетел в кабинет полкана, едва не своротив дверь с петель, именно Натан Станиславович первым среагировал и дал группе зеленый свет, без раздумий присваивая операции статус КТО (контртеррористической — прим. автора).

— Не за что, майор. Делать-то что с ними надумал? — Громов барабанит пальцами по крышке стола.

Без подсказок понимаю, о ком речь.

— Отпущу, предварительно выебав, — выдаю с глухим смешком.

Адвокат уже подготовил все бумаги. Осталось только дожать Марину. Как раз сегодня этим займемся.

— Это дело хорошее, — хмыкает полковник и, кашлянув, вдруг огорошивает меня: — Мне тут донесли, что там, на задержании, была до жути боевая дамочка…

Поднимаю высоко брови, понимая, откуда у этого слуха ноги растут.

Ну черти! Раззвонили уже.

— В одиночку противостояла спецназовцам… — Натан Станиславович прячет в уголках губ улыбку, но глаза все равно выдают полкана с потрохами.

— И даже не побоялась угрожать сотруднику при исполнении… резиновым изделием.

Рожа у меня горит, и я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не заржать гиеной. Потому что Степкина лопатка стала темой номер один в отряде.

Когда Пилюлькина фурией бросилась к нам, сжимая в руке это розовое нечто на манер сабли, не знаю, как сдержался и не окликнул ее по имени.

А Степа будто и не видела никого, пребывая в состоянии шока, смотрела мимо меня.

И даже потом призналась, что не может вспомнить ни одной приметы «людей в черном».

— Твоя валькирия, майор? — отвлекает меня от мыслей голос полковника.

Серьезно киваю.

Моя, и ничья больше.

— Береги, — тихо произносит он. — Такая противника голыми руками порвет за свое… не то что лопаткой.

Глава 62. Точка

Тимур

— Мы можем начинать, — говорит мне Дима, мой хороший знакомый и адвокат по совместительству.

Киваю ему, переводя взгляд на стекло, за которым находится допросная.

В принципе, ничем не примечательная комната: серые стены, простая казенная мебель, привычный ряд ламп под потолком. Ни тебе пыточных инструментов, как в Средневековье, ни арсенала обезумевшего хирурга. Но почему-то на наших «гостей» обстановка действует, один хер, удручающе.

Бывшая сидит на краешке стула, зажав ладони между колен и озираясь по сторонам. А у меня при виде нее изжога начинается.

Любовь, блять, зла.

Сейчас даже вспомнить не могу, за что ее полюбил. Зато очень даже знаю, за что могу шею с хрустом свернуть.

— Точно не хочешь поприсутствовать? — уточняет Дима, подравнивая стопку бумаги.

— Нет, — качаю головой, — иначе сяду за убийство с отягчающими.

Когда мой друг заходит в камеру, Марина оживляется.

— Я требую адвоката! — выпаливает она, подаваясь вперед. — Вы не имеете права меня здесь задерживать! Я гражданин Германии и я буду жаловаться в ООН.

— Да, конечно. Вам предоставят защитника, — спокойно отзывается Дима, при этом у него тон такой, будто с душевнобольной разговаривает.

Хотя, в случае бывшей я бы убрал «будто».

Мне кажется, все Управление уже за эти дни наслушалось откровений про то, как фриц бросил ее ради молодухи-роковухи, потому что рожать Маринка ему отказалась. Ушлый немец с ней развелся и пинка под сраку дал. А теперь она в башку свою втемяшила, что если детей приволочет ему на блюдечке с голубой каемочкой, то он сразу же обратно ее примет.

Я не знаю, какие пискики в ее башке перееблись, но такой трешанины давно не слыхал.

Другой, может, и пожалел бы бабцу, но я ее только раздавить мечтаю, как клопа.

Она. Посмела. Украсть. У меня. Дочь.

Пусть хоть Господу Богу теперь жалуется на мое самоуправство, мне на всё — до сиреневой звезды.

Поток требований бывшей резко прекращается, когда появляется новое действующее лицо.

Маршев — наш следак — вид имеет, как у бандюка из девяностых. Лысый череп, взгляд — кувалда, тяжелый и бронебойный. Поджав губы, он шлепает папку с делом на стол и приступает к допросу.

Через минуту лицо Марины бледнеет, через десять — ее всю трясет как в припадке.

Маршев профессионально прессует бывшую, факт за фактом вколачивая в нее обвинения. Я все их знаю наизусть.

Похищение несовершеннолетнего ребенка группой лиц — тяжкое преступление, и статья там весомая.

Дело будет вести наше ведомство, поэтому на статус иностранного гражданина, про который вякает Марина, можно положить с перебором.

— Я не похищала свою дочь, — вдруг подает она голос. — Я, вообще-то, ее мать.

— Марина Владимировна, — мягко начинает Дима, — в вашем случае место жительства ребенка определено судом. Вы не имели права действовать без согласия законного представителя ребенка. В данном случае, моего клиента. Ваше противоправное деяние, совершенное против несовершеннолетней Беркут Оливии Тимуровны, будет рассматриваться в рамках уголовного процесса. И, к сожалению, ваш статус «матери» в нем не будет учитываться.

— Я… я подам встречный иск! — спорит бывшая.

А Анакондовна, кстати, после беседы с Маршевым согласилась со всем, что ей предъявили. Хоть в чем-то теща оказалась умнее своей дочери.

— Конечно-конечно, — участливо кивает Дима. — Но, как вы понимаете, он будет уже рассматриваться в гражданско-правовом поле. Кстати, рекомендую ознакомиться…

Маршев из папки достает листы.

— Что это? — Марина затравленно пялится на заключение психолого-психиатрической экспертизы.

— У вас выявлены признаки истерического расстройства личности, склонность к агрессии, — Дима сама доброта.

— Это неправда! — фальцетом восклицает Марина. — Я абсолютно вменяема!

— А это ты уже не нам будешь рассказывать, — хмуро цедит Маршев.

— Это всё ложь! Я хочу увидеть Тимура! — срывается на крик. — Пусть отдаст мне моих детей.

— Увы, Марина Владимировна, но мой клиент отказался от встречи с вами, — качает головой Дима. — Что касается психологической экспертизы… Буду с вами честен.

Ну, Димон, ну шпарит как по писаному.

— Учитывая ваше состояние

— Нет! Вы не можете так со мной поступить! Верните мне моих детей!

Я слушаю эту дуру, а самому хочется заорать на нее во всю глотку: «А ты чем думала, когда запихивала Оливию в тачку?! Всё, игры кончились!»

— Марина, мне действительно вас очень жаль, — заливает Дима. — Но я здесь бессилен вам помочь, если только…

— Что? — тут же проглатывает крючок бывшая.

Дождавшись кивка Маршева, Дима продолжает с самым благожелательным тоном:

— Мы закроем дело, если вы подпишете вот эту бумагу.

— Отказ от ребенка?! — ахает бывшая, вчитываясь в документ.

— Если быть юридически точным, то это добровольное согласие на лишение вас родительских прав через суд…

— Нет, вы меня не заставите!

— Тогда я здесь закончил, — Дима легко поднимается с места и кивает следаку: — Юрий Игоревич, она ваша.

— Готовься, двенадцать лет в колонии превратят тебя в старуху, — бросает тот Марине с глумливой усмешкой.

И попадает в «десятку». Ведь больше всех на свете Марина любит единственного человека — себя.

— Стойте! — Ее испуганный голос резонирует от стен.

Дима как по команде разворачивается.

— Если я… если я соглашусь? — Марина мнется. — Что взамен?

— Условный срок и возможность в будущем общаться с детьми.

Ну это он, конечно, загнул. Я мясом наружу вывернусь, но не подпущу эту дрянь к детям на пушечный выстрел.

— Я согласна, — бывшая ставит точку, и я с облегчением выдыхаю.

И пусть это еще не конец, но теперь процесс лишения ее родительских прав пойдет совершенно по другому сценарию.

Глава 63. Мама Степа

Тимур

В комнату отдыха возвращаюсь с чувством, что победил если не вселенское зло, то одну из его дерьмовых частиц.

Сразу дышать легче становится.

— Ну что, товарищ майор? — Костя, как всегда, в первых рядах. — Вас можно поздравить?

Парни подтягиваются ближе. Обступают тесным кругом.

— Порядок, — киваю, окидывая взглядом своих «грудничков». — Додавили.

— Тю, а я говорил, надо было дать нашей маме Степе потрепать эту сучку! — не унимается Романов. — Она бы ее лопаткой той, розовой, так отмудохала…

Хмыкаю, слушая его вечные басни.

— А чего нам такие не выдают? — подхватывает эстафету Барс.

— Боятся, что тогда противник сразу со смеху сдохнет, — Амур закидывает руку ему на плечо. — Вот как тебя, амбала, увидит с херней этой розовой, так и от разрыва сердца — пиздык-ку-ку!

Все как по команде начинают ржать. И я чувствую, как окончательно отпускает.

Кстати, с мамой Степой тоже Амур постарался. И ведь прилепилось моментально.

— Ой, товарищ майор, так шампанского захотелось с тортом, что аж в ушах звенит от «горько»! — не знаю, кто из парней первым это произносит, кажется, Зима, но группа подхватывает в секунду.

— И на выкупе невесты поорать! — это уже Барс.

— И ползунки чтоб голубые обязательно победили! — Арбат смотрит на меня с широкой щербатой улыбкой. — Командир, при всем уважении! Но мужиков у Беркутов — в меньшинстве! Надо исправляться…

— А подвязочку поймать? — нахально ржет Костя.

— Тебе, Амур, исключительно по роже чайником.

— Эй! Че сразу рожа-то, Зима? Я так-то посмазливее тебя буду!

