Опасный пациент

Глава 1

Владислав

— Антон, я на работе, не могу говорить, — её голос звучит нервно, с нотками усталости и страха.

— Я правда на работе, где мне ещё быть? У меня смена, я вчера говорила, — теперь её голос дрожит, словно она собралась заплакать.

— Антон, твои подозрения не обоснованы, прекрати! — требует она уже громче, срываясь.

— Я устала от этого, — переходит на шёпот, но всё равно громкий.

— Почему ты переворачиваешь мои слова? Я не от тебя устала, — раздражённо выдыхает она.

— Я устала от твоих каждодневных подозрений и глупой ревности! — обречённо выдыхает.

— Да нет… Нет… — уже всхлипывает. — Прости, я неправильно выразилась, — умоляюще произносит она.

— Я не могу включить камеру, я с пациентом, — в голосе снова проскальзывает раздражение.

— Антон, прекрати, пациент без сознания после сложной операции. Нет, не могу я его снять, это нарушение личных границ и конфиденциальности! Ты же должен понимать, как сотрудник органов. Если кто-то узнает, меня не просто уволят, меня засудят! Да какая разница, что он мужчина? Это просто пациент. Ему… — запинается, всхлипывая. — Семьдесят лет. Такой немощный дедушка. Всё, Антон, как только я выйду из палаты, наберу тебя по видеозвонку, чтобы ты убедился, что я правда на работе. Антон, хватит, пожалуйста, — снова умоляет она.

— Что ты хочешь на ужин? Я приготовлю тебе стейки. Как ты любишь. Да, я помню… Я просто устала на сменах, а не то, что ты думаешь… Антон, давай мы не будем обсуждать нашу интимную жизнь по телефону?.. Ладно, хорошо, я всё поняла, я не задержусь. До вечера.

Наконец-то долгожданная тишина. Девушка глубоко вздыхает.

— Я пролежал в коме тридцать три года? С какого хрена мне семьдесят? — мой собственный голос звучит так, будто я портовый грузчик с последней стадией туберкулёза. — Но спасибо за «немощного дедушку», — пытаюсь иронизировать, но выходит плохо. Чувствую себя действительно не на тридцать семь, а как немощный старик.

— Владислав Сергеевич, вы пришли в себя? — голос девушки меняется на серьёзный и собранный. Она берёт меня за руку и мягко сжимает мою ладонь. Открываю глаза, но ни черта не вижу. Пелена перед глазами, яркий дневной свет режет. Морщусь. Тело ватное, я почти его не чувствую. Только женскую тёплую нежную руку. Пытаюсь пошевелить пальцами, поглаживая её ладонь. Кожа бархатная и пахнет ирисом.

Откуда, на хрен, ирис?

Я ещё не пришёл в себя?

У меня глюки после наркоза?

— Сожмите мою руку сильнее, — просит женский, сейчас довольно приятный, льющийся голос. Сжимаю. — Хорошо. Можете сильнее?

Могу? Сжимаю сильнее.

— О-о-о, всё, — мелодично усмехается женский голос. — Сила есть, значит, всё будет хорошо, — обещает мне голос.

Снова открываю глаза, не отпуская женской руки. Она словно мой проводник в этой реальности, доказательство, что я вообще живой. Фокусирую взгляд. Но чёртов солнечный свет снова раздражает глаза.

— Задерни шторы! — нервно прошу я.

— Да, конечно, сейчас, — меня покидает её рука, и это раздражает ещё больше, чем свет. — Не волнуйтесь, такая реакция на свет нормальная, скоро всё пройдёт, — успокаивающе тараторит девушка.

— Говори тише и не так быстро, — наконец, могу нормально открыть глаза и сфокусироваться на ней.

Молодая шатенка, до тридцати лет. Волосы собраны в строгую причёску. «Ей не идёт», — зачем-то отмечает мой затуманенный мозг. Глаза карие, выразительные, глубокие, внимательно смотрят на меня, словно нас что-то связывает, и она переживает. Бред, меня явно ещё не отпустил наркоз. Я её не знаю. Если бы мы встречались, то я запомнил бы. Аккуратные брови, светлая кожа, такие выразительные черты лица. Губы полные, наверное, чувственные. Меня не отпускает наркоз, и мой мозг начинает хотеть попробовать эти губы. Не ласково и нежно, а смять их пальцами, размазать лёгкий блеск и сожрать.

Её взгляд спокойный и уверенный. Кажется, мне приснился тот бред, который она несла по телефону. Не может такая женщина мямлить и оправдываться.

— Я точно живой? — спрашиваю её, переводя взгляд на штатив с капельницей, которую девушка меняет. Оттуда отходит трубка, ведущая к игле в моей вене.

— Конечно, Владислав Сергеевич, сейчас подойдёт ваш врач и всё вам объяснит.

— А ты кто?

— Я ваша медсестра.

— Имя у тебя есть, моя медсестра? — раздражённо закрываю глаза, ибо изображение всё равно плывёт. Хочется полной темноты и тишины.

— Да, конечно. Меня зовут Эва Робертовна.

— Эва… — выдыхаю её имя. — Это сокращённо от Эвелина?

Не знаю, на кой хрен мне эта информация, кажется, я несу бред.

— Нет, это полное имя. Эва.

— Ясно, — бурчу я.

Мою медсестру не раздражает моя неприветливость. Сервис в этом заведении отличный. Узнать бы, когда я смогу покинуть больницу. И насколько со мной вообще всё плохо. Пока ни черта не чувствую. Пытаюсь поднять руку, чтобы проверить подвижность.

— Ой, не шевелитесь, — тёплые нежные руки снова сжимают мою ладонь. — У вас тут катетер, — поясняет Эва.

Эва…

Эва… Необычное имя.

Надеюсь, с моим мозгом всё в порядке. Иначе какого хрена меня заклинило на этом имени?

— Сколько я уже здесь отдыхаю? — хриплю. Пить жутко хочется, горло дерет, словно простыл.

— Вы поступили два дня назад. Операция шла семь часов, потом вы были в реанимации, и только сегодня утром вас перевели в палату, — поясняет мне Эва.

— Ох*еть…

Девушка прокашливается. Видимо, не переносит мат. Ну извини, красивая, других слов, чтобы выразить моё состояние, ещё не придумали.

— Воды дай, — прошу я.

— Вам сейчас нельзя пить. Но немного можно, — шепчет она, словно мы нарушаем закон.

Моя кровать начинает медленно подниматься в изголовье, приводя меня в полулежачее состояние. И вот тут я начинаю чувствовать тело, особенно часть ниже груди. Режущая боль пронзает. Морщусь, покрываясь испариной. Пиз*ец.

— Простите, — извиняется девушка. — Если сильно болит, не стесняйтесь, просите обезболивающее, — она протягивает мне стакан с трубочкой. — Только пару глотков, — шепчет Эва.

Пью, смотря ей в глаза. Там такая глубина… И отчего-то безысходность. На вид бодрая, а глаза уставшие.

Меня никогда не волновали судьбы других

— Всё, всё, — усмехается Эва, забирая у меня стакан.

Охрененное у меня положение, даже воды выпить сам не могу. Если это надолго, то легче вздёрнуться, чем так жить. Ненавижу беспомощность.

— Опустить кровать?

— Нет, — хрипло выдыхаю я, снова прикрывая глаза. Чувствую, как на мой лоб ложится что-то влажное. Открываю глаза, наблюдая, как медсестра протирает моё лицо. — С кем ты разговаривала по телефону?

Что за херню они мне тут колют? Говорю то, что не хочу, интересуюсь тем, что меня не должно волновать.

— Простите, этого больше не повторится, — выпрямляется она.

— Я не просил извиняться за разговор. Я задал чёткий вопрос. Отвечай.

И даже сейчас она мне улыбается. Хотя должна послать на хрен.

— Добрый день, Владислав Сергеевич, — в палату не вовремя заходит мужчина лет пятидесяти, в белом халате. Видимо, мой доктор. — Рад видеть вас в сознании. Как самочувствие?

— Как будто в меня выпустили автоматную очередь, — зло иронизирую. — Я умер, но воскрес.

— И вы недалеки от правды. Вам крупно повезло. Видимо, у вас сильные ангелы-хранители, — сообщает мне доктор.

— Странно слышать об ангелах от врачей, — ухмыляюсь через силу.

Наблюдаю, как Эва молча выходит из палаты. И фигура у неё тоже ничего. Особенно в этом белоснежном халатике, сшитом по фигуре. Особенно задница, так и просится, чтобы её шлёпнули. Что я в ближайшее время и сделаю, если вообще смогу поднять руку.

— Меня зовут Евгений Михайлович, — представляется доктор, нависая надо мной.

— Ну давайте, Евгений Михайлович, внимательно слушаю ваши прогнозы, насколько со мной всё плохо.

— Ну, жить будете. При ваших ранениях это уже отличные новости.

Конечно, буду. Надо ещё отправить на тот свет тех, кто хотел меня туда проводить.

Глава 2

Эва

— Добрый вечер, Эва.

Замираю на пути. Мне перерезает дорогу высокий внушительный мужчина, выходящий из тонированного внедорожника. Лицо знакомое, кажется, я его уже сегодня мельком видела, выходящим из кабинета заведующего отделением.

— Добрый, — киваю я, инстинктивно отступая назад. Аура у мужчины тяжёлая. Грубые черты лица, высокомерный взгляд. И то, что он называет меня по имени, не добавляет уверенности. Мы явно не знакомились.

— Меня зовут Демьян Адамов. Я брат Греха.

— Кого? — прокашливаюсь я.

— Простите, Греховцева Владислава.

Брат? Почему тогда фамилии разные? Но озвучить свой вопрос не решаюсь.

— Мне нужно, чтобы вы оказали нам небольшую услугу.

Вроде бы просит о помощи, но давит взглядом. Пока я соображаю, что ему от меня нужно, мужчина прикуривает сигарету, внимательно меня рассматривая.

— Простите, но я…

— Эва, это не то, что вы подумали, — холодно усмехается он, выдыхая густой дым.

А что я подумала?

— Мне всего лишь нужно, чтобы вы оказали особое внимание и уход своему пациенту. Конечно, не за «спасибо». Ещё одна заработная плата на ваш счёт, прямо сейчас.

— Не стоит. Клиника у нас платная, и услуга входит в прайс. Уход и всё необходимое и так будут предоставлены вашему брату, — нервно улыбаюсь я, сжимая ручки сумки.

— Эва… — снова выдыхает он дым сигареты. — Помимо должного ухода, от вас требуется особое внимание. Поговорите с ним на отстранённые темы, отвлеките, поухаживайте не как медсестра, а как, скажем… женщина.

— Что? Что вы имеете в виду? — широко раскрываю глаза от возмущения. Такого рода услуг от меня ещё никто не требовал.

Они что, перепутали больницу с борделем?

— Остановите поток крамольных мыслей, Эва, — иронично усмехается мужчина. — Всё в рамках приличия и вашей компетенции. Просто я прошу не стандартный уход, а чуть больше внимания.

— Хорошо, но платить за это не нужно, — киваю я.

Лишние деньги, о которых не будет знать муж и которые он не сможет проконтролировать, мне, конечно, не помешают. Но когда тебя просят об услуге и так щедро платят, возникает ощущение, что совершаешь что-то противозаконное или непристойное. Ни того, ни другого я делать не хочу.

— Любая услуга должна быть простимулирована деньгами, — заявляет он, одновременно что-то листая в телефоне. — Моя благодарность уже на вашем счету. Хорошего вечера, — говорит он и садится в машину.

Пока огромный тонированный внедорожник удаляется, я быстро проверяю свой счёт и нахожу там перевод от некого Адамова.

Поражает меня не сумма, а то, что, помимо имени, я не сообщала этому мужчине своих реквизитов.

Глубоко дышу, застёгивая пальто. Бывало, что родственники пациентов просили особого ухода, но ещё никто не платил мне за это отдельно. Лечение в нашей клинике и без того стоит недёшево. Все наши пациенты не простые смертные и могут позволить себе оплачивать лечение стоимостью в мою годовую зарплату.

Взгляд цепляется за время на телефоне, и я бегу к остановке. Если пропущу автобус и задержусь, начнётся допрос от Антона. А я морально устала от его неадеквата в последнее время, и провоцировать мужа ещё больше – себе дороже.

Дальше всё как всегда: час пик, переполненный автобус, кто-то толкает меня локтем в бок и наступает на ногу.

Выскакиваю из автобуса, забегаю в магазин, покупаю продукты к ужину, потом в аптеку за лекарствами для Маргариты Альбертовны и домой. Лифт не работает уже неделю, и я поднимаюсь на пятый этаж вместе с соседкой, которая ругает коммунальщиков на чём свет стоит.

Открываю дверь, бросаю пакеты с продуктами на пол, руки уже отваливаются. Облокачиваюсь на косяк, пытаясь отдышаться.

Стягиваю пальто, морщась от запаха корвалола, которым пропитана вся квартира. Я медицинский работник, и меня давно не должны смущать такие запахи, но хочется, чтобы дома пахло уютом. Снимаю обувь, подхватываю пакеты и иду на кухню.

Моя свекровь сидит в своём инвалидном кресле у окна и смотрит во двор.

— Добрый вечер, Маргарита Альбертовна, — выдыхаю я, принимаясь разбирать пакеты.

— Явилась, — бурчит женщина, разворачивая кресло в мою сторону.

Что ж, в общем-то, ничего нового. После того как у свекрови отказали ноги, она стала просто невыносима. Моя свекровь и раньше не была подарком, я никогда ей не нравилась. Терпела она меня только из-за сына, а сейчас, наверное, потому что я единственная, кто за ней ухаживает. Антон этим не занимается. Он вечно занят на работе. И потому что

Они все ей не нравились. Иногда мне кажется, что дело в том, что ей принципиально нужно меня доставать.

— Лекарства я купила, — высыпаю на стол коробочки из аптеки, принимаясь рассортировывать их по дням в таблетнице.

— Что это? Наш препарат? — женщина недовольно берёт упаковку таблеток от давления. — Я просила покупать только немецкие! — бурчит она, небрежно кидая упаковку обратно.

— Я уже объясняла, что немецкие давно сняты с производства. Наш препарат ничем не хуже.

— Мне лучше знать, хуже он или лучше, — фыркает она.

Сжимаю губы, чтобы не спорить и не усиливать головную боль. Я так набегалась сегодня на работе, что ноги гудят и стреляет в висках. Хочется упасть на диван и лениво листать каналы, пока не усну. Сил нет ни на что. Но, к сожалению, это только мечты. На работе я отдыхаю больше, чем дома.

Дел куча: бельё не стирано, ужин не готов, на столе гора грязной посуды, мусор валяется не в ведре, где ему положено быть, а рядом со шкафом.

Я всё понимаю: лишиться подвижности – тяжело. Многое недоступно моей свекрови. Но элементарно поставить тарелку в раковину, до которой она дотягивается, или выкинуть мусор в ведро – это несложно. Тем более кресло у неё не простое, а электрическое. В нём куча функций, о которых простые инвалиды даже не мечтают.

Иногда мне кажется, что Маргарита Альбертовна делает это всё специально. Чтобы… Не знаю, для чего. Наверное, чтобы усложнить мне жизнь в отместку за то, что я вышла замуж за её любимого сына.

— Ну что встала? Готовь ужин, Антоша скоро голодный придёт! — приказывает мне свекровь и уезжает в гостиную, включая свой турецкий сериал на полную громкость, отчего моя головная боль усиливается.

Прикрываю глаза, глубоко дышу, отсчитывая до десяти, чтобы не закричать во всё горло о том, как я устала. Смертельно. И не только физически.

Быстро переодеваюсь в домашнее платье, начинаю разгребать бардак, оставленный Маргаритой Альбертовной. Потом готовлю стейки, обещанные Антону, и овощи на пару для свекрови.

Когда очередной Керем из сериала признаётся в вечной любви Лейле, мои уши пухнут. Иду в гостиную и демонстративно убавляю звук.

— Что ты делаешь? Отдай пульт! Я ничего не слышу! — возмущается свекровь и требовательно тянет руку.

— Мне кажется, это слышит весь дом, — закатываю глаза, отдавая ей пульт. — В конце концов, давайте я подключу вам наушники?

— От наушников у меня звенит в ушах! — снова демонстративно прибавляет звук и подъезжает к столу, начиная тасовать свои колдовские карты.

Маргарита Альбертовна у нас прикинулась гадалкой и, даже сидя дома в инвалидном кресле, умудряется пудрить людям мозги за определённую плату. Я отчаянно не понимаю, почему ей верят её клиенты. Она несёт такую ересь. Только деньги за шарлатанство получает она, а мою полы в квартире после её клиентов я.

В прихожей хлопает дверь.

— Антоша пришёл, иди встречай мужа! — отсылает меня свекровь, раскладывая свои страшные карты и надевая очки.

Делаю глубокий вдох, пытаясь придать лицу хотя бы подобие радости от возвращения мужа.

Я не рада. Давно не рада. Самые лучшие дни в моей жизни сейчас – когда Антон уезжает в командировки. И мне давно не стыдно за эту «нерадость».

Глава 3

Эва

— Доброе утро, Владислав Сергеевич, — захожу в палату к своему пациенту.

Даже не представляю, что должно входить в этот «особый» уход, когда у нас и так всегда доброжелательный персонал и полный сервис. Но я натягиваю улыбку.

Мужчина не отвечает, продолжая смотреть новости на плазме напротив кровати. Тяжело с ним будет. Но я понимаю, посттравматический синдром – дело такое. Операция была нелёгкая, и могу представить, как он себя чувствует. Да и девочки шепчутся, что мужчину ранили далеко не случайно и что у нас лежит бандит. Я, конечно, слабо в это верю. Ну какой бандит? Мы давно не в девяностых. Даже Антон, как майор полиции, говорит, что сейчас «разборки» происходят на другом уровне. И легче организовать врагу самоубийство или несчастный случай.

— Как вы себя чувствуете? — поправляю подушку и одеяло. — Что-нибудь нужно?

— Да. Окно открой, — холодно велит он.

— Если вам жарко, я могу настроить климат-контроль.

Беру пульт, начиная настраивать систему.

— Я сказал, открой окно. Мне нужен воздух, — хрипло повторяет он.

Его брат просил относиться к нему по-человечески, как к родному. А как вести беседу, если он, так же, как и Адамов, смотрит на меня свысока, воспринимая, как обслуживающий персонал? После наркоза этот мужчина был куда приятнее. Радует, что он пришёл в себя, но, когда он спал, то нравился мне больше.

— Владислав Сергеевич, на улице зима.

— Очень интересная информация, — скептически произносит он.

— Я имею в виду, что там холодно, и вам сейчас не следует простужаться, чтобы не подвергать иммунитет дополнительным испытаниям. У нас хороший климат-контроль, — продолжаю настаивать.

— Если я прошу открыть окно, значит, надо открыть окно! Не нужно делать того, чего не прошу. Или открывай, или пошла вон! — рычит он на меня.

Распахиваю глаза, начиная задыхаться от такого хамства. Мне не привыкать к хамству и тиранам, но хотелось верить, что таких мало.

— Хорошо, — так же холодно отзываюсь и открываю чёртово окно, в которое сразу врывается морозный воздух. — Сейчас вам принесут завтрак, — стараюсь говорить мягче. Кажется, я начала понимать, за что мне предложили доплату. Бесплатно этого пациента выдержать нельзя.

Мужчина откидывает одеяло, под которым на нём лишь белая футболка и трусы, и начинает медленно спускать ноги на пол.

— Что вы делаете? — подлетаю к нему, пытаясь остановить. — Вам нельзя пока вставать.

— Мне нужно в сортир.

— Я подам вам утку.

— Уйди! — брезгливо рычит мужчина и шипит от боли, когда поднимается на ноги. Его немного пошатывает.

— Давайте я тогда вам помогу.

Подхватываю его под руку.

— Держитесь за меня и не делайте резких движений. Медленно идём.

— Эва… — раздражённо выдыхает он. — Тебе нравится, когда с тобой разговаривают матом?

— Нет, конечно.

— Тогда отпусти меня и отойди… —

Отпускаю этого невыносимого мужчину. Но всё равно иду за ним, страхуя на всякий случай.

— Хочешь увидеть мой член? — хрипит он, заходя в ванную.

— Нет. Но здесь везде кафель, и если вам станет плохо…

— Я сказал, скройся! — гаркает на меня и тут же морщится от напряжения.

Я всегда утверждала, что невыносимые больные мужчины – это миф. Но беру свои слова обратно. В моей практике, оказывается, таких еще не было.

Вылетаю из санузла, но на всякий случай оставляю дверь приоткрытой. Прислоняюсь к стене, жду.

«Особый уход»… Похоже, Адамов знает своего брата очень хорошо.

Слышу, как шумит вода в раковине, тяжёлое хриплое дыхание мужчины. Что-то глухо падает на плитку. Заглядываю, мужчина уронил флакон с мылом.

Пациент медленно выходит и тут же наваливается на меня всем телом, упираясь одной рукой в стену возле моей головы, шумно выдыхает.

— Не переживайте, я всё уберу. Давайте помогу вам лечь, глупо отказываться от помощи в больнице. Это моя работа, — пытаюсь мягко улыбнуться.

— Тихо! — выдыхает он.

А потом происходит то, чего я совсем не ожидаю. Мужчина ставит и другую руку на стену, заключая меня в свой плен, и утыкается лицом в мою шею. На инстинктах пытаюсь отодвинуться, но выходит так, что задираю голову, обнажая шею ещё больше.

— Не дёргайся, — его горячее дыхание обжигает кожу. Замираю, не понимая, что происходит.

— Вам плохо? Голова кружится? — шепчу я.

— И рот закрой тоже, — рычит он, касаясь губами моей шеи.

А я считаю его хриплые вдохи и выдохи. По коже бегут мурашки. В голове полный хаос. Я не могу его оттолкнуть, ибо он слаб и болен. Не могу дать пощёчину, поскольку он мой пациент. И не могу найти логичное объяснение, зачем он это делает.

— Почему от тебя пахнет ирисом? — неожиданно спрашивает он.

Его тело прижимается к моему сильнее. Я слишком интимно его чувствую, настолько, что спирает дыхание. Обхватываю его плечи, начиная аккуратно поглаживать, полагая, что это всё болевой шок.

— Ирисом? — не понимаю я.

— Да, от тебя пахнет долбаным ирисом! — злится он. — Почему?

— Это духи, наверное… — теряюсь. — Если вас раздражает этот запах, я могу не пользоваться.

— Я не сказал, что он меня раздражает, — отвечает мужчина, отталкивается от стены и заглядывает мне в глаза.

Сказал «не раздражает» раздражённым голосом.

Тяжёлый пациент.

Мужчина снова медленно идёт к кровати.

— Только попробуй мне помочь, — психует он, отталкивая мою руку.

— Поняла, — молча наблюдаю, как он ложится в кровать и глубоко вздыхает, прикрывая глаза. Всё-таки подхожу и прикрываю его одеялом. Не реагирует, не рычит – уже хорошо.

В палату стучит Светлана, которая разносит еду.

— Завтрак! — задорно объявляет она, вкатывая тележку.

Мужчина морщится от её звонкого голоса, но глаз не открывает. Прикладываю палец к губам. Светочка замолкает.

Выдвигаю специальный стол перед ним.

— Не хочу есть. Уберите, — холодно отзывается он.

— Надо поесть, Владислав Сергеевич, совсем немного. Вы должны окрепнуть. Потом я поставлю капельницу, станет легче, и вы поспите. Приподнять изголовье, чтобы вам было удобнее?

Мужчина кивает, сжимая челюсть. Он смотрит на тарелку с бульоном и отвар шиповника, как на что-то гадкое.

— Другой еды нет?

— Вам пока можно только это, — развожу руками, усмехаясь. — Но, если желудок примет, завтра обещаю что-то посущественнее.

Беру ложку.

— Ну ты меня ещё с ложечки покорми для полного счастья, — снова рычит на меня, отбирая ложку.

— Даже не собиралась. Я уже поняла, что вы мужчина самостоятельный и сильный, — сохраняю доброжелательность, хотя это дается все сложнее и сложнее.

— Свободна, — сухо отсылает он меня.

И я с удовольствием ухожу, оставляя этого вредного пациента одного. Выдыхаю в коридоре и иду к следующей пациентке. Нина Сергеевна более приветлива и уже завтра выписывается.

— Эва, тебя к телефону, — сообщает мне медсестра на посту, протягивая трубку.

— Кто?

— Муж, — недовольно морщится она.

— Муж? — нащупываю карман, где лежит мой телефон. Вынимаю его замечая десять пропущенных звонков и столько же сообщений. Я отключила звук, чтобы не отвлекаться и не раздражать пациентов.

Забираю трубку, смотря на Лену извиняющимся взглядом. Представляю, как Антон попросил позвать меня. У моего супруга напрочь отсутствуют чувство такта и элементарное уважение к людям. Он считает себя выше всех. Может, в силу профессии, но, скорее всего, потому что просто мудак.

— Да, Антон, — стараюсь говорить сдержанно.

— Ты совсем ох*ела! — агрессивно рычит он на меня так громко, что его слышит Лена, распахивая глаза.

— Извини, — шепчу ей, прикрывая трубку рукой, и отхожу подальше.

— Что молчишь? Где ты, мать твою, была, что не нашла минутки ответить мне?

— Я на работе, — выдыхаю, хотя он и так об этом знает.

— И что, бля? Я же нахожу на работе время позвонить тебе. С кем ты?

— С людьми, Антон. С пациентами, с коллегами.

Вообще-то, я давно выработала иммунитет к его агрессии. Но сегодня что-то накатывает. Глаза начинают слезиться, а голос дрожит. Меня душит его контроль, недоверие и вообще сам его голос. Я ненавижу этого ублюдка и, кажется, готова его убить. И это уже не аллегория. Порой думаю, что, только сидя в тюрьме за его убийство, я, наконец, выдохну. Последние годы не было и дня, когда бы я не была напряжена. От частых спазмов начались мигрени. Мне уже не помогают ни успокоительные, ни миорелаксанты. Иногда хочется попросить нашего анестезиолога вколоть мне наркоз, чтобы, наконец, расслабиться.

— Что-то ты слишком борзая стала. Я расхерачу твой е*аный телефон, если в следующий раз посмеешь не ответить, — психует он.

И нет, ничего особенного не случилось. Мой муж знает, что я на работе, и понимает, почему не ответила. Когда у него проблемы на службе, он звонит мне и выпускает пар таким образом. Ибо на вышестоящих матом не попрёшь. Я привыкла. Поэтому следующие несколько минут быстро моргаю, кусаю губу, чтобы не зарыдать, слушаю ту грязь, которую он на меня выливает, угрожая приковать меня дома, оставив без работы. Спорить и злить его ещё больше – себе дороже. Проходили уже.

Машинально потираю шрам на брови. Его почти не видно. Меня хорошо зашили, и бровист филигранно

— Ладно… — выдыхает Антон. — Проехали, — слышу, как он чиркает зажигалкой, прикуривая сигарету, остывая. — Ты во сколько сегодня заканчиваешь? — спрашивает, как ни в чём не бывало, словно только что не унижал меня. — Я заберу тебя. Нас пригласили на мероприятие.

Прикрываю глаза.

Мероприятие – это алкоголь и его быдловатые коллеги. Не хочу. Пьяный Антон в два раза хуже трезвого. Его агрессия и неадекват обостряются. Мне лучше сегодня вообще не появляться дома.

— Антоша, я не могу. У меня ночная смена, — лгу ему.

— В смысле, блять?! Я знаю твой график!

Да, он всё про меня знает. И не потому что я рассказываю, а потому что может это узнать.

— Так получилось. Марина заболела, заменить некем, меня попросили, и я уже согласилась.

— Согласилась она… А у меня не надо было спрашивать?

— Антон, пожалуйста, не злись. Ну зачем тебе я? Ты же знаешь, мне неприятны твои коллеги, они так на меня смотрят, что мне не по себе.

Давлю на главный триггер Антона. Потому что он считает меня роковой шлюхой, и все, кто на меня смотрят, по его мнению, хотят меня. Только в его больной фантазии, конечно.

— А ты бы меньше жопой крутила и не улыбалась бы всем подряд, — высказывает мне. Опять же озвучивая факты из своей больной головы. — Но ладно, работай. Я сам схожу. Утром сразу же домой!

— Хорошо, Антоша, спасибо. Хорошего тебе вечера, — быстро сбрасываю звонок, выдыхая.

— Разводилась бы ты с этим козлом, — кривит губы Лена, когда я отдаю ей телефон. — Не понимаю, что тебя с ним держит. Так любишь? — скептически смотрит на меня.

Да я его презираю, ненавижу и желаю ему самой жестокой смерти. Но…

— Ага, Лен, люблю. Безумно… — выдыхаю я и ухожу за капельницами для своего особого пациента.

Глава 4

Владислав

— Как тебе тут отдыхается, Грех? — ухмыляясь, интересуется Ад, проходя в палату. — Устраивает ли обслуживание этого чудного заведения?

— Всё включено, — иронизирую я. — Даже в туалет водят за ручку. Мечта, а не курорт.

— Рад, что тебе нравится, — брат садится в кресло возле стены, вынимая из кармана чёрные каменные чётки с крестом, с которыми, кажется, никогда не расстаётся. И нет, для него это не игрушка для понтов. Камни значат для него гораздо больше. А постоянное перебирание чёток – знак того, что он нервничает. Только это всегда выдаёт его состояние. Но такие особенности Демьяна знаем только мы с матерью. В остальном на его лице в любой непонятной ситуации полный пох*изм. — Долго отдыхать планируешь? — снова ухмыляется.

— Доктор говорит, минимум две недели. Но как только я смогу нормально стоять на ногах – выйду отсюда.

Чувствовать себя беспомощным овощем, для которого поход в сортир – непростая задача, откровенно раздражает. Но мысль о том, что там, за периметром клиники, меня ждут те, кто хотел отправить меня на тот свет, придаёт сил и стимула выйти отсюда быстрее.

— Не пыли. Отдыхай, сколько нужно. Без тебя мир не рухнет. Сидим тихо, тупим, делаем вид, что лохи и не понимаем, кто накормил тебя свинцом. Выжидаем время.

— Допустим. Но здесь я всё равно надолго не задержусь. Домой хочу. С детства ненавижу больницы. Что там по камерам? Меня уже показали в криминальных сводках? — пытаюсь иронизировать. А х*ли ещё делать.

— Конечно, ты звезда новостей. Но «Оскар» не дадут, как-то ты ненатурально упал мордой в грязь, — хрипло смеётся Демьян.

— Смешно. Так что там, наёмников взяли?

— А смысл? Заказчик уже через час спалил их в машине на трассе. Классика, — цокает брат. — Я бы сделал так же, — Ад начинает перебирать чётки быстрее. — А всё оттого, брат мой, что ты ни хрена не слышишь меня, — холодно бросает он. — Тебе обещали, что земля, которую ты отжал, станет тебе могилой? Но ты же, сука, бессмертный, да?

— Как видишь, да, — развожу руками, демонстрируя, что живой.

— А мне очень не нравится, когда в моего брата стреляют и когда он потом лежит в реанимации без шанса проснуться. И, главное, это не понравится нашей матери! — рычит на меня.

— Я надеюсь, она не знает? — прикрываю лицо рукой.

— Я пока делаю всё, чтобы она не узнала. Твоего лица в новостных каналах не видно, и имя не озвучивается.

— Спасибо, — выдыхаю.

У мамы уже был инфаркт после смерти отца, которого убили. Второго она может и не пережить.

