Оставь свою жалость для (себя) меня

Глава 1. Егор

Майя Тень

Оставь свою жалость для (себя) меня

Предупреждение

Данная книга предназначена исключительно для лиц старше 18 лет. В тексте могут быть: ненормативная лексика, откровенные сцены, сцены курения или распития алкоголя. Все события, локации, персонажи являются вымышленными, а совпадения — случайны. Книга предназначена для развлекательного чтения.

Рассвет еще не прогнал ночную мглу, когда мы с Марианной вышли из авто и дверца хлопнула громче чем следовало бы. Возможно, громче и не было. Просто вокруг было слишком тихо, город был слишком сонным. И ворона на дереве злобно каркнула — сделала замечание. Вдохнув полной грудью мартовский воздух и наступив на грязную жижу, я открыл дверцу со стороны своей спутницы. Марианна оперлась на мою руку и очень осторожно вышла из автомобиля. Она, как и многие женщины, не любила это время и ждала, когда весенние воды смоют грязь, распустятся первые почки, проклюнутся крошечные листики на деревьях, а газоны покроются одуванчиками.

Как по мне, в марте есть своя прелесть. Я любил и эту грязную жижу и с удовольствием впитывал неповторимый ее аромат — аромат не какой-то там лечебной сероводородной или специфической плюффовой грязи, а вот такой, нашей, мартовской.

На душе почти спокойно. Потому что полное спокойствие в ближайшее время быть не могло априори.

С Марианной вообще всегда было легче — по крайней мере до последних пор, и потому тревога начинала немного пускать корни в самое сердце: я не привык и не приемлю длительные отношения, а значит, скоро нам придется расстаться. Непривычно, но мне не хотелось этого. Эта малышка была другой. С ней было легко, непринужденно, она понимала меня, по крайне мере старалась, и поэтому я позволял ей иногда оставаться в своей квартире на целые выходные.

Не уверен, что сделал правильно, пригласив ее после клуба к себе домой. Разумнее было бы выспаться и обмозговать последние события и новости. Только сначала мне надо было выпустить пар, а махать кулаками на улице, устраивая самосуд каким-либо подонкам, коих в нашем городе немало — не хотелось, этот уровень был пройден давно, в спортзал идти бесполезно — он закрывался ровно в 23.00.

Пришлось звонить Марианне и приглашать в клуб. Тупо позвать домой, чтобы получить разрядку или сделать это в туалете пусть и лучшего в нашем городишке клуба — нет, малышка такого не заслужила. Поэтому сначала она натенцевалась вдоволь, а я смотрел, как плавно двигает она бедрами, как задорно подпрыгивают в такт музыки ее упругие третьего размера груди и… успокаивался. Все решается. Все на свете решается. Да, для меня проще, если все решается быстро и при помощи стандартных методов — объяснить, запугать, разорить, купить, ликвидировать и прочее. Как правило, проблема в скором времени самоустранялась: уезжала из страны, сдавала нечистых конкурентов или замолкала навечно.

Игнат Родионович удивил. Потому что теперь главной проблемой для самого себя стал я. Ирония судьбы, не иначе. Но стакан виски и малышка, отрывающаяся на танцполе сделали свое благое дело. Убивать и убиваться расхотелось.

— Как громко!.. — испуганно заявила Марианна.

— Громко? — переспросил ее. Дверцу машины что ли она имеет ввиду?

— Ворона как-то громко закричала. До мурашек пробрало.

— Не бойся, сладкая. Мы растревожили ее сон, только и всего. Вот она и сделала нам замечание на своем, на вороньем.

— А кажется — прокляла...

Глава 2. Егор

— Проходи, малыш, — приглашаю Марианну в свое логово. Она здесь уже была, и даже пара ее футболок и домашних шорт валяются в моем шкафу, но каждый раз очень мило смущалась, будто пришла к мужчине в дом в первый день знакомства и теперь не знает как себя вести.

Исправляю ситуацию — разливаю по бокалам белое полусладкое. Добавляю в атмосферу немного романтической музыки — готово, скоро настанет очередь жарких поцелуев.

Кто бы видел, что я делаю сейчас в своей квартире! Романтик херов! Раньше мой романтизм дальше букета цветов и ювелирки не продвигался. Да и те я не умел красиво преподносить и меня это ничуть не волновало. С Марианной — по-другому. Более понятливой девочки у меня еще не было. Да, в плане секса со всеми были все окей. Все опытные, все все знают, без души, зато необходимую разрядку получал. С Марианной разрядку получали тело, мозг, сердце — всё.

Вот и сейчас малышка отлично поняла, что мне надо, причем, чем скорее, тем лучше, день выдался нервным. Малышка уже успела остаться только в бюстгалтере и крошечных трусиках и теперь осторожно поглаживала мою грудь. Нежно целую ее пальчики и аккуратно постриженные, ухоженные ноготочки. Все как мне нравится, все как я люблю: нежный молочно-розовый лак и никаких камешков и блесток; нежный овал — никаких острых углов. Женщина должны быть мягкой, уютной, удобной, а не с ярко-красными агрессивными ногтями и объемными камешками, издали кажущимися уродливыми бородавками на ногтях.

Торопливо прохаживаюсь по длиным волосам, спускаюсь к груди, засовываю руку в чашечку лифчика и чувствительно сжимаю ее горошинку. Поддаюсь вперед, услышав ответный протяжный стон и накрываю ее рот своими губами. Вот она — спасательная глубина, погружение в которую приведет в порядок мысли и голову.

Нет времени и желания тащить девочку на кровать, нежность и мягкость, которую я старался оказывать Марианне исчезли. Излишне грубо подталкиваю ее к столу, где до сих пор стоят наши бокалы. Резче, чем обычно заставляю упереться руками об твердую поверхность, слишком быстро, даже не смакуя момент, проверяю ее складочки и практически сразу проникаю туда. Сильно. Резко. Быстро. Марианна такого не заслужила, но мне так было надо. Еще, еще несколько толчков и все напряжение уходит, уходит окончательно. Бедная малышка лежит не шелохнувшись, скорее всего, ждет дальнейших моих действий.

Наклоняюсь к столу, вернее, к ней и делаю то, что должен сделать, если только не последняя сволочь — целую плечи, область под лопатками, шепчу какие-то глупости, хочу перевернуть к себе и проверить, нет ли мокрой дорожки на щеке. Неловким движением задеваю бокал. Звон разбитого стекла заставляет вздрогнуть и я резко отстраняюсь от Марианны. Эфемерное спокойствие тоже рассыпается стеклом. Битое стекло отражает события прошлого — далекого и не очень. Все, что касается Игната Родионовича не имеет срока давности. Все его распоряжения выполняются, не обсуждая.

Даже если он уже мертв.

Глава 3

Руками собираю осколки, не замечая, что Марианна пытается неловкими движениями обратить на себя мое внимание. Я обратил. Волосы спутаны, на теле — мелкие мурашки, из-за неудовлетворенного желания чуть подрагивают ноги. В общем, неважно, вот сейчас это не имеет никакого значения. И я даже верю, что прав мой друг Тимур: я не создан для отношений и по мне плачет длительная психотерапия. Так как душу свою раскрывать я ни перед кем не собираюсь, так и помру, в скорби и одиночестве. Не мои слова — слова Тимура. Надо его в телефоне переименовать на Пророка за потуги предсказывать будущее.

На самом деле то, что сейчас происходит, мне совсем непонятно, мне совсем не нравится. Или нравится? Или я ждал, что когда-нибудь и Марианна превратится водну из всех?

— Мне уйти? — Марианна, наверняка, злится, щеки заливает алым цветом за считанные секунды.

К чему задавать вопрос, когда ответ очевиден — не понимаю, начинает раздражать.

— Исчезни, сделай одолжение.

Губы дрожат, но Марианна умная девочка и понимает, что спорить бесполезно, а то и не безопасно. Благоразумие берет вверх, менее чем через двадцать минут я остаюсь один.

Звук захлопнувшейся двери навсегда разделяет наши отношения: я никогда не поступал с Марианной так, как с другими. До сегодняшнего дня.

Потому что сегодня сквозь разбитое стекло на меня посмотрело мое прошлое. Укоризненно смотрело. Я помнил, какой неуклюжей Она была в подростковом возрасте, все летело из ее рук. А еще неприметная, бесюче-медленная, неторопливая — словно тень. Ожидать от нее, что она при первом разговоре по телефону примчится к родительскому дому — как минимум глупо.

А ведь помимо звонка были и мои сообщения, как текстовые, так и голосовые. Я предельно вежливо просил не откладывать визит в родные края, в родное гнездо. Убедительным быть я умею, но тут мне приходилось быть вежливо-убедительным, что оказалось, гораздо сложнее. Если б она не была дочерью Игната Родионовича, наше общение давно вышло бы рамки, диктуемые этикетом коммуникации и она уже стояла бы передо мной, и мы вместе бы думали над нелегкой задачей, что поставил перед нами ее отец. Я не мог присутствовать на его похоронах и попрощаться. Лежал в больнице, ощущая все прелести бытия на грани сознания. И теперь не мог просто наплевать на его последнее письмо, последнюю просьбу. В любом случае бы не смог.

“До момента оглашения завещания вы должны стать мужем и женой. Можете по любви и пока смерть не разлучит, можете договориться на год. В противном случае Лика получит всего лишь одну из наших квартир. Все остальное будет аннулировано. Поверь, Егор, я делаю это из лучших побуждений, для того, чтобы Лика не осталась с голым задом и простреленной головой. Ты не знаешь, на что способны люди Новикова. Прости, что впутываю тебя и знай, что ты можешь отказаться. Но это моя последняя просьба к тебе. Мои юристы объяснят: вознаграждение будет достойным. Я знаю твое отношение к Лике. Но присмотрись, Лика не так уж плоха. И я люблю вас: и ее, и тебя. Ты знаешь, что ты мне как сын. Это мои последние слова, можешь считать — моя последняя воля. Прощай, Егор”.

Я не представлял, как все это объяснить Лике и думаю вряд ли перспектива брака со мной ее обрадует. Но я знаю людей Новикова, те еще отморозки. А Лика, скорее всего живет в своем мире иллюзий. Бездушная сука, которая не способна любить. Даже отца.

Глава 4. Лика

С детства боюсь подъездов, темных, из-за вечно перегоревших лампочек. Даже много позже, когда папин бизнес резко пошел в гору и скромная хрущевка сначала сменилась панельным домом в центре города, а потом двухэтажным частным домой в элитном жилом комплексе, страх остался. Но на этот раз они — подъзды — станут моим спасением. Чудом врываюсь в темное пространство, нажимаю на кнопку вызова лифта. Лифт едет слишком медленно, мне надо быть быстрее моих преследователей, я должна добежать до 7 этажа.

Почему до седьмого? Не знаю, так подсказывает внутреннее чутье. Наверное, потому что второй этаж — это слишком низко, не наверняка, и тогда мои преследователи, мои мучители добьют меня такую — со сломанной ногой или что там бывает, когда выпрыгиваешь с недостаточной, чтобы убиться высотой?

Я слышу их топот. Ну конечно, они быстрее меня — гопники, выросшие на улице, мастера боев без правил, что там бои — жизни без правил и морали. Что против них я, девушка под метр с кепкой, с фигурой подростка, вдобавок со спортом никогда не дружила? Надоело, надоело жить с оглядкой на других, подстраиваться под всех. Пусть это будет последний день в моей жизни, но на этот раз будет по-моему, даже ценой смерти.

Потому что это лучше, чем оказаться под их властью, выполнять их желания, угождать их мерзкой похотливой натуре. Я это знаю точно. Потому что пережила. Цена такому угождению — жизнь, я осталась жива. Но спроси меня сейчас, согласно ли я еще раз заплатить такую цену, отвечу отрицательно.

Поэтому бегу, бегу на седьмой этаж изо всех сил. На последнем дыхании. Я чувствую, что эти два отморозков догоняют, но я уже у окна! У открытого окна!

Надо решиться перешагнуть. Невыносимо страшно так, что не хватает воздуха. Судорожный вздох. Нет времени лелеять свой страх, надо просто решиться. Надо, Лика, надо! Лучше так, чем то, как ты жила последний год. Давай, Лика! Чувства достигают предела, балансирую на грани возможности их выдержать и … просыпаюсь.

Сердце колотится как сумасшедшее. Рядом никого нет. Открываю окно, словно мне на самом деле не хватает воздуха. Страх все еще не отпустил. Надо позвонить Алексу. Надо, наконец, рассказать ему, что я вынуждена буду уехать на неопределенное время домой. Алекс не обрадуется. Наши отношения и так держатся на ниточке, точнее, на правилах, которые мы обговорили с самого начала. А если я уеду, это может обозначать конец. Да, скорее всего это будет конец. Может быть, Алекс даже обрадуется…

А я? Мне нужна эта боль. Мне нужны его ласка и объятия, которые следуют за нею. Что я получу взамен этого дома? Настойчивые звонки и сообщения Егора говорят, что его терпение на исходе, а значит, можно ждать все, что угодно и лучше не вынуждать его принимать крайние меры. А то, что люди отца способны на жесткие меря, я знаю. Тем

Внутри разрывает от отчаяния. Я только научилась справляться со своими кошмарами. Благодаря Алексу они практически прекратились. А теперь… все зря?

Четыре года в Лондоне. Элитный колледж. Абсолютная безопасность. Охранники с размером быка. Но главное — Алекс. Все зря?

Я ведь почти забыла эти кошмары, где темно. И я бегу, бегу…Онипоявляются из ниоткуда. Всегда мерзкие. Всегда большие. Не люди — отморозки. И каждый раз кричу, кричу, молю о помощи, только из темноты нет ответа. И каждый раз просыпалась не только от страха, но и от ненависти … нет, не к этим треклятым ублюдкам, а к людям — живым людям, самым близким людям, которые так и не отозвались, когда я молча кричала о поддержке.

Не отозвались…

Не отозвались..

Не отозвались.

Глава 5

— Алекс, нам надо поговорить…

Такие простые слова, которые в обычных парах произносятся, наверное, не раз и не два. Очень сложно их произнести… Я сама придумала те правила, на которых зиждятся наши отношения, а теперь сама же мучаюсь, давясь словами, звуками, мыслями.

Алекс не дает досказать. Я и не могу. Не готова. Как вообще можно быть готовой отказаться от самого дорогого в своей жизни?

Алекс — моя боль и мое же обезболивающее. Если его не будет, я выгорю, выцвету, я стану тенью от прежней Лики. Как доктора прописывают лекарства сроком «пожизненно» безнадежным больным, так и Алекс нужен мне, нужен всегда.

А сейчас я пытаюсь отказаться. Почти добровольно. Такое может совершить только человек, который хотя бы верит, что справится без своей спасительной таблетки. А у меня даже веры такой нет. Я не смогу без Алекса, не смогу…

Алекс знает меня лучше, чем кто-либо другой. И сейчас он не спешит вытирать мне сопли и гладить по волосам, а резче, чем я ожидала, прерывает мои попытки изъясниться.

— Так, стоп, Лика. Рот пока закрой. Я завариваю чай с ромашкой, ты успокаиваешься, и все расскажешь. Я могу тебя выслушать. Ты знаешь это.

Алекс уходит на кухню, а я остаюсь сидеть в кровати. Сама не замечаю, как вырывается вздох облегчения. Пусть небольшая, но отсрочка. Надо хотя бы нормально одеться, а не валяться в постели без трусов. Потираю ягодицы, которые до сих пор отдают жаром и ноют, но уже приятной болью и одеваюсь. Успокоение приходит не сразу, потихоньку. Главный шаг уже сделан — я начала разговор. Теперь главное не дать заднюю. Да даже если захочу соврать, Алекс не даст. Он чувствует меня лучше, чем я сама.

— Пей маленькими глоточками, горячо, — Алекс протягивает бокал с ромашковым чаем. Стоит рядом и терпеливо ждет, пока я допью хотя бы пол бокала.

Закрадывается крамольная мысль: а может, ну его? Ну не прилетит же Егор на самом деле сюда?

А завещание? Плевать. Никогда не мечтала стать наследницей состояния, не умела пользоваться благами, которые мне полагаются и даже поперлась как-то работать официанткой в бар, чтобы держать деньги, заработанные собственными руками. Конечно, это продолжалось очень недолго — отцу очень быстро настучали его же псы о том, где пропадает дочь вместо того, чтобы готовиться к поступлению в колледж.

Так не хочется терять ощущение вот такого счастья, что я все же решаюсь идти на попятную. Алекс уже пару раз ободряющими касаниями пальцев показал, что готов выслушать меня. Пока я пила чай, мне удавалось игнорировать его приглашения к разговору. Но невозможо бесконечно тянуть, пора бы, пора... Я никогда не лгала Алексу. Как же сложно...

— Давай, девочка, что тебя тревожит, рассказывай.

Теперь сложно не только говорить, но даже поднять глаза. Он никогда не простит ложь. И это будет уже совсем другое расставание.

Храбрюсь, поднимаю взгляд, смотрю прямо в глаза и… выпаливаю самую тупую фразу на свете:

— Я тебя люблю…

Глава 6

Вот что я ожидала, произнося эти слова? Ну точно не ответное «Малыш, я тебя тоже». Правила обозначены давно. Мы нужны друг другу. Полагаю, Алекс мне нужен больше, чем я ему. Но это не про любовь. Это не может быть любовью. Ляпнуть про чувства, только чтобы не говорить про настойчивое приглашение Егора, потому что струсила, потому что отчетливо почувствовала, что если поеду — обратной дороги не будет, и Алекса тоже не будет — как глупо!

Так глупо, что хочется спрятаться, а главное — быстрее спрятать глаза. Но вместо этого смотрю — прямо в глубину его глаз.

— А ты, Лика, храбрая девочка.

В горле сухо. Голос начинает подводить. Перед тем, как произнести фразу, приходится сглатывать слюну.

— П-почему?

Я действительно не понимаю почему. Разве такая должна была быть реакция?

А какая должна была?

Алекс способен на понимание. Он понимает меня лучше, чем я себя. Алекс бесконечно заботлив. Да, строг, иногда до страшного строг, но это тоже оборотная сторона его заботы. А любовь… обычно-ванильная точно не про него.

Наверное, я должна была извиниться, одеться и уйти. А ударилась в расспросы. Зачем? Чтобы еще дольше продлить свою агонию?

Алекс мягко берет мой подбородок и проводит по нему пальцами. Зачем? Я и так на него смотрю, как кролик, которого сейчас проглотит змея.

— Так что ты хотела сказать мнена самом деле?

Я сейчас честно завидую кроликам, которым не надо ничего отвечать. Змея их молча глотает и переваривает. Я не против такого варианта. Вот на данный момент — точно не против.

Только Алекс не глотает. Я не знаю, как это происходит, но за пару секунд он становится другим — холодным, жестким, равнодушным, наказывающим. От одного голоса по моей спине стекает капелька пота, а ведь он даже не ругается и не угрожает:

— Лика, ты мне расскажешь, что ты хотела сказатьна самом деле?

Начинаю ненавидеть себя за то, что обмякла. В чем проблема сказать: «Прости, я улетаю на Родину на неопределенное время. Пожалуйста, дождись меня, не бросай меня. Ты мне нужен»? Однако проблема есть. Алекс не будет ждать. Мы никогда не давали друг другу ни клятву верности, ни каких-либо обещаний.

В голосе Алекса я слышу ноты нетерпения. Но молчу. Молчу, потому что всю ответственность за ситуацию переложила на Алекса. Как он решит — так и будет. Выгонит за обман и недоверие — так тому и быть. Приду к себе, поплачу-повою, соберу вещи и уеду домой.

А обнимет и прижмет к себе… — все равно как прежде

— Лика… я ведь не убрал ремень далеко, тебе было мало сегодня?

Вот теперь я точно и отчетливо слышу угрозы в голосе Алекса, и что не шутит — тоже знаю. Только на этот раз не будет последующей заботы, он не пожалеет, не обнимет. Потому что между нами будет — ложь.

А я так не могу.

Только представлю, как я остаюсь одна с болью, сердце начинает заходиться, полной грудью не могу вздохнуть. И как я ненавижу себя в эту минуту, почти как Егора с его телефонными звонками и сообщениями. Хочу дотянуться до Алекса хотя бы пальчиками, только чтобы знать, что он тут, рядом, со мной, но… натыкаюсь на лютый холод.

Грудь сдавливает тисками. Комната начинает плыть. Но я успеваю сказать:

— Папин помощник… его телохранитель… он звонит… пишет… Мне надо поехать туда…

Чувствую руку Алекса, он слегка сжимает мою ладонь. Его ободрение придает силы, мир снова становится устойчивым. И я делюсь с главным своим страхом:

— Но это будет не на десять дней как тогда, когда я уезжала на похороны. Боюсь, будет намного дольше.

— Ты справишься…

— Без тебя?

— Без меня. Ты знала, мы знали, что играть по нашим правилам вечно не получится. Значит, пришла пора прекращать игру.

Мне не обидно, что Алекс называет наши отношения игрой. Это — правда. Это игра, которую мы создали. И где-то в глубине души я знала, что если всегда играть — получу лишь суррогат жизни.

Алекс чувствует, как в данный момент нужны его объятия, загребает в охапку, резко, жестко, напористо, как умеет только он. Тихонько ойкаю, так как резкие движения вызывают сладкую боль в отшлепанных ягодицах. Но сейчас даже ремень на стуле вызывает не страх, а грусть. Не будет больше ничего. Ни боли, ни сладкой ласки после нее. И я бы может слегка, а может, и не слегка погрузилась в пучину горести и утраты чего-то важного, но Алекс зарывается в мои волосы и необычным для него тихим голосом шепчет:

— Было сладко слышать от тебя слова «Я люблю тебя», даже если мы оба точно знали, что это ложь. Моя девочка, иди в жизнь, прекращай играть. Если будут серьезные проблемы — я к твоим услугам. Но играть мы больше не будем, Лика.

Глава 7

Легкая курточка, теплые штаны, спортивная сумка — моя подготовка к отъезду не занимает много времени. Билет заказан онлайн.

Еще совсем немного времени я могу позволить себе побыть слабой, во всем полагающейся на Алекса хрупкой девушкой — он все ж отменил все свои дела на сегодня, чтобы проводить меня. Алекс не мог поступить иначе. Еще с вечера он строго-заботливо расспрашивал, все ли я положила, куда я еду, во сколько посадка, кто меня встретит, когда планирую обратно…

На половину вопросов у меня ответов не было.

Зато была вселенская грусть.

Еду туда, где никто меня не ждет, Егор — не в счет, я ему нужна для каких-то дел, для каких — он посчитал себя вправе не отчитываться и не ставить меня в известность. Зато, судя по бесконечным звонкам, требовал немедленного прибытия. Полагаю, это как-то связано с завещанием отца. До его официального оглашения есть два месяца, а значит, согласно моей логике или интуиции, как минимум столько времени я буду находиться в этом городишке.

Я бы хотела жить в не слишком шикарном отеле в трех шагах от нашего особняка — но, естественно, буду жить в доме отца. Называть его своим домом не хотелось. Дом — это где тепло и уютно, где тебя ждут. Смутные воспоминания об уюте иногда прорывались сквозь толщину лет, которые сделали все, чтобы я забыла это трепетно-теплое чувство.

Наверное, уют — это запах булочек с маком и корицей. Он едва уловимый, почти забытый и ускользающий из памяти с каждым прожитым днем. Уже лишь одна маленькая нота аромата притягивает к себе, к ней примешивается смех родного человека, но и он уже почти не слышен.

Поверх этих воспоминаний наложены другие, страшные. Это уже не смех, а какой-то шепот, описать который очень сложно. Он иррационален, он ненормален. Но он приходит, проникает в мою комнату и зловеще напоминает:

— Надо спасаться, Лика, нас хотят убить. Твой отец хочет нас убить…

Может, то был просто детский кошмар? Просто нормальные дети боятся монстров под кроватями, а я… вот такого вот шепота.

Страшное всегда резче, глубже оставляет след. Поэтому чувство страха сохранилось в душе более или менее ярко и я и при жизни как могла сторонилась отца.

Даже приехав на похороны отца, я дома старалась быть как можно реже. Благо, тогда я могла позволить себе ночевать в отеле, подавая это под соусом печали и скорби по поводу утраты близкого человека. На самом деле я горевала мало, ненормально мало. И даже с каким-то исступлением про себя повторяла:

— Ты же хотел сильную дочь, вот она я, папа.

Словно мстила за то, что заставлял быть сильной. Мстила мертвому, потому что с живым с ним мне было бы не тягаться.

Похороны кстати были яркие, пышные как того заслуживал отец. Наверное, заслуживал. Он хорошо разбирался в жизни, в людях. Умел находить себе верных помощников. Егор так вовсе верным псом был. Кстати, вот его-то на похоронах не было, понятия не имею почему.

Мое участие тоже было минимальным, я принимала соболезнования, отвечала, общалась с местными журналистами. А кто был главным организатором — так и не узнала. Скорее всего, все было предусмотрительно запланировано и даже оплачено отцом заранее.

…У меня есть несколько минут еще здесь, сегодня, в аэропорту, чтобы побыть слабой, зависимой, хрупкой. А потом самолет доставит туда, где слабость не прощается. И Алекс — как всегда! — отлично меня понимал. Строгий взгляд, от которого я млела и тут же собирала себя в состояние взрослого человека, не позволял совсем растечься лужицей и предаться тихой истерике, хотя, что тут скрывать, хотелось. Крепкая ладонь, что сжимала мою руку, успокаивала, убаюкивала мой внутренний ураган.

— Мне страшно, — шепчу ему.

— Ты сильная, — отвечает Алекс, от чего кривлюсь. Самое ненавистное слово, самый ужасный комплимент.

Потому что все годы рядом с отцом я имела право быть только сильной. Когда мои подруги играли в куклы, прыгали на кроватях, устраивали пижамные вечеринки и дрались подушками, я училась быть сильной и выносливой. Спорт, режим, дисциплина — это три кита, три основы,

Тогда мое спасение было близко — на расстоянии чуть дальше вытянутой руки. Но рука дрожала, и я не смогла, я даже не попыталась схватить нож, чтобы воткнуть его в сердце или пырнуть в живот тех ублюдков, что посягали на мою честь. Как животное на заклании, я молча терпела все, что они вытворяли — не со мной, а с моим телом. Меня, моей души словно не было в этот момент. Я как будто бы просто молча смотрела со стороны на разыгрывающуюся в моей жизни кошмарную трагедию, чтобы потом вновь и вновь вспоминать эти грязные картины и убеждаться: я не достойна жалости.

******

Глава 8

Вопреки ожиданиям, родной город встретил довольно приветливо. От аэропорта до нашего городка езды минут сорок, и все эти минуты я впитывала в свое сердце скромные краски природы, едва начинавшие забываться и вновь пробудившиеся воспоминания и прислушивалась к собственным ощущениям. Прислушиваться к себе — этому я тоже научилась за последние пару лет, начитавшись научно-прикладных книг по психологии.

— Учитесь отслеживать свои эмоции и ощущения в теле. Ваш мозг может вас же обмануть, даже эмоции могут обмануть, но тело не обманет — всегда слушайте ваше тело, — наш преподаватель по психологии в колледже не раз повторяла на лекции, словно прописную истину, эти слова.

И вот сейчас я весьма отчетливо обнаруживала у себя разнобой.

Как бы я не хорохорилась, что не хочу возвращаться в родной край, единственной ассоциацией с которым являлся страх, что-то теплое шевелилось в душе.

Начало апреля встретило меня не буйством красок, а еще достаточно холодным ветром; освободившейся от снега, но еще не покрытой зеленым ковром землей; небом, жаждущим освободиться от покрывших ее темных свинцовых туч и торжествующим, едва лучам солнца удавалось пробиться сквозь них и одарить мир своим добрым теплом, и тут же вновь оказывающейся во власти мрачных сил. Не совсем романтично, да и я не герой литературы эпохи романтизма, чтобы мое мироощущение составляло тандем с природой. Я, скорее, блудный сын, простите, дочь, а может, даже похуже. Тот вернулся в отчий дом по собственной воле, правда, когда жизнь прижала хвост, но по собственной, а я — почти по принуждению.

И все равно даже вот такая природа за окном пробуждала какие-то приятные чувства, которым очень сложно было придумать название в одно слово. Наверное, все-таки удовольствие, радость. Радость от того, что все это — мое, родное, и оно — вот, рядом бери, трогай, ощущай.

Что касается языка тела, оно вот этой вот радости не разделяло вообще. Наоборот, живот скручивало, будто хотелось в туалет, а в горле сидело неприятное чувство, похожее на тошноту. Мне даже на секунду подумалось, что я где-то траванулась, но стоило подумать об Алексе, о своей квартире в Лондоне, как все симптомы отравления резко уменьшались.

Вздохнув, я решила, что пора набрать тех немногочисленных людей, которым стоило узнать о моем приезде.

Теплое «Добрый день, Алекс. Я приехала. Еду в такси до дома отца. Спасибо, что проводил. Всегда жду и скучаю. Твоя Лика» Алексу.

Короткое «Привет. Я приехала» Егору.

Чуть длиннее было сообщение для брата. Сводного.

Последние два сообщения были проигнорированы, вернее, их пока не прочитали.

А Алекс… Я знала, что такое выходящее за рамки дружеских нот сообщение его не обрадует, но позволила себе такую выходку. Возможно, потому что он далеко, и при все желании не сможет отчитать и наказать за нарушение устной договоренности о наших отношениях. А возможно, потому что очень хотелось тепла, и он был единственным, кто мог бы мне его дать.

Но в моем мире для меня тепла не было.

Ни дома.

Ни на улице.

Ни в сообщениях.

Было только предчувствие хаоса. Оно еще больше холодило и играло на нервах, словно мелкий комар, невесть где жужжащий, когда ты пытаешься уснуть.

* * *

Глава 9

Егор

— Алло, слушаю, — говорю, прижимая телефон плечом к правому уху, одновременно хватая чистое полотенце и спеша в душ.

— Привет, дружище, просыпаешь свой выходной? Думаю, дай разбужу тебя.

Оказывается разбудить меня в 9 утра решил Тимур.

Ну да, у меня же куева туча свободного времени, чтобы спать до обеда, но Тимуру это не объяснить, он и в рабочее время просыпается с трудом и частенько опаздывает. Местный харизматичный раздолбай в нашей компании. Скорее всего, это он еще только стянул с себя одеяло, чмокнул очередную блондинку или рыжулю в своей постели и потянулся за телефоном. Я же в настоящий момент успел потягать железо после небольшой кардионагрузки и мечтал попасть в душевую кабину смыть пот и дать расслабиться мышцам, а не трепаться попусту.

— Так, я прям вижу твои раздувающиеся ноздри, Сычев, не трачу твое драгоценное время, сходу скажу: не просто поболтать звоню. Давай в баню с нами. База отдыха «Улитка», пара десятков километра с выезда из города, ну ты знаешь. Я скоро буду там.

М-да. Вообще-то неплохое предложение. Потому что неопределенность в последние недели упорно давила на нервы, а баня и березовые веники определенно имеют целебное воздействие на тело и душу.

— Думаю, соглашусь, Тим. Выеду через час, через полтора буду на месте. Завтра — на объекте, так что я без алкоголя и тебе советую так же.

Знаю, что Тимур не любит мои нравоучения, почти так же, как и я его подколы, поэтому нажимаю «отбой» и иду в душ и завтракать.

Несмотря на название, «Улитка» была местом, где обслуживали быстро, дома А-конструкции выглядели презентабельно, бани рядом с домами отличались чистотой и комфортом, для шашлыков все было в наличии.

Вопреки моей просьбе, Тимур захватил и коньяк, и вискарь.

— Тише, тише, — улыбается он, видя мой недовольный взгляд. — Тебе никто не предлагает. Скоро Вадим и Кир подъедут. Они не такие зануды, как ты. Работа у него! — насмешливо качает головой друган, с которым мы знакомы почти со школьной скамьи.

Пока ждали Вадима и Кира, Тим опрокинул в себя немного виски и закусил копченым мясом. Заходим в парную, пока он совсем не опьянел.

— Ты зачем Марианну-то обидел? — спрашивает Тимур, с наслаждением подставляя спину под веники.

— Я ее не обижал. Она прекрасно знала мое отношение к женщинам, прекрасно знала, что рано или поздно будет именно такой финал.

Спина Тима красная, он кряхтит от удовольствия. Но,

— Не-ет, она поверила, что у вас особые отношения, что ты ее любишь. Не, последнее, конечно, громко сказано, но девочка поверила, что ты ее ценишь, что она тебе нравится.

Не вставляю ответные реплики, на трезвую голову Тиму и в голову не пришло бы обсуждать наших баб. А так — пусть говорит, что взять с человека, когда вместо него говорит не мозг, а выпитый виски.

— Такая женщина! — мечтательно произносит Тимур. — Мечта, а не Марианна! Я б на руках носил, каждый день кофе в постель приносил, серенады бы пел…

— Не все женщины такое любят, — хмыкаю, не удержавшись в ответ.

— А что любят? Деньги?

— Некоторые — да, а некоторые твердую мужскую руку и надежное мужское плечо, а не хлюпика с миллионом алых роз и рукой, что тяжелее кисточки не поднимала. Давай-ка дружище, с тебя хватит, был бы трезвым, я б еще раз прошелся по твоей спине.

Выхожу из парной вслед за Тимуром, подталкиваю в нужном направлении, дергаю за веревку и наслаждаюсь ором друга, которого окатило ледяной волной.

— С-сука ты, — беззлобно улыбается друг. — Я аж протрезвел.

Пока мы вытираемся, разводим костер в мангале, приезжают Вадим и Кир и еще один малый, кого прихватили, видимо, в последнюю минуту. Приятная компания. Не могу назвать себя душой вечеринок и посиделок, всегда был слишком диковат и угрюм для этого, но в этой компании именно душа отдыхала. Я даже про время забываю и хватаюсь за телефон, только когда часы показывают шестой час.

«Привет. Я приехала» — сообщает номер, которому я уже устал долбить в последние недели: давно привык, что мне отвечают сразу и выполняют сказанное гораздо быстрее.

Эта девочка умеет играть на нервах. Даже сейчас я будто чувствовал усмешку в сообщении. Три слова. Она соизволила написать три слова! Никаких расспросов про компанию отца, ничего про его могилу, только равнодушное «Я приехала». Холодная бездушная тварь, неспособная на любовь, не приученная к уважению. Игнат Родионович мастерски скрывал свои эмоции — бизнес обязывал. А эта избалованная дрянь просто разучилась чувствовать.

Я трижды обливаюсь ведром холодной воды, чтобы остыть — изнутри остыть, сука, а не снаружи. Мне надо остыть, чтобы не напугать ее.

Собираюсь в город. Заеду домой к Игнату Родионовичу. Посмотрю в глаза этой твари. Оповещу о воле отца. Сделаю так, чтобы она согласилась на этот фиктивный брак. А потом я научу ее уважению и вежливому общению с людьми. У меня люди быстро учатся.

Глава 10

Что-то меня триггерило в этой Лике, триггерило давно и надежно. Может, зависть? У нее с детства — шикарный дом, куча бабла, репетиторы какие пожелаешь, но главное — отец. Колоссальная разница, если сравнить с моим детством. Детский дом, пробел с мутными фрагментами-картинами вместо детства, бесконечная борьба за выживание и усвоенный урок — побеждает сильнейший. Сначала урок был усвоен в прямом его значении. Я учил прогрызать себе путь при помощи физической силы. Это возможно настолько, чтобы позволить себе хорошо питаться, снимать нормальную квартиру и хорошего спортивного тренера. Продвинуться дальше можно было только одним путем. Бои без правил.

— Ты должен быть мне благодарен за то, что даю тебе шанс. Крепких ребят хватает. Куча ребят покрепче тебя, яна нихмогу поднять бабло, могуимдать путевку в жизнь — в лучшую жизнь, — уже не в первый раз подходил ко мне Сако.

Я мечтал стать как он. Вернее, нет, таким, как он стать я точно не хотел, а вот жить как он — в шикарном доме, отдыхать в лучших курортах на просторах нашей Родины — Сако не говорил почему, но он был невыездным — я бы хотел. Покоя не давали слухи о том, что связываться с Сако — себе дороже. Потому и второй раз ответил:

— А чё на мне-то решили поднять деньги? Поднимайте себе на тех, кто крепче.

— Слышь, пацан, ты дерзить дерзи, но меру знай. Всякое в жизни, знаешь ли, случается с теми, кто обижает Сако. Даю тебе последний шанс. Вечером мои ребята отправят тебе адрес, приходи, посмотри, авось торкнет, что это твое, за ум возьмешься, жить как человек начнешь, — предупредил тогда Сако.

И я решился. Даже не было интересно, как ребята Сако нашли меня. Только они не только отправили адрес, а подъехали вечером на машине, адрес устно сказали, добавив: «Десять минут на сборы. Едешь с нами».

Клуб «Дикий Сако» был наполнен гулом голосов и запахом пота. Мерцающие огни, тени, танцующие на стенах, казались живыми. Зло казалось живым. Я взглянул на октагон. Пытался примерить ситуацию на себя. Смог бы я дать достойный отпор, стоя вот так же, в эпицентре ярости, подначиваемый криками толпы, жаждущей жестокости и крови? Согласился бы стать питательной средой, взращивающей зло? То, что в клубе Сако честность и честь — пустые, не наполненные смыслом слова — знали все. Зато Сако давал другое — крови и зрелищ.

Я наблюдал за поединком, который только начинал разворачиваться. Бойцы обменивались ударами, каждый звук отдавался в ушах, растекался по венам. Крики зрителей смешивались с хриплыми звуками дыхания бойцов. Толпа ревела, ликовала, хотя точно знала: один из бойцов выйдет из октагона на своих ногах, а второго вынесут, и хорошо, если будет оказана медицинская помощь. Здесь нет места жалости. В мире Сако нет жалости, нет сострадания, нет помощи к тем, кто слабее..

Хотел бы стать частью этого мира? Вряд ли. Слишком высока цена. Я, быть может, тоже не особо высокого мнения о своей жизни, но так дешево продавать ее не хочу.

Толпа взревела, когда второй боец схватил своего противника за шею и бросил его на землю. Удар о пол раздался как выстрел. Жестокий спектакль только-только разгорался. Пора было уходить.