И ржут.

Ну как дети малые, ёмаё.

Мне тоже ржать охота, но я складываю руки на груди и врубаю режим строгого бати:

— Я вам, черти, устрою завтра тренировку, чтобы все лишние мысли из башки вытрясло. Какой еще выкуп и подвязка, капитан? — Смотрю при этом на Романова.

Он отвечает невинным взглядом цыгана, только что спиздившего табун коней:

— А что, мама Степа фамилию девичью оставит?

— Поговори мне еще, Романов, я тебя в командировку на Кавказ отправлю… будешь коз пасти и приветы от родни Багрянцева передавать.

— У-у-у, — Амур делает убитое горем лицо. — Мрак. Тоска и безнадега. Я ж там загнусь, товарищ майор. Если только…

Костя хитро стреляет глазами в сторону Мирона, прежде чем выдать:

— …если только сестричка нашей Тайги скрасит мне досуг…

— Я тебе сейчас сам что надо скрашу, а че не надо оторву! — тут же бычит молчаливый обычно Мирон.

— Ой, да пошутил я.

Костя поднимает ладони вверх, и снова хитро лыбится. На этот раз прилетает мне:

— Товарищ майор, а вы бы мальчика хотели или девочку?

— Я, Романов, очень хочу твой язык узлом завязать… — шагаю к оболтусу ближе. — …да только думаю, что ты и с таким болтать не перестанешь.

— Тут только ампутация… всей головы поможет, — басит кто-то из парней.

И снова на всю комнату гремит смех.

Замечаю, как широко распахивается дверь, и дежурный сержант заглядывает к нам на огонек.

Подбираюсь, считывая напряжение в его теле.

— Товарищ майор, — обращается он ко мне, вытягиваясь по струнке. — Группе — готовность номер один. Сбор через десять минут.

С хлопком двери будто тумблер переключили. Расхлябанность слетает с парней моментально, уступая сосредоточенному ожиданию.

— Время, — только и произношу, доставая броник.

Все разговоры автоматически прекращаются, группа молча экипируются.

Уже на плацу выслушиваем инструктаж.

Террорист вооружен. Заложник женщина. Объект — областная клиническая больница.

С каждым словом в груди разрастается ком тревоги, которую не сразу удается взять под контроль.

Ведомый нехорошим предчувствием, набираю номер Степы. Абонент недоступен.

За грудиной давит, и, кажется, впервые в жизни я испытываю самый настоящий страх.

Потому что именно сегодня у Степы смена. И именно в этой чертовой больнице.

Глава 64. Наша

Степанида

В операционной привычно прохладно и светло. Играет классическая музыка. Кажется, Вивальди. Скрипка то издает мелодичные трели, то берет пронзительную высоту, перекрывая на секунду писк мониторов и шелест помпы ИВЛ, а следом за ней гремит-гудит сердито оркестр, выдавая всю драматичность момента.

Да уж. Сегодня нам без драмы и напряжения никак не обойтись.

Последнее так густо разлито в воздухе, что хоть бери судок и вычерпывай. Потому что в паре с «нашей» ледяной Марго — солнцеликий и златорукий Максим Николаевич.

Он сам вызвался ассистировать и даже — о, святые корнцанги! — согласился быть на «вторых» руках.

Сам! И на «вторых»!

Где такое вообще видано? Если только сегодня не настало тридцатое февраля.

Мы с анастезиологом только переглядываемся периодически, но, естественно, свое мнение держим при себе.

Незаметно переминаюсь с ноги на ногу и внимательно слежу за каждым выверенным движением Маргариты Васильевны, которую медсестры уже окрестили Стальная Марго.

Интересно, у меня одной затекли спина и поясница?

Кошусь на сосредоточенное лицо Горевой. Такая умиротворенная, будто не человека оперирует, а рассаду поливает.

Когда перед началом операции я помогала ей надеть халат и

Да, я нервничаю.

Ночью Стальная Марго выгнала из операционной Юлю — дежурную по «экстренным» — за то, что та несколько раз задела ее руку, пока убирала кровь отсосом, и трижды перепутала зажимы. Но там счет шел на секунды.

У нас, конечно, плановая лобэктомия (удаление доли легкого — прим. автора), но я всё равно очень боюсь накосячить, поэтому даже не моргаю лишний раз, чтобы не упустить из виду руки в тонких перчатках, в которых мелькают то скальпель, то ретрактор, то электрокоагулятор.

Запах паленого до сих пор стоит в носу, вызывая острое желание расчихаться. Или это уже от йода? Никогда не замечала за собой особой чувствительности к нему, но сейчас прям бесит.

— И чем же вам так не угодила Москва? — раздается спокойный, слегка насмешливый голос Яковлева.

Перевожу на него настороженный взгляд.

Девочки говорили, что обычно в оперблоке Максим Николаевич скупой на слова (зато после люлей развешивает — только в путь). С чего это вдруг он решил поболтать?

— Слишком большая, — равнодушно отзывается Горева и без перехода обращается ко мне. — Нить.

Подаю на зажиме лигатуру.

— М-м-м. Предпочитаете быть главной звездой маленького городка? — Яковлев откровенно нарывается.

— А мы уже о вас говорим, да, Максим Николаевич? — все также холодно произносит Горева. Но мне теперь мерещится в ее тоне тень насмешки.

На это заявление Яковлев громко хмыкает, а у его глаз появляются лучики морщин.

Спорю, что еще никто ему в открытую подобное не заявлял.

— Вы мне что, завидуете, Маргарита Васильевна?

— Естественно, вы же мужчина, а не баба. И грудную клетку час точно не будете пилить.

Голосом Горевой можно морозить вместо азота. Она только что почти слово в слово припомнила фразу Яковлева в конференц-зале.

Кстати, грудь она вскрыла за двадцать минут, как по учебнику.

— Степлер, — это уже мне.

Заряженную кассету передаю Марго.

— А вы обидчивая, Маргарита Васильевна, — рокочет из-под маски Яковлев, наблюдая, как она прошивает бронх.

— И злопамятная, — все также ровно и холодно отзывается она.

Громко щелкает степлер.

— Как же вас такую, обидчивую и злопамятную, в медицину-то занесло?

Закончив с бронхом, Марго переключается на прилегающие ткани.

— Очень люблю кромсать людей. Успокаивает, знаете ли.

А вот это точно прозвучало с ехидцей.

Ну чисто «наша»!

Глава 65. Плыву

Степанида

Я бы поаплодировала чувству юмора Горевой, но она командует:

— Отделяю долю.

И всё мое внимание сосредотачивается на операционном поле и ее руках.

— Контейнер, — тихо говорит Горева, но я уже наготове и принимаю отсеченную часть органа в емкость.

— Сатурация?

— Девяносто, — произносит анестезиолог.

— Отлично. Проверяем герметичность, — кивает она, снимая зажим с артерии.

Пока я проливаю в рану физраствор, анестезиолог поворачивает кран на «тройнике» трубки, раздувая легкое.

Замерев, всматриваемся в серовато-розовую поверхность, выискивая хоть один малейший пузырек воздуха. Этих паскудников там быть не должно.

— Сухо, — фиксирует Горева и поворачивает голову ко мне: — Дренаж.

Подаю ей трубку. Следом цапку для крепления дренажа. Делаю это без заминок.

— Считайте, Степанида.

Я снова считаю салфетки.

Всё сошлось. Фух.

Горева кивает, и мне даже в этом кивке мерещится одобрение.

От облегчения у меня даже в голове шумит.

— Викрил, единица.

Протягиваю нужный иглодержатель с шовным материалом.

Горева экономными движениями сшивает ткани. Узлы выходят — загляденье.

Бросаю быстрый взгляд на часы. Два с половиной часа! А мне-то казалось, что прошло всего ничего.

— Я закончила, — выдыхает Горева, отходя от стола и поворачиваясь ко мне спиной. — Максим Николаевич, справитесь без меня?

Дергаю завязки, освобождая ее от халата.

— Вам внахлест или бантиками? — весело произносит Яковлев.

— Оставьте это для курсов кройки и шитья, — бросает она и покидает оперблок.

— Вот тебе и опальная королева из Москвы, — тихо, под нос себе бормочет Яковлев, и анестезиолог согласно хмыкает.

Я знаю, о чем они.

Вчера медсестры в перевязочной шептались, что Гореву со скандалом уволили из известной московской клиники. Какая-то мутная история. То ли она угробила пациента, то ли родственники пациента ей угрожали… А кто-то даже рассказал, что у Стальной Марго была интрижка с главврачом клиники, и их застукали на самом пикантном моменте…

Короче, домыслов — море.

Уверена, правды там нет. Люди еще и не так перекрутить могут.

Не имею привычки собирать сплетни, но сейчас моя неприязнь к Яковлеву растет быстрее, чем пульс на мониторе.

Интересно, будь вместо Горевой мужчина, он бы тоже о нем трепался? Или сработала бы мужская солидарность?

Хорошо, что Яковлев больше не разговаривает, и заканчиваем мы в молчании под очередную классическую композицию.

Уф-ф, что мне нехорошо. Хирургичка противно липнет к телу, шапочку тоже хоть выжимай.

И этот запах йода… он меня преследует, клянусь!

В ординаторскую вваливаюсь с противным комком тошноты под ребрами.

Маргарита Васильевна отрывает взгляд от экрана телефона.

— Всё закончилось успешно. Пациент стабилен, проводили в реанимацию, — отчитываюсь, сглатывая вязкую слюну.

Да, Боже мой, что такое-то?

Тру вспотевший висок и иду к кулеру. Выдуваю два стакана воды. Кажется, и третий со свистом пролетит, но я боюсь, что тогда булькать начну, как водяной.