— Так что лежи себе тихо и не дёргайся, отвлекись от мести, остынь. Мы сделаем всё тихо и не сейчас. Якушева убрать – не проблема. Но у него появились «покровители» посерьёзнее. Возможно, из нашего же окружения. Эта земля многим не даёт покоя. А ты её нагло увёл у всех из-под носа. С тобой же, мать твою, нельзя договориться, ты не умеешь вести диалог, — холодно выговаривает он.

Да, не умею. Я не дипломат, как Ад. У меня всё чётко, без хитрых ходов и вуалирования. Пришёл, увидел, победил. В моём случае – забрал то, что мне нужно. Всё. Я ни с кем не делюсь и не договариваюсь.

— Так что мы пока сидим тихо и делаем вид, что испугались. Нам нужно выиграть время. Уберём Якушева – найдутся другие претенденты.

Демьян поднимает на меня взгляд и давит, пытаясь остудить. Трудно, блять, оставаться спокойным, когда мог уже кормить червей по чьей-то воле и проглотить это дерьмо без ответки. Но окей, Ад прав. Я пока отдохну и восстановлюсь.

— Хорошо, я пока вне игры, — соглашаюсь.

Чётки Демьяна пропадают в его кармане. Это говорит о том, что самый напряжённый разговор позади. Он вспыльчивый псих, не меньше меня. А чётки в его руках – это своего рода терапия. Оберег. Только оберегают они не его, а его собеседника от вспышек гнева.

— Я простимулировал твою медсестру ухаживать за тобой лучше, — ухмыляется брат.

— То-то я думаю, чего она такая навязчивая. Ну, спасибо, что купил мне сиделку.

— Я купил тебе отвлечение, не благодари, — огрызается он. — Она же в твоём вкусе? —

— Иногда я тебя боюсь, — шучу. — Ты слишком хорошо меня знаешь.

— Бойся, — смеётся Демьян. — В общем, отдыхай и восстанавливайся. Я всё контролирую.

Брат встаёт, поправляя пиджак. На лице Демьяна снова маска полного спокойствия.

— Ад, не смей устранять этих тварей за моей спиной. Я хочу поучаствовать, — останавливаю его.

— Не учи дедушку кашлять, — усмехается брат. — Выздоравливай, Грех.

Уходит.

Откидываюсь на подушку, прикрываю глаза. Какие, на хрен, две недели? Я тут с ума сойду. Так себе санаторий. Не могу я просто так лежать, не участвуя ни в чём. Ещё максимум дней пять, и я отсюда выйду.

Простой разговор лишает меня сил и энергии. Засыпаю.

***

Моё время всегда летело быстро. И годы пролетают так, что порой меня заносит на поворотах. Я даже отдыхать предпочитаю активно: горы, гонки, прыжки с парашютом. А сейчас время тянется мучительно медленно. Полная беспомощность и безделье начинают раздражать с каждым часом всё больше и больше. Капельницы, уколы, врачи, белые стены, запах препаратов, за стенкой стоны какого-то нового пациента…

Хочется встать и уйти отсюда немедленно. Никогда не оставался там, где мне не нравится. Жизнь одна, и я предпочитаю жить её так, как мне удобно, а не потому что «надо».

Но без этой больницы, врачей и медсестёр моей жизни могло бы и не быть. Да, я почти овощ. Силы пока есть только дойти до сортира.

Лениво листаю каналы на телевизоре, не задерживаясь ни на чём, параллельно думая о том, как, сука, выпущу очередь в Якушева и всех его вышестоящих «друзей». И в больницу их после этого никто не отправит, только в морг. Нельзя прощать и подставлять вторую щёку. Врагов нужно сразу давить, или тебя задавят первым.

Меня отвлекает стук в дверь.

Ну что ещё, мать их?

На часах почти десять вечера, в меня, кажется, уже вкололи всё, что можно. В моей крови больше препаратов, чем самой крови.

— Да! — раздражённо отвечаю.

В палату неожиданно входит Эва. Насколько я знаю, она дневная медсестра. Да, я узнал. Зачем? Хороший вопрос. Наверное, потому что она первая, кого я увидел, когда осознал, что жив.

— Владислав Сергеевич, давайте измерим температуру и давление, — предлагает она.

— Зачем? Я прекрасно себя чувствую.

Лгу, конечно. Чувствую я себя хреново.

— Так положено, мы ведём журнал.

— Делай, раз положено, — выдыхаю я.

Хотя вчера вечером за этим же самым ко мне приходила другая медсестра, но я послал её на хрен. А Эву не посылаю. Мне её, оказывается, купили для отвлечения.

Смотрю, как женщина опускает журнал на столик рядом с креслом и идёт ко мне с тонометром. Действительно отвлекает. Демьян хорошо изучил мой вкус. Нет, я, конечно, не способен сейчас отвлечься по полной, но любоваться-то можно.

И вроде обычная женщина. Стройная, грудь «двоечка», ну, может, два с половиной максимум. Бёдра как бёдра, талия. Но есть в ней что-то такое, что меня цепляет. Даже сам себе внятно не могу объяснить, что? Ольга эффектнее, но она меня давно не заводит. Наелся. А эта…

Эва надевает на мою руку манжету тонометра, касаясь пальцами моего предплечья. Руки у неё холодные.

— Эва…

— Тихо, — шикает на меня.

Удивлённо вскидываю бровь.

Кто тебе, кареглазая, столько полномочий дал, чтобы меня затыкать?

— Нельзя разговаривать, когда измеряют давление, — уже мягко поясняет она.

Ладно, молчу, ухмыляясь.

— Сто двадцать пять на восемьдесят два. Почти как у космонавта, — улыбается она, записывая данные в журнал. Подносит ко мне электронный градусник. — И температура нормальная. Идёте на поправку, Владислав Сергеевич.

А я всё смотрю на неё и думаю о том, что под её белым халатом нет одежды, он надет на бельё. Никогда не фантазировал на тему медсестёр. Ролевые игры – для тех, у кого на баб не стоит просто так. А у меня с этим всё в порядке. А тут хочется потребовать, чтобы моя медсестра развлекала меня, медленно снимая этот халат. Могу, конечно, потребовать и приплатить за стриптиз.

Но смысл?

Что я с этим дальше сделаю?

Ничего. А просто так поднимать себе давление – стремно.

— Завтра у вас УЗИ с утра, перед завтраком. Не пейте, пожалуйста, до этого, — сообщает она мне, что-то читая в своём журнале. Такая деловая, профессиональная.

Скольжу по ней взглядом и только сейчас замечаю обручальное кольцо на её пальце.

Логично, что привлекательная женщина замужем. Ну замужем и замужем, может, даже у неё выводок детей имеется. Мне, в принципе, должно быть плевать. Мимо проходят тысячи замужних дам. Но почему-то её кольцо на пальце меня раздражает. Не идёт оно ей. И дешёвое какое-то, тонкое.

— Я всегда рядом, на посту. Поэтому в любое время ночи, если что-то нужно, нажимайте кнопочку, — указывает на кнопку вызова на стене рядом со мной. — Сейчас что-нибудь нужно? Может, обезболивающее? Вы сегодня не просили. Не стесняйтесь, вам пока показано, — усмехается.

— Нужно, — выдыхаю, выключая бесполезный для меня телевизор.

— Да, конечно, сейчас поставлю вам укол, — деятельно подхватывает свой журнал, собираясь убежать.

— Не обезболивающее, — останавливаю её. — Мне нужно, чтобы ты села в это кресло и расслабилась. Поговорим?

Глава 5

Эва

— О чём вы хотите поговорить? — сажусь в кресло, внимательно глядя на своего «особого» пациента. Он выглядит лучше, уже не такой бледный, тёмные круги под глазами стали меньше. И с этим мужчиной всё будет хорошо, если он долечится до конца и будет слушать врача. У всех, в конце концов, всё будет хорошо.

Кроме меня…

Да, сегодня я пессимистка. Не знаю, может, это зимняя депрессия, или гормоны, или… Можно сколько угодно искать причины меланхолии, но мой главный триггер от этого никуда не денется.

— О чём угодно, Эва, — он перешёл на «ты» сразу же, хотя мы не знакомы и не друзья. Задевает ли меня это? Скорее, нет. Есть вещи похуже, которые меня оскорбляют, но я их проживаю. — У тебя ночная смена, я так полагаю, ты свободна, — продолжает пациент. — Я выспался, кажется, на год вперёд, телевизор в принципе не воспринимаю и, кажется, скоро сойду с ума от вида вашего белого потолка, — мужчина заглядывает мне в глаза.

И вот, несмотря на всю его слабость и, казалось бы, немощность, в нём столько

Лена выведала у заведующего, что наш пациент после огнестрельного ранения – не простой смертный. Он владелец или акционер крупной компании. А где большие деньги, там большие проблемы и зажравшиеся мужики, возомнившие себя элитой.

— Понимаю, — киваю я. Мой голос ровный и спокойный. — Больница – не самое приятное место, даже если она платная. Воспринимайте это как этап в жизни. Как бы ни было плохо, всё когда-нибудь закончится, — пытаюсь улыбнуться, но выходит вымученно. Потому что так я говорю себе каждый божий день. Но ничего не заканчивается, и я верю в «хорошее завтра» всё меньше и меньше.

— Какой кофе ты предпочитаешь? — неожиданно спрашивает он. Это может показаться флиртом или приглашением выпить кофе. Но мы в клинике, а он на больничной койке. Поэтому мне понятна природа его вопроса.

— Зачем вам эта неинтересная информация? — устало усмехаюсь.

— Если я спрашиваю, значит, интересно, — холодно отрезает мужчина, скользя по мне своим глубоким серым взглядом.

— Ну, допустим, я не пью кофе.

— Так «допустим» или не пьёшь? — немного раздражённо спрашивает он.

— Не пью. Мне от него плохо.

— Чай?

— Чай пью, да.

Занимательный у нас диалог. Но если мужчине так легче переносить все тяготы больницы, то я не против. Мне всё-таки за это заплатили.

— Какой больше всего любишь?

— Допустим, чёрный с бергамотом.

— Эва… — устало выдыхает.

— Определённо, чёрный с бергамотом, — улыбаюсь я.

— Хорошо. Сладости любишь? Шоколад, конфеты, пирожные?

— Как и любая женщина, люблю.

Мне уже становится интересно, к чему ведёт такая беседа. Зачем ему эта информация? Даже мой муж за семь лет нашего брака ни разу не поинтересовался, какой чай я люблю.

— Что именно? — снова холодно спрашивает, потому что я не дала точного ответа.

— Люблю хороший тёмный шоколад.

Наблюдаю, как мужчина подносит к уху свой телефон.

— Фин, хороший чёрный чай с бергамотом, большой стакан и тёмный шоколад ручной работы. Прямо сейчас! — отдаёт кому-то приказным безапелляционным тоном, смотря мне в глаза, и бросает телефон на кровать.

— Спасибо, но не надо. Отмените заказ.

— Причина?

— Причин множество.

— Отказы не принимаются, Эва, — улыбается мне с вызовом.

— А вы из тех мужчин, которые предпочитают повелительную заботу?

— Интересная формулировка… Но да.

— Ясно, — разочарованно вздыхаю я, поворачивая голову к окну, за которым горит фонарь в больничном сквере.

Но мужчина этого не замечает или не хочет замечать.

— Сколько тебе лет? — задаёт следующий вопрос. Это уже смахивает на допрос. Но чем бы пациент ни тешился, лишь бы остался доволен. Да и коротать ночи на работе – откровенно утомительно. Задремать мне можно будет только после полуночи, и то ненадолго. Наш заведующий любит ночные проверки.

— Двадцать восемь, — отвечаю я.

И в моей голове против воли несутся мысли: если бы Антон узнал, что я общаюсь с пациентом мужского пола на отвлечённые темы, то устроил бы мне скандал, в очередной раз обозвав шлюхой. Такая логика у моего мужа, да. За годы брака с ним я научилась даже не смотреть в сторону мужчин при нём. Потому что любой взгляд и даже вежливая улыбка воспринимается как флирт. Паранойя Антона беспочвенна и сидит она в его голове, просто потому что он больной ублюдок. А сейчас я ловлю себя на мысли, что испытываю злорадное удовольствие от того, что это делаю.

— Почему ты просто медсестра? Нет амбиций?

— Нет… — выдыхаю я. Не объяснять же, что все амбиции во мне давно задавили.

— Почему ты мне врёшь, это же простой вопрос?

— С чего вы взяли, что я лгу? — выгибаю брови.

Я ведь не лгу. Я не сказала, что моих амбиций никогда не было. Их нет именно на данном этапе жизни.

— Прочитал в твоих глазах. Ну окей, ответ мне не требуется.

Замолкаем, потому что в палату стучат. Я резко встаю с кресла, хватая журнал, ведь в нашем отделении в данный момент нахожусь только я. Дверь открывается, и в палату проходит высокий здоровенный мужик в джинсах и чёрной водолазке, на которую накинут одноразовый халат. С удивлением смотрю, как он кивает мне в знак приветствия и ставит на столик возле кресла большой бумажный стакан чая и коробочку с шоколадом.

— Как вы сюда попали? — шокировано распахиваю глаза. Все посетители проходят через пост охраны, которая должна была позвонить мне. Мужчина не отвечает, а с каменным лицом смотрит на пациента.

— Фин, свободен, — отсылает его мужчина, и наш доставщик также молча уходит.

Не знаю, что меня больше поражает: то, что в отделение попал посторонний, или то, что он достал чай и шоколад в одиннадцатом часу ночи за десять минут, только по велению своего хозяина.

— Не переживай, это свои люди. Безопасные, — сообщает мне пациент.

— Ну да, это меняет дело, — иронично развожу я руками, находясь в шоке от дозволенности этих людей.

— Сядь и выдохни, — указывает мне на кресло.

Но я, не слушая его, выхожу в коридор и смотрю вслед удаляющемуся мужчине. Убедившись, что он ушёл, возвращаюсь в палату и опускаюсь в кресло.

— Пей чай, пока горячий, — это не просьба и не предложение, а очередной приказ. По его логике, если он достал мне этот чай и шоколад, то я должна их принять. А я не хочу больше ни от кого ничего принимать, если сама не просила, даже такие мелочи. Приняла уже один раз… До сих пор рассчитаться не могу. — Что не так? — словно читая мои мысли, спрашивает мужчина.

— Всё так, Владислав Сергеевич.

— Ты поменялась в лице. Что именно тебе не понравилось в моих словах? — настойчиво спрашивает он, продолжая на меня смотреть. Он вообще весь вечер не сводит с меня своих серых настойчивых глаз, словно изучает.

— Мне не нравятся повелительные ноты в голосе мужчин. Словно я вам что-то должна. Деньги, которые заплатил за уход ваш брат, я не потратила. И переведу их вам назад, потому что…

— Стоп! Тихо. При чём здесь благодарность за терпение моих психов? Этот

— Ясно… — выдыхаю.

Мужчины, добравшись до власти в любых её проявлениях, в конечном итоге становятся оборотнями, которые уже не умеют переключаться.

— Но чай и шоколад не будешь? — смягчается его тон, а губы выдают кривую усталую улыбку. — Тогда выброси! — теперь в его голосе провокация.

Выдыхаю. Ну, это, в конце концов, просто чай и шоколад. Ладно. Демонстративно открываю коробку, достаю конфету и откусываю кусочек.

— М-м-м, — прикрываю от удовольствия глаза. Давно не ела такого качественного и вкусного шоколада. Кажется, это было в прошлой жизни, когда Антон ещё носил маску нормального человека и ухаживал за мной.

— Рад, что тебе нравится, — улыбается пациент.

— Спасибо, — благодарю уже искренне, наслаждаясь тем, как шоколад тает на языке, на мгновение прогоняя всю горечь в моей жизни. — Конфеты прекрасны.

— Вижу, — он не сводит с меня глаз, что смущает и напрягает одновременно. — Теперь я понимаю, чем можно прорвать твою оборону, — шутит.

Я надеюсь, что шутит…

— Моя оборона… — делаю паузу, доедая конфету. — Она не против шоколада, а против того, что за ним стоит.

— И что же за ним стоит?

— Ожидания, обязательства, чувство долга с моей стороны, которое потом придётся оправдать. Пусть даже не вам, а самой себе, за то, что позволила эту маленькую слабость.

Мужчина молчит, наблюдая, как я запиваю шоколад очень вкусным чаем. Отвожу взгляд – слишком много этого мужчины в моём пространстве. Я совершаю очередную ошибку.

— Мне кажется, ты всё усложняешь, Эва. Шоколад – это просто шоколад.

— Для вас, может, да, пустяки. А в моём мире…

Хочется добавить «в моём нездоровом мире», но я сдерживаюсь.

— Что в твоём мире? — с интересом спрашивает он меня, но опять давящим голосом.

— В моём мире лучше ничего не принимать от мужчин, чтобы не было больно отдавать, — беру свой телефон, исправляя свою недавнюю ошибку. — Скажите свой номер телефона, — прошу я.

Мужчина хмыкает, не ожидая от меня такой просьбы. Но номер диктует, чисто из интереса. А я перевожу на его счёт деньги его брата и продолжаю пить чай.

Деньги мне нужны, но…

Телефон пациента звенит оповещением, он берёт его и видит возвращённый долг.

Мужчина закатывает глаза, холодно усмехаясь.

— Жёстко. Мир не всегда торгуется, Эва.

— Лукавите. Он всегда торгуется, — парирую я.

— И это верно, но не в случае слабой женщины и сильного мужчины, для которого это ничего не стоит. Деньги тебе вернутся, хотя бы как плата за мой отвратительный характер.

— Не смейте, иначе я обижусь на вас и разочаруюсь.

— Ты думаешь, мне есть дело до твоих обид и разочарований? — высокомерно спрашивает он.

— Уверена, что нет, — встаю с кресла, забираю журнал и тонометр. — Простите, Владислав Сергеевич, мне нужно работать, — сухо сообщаю и под его тяжёлым недовольным взглядом выхожу из палаты.

Меня отчего-то эмоционально расшатывает этот разговор и общество этого мужчины. Кажется, что ситуация в целом опасна для меня и повлечет за собой последствия.

Антон никогда не узнает об этом неформальном разговоре, о чае и шоколаде. Но моя нездоровая психика начинает испытывать чувство паники и вины в ожидании последствий.

***

Снега за ночь навалило столько, что я с трудом добираюсь до остановки. На дороге полная каша из грязи и снега, автобус буксует, но так и не выбирается из каши. Пассажиры, ругаясь, вываливаются на остановку в ожидании следующего автобуса. А это значит, что будет давка.

Не хочу. Я устала. Вызываю такси в приложении. Дремлю по дороге под монотонное радио в салоне. Как всегда, забегаю в магазин за продуктами, радую себя упаковкой эклеров с клубникой, съедаю один, пока поднимаюсь на свой этаж пешком, ибо лифт по-прежнему не работает.

Дом… Все мои коллеги хотят домой или дополнительный выходной. Я – никогда. Лучше бы сегодня отработать ещё и дневную смену. И я могла бы, Марина была бы рада ещё отдохнуть, но очередная смена не обрадует Антона, и начнутся допросы и подозрения.

Раздеваюсь в прихожей, замечая грязные ботинки Антона. А это значит, он дома. Что меня, естественно, не радует. Убираю ботинки мужа в сторону, прохожу в комнату, находя там Маргариту Альбертовну, которая пытается надеть на себя штаны, сидя на диване, и тихо ругается себе под нос.

У моей свекрови есть своя отдельная спальня, но она предпочитает ей не пользоваться, а только хранит там свои вещи. Она оккупировала гостиную. Здесь свекровь смотрит телевизор, принимает клиентов и тут же спит на диване, обосновывая это тем, что диван ниже по уровню и она может сама перебраться с кресла на него. Это неправда, её кровать точно такого же уровня, Антон о том позаботился. Мне уже даже не кажется, что это назло мне. Так и есть. Маргарита Альбертовна просто оккупировала всё, не оставляя мне личного пространства в доме, кроме кухни.

— Ну что встала, помоги, — раздражённо требует свекровь, шипя на меня.

Подхожу, помогаю ей натянуть чёртовы штаны, засовывая туда её парализованные ноги.

С удивлением замечаю тонус в мышцах. Может, это усталость, но мне на мгновение кажется, что она сама пошевелила ногой.

— Вы чувствуете? — поднимаю на свекровь глаза с удивлением и даже с радостью.

— Что? — делает вид, что не понимает.

— Вы только что пошевелили ногой! — массирую её мышцы. Ну есть же тонус.

— Не ори! Антоша спит, — шикает на меня. — Ничего я не чувствую. Тебе показалось.

— Да? — скептически поджимаю губы, не веря ей.

Приподнимаю свекровь, надрываясь, чтобы натянуть эти чёртовы штаны на её бёдра. Женщина набрала в весе из-за малоподвижного образа жизни. Каждое её переодевание и купание даётся мне всё сложнее и сложнее. Но я терплю, скрипя зубами. Натягиваю на неё носки. Дальше, слава богу, она одевается сама.

— Пересади меня в кресло, — требует.

— Только помогайте мне руками, я надорвусь, — злюсь от усталости.

— Да какая разница, всё равно бесплодная. Чего там беречь? — пренебрежительно фыркает.

И мне даже не обидно. Потому что я не бесплодна. С моей репродуктивной системой всё в полном порядке. Просто я пью противозачаточные таблетки, о

Поэтому я, пользуясь связями, купила поддельные заключения о своей «бесплодности» и показала их Антону. Тогда ещё наивно подумала, что он оставит меня в покое, такую «бесполезную». Но нет, я просчиталась… Не оставил, несмотря на то, что хочет сына.

Помогаю свекрови сесть в кресло, чувствуя, как нарастает головная боль. Это, скорее, психосоматика, ибо мои головные боли начинаются сразу, как только я вхожу в квартиру, и заканчиваются тогда, когда выхожу из неё.

— Я хочу рисовую кашу на завтрак, — сообщает мне свекровь. — А Антоше приготовь суп, он вчера выпил лишнего.

Кто бы сомневался, что Антоша выпьет лишнего. Он это любит. И я рада, что не разделила с ним этот момент.

Киваю и иду переодеваться.

На цыпочках прохожу в спальню, где спит муж. Стараюсь даже не дышать, чтобы не разбудить его.

Антон спит посередине кровати, раскинув руки и храпя, как боров. Даже не разделся, так и валяется в форме, только его китель на полу.

Ну конечно, зачем раздеваться?

У него же есть жена, которая всё очистит, отстирает и отгладит, как он любит.

Быстро беру со стула свой домашний халат в желании переодеться в ванной и уже почти выхожу из спальни…

— Минералки дай! — хрипло требует муж.

Оборачиваюсь. Он проснулся и смотрит на меня воспалёнными красными глазами. Сдерживаюсь, чтобы не поморщиться, ибо в спальне пахнет стойким перегаром. Киваю, убегая на кухню. Наливаю полный стакан минералки из холодильника и возвращаюсь к Антону, протягиваю ему стакан. Он берёт, жадно глотая воду.

— Ты куда? — останавливает меня, когда я снова хочу уйти.

— Мне надо переодеться и приготовить завтрак.

— И? А в чём, блять, проблема – переодеться здесь при муже? Хер ли ты по ваннам шкеришься? Есть что скрывать? — рычит он с грохотом, ставя стакан на тумбочку, отчего моя головная боль усиливается. — Переодевайся при мне.

Муж накидывает подушки к изголовью, принимая сидячее положение, и смотрит на меня.

Стискивая зубы, кидаю халат на стул и нервно снимаю с себя свитер и штаны.

Когда остаюсь в белье, быстро беру халат, чтобы скрыть своё тело от его сального взгляда.

— Дверь закрой и всё снимай, — гадко усмехается Антон, начиная расстёгивать ремень и ширинку.

Ну нет… Нет, нет, нет…

Внутри меня всё переворачивается и протестует.

Глава 6

Эва

Если не сопротивляться, не отказываться и не избегать секса с Антоном, то ничего сверхизвращённого он со мной не делает. Наоборот, надо старательно симулировать, как мне хорошо, быстрее подмахивать, тогда всё происходит очень быстро, и Антон меня не мучает. Я это прожила много раз и должна была привыкнуть, но всё равно каждый раз в самом конце меня срывает, и хочется истерично зарыдать. Я даже не хочу плакать, но моя психика срабатывает вопреки желанию.

Мне всегда больно, когда муж вторгается в моё тело, и не потому что он такой большой, а потому что я не возбуждена и не хочу. Мне всегда противно от его касаний, слюны, губ, рук, стонов, особенно от перегара, если Антон с похмелья. Но рыдать мне хочется не от того. К этому я привыкла. Меня накрывает, потому что каждый раз, пока меня трахает муж, в моей голове возникает мысль, что меня грязно насилуют. Но избежать насилия я никак не могу, а, наоборот, притворно закатываю глаза и стону, изображая экстаз.

Я научилась рыдать внутри себя, не выпуская слёз наружу. Потому что больше всего Антон не выносит моих слёз и истерик. Его не разжалобить слезами. Он сатанеет, когда я плачу, и начинает меня жестко ломать. Поэтому я не плачу, даже когда его нет рядом. Рефлекс, выработанный годами. Слёзы несут боль…

После исполнения супружеских обязанностей меня всегда накрывает депрессией и апатией.

— Слушай, вчера наши накрыли партию интересного товара, — куря прямо в постели, сообщает мне Антон, когда я поднимаюсь с кровати и надеваю халат. Сжимаю губы, не желая с ним разговаривать, но молчать нельзя.

— Интересного? — выдавливаю из себя заинтересованную улыбку, завязывая пояс халата. На самом деле продолжаю рыдать и биться в истерике изнутри.

— Да, — усмехается Антон. А меня тошнит от запаха перегара и от того, что его семя течёт по моим бёдрам. Мне срочно нужно в ванную. Но Антон всегда добрый после секса, и меньше всего мне хочется портить ему настроение. — Игрушки для пое*ушек из Китая, — ржёт он.

— Для чего? — закашливаюсь.

— Секс-игрушки, — поясняет он. — Ну, там дилдо, вибраторы, смазки и прочая ху*тень.

Антон всегда очень много и часто матерится, чего я тоже не переношу. Но ему, естественно, плевать.

— Некачественные?

На самом деле я ничего не хочу слышать и обсуждать с Антоном, но мне нужно закончить этот разговор, чтобы быстрее уйти в ванную.

— Да нет, качество нормальное, документов нет. Не вникай, — отмахивается он. — В общем, я там собрал нам несколько приблуд, забыл вчера в кабинете в столе. Вечером принесу, испробуем, тебе понравится.

Кажется, меня стошнит прямо сейчас на ковёр. Только игрушек для полного счастья и не хватало.

— М-м-м, не знаю… Как-то я не доверяю всем этим… игрушкам. Да и мне хватает тебя, зачем нам дополнительные стимуляторы? — пытаюсь аккуратно избежать «разнообразия» в нашей интимной жизни.

— Это оттого, что ты не пробовала, — подмигивает он мне.

— Ага, — киваю. — Пойду завтрак готовить, Маргарита Альбертовна просила кашу.

Сбегаю из спальни и несусь в ванную.

Я не просто принимаю душ с гелем, но и обрабатываю себя изнутри антисептическим спреем. Мне так противно, что только после этого я чувствую себя немного лучше.

Выхожу из душа и первым делом завариваю себе крепкий чай. Пусть этот гребаный мир подождёт. Если я прямо сейчас не выпью пуэр, то не смогу нормально функционировать. Я устала, не выспалась из-за ночной смены, плюс к этому Антон добил меня сексом.

— Прежде чем распивать чай, нужно приготовить завтрак, — выдаёт мне свекровь, въезжая на кухню, складывает руки на столе и демонстративно ждёт своего завтрака.

Не реагирую, продолжая пить чай, глядя в окно на опять идущий снег и хмурое небо.

— Когда отец Антона был жив, я

— Рада за вас, вы были идеальной женой, — холодно произношу я. Пусть она меня не трогает сейчас своими нравоучениями, иначе я взорвусь. Тем более её истории о том, какая она идеальная и правильная, я слушаю каждый день и ничего нового уже не услышу.

— Она ещё и огрызается, хамка, — фыркает свекровь.

— Мама, отстань от Эвы, пусть выпьет чаю, — в кухню заходит Антон. Да, он иногда защищает меня перед матерью, ибо прекрасно знает, что она меня не переваривает, и женился он на мне наперекор ей.

— Вот, ты о ней всегда заботишься, а она не ценит, — цокает свекровь.

— Мама, Эва всё ценит. Правда, милая? — проводит рукой по моему бедру, выдыхая в ухо. И тон у него не заботливый, а вкрадчивый и угрожающий. Ибо Антон уже давно научил меня «ценить» всё, что мне даёт.

— Правда, Антон, — выдыхаю я.

Допиваю чай, начиная варить для свекрови злосчастную кашу из рисовых хлопьев.

Антон тем временем берёт из холодильника бутылку водки и наливает себе стопку, садясь за стол.

— Антоша! Ты что? — возмущается Маргарита Альбертовна. — Нельзя похмеляться.

— Можно, мам, иначе сдохну.

— Эва, дай ему хотя бы бутерброд закусить! Он же себе так желудок испортит.

«Да пусть он себе всё испортит и сгниёт», — думаю я, но послушно подаю на стол нарезку из сыра и колбасы.

Я давно замечаю у Антона признаки надвигающихся проблем с сосудами. Он бухает, курит часто и ест самую вредную еду. Но я никак этому не препятствую. Надеюсь, что его здоровье когда-нибудь его подведёт.

Пока варю кашу и параллельно суп для Антона, приходится невольно слушать разговоры матери и сына. Хотя мне совсем неинтересно, но отключиться от их голосов не получается.

— Так что вы отмечали вчера? — спрашивает свекровь. — По какому поводу ты так напился?

Её сыночку не нужен повод, чтобы нажраться.

— Мы ничего не отмечали. Просто нужно было пообщаться с Мамедовым в неформальной обстановке. Мне нужно повышение, мама. Дом надо достроить.

— Да? — живо переспрашивает свекровь. — И как, удачно? Можно устроить ужин и пригласить его к нам. Близкие знакомства способствуют. У него есть жена?

— У Мамедова есть всё: и жена, и любовница, — усмехается Антон. — Вот я и налаживаю с ним контакт. Ефимов уходит на пенсию через месяц, и я должен встать на его место. А место очень хлебное, мам. И дом достроим, и машину поменяем. Да и тебе будет лучше в доме, там свой двор, тебе нужен свежий воздух.

— У тебя получится, — воодушевляет она сына. — Ты весь в отца, а он всегда добивался чего хотел.

Не в отца он. Его отец не держал жену силой и властью. Хотя Маргарита Альбертовна и не сопротивлялась, наверное, как я, и стелилась в ноги мужу.

Кормлю свекровь кашей, пока Антон в душе.

— Опять пресная, жалко тебе, что ли, молока и сахара? — бурчит Маргарита Альбертовна, хотя уже съела кашу. Не реагирую, вообще не обращая на неё внимания, словно глухонемая прислуга. Всё, что я сейчас хочу, – это закончить дела и немного поспать после ночной смены.

Свекровь, ворча, уезжает в гостиную смотреть свои сериалы. Довариваю суп. Открываю верхний шкаф в поисках специй. Вот здесь точно ещё вчера стояла мельница с перцем. Я лично её туда ставила. Но её нет. А нахожу я её почему-то на подоконнике. Долго смотрю на мельницу, как ненормальная. Это всего лишь специи, я могла и забыть куда поставила, или Антон мог переставить. Только вот муж не появлялся дома, а пьяный ночью вряд ли интересовался специями, учитывая, что он вообще не готовит.

Странно. И можно было бы плюнуть на этот факт. Только вот я уже не первый раз замечаю, что некоторые вещи в нашем доме часто стоят не на своих местах. И это именно те вещи, которыми не интересуется Антон, и те, которые стоят выше доступности для свекрови.