— Не понравилось? — услышал я в этот момент.

— Не совсем мое. Передайте Сако, что я отказываюсь. Много чего наслышан, извините. — Я спешил уходить, мне это место не понравилось и то, что сейчас кто-то из людей владельца клуба докапывается до моих предпочтений, серьезно действовало на нервы.

— Сам передай. Сако — слишком мелкая и очень неприятная пташка, чтобы я к нему с передачками ходил..

Оказалось, что мой неожиданный собеседник вовсе не человек Сако. Я с интересом взглянул на высокого мужчину, на вид он был старше меня лет на двадцать.

Свет искусственного факела осветил его лицо.

— Игнат Родионович, — протянул он мне свою руку. — Неприятное

Глава 11

В дом Игната Родионовича я стал вхож далеко не сразу. Он умел угадывать людей, интуитивно чувствовал, кто достоин доверия, а кто крыса, но проверял всех. И я довольно долго, наверное, около года проходил эту проверку. Был мальчиком на побегушках, но учился. Он стал для меня неким маяком. Вот на кого я хотел быть похож. Про жену не спрашивал — тема-табу, был предупрежден сразу. А мелкий неуклюжий, худой как щепка подросток-дочка вызывала скорее раздражение.

Мне казалось, она делает все назло отцу: опаздывала на завтраки и ужины, прогуливала школу, отвечала невпопад дорогущим репетиторам, о которых я в ее возрасте даже мечтать не мог.

Правда, года через два-три, когда я уже был частым гостем в их доме и даже арендовал квартирку недалеко, убедился, что и эта будущая стерва умеет чувствовать и проявлять сочувствие. Я тогда пришел домой около восьми вечера. Она стояла возле моей квартиры, пряча что-то в куртке.

— Чего тебе?

— Вот, его зовут Малыш.

Она раскрыла куртку и оттуда показалась смешно-уродливая голова пищащего котенка.

— Мне он зачем? Или погладить принесла? Не люблю кошек, зря старалась.

Я разговаривал с ней нарочно грубо. Всегда. Потому что ее повадки, факт того, что не понимает какое это счастье иметь отца, который тебя любит — бесил неимоверно.

— Его обижали хулиганы. Еле отобрала. И в ветеринарную клинику ездила с ним. Ему нужно тепло и покой.

Какая-то теплота относительно ее в груди шевельнулась, но это было очень, очень незаметное движение.

— Ну так неси к себе домой и обеспечь там покой. Да и вообще пора тебе с мальчиками встречаться, а не с блохастыми животными возиться.

Подозреваю, что я достаточно чувствительно уколол подростка насчет личной жизни, не было в ней никакого шарма, ни намека на харизму, чтобы мальчики пубертатного возраста зарились.

Но Лика сделала вид, что не слышала последние слова и ответила только на первую часть реплики:

— Папа… не разрешает.

— Не разрешает или даже не спрашивала?

— Я спрошу. Потом. И Малыша от тебя заберу.

— Опять поругались?

Молчит.

Ясно все. Отец на работе целыми днями. Эта дура вместо поддержки опять какую-то пакость сделала и не хочет разговаривать с отцом. В последний год Игнат Родионович звал меня иногда на ужины, и я знал, как Лика умела просто на отлично испортить всем настроение. Мне было жутко неудобно за Игната Родионовича, руки чесались, как хотелось отвести за ухо куда-то на чердак, снять ремень и доходчиво объяснить правила этикета. Только Игнат Родионович словно был высечен из камня и никак не реагировал, и только если она переходила все мыслимые границы, отсылал ее в свою комнату и не разрешал выходить до следующего дня.

«Она растет без матери, да и хорошо, что без нее, там такая наследственность, мама не горюй; в доме нет женщины, если не считать приходящей домработницы, что ты мне прикажешь — бить ее еще? Подростковый возраст — перебесится, сама все поймет», — сказал он мне однажды, безошибочно прочитав все мои мысли по лицу.

Сейчас, с котенком в руках Лика была другой. То ли маску сняла, то ли наоборот — надела.

— Кошака оставляй. Присмотрю.

— Спасибо. Я … корм купила и лоток.

Зараза, знала, что соглашусь? Или еще к кому собиралась обращаться?

— Всё? Иди тогда. Отцу привет передавай.

Мнётся, затем добавляет:

— Можно… я завтра к Малышу приду? На пять минут?

— Помирись с отцом, Лика, потом придешь. Извинись перед ним, веди себя как нормальная девочка.

Словно ветер подул. Вмиг маска исчезла. Вернулась та противная Лика.

Приходила ли она потом к Малышу? Конечно. Стояла возле дверей. Ждала, когда я приду. Пару раз между нами состоялся нехитрый диалог.

— Помирились?

— Ты … ты его не знаешь. Он страшный человек. Я … уйду из дома, как только мне исполнится 18.

— Ты знаешь ответ. Нет между вами мира — нет Малыша.

А потом я на свою голову решил проверить, посмеет ли она зайти ко мне домой, если я «забуду» ключ, да и порадовать девчонку свиданием с ее Малышом захотелось.

Порадовал. Больше я ее вообще не видел возле своего дома. Лика воспользовалась моментом и сделала дубликат ключей. Подозревать неладное я начал только через неделю, а потом убедился воочию. Это, конечно, было очень трогательно, только девочка наступила на порог вседозволенности. И мы с ней очень мило поболтали. Так, что она вообще ко мне на глаза попадаться больше не решалась, а когда на их семейном ужине присутствовал я, вела себя как положено — как маленькая сопля, которая в жизни ничего еще не добилась, живет на денежки папеньки и потому ведет себя так, чтобы никого не раздражать.

Когда отношения с отцом снова обрели видимость нормальных, Малыш начал жить в их доме. Впрочем, мне там доводилось бывать довольно часто и потому прекрасно видел, как они оба меняются далеко не в лучшую сторону. Малыш превращался в шкодливого наглого кота, а Лика — в бездушную суку, которая практически совсем разорвала отношения с отцом вскоре после своего восемнадцатилетия.

Вот на ком должен был я жениться до оглашения завещания.

Глава 12

— Привет, — достаточно миролюбиво встречает меня Лика. Черные велосипедки обтягивают задницу, короткая футболка при движении позволяет увидеть полоску обнаженного живота. Наверное, зря обидел Марианну, если мозг начинает подмечать такие детали. Хотя, несомненно, Лика стала выглядеть сочнее, лицо уже не такое заостренное и глаза не выделяются огромными шарами в пол-лица. Не знай я ее характер, можно было бы назвать симпатичной.

— Привет, я зайду? — тоже достаточно осторожно и вежливо интересуюсь.

Пока чтоосторожно ипока чтовежливо.

Лика действительно держится дружелюбно, но кажется, ей неудобно видеть меня здесь. Скорее всего, хочет, чтобы я поскорее ушел. Да и было бы удивительно, если б встретила с распростертыми объятиями.

— Я поздно увидел твое сообщение. Надеюсь, ничего страшного, что не встретил тебя в аэропорту?

— Нет, нет, что вы Егор, конечно, нет!

Надо же, мы оказывается на «вы».

— Предлагаю оставить все как в старые дружные времена, я имею в виду, обращение на «ты». Идет? Как на Родине? Скучала?

— Егор, я … прости, не совсем понимаю цель вашего… твоего визита. Нам действительно надо вот так говорить по душам? Нет, мне не сложно, но… Я тоже… как бы устала немного. Хотела пораньше лечь спать. А давайте, я

Надо же, Лика уже почувствовала себя хозяйкой ситуацией. Однако ж, заграница меняет людей! «Мы разойдемся и не будем друг другу мешать» — не могу представить, чтобы прежняя Лика смела заявлять такое. Вернее, могла в порыве своего подросткового гнева, например, но вот так, вежливо, холодно, будто отрезая общение на годы вперед — нет, такое мне было бы сложно вообразить. Что ж, поднаторела девушка, стала не просто сукой, а вежливой, холодной, циничной Сукой с большой буквы.

— Лика, боюсь «не мешать друг другу» у нас не получится. Именно поэтому я и хотел, чтобы ты как можно быстрее прилетела в родной город.

— Понимаю, завещание, все такое. Я завтра же пойду к нотариусу. Обещаю, Егор! Понимаю, отец беспокоился обо мне, вы, как верный помощник, сочли нужным мне помочь, взять все под ваш контроль, все такое, но…

— "Ты"… на "ты", Лика, мы же договорились. Не думаю, что выкать в нашей ситуации будет уместно. Наоборот, мы, как бы тебе подоходчивее объяснить, наоборот, должны быть ближе друг к другу.

Как бы Лика не хотела, чтобы я ушел, прохожу внутрь дома, который не был запущен, будто и не пустовал почти пол года.

— Кстати, ты заметила, что к твоему приезду, о котором ты соизволила предупредить день в день, дома чисто, и в холодильнике и в шкафчиках есть варенье, консервы, соль, специи, конфеты?

— А? Да, спасибо, заметила, это тоже ты, Егор постарался?

— Я? Нет. А вот твой отец — постарался. Наверное, сначала жил надеждой, что перед смертью увидит тебя, обнимет. Потом — в надежде, что ты рано или поздно вернешься в отчий дом, распорядился, чтобы раз в неделю дом прибирался, и в доме всегда были продукты и конфеты. Понимаешь? Он надеялся, что ты вернешься и почувствуешь, что это — твоя родина, что это — твой дом, что рядом — родные могилы.

Я внимательно смотрел на Лику. Не хотел пропустить ни одной эмоции, ни одного, даже еле заметного движения души.

Но их не было. Я не ждал слез. Но даже ни один мускул не дрогнул. Только холодный бездушный взгляд. И тупой ляп:

— Очень мило. Я просто не люблю конфеты.

Сука! Не любит! Да она тырила эти конфеты с вазочки нещадно, а Игнат Родионович делал вид, что не видит. Да речь вообще не о конфетах.

Я уже сам готов был проклясть Игната Родионговича, потому что мысль о том, чтобы жениться на этой твари, делить с ней постель, совместные завтраки и ужины вызывало что-то сродни омерзению. Пора было прекращать этот противный цирк.

— А давай-ка мы с тобой, Лика, поговорим как взрослые люди...

Глава 13

Лика почти хорошо владеет эмоциями, по крайней мере старается. Например, сейчас она достаточно вежливо произносит:

— Да, конечно, проходите, Егор.

Что-то заставляет меня внимательно следить за ее интонацией. Девочка определенно вызывает интерес. Только пока сложно понять, к добру это или нет. Определенно, Лондон пошел ей на пользу. Вежливо-холодный этикет она знает на отлично. Но хотелось бы чего-то теплого, пусть злого, пусть недовольного, пусть бы начала ругаться за мою явку к ней в дом, тем более особую радость от созерцания моего лица она явно не испытывает.

— А разговор у нас действительно взрослый, Лика.

Отпиваю глоток чая, который она приготовила и себе, и мне. Вазочки с теми самыми конфетами на столе, вишневое варенье — вполне себе милая картина.

Лика не блефовала и действительно к конфетам не притрагивается. Маленькие глоточки чая, варенье на кончике десертной ложечки — всё.

— Лика, ты следишь за фигурой?

Вопрос будто бы застает ее врасплох. То, что он оказался более чем неожиданным выдает только резко дернувшаяся вниз по пути в ее ротик ложечка.

— Да. Нет. То есть все в пределах разумного.

— Раньше ты за стол не успевала садиться, тащила первым делом в рот вот эти конфеты. И только потом принималась за ужин. А сейчас даже с чаем не ешь.

— Думаю, не стоит сравнивать меня-подростка и меня-взрослую. Вы не находите?

Лика снова переходит на «вы». Я уже понял, что это признак того, что вопрос неприятен, потому даже не поправляю.

Лика берет сразу две конфеты, раскрывает фантик и сует мне в руку.

— Ешьте. Вы ж наверняка любили их, раз так внимательно следили за ними в моем детстве. Или следили за мной. Может, завидовали? Может, хотелось такого же папочку? Такой же дом? Столько же денег?

Сука? Еще какая! Провоцирует на ссору, чтобы избавиться от моего присутствия, показывает коготки. Браво, такую малышку-Лику я не знал. Но ее последние слова не способствуют благоприятному восприятию новости о нашем предстоящем браке.

— Я не ем конфеты, Лика. — Сую обратно ей в руку начавшие таять от тепла шоколадные батончики. — А еще никогда не зарился на чужие деньги. Еще я каждый день встаю в семь утра, люблю плотные завтраки, на выходные иногда езжу на рыбалку, по дому умею делать практически все, любимый цвет — синий, переходящий в черный. Мой день рождения — 22 августа.

— Очень интересно. Мне также рассказать о себе?

— Если посчитаешь нужным. И тогда я обязательно учту все, что ты скажешь. Например, если скажешь, что обожаешь ромашки, буду дарить тебе целую охапку ромашек даже в феврале. А если серьезно, — перехожу я к главному вопросу, — согласно завещанию твоего отца, мы должны заключить брак. В ближайшее время. И тогда наследство останется при тебе. Повторюсь, такова воля твоего отца. Я к этому не имею ни малейшего отношения.

В глазах Лики промелькнуло что-то злое, отчаянно-злое, но это была всего лишь вспышка. Дальше эмоции сразу утихли. Но слова были произнесены четко, сухо, внятно:

— Я ненавижу ромашки. Предпочитаю не завтракать дома. Любимый цвет — черный. Спать в своей постели люблю одна, точно также как терпеть не могу дома посторонних людей. Достаточно информативно, Егор?

— Более чем. Но все ж за ответом зайду через пару дней. Спасибо за чай, Лика.

Наш разговор мне не понравился. Лика не то, чтобы меня раньше любила, но относилась с каким-никаким почтением, словно бы признавая старшенство, что ли. Долбаные метаморфозы в ней мне не нравились абсолютно.

Уснуть у меня получилось только к рассвету и я, отменив все свои дела, поехал на кладбище к Игнату

На этот раз между нами было молчание. Что мне было сказать человеку, который всю жизнь только то и делал, что работал и воспитывал дочь? Что она даже не заикнулась о нем? Что передо мной стояла сука без сердца и эмоций? Что прежняя Лика доставала до печенок так, что хотелось ее отчитать и выпороть, а к этой… даже прикасаться мерзко?

Не знаю, слышал ли мои мысли Игнат Родионович там, на небесах, но впервые мне было по-настоящему жаль его. Только я знал, что Лика была смыслом его жизни. Его компания, дома, акции — все было для Лики, для ее счастливого будущего.

И, быть может, я бы даже понял ее, попытался бы понять, если бы она не только об отце не говорила. Произошло там что-то между ними, то, что знали только они, сильная обида съедала любовь к отцу, уступая место почти ненависти — попытаюсь понять, могу даже при ее желании помочь. Уверен, что выяснилось бы, что Игнат Родионович не такой монстр, каким она его себе нарисовала.

Но ведь она даже о Малыше не спросила!

Глава 14

Основы психологии я знаю. Что-то учил, читал, что-то зашло во время работы, в которой уметь считывать и предугадывать эмоции других являлось одной из составляющих успеха. Поэтому прекрасно понимаю, что со мной творится. Разобраться с Ликой, заключить фиктивный брак, продержаться год-два, мирно разойтись — вполне нормальный план действий, и мне было жизненно важно его осуществить по одной единственной причине — ради памяти Игната Родионовича.

Все происходящее я воспринимаю как нечто личностно значимое по этой же причине — Игнат Родионович был самым близким мне человеком.

Если бы его дочь была хоть толику похожа на него! Как можно жить с той, к кому испытываешь неприязнь. Притом раньше эта неприязнь была другого характера: царапала нервы, задевала за живое, требовала подчинить ее, но инструментов для этого (психологических, разумеется) не было. Теперь… мерзость. Это впервые увидев ее мой организм отреагировал чуть странно, словно на желанную женщину, теперь, воспринимая ее только как противного жука, которому неведомо чувство благодарности, родства, даже давить не хотелось. Так, пнуть ботинком, чтобы наши пути никогда не пересекались.

Вместо этого я должен искать пути брачного воссоединения. Смешно, ей-Богу.

Нельзя так насиловать себя. Вредно для здоровья. Надо бы уйти подальше и все. Воспринимать ситуацию хладнокровно. Я даже попытался объяснить это Игнату Родионовичу тогда, на кладбище. Ни хера не получилось, естественно. Чувство долга и все такое...

Поэтому позвонил Лике, обещал прийти к шести, купил охапку ее нелюбимых ромашек — пусть будет маленькая месть с моей стороны — и позвонил в дверь.

— Егор, проходи, я поставила чайник, скоро закипит.

Вот она — Лика, приподносящая сюрпризы, встречает, будто родного. Вживается в роль? Все-таки поняла, что без папочкиных денег никуда? То-то!

Мы пьем чай, на минутку даже перед глазами вспыхивают картины прошлого. Кажется, Ликин отец вышел только на минутку и сейчас вернутся.

— Лика, вспоминаешь об отце?

Ей не нравится вопрос. Но она не перечит. Просто мило уходит от ответа.

— Мне тоже кажется, что он скоро вернется. И одной в большом доме тоже как-то страшновато. В Лондоне я не привыкла к роскоши. А здесь… все слишком большое, богатое, холодное.

— В нашу прошлую встречу ты говорила, что не терпишь в доме чужих людей…

— Но как оказалось, мы не чужие. Ты вроде бы на свадьбу намекал.

Было бы грубостью подчеркнуть, что свадьба фиктивная, поэтому мягко поправляю:

— Свадьба-не свадьба, но расписаться мы должны.

— Я согласна.

Я согласна? Вот так просто? С удивлением отмечаю, что испытываю нечто вроде разочарования.

Вообще происходящее вызывает ощущение нереальности. Не так должна была говорить Лика. Не так я должен был приходить сюда. Не для таких фиктивных игр я служил Игнату Родионовичу.

Все не так.

Все неправильно.

Несмотря на то, что все было уютно, тепло, даже мило, где-то в глубие луши и сознания обстановка восприималось мной как удручающая. Так бывает, когда ты охраняешь клиента, и на первый взгляд все безопасно, все под контролем, и только внутренний голос говорит, что вы — под прицелом. И срочно надо искать врага, потому что он — близко.

— А мне надо подумать… — бросаю я слова почти на автомате. Что это? На что я хотел спровоцировать Лику? Не знаю, но наблюдаю за ней.

— Егор! — голос Лики резок, недоволен. — Ты говорил, что разговор для взрослых. Что за детский сад?

— Кстати, о детском саде. А ты случаем не стырила мои ключи и не сделала дубликат?

— С чего бы мне это делать интересно?

— Не знаю, может, Малыша хотела увидеть. Я его кстати еле нашел после смерти Игната Родионовича.

Ей плевать. Ей абсолютно плевать на Малыша. Это так внятно читается на ее лице. Я верю, что ей на отца похрен, но Малыша-то она любила, он-то ей ничего не сделал. Тогда, подростком она переступила через себя, сделала немыслимое, чтобы только видеть его. А сейчас делает вид, что забыла про случай с ключами?

— Я бы никогда не стала бы воровать твои ключи только чтобы увидеть кота.

— Кошку, — поправляю я ее. Просто хочу проверить одну теорию, которая забралась в мою голову вот только-только.

— Ну да, кошку, — соглашается Лика, проглотив наживку. И нервно кусая губы направляется в сторону раковины. Только никакой Малыш не кошка, а наглый разжиревший кот. Поэтому в два счета оказываюсь прямо позади нее и, развернув к себе лицом, аккуратно хватаю за горло.

— Два вопроса. Отвечаешь честно и быстро — остаешься жива. Где Лика? И кто ты?

Глава 15

Лика — не Лика, конечно, а та, которая хотела себя выдать за нее — инстинктивно пыталась ослабить хватку. Бесполезно. Поблажки только после того как выйдет на диалог.

А ведь неплохая актриса. Я поверил, мои аплодисменты! Жалко, что мы с Ликой редко виделись, тогда было бы гораздо сложнее провести меня. А сейчас — она просто попалась на Малыше.

— Мне еще раз повторить вопрос? — усиливаю хватку. Вот теперь точно в глазах плещется страх. Кивок головы в сторону — как знак «нет, не надо повторять». Отлично. Начинаем понимать друг друга.

— Я… меня зовут Света…

Моя хватка чуть ослабевает, давая возможность более спокойно дышать

— Чуточку быстрее, Света, тебе самой понравится исповедь, с каждым словом дышать станет легче. — Снова усиливаю хватку, наглядно демонстрируя, что только диалог открывает доступ к воздуху.

— Я… не так уж много знаю. Он заплатил пол-лимона, сказал, работа не трудная, на пару месяцев. Просто надо немного изменить внешность, внимательно изучить сценарий и играть роль зажравшейся девчонки богатого папочки, с которым были нелады.

— Достойная оплата за достойный труд…

Света пытается выдавить из себя слезу:

— Вы не понимаете! У меня мама болеет, и сестренка одна…

— Давай по делу, — прерываю я ее. По роду своей профессии таких как Света я встречал часто. И все идут на преступления либо ложатся под тушку богатого извращенца исключительно, чтобы помочь родителям, сестрам или детям — прямо повально святые.

— Я не знаю, что говорить. Я мало что знаю. Клянусь вам! Я учусь в театральном. Просто однажды после занятий подошел мужчина, молодой, с очками, был в маске медицинской, поэтому внешность тоже точно описать не смогу. Мы виделись только пару раз. И всегда был в маске. Может после пандемии страх остался, откуда я знаю, какие у него причуды, поэтому сомнений никаких не возникло. Выглядит он лет на тридцать. Предложил заработать. Я подумала, что-то вроде аниматора, только для взрослых. Ну а что? У нас некоторые девочки так подрабатывали. Это ж не только детишки радости и сказки хотят. Богатые пожилые дяденьки тоже хотят поразвлечься с феей, Золушкой там. У каждого свои причуды…

— Не отвлекайся и не оправдывайся, Света. По делу.

На самом деле мои губы скривились от отвращения.

— Мы зашли в кафе. Он рассказал условия. Извините, конечно, но полмиллиона на дороге не валяются. Даже спать ни с кем не надо было.

— Как он представился?

— Майкл. Но это совершенно точно не его имя. Он русский. И акцента никакого не заметила.

— Цель, мотив поступков?

— Вы думаете, он мне заплатил пол-лимона, чтобы потом объяснять каждый свой поступок?

— Хорошо, верю, что не знаешь. Где Лика? Настоящая, разумеется? Любая информация о ней?

— Так я же говорю: он мне — бабки, я — исполняю все без вопросов.

— Как вы выходите на связь?

— Примерно раз в два дня он мне звонит. Номер не определяется.

— О моем предложении про фиктивный брак ты уже передала, так?

Света кивает головой, выражая положительный ответ.

— Итак, Света, давай рассуждать, что мы имеем. Начнем с тебя. У тебя непыльная работа, полмиллиона рублей. Ты не глупая девочка, и понимаешь, что соглашаясь на такие деньги и незаконные действия, практически подписываешься, что твоя жизнь ничего не стоит. В случае опасности тебя пристрелят первой или срок мотать на зоне тоже будешь ты.

Лицо Светы корчится, словно от боли, но я продолжаю:

— Далее — этот Майкл. Ему нужны Лика и ее наследство. Пока завещание не оглашено, она точно нужна ему живой. Ты — спорный вопрос, но пока играешь главную роль в спектакле, с тобой считаются и более или менее оберегают. Ну а далее я. Мне нужна Лика и чтобы она получила сполна то, что завещал ей отец. И теперь я — твой режиссер. Я буду писать твой сценарий, а ты будешь играть роль. По моим правилам, Света, понимаешь?

— Д-д-да. А я вам нужна живой? Точно?

— Я не убиваю просто так людей. Но и терпением не отличаюсь. Поэтому до первого серьезного косяка — да, живой. О том, что твои звонки и передвижения будут отслеживаться — говорить лишнее?

— Д-да.

Голос Светы дрогнул, но она продолжила вопрос:

— А вдруг он заподозрит что-то неладное и …убьет меня, несчастный случай, все такое?

— Тогда это послужит уроком всем, кто ради полмиллиона соглашается на сомнительные сделки. Только и всего.

Глава 16

Лика

Это было очень волнительно, скорее, даже страшно заходить в наш дом. Здесь много всего было — и хорошего, и плохого, чаще — среднего. Когда приезжала на похороны отца, я здесь была не одна, а среди народа, а ночевать и вовсе не оставалась. Сейчас никого не было. Большой и пустой дом. А ведь как мы радовались, когда переезжали сюда. Точнее, я толком не помню как, но то, что радовались — точно.

А потом пошли перекосы. О-очень большие перекосы. Папа начал пропадать на работе днями и ночами. Я ждала, когда он найдет время прийти посидеть на ночь перед сном. Я понимала, что надо потерпеть, что вначале всегда сложно, а потом «я уже буду крепко стоять на ногах и буду только ваш, девочки» — я понимала его.

И было много денег. Резко стало много игрушек, каких-то украшений. И также резко исчезли привычные ароматы булочек с корицей. Меньше стало улыбок. Больше стало тревоги. Я не понимала откуда это, я была ребенком, но я питалась этой тревогой вопреки своему желанию.

Моя мама была самой красивой на свете. Она была такой мягкой, с длинными вьющимися волосами, с зелеными глазами. А голос… словно колокольчик звенит. Не мама, а Фея разговаривает. Конечно, этот образ был в моем воображении. На самом деле я ее не помнила вообще. А фотографий дома папа не хранил. Все разговоры на эту тему пресекались довольно жестко.

Неспешно прохожусь по комнатам. Дом не запущен. Даже пыли почти нет. Значит, кто-то приходит убираться? По привычке лазаю в холодильник, по шкафчикам — на самом деле кажется, что меня здесь ждали. Любимые конфеты с пчелкой на обертке. По привычке разворачиваю фантик и одна конфетка тут же оказывается у меня во рту. Вкуснотища!

Прохожу в папин кабинет. Когда была маленькой, мне не разрешали туда заходить, будучи подростком пару раз заходила. Не увлекло. Не понравилось. Папа очень не любил, когда прерывали его за работой. Вслух не говорил, но на лице все было написано большими буквами.

Почему я пошла в папин кабинет? Не к себе в комнату, где вечерами напролет читала книжки или отгораживалась от мира наушниками и любимой музыкой, которую отец не понимал и не терпел. Не в гостиную, которую очень любила, особенно когда приходили редкие гости. Не в подвале, где стоял бильярдный стол.

Возможно, я скучала по отцу. Конфетки с пчелками. Он помнил — мои любимые. Жалко, что я так и не смогла стать той, которую он так хотел — сильной, достойной его фамилии дочерью. А я сломалась.

И в этом же кабинете были произнесены те слова, за которые я возненавидела его.

— Эти подонки рано или поздно ответят за то, что сделали с тобой. А ты — соберись, Лика. Сарматовы сильные. И не нуждаются в жалости.

Нуждаются! Каждый, кто оказался в сложной ситуации нуждается, чтобы его пожалели, приласкали, а уж потом он опять сможет собрать себя целого. Малыш с больными лапками нуждался в жалости и лечении? Да! Пищал и просил, просто умолял о помощи! Стал от этого слабым? Как же, вылечился и вырос в хитрого манипулятора! Почему мне нельзя было сделать так же? Почему я должна была быть сильной тогда, когда хотелось просто лечь и умереть?

Убираю непрошеные слезы. Подхожу к гостиной. Серый диван с мягкими подушками. Огромные окна, зашторенные плотной бордовой тканью. Отодвигаю их в сторону, хочу впустить свет в огромную гостиную. Только пока я ходила, предаваясь воспоминаниям, стало вечереть и вместо света только мрак, таинственный, тревожный заглядывал в окна. Каждый шорох заставлял вздрагивать — то ли ветер за окном играл с занавесками, то ли что-то другое пробуждало старые страхи. Хотелось все закрыть, захлопнуть, схватить свою сумку и убежать.

«Твой отец хочет убить нас. Надо бежать, бежа-а-ать…»

Страшный шепот из глубин подсознания снова добрался до сознания, заставляя дрожать.

Поддавшись иррациональному ужасу, я уже решаюсь позвонить Егору, сообщить, что не буду здесь жить, не могу, не хочу. Пусть решает все дела, какие есть в ближайшее время, а я уеду, улечу обратно. Но смартфон выскальзывает из дрогнувших рук, потому что раздается резкий стук в дверь, а затем я слышу скрежет ключа.

Только Егор может зайти сюда своими ключами.

Страх уступает место надежде место лишь на долю секунду.

Это не Егор.

Глава 17

Стараюсь собраться, не показать, что все тело — голова, руки, ноги мелко дрожат. Это не призраки прошлого. Живые люди. Двое мужчин. Не в масках, не бандиты, ворвавшиеся с оружием. Мало ли кто присматривает за домом, не знали, что я уже тут. Садовники. Электрики. Но… черт, все равно доводы кажутся неубедительными.

— Кто вы?

А вот теперь все мои доводы и уговоры себя, что все хорошо, кажутся неубедительными вообще. Они не отвечают на мой вопрос, а просто заходят в гостиную и уютно так располагаются на диване. Моем любимом. И уютно, судя по всему, им. Мне — ни капельки.

Телефон! Быстрее ищу свой телефон. Надо позвонить Егору, Алексу, брату — хоть кому-то, потому что страх уже просачивается внутрь меня. Руки не слушаются, телефон выскальзывает из рук, точнее, его у меня просто забирают. Словно ребенок, у которого забрали игрушку, с обидой шепчу:

— Отда-ай…

В ответ — наглая ухмылка.

— Теперь нет отца, правда, Лика? И маленькую богатую избалованную девочку защитить некому, правда ведь?

Что могу ответить? Молчу. Да и не хотят они со мной диалога, теперь я это точно знаю. Поглумиться, попотешаться, упиваться своим превосходством — вот что им сейчас надо, вот что им в кайф.

— Да она и отца, по слухам, не особо жаловала, — добавляет второй.

— Что вам надо? Вы кто?

Я прилагаю все усилия, чтобы мой голос звучал громче, увереннее, но все равно на выходе получается только жалкий шепот. И его игнорируют.

— Но мы ее научим уважать старших и сильных, — ухмыляется он же.

Первый проводит пальцами по моему лицу, не давая увернуться от мерзких прикосновений:

— Научим. Но не здесь.

К горлу подкатывает тошнота. Если я сейчас уйду с ними… позволю им себя увезти… это будет повторение… я не хочу…

Хоть что-то. Я должна сделать хоть что-то.

В прошлый раз я поверила. Делала все, что говорили. Не кричала. Не вырывалась. Поверила, что отпустят. Ложь. Ложь. Сейчас будет поздно. Надо что-то делать. Голова начинает раскалываться. Воздух застревает где-то в груди. Глаза. Их трудно сфокусировать, взгляд рассеивается… С большим трудом фокусирую их на вазочке для конфет, что стоит возле дивана. Резко схватываю ее, рассыпая свои любимые конфеты в разные стороны и замахиваюсь ею прямо в лицо того, кто сидит на диване, широко расставив ноги. Наверное, в моем воспаленном от страха мозгу это и выглядело изящно, на деле же просто конфеты полетели на север-юг-запад-восток, а мои руки тут же были резко схвачены и заведены назад.

— Есть кому объезжать и воспитывать кобылку, хорош, ребята, в машину ее без лишнего шума.

Оборачиваюсь на голос. Оказывается, возле дверей стоит еще один. Третий. Он больше не говорит. Только смотрит. Взгляд страшнее всех слов. И если у меня на секунду и мелькнула мысль орать благим матом, чтобы хоть как-то выразить протест, выпустить эмоции, то сейчас этот порыв желания развеялся в один миг.

— Вот и умница, и правду лучше без истерики ехать, целее будешь, — отмечает этот третий, словно прочитав мои мысли.

Глава 18

Как-то нелепо, все слишком нелепо. На моих глазах повязка, на запястьях — наручники, будто бы я смогла убежать, когда сижу на заднем сидении, прижатая двумя бандитами. В горле пересохло так, будто целый день шлялась по Сахаре. В голове изнутри стучали миллион молоточков, то ли усугубляя мое положение, то ли наоборот, эта боль удерживала, чтобы не скатиться в безумие, не сойти сума.

Что-то глухое ударилось на колени того бандита, что сидел от меня справа:

— Держи бутылку, дай ей воды, не видишь что ли, как дышит, — это голос того, третьего, самого спокойного, но и самого страшного.

К моему рту поднесли пластиковую бутылочку, и я старательно отпила глоток, второй, третий, пятый. Вода была прохладная, освежала, кажется, что голова даже стала болеть меньше. Хотя нет, когда у того, со страшным голосом, зазвонил телефон, молоточки вновь начали бесперебойно работать. Телефон незнакомым голосом пробасил:

—Девчонка в порядке?

— Да, шеф, едем.

— Отлично, значит, минут через десять заносим в дом нашу Лику.

— Понял, шеф. Есть какие-либо особые указания?

— Пока нет. Воды давать вдоволь, еды — чтобы не сдохла. Если понадобится — над поведением работать, однако не калечить. И ребят не забудь предупредить, чтобы не заигрывали там с ней. Придет и их время — поразвлекутся.

— Понял, шеф, на связи.

С трудом, но информация сложилась в нечто осмысленное.

Паника. Нервы не выдерживают. Этот диалог, который я была вынуждена слушать, утопил все мои надежды на мирный договор. Никто со мной здесь разговаривать не будет. Все, что будет дальше — это уже игра по сценарию. Сценарий записан, изменению не подлежит. Даже надежда, что Егор будет меня искать, распалась на атомы — ему уже подготовили «их» Лику.

И вместе с молоточками в голове начали стучаться звуки, что складывались в одну фамилию — Новиков. К страху примешался калейдоскоп эмоций — гнев, омерзение, презрение, ненависть. К себе. К Новикову-старшему. К Новикову-младшему. Вопреки усилиям тошнота накатила к горлу, а другая ее волна начала подниматься где-то из области желудка и после нескольких ее порывов вырваться наружу, мои мучители остановили авто и вывели меня на улицу. Тот, кто сидел по правую сторону, сдернул с глаз повязку.

Мы стояли возле обочины. Впереди дорога — широкая, безлюдная. Справа — поле, ветер приносил аромат земли, травы. Может, из-за этой свежей прохлады желудок перестал бунтовать и меня вновь посадили в авто.

— Еще десять минут и мы на месте, — не обернувшись сообщил тот, что за рулем. — Постарайся не блевать. В няньки тебе никто из нас не нанимался, и убирать за тобой не собирается.

Хоть это и не прозвучала вопросом, я поспешила угукнуть в знак согласия. Автомобиль тронулся. Водитель чуть приоткрыл окно, впуская мне в помощь свежий ветер. Я прикрыла глаза, стараясь дышать через нос.

Глава 19

Игнат Родионович многим был как кость в горле, и случись с ним несчастный случай, под подозрение попали бы сразу несколько человек. Слишком прибыльным был его бизнес. Слишком мастерски он переплетал легальные и нелегальные сделки. Слишком часто выходил сухим из воды. А если быть точнее — всегда.

«Всегда», — повторил Новиков Валерий Степанович. Единственным слабым местом Игната была семья. В этом Новиков был уверен. Настолько, насколько вообще можно быть уверенным в том, что касается Игната Родионовича.

«Семья?» — переспросил он сам себя.

Нервно постучал ручкой по дубовому столу, а потом швырнул свой Parker в органайзер, словно тот был дешевой шариковой ручкой школьника. Естественно, не попал!

Вот именно!

Не попал!

Сколько раз он целился В Игната, в его бизнес, тихо, коварно, незаметно, столько же раз не попадал.

«В этот раз я попал в цель».

Возможно, Новикову так казалось. А может, действительно, правильно определил мишень. Теперь главное целиться пристальнее, бить побольнее.

«Семья. Игнат. Ценность» повторил бывший бандит, а ныне уважаемый бизнесмен Новиков. Он будто пытался понять, созвучны ли эти слова рядом.

Да. Он решил, что да. Не потому, что Игнат нежно любил жену и безумно ею дорожил, нет! Все бизнес-партнеры короля фарм-индустрии были уверены, что тот не способен любить. Немногие знали, даже не знали, а подозревали, что жена в дурке — то ли реально крыша поехала, то ли он подсуетился, но вслух об этом говорить, да что там вслух, даже шепотом, даже за закрытыми дверьми — не решались.

Однако Новиков не доверял никакой информации. Он верил тому, что видели его глаза. А жену Игната Родионовича в дурке он не видел. Да что там говорить, он и труп самого фарм-олигарха не видел. А потому не исключал всякого. Надо быть осторожным. Очень. Но первый шаг сделан. Лика у его ребят.

В принципе, из-за нее все и началось.

Началось…

Сколько лет прошло. Вроде не так уж и много. Его Никитка тогда был почти пацаном. Никчемным. Вредным. Злым. Избалованным. Безумно красивым. Таким знали его Никитку. Его, Новикова вина, что не доглядел за великовозрастным балбесом. Связался со шпаной, которая ничего из себя не представляет — ни имени, ни фамилии, ни семьи толковой, толпа дегенератов, а во главе — Виктор, которого Победой его же прихвостни называли. Только Никитке позволено было называть его Витей.

Только Новиков об этом потом узнавал. Когда уже поздно было.

А началось…

Не хочется Новикову вспоминать как все началось. Все внутри противилось воспоминаниям.

Как Никитка пришел со стеклянными глазами домой. Сначала все смял из холодильника, будто неделю не жрал, потом спать завалился. А когда проснулся — дурь уже начинала выветриваться — в ужасе пришел в кабинет.

— Мы с Витей завалили девку. Против ее воли. Меня посадят, пап...

Новиков поначалу легкомысленно отнесся к этой истерике.

— Где? В клубе? Небось, сама напросилась. Успокойся и проспись.

— Нет, она сопротивлялась сначала, плакала, отцом пугала. И вообще эта Лика девственницей оказалась.

Новиков хотел было уже сказать, чтобы сын не парил мозги, и он, и девка развлеклись, что не распечатай ее Никитка, завтра она перед другими бы ноги раздвинула, но ступорнула его на имени той девки.

Миллион девушек зовут Ликой. Но Новиков почувствовал как холдный пот струйкой стекает по спине.

— Что она сказала про отца? — спросил он пугающе хриплым голосом.