Горева кивает, внимательно наблюдая за мной.

Неловко плюхаюсь на диван. Мутит.

— Степанида, вы как? — окликает она меня.

Да что ты, Степаш, как кисейная барышня? Перенервничала, что ли?

Душно-то как. Окно надо открыть.

Я хочу сказать об этом Маргарите Васильевне, но голова резко становится тяжелой. Под звон в ушах заваливаюсь набок, сползая на сиденье, и куда-то плыву. Плыву. Плыву…

Глава 66. Состояние «нестояния»

Степанида

— …о-о-опа, — доносится через густую вату, облепившую уши.

В нос ударяет резкий запах нашатыря, и я, дернувшись, распахиваю глаза.

Надо мной маячат испуганное лицо Галки и озабоченное Маргариты Васильевны.

Последняя сидит рядом и держит меня за запястье, считывая пульс.

— Степаш, ты чего? — Галя интенсивно обмахивает меня чьей-то медкартой.

Пытаюсь приподняться, но Стальная Марго тут же придавливает мои плечи обратно.

— Лежите уж. Вот, держите, — она протягивает мне кружку с теплым чаем.

— Да не надо, Маргарита Васи… — начинаю слабо сопротивляться, но она меня перебивает безапелляционно:

— Пейте. Вы когда последний раз ели?

Глотнув сладкого чая, признаюсь:

— Еще утром.

Мне достанется говорящий взгляд, мол, Семен Семеныч, какого банана?

Вздохнув, Стальная Марго покидает диван и мою тушку на нем, но быстро возвращается с шоколадкой.

— Ешьте, — протягивает мне плитку.

— Да не стоило…

— А то не допущу к операции, — добавляет, складывая руки на груди.

— Давайте хоть вместе? — прошу. — Куда мне столько калорий?

Краснею, как рак, под взглядом Горевой.

Ну, Галя, блин.

— Вы часто в такие обмороки падаете? — замечает Маргарита Васильевна.

— Нет, вы что! Это первый раз! — Мотаю головой и тут же ловлю «вертолетик». — Ой.

— Падения, черепно-мозговые были? — продолжает меня допрашивать Стальная Марго.

— Нет и нет.

— Нарушения со стороны вестибулярного аппарата я бы у вас давно заметила… — бормочет себе под нос. — Обильные кровопотери в менструацию?

Молча качаю головой, но на этот раз делаю это предельно аккуратно.

— Беременность?

От последнего слова замираю, как мышь под веником.

— Но этого не может быть, — тяну растерянно.

— Не может, — соглашается со мной Горева и со смешком добавляет: — Но почему-то бывает.

— Так мы всегда… это самое…

Обрываю сама себя, прокручивая в голове одну реплику, сказанную мне.

«Я успею, Степ».

— Мы ребята удалые, лезем в щели половые, — с тихим смешком бормочет под нос Галка.

Сглатываю, пребывая все еще в состоянии «нестояния». И подсчитываю день цикла. Сбиваюсь. Снова считаю. И наконец обреченно выпаливаю:

— Да у меня даже еще задержки нет. Ну, точнее, есть, но вам же любой из наших гинекологов скажет, что до семи дней — это норма. И раньше такое уже бывало… а тут просто вы, Маргарита Васильевна, и операции… и йод этот дурацкий так пахнет…

Сникаю под ее внимательным взглядом.

— Я вас пугаю? — спокойно интересуется она.

Отведя глаза в сторону, вздыхаю.

— Ну что вы, Маргарита Васильевна, — ласково отзывается Галка. — Вы нас просто в тонусе держите.

Горева тихо хмыкает.

— Что с твоим телефоном, Степ? — подруга переводит взгляд на меня. — Я не смогла до тебя дозвониться.

Пытаюсь вспомнить.

Черт, кажется, зарядить хотела, но забыла.

Едва я открываю рот, как распахивается дверь и в ординаторскую влетает Яковлев. Как сказала бы моя мама, «на кочерге».

— Ты. — Он некультурно тычет пальцем в мою сторону. — Живо со мной в третий. У меня экстренная. ДТП с мотоциклистом…

В третьем оперблоке у нас стационарное рентген оборудование.

Бросаю затравленный взгляд на Гореву, инстинктивно прикрывая рукой живот.

«Даже если… если я… то нельзя же!» — скачут мысли, и я никак не могу собрать их в кучку.

— Возьмите Тополеву, — раздается ровный голос Маргариты Васильевны.

Она поднимается с дивана и, заложив руки в карманы халата, кивает Галке:

— Идите готовьтесь.

Подруга шмыгает мимо Яковлева. От последнего так ярко фонит раздражением, что еще немного — затрещит, как коагулятор.

— Я, кажется, ясно выразился, кто мне нужен. — Максим Николаевич подходит ближе.

По сравнению с миниатюрной Горевой, он — скала. И прямо сейчас угрожающе нависает над ней. Доминирует.

И кто их, таких высоких, делает? Это вообще ни разу не честно. Давят, понимаешь, своей самцовостью.

Вот Маргарите Васильевне для такого фокуса надо на табурет залазить. Ну и для устрашения прихватить с собой чего тяжелого… огнетушитель, например.

— А я сказала, что вы можете воспользоваться помощью Галины. Синицына мне нужна самой. — Горева сама невозмутимость, хоть я и замечаю бледность на ее щеках. — А если вас что-то не устраивает, бегите жаловаться к Котову. Вперед и с песней.

— Не много ли ты на себя берешь? — вкрадчивым, обманчиво мягким голосом произносит Яковлев.

Подбираюсь.

Ой, у нас все знают, это верный признак — царь в бешенстве.

— В самый раз.

Напряжение между этими двумя нарастает, и я внезапно чувствую себя лишней.

Окинув Стальную Марго тяжелым взглядом с головы до ног, Яковлев покидает ординаторскую.

Уф-ф-ф. Я шумно втягиваю воздух. Оказывается, я всё это время не дышала.

Горева задумчиво смотрит на захлопнувшуюся дверь и преводит взгляд на меня.

— Идите уже, Степанида, — бросает устало.

— Куда?

На мой вопрос она поднимает вопросительно брови.

— В гинекологию, куда же еще?

Глава 67. Пи-пи-питюнечка и покойничек

Степанида

В кабинет к Эмилии Аслановне вхожу робко, бочком.

— Можно?

— Проходи, котеночек, давно я тебя не видела, — улыбается она мне ласково. — Ты просто поздороваться или что-то беспокоит?

Эмилия Хаджаева всех своих пациенток называет уменьшительно ласкательными прозвищами: рыбки, котятки, цыплятки.

Присаживаюсь на край стула, бросая затравленный взгляд в сторону смотрового кресла.

— Нет, — мяукнув, тут же поправляюсь. — В смысле, да. Я сегодня упала в обморок после операции…

Облизнув губы добавляю тише:

— И у меня задержка.

Эмилия Аслановна понимающе кивает, а я вдруг, испугавшись сама не знаю чего, начинаю частить:

— Всего неделю! И у меня такое уже бывало… Это же абсолютно нормально, Эмилия Аслановна!

— Конечно, Степа, это вариант нормы. В случае, если ты со своим партнером предохраняешься.

Тяжко вздыхаю и сознаюсь:

— У нас пару раз было без презерватива. Ну, понимаете… он успевал вовремя… — мямлю совсем уж как дитя неразумное.

— Понимаю. Но прерванный половой акт не является гарантированным способом контрацепции. Кому, как не медику, это знать? — тактично журит меня Эмилия. — Давай, я тебя все-таки посмотрю…

Я снова перевожу страдальческий взгляд на кресло.

У-у-у, внутри всё фантомно сжимается — терпеть не могу зеркала.

Поняв мою заминку, Хаджаева с улыбкой качает головой:

—Такя ничего не увижу. Твоя шейка мне ничего не расскажет, а вот УЗИ вполне. — Указывает за ширму. — Раздевайся до пояса и ложись на кушетку.

Расстелив одноразовую пеленку, наблюдаю, как Эмилия Аслановна готовит датчик.

— Дата последней менструации?

Пока она забивает данные в программу, прикусываю нижнюю губу. Сердце стучит так оглушительно, что наверняка слышно и Хаджаевой.

— Та-а-ак, ну что тут у нас, мой птенчик?..

Замираю, следя за сменой эмоций на миловидном лице заведующей отделением гинекологии.

— Эндометрий хороший, умничка, — воркует она себе под нос, всматриваясь в монитор. — В правом яичнике лоцируется желтое тело… Да ты ж мое хорошее. Хмм.

От этого «хмм» у меня внутри всё обмирает.

Хочется крикнуть: «Ну что там?»

Убрав датчик и протянув мне салфетки, Хаджаева качает головой:

— Прости, котеночек, но плодного яйца пока в матке не вижу.

Неожиданно для себя я громко всхлипываю.

— Степа! — Эмилия ласково касается моего плеча. — Рыбонька, подожди расстраиваться! Придешь ко мне через неделю, там и поищем.

— П-правда? — лепечу я.

— Конечно. Если у нас там кто-то есть, — она с улыбкой кивает на мой пока еще совершенно плоский живот. — То на таком маленьком сроке твоя пи-пи-питюнечка не покажется, как бы яееилиегоне просила об обратном.

— Пи-пи-питюнечка? Господи, как это ми-ми-мило.

Я растроганно шмыгаю носом, пока Хаджаева выписывает мне заключение.

— Вот, держи. Сдай кровь на ХГЧ, и лучше в динамике.

Судорожно киваю, приводя себя

Я могу быть беременна! От Тимура! И у нас может быть крошечный тренерченыш-беркутеныш.

Мне так нравится эта мысль, что я снова всхлипываю.

Эмилия мягко обнимает меня.