Возможно, у меня паранойя от вечного стресса. Но…

— Корми меня быстрее. На работу срочно вызывают. Мамедов собирает срочную планёрку, опять какое-то ЧП. Как зае*али! — злится Антон. — Не дают побыть с любимой женой, — цокает он, садясь за стол.

И я не сдерживаю улыбку, отворачиваясь к плите, наливаю ему суп. Я смогу спокойно поспать без Антона.

— Слушай, говорят Грех лежит в вашем отделении? — неожиданно спрашивает меня Антон.

— Кто? — делаю вид, что не понимаю. Хотя знаю, кого он имеет в виду. Всё внутри холодеет, потому что мне сразу кажется, что Антон всё знает о моём ночном разговоре с пациентом. Иначе зачем ему интересоваться?

— Греховцев Владислав, мужик после ранения, — поясняет Антон.

— Да, вроде лежит. Я не запоминаю их имена, — отмахиваюсь, потому что, если сейчас точно подтвержу, что знаю, о ком речь, начнётся допрос, почему я запомнила именно этого пациента.

— Да ладно, и что, коллеги не шепчутся о том, что у вас лежит один из акционеров «Адмирала»?

— Да, девочки вроде что-то говорили про бандита. Но мне неинтересны сплетни. А что?

— Да у этих мудаков уже полгорода под контролем. Отжимают все земли, объекты.

— Что-то типа рейдерства? — интересуюсь я. — Незаконно?

— Естественно, незаконно, но у них хорошая крыша. Достали уже меня. Мамедов, закрывает глаза на их беспредел за откаты. Хозяева города, мать их! — выплевывает муж.

Злится Антон, не потому что негодует, что городом правят бандиты, а потому что эти откаты идут мимо него. Он сам оборотень в погонах, сотни раз превышал полномочия и пользовался своей малой властью. Кому, как не мне, об этом знать.

— Жаль, Грех живучая скотина, не сдох, он самый борзый из братьев. Ну ничего, сяду в кресло Ефимова, и нам перепадёт, — противно усмехается Антон. — А ты сфотографируй мне его историю болезни и последи за ним.

— Зачем? — распахиваю глаза. — И что значит «последи»? — сглатываю.

— Ну, кто приходит, о чём говорят. Лучше, конечно, незаметно снять на камеру.

— Зачем?

— Не знаю пока, зачем, но, возможно, это понадобится. Я сказал проследить за ним! — рявкает он на меня.

Глава 7

Владислав

— Добрый день, —

— Цветы? — выгибаю бровь, откладывая планшет, в котором пытаюсь работать, и включаю голову. Меня раздражает моя заторможенность и безделье.

— Цветы, — спокойно отвечает Ольга. Оставляет портфель в кресле, берёт с подоконника вазу и самовольно идёт в душевую, набирая воду.

— Я надеюсь, ты объяснишь свой жест, иначе я интерпретирую его по-своему, и цветы полетят в урну для отходов.

— Кто сказал, что мужчинам нельзя дарить цветы?

— Неправильный ответ. Эти белые розы как никогда близки к тому, чтобы оказаться на помойке, — усмехаюсь я.

Ольга всегда умела удивлять меня своим нестандартным мышлением, не вписывающимся в общепринятые понятия женской логики. Поэтому она мой помощник, девочка на побегушках, секретарша и кризис-менеджер в одном. Что не мешает мне иногда её трахать, когда нет дел поважнее.

Ольга невозмутимо срывает упаковку с цветов и аккуратно распределяет их в вазе.

— Но это не подарок, — усмехается она. — Это просто цветы, чтобы внести в твою реальность что-то живое. Белые розы символизируют уважение к тебе, чистоту моих мыслей, смирение и покорность. Более тривиальный, чисто женский ответ: мне так захотелось.

— А-а, это многое объясняет. Я уже подумал, что это намёк на то, что я никогда не дарил тебе цветов.

— Боже, огради меня от романтики. Она тебе не присуща, — закатывает глаза. — Если я хочу цветы, я себе их покупаю и никогда не жду их от мужчин. Это непрактичный подарок. Пара дней – и цветы на помойке. Ты же знаешь, я принимаю только более долговечные подарки. — Ольга двигает вазу по подоконнику, находит цветам нужное место и разворачивается ко мне. — А эти розы – просто напоминание тебе, что жизнь продолжается и в ней есть красота. Не выкидывай их. Не нравятся – подари медсёстрам.

— Ты сама только что сказала, что это непрактичный подарок.

— Да, но только в моей реальности. Все остальные женщины любят губить цветы ради своего удовлетворения.

— Окей, принимается. Пусть будут, — киваю я. — К делу, — киваю на портфель.

Ольга тут же включается, надевает очки, начиная вынимать бумаги, на которых срочно нужна моя собственноручная подпись.

Пока она сортирует бумаги на столике перед креслом, я рассматриваю её сегодняшний образ. Белый брючный костюм, под которым прозрачное боди, белые ботильоны и белая заколка в блондинистых волосах. Не слишком много белого? Она могла бы слиться с белоснежными стенами моей палаты, не будь на ней ярко-красной помады и маникюра.

Убираю с прикроватного столика планшет и свой телефон, принимаю от Ольги ручку, начиная подписывать бумаги.

— Да, и вот здесь, — указывает мне Ольга. — И вот этот договор. — передаёт бумаги, меняя их местами.

Собрана, профессиональна и холодна. Ольга не интересуется моим самочувствием, не причитает возле больничной кровати и не задаёт лишних вопросов. Что мне в ней и нравится. Она никогда не пишет мне на личные темы, только по работе, и никогда не навязывается. Наши встречи вне работы происходят только по моей инициативе. Идеальная помощница, профессионал во всём, даже в качестве любовницы. И я ценю.

— Как там Ад, справляется? — усмехаюсь я, когда отдаю ей бумаги.

— Как всегда, непроницаем. Делает вид, что ничего не произошло. Но вчера уволил свою секретаршу, а потом долго смотрел в окно, перебирая чётки.

— Ясно, психует. Ничего, переживёт.

— Да, — улыбается Ольга. — Через неделю у нас была назначена встреча со строительной компанией. Я так понимаю, перенести? Или устроим удалённо онлайн? — интересуется она.

— Не знаю. Может, я буду лично.

— Уверен? — скептически выгибает бровь.

— Так плохо выгляжу?

— Нет, ты как всегда безупречен.

— Иди сюда, — маню её пальцем. — Ближе, — вкрадчиво произношу я.

Ольга наклоняется. Хватаю её за ворот пиджака и притягиваю к своему лицу максимально близко.

— Я ненавижу лесть, — понижаю голос.

— А я никогда не льщу, — шепчет она мне, облизывая губы. — Я смотрю глубже. Не на внешний облик, а на стержень. И он в тебе всегда прекрасен. Так я скажу даже на твоей могиле.

— Сука, — рычу, но ухмыляюсь. Это комплимент.

— Ой, простите, я не вовремя! — раздаётся голос Эвы.

Отпускаю Ольгу, которая тут же выпрямляется, дёргая ворот пиджака.

На пороге палаты застыла Эва с медицинской тележкой, на которой лежат назначенные мне препараты.

— Нет, Эва, моя вена в твоём распоряжении. Ольга уже уходит.

И Ольга уходит, забирая документы.

— Выздоравливайте, Владислав Сергеевич, — произносит моя помощница, обходит Эву, извиняюще ей улыбаясь, и прикрывает дверь с другой стороны.

В палате витают холодный запах духов Ольги и растерянность Эвы.

— Эва, — вытягиваю руку, демонстрируя запястье. — Ты передумала сегодня вливать в меня свои зелья? — привожу её в чувство.

— Нет, конечно. Эти зелья назначаю не я, — отмирает моя медсестра.

— Тогда я весь твой, — выдыхаю, устанавливая планшет на прикроватный стол.

Эва подкатывает ко мне тележку, потом штатив для капельницы и надевает перчатки, начиная колдовать с препаратами.

Рассматриваю её. Волосы собраны назад, чёлка падает на лицо и явно мешает. Она не может её смахнуть, ибо уже надела перчатки. Наклоняется, затягивая на моей руке жгут. Поднимаю свободную руку, убирая чёлку с её лица.

Эва замирает, поднимая на меня взгляд.

— Она тебе мешает. Разве нет?

— Да, спасибо, — продолжает. — Поработайте кулаком, — ощупывает мою вену.

Сжимаю челюсть, когда она вонзает иглу в мою вену. Я вдруг нахожу этот момент очень интимным. Интимнее, чем секс. Она так близко. Запах ириса, который обостряет мои чувства. Лёгкая боль от иглы, и по моим венам несётся её зелье.

Сжимаю её ладонь рукой, в которой капельница. Она пытается мягко вырвать свою руку, но замирает, когда понимает, что я не отпускаю. Она не может дёрнуться, ибо в моей руке капельница.

Глаза кофейного цвета распахнуты, смотрят на меня с немым вопросом. А я молчу, начиная поглаживать её ладонь большим пальцем.

На её шее небольшой синяк. Нет, не синяк, скорее, засос. Совсем незаметно, но я вижу. Её нижняя губа справа немного припухла, словно её кто-то прикусил.

У неё был секс этой ночью?

Ах да, она же замужем, что логично. Но отчего-то меня бесит. Потому

— Что… — прокашливается Эва. — Что вы делаете? — в голосе возмущение, кофейные глаза становятся холодными.

— Ничего криминального. Просто держу тебя за руку, — снова сжимаю её ладонь, потому что её рука спешит избавиться от меня. А не надо этого делать.

— Зачем?

— Потому что хочу.

Мне не нужны объяснения. Если хочу, то делаю.

— Не всегда можно делать то, что хочется.

— А это заблуждение. Можно. Другой жизни у нас не будет, и в этой не нужно себе ни в чём отказывать.

Эва раздражённо сжимает губы.

— Отпустите, — говорит тихо, но в голосе требование.

— Как давно ты замужем? — игнорирую её требование.

Эва не пытается больше вырваться, и поэтому мой большой палец продолжает поглаживать её ладонь через перчатку. Это как секс в презервативе. А хочется полного контакта для удовлетворения. Её глаза опускаются к моей руке, к месту, где мои пальцы сжимают её. А я смотрю, как вена на её шее начинает пульсировать. Совсем рядом с засосом, который хочется грубо стереть.

Меня никогда не интересовали несвободные женщины. Зачем, когда полно свободных? Да и меня никогда не устраивало иметь ту, которую имеет кто-то другой.

— Около семи лет, — отвечает она. Голос безэмоциональный, без какой-либо интонации.

— Семь лет? — повторяю я. Мой большой палец, наконец, добирается до её запястья на участке, где нет перчатки. — Это много или мало?

— Достаточно, — отрезает она, словно ей неприятен этот разговор.

— Дети есть? — задаю следующий вопрос и зависаю взглядом на родинке на её скуле. Такая манящая маленькая деталь.

— К чему вы ведёте? — теперь в её голосе раздражение. М-м-м, как интересно. Не такая уж и покорная мышка.

— Я ни к чему не веду. Я задаю прямые вопросы и хочу получить прямые ответы.

— Зачем? Потому что вы так хотите? — фыркает, слегка закатывая глаза.

— Да, приятно, что ты уже меня понимаешь. Так что там с детьми?

— Владислав Сергеевич, мне нужно закрепить капельницу и отрегулировать подачу препарата.

— Ответишь на вопрос – отпущу.

— Нет у меня детей, — её губы дёргаются в ироничной улыбке.

Отпускаю её руку, как обещал. Эва закрепляет пластырем капельницу и настраивает подачу своего зелья.

Её щёки вспыхивают. Нет, не от смущения, от злости. Боже, как же хороша эта женщина. Ловлю себя на мысли, что хочу встретиться с ней за пределами этой клиники. Где власть будет в моих руках.

Она не пытается мне понравиться, просто делает свою работу. И это цепляет меня ещё больше.

Грех, тебе настолько скучно? В твоей жизни нет места всей этой херне.

— Препарат будет капать около сорока минут. Если почувствуете дискомфорт или головокружение, нажмите кнопку вызова, — говорит она, уже стоя в дверях. Спина прямая, плечи отведены назад.

— Эва, — останавливаю её.

— Да, Владислав Сергеевич?

— Какие цветы ты любишь?

Смешно самому от своего неожиданного вопроса. Я только что вещал Ольге, что неромантичен и цветы – это непрактично. Но женщины, как сказала Ольга, любят непрактичные подношения.

Эва усмехается, отрицательно мотая головой, и уходит.

Откидываюсь на подушку, глядя на потолок. В воздухе витает смесь запахов. Холодный шипровый Ольги и тёплый ирис Эвы. Первый – знакомый и понятный. Второй… Второй пахнет чем-то новым для меня. Желанием, которое хочется распробовать.

Глава 8

Эва

— В смысле, выписывается? — спрашиваю у заведующего, который готовит бумаги на выписку моего особого пациента. — Ему же ещё неделю минимум…

— Ну что я могу поделать, Эвочка, — разводит руками заведующий. — Силой держать мы не имеем права. Пациент подписал отказ и информирован о последствиях. На этом наши полномочия всё, — усмехается заведующий отделением. — Рекомендации ему выписаны.

— Ясно.

Нерациональное решение. С ним, конечно, всё хорошо. Но дальнейшее наблюдение и лечение не помешает.

— Мужчины мнят себя бессмертными, — усмехаюсь я.

— Да, — выдыхает заведующий.

Иду на выход из кабинета. На самом деле я испытываю облегчение. Пусть выписывается. Антон не станет давить на меня со своей слежкой. Да и сам Владислав Сергеевич очень сильно меня напрягал своим вниманием. На самом деле ничего особого между нами не было. Небольшой флирт с его стороны, который я пресекла. Но чувство внутренней вины, навязанное мне паранойей мужа, гложет. Я знаю, что это ненормально и мне надо лечиться. Но сначала неплохо бы избавиться от главного триггера, иначе моё лечение будет неэффективным.

— Эва, — останавливает меня заведующий.

— Да?

— Зайдите в пятую палату, пациент просил.

— Зачем? — напрягаюсь. Я надеялась его больше не увидеть.

— Ну, видимо, хочет отблагодарить, — как-то загадочно улыбается заведующий. — Зайди, — давит на меня голосом. — Я, если что, ничего не знаю, но не против…

— Что? — не понимаю я его намёков.

— Зайди в пятую палату, — повторяет, отсылая меня, отмахивается и снова зарывается в бумаги.

Иду с неопределённым чувством, не понимая, чего от меня хотят.

Стучу в пятую палату.

— Да! — раздаётся голос пациента.

Вхожу. Мужчина стоит у окна. Непривычно видеть его в рубашке и костюме. Свежий, бодрый, хотя по напряжённым плечам вижу, что эта бодрость ещё даётся ему с трудом. Он не долечился до конца. К чему эти геройства, я не понимаю.

— Владислав Сергеевич, вы хотели меня видеть, — привлекаю к себе его внимание.

Мужчина оборачивается, скользя по мне взглядом. Его глаза всегда горящие, настойчивые и давящие.

— Да, Эва. Я покидаю ваше чудное заведение, — выдаёт мне холодную улыбку.

— Наслышана. Скорейшего вам выздоровления. Соблюдайте все рекомендации врача, — говорю дежурную фразу.

— Так вот, про рекомендации, Эва, — выдыхает моё имя, пряча руки в карманы брюк. — Мне нужна квалифицированная медсестра. Уколы, перевязки, контроль давления и далее по списку, — кивает на листок с назначениями на столе.

— Эм… В нашем отделении все заняты. Но клиника предоставляет такие услуги, конечно, с выездом на дом. Поинтересуйтесь в регистратуре. Вам подберут нужного человека.

— Нет, Эва, ты меня

— Владислав Сергеевич, я не понимаю, к чему вы ведёте.

Всё я понимаю, не дура. И сразу доходят слова заведующего о том, что «у нас не принято, но он не против».

Я против!

Точнее, мой муж категорически против. Я не просто не хочу или не могу. Такие решения опасны для меня.

— Окей, напрямую. Я хочу нанять тебя в качестве медсестры с проживанием в моём доме. Мой врач очень настаивает на квалифицированном уходе.

— Так оставайтесь и пройдите лечение до конца, — начинаю раздражаться. Ибо на самом деле я готова пойти хоть в ад, только не домой. Но не могу принять его предложение.

— Нет, Эва, я еду домой. Пятьдесят тысяч за десять дней, плюс питание и проживание в гостевой комнате за мой счёт, — делает мне предложение, от которого я не должна отказаться.

Но я отказываюсь.

— Нет, извините. Я не оказываю такие услуги, — отрицательно мотаю головой.

— Семьдесят, — холодно улыбается мне.

— Владислав Сергеевич, я при всём желании не могу. Я работаю в клинике, — пытаюсь отказать корректно и найти правдоподобную причину, чтобы никого не обидеть.

— Сто тысяч, и заведующий даёт тебе отгулы. Я уже договорился, — азартно торгуется.

— Нет. Простите, я не могу. И сумма не играет роли, прекратите повышать ставки.

— Почему? — в его голосе удивление, смешанное с раздражением. Властные повелители мира не привыкли к отказам. Все должны подчиняться их «хочу».

— Потому что я не оказываю таких услуг. Я замужем, и мой муж не поймёт моего отсутствия дома, даже если вы заплатите за это большие деньги. Клиника вам предоставит квалифицированную медсестру за меньшую цену, — отрезаю я и разворачиваясь, чтобы уйти.

Но вздрагиваю от неожиданности, когда мужчина хватает меня за руку, разворачивая к себе. Его сильная ладонь сжимает моё запястье не больно, но так, что я не могу вырваться.

Господи…

Да что они все о себе возомнили?!

Сколько на моем пути должно встретиться таких мужчин? За что они мне, Боже…

— Я хочу только тебя, — выдыхает он мне в лицо. Звучит отвратительно двусмысленно. — Назови свою цену, — продолжает пытаться меня купить.

— Отпустите! — уже шиплю я, оставляя субординацию и правила приличия. — Я сказала. Нет! — чётко выделяю каждое слово, борясь с желанием отвесить ему оглушительную пощёчину.

Его челюсть напрягается, раздражение в глазах перерастает в холодную ярость.

— Мне не нравится слово «нет», — так же, как я, чеканит он мне в лицо. — Назови цену, — словно одержимый, повторяет он, сейчас так напоминая мне Антона…

Сглатываю, чувствуя, как накрывает неконтролируемая паника. В картину его мира не вписывается женщина, которую нельзя купить. И этот мужчина становится мне отвратителен.

— Владислав, — всхлипываю, — Сергеевич… Отпустите меня, пожалуйста, — глаза наливаются слезами. И нет, это не от страха. От понимания, что привлекаю только таких мужчин, которые берут силой и властью. Словно я проклята.

Мужчина замирает. Теперь в его глазах недоумение. Словно его мир дал трещину, и он не понимает почему. Мужчина медленно разжимает руку, отпуская меня.

— Это, — кивает на бумажный пакет на столе, — моя благодарность вам, Эва, за уход и мой отвратительный характер, — цинично усмехается, переходя на «вы», хотя с первого же дня тыкал мне. Хватает пакет и почти насильно всовывает мне его в руки. — Всего вам доброго, — холодно заканчивает, кивая на дверь.

И я быстро ухожу, не оглядываясь. Сердце колотится так, что, кажется, сейчас разорвёт грудную клетку. Я только что смогла сказать «нет» мужчине, который не принимает отказов. И мне хочется рыдать, оттого что в своё время я точно так же не могла отказать Антону.

— О, что у тебя там? — с любопытством спрашивает старшая медсестра Лена, с интересом глядя на пакет. Она обожает получать подарки от пациентов.

— Это тебе, передали, — вручаю ей пакет и убегаю в туалет.

Глава 9

Владислав

— Влад, ты болен? — спрашивает мама, расправляя льняную салфетку. Мы обедаем у меня дома. Я, как мог, оттягивал эту семейную встречу, но мама начала нервничать. Пришлось устроить обед для её душевного равновесия. Она до сих пор в неведении о моём ранении, операции и реанимации. Надеюсь, эта информация никогда не дойдёт до неё. Берегите нервы ваших родителей. Лгите во благо. Иногда это спасает им жизнь и здоровье.

— Так плохо выгляжу? — дёргаю уголками губ, натягивая улыбку. Конечно, я ещё не в норме, и марафон вряд ли осилю. Швы сняты, но резкие движения и быстрая утомляемость ещё напоминают о том, что меня хотели убить.

— Немного похудел и побледнел, — прищуривается мама, строго осматривая меня.

— Да, подхватил вирус в Таиланде, но всё уже хорошо, мама. Я в норме.

Для матери я отдыхал за границей. Не совсем ложь – я реально «отдохнул» на жизнь вперёд в клинике, где всё включено.

— И почему я узнаю об этом последней? — возмущённым тоном спрашивает мама.

— Я не хотел тебя волновать. Всё обошлось, мам. Давай сменим тему. Раиса приготовила твой любимый салат и рыбу на гриле, — указываю на стол, куда моя домработница ставит блюда.

— Спасибо, Раиса, — кивает мама, но скептически поджимает губы.

Ад ухмыляется, тоже расправляя салфетку, прекрасно понимая, куда приведёт этот разговор.

— Но я бы предпочла, чтобы в этом доме готовила обед твоя жена.

Ну, что и следовало ожидать. Скашиваю взгляд на самоуверенного брата.

— Чего нет, того нет, — усмехаюсь я. — Тебе налить вина? — пытаюсь сменить тему.

Мне кажется, или у всех матерей идея фикс – женить сыновей и требовать внуков?

— Да, немного.

Разливаю нам вино.

— Напомни, сколько тебе лет? — невозмутимо спрашивает мама, принимаясь за салат.

— Когда родная мать забывает возраст сына, это вызывает беспокойство, — шучу я.

— Напомни, — игнорируя мою шутку, настаивает мама.

Посматриваю на Демьяна, который с интересом за нами наблюдает, покручивая бокал с вином, словно пришёл на увлекательную пьесу. Но я обещал ему развлекать маму за то, что он сделал всё, чтобы информация о покушении на меня не дошла до неё.

— Всего лишь тридцать

— Не «всего лишь», а уже. Пора заводить семью. Жизнь скоротечна, — философски выдыхает она.

Моя мать – аристократка. Ад в шутку называет её «английской королевой». Это добрая шутка, потому что маман у нас манерная и консервативная. Даже на простой обед с сыновьями она пришла в бежевом строгом костюме, надев свои лучшие украшения.

— Мам, думаю, тебе не нужна сноха только ради того, чтобы она была. Нужна достойная женщина. Я, к сожалению, такую ещё не встретил, — нахожу причину, которая устроит мою мать.

На самом деле всё гораздо банальнее. Я пока не хочу семью. И никогда не рассматривал женщин в этом ключе. Мне в кайф моя свобода. Я не хочу брать на себя ответственность за жизнь других людей, когда сам не уверен, что сохраню свою.

— Может, ты слишком разборчив? Никто не идеален. Даже ты сам.

— Может быть. Я поговорю об этом со своим психоаналитиком, — выдаю матери улыбку, чем развлекаю брата, который скрывает усмешку за глотком вина. Нет у меня никакого психоаналитика. В своей голове я способен разобраться сам.

— Прекрати ерничать! — строго смеряет меня взглядом мать. — Вот, допустим, Ольга. Мне кажется, подходящая кандидатура, — продолжает рассуждать мать между обедом. — Умна, красива, уже не молода и не наивна, но ещё в репродуктивном возрасте. Родители – приличные люди. Мать – преподаватель истории, отец – бывший военный.

Сколько личной информации она собрала на Ольгу. Явно не сама. Давлю взглядом на брата. На что тот с каменным покерфейсом продолжает резать свой стейк.

— Ольга – всего лишь мой помощник. Почему ты рассматриваешь её как подходящую кандидатуру? — вздёргиваю бровь. Делаю глоток воды, не прикасаясь к вину. Выпить мне не помешало бы, разговор обязывает смягчить его алкоголем. Но я ещё на препаратах, и алкоголь мне пока противопоказан.

— Ты лукавишь, сын, — снисходительно улыбается мама. — У вас присутствуют интимные отношения.

— Да? — выхожу из себя, уже мысленно обещая брату месть за его болтливость. — То, что я трахаю свою секретаршу, никак не ведёт к браку! — срываюсь.

Зря. Жалею.

— Владислав! — возмущается мама.

— Прости. Давай моя личная жизнь останется личной. Когда в ней появится достойная женщина, ты узнаешь об этом первой. Обещаю, — смягчаюсь и тут же морщусь, потому что от резкого движения ранение напоминает о себе болью. — Демьяну сорок два года. Почему мы не обсуждаем его семью, которой нет?

А вот и моя месть, которую я подаю не холодной, а горячей.

Ад спокойно опускает приборы на тарелку с тем же непроницаемым лицом. Но я-то вижу в его глазах раздражение.

— Да, Демьян, — мама переключается на него. — Мне кажется, прошло достаточно времени после… — мать не договаривает, обходя задевающую тему для брата. Но все мы понимаем, о чём она. — Ты, как мужчина, должен уже собраться и продолжить свой путь.

— Мама, я, кажется, давно обозначил, что женюсь только на одной определённой женщине, — холодно отзывается Ад, но достаёт свои каменные чётки, начиная их медленно перебирать.

Ты сам это начал, брат. Я всего лишь вернул тебе твой «реверанс». Теперь время ухмыляется мне.

— Да, но этой женщины больше нет в твоей жизни. Соответственно…

— Соответственно, я не женюсь. Всё просто, мама, не надо усложнять. Возлагай надежды на Влада. Я своего решения не поменяю.

— Весь в отца, — печально вздыхает мама. Но тему закрывает.

Дальше наш обед проходит спокойно и по-семейному.

Демьян уезжает с матерью, чтобы сопроводить её домой, а я выдыхаю, срывая с себя костюм и расстёгивая пуговицы душащей рубашки. Ибо на обеде с нашей «английской королевой» все должны быть при параде.

Иду в свой кабинет, медленно опускаясь в кресло. С сожалением смотрю на бар, полный алкоголя. Поводов выпить или даже нажраться у меня куча. Например, то, что меня хотели убить, или можно отпраздновать, что выжил. Но я глотаю горсть таблеток, запивая простой чистой водой.

— Да, — отвечаю на звонок Фина.

— Грех, ты просил информацию по медсестре. Она у тебя.

— Спасибо, Фин. Свободен пока. Я сегодня не планирую покидать дом.

— Хорошо, понял.

Несмотря на то, что Фин скинул мне информацию на почту, он в периметре моего двора, в доме охраны, которая теперь, как выяснилось, пиз*ец как мне нужна.

Подкатываюсь к столу, открываю зашифрованный файл специальной программой.

Да, я просил всю инфу на Эву. Зачем? Хороший вопрос. Наверное, потому что она задела меня своим категоричным и даже истеричным отказом. Понятно, что моя категоричность может напугать ранимую особу. Но Эва такой не является, да и ее дрожащие губы больше были похожи на панику. Я настолько страшен?

Глава 10

Владислав

Зима подходит к концу, но снег всё валит хлопьями, превращая дорогу в грязную кашу. Закидываю в рот пару обезболивающих, запрокидываю голову на сиденье машины. Жду. Иронизирую над собой. Давно я не опускался до того, чтобы караулить женщину. Обычно они сами приходят. Но что-то подсказывает, что по первому щелчку пальцев Эва не прибежит.

Замужем…

Что ж, логично - порядочная женщина не блядует и не продаётся. Меня бы такая и не привлекла. Шлюху я бы отшвырнул, даже не запомнив. Казалось бы, всё ясно: не моя, не свободна, и надо оставить её в покое. Но не хочу. И этого достаточно.

Муж у неё не просто лох. Мент. Майор. Должность пока невысока, но амбиций, судя по всему, много.

Провожу пальцем по планшету, открывая его личное дело. Рассматриваю фото. Морщусь, представляя Эву с этим ублюдком. Обрюзгшее лицо, залысины, сальный взгляд, тонкие сжатые губы. Не тупой, иначе бы так быстро не поднялся.

И вот это ментовское чмо владеет такой женщиной?

Его-то я как раз понимаю. Эва цепляет чем-то сокровенно-женским, на каком-то глубинном ментальном уровне. Меня же зацепило. Но чем он её держит? Погонами? Деньгами?

За семь лет он не дал ей ничего, кроме дешёвой обручалки. На такую женщину нужно надеть бриллиант, чтобы за версту было видно, чья она. А она топчет грязь на остановках, трясётся в автобусах и закупается в дешёвых супермаркетах. Несоответствие раздражает.

Детей нет. То есть этот брак ничего не держит, кроме условностей.

Возможно, ей просто не предлагали лучшего. Что ж, я готов предложить. Хочу её. Нет, не в жёны, конечно. Просто хочу. Она как каприз, как редкая

Снова читаю досье мента. Антон Авдеев.

А ты, гандон жмот? Живешь явно не на одну зарплату, а свою женщину не балуешь. Позволяешь ей носить дешёвые тряпки и работать медсестрой?

Информация в досье скупа - голые факты, ничего особенного. Но я перечитываю их снова, потому что меня не покидает назойливое чувство, что я её уже знаю. Нет, мы точно не встречались раньше. Моя память меня никогда не подводит, я бы запомнил. Это ощущение глубже, на ментальном уровне, на подкорке.

Может, в прошлой жизни она уже была моей, и теперь судьба решила свести нас в этой?

Чушь. В реинкарнацию я не верю. Но с какого чёрта тогда эта обычная медсестра вызывает во мне не просто интерес, а это навязчивое, почти одержимое желание обладать? Ни одна женщина до неё не удостаивалась такого.

Снова опускаю глаза на планшет.

Досье:

Берг Эва Робертовна.

Дата рождения: 12 марта. 28 лет.

Место рождения: г. Калиновск, глухая провинция. Отец - Роберт Берг, инженер на заводе. Скоропостижно скончался от осложнений после пневмонии, когда Эве было шестнадцать. Мать - Лидия Берг, бухгалтер. Скончалась от онкологии через три года после мужа. Сирота. Корней нет. Связей с родственниками не обнаружено.

Образование: С отличием окончила Калиновский медицинский колледж по специальности «Сестринское дело». Поступала в медицинский университет в областном центре, прошла на бюджет, но бросила. Причина: «личные обстоятельства».

А амбиции, значит, были. Куда они делись, Эва?

Трудовая деятельность: работает медсестрой в частной клинике «Эскулап». Характеристики безупречные: добросовестная, исполнительная, стрессоустойчивая. Жалоб нет.

Семейное положение: Замужем 7 лет за Антоном Викторовичем Авдеевым, майором полиции. Детей нет.

Имущественное положение: Совместная трёхкомнатная квартира. Личного транспорта нет. Счетов, активов, значительных накоплений не обнаружено.

Социальные связи: Друзей практически нет. Из близких контактов - коллеги по работе. В социальных сетях активность почти нулевая.

Что же ты такая закрытая для этого мира, Эва? Ничего в жизни больше не интересует, кроме скучной работы и мужа?

Ключевое наблюдение: Фигурировала в качестве свидетеля по делу о смерти пациента в больнице, где работает. Дело было закрыто, виновным признан врач-анестезиолог, который получил условный срок. Однако, согласно служебной записке, изъятой из архива, были вопросы к действиям младшего медицинского персонала, в частности - к Эве. Все материалы были переданы в отдел, куда как раз в это время был переведён Антон Авдеев. Дело тихо закрыли.

А вот это уже интересный факт, но пока ни о чём не говорит. В больницах умирают сотни людей, и, естественно, в этом пытаются кого-то обвинить. Даже если дело замял наш муж, это логично - оградить супругу от судимости.