— Игнат, бизнесмен, тоже бандит бывший, сказала он из-под земли нас достанет. Па, я не хотел…

— Щенок!.. — Тогда Новиков впервые ударил своего сына. Нет, он не боялся, что его посадят. Игнат только набирал силы, в те годы Новиков еще был его сильнее, но даже он понимал, что это временно и что время платить — настанет.

___

Глава 20

Новиков курил. Много. С затяжкой. Торопливо всасывал в себя ядовитый дым, пытаясь вдохнуть каждую ядовитую молекулу, каждую частичку смертельного дыма.

Никитка никогда не видел отца курящим, и сам старался не попадаться на глаза отцу с сигаретой: отец терпеть не мог подобного дерьма, и мог запросто показать характер, лишив денежного довольствия на неделю, месяц. А Никита этого не хотел. Ему нравилось питаться в ресторанах, покупать брендовые шмотки, обескураживать девок шикарными подарками, среди недели срываться в Гоа или Шри-Ланку.

Новиков закурил в 46. Ненормально. Это время, когда другие бросают или пытаются бросить. Итак дерганое бандитским прошлым здоровье «спасибо» за это, естественно, не сказало, тем более нормы Новиков не знал. Кашлял, почти блевал, голова отвечала на этот дым звенящей пустотой, а он, словно наркоман, все тянулся за сигаретой, второй, третьей, пятой. Курил много, нервно, без удовольствия, зато с бешеным исступлением, что-то заглушая, от чего-то прячась.

Спасибо психологу, бросить курить не помог, но указал на смысл его действий.

— У вас глубокая вина перед кем-то, может — перед самим собой. Надо отпустить ее. Не надо тратить время на

Увидев презрительную гримасу на лице Новикова, он продолжил:

— Да-да, вы считаете добровольное лишение себя жизни слабостью, трусостью. Тем более это недостойно такого уважаемого человека как вы. Но спросите себя: а зачем вы курите?

Новиков не хотел вот так выслушивать про себя всякую ерунду от кого бы то ни было. Закурив, он выпустил колечку дыма в лицо этому дорогому инфоцыгану, и молча вышел из кабинета. Больше он к нему не ходил.

Но тот был прав. Вина перед Никитой терзала, сводила сума. Мысли о том, что он не спас сына, не предвидел предательства Игната противным роем кружились в голове. Надо было их оттуда вытравливать, как вытравливают тараканов, клопов, и он курил, снова и снова. Его мыслям-тараканов было все равно на этот дым, а вот сам он травился.

Надо было это прекращать. Прекращать наказывать себя, когда можно было наказать истинных виновных.

Новиков воспрял духом. Игнат ответит ему за сына. смутная жажда мести, круживашаяся в голове начинала облачаться в конкретные образы, действия.

Бог свидетель, Новиков хотел мирно решить вопрос. Он предложил то, что никогда никому не собирался предлагать: организовать свадьбу Лики и Никиты. Ну а почему нет? Лика выйдет замуж за своего первого мужчину, Никите тоже нужно прекращать гулянки. С точки зрения бизнеса это был неплохой проект и для Игната, который уверенно начинал пробиваться в фарм-бизнесе, и для Новикова — такого партнера как Игнат, сильного, хитрого, умного и расчетливого он считал достойным себя.

И ведь Игнат согласился. Не с радостью. А почти молча. Как-то странно молча, что должно было вызвать подозрения, но интуиция в тот раз подвела Новикова.

Это было жестоко.

Через полгода Игнат должен был осторожно рассказать Лике о предстоящей свадьбе.

Новиков поздравлял себя с тем, что здорово разрулил патовую ситуации.

Он ждал вестей от Игната.

А получил видео.

Окровавленный труп на обочине обнюхивали бродячие псы.

Но то был не труп.

То был его балбес Никитка.

Глава 21

Лика

Темно и сыро. Апрель — не самый теплый месяц, чтобы ощущать себя более или менее комфортно в подвале. Я же была не только в подвале. Меня поместили в клетку. В самую настоящую, с прутьями, голым земляным полом, правда, с подобием матраца. Пожалуй, только матрац и отличал мое вынужденное жилище от клеток, в которых содержат зверей в цирках.

Впрочем, спектакль и цирк полным ходом разыгрывался и в моей жизни — страшный спектакль, ужасающий цирк. “Мы, Сарматовы, сильные, выживем влюбых условиях, не нуждаемся ни в чьей жалости...” как мантру, повторяла я слова отца. Они будто бы и придавали силу, но...

...я никогда папины слова не принимала как что-то значимое. Я не хотела быть такой сильной как он, потому что такие не умеют любить — они берут. Иногда, то ли в моих снах, то ли в фантазиях проскальзывали будто бы обрывки воспоминаний, как кто-то гладит по волосам, называет куколкой и принцессой. И это мне нравилось гораздо больше.

В подвале, в котором по ночам остервенело пищат крысы, куколкой быть не получится. Это я точно знала.

А сильной?

Как можно быть сильной, когда к тебе, спокойно танцующей в танцполе в клубе сначала прижимается парень, потом практически вынуждает с ним кружиться в танце и, когда пытаешься уйти от навязчивого ухажера, понимаешь, что тебя тащат в закрытую приват-комнату и твой голос просто тонет в музыке и сотни других голосов.

— Пусти, придурок, мой отец найдет и прибьет тебя как муху...

— Ух ты у девчонки голос прорезался, — усмехается другой, который еще более мерзкий. — А ну-ка, Никита, лучше ты скажи, кто твой отец и что он может сделать!

— Отстань, Вить, просто девочке хочется пожестче, вот и рыпается.

— Круто! Давай, покажи ей, что Новиковы умеют пожестче...

И мерзкий смех.

Они даже не сразу поняли, откуда кровь залила диван в приват-комнате, а когда поняли — будто протрезвели. Ушли как крысы, что сейчас из-за щелей моего подвала выглядывают. Мерзко.

...К пищанию крыс, что ночами было особенно сильно слышно, присоединялись голоса-воспоминания. Слова, которые я слышала в машине отпечатались в головном мозгу и, иногда тихо, просто отравляя сознание, иногда громко, так, что накатывали волны, цунами паники начинали звучать сами по себе:

Воды давать вдоволь, еды — чтобы не сдохла. Если понадобится — над поведением работать, однако не калечить. И ребят не забудь предупредить, чтобы не заигрывали там с ней. Придет и их время — поразвлекутся. Обещаю.

Все, что было сказано в первой части, выполнялось в точности. Возле моей клетки с утра появлялась вода, иногда ледяная, иногда чуть теплая — так сказать, некое подобие разнообразия, и подобие завтрака — два куска черствого хлеба. Ближе к вечеру приносили еще пищу: в первый вечер молоко и хлеб, а на второй день я закатила истерику с просьбой отпустить меня домой и ужина меня показательно лишили. Так что далее я вела себя более чем благоразумно и с благодарностью принимала две остывшие картофелины и молоко в качестве ужина.

Насчет “не калечить” тоже все блюли, затрещины за малейшее сопротивление, синяки на руках от грубого захвата — были, но чтобы серьезно вредить — такого не позволяли.

Но самое страшное было то, что я слышала как переговариваются охранники, входящие в подвал, то, как они относятся ко мне — как к вещи, которой скоро будут владеть, только не бережно-осторожно, а раздирать на куски. Главное для них — дождаться разрешение от хозяина. А то, что это — Новиков я успела убедиться воочию. И если его сын-подонок Никита — всего лишь грязный и слабый обкуренный слизняк, не умеющий удержать свой член в штанах, то Новиков был сильной и расчетливой, а скорее даже еще и больной тварью.

Любимая фраза моего отца, которую я ненавижу до скрежета зубов — «Сарматовы сильные. Никого не боятся. Все переживут. Ни в чьей жалости не нуждаются» — в отношении Новикова давала трещину. Отец был очень осторожен с Новиковым. Не любил, но пересекался с ним по работе. И если остальные были пылью под его ногами, то с Новиковым он считался.

Я не знаю, на какой день меня приволокли к нему. Три, четыре, пять, возможно, шесть. Но то, что после встречи с ним моя жизнь в подвале-клетке изменится к худшему — Новиков сумел объяснить,

Глава 22

— Ли-ика! Сарматова Лика Игнатовна! Моя несостоявшаяся невестка! Ты ж моя хорошая, похудела, похорошела, хотя нет, слишком угловатая. Наши парни любят таких, а, Жор? — повернул Новиков голову в сторону двухметрового амбала, самого грубого из тех, с которыми мне приходилось контактировать.

— Ничё такая, парни уже облизываются, — отозвался Жора.

— А ну, покажи-ка ее во всей красе неписаной, — неприятно гоготнул Новиков.

Мое «Нет, пожалуйста» потонуло в глубине мерзкого смеха Новикова-старшего и «в словах «Минутку, Хозяин» того, кого Новиков назвал Жорой.

Тряпка, что раньше была моим платьем, с треском разорвалась под натиском ладоней Жорика и я осталась стоять в одном нижнем белье.

— Опусти руки и не смей прикрываться! — голос Новикова заставлял дрожать, руки сами бессильно повисли, а из глаз, как бы я не старалась сдержаться, покатились слезы.

Впрочем, Новикову было аболюстно наплевать на мое состояние.

— Красиво, — резюмировал он, ломая меня своим взглядом, рассматривая рот, нос, груди, ягодицы, ноги. — Но не до такой степени, чтобы стоить чьей-то жизни.

Чья жизнь? Я не могу ничего понять. Хочу попросить объяснения:

— Я не понимаю, о чем вы…

Мои слова прозвучали еле слышно, гораздо тише пощечины, которая обожгла щеку сразу вслед за ними.

— О Никите, красавица. Дорого же ему обошлось твое тело.

— Я… я не знала, что он умер. Я… мои соболезнования…

Не знаю, что и зачем я бормотала, будто мои слова кому-то были интересны, но теперь уже левая щека почувствовала, насколько тяжелой может быть рука Новикова.

Щеки горели, слезы текли безостановочно.

— Твой отец постарался, девочка.

— Мой папа?

Мгновение не могла понять, о чем он. О том, что папа причастен к смерти Никиты? В груди шевельнуось что-то теплое, губами я улыбнуться не смогла бы — все болело после удара Новикова, но сердце благодарно сжалось, подумав о папе. Ему было не все равно! Он отомстил!

Правда, третья пощечина мигом выбила желание улыбаться и радоваться.

— А теперь, Лика, я будутебяуничтожать. Только не как Никиту — быстро и нешумно, а медленно, смакуя, растягивая удовольствие на месяца…

Что я могла сказать, если за каждую реплику Новиков ударял меня? Просто спросила:

— Убьете?

— Не так быстро, девочка. У меня много козырей, я тебе такие приключения приготовил, ухх! Любая позавидует. Или не позавидует.

— А вы не боитесь, что люди моего отца…

— Нет никаких людей твоего отца, Лика. И отца твоего нет. Единственное препятствие — Егор будет ликвидирован со дня на день. Затем дождемся, когда огласят завещание, сделем так, что "было вашим— станет нашим". А затем и в тебе надобность отпадет. А пока … пока разлекайся, Лика, наслаждайся жизнью и моими мальчиками. А ты, Жора, — повернулся к своему бугаю этот больной бандит, — сделай так, чтобы девочка приняла душ и ужин чуть сытнее сообразите, девка-то совсем хила, а пацаны у нас здоровые

Глава 23

Если б у меня была уверенность, что откажись от еды, то моя слабость достигнет такого предела, что умру от голода, я б так и сделала. Но, естественно, этого бы не случилось. Потому что держали впроголодь, но не до смерти. Так что я не отказалась от бульона и на этот раз свежего хлеба, что принес Жора. Он смотрел с усмешкой, как я ем, вероятно, в его мозгу дебила уже рисовались какие-то неприличные картинки, впрочем, в моем не совсем умном мозгу тоже — например, как я кусаю причинное место кого-то из них. Да, противно, да, до тошноты, зато получаю злое удовлетворение хотя бы в «эротических фантазиях».

И только когда теплая еда удобно уместилась в желудке, который благодарно успокоился, не наливался тяжестью и не болел, я начала дергаться как тигр в клетке.

Когда они зайдут?

Сколько их будет?

Что сделают?

Как попросить, чтобы сразу убили и не мучали?

Затем полное осознание того, что вопросы так и останутся без ответа привело к тому, что мозг просто отказался думать об этом и переключился на более приятные вещи.

Папа! Вот что стало для меня открытием. Если б я могла отсюда вырваться, первым делом навестила б его она кладбище. Оказывается, как много мне надо было ему сказать… Для моего же блага он молчал. Ни словом не обмолвился о том, что сделал с сыном Новикова.

Он любил меня! Не любил бы — не пошел бы на преступление, тем более против Новикова.

Это я, глупыш, не понимала, спорила с Егором, даже когда он в свойственной ему грубой манере осаждал, переубеждал меня, ругался, а потом начинал наказывать просто взглядом. Его глаза явно говорили: твое счастье, что отец рядом. Если б не он — я б не стал с тобой церемониться.

…Интересно, что сейчас делает Егор? Как они ладят с «Ликой» — моим двойником?

Впрочем, после сегодняшнего двойниками мы быть перестанем. После того, что люди Новикова со мной сделают, я уже не буду Ликой.

Не знаю, кем буду.

Но не Ликой

Возможно, сойду с ума — неплохо, как по мне.

Черт, ну неужели нет никакого выхода? Тщательно исследую подвал — только глазами разумеется, хотя это сделано мной не менее ста раз. Новиков не так глуп, что оставлять шанс на побег. Ни малейшего шанса.

Я еще час или два маюсь в клетке. Если сначала теплый супчик успокоил дрожь, то чем больше проходило времени, тем больше меня начинало колотить. А когда чуткий в полутьме слух уловил еле заметное движение, я просто разревелась как маленькая девочка: мамочки, сейчас начнется…

Сколько раз за эти дни я мечтала вырваться из клетки? Сколько раз я это представляла? А теперь?

Когда Жора и еще двое открыли дверцу, я инстинктивно отпрянула и забилась в самый дальний угол. Никогда! Ни за что! Я не хочу отсюда выходить… Я умоляла, плакала, получая в ответ только насмешки и грубые толчки. Наконец, когда Жоре надоело со мной возиться, он просто схватил меня за лодыжку и поволок к дверцу клетки.

Ослепнуть.

Оглохнуть.

Все, что угодно, но только бы не видеть это.

Как срывают одежду.

Как валят на пол.

Как Жорин или другой потный неприятный торс прижимается к моей груди.

Как грубые пальцы сжимают соски.

Кричу от боли. Или от унижения.

Я умоляю отпустить и готова взамен на что угодно.

Деньги? Квартира? Забирайте все.

Только никого это не трогало.

Деньги и квартиры уже практически в кармане у Новикова. Бизнес тоже перейдет к нему.

Я — просто расходный материал.

Которым пока играют, сжимают, тискают, покусывают.

Тошнит и не хватает воздуха. Кружится голова, и весь мир тоже кружится.

Я удерживаю связь с реальностью только потому, что знаю: грохнусь в обморок — только облегчу им задачу.

— Ну, поиграли и хватит, давай, девочка, порадуй нас по-серьезному, — заявляет Жора под дружные ухмылки еще двоих.

— Не-е-ет.

— Ну как же нет? Смотри, ротик какой сладкий, попка какая гладкая. Скажи нам спасибо, сколько дней ухаживаем за тобой.

— Не-ет, пожалуйста…

— Жор, а че такой ласковый, втюрился что ли? Ты же видишь, девочка неразговорчивая. Переходим к делу. Да, Лика?

Оказывается, сравнительно щуплый среди них вот такой — самый злобный. А я на Жору грешила.

— Только попробуй подойди, — шиплю ему в ответ. — Мой отец Никиту отделал, думаешь, его люди до тебя не доберутся?

Мгновенный удар, от которого отлетаю куда-то в угол и чувствую, как он уже схватил за горло.

— Угрожаешь, птичка? — Этот щуплый коленом раздвигает мои ноги, одновременно сильнее сжимая горло. Горло болит, внутри все горит, требуя воздуха. Сквозь пелену боли слышу, как скрипит дверь и грубый голос указывает:

— Девчонку сюда, везем к Хозяину. Он решил первым развлечься.

Щуплому это не нравится.

— Да что такое? Вчера ж говорил, что после сына на нее не залезет и всю отдаст на растерзание ребятам. За базаром следить надо, я думаю?

— А ты обсудить хочешь его указания? Иди, рискни.

— А ты кто такой вообще, борзой заявился сюда? Как ухаживать за этой дрянью тебя не было, как хозяину везти — заявился.

— Обсуди с хозяином, кто я такой. Укажи, что и когда ему делать. Рискнешь?

Я уже могу нормально дышать, но не уверена, что хочу. Неизвестно, что придумает Новиков. А почему-то мне кажется, что это будет нечто грязное, извращенное, что потешит его больное эго. Я не могу разобрать, во что меня завернули, то ли халат, то ли мое платье. В общем-то мне был все равно. Я уже несколько раз за сегодня почти умирала и вновь оживала, понимая, что он меня ничего не зависит. Безо всяких всхлипов подхожу к тому, к кому меня толкают. Только слезы текут не переставая.

— Осторожно, кусается и лягается, — достаточно миролюбиво предупреждает нового мучителя Жора.

— Правда? — чувствую гадкую ухмылку в свой адрес. Легонько подталкивает к двери, и я чуть не падаю, потому что прилетает не то что мощный, а огненный шлепок по мягкому месту. Поглаживает место удара.

— Ну, теперь поняла, что шутить не буду, правда, куколка?

Ничего не отвечаю. Какая разница, одним унижением больше, одним меньше. Слезы только не могут остановиться, размывая весь мир в какую-то несуразную картину. Когда выходим на улицу, от глотка свежего воздуха начинает кружиться голова и я оседаю, проваливаюсь куда-то в центр Вселенной. Кто-то вытирает слезы и убирает челку с лица, а может и говорит что-то. Только уже не страшно и гадко, а нормально. А может, я уже привыкла ко всему, и для меня теперь гадко — это нормально.

Глава 23

Машина неслась вдоль дорог, мягкий свет фонарей казался чем-то призрачным, делал мир вокруг призрачным, предлагая забыть весь кошмар и погрузиться в иллюзии, поверить, что мир — нормален.

— Нет, — шепнула я. — Мой — точно ненормален.

Водитель бросил взгляд на меня лишь на короткое мгновение, скорее всего, услышал мои бормотания.

Минутная слабость тогда, на улице помогла погрузиться во тьму лишь на короткое время — видимо, мозг подумал, что я не способна вынести большее, а потом решил «Куда она денется» и начал возвращать в неприглядную реальность. Но теперь-то я снова в сознании, в своей реальности, в своей гребаной реальности! Тошнотворное действие свежих еще воспоминаний сказалось неприятными спазмами возле горла, вырвалось некрасивым звуком, тело дернулось, но я продолжала сидеть в машине прямо.

Снова встретила взгляд водителя. Он что, следит за каждым моим движением?

— Холодная вода там, на сидении, пошарь рукой, найдешь бутылочку.

Говорить не хотелось, но бутылку я все же взяла и даже осушила на треть.

Мозг требовал информации о том, куда мы едем, но спрашивать ничего не хотелось. Этот водитель казался не таким уж и страшным, но вполне возможно это игры уставшего разума. Нельзя ни на минуту забывать, что он — тоже человек Новикова.

Машина двигалась быстро, но с осторожностью, как будто каждый поворот мог привести к неожиданной опасности. Мужчина крепко держал руль, его лицо было сосредоточенным, а глаза — настороженными. Он не был поддонком, как те, другие. Он был взрослее, шире, больше, чем охранники Новикова, но я не чувствовало, чтобы от него шла опасность. Вернее, она была, такая неуловимая, тонкая, но не та грязная, которую я научилась распознавать за свою недолгую жизнь.

Фонари давно остались позади, исчезли даже редкие машины, когда наконец и наше авто резко свернула вправо. Дорога сразу же стала узкой и извивающейся, а напряжение более осязаемым. Я больше не встречалась с взглядом с водителем, но точно знала, что ничто от него не скрывается. Казалось, если я промолвлю, что что-то мне страшно и сердце начало биться чаще, он абсолютно точно ответит: «110 ударов в минуту. Пошарь на сидении, там где-то валяется успокоительное». Я бы повосхищалась «великолепием» своего чувства юмора, если бы хоть на секунду могла бы забыть к кому и для чего меня везут. Впрочем, иногда мне начинало казаться, что то, о чем я молила охранников Новикова сбылось: Новиков передумал развлекаться, и сейчас меня тупо убьют.

Словно в подтверждении машина остановилась на безлюдном берегу. Крутой обрыв, мрачные воды — идеальное место.

— Выходи, Лика.

— Пожалуйста…

О чем я хотела сказать? О том, что, оказывается, хочу жить?

— Выходи, Лика. Не до тебя сейчас, время не ждет.

Я будто впала в ступор. Даже если б хотела — не смогла бы сделать шаг. Будто забыла, как надо ходить, как обычно переставляют ноги.

Впрочем, мне быстро напомнили, открыв дверцу и грубо потянув за руку. Перед глазами всколыхнуло пламя — не от боли, то была вспышка ярости от прошлых воспоминаний: Я, Никита, его друг, мои слезы, мольбы, накрытый стол в вип кабине. Их пальцы, грубо и больно раздирающие места, где меня никто не касался — разве что я

И нож. Острый нож, который я могла бы взять и хотя бы попытаться воткнуть в руку, ногу, в сердце Никиты. Мой кошмар бы прекратился. Но я струсила. Повела себя как овца на заклании, которую разве можно жалеть?

На этот раз ножа не было. Были зубы, которые я и вонзила в запястье этого мужчины.

— Су-ука… — услышала голос, в котором ярость и угроза слились воедино. Из глаз покатилась слеза, потому что в ту же секунду другая рука мужчины схватило мои волосы и заставило отцепиться от его кожи.

Выглянувшая на мгновение луна осветила лицо и я выдохнула сквозь боль:

— Егор???

Глава 24

Егор

Бледная, слабая, затравленная... Еле заметная надежда на жизнь и спасение от нее исходит тонкими флюидами, но она сама боится в них поверить — такой я увидел Лику в подвале. Даже не видел, а чувствовал в полумраке. Какой бы избалованной дрянью она не была, дочь Игната Родиновича этого не заслуживала. Трепки, порки — все что угодно могла заслужить за свои выходки в разное время, но не насилия и издевательств.

Как я понял, пока втирался в доверие к охране и старался получить доступ к дому хотя бы на правах нового охранника, Новиков вменял ей смерть своего Никиты. С этим, наверное, тоже стоило бы разобраться, но только после того, как настоящая Лика будет стоять около меня живая и невредимая. А может и не надо будет никаких разбирательств, сама все расскажет, чем там они — молодые мажористые дети развлекались, аж до буквальной смерти одного из них. Хотя на всякий случай я уже связалася со своим давним другом и по совместительству дядей Тимура, его люди подчас могли содействовать лучше, чем правоохранительные органы.

— Мы много раз встречались с Валерием Степановичем по службе, один раз я даже прикрыл его. Вот тогда он и сказал: «Ты мне, считай, жизнь спас, когда нужна будет помощь, обращайся, не обижу». А я что, молодой, ни о чем не думал, хотя надо было сразу воспользоваться его предложением, глядишь в куда путное место помог бы устроиться. Вот сейчас, прожив почти половину жизни, понял, что кроме Новикова мне и не поможет никто. Со всякой швалью я уже наработался по самое не хочу, — плету я тому, кто поглавнее из его охранников.

Конечно, Новикову я ничего не спасал, зато много что о нем знал через Игната Родиновича. Ну а то, что он якобы обещал помощь — во времена бандитской юности он, я уверен и обещал ее немалому количеству людей. Уверен, сам уже не помнит, кому что и за что.

Мое идеально сделанное резюме тоже сыграло не последнюю роль, так что в подвал к Лике меня в первые дни не пустили, личной аудиенции с Новиковым тоже не удостоили, однако и по мелочи работы у Новикова хватало. К слову, начальник охраны оказался достаточно меткой личностью и прямо мне заявил:

— Хозяин разрешил поручать тебе всякую работую Но там, где дела касаются жизни Валерия Степановича и его личных интересов вход тебе будет закрыт. Я б тебя к нему вообще близко не подпускал, чую, что ты не из простых. Как с девчонкой разберемся, я лично к Хозяину подойду с вопросом о доппроверке или увольнении тебя. Так что на долгий труд здесь не рассчитывай.

Его слова не слишком меня тронули, после Лики мне и самому незачем было здесь оставаться. А вот сегодня пришлось действовать более решительно. Новиков в грязных делах не участвовал никогда, всегда отсиживался либо в своей шикарной даче, либо выезжал из страны, но держал руку на пульсе, так что вывезти Лику, якобы, к самому Новикову, не составило труда. Однако очевидно, что либо сам Валерий Степанович, либо начальник охраны обязательно поинтересуются текущими грязными делами, и выезжать из города, тем более из страны мы не успеем. Придется импровизировать несчастный случай.

Работать надо было быстро, без истерики и женских соплей. Тот факт, что Лике была просто богатой соплей, не способная ни сопротивляться, ни сохранять ясность мыслей в критической ситуации мне сейчас было на руку. И вот тут я совершил ошибку. Не обратил внимание на то, как она быстрым движением дернула рукав моей толстовки вверх и в ту же секунду впилась зубами в мою руку.

— Су-ука… — прошептал я, чувствуя неперадаваемую боль и ярость еще и от того, что она и не думала разжимать зубы. Бля, если с таким рвением она еще и сухожилие повредит, план ее спасения вообще полетит к чертям. Хватаю ее за волося и тяну вверх, заставяя разжать зубы… Вижу, как сквозь слезы шипит мое имя и только после этого отпускаю ее волосы:

— Умница, признала, родная.

Глава 25

Егор

Света оказалась действительно хорошей актрисой, ее роль Лики отлично прокатила при нашей первой встречи, за что мне, несомненно, стыдно, и я заслуживаю строгий выговор, но теперь на ее игру купились и люди Новикова. Во время второй встречи этот самый русский «Майкл» выпытал у нее все детали о том, как мы живем, как плохо ладим, какой дикий нрав и характер я имею. Света убедительно рассказала ему, что ради памяти Игната Родионовича и сохранения денег для его дочери я рвусь к этому браку, который никому из нас не сдался. Тут Светочка отлично постаралась и сыграла очень натурально.

Во время второй встречи он ее спросил:

— Хочешь жить богато без лишней нервотрепки и вынужденного брака?

Ответ предполагался только положительный, поэтому Света, как бы страшно не было, сказала: «Да, конечно, хочу».

Вечером она пришла домой бледная как смерть и дрожащими руками положила на стол три белые таблетки.

— Ты должен выпить одну завтра, тебе станет немного плохо, но ничего такого, чтобы бежать молодому здоровому мужчине в больницу; одну послезавтра, она должна заставить тебя слечь в постель, и вызвать доктора, который просто диагностирует у тебя легкую тахикардию, и еще одну на следующий день. Как понимаешь, после третьей ты не сможешь остаться в живых.

— Поняла теперь, что эти люди не умеют шутить? Поняла, что за красивые глаза пол лимона никто тебе отстегивать не собирается?

Конечно, поняла, Света дрожала от страха за свою жизнь — свидетельница и исполнительница пусть небольшой, но важной части грязных дел вряд ли в этой игре планировалась дойти до финала игры живой.

Таблетки были спрятаны в мой сейф, а импровизировать смерть мне

— Дочь Игната Родионовича не заслуживает такой участи.

Мой план был рискованным. Не для моей жизни. Ничего страшного бы они мне не сделали. Но они могли не подпустить меня к ней в решающий для Лики вечер. И тогда бы мне не оставалось ничего другого кроме как применить оружие и силу.

Пока обошлось без этого.

Далее — таких везений и удачных стечений обстоятельств вряд ли будет.

Новиков не ограничится увольнением своих людей.

Среди них будут показательно сурово наказанные.

Впрочем, не особо и жалко этих тварей, решивших безнаказанно залезть на беззащитную девчонку.

Господи, Лика, совсем девчонка, худая, угловатая — ткая же, как и была до Лондона. На нее посмотреть — так это девочка, еще вчера в куклы игравшая и розовые замки для своих Барби строившая.

— Лика! — кличу бедолагу, — не бойся, хорошо?

Смотрит на меня своими большущими глазами, я тем временем с треском рву ткань ее платья, стараясь захватить пуговицы. Глаза девочки тут же наливаются слезами.

— Тихо! — строго осаждаю ее. — Лучше, чтобы мы здесь хорошо наследили. — А теперь будет на самом деле страшно, отойди как можно дальше.

Девочка уходит, но все равно ее начинает трясти, когда машина вспыхивает огнем, освещая окружность неестественно ярким цветом.

— А теперь быстро уходим, — коротко приказываю Лике. Накрапывающий дождь добавляет картине эпичности. Лика дрожит. Быстро отдаю ей свою толстовку и подгоняю, подгоняю ее. Нам сейчас важно бежать через лес, до тропы, а там наш ждет машина Тимура и я повезу ее туда — где никто кроме меня никогда не был — в охотничий домик своего деда — единственного родного для меня человека. И плевать, что этот домик близко не был похож на особняк богатеев. Это было самым уютным, самым безопасным местом, где я приходил в себя после дерьма, которое жизнь то и дело подбрасывала. Сюда я не приглашал не то, что женщин, даже друзей. Странно, но приглашение Лики туда не казалось мне чем-то противоестественным, наоборот, все было правильным. Что ж будем считать, что это к добру.

Глава 26

Лика

Я ничего не чувствую, кроме того, что меня жутко трясет. Когда это началось? Когда в страхе и ярости накинулась на запястье того, кто меня увозил к Новикову? Когда одновременно почувствовала вкус крови во рту и что-то внутри всколыхнулось, услышав знакомый голос, который ужасно раздражал меня-подростка и который несколько лет в Лондоне я не слышала не считая последние голосовые сообщения с требованиями вернуться домой? Когда боль от того, что меня схватили за волосы стала вытекать вместе со слезами? Когда задребезжала маленькая надежда на спасение? Когда дождь начал накрапывать и потом полил сплошной стеной?

— Лика, не бойся, хорошо? — спокойно говорит Егор и рвет мое платье, рассыпая ряд мелких пуговок. Собравшиеся было пролиться слезы послушно уходят назад, потому что … потому что Егор так велел. Не плакать, не истерить, а собраться духом во имя нашего спасения.

На мне его толстовка, он же в одной футболке-поло, которая обнажает его руки — крепкие, мускулистые. Нет, я не думаю о нем как о мужчине, наверное, надо быть извращенкой или нимфоманкой, чтобы сейчас о таком думать, просто так уютнее, что ли. Создается надежда — очень хочу верить, что это именно она, а не просто иллюзия — что я под защитой. Я бегу в сторону леса, ко мне присоединяется Егор. Нет-нет, да оборачиваюсь посмотреть на это страшное зрелище — горящую позади нас машину.

Дождь еще не смог полностью превратить тропинки в грязную жижу, но ясно, что скоро шагать станет неудобно. Только когда Егор хватает меня за ладонь и просто волочет за собой, заставляя быстрее передвигать ноги, становится менее страшно. Если сначала казалось, что лес, расступившийся благодаря узкой тропе на две части, проглотит меня, то теперь, наоборот, я представляла, что лес помогал, торопил, показывал дорогу к другой стороне, где нас, по словам Егора, ждала машина.

Я замечаю, что Егор облегченно вздыхает, когда видит, что машина подогнана, я быстро юркаю на заднее сидение, а папин телохранитель нажимает на газ.

— А куда мы едем? — решаюсь, наконец, спросить. Мне казалось, что он повезет меня в город, в какую-нибудь пусть бедную, но безопасную квартиру. Однако мы будто, наоборот, отдалялись от цивилизации, а мелкие камни и песок под колесами машины издавали характерный звук, напоминая о том, что впереди — только глухой лес. Наконец, после нескольких километров пути дорога вывела к домику — маленькому, деревянному строению с крышей из черепицы. Он выглядел так, будто вырос из самой земли: его стены были обвиты вьющимися растениями, темно-зелеными, будто сейчас середина лета, рядом росли дикие кустарники. «Здесь царит атмосфера уюта и спокойствия — идеальное место для отдыха» — так бы я сказала, если б не нынешние обстоятелсьтва.

— Здесь мило, — примирительно говорю я, стараясь вложить в голос всю благодарность, что чувствовала к Егору.

— Дедушкин дом, — коротко отвечает мой спаситель. — Поживешь тут около месяца, дальше, скорее всего, тебя можно будет вывозить в город и расписаться, пока нотариус не огласил завещание.

Я только-только начала ощущать что-то подобие спокойствия, мне кажется, пульс только что вернулся в норму, и тут слова Егора снова заставляют сердце пускаться в пляс. Я не могла представить, чтобы я тут жила одна. Я в общежитии в Лондоне спала всегда со светом, а оставаться в комнате одна начала только когда видела, что охранники-быки не спят ни ночью, ни днем, обеспечивая безопасность нашего колледжа и прилегающих к нему зданий.

А тут — много километров ни души…

— Я не могу одна…

— Лика, здесь безопасно, — устало констатирует факт Егор, — про этот дом никто не знает. Есть ружье, но оно тебе не понадобится. Диких животных поблизости нет.

— А ты когда уедешь?

Замираю с вопросом на губах, нет, не так, с вопросом, в груди, в горле — везде. От ответа

Я не могу, не могу одна в глуши. Мне страшно, жутко страшно, Егор…

У Новикова страшнее, я понимаю. Я даже пытаюсь успокоить себя, что пережила такой страшный подвал, что об одиноком домике в лесу — мечтать должна и в ноги кланяться Егору.

Но не могу… не могу…

— Пару дней с тобой побуду, может три. Смотря, как поведет себя Новиков.

— Пожалуйста, можно я поеду с тобой?

Неужели Егор не слышит отчаяние в моем голосе? Нет, не слышит, потому и ответ такой:

— Нельзя.

— Я буду очень осторожна, буду сидеть там, где скажешь, выходить вообще никуда не буду, Егор! Почему нельзя?

— Потому что тогда я не смогу работать, а у меня нет богатого папочки, который бы мне все давал, а я бы выбирал и нос воритил, Лика. Разговор закончен. Я разгружу пакеты, поищи чайник на полке. Заварим китайскую хрень, а завтра попробуем приготовить что-то стоящее.

Эту интонацию я тоже узнаю. Она значит, что дальнейший разговор ничем приятным для меня не закончится. Что ж, пара дней жизни у меня есть. Жалко, что надежда уговорить Егора увезти меня отсюда ничтожна мала.

Глава 27

Егор все правильно сделал, только вот есть эту «китайскую лапшу-хрень» оказалось не совсем хорошей идеей. Ему-то ничего не сделалось, он вон какой!.. Огромный как медведь, но двигается мягко и бесшумно. Интересно, это его личная особенность или следствие профессии? Даже лапшу эту как-то элегантно наматывает на вилку и отправляет в рот. Нет, не элегантно, а как-то по-мужски красиво ест.

Разве можно лапшу есть красиво?

Не знаю, но любуюсь им в этот момент. Это само как-то получается.

— Лика, ешь давай, возьми хлеб, он до сих пор теплый.

Смешно! Есть китайскую лапшу, да еще с хлебом? Хмыкаю в ответ, наматываю лапшу на вилку.

Снова смотрю на Егора, который аккуратно отправляет в рот сначала кусочек хлеба, а затем тянется к тарелке. Мы с Алексом никогда так не питались. Всегда все было красиво, правильно. Только я не помню, чтобы так любовалась им во время еды. От воспоминаний о прошлой жизни становится грустно.

Ковыряю в тарелке вилкой. Очень грустно. Алекс разрешил звонить только в одном случае: если будут проблемы.

Они есть.

Но нет телефона.

А если попросить Егора позвонить?

Ну, конечно, разбежался он разрешать. Открытым текстом было сказано, что про этот домик даже друзья не знают.

А если без разрешения?

Так, чтобы он не узнал?

Алекс приедет, прилетит, увезет с собой, поможет!..

Я забуду все, как страшный сон.

Я буду спать, прижавшись к Алексу спиной и попой, а он загребет в объятия и не будет отпускать всю ночь. Под его руками всегда было надежно, все страхи улетучивались.

— Лика, мне тебя с ложечки кормить? Я знаю, что на ужин дрянь, но в холодном виде она еще дряннее, поверь мне.

Киваю согласием на замечание Егора и отхлебываю сначала бульон от бич-пакета. Я, конечно, знала, что существуют такие «супчики», но никогда не пробовала. На голодный желудок ложится нормально, и я послушно съедаю свою порцию, правда, без хлеба. Потом мы пьем чай с сухариками с изюмом.

— Ты тоже любишь такие сухарики? — спрашиваю Егора.

— Продукты собирал Тимур, я просто предупредил, что примерно на неделю и что для девочки. Вот он и накидал сладостей сверх меры. Макароны, тушенка, гречка, масло, соль сахар яйца — все есть. От голода ты точно не умрешь, а потом и я приеду. Привезу все, что надо. Шампунь, зубная паста и щетки в другом пакете. Из твоего дома ничего не взято, но где-то должны валяться футболки и штаны — вряд ли Тимур совсем уж угадал с размером, но зато новое, из магазина.

От слов Егора про целую неделю в одиночестве неприятно холодит внутри. Я снова цепляюсь за идею позвонить или написать Алексу. Алекс точно мое спасение. Всегда был, есть и им останется. Хочу поскорее лечь в постель, хочу забыть ужас прошлых дней, вспоминать Алекса, забыться в этих воспоминаниях про его сладкие наказания и о том, как жалел, загребал в объятия после них. Вспоминаю его голос, от которого мурашки шли по коже, хочу натянуть одеяло до самого носа и спрятаться ото всех, пусть будем я и только Алекс…

— Надеюсь, ты не ханжа, кровать одна, но она достаточно широкая и вместит нас двоих, — огорошивает Егор новостью о предстоящей ночи.

Нет! Я чувствую, как от лица отхлынула кровь. Нет! Я не хочу никого рядом! Только у Алекса есть это право — обнимать, лежать рядом — ничего лишнего, ничего большего он не позволял.