— Всё будет хорошо.

Они подмигивает и кивком указывает на статуэтку члена у себя на столе:

— Фаська уже кинул в тебя семечко (здесь имеется в виду Фасцин, воплощение божественного фаллоса, рим. — прим. автора).

Хихикаю.

— А пока можешь побаловаться дома тестами. Уверена, в ближайшие пару-тройку дней они заполосят.

— Спасибо, — я так растрогана, что не могу разжать объятий. — Спасибо большое!

Шум в коридоре прерывает поток моих благодарностей.

— Что там такое?.. — Эмилия первой выглядывает в коридор. Ее голос взлетает вверх: — Голову, голову держите!

Выбегаю следом, чтобы увидеть, как на носилки укладывают молодую девушку с изуродованной левой щекой, а в сторону выхода уводят какого-то громко возмущающегося мужчину. Девушка без сознания.

Лидия Михайловна тоже здесь.

— Что случилось? Помощь нужна?

Леди Смерть, из-за плеча поглядев на скандалиста, обращается ко мне:

— В палату, быстро.

Я впервые вижу ее в таком состоянии: нервозной и дерганой.

— Что происходит? — решаюсь спросить шепотом, когда подходим к лифтам.

— Что-что… — вздыхает, глядя при этом на девушку. — Покойничек вот у меня ожил.

Глава 68. У беды глаза…

Тимур

— Первая группа, вперед! — раздается в гарнитуре, и мы мгновенно начинаем действовать.

Всё привычно до зубовного скрежета, но, один хер, — не так.

Вместо спокойствия по телу разлита широким нефтяным пятном тревога. Она обволакивает каждый нерв, не давая ни на секунду забыть, что где-то совсем рядом, прямо сейчас, там находится моя женщина. Та самая, которая обожает влипать в неприятности. И у которой точно есть реактивное шило в заднице, задающее вектор ее приключениям.

Давайте я просто опущу тот позорный момент, когда меня на секунду накрыло удушливым и кислым страхом, стоило услышать о заложницах.

«Только бы не она!» — сигналило в мозгу на полную мощность, пока я с каменным лицом выслушивал задачу.

Двигаемся цепью.

Тело действует на автомате, передвигая ноги и оценивая обстановку. В башке вакуум.

Впереди со щитом Амур. Арбат с тараном по правую руку от меня. Тайга и Зима — замыкающие.

Корпус, где окопался террорист с заложницами, оцеплен по периметру.

Краем глаза замечаю кареты скорой помощи и бус Росгвардии. Сердце чуть сбивается с ритма. Потому что я не хочу думать, кому может понадобиться помощь.

Огибаем здание с восточной стороны и оказываемся рядом с дверью с табличкой «Морг. Аварийный выход».

Сжимая приклад автомата, киваю Арбату и Амуру, отдавая команду: «На штурм».

Дверь слетает с петель с двух ударов.

Дальнейшее — наша рутина, которую не расскажешь под пивко и вареных раков. Да и что тут рассказывать? Не по ромашковому полю ходили…

Объект ликвидирован. Заложницы освобождены. И даже граната обезврежена. Если бы еще некоторые гражданские не летели под пули — вообще прогулка бы вышла.

Насчет последнего — Артема — мне очень хочется выдать щедрых пиздов Грачеву, с подачи которого этот геморрой с нами случился.

Рапорт точно подам. Я не обиженка, но, как сказала бы Валерик, это просто тумач!

А если бы этого влюбленного дурака снял пулей наш покемон? Кто бы за это блядство отвечал? Вы не знаете? А я вот — очень даже. От того киплю, на характере сдерживая гнев и желание раздать пряников всем причастным и деепричастным.

Ох, Степа, мне б твою сейчас лопаточку, всех бы уложил одним ударом.

— Товарищ майор, — по гарнитуре обращается ко мне Тайга, когда мы двигаем по коридору к выходу. — Ну не муляж это!

Кивает на зажатую в моей руке гранату.

Нет, конечно. Но перепуганной до смерти девчонке в морге об этом знать не обязательно.

Я как в глаза ее взглянул, сразу на ее месте своих представил. Что, если бы этот отморозок взял в заложники мою дочь? Или Степу?

На секунду накрыло такой жутью, что спина заледенела.

Пока из сведенных судорогой пальцев гранату выковыривал, нес всякую пургу, чтобы девчонку отвлечь. Ну и себя заодно.

Все-таки курсы психологии, которые нам читают, не полная туфта, как однажды выразился Амур.

— Много будешь знать, лейтенант, мало будешь спать, — говорю Мирону и выхожу на стылый, морозный воздух.

Вдыхаю полной грудью, чувствуя невероятное облегчение.

Всё закончилось. Все живы. Покемон не в счет. Таких тварей надо еще в родзале обратно в пизду запихивать, чтобы перетрахивали на что-то нормальное.

— В управление, — даю команду своим и пристраиваюсь в хвосте.

Поэтому последним замечаю, что на парковке у корпуса до хера народу.

«Наверняка эвакуацию близлежащих корпусов осуществили», — сам себе же поясняю.

По привычке пробегаюсь глазами по незнакомым лицам, и вдруг врезаюсь в распахнутые серые.

Эти я знаю лучше любых других.

Степа смотрит на меня не мигая. Очень внимательно. Шокированно.

Я буквально шкурой ощущаю, как она ощупывает меня миллиметр за миллиметром.

Чую тем самым чутьем, что еще ни разу не подводило, — прямо в эти секунды она меня узнает.

Как узнают «своего» по микромимике морщин у глаз, по тембру голоса, по походке и развороту плеч.

«У беды глаза зеленые…» — вдруг вспоминается строчка из старой песни.

У моей беды самые красивые на свете серые глаза.

Стиснув покрасневшие пальцы на вороте накинутой на плечи куртки, Степа смотрит на меня болезненно-прямым взглядом. Потом будто в замедленной съемке переводит его на Тайгу, Амура. Ведет по каждому из бойцов и снова возвращается ко мне. Делает крошечный шаг вперед. Будто спрашивая: «Это ведь ты?!»

И я всё без слов понимаю. Но не могу сейчас к ней подойти.

Едва заметно качаю головой.

Прости, нельзя.

Степа поджимает дрожащие губы и, плеснув обидой из глаз, разворачивается и быстро теряется в толпе.

Глава 69. Шок

Степанида

— И чего мы теперь тут торчать будем до морковкиного заговенья? — ворчит кто-то позади меня. — Холодно, вообще-то.

Ежусь, стискивая окоченевшими пальцами куртку. Ноги в кроксах тоже начинают подмерзать.

Я не одна тут одета не по погоде.

Эвакуация случилась так внезапно, что никто не успел подготовиться. В ушах еще до сих пор звенит вой сирены и механический сигнал: «Срочно покинуть помещения».

Теперь мы торчим на парковке в ожидании, когда нам разрешат вернуться обратно в корпус.

— Может, учения какие? — шепчутся рядом.

— Да не учения это! — отзывается кто-то раздраженно. — Охрана сказала — в здании самые настоящие террористы.

— У нас?! — ахает кто-то третий.

— Говорят больше… десять рож — все бородатые и с калашами!

— Да ну?! А я слышал, что они все лысые. Сектанты. В морге трупы хотят взорвать!..

— Трупы-то зачем?

— Да я откуда знаю!

— Зато языком мелешь — будь здоров. Говорю же, бородатые все!

— Далась вам эта борода.

Спор набирает обороты, с каждым словом версий становится всё больше и больше.

Не удивлюсь, если через минут десять окажется, что это заговор рептилоидов, а в нашем морге окопались инопланетяне.

Не дает покоя странная девушка со шрамом на лице и фраза Лидии Михайловны о покойнике. Но Леди Смерть оставила меня у палаты без объяснений, а потом всё закрутилось…

— О! Вон они идут! — громко говорит кто-то из толпы.

— Где? Кто?

— Да террористы…

— Сань, ты бы меньше спирта нюхал. Это ж наши. Спецназ, — раздается недовольный голос того самого авторитета.

А я наконец замечаю людей в черном. Они как раз проходят мимо нас к стоящему рядом с каретой скорой микроавтобусу. От них буквально исходят волны уверенности и силы.

Зачем-то разглядываю их… а потом будто с размаху впечатываюсь в бетонную стену, когда встречаюсь взглядом с последним из бойцов.

Лицо его, как и у всех, скрыто балаклавой, оставляющей в прорези только очень выразительные зеленые глаза. Очень знакомые.

Этого не может быть!

От шока, кажется, перестаю ощущать, как прихватывает морозом пальцы.

Осознание ударяет по темечку бодрее разорвавшейся аневризмы.

Тимур?!

Но… как?! Как я могла в тот раз не заметить?! Не узнать?!

Паника растекается жаром по груди и горячим комом перекрывает кислород.

Не дышу. Только упрямо разглядываю мужчину в черной экипировке.

Скольжу взглядом по фигурам других бойцов спецназа, вспоминая лазертаг.

Тренер по греко-римской борьбе, значит?

Сглатываю, чувствуя необъяснимую обиду, и снова впиваюсь взглядом в Тимура.

Его лицо скрыто. Как в тот раз. Но сейчас я уверена, что это он.

Мне десять… нет, сто! Сто таких, зеленоглазых и рослых, поставьте в ряд — я все равно его узнаю.

Не глазами, сердцем.

Оно, бедное, с той самой секунды, что я увидела Тимура, не спокойно. Бьется, как ошалевшее, того гляди инфаркт лупанет во всей красе.

Ноги вдруг без команды от меня шагают вперед.

Тимур смотрит на меня тяжелым, пронизывающим до нутра взглядом. Там теплоты меньше, чем на Плутоне. Этот взгляд отрезвляет меня не хуже ледяной пригоршни снега за шиворот.