Состояние здоровья:

В 24 года была госпитализирована с тяжёлыми травмами: сотрясение мозга средней степени тяжести, открытый перелом правой лучевой кости, многочисленные гематомы. Официальная версия, зафиксированная в материалах дела - нападение неизвестных лиц в подъезде собственного дома с целью грабежа. Потерпевшая, согласно протоколу, была в состоянии шока и подробностей не помнила. Дело было возбуждено, но впоследствии приостановлено «в связи с неустановлением лиц, подлежащих привлечению в качестве обвиняемых».

Тоже интересный факт.

Как мент мог не найти и не сгноить на зоне нападавших на супругу?

Или, может, нашёл и прикопал по-тихому?

Тоже вариант. Мне было бы мало посадить мразей, я бы их сам расчленил без суда и следствия.

Итого, что мы имеем?

Сирота, без связей и финансовой подушки. Перспектив тоже нет. Затворница. Живёт в своём скучном рутинном мирке и не хочет расширять границы.

Настолько банальная серая мышь?

Не верится… Такие женщины должны блистать.

Закрываю нахрен все вкладки на планшете.

Всё не то!

В сухих фактах нет главного. Ни психологии, ни эмоций.

Раз не продаётся за прямые деньги, нужно покупать иначе - широкими жестами. Показать ту пропасть, что лежит между её жмотом и мной. Между её бытовухой и тем праздником жизни, который я могу устроить.

Надеюсь, не сексом же он её держит…

Смешно. Что этот гандон вообще может предложить, чтобы у женщины потекли мозги?

— Грех, — привлекает моё внимание Фин, сидящий за рулём внедорожника. — Она.

Поднимаю голову, вижу, как Эва приближается к выходу из ворот клиники. Без медицинской формы - другая. Более живая и привлекательная. Бордовое пальто, сумочка в руках, волосы распущены. Но уставшая, плечи опущены так, словно весь груз мира давит на неё. Притормаживает, достаёт из кармана телефон, смотрит на экран, тяжело вздыхая. Отвечает на звонок, хотя по выражению лица заметно, что собеседник ей неприятен. Отходит в сторону, освобождая дорогу прохожим.

Выхожу из машины, беру в руки букет. Никаких пошлых роз или кричащих корзин. В моих руках - лаконичная роскошь. В композиции: глубокие бордовые пионы - редкие и дорогие, их почти невозможно найти. И белые ирисы, разбавляющие глубину пионов нежностью и тонким запахом. Никаких многословных упаковок, только перламутровая лента для фиксации. Я не дарю ей просто веник для пыли в глаза, я подношу ей нечто более глубокое, достойное её. Это не ухаживание в конфетно-букетный период. Это демонстрация моих возможностей, попытка купить не напрямую, а через сознание и ощущения.

Дергаю ворот пальто, поднимая его выше, опускаю руку с букетом вниз, медленно подхожу к Эве со спины, слушая её разговор.

— Да, но я не уверена, что успею в эту аптеку… Она на другом конце города, — немного раздражённо произносит Эва. — А сам ты не можешь заехать? Ты на машине, я на автобусе, — торопливо говорит она. В её голосе - невысказанная обида. — Такси? Сейчас час пик, я буду добираться час… — слушает, что ей говорят, а я просто стою за её спиной. И мне кажется, она даже чувствует меня и велет плечами, чтобы избавиться от моего взгляда. — Может завтра? Твоей матери не жизненно необходим этот препарат, — устало втягивает воздух и снова опускает плечи, сдаваясь. — Да, хорошо, хорошо, я поняла! — взрывается. — Не кричи, пожалуйста… — сбрасывает звонок.

— Добрый вечер, Эва, — выдыхаю имя в её волосы.

Она застывает, а потом медленно оборачивается, широко раскрывая глаза. И в этих глазах столько эмоций, но ни одна из них не положительная.

Глава 11

Владислав

— Что вы здесь делаете?

Её глаза скользят по букету в моих руках. Эва отступает на шаг, словно в

— Я мог сказать, что проезжал мимо, или придумать ещё какую-нибудь правдоподобную чушь. Но я привык говорить прямо. Я ждал тебя, Эва.

Протягиваю Эве букет. Не принимает.

— Зачем?

Начинаю чувствовать себя идиотом. Стою посреди тротуара с цветами в руках, которые не хотят принимать. А мне не нравится чувствовать себя идиотом.

— Сам всегда задавался вопросом, зачем дарят цветы, — усмехаюсь, стараясь держать себя в руках. — Кажется, так приятно оказывать женщинам внимание.

— Владислав… — глубоко втягивает воздух, явно не в восторге от моего жеста. — Сергеевич, — добавляет она.

— Я уже не твой пациент. Давай обойдёмся без отчества. Прими цветы, Эва.

Давлю на неё голосом.

— Нет, спасибо, я не могу.

— Это просто цветы, Эва. Они ни к чему не обязывают.

В голосе начинает проскальзывать раздражение.

Что же ты такая наглухо закрытая?

Я ещё даже в наступление не пошёл, а ты уже с броней.

— Владислав Сергеевич, — продолжает она формально, не впуская меня в своё пространство. — Я не могу принять от вас цветы. Я замужем, если вы забыли.

Строго произносит она, сверля меня гневным взглядом, словно я её раздражаю. Я часто вызываю у женщин раздражение или даже ненависть, но только это всегда было намеренно, с моей подачи. Сейчас я ничего подобного не транслирую.

— Можно списать этот букет на благодарность пациента. Почти правда, Эва.

В голове на мгновение проносится мысль, что совершаю бессмысленный поступок. Она замужем, верна супругу, и я здесь неуместен. Могу щелкнуть пальцами, и ко мне выстроится очередь из тех, кто свободен. Но вот незадача: мне нужна эта. И то, что она не спешит мне отдаваться, подогревает интерес всё сильнее.

— Нет. Подарите эти прекрасные цветы кому-нибудь другому. Извините, я спешу.

Разворачивается и уходит. Я в ступоре. Меня, наверное, впервые так нагло и без колебаний отшила женщина. Чувство раздражения нарастает, словно мне дали этим букетом по лицу.

Не хочет цветы - хрен с ними. Втыкаю дорогую композицию в стоящую рядом урну и догоняю её. Ловлю за руку и не слишком ласково разворачиваю к себе.

Её волосы хлёстко бьют по лицу от моего рывка, а в глазах возмущение и гнев.

— Отпустите меня, — шипит, как кошка. Эва обращает внимание на букет в урне, и в её глазах на миг мелькает сожаление. Всё-таки понравились. Что же ты такая сложная?

— Что вы от меня хотите? — возвращает взгляд к моему лицу.

Её запястье надёжно зафиксировано в моей руке, но Эва не пытается вырваться, не дёргается и не истерит. В её взгляде чистая, неприкрытая претензия.

— Я хочу, чтобы ты со мной поужинала. Сейчас. Всего пару часов твоего внимания, не более, — холодно произношу я.

— У вас есть женщина? — вдруг спрашивает она, зеркаля мой тон.

— Нет, Эва, — ухмыляюсь, но её руку не отпускаю. Ослабляю хватку, проводя большим пальцем по холодной коже.

Выдохни, Грех, ты её пугаешь.

Но я по-другому не умею и не хочу.

— Представьте, что есть, — настаивает она, делая шаг вперёд, сокращая дистанцию. В нос бьёт тонкий запах ириса. Втягиваю его глубже. Хочу, чтобы этот запах остался на мне, а мой на ней.

— Что за игра? Озвучь правила, — продолжаю водить пальцем по её пульсу.

— Просто представьте, что у вас есть супруга, — спокойно говорит она.

— Ну, допустим, — не знаю, к чему она ведёт, но принимаю правила.

— И вот она после работы садится в машину к чужому мужчине, принимает от него цветы и едет ужинать. Всего пара часов внимания другому мужчине, не более. Вы это проглотите?

— Нет, конечно, — качаю головой, стискивая челюсти.

— Что вы сделаете?

— Накажу всех.

— Я ответила на ваш вопрос «почему нет»? — дёргает рукой, освобождая запястье.

— Принимается, — усмехаюсь. Сделала меня.

— Окей. Тебе, кажется, надо в аптеку, на такси? Такси ждёт, — киваю в сторону своего автомобиля.

— Вы подслушивали мой разговор?

— Я стал невольным свидетелем. Собеседник тебя явно раздражал. Ты устала и не хочешь ехать на другой конец города. В моей машине тепло и комфортно, — понижаю голос.

— Какую цель вы преследуете, Владислав Сергеевич? Явно не таксистом подрабатываете, — усмехается она.

— Разговор с тобой по дороге в аптеку. И я отпущу.

— Вы не понимаете слово «нет» и не принимаете отказов? Потому что в вашем мире всё покупается, а если нельзя купить - берёте силой и давлением? — дерзко выгибает бровь. В её глазах теперь читается чистая ненависть. Не понимаю, откуда такие аффекты. Я ещё не давил на неё по-настоящему.

— Ты хорошо читаешь людей. Да, так и есть. Но тебя хочу взять по-другому. Скажи, чем? Какая версия тебя устроит?

— Никакая. Прощайте, Владислав Сергеевич.

Снова разворачивается и быстро уходит. Дёргаюсь, чтобы догнать, но останавливаю себя. Прикуриваю сигарету, заставляя стоять на месте и смотреть вслед женщине, которая от меня бежит.

Могу догнать. Могу приказать Фину поймать и запихнуть в машину. Но тогда о приятном общении можно забыть.

Эва ловит такси. Прежде чем сесть, оборачивается. Наши взгляды встречаются на мгновение. Затем она скрывается в салоне, а меня взрывает так, что хочется разнести всё вокруг. Сука. Какого хрена? У кого-то свыше отвратительное чувство юмора. У меня куча проблем, но вместо того чтобы решать их, голова забита этой верной ментовской женой. Тошно от самого себя.

Всё, Грех, проехали. Пусть живёт свою скучную, банальную жизнь. Забудь.

Вышвыриваю окурок в ту же урну, прямо на цветы. Сажусь в машину.

— Куда? — интересуется Фин, заводя двигатель.

— К Ольге.

Моя одержимость этой женщиной легко объяснима. После ранения у меня давно не было секса. Надо просто слить нерастраченную энергию. И Ольга профессионально поможет мне расслабиться.

Ольга живёт в пентхаусе на пятнадцатом этаже. Я не предупреждал о визите, но знаю, что она дома. Меня не волнует, ждёт она или нет. Она всегда готова меня принять. Её вообще нельзя застать врасплох. Мать где-то права: эта женщина идеальная кандидатура в жёны. Ей не нужна романтика, она понимает мой образ жизни и принимает мой характер. Из неё выйдет идеальная спутница - всегда ухожена, собрана, у неё никогда не болит голова и не возникает

— Владислав? — в её голосе нет удивления, когда она открывает дверь.

— Ты ждала кого-то другого? — ухмыляясь, прохожу в квартиру.

— Ты же знаешь, что нет, — улыбаясь, качает головой. — Я не совсем одета, хотела принять ванну.

— Замечательно. Мне как раз надо, чтобы ты была раздета.

Без приглашения прохожу в гостиную, на ходу закатывая рукава рубашки. Сажусь в кресло, принимая вальяжную позу.

— Выпьешь? — предлагает Ольга, скользя по мне взглядом, облизывая губы.

— Только воды с мятой и лаймом. Алкоголь пока не вписывается в моё лечение.

Прикрываю глаза, пытаясь выдохнуть. Слышу, как Ольга звенит льдом о бокал, как шуршит её халат и как её дыхание становится неровным. Ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы это была Эва. Втягиваю воздух, вдыхая холодный мятный парфюм Ольги. А я хочу ирис, чёрт возьми.

Открываю глаза, когда чувствую её рядом. Принимаю бокал, отпиваю глоток, скользя по ней взглядом.

— На тебе по-прежнему очень много одежды.

— Прости.

Ольга дёргает пояс халата, сбрасывая его с плеч. Тонкий шёлк падает к её ногам, обнажая идеальное тело.

— Чего ты хочешь?

— Твой рот. Как ты умеешь.

Киваю вниз, допивая воду, чувствуя вкус мяты и лайма. Лениво наблюдаю, как Ольга берёт диванную подушку, кидает ее между моих широко расставленных ног и опускается на колени. Она проводит ногтями по брюкам, расстёгивает ремень и ширинку. Конечно, у меня встаёт при виде голой женщины у ног. Но ловлю себя на ощущении, что всё не то. Уже не зажигает, как раньше.

Прикрываю глаза, откидываю голову, когда её пальцы сжимают член.

На столике звонит мой телефон. Отвечаю на звонок. Ольга замирает.

— Продолжай, — холодно приказываю я, чувствуя ее горячий язык. — Слушаю, Фин.

— Я выяснил. В эту субботу Мамедов празднует юбилей в «Царицыно». Приглашены все его сослуживцы, включая Авдеева с супругой.

— И нахрена мне эта информация? — хочется разебать Фина за то, что напоминает мне Эве и её ублюдочном муже, которому она верна.

— Я подумал, в данной ситуации ты захочешь посетить, мероприятие.

Слышу ухмылку в его голосе. Сукин сын хорошо меня знает.

— Нет, не хочу!

Сбрасываю звонок, швыряю телефон на стеклянный столик и хватаю Ольгу за волосы.

Глава 12

Эва

Вечер, ужин готов, квартира убрана, белье развешано. Антон написал короткое сообщение, что будет через час. Маргарита Альбертовна в гостиной с клиенткой. У нас там «битва экстрасенсов». В моей свекрови умерла гениальная актриса и психолог. Она умеет грамотно пудрить мозги своим доверчивым клиентам, аккуратно вытягивать из них всю информацию об их жизни, а потом иносказательно всё пересказать, так что клиент поверит в её способности.

Со мной она тоже проделывала такой трюк в первый год замужества. Я, наивная дура, верила, что у этой женщины есть дар. До поры до времени, конечно, потом поумнела и раскусила её, перестав болтать лишнее.

У меня есть полчаса тишины и относительного одиночества. Когда меня не трогают, не дёргают и ничего не требуют.

Я на кухне, пью чай с мятой, лимоном и мёдом, листаю социальную сеть, читая новости.

Дверь в гостиную открыта, невольно слышу разговор свекрови с её клиенткой. Бедная женщина, от которой ушёл муж, оставив её одну с тремя детьми. И вместо того, чтобы как-то выживать, она предпочитает искать решения своих проблем у тёмного мага уровня Маргариты Альбертовны. Хочется выйти и сказать, чтобы потратила деньги, которых у неё и так мало, на детей, а не отдавала их этой шарлатанке, которая ничем не поможет. Но так устроена психика - нам всем нужен человек, который скажет, что делать, даст надежду и вселит уверенность.

— Вижу рядом с твоим мужем женщину, — вещает моя свекровь.

Закатываю глаза, беззвучно усмехаясь. К гадалке не ходи, мужик свинтил от семьи к бабе с меньшим геморроем. Тем более, клиентка десять минут назад сама сказала, что до разрыва муж гулял налево.

— Так и знала, — вздыхает женщина.

— Такая вульгарная. Волосы тёмные, немного полноватая.

— Да, это, наверное, Верка, работает с ним. И толстая, и вульгарная, да.

Даже если не полная и не вульгарная. Любовницу мужа все воспринимают необъективно. Снова усмехаюсь, делая глоток чая.

— Только она блондинка, — находит несостыковку женщина.

Ну, включи голову. Не видит ничего эта ведьма в картах.

— Значит, крашеная. Я вижу, как её создала природа, а не какой она стала потом, — находит отмазку свекровь, включая поучительный тон.

— Ну да, точно, обесцвеченная, — соглашается женщина.

Снова закатываю глаза. Восемьдесят процентов блондинок в нашей стране крашеные.

— Вот, — самодовольно произносит свекровь. — Крутится вокруг твоего мужика, постоянно рядом с ним, прямо душит его.

Так они же работают вместе! Клиентка только что сказала это, соответственно, разлучница-коллега, а значит, видятся каждый день. Похоже, у меня только что тоже открылся дар.

— Да? Что он в ней только нашёл, хабалка, — зло фыркает женщина.

— Приворожила она его, — выносит вердикт свекровь. — Замечала последнее время, что мужик твой стал нервным, скандалы на пустом месте, недовольный?

— Да, да, всё так и было, — поддакивает женщина, подтверждая слова нашей доморощенной Ванги.

Если супруги разошлись, явно не на пустом месте - конечно, были скандалы.

На мой телефон приходит сообщение в мессенджере от незнакомого абонента. Открываю, полагая, что это реклама.

«Есть женщины красивые, статные, привлекательные, сексуальные, развязные или скромницы. Но они почему-то не цепляют. А есть обычные, ничего особенного в них нет. Но взгляд, глубина глаз, запах - и ты понимаешь, что все другие женщины стираются, и ты хочешь только её. И плевать тебе, что она не свободна и говорит тебе «нет». Ничего не имеет значения. Скажи мне «да», Эва. Давай пропустим этап моего давления и преследования. Сдайся красиво, и я обещаю тебе, что ты не пожалеешь.»

Сглатываю, перечитывая сообщение ещё раз. Лицо начинает гореть, а сердце колотится. Я уже не слышу, что несёт там свекровь и её клиентка, в моей голове строчки из сообщения повторяются хриплым низким голосом моего пациента.

Оглядываюсь, словно я не одна и на меня с прищуром смотрит

Мне хочется написать этому мужчине, чтобы забыл мой номер, чтобы не смел больше ко мне приближаться никаким образом. И не потому что он мне неприятен. Он по-мужски красив, статен, солиден, брутален, властен. Да и флёр загадочности и опасности привлекает женщин. Почти все девочки в нашем отделении шептались о нём. Все, кроме меня. Я не вижу в мужчинах красоты и привлекательности, меня не прельстить брутальностью, властью и деньгами. Такие мужчины все одинаковы: они привыкли получать желаемое по щелчку пальцев, а если женщина не идёт к ним переламывают её, но всё равно получают своё. Мне страшно оказаться в центре внимания такого мужчины. Он не моё спасение, он новая клетка.

Сначала строчу ответ, чтобы не смел больше писать и оставил в покое, а потом всё удалю. Отвечать нельзя. Нельзя идти на контакт никаким образом. Во-первых, если Антон узнает, я даже боюсь представить последствия, и его не будет волновать то, что я не заинтересована. Во-вторых, любой мой ответ - это контакт, который повлечёт дальнейшее общение.

Удаляю сообщение и заношу абонента в чёрный список, чувствуя, как сердце отбивает грудную клетку. У меня начинается паническая атака всего лишь от сообщения. Я больная, да. Но меня такой сделали, ломая долгие годы. Нет во мне живого места для других мужчин.

В панике я не просто удаляю компрометирующие сообщения и заношу Владислава в чёрный список - я отключаю телефон. Антон любит брать мой телефон и изучать его. Для него не существует личных границ, ментовская натура в нём преобладает. Он не разрешает мне ставить пароли или прятать телефон. Боюсь представить, что было бы, если бы это сообщение пришло, когда телефон был в его руках.

— Эва! Ты что, оглохла?! — кричит из коридора свекровь, приводя меня в чувства.

Иду в прихожую. Маргарита Альбертовна уже проводила свою клиентку.

— Дверь запри, — кивает на замок, до которого она не дотягивается. — И полы здесь протри. Наследили, — морщится она, указывая на следы растаявшего снега.

Молча киваю и иду в ванную за тряпкой.

Вытираю пол, иду в ванную мыть тряпку и слышу, как что-то с грохотом валится в гостиной. Даже не спешу, продолжая медленно полоскать тряпку. Это плохо, за такие мысли я, наверное, сгорю в аду. Но мне иногда хочется, чтобы эта женщина убилась, желательно вместе со своим сыном. В один прекрасный день они меня доведут, и я подожгу квартиру, возможно, вместе с собой. Я невыносимо устала и ломаюсь окончательно. Силы воли и надежды на то, что это когда-нибудь закончится, всё меньше и меньше.

Когда заканчиваю в ванной, всё-таки иду в гостиную.

— Что произошло? — спрашиваю я, осматривая упавший стеллаж, с которого посыпались книги и мелочи. Поднимаю взгляд на невозмутимую свекровь, которая отъезжает к столу, начиная собирать свои карты. — Я спрашиваю, что произошло? Как вы опрокинули стеллаж? — выхожу из себя, повышая голос.

Потому что невозможно просто так опрокинуть такую махину, особенно обессиленной старушке в инвалидном кресле.

— Он меня чуть не убил! — фыркает она таким тоном, словно это я его на неё опрокинула.

— Маргарита Альбертовна, как он мог упасть? — устало выдыхаю я. — Он надёжно стоял.

— Значит, ненадёжно. Я потянула книгу, и он упал. Хорошо, я вовремя отъехала.

— Какую книгу? — медленно подхожу к упавшему стеллажу. Моё сердце, которое только что билось в панической атаке, теперь замирает в холодном спокойствии. — Все книги стояли на верхних полках. Вы до них не дотягиваетесь.

Маргарита Альбертовна медленно, с наигранным спокойствием укладывает свои карты в резную шкатулку.

— Почему с верхней? Я хотела взять с нижней, задела стеллаж коляской, он пошатнулся, я успела отъехать, пока эта старая рухлядь не развалилась, — теперь в её голосе нет уверенности и привычной надменности. Она словно оправдывается, начиная бегать глазами. — Да и чёрт с ним. Собери книги, а стеллаж выкинь, — указывает мне. — Антон скоро приедет. Ужин готов? — переводит тему, выдавливая из себя улыбку.

Опускаюсь на корточки, начиная собирать книги.

— Маргарита Альбертовна, может, уже прекратим этот цирк? — не выдерживаю я, но голос холодный и спокойный. — Я не слепая.

— О чём ты? — хмурит она брови.

— О том, что я не раз замечала, как вы двигаете ногами, в них есть тонус. И вы встаёте с этой чёртовой коляски, когда никто не видит! — голоса не повышаю, но тон мой становится почти стальным. — Я давно замечаю, что многие вещи, недоступные вам, оказываются не на своих местах. Вы не такая беспомощная, какой притворяетесь. Зачем вы это делаете?

Тишина. Продолжаю собирать книги и мелочи, складывая на стол. Мне не надо смотреть свекрови в глаза, чтобы понять, что она в замешательстве. И если раньше я ещё полагала, что у меня психоз и паранойя, то теперь уверена - нет, я ещё не сошла с ума. Маргарита Альбертовна никогда не терялась, ей всегда есть что сказать.

— Бедная девочка, — наконец выдыхает она притворно-ласково, что выводит меня из себя. — Ты не только бесплодна, а ещё и больная на голову, — выдаёт она. — Ты же медик, проконсультируйся что ли у психиатра, попей таблеток каких-нибудь, ты меня пугаешь. Я поговорю об этом с Антоном.

Меня словно окатывают ледяной водой с головы до ног. Всё в стиле этой семейки - перевалить всю ответственность на меня, сделать из меня дуру, жертву и на это давить.

— Я не сумасшедшая! — повышаю голос, упираясь ладонями в стол, смотря этой симулянтке в глаза.

— Я не сказала, что ты сумасшедшая. Это всё усталость, ты много работаешь.

— Хорошо, дайте мне сюда ваши ноги. Я проверю, — обхожу стол и хватаюсь за коляску, желая отодвинуть её.

— Что ты делаешь?! — начинает кричать свекровь, цепляясь за стол и не позволяя себя отодвинуть.

— Я проверю ваши мышцы и рефлексы, и если я не права, я извинюсь перед вами, — сквозь зубы проговариваю я, дёргая чёртову коляску.

Нервы сдают, мне кажется, я действительно сошла с ума. Я устала от этого издевательства над моей психикой.

— А-а-а! — начинает визжать свекровь, словно я пытаюсь её убить. — Ты действительно ненормальная! Отойди от меня! Отойди!

— Прекратите истерику, дайте я посмотрю ваши ноги!

— Что здесь происходит?! — позади раздаётся

— Антоша! Она сошла с ума! — вопит Маргарита Альбертовна. — Она хочет меня убить!

Отхожу от этой ведьмы, оглядываясь на Антона.

— Эва, блять! Ты охуела? — муж смотрит на развалившийся стеллаж на полу.

— Это не я, — сквозь зубы проговариваю.

— А кто, мать твою?!

— Вот даже ты понимаешь, недееспособная женщина не может свалить на себя дубовый стеллаж.

— Что? — не понимает Антон, но смотрит на меня с яростью.

— Она может встать на ноги, — поясняю я, стараясь контролировать голос. — Я всего лишь хотела…

— Ой, ой, ой, — перебивает меня свекровь. Она хватается за сердце, начиная глубоко дышать, словно задыхается. И теперь мне кажется, что и это она симулирует. — Сердце… — стонет Маргарита Альбертовна.

— Ну что вы говорите, у вас же нет сердца, — срываюсь я. Мои нервы окончательно сдали.

— Антон, угомони её немедленно! — требует ведьма.

— Рот закрой и измерь матери давление! — рычит на меня муж.

— Всё хорошо, мама, давай мы тебя положим, — поднимает мать на руки, перекладывая её на диван.

Беру тонометр, иду к свекрови.

— Пусть она ко мне не подходит! — требует Маргарита Альбертовна.

Да я бы с удовольствием вас никогда больше не видела, — кричу я внутри себя.

— Эва, иди на кухню! — рычит на меня муж и смотрит так, словно я действительно хотела убить его мать.

Оставляю тонометр на столе, иду на кухню, чувствуя, как от злости и обиды трясутся руки. Открываю все шкафы в поисках успокоительного, но не нахожу. Мой сироп стоял здесь, но теперь его нет, и я уже даже не сомневаюсь, что его взяла эта актриса погорелого театра. Открываю холодильник и хватаю бутылку водки, иначе не выдержу разборок, которые мне сейчас устроит Антон.

— Она… она… — продолжает ныть свекровь, делая вид что задыхается. — У неё поехала крыша, она хочет моей смерти.

А я делаю глоток обжигающей горло водки прямо из горлышка.

— Тихо, мама, я с ней разберусь, успокойся. Это Эва уронила шкаф?

— Нет, это я нечаянно задела коляской.

Ну, слава богу, хоть это на меня не свалила.

— А она взбесилась и начала обвинять меня, что я симулирую. Если бы я могла встать… — продолжает причитать.

— Тихо, мам. С твоим давлением всё хорошо.

Кто бы сомневался, что с её давлением всё хорошо. Эта ведьма ещё нас всех переживёт. Делаю ещё один глоток водки. Из глаз брызжут слёзы от крепости алкоголя, задыхаюсь.

— Накапай мне валокордина, — страдальчески просит свекровь. — В груди всё горит.

Это её яд разливается. Делаю ещё глоток, преодолевая тошноту.

Они ещё о чём-то шепчутся, но я уже не слышу, да и не хочу слышать. Ставлю бутылку назад в холодильник. В моей груди тоже горит.

Принимаюсь разогревать ужин, стараясь взять себя в руки, иначе у меня случится истерика, чего Антон не переносит. А гасит он мои истерики очень жестоко.

Антон появляется на кухне, когда стол уже накрыт. Он плотно запирает дверь и идёт на меня, прищурив глаза, которые налиты кровью, как у быка. Стою на месте, не дёргаясь. По моим венам разливается алкоголь, и чувство страха немного притупляется.

Всхлипываю, но не дёргаюсь, когда Антон хватает меня за грудки и встряхивает.

— Ты что, сука такая, устроила? — хрипит он мне в лицо, но тихо, чтобы не потревожить свою мамочку.

— Ничего. Я просто попросила её показать мне ноги. Я хотела посмотреть как медик. А она начала…

— Да с хера ли ты вообще решила, что она ходит?!

— Потому что я почти в этом уверена! Вещи, недоступные ей, лежат совсем в других местах, у неё есть тонус, и я не раз замечала, как она шевелит ногой.

— Это тик.

— Какой тик? Ты не понимаешь…

— Рот закрой и слушай меня! — рычит на меня Антон и снова встряхивает так, что я бьюсь затылком о дверцу шкафа. Морщусь, прикрывая глаза. — Моя мать не симулирует, она больная женщина.

— Больная на всю голову, — выпаливаю я со злостью. Сегодня мой язык не дружит с головой.

И тут же получаю хлёсткую пощёчину. Щека горит, а глаза непроизвольно наливаются слезами. Продолжу истерить - пощёчиной не обойдётся. И я кусаю губы до боли, заставляя себя молчать.

— Ещё раз так выразишься в отношении моей матери… — рычит Антон и сжимает кулак, будто сдерживается.

Дышу глубже. Водка всё-таки помогает: я не плачу, просто прикладываю руку к горящей щеке.

— Вот видишь, до чего ты меня доводишь, Эва, — выдыхает Антон, остывая.

А я сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Как удобно свою агрессию списывать на меня. Это я виновата, что он больной садист.

— В общем, успокоились, — выдыхает он и спокойно садится за стол. — Водки дай, — указывает на холодильник.

Достаю бутылку, наливаю ему рюмку, ставлю на стол.

— Меня тоже пойми, я прихожу домой, а тут погром, и мать вопит, — начинает оправдываться.

Но зря. Я давно не ищу ему оправданий и не принимаю его скупых, обвинительных объяснений. Просто моя чаша ненависти переполняется, и только бог знает, что будет, когда она переполнится и выплеснется.

— Будь к ней терпимее, — просит он меня. — Её тоже можно понять. Не сладко остаться без ног, без шансов на выздоровление. Возраст, — философски изрекает он, выпивая водку одним глотком. Закусывает картошкой с мясом. — Вкусно, молодец, — хвалит меня, будто ничего не произошло.

И это тоже нормальная история в нашей реальности.

Киваю, собираясь покинуть кухню. Я хочу в душ и спать, чтобы этот день наконец закончился, и я снова на полдня вырвалась на работу, которая не позволяет мне окончательно сойти с ума от этой больной семейки.

— Куда собралась? Ужинай со мной, — недовольно останавливает меня он.

— Я уже поела, — лгу я, чувствуя, как кружится голова от алкоголя.

— Ну, просто посиди с мужем. Я, блядь, домой пришёл не для того, чтоб жрать в одиночестве! — психует.

Втягиваю воздух глубже, наливаю себе воды и сажусь напротив него.

— Ты не забыла, что мы завтра идём на юбилей к Мамедову? — спрашивает он меня, наливая себе ещё водки.

— Антон, ты же знаешь, я не люблю такие

Меньше всего мне сейчас хочется выходить в люди и изображать идеальную жену майора Авдеева. А потом Антон напьётся на этом чёртовом юбилее - он по-другому не умеет, станет ещё более агрессивным и подключит свою паранойю. А если не подключит, то обязательно захочет меня трахнуть. Не хочу! Господи, как я этого не хочу.

— Как ты себе это представляешь? — недовольно бурчит Антон. — Все приглашены с жёнами, а я, блядь, один? Пойдут слухи, что в нашей семье что-то не так. А у нас же всё хорошо? — подозрительно сощуривает на меня свои бычьи глаза.

— Конечно, хорошо, Антон. Если надо, я пойду, конечно, — выдыхаю.

— Там у меня карта в кармане кителя. Возьми её.

— Зачем?

— Сходи завтра, платье себе купи новое. Там, маникюр, причёска… что вы там, бабы, делаете, чтобы выглядеть хорошо? — ухмыляется, словно только что преподнёс мне дорогой подарок.

— Платье у меня есть, причёску могу сделать сама, маникюр мне по работе неполежен.

— Мне надо, чтобы ты выглядела хорошо. Я сказал, купи новое платье, достойное, только не вульгарное. И серёжки те надень, которые я тебе дарил. Ты почему их не носишь?