«Уймись! Ругаю себя. Егор просто ляжет рядом, не будет он к тебе прикасаться!» ругаю себя и заставляю сказать:

— Нет, конечно, ложись, не на полу же спать кому-то из нас. Предупреждаю, что сплю я беспокойно, могу ощутимо пинаться.

И это правда. Нервный тик прошел, а вот эти ночные дергания до сих пор преследуют меня. Сначала пила успокоительные, что врач прописал, а потом плюнула: мне это не особо мешало, а замуж я не собиралась.

— Ничего, в этом домике я всегда сплю как убитый, — уверяет Егор.

— Вот и отлично, вот и проверим, — отвечаю только про себя, — отличная возможность связаться с Алексом, пока ты спишь как убитый.

Предстоящая ночь бок о бок или спина к спине с Егором на одной кровати перестала так сильно пугать.

Все налаживается.

Боже, как же хорошо, что все налаживается!

Мне все больше начинает нравится этот домик. Все мелкие дела успокаивают еще больше. Мою посуду в тазике, перестилаю постель. Край глаза все время цепляется за телефон Егора. Надо дождаться, пока он уснет. Только и всего!

Усталость, не физическая, конечно, а какая-то внутренняя, накатывает резко. Как я и предполагала, мы лежим спина к спине, непривычно, неуютно, но это точно не сон в холодом подвале-клетке. Наверное, стоит быть более благодарной к Егору. Может, приготовить что-то вкусное завтра — это я умею очень хорошо.

И вообще, оказывается, не особо страшно лежать рядом с мужчиной.

Особенно, если он тебя спас.

И так вкусно есть лапшу.

И вообще, спина у него вон какая большая, мощная, надежная.

И вообще-то, я от него отгородилась одеялом.

А почему тогда так явно ощущается его тепло, которая окутывает коконом?

Я засыпаю,

Я засыпаю, чувствуя, как тяжелая рука загребает в объятия, подминает под себя.

Вот это и странно. Нет панической атаки от этих прикосновений. Нет желания убежать. В конце концов я укутана в одеяло как в кокон.

Я засыпаю.

Глава 28

Я просыпаюсь с колотящимся сердцем и никак не могу понять причину: как будто у меня сегодня экзамен, планировала готовиться всю ночь и внезапно просыпаюсь с мыслями о том, что уснула! Проспала главную ночь подготовки: заранее толком не готовилась, половина вопросов не изучена, кейсы рассмотрены постольку-поскольку, теории ноль, до экзамена — три часа. Еще и желудок болит то ли от нервов, то ли от дурацкой лапши.

Так, стоп. Лапша и экзамены никак не вяжутся. Я могла перед экзаменами поглощать горький шоколад и кофе, но никак не лапшу.

Откуда она вообще взялась, эта лапша?

Стоило задать себе вопрос, как все прошедшее фрагментами-фрагментами выстраивается в довольно стройный ряд страшных событий, воспоминания о которых ну никак не могли утихомирить невесть откуда взявшуюся в двадцать с хвостиком лет тахикардию.

Вообще-то ему было отчего биться сумасшедшими толчками об ребра! Например, оттого, что я нахожусь где-то в лесу, где меня, случись что, и через десять лет искать не будут; что рядом со мной лежит папин телохранитель, который всегда меня раздражал и видел в папе чуть ли не Бога, но и который спас меня от грязных лап Новикова.

Осторожно смотрю на Егора. Почему он раньше казался мне страшным, мрачным, некрасивым? Теперь передо мной лежит мужчина средних лет, поджарый, волевой, серьезный. Только во сне уголки его губ расслабляются до конца, и дыхание, такое ровное, спокойное, хоть младенца рядом с ним убаюкивай. Может, если прижаться к нему и лечь, и внутри меня все успокоится?

Дожили!

Оказывается, стоит человеку пару дней посидеть в подвале и подвернуться давлению со стороны каких-либо упырей, то потом вот такие Егоры уже красавцами видятся.

Но главное не это. Сон, наконец, проходит окончательно, и понимаю, из-за чего проснулась с диким сердцебиением: я чуть не проспала единственный шанс избавиться от своего заточения!

Еще раз смотрю на Егора: похоже, он не обманывал, когда говорил, что в этом доме всегда чувствует себя спокойно и спит так, что из пушки не разбудишь. Надеваю носки, чтобы передвигаться бесшумно, хватаю телефон, осторожно приподнимаю руку Егора, подношу телефон и прижимаю туда его палец. Облегченно вздыхаю: во-первых, телефон разблокировался, во-вторых, Егор не проснулся. Очень надеюсь, что удача и дальше будет на моей стороне.

С еще большей осторожностью отворяю дверь и выхожу на улицу. Утренним лесом можно было бы любоваться бесконечно, но не сейчас. Сердце бьется еще сильнее, еще жестче. К счастью, номер Алекса я знаю наизусть. Набираю голосовое. Весть текст был выстроен в голове очень точно, но все равно вышла какая-то каша из обрывочных фраз: «Алекс, помоги мне выбраться отсюда», «забери меня в Лондон, я тебя умоляю», «на этот номер не звони, он не мой. Если узнают, что я тебе звонила, мне конец», «я не знаю, где нахожусь, адрес знает только Егор, телохранитель отца», «Пожалуйста, не говори Егору, что я тебе звонила».

Захожу обратно в домик, забираюсь в постель, пытаюсь теперь уже окончательно успокоить разбушевавшееся сердце, как чувствую жаркий, щекочущий ухо, вызывающий мурашки на коже шепот:

— Милая Лика, у меня к тебе два вопроса. Во-первых, я хочу узнать, зачем тебе понадобился мой телефон и куда ты выходила с ним пять минут назад? Во-вторых, что бывает с людьми, которые без спроса берут чужую вещь?

Глава 29

Егор

Дедушкин маленький домик в лесной глуши — единственное мое воспоминание — хорошее воспоминание — о детстве. Мать свою я помню обрывками: дед говорил, что умерла из-за болезни. Много позже понял, что так он пытался уберечь мою детскую душу от осознания того, что не был я ей нужен.

Мне кажется, она была безумно красивой, высокой, с большими голубыми глазами, роскошными длинными волосами. Такой она мне снилась иногда по ночам. Она любила себя, а я любил смотреть на нее: как она красится, как элегантно садится за руль нашего маленького старенького авто. Мне тогда казалось это таким красивым, затягивающим, завораживающим зрелищем. Я представлял, что моя мама добрая красивая фея, и искренне не понимал, почему фея ругается с отцом, что могла бы ездить на машинах стоимостью в три наши квартиры, а не на «нашей развалюхе». Они ругались. Сильно, громко, часто. Не стесняясь ни меня, ни деда, если он был рядом. Дедушка увозил меня в этот дом в лесу и говорил:

— Ничего, скоро помирятся. Милые бранятся — только тешатся.

Конечно, очень, слишком быстро стало понятно, что это не так. Потому что, как мне сказали, «мама заболела и умерла», смутно, а может, и не смутно, я догадывался, что это не так, что ей нужна была машина стоимостью квартиры, а не я.

Сказать, что отец страдал после ее ухода — не знаю, может, это был какой-то извращенный выход из страданий и депрессии, но он тоже постарался выкинуть из головы все, что связано с его женой, моей матерью — в первую очередь меня, а пустоту заполнить чужими женщинами и, что было для меня вдвойне больней — чужими детьми. Будучи подростком, я в первый и последний раз плакал, когда совершенно случайно увидел, как в парке аттракционов отец шел с какой-то женщиной, а на его плечах сидел малыш.

Так мы и остались с дедушкой вдвоем. Жили в спальном районе в старой квартире, в которой, естественно было тепло и нам вдвоем совсем не тесно, однако женского уюта не было. Когда дед сильно заболел, меня забрали в детдом. Однако, как он сказал, «только ради тебя, Егорушка, я и выкарабкался». Мы снова стали жить вместе, дед часто водил меня в эту охотничью избушку. От «охотничьего» в нем осталась только ружье, из которого дед и учил меня стрелять — разумеется, не по живым мишеням, в старости он вообще стал очень сентиментальным.

Этот домик стал для меня опорой чего-то чистого, свежего, постоянного в этом мире. Здесь умер мой дед — сам захотел, чтобы я сюда его привез, когда почувствовал, что доживает последние дни. Здесь никогда никого не

— Так что же бывает людьми, которые оскверняют воровством дом, где их спасают? Как в детстве, да, милая Лика? Помнишь?

Глава 30

Лика

Самое сложно сейчас — найти, куда направить взгляд: не могу смотреть на Егора. Была бы хоть немного права — смотрела бы. Но я наплевала на все, что он сказал, я взяла его личную вещь — без спроса, без разрешения, более того, зная, что разрешения не будет. Никто меня этому не учил, это я, дурная, скверная, плохая, для которой дороже всего — собственная мнимая безопасность, решила, что мне можно, просто потому, что боюсь оставаться здесь одна. И если я сейчас подниму глаза вверх, столкнусь с тонной презрения, приправленной могучей смесью брезгливости — с тем, что точно заслужила.

…как тогда, когда сама к себе брезгливо прикасалась мочалкой, пытаясь смыть ту грязь, которая осталась после прикосновений и проникновений Никиты и его друга. Было противно. Я ревела, стоя под струями горячей воды в душе, потому что даже мочалкой прикасаться к себе было противно.

Я выкидывала мочалку и намыливала новую, чтобы прикоснуться ею к своей спине, ногам, животу, но грязь — невидимая, страшная липла к ней, заползала в душу и казалось, у меня в руках не мочалка — а ядовитая жаба, и та тоже оказывалась в мусорном ведре. В конце концов, я намыливала себя только руками, которые потом ненавидела. Казалось — отруби их, как в каком-нибудь варварском или не варварском государстве делают за воровство — было бы только легче.

Уверена, Егор сейчас чувствует сейчас по отношению ко мне то же самое.

— Я задал вопрос, и, по-моему, имею право на ответ, милая Лика…

Не надо, не надо меня так называть… Как же сильно я ненавидела, когда отец говорил, что мы Сарматовы сильны, и я, Сарматова Лика Игнатовна, должна быть сильной. Вот примерно с такой же силой не любила выслушивать вот это презрительно-издевательское «Милая Лика» от Егора Он знал это. И называл. На его языке это обозначало не «приятная, обаятельная Лика», а «малолетняя сопля Лика, эгоистка и никчемное создание», и мы оба это знали.

—Стыдно? Или усиленноделаешь вид, что тебе стыдно, милая Лика? Что, даже в глаза посмотреть и ответить не сможешь?

Хорошо, досчитаю до трех и подниму глаза. Обязательно! Неужели это так сложно? Да! Именно! Это до одури сложно — посмотреть в глаза тому, кто тебя спас, а ты его предала, наплевала на все слова, всеми возможными способами показала, что ты воровка без стыда и совести. Посмотрю в глаза, искупаюсь в его презрении и… и что? Жизнь на этом закончится???

Да, кажется, что закончится. Я не хочу чувствовать себя грязной, дефектной. Еще больше не хочу, чтобы Егор меня таковой представлял. А он представляет. Он не знает, что я сейчас про себя досчитаю до трех и посмотрю в его глаза. И я отвечу на его вопрос, скажу, что тех, кто берет чужие вещи — презирают, что это — подлые, никому не нужные люди, и что он будет прав, если все бросит и уедет. Что он мне никто и я ему никто, и не обязан вовсе меня спасать. Что никто не обязан меня спасать. И не спасал. Кроме него. До вчерашнего дня.

Вот сейчас и скажу. Только сначала закушу губу до боли, чтобы почувствовать вкус крови, и тогда боль затмит терзания, и слезы, которые готовы уже скатиться, спрячутся обратно. И Егор не увидит еще одного моего позора.

— Упрямая, капризная Лика. Совсем не изменилась…

Нет, Егор, я изменилась.

Я… Я теряюсь, когда сильные пальцы заставляют поднять глаза и посмотреть в его.

Нет, я не зажмурюсь. Я сильная, я Сарматова. Папа не зря говорил. Я должна выстоять, выдержать этот взгляд.

Не могу. Падаю в глубину холодных голубых глаз. Сколько же в них холода, из-за него и невозможно вынырнуть обратно. Мурашки бегут до пяток. Хочется обнять себя, прикрыться теплым чем-то. Почему-то взгляд цепляется за губы — чуть пухлые, но жесткие, в одну линию сдвинутые. Отчего-то я думаю, что я ни разу за свою жизнь так и не поцеловалась по-взрослому. Насиловали — да, грубо и жестко. А поцелуй…

Не хочу вспоминать Никиту. После того случая никто не прикасался к моему телу. И не хочу. Не позволю. Но поцелуй. Настоящий. Взрослый. Наверняка, это приятнее, чем когда тебя грубо до боли держат за руку и огромный член толкается внутри, раздирая там все, заставляя там все гореть мучительным огнем, оставляющим после себя грязь, только грязь.

Господи, о чем я думаю? О чем я думаю???

— Ни грамма раскаяния, да, милая Лика?

Есть! Ты ошибаешься, Егор! Во мне целый океан раскаяния и сожаления! Я сожалею, что тебе пришлось меня спасать, сожалею, что высунула нос из Лондона. Но если бы все повторилось, если б я была уверена, что ты спишь, я бы снова позвонила, написала бы Алексу. Потому что я не могу оставаться одна. Мне страшно до безумия.

Только Алекс. Только он знает способ, как сделать так, чтобы физическая боль заставила забыть все, а потом подарить жалость и ласку. Сделать так, чтобы с каждым ударом его ремня приближался момент, когда ты на время забываешь о том, что погрязла в несмываемой грязи; так, чтобы каждый удар приближал очищающий поток слез. Когда вместе с болью чувствуешь благодать — нет больше грязи, только боль, но и ее можно смыть слезами, целым потоком в тепле в объятиях Алекса. Все позади. Все самое страшное позади. Его ремень закинут в угол комнаты и не вернется, чтобы причинить боль. Он вытирает твои слезы подушечками пальцев. Он осторожно укладывает тебя в кровать попой вверх. Он осторожно втирает охлаждающую мазь и шепчет, что все позади. Что нет больше боли. Что нечего больше бояться. Что

И тогда приходит очищение. И тогда внутренняя уверенность в своем дефекте и память о грязных прикосновениях уходят, стираются. На время. Потом эти воспоминания придут опять. Но и Алекс опять будет рядом. И никогда не оставит одну. И глаза у него не голубые и холодные, а темные, но теплые.

Поэтому да, Егор! Я раскаиваюсь. Но верни время назад — я бы сделала то же самое — позвонила бы Алексу. Только он может вернуть меня к жизни. Только он знает способ. А ты…

Для тебя я избалованная сопля. Как ты можешь меня спасти от всего и от меня самой в первую очередь? Да и не обязан, конечно, нет.

Глава 31

Егор

Ненавидеть себя. Не принимать себя. Наипротивнейшее ощущение. Давно забытое.

Святым никогда не был, прекрасно осознавал, кто я, какой я, и до последнего времени абсолютно все устраивало. Не парился насчет правильности или неправильности, нравственности и безнравственности — пусть подобной херней философы и иже с ними занимаются. Была, конечно, определенная черта, через которую бы яне переступил, но то, что япереступал— обычные люди не переступали точно. Да в целом надо понимать, что фарм-индустрия — это она про лечение и здоровье, а фарм-бизнес — это просто бизнес. Жестокий, жесткий, коварный, но главное — прибыльный. Прибыльный не меньше нефтяного или алкогольного. Можно было откопать просто кошмарные кейсы того, как продвигается та или линейка БАДов, витаминов, лекарств, как перекрывается поток для реализации определенного дженерика, как находятся поставщики для другого, как ставятся коварнейшие подножки друг другу. И в этой грязи я тоже играл определенную роль. Самые сложные поручения, те, которые никогда не стали бы достоянием общественности, выполнялись мной и Игнатом Родионовичем.

Но никогда не было пакостного ощущения в сердце.

А сейчас оно вот, хоть руками трогай. И я, черт, не пойму, что этому причина?

Лика? Смешно. Очень, блять, смешно.

Тогда отчего в моих руках стакан с виски — не первый, далеко не первый и до сих пор не вытравливающий из меня это мерзопакостное ощущение? Блять, они что производить качественный алкоголь разучились, пьешь и не пьянеешь? Контрабанду дешевую продают?

Хотелось запустить стакан с виски так, чтобы затрещало стекло и осколки со звоном посыпались бы на пол — потому что именно так по ощущениям посыпалась сегодня моя жизнь.

Из-за чего? Из-за чего, блять, спрашивается? Ну не из-за Лики же?

Давай Егор, бери себя в руки. Ломать людей ты умеешь, а вот к вещам приучен относиться бережно. Так что допиваю виски, и, пока еще в силах держать себя в руках, аккуратно убираю стакан на кухонный стол.

Но вот с Ликой я повел себя далеко не так аккуратно.

Оставил дочь Игната Родионовича одну в лесу. Докопался до звонка, припер к стенке, будто бог знает какое преступление совершила. Унизить. Наказать. Доказать, что она никто. Вот что я хотел в этот момент. Отомстить за те мучения, которые она, я уверен, причиняла отцу при его жизни. А она... Застыла... Замерла... Глаза не может поднять и посмотреть. Но не раскаивается, сука, не-ет. Я жопой чувствую, когда люди раскаиваются, когда готовы искренне кляться и обещать больше не совершать подобных действий.

Будь возможность, Лика снова взяла бы телефон. Думаю об этом, и снова закипаю от злости.

Сначала притворилась бедной овечкой, лежала под моим бочком вся такая мягкая, нежная, кроткая. Подождала, пока я усну и пошла делать по-своему. Предупреждал же, что здесь, в домике живем по моим правилам? Предупреждал же, что не об игре идет речь? Предупреждал же сучку, что это временно, надо просто перетерпеть?

Плевала она. Забыла в ту же минуту, откуда я ее вытащил и что было бы, не приди я вовремя. Орала бы сейчас под тремя мужиками Новикова, которые бы раздирали все ее дырки по очереди или одновременно. Злюсь. До сих пор очень злюсь неосмотрительности Лики. А она просто глазки в пол — как по-детски, как легко, еще б заплакала!

Силой заставил тогда посмотреть на меня.

Ненавижу себя за это. Пусть бы так и смотрела в пол. Сейчас бы меня не преследовал этот взгляд.

—Так что же бывает людьми, которые оскверняют воровством дом, где их спасают? Как в детстве, да, милая Лика? Помнишь?

Лика помнила. По глазам прекрасно понял, что помнила. Тогда, подростком, она испугалась. При мне больше не было никаких диких выходок, что даже Игнат Родионович заметил. Теперь же она не боялась наказания. Жаль, я бы отходил ее ремнем и оставил бы в лесу и с телефоном, и с журналами, что прикупил для нее Тимур и был бы спокоен.

В ее глазах не было страха наказания. В них плескалась боль. Столько боли, что хотелось отшатнуться. Нет во мне сострадания, нет во мне эмпатии к богатым бездельницам-мажоркам, но тут я испугался. Испугался дикого желания прижать ее к груди, пока эта ее боль не исчезнет. Я хотел забрать эту боль себе, потому что я умею справляться с ней, а она — не уверен...

И поступил как придурок. Оттолкнул ее.

— Ну раз ты у нас отлично решаешь свои проблемы и без меня, не считаю нужным оставаться охранять тебя.

Следующим вечером я уехал. Днем учил стрелять из ружья. Печкой управляться она научилась практически самостоятельно, чем приятно удивила. А вечером уехал.

Сердце сжималось, так не хотел оставлять одну. Но и Лика молчала. А мне тут вдруг захотелось, чтобы она трепетала передо мной, просила не уезжать, пеняла, что я же обещал побыть с ней пару дней. И я мог бы это сделать, но…

…но я не понимал, что со мной происходит. И это было странно. На самом деле я не хотел бросать ее на произвол судьбы. Я хотел быстрее справиться со срочными делами, убедиться, что Новиков поверил, а может, и не поверил смерти Лики и меня. Да и другие дела в городе были, притом довольно срочные.

Нажираться виски с вечера в мои планы не входило. А я сижу лакаю обжигающую жидкость и ненавижу себя. Хочу представить, что там делает Лика, как она. И не могу Все, что встает перед глазами — ее взгляд с плескающейся в глубине болью. В голову лезет всякий бред.

Например, взять машину Тимура или просто напрокат и с утра поехать в охотничий домик.

Или впервые в жизни довериться другим —

А самому уехать в охотничий домик. Лишь бы эти глаза больше меня не преследовали.

И я уже решаюсь звонить другу. И звоню. Только ж этот засранец разве возьмет трубку вечером. Отправляю сообщение: «Перезвони. Срочно. По делу».

И даже некое облегчение в груди. Представляю Лику. Почему-то кажется, что она обрадуется. Пусть будет сюрприз. Жалко, что я не ем конфеты, будь у меня дома запас, захватил бы те, ее любимые, с пчелками.

Не, ну а что, магазины еще работают, что такого, если возьму ей грамм триста этих несчастных конфет?

Аха. Обойдется. Сорвусь к ней на следующий же день, как уехал, да еще с конфетами. И весь вчерашний воспитательный эффект насмарку. Фиг ей, а не конфеты. Улыбаюсь. Злорадствую. Радуюсь. Какой-то странный коктейль из эмоций.

А если Тимур вообще не отзовется? А если отзовется, но не справится с заданием? В принципе ничего сложного ни для него, ни для меня здесь нет, тем не менее привычка все делать самому не отпускает.

Но уже поздно сожалеть: раздается звонок в дверь. Зря обзывал его засранцем. Лучший друг, да и только. Не перезвонил — приехал.

Открываю дверь, даже не спрашивая кто там. Ошибка на ошибке, блять, из-за этой Лики. Потому что вижу я вовсе не Тимура.

Быстро же сработал Новиков. И откуда только узнал о моей квартирке в спальном районе города. Успел прислать своего головореза, ещё и с налетом интеллекта на лице. Усмехаюсь: неужто решил, прислать достойного моей смерти? Мгновенно собираюсь, и новиковский щенок оказывается на полу подо мной с разбитым носом. А затем — я получаю ощутимый удар под ребра.

И опять было что-то неправильным, что-то было не то. Головорез с налетом интеллекта — это еще куда бы ни шло, но то, что между ударами он рычит на чистом английском — это уже слишком для моего понимания.

Глава 32

Егор

Тоже перехожу на английский. Мы уже не машем кулаками, но открытая враждебность к друг другу читается. Мне, например, жутко не нравится, что он называет себя другом Лики.

Какой еще друг ей? Подруг не хватает? А если друг, то почему не какой-нибудь задрот-ботаник в очках, а этот…

«Этот» был достаточно высоким, крепким. Удары он наносил точные, болезненные, не просто махал руками, а делал это мастерски. До задрота ему было далеко, очень далеко. Взрослый, но моложе меня; серьезный до строгости; знающий, что он хочет от жизни, от себя, от других. Уверен, что женщины млеют от его взгляда не меньше чем от его рук…

И Лика млела?

Вопрос для меня открыт, и я от него не в восторге.

Мы уже выяснили, что к Новикову этот Алекс не имеет отношение, но дружелюбие от этого к нему у меня не появляется. Проявляю выдержку и гостеприимство:

— Ладно, прости, что так встретил, обстоятельства... Да и ты как бы не особо званый гость. Пить что будешь? Виски, чай?

— Виски, похоже, ты уже достаточно выпил, давай кофе. Не спал всю ночь. Как-то не планировал, что придется Лику и на Родине из проблем вытаскивать.

Вот как? Он её еще в Лондоне от проблем спасал? Впрочем, что ожидать от Лики — по жизни ходячая проблема. Противный червяк внутри досказывает то, что сам этот Алекс не озвучил:

«И как тебя Лика потом благодарила за спасение? Наверное, поцелуи, объятия, минет...»

И какое мне было до этого? Только червячок-критик внутри не унимается, а подкалывает меня:

«Тебя-то она не отблагодарила за спасение, легла спиной и попой, а под утро схватила телефон, что был под запретом».

Я понимаю. Алекс — не я. Он не запрещал ей что ни попадя. Не пенял на отношения с отцом, не смотрел зверем, не обзывал неуклюжим подростком. Его, наверное, и отблагодарить не грех…

«А ты-то хотел благодарности? Так, как умеет благодарить только женщина?»

Нет, конечно, да и какая Лика женщина? Так, избалованная богатая…

«…сопля, да-да, я помню. Не знал, что у тебя в ту ночь на соплю стояк был каменным. Да ты извращенец, друг мой».

Еле затыкаю этого внутреннего критика. Кофе готов, наливаю и себе, и Алексу.

— Твоя тачка на ходу? — спрашивает он.

— Нет. Могу арендовать с утра.

Не стал рассказывать, что сгорела она ярким пламенем, пока мы с Ликой бежали в лес.

— Спасибо, я в состоянии сам арендовать машину. Думал, с твоей быстрее будет.

— Лика в безопасном месте. Можешь не спешить.

— Судя по ее сообщению — очень в небезопасном.

— Женщины — они и мышей боятся, не стал бы доверять каждому сообщению. Да и ружье я ей оставил, стрелять она научилась.

— Ты куда ее запрятал, где оставил одну, в глухой деревне?

— В лесу, в охотничьем домике

Алекс резко встает из-за стола, капли кофе падают на блестящую поверхность стола.

— То есть ты оставил малышку одну посреди леса?

Не знаю, что меня бесит больше: «малышка» из уст Алекса или обвинительная интонация?

— Вообще, «малышка» уже взрослая девушка. И вытащил я ее из дома, где было полно людей, в том числе охранявших ее. Только держали в клетке, впроголодь и "малышку" готовились затрахать до смерти. В буквальном смысле.

Алекс молчит. Наконец, поднимает глаза, словно принял какое-то решение:

— Послушай, Егор, я и Лика, уверен, тоже, очень благодарны тебе за ее спасение. Но оставлять девочку одну в доме в лесу — не самый лучший вариант. Уверен, можно найти другой выход. За других девочек не говорю, но с Ликой так нельзя. Дело не в мышах, просто поверь мне: с Ликой так нельзя. Я прошу дать координаты, я заберу ее. Заберу сейчас. Мы улетим в Лондон, на этом история закончится.

— Что, до утра не терпит?

— Нет. Уверен, каждая минута для девочки словно час сейчас тянется.

Не нравится мне этот Алекс. Вроде и правильные вещи говорит, но вот как он к Лике относится — не нравится. Словно… она его. Но и игнорировать его лютую уверенность, что «с Ликой так нельзя» не могу. Окей, поедем, пусть убедится, что девочка седьмой сон видит.

В три ночи мы выезжаем, за рулем, естественно, Алекс. Прошу его остановить возле заправки на пять минут.

— Приспичило? Давай по-быстрому только.

Аха, приспичило, только не по нужде. Я надеялся, что в маркете при АЗС продаются Ликины конфеты. Не знаю, по какому наитию действую, набираю кулечек, расплачиваюсь

И такое чувство — что это лучшее, что я сделал за сегодня. Все-таки мне нравилось представлять, как моя заноза обрадуется им.

Моя???

Глава 33

Темный лес ещё только пытался снять с себя сонные оковы, сотканные из ночной прохлады, предрассветного тумана, и которые разрушались первыми солнечными лучами, пытающимися проникнуть в темную глубь через прорези еловых ветвей; разрушались трелями птиц, голоса которых переплетались, перекликались, образуя исцеляющую симфонию для мира.

Не понимаю, что может быть страшного в лесу. Я в этом домике оставался либо с дедом, либо один еще в школьном возрасте. Алекс же осторожно, точнее, вовсе не осторожно намекал, что я чуть ли не на гибель обрек здесь Лику.

Рассвет уже вовсю стучался в окна, однако Лика, видимо, не замечала этого: в окнах горел свет, Лика оставила включенным светодиодный фонарь.

— Я ж говорил, что она не спит, — пробормотал Алекс, на что я лишь пожал плечами. По мне, Лике могло быть тревожно, она и заснула при свете. Более того, Алекс остановил мою попытку воспользоваться ключами и открыть дверь.

— Пусть сама откроет, не надо ее еще и скрежетом ключа пугать.

Он уверенно отбарабанил три коротких стука в дверь, а затем еще три, но уже с более длинными промежутками.

— Это наш условный знак. Я к ней когда-то так стучался или звонил, правда, это было давно, но думаю помнит, — пояснил он. Затем громко объявил:

— Лика, малыш, это я, Алекс. Не бойся, хорошо?

Ну да, это он, один к «малышу» приехал, меня же здесь нет.

Поразительно наглый тип.

Пришлось некоторое время подождать, и только потом Лика попросила Алекса подойти к окну, и убедившись, что это действительно он, открыла дверь.

— Ты что, под кроватью лежала? — спросил Алекс, метким взглядом окинув комнату.

Лика стояла бледная, с красным носом, опухшими глазами, спутанными волосами. Маленькая, худенькая, она напоминала сломанную куклу. И без осуждающего взгляда Алекса было больно на нее смотреть.

— Не знал, что ты боишься темноты, прости, — вынужденно признался я. Только я здесь, похоже, был лишним. Ни Лика, ни Алекс даже не обернулись на мои слова.

— Просто было очень страшно. А под кроватью, казалось, никто меня не сможет найти. Глупо, но я ничего не могла с собой поделать. Надо было еще свет выключить, но не смогла себя заставить… — Лика отвечала только на вопрос Алекса, смотрела только на него, слушала и слышала только его. Впору было проверять, не превратился ли я в невидимку в собственном доме.

Лика уже начинала хлюпать носом и судорожно глотать воздух. Алекс за минуту снял обувь, сел на кровать и рывком притянул её к себе. Как бы мне не хотелось не смотреть на них, не обращать внимание не получалось, краем глаза наблюдал картину, которая меня бесила, давила на меня.

Лика сидела на коленях у Алекса, который тихонько раскачивал ее, гладил по волосам, шептал что-то успокоительное. А она мертвой хваткой цеплялась за его футболку, зарылась в его груди, отгородилась от всего, мира и от меня тоже. Кажется, через тихие всхлипы она повторяла что-то типа:

— Ты же увезешь меня отсюда, увезешь, да?

Алекс не отвечал ни положительно, ни отрицательно. Видимо, догадывался, что отъезд в данных условиях мог быть невозможным, а бросаться пустыми обещаниями он не привык. Внезапно Лика как-то резко собралась и что-то прошептала-спросила у Алекса, тихо-тихо, на ушко. Этот момент был настолько глубоко интимным, что хотелось разрушить его, влезть в их разговор. Алекс как-то мягко ухмыльнулся на слова Лики, покачал головой и ответил также шепотом. Обрывки фраз Алекса можно было услышать, они тоже раздражали своей интимностью, какой-то глубиной, которая от меня была скрыта:

— Конечно, нет, малыш, я не буду тебя наказывать. Ты умница, все правильно сделала.

Лика опять, одной рукой обхватив для устойчивости шею Алекса, лицом зарылась в его груди. Это была такая… просто какая-то невероятная картина, которая дрожью отзывалась в моем сердце. И не хватало только одного вопроса: «Что перепутал художник в этой картине?»

А перепутал он героев. На месте Алекса должен был быть я.

Я хотел гладить ее волосы.

Я хотел трогать ее опухший нос.

Я хотел слушать слова, что она шепчет мне на ухо.

Я хотел качать ее на своих коленях.

Я хотел чувствовать, как ее кулачки сжимают мою рубашку.

Наконец, я решил завершить этот акт мученичества или мазохизма, так как смотреть на них уже не было сил, и тихо вышел из избы. Уверен, что никто из них даже не обратил на это внимание.

Надо было решать множество вопросов. Куда девать Лику? Как объяснить ей, что вообще-то мы должны с ней расписаться? Ничего путного в голову не приходило. Рано или поздно Новиков узнает, что и я, и Лика живы. До этого времени мы должны быть расписаны.

Почему-то думаю о том, что будь мы расписаны, даже фиктивно, не позволил и минуты бы сидеть так близко к Алексу этой капризной соп… нет, в ту же секунду мысль берет иной оборот, Лика сегодня не капризная сопля, было в ее поведении что-то трагическое, глубоко трагическое, именно его залечивала она на коленях у Алекса.

Чуть слышно скрипнула дверь, выпуская из избы Алекса. Хотелось закурить, чтобы отсрочить тяжелый разговор с ним, но я не позволил себе эту слабость.

— Уснула? — догадался я.

— Аха, — кивком головы подтвердил Алекс. И мы одновременно выдохнули:

— А теперь поговорим вдвоем и откровенно.

Глава 34

Лика

Никогда в своей жизни я не любила время суток ночь. Вообще не понимаю, что в ней есть романтического, лиричного. Если бы я влюбилась, даже на свидания бы бегала только днями. Потому что днем — все четко, ясно, рационально и более или менее контролируемо. И вся эта устойчивость рассыпается, стоит наступить ночи: изображения уже не конкретные предметы, а размытое во мраке нечто; звуки возникают не из-за нечаянного дуновения ветра; капель дождя по стеклу; кошака, вступившего в перепалку с другим представителем своего семейства, а потому что какой-то дух пытается пробраться в мир людей; потому что домовой решил пошалить; потому-то Вселенная предупреждает о некой опасности, ну и многое другое, о чем я могла нафантазировать на раз-два.

К счастью, не думаю, что роскошь влюбиться мне доступна. Меня устраивают, точнее устраивали наши отношения с Алексом на все сто, а на поцелуи под луной, свадьбу в белом платье, полон дом ребятишек — не

… Наша встреча с Алексом состоялась в баре «Уголёк» в ночь на Хэллоуин — самый ужасный праздник, который только можно было придумать.

Мало того, что я всегда ненавидела ночь, так после Никиты и Вити могла находиться одна в комнате только с включенным светом. А в этот Хэллоуин какому-то явно умственно недоразвитому студенту пришла идея устроить развлекаловку-страшиловку. Уж с кем, как он договорился, но в нашем блоке в общежитии при колледже выключили свет. Конечно, это был розыгрыш, конечно, это было весело, конечно, темные коридоры тут же наполнились студентами колледжа, которые делали вид, что пугались в темноте шутников в масках и тут же смеялись.

Всем нормальным людям было весело. Только мне казалось, что посреди веселья схожу с ума, еще чуть-чуть, и не смогу вдохнуть воздух. Поэтому одевшись в первое, что нащупала в шкафу и схватив сумку, я пошла на улицу. А потом в «Уголек», где было светло и шумно.

…Праздник, начавшийся так страшно неудачно и одиноко обернулся для меня… праздником. Только осознать я это смогла не сразу, ох как не сразу.

Пятничный бар, полный посетителей буквально втолкнул меня в свои объятия. Найдя высокий стул, я примостилась где-то с краю барной стойки и заказала апельсиновый сок. Мне просто хотелось перевести дух, посидеть тут часок-другой и вернуться обратно в дом-общагу, ведь не могут же даже ради праздника надолго отключить свет.

Помещение было довольно уютным, интерьер — опасно-ярким, черного цвета, перемежающегося желтыми, почти красными деталями цвета раскаленного угля. В середине находился танцпол — не большой, просто, видимо, для тех, кто после выпитого алкоголя жаждал движений и танцев, и в пятницу таких желающих было довольно много.

Я радовалась как ребенок, что пришла сюда. Мне нравилось наблюдать за людьми. Мне казалось, что в подобных заведениях могут быть драки, пьяные скандалы, но вот я почти час сидела со своим апельсиновым соком, но ничего подобного не замечала. Едва ли где-нибудь ощущался намек на скандал, ругань, тут как тут появлялся один из охранников и таким выражением лица спрашивал: «Есть какие-то проблемы?», как проблема и желание поскандалить пропадала у любого. Наверное, наличие вот таких охранников и вселило в меня уверенность, что все будет хорошо, и я расслабилась, слишком расслабилась. Позволила себе ответить на приветствие незнакомца, да еще приняла в качестве подарка от него коктейль. Алкогольный. Подкат был, конечно, не ахти какой:

— Давай по коктейльчику? Или ты на самом деле такая «хорошая и правильная девочка», тогда давай я тебе еще один сок закажу. Я смотрю, ты апельсиновый любишь?

— Никогда не была «хорошей девочкой». — Я настолько влилась в атмосферу этого вечера, что выпалила вот такую дурацкую, даже, как потом уже поняла, провоцирующую фразу.

А коктейль оказался приятным. Вкус алкоголя почти не чувствовался, зато появилась уверенность, что я — прежняя Лика, чистая, красивая, уверенная. Хотелось смеяться, двигаться, по-моему я даже начала подергиваться в такт музыке, потому что мужчина потянул меня в середину зала танцевать. Может, мастерством в танцах я и не отличалась, но мне был все равно. Мне было хорошо, невообразимо хорошо. Из-за этого «хорошо» я не заметила, когда мужчина перешел некую грань и теперь слишком неприятно, слишком по-хозяйски прикасался к моей шее, плечам, да и его рука порывалась соскользнуть ниже талии.

— Ты слишком напряжена, Лика. Давай-ка исправлять это, — предложил он и я глазом моргнуть не успела, как в моих руках оказался еще один коктейль.

— Извините, я устала, мне, наверное, домой пора, — промямлила я. Именно промямлила. Потому что и «домой» мне не хотелось.

Тогда он просто протянул меня в ту сторону, где располагались кресла-мешки, мягкие, удобные. Я уселась рядом с ним в кресло-грушу.

— Только 10 минут, — предупредила я его. — Мне действительно пора домой.

Естественно, десятью минутами не ограничилось. Потягивая через соломинку коктейль, я снова ощутила спокойствие, какое-то умиротворение. Состояние прежней Лики мне нравилось, не хотелось выходить оттуда. Поэтому после 10 минут я согласилась на «только один танец». А потом настойчивые поглаживания, будто бы нечаянные прикосновения стали опять повторяться. И вроде бы уже не было сил им сопротивляться. Вообще, если бы я опять села в тот кресло-мешок, такой мягкий, такой удобный, наверное, отключилась бы. Но он не отпускал меня, один танец продолжил второй, мои попытки уйти пресекались. И вроде бы все было негрубо, даже в какой-то мере шутливо, но ощущение мерзости не покидало. Очень скоро мне не хотелось ни танцев, ни знакомств, ни угощений. Я жалела, что пришла сюда, что выпила коктейль, второй. Намерения мужчины мне были непонятны, точнее понятны, но я боялась ошибиться, пока он не наклонился к моему уху и не сказал:

— Крошка, не упрямься, ты же сама этого хочешь. Не надо играть в эти игры со взрослыми дяденьками. Хочешь выбежать из клуба — беги, малыш, беги. Только я тебя на тачке в минуту поймаю, и угадай, куда мы поедем?