Двигаясь будто в густом сиропе, разворачиваюсь. Кажется, кого-то даже толкаю плечом, пробивая себе дорогу.

Мне нужно… мне нужно выдохнуть. И переварить эту мысль, которая никак не хочет откладываться у меня в голове.

Тимур мне всё это время лгал!

— Степа, ты чего раздетая тут делаешь? — Галка налетает на меня и тут же начинает распекать: — Соплей давно не было?

— Так эвакуация же?.. — как-то вяло спорю с ней, ощущая себя странно.

— Так уже в корпус обратно стали пускать. Нас отпустили, все плановые перенесли. Я на пульте. — Галя демонстрирует телефон.

— Отвези меня, пожалуйста, домой, — вырывается жалобно.

— Эй! Всё нормально? — Тополева придерживает меня за плечи, смотрит обеспокоенно. — Ты сходила со своим…

Смотрит мне на живот.

Мотаю головой и молю ее:

— Давай потом. Я просто хочу домой, но боюсь, что не доеду… — лепечу. — Ноги что-то не слушаются.

— Горе ты мое луковое. — Галка сокрушенно качает головой, ведя меня к моей машине. — А ты хоть знаешь, что в морге-то случилось?

— Рептилоиды?

— Да тьфу на них! Я тебе сейчас расскажу, ты упадешь…

Да я и так чуть стою.

Глава 70. Какое коварство

Степанида

— До сих пор не верится, — растерянно тяну, обнимая пальцами бока своей любимой кружки.

Чай с ромашкой давно безнадежно остыл. Но мне сейчас для успокоения только искусственная кома поможет.

— Да вообще на всю голову ебанутый! — возмущается Галка. — Взять в заложники беременную и нашего патологоанатома… На что, спрашивается, рассчитывал? Что ему вертолет пригонят и сто тыщ миллионов в зубы дадут?

Она зло фыркает в кружку. Свой чай Тополева щедро сдобрила капелькой коньяка. Правда, судя по запаху, там скорее капля чая.

— Хорошо, что эти мэны в черном приехали, да? — спрашивает она, заботливо поправляя на мне плед. — Я как увидела, обомлела. Здоровенные все… Вот уж у кого и здоровье конское, и яйца стальные, и хер бычий…

— Галь, — укоризненно смотрю на нее.

Она подмигивает мне в ответ:

— Проза жизни. Это тебе с твоим тренером повезло. А кто-то мечтает о сильном плече… — вздыхает, болтая коньяк в чашке. — Вот так свяжешься на старости лет с мамкиной присыночкой и будешь ему всю жизнь то сопли, то жопу вытирать… а я, может, о военном только и мечтала.

Хмыкает:

— Жаль, что такие экземпляры не бегают по улице с плакатом «Ищу жену. Спецназовец. Без вредных привычек».

Вот сейчас прямо в точку попала. Мне плаката очень не хватало.

Поерзав на диване, через силу признаюсь Гале:

— Знаешь, мне кажется, я среди них Тимура видела…

— Кажется? — Подруга приподнимает брови, разглядывая меня со своим фирменным прищуром внучки следака. — Та-а-ак. Ну-ка, Синицына, с этого места поподробнее.

Сбивчиво пересказываю ей всё, что пришло в мою бедовую головушку.

— …а потом я глаза его увидела, — заканчиваю убито. — Это он, Галь, понимаешь?

— Мда.

Она залпом допивает свой коньяк и вытягивает у меня кружку с ромашкой.

— То есть он не тренер?

— Похоже, нет, — мяукнув, обнимаю колени, чувствуя, как свербит в носу.

Плакать что-то прям резко захотелось.

— А что ты о нем вообще знаешь, Степ?

— Господи, мне уже кажется, что ничего! — Зло растираю ладонями лицо, прогоняя слезы.

— Как мой дед говорил: «Забористая вышла хуйня», — изрекает через долгую паузу Галя. — Он, правда, это про самогон обычно брякал. Но к твоей ситуации в самый раз… Мда.

Она качает головой, о чем-то думая, а мне хочется ее поторопить, потому что сама я уже думать не в силах.

— Ты говорила, что у него дети есть?

— Да. Дочки.

Все-таки не выдерживаю и шмыгаю носом, вспоминая, как тепло и уютно мне было в его доме рядом с девочками.

— Так, Степа, не разводи сырость! — Галя хватает меня за плечи. — Тебе вот этого сейчас вообще не надо!

Опускаю взгляд на свой живот… и, клянусь, слезы сами начинают течь из глаз.

Потоп. Просто какое-то соленое безобразие.

— Тш-ш-ш. — Галя обнимает меня и гладит по голове, как маленькую. — Ну чего ты?

— О-он мне н-не ска-за-а-ал! — выдаю,

— Ну не сказал и ладно, — воркует Галя, продолжая меня поглаживать.

— Ты вообще за кого? — укоризненно ною.

— За здравый смысл, естественно, — хмыкает. — У мужика профессия — ебнешься. Он, может, нервы твои бережет, а ты не ценишь.

— Б-бережет? — всхлипывая, повторяю.

Подруга отстраняется и смотрит на меня понимающим взглядом.

— Степ, ну знала бы ты с самого начала, легче бы тебе было его в «командировки» отпускать? — Делает пальцами кавычки. — Меньше бы нервничала?

— Н-не знаю.

— Ну, значит, скоро узнаешь.

Вытираю слезы тыльной стороной ладони и жалобно тяну:

— А вдруг он больше не придет?

— Да с чего вдруг-то?

— Ну, вдруг я его разочаровала… — мямлю, теребя нитку на шерстяном носке.

— Есусьи гуси! — восклицает в потолок Тополева. — Разочаровала она. Степ, тебе надо сейчас вырубить драму и спокойно… Спокойно, ясно? Как взрослая и самодостаточная женщина взять и позвонить своему прохиндею-тренеру и поговорить.

— Позвонить? Вот так просто?

— Нет, ну если ты хочешь еще пострадать, то я пойду плесну себе коньяка… И побольше.

Галя действительно встает с дивана.

— А если он не возьмет трубку? — испуганно роняю ей вслед.

— Не проверишь, не узнаешь.

Кряхтя, выуживаю из подушек телефон.

— Ой, а я и забыла, что он у меня разряжен…

Мне достается такой красноречивый взгляд, что зарядное я достаю прямо таки с космической скоростью.

Стоит только экрану загореться, как на телефоне начинают сыпаться уведомления.

Сглатываю, когда вижу шестнадцать пропущенных от Тимура.

Не позвонит, да, Степ?

Подрагивающими пальцами тычу в иконку мессенджера и проваливаюсь в нашу переписку.

Степа, нам надо поговорить.

Я всё объясню.

Я у твоего дома.

Степа, я знаю, что ты дома. У тебя свет в гостиной горит.

Балкон или дверь? Выбирай.

Читаю последнее сообщение и, подскочив, испуганно таращусь на застекленную лоджию.

Что значит «выбирай»? Он мне что, дверь вышибет?

— Галя, он здесь! — ахаю, стискивая мобильник.

Мой голос перебивает громкая трель звонка.

Сердце тут же заходится в истеричном ритме, а ладони позорно потеют.

Ловлю свое отражение в оконном стекле: лохматое лохнесское чудовище, завернутое в плед, в теплых шерстяных носках и с лицом пасечника, которого долго и с удовольствием пиз… пинали пчелы.

Святые градусники, я не готова!

— Галя, скажи ему, что меня дома нет! — шепчу подруге и прячусь в недра дивана.

Затаившись, слышу громкий вздох, щелчок двери, а потом громкое Галкино:

— Так вот вы какой! Проходите, Степа прячется в гостиной.

Предательница!

Поверить не могу, что она так со мной!

Реактивной пробкой вылетаю в коридор и… торможу, захлебнувшись от восторга.

Розы. Белые. Наверное, штук сто, не меньше. И Тимур, такой невероятно красивый стоит на пороге, сжимая в руках букет.

— Галина, — представляется подруга.

— Тимур, — хрипло отвечает мой спецназовец.

И таракашечки с глистами от его голоса заходятся в радостном визге, а у меня как-то подозрительно немеют колени.

Старость, наверное.

— Наслышана, — со значением произносит подруга. — Ну я вас оставлю, а то у меня собака дома некормленная.

Она быстро одевается и без лишних расшаркиваний выходит за дверь. Вредина успевает мне еще и подмигнуть.

Нет у нее никакой собаки!

Эта самодостаточная и взрослая женщина только что вероломно сбежала, оставив меня один на один с моей проблемой.

Какое коварство!

И что мне теперь делать?!

Глава 71. Это залет, товарищ майор

Степанида

Пару секунд мы просто стоим и смотрим друг на друга.

Мои тараканы с глистами впали в ступор, а я пытаюсь переварить ком эмоций, что свернулся в груди.

— Я думал, что ты ждешь меня дома, — первым произносит Тимур.

Вспыхиваю, как подожженный фитиль бенгальского огня.

— А ядома,— ставлю ударение на последнее слово и поджимаю губы.

Черт, Степа, зачем так резко?

Да кто бы знал!

Разговор явно не клеится. Снова молчим, каждый проживая эти секунды в своих мыслях.

— Это тебе, — хрипло произносит Тимур и протягивает мне цветы.

— Спасибо.

Я не делаю попыток шагнуть ближе и забрать букет. В ответ Беркут сверлит меня пасмурным взглядом и опускает руку, будто признавая поражение.

Вот вы сейчас пальцем у виска покрутите и скажете, мол, че она за дура такая? Чего выпендривается?

А как бы вы себя чувствовали, если бы вам отказали в самом важном — доверии?