— Ты же знаешь, я не люблю украшения.

На самом деле я, как и любая женщина, люблю украшения. Я не люблю всё, что мне даёт Антон. Но я послушно киваю, чтобы закрыть этот разговор.

Глава 13

Эва

Большой банкетный зал «Царицыно» переполнен мужчинами в форме и их дамами в шикарных нарядах. Кители, погоны, дорогие аксессуары и смесь элитного парфюма. Звон бокалов, фоновая музыка живого оркестра, гул голосов. Меня весь этот вычурный пафос не впечатляет, я чувствую себя инородной на этом сборище.

— Почему все в форме? Это вроде бы неофициальное мероприятие? — спрашиваю у Антона, который уже глотает второй бокал коньяка.

— У Мамедова фетиш на форму, — ухмыляется он, отпивая глоток. — Любит, когда все при параде, чтобы сразу считывались чины и звания.

— Ясно, — сжимаю бокал с шампанским, которое практически не пью.

— Почему ты выбрала траурное платье? — недовольно шепчет мне Антон и тут же улыбается, взмахивая кому-то бокалом.

Да, я вся в чёрном. Шёлковое платье с кружевными рукавами, довольно скромное, за исключением глубокого выреза, который я заколола булавкой, чтобы прикрыть грудь. Чёрные шпильки и чёрный капрон. Минимум косметики, даже губы матовые. Единственное яркое пятно, это тяжёлые серьги с рубином. Безвкусное украшение, выбранное Антоном. Дорогая безделушка для показухи. Антон любит пустить пыль в глаза. На публике он до тошноты идеальный, любящий супруг. Если я когда-нибудь смогу уйти от него, всё его окружение скажет, какой он прекрасный, а я неблагодарная скотина.

— Какое настроение, такое и платье. Мне кажется, чёрный цвет как никогда подходит для этого мероприятия, — выдыхаю я, отпивая маленький глоток дорогого, но невкусного шампанского. Ненавижу просекко.

— Прекрати. Если ты до сих пор обижаешься за вчерашнее, так это ты сама довела меня.

— Да, я понимаю. По-другому и быть не может, — сегодня мой язык опять не дружит с головой. Наверное, вчера чаша моего терпения почти достигла краев. Осталось пару капель. И мне уже всё равно, что со мной будет.

— Языкастая стала, кто в тебя вселил столько уверенности, мать твою? — шипит он мне в лицо и снова улыбается, поправляя мои волосы.

Со стороны мы, наверное, выглядим как любящая пара. Для Антона важно общественное мнение и безупречная репутация. Он собрался взлететь по карьерной лестнице высоко. Мой супруг спит и видит, как занять место Мамедова, потому качественно лижет ему зад при любом удобном случае.

— Никто, Антон, никто. Я просто не люблю все эти мероприятия, — выдыхаю, посматривая на бокал с коньяком в его руке. Мне правда надо заткнуться и не доводить Антона до кипения. На публике он, конечно, меня не тронет, но как только мы окажемся дома…

Весь вечер Антон таскает меня за собой, как собачку, не оставляя одну. Банкет проходит в форме фуршета. Столы с изысканными закусками, бар с алкоголем, гости свободно передвигаются по залу. Чувствую себя марионеткой, выставленной напоказ, когда приходится в очередной раз улыбаться новым собеседникам Антона и делать вид, что мне очень приятно с ними знакомиться.

Третий бокал коньяка уже отражается на муже: щёки налились краской, взгляд стал более наглым, движения раскованными, словно он здесь хозяин положения. Антон отпускает похабные шутки и сам над ними же и ржёт. А мне хочется провалиться сквозь землю от такого поведения мужа.

Супруга капитана, с которым общается Антон, от скуки пытается завязать со мной беседу, рассказывая, где они отдыхали этим летом. Сдержанно киваю, где надо, натянуто улыбаюсь, но почти не слушаю, скользя взглядом по залу. Всё, о чём я сейчас думаю - это как выдержать ещё пару часов чужого праздника жизни. Но и домой я тоже не хочу. Там опостылевшие стены, симулянтка-свекровь и пьяный муж, который, естественно, полезет ко мне за сексом. Самое отвратительное, что когда мой супруг пьян, он долго не может кончить и может мучить меня часами.

Залпом допиваю нелюбимое просекко и беру ещё один бокал. Идея напиться сегодня уже не кажется мне плохой.

В один момент в зале стихает гул голосов. Нет, все продолжают беседовать, но уже гораздо тише. Взгляды окружающих прикованы к новым гостям, которые входят в зал. Я тоже обращаю туда внимание и вижу ЕГО.

Мой бывший пациент входит в зал в сопровождении той самой блондинки, которая приходила его навещать. Владислав среди немногих, кто посетил это мероприятие без формы. На нём чёрный стильный костюм, брюки с идеальными стрелками, об которые, кажется, можно порезаться, белая рубашка с небрежно распахнутым воротом, но с классическими запонками из чёрного камня на манжетах. Статный, высокий, холёный хозяин жизни. Бандит, который входит в толпу сотрудников органов как хозяин, надменно улыбаясь, лениво окидывая взглядом окружающих.

Мне совершенно непонятно, что он здесь делает и какое имеет отношение к юбиляру. Это последнее место, где я ожидала его встретить. Владислава держит под руку достоянная его женщина. Такая же безупречная и немного надменная. Она гордо несёт себя, зная себе цену. Её красота холодная, но привлекающая внимание. Платье-футляр цвета слоновой кости, бриллианты в ушах и на шее, лёгкая вежливая улыбка по этикету.

Но поражает меня не это. Поражает реакция зала. Эти серьёзные, напыщенные люди при

Сам именинник, бросая своих собеседников, спешит к Владиславу с широкой улыбкой, протягивая Греховцеву руку. На что Влад снисходительно её жмёт.

Все могут учиться сколько угодно, получать звания, выслуживаться, но всё решают большие деньги. Их просто всех купили. А кто платит, тот и правит балом. Отвратительно. Но такова жизнь. Владислав здесь не чужой, он король положения, который снизошёл до визита в вассальное государство.

— И этот ублюдок здесь, — пренебрежительно выплёвывает Антон. — Не думал, что он примет приглашение Мамедова. Они обычно брезгуют.

— Он же спонсор этого вечера, — усмехается капитан, отвешивая шутку.

Но в каждой шутке есть доля шутки все остальное правда. Откаты за прикрытие не совсем законных дел Греховцев, видимо, заносятся исправно, поэтому он вполне может считать себя хозяином мероприятия.

Владислав, беседуя с Мамедовым как старый друг, ухмыляется, а потом начинает скользить цепким взглядом по толпе. Его серый, пронзительный взгляд останавливается на мне. А я хотела бы остаться незамеченной. Невыносимо прямой, тяжёлый и слишком пристальный взгляд для чужих людей. А мы - чужие! Мне хочется спрятаться, но я стою на месте, нервно допивая второй бокал шампанского. Он не просто смотрит - он внимательно и открыто изучает меня, начиная с туфель, медленно пробегая по моему образу давящим взглядом и наконец застывая на моём онемевшем лице.

Выдыхаю и тут же напрягаюсь, когда его взгляд отпускает меня и останавливается на Антоне. Отвожу глаза в сторону.

Прекрати на меня так смотреть! Не смей! — кричу я внутри.

— Милая, пойдём попробуем закуски, там была чёрная икра, — Антон хватает меня за локоть, больно сжимая пальцы, и уводит подальше от капитана, фамилию которого я не запомнила, и его супруги.

— Какого чёрта Грех на тебя так смотрит? — сквозь зубы спрашивает муж. Его противное дыхание, сдобренное коньяком, бьёт в нос. Сдерживаюсь, чтобы не поморщиться.

— Да? Я не заметила, — стараюсь быть абсолютно равнодушной.

— Не пизди. Я не слепой. Он буквально трахает тебя взглядом, и ты тоже глазки ему строила.

Я могла бы снова сказать, что это паранойя моего больного мужа. Но нет, на этот раз он почти прав. Наверное, впервые его ревность небезосновательна.

— Антон, он лежал в нашем отделении. Просто узнал, наверное, и не ожидал здесь меня увидеть, — оправдываюсь я, пытаясь погасить ярость мужа.

— А с хера ли он запомнил младший медицинский персонал? Бегала к нему в палату, вертела жопой, да?

Знакомая холодная паника сжимает горло.

— Ты сам просил за ним проследить. Я заходила пару раз, ставила капельницы, измеряла давление, не более. Умоляю, не устраивай сцен на пустом месте. Мне самой неприятен этот человек.

— Ну, окей. Пойдём тогда поздравим Мамедова, — противно усмехается Антон, ещё больнее сжимая моё предплечье, и тащит за собой.

— Может, не сейчас? — пытаюсь мягко вырваться из захвата, не привлекая внимания.

— А что такое? Почему не сейчас? — вкрадчиво спрашивает Антон.

Молча выдыхаю и иду за ним. Моё сопротивление только всё усугубляет.

— Улыбайся, — велит мне муж, когда мы почти подходим к его начальнику, Греховцеву и его спутнице.

— Дорогой Тимур Магомедович! Ещё раз примите наши самые искренние поздравления! — льстиво звучит голос Антона.

А я стараюсь смотреть куда угодно, только не на Владислава, который снова открыто трогает меня взглядом. Он настолько близко, что я чувствую аромат его тяжёлого, пряного парфюма. Я ничего плохого не сделала, ни словом, ни взглядом не изменила мужу. А чувствую себя так, словно - да.

— Хорош, Авдеев, ты меня уже поздравлял. Вольно, — усмехается Мамедов. — Расслабься и отдыхай. Кстати, познакомься с моим старым другом Владиславом Греховцевым. Полезное для тебя знакомство, если метишь на место Ефимова, — стреляет глазами в того самого Ефимова, который даже не подозревает, что его хотят сместить с должности.

— Майор Авдеев, — пафосно представляется Антон и тянет Греховцеву руку.

Владислав отпивает глоток виски из тяжёлого бокала, игнорируя рукопожатие, лишь кивает и снова смотрит на меня. Антон на мгновение опешил, но делает вид, что всё нормально, одёргивая свою ладонь.

— А это ваша супруга? — интересуется мой бывший пациент.

Вот зачем он заостряет на мне внимание? Поднимаю на мужчину глаза, чтобы он прочитал мою неприязнь.

— Да, это Эва, моя жена.

Губы Владислава трогает лёгкая улыбка.

— Эва Робертовна. Рад вас видеть в более… неформальной обстановке, — кивает он мне.

Его голос низкий, спокойный, но заинтересованный. Может, мне, конечно, кажется, но все это замечают, обращая на нас внимание.

— О, вы знакомы? — усмехается Антон, будто не знает, что это пациент моей клиники.

— Да, имел удовольствие. Ваша супруга прекрасный специалист, — снова смотрит мне в глаза. Он выдерживает паузу, делая ещё глоток виски.

Насколько мне известно, этому мужчине пока нельзя пить, курс реабилитации долгий, организм ещё не восстановился. Но мужчины предпочитают пафосно гробить здоровье, полагая, что они бессмертны.

— Да у меня жена золото, — усмехается Антон, демонстративно притягивая меня к себе за талию.

Взгляд Греховцева темнеет, но губы по-прежнему выдают надменную улыбку.

— Даже завидую тебе, майор, — вдруг выдаёт Владислав. — Принципиальная она у тебя. Отказалась от моего предложения. Повезло тебе с супругой.

Боже… Прикрываю глаза, понимая, что этот вечер для меня ничем хорошим не закончится.

Немая пауза повисает в воздухе.

— Извините, вынужден отойти, уважить других гостей, — произносит Мамедов. — Владислав, позже зайди в приватную комнату, есть разговор, — хлопает Греховцева по плечу, покидая нас.

Блондинка, стоявшая рядом с Владиславом, тоже принимается заинтересованно меня осматривать, хотя до этого была равнодушна. А мне хочется сбежать от этого липкого внимания нескольких пар глаз.

— О-о-о, милая, почему ты мне об этом не рассказывала? — приторно-ласково произносит Антон, но сжимает мою талию так, что, кажется, сейчас сломает рёбра. Сдерживаю всхлип, сжимая губы. — Что за предложение? — обращается он ко мне.

— Ничего особенного. Владиславу Сергеевичу была нужна домашняя медсестра. Я не оказываю таких услуг и порекомендовала ему других девочек, — стараюсь говорить спокойно, но голос садится.

— Простите её, Владислав, но семья превыше долга. Она и так у меня много работает.

— И это правильно, — ухмыляется Греховцев и поднимает свой бокал, салютуя нам. — За ваше семейное благополучие. Но моё предложение ещё в

Все отпивают алкоголь, а взгляд моего бывшего пациента становится слишком откровенным, он снова «ощупывает» меня глазами.

В горле встаёт ком, который я тоже спешу запить шампанским, допивая его практически залпом. Антон уже давно понял, что я нервничаю, иначе не оставил бы столько синяков от своих пальцев на моей талии.

— Хорошего вечера, — произносит Владислав, подхватывает свою спутницу за талию и уходит.

А я готовлюсь провести остаток вечера в аду.

Мне везёт ещё полчаса, поскольку Антона тормозят сослуживцы с беседами. Антон пьёт больше, и я вместе с ним осушаю уже не помню какой по счёту бокал, готовясь к разборкам. Он зол на меня ещё с того самого момента, когда я ничего не нашпионила для него на Греховцева. Я и не собиралась этого делать.

И вот он оттаскивает меня к дивану в дальнем углу, где нет народа.

— Ничего не хочешь мне сказать, милая? — прищуривает пьяные, мутные глаза.

— Нет, — мотаю головой.

— А что ты так занервничала? Трахалась с ним, да? — агрессивно шипит на меня, сжимая свой бокал.

— Что ты несёшь? Ради бога, прекрати. Греховцев и правда предлагал мне подработку медсестрой на дому. Я отказала. Всё. Ничего криминального.

— Да? А почему тогда мне не сказала? — подозрительно спрашивает он, включая мента. — Есть что скрывать?

— Нет, Антон, нечего. И ты это знаешь, потому что контролируешь каждый мой шаг.

— Этот отморозок тебя хочет.

— Да с чего ты взял? — устало выдыхаю я.

— А то, я не вижу, как он имеет тебя глазами, блядина такая.

Глотаю обиду, запивая шампанским. У меня, конечно, давно выработался иммунитет к унижениям мужа, но всё равно спирает дыхание.

— Я не могу отвечать за его взгляды. Я никак его не провоцировала и не давала повода. И он меня не хочет. Посмотри, у Греховцева есть женщина, — стреляю глазами в их сторону.

— Да он даже сейчас, обнимая свою телку, смотрит на тебя. Не слишком много внимания для обслуживающего персонала больницы?

— Антон, прекрати… Давай просто уйдём. Я устала.

— Дура ты редкостная, Эва. Скотина бесполезная, — вдруг выплёвывает мне пьяным голосом, с насмешкой. — Когда я, бля, просил помочь мне, ты напиздела, что нет такой возможности. А возможность, оказывается, была. Вот как тебя не пиздить, а?

А я чувствую, как чаша моего терпения переполняется прямо сейчас. Я знаю, что у нас в сейфе лежит оружие. Я знаю, как им пользоваться. Прикрываю глаза, чётко и ясно представляю, как дома простреливаю этому ублюдку голову, выпуская в неё всю обойму. От этой мысли, как ни странно, становится легче. И уже плевать на тюрьму - моя жизнь на воле не легче.

— Ты хоть понимаешь, что этот отморозок собой представляет? Это ходячий чемодан с деньгами и компроматом! — Антон тычет мне пальцем в грудь.

— Что ты от меня хочешь? — взрываюсь я.

— Я хочу, чтобы ты наконец принесла пользу семье. Примешь его предложение. Что там ему нужно? Штатная медсестра латать его раны и его шакалов? Согласишься на все, еще и денег нормальных в дом принесешь.

— Да что могут доверить медсестре? Какой компромат я могу узнать?

— Этот отморозок тебя хочет. Воспользуйся этим. Пофлиртуй, войди в доверие, расположи к себе.

— Ты предлагаешь лечь под него? — распахиваю глаза, задыхаясь от возмущения.

Антон всегда был жутким больным собственником. Он сотни раз необоснованно ревновал меня ко всему, что движется.

— Трахаться не обязательно, чем больше женщина отказывает, тем больше интереса. А там по обстоятельствам. Будешь делать, что я скажу.

Мне вдруг становится так хорошо, накрывает как-то ненормальной эйфории. Может, я сама и не решусь убить человека, то вот у людей, за которыми мне приказано шпионить, рука явно не дрогнет. И я не сдерживаю улыбки, представляя, с какой изощренностью накажут Антона. Я хочу это видеть.

— Что ты, блядина, заулыбалась? Узнаю, что он тебя поимел… Сделаю инвалидом, — угрожает он мне. — Просто поиграй с ним на благо родины, — противно усмехается. — Греховцев - наш билет в шикарную жизнь. Помоги мне, мне наконец, не будь бесполезной скотиной.

Даже не обидно уже.

— Конечно, Антоша, как скажешь. Я хочу тебе помочь, — притворно-ласково произношу, успокаивающе поглаживая его по груди. — Поехали, пожалуйста, домой. Ты такой сексуальный, когда ревнуешь.

Кажется, Антон сам впадает в ступор от моего предложения и поведения. Настолько, что это гасит его пьяную агрессию. Таких ласк я ему никогда не оказывала. Но я готова сегодня переспать с ним и всё вытерпеть ради завтрашнего шанса на свободу. Терять-то мне уже всё равно нечего. Либо я его убью, либо он меня. Выбора нет.

Глава 14

Владислав

— Ты в курсе, что сегодня воскресенье? — выгибает бровь Ольга, проходя в мой кабинет, стуча каблуками по полированному граниту пола.

— И? Что не так с воскресеньем? — не отрываюсь от бумаг по участку земли, за который меня чуть не отправили на тот свет.

— Ну, например, что кроме меня, тебя и охраны, здесь никого нет. Не догадываешься, почему? — иронизирует она, собирая хаотично раскиданные мной бумаги на столе в идеальную стопку. — Сегодня выходной. И у меня вообще-то были планы.

— Мне кажется, я достаточно тебе плачу, чтобы твои планы смещались в сторону моих?

— Обожаю твой деспотизм, — усмехается она. Уверен, она закатила глаза.

Но я позволяю ей эти вольности, потому что во всём остальном Ольга безупречна. Поднимаю на неё взгляд: строгая кремовая блузка, юбка, собранные в низкий пучок волосы. Идеальная картинка моей помощницы. Ни одной лишней детали, ни одной неконтролируемой эмоции. И я ценю Ольгу за то, что она — продолжение моей воли, только в более приятной оболочке. Она мой архив, переговорщик, кризис-менеджер, секретарь и любовница без лишней лирики и драм.

— Мне нужно, чтобы ты подняла всю цепочку собственников участка, начиная с девяностых годов. Не через реестр, а через Полозова.

— Окей, уже связываюсь с Полозовым, — кивает Ольга, стуча стилусом по своему планшету. — Кстати, доклад по кредитному портфелю «Северстали» на твоей почте. Ты просил к утру понедельника, но он уже там.

— Хорошо, — киваю. — Кофе.

Снова ухожу в бумаги.

Ольга приносит мне чашку кофе через несколько минут. Беру её,

— Чёрт, — с раздражением ставлю чашку назад, начиная расстёгивать рубашку. Ольга молча выходит из кабинета и возвращается, когда я уже снял рубашку и кинул её в кресло. В её руках свежая белая рубашка в прозрачном пакете от химчистки. Она всегда держит запасную одежду для меня в своём кабинете. Я уже говорил, что Ольга профессионал, каких надо поискать? Всегда знает, чего я хочу, как я хочу и когда хочу. Она ловко срывает пакет и снимает рубашку с вешалки, протягивая мне.

— Спасибо, — забираю у неё рубашку, одеваясь.

Мой стационарный телефон звонит. Ольга снимает трубку. Я отвечаю только на личные звонки на смартфон.

— Добрый день, приёмная «Адмирала», слушаю, — говорит Ольга. — Нет, сегодня выходной, Владислава Сергеевича нет… Что-то передать? Хорошо, записала. До свидания, - кладет трубку. — Некая Эва хотела тебя услышать, просила перезвонить. Это не та жена майора?

— Эва? — поднимаю взгляд на Ольгу. Сказать, что я удивлён, ничего не сказать. Неожиданно.

Ольга кивает.

— Ясно. Свободна, — отсылаю её взмахом руки.

Она уходит. Беру свой телефон, отодвигаюсь от стола, откидываюсь на спинку кресла и набираю Эву. Насколько мне известно, я у неё в чёрном списке. Но раз женщина сама ищет со мной разговора, стало быть, мой номер реабилитирован. Да, идут гудки. Прям интригуешь, госпожа Берг. Конечно, это её девичья фамилия, по документам она Авдеева. Но меня бесит эта ублюдочная фамилия, привязанная к женщине, которая его недостойна. Но, мать твою, там верность и принципы…

— Да? — слышу её немного растерянный голос.

— Я слушаю тебя, Эва, — выдыхаю в трубку, прикрывая глаза. Вчера я явно скомпрометировал её перед мужем. Нет, ничего сверх я не сказал. Но я смотрел на неё так, что любые слова стираются. Мне было просто интересно, что, блядь, связывает эту женщину с мужем. Насколько они близки и откуда, мать её, такая слепая верность. Да, я мысленно трахал её в том самом зале на глазах у её мента. И не жалею об этом. Немного здоровой конкуренции её менту не повредит. Не убудет от нашего майора. Тем более он явно считал мой посыл, судя по тому, как сильно прижимал к себе Эву, показывая, что она его собственность. А я, знаете ли, специалист по отжатию чужой собственности.

— Владислав Сергеевич… — снова пауза.

— Да, это я, Эва. Говори, — в моём голосе требовательные ноты. Я в предвкушении. Верные жены просто так не звонят мужчинам, которые их хотят.

— Вы хотели пригласить меня в ресторан. Если предложение ещё в силе… пригласите, — уверенно выдаёт она. Даже немного нахально, что не свойственно этой тонкой женщине.

— С чего ты взяла, что мне это ещё интересно? — усмехаюсь. Выебываюсь, конечно. Конечно мне, блять, интересно. Слишком интересно, что самого и раздражает.

— Вчера мне так показалось. Если я ошиблась - извините, — холодно говорит она, но трубку не бросает.

— Вечером, в восемь. Будь готова. Откуда тебя забрать?

— Не надо меня забирать. Скажите, куда подъехать.

— Ресторан «Соваж». Не опаздывай.

Сам сбрасываю звонок. Ну а херли она хотела, ухаживаю я за женщинами только, пока они недоступны. А когда они сами проявляют инициативу, сценарий меняется. Облизываю губы, предвкушая этот вечер.

И что же заставило тебя передумать?

Поскандалила с мужем и решила отомстить?

Не то чтобы я этого добивался, но…

***

«Соваж» - не просто ресторан. Это баснословная роскошь, которую я давно перестал замечать. Высокие потолки, приглушённый свет, отражающийся в тёмном паркете, тихий перезвон хрусталя. В выходные здесь обычно аншлаг из людей, которые могут себе позволить салат по цене крыла самолёта. Здесь не столько едят, сколько демонстрируют статус.

Но сегодня в каминном зале пусто. Я просил освободить его для приватной встречи с моей медсестрой. Да и нельзя забывать о безопасности. Если меня один раз «убили», не значит, что не попытаются сделать это снова.

Двое моих парней расположились у входа в каминный зал, ещё несколько у главного входа. Фин сидит за дальним столиком, всё контролируя, чтобы я мог расслабиться. Охрана, к сожалению, не демонстрация статуса, а моя защитная оболочка.

Откидываюсь в кресле, смотрю на пламя в камине. В моём бокале минеральная вода. Алкоголь пока вне игры. Вчера я глотал виски скорее для того, чтобы подавить желание грубо забрать женщину, которую хочу. Так, кажется, не ведут себя в приличном обществе? А жаль… Очень жаль. Приходится играть по социальным правилам. Скучно.

Посматриваю на наручные часы - десять минут девятого. Эва опаздывает. Нарочно? Или решила таким образом отомстить за вчерашнее и продинамить меня? Ну рискни, детка, дай мне повод вновь начать тебя догонять. Проверь мои границы. Начинаю раздражаться, снова ощущая себя идиотом. Пытаюсь найти её мотивы для встречи. Но, в принципе, они не важны. Важен сам факт. Она сделала этот шаг добровольно, теперь шаг за мной.

Фин кивает мне. Значит, она здесь. Окей, я прощаю тебе это опоздание, женщина.

Поворачиваю голову ко входу в зал, сжимая подлокотники кожаного кресла. Вижу, как Эва идёт, осматриваясь и хмурясь, видимо, удивляясь, что мы одни в этом зале, когда соседний переполнен.

Она смотрится чужеродно в этих стенах. Нет, не потому что недостойна, а потому что одета не по дресс-коду. Если бы не наш приват, эту женщину и вовсе не пустили бы сюда.

На ней простые голубые обтягивающие джинсы и серый невзрачный джемпер. Никакой причёски и косметики. Меня явно не пришли соблазнять. Тогда зачем ты здесь, женщина? Ты же прекрасно знаешь, чего я от тебя хочу. Выглядит дёшево и устало, словно не выспалась. Но всё равно, мать её, привлекает меня настолько, что, когда она подходит к нашему столику, моё сердце начинает биться быстрее.

Куда смотрит её ментовский ублюдок, позволяя ей ходить в этом дешёвом тряпье? Она достойна брендов.

Эва останавливается в паре шагов от столика, но не садится, ожидая приглашения, нервно сжимая ручки небольшой сумочки из дерматина. В её взгляде нет ни кокетства, ни заинтересованности - там холодная пустота. Не впечатляет.

— Ты опоздала, — снова смотрю на часы. — На четырнадцать минут, — добавляю ровным тоном, не вставая.

— Простите, пробки, — холодно отвечает она.

— Интересный выбор наряда для свидания в ресторане, — окидываю взглядом её

Эва поджимает губы, пытаясь скрыть недовольство и гордо расправляет плечи.

— У меня нет нарядов, достойных этого заведения.

— Надела бы вчерашнее платье. Хоть оно тоже не соответствовало, но хоть что-то, — цепляю её, пытаясь вызвать хоть какую-то эмоцию. Я рассчитывал на более приятный вечер.

— Вчерашнее пришло в негодность, — холодно улыбается она.

Будь мы не в ресторане, я бы заставил её снять эти тряпки и ужинать со мной совершенно голой. Потому что её тело должно быть куда шикарнее того, что на ней сейчас надето.

— Присаживайся, — киваю на кресло напротив.

Эва располагается в кресле, оставляя сумочку на предназначенном для этого пуфике. Натянута как струна, нервничает, хотя тщательно это скрывает. Не спешу поддерживать беседу, просто смотрю на её лицо и зависаю. Красивое лицо, манящие губы, глаза, хоть и уставшие, но глубокие и завораживающие.

Возле нас появляется официант, подавая меню и винную карту.

— Мне чёрный чай с лемонграссом. Девушке бокал «Шато Пальмер», — заказываю за неё вино.

— Нет, мне тоже чай. Я не буду вино, — сопротивляется Эва.

— Хорошо, — кивает официант.

— Девушка будет вино, — давлю голосом на официанта. Эве надо расслабиться, слишком напряжена. А мне это не нравится. — Ты выбрала блюда? — спрашиваю у Эвы, которая читает меню.

— Я, в принципе, и есть не хочу.

— И пить не хочешь, и есть не будешь, и платья нет. А пришла ты сюда, чтобы что? — усмехаюсь я.

— Поговорить, — выдыхает она.

— В общем, нам два тёплых салата с печёным перцем и страчателлой, сырную тарелку в ассортименте. Дорадо на углях с базиликовым соусом. С десертом определимся позже, — делаю заказ за Эву. Если женщина не хочет делать выбор, за неё это должен сделать мужчина.

Официант уходит.

— Почему этот зал пуст? — спрашивает Эва, снова осматриваясь.

— Я хотел приватной встречи с тобой, — слегка улыбаюсь.

— Ясно, — без энтузиазма выдыхает Эва и кивает официанту, который подаёт ей бокал вина.

— Выпей, хорошее вино. Расслабься, — уже смягчаюсь я.

Она послушно подносит бокал к губам, но не отпивает, лишь смачивает их. Так делают, когда не хотят пить, но не могут отказать.

— Итак? Что у тебя случилось, Эва? — спрашиваю я, обращая внимание на её кисти, держащие бокал. Красивые, тонкие, нежные пальцы. Никаких вычурных цветов, натуральные, аккуратные короткие ногти.

— С чего вы взяли, что у меня что-то случилось?

— Верная жена, которая меня отшила, сама ищет встречи. Явно что-то изменилось.

— Вчера на мероприятии вы сказали, что ваше предложение о работе медсестрой в силе. Я хочу принять ваше предложение, — выдыхает она.

Не хочет. Совсем не хочет. Но её что-то заставило.

— Работа медсестрой, как видишь, уже не актуальна, — развожу руками, демонстрируя своё здоровье. — Но…

— «Но»? — вопросительно смотрит на меня.

— Актуально другое предложение. Мне его озвучить? Или и так всё ясно?

— Ясно, Владислав Сергеевич. Вы и не скрывали своих желаний.

— Предпочитаю играть открыто, чтобы все понимали правила, — ухмыляюсь, отпивая глоток воды.

Нам подают сырную тарелку с орехами и мёдом. Эва тут же насаживает на шпажку кусочек сыра и окунает его в мёд. Съедает с удовольствием, облизывая губы. И я сам сглатываю, чётко представляя этот язык на своём члене. Какая интересная женщина. Моему избалованному телу плевать, в чём она одета и какое у неё настроение. Я хочу её любую. И, видимо, мой взгляд снова очень говорящий - щёки Эвы покрываются пятнами.

Подают салаты.

— Не хочешь пить, попробуй салат. Здесь прекрасно готовят, — предлагаю ей.

— Я пью, — лжёт мне.

— Ты имитируешь, Эва, — усмехаюсь, качая головой. — Ешь, — давлю голосом.

Она всё-таки пробует салат. И судя по тому, что она берёт ещё и ещё, ей нравится. А мне нравятся женщины, которые ценят хорошую еду и не стесняются есть с аппетитом перед мужчиной. Ненавижу ужимки.

— Так что будем делать, Эва? — спрашиваю между делом. — Тебе ещё хочется принять моё предложение?

— Озвучьте все условия, пожалуйста, — по-деловому произносит она.

Ещё недавно меня бы порадовал такой расчётливый подход с её стороны. У меня нет ни времени, ни желания на ухаживания и прочие танцы с бубнами. А сейчас…

— Всё просто. По факту, условие одно - секс по моему требованию. Редкие выходы в свет по моему настроению. От меня - хорошие подарки за твою отдачу.

Она хотела чётких правил - пожалуйста, все для неё. Так даже лучше.

— И да, меня не должно волновать наличие твоего мужа или то, что ты не можешь, не хочешь или он не отпускает. Решай эту задачу сама, не напрягая меня своим бытом, — цинично выдаю я.

Хотя хочется потребовать, чтобы кинула своего ублюдка нахрен. Возможно, я это сделаю со временем. Не нравится мне мысль, что в нашем сексе всегда будет присутствовать третий.

— Вы циничный и требовательный эгоист, — делает наконец настоящий глоток вина, открыто смотря мне в глаза. Без страха и паники, как раньше. Но там не обожание и преданность, к которым я привык, а злость и дерзость.