Эти слова говорил мне этот новый знакомый, чье имя даже память услужливо стёрла, но видела я перед собой Никиту, Витю, или их смесь.

И я не могла опять … опять.

Я расплескала коктейль посреди танцпола, я кричала не своим голосом «Пожар» и на этот раз меня услышали. В считанные секунды перед нами появился охранник, а еще через минуту мы трое стояли перед хозяином заведения. И это тоже было страшно. Но это был уже какой-то другой страх, даже не страх, а трепет, то ли безумно холодный, то ли обжигающе горячий трепет перед этим мужчиной. И мне казалось, это чувствую не только я. Похожие эмоции отражались и на лице приставучего мужчины, и на лице охранника.

Глава 35

Мужчина был в белоснежной футболке. Что-то вызывало в нем тревогу. То ли груда

Пугало. Хотя он и слова еще не сказал.

И мы — все трое, виновные в заварушке, тоже молчали.

Тогда он разобрался сам. С каждым. По очереди.

— Фрэнк, — первым под раздачу попал охранник, — ты не уволен только потому, что у тебя малолетние близнецы и кредиты. Но за следующий даже маленький промах ты вылетишь отсюда, это ясно?

Охранник — широкоплечий молодой мужчина поспешно закивал головой, словно младший школьник перед старшеклассниками.

— А чтобы было яснее, в этом месяце продержишься без премии.

Мужчина опять согласно закивал, но… это ведь несправедливо! Это ж я повелась пить коктейли, сама пошла танцевать с этим мудилой. Стало очень неприятно и стыдно перед охранником, словно я лично забрала его честно и с трудом заработанные деньги. Краснею. Смущаюсь. Теперь не только на хозяина бара, даже на охранника взглянуть не могу.

Может, сказать, что у меня, например, именно к нему претензий нет? Виноваты только я, ну и этот мужчина, Крис, с которым мы здесь познакомились. Мнусь. Медлю. Но вроде бы решаюсь. Не хочу, чтобы ко всем моим комплексам еще и это чувство вины в итоге присоединилось. Окончательно решаюсь, когда ловлю взгляд этого босса, который несомненно, понял, что я что-то пытаюсь сказать. Еле заметный кивок — словно разрешение говорить. Или мне это мерещится?

И я тоже мгновенно превращаюсь в маленькую ученицу, пытающуюся оправдаться перед учителем за невыученный урок.

— Охранник… не виноват… Простите… это я… нельзя было принимать коктейль от незнакомца… мы… У меня нет к нему претензий.

Удивительно, что мое красноречие просыпается в колледже на семинарах, а здесь… двоечница, да и только. Любой бы поставил двойку за подобный ответ у доски. Вот и хозяин недовольно цыкнул и взглядом приказал охраннику освободить помещение.

А вот Крису он вообще не давал слова, просто предупредил:

— Сейчас ты убираешься отсюда счастливый и довольный, что тебя никто не тронул. Еще раз увижу в своем заведении — будет больно. Тебе. Физически. Не шучу. Не преувеличиваю.

Мужчина, как мне кажется, облегченно выдохнул и уже почти спешно покинул кабинет, как хозяин бара остановил его:

— Постой-ка. Ты перед девочкой забыл извиниться.

И он извинялся. Не просто извинился, а извинялся, как того с него требовали: громко, внятно, с раскаянием, называнием своих ошибок и обещанием больше не допускать подобного.

Я видела страх в его глазах. Я не знаю, насколько он был искренним. Неважно. Важно, что я видела страх в его глазах. Потому что «если девочка не поверит твоим извинениям, я лично выбью из тебя правильные слова, которым можно верить».

Второй алкогольный коктейль точно был лишним, потому что опять видела не глаза этого незнакомца, а то глаза Никиты, то глаза Вити и понимала, что они — Никита, Витя, а теперь и Крис — одно и то же. Они все трусы. Я слышала слова извинения — Крис действительно старался. Не ради меня, ради себя, под страхом перед зорко наблюдающими за ним темными глазами хозяина старался, — а мне казалось, что это Никита что-то говорит. Я снова очутилась там, в приватной зоне, где они с Витей грубо стягивали мою одежду. Фантомная боль стрелой отозвалась между ног, будто вот в эту секунду меня снова лишают девственности. Я видела кровь, которая стекала по бедрам, пачкала дорогую обивку дивана.

И за все это — просто извинения? Обида рвалась наружу всхлипами, голова кружилась.

— Нет, нет! Ни за что не прощу. Никогда не прощу. Вы твари. Вы мне всю жизнь испортили...

Я не знаю, кто во мне пробудил моего демона, мою тень, коктейль ли, эти извинения ли, но я чувствовала, что сейчас в безопасности. Я колотила кулаками по груди, животу лицу этого Криса. Естественно, тот не осмеливался ни увернуться, ни дать сдачи. И только по команде: “Достаточно, хватит” мы оба будто вернулись в реальность.

Только реальность была уже капельку другой.

Крис убрался — я не знаю как и когда пропустила этот момент.

А мой организм враз решил от всего избавиться: отвергал пьяное видение Никиты, отвергал выпитый коктейль, благо, темноглазый мужчина быстро среагировал, схватив за локоть и в считанные секунды притащил к туалету.

И когда с огромным стыдом оттуда вышла, он уже стоял в куртке и бросил мне:

— Едем ко мне. Вреда я тебе не причиню, однодневные знакомства меня не интересуют абсолютно. Приведешь себя в порядок и завтра уедешь. С родителями живешь?

Конечно, папа был за сотни тысяч километров, но я в кои-то веки проявила благоразумие и соврала, сказав “да” — на всякий случай, чтобы знал, что я не одна.

— Отлично, не будем пугать их сегодня твоим видом. Сможешь что-нибудь придумать? Меня Алекс зовут. Живу недалеко отсюда. Руку давай, такое чувство, что сейчас в обморок грохнешься.

Что-то еще было сказано, наподобие того “Не умеешь пить — не пей”, но я уже почти засыпала на заднем сидении.

Глава 36

…Наверное, ехали мы минут пятнадцать, по крайней мере сквозь дрему мне так казалось. Алекс молча крутил руль, я пыталась бороться со сном. Один раз только он обернулся и спросил:

— Больше не тошнит? Машину останавливать нигде не надо?

От ужасного стыда спасало то, что очень хотелось спать.

Балансируя между сном и явью, я мечтала о том, что как только дойду до какой-нибудь комнаты, даже раздеваться не буду, лягу и усну.

Аха! Алекс оказался на редкость принципиальным. Он не только не отправил меня спать, но заставил принять душ — едва теплый до такой степени, чтобы не простудиться. Душ взбодрил и даже сон несколько отступил, но все равно я была бы не прочь завернуться в теплое одеяло. Но на выходе на кухне меня ждал холодный чай-каркаде.

— Пей. Избавит от токсинов, и голова не будет болеть, а затем в постель.

Домашний Алекс несколько отличался от Алекса-хозяина бара, но все равно хотелось его слушаться, не сердить, получать его заботу. Если это не аура Алекса, а такое действие алкоголя, я б, пожалуй, ходила б в его бар за коктейлями каждый день. Шальная мысль возникла и тут же утонула в глубинах подсознания, словно стыдясь быть застуканной виновником торжества — Алексом. Тем более я чувствовала, что он не доволен мной, впрочем, я и сама понимала, что по большому

Каркаде был вкусным, на кухне были только я и облезлый, откровенно некрасивый кот, даже скорее котик. И именно тогда, когда я решила допить свой чай, любуясь видом из панорамных окон, он как угорелый бросился под мои ноги. А дальше…

Красные капли остатки чая фейерверком брызнули в разные стороны, чашка выскользнула из рук, звук разбитого фарфора заставил напрячься и, естественно, хозяин дома не преминул появиться в ту же секунду.

— Я… нечаянно, это ваш кот бросился под мои ноги, — я попыталась оправдаться. Но это звучало так нелепо. Во-первых, нелепыми были мои интонации; во-вторых, для Алекса разбитая чашка должна была казаться такой ерундой, надо было подмести и извиниться — дежурно, просто.

— Таффи можно только жалеть и ласкать, он еле жив остался после того как на него играючи натравили пса. Лично от меня ему не при каких условиях наказание не грозит.

Мой пьяный язык — враг мой. Зря ученые говорят, что мысль образуются в мозгу, а затем облачается в слова. У меня сейчас было все наоборот.

— А мне грозит? — спросила я.

— А ты бы хотела? — снова встречный вопрос. Странный. Разве на него может быть другой ответ кроме «нет»?

Мой голос дрогнул. Будто я признаюсь в самой сокровенной мечте:

— Я б хотела… чтоб меня лучше пожалели как Таффи.

Потому что когда он рассказал про Таффи в двух словах, мне стало горько-обидно: почему Таффи никто не говорит, что он сильный, все выдержит? Почему он достоин ласки и жалости, а я нет? Ведь по сути мы с ним были в одном положении.

— От меня женщины получают ласку и жалость только после наказания…

Я… не понимаю… Все слова ясны, а их смысл до меня никак дойти не может. Да и Алекс кажется рассерженным, будто бы сболтнул лишнее.

— Так, время уже позднее, иди в кроватку и больше не попадайся мне на глаза с алкоголем в руках. Или точно узнаешь, каково это, мое наказание и моя жалость…

Глава 37

Следующее утро…

Оно было другим.

Не таким как остальные.

Алекс не стыдил и не винил. А во мне за долгие месяцы проснулось какое-то спокойствие. Потому что рядом с Алексом было уютно и спокойно. Мысли, одна шальнее другой, пробегались в голове, вызывая какие-то отголоски счастья. Например, я проснулась и обнимала подушку, представляя, как ее когда-то обнимал Алекс. А когда он утром предложил заехать в «Уголек» и там позавтракать, так как дома есть особо нечего, я набралась храбрости и вызвалась приготовить что-то на скорую руку. Шедевр, конечно, не соорудила, но тосты с тунцом и яйцом получились вкусными. Только когда мы доели и Алекс по-доброму посмотрел мне в глаза, я поняла, для чего это делала — чтобы получить вот такую именно благодарность.

— Довезу до дома, садись в машину.

— Мне до общежития…

Надо было назвать любой адрес, любой адрес ближе к колледжу, но никак не общежитие. Я слишком поздно поняла, что сглупила. Алекс уже уточнял:

— То есть ты мне вчера солгала?

— Я просто испугалась и …

— Неважно, Лика, я спрашиваю тебя о другом: ты мне солгала, ты не живешь с родителями, хотя причин не доверять мне вроде не было?

Теперь это был другой Алекс, холодный, мрачный, неприступный — совсем другой. Настроение падало, падало, стремилось к нулю. Явно Алекс не привык, что ему врут. А я…

— Прости… те, простите…

На большее сил не хватило. Я отлично понимала теперь и состояние охранника, и Криса. Сама будто очутилась на их месте.

— В машину, Лика. На заднее сидение.

Эти слова были как наказание. Будто я своей ложью перечеркнула свое право сидеть рядом с Алексом, будто все, чего я достойна — сидеть позади него и не высовываться. Я вдруг поняла, что ненавижу ездить на заднем сидении. Всегда было безразлично, а сейчас — не хотелось.

— Поживее, пожалуйста.

Холодные слова Алекса отрезвили, я послушно села, куда он сказал. Между нами были спинки сидений и молчание. Ехали в тишине. Я бы назвала эту тишину жестокой, непонятной. Я с такой никогда ранее не встречалась. Алекс молча открыл мне дверь и помог выйти из машины. И все равно было холодно. Сглотнув слюну, я пошептала:

— Спасибо вам, Алекс.

Не знаю, что в моих словах или действиях понравилось Алексу, но на прощание слегка прикоснулся к моим волосам и сказал:

— Ты хорошая и послушная девочка, Лика. Только помни, что я сказал: увижу в своем баре с алкоголем в руках — я предупредил, что будет.

Целую неделю я не могла вытравить из своих мыслей образ Алекса.

— Ну, признавайся, какой он? — приставала Элли, с которой мы подружились с первого курса.

Не стала кокетничать, делая вид, что не знаю, о ком она говорит, конечно, и Бэха Алекса, и то, как подал руку, помогая выйти из машины, не осталось незамеченным.

— Эй, — шутливо толкнула я ее в бок, — это одна случайная встреча. Больше не будет. Он не такой как наши мальчишки. И я ему точно не подхожу.

— А что с самооценкой, Лика? Если он тебе нравится, всегда можно попытать счастье, как бы не в Средневековье живем.

Дело было даже не в этом. Что-то в Алексе манило. Вот эти качели — то строгость на грани суровости, не та, которую можно растопить кокетливой улыбкой, а другая, которая заставляла трепетать и уж там точно не до кокетства, то доброта на грани готовности брать ответственность за себя, за меня — она просто завораживала. Честное слово, я завидовала Таффи белой завистью.

Элли подначивала еще раз сходить в бар, но ведь Алекс ясно дал понять: мне туда — нельзя.

А еще эти слова «От меня женщины получают ласку и жалость только после наказания…». Именно ими Алекс дал понять, что мы разные, что наши пути не могут пересечься. Что он имел ввиду: что он суров к женщинам и не имеет и не хочет с ними отношений?

— Элли, — сказала я как-то, когда она пришла с очередного свидания в общагу, — а Рон ласков с тобой?

— О, Рон, — с радостью включилась в разговор подружка, — он ласковый, нежный, заботливый, щедрый, он невероятный!!!

Понятно, в подружке вовсю говорила богиня влюбленности. Но я продолжала допытываться:

— Ну не может человек все время быть таким. А вот, например, когда вы ссоритесь…

— Тогда он приходит на следующий день с огромным букетом цветов или приглашает в

Я уже поняла, что у Рона богатый опыт мириться с Элли. Но я никак не могла примерить эту ситуацию на Алекса и меня. Точнее, даже на Алекса и любую другую женщину. Представляла, как прихожу в бар, заказываю коктейль с каким-нибудь красивым названием. А потом Алекс делает мне строгое замечание, отбирает при всех наполовину выпитый коктейль, смотрит тем холодным взглядом. Мне грустно, печально, даже страшно, я ухожу. А на следующий день у общежития Алекс встречает меня с букетом роз. Бред! Откровенный бред.

— Элли, ну а если он сердится всерьез? Рон не говорит, что накажет тебя, например?

— Говорит. Только не когда сердится, а когда мы играем, типа я плохая девочка, а он босс или полицейский, и тогда он…

В общем, Элли начала говорить такие вещи, что щеки стали пунцовыми.

— А если мужчина серьезно грозится?

— Лика, если тебя интересует тема БДСМ, загугли и все, я откуда знаю?

— Меня не интересует тема БДСМ! Я, может вообще секса не хочу!

— Лик, ну прости. Это ты про него, нового знакомого? Говорят, от него она самом деле в радиусе километр властностью отдает? Так понравился, да? Я бы, честно говоря, рискнула. Не думаю, что такие мужчины валяются на дороге.

Теперь уже я взбрыкнула:

— Да я вообще не про него! Да, вот резко захотелось, чтобы меня связали и высекли. И без разницы кто! И не он совсем! Всё? Закроем тему?

Мы злобно посмотрели друг на друга и одновременно расхохотались.

А потом наступила пятница. И я пошла в бар. Просто так. Выпить безалкогольный апельсиновый сок. И всё. Если повезёт — увижу Алекса, помашу ручкой. И всё.

Только получилось не совсем так.

Это Алекс первым увидел меня, равнодушно мазнул глазами по стакану с соком и будто бы одобрительно кивнув, пошел по своим делам.

Я нервничала.

Его равнодушие задевало.

Знала, что поступаю глупо.

Открыла меню. Заказала первый попавшийся красивый коктейль. Вроде «Космополитен».

Это уже потом я подумала, что может Алекс намеренно не упускал меня из виду, потому что успела отпить только глоточков три-четыре. Крошечных. Малюсеньких. А потом коктейль исчез прямо перед моими глазами.

— Вылей. Девушке деньги верни. А ты, — это он уже ко мне обратился, — ко мне в кабинет.

Это было нагло, строго, страшно.

Бармен не только вернул деньги, но и проводил до кабинета своего босса, постучал, распахнул двери.

Если до этого было страшно, то теперь стало очень страшно.

При мне Алекс закатал рукава рубашки.

— Прости… простите, Алекс. Я…

— Нет, Лика. Вот теперь твое «простите» уже не работает. Ты пришла с определенными целями, сделала отвратительную вещь — провокацию, манипуляция — называй, как хочешь. И ты знала на что идешь, правда?

Я чувствовала, что дрожу. Не плачу. Просто дрожу. Не могу вымолвить «да», не могу сказать «нет».

— Тише, тише, Лика. Вреда я тебе не причиню. Ты просто получишь, зачем пришла и все.

А потом… потом мир сузился до этого кабинета. Рука Алекса не дрогнула ни разу. Крепкая ладонь будто ошпаривала ягодицы, сначала я просто подвывала и ёрзала, потом получила предупреждение, что если ёрзание не прекратится, то будет больнее, потом вместо воя начали вырываться всхлипы, а потом в сознании мелькнула мысль, что после наказания, если Алекс всегда держит своё слово, будет ласка, он пожалеет меня. От этой мысли стало легче. Боль начала восприниматься иначе. Будто мне надо побыть сильной и вытерпеть совсем немного, еще капельку, а потом… потом я наконец буду слабой.

Закончив разбираться с моими ягодицами, Алекс попытался скользнуть пальцами ниже, за что сразу получил отпор, вернее мое отчаянное «нет». В тот же миг Алекс повернул меня лицом к себе:

— Ты не хочешь моей ласки?

— Я не хочу, чтобы мужчина меня касался там.

— Тебя обидел кто-то?

— Обидели. Их было двое…

Алекс выругался и поправил на мне белье и платье.

— Поедем ко мне.

— Алекс, я не хочу, я не буду, — пыталась я возразить.

— Не будешь. Купим тебе пирожных и поставим фильм. Раз ласки не хочешь, будет так.

И были пирожные. И фильм был, название которого едва ли я запомнила. Вместо него я запомнила заботу Алекса. Как лежал рядом и гладил волосы. Как вытирал крем с уголков губ. Как велел показать ягодицы и констатировал, что краснота спала, и ничего страшного нет. Как называл храброй девочкой. Как кошка подставляет свою шею для погладить, так я с каким-то ненормальным наслаждением слушала, что он на меня не сердится, что моей вины больше нет, что я лучшая и самая терпеливая девочка на свете. Что я всегда могу обратиться к нему за помощью. Что больше никто и никогда меня не обидит.

Глава 38

Алекс стал моим оберегом, когда казалось, что весь мир не то, чтобы обернулся против, но показал свое равнодушие к моей судьбе, пожалел чуточку своего внимания, своей жалости — мне нужно было совсем мало, совсем капельку. И когда я её не получила, потребность в «пожалели-утешили-приласкали» достигла огромных размеров, превратилась в настоящий голод или жажду. И именно Алекс стал тогда островом надежды и опоры. Я знала, что в наших отношениях не будет такого цветочно-букетного периода, когда мы вместе пойдем в кино, когда я обижусь на какую-то ерунду, а с цветами придёт Алекс. Но в них было много другого. То, что делало меня живой, делало прежней. Рядом с Алексом, если конечно, принимать его правила отношений, можно было чувствовать себя в полной безопасности.

Но в этот раз все было по-другому. Егор грубо осадил за попытку связаться с Алексом по телефону, обдал холодом, наказал, оставив одну.

…Я думала схожу с ума, мой мозг сам придумывает спасение, вызывая слуховые галлюцинации в виде нашего с Алексом условного стука в дверь, а потом… потом вошли они, Алекс и Егор. Облегчение наступило незамедлительно, я поверила, что совсем скоро вернусь в прежнюю жизнь, выплакала на коленях у Алекса всё горе, что случилось со мной за последние дни, а потом уснула. Уснула, как всегда убаюканная его лаской, поглаживаниями. Мир обрел какую-то стабильность, устойчивость. Даже сны не тревожили. А когда проснулась — солнце было уже высоко. За столом сидели двое мужчин — Алекс и Егор.

— Доброе утро… день, — сказала я как-то неловко им обоим одновременно.

— Надо ж, Лика начала и меня замечать, — также неловко хмыкнул Егор.

— Прости…

Егор просто махнул рукой. Алекс шумно выдохнул, как всегда, когда хотел

— Чайник горячий, давай, девочка, накрой на стол. А потом нам троим предстоит серьезный разговор.

— Нам грозит опасность? Ещё не всё закончилось?

Начало неприятно посасывать под лопаткой. Неужели я заслужила только одну спокойную ночь, да и та оказалась иллюзией?

Мой вопрос остался без ответа.

— Пей чай, Лика. Серьезные разговоры потом, — голос Егора был мягче, интонации не столь повелительные как у Алекса. Только аппетита никакого не было. Внутри нарастала тревога.

— Я хочу сейчас поговорить, — тихо прошептала я.

— Лика! — Алекс не обращался, не просил. Это было предостережение, после которого пререкаться с ним было опасно.

Будь мы здесь только с Алексом, возможно, я б еще попробовала настоять на своем, рискнула бы. Но при Егоре судьбу испытывать не хотела. Все-таки рука Алекса была достаточно твердой, и если б он серьезно рассердился, без слёз бы не обошлось. А при Егоре плакать не хотелось. Поэтому пришлось молча налить чай и разложить более или менее сносно-красиво пряники и печенья.

Благостное настроение, с которым я проснулась, таяло медленно, но верно. Какое-то неприятное чувство никак не покидало, и связано оно было скорее всего с тем, что мои мечты уехать ближайшим рейсом в Лондон летят в тартарары.

— Лика, — на этот раз это был Егор, — закрой глаза, протяни ладошку.

Не знаю, чем он хотел меня удивить, но я сделала то, о чем он просил.

— Открывай.

На моей ладони лежали конфеты. Любимые. С пчелками. Не то, чтобы я очень их хотела, но было приятно получить каплю внимания. Это было так непривычно, будто за мной ухаживал какой-то мальчик-одноклассник. Было как-то волнительно, еще очень смущало присутствие Алекса, будто он на мгновение стал лишним в этом доме. Но эту мысль я прогнала в ту же секунду как осознала. Алекс никогда не будет в моей жизни лишним. Эти мелкие переживания затмили собой капризное желание все быстрее узнать.

Это бы самый необычный завтрак в моей жизни. Маленький домик. Справа — Егор, слева — Алекс, а за домом — дремучий лес. И будто бы больше ничего нет в этом мире, он изначально так и задумывался: я, Алекс, Егор.

— Лика, мне скоро придется уехать обратно, — начал разговор Алекс.

— Я тоже с тобой, — хотела сказать я, слова уже почти вырывались из меня, но вовремя прикусила язык. Если б все было так просто, не было бы нашего завтрака на троих посреди леса.

— В твоем доме находиться опасно, Алекс уедет, а мы с тобой пока поживем в моем доме. Он не такой большой, но вполне себе приличное жильё. Кое-какие вещи и документы я заберу, поэтому заедем сначала к тебе.

Я промолчала о том, что еще совсем недавно сама просила о том же Егора. Одно из двух: либо он решил, что я уже достаточно наказана, либо дела обстоят хуже, много хуже, чем я думаю.

Егор показал тайник в дупле одного из деревьев, где прятал запасные ключи. По его словам, этот охотничий домик — самое безопасное место на Земле. Чем ближе мы подъезжали к дому папы, тем мрачнее становился Егор. Перестал отвечать даже напрямую ему заданные вопросы.

— Предчувствие плохое, — коротко бросил он скорее Алексу, чем мне. Да и припарковался не рядом с домом, а не доезжая метров пятьсот.

— Вы сидите здесь. Я вернусь минут через пятнадцать, если через полчаса не приду, вызывайте полицию.

С каждым его словом становилось страшнее. Тем более, когда и Алекс вызвался пойти с Егором, я просто вцепилась в него. Егор перевел взгляд на меня:

— Оставайся с Ликой, ей страшно, — обратился он к Алексу, а затем уже и ко мне. — Не бойся, «малыш». Интуиция меня никогда не подводит. А пока она не кричит, что меня кокнут через десять минут, — пытался успокоить и одновременно шутить над моим прозвищем «малыш», которое так и слетало с губ Алекса даже перед Егором.

Егор ушел, а я не могла оторвать взгляд от окна. Егор шел уверенно, шаги были крупные.

— Интересно, у него есть хотя бы нож? — вслух подумала я.

— Его профессия — телохранитель, как ты думаешь, есть у него оружие или нет, малыш? — развеял мои сомнения Алекс. А я опять подумала о том, что мне не хочется, чтобы меня называли малышом.

Минуты длились бесконечно долго, невыносимо долго. От нервного напряжения начала чесаться голова, рука, ноги. Так как не было ни телефона, ни часов, я поминутно спрашивала время у Алекса. Наконец, вдали показался Егор — живой и невредимый.

Вздох облечения прокатился по всем органам моей дыхательной системы. Только Егор не разделял моей радости.

Сел в машину. Тяжело вздохнул. Взял бутылку воды, в два глотка выпил половину. Повернулся сначала ко мне, а потом обратился к Алексу.

— Можешь задержаться на день, максимум два дня?

— Если очень надо — без вопросов.

— Едете обратно в лес. Прямо сейчас. Без вопросов. Пожалуйста.

— Что-то в доме, да Егор? — мне тоже становилось тревожно. — Кто-то был в доме? Что там? Украли вещи? Документы? Это Новиков?

— Потом, Лика. Всё несколько серьёзнее…

— Я …не хочу обратно в лес.

— Я понимаю, что тебе страшно, Лика, именно поэтому предлагаю Алексу и задержаться. С ним-то тебе не страшно?

Не знаю, почему, но в голосе Егора чувствовалось плохое скрываемое раздражение. Не задавая лишних вопросов, я послушно закивала головой.

— Ключи знаете где, — продолжил Егор. И замолчал. Но и из машины не выходил.

— Ты еще что-то хочешь сказать или с нами решил ехать? — мне показалось, что слова Алекса вышли грубовато. Осадить его я не решилась, да и Егор вряд ли нуждался в моей защите.

— Да. Спать ты будешь на полу. И еще: я против ваших слишком близких контактов. Любых. Даже если Лика … хмм… вдруг поведет себя не очень хорошо.

— Понял. Не беспокойся. Я не буду лишний раз прикасаться к твоей будущей супруге.

Сейчас мне кажется, что я ошибалась, когда думала, что моя жизнь в Лондоне достаточно насыщенная в физическом и эмоциональном планах. Это здесь, в своем одном городке я буквально захлебывалась в эмоциях, а временами в их сложнейшем сплаве. Бесконечный страх, ужас, отчаяние — в подвале у Новикова; надежду — когда узнала, что за мной пришёл Егор; горячую благодарность и радость, глубочайшее спокойствие — в день, когда провели с ним вдвоём в домике; отчаяние и ужас повторились, когда я осталась ночью одна; снова надежда, снова радость после их приезда. А сейчас — тревога от слова Егора

— Вы меня что, разыгрываете, чтобы я меньше боялась, да? — спрашиваю одновременно двоих. Теперь уже мне плохо удается, точнее вообще не удается обуздать свой гнев. — Вы понимаете, что не время для дурацких шуток?

— Я приеду завтра или послезавтра. Я все тебе объясню, не дуйся, Лика, «малыш».

Как же меня бесят, что один, что другой. Спасатели называются! Они вообще не пойми кто! Один баром владеет, второй у отца на побегушках ходил.

— Не называйте меня малышом. Ни ты! — поворачиваюсь к Егору. — ни ты! — это уже адресую Алексу.

Слышу, как усмехается Алекс, вижу как дергаются в улыбке уголки губ Егора. Смешно им. Обхохочешься. Демонстративно складываю руки на груди и отворачиваюсь от обоих. Только когда за Егором захлопывается дверь, смотрю в окно и кричу «Береги себя».

— Он не слышит, — замечает Алекс.

— Слышит, — твержу про себя, и тихонько повторяю еще раз: «Береги себя, Егор».

Глава 39

На этот раз лес и этот крошечный охотничий домик посреди него не выглядели страшными. Каждая сосенка, каждая травинка жили своей жизнью, не обращая внимание ни на меня, ни на Алекса. Звуки переплетались не для того, чтобы создать тревожную композицию, а просто погружали в естественное течение жизни. Да, здесь были резкие звуки, но в основном жизнь текла как гармоничная мелодия-трель.

С какой-то легкой походкой я вошла сегодня в домик Егора. Говорить о том, что всё наладилось было ещё не то, что рано — очень рано. Просто что-то изменилось. Либо мир стал чуточку другим, либо я стала немножечко другая. Впрочем, предаваться эйфории было еще рановато: если представить жизнь в виде математического уравнения, слишком много было неизвестных.

С шуткой про то, что Егор якобы мой будущий муж мне ещё предстоит разобраться, и явно я это буду обсуждать не с Алексом. Да ещё поспешность, с которой Егор отправил нас обратно и не позволил даже войти в мой родной дом как-то нервировала.

— Как ты думаешь, что там случилось? — спрашиваю Алекса.

— Всё что угодно. До приезда сюда моим кошмаром были люди вроде Криса, но я всегда знал, как их распознавать, что от них ожидать, как с ними взаимодействовать, а здесь... теряюсь, если честно. Думаю, Егор разберется. С ним тебе не будет страшно, малыш.

Слова Алекса пробудили в душе что-то непонятное. Всё было как обычно: слова, интонации, и все равно они звучали неправильно, неприятно, неприемлемо.

Алекс, как всегда, на раз-два прочитал мои эмоции, раньше восторгалась его этим умением, а сейчас не уверена, что мне это нравится.

— Что, Лика, тебя что-то беспокоит?

— Нет, просто... забудь, неважно.

— Лика! Когда я спрашиваю — ты отвечаешь. Правду. Ты забыла?

Это была та интонация, от которой всегда по позвоночому столбу пробегала дрожь, которая всегда дарила какую-ту запредельную смесь страха, трепета и предвкушения. А сейчас... Мне хотелось отмахнуться от этих или даже скорее каких-то других ощущений как от назойливой мухи. Но Алекс был прав. Он много для меня сделал и делает, и заслуживает искреннее отношение.

— Я... мне было неприятно слышать, что мне будет не страшно с Егором. Мне не страшно с Егором, не страшно с тобой. Но я хочу, чтобы мне было не страшно и без вас. Этот страх он как будто жить мне не даёт, давит на меня. И вы вдвоём давите на меня. Как будто у меня нет границ, нет личного пространства. Нет, наверное, вы правы, я же умирала от страха в подвале у Новикова, здесь в домике одна ночью. Но сейчас, видимо, я устала от этого давления, или слишком много чего произошло в последнее время. В общем, не обращай внимание, это пройдет.

— Не пройдет, Лика. “Это” не пройдет, “это” будет расти и, знаешь, что мне кажется?

— Что?

— Будь мы сейчас в Лондоне, и случись у тебя какая-то мелкая неприятность, ты бы не спешила ко мне, чтобы снять с себя ощущение вины при помощи меня.

Слова Алекса заставили призадуматься. Попыталась представить любую из ситуаций, когда я набирала его номер. Чаще всего это было тогда, когда накатывала какая-то тоска, я забрасывала все дела, включая учёбу, тренировки, будто специально начинала ссориться с подругами, в общем, делала все, чтобы испортить себе жизнь — этой жизни была достойна чистая Лика, а не та, какой я стала. Стало неуютно. Будто раз за разом я возлагала ответственность за свою жизнь и эмоции на Алекса. Сейчас же это все казалось такой чушью — звонить мужчине, чтобы тебя наказали и пожалели, чтобы вновь обрести способность чувствовать себя достойной этой жизни: фу, как стыдно!

Алекс слегка то ли тронул, то ли щёлкнул меня по носу, такой милый дружеский жест:

— Как ты засмущалась, все щеки заалели. Все в порядке, Лика. Ты же понимаешь, что этотынаказывала себя за несуществующие грехи. Моими руками наказывала. Моими руками жалела. И если к тебе пришло осознание, что не из-за чего себя казнить — принимай это. Не расстраивайся, если будут откаты, просто прими как данность. Желание свалить ответственность на другого так просто не уйдет, но с каждым разом его будет все меньше и меньше, меньше и меньше, понимаешь?

Вроде бы да, понимала, но и обсуждать это было так неловко.

— Пойду напишу Егору сообщение, спрошу, когда он сможет приехать сюда, — свалила я из полезного, но неловкого разговора.

Алекс жестом показал знак “окей” и тоже погрузился в свой телефон: “Уголёк”, похоже, заждался своего хозяина и то и дело подкидывал мелкие хлопоты, которые Алекс пытался решать по телефону.

Глава 39

Егор

Даже несмотря на то, что все планы пошли по одному месту, нельзя было давать волю эмоциям. Хотя хотелось. Я прям предвкушал, как уедет Алекс, как мы с Ликой останемся вдвоем, как дрязняще-осторожно буду искать к ней подход. Несмотря на то, что я был не в восторге от Алекса, именно он помог лучше понять Лику. У него на коленях сидела не угловатая девочка-подросток, а вполне симпатичная, трогательно-беззащитная в своей худобе юная девушка. Все ее страхи, колючки перестали казаться странными. Не избалованная мажорка, нет! Тогда кто? Маленькая потерянная девочка-девушка?

Понимаю, что Алекс взял ее под свое крыло, а вдруг не отпустит? Блять, они подходили друг к другу, и это бесило,

Я хотел, чтобы наши отношения с Ликой вышли на новый уровень, хотел войти в дом отца Лики с ней за руки, но чем ближе подъезжали, тем больше охватывала тревога. И слава Богу, что прислушался к внутреннему голосу, то, что я увидел, Лика не должна была видеть ни при каких условиях.

Последние метры к дому я уже почти бежал. Не думал о том, что могу увидеть, а точнее, был готов ко всякому: разгрому, Новикову, сидящему на диване и поджидающему Лику; еле заметной перестановке, намекающей, что тут без нас уже похозяйничали — ко всякому.

Однако дом встретил тишиной. Не привычной, а зловещей. Той, которая заставляет внутренне собраться, затаиться, а руки тянутся к оружию. Просторная гостиная без изменений либо же они были такие, что без пристального внимания их было невозможно заметить. Лестница на второй этаж. Кабинет Игната Родионовича. Ванная комната. Спальная комната. Крик, который застревает в горле. Только профессиональная привычка и выдержка заставляют застыть крик. Светлый ламинат рядом с кроватью в луже крови, а прислонившись к кровати сидела застывшая навеки Лика. Крупные мурашки пробегают по телу. Лика в машине с Алексом. Это не может быть Лика. Не верь глазам, Егор, не верь глазам. Думай, что здесь случилось.

Конечно, это не Лика, это Светлана. Доигралась девочка в двойника в поиске легких денег.

Даже не могу сказать, что почувствовал облегчение. Я даже не пытался обеспечить Светлане защиту. Точнее, не думал, что дело дойдет до такого. Просто не мог предположить, что Новиков заиграется до такой степени. Зачем ему лишний раз оставлять следы, идти на бессмысленную мокруху? Или это такая нечеловеческая попытка Новикова показать, что его люди знают о Лике больше, чем мы хотели; демоническое наказание через чужую боль, предупреждение, что следующей будет настоящая Лика? Возможно, его люди перепутали Свету с Ликой и нападая ножом, думали, что жертва — Лика?

Требуется некоторое усилие воли, чтобы вернуть себе хладнокровие. Хочу позвонить Алексу или Лике, сказать, чтобы уезжали отсюда. Нет, звонка мало. Мне надо видеть Лику, я ощущаю острую потребность видеть ее живой и невредимой. А потом надо срочно отправлять их туда, откуда только что приехали. Пусть сидит у своего Алекса на коленях, если ей надо будет успокоение, а тот гладит ее по волосам, лишь бы была живой и здоровой.

Конечно, у этих двоих куча вопросов, но и у меня пока нет на них ответов. Лика пока не представляет, что бы там увидела, зайди мы туда все вместе:

— Что-то в доме, да Егор? Кто-то был в доме? Что там? Украли вещи? Документы? Это Новиков?

Потом, всё объясню потом:

— Потом, Лика. Всё несколько серьёзнее…

Впервые радуюсь, что с нами Алекс. Он защитит её, потому что даже в безопасности в лесном домике я уже не уверен на все сто процентов. Даже пытаюсь дразнить ее, видя, как она бесится из-за «малыша». Пусть так. Рано ей ещё в очередные серьезные переживания погружаться.

P.S. Я немного приболела, главы могут быть короткими или реже. Но думаю, именно на проды про Егора и Лику силы хватят. Берегите себя!

Глава 40

Как только провожаю Лику и Алекса, почти бегом захожу в дом, вызываю бригаду и начинаю изучать обстановку. Не прикасаюсь к трупу, но тут очевидно, что смерть наступила в результате кровопотери. Множественные ножевые создавали жуткую картину. Следов борьбы в комнатах нет, либо убийца тщательно убрал их. Осторожно заглядываю под кровать: тоже чисто, не считая еле заметного слоя пыли, детальки от конструктора «Лего». На прикроватной тумбочке стакан с недопитой водой, заколка для волос — и всё. Ничего необычного. Выхожу из комнаты, потому что начинает подташнивать от металлического-сладкого-противного запаха.

Наступает длительное и мучительное ожидание. Полиция не рвется оформлять Новикова — слишком много у того связей, слишком опасно заиметь такого врага. Мне же очевидно, что Новиков после такого преступления будет спешно и тщательно заметать следы, в интересах следствия вызывать ребят из «тяжелых» и брать этого бандита.

— Есть новости? — спрашиваю у следователя спустя час.

— Думаю, зря вы на Новикова пытаетесь свалить. Думаю, убийство совершено с целью ограбления. Убийца заметил, что в богатом доме поселилась девушка, молодая, одинокая, такая, какую запугать не составит труда. Пробрался в дом, напал, забрал наличку и ушел. Возможно, убийство вообще не планировалось, девушка не вовремя увидела его и тот, в панике, решил убрать жертву. В любом случае, Новиков не тот, кто ради суммы месячного оборота своих предприятий будет связываться с мокрухой.