Улыбались бы? Радовались? Скакали козой от счастья?

Вот и я не знаю…

Меня сейчас переполняют такие разные по полярности эмоции, что никак не получается выбрать что-то одно.

Я скучаю, волнуюсь, люблю и злюсь на моего спецназовца одновременно. Но сильнее всего во мне сейчас обида.

«Неужели нельзя было с самого начала сказать мне об этом?» — бросаю безмолвно, чертя глазами по его лицу.

«Это не та профессия, о которой хвастаются в запретграме», — Тимур отвечает спокойным и собранным взглядом.

«Мог, вообще, тогда мне ничего не говорить!»

«Мог».

Шмыгнув носом, отворачиваюсь, первой разрывая контакт.

Мне очень хочется двух вещей. Чтобы Тимур остался. Сократил это дурацкое расстояние в полтора метра и обнял меня. И вместе с тем я хочу, чтобы он прямо сейчас ушел.

«Ой, мы её теряем!» — заполошились тараканы.

«Это всё гормончики, щас отпустит», — глушат панику глисты.

— Мне уйти? — Тимур легко читает меня.

Нет! Да!

— Не знаю, — мямлю вслух, сбитая с толку своими желаниями.

Господи, я, конечно, читала, что беременные женщины… как бы это мягко сказать? Не блещут интеллектом. Но чтобы прям вот так сразу!

— Поговорим? — вносит он встречное предложение.

Облегченно перевожу дух. Потому что осознаю — я хотела, чтобы он остался.

Дышать становится чуточку легче.

Киваю.

Тимур аккуратно пристраивает букет на пуф у стены. Разувается и, шагнув ко мне, протягивает руку:

— Разрешите представиться? Тимур Беркут. Тридцать семь лет. Позывной «Дед». Место работы — СОБР.

С меня будто слетает вся та шелуха, что налипла в момент обиды. Слой за слоем.

Господи, снова хочется плакать, но я держусь.

Закусив губу смотрю в самые любимые на свете глаза и впитываю. Впитываю каждое слово сердцем.

— Имею офицерское звание майора, богатый матерный лексикон и дохуя боевого опыта. Разведен. Воспитываю двух дочек. В еде непривередлив. Привит. Чистоплотен. Главный фетиш — медсестра в костюме Снегурочки.

Не выдержав, тихо хихикаю.

Подобный разговор был уже. На диване, в его гостиной, с шампанским и холодцом. Чуть меньше двух месяцев назад. Поверить не могу, что столько всего произошло за это время!

Испытывая внутренний трепет, пожимаю его теплую ладонь.

— Степанида Синицинына. Двадцать семь лет. Операционная медсестра. Не замужем. Ценю в людях ум, чувство юмора и… честность.

Каюсь. Последнюю шпильку я воткнула в Тимура из

Он ожидаемо кривится, но перехватывает инициативу:

— Проеб засчитан. Урок усвоен. Простишь?

— Куда же я денусь, товарищ майор? — Улыбаюсь, смаргивая накатившие слезы. Опять.

— Иди ко мне.

Тимур прижимает меня к себе, окутывая своим запахом, а еще ощущением безопасности и «своего» человека.

Ну как я могла не простить? Не принять?

Он же уже всё моё. Вот весь-весь.

Шмыгаю расстроганно носом и жмусь сильнее.

— Обидел тебя, маленькую? — хрипло рокочет, поглаживая меня по спине.

— Мгм.

— Ну прости старого засранца.

— Ничего ты не старый, — ворчу.

— Но засранец?

— Иногда — да. — Приподнимаю голову. — Почему сразу не сказал?

— Не поверишь, — хмыкает, сжимая меня сильнее. — Всё момент искал. Доискался, блядь… Думал, что не откроешь и придется штурмом балкон брать.

— Мне одного раза хватило! — поспешно возражаю я.

— И вот еще что… — Тимур мягко отстраняет меня и что-то ищет в кармане джинсов.

Сердце превращается в истеричку и бьется в бешеном ритме, когда мой Борцунский протягивает на ладони небольшую бархатную коробочку, в которой обычно…

— Я старый солдат и не знаю слов любви, — с хриплым смешком произносит Тимур… и опускается передо мной на одно колено.

Щелкает крышечка.

Ах!

Я вообще дышать перестаю.

На белоснежном ложе лежит самое прекрасное на всем белом свете кольцо.

— Выйдешь за меня, Пилюлькина?

Губы дрожат вместе с подбородком, слезы градом катятся из глаз, и я часто-часто киваю.

— Ты тако-о-ой ро-романтичны-ы-ый, — реву, размазывая слезы рукавом кофты. — Цве-цветы. Кольцо. А я…

— А ты — самая красивая женщина, без которой я не вижу больше своей жизни, — уверенно говорит он и надевает на мою подрагивающую лапку кольцо. — Я люблю тебя, товарищ Пилюлькина, и хочу каждый день просыпаться рядом с твоей жопкой под боком.

Смеюсь.

Святые градусники! Я выхожу замуж!

— Я люблю тебя, товарищ «Дед»… а почему, кстати, дед?

— Потом расскажу!

Тимур поднимается и наконец целует меня. Сладко, долго. Так, как только он один умеет.

Все мысли в голове превращаются в розовую сахарную вату… кроме одной.

Ой, я же сказать забыла!

— Степка, пожрать есть чо? — рычит Тимур, стискивая мою ягодицу. — Голодный, пиздец.

Ну, в принципе, эта новость может и подождать минут десять. Правда, же?

— Мы с Галей роллы заказывали, будешь?

— Буду.

Тимур уходит в ванную мыть руки, а я шуршу на кухню и щелкаю чайником.

— Чай? Кофе? — кричу и вдруг пораженно замолкаю.

— Степ, это че такое? — Тимур вертит в руках мой тест на беременность и напряженно вглядывается в полосочки.

Упс!

Я и забыла, что оставила его в ванной. И еще семь штук таких же — полосатых (и что вы мне сделаете?).

Сдерживая изо всех сил улыбку, произношу:

— Это залет, товарищ майор.

Глава 72. Батя с прицепом

Тимур

Бах!

В груди будто разрывается бомба, начиненная счастьем.

Четыре слова, а какой эффект! Чувство такое, словно без «кислорода» в один присест покорил Эверест или доплыл до дна той самой Марсианской впадины.

Да че я пизжу? Никак это не сравнить.

Потому что только что любимая женщина подарила мне целый новый мир. И я пьяный вдрызг без единого промилле в крови.

— Малыш, — ласково шепчу и обнимаю ладонями лицо Степы.

Она смешно морщится, уворачиваясь:

— Не называй меня так, а то я опять буду рыдать.

— Не буду, Пилюлькин.

— А кто-то говорил, что успеет! — Обличительно тычет меня пальчиком в грудь.

— Это была особая группа бойцов. Сперматозоиды быстрого реагирования, — смеюсь.

Бля. Вы можете не верить, но я до усрачки рад, что моя шилопопая медсестричка залетела.

Нежно целую свое сокровище в курносый нос.

— Спасибо.

Еще поцелуй. В соленые и мокрые от слез глаза. В щеки. Губы. На последних зависаю чуть дольше, увлекая Степу в неспешный поцелуй и шепча всякие глупости, что лезут в башку.

Грудак сотрясается от ударов сердца. Оно там все рекорды рвет, пока я плаваю в личном океане кайфа.

Я буду батей. Это пиздец, как охуенно.

— Сколько? — выдавливаю пережатым горлом.

— Что «сколько»? — Степа хитро смотрит на меня. — Сколько пальцев на руке? Сколько звезд на небе?

Вредина такая.

— Я кровь еще не сдавала, но где-то от четырех до пяти… Что ты делаешь?

Под ее писк снова опускаюсь на колени и, задрав кофту, вжимаюсь лицом в пока плоский животик.

— Ну, привет, — выдыхаю тихо, а лыба сама лезет на лицо.

— И чего отвечают? — насмешливо раздается сверху.

Нежно целую горячую кожу под пупком.

— Не мешай нам, женщина, это пацанские дела.

— Ах, вон оно че, Михалыч, — тянет, подрагивая от смеха. — А если там девочка?

Поднимаю взгляд на Степу, утопая в серых глазах.

— Значит, я буду самым счастливым каблуком на свете.

Степа снова растроганно шмыгает носом.

Закипевший чайник громко щелкает, разбивая момент.

— Ой, ты же голодный! — пищит моя будущая жена и превращается в компактный вихрь, перемещающийся по кухне.

Растекшись по табурету, запихиваю в себя горячие роллы. Сносно, кстати. Я к сырой рыбе равнодушен, а тут годно так.

Степа, подперев подбородок, сидит напротив и удит пакетик ромашки в кружке.

Идиллия, черт меня побери. Как глоток чистого воздуха после адреналиновой встряски у больничного корпуса.

— Тимур, — Степа тяжело вздыхает. — Есть еще кое-что, что я бы хотела с тобой обсудить…

Мне не нравится, что она при этом отводит взгляд в сторону и мнет пальцы.

— Что случилось? Кого мне прибить? — пытаюсь всё перевести в шутку. — Я и моих «грудничков» подтянуть могу…

Наконец-то проблеск улыбки, и снова грустинка в глазах.

Откладываю жорево подальше и маню ее к себе:

— Иди-ка сюда, Пилюлькина.

Степа забирается ко мне на колени и доверчиво прижимается щекой к плечу.

— Чего вздыхаем?

— Знаешь, есть один мальчик… — начинает она и, замолчав, робко смотрит на меня.

Задираю бровь. Интересное начало.

— Ты же мне сейчас не будешь кормить байку о любви втроем, Степ? А то я человек старой закалки, одна женщина — один член…

— Пошляк. — Шлепает меня по руке. — Я не в том смысле.