— Приятно познакомиться, Эва, — ухмыляюсь. — Разочарую тебя, принцев не существует. Бывают только охотники и добыча. Хищники и падаль…

— И шакалы с гиенами…

— И шакалы, да. Куда без них, — соглашаюсь. — И всё-таки интересно, что заставило тебя отступить от принципов и пошатнуть верность супругу?

Мне интересны её мотивы. Если бы она была меркантильна, то давно играла бы по моим правилам, а не шарахалась от меня как от прокажённого.

— Откроем карты, Владислав Сергеевич, — снова отпивает глоток вина, начиная чувствовать себя раскованнее, словно глотнула моего эгоизма. И мне нравится такая Эва. — Я здесь, потому что мой муж велел мне принять ваше предложение.

— Даже так? — выгибаю брови. — У вас настолько современная семья? — зло усмехаюсь.

— Нет, Владислав Сергеевич…

— Тебе не кажется, что обращаться ко мне по отчеству и на «вы» уже неуместно? Просто Владислав.

— Хорошо, Владислав, — кивает, отпивая ещё вина. Распробовала. Умница. — Нет. Он полагает, что вам нужна штатная медсестра, и хочет, чтобы я устроилась к вам на подработку.

— Настолько

— Настолько алчное и меркантильное существо - Антон, — пренебрежительно выдаёт Эва.

— Как интересно. Не настолько же мы и любим супруга, да?

— Я его презираю, — в её голосе агрессия.

Мне всё больше и больше нравится этот вечер.

— За тебя, — салютую ей бокалом с водой. — Я жажду подробностей.

— Да, всё отвратительно банально. Он хочет, чтобы я за вами шпионила. Чёткого техзадания пока не было: сначала войти в доверие и расположить к себе. Он в принципе сам ещё не понимает, куда рыть, но жаждет получить компромат. Либо чтобы выслужиться перед вышестоящими, либо с целью шантажа, — выдаёт она мне, как на духу. Настолько правдоподобно, что я не верю.

— Ты в курсе, что тебе не надо было об этом говорить? — иронично усмехаюсь. — Ты как бы должна играть в шпиона на стороне супруга.

Авдеев - точно шакал. Ты, на кого падаль прыгаешь? Я же тебя размажу и прикопаю, тварь ментовская.

— А я и не собиралась играть в его игры, чтобы потом вы и меня задавили. Нельзя играть с хищниками, они этого не прощают.

— За умных женщин, — чокаюсь с ней бокалами.

— Поэтому я принимаю ваши условия, если вам по-прежнему это интересно.

— Сейчас ещё интереснее, чем прежде.

— Только у меня тоже есть условия, — выдаёт она.

— Кто сказал, что со мной можно торговаться?

— Будьте мужчиной, — применяет запрещённый приём, ловя меня на слабо. Не такая уж и серая мышка. Тут у нас, оказывается, пантера. И скоро эта пантера станет моей.

— Слушаю, — взмахиваю рукой, разрешая ей озвучить условия.

Глава 15

Эва

Ещё раз осматриваю пафосный ресторан. Дорого, богато, как говорится. Лет восемь назад, когда я была ещё глупой наивной девочкой с периферии, я бы, наверное, впечатлилась этой роскошью и тем, что для нас освободили целый зал. А сейчас вся эта демонстрация пресыщенности вызывает у меня изжогу. Я научилась ценить простоту: чем проще, тем лучше. Не знаю, где я так сильно успела согрешить за свои годы, что на меня клюют только такие деспотичные, властные мужчины с замашками богов.

— Позвольте для начала предупредить, любовница из меня никакая, — покручиваю бокал с вином, изучая реакцию Греховцева.

— Такие выводы, Эва, можно сделать только из большого опыта, — немного агрессивно скалится мужчина. — У тебя большой опыт?

Для него это всё - увлекательная игра, вызывающая азарт. Глаза горят, поза вальяжная, фразы циничные и ироничные. Хищник поймал добычу и хочет поиграть, чтобы развеять скуку. Уверена, такая подача должна привлекать многих женщин - это считается сексуальным. Но я, к сожалению, не могу оценить все эти понты сильных мира сего.

— Нет, Владислав, опыта у меня нет. Но я предупреждаю, что в сексе я никакая.

Наверное, мне не нужно было этого говорить. Нужно играть, имитировать и соблазнять, подогреть интерес хищника, чтобы он захотел свернуть для меня горы. Но лгать я не умею, а имитировать до тошноты надоело. Сделка должна быть честной.

— Фригидных женщин, Эва, не существует … — снисходительно усмехается он, не продолжая известную цитату, демонстрируя свою самоуверенность.

Окей, я предупредила.

— И у меня вопрос: как быстро вам надоедают женщины? — продолжаю я.

— Не понимаю, к чему ты клонишь, — Греховцев потирает подбородок, изучая меня. — Такое ощущение, что ты пытаешься съехать. Напоминаю, я ни к чему тебя не принуждаю. Я, конечно, расстроюсь, если ты скажешь «нет», но без последствий, — великодушно сообщает он.

Ах, если бы это было так, он бы оставил меня в покое ещё тогда, когда я отказала ему в домашнем уходе. Но пусть будет, что я поверила.

— Нет, Владислав. Если бы я не хотела, я бы не пришла. Наврала бы супругу, что вы отказали мне по телефону, и… но не суть. Мне важно знать, надолго ли наша связь.

— Ты уникальная, Эва, — усмехается он, слегка запрокидывая голову. — Ещё ни одна женщина так открыто не признавалась, что хочет от меня избавиться как можно скорее. Обычно это моя роль. Не могу ответить на твой вопрос. Возможно, я перегорю с первого раза, когда получу желаемое. А возможно, мне понадобится на это время.

— Хорошо. И ещё последний вопрос: вы планируете как-то наказать моего мужа?

— Определённо. Но пока не за что, — разводит руками. — Я ведь тоже могу манипулировать им. Ручной мент, знаешь ли, на дороге не валяется.

Я настолько атрофировалась, что хочу, чтобы Владислав уничтожил Антона. Прошлой ночью моя чаша терпения перелилась через край. И если сейчас мы не договоримся с Греховцевым, я, возможно, убью этого ублюдка сама.

С утра, после того как Авдеев отымел меня во все что можно, я долго смотрела на длинный тонкий нож на кухне и боролась с навязчивым желанием воткнуть его в ещё спящего мужа. Не знаю, какие силы удержали меня от кровавой расправы, я уже крепко сжимала пластиковую ручку ножа. Желание было настолько навязчивым, что мне казалось, будто я сошла с ума окончательно. Поэтому из двух зол я выбираю меньшее. Нет, Греховцева нельзя назвать меньшим злом. Он скорее зло посильнее.

— Мои условие — это защита. Я хочу, чтобы вы гарантировали мне безопасность после того, как Антон узнает, что я играла на вашей стороне. И я хочу чтобы вы “потеряли” меня после того как наши отношения закончатся.

— Совсем “потерял”? — взгляд мужчины становится ожесточённым. Он отодвигает свою тарелку с рыбой, складывает руки в замок на столе и подаётся вперёд, заглядывая мне в глаза.

— Да. Я хочу новые документы и новую жизнь в другом конце страны. И чтобы муж никогда меня не нашёл. Сама я себе такой аттракцион организовать не могу, у меня нет столько возможностей и власти - он найдёт меня в любой точке. А у вас, я полагаю, возможности безграничны. Это всё мои условия: безопасность и моя новая жизнь, — выдыхаю я, допивая вино.

Владислав долго молчит, смотрит мне в глаза, словно пытается залезть ко мне в голову и всё там перевернуть. Ах, не стоит, Владислав Сергеевич, в моей голове один белый шум.

— Тогда у меня, Эва, очень много к тебе вопросов, после которых я решу, хочу ли я

— Вы, Владислав, тоже уникальный. Обычно мужчинам неинтересны подробности. Да и я не готова обнажаться - не хочу, не могу, и это слишком болезненно. Тем более перед пока ещё чужим мне мужчиной.

— По-другому, Эва, мы не договоримся. Мне нужны подробности, — качает он головой.

— Тогда увольте меня от долгого монолога, начинающегося с фразы «всё началось семь лет назад». Задавайте вопросы, — мой голос тоже становится сиплым. Забываю, что допила вино, и снова подношу бокал к губам, чтобы запить ком в горле.

— Фин, сообщи охране, что мы уходим, — щёлкает пальцами Владислав.

А я ловлю приступ паники. Это всё? Его не устраивают мои условия, и он хочет уйти.

Дура, какая же я дура, с чего я вообще взяла, что мужчинам интересен этот геморрой. Никогда не умела включать женскую хитрость. Надо было позже подвести Греховцева к мысли, что я хочу воспользоваться его возможностями.

Внутри всё холодеет и обрывается. Дома меня ждёт Антон, который и так на взводе. Он сам толкает меня в руки Греховцева, но всё равно дико ревнует и будет меня этим истязать. Это новая форма пытки - считать себя виноватой за его желания. У Антона шиза. И кухонный нож с пластиковой ручкой снова мысленно зажат в моей руке.

— Пойдём, Эва, — Владислав встаёт и протягивает мне руку.

Неуверенно принимаю его ладонь, поднимаясь на ватных ногах, подхватываю сумочку.

— Мне надоел этот ресторан, сменим обстановку на более приватную. Не хочу, чтобы ты обнажалась в присутствии посторонних, — стреляет глазами в своего человека, который всё это время сидел в стороне, как цербер. — А мне нужно полное обнажение, — требовательно произносит он.

Выдыхаю. Пусть будет обнажение. Терять мне нечего. В конце концов, я привыкла делать только то, что хотят мужчины.

Мы выходим в фойе. Греховцев помогает мне надеть пальто и одевается сам. Охрана распахивает перед нами двери ресторана. Несколько шагов до чёрного тонированного внедорожника - тоже в сопровождении крепких ребят.

Боже, как бы я хотела такую охрану от своего ублюдочного мужа. Но, к сожалению, даже если предположить, что у меня есть на неё деньги, она меня не спасёт. Люди, работающие в структурах, сильнее любых телохранителей. Им достаточно бумажки, чтобы вся охрана ликвидировалась.

Греховцев сам открывает для меня дверь машины, помогает расположиться, обходит внедорожник и садится с другой стороны. В его машине, которую ведёт тот самый Фин, только мы. Остальные ребята едут на другой машине. В салоне пахнет кожей, немного табаком и мужским парфюмом. Греховцев молчит, откидываясь на спинку сиденья, прикрывает глаза. На часах уже десятый час вечера. Мне завтра на работу, но меня это ни грамма не волнует. Домой я точно не спешу.

В моей сумке звонит телефон. Вынимаю его, смотрю на экран. Антон. Прикрываю глаза, хочется проигнорировать его звонок. Антон будет рвать и метать. Он уже и так себя наверняка накрутил до предела со своей шизой. Всё это похоже на сюр: «Иди к нему» и одновременно «шлюха ты такая, он тебя трахает».

— Не отвечай, — холодно велит мне Владислав, накрывая своей большой ладонью мой телефон.

— Не могу, — качаю головой, пытаясь мягко вытянуть телефон из-под его ладони. — Мне ещё домой возвращаться… — выдыхаю.

Но Влад нагло забирает у меня телефон и отключает его. Прикрываю глаза. Мужчины - непроходимые эгоисты. Он сейчас демонстрирует мне свою крутость, а я за это дома отхвачу.

— Ты очень расстроишься, если не придётся возвращаться домой? — вдруг спрашивает он.

— Нет. Но так нельзя. Антон всё равно знает, где меня искать, и будет только хуже… — выдыхаю я, тоже запрокидывая голову на спинку сиденья, чувствуя усталость. В принципе, я уже ответила на все вопросы Греховцева. Ему осталось только прочитать между строк.

— На работу ты тоже не вернёшься пока. Я организую тебе бессрочный отпуск, — обещает он.

Киваю. А какие у меня варианты? Я всё равно вынуждена играть по правилам мужчины.

— Не хочешь узнать, куда мы едем?

— Честно? — поворачиваю к мужчине голову. Он прикрывает глаза в знак согласия. — Мне всё равно. Я так устала… — выдыхаю.

— Ясно. Сегодня ты отдохнёшь, — обещает он.

Тоже прикрываю глаза, соглашаясь. Итак, я переезжаю из одной клетки в другую, более надёжную и, возможно, более дорогую. А может быть, даже более страшную и опасную, чем предыдущая.

Глава 16

Эва

Едем мы долго, около получаса, пока не оказываемся в пригородном коттеджном комплексе. Антон хотел купить здесь землю для строительства дома, но она оказалась ему не по карману. Помню, как он возмущался, что цены в этом комплексе завышены из-за зажравшихся ублюдков. В итоге он приобрел участок скромнее и в менее дорогом месте.

Наша машина въезжает в автоматически открывающиеся ворота, следом машина охраны. Конечно, мне любопытно, куда мы приехали. Похоже на жилой дом. Видимо, сюда звал меня Владислав, когда ещё предлагал стать просто его медсестрой, а не любовницей. Мы проезжаем большой заснеженный двор и останавливаемся у входа в двухэтажный коттедж из чёрного камня, матового стекла и металла. Уютным и милым этот дом не назовёшь, он под стать холодному, сдержанному мужчине. Минималистично, но дорого. Антон больше любит вычурные понты, колонны и вензеля. Размах у него царский, возможности мещанские.

Первым выходит водитель, а мы зачем-то ждём в машине ещё минут пять. У серьёзных мужчин, видимо, свои причуды. Как только Греховцев открывает дверь со своей стороны, я делаю то же самое, спрыгивая с высокого внедорожника.

— Больше так не делай, — совершенно серьёзно говорит он мне низким тоном.

— Как так? — не понимаю я.

— Никогда не выходи из машины или помещения, пока я не открою тебе дверь и не подам руку, — протягивает он ладонь, которую мне приходится принять.

Меньше всего мне сегодня хочется, чтобы меня касались. На мне ещё так много следов от прикосновений Антона, что, кажется, я от них не отмылась. Новые руки даются мне с трудом, даже несмотря на то, что они мне не отвратительны и не несут боли.

— Оставьте галантность, она меня не впечатляет. Ухаживать за мной не надо, — выдыхаю я,

— Галантность здесь, Эва, второстепенна, — поясняет мне Греховцев, открывая для меня дверь и пропуская вперёд. — Это вопрос безопасности в первую очередь. Ты куда-то входишь и выходишь только со мной, если я считаю это место безопасным. Помимо моих личных врагов, у нас с тобой скоро появится общий. Твой гандон.

— Антон, — поправляю я его.

— Я так и сказал — гандон, — зло усмехается он, и я тоже не сдерживаю ухмылку.

Мы оказываемся в прихожей его дома. Нет, прихожая - это в квартире у Антона, а здесь скорее холл. Высокий потолок, современные конструкции из металла и стекла в виде светильников, чёрный мраморный пол и винтовая лестница на второй этаж.

Греховцев снова касается меня, помогая снять пальто. Это просто лёгкое прикосновение к плечам, мимолётное касание пальцами шеи, скорее нечаянное, но мне хочется отшатнуться.

Я прекрасно понимаю, что согласилась стать его любовницей, и скоро мне придётся лечь с ним в постель и впустить его в себя. Но пусть это случится завтра. Сегодня я не выдержу очередной ночи насилия. На мне ещё живы следы грубых рук мужа. Пусть это грязное ощущение меня отпустит.

— Дом тебе завтра покажет Раиса, — сообщает он мне. — А сейчас — сюда, — взмахивает рукой в правую сторону, где в нескольких метрах находится матовая стеклянная дверь.

— Кто такая Раиса? — интересуюсь я. Меньше всего я ожидаю знакомства с его родственниками.

— Домработница. Женщина, которая знает этот дом лучше меня и бывает здесь чаще, — усмехается Владислав.

— Ясно, — киваю я. Пока я не могу адекватно воспринимать шутки и иронию. Сегодня я не в том настроении, чтобы вежливо улыбаться.

Греховцев распахивает для меня стеклянную дверь, пропуская в помещение…

Я не знаю, как точно назвать эту комнату. Спа, комната отдыха, сауна? Как принято называть помещение в жилом доме с бассейном, двумя саунами, лежаками, кушеткой для массажа и стеллажами с полотенцами и халатами? Похоже на термальный комплекс.

— Эм… — останавливаюсь я, сжимая ручки сумки. — Впечатляет, — выдыхаю. — Но что мы здесь делаем?

Ну серьёзно? Он сразу притащил меня в сауну, как шлюху?

— Отдыхаем. Хамам и сауна уже нагрелись, в бассейне вода оптимальной температуры. Скоро подойдёт Лилия.

Матерь Божья, кто такая Лилия?

В мою больную голову сразу лезут нехорошие мысли о тройничке. Я не знаю, какие предпочтения в сексе у избалованных мужчин. И это пугает.

— Лилия - это массажистка, — поясняет Владислав, считывая мою реакцию. Легче не становится. — Массаж для тебя, после хамама и бассейна, чтобы окончательно расслабиться, — снова поясняет он, улыбаясь.

— Спасибо, мне приятна ваша забота, но можно это всё как-то отменить?

— А мне кажется, тебе надо расслабиться, — окидывает он меня взглядом.

Сауна, бассейн и массаж подразумевают обнажение и чужие прикосновения, даже несмотря на то, что это женщина. А на моём теле синяки от пальцев мужа, да и в целом я пока не готова настолько расслабляться.

— Давайте, пожалуйста, обойдёмся без этого. Всё, что мне сейчас хочется - это принять горизонтальное положение, выпить снотворное и закрыть глаза. А завтра я обещаю быть готовой к вашим предложениям.

— Как хочешь, Эва. Всё это было для тебя.

Владислав подносит к уху телефон, глядя мне в глаза. Пытаюсь не отворачиваться, чем быстрее я привыкну к его тяжёлому, давящему взгляду, тем лучше.

— Фин, отмени Лилию, вызов оплати, — произносит он в трубку. И теперь мне становится неудобно. Из-за моих капризов потратили деньги впустую. Я и так слишком много от него хочу и не готова ещё и к финансовым вложениям в меня. Чем больше мужчина вкладывает в женщину, тем больше он хочет от неё получить.

— Тогда пройдём в гостиную, — указывает он мне на выход, но прежде чем двинуться за мной, берёт один из халатов.

Мы переходим в гостиную на первом этаже. Здесь уже более уютно. Тот же минимализм: кожа на диванах и креслах, металлические замысловатые светильники, стеклянный стол, аскетичные цвета - чёрный, белый и немного бордового на главной стене. Но полумрак и большой мягкий ковёр скрашивают холодность этой комнаты.

— Одежда мешает тебе дышать. Переоденься и располагайся, — протягивает он мне халат.

И он прав, мне давят джинсы и колется свитер.

Послушно забираю у мужчины халат, оставляю сумку в кресле и замираю.

— Окей, сегодня я выйду, — усмехается он и покидает гостиную.

Быстро снимаю с себя одежду, но оставляю бельё. Надеваю халат, плотно запахиваюсь и аккуратно складываю свои вещи на кресле.

От махрового халатика пахнет тонким цветочным кондиционером. Он тёплый и мягкий, так действительно лучше. Сажусь на диван и жду непонятно чего. Но с сегодняшнего дня моей жизнью руководит новый мужчина, и я не знаю, чего от него ожидать. Посматриваю на сумку, в которой мой телефон. Антон уже, наверное, рвёт и мечет. Страшно представить, что он мне там написал. Я никогда не позволяю себе игнорировать его, тем более отключать телефон. Дорога назад мне заказана. Поэтому придётся играть по правилам нового мужчины, и ещё неизвестно, лучше ли он. Поначалу Антон тоже казался мягче и заботливее. Но знаки, что от него надо бежать, сверкая пятками, были, только мне не позволили убежать.

Владислав возвращается в гостиную с бутылкой вина и бокалом. Наблюдаю, как он наполняет большой пузатый фужер, и протягивает мне.

— Спасибо, но я не хотела бы больше пить, — не принимаю бокал, качая головой.

— А придётся, — не убирает он руку с бокалом. — Не захотела расслабиться в сауне - расслабляйся так. Со мной пить безопасно.

— Обещаете, что безопасно? — принимаю бокал.

— Да, — кивает он. — Если ты думаешь, что я на тебя накинусь прямо сегодня и растерзаю, то напрасно. Пей, — настаивает он.

— Хорошо, спасибо, — отпиваю глоток.

Греховцев начинает расстёгивать рубашку, распахивая её.

— Просто неудобно, ткань трёт шрамы, — поясняет свои действия.

Боже, я, наверное, безнадёжно сломана, раз мне во всём видится намёк на секс.

Прикрываю глаза, удобнее откидываюсь на диване. Пытаюсь поджать под себя ноги. Владислав открывает ящик в диване и достаёт оттуда большой пушистый плед, накрывая мои голые ноги, которые я пытаюсь спрятать. И этот простой жест вызывает во мне диссонанс. Антон

Невольно натыкаюсь взглядом на шрамы после операции на мужском животе, разглядываю их.

— И каков вердикт? — приподнимает брови Греховцев. — Жить буду? — иронизирует он.

— Всё аккуратно зашили. Через год шрамы побелеют. Можно сделать пластику.

— Нельзя. Это напоминание, что я не бессмертен, — усмехается он, располагаясь в кресле и тоже вальяжно откидываясь. Сейчас он будет допрашивать меня, а мне так этого не хочется.

Хочется просто помолчать. Это роскошь - вот так не думать о бытовых делах, просто расслабиться, лёжа на диване, и помолчать. Дома я даже в кровати всегда напряжена и чувствую себя некомфортно.

— Дело о смерти пациента, где признали виновным анестезиолога, как-то связано с тобой? — вдруг задаёт он вопрос, которого я не жду.

— Откуда вы… — замолкаю, прекращая задавать глупые вопросы. Моё грязное бельё уже переворошили вдоль и поперёк. Почему меня до сих пор удивляет, что для сильных мира сего нет никаких границ? — Да, связано со мной.

— Ты была виновна в смерти пациента?

— Нет! — слишком нервно отрицаю я и тут же запиваю свою панику вином. — Я простая медсестра, готовила пациента к операции, всё по протоколу, ошибки не было. Но потом вдруг выяснилось, что я перепутала препараты. А я не путала.

— Спокойно, это прошлое, и оно уже прошло, — внушает мне Влад. — Авдеев как-то вмешался, чтобы с тебя сняли обвинения?

— Да, мне грозила судимость. Родственники заказали независимые экспертизы, и всё…

— Эва, мне не нужны подробности. Просто ответь: тебя могли осудить, но Авдеев вмешался и всё переиграл? Так?

Киваю.

— Но тебе он внушил, что ты виновна, а ради тебя он пошёл на должностное преступление и обвинил невиновного, тем самым найдя точку давления?

Снова киваю. Горло сжимает.

— Вы уже были на тот момент женаты?

— Нет, но он активно за мной ухаживал, — сухо поясняю я.

— А после этого он на тебе женился?

Снова киваю.

— Ясно… — выдыхает он. — Ментовские методы давления не меняются даже в личных отношениях. Старая отработанная схема.

Не могу не согласиться, поэтому прикрываю глаза в знак согласия.

— То есть любви неземной с твоей стороны не было? Даже поначалу?

— Ну, может, лёгкое очарование наивной глупой девочки, но оно быстро рассеялось ещё до свадьбы.

— Четыре года назад ты попала в больницу с травмами? Это было нападение неизвестных или…? — очень низким голосом спрашивает он. Я втягиваю воздух, а выдохнуть не могу. И этот факт в моей биографии ему известен. А я не хочу отвечать на эти вопросы, тем более вспоминать тот адский день.

— Или…

— Что это было? — настаивает он.

Боже, Греховцев, ты же умный мужик и давно всё просчитал, зачем ты меня допрашиваешь? Выпиваю залпом вино, и мой бокал тут же наполняется снова.

— Ответь на последний вопрос, Эва, и я больше ничего сегодня спрашивать не буду, — упираясь предплечьями в колени и подаётся ко мне.

— Это были последствия моего побега от мужа. Я смогла доехать до другого города, там меня и поймали прямо на вокзале и посадили в участок. Антон забрал меня на следующий день и был мягко говоря очень недоволен. Так он выразил своё недовольство, — чётко произношу я, отчеканивая каждое слово, чтобы до него наконец дошло, и мы больше не возвращались в этот ад, который я пытаюсь забыть.

— Черепно-мозговая травма, гематомы по всему телу, перелом руки? — немного в шоке спрашивает он. Радует, что такое поведение мужчин его шокирует. Есть надежда, что он никогда подобного не сотворит.

Киваю, снова прикрывая глаза и откидываясь на спинку кресла. Мне почему-то становится необоснованно стыдно за то, что я замужем за человеком, который на такое способен.

— Ты пыталась от него уйти ещё? До этого? После этого? Писала заявление, обращалась в какие-то специальные организации по защите… — не договаривает он. И я так благодарна ему за то, что он не произносит фразу «жертв домашнего насилия».

— Да, пыталась. И не раз. Но у людей, имеющих власть и связи, очень длинные руки и волшебная способность закрывать всем рты и глаза.

— Ясно, — выдыхает он.

Я вздрагиваю, когда мужчина слишком резко встаёт с кресла и идёт на меня с нечитаемым лицом. Сжимаюсь, закрывая глаза. Нет, я не боюсь именно этого мужчины - это скорее рефлекс, выработанный годами.

Открываю глаза, когда понимаю, что никто трогать меня не собирается. Владислав обходит кресло и встаёт лицом к панорамному окну. И мне жутко стыдно за свою неадекватную реакцию. Я как собака Павлова живу рефлексами.

— Можно, я отвечу на все твои вопросы завтра? — прошу я, допивая и второй бокал вина. Голова кружится и клонит в сон. Меня словно выпивают до дна, как этот бокал вина, и ничего во мне не остаётся.

— Никаких вопросов больше не будет. Я умею складывать дважды два, — очень холодно произносит он, так и не оборачиваясь ко мне.

Съезжаю по кожаному дивану вниз, принимая горизонтальное положение, плотнее кутаясь в мягкий плед, который пахнет мужским парфюмом. Но мне впервые не отвратителен мужской запах.

— Я гарантирую тебе защиту и безопасность, — последнее, что я слышу, прежде чем окончательно расслабиться и уснуть.

Завтра утром я не встану с мерзкой супружеской кровати, не пойду переодевать свекровь и не буду готовить завтрак этой семейке, не услышу ненавистные голоса Антона и его матери. И не пойду на работу. И мне так хорошо от этой мысли. Возможно, эта клетка ничуть не лучше, но… Засыпаю, так и не сформулировав мысль до конца.

Глава 17

Эва

В первые минуты пробуждения, когда я ещё не открыла глаза, моя голова живёт жизнью, к которой привыкла за годы брака. Я переворачиваюсь на живот и зарываюсь лицом в подушки, не желая вставать с постели.

Вот-вот зазвонит будильник, я всегда просыпаюсь за несколько минут до звонка, надо будет встать, быстро освежиться и… Глубоко втягиваю воздух, чтобы найти в себе силы на новый день, в

Переворачиваюсь, открываю глаза, понимаю, что я не дома. Точно помню, что вырубилась на диване, укутанная в плед, который пах приятным мужским парфюмом. А сейчас я в спальне. Белый глянцевый потолок с подсветкой, бежевые стены, большое окно завешено белыми шторами. Напротив кровати встроенные полки и шкафы с матовыми стёклами, в которых тоже подсветка.

Сажусь на кровати, понимая, что я в том же халате, накрытая пледом, но совершенно не помню, как сюда попала. Я не так много выпила, чтобы не помнить, как транспортировали моё тело. Но, как ни странно, меня это не пугает и не напрягает - в жизни есть вещи гораздо хуже.

Встаю с кровати, нахожу свою сумку в кресле у окна, роюсь в ней в поисках телефона, но так его и не нахожу, как и не нахожу нигде своей одежды. Я, конечно, не собиралась включать телефон и читать посыпавшиеся на меня угрозы Антона, но… это мой телефон, и у меня уже триггер на то, что кто-то его забирает и контролирует.

Я даже не знаю, сколько времени, часов в комнате нет. Открываю штору, выглядываю в окно. Там большой заснеженный двор с расчищеными дорожками, высокий каменный забор и огромные ворота. В конце двора одноэтажное здание, на крыльце которого курят несколько мужчин, что-то обсуждая и смеясь. Судя по тому, что уже достаточно светло, проснулась я не так рано, как обычно.

Задёргиваю штору и вздрагиваю, когда в дверь спальни тихо стучат.

— Да… — голос хриплый и тихий. Прокашливаюсь. — Войдите! — уже громче произношу я.

В комнату заглядывает женщина лет пятидесяти пяти. Обычная, приятная, немного полноватая, в длинном платье в стиле бохо кофейного цвета.

— Проснулись? Доброе утро, — доброжелательно произносит она.

— Доброе. Сколько времени?

— Почти десять.

Удивительно, что я так долго проспала. Дома я даже в выходной не могла себе позволить такую роскошь. Даже если Антона не было, свекровь намеренно шумела и громко включала телевизор, чтобы меня разбудить.

— Меня зовут Раиса, — представляется женщина, и я понимаю, что это та самая домработница, которая знает этот дом лучше хозяина.

— Эва, — представляюсь я.

— Очень приятно, Эва. Вот, — протягивает мне бумажный пакет, подходя ближе. — Это одежда. Ваши вещи я постирала.

Непривычно, что кто-то стирает мои вещи.

— Надеюсь, размер подойдёт. В ванной есть всё необходимое. Как будете готовы, спускайтесь на первый этаж в столовую. Белая стеклянная дверь.

— Хорошо, спасибо, — киваю, принимая пакет.

Женщина идёт на выход, но останавливается и оборачивается.

— Что вы предпочитаете на завтрак? — интересуется она.

— Эм… Я не привередливая.

И завтраки для меня тоже никто не готовил.

— Блинчики, сырники, омлет? Может, кашу? Сахар вы едите или лучше заменитель? — улыбается она. — Очень хочется угодить редкой гостье этого дома.

— Пусть будет омлет, — выбираю я, хотя больше люблю блинчики. Но блины - это хлопотно, а я не хочу никого напрягать. — И сахар я ем обычный.

— Хорошо, ждём вас.

Женщина выходит из комнаты, а я осматриваю содержимое пакета. Бежевый боди, чёрные удобные брюки, белый тонкий асимметричный кардиган и простые бежевые балетки. Самое удивительное - это мой размер. Даже не хочу знать, откуда он известен обитателям этого дома.

В ванной и правда есть всё необходимое, от шампуня до крема для рук. Принимаю душ, сушу волосы, одеваюсь в предложенную одежду. Всё новое, но я чувствую себя некомфортно. Новая, не моя одежда, которую не выбирала, новый дом и новый мужчина. В своих несбыточных, но заветных мечтах я представляла, что, избавившись от Антона, никогда больше не свяжусь ни с одним мужчиной. По крайней мере, не так скоро. Но чтобы избавиться от одного мужчины, мне нужен другой, более сильный. Поэтому я беру себя в руки и выхожу из спальни.

Спускаюсь по винтовой лестнице, нахожу ту самую белую дверь и решительно её распахиваю. Столовая этого дома совмещена с современной кухней и тоже впечатляет стилем и дороговизной. Боюсь представить, сколько денег нужно, чтобы построить такой дом и полностью его обустроить. Мне кажется, таких денег хватило бы мне на две жизни вперёд.

Греховцев стоит спиной у панорамных окон, которые заменяют в столовой одну из стен, и разговаривает по телефону о каких-то проектах и документах. Раиса хлопочет на кухне, стол уже накрыт на двоих.

— Садитесь, Эва, — кивает мне Раиса на мягкий стул с правой стороны. — Владислав Сергеевич сказал, что вы не пьёте кофе. Вам какой чай заварить: чёрный, зелёный? Есть с чабрецом.