— Да, но ведь весьма возможно, что изъятие денег — всего лишь прикрытие, тогда как на самом деле истинным мотивом являлась месть.

— Уважаемый гражданин…, — следователь делает паузу.

— Темников Егор Борисович, — подсказываю ему.

— Гражданин Темников, мы обязательно вас допросим. Пока что ваши слова звучат как клевета на Новикова. Давайте не будем выдавать свои фантазии за версии следствия.

Пока я всеми доступными средствами, включая обещание подключить к расследованию высший эшелон, объясняю, что фантазии тут не при чем, пока действительно дозваниваюсь до полковника Гришина, уже наступает вечер. Очередной телефонный звонок принимаю уже готовый сорваться на всех и вся, но вместо прокурорского или следовательского голоса слышу другой — Ликин. Спрашивает о делах, о том, когда я приеду так тихо, стеснительно, что мое сердце наполняется нежностью. Оно вообще начинает неправильно реагировать на Лику.

А ещё эта ревность. В отношениях с женщинами у меня, конечно, было правило, что когда кто-то встречается со мной — она встречается и имеет отношения только со мной, но тут все было как-то по-другому. Например, сейчас, думаю о том, что Алекс, в отличие от меня, запросто позволил ей звонить по своему телефону, не угрожая никакими карами. Конечно, я могу оправдаться, что мой телефон мог прослушиваться Новиковым, а Алекс — левый человек, но мы же все понимаем, что дело не только в этом?

Обещаю Лике приехать к ночи, хотя было бы разумнее подождать утра. Нет, не могу.

В лесу темнеет быстрее, резче. Желтые глаза-окна — единственный источник света и даже будто бы тепла. Ставшим уже теперь общим условным знаком сообщаю, что пришли свои. Чувствую себя невероятно глупо, протягивая Лике цветы и торт. Так, что там теперь полагается сказать:

— Будь моей женой?

Или сначала про труп в ее доме рассказать?

Глава 41

Как бы Алекс не раздражал, в дипломатии ему не откажешь. Сославшись на срочные телефонные звонки, он уходит то ли в наш импровизированный дворик, то ли прямо в лес. А мне предстоит начать разговор.

Эх, мне б коммуникативные способности Алекса, потому что вести такие щепетильные разговоры отдельный талант нужен. Нет, начинаю даже красиво. Розы аккуратно помещаются в старенькую вазу, и торт этот Лика любит. Я даже из старых запасов вино вытащил, правда, разлить пришлось по чашкам.

— А почему мы Алекса не ждем, вдвоем чокаемся? — спрашивает Лика.

— Потому что у Алекса дела? — отвечаю вопросом на вопрос. Но тут же уточняю. — На самом деле, потому что разговор будет касаться нас двоих, Лика. Я прошу тебя не реагировать очень уж болезненно на упоминание о твоём отце, но он причастен к этому разговору, можно сказать, Игнат Родионович и срежиссировал его и то, что мы решим после него.

Все же мы выпиваем по бокалу вина, прежде чем приступить к главному.

— Лика, твой отец заботился о тебе. Знаю, между вами были непростые отношения. Возможно, у него не получалось одновременно быть отцом и пытаться заменить мать.

Может, Лика и соглашается со мной, но молчит. Не выпаливает как подросток прямо противоположное сказанному мною, а пытается взять под контроль свои эмоции, воспоминания. Возможно, ее восприятие отца в поменялось, все же девочка взрослеет, а последние события вообще волей или неволей либо добавляют пяток-десяток лет к психологическому возрасту, либо добивают так, что человек скатывается в состояние маленького ребенка. Раньше бы подумал, что относительно Лики вероятнее было бы второе, то теперь сам свидетель, что она не ломается, выдерживает. Даже если рядом Алекс, даже если рядом я — нежная фиалка не выдержала бы таких эмоциональных скачков. Лике нелегко, но она держится. Ловлю себя на том, что мои ладони, словно живя своей жизнью, не дожидаясь команды от центральной нервной системы, уже держат ладони Лики — не ладони, а ладошки, маленькие, хрупкие, теплые.

Главное — Лика не выдергивает их, не вырывается, а будто бы спокойно, если не считать, что я чувствую ее мелкую дрожь, позволяет держать их.

— Егор, я хотела сказать… спасибо за конфеты… я не знала, что ты помнишь, как я их люблю, я не знала, что папа помнит, что они мои любимые… — Голос Лики всё же срывается, на щеке остается мокрая дорожка, которую я вытираю. Лика умная девушка, задает вопрос, который помогает перейти на сложную и скользкую тему:

— А цветы и торт — они же не просто так, ты же не просто утешить меня хотел, да?

Очень бы мне хотелось сказать, что решил её просто порадовать, дать расслабиться после тяжелых дней, но не могу. Нет смысла затягивать неизбежный разговор:

— Лика, можешь считать, что я пришел просить твоей руки. Это — письмо твоего отца, копия, оригинал в кабинете.

Ладони Лики исчезают из моих рук, оставляя после себя тоскливое чувство пустоты. Никогда так остро не реагировал на прикосновение женщин. Испытываю чувство, которое терпеть не могу, от которого отказался давным-давно из-за его тяжести, невыносимости — чувство вины.

За то, что не видел Лику настоящую.

Было плевать на её чувства. Всегда было плевать. Наоборот, временами намеренно хотелось сделать больно.

А теперь…

Не так она должна принимать предложение руки и сердца.

Эти ублюдки — Никита и Витя отобрали у нее главное событие — инициацию из девушки в женщину. Это день, когда девушка-женщина как никогда прежде должна погрузиться в заботу, нежность, красоту, роскошь — все, что мужчина может позволит делать ради любимой, все должно быть предложено для неё в этот день. Для Лики он стал днём боли и грязи, страха и отчуждения от мира.

А я теперь отбираю у нее еще одно главное событие — настоящее предложение руки и сердца, настоящую свадьбу. Что после этого должно от неё остаться как от женщины?

Очень больно отвечать, но подозреваю, что ничего.

И Лика это понимает.

Молчит. Губы дрожат. Прикрывает глаза, чтобы ресницы закрыли скатившуюся слезу.

Готов проклясть мир за его несправедливость. И я вроде не виноват. Что я мог поделать? Пусть наследство Лики катится к чертям, выживет и без него? Прочитать нотацию, что это надо для неё, для неё стараюсь? Так Лика не тупица, прекрасно понимает. Понимает умом! Но на уровне эмоций понять и принять, что главные события в твоей жизни пролетают мимо очень сложно. Но Лика держится. Улыбается. Улыбается так, что челюсть начинает болеть и у меня, и, увере, у неё.

— Хорошо. Раз отец так хотел…

Взгляд прячет. Сама подливает себе вина, захватывает ложкой кусок торта и отправляет в рот. Улыбается губами. Только губами. Потому что если стереть эту улыбку, покатятся слёзы, поток горьких слез снесет всё на своём пути. Она знает это. Потому и улыбается.

С шумом отодвигаю стул. Убираю бокал из мелко дрожащей руки Лики, сам оттуда отпиваю глоток. Хватаю Лику за руку, заставляя встать со стула. Как в каком-то наваждении, мороке хватаю её лицо обеими руками, приближаюсь к губам, пухло-розовым, влажным из-за вина, сладким из-за торта. У Лики есть всего мгновение, чтобы вырваться, чтобы остановить меня. Девочка не пользуется этим мгновением, и тогда я обрушиваюсь на ее губы, не нежно, а жестко. Обрушиваюсь не для того, чтобы подчинить, а чтобы стереть хоть каплю этой несправедливости. Чтобы показать, что она девушка, женщина, манкая, желанная, хрупко-сладкая. Провожу языком по ее зубам, возвращаюсь к губам, чтобы прикусить и тут же облизать. Восторгаюсь ее реакцией и незаметно веду к кровати, пока мы не свалились прямо на пол. Не позволяю себе ничего лишнего, моя цель — не завалить ее прямо тут и показать прелести взрослой любви. Это будет. Будет обязательно, но постепенно. Нельзя с ней сразу всё. Благодарю себя за

Такая маленькая. Такая неумелая. Растерялась же сначала. А потом мои движения повторять начала, все глубже и глубже в мой рот пыталась проникнуть. Не знаю, замечает ли Лика, как приоткрывается дверь и Алекс тут же закрывает ее с другой стороны. Я же позволяю себе ещё одно маленькое баловство: оторвавшись от губ сладкой Лики, прикусываю чувствительные места на шее, совсем легонько, совсем недолго — только как аванс и обещание будущих удовольствий.

Не знаю, правильно или наоборот, жестоко отрывать её из пучины наслаждений. Но смотреть, как она оттуда выбирается — чистый кайф, визуальное и аудиальное наслаждение. Слушаю, как еле слышное мычание прерывается чуть разочарованным вздохом, как она выравнивает дыхание. Вижу глаза, затуманенные, словно пьяные, снова слеза, которую я стираю и шепчу ей на ухо, вызывая новый табун мурашек:

— Всегда знал, что ты плакса…

Обнимаю крепко, наслаждаюсь, пока она не рыпается, не выставляет колючки, а тоже плотно прижимается к моему телу.

— Мне кажется, — объясняю ей, — из нас получится неплохая пара. Думаю, год-другой рядом со мной можно потерпеть. Можем обсудить некоторые детали. Как минимум, наши тела принимают друг друга, а это ого-го как много значит. Если что, я не такой уж плохой муж. Работа у меня есть, фирма приносит доход, спиртное я не употребляю, женщин не бью, ночую всегда дома, есть опыт ухаживания за твоим котом. Или что ты еще хотела от будущего мужа?

Тихий ответ Лики кнутом хлещет по коже:

— Наверное, чтобы любил меня...

Глава 42

«Наверное, чтобы любил меня…»

Ничего сверхъестественного Лика не хочет. Нормальное, абсолютно нормальное желание любого человека — связать свою жизнь с тем, кто тебя ценит, тянется к тебе, кому ты интересен, кто готов разделить ответственность за ваши жизни пополам. Но ведь есть в этом чувстве кроме всего вышеперечисленного ещё что-то, нечто магическое, неуловимое, то, что делает пару особенной?

Хотя… для многих пар это роскошь. Одни ее растеряли почти сразу, другие даже не попробовали на вкус, приняв за любовь что-то другое. Впрочем, это все мои домыслы. Были в моей жизни разные привязанности, но на высокое звание «любовь» едва ли что-то тянуло.

И Лике любовь я тоже обещать не могу. Могу обещать уважать, заботиться, оберегать. Но любить?

Сложно это все. А вот про оберегать и защищать более понятно. И кажется, пора про это поговорить.

— Лика, ты же знаешь, что я не просто так отправил вас с Алексом сюда?

Делаю маленькую паузу, во время которой дожидаюсь легкого кивка головы.

— Новиков затеял столь серьёзную игру, что его команда сотворила твоего двойника, которая и ждала меня в вашем с папой в доме. Признаюсь, принял её за тебя. Это же не новость для тебя, я ничего шокирующего не говорю?

— Да, я слышала про эту девушку. Правда, ничего о ней больше не знаю, не видела и не слышала.

— А вот теперь, Лика, послушай, только без паники, хорошо? Когда я вошёл в дом, твой двойник Светлана находилась в твоей спальне без признаков жизни…

Маленькая Лика всё же вскрикивает. Сжимаю ее ладонь сильнее.

— Без паники, хорошо? Но осторожность никто не отменял.

— Получается, Новиков знает, что мы живы и, думая, что она — это я — убил девушку? Но ведь он, его киллеры должны знать отличия. Нас мог перепутать кто угодно, но никак не Новиков и его компания? К тому же наверняка знал, что я не до такой степени глупа, чтобы после всего находиться в доме одна. Странно как-то…

— Возможно, это было просто предупреждение, что следующей станешь настоящая ты...

— Убить человека в качестве предупреждения? Это совсем больным надо быть.

Я вполне соглашаюсь с Ликой. Но есть ещё и другие версии:

— Возможно, полиция права, и Новиков тут вообще не при чем.

— Но ведь у папы, у меня кроме Новикова не было врагов!

— Игнат Родионович владел многомиллионным бизнесом, состояние, которое отходит тебе — шикарное. Тебя могут принять за слабую женщину, которая не сможет справиться с минимальным давлением. Полиция права в одном: мы не должны зацикливаться на одном Новикове, хотя мне тоже кажется вполне очевидным, что это его рук дело. Именно для максимальной безопасности я хочу выездную регистрацию вообще без шума, прямо здесь, в домике. Так мы обезопасим твое наследство от чужих рук. Да и в некоторых кругах знают, что людей, которые под моей защитой трогать очень опасно.

Лике страшно. Очень. Это заметно по тому, как она временами затаивает дыхание, словно забывает дышать, и мне приходится посылать сигналы, что всё хорошо, что я все силы кину на разоблачение её врага. Это просто сжимание ладони, но она понимает — нет, я не просто сжимаю ее ладонь чуть сильнее, я обещаю ей защиту.

— Я понимаю, что сейчас все очень зыбко. Мы распишемся, как того хотел папа. Если вдвоем мы сильнее против врагов, пусть будет так. Но я не хочу фальши в виде белого платья ни сейчас, ни позднее. Белое платье пусть одевают те, кто выходят замуж в иных ситуациях. Может быть, когда-нибудь и я… а может и никогда…

Лика еле заметно горестно вздыхает. А я ощущаю какое-то мерзкое чувство беспомощности. Я могу помочь ей остаться в живых, могу помочь поймать преступника, но сделать так, чтобы она стала счастливой — не могу при всем желании. Да и не должен вроде как. И все же слегка обнимаю ее за плечи:

— Эй, а может и на нас крест ставить не надо? Ты обалденно целуешься, приятно пахнешь, характер, подозреваю, не всегда сладкий, с этим справимся, сам не ангел. Как ты думаешь, малыш?

— Не называй меня малышом, бесит.

Это Лика капризничает. На самом деле она неосознанно чуть крепче прижимается ко мне, а в ее голосе нет ни грамма претензий, зато есть обалденный привкус кокетства. Наверное, это хороший знак. Целую ее в макушку и предлагаю:

— Ну что, пойдем искать Алекса? Угостим его бокалом вина, как-никак он твой охранник на несколько дней.

Лика согласно кивает, но я шепчу ей прямо в ухо:

— И все равно я

Лика смущается, хочет что-то сказать, но звуки застревают внутри. Вроде и защитить его хочет, и уверить меня, что такого больше не будет. Смотреть на пунцовые щеки на ее бледном лице одно удовольствие.

— Это… просто я тогда испугалась очень сильно, а Алекс, как всегда, меня спас. И ещё Егор. Раз уж мы начали говорить о коленях. Я не знаю, как мы будем решать проблему. Вернее, это даже не проблема. Главное ведь, что мы будем в безопасности, просто…

Половину слов Лика оттараторила со скоростью реактивного самолета, но прекрасно понимаю, о чём хочет сказать. Наверное, было бы более человечным дать ей это понять, объяснить, что набрасываться на нее как мужлан, женщину год не видевший, никто не собирается. Но хочу, чтобы она сама озвучила просьбу. Это вообще весьма полезный навык — говорить о своих пожеланиях и границах, и Лика молодец, что не побоялась первой затронуть щепетильную тему. Жду, когда она продолжит:

— Егор, у нас с Алексом ведь никогда не было… И я не хочу этого. То есть я понимаю, что тебе нужна будет женщина, а я не смогу дать тебе, что ты хочешь… Никогда не смогу, понимаешь?

Конечно, понимаю. Ещё как понимаю. Даже больше, чем она сама понимаю. Лика, конечно, слишком пафосно сказала про «никогда», забывая как сама таяла под поцелуем. Лично мне кажется, что «никогда» исчезнет максимум через месяц, но посмотрим, а пока успокаиваю свою будущую жену:

— Если ты меня будешь также целовать, мне пока этого достаточно. По крайней мере против твоей воли ничего не будет. Не сразу, а когда сама захочешь — я могу показать тебе, какая ты сладкая, но даже тогда ты в любой момент можешь остановить меня одним словом. Не надо никаких объяснений, твоё «я пока не готова» вполне подойдёт.

И мы идём пить вино, потому что видим, как Алекс машет нам рукой и в два шага добирается до нашего с дедом охотничьего домика, который слишком долго стоял одиноким, которому очень понравилось принимать гостей.

Глава 43

Лика

Когда я вспоминаю события последних дней — тех, что провела у себя в родном городе, мороз пробирается по коже.

Новиков…

Его телохранители-охранники, каждый из которых в два раза выше и шире меня…

Сырой подвал…

Клетка…

Нет-нет, да воспоминания затапливают, и хочется убежать, спрятаться от них. Вспоминаю слова своего психолога, которая призывала не убегать от злости и обиды на Никиту и Витю, папу, а проживать эти эмоции. «Если прятать свои эмоции — мощно рванёт, не знаю где и не знаю как, но рванёт. А если будешь чувствовать, пусть малыми порциями, с поддержкой, со мной, психика найдет способ справиться с болью», — говорила она. Правда, малыми порциями тогда не получалось, а большими было страшно, но вскоре мне её советы не понадобились: я встретила Алекса и нашла свой способ справляться с эмоциями и терзаниями.

Вроде бы и сейчас хотелось привычного способа убежать от боли и воспоминаний, но пришло ощущение, что это неправильно. Это было правильно там — В Лондоне, в моей прошлой жизни, а сейчас… я терялась. Что-то во мне менялось, менялось так, будто я готова была к этому давно, но не хватало паззла, детальки, чтобы запустить сей процесс. А сейчас эта деталька нашлась, и хочешь-не хочешь, ты уже не можешь быть прежней. Мне больше не хотелось искать утешения в объятиях Алекса, не хотелось к нему на ручки, также как не хотелось его наказаний. Они были каким-то … противоестественными. Понимал ли Алекс, что происходит с мной? Думаю, да. Он вообще знал меня лучше, чем я сама.

— Не знаю, как смогу отблагодарить тебя, Алекс. За всё. Абсолютно за всё. Я не знаю ни одного человека, который бы сделал для меня так много.

— Прямо ни одного? — улыбается Алекс.

— Ну Егор тоже, но он всё делал по просьбе отца. Он его очень любил. Они вообще были как отец и сын. Наверное, Егор был ему больше сын, чем я дочь.

— Не грусти, — Алекс в шутку легонько треплет мои волосы. — Кошмар не может быть бесконечным, и ты тоже вечно не будешь прятаться в этом домике. Когда всё закончится, сходишь на могилу, поговоришь с отцом. Можешь мысленно, а может, лучше вслух. Уверен, что он тебя поймет, также как ты поняла его.

Да, Алекс прав. Во всем случившемся если и есть что хорошее, то это то, что я начинала верить, что была важна и нужна папе. Я не казнила себя за все подростковые выходки — то были дурацкие попытки привлечь его внимание. Я не такая, как он. Я была уверена, что он никогда не сможет гордиться мной, я не сильная и могущественная Сарматова, а бледная моль и слабачка, в какой-то степени, может быть и позор фамилии, поэтому приходилось вызывать другие чувства. Не гордится, не любит — пусть тогда злится, стыдится, гневается, даже ненавидит — тоже чувства, не менее сильные.

Утешала себя тем, что и мне есть, за что его ненавидеть. Например, за маму. За то, что убил её для меня. Не физически убил, а убил память о ней. Не оставил ни одну фотографию. Ни одного письма. Ни единого воспоминания. Только то ли сны, то ли фантазии. Невероятно красивая женщина, называющая меня куколкой.

А потом появился Миша — сводный брат, мамин сын от первого брака, старше меня лет на десять. Я уже училась в Лондоне, приехала на несколько дней на каникулах, а он нашёл меня и предложил встретиться.

— Твой отец, я уверен, не говорил обо мне ничего, — заявил он в первый раз.

— А должен был? — спросила я тогда с прохладцей. Сарматовы не доверяют первому встречному. Наше доверие — надо заслужить. Это тоже был один из уроков отца. Не скажу, что он не прав. Охотники за его деньгами были. Классика жанра — стоит чуточку разбогатеть, как количество родственников начинает расти в геометрической прогрессии, прямо пропорционально количеству денег на твоем счету.

Но Миша не навязывался. И лишь в конце этой встречи поймал меня на крючок: показал фото мамы. Это была она. Женщина из моих снов. С тех пор и сблизились. Сблизились, это, конечно, сильно сказано, но поздравляли друг с друга с праздниками, иногда спрашивали про дела. Я узнала, что в семье брата пополнение, родились близняшки Захар и Назар. Да и

Скучаю… Оказывается, безумно скучаю по таким мелочам. С меня хватит приключений, вот этих вот триллерских замашек хватит! Начинаю понимать, что хочу обычной жизни. И почему ее считают скучной? Я б с удовольствием кого-то проводила на работу, кого-то помельче — в школу, думала бы о том, что приготовить на ужин, планировала бы отпуск раз в году, по воскресениям приглашала бы гостей, и сама бы ходила.

Наверное, безумно интересно встречаться по вечерам за вкусным ужином. В моем детстве тоже были такие ужины. Но там были я, папа и Егор. Та еще троица! Подросток, который думает, как бы напакостить папе; папа, который всецело погряз в работе и главным качеством в людях считает силу — физическую, духовную, без разницы, главное — не проявлять даже каплю слабины; верный телохранитель, которого я раздражаю. Вот уж от каких ужинов хотелось убежать и перекусить по-быстрому и в одиночестве!

А я представляла сейчас совсем другие ужины, такие, какие видела в кино, в рекламных роликах… Почему-то верилось, что когда-нибудь и эта пасторальная картина может стать реальностью. Например, наши совместные завтраки втроем в казались мне такими притягательными! Не семейные, не как в кино, конечно, но было в них какое-то тепло. А еще Егор принёс мои любимые конфеты. Не помню, я тогда сказала спасибо или нет?

«Бойся своих желаний — они могут исполниться» — фраза в яблочко!

Так говорят о желаниях, которые исполняются криво-косо. Как мои сейчас. Семейный ужин! Идиллия! И Егор, предлагающий стать его женой.

… — можешь считать, что я пришел просить твоей руки. Это — письмо твоего отца, копия, оригинал в кабинете.

«Не так, неправильно!»

«Жизнь — это не сериал про любовь, Лика. Бывает, что и так правильно».

Спорю сама с собой, пытаюсь совладать с чувствами.

Считаю про себя до десяти. Не помогает, воздуха в груди не хватает.

Делаю медленный вдох и выдох. Три, пять, десять раз. Вроде бы легче. Пара слезинок не в счёт.

Егор ни в чём не виноват. И папа не виноват. Все хотят обезопасить меня. Каждый проявляет заботу. Только такая тоска берёт. Ругаю себя: «Тебе что, в клетке лучше было? Благодарной должна быть, а ведешь себя как капризная сучка». Соглашаюсь со своим внутренним критиком. Всё мне мало, всё мне не так. Потому и с отцом не смогла попрощаться. Потому и всё наперекосяк.

Да! Я согласна! Раз отец так хотел, пусть так будет! Улыбаюсь. Положено же радоваться, когда тебе делают предложение. Улыбаюсь так, что челюсть сводит. Улыбка — моё единственное оружие, иначе взорвусь, слёзы хлынут — кому они нужны сейчас? Раз речь идёт о жизни, о больших деньгах — положено же соглашаться. Зачем всё усложнять? Думаю, улыбаюсь, уговариваю себя. Со всеми доводами соглашаюсь, только в груди всё равно тяжелеет. Словно я снова лишилась чего-то важного. И когда кажется, что уже даже улыбка не поможет, что сейчас разревусь, разрушая всё и вся, чуть отшатываюсь от неожиданности: Егор убирает мой бокал, отпивает оттуда глоток и тянет меня к себе. Если б он дал передышку, дал бы хоть мгновение опомниться, я б всё разрушила. Но у меня не было на это времени: язык Егора уже проник в мой рот.

Я, конечно, пробовала целоваться и раньше, но …

…но я не знал, что можно ТАК. Егор создавал какой-то взрыв. Назревающая и разрушающая тяжесть в груди начала таять. Почему-то мелькнула мысль о том, что лекарство от всех моих бед и терзаний — это не Алекс с его ремнем и последующей жалостью-лаской, а поцелуй. Именно такой, как сейчас. Он подчинял, подчинял не меньше чем строгий Алекс, но и вместе с тем дарил нежность и тепло. Я не знаю, как Егору удавалось это сочетать, от этой смеси кружилась голова. Груди уже тяжелели не от непролитых слез, а от чего-то другого, безумно хотелось, чтобы Егор приласкал их, хоть немного, совсем капельку, я выдыхала стонами эту просьбу ему в рот. Если он не дотронется до меня, последует взрыв. Я уверена в этом, потому что уже чувствую, как мучительное чувство нарастает во мне. Егор понимает или не понимает это, но он не ласкает грудь, а слегка кусает в области шеи, облизывает, снова кусает. И взрыв приближается, мурашки уже вовсю бегают по всему телу. Еще чуть-чуть и меня начнет трясти. Вспышкой проносится страх — я не хочу секса, или хочу, но всё равно боюсь. Егор отстраняется от меня и заключает в объятия. Очень медленно пожар затухает. Я не знаю, какие эмоции испытывают ученые, когда открывают новую планету или даже Вселенную, но кажется, я испытала что-то сродни этому. И в моей новой Вселенной мне не хватает только одного — чтобы меня любили не потому, что папа так завещал, а потому что я — это я.

— Такая задумчивая стала…

Алекс прерывает мои мысли. Он уходил на пробежку в лес, но мне кажется дело не в только пробежке.

— О, Алекс, ты так тихо входишь. Как твоя пробежка?

— Классно, ты как?

— Ты лжешь, Алекс! Ты прогуливался недалеко от домика! Ты хочешь, чтобы я научилась оставаться одна, не боялась?

— Аха. Ремнем же тебя теперь учить нельзя, Егор на меня ругаться будет, — беззлобно смеется Алекс.

— А ты нисколько и не ревнуешь, да? Обидно даже…

— Брось лукавить, Лика! Уж если, что я в тебе и вижу, то это точно не обида. Ты действительно не замечаешь, что ты сейчас словно цветок, готовый вот-вот распустить лепестки?

Мне льстит такое сравнение. Мне непривычно, что мы с Алексом теперь общаемся по-другому. Как равные. Как друзья. А последние слова Алекса вообще заставляют легко вздохнуть:

— На самом деле я не то что не ревную. Ревную, конечно. Ты всегда останешься в моей памяти моей дорогой девочкой, ранимой, нежной, немного потерянной… Ты была бы для меня идеальной парой, но ты не для таких отношений, что мне нужны. Вернусь в Лондон, найду себе, наконец, сабочку, возможно, женюсь. Будем слать вам электронные открытки на Рождество и день рождения. Но пока вопрос стоит не о

— …а о том, чтобы мы все остались живы. Пока мертв мой двойник, и как бы мы не хорохорились, это страшно, Алекс…

— Доверься своему будущему мужу, Лика. Послезавтра вы расписываетесь.

— Мне немного страшно …

— Это нормально…

— Алекс, можно одну просьбу… Только не ругайся, не смейся, и если нет — то окей, просто нет… Ты можешь вызвать машину? Мы можем отлучиться всего на пару часов? Пожалуйста? Мне надо в город. В магазин.

— Лика, если Егор узнает — попадёт нам обоим. Бери телефон, звони ему, заказывай, что надо, не думаю, что откажет.

Нет, это была плохая спонтанная идея. Конечно, так нельзя. Егор всё делает ради нашей безопасности, а тут так подставлять его… Да и хотела я… Стыдно сказать. От секса с ним в открытую отказалась, но ведь в постель мы с ним вместе ляжем, верно? Вот и взбрело мне в голову купить комплект красивого кружевного белья. Для чего? Для ничего. Просто… Или мне кажется, что просто…

Но Алекс прав, плохая идея покидать дом.

Но Алекс через час подходит и заявляет:

— Пусть это будет нашим с тобой последним секретом. У тебя будет ровно час, чтобы купить, что там хотела, а потом мы едем обратно. В случае чего, ты слушаешься меня безоговорочно, даже если я говорю, что планы отменяются и мы едем обратно.

Да! Да! Да! Я начинаю хлопать в ладошки и прыгать от радости. Когда я в последний раз так делала? Я вообще так делала когда-нибудь?

Глава 44

Егор

Послезавтра нас с Ликой распишут. А у меня пара дней и куева туча дел. Подготовку к росписи я делегировал на организацию, тут я мало что понимаю. А вот с убийцей Светы мне надо разобраться. Что ж я упускаю из вида?

В полиции мне прямо сказали, что осложняю себе жизнь. Спасибо ребятам, те надавили куда надо, и Новиков-таки был взят под стражу. И даже разыграл неподдельное удивление, увидев меня живым и здоровым, первым делом спросил:

— Только не говори, что игнатовская дочка-сучка тоже жива?

Играет? Возможно.

— За игнатовскую дочь ты еще ответишь, а пока тебе шьют дело за убийство Поповой Светланы Михайловны.

— Кого-о? — удивляется Новиков, а затем, видать, вспоминает. — Так и знал, что эта дурочка добром не кончит. Но ко мне ее смерть не имеет никакого отношения.

— А я это проверю, Новиков Валерий Степанович, не сомневайся. И не смерть, речь идёт об убийстве. Это две большие разницы. Менее чем через час все данные по делу, включая твои ответы будут у меня на почте и, будь уверен, я не пожалею ни времени, ни сил, чтобы изучить всё как следует.

— На девку запал, что ли? Так там кожа да кости, смотреть не на что, честное слово, разве что ребятам на потеху отдать. Жалко, не успел, они расстроились. А-а, дело не только в Лике, понимаю, наследство за ней действительно неплохое. Только не старайся, Егорушка, я найду способ и туда лапу запустить.

Я знаю, что адвокаты Новикова почти всемогущи, я понимаю, почему не наблюдаю и намека на панику, но то, что пытается ещё дерзить и язвить выбешивает.

— Я тебя урою, — обещаю Новикову. — Я найду способ стереть улыбку с твоего старого, морщинистого, больного лица. У тебя уничтожить Лику не получилось, у меня уничтожить тебя — получится. Поверь. Я землю буду грызть, только чтобы ты получил не менее десятка лет в колонии строгого режима.

Снова наглая ухмылка в ответ, а затем голос, злой, серьезный, вызывающий холодок в помещении:

— Ты уязвим, Егор. Во-первых, откуда такая страсть к эпитетам? Эмоции затапливают? Осторожно, как бы они же тебя и не погубили. Во-вторых, твой Игнат Родионович не был ангелом, думаешь, дочка с нимбом родилась? Зачем из-за нее рвёшь своё мягкое место? Оно тебе надо? Ладно, это всё тебе вроде доброго напутствия было. Давай к более важному, давай по делу. Егорушка, ты же увидел труп. Нафига мне вот так неумело утыкать ножом жертву? Был бы мой заказ — убили бы тихо, аккуратно, незаметно, так, что комар носа не подточит. А еще лучше — под несчастный случай подвели бы.

— Не подвели бы, ты хотел показать, кто тут хозяин, и вот так с размаху, по-страшному, с лужей крови хотел это показать.

Но Новиков и тут невозмутим:

— Кто здесь хозяин я показываю в своем подвале. Спроси у Лики — настоящей Лики, разумеется, как я отточил мастерство в этом деле.

Не могу согласиться с Новиковым полностью, но и доля разумного в его ответах есть.

Целый вечер изучаю дело Светланы Михайловны. Факты. Мне нужны факты.

Светлана была убита чуть около семи вечера. Что она делала в доме Лики в вечер пятницы? Полиция связалась с ее матерью. В семье действительно материальные проблемы. Семья несколько проблемная. Жили в основном за счёт Светиных денег. В семье благоразумно не затрагивали тему, откуда берётся это бабло, однако мама проговорилась следователю, который допрашивал ее:

— Да, возможно, она и встречалась с богатыми мужчинами. Что, мне было запрещать ей это? А вы знаете, что мне постоянно нужны лекарства, постоянно нужен массаж? А как в бесплатной поликлинике это делают, знаете? Просто гладят, как кошку. Есть результат от такого лечения, как вы думаете? А мне, если что, пятьдесят два года, жить еще по-человечески хочется. А еще младшая дочь есть, а у нее выпускной через год!

Уточняю еще раз у следователя:

— Антон Платонович, то есть мать предполагала, что дочь занимается чем-то подобным эскорту или даже проституцией, но про игры в двойников не знала?

Следователь утверждает, что, скорее всего, нет. Высосанная из пальцев история о том, что ей дали хорошую роль в театре, а ещё она подрабатывает аниматором не выглядела правдоподобной, зато была очень удобной и для Светланы, и для матери, и для сестрёнки. Во всём этом истеричном оправдательном рассказе матери были и крупицы полезной информации. Например, за день до убийства Светлана звонила, сообщила, что на этой неделе не приедет, так как подвернулся новый заказ на праздник.

Спрашиваю у следователя:

— А телефоны? Телефон Новикова, Светланы проверены? Отдавал ли Валерий Степанович своим людям приказ следить за ней, встретиться с ней или что-то ещё?

Следователь Антон с сожалением пояснил, что благодаря адвокатам Новикова, делать распечатку его звонков категорически запрещено. Однако и он, и я отлично понимали, что это не делает его автоматически убийцей. Там и помимо Светланы могут быть весьма

А вот у Светки в телефоне один контакт меня заинтересовал. В последнее время девушка активно переписывалась с парнем, отец которого вращался в достаточно высоких кругах и, судя по всему, возлагала определенные надежды на совместное времяпрепровождение. Сейчас уже не узнать: может, хотела, привлечь, соблазнить, забеременеть, женить, а может, смотрела более реалистично, и эта была разовая интимная встреча с целью заработать денег. Судя по всему, этот парень и приехал сюда в этот вечер. Что заставило его скрыться с места преступления?

Полдня уходит на выяснение местоположение паренька. Отец, местный депутат, явно недоволен нашим вмешательством в их жизнь. Оно и понятно: что такое смерть Светки для таких, как он? Ничто. Как и Света — никто. А значит, мы просто отнимаем его время, которое очень дорого стоит. Правда, угрозы привлечением к уголовной ответственности оказываются достаточно эффективными, и через час мы отправляемся к даче, где скрывался всё это время его сын Макар. Макара, конечно, ещё вызовут к следователю, однако прежде чем парень придет в себя, сообразит говорить только в присутствии адвоката, хотелось бы получить небольшую долю информации.

Дорога недалекая, меньше часа, но накрапывающий дождик портит настроение. Мысли пускаются в пляску. Какой-то круговорот серьёзных событий, куча новых и не совсем новых лиц в моей жизни вызывают самые невообразимые эмоции: Лика, так трепетно жаждущая поцелуи, вызывает при воспоминании теплоту и лёгкую улыбку; убийство Светы — непонятную тревогу; невозмутимый Новиков вовсе вызывает желание убить. Интересно, есть кто ещё в этом мире, который готовится официально стать мужем и одновременно пытается отыскать потенциального убийцу двойника будущей супруги или я один такой везучий?

Дождь усиливается, однако не до такой степени, чтобы размыть дороги, и я благополучно доезжаю до нужного адреса. Помню, что Макар хоть молодой и зеленый, все же может считаться одним из подозреваемых, поэтому пистолет в кобуре, органы чувств обострены. Однако в доме меня встречает даже не зрелый мужчина, а так, мальчишка лет двадцати-двадцати двух лет на вид. Оцениваю фигуру, мощь, взгляд, особенности движения — кажется, что такой с пяти метров точно в цель не попадёт, а вероятнее всего — сдрейфит при виде капель крови и убежит. С другой стороны — убийца Светланы и не являлся мастером-киллером. Новиков правильно сказал: здесь работал дилетант, ну, либо псих.

Макар, конечно, нервный тип, по крайней мере, увидев меня и поздоровавшись, первым делом начал истерично причитать:

— Не убивал я её, я вообще, может быть впервые почувствовал к ней что-то такое, нежное, серьёзное.

— Ну-ну, заливать-то хватит, вы с ней явно не одного поля ягоды.

— Вы говорите как мой отец! Он тоже считал ее охотницей за деньгами.

Хочу сказать, что тогда и его отца придется проверять насчет причастности к убийству, но передумываю. Слишком нежным кажется мальчик, слишком тепличным. Не стоит пугать. Лучше постараться вызвать на откровенный разговор.

— Макар, давай присядем за стол, ты мне всё по порядку расскажешь. И в твоих интересах, и в моих интересах узнать правду как можно быстрее. Как, когда вы познакомились со Светланой Михайловной, какие у вас были отношения? Я буду задавать уточняющие вопросы. И всё. Вполне возможно, после разговора прятаться в даче и смысла не останется.

Доброжелательная интонации делает свое дело и Макар с наивными зелеными глазами начинает баять свою лав стори.

— Со Светой мы познакомились в ресторане бизнес-центра. Она написала свой номер телефона на моей салфетке и убежала, даже не сказав своего имени. Я ей позвонил. Она сказала, что проиграла спор подружкам, поэтому написала свой номер первому встречному незнакомцу, что вообще не помнит меня, а вот голос у меня приятный. Я позвал ее пить кофе в парке. Она отказалась. Через неделю у меня было запланировано пати в честь моего ДР. Света снова отказалась, но за день мы созвонились, и она обрадовала, что сможет заскочить на пару часов. На самом деле, «пара часов» растянулись до утра следующего дня. В общем, так, мы начали встречаться. Естественно, папа узнал всё о день рождении. Просто предупредил, что жениться мне рано, а всякие Светы и вовсе не должны быть вхожи в нашу семью. Но если Светлана — так, девушка для развлечения, то он не против, главное, чтобы всякие эскортницы не переступали порог нашего дома и не заявлялись с пузом. Тогда мы серьёзно поссорились. У меня уже было куплено кольцо с бриллиантом для Светочки. Не помолвочное, конечно, но всё ж знак того, что она дорога мне и мои чувства серьёзные.

Смотрю в чистые наивные зелёные глаза Макара и понимаю, насколько легко было окрутить его Свете. Тот верил, что и встреча в бизнес-центре случайна, и спор с подругой был в реальности, и Света полюбила его искренне и навсегда.

— Продолжай, Макар. На Свете не было никакого кольца.