— Уф, аж от сердца отлегло! — шутливо охаю. — Ну, давай уж, колись.

— Знаешь, у нас в реанимации есть мальчик. Отказничок. Родился сильно раньше срока. Такой маленький, крошка совсем.

Степа разводит ладони, видимо показывая размер мальца — где-то с котенка. Разве такие бывают? Но я больше ее не перебиваю, понимая — шутки кончились. Такой интонацией делятся не последними новостями, а самым сокровенным.

— Наши его называют Егоркой. Медсестра из детского связала такую классную желтую шапочку и пинетки… он на птенчика теперь похож.

Голос Степы ощутимо теплеет, а на губах появляется улыбка.

— Там не всё хорошо

Она берет паузу, но я уже догадываюсь, о чем будет просьба, и говорю спокойно:

— Говно-вопрос. Давай пацана себе заберем.

— Ты не шутишь?

— А похоже? — хмыкаю. — Беркут Егор Тимурович. По-моему, звучит, м?

Степа смотрит в ответ расширенными от шока глазами, а через два удара сердца бросается мне шею.

— Спасибо! Спасибо тебе! Я так боялась, что ты скажешь «нет», — всхлипывает и снова разводит сырость.

Щипаю ее легонько за жопку.

— Отставить разговорчики! Боялась она, — ворчу. — А с лопаткой своей на группу «Альфа» не сдрейфила выскочить. Парни до сих пор угорают, что их едва не отшлепали.

— В следующий раз так и сделаю! — Степа смеется сквозь слезы.

Красивая такая, что аж в груди всё спирает.

— Но-но-но! Нечего мне в команде разводить фемдом. — Грожу ей пальцем. — Я, как батя, сам им пиздов выдам.

— Злой какой!

— Справедливый.

Поднимаюсь вместе со своей ношей и шагаю в спальню.

— Пойдем-ка спать, воительница. А завтра поедем знакомиться с сыном.

Глава 73. Последний бастион

Месяц спустя

Степанида

— Борцунский, я убью тебя! — стону, склонившись над раковиной и переживая очередной приступ тошноты.

Токсикоз по утрам у меня просто убойный. Не спасает ни корочка засохшего ржаного хлеба, ни имбирь, ни вода с лимоном.

Боже.

Дышу часто, как собачка, сглатывая вязкую слюну.

— Что ты там бормочешь, доча? — мама скребется в дверь ванной.

— Ничего! — поспешно выпрямляюсь и включаю воду.

Мама еще не в курсе моего интересного положения. И я пока не планирую ей об этом рассказывать, потому что тогда свадьба превратится в истеричное закатывание невесты в вату.

Ополаскиваю рот и бросаю взгляд на свое отражение.

Аккуратный макияж не размазался, волосы, стянутые во французский узел на затылке, — тоже.

Что ж, визажист, поднявший меня в шесть утра, за три часа сотворил настоящую магию, превратив меня в голливудскую диву, которой не страшны ни шквалистый ветер, ни шторм в девять баллов.

— Всё хорошо? — допытывается мама.

— Давайте уже собираться, жених скоро подъедет! — присоединяется к ней командный голос моей тети.

Три дня назад моя родня выгрузилась десантом на вокзале и взяла в оборот всех и каждого.

Уверяю, кипучей энергии тети Тани хватит, чтобы год обеспечивать светом небольшое государство в Африке.

В рекордные сроки к нашему скромному торжеству налипли свадебный лимузин с караоке, праздничный салют, цыгане, выкуп невесты и видеограф.

Последний должен был запечатлеть весь этот кринж на долгую-долгую память.

К счастью, от цыган в последний момент удалось отвертеться, заменив на какую-то скрипачку.

Вот бы еще так прокатило с выкупом.

Хотя, знаете, моя самая главная задача — не облеваться на собственной свадьбе, так что — «чем бы дитя не тешилось».

Вздохнув поглубже, выхожу и встречаюсь с внимательными взглядами родственниц и подруг.

— Что-то ты побледнела, детка, — воркует мама. — Хорошо себя чувствуешь?

— Все нормально. Нервничаю просто, — вру.

Потому что благодаря чудодейственным гормонам во мне полный штиль.

— Ну, конфетка просто! — ахает Галка, Вика показывает большой палец.

Оливия с придыханием складывает ладошки на груди, а Лера мне подмигивает и шепчет что-то о «прайм-эре».

Девчонки сегодня в команде невесты, и у нас с самого утра суета.

— Шарики развесили? — строго спрашивает тетя у моих подруг.

— И следы наклеили, и ромашку приготовили, — весело отзывается Галка. — Хорошо, что на третьем этаже живешь. А то к двадцатому жених мог бы и передумать…

Мама дорогая, нам только кричалок и конкурсов из девяностых не хватало.

— Ну я же просила! — стону и перевожу на тетю взгляд.

И тут с нарастающим ужасом замечаю у нее в руках трехлитровую банку.

— Это что? — вырывается у меня истерично.

— А ты как думаешь? — Она хитро подмигивает, бултыхая рыжую муть. — Испытание для твоего благоверного!

Отчетливо раздается металлический звук, и у меня как-то нехорошо дергается веко.

— Вы мои ключи от квартиры, что ли, туда запихали?

Девчонки начинают тихонечко хихикать.

— А то! — тетя Таня горделиво выпячивает грудь вперед. — Пусть добывает с дружками ключик к сердцу невесты. Вон, мамку твою когда выкупали, заставили батю банку самогона выдуть, и ничо!

О, нет!

В коридоре уже откровенный ржач.

— Теть Тань, я же предупреждала, что у спортсменов строгий режим, — мой голос начинает набирать обороты и дрожать от негодования.

— Режим, — ворчливо отзывается тетя. — Ну уж разок бы и могли выпить… Тоже мне спортсмены. Соплей-то их не перешибет?

Ы-ы-ы.

Все-таки надо было обозначить границы, когда еще было можно. А я, мямля бесхребетная…

Оборачиваюсь к маме в поисках поддержки.

— Да квас это, дочь! — смеется она. — Квас.

— Нашенский! — гордо заявляет тетя. — Ядрены-ы-ый.

Качаю головой и вношу предложение:

— Может, хоть в литровую банку перельешь, теть?

— Еще чего! Пусть спасибо скажет, что у меня вторая банка взорвалась.

Прости, Тимур, но я сделала, что могла.

Папа возвращается с балкона, где смолил последние полчаса. В отличие от мамы с тетей он немного растерянный и грустный. Папам всегда тяжело отпускать своих принцесс.

— Приехали, — говорит он, и всё мгновенно приходит в движение.

Проверяются прически, поправляется макияж, ахи-охи. Девочки мнут листы с загадками, Оливка скачет с большой разноцветной ромашкой из картона, Лера все снимает на смартфон, обещая не оставить меня без онлайн-трансляции.

В последний момент мне едва удается отбиться от заворачивания в занавеску или посиделок в шкафу, отвоевав себе свободу.

Когда за шумной толпой закрывается дверь, я едва перевожу дух.

Этот месяц мы и так провели с Тимуром в постоянной беготне. Школа приемных родителей, работа, служба, документы для опеки… Голова кругом!

Одно счастье — бывшая жена Тимура вместе со своей чокнутой мамашей свалили обратно в Германию.

Как говорится, попутного ветра в горбатую спину!

Подкравшись к фуршетному столу, подхватываю из вазочки оливку и быстро запихиваю в рот.

Тошнота как по волшебству отключается.

М-м-м, вот теперь совсем хорошо.

Если бы еще не теть Танина самодеятельность…

Закатываю глаза, вздыхая.

А чего я, собственно, ожидала в день Дурака?

Тимур предлагал по-быстренькому, но я уперлась рогом, мол, хочу красивую дату.

Нате, распишитесь.

«А кто-то хотел спокойную свадьбу только для своих», — ехидненько ведут усами тараканы.

«А ну, цыц! У нас энергосбережение для лялечки! — заступается за меня батальон глистов. — Кушай-кушай, не обляпайся!»

Ворую еще пару оливок.

Ласково глажу живот и аккуратно опускаюсь на диван, чтобы не

Не сводя взгляда с экрана телефона, хихикаю:

— Держись, Борцунский, это последний бастион!

Глава 74. Ах, эта свадьба!

Степанида

С горящими щеками слушаю вступительное слово тети Тани.

Валерия, умничка, берет крупным планом Тимура, и мое сердечко делает взволнованный кульбит.

Святые эндорфины, вот этот красавец в классике — мой будущий муж?!

Пока я любуюсь и, чего уж там, роняю окситоциновые слюни на Борцунского, тетя зычным голосом спрашивает, готов ли жених побороться за невесту.

Суровые лица спецназовцев горят такой решимостью, что мне даже становится немного жалко их полосу препятствий.

— Готов, — басит Тимур, и тетя ловко выдвигает вперед Оливку.

— А вот тебе и первое задание. Вот ромашка для тебя. Но не простая, там под каждым лепестком вопрос о нашей невесте. Лепестки скорей срывай, на вопросы отвечай!

Ну, на первую пару вопросов Тимур ответил легко. Глаза у меня серые, волосы темные.

Хихикаю, видя его озадаченное выражение лица на вопрос: «Какого размера ножка у твоей невесты?»

— Меньше моей! — уверенно заявляет.

— А в сантиметрах сколько? — не унимается тетя.

Да, блин!

— Тут нет такой формулировки, — лихо выкручивается жених.

И парни за его спиной одобрительно гудят, а Валерия показывает оттопыренный большой палец.

С остальными вопросами мой спецназовец разбирается быстро и четко.