Меня снова поражает, что почти незнакомый мне мужчина запомнил, что я не пью кофе.

— Просто чёрный, пожалуйста, — сажусь за стол, натягивая улыбку.

Настроение у меня тревожное. Мне неспокойно от понимания того, что где-то там муж уже, наверное, перевернул весь город, чтобы меня найти. Да и в принципе долго искать ему не придётся: он прекрасно знал, на встречу с кем я уехала. Поражает, что до сих пор ворота этого дома не штурмует ОМОН. Хватит ли у Владислава возможностей остановить его? Это же не просто приставить охрану, чтобы никто не смог ко мне приблизиться. Если Антон захочет, он устроит мне арест, противостоять которому сложно. А если меня вернут Антону, то там только два варианта: или он меня убьёт, или я его. Другого варианта просто нет. Прикрываю глаза, сглатывая.

— Вам нехорошо? — спрашивает Раиса, ставя передо мной тарелку пышного омлета.

— Всё хорошо, спасибо, — снова заставляю себя улыбнуться, чтобы женщина не переживала.

— Пожалуйста, кушайте, пока горячее. Сейчас будет чай, — Раиса слишком радушная хозяйка, хотя, по факту, наёмная работница. Она ведёт себя так, словно очень рада меня видеть, что странно.

Греховцев заканчивает разговор, разворачивается, окидывает меня взглядом и садится во главу стола. Киваю ему в знак приветствия, совершенно не понимая, что мне говорить и как себя вести.

— Выспалась?

— Да, давно так долго не спала, — принимаюсь есть омлет. Аппетита особо нет, но не хочется обидеть Раису, которая старается.

— Замечательно, — кивает Владислав, снова осматривая меня, словно пытается прочитать.

Ах, оставьте, господин Греховцев, нечего во мне читать, я пуста.

— Где мой телефон? — интересуюсь я.

— У меня, — он вынимает из кармана два телефона: один мой,

— Зачем?

— Ты могла проснуться посреди ночи или рано утром до нашей встречи и включить его. Этого я допустить не мог, — поясняет он.

— Нельзя включать телефон? Я хотела бы сообщить на работу…

— Нельзя включать этот телефон, — кивает он на мой старенький андроид. — Нельзя звонить на работу и вообще искать встреч и связей со всеми, кто тебя знает.

— Почему?

Я не идиотка, догадываюсь, почему: меня может найти Антон. Но он и так знает, где я, не совсем идиот. Тем более он мент, логика у него работает хорошо.

— Потому что пока ты уже потерялась. Нет тебя. Пропала, никто не видел, никто не знает. Ты села в такси и подъехала к ресторану «Соваж», зашла внутрь одна и вышла одна, а потом твои следы теряются. Камеры ресторана в тот день не работали по техническим причинам, а персонал утверждает, что ты ужинала со мной, но потом покинула ресторан одна. Дальше след теряется.

— Интересный детектив, — усмехаюсь я.

— Да не говори, сам в шоке. Хотя нет, лгу. Мне в принципе плевать, куда делась медсестра, которая просила у меня работу, но я ей отказал.

— Антон же не дурак, он узнает адрес и…

— Что «и», Эва? — приподнимает бровь. — Без ордера на обыск и законных обоснований он не может просто так ворваться в мою частную собственность и что-то искать.

— Он может организовать ордер и обоснования.

— Конечно, может. И, скорее всего, это сделает. Но на всё нужно время, и мне сообщат, когда сюда поедет «маски-шоу». Тебя спрячут так, что никто не найдёт. Он лоханется, а я, очень обеспокоенный таким поведением майора Авдеева, напишу на него жалобу. Мои адвокаты очень изобретательны. А если не угомонится, поговорю с его начальством на предмет паранойи и давления в мою сторону. Его быстро угомонят, не желая портить «отношения» со мной. А ты пока будешь считаться пропавшей без вести, — даёт полный, довольно впечатляющий расклад, и мне хочется в него верить.

— А если меня всё-таки найдут?

— И что? Ты взрослая вменяемая женщина и имеешь право пропасть, не оповещая мужа о своих планах. Главное - пока не выходить из этого дома, а когда выходишь, то только со мной и охраной.

— Ясно, спасибо, — киваю я.

И я правда благодарна этому мужчине за то, что он настолько серьёзно воспринял мою просьбу оградить меня от мужа. Сама бы я никогда не смогла организовать для себя такую пропажу. У меня попросту нет ресурса, силы, связей и денег.

— Не за что, Эва. У нас сделка, — напоминает он, усмехаясь. — Я как бизнесмен привык выполнять все условия договора.

Естественно, сильные мира сего не занимаются благотворительностью из жалости. И я это понимаю и принимаю. Но главное - другое.

— Я помню о сделке и своих обязанностях. Но мне хочется быть уверенной, что когда наш договор подойдёт к концу, вы меня отпустите и сможете организовать мне «новую жизнь» как можно дальше от этого города. Максимально далеко, — сухо произношу я, раз уж мы начали обсуждать пункты нашего договора как взрослые циничные люди. И это даже хорошо - эмоциональная сторона договора неприемлема.

— Будь уверена. Я даю слово, Эва, — отвечает он.

— Хочется вам доверять.

— Ты можешь мне доверять, — уверенно произносит он.

Киваю. И уже неважно, доверяю я или нет. Не важны мои страхи и сомнения. Всё закрутилось, назад дороги нет, и только бог знает, чем закончится. Но у меня появилась реальная надежда, а не пустые мечты.

— Ну, хватит разговаривать, завтрак стынет, — возмущается Раиса, ставя передо мной большую чашку чая, а перед Владиславом овсянку с ягодами.

— Спасибо, Раиса, — впервые вижу, чтобы этот мужчина улыбался не холодно и цинично, а тепло. В этом доме ценят персонал и не относятся к нему как к отбросам, и это радует. Может, Греховцев и не такой ублюдок, как большинство мужчин его круга. — Покажи, пожалуйста, после завтрака Эве дом.

— Конечно, Владислав Сергеевич, — воодушевлённо соглашается женщина и уходит в зону кухни.

— Это твой новый телефон, — Греховцев двигает ко мне новенький аппарат белого цвета. — Там новая зашифрованная сим-карта и выход в интернет. Но ради своей же безопасности я запрещаю тебе входить в свои аккаунты и как-либо связываться со знакомыми.

— Конечно, я понимаю. Это в моих интересах.

— Я уже говорил, что умные женщины сексуальны? — его глаза загораются, в них вожделение и обещание в скором времени взять с меня мои обязанности по нашей сделке. Как бы я ни хотела, но я выполню всё, что с меня требуется, с полной отдачей. Чтобы у этого мужчины не возникло мысли, что он тратит на меня свой ресурс напрасно.

Не отвечаю, но стараюсь выдержать его взгляд, который меня уже раздевает.

Дальше завтракаем молча. Украдкой рассматриваю Греховцева, пытаясь привыкнуть к мысли, что он мой мужчина. В нём нет ничего отвратительного. Он хорошо сложен, без пуза и залысин, как у Антона. Он хорошо одевается и приятно пахнет. Ухожен, брутален и, наверное, сексуален. Я явно не впаду в истерику от нашей близости во время секса. Я привыкла терпеть невыносимого и противного мне Антона, а здесь задача полегче. Главное, чтобы Греховцев не оказался извращенцем и не требовал от меня чего-то сверх меры. Я надеюсь, мне повезёт, и его вкусы в сексе консервативны.

— Выбери на сайте одежду и всё, что тебе необходимо для жизни. Но сама не заказывай, просто передай список Раисе.

— Хорошо, — киваю я. — Много мне не нужно.

— Не стесняйся в запросах, Эва, — разрешает он мне с барского плеча.

— Не стоит тратиться на меня впустую, — допиваю свой чай.

— А вот считать мои деньги не стоит. Я хочу видеть свою женщину хорошо одетой и ни в чём не нуждающейся. И чтобы тебе было легче тратить мои деньги, включи это желание в условия сделки, — ухмыляется Владислав.

Не комментирую, пытаясь не закатить глаза. Деньгами меня не купить, я не совсем нормальная женщина, которая придёт от этого в экстаз. Меня интересует только моя

— А сейчас вынужден тебя покинуть. Чувствуй себя как дома, — мужчина встаёт из-за стола, забирая мой старый телефон. — Советую всё-таки воспользоваться сауной и бассейном, — нависает надо мной сзади, опираясь руками на спинку моего стула. Напрягаюсь, чувствуя его запах и близость. — Может, всё-таки вызвать Лилию? — шепчет мне на ухо, наклоняясь. Его губы так близко к моему уху, мужское дыхание обжигает кожу. Сглатываю.

Успокойся, Эва. Возможно, этим вечером он будет тебя иметь. Привыкай. Если ты сейчас шарахнешся от этого невинного действия, наша сделка может не состояться.

— Нет, Лилию не надо, — выдыхаю я, чувствуя, как его руки сжимают мои плечи. Дыши глубже, Эва, это нормально.

— А зря. У неё волшебные руки. Передумаешь - звони. Мой номер вбит в твои контакты, — его губы всё-таки касаются моего уха. Замираю, когда они скользят дальше и оставляют поцелуй на шее. — Постараюсь вернуться не поздно, — обещает он мне чуть хриплым голосом.

Выдыхаю, когда Греховцев покидает столовую.

— Может, ещё чаю? — спрашивает меня Раиса с той же тёплой улыбкой. — У меня есть очень вкусные конфеты.

— Давайте, — киваю я, тоже искренне улыбаясь. Похоже, эта женщина на ближайшее время единственная, с кем я буду общаться, кроме хозяина дома.

Раиса принимается убирать со стола. Молча встаю, начиная ей помогать.

— Эва, что вы делаете? — забирает у меня тарелку.

— Эм… Хочу вам помочь, — не понимаю, что не так.

— Не стоит, это моя работа, а вы гостья.

— Раиса, Владислав вас как-то накажет за мою помощь?

— Нет, конечно, — отмахивается она.

— Тогда позвольте мне вам помогать. Я не привыкла ничего не делать, да и это скучно, — забираю у неё тарелки и несу в зону кухни. — И давайте перейдём на «ты», — предлагаю я.

Глава 18

Эва

Не стала отказывать себе в сауне и бассейне по совету Владислава. Я очень давно вот так по-человечески не расслаблялась, делая что-то для себя. Не то чтобы Антон был против спа и бассейна. Только посещать такие места я должна была вместе с ним. Потому что, о ужас, в сауне же могут быть мужчины, которые, естественно, меня захотят, увидев в купальнике, а я, конечно, как последняя продажная девка, отдамся каждому, кто на меня посмотрит. Такая логика, да, у больных ублюдков. Но посещений общественных мест с мужем я старательно избегала. Антон по натуре хам и быдло, несмотря на свои должности. Нормально общается и заискивает он только с вышестоящими, всех остальных он не считает за людей. С ним даже просто в магазин нельзя было нормально сходить, чтобы не провалиться сквозь землю от стыда. Он мог нагрубить продавщице или бабушке в очереди, неадекватно и не по делу. Просто потому что его раздражают люди, и он не умеет общаться с ними так, как это принято в обществе. Причём делал он это крайне агрессивно и, естественно, с матами. Так он выражал свой статус и значимость.

Сегодня я, наверное, оторвалась за все потерянные годы брака, позволяя себе отдохнуть на полную катушку. Это просто роскошь - вот так в одиночестве и тишине полежать в сауне, где пахнет эфирным маслом, поплавать в шикарном бассейне, давая разгрузку мышцам, а потом пить на мягком шезлонге выпить чай с травами и мёдом, заботливо заваренный Раисой, и смотреть в панорамное окно на еловую заснеженную рощу, слушая фоновую релакс-музыку. Греховцев знает толк в отдыхе. Иметь такой спа-комплекс дома - это что-то на грани фантастики для очень богатых. Грешным делом, избалованная всеми процедурами, я думаю, а не согласиться ли на массаж. Гулять так гулять. Кажется, если сейчас мне сделают массаж, я получу множественный оргазм. Но нет, конечно, настолько пользоваться благами этого дома я не буду.

Не стесняясь, выбираю себе на сайте одежду. Не пользуюсь щедростью Влада и не опустошаю его счета, как сделала бы, наверное, нормальная женщина. Заказываю только минимальный комплект белья, одежды и необходимых гигиенических средств. Дело же не в том, сколько у Греховцева денег или что для него это мелочи. Дело в том, что я не хочу много от него брать. У меня нет меркантильной цели. Я не продаю себя за блага, не ищу красивой сытой жизни, предоставленной мужчиной. Моя цель, наоборот, избавиться от любой зависимости от мужчин.

Передаю свой скромный список Раисе, которая обещает, что всё доставят завтра утром. Помогаю ей приготовить ужин. Хотя женщина старательно сопротивляется моей помощи, всё больше забалтывая меня рассказами про внука, который недавно родился. Но её дочь живёт в другом городе, и Раиса скучает. Я боялась, что женщина между делом начнёт задавать вопросы: кто я, откуда и прочее. Но нет, Раиса тактично не задала мне ни одного неудобного вопроса.

Вечером Раиса меня покинула, заботливо показав все контейнеры с едой. И если днём мне удалось забыться и расслабиться, то с наступлением темноты и полной тишины все мои монстры повылезали из-под кровати.

Я пытаюсь смотреть телевизор в гостиной, листая многочисленные каналы, но мой больной мозг не может отвлечься. Я то и дело мысленно возвращаюсь в квартиру Антона. Даже не хочу называть это место домом.

Домом называют место, в которое хочется возвращаться, в которое спешат после работы, где тепло, уютно и комфортно.

Дома у меня нет. Придётся начать всё сначала. Но я взрослая женщина, смогу выжить и обрести свой «дом».

Так вот, мои мысли постоянно перемещаются в квартиру Антона. Представляю, как он бесится и злится, а слить негатив на меня не получается, ибо меня нет. Представляю, как поливает меня грязью свекровь. Она и раньше не стеснялась этого делать, а сейчас тем более. В принципе, она должна быть рада моей пропаже - наконец неблагодарная бесплодная жена оставила её «идеального» сына в покое. Но проблема в том, что наш Антоша не слушает маму, и ему нужна такая непутёвая жена. Иначе кого он будет гнобить и тиранить? Проблема моральных уродов в том, что они зациклены на своей жертве. И она им нужна, как вампирам, чтобы высасывать из неё энергию и самоутверждаться изо дня в день.

Улыбаюсь сама себе, когда представляю, как Маргарита Альбертовна осталась без своих трусов и любимой каши с утра, и никто не убрал за ней и её сыночком срач, как это делала я. Но всё к лучшему - придётся нашей симулянтке

Сгорите вы оба в аду!

Никогда не была озлобленной или бесчувственной, я умела сопереживать и заботиться об окружающих, что и делаю, работая медсестрой. Но мой муж сделал из меня чудовище, которое желает ему смерти. Это грех, но я готова сгореть за него в аду, только ради того, чтобы прожить остаток жизни свободно, как я хочу.

Бросаю пульт на диван, оставляя фильм, содержание которого меня не интересует. Прохожусь по гостиной, осматриваюсь, изучая обстановку. Всё-таки это явно мужской дом, кроме Раисы здесь вряд ли жили женщины. Очень аскетичная и холодная обстановка. Кожа на диванах, никаких подушек, голые панорамные окна без штор, все поверхности девственно пусты и стерильны. Дом огромный, ума не приложу, зачем мужчине без семьи столько пространства. Ему самому здесь комфортно? Хотя о чём это я… Сильные мира сего самоутверждаются величиной дома и стоимостью автомобиля.

Спускаясь вниз по тёмной лестнице, замираю, когда понимаю, что ступеньки реагируют на мои шаги: как только я наступаю, загорается неоновая подсветка. Забавно.

Прохожу на кухню, здесь мне уютнее, наверное, оттого, что ещё пахнет едой. Не включаю свет в столовой, чтобы меня не было видно в стеклянную стену со стороны двора. Для того чтобы не заблудиться, мне достаточно кухонной подсветки на шкафах. Завариваю себе чай, беру чашку, сажусь за большой стол, кутаюсь в плед и смотрю на двор, снова мысленно вызывая своих демонов. Страшно… Даже несмотря на то, что там за окном — огромный каменный забор, камеры, охрана и даже парочка собак. Я целый день ожидаю, что вот-вот ворвётся разъярённый психопат Антон и заберёт меня. Я верю в силу Греховцева, но…

Пытаясь отвлечься, листая в телефоне новости, обзоры косметики и парфюма. Раньше у меня не было ни сил, ни времени заниматься этой женской ерундой.

Вздрагиваю и тут же напрягаюсь, когда тишину дома нарушает захлопнувшаяся дверь и звук тяжёлых шагов.

Владислав проходит мимо столовой, ибо здесь не горит свет, и поднимается по лестнице. И надо бы обозначить своё присутствие, но я закусываю губу.

Тревожность возвращается. Время вносить свой вклад в нашу сделку. Чего там ждёт мужчина от женщины? Тёплой встречи с улыбкой, ужина и постели? Настраиваюсь. Я это сделаю. Не сломаюсь… С Антоном же не сломалась, отдавать себя без желания я привыкла. Имитировать тоже научилась.

Через минут десять слышу, как Греховцев спускается по лестнице вниз.

— Фин, я что-то нихрена не понял, мать твою, где Эва? — рычит он на кого-то в телефоне. Дура, надо было встретить его.

— Я здесь! — громко отзываюсь я, но кутаюсь в кардиган. И нет, мне не холодно, это больше глупая защита. Легко сказать себе: «Вперёд, Эва, выполнять свои обязательства». Психологически сложно договориться со своими рефлексами и телом, которое против.

— Почему ты сидишь в темноте? — спрашивает Владислав, входя в столовую.

— Мне достаточно подсветки, — ровно отвечаю я, осматривая мужчину. Он в костюме, рубашка под пиджаком наполовину расстёгнута, обнажая грудь, и цепочку с крестом на шее. Почему все бандиты верующие? Нет, может, он и не бандит никакой, законы большого бизнеса всегда ходят по краю. Так его окрестили девочки в клинике, а я подхватила.

Греховцев идёт к стене с выключателями.

— Не включай, пожалуйста, верхний свет, — прошу его я. Мужчина останавливается, разворачиваясь ко мне. Он принёс в столовую запах улицы, снега, табака и дорогого парфюма. И это сочетание ароматов создаёт мужественный коктейль. Так, наверное, пахнут настоящие мужчины. Мне очень хочется поверить, что он настоящий, но иллюзий я давно не питаю. — Он слишком яркий здесь, — поясняю я. — Да и эта стеклянная стена создаёт эффект аквариума со стороны улицы.

— Аквариума? — усмехается Владислав, снимая пиджак, вешая его на стул напротив меня. — Никогда не думал об этом. Завтра прикажу повесить жалюзи, — садится за стол, складывает на него руки и смотрит на меня. В помещении, освещённом только подсветкой, черты его лица кажутся суровыми, а глаза темнее. Очень внимательные глаза. Он всегда смотрит так, словно видит меня впервые. Или каждый раз находит во мне что-то новое. Мне некомфортно под этим взглядом.

— Ужин? — предлагаю я, поднимаясь с места и, не дожидаясь ответа, спешу на кухню. — Раиса приготовила, всё свежее, — тараторю, начиная суетиться, открывая контейнеры с едой. Я ищу в шкафу тарелки, а Владислав молчит. Не оборачиваюсь, раскладывая в его тарелку запечённого лосося под апельсиновым соусом, который делала я, а Раиса хотела сливочный. Овощи на гриле, лёгкий салат из свёклы, рукколы и феты. Здесь такие красивые белоснежные тарелки, что любая еда на них смотрится как в ресторане. Подаю всё на стол, возвращаюсь за приборами, а Греховцев продолжает молчать, наблюдая за мной. — Ты будешь чай? Или? Даже не знаю, что ему ещё предложить, я здесь не хозяйка.

— Да, чай, — наконец-то отзывается мужчина, но как-то очень холодно, и от этого мне, конечно, не легче. Заново ставлю чайник, засыпаю заварку в пресс и жду, отвернувшись от Владислава. Я нервничаю, да. Ужин закончится, и мы пойдём в постель…

— Почему я ужинаю один? — спрашивает он. — Ты уже поела?

— Да, спасибо, — лгу, не оборачиваясь, наблюдая за чайником, который вот-вот закипит. Это очень дискомфортно - оказаться с чужим мужчиной в одном доме и делать вид, что вы давно знакомы. Попробуйте запереться в одном помещении с мужчиной, которого видели несколько раз, и накормить его ужином. Особенно учитывая наши обстоятельства.

— Тогда просто составь мне компанию. Не надо отгораживаться от меня, Эва, — настаивает он.

— Да, конечно, — стараюсь говорить как можно беззаботнее. Владислава его не должны волновать мои страхи и заморочки. Он купил моё согласие и хорошее, не напрягающее его настроение.

Беру чайник с заваренным чаем, пустую чашку и сажусь напротив Владислава, разливая чай.

— Может, сахар, мёд, лимон? Там я видела варенье в холодильнике, — тараторю как дура, вскакивая с места.

— Ты всё это хочешь?

— Нет.

— Тогда успокойся и сядь. Мне всего достаточно, — давит голосом, указывая мне на стул.

Выдыхаю, сажусь.

— Как прошёл твой день, дорогая? — неожиданно спрашивает он. — Так, кажется, спрашивают в нормальных отношениях, когда мужчина возвращается домой, а женщина подаёт ему ужин, — в его

— Я не знаю, как делают в нормальных отношениях. Как делал ты?

— Кто сказал, что у меня были нормальные отношения? — иронично приподнимает брови.

Глава 19

Владислав

— Пугает, когда у взрослого состоявшегося мужчины не было нормальных отношений, — усмехается Эва. Именно усмехается - холодно, с иронией. Настоящей, искренней улыбки я от неё ещё не видел. Она всегда натянута и напряжена. И меня это, сука, раздражает до зуда в пальцах. Потому что это всё отголоски её ублюдочного мужа, который держал её на коротком строгом поводке. Мне не составит труда прямо сейчас поймать этого урода и посадить на цепь в подвале, как животное, коим он и является. Но не всё так просто, мы ещё поиграем с ним в «ролевые игры», где я его опущу.

— Для каждого, Эва, своя мера нормальности. Не всем нужны стандарты, которыми определяется модель поведения между мужчиной и женщиной. Я больше потребитель.

Она глубоко втягивает воздух и сглатывает, опуская осуждающий взгляд на свою чашку чая.

— Не надо сейчас рисовать в своей голове страшную картинку, где я грязно пользуюсь женщинами как вещами. Всё по взаимному согласию. Я сразу обозначаю, чего хочу, и стираю женские иллюзии.

— Я ничего подобного и не думала. Ваши отношения с женщинами меня не касаются, — сухо произносит она, так и не отрывая взгляда от чая.

А я смотрю на неё неотрывно и в сотый раз пытаюсь понять, что в этой женщине такого, чего нет в десятках других. Почему, например, Ольга меня так не цепляет, как Эва? Вопрос, сука, риторический. Нет ответа, кроме того, что потому что так хочу. Хочу и всё. И готов дать ей всё, что хочет она, лишь бы стала моей. В моей голове засела навязчивая мысль, что Эва принадлежала мне в прошлой жизни. Я настолько в неё врос, что, увидев в этой жизни, ментально узнал. Бредовая мысль, согласен. Но другого у меня объяснения нет. И это нихрёна не хорошо - это зависимость, которая меня раздражает. Ненавижу быть зависимым.

— Подумала, Эва. Как бы ты ни хотела скрыть свой страх и напряжение в моём присутствии, у тебя не получается. Прекрати думать. Расслабься. Твои проблемы на срок нашей договорённости стали моими. Выдохни, ты в безопасности.

— Да, спасибо вам. Я правда ценю, — благодарит она, но в глаза по-прежнему не смотрит. А мне хочется её глаз. Они у неё завораживающие. Там, на дне, есть ответ на мой вопрос: почему именно она.

— И прекрати мне «выкать». Мы планируем стать интимно близки. Не кажется, что формальное общение уже неуместно?

— Простите… — с трудом перебарывает себя. — Прости. Мне всегда трудно переключаться.

— Мне кажется, пора сломать этот барьер, — выдыхаю я. Поднимаюсь с места. — Спасибо за ужин. Поднимемся наверх.

Обхожу стол и подаю ей руку.

— Да, конечно. Сейчас только уберу со стола, помою посуду и поднимусь, — снова тараторит она, начиная нервничать.

А не надо со мной нервничать!

— Я плачу тебе ставку домработницы?

— Что? — не понимает она, игнорируя мою руку.

Чувствую себя как на паперти - стою с протянутой рукой, а мне не подают. Что тоже раздражает.

— У меня есть специальные люди, которым я плачу за уборку. Ты таковой не являешься. Пойдём.

Сам беру её за руку, поднимая со стула.

— Прошу, — пропускаю вперёд.

Эва, расправив плечи, идёт, но спина, как всегда, напряжена до предела. В моей жизни не было женщин, которых надо было расслаблять. Всегда все были уже готовы и достаточно раскованы.

Когда оказываемся в гостиной, Эва снимает кардиган, оставаясь в бежевой майке, и становится лицом к окну, обнимая себя за плечи. Мне хочется по привычке развалиться в кресле и велеть ей раздеться, подойти и показать себя. А потом опустить её на колени и смотреть, как эта пантера ползёт ко мне. И нет в этом ничего унизительного. Это секс, чистый эстетический кайф, который заводит обоих партнёров. Но что-то мне подсказывает, что в данный момент Эве мои желания покажутся унизительными. И нет, я уверен - возражать она не будет, исполнит всё, что прикажу, но удовольствия это ей не принесёт. Мы не словим общий вайб. Он у нас на данный момент разный.

Снимаю рубашку, кидая её в кресло, следом снимаю часы и со звонком кладу их на стеклянный столик. Подхожу к Эве сзади, вплотную, касаясь грудью её напряжённой спины. Давай, расслабляйся. Я сильно не покусаю. Только если чуть-чуть.

Она замирает, глубоко вдыхая, но не выдыхая, словно ловит спазм от моей близости. Опускаю руки на её талию, сжимаю, совсем немного, касаюсь губами её кожи за ухом, шумно втягивая воздух. Даже не подозревал, что меня может так заводить аромат ириса. Запах этой женщины похлеще виагры. Член наливается кровью, упираясь через брюки в её бёдра. Хочу… Моё желание граничит с одержимостью. Эва вздрагивает, но не отстраняется, наоборот, сильнее вжимаясь в мой пах, от чего я прикусываю мочку её уха. Мне хочется её растерзать, как животному. Провожу пальцами по плечу, руке, касаясь нежной кожи, чувствуя, как за моими пальцами следуют ее мурашки.

— От тебя пахнет страхом, — выдыхаю ей в ухо. — Не надо меня бояться, — говорю в её шею, вдыхая, впуская дурманящий запах ириса глубже в себя. Да, я хотел именно этого.

Перемещаю ладонь на её живот, вырисовывая круги на мягкой ткани. — Дыши, Эва, дыши… — шепчу, касаясь губами вены на её шее, которая панически колотится. — Я просто хочу тебя почувствовать настоящую.

Я, блять, наверное, впервые хочу расслабить женщину, уговорить отдаться мне, раскрыться, но… Мышцы на её животе напряжены, а дыхание нервно рвётся, оттого что она не дышала.

Мои руки уже внаглую скользят по её бокам, бёдрам и снова возвращаются к животу. Расстёгиваю пуговицу на её штанах, молнию и рывком дёргаю их вниз под её судорожный всхлип. Свободные брюки соскальзывают с бёдер.

— Тихо. Ничего страшного не происходит.

Она словно невинная девочка, которая не может расслабиться перед первым сексом. Но это не так - тут больше не страх, а броня.

Выясняю, что на Эве не майка, а боди, которое застёгивается между ног. Отхожу назад, рассматриваю. Этот боди очень эротично на ней смотрится. Пока я любуюсь женщиной, пытаясь договориться с собой, не трахнуть её прямо

‍— У тебя красивые формы, — делаю комплимент, но нет, расслабиться это не помогает. Эва выглядит так, словно я сейчас её изнасилую, но она идёт на это добровольно. Я, мать вашу, так не хочу! Я не хочу насилия. Удовольствие это мне не принесёт. А трахаться без желания женщины - это всё равно что дрочить себе без особого удовольствия.

— Не получится расслабиться, да? — с сожалением произношу я.

Эва виновато качает головой.

— Всё хорошо. Я же предупредила, что никакая любовница, — холодно произносит она и начинает сама медленно спускать с плеч бретельки боди. — Скажи, что мне делать, и я сделаю.

Захлёбываюсь воздухом, когда она стягивает боди на живот, демонстрируя мне свою грудь. Такая высокая, с налитыми сосками. На правом полушарии пикантная деталь в виде трёх тёмных родинок, образующих треугольник, от которой сносит крышу, вынуждая член болезненно дёргаться.

— М-м-м… — в моём голосе сочится ирония и яд. Бесит меня то, что она готова сделать всё просто потому, что обещала. Но самой ей отвратительно. — А если я сейчас скажу раздеться, встать на четвереньки и отсосать мне? — вздёргиваю бровь, стискивая челюсти.

А она не понимает моей иронии. Послушно кивает мне и начинает стягивать с себя боди. Сначала думаю: да к чёрту! Хочет так - плевать. На хрен мне её желание? Что я, пацан, чтобы уламывать её как школьницу? Ярость граничит с диким возбуждением, когда она стягивает с себя боди, демонстрируя мне своё полностью обнажённое тело.

Наблюдаю, как она идёт ко мне, хватается руками за мои бедра, начиная медленно опускаться на колени, а у самой руки трясутся.

Ну пиздец!

Хватаю её за плечи, рывком поднимая на ноги.

— Нет, Эва, мне так не надо! — какого-то хрена повышаю на неё голос. — Не надо делать мне гребаное одолжение! Мне не нужен секс, когда женщина не хочет и приносит себя в жертву! — рычу ей в лицо, сжимая плечи.

— Я… — глотает воздух, — хочу, — пытается улыбнуться и изобразить желание, и это теперь унижает, мать её, меня. Она снова пытается встать на колени, но я опять поднимаю её рывком вверх.

— И врать мне в лицо тоже не надо! Не выношу имитацию и суррогаты! — снова повышаю голос начиная рычать.

А она сжимается, зажмуривается. Волосы падают ей на лицо, закрывая глаза. Вскидываю руку, чтобы убрать прядь волос, и застываю с поднятой рукой, потому что она отшатывается от меня, словно подумала, что я сейчас ударю.

— Слушай меня… — сглатываю, выравнивая голос, — внимательно. Я не твой гребанный гандон. Если я вскинул руку, то не ударю. Я лучше отстрелю себе эту гребаную руку, — холодно, но доходчиво доношу до неё. — Если я повысил голос, ты можешь повысить голос на меня в ответ. Если тебе что-то не понравилось, ты можешь мне это высказать. Да, мне это не понравится, но без последствий для тебя. Ясно!? — снова рычу, злясь уже не на Эву и не на себя, а на её больного ублюдка, который сломал и порадил в ней такие инстинкты и рефлексы.

— Ясно! — распахивает глаза, уже смотря на меня открыто. Но там, на дне её глаз, всё равно страх и неприятие меня как мужчины. И мне хочется расхерачить в этой гостиной всё.

— Хорошо, — выдыхаю, сам прикрывая глаза, пытаясь вернуть себе адекват. — Можешь идти спать. Или… что ты там хочешь делать, — медленно разжимаю пальцы на её плечах, отпуская, и отхожу назад.