— Я сглупил, рассказал отцу про кольцо. Наша ссора разгорелась еще больше. Я позвонил Свете и сказал, что ехать ко мне домой не получается, лучше провести вечер у нее дома. Она вроде сначала расстроилась, но потом назвала адрес своего дома, и я приехал туда. Дверь была незаперта. Я сначала звал её, потом подумал, что она задумала какую-то игру, и пошёл ее искать. Естественно, в спальную комнату. Уже когда был возле двери спальни, мне послышалось, что хлопнула дверь, но может, мне это просто послышалось, может, я забыл закрыть и она захлопнулась. Я не знаю, честно. В моей голове всё перепуталось. Я заорал, когда увидел Свету, кровь, позвонил папе.

Голос Макара становился всё тише, последние предложения уже выходили вовсе почти не слышно и медленно.

— Я совершил ужасный поступок, я послушался папу и не вызвал никого — ни полиции, ни врачей. Я самый настоящий трус…

Насчет последнего Макар не так уж сильно и заблуждался, к тому же успокаивать его в мою обязанности не входило. Поэтому я подождал, пока этот Ромео проглотит слёзы и продолжил допрос:

— Ты знал, что дом, куда позвала тебя Света — вовсе не её?

— Нет, она говорила, что родители Европе, поэтому пока живёт там одна.

— На самом деле это абсолютно чужой дом. Так что твой отец насчет неё, возможно, не так уж и заблуждался. А она принимала ещё каких-либо гостей в этом доме?

— Думаю, нет.

— Макар, тебя еще вызовут в участок. Все, что ты рассказал мне, надо будет вкратце изложить и там, хорошо?

— Получается,

— Не знаю, Макар, я не психолог, не сват, да и вообще мало разбираюсь в таких делах.

С удручающим настроением покидаю дачный поселок. Жалко Макара. Совсем мальчишка же ещё, и на стереотипного наглого мажора вовсе не похож. Не хотелось разбивать его мировоззрение рассказами о том, что настоящих фей — добрый, верных, преданных, искренних — среди женщин почти не осталось.

А мальчик молодец. Даром, что всего двадцать, кольцо вон купил Светке. А то некоторые мужчины, которым хорошо за тридцать забывают об этом. Это я себя имею виду. Несправедливо. Даже Свете кольцо купили, а я Лике так и не купил. Бросив все дела, решаю съездить в ювелирку, а потом пообедать и дальше приняться за дело.

Обычно в ювелирные бутики я ходил вместе с девушками, а ещё чаще — просто давал деньги на хотелки. Не представляю, какой размер у Лики. Хотелось бы, конечно, сюрприз, но придется звонить. Обещаю себе, что запомню наизусть размер ее тонких пальчиков.

Когда после первого гудка Алекс не взял телефон, я ничего не заподозрил. Мало ли почему можно не услышать звонок. Но трубку никто не взял и через пять, и через пятнадцать минут. Сердце сжалось от тревоги. Света была убита в доме Лики. Кто бы ни был убийцей, где гарантия, что он не узнал адрес охотничьего домика, которым мы достаточно активно пользуемся? Нельзя считать себя такими умными, черт, надо было сменить локации. Звоню в десятый раз — бесполезно. Снова в голове проносится картина, где Света лежит в спальной комнате с многочисленными ножевыми. Чёрт, чёрт, чёрт. Не надо было оставлять Лику с Алексом. Только с собой, только рядом.

Потом вспоминаю, что не доверяя Алексу, установил в его телефоне маячок. Слабое утешение, но вдруг им срочно в аптеку понадобилось — всё может быть. Однако маячок показывает совсем другую локацию — магазин элитного женского белья «Леди Kissка»*. Перепроверяю три раза — да, это магазин элитного! женского! белья!

Что, сука, им понадобилось в этом бутике? Лике захотелось больше, чем поцелуи? Алексу решила продемонстрировать свои прелести? А что, недавно же сидела у него на коленях?

Так, выпиваю воды. Надо остыть. Просто я голоден, нервничаю из-за убийства, вот и придумываю невесть что. Вполне возможно, Лика для первой брачной ночи старается, так ведь? Слабое утешение. Она открытым текстом сказала, что у нас с ней такой ночи не будет. Заезжаю в ближайшее кафе, даже не ищу что-либо более или менее приличное, заказываю обед методом тыка. Пока ем, приходит успокоение. Напридумывал не знаю что, как ревнивый пацан. Что плохого, если Лика решила купить что-то новое для нашего бракосочетания, заодно и комплект нижнего белья присмотрела? Плохо, что поехали без согласования со мной, но девочке захотелось сделать мне сюрприз. Скорее всего — так. Уверен, что так. Ещё раз отслеживаю телефон.

Су-у-ука.

Локация за полчаса сменилась. Теперь маячок мигает возле отеля «Твой Эдем»*. Отеля. "Твой Эдем"

Сука, у Макара есть все шансы стать мужчиной и реально оценивать нравственные характеристики женщин в современных реалиях. Я-то с какого хрена решил, что Лика и есть тот редкий вид фей — преданных, нежных, верных?

Больно, черт.

Я не знаю, кто меня быстрее угробит: моя работа или Лика. Потому что…

…очень больно потому что.

Глава 45

Какое же усилие воли требуется, чтобы сосредоточиться на работе — важной работе, а не бумажки перекладывать. Надо было думать, напряженно, много думать. Убийца явно не Макар, в причастности Новикова тоже начинаю сомневаться. Кто ещё мог желать смерти Свете или Лике?

Вот о чём не надо было думать, так это о воркующих Алексе и Лике! А в моём воображении они ещё как ворковали, и мысли о них мешали сосредоточиться на главном, отвлекали. Ревность? Всегда считал её достоянием убогих мужичков с чувством неполноценности. Отличная самохарактеристика, Егор, весьма критично!

Думаю о том, почему Алекс не брал трубку, о том, что они сейчас делают в отеле. Закапываю себя глубже мыслями о том, нежен сейчас с ней Алекс или строг так, как они привыкли? В первый раз это у них или это просто я уши развесил, что между ними ничего не было? Наивный? Не-ет, хуже, я тупой, сука, какой же я тупой! Это мне надо было быть строже. Не маячок, а прослушку на телефон Алекса поставить. Не надо было идти на поводу Алекса и привозить его в домик деда, никаких совместных ночевок, перетерпела бы Лика одна в домике, не умерла. Ни к чему хорошему жалость и излишняя эмпатия никогда не приводила. Сейчас — не исключение.

Ведь никогда не жалел, не задумывался, даже с Марьяной расставались — по живому резал. А Лику пожалел. Сам же попросил Алекса побыть с Ликой, пока я разруливаю дела, сам!!! Карма прилетела? Смешно, очень.

Пью кофе, горький, крепкий, такой, что зубы сводит. Кажется, во всех этих розовых сопле-мыслях, которые только что пронеслись у меня в голове, была одна важная, ту, которую нельзя было упускать, за которую стоило бы зацепиться.

Ищу её. Возвращаюсь назад: о чём я думал? Эх, если б мысли не утекали так стремительно и безвозвратно! Болезненные ощущения от моих фантазий насчет Алекса и Лики отступают, уступая — наконец-то! — место разумному, рациональному, расчетливому. Да! Точно! Возвращаюсь к мыслям о телефоне. Вот где можно найти недостающий паззл. Надо проверить телефон. Только не Алекса, а ликин.

Естественно, всё не так легко и споро. Тут приходится всё делать самому, все силы бросать на решение бюрократических вопросов. Холодность, угрозы, звонки в некоторые инстанции — все идёт в дело. Но и отдача была. Как я и думал, в доме Новикова обыск воспроизведён не был, а точнее — делался, но так, для порядка, к тому же в доме, в который Лика и не привозилась вовсе. А вот после моего достаточно ощутимого давления в том загородном доме полиция вынуждена зафиксировать много чего интересного — такого, что Валерию Степановичу придется отдохнуть в местах лишения не такое уж и малое количество лет. Но меня пока интересует среди всех вещдоков Ликин телефон.

С Антоном мы более-менее сдружились и договорились, что телефон я все-таки осмотрю, правда, в его кабинете, под его присмотром.

Только вот ничего необычного не было. Ни звонков с угрозами. Ни странные сообщения. За все время — несколько новых сообщений от приятельниц и сообщение от брата Михаила. Первое

Образ этого брата сложить у себя в голове я не мог. Уверен, что это сводный брат, старший сын жены Игната Родионовича, сын от первого брака либо просто внебрачный сын — других вариантов просто не было. Этим и объясняется моя несведущность относительно данного лица — всё, что касается жены Игната Родионовича было жёстким табу. А для Лики? Когда они начали общаться? Сколько себя помню, до колледжа она ни разу не упоминала о нём.

У кого проснулись родственные чувства?

Что их пробудило? Как давно?

И, конечно, как человек, живущий не в мире розовых пони, главный вопрос: выгодна ли этому Михаилу смерть Лики?

Ход мыслей прерывает телефонный звонок.

Алекс.

Или Лика.

Обоих бы урыл, если честно. Ни словом не обмолвились о том, что ездили в город.

— Егор, прости, с утра голова болит, про телефон вообще забыл. У тебя всё в порядке?

— Понятно, хотел узнать, как у вас дела и сообщить, что Новиков будет проходить сразу по нескольким делам. А убийство Светланы еще расследуется.

Слышу сзади довольный голос Лики, что-то там щебечет про «Ой, это Егор? Как у него дела? Передавай привет».

Прямо до тошноты бесит это воркование, лживое насквозь. Что там у них, отношения с Алексом вышли на новый уровень, бывшие дебильные игры закончились? Теперь не с трепетом и страхом на него смотрит, а как кошка, объевшаяся сметаны, мурчащая от удовольствия? Удовольствия, сука! Честное слово, после сегодняшнего я б сам с радостью взялся б за ремень и оголил ее попу.

Так, надо остыть. Конечно, ничего такого я б не сделал. Во-первых, рука у меня явно тяжелее, чем у Алекса, а во-вторых, ну не создана Лика для такого. Погрозить пальчиком — максимум. Худенькая, маленькая, ее нежить и ласкать надо до одури. Ох, если б ещё мозги у неё были…

Немного остыв, возвращаюсь к делам. Лике я о брате вопросы не задал, да и вряд ли бы она что интересного ответила, значит, надо добывать адрес и наведаться к этому самому брату.

— Антон, — обращаюсь к следователю, — а пробей мне, пожалуйста, один адресочек.

Глава 46

… Обычная квартира. Конечно, не идет ни в какое сравнение с особняком Сарматовых. Достаточно чисто, опрятно — настолько, насколько это возможно в доме, где есть малыши-близняшки, только-только начавшие познавать мир. Женщина с небрежным пучком на голове мечется на кухне, немного стесняясь приглашает за стол и, словно извиняясь, проговаривает:

— Скоро Захар и Назар пойдут в садик, хотя бы себя и дом приведу в порядок. Извините, вы вот сюда присаживайтесь. Я чай поставила, с сушками будете?

Киваю в знак согласия, ставлю на стол торт, который купил по дороге.

Мария Андреевна — жена Михаила, продолжает расспрашивать:

— А вы, значит, мужем Лики скоро будете? Я ее, к сожалению, только на фотографиях в телефоне мужа знаю. Михаил показывал. Милая девушка. Муж говорит, что она приехала в родной город. Хотелось бы с ней познакомиться, она и Захара с Назаром ещё не видела. Вы пейте чай, я сейчас, только одни глазком взгляну на сорванцов. Знаете, когда они затихают, становится еще страшнее, чем когда кричат или дерутся.

Я тоже решаю взглянуть: на этот раз женщина волновалась напрасно, мальчишки спокойно строили что-то из «Лего».

— Будущие строители и конструктора? — стараюсь начать разговор непринуждённо, а вопросы про детей — для матери самое то.

— Ох, не говорите. Михаил у нас вспыльчивый, жуть как ругается. Это «Лего» у нас везде. Чуть ли не в сумках и карманах находим детали. Объясняю, что это — дети, скоро научатся убираться, а пока — как-то так.

— А где сам Михаил? Знаете, мы с Ликой хотели бы вас как-нибудь в гости пригласить.

— Михаил у нас творческий человек. Может целый день из дома не выходить, может, наоборот, целый день где-то бродить. Мальчишки видать в отца пошли, только бы мастерить, что-то делать.

— О, Мария Андреевна, так муж у вас — непризнанный гений? Сложно, говорят, с такими?

— Вы не представляете как! Всю прошлую неделю в эйфории ходил, мальчишкам кучу игрушек и путешествий пообещал, хорошо, что они ещё не всё понимают, а вчера целый день хмурый, злой, раздраженный, слова ему не скажи.

Верю. На запястье женщины, которую она автоматически попыталась прикрыть другой рукой я уже заметил след. Даже если не избивал, схватил или тряс основательно.

— А сегодня?

— Сегодня с самого утра ушёл даже не знаю, когда придёт, а звонки и допросы он не любит.

— А ничего странного вы не наблюдали в его поведении, что сказал? Куда ушёл?

— Когда он такой нервный, я стараюсь не особо его беспокоить. Я понимаю, это следствие болезни, а не потому что он желает мне зла. Извините, Егор, вы сказали, что вы почти муж Лики, а ведете себя, будто допрашивать меня пришли. Наверное, вам лучше уйти.

— То есть ушёл он сегодня тоже нервный?

Женщина начинала уже серьёзно беспокоиться, явно жалея о своём гостеприимстве и невольной исповеди о своей нелегкой доле в семье:

— Нет, мой муж ушёл в приподнятом настроении. Не знаю, что на вас нашло, что вы тут вынюхиваете, но Миша был вполне адекватен, когда уходил, и даже сказал детям, что у них в любом случае будет всё самое лучшее. А теперь уходите. Пожалуйста, приходите вместе с Ликой, и когда Михаил будет дома.

Помучив жену Михаила еще пять минуточек, ухожу.

Незаметно уходит и день. Навсегда, безвозвратно. Наступает вечер — время надежд и последний шанс всё исправить, если день не удался. Мой день уходит оранжевым закатом, яркий, приоткрывший некоторые тайны; уходит, прикрывшись темной шалью недомолвок, тронутый тенью недоверия и в то же время есть какая-то нежность, запрятанная глубоко-глубоко в сердце. Я не только терял — терял хладнокровие, выдержку, умение балансировать на грани, умение рвать контакты без сожаления, но и находил что-то важное, то, с чем жизнь обретает новый смысл. Без этого нового — мои дни растворялись бы в вечерней тьме и просто канули бы в небытие, а с этим — взлетают в остатки оранжевого заката, обещая новые надежды.

Вечер. Закат. Снова кофе. Окно в моем

Завтра я и Лика официально станем мужем и женой.

Кольца с горем пополам я купил, и меня даже не особо волнует, идеально они подойдут по размеру или нет.

Интереснее то, что накануне свадьбы моя голова занята мыслями о том, хочет ли брат моей будущей жены ее смерти или нет.

Факты. Мне не хватает фактов. Михаил никому не говорил, что хочет именно в этот вечер навестить Лику. Одна-единственная камера во дворе ничего не зафиксировала. Все мои гипотезы построены исключительно на моих предположениях.

Михаил начал искать встречи с Ликой, когда та была максимально далека от отца и его влияния. Полагаю, у Игната Родионовича были веские доводы не допускать их знакомства, а не только ревность к прошлой жизни супруги. К счастью Михаила, отец Лики погиб довольно молодым и достаточно быстро. Мог ли Михаил лишить ребёнка жены от первого брака наследства? Мог, если ребенок совершеннолетний и дееспособный. Но жена Михаила вроде признает, что у мужа есть какие-то отклонения. Что-то серьёзное? Тогда он становится ещё более опасным. Разве не об этом говорит дело Светы, тело которой покрыто десятками ножевых ранений? Но нет, такие домыслы даже мне самому напоминают страшную сказку, а в полиции меня просто на смех поднимут.

Нужна какая-то зацепка. Хотя бы незначительная деталь. Хотя бы деталька.

Да! Деталька! Ай да молодцы Захар и Назар, сующие свои лего куда надо и не надо. Конечно, деталь от конструктора, которая нашлась под кроватью Лики вовсе не ликина, а привет от мальчишек. Если она выпала из кармана или сумки Михаила, значит, была хоть какая-то борьба. Значит, нужно снимать пальчики Михаила и искать их на теле и вещах Лики. Всё! Уверен, что после этого дело решится, а мы с Ликой сможем начать, хотелось бы сказать счастливую, но не буду, громко сказано, — хотя бы спокойную жизнь.

Браво, Егор! На часах почти двенадцать. Завтра все это докладываю Антону и уезжаю в лес, в дом. В конце концов, завтра важный день, и надо выспаться.

Глава 47

Лика

Конечно, это не свадьба — ни в прямом, ни в переносном смысле, это сказка, видимость, это юридическая защита, это форма заботы моего папы обо мне, но только не союз влюбленных. Мы с Егором просто распишемся, надо относиться к этому как к простой формальности — как к оформлению квартиры, ипотеки, подписанию важного договора. Не надо романтизировать то, чего нет. Умом понимаю, а чувства, эмоции совсем о другом нашептывают.

Грамотный психолог найдет тысячу и одну причину, почему мне хочется верить, что это не просто формальность, если б это было так, сердце не ныло бы сейчас так сладко. Отпускаю эмоции. Наверное, сегодня не особо возбраняется и помечтать, пофантазировать, что наш поцелуй что-то да значил, но потом лучше избавляться от иллюзий. Не хочу больше боли. Никакой.

Задача номер один — выжить и устранить врагов, желающих мне смерти.

Задача номер два — обеспечить работу отцовской компании. Пока с этим более или менее справляются Егор и другие верные соратники, но и мне не помешало бы вникнуть в дело.

Вот почему, стоит в мыслях вспыхнуть имени Егор, как на губах начинает блуждать улыбка, глупая, идиотская улыбка. Даже сейчас. В пять утра. И все умные мысли и планы рассыпаются. И о чем я начинаю думать? О том, как сделать красивую прическу, как в нынешних условиях красиво подкрасить ресницы. Уж как я ни уговаривала Алекса, на маникюр он время уделить никак не согласился, ладно, хоть успела купить строгое белое платье, пока он ушел по своим делам, так как «хочу небольшой сюрприз вам с Егором преподнести».

Трогаю волосы, заплетенные множеством мелких косичек, Егор никогда не видел меня с волнистыми волосами. Интересно, ему понравится? Соберу в высокий хвост, а по бокам оставлю маленькие пряди. Мне как-то делали такую прическу в салоне красоты, было красиво. Но там, конечно, использовали профессиональные средства, а у меня даже бигуди не было, не говоря о другом.

Господи, да какая Егору разница, как я буду выглядеть, лишь бы умытая и слегка причесанная, чтобы не стыдно было перед работником ЗАГСа, а может, даже на это ему плевать! Это фиктивный брак — ФИКТИВНЫЙ, вот о чем я должна помнить ежеминутно. В конце концов, о том, что бывают фиктивные отношения знают во всем мире, древнейшее явление. «Ничего в этом плохого нет. Это обоюдно выгодно. И мне даже более выгодно, чем Егору», убеждаю себя. И всё равно, всё равно…

Готовлю быстрый завтрак, перекусываю скорее, чтобы успокоиться, чем потому что голодная. Следующие полчаса уходят, чтобы расплести косы и сделать так, чтобы итоговая прическа мне понравилась. Крем, помада, тушь, румяна — еще минут двадцать проходит. Наверное, скоро подъедет Егор. Не знаю, чем еще занять себя.

«Около девяти будьте готовы. Не так много мест, где выездная регистрация проводится официально. Мои ребята проверят безопасность и поедем туда вместе». Так сказал он Алексу по телефону. Да и вообще был весьма скуп на слова. А зачем ему тратить свое время и красноречие, мы оба знаем, что все, что будет происходить — фикция.

Мучительно текущие минуты дают свои плоды. Наконец, во дворе появляется Егор. Его глаза задерживаются на мне, все в груди замирает в ожидании теплого слова, хотя бы банального «ты красивая», хотя бы «эта прическа тебе очень идет», но мой фиктивный почти муж не только ничего не говорит, но и его губы сжимаются в тонкую линию. Мы едем практически молча. Я не понимаю, что между нами происходит, ведь вроде всё было хорошо. Я на рассвете даже какие-то романтические чувства переживала. Почему он снова стал тем Егором, который сидел вместе с папой и мной за столом за ужином и тихо ненавидел меня? Я же уже не подросток, который стремится вывести взрослых на эмоции. Когда я успела провиниться? Как я это сделала?

Непонятная обида толкается в груди, и я прошу водителя остановить машину. Мне нужно на свежий воздух. Хотя бы на пару минут. Чтобы продышаться. Чтобы не расплакаться. Оказывается, ничего во мне не изменилось. Мне до сих пор сложно переживать равнодушие близких. Отхожу от машины на несколько метров: не хочу, чтобы пару непрошеных слезинок видели Алекс или Егор. Но Егор не дает мне и такой возможности. Выходит из авто почти сразу за мной и старается сделать больно:

— Если ты решила поплакаться о свободной жизни, то лишнее. Через год ты станешь свободной и богатой. А сейчас — без истерик в машину, пожалуйста, опаздывать на свадьбу — плохая примета.

Делаю слабую попытку разобраться. Знаю, что не вовремя, знаю, но всё же:

— Егор, я поняла, что что-то идет не так. Что случилось за последние день-два? Ты за что-то наказываешь меня?

Егор ударяет ниже пояса:

— Наказываю тебя? Разве это не прерогатива твоего… твоего Алекса…

Это даже не вопрос, это какая-то констатация факта. Лживая, злая, жалящая. Я на самом деле не понимаю. что случилось. Единственное, за что он может всерьез ругаться, обижаться, злиться — мы с Алексом вчера уехали в город. Очень осторожно уехали. Можно сказать, с благими намерениями. Да, ещё телефон этот проклятый, который не слышали. Но ведь всё хорошо? Ничего страшного не случилось? Или Егор вообще не приемлет ослушания, даже минимального?

— Это из-за вчера, да? Наверное, имеешь право…

— Я рад, что ты стала понятливой, Лика.

Он не рад! Он абсолютно не рад! Голос пропитан ядом.

«Успокойся, Лика, — уговариваю себя, — у Егора были тяжелые дни. Он выдерживает такие нагрузки, какие нормальному человеку вынести тяжело. А что было бы, если б не искал убийцу Светы? А вдруг убийца Светы и вовсе приходил не к ней, а по мою душу? Лика, ты тоже должна быть сильной и по возможности хладнокровной».

Делаю глубокий вдох, легкой улыбкой подаю руку Егору и мы садимся в машину.

Оценил ли Егор мою силу в этот момент?

Нет, наоборот, между нами разлилась какая-то пропасть, и я не могла понять, когда и как она образовалась.

Глава 48

Лика

Это была фиктивная регистрация во всех смыслах. Хотя почему во всех — организаторы постарались искренне, на совесть. Влюбленная пара точно оценила бы красоту, что царила на этой поляне.

В центре была установлена арка, обвязанная белыми и нежно-розовыми тканями, которые плавно развевались на ветру. Сама арка была украшена живыми цветами: пионами разных цветов, полевыми ромашками, создавая гармоничное сочетание пастельных оттенков с яркими вкраплениями. И что совсем было божественно — нежный цветочный аромат смешивался с запахом хвои, наполняя пространство свежестью. Пока Егор потратил лишние минут десять, чтобы перекинуться, наверное, важной информацией с местной охраной, фотограф заставлял меня позировать возле арки, возле деревьев. Платоша, как он представил сам себя, несмотря на лето, был в смешной легкой шапке, и без конца болтал.

«Не люблю, когда мужчина болтает попусту» проворчал Алекс, когда Платоша попросил его отойти и не мешать. Впрочем, Алекса можно было понять: между собой мы трое общались чаще на английском, а посторонние, естественно, не все могли и должны были под него подстраиваться. Платон действительно болтал много лишнего. Задавал бесконечные вопросы.

Какие цветы я люблю?

Нравится ли мне это место?

Куда мы поедем после того, как официально зарегистрируем наш союз?

Почему наша свадебная ночь пройдет дома, а не где-нибудь на Мальдивах?

Как мы познакомились с без пяти минут мужем?

Отвечала я уже на автомате и, как ни странно, это помогло расслабиться.

Наконец, Егор вернулся.

— Всё в порядке? — спросила я, почему-то с трудом разлепляя губы.

— Да, ребятам показалось, что на территории есть посторонний, ложная тревога. Церемония начнется через пять минут.

Как полагается, Егор взял меня за руку. Ладонь, несмотря на то, что мы были на свежем воздухе, мгновенно вспотела. Я постаралась как можно мягче выдернуть её, вытерла о платье и тогда позволила Егору крепко ухватить за ладонь. Аромат кружил голову, красота создавала иллюзию праздника, радости, любви.

Впрочем, почему, иллюзию? Сколько суток прошло с тех пор, как я сидела в подвале Новикова и боялась слова лишнего сказать, чтобы меня не лишили двух картофелин на ужин? Сколько суток прошло с тех пор, как Новиков щедро раздаривал мне пощёчины, обвиняя в смерти Никиты?

Воспоминания омерзительной дрожью прокатились вниз по позвоночнику, картины недавнего прошлого ярко предстали перед глазами, из-за чего колени неожиданно подкосились. К счастью, Егор среагировал мгновенно: крепче схватил за локоть и прижал к себе.

— Всё в порядке?

— Да, да, — послушно закивала я головой.

Недоверчивый взгляд опалил огнём, но регистратор уже начала свою речь. Ухоженная женщина с хорошо поставленным голосом увещевала, уверяла, что «брак — это не просто юридическая формальность; это союз двух сердец, который основан на доверии, уважении и взаимопонимании. Вы выбрали друг друга среди множества людей, и это уже само по себе является чудом. Ваша любовь — это тот свет, который будет освещать ваш путь в жизни. Сегодня вы обещаете друг другу быть рядом в радости и горести, поддерживать друг друга в трудные времена и делиться счастливыми моментами. Эти клятвы — основа вашего будущего. Они будут напоминать вам о том, как важно заботиться друг о друге, ценить каждый миг совместной жизни».

Ни слова лжи. Всё правда и правильно. Мы сами превратили эти слова в фальшивку. Хотя об этом я сейчас думала меньше всего. Мне нравилось слушать женщину-регистратора. Кажется, я даже замечталась, что когда-нибудь наступит такой момент, что я буду слушать эти слова как важное напутствие перед серьёзным шагом, в ожидании, что сейчас моя жизнь разделится на до и после, в уверенности, что рядом стоит мой любимый человек. Проницательный взгляд Егора мешал слишком уж углубляться в мечты, и я старательно стерла с лица улыбку-предвкушение.

Наши фальшивые подписи, фальшивый обмен кольцами позади, теперь звучат заключительные слова:

— Итак, Егор и Лика, от имени нашего ЗАГСа я с радостью объявляю вас мужем и женой! Пусть ваша жизнь будет наполнена счастьем, пониманием и светлой любовью. Поздравляю вас!

Я понимала, что за этим должен последовать поцелуй и как-то даже боялась этого момента. Я знала, как целуется горячий Егор, Егор, который доволен тобой, которому ты нравишься, а что ожидать от сегодняшнего — не представляла. Поэтому после слов «Жених, можете поцеловать невесту» с каким-то трепетным страхом закусила нижнюю губу.

Я не умею читать по глазам. Точнее на интуитивном уровне именно смотря в глаза человека можно понять, что он хочет, как он поступит в следующую секунду.

С Егором было иначе. В его глазах плескался какой-то неведомый мне коктейль, я не знала, как эта смесь действует на мужчину. Или знала? Нет, конечно, не знала. Поэтому его палец на моих губах, который осторожно освободил нижнюю

Все-таки это было не нежно, тем более вслед за этим он набросился на губы грубо, причиняя лёгкую боль, подчиняя себе. Набросился так, что в первое мгновение хотелось крикнуть «Пусти» и убежать, а потом как-то резко пришло понимание, что именно такой поцелуй и дарит успокоение.

А потом были объятия и цветы. Организаторы никак не показали, что их как-то смущает малочисленность наших гостей: никого, кроме Алекса и Тимура — лучшего друга Егора. Мне и в голову не пришло пригласить хотя бы Мишу и Марию.

Шустрый Тимур не давал почувствовать мне себя какой-то обделенной и одинокой во время этой странной церемонии, завалил цветами и комплиментами, одним собой заменил кучу гостей. Даже во время мини-фуршета я ни на минуту не чувствовала себя одинокой, тем более фотограф, правда, не тот, со смешной шапочкой, а деловой и уже в возрасте постоянно просил нас позировать. А ещё всех нас удивил Алекс, и я даже не знаю, по-хорошему или по-плохому:

— Дорогие Егор и Лика! Вы оба знаете, что Лику я бы абы кому не доверил. Мы с Ликой, — тут Алекс немного запнулся, — дружим довольно давно. Я знаю и понимаю её. Пусть это будет звучать слишком самоуверенно, но знаю, кажется и то, что ей надо, кто ей нужен. Думаю, её отец не ошибся, в тебе, Егор. Ты сможешь защитить девочку. Только защищая от врагов, пожалуйста, ненароком не обижай саму Лику. Она как закаленное стекло: кажется хрупкой, но и сама не знает, сколько в ней силы и прочности. Я думаю, жизнь уже достаточно закалила, пора ее нежить. Надеюсь, когда-нибудь Лика сможет тебе открыться. И позвольте мне сегодня довериться своей интуиции и подарить вам то, что молодожёнам более всего нужно. Номер люкс в отеле «Твой Эдем». Шагайте в свой рай!

Я знаю, что Егору не нравится, когда Алекс показывает какую-то близость ко мне. Но тут я бросилась к Алексу. Вот по каким делам он уходил, пока я выбирала платье и белье! Мне было жизненно необходимо его обнять. Он был лучшим! Никто никогда меня не понимал так, как Алекс! Никто не носился со мной, так как Алекс! Это он спас меня сначала от пьяного Криса, а потом — от самой себя. Это он бросил всё и приехал в чужую страну, в никуда просто потому, что я позвала. Если б я могла отплатить Алексу хоть каким-то добром! Церемония и так затронула какие-то струны души, а тут как прорвало. Я стояла, поливая слезами рубашку Алекса. Наверное, это было некрасиво по отношению к Егору, потому что Алекс наконец произнес:

— Егор, ты успокоишь свою жену?

И доплакивала свои эмоции я уже на груди Егора. Потом всё же мужчины отошли, и, пока я подкреплялась канапе и пирожными о чём-то разговаривали.

— Мы поедем в отель, а ты, ты куда, Алекс? — спросила я, наконец, подойдя к ним.

— Где вы оставляете запасные ключи, я знаю, машина есть, географическим кретинизмом вроде не страдаю. А пока мы с Тимуром еще продолжим пировать, если вы не против.

Часы показывали полдень. Жаркое солнце взрывало своими лучами полумрак леса, который обрамлял эту чудесную поляну.

— Поехали? — то ли спросил, то ли сообщил Егор.

— Да, — согласилась я, просто не знала, что сказать. Сегодняшний день вымотал вконец. После слов и подарка Алекса я ощутила нечто вроде катарсиса, вместе со слезами ушло напряжение и сейчас мне хотелось лежать на мягкой кровати либо в ванне, и второе было предпочтительнее, потому что в охотничей избушке о ней можно было только мечтать.

Глава 49

Егор

Связывать себя узами брака вообще-то не входило в мои планы. Уживаться с кем-то, терпеть чужие привычки, корректировать в угоду другому свои, объясняться, если задержался на работе, искать компромиссы по малейшему поводу — ничего привлекательного не вижу. И возможно, фиктивный брак — это то самое малое из зол, если уж мне суждено было стать женатым мужчиной.

Впрочем, задумываться об этом особо времени не было. Работа всегда стояла и стоит на первом месте. И сейчас мне важнее было, чтобы Михаил был задержан. С утра все докладываю Антону, чтобы срочно готовил документы на задержание. Далее должен следовать допрос, медэкспертиза и прочее.

Нервничаю, потому что сегодня надо удерживать в памяти тысячу разных мелочей, связанных с регистрацией и безопасностью церемонии. Чуть не забываю кольца, букет для Лики и, наконец, трогаюсь в путь.

Как говорят, в каждой шутке есть доля правды. Так и в фиктивном браке есть много настоящего, искреннего, светлого. Или это Лика делала наш день таким?

Утренний лес встречает ароматом и свежестью, чего в городе так не хватает. Едва заметно киваю Алексу в знак приветствия, а на Лике, как ни странно, залипаю.

Как бы вчера не злился на нее, в первую минуту попадаю под чары. Гладкие волосы, обычно собранные в пучок, сегодня выглядели иначе. Волнистые пряди, высокий хвост делали из напуганной девушки уверенную в себе и в то же время не лишенную озорства девушку. Я так привык к привычным прямым волосам, что хотелось потрогать эти пряди-волны. И как будто злился, словно это они, эти мелкие волны сделали ее такой непредсказуемой, той, которая может игнорировать мои настойчивые просьбы отсиживаться до поры до времени в этом доме, той, которая может позволить себе купить белье и провести время в отеле с мужчиной…

Строгое платье до середины колен, нарядное за счет белоснежного цвета и кружевных рукавов уравновешивало озорной вид и губы… едва тронутые помадой… Все в Лике просило внимания и поцелуя. Глаза лихорадочно блестят. Волнуется? Боится? Надо успокоить? А что, вчера не смогла снять напряжение в отеле? У меня, например, вообще не было времени на такие шалости. Мне проблем с ее сводным братом за глаза хватило, чтобы ночь толком не спать. Да и сейчас постоянно думаю о нём: задержат ли его? Будут ли от Антона какие-либо новости? Просил же сразу идти за разрешением на обыск и арест. Скоро девять часов и начнется регистрация, вряд ли будет возможность звонить. Да и черт бы с ним. Позвоню позднее. Страшно другое: что взбредёт в больную голову Михаила? Где он ходит, если не работает, а дома жена с малышами-близнецами с ума сходит? Почему так

Знает ли Лика, насколько ненавистна своему брату? Краем глаза слежу за ней. Красивая. Невероятно нежная. Даже на минуту вроде понимаю Алекса, что не устоял и завлёк мою девочку в отель. Это ж всё равно, что держать в руках бутон нежно-кремового цветочка и знать, что вот сейчас, на твоей ладони он распустится. Только для тебя. Только благодаря тебе. И тогда нежность превратится в огонь, пламя.

Да что теперь. Сам виноват. Своими руками сотворил им условия, чтобы сблизились.

Только рядом со мной она вовсе не цветочек. Улыбка, что блуждала на губах утром, совсем скоро завяла. Так неприятна мысль о нашем браке? Жалеет, что Алекс уедет? Нервы, и так натянуты до предела, сдают, так и подмывает сказать, что если секс ей так понравился, пусть не переживает, на меня тоже женщины пока не жаловались. Грубо, конечно. Молчу. И все равно мы успеваем сцепиться по пути на регистрацию. Как издевательство звучат ее слова «Это из-за вчерашнего ты меня наказываешь?». Какая сознательность, черт бы ее побрал. Прекрасно понимала, что творит, прощальный секс устроили с Алексом? Вот из-за этого я и не хотел никогда серьезных отношений, рано или поздно все заканчивается в отеле с другим или другой…

(листаем дальше, там ещё одна глава)

Глава 50

Если не считать некоторые левые переживания, наша роспись с Ликой прошла хорошо. «Левые» переживания — это дергание глаз из-за отсутствия вестей от Антона, тревожный звоночек о чужом чуваке на мероприятии, который вроде как оказалось ложным. Ну и понятно, к Алексу я тоже никак не мог относиться как прежде. Сначала не мог. До того, как он взял слово.

«Твой Эдем». Подарок. Нам с Ликой.

Дурак. Кретин. А как еще назвать того, кто выносит обвинительный приговор близким, не разобравшись, не спросив, просто потому, что ему показалось? Вот и смотри теперь, как Лика плачет от счастья на груди Алекса. Так должно было быть? Кто должен был радовать жену?

Алекс и тут оказывается мудрее и взвешеннее меня. Дает Лике пролить самые первые слезы и мягко отстраняет от себя, подтолкнув ко мне. Я бы на месте девочки не то, чтобы обнял меня и плакал, я б хорошего такого пинка поддал. Но Лика ещё в плену эмоций, она прижимается доверчивым котёнком. Трогаю, наконец, эти чертовски притягательные волнистые волосы, целую в висок, хочу сказать что-то тёплое. Но это оказывается невыносимо сложно, невероятно сложно.

Что со мной не так? Когда надо уколоть, опустить врага или даже не врага, слова сами находятся, а сейчас я стою и целую ее макушку снова и снова, повторяя дебильную дежурную фразу:

— Все хорошо, малыш.

И так, пока всхлипы не утихают до конца.

Подарок Алекса оказался весьма кстати.

Большой номер. Огромная кровать. Корзина с напитками и фруктами в подарок от отеля. Зеркально чистая душевая. Но ликин взгляд был прикован в ванную.

— Здесь даже пенка для ванны есть. Аромат васильков, — счастливо щебечет моя фиктивная жена.

Лика открутила тюбик и вдыхала так, будто ничего лучшего в жизни не видела. Напоминаю себе, что в последние дни в ее жизни было столько страшного, что ванна с пеной ароматом васильков действительно были настоящей роскошью.

— Хочешь принять ванну?

Лика несмело кивает.

— Повернись ко мне спиной.

Расстегиваю молнию на платье. Я ни на чем не настаиваю. Но я хочу увидеть ее сейчас без платья. Если дать Лике выбор, она убежит в ванную и там с трудом, но сама справится и с платьем, и со всем остальным. Пальцы скользят по коже, заставляя платье упасть вниз. Образ нежно-озорной девушки рассыпается, растворяется. Передо мной стоит молодая и невероятно красивая женщина. Она ещё стыдливо прикрывает груди, но тонкое кружево на небольших холмиках, наоборот, заставляет мою фантазию вспыхнуть и разгореться. Не решаюсь спустить тонкие бретельки, очень боюсь напугать. Думаю, к моим поцелуям в висок она сегодня привыкла. Опять делаю это целомудренное движение губами, проговаривая:

— Красивая. Невероятная.