Дальше у нас испытание комплиментами. И я уже на втором лестничном пролете начинаю тихо похрюкивать от смеха.

Тимур исчерпал на первом десятке ступеней эпитеты «красивая», «умная», «прекрасная», «желанная» и прочие нежности, и теперь в ход пошли комплименты поинтересней.

— Волшебная, невероятная, умная, — талдычит он на каждый шаг.

— «Умная» уже была, — ловит его тетя.

— Противотанковая. Бронебойная, — подсказывает кто-то из парней, и Тимур тут же подхватывает.

Тут кто-то из них, Костя вроде, подмечает, что в задании нет указания шкандыбать на каждую ступень, и спецназ, перепрыгивая, как кони, через три ступени, и выкрикивая, какая я разрывная, убойная и крутая, оказывается прямо под моей дверью.

Я бегу в прихожую и приникаю к глазку.

Тетя Таня явно не ожидала такой прыти от альфачей. Пыхтя забирается на нашу лестничную клетку.

— Ну, жених, осталось тебе последнее, самое сложное задание!

И она торжественно вручает обалдевшему Тимуру трехлитровую банку кваса.

— Без рук достань ключик от сердца твоей суженой. Пей до дна!

Естественно, один Тимур не справился.

Умирая со смеху, я смотрю, как всю команду «Альфа» передергивает от запредельной забористости теткиного кваса.

Ребят, но пасаран!

Наконец Тимур вылавливает ртом ключ и распахивает дверь.

Замираем, смотря на друг друга, и время будто останавливается.

Восторг в глазах моего будущего мужа такой осязаемый, что в него можно завернуться и почувствовать каждой клеточкой тела.

— А почему невеста… — начинает возмущаться тетя, но Тимур просто делает шаг вперед, заключает меня в объятия и целует.

Целует так, как только он один умеет. Без слов говоря, как он меня любит. И я отвечаю, безмолвно вторя «и я тебя люблю».

Парни громко улюлюкают и кричат «горько».

А потом всё крутится, вертится разноцветным калейдоскопом счастья.

Тосты с безалкогольным шампанским. Свадебный кортеж с лимузином и песни в караоке. Наше с Тимуром единогласное «да» во Дворце бракосочетания и море поздравлений, цветов, улыбок и слез.

Фотосессия в парке. И даже погода радует — совершенно не первоапрельская, а настоящая майская. Солнышко и безоблачное небо.

В ресторане нас встречают диджей и вполне себе современный ведущий, который весь вечер следит за тем, чтобы гостям было хорошо.

И было не просто хорошо! Было замечательно!

Наш первый танец с мужем и клятвы, сказанные шепотом. Только друг для друга.

Мой танец с папой. И, конечно, я плачу, потому что это до слез трогательно и волнительно!

И песня от Оливии, которая впервые при всех обращается ко мне мамочка.

О! Я снова рыдаю в три ручья, посылая лучи добра визажистке, намертво приколотившей мне это голливудское лицо.

И скрипачка. И конкурсы, в которых охотно участвовуют все. И даже спецназ.

Каждый осколочек счастья вкладывается в общую мозаику невероятного узора.

Много смеха. Много тостов.

Я впервые сегодня вижу начальника Тимура. Мне почему-то казалось, что полковник должен выглядеть солидно и быть, ну знаете, в почтенном возрасте. Но Натан Станиславович с треском развел этот миф.

Моложавый, подтянутый, с цепким взглядом — он производит впечатление человека, который не может расслабиться ни на секунду.

«Работа обязывает», — шепотом поясняет мне Тимур.

«Груднички» поздравляют все вместе. Боже, это так мило.

Они желают нам всего-всего и, ласково назвав меня мамой Степой, просят о самом главном — быть надежным тылом и беречь сердце их Бати.

И я снова плачу, растроганная до глубины души. Ведь спецназ — это семья.

Клянусь, если бы знала заранее, я бы заплатила визажистке двойной гонорар. Столько слез из меня вытекло — мама дорогая!

Миша тоже здесь, но, правда, без пушистого Федьки. Друг Тимура все медляки приглашает исключительно мою Галку и смотрит при этом на нее так плотоядно, что стоит бы задуматься, кто тут настоящий хищник.

— Устала, родная? — Тимур мягко накрывает мою ладонь своей. Классический ободок золотого кольца притягивает взгляд. У меня точно такое же.

Муж и жена. Не верится до сих пор.

— Если только немножко, — с улыбкой прижимаюсь к его плечу.

— Как думаешь, гадание на ползунках сбудется? — со смешком Тимур кивает на голубых победителей, лежащих на краю стола.

Спецназ с остервенением запихивал в них последние деньги, голосуя за пацана.

— Узнаем скоро, — хитро подмигиваю и перевожу взгляд на клюющую носом Оливку. — Думаю, нам уже пора оставить гостей и ехать домой.

— Будем считать деньги? — смеется Тимур.

— Конечно! — с жаром поддакиваю. — Это же традиция всех молодоженов, не будем ее нарушать.

Музыка вдруг резко смолкает. Моя тетя, добравшись наконец до диджея, пьяненко объявляет в микрофон:

— Дорогие гости, пусть и поздновато, но встречайте подарок молодым!

Раздаются звуки скрипки, звон монисто, свист и такие знакомые завывания.

— Это че там за шум? — хмурится Тимур.

И я, давясь смехом, обреченно выдаю:

— Кажется, тетя нашла другой табор.

Эпилог

— Мам, смотр-р-ри! — восторженно шепчет Оливка. — Он мне улыбается.

— Конечно, он же чувствует, что ты его любишь.

— Я очень его люблю.

Улыбаюсь и ласково глажу русый пушок на головушке сына. Егорушка супит брови и забавно чмокает губешками.

Такой хорошенький. Мой боец.

— Ему уже не больно, мам?

Я знаю, о чем она спрашивает. Бодик с забавными котиками прячет розовый шрам, пересекающий грудь Егорки.

Качаю головой:

— Уже нет.

Да, мы знали, что будет непросто. Но все

Увы, она не последняя. Но надежда, что всё обязательно будет хорошо, не дает опустить руки.

Я верю, что мой сын будет здоров! По-другому и быть не может. Потому что Беркуты борются до победного и своих не бросают.

Хлопок входной двери совпадает с концом сладкого молочного сна Егора Тимуровича, и мой боец заходится в требовательном реве.

— Кто тут у нас голодный тигр, м?

Да, аппетит у Егорушки отменный.

— Иди встречай папу, — шепчу Оливии, — а мы сейчас спустимся.

Тимур, весь заросший как медведь, с улыбкой кружит дочь.

Я тоже соскучилась. Неделю он был вместе с группой на задании, и я вся извелась.

Хорошо, что Серафима Андреевна переехала к нам, разгружая меня с детьми и не давая впасть в уныние.

Вжимаюсь в сильное, натренированное тело, вдыхая родной запах.

— Как всё прошло? — спрашиваю главное.

— Все целы.

Выдыхаю. Мне больше ничего и не нужно знать.

— Как ты, Егорыч? Дал мамочке отдохнуть?

Муж целует сына в лоб и вопросительно смотрит не меня. Отвечаю по-военному коротко:

— У нас тоже порядок.

Он опускает руку и поглаживает мой заметно округлившийся живот.

— А ты, сына, как?

В ответ получает пинок пяточкой.

— Сына просил передать, что мамочке очень хочется бараньих ребрышек и торт «Прага», — со смешком признаюсь.

— Будет исполнено, мой генерал.

Уже поздно вечером, уложив всех моих любимых Беркутов спать, тихонечко спускаюсь на кухню и, заварив себе ромашки, открываю письмо от Марины.

Оно пришло два дня назад мне на электронку, и поначалу я подумала, что это банальный спам, но потом зацепилась за знакомую фамилию и…

Не знаю, почему не удалила сразу.

Наверное, потому что в первой строчке было написано самое главное: «Степанида, прости меня, пожалуйста».

Марина пишет, что проходит серьезное лечение у психиатра. И это письмо — ее попытка исправить ошибки прошлого.

Без прикрас она рассказывает о том, как пропустила первые звоночки своего состояния. И как довела себя до крайности.

Еще она вспоминает, с каким трепетом ожидала появления девочек на свет. И в конце выражает надежду «когда-нибудь, закопав топор войны, вместе спокойно выпить кофе и полюбоваться «нашими» детьми».

Я перечитываю ее письмо уже в третий раз.

Поначалу оно вызвало у меня бурю негодования, но теперь мне кажется, что Марина — глубоко несчастная женщина, которая совершила самую ужасную ошибку в своей жизни — оставила детей.

Но даже при всем при этом у меня не получается как следует ее возненавидеть.

Возможно, это та самая женская солидарность. Возможно, действие гормонов. Возможно, жалость. Ну или всё вместе.

Я закрываю ее письмо без ответа и еще какое-то время сижу, вслушиваясь в уютную тишину дома.

Когда-нибудь…

Когда-нибудь, возможно, Тимур проявит великодушие и простит ее.

Когда-нибудь девочки вырастут и сами решат, хотят ли они общаться со своей биологической мамой. И я не буду лишать их этого выбора.

Мы не враги, а союзники.

Дети учат нас. Быть милосерднее. Добрее. Смелее и самоотверженнее. Идти туда, где страшно и сплошная неизвестность. Расти вместе с ними. Учится новому. Открывать для себя этот мир заново. И любить. Бескорыстно. Безусловно. Безгранично. Любить всем сердцем тех, кто в нем навечно.

А жизнь… жизнь всё расставит по местам.

Но прямо сейчас я поднимусь в нашу спальню, полюбуюсь сыном и прижмусь к самой надежной во всем мире спине, за которой так приятно быть защищенной.

И всё будет хо-ро-шо.