И тут же отхожу. Мне сложно с Ликой. С ней нельзя как с другими. Её нельзя пугать, нельзя ранить, она сама точно не знает границы, что с ней можно, что нельзя. Она сама не понимает, чего жаждет её тело, а к чему она не готова. Только осторожно, шаг за шагом. И это сложнее всего. Очень непривычно. И интересно. Взгляд невольно останавливается на ягодицах. Небольших, аккуратных, на вид плотненьких. Перед глазами картины того, как их можно было бы сжать, мять, ставить Лику на колени и любить сзади, вколачиваясь до упора, долго, горячо, пока сладкая истома не прольется огнем и не заставить её кричать, прося ещё. Но до этого далеко. Возможно, даже дальше, чем я думаю. Нам бы свадебное путешествие. Без проблем, без страха и где мы только вдвоём. Там бы я смог научить её так, что ученик превзошёл бы учителя. Сама бы просила, сама бы подставляла все самое вкусное, чтобы и погладил, и облизал, и прикусывал.

Хорошо, что Лика стыдливо убегает в ванную, потому что член и яйца начинают тяжелеть и ныть, ныть, ныть. Пока девочка купается в ванной, готовлю более или менее романтичный стол, наполняю бокалы напитками. Между делом проверяю телефон, я все еще в некотором напряжении жду звонка от Антона. И набрасываюсь до него, когда наконец, удаётся дозвониться:

— Я же просил держать в курсе, Антон? Михаил задержан?

— Я тебе верю, Егор. Для меня все твои доводы кажутся достаточно обоснованными, но ты же знаешь, мы не всесильны перед бюрократией…

— То есть мои слова оказались пустым звуком?

— Егор, ты не хуже меня знаешь правила. Если б Михаил был пойман с поличным либо после убийства прошло менее 24 часов никакого ордера не нужно было бы. А тут задержался процесс предоставления доказательной базы, ждём, когда прокурор подпишет документ. Я думаю, это будет уже скоро…

— Понятно, — прерываю Антона. — Тогда, у меня будут к тебе две просьбы. В ближайшую свободную минуту попробуй выяснить, дома ли находится Михаил. Антон, это очень важно.

— Понял тебя. Михаил дома не появлялся. Это я уж по собственной инициативе выяснил. Слежку за ним установить я не могу. Да и мало ли где может шляться человек с отклонениями. Думаю, нагуляется и вернется.

Нагуляется и вернётся.

Мне как раз в это очень плохо верилось. Михаил ушел с определенной целью. Михаил болен. У него есть маниакальная идея стать наследником состояния. Такие люди идут к своей цели

Незаметно подглядываю в ванную комнату. Вот уж где умиротворение и нежность. Лика прикрыла глаза и кайфовала под пушистой пеной. Дочь Игната Родионовича не испытывала нужды никогда, но новая ситуация заставила ее ценить вот такие мелочи и сейчас все ее лицо выражало блаженство.

— Только не усни, — тихо шепчу ей.

Лика от неожиданности выныривает из-под водно-пенного покрова. Всего на одно мгновение я успеваю заметить аккуратные груди с розовыми торчащими сосками.

Пока Лика укутывается в белый махровый халат, протягиваю ей бокал:

— Поздравляю с днем нашего бракосочетания. У меня самая красивая жена на всем белом свете.

Я не знаю, это мои комплименты Лика не умеет воспринимать, или она в целом к ним непривычна. Она краснеет и смущается, пытается быстрее перевести разговор, прячет глаза, обнимает себя, словно пытается укрыться. Не знал, что девушки ещё могут так реагировать на замечания о собственной красоте. Развожу её руки в разные стороны, трогаю подбородок, заставляя посмотреть на меня, и повторяю:

— Самая красивая. Нежная. Сильная. Невероятная.

Я хочу, чтобы Лика знала о своей красоте. не пряталась. Ей пока трудно. Снова убегает:

— Мне надо волосы высушить, Егор.

Трогаю ее волосы, зарываюсь в них носом:

— Очень вкусно. Шампунь с ароматом апельсина?

— Вроде бы грейпфрута и чайного дерева, — Лика дает полный ответ, будто ученица перед учителем. Моя ученица. Моя отличница. Старательная девочка. Чем бы ни закончился наш год фиктивного брака, он будет самым ярким пятном в моей жизни. Образ избалованной мажорки давным-давно распался, да и был ли он, или это я его нарисовал и поверил, что это оригинальная версия Лики?

Сейчас даже странно об этом думать. Кажется, я давно знаю Лику — такую как сейчас, а не мажорку, не дочку Игната Родионовича. Вообще давно надо перестать исчислять время минутами, часами и днями, оно измеряется прожитыми эмоциями. А рядом с Ликой я именно живу, чувствую, что я живой, переполненный эмоциями.

Лика убегает в ванную комнату, номер заполняется гулом фена. И даже этот гул… он какой-то живой в ликиных руках. Для меня нормальным было бы раздражаться из-за шума хотя бы потому, что в шикарном номере, который нам подарил на одну ночь Алекс, фен должен бы быть почти бесшумным, самым современным. Вместо раздражения — желание посмотреть на Лику, поговорить с ней всё равно о чём.

— Когда фотограф пришлёт наши совместные фото, распечатаем несколько на память, купим рамки, как думаешь, Лика?

Глупейшее предложение. Отец семейства, примерный семьянин нашелся блин.

Но Лика не смеётся, не напоминает, что наш брак — просто фикция. Она слушает и присоединяется к диалогу:

— Ты правда этого хочешь?.. Я тоже… А ещё мне нравится фотография одна, правда я там без тебя, Платоша до церемонии снимал…

— Лика, этот Платон Демидович тебе в отцы годится, ну ты даёшь — Платоша, — смеюсь в ответ.

— Нет же, это второй фотограф был пожилым, а первый, в шапочке такой жёлтой именно Платоша, сам себя так назвал. Егор, ты же телохранитель, а память уже подводит. Ну ты даешь! — пытается донести шутливый ответный удар Лика.

Только уже не смешно. Получается, лже-Платон появился на церемонии до настоящего, заявленного организаторами фотографа, а потом исчез?

Да, Лика подтверждает, что после его не видела.

— А что он хотел от тебя?

Возможно, мой вопрос прозвучал грубо, слишком резко, Лика пугается, начинает говорить быстро, почти тараторя:

— Отвлекал обычными разговорами. Ничего не хотел, честное слово, Егор. И с Алексом у нас никогда ничего не было, ты же из-за него на меня сердился, да? Не только потому, что уехали из твоего дома, а потому что вместе уехали, так? Но между нами ничего нет и не может быть…

Моя девочка, моя умница. Прижимаю к себе крепко-крепко.

— У меня нет причин не доверять тебе, понял поздновато, извини. Малыш, вспоминай, что хотел узнать тот фотограф. Этого человека не должно было быть на церемонии.

— Его тоже послал Новиков?

— Лика! — добавляю в голос чуть больше строгости. — Кто послал — потом разберёмся, важнее, какую информацию он у тебя выудил.

— Как мы с тобой познакомились, какие цветы я люблю, будет ли медовый месяц или мы проведем вечер дома, что значит моё имя…

— Так, стоп-стоп, и что ты ему ответила?

— Моё полное имя Аэлика, воздушная и каменная.

— Нет-нет, на предыдущий вопрос что ответила?

— Я же не знала про подарок Алекса, сказала, что будем дома, а медовый месяц у нас будет когда-нибудь потом.

Если лже-Платоша связан с Михаилом, его цель могла быть одна — прикончить и Лику, и меня одним махом, и тогда доступ к наследству станет возможным примерно через полгода. А еще интересно узнать, что он понял из ликиных слов: что после регистрации брака мы будем в доме Игната Родионовича в черте города или даже смог вынюхать про наше временное жилище в лесу? В любом случае, надо звонить Антону, пусть высылает людей и туда, и сюда.

И еще один звонок раздаётся спустя пару минут после того как я нажал кнопку отбоя.

— Да, Антон.

— Егор, только что поступил звонок. Взрыв. Аккурат по указанному тобой адресу. Я тоже еду туда. Но говорят, от дома почти ничего не осталось.

Не помню, как отключил звонок. Легкая тошнота подступила к горлу, заставляя присесть. И даже не дедушкин домик жалко: все материальное можно возместить, купить, построить.

Перед глазами проносится картина того, как Лика обнимает Алекса, в ее глазах море уважения и даже какого-то по-детски целомудренного обожания. Поздравления Алекса, его речь. Сколько б ни ревновал, надо признать: Алекс — поразительный человек. Может, и есть какие-то тараканы, но за верность, преданность и отвагу таким как он можно ордена выдавать. Сука, я бы выдал, но только не посмертно же…

А как?

Как, если «говорят, от дома почти ничего не осталось»???

Глава 51

Егор.

— Я поеду с тобой, Егор.

Голос Лики едва складывает предложения, всё время прерывается всхлипами, дрожит.

— Это может быть страшно, Лика.

— Я знаю. Я думала, что в моей жизни уже случилось столько всего страшного, что хватит на годы вперед. Егор, почему это не так, когда этому наступит конец? Может, я какая-то проклятая?

Лика снова начинает мелко вздрагивать, напрасно пытаясь унять очередной приступ плача.

Глажу по волосам, по спине, от её слез ещё больнее, еще горше становится.

— Ш-ш-ш,

— Это всё Новиков, да? Егор, я убью его, клянусь, что-нибудь да сделаю.

Маленькая девочка, храбрая девочка, способная на многое ради близких. Только пока она сама в опасности. Говорю ей часть правды:

— Наш Валерий Степанович в тюрьме, Лика. Он это сделать никак не мог.

— Но больше некому...

— Значит, это тебе просто кажется, что больше некому. Ты готова была отказаться от наследства твоего отца, а кто-то спал и видел, как бы ухватиться за этот куш любыми, самыми незаконными способами.

— Не могу представить кто…

— Лика, ты в курсе, что твой отец был против вашего общения с Михаилом?

— Братом? Да. Он ничего о нём не рассказывал. Тема мамы, включая её сына от первого брака, была табу в нашем с папой общении. Да и… ты же знаешь, мы с папой не были особо близки..

Сегодняшнее происшествие обостряет все чувства Лики, теперь она начинает рыдать по отцу:

— Он был сильным. Старался ради меня, а я не знала этого, не замечала, всё воспринимала как должное. Даже когда уехала в Лондон, мне не хотелось приезжать домой. Там учились девочки из разных стран, они ждали каникул, они светились от радости, когда начинались каникулы. Одна я… я злилась на папу и не хотела приезжать, позже всех уезжала, раньше всех приезжала…

Лика снова плачет.

— Лика, ш-ш-ш, ты по-своему любила отца. В злости много жизненной силы, убивает не злость, а равнодушие. Не кори себя, ладно?

Не знаю, помогают ли Лике мои слова, но она согласно кивает.

— А маму помнишь?

— Очень плохо, смутно. У меня в голове переплетаются два разных образа. Один женский образ красивый, будто фея. Она укладывает спать, называет куколкой, расчесывает мне волосы. Я сначала думала, что это проста фея из снов. И уже потом, когда мы с Михаилом встретились, он показывал фотографии, я узнала её. А иногда мне то ли снился другой сон, а может, это были обрывки воспоминаний, как женщина, в которой с трудом можно было узнать мою фею, шепчет, что мой отец хочет убить нас, что надо бежать от него…

Догадывалась ли Лика, к чему я веду этими вопросами — не знаю. Возможно, думала, что просто отвлекаю разговорами. А говорить прямо о своих подозрениях я пока не мог, Лика права: она итак пережила много страшного, и пока у меня не будет точных доказательств тревожить её новостями о Михаиле не буду.

Если в чем я и убеждался всё больше, так это в том, что Михаил точно не является психически здоровым. У его мамы первые серьезные симптомы появились тоже примерно в тридцать лет. Наверняка, что-то стало триггером для яркого течения болезни. Что там случилось — я пока не успел разузнать, но обязательно этим займусь. Михаил умнее матери, и от этого еще опаснее. У него нет ни инстинкта самосохранения, ни малейшей эмпатии, однако узнавать и изображать те или иные эмоции он научился мастерски.

Моя смерть и смерть Лики теперь была ему выгодна вдвойне. Во-первых, станет наследником огромного состояния, во-вторых, кроме меня никто не свяжет его и убийство Светланы.

Боюсь даже взглянуть на Лику, когда мы приближаемся к домику деда, только ладонь её крепче сжимаю. Там, где раньше была небольшая, но добротная изба — теперь лишь обломки и дым. Полиция, криминалисты, пожарные вовсю работают. Благодаря Антону нас почти без труда пропускают на место происшествия. Его напарник уже установил штатив для камеры и снимал общий план места происшествия. Молодой человек в кепке собирал осколки металла и дерева в специальные контейнеры. Каждая находка помечалась этикеткой с датой и временем. Всё проводилось строго по методике исследования места происшествия со взрывом.

— Смотрите! — восклицает вдруг Антон, указывая на характерные следы на земле. — Здесь явно были установлены взрывные устройства. Антон поднимает небольшой металлический предмет с характерными следами от взрывного устройства.

— Это может быть частью детонатора или даже таймера… Нужно будет отправить это в лабораторию для анализа.

Антон передает предмет напарнику, всё фиксируется.

Если мне ещё понятно, что здесь происходит, могу оценить степень успешности расследуемого дела на текущем этапе и понимаю, что всё не безнадёжно, то Лика совершенно растеряна. Всё, что она видит — разрушенный дом, выжженную землю. Всё, что она понимает — человек в этом доме не мог остаться в живых. Криминалисты, эксперты работали согласно требованиям, сухо, строго, по правилам, иногда обмениваясь шутками. Для них это была работа, то, с чем они сталкиваются постоянно. Лика же переживала трагедию. Пытаюсь ей объяснить:

— Благодаря этим находкам, есть шансы поймать преступника. Обломки детонатора на месте взрыва могут сыграть ключевую роль в расследовании. Если криминалисты смогут извлечь серийный номер или другие идентифицирующие признаки с обломков, они могут сопоставить эти данные с записями о продаже. А еще очень повезёт, если найдутся отпечатки пальцев или обнаружат ДНК. Преступник не мог быть абсолютно аккуратен при сборке или установки взрывчатого вещества.

Лика старается вникнуть, очень старается. Потом, чуть позже она поймет ценность этой информации, ценность здесь трудящихся. Сейчас же она поглощена мыслями об Алексе.

— Мне жаль, Лика. Я тоже всё время думаю об Алексе, — шепчу ей.

Лика сжимает мою ладонь, ногтями впивается в мою кожу, словно если наши ладони не прирастут друг к другу, она не выдержит, рухнет.

— Тебе надо присесть, Лика.

Отпаиваю ее холодной водой. К нам подходит довольный Антон.

— Очередная находка.

Смотрю на вещдок, уже аккуратно упакованный в пакет Антоном: обломки сотового. Стекло экрана треснуто и покрыто копотью, Корпус телефона в чёрных и серых пятнах от ожогов, а также заметны следы плавления пластика.

— Проверим сим-карту, если это телефон преступника, и симка не сильно повредилась из-за огня, сможем установить последние контакты. Ну и естественно, будем искать биоматериал.

Лика зажимает рот, заглушая рыдания. Даже я вижу, что это обломки айфона, который принадлежал Алексу. Можно было бы, конечно, надеяться, что и Михаил пользовался таким же, но вряд ли такое дорогое устройство ему по карману, а даже если и так, чудесные совпадения маловероятны.

Взглядом указываю Антону, что не надо бы при Лике подобных подробностей, она итак уже близка к обмороку.

— Лика, может, отвезу тебя домой? Ты уже всё видела.

— А ты? Ты отвезёшь и уйдёшь?

Лика головой зарылась где-то в область моих подмышек, мягко обнимаю ее подрагивающее тело. Не обдумываю ответ:

— Нет, конечно, нет. Буду рядом, сколько тебе надо.

Глава 52

Лика

Я послушно пила успокоительный

— Пожалуйста, прости меня, прости нас. Я никогда не забуду тебя, Алекс, молю об одном: хотя бы приснись, приходи ко мне хотя бы в снах, пожалуйста. Даже если ты ушёл от нас с обидой, один раз, приснись один-единственный раз, и я пойму, что ты услышал меня…

Слёзы кончились, но вместе с ними будто замерла и жизнь. Я знаю, что так вечно продолжаться не может, у всякого горя есть свой срок переживания. Но слишком тяжело, я не готова была к такой утрате.

Голова словно пустая, но время от времени туда залетали отдельные мысли или вопросы.

— Если б от Алекса осталось хоть что-то… Пожалуйста, Егор, если найдется кусочек рубашки, клочок волос, хоть что-то… Найди способ забрать. Мы похороним…

Сама же стыну от своих слов. «Похороним» — нет слова страшнее и ужаснее. И я тоже застывала, забывая дышать, моргать. Прикосновения Егора помогали возвращаться в реальность — холодную, туманную. Когда начал бить озноб, Егор укрыл меня пледом и пошел на кухню. Наверное, снова за горячим чаем. Как будто это могло помочь.

Я не знала, не думала, как справляется с горем Егор, но его отвлекал Антон. Нашлись и отпечатки пальцев, и ДНК. Но как они узнают, чьи они, если их нет в базе данных?

Захожусь в беззвучной истерике, не могу вздохнуть полной грудью от понимания того, что шансов найти преступника-убийцу ничтожно мало.

— Мы найдем его. Лика, идентификация уже производится, медэксперты работают.

Не верю Егору, понимаю, что пытается успокоить, только я уже не могу быть такой наивной. Егор тяжело вздыхает:

— Лика, рано или поздно ты это узнала бы. Смерть Светланы, взрыв в доме — все на совести твоего сводного брата… Уже есть доказательства, остается формальность.

— Его задержали?

— Да.

— Я не понимаю… но за что…

Мысли и слова тонут в пустоте, в тумане. Остатки моего мира рассыпаются по кусочкам. Как будто бы вместе с этими остатками разбиваюсь и я. Как будто и меня уже нет. И только настойчивые поглаживания Егора словно бы твердят, что я жива, что всё еще будет… Но в это так трудно поверить. Как будто мир стал состоять из прошлого и настоящего времён. Нет будущего, ни счастливого, ни мрачного, впереди ничего нет. Ни-че-го.

Оповещения на телефоне Егора разбавляют напряженную тишину громкими звуками.

— Кто это? — спрашиваю время от времени.

— Тимур.

— Он знает?

— Нет, шутит по поводу брачной ночи, было уже или реально ждем ночи. Извини, тебе не до этого. Я поговорю с ним, хорошо?

Нет сил кивнуть головой. Егор осторожно высвобождает свою руку из моей ладони и уходит в коридор.

И снова болезненная тишина начинает пульсировать в ушах, висках. Ловлю обрывки фраз телефонного разговора Егора и Тимура. Они просто фиксируются мной, но смысл ускользает:

—Тимур, после свадьбы случилась трагедия…

— Я по голосу слышу, что ты хорошо отметил нашу с Ликой регистрацию, расскажу подробнее, когда протрезвеешь…

— Тимур, сейчас вообще не до шуток. Если это шутка, я тебя размажу по стене, друг.

— Там Лика на успокоительных сидит…

— Передай, что он засранец. Так и скажи: засранец. И что мы его любим тоже скажи. Всё, пока.

Голос Егора сорвался, будто …нет, глупости это, Егор не может, не умеет плакать. Точно не умеет?

Впервые забываю о своей боли и хочу как-то помочь, выхожу в коридор. Но Егор против:

— Сядь, Лика.

Голос глухой, сердце в сотый раз начинает ныть. Не могу представить, что ещё случилось. Тело покрывается холодным потом. Слушаю Егора. Каждое слово впитываю.

— После того как мы уехали в отель, Тимур и Алекс накидались горячительным на фуршете. Не знаю, как, но эти двое нашли общий язык, разговорились один на ломаном английском, другой на ломаном русском. Далее Алекс решил показать, как смешивают коктейли в его баре и вместо магазина они с Тимуром поехали в наш охотничий дом. Половину бутылки вина из кладовки деда они прикончили на месте, ещё одну взяли с собой. Про телефон, естественно, забыли. Видимо, у Алекса получились великолепные коктейли, потому что оба отрубились. Тимур только что проснулся с головной болью, Алекс до сих пор спит богатырским сном.

Я вроде и улавливаю смысл слов, но боюсь поверить. Это точно мне не кажется? Может, я брежу? Это слуховые галлюцинации спасают меня от боли? Щипаю себя за руки изо всех сил — больно, очень больно.

— П-повтори, — прошу Егора. — Я вроде бы поняла, но вдруг это мой больной бред. Повтори, пожалуйста, что сказал.

— Не могу, — шепчет Егор и прикрывает лицо ладонями.

Впервые в жизни я вижу, как Егор плачет…

Глава 53

Егор.

Доказать виновность Михаила не составило труда, жалко только, что по итогу он, скорее всего, так и не ответит за свои дела, а будет находиться на принудительном лечении. Тот факт, что Алекс живой, невредимый, все его страдания ограничились жутким похмельем и жизненным уроком осторожнее проводить время с шалопаем Тимуром, помог Лике справиться и с этой информацией, и с той грязью, которую вылил на неё Михаил.

Верно говорят, что гениальность и сумасшествие — две стороны одной медали. Михаил обладал огромным талантом в создании всяких микросхем, самодельных оружий. Не будь он ослеплен ненавистью к людям в целом, которых считал тупейшими созданиями, сосредоточься на своем развитии, мог бы сколотить состояние. Однако эта его мечта разбилась еще во время учебы в аспирантуре. Его руководитель достаточно долго терпел неуважение, несоблюдение правил учебы, но однажды между ними произошла стычка. Михаил думал, что профессор, как в прошлый, позапрошлый раз сам позвонит и пригласит на консультацию. Видимо, терпению ученого пришел конец, хотя сам Михаил объяснял это несколько иначе

— Я разработал проект микросхемы, написал статью о ее разработке, функциях, возможностях, а этот старый чудак просмотрел и остался доволен. Доволен! Еще бы, ведь поставил свою фамилию перед моим именем, руководитель хренов. Въехать в рай на чужом горбу — это мы любим, да? Естественно, я закатил скандал. Да, у гениев и творцов свои причуды, мы любим, чтобы нас обожали, уважали, ценили. Хочешь примазаться к моей разработке — пойми и терпи хотя бы. Так нет, вычеркнули из конкурса и статью, и разработку. Но я тогда такой скандал затеял, старика чуть инсульт не хватил.

После того случая Михаил порвал с наукой раз и навсегда и Мрешил обогатиться, открыв собственный бизнес. Чипы памяти, микроконтроллеры, микропроцессоры — в воображении Михаила он уже был богом в этом бизнесе. Не хватало малого — денег. И вот тогда он вспомнил про второго мужа своей матери.

— Пытался надавить на родственные чувства — а Игнат болт положил на мою пафосную речь, пришел второй раз — с угрозами оповестить весь мир информацией о его сумасшедшей жене — мой матери, но эта сука только кивнула, как два охранника выставили меня вон, да ещё пообещали, что в следующий раз так легко не отделаюсь. Неделю психовал, запил, успокоился, пришел через месяц с проектом бизнеса, пообещал ему целых 20 процентов прибыли, мне посмеялись в лицо. Мне! в лицо! ржали как кони! Тогда и пришла идея действовать через дочь. И тут я сначала вроде бы дал маху: у них такие отношения были — через Лику у Игната разве что на мороженое деньги попросить было реально. На всякий случай я продолжил общение с Ликой, такое, поверхностное, и, к моему счастью, мои усилия оправдались: неожиданно отец Лики умер, а обобрать наследство у этой мыши казалось проще простого. Кто ж знал, что у кого-то имеются такие серьезные терки с Сарматовыми, что сотворят её двойника.

Я не особо хотел, чтобы Лика выслушивала всю эту грязь. Но она будто выключила все эмоции, вместо лица — гипсовая маска, и невозможно прочесть ее мысли и чувства, разве что глаза о чём-то сообщают.

— Не могу поверить, что он болен, — зло шепчет Лика мне. — Смотри, как хорошо изъясняется, не всякий здоровый может такую речь проговорить. А про мозги, благодаря которым мог кандидатскую защитить, вообще молчу.

— Не все заболевания проявляются ярко. Болезнь может протекать вспышками. В любом случае, дополнительная экспертиза будет. А если обнаружится положительная динамика в течение болезни, после больнички переведут прямо на нары, — отвечаю ей.

Тяжелее всего было слушать про Свету. Вот где сомнения в психическом здоровье Михаила развеялись на ветру. В момент преступления он видел перед собой Лику, даже сейчас, когда четко было пояснено, что погибла ни в чем не повинная девушка, он продолжал говорить так, будто убивал Лику.

—Это вы отняли у меня мать, ты и твой отец Игнат, — то ли кричал, то ли рычал он в зале суда. — Она была моей, она любила меня, спать укладывала, песни пела, если я расшибал коленки, дула на ранку и лечила. А потом поехала в город и встретила этого Игната. Зрелого, богатого, сильного. Скрыла, что у неё есть ребенок, отправила меня бабушке и стала жить припеваючи. Приезжала раз в полгода, денег и подарков привозила. А потом приехала с животом и сказала, что там живет моя сестрёнка. Я плакал, умолял её сделать так, чтобы сестрёнки не было, чтобы вместо неё она забрала с собой меня, клялся быть самым послушным ребенком на свете. Как же я ненавидел тебя уже в этот момент! Я стукнул мамин живот, кулаком, с той силой, которая у меня была. Вот тогда я получил знатную оплеуху, «это мой билет в райскую жизнь навсегда, а ты — мой позор, который только тянет ко дну» в сердцах сказала мама. Я возненавидел тебя вдвойне. Но что я мог сделать? Оплеуха оказалась ерундой по сравнению с тем, что мама перестала навещать нас с бабушкой, правда, деньги до поры до времени высылались регулярно. И тогда я поклялся, что когда-нибудь отниму у тебя всё, а тебя убью. Также какярезко умер для своей матери, так итыдолжна была умереть. Да, это была детская импульсивная клятва, которая потом даже забылась. Кто ж знал, что жизнь так повернётся? Я вспомнил о ней ровно в тот момент, когда ты увидела нож в моих руках и заорала от страха. А мне стало хорошо! Так хорошо, как может быть, когда исполняются детские мечты.

С беспокойством посмотрел на Лику. Она до сих пор была словно в маске. Не отпускаю её руку ни на секунду.

— Но за что? За что меня ненавидеть и желать смерти даже в тот момент, когда я ещё даже не родилась? Разве это не взрослые виноваты? Не мать, что бросила ребенка, виновата?

— Ты здесь точно не при чём, — стараюсь приобнять Лику. — Маленький ребенок — твой брат — испытал эмоции, с которыми не всякий взрослый справится. Разве может психика ребенка позволить испытывать ненависть к матери? Конечно, нет, поэтому он мгновенно спроецировал свои чувства на тебя. А дальше подпитывал их, там уже ревность, зависть и прочие присоединились. Впрочем, возможно, тут и наследственность сыграла роль.

Лика узнала печальную судьбу матери — судьбу хрупкой женщины, которая решила, что богатый и влиятельный мужчина решит все её проблемы. О наличии сына у первой жены Игнат Родионович узнал достаточно поздно, когда мальчику было уже около четырнадцати лет, а его мама Милена уже проходила лечение у психиатра. Женщина не смогла простить себе успешную обеспеченную жизнь, воспоминания и мальчике время от времени терзали ее, она начала прикладываться к бутылке, обвиняла во всем Игната, но именно ему претензии предъявлять боялась. В конце концов, нашла утешение в объятиях шофера, а когда муж узнал об этом и застукал в одном из отелей в самый пикантный момент, ее нервы окончательно сдали. После того, как Игнат Родионович увидел ее в невменяемом состоянии с запуганной маленькой Ликой, которую мать убеждала, что от отца надо бежать, Милена Сарматова была помещена в клинику неврозов.

Ликины переживания о наследственности я старался искоренить сразу же:

— Ты — не твоя мать, у вас совершенно разные судьбы. Во-первых, она слишком крупные сделки совершала со своей совестью, а себя предавать безнаказанно не получится ни у кого; во-вторых, ты осталась сильной Ликой и после тех двоих ублюдков, и после подвала Новикова, и после напряженных дней в лесном домике. С тобой всё хорошо. Поверь, я работал с разными людьми и могу судить о человек по его поступкам в критической ситуации. Просто поверь, хорошо?

С садистским наслаждением Михаил рассказывал, как он убивал Свету, точнее, для него она была Ликой. Как она умоляла оставить в живых,

— У тебя будут лучшие врачи, Михаил. Я не пожалею денег на твое лечение. Но только для того, чтобы через год тебе перевели в колонию строгого режима, и ты уже здоровыми мозгами думал о том, что сам разрушил свое будущее блестящего ученого, заботливого отца. Чтобы жалел и каялся, но ничего не мог изменить. Как видишь, я тоже в некоторой степени жестокая.

Мы вышли из здания суда.

— Всё закончилось, — неловко улыбнулась Лика. — Егор, пожалуйста, позаботься о том, чтобы из компании отца перечислили деньги матери Светланы. Пусть под видом помощи из института, где она училась или как-то по-другому. И близняшкам, Захару и Назару, наверное, тоже надо как-то помочь.

Мы сидели на скамейке возле ближайшего дома. Лето уже подходило к концу. Солнце ещё щедро посылало лучи, но самые первые желто-красные листочки на деревьях напоминали: осень уже взяла власть в свои руки, наступало время собирать урожай, время отвечать за всё, что ты делал весной и летом. Громко каркнула ворона, и её сородичи ответили тем же, предупредив: нынче осень суровая, но справедливая, отвечать придётся каждому.

Эпилог с хэппи эндом?

(от имени Егора)

Суд над Новиковым, помещение Михаила в специализированное лечебное учреждение с особым надзором позади. Надо ли говорить о том, что каждое из этих событий изрядно потрепало нам нервы. Каждый из них был по-своему опасен, имел особенные ресурсы, способные пробудить страх, тем более у маленькой Лики. У первого на руках были деньги и связи, это достаточно мощный противник со справедливостью. К счастью, кое-какие связи имелись и у меня, к тому же выяснилось, что Новиков перешел дорогу и некоторым людям в погонах. В итоге ему вменили и насильственное удержание людей в том проклятом подвале, и незаконный сбыт огнестрельного оружия, так что Валерий Степанович на более чем десять лет переехал из своего роскошного дома в места не столь роскошные. Главное на чем настоял я: к Новикову ни при каких обстоятельствах не должно применяться условно-досрочное освобождение.

Второй пугал Лику своим до ненормального холодным умом. Но я собирался состоять в постоянной связи с докторами из лечебницы хотя бы для того, что моя жена была уверена: побег Михаила невозможен, он находится там, где и должен находиться.

Наступило, наконец-то, то самое будущее, о котором Лика совсем недавно плакала, говоря, что его нет. И жили мы с Ликой долго и счастливо, забыв, что брак фиктивный, построенный на расчете, что ещё каких-то 10 месяцев и его уже можно будет аннулировать без никаких потерь для Лики. Главное другое: для нас он давно стал настоящим.

Я каждое утро приносил Лике кофе в постель, ее любимые пионы щедро раздаривались мной по поводу и без, а по ночам спальная комната огромного особняка наполнялась особой музыкой — срывающимися с губ стонами, криками наслаждения.

Вот так должна была, наверное, закончится наша с Ликой история.

На деле же было все не так. Какое кофе в постель! Какие стоны!

В Лике как будто что-то треснуло, сломалась какая-то важная деталь.

В какой-то момент она даже хотела всё забыть и сбежать обратно в Лондон, и мне стоило огромных усилий убедить Лику, что это — не выход. Казалось, нет такой силы, которая смогла бы вытащить Лику из какого-то холодного оцепенения. Она не льнула в мои объятия, как делала совсем недавно, когда было зябко и страшно; стоило взять её ладони в свои, тут же высвобождала их, иногда молча, иногда нелепо извиняясь. Я понимал: ей нужно спокойствие, нежная, маленькая Лика за это лето была перенасыщена эмоциями, яркими, болезненными, часто негативными и теперь подсознательно просто отказывалась чувствовать что бы то ни было, даже хорошее.

Стараясь не особо давить на неё, я тоже больше времени уделял работе. Не то, чтобы в компании Игната Родионовича и в моем охранном агентстве её было навалом. Но определенного внимания требовали оба.

В остальном наша жизнь с Ликой напоминала семейную жизнь давно знающих друг друга мужа и жены. Мы завтракали вместе, вместе ужинали, вместе ходили за покупками, Лика старательно вникала в дела отца, но спали мы всегда в разных постелях. Попытки устроить романтический ужин, будто бы нечаянно поцеловать во время просмотра романтического фильма, цветы охапками, предложения провести несколько дней вместе на море — всё было зря. Навязчивые сны с образом полуобнаженной Лики, манящей, дразнящей, убегающей стали привычными. После таких снов я либо запирался в ванной и яростно надрачивал, как подросток, либо целый день ходил как с цепи сорванный.

Помог случай.

Однажды Лика как-то несмело подошла и спросила, много ли дел на работе, как вообще дела. Не то, чтобы она раньше это не спрашивала, но в этот раз было прямо очевидно, что вопросы — повод завязать разговор.

— Да, Лика? Можешь прямо сказать, что ты от меня хочешь? — спросил я не очень вежливо: это был один из дней, когда хотелось рвать и метать: всю ночь она мне снилась в красном нижнем белье, а теперь стояла и кусала губы, пытаясь что-то до меня донести. Если б она знала, как меня сводят с ума эти губы, как мне самому хотелось их терзать и покусывать, держалась подальше.

— Алекс приглашает в конце июня на свое день рождения, заодно хочет познакомить с Элис.

— Элис? У Алекса серьезные отношения?

— М-да, не совсем как у обычных пар. Но вроде все серьезно… Если хочешь, можем поехать…

Приятно, что Лика не ставит меня перед фактом, что едет в Лондон, приятно, что приглашены мы оба. Я знаю, что по закону подлости, именно последняя неделя июня забита делами, но отвечаю:

— Конечно, поедем.

Потому что если завтра Лика подойдет и скажет, что хочет вместе со мной полететь в космос, я тоже скажу: «Конечно, полетим».

Потому что если я только замечу, что она более трепетно держит мою руку, позволяет крепче обнимать и уж тем более если смогу сорвать с нее второй горячий поцелуй, сделаю всё, чтобы она забыла цель нашего брака, потом что моя цель уже давно другая — любить Лику и делать ее счастливой.

Эпилог с хэппи эндом!

(от имени Лики)

Я привыкла к своему родному городку, но и Лондон не разлюбила. Прогулки по знакомым местам расслабляют,

…Элис была не только бесконечно милая, но и идеальная нижняя для Алекса. Все ее движения будто были подчинены Алексу, казалось, она появилась на этот свет только с одной целью — угодить Алексу. Стоило Элис на секунду где-то задержаться, строгий взгляд Алекса находил её и она тут же оказывалась рядом, красная от смущения и чего-то ещё, того, что я никогда не смогу понять. Элис мило краснела, смущалась, терялась, но Алекс был рядом, в случае чего он тут же протягивал ей ладонь, незаметно для других, но так тепло и нежно. Кажется, так делал Егор недавно или это было всегда?

Но главное оказалось впереди. Элис постелила нам с Егором в одной комнате.

Я подошла к ней уточнить, есть ли место еще в какой-либо из комнат либо в комнате с двумя кроватями, на что получила ожидаемый ответ:

— Алекс настоял, чтобы я постелила вам на одной кровати… Ты же знаешь, если будет иначе, он накажет не тебя, а меня…

Ну да, Алекс знал, куда надавить, чтобы я сделала так, как он хочет. А хочет он, чтобы мы были счастливы с Егором. И когда после уютного вечера Егор с довольной улыбкой лег рядом со мной и притянул меня к себе, я кокетливо заявила, что всё это только ради Элис.

— Ты сейчас так плотоядно смотришь, будто хочешь облизать меня, Лика. Это же тоже ради Элис, да?

Не думала, что это так заметно. Но в последнее время мысли о том поцелуе время от времени, да что там, постоянно посещали меня. Но как же было стыдно в этом признаться!

— Тебе кажется, потому что сам только про это думаешь! — выпалила на одном дыхании.

Егор навис надо мной, невероятная мужская энергетика действительно возбуждала, приковывала к кровати, заставляя лежать под ним, подчиняться ему. Тело плавилось и чего-то требовало.

— Какая дерзкая! А может, мне взять ремень, а потом пожалеть тебя, Лика? Может, такой способ только и работает с тобой, а?

— Оставь свою жалость для себя, понял? Мне она не нужна, — шепчу я, хотя препираться совсем не хочется, хочется, чтобы он придавил бы уже своим телом, потрогал, погладил, прямо до зуда хочется этого.

— Знаю. Прекрасно знаю, что тебе надо, Лика, твоё тело кричит об этом, а ты мучаешь и себя, и меня.

Егор накрывает губами мои губы, хочется плакать от облегчения, но тут же забываю про это желание, потому что тело начинает пылать огнем, сладким, терпким. И это Егор облизывает груди, кусает соски, заставляя кричать, извиваться. Тело будто вырывается из заточения, куда я сама себя поместила, оно уже не слушается меня. Я кричу, прося еще, потому что чего-то не хватает, самой капельки, и с очередным толчком Егора я понимаю, чего не хватало — ураган между ног невозможно удержать и я кончаю громко, выкрикивая его имя, шепча что-то бессвязное.

Мой первый в жизни оргазм.

Даже после столь мощной разрядки не могу отцепиться от Егора. Возвращают к реальности его слова:

— У нас скоро годовщина свадьбы. Но мы аннулируем ее. Начнем все сначала. Ничего фиктивного. Будет свадьба. Настоящая. Как ты захочешь.

— А почему ты не спрашиваешь меня, хочу ли я стать твоей женой? — шепчу из вредности, всего лишь из маленькой вредности.

— Уверен, что после столького воздержания, я не просто полил тебя своим семенем. Уверен, что скоро у нас появится малыш — умный и красивый мальчик, — уверенно заявляет Егор.

— Девочка. Появится девочка, — снова шепчу просто из вредности, какой-то нежной вредности.

— Будешь перечить, получишь двойняшек, — улыбается Егор. — Вроде у меня есть такое в наследственности.

Конечно, не перечу, хотя и против двойняшек ничего не имею. Улыбаюсь и уютно устраиваюсь около подмышек мужа. Моего настоящего мужа. А возможно, уже отца моих двойняшек или кого он там хотел…