А Эва стоит в ступоре, быстро дыша, смотря на меня. Что, блять, опять не так? Отпустил же, не принуждаю ни к чему. Сам разворачиваюсь и выхожу из гостиной.

— Влад! — бежит за мной. Оборачиваюсь на лестнице. — Владислав… — её голос дрожит. Она прикрывает тело кардиганом, но всё равно сейчас такая уязвимая, что мне становится тошно, словно это я сделал её такой.

— Давай попробуем ещё, — просит она умоляюще. — Я расслаблюсь, обещаю.

— А-а-а… — доходит до меня. — Ты думаешь, если я тебя сейчас не трахну, то наша сделка не состоится и завтра я отправлю тебя к этому гандону?

Молчит, закусывая губу.

— Этого не будет, можешь быть спокойна. Ты всё равно в безопасности, — обещаю ей. Сейчас прям разбежался отдать эту женщину твари, которая её сломала. Снова разворачиваюсь и спускаюсь вниз, не оглядываясь.

Я, блять, не просто урою этого гандона. Я сначала сломаю ему все кости и разобью его ебало в мясо, чтобы и он вздрагивал от любого резкого движения и моего голоса.

Хочется сделать это прямо сейчас, но сгоряча и на эмоциях таких дел не делают.

Глава 20

Эва

Спала я плохо. Да что там — я вообще практически не спала.

Всю ночь я лежала в этой чужой огромной кровати и ненавидела себя. Ненавидела своё тело, которое никак не могло расслабиться и договориться с больной головой. Меня же не насиловали. Я сама на это пошла и прекрасно понимала, чего от меня хочет мужчина. Меня целовали, ласкали, дышали мной в конце концов… Владислав старался меня расслабить. А я зажалась как бревно. Мёртвое, холодное, неблагодарное, сломанное мужем бревно. Мне самой от себя тошно. Чего мне стоило получить удовольствие от нормального, не отвратительного мне мужчины? Почувствовать хоть что-то, кроме липкого страха? Бояться по факту нечего - я не девочка, со мной бы не сделали ничего такого, чего я раньше не переживала. Но нет. Я так не умею. Меня никто не научил.

Антону всегда было плевать на моё настроение. Он брал меня как хотел, а я терпела. Иногда симулировала, чтобы ускорить процесс, выдавая невнятные стоны, сжимая интимные мышцы. Но чаще Антону и этого не требовалось. Ему достаточно было удовлетворить себя. А Владу недостаточно.

Что, мать вашу, с ним не так?

Мужчины все эгоисты. Зачем ему моё удовольствие? Почему недостаточно согласия и покорности?

Всю ночь я прокручивала в голове наш нелепый, несостоявшийся интим. Самое отвратительное, что я не только зажалась - я шарахнулась, когда мужчина просто хотел дотронуться до моего лица. Он был зол и я испугалась. Я не специально, это рефлекс, выработанный годами. И мне стыдно. Мне так стыдно

Я забитая, выдрессированная жертва ублюдка, который вбил в меня определённую модель поведения. Другая мне чужда.

Что мне теперь с этим делать?

Мы заключили сделку и обговорили всё сразу. Пусть цинично, но честно. Владислав исполняет свои обязанности, а я нет. Никто не обязан помогать мне просто так. Никто мне даже не обещал бескорыстных подарков. От меня ждут отдачи. И если её не будет, сделка не состоится. Каждому мужчине нужен стимул. А я его не дала.

Поспать мне удалось от силы пару часов. Проснулась в шесть утра с решительным настроением всё исправить.

Принимаю душ, привожу в порядок волосы, бью себя по щекам, приводя в чувство. Одеваю на голое тело белый халат и решительно иду в спальню Владислава. Я знаю, где она - вчера он выразительно хлопнул дверью, показав своё раздражение.

Вхожу без стука. Нажимаю на ручку и открываю дверь. Возможно, я вторгаюсь в личное пространство мужчины, который уже ничего от меня не ждёт. Но мне кажется, любой мужчина будет не против секса с утра. Насколько мне известно, мужская физиология в это время суток на пике.

На несколько секунд теряюсь, снова сжимаясь, как загнанная в угол мышь. Осматриваю спальню Владислава. Здесь всё тот же минимализм и тёмные тона в оформлении. Он спит на большой кровати в одних белых боксерах. Одеяло скинуто на пол. На его животе ещё красные рубцы после операции, но это не отталкивает, даже придаёт его подтянутому мужскому телу брутальности. Он не храпит и не пускает слюни во сне, как Антон. Обычная поза для сна на спине. Даже пахнет приятно, мужским шампунем. Меня ничего не отталкивает в этом мужчине, кроме моих внутренних зажимов, которые Греховцева, в общем-то, мало должны волновать.

Вдох-выдох. Ты это сделаешь, Эва. С удовольствием и улыбкой. Ты постараешься так, как никогда в жизни. Чтобы ему понравилось, чтобы он понял, что не зря тратит на тебя свой ресурс. Чтобы не считал меня бесполезной скотиной, как Антон.

Решительно развязываю пояс халата и стягиваю его с плеч, позволяя упасть на пол. Кожа тут же покрывается мурашками от прохладного воздуха, а в горле встаёт ком. Прикрываю глаза, заставляя себя расслабиться и настроиться.

Это просто секс. Это просто тело, которое давно растерзано и терпело вещи похуже.

— Если это такой стриптиз, то мне нравится, — вдруг произносит мужчина.

Распахиваю глаза, понимая, что он уже не спит, а, закинув руки за голову, смотрит на моё тело. Похотливо смотрит, уже трогая меня своим давящим взглядом, как умеет только он. И ему нравится то, что он видит. Моя задача - не испортить ему удовольствие сейчас.

— Зачем ты пришла, Эва? — спрашивает он, когда его взгляд, прощупав моё тело, встречается с моими глазами.

— Вчера я была не в себе. Сегодня я готова и хочу всё исправить, — чётко произношу я и понимаю, что снова сжимаюсь. Заставляю себя расслабиться, принимая более эротичную позу. Хотя что я могу знать о соблазнении мужчин? Я никогда этого не делала. Скорее всего, выгляжу нелепо.

— Мне кажется, я уже вчера донёс до тебя мысль, что если я тебя не трахну, ничего не изменится. Мне не нужны одолжения, Эва… — выдыхает он. — Меня не заводят женщины, которые не хотят. Я потребляю только то, что хочет быть потреблённым мной, — цинично отвечает он. Вот так, без вуалирования и прикрас, выдаёт мне свою версию отношений с женщинами. Но это правда, и меня она устраивает.

— Я хочу. Мне станет намного легче, если между нами всё-таки состоится секс. Чтобы преодолеть страх, надо в него открыто шагнуть. Я хочу это сделать, — уверенно произношу и иду к кровати. Комнату освещает лишь тусклая подсветка полок на стене. В полумраке легче скрыть свои страхи и зажатость.

— Ты предохраняешься? Нужны презервативы? — напрямую интересуется он.

— Да я пью таблетки. Но… Я имею в виду, если тебе нужны, то да. Я здорова, но могу понять нежелание иметь меня после другого мужчины. Поэтому… — начинаю мямлить, как тряпка.

— Слишком много слов, Эва. Иди сюда, — кивает мне.

Ставлю колено на кровать, забираюсь на неё, и снова впадаю в ступор. Оказывается, легче, когда мужчина сам инициатор секса. Вчера было так, он мог сделать всё сам и облегчить мне задачу. Мне оставалось только расслабиться и сделать вид, что я получаю удовольствие. Но у меня этого не вышло. Антон был прав - я бесполезная скотина. И дело уже даже не в моей психологической травме. Дело в том, что я в спальне чужого мужчины и не понимаю, чего от него ждать и чего он ждёт от меня.

— Что ты хочешь? — уверенно спрашиваю я.

— Очевидно, тебя, — усмехается, выразительно указывая глазами на свой пах, где уже очень хорошо видно, как он хочет.

Размеры достоинства там поболее, чем у Антона, и это тоже пугает. Хотя в душе радует, что у моего ублюдочного мужа маленький член. Греховцев и здесь его обошёл. Вспоминаю шутку коллеги: «Бойтесь, девки, мужиков с маленькими членами». И это оказалось правдой. Судя по достоинству Влада, его бояться вообще не стоит.

— Если ты пришла и действительно готова, делай всё сама. Я не буду тебя трогать, — неожиданно выдаёт Греховцев, держа руки за головой и глядя на мою нервно вздымающуюся грудь.

— Хорошо. Но мне нужны подсказки, что делать. Хотя бы сегодня. Пожалуйста, — умоляю его я.

— Ты уверена? Может, не стоит. Ничего не изменится, ты останешься в этом доме в безопасности, — напоминает он.

— Стоит! — нервно повышаю голос, настаивая.

— Тихо, моя пантера, — снова усмехается. — Тогда сначала сними с меня трусы. Они мне, как видишь, уже жмут от твоего неожиданного утреннего визита, — его голос хрипит уже не от сна.

Киваю и хватаюсь за резинку его боксеров, оттягивая их вниз. О боже, размеры тут не просто большие… Но надо признать, у Греховцева красивый член. Не то чтобы я видела их много, но представление имею в связи с работой медсестрой.

Владислав помогает мне снять с него трусы и откидывает их на пол.

— Минет? — облизываю губы.

— Для начала расслабь себя сама.

— Как? — не понимаю я.

— Ты же взрослая девочка, умеешь удовлетворять себя?

— В каком смысле?

— В смысле мастурбации, Эва, — снова ухмыляется, но

Делаю так, как он говорит, глядя в его потемневшие глаза. Это будет сложно. Не думаю, что у меня получится сейчас кончить или хотя бы возбудиться от собственных пальцев, но я сделаю вид. Да.

— Смочи слюной пальцы и приступай. Как тебе хочется, как тебе нравится. Можешь закрыть глаза, — его голос окончательно проседает.

Облизываю пальцы, закрываю глаза и запускаю руку между ног. Трогаю себя, ласкаю. Я делала это тысячи раз. Когда не кончаешь с мужем, телу просто необходима разрядка, чтобы не свихнуться окончательно. И я делала это в душе.

Я правда стараюсь: массирую нужную точку, но ничего не чувствую. Только нелепость, неловкость, стыд и желание, чтобы это наконец закончилось. И Греховцев здесь ни при чём - это я сломанная и дефектная. Открываю рот, выдыхаю, запрокидываю голову, изображая удовольствие, начиная растирать себя сильнее.

— Хватит. Иди сюда, — в какой-то момент произносит Влад.

Распахиваю глаза, смотря, как он манит меня к себе пальцем. Подползаю к нему, начиная дышать чаще уже по-настоящему, но, к сожалению, от волнения, а не от возбуждения.

— Сядь на меня, — велит он.

Перекидываю ногу через мужское тело, натыкаюсь промежностью на очень твёрдый член. Зажмуриваюсь, неуклюже пытаюсь помочь себе рукой, направляя член ко входу. Всхлипываю, когда раскалённая головка касается складок.

— Нет! — останавливает меня мужчина, хватая за руку. — Просто сядь без проникновения, — а сам задыхается, глотая воздух.

С облегчением просто опускаюсь на его бёдра.

— А теперь смотри на меня, — велит он холодным тоном.

Ему опять что-то не нравится, потому что не нравится мне. И я начинаю ненавидеть себя за это.

Улыбаюсь, пытаясь показать, что всё хорошо. Но фальшивку этот мужчина считывает сразу же, сжимая челюсть. Это снова провал… И мне хочется зарыдать по этому поводу, но я улыбаюсь, как бездарная актриса.

Влад запускает руку между моих ног. Закусываю губы, когда чувствую, как его пальцы скользят по клитору и проникают в меня. Медленно, не больно, даже можно сказать аккуратно. Постанываю, закусывая губу, как делала это с Антоном…

Вот я нагая, открытая, сижу на мужчине, член которого упирается мне между ног, его пальцы во мне, его дыхание рвётся, он мне не противен, ничего страшного не происходит. Но моему чёртову телу ничего этого не надо. Оно хочет немедленно встать, одеться и убежать.

Греховцев вынимает из меня пальцы, ведёт ими по моему животу, груди, задевая соски…

Напрягаюсь и всхлипываю уже по-настоящему, когда он неласково обхватывает мою шею и тянет к своему лицу.

— Не получается, Эва? — хрипло выдыхает мне в губы, с чёртовым разочарованием.

— А может… — сглатываю от ощущения руки на моей шее. И нет, боли мне никто не причиняет и кислорода не лишает - это просто брутальный, страстный жест в мужской версии секса. Многих это даже заводит. Но меня ничего не заводит. Я и правда фригидная пустышка. — Не надо спрашивать у меня, чего я хочу. Просто бери. Я не против, — хриплю в его губы.

— Заманчивое предложение, Эва. Но нет. Не надо приходить ко мне и цинично отдаваться. Я уже говорил, но повторю ещё раз, — облизывает кончиком языка мою губу. И как ни странно, это его горячее дыхание в мои губы и язык вызывает в моём теле волну тепла, которой я сама пугаюсь. Распахиваю глаза. — Я не выношу имитацию. Меня это не то что не заводит - меня это раздражает, — отпускает мою шею.

И пока я пытаюсь разобраться в себе и своих ощущениях от его губ, Влад аккуратно снимает меня с себя и встаёт с кровати.

А я смотрю на его обнажённое тело и возбуждённый член, который угрожает мне своими размерами, и не понимаю, чего он от меня хочет. Точнее, ну есть же у него явное, наглядное желание - какая разница, что там чувствую я? Для меня это всё настолько сложно и непонятно, что начинает болеть голова.

— Поспи. Ещё рано, — говорит он мне, направляясь в сторону ванной.

Киваю и поднимаясь с кровати. Думаю о том, как глупо, нелепо и отвратительно всё вышло. Мне стыдно за себя, за свою фригидность. Начинаю сползать с кровати, заставляя себя уйти и не выглядеть при этом тряпкой.

— В моей постели поспи. Пусть на ней останется хотя бы твой запах, — неожиданно произносит он и скрывается в ванной.

Мой запах? Сдался ему мой запах…

Делаю, как велено. Хочет, чтобы я лежала в его кровати - так и быть. Хоть это я могу в конце концов сделать так, как он хочет, раз ни на что не способна. Поднимаю с пола одеяло, накрываюсь им и закрываю глаза, пытаясь расслабиться.

Бессонная ночь и стресс дают о себе знать, и я, как ни странно, засыпаю. Скорее, я прячусь в себе от неловкости и стыда, которые усилятся, когда Владислав выйдет из ванной.

Просыпаюсь уже совершенно одна. В окно светит дневной свет, в комнате пахнет мужским парфюмом, а хозяина нет.

Чувствую себя опустошённой. Мыслей нет никаких, кроме одной: я конченная личность, которая сама себя унижает и ничего не может с этим поделать.

Встаю с кровати, надеваю халат - он уже лежит в кресле, а не на полу, там, где я его сняла, предлагая себя. Заправляю кровать, разглаживая каждую складочку, и покидаю спальню Греховцева.

Возвращаюсь в свою комнату, одеваюсь, умываюсь, привожу себя в порядок. Заглядываю в телефон, понимая, что уже первый час дня. Мне не хочется спускаться вниз и встречаться с хозяином дома, потому что я теперь совсем не понимаю, как себя вести. Я согласилась на сделку, но совсем не учла, что ничего не могу дать этому мужчине. Но забиваться в угол и жалеть себя тоже глупо.

Выхожу из спальни и спускаюсь вниз, направляясь в столовую - выпить чаю. Греховцева не нахожу ни в гостиной, ни в холле.

Почти захожу в столовую, как вдруг входная дверь в холле открывается, и в неё входит один из охранников в берцах и чёрной куртке.

— Добрый день! — обращается он ко мне. А я смотрю на большой букет розовых свежих пионов в его руках, без какой-либо упаковки.

— Добрый, — киваю для приличия.

— Это вам, — протягивает он букет, не

— Спасибо, — наконец отмираю, подхожу к парню и забираю у него букет.

Охранник быстро выходит, закрывая дверь. А я так и стою посреди холла, прижимая к себе очень красивый и нежный букет. Похоже, я совсем не понимаю нормальных мужчин. В моей жизни были лишь моральные уроды.

Я не смогла ему отдаться, как он хотел, а он мне — цветы…

Я в полном смятении. Но цветы мне нравятся. Очень. Как и те, которые он хотел вручить мне в первый раз, поймав возле выхода из клиники. И мне было так жаль, когда Греховцев выкинул их в помойку.

Глава 21

Владислав

— Грех, может, всё-таки адвоката подключить? — нервничает Фин, паркуясь перед зданием следственного комитета.

— Нет, пока не надо, — выдыхаю я, выходя из машины. — Жди здесь.

Меня окатывает тестостероном. Я точно знаю, кто ждёт меня за этими стенами и зачем вызвал. Игра началась. Точнее, война за женщину. Эта женщина пока ещё ЕГО, не моя. Но я сделаю всё, чтобы ЕГО она больше никогда не была. Потому что ментовская тварь сломала мою женщину. Может, завтра, как обещал, я её отпущу. Но в эту войну я вступлю в любом случае. Почему? Потому что меня бесит сам факт, что есть ублюдок, способный на такие издевательства над женщиной. Если у тебя, сука, не хватает яиц и мужской харизмы, чтобы женщина сама захотела быть твоей - убейся нахрен об стену, но не трогай её.

В казённых зданиях всегда пахнет канцелярией, пылью и безысходностью. Вхожу ровно в назначенное время. Пока пригласили как свидетеля, но уверен скоро Авдеев не будет столь любезен. Он мнит себя выше меня, но с высоты своих погон даже не подозревает, что я могу по щелчку пальцев опустить его на дно. Неудивительно, что этот мусор выбрал именно вечернее время для допроса, когда в ментовских стенах меньше лишних глаз и ушей.

Я при параде. Костюм, часы стоимостью как вся его ментовская гнилая жизнь, и совершенно спокойное лицо. Это значимая для меня встреча. Мы посмотрим друг на друга совсем другими глазами. Мне важно показать ублюдку, с кем он имеет дело, если он, мать его, забыл.

Следователь молодой, чуть за тридцать. Мужик с уставшими глазами, но хорошо поставленным голосом. Фамилия на табличке - Кузьмин. Запоминаю, на всякий случай.

— Владислав Сергеевич, садитесь, — кивает он на стул напротив стола.

— Пожалуй, присяду, садится не планирую, — усмехаюсь я, играя его формулировками.

Кузьмин не комментирует, плотно сжимая губы. Ну что ты такой скучный? Не понимаешь шуток? Или ещё не привык, что есть люди, которые не боятся заходить в этот кабинет?

Присаживаюсь, принимаю расслабленную позу, поправляю манжеты рубашки. Мы в кабинете не одни. Перевожу взгляд на человека, который стоит спиной ко мне у окна.

Авдеев… Ну кто бы сомневался. Его погоны и должность не позволяют вести допросы лично, тем более он заинтересованное лицо. Но присутствовать он, конечно, хочет.

Авдеев медленно оборачивается ко мне. Рассматриваю гниду внимательнее. Особенно его руку, на которой обручальное кольцо. Вот с этой руки я и начну ломать ему кости, мразь.

Мои мысли никак не отражаются на лице. Я спокоен и непроницаем, меня этому научил брат. Ад может с полным скучающим покер-фейсом читать стихи на могилах врагов. А вот наш мент горит изнутри и не может этого скрыть. Он сразу же транслирует мне концентрированную ненависть. Руки в карманах его брюк нервно дёргаются. Расправляет плечи, пытаясь давить статусом.

Как страшно, я уже должен был обоссаться? Сдерживаю усмешку.

— Добрый вечер, господин Греховцев, — цедит он сквозь зубы.

Склоняю голову, не отвечая на приветствие, переводя взгляд на Кузьмина.

— Да, — прокашливается тот, вспоминая, что он здесь ведёт допрос. — Мы пригласили вас по делу о пропаже Эвы Авдеевой. Вам знакома эта женщина?

— Почему здесь присутствует посторонний? — указываю взглядом на Авдеева, который, кажется, давится собственной злобой.

— Я не посторонний, — сухо произносит Авдеев.

— Если не ошибаюсь, майор Авдеев является мужем пропавшей, — поясняю я Кузьмину, намеренно игнорируя этого гандона. — То есть заинтересованное лицо. А согласно статье 61 УПК, он подлежит отводу от участия в производстве по данному делу.

Да, я по образованию юрист. Мог бы тоже стать ментом, если бы захотел. Но я предпочёл другую сторону баррикад.

Кузьмин хлопает глазами. Авдеев делает шаг ко мне, выходя из тени.

— А у нас, я смотрю, законник! — выплёвывает он. — Изучаете статьи на досуге, чтобы понять, что вам грозит?

Плохой ты мент, Авдеев. Слишком много эмоций, которые не можешь сдержать.

— Я здесь как представитель потерпевшей. Имею полное право находиться на допросе, — выдавливает он.

Насчёт потерпевшей он прав. Только она жертва не моя, а его.

— Представитель? — растягиваю слово, смакуя. Мне нравится его нервозность. И это только цветочки, Авдеев. Ягодки ещё впереди. — То есть есть постановление о вашем допуске?

Тишина. Конечно, у него ничего нет. Он же привык, что всесилен. Кузьмин снова бегает глазами, не зная, что сказать. Авдеев давит на него взглядом, свирепея и багровея.

— Вы формально правы, — наконец оживает Кузьмин. — Но поскольку майор Авдеев является супругом пропавшей и заявителем, я разрешил ему присутствовать в качестве наблюдателя. Это не запрещено, — разводит руками.

Разрешил он. Это ему разрешили провести этот допрос. Но мы участвуем в цирке, и мне даже весело.

— Ну пусть наблюдает, — снисходительно разрешаю я, откидываясь на спинку стула.

Авдеев вновь становится к окну, прислоняется к подоконнику бедром, складывает руки на груди, словно надзиратель. Кузьмин деловито надевает очки и открывает папку.

— Владислав Сергеевич, расскажите, когда вы в последний раз видели Авдееву Эву?

— Три дня назад. Вечером, около девяти. Мы ужинали в ресторане «Соваж». Она просила у меня работу, я отказал. Расстались около десяти. Больше я её не видел.

— И на этом всё? — Кузьмин поднимает глаза поверх очков. — Просто поужинали?

— Просто поужинали. Вежливо попрощались. Всё.

— И куда она направилась после ресторана?

— Понятия не имею, не интересовался.

— Может, видели, как она садилась в такси? Марку, цвет, номер?

— Нет. Я не провожал её.

— Ложь,

Медленно поворачиваю голову в его сторону.

— Простите, что?

— Я говорю, вы лжёте, господин Греховцев. Она не могла просто уйти и не вернуться домой.

— Вам лучше знать, что могла или не могла ваша супруга. Я здесь ни при чём.

Гнида сжимает челюсть, но замолкает.

— Владислав Сергеевич, а персонал ресторана может подтвердить ваши слова? — вмешивается Кузьмин.

— Может, — уверенно киваю я.

— А вы не знаете, почему в ресторане в тот вечер не работали камеры? — интересуется Кузьмин.

— Не знаю, это не мой ресторан. Возможно, технические неполадки, — развожу руками.

Ресторан не мой - он моего брата.

— Удобно, — снова подаёт голос Авдеев. — Камеры не работают, и «Соваж» принадлежит господину Адамову. Какое совпадение.

— На что вы намекаете? — вздёргиваю бровь, давя на него взглядом. Мне вообще-то плевать. Могу прямо сейчас сознаться, что Эва у меня. Она свободная женщина и может добровольно находиться где угодно. Но мне интересно подрачить Авдеева, заставить нервничать и совершать ошибки, которые вышестоящие ему не простят.

— Просто констатирую факты, которые играют против вас, — цедит Авдеев.

— Владислав Сергеевич, где вы были после расставания с Эвой Авдеевой? — возвращается к допросу Кузьмин.

— Я направился домой.

— Один?

— Нет, с охраной.

— Кто-то может это подтвердить?

— Да, моя охрана.

— А майор Авдеев утверждает, что его супруга у вас.

— Майор Авдеев может утверждать всё что угодно.

— А если мы сейчас устроим обыск в вашем доме?

— Пожалуйста, только с соответствующими документами, присутствием понятых и моих адвокатов.

Демонстративно смотрю на часы, намекая, что меня утомляет этот допрос.

— У вас есть ещё вопросы? Я спешу.

Кузьмин пролистывает папку, но ничего не находит, снова поглядывая на Авдеева, который должен подсказать дальнейшие действия.

— Можете быть свободны, господин Греховцев, — говорит Кузьмин. — Только покидать город без уведомления следствия вам нельзя.

— Обязательно проконсультируюсь по этому поводу со своими адвокатами, — поднимаюсь с места и направляюсь к двери. Спину прожигает гнилой взгляд Авдеева.

Выхожу в пустой коридор, который освещает тусклые мигающие лампы. Делаю несколько шагов к выходу, застёгивая пиджак.

— Стоять! — раздаётся командный голос Авдеева и тяжёлые шаги за спиной.

Ненавижу, когда шакалы подходят сзади. Разворачиваюсь. Мы встаём лицом к лицу.

— Греховцев, ты думаешь, я поверю в эту сказку?

— Мне плевать, во что ты веришь, майор.

— Она у тебя. Верни мне жену, иначе… — захлёбывается слюной, которой брызжет.

— Вы угрожаете мне, майор Авдеев? — демонстративно стреляю глазами в камеры на потолке.

— А у нас тут тоже технические неполадки, — скалится он.

Мразь делает ещё шаг, встаёт вплотную, опаляя меня перегаром. Ты ещё и бухаешь, тварина.

— Майор, ты много на себя берёшь. Не надорвись, — оскаливаюсь я и давлю гниду взглядом.

— Слушай сюда, Грех. Не зли меня, бля, — хрипит он в лицо, обливаясь потом. Бычьи глаза наливаются кровью, вены на висках вздуваются, вот-вот хватит инсульт. И я снова кончаю от конвульсий этой мрази. — Я её найду. И когда найду, ты у меня сядешь.

— Открытые угрозы, майор Авдеев, — ухмыляюсь ему в лицо. Хотя мне хочется раскрошить это ебало прямо сейчас. Но всему своё время. Зачем брызгать слюной, если можно утопить врага изящно? — Ты теряешь контроль. Споткнёшься, и сам знаешь никто не подхватит, если я захочу, — позволяю себе лёгкую угрозу.

— Короче, если она завтра же не вернётся домой… — давится собственной слюной.

— Она не вернётся, — обещаю я.

Разворачиваюсь и намеренно, агрессивно задеваю мразь плечом, так что Авдеев пошатывается.

Я тебя, шакал, уничтожу. Сломаю так же, как ты мою женщину. Будешь вздрагивать только от звука моего голоса. Давай, начинай на эмоциях совершать ошибку за ошибкой.

Сажусь в машину, откидываюсь на спинку сиденья. Прикрываю глаза.

Ад не обрадуется, мягко говоря, такому раскладу. Такое противостояние влечёт риски для бизнеса. Авдеев не успокоится. Он, конечно, шавка, но шавка с ресурсом и точками давления.

Однако у него есть вышестоящие. И они, в отличие от него, умеют считать. Открытая война с человеком моего уровня им не нужна. Ошибки майора, перерастающие в личную вендетту, им тоже не понравятся.

Мне же сейчас плевать, кому что понравится или нет.

Потому что это зацепило меня лично. Впервые, наверное, так сильно. А когда вопросы переходят в личную плоскость, я перестаю играть по правилам.

Я иду до конца. И цену заплачу любую.

Глава 22

Эва

Я знаю, что Греховцев где-то в доме. Он не уехал, как обычно после завтрака. Я чувствую его присутствие - запах, ауру, слышу его голос из кабинета. Мы не сталкиваемся, почти не разговариваем. «Доброе утро» и «как спалось» не в счёт. Он не трогает меня уже почти неделю. Вообще не прикасается, только взглядом. А взгляды у этого мужчины выразительные, они почти осязаемые. Я даже не догадывалась, что взгляд можно почувствовать. Оказывается, можно. Можно даже получить удовольствие от этого взгляда, словно тебя уже ментально поимели. Мне нравится, как он смотрит - открыто, ничего не вуалируя. Наверное, во мне ещё окончательно не умерла женщина.

Женщина, которой нравится мужское внимание. Только и страшно одновременно. Потому что когда мужчина так смотрит, он может в какой-то момент стать одержимым. А одержимость - это новый ошейник и поводок, на который собственник сажает предмет своей одержимости и эгоистично привязывает к себе всеми способами.

Если отмести все мои никому не нужные душевные травмы и метания, я ощущаю себя прекрасно. Наконец дышу полной грудью и морально отдыхаю. Я словно в долгожданном отпуске, когда не надо никуда спешить, нет никаких дел и обязательств. Никто ничего от меня не требует и не ждёт, наоборот, все хотят угодить и заботятся о моём комфорте. Это подкупает… Чертовски подкупает, настолько, что начинаешь терять бдительность.

Я читаю учебники, смотрю лекции по эндокринологии, пытаясь освежить в памяти то, что когда-то знала. Я ведь поступала в ординатуру именно по этому направлению. Меня всегда тянуло к эндокринологии, сложной, тонкой, где всё завязано на гормонах, на системе, на балансе, который так легко нарушить.

Но не случилось…

В мои планы вмешался майор

— Врожденная дисфункция коры надпочечников, дефицит 21-гидроксилазы. Более двухсот описанных патогенных вариантов гена CYP21A2, расположенного на коротком плече шестой хромосомы, — раздаётся голос Влада за моей спиной.

Вздрагиваю от неожиданности. Оказывается мужчина стоит позади, опираясь руками на спинку дивана, и читает вслух лекцию в моём телефоне, которой я увлеклась.

— Ни хрена не понятно, но очень интересно, — иронизирует он, наклоняясь ещё ниже, глубоко вдыхая запах моих волос.

Его близость напрягает, но я стараюсь этого не показывать и не злить его снова. А то, что его раздражает моя зажатость, очевидно. Выключаю экран телефона, поворачиваясь к мужчине.

— Ну зачем ты закрыла? Я не дочитал. Чем там дело закончилось? Пациент мёртв или жив? — шутит он.

Улыбаюсь. Это забавно. Подкупает, что Греховцев старается быть мягче со мной, не показывая раздражения. И я готова дать ему всё, что он хочет. Только вот он не берёт. Он хочет того, чего я не могу дать - полной отдачи. Не только тела, но и души. А с этим всё сложно.

— Так что это было? — спрашивает он, заглядывая мне в глаза.

На самом деле ему, конечно, неинтересно, что я читала. Его глаза снова меня раздевают и присваивают.

— Это эндокринология. Лекция Бернардо Усая.

— Видимо, очень увлекательно, раз ты не заметила моего появления, — снова иронизирует он, а сам опускает взгляд в вырез моего топа, обтягивающего грудь.

Невольно глубоко вдыхаю и сглатываю.

— Освежаю память, занимаюсь саморазвитием. Возможно, когда это всё закончится, я продолжу учиться.

— Ты хочешь в медицину? Развиваться дальше?

Киваю.

— Что можно сделать сейчас? — он обходит диван и садится в кресло напротив меня.

На Греховцеве чёрные джинсы и чёрная футболка. Простая, неформатная одежда, но ему идёт. Кажется, он окончательно восстановился после ранения и даже поправился, в хорошем смысле этого слова.

— В каком смысле? — не понимаю я.

— Ну не знаю. Платные лекции, курсы, практика, — он крутит пальцами в воздухе, перебирая варианты. — Я могу всё организовать, если тебя это увлекает.

— А… Спасибо, но не нужно. Я ещё не знаю, где буду жить после…

Это «после» до сих пор кажется мне таким нереальным, что я боюсь даже мечтать в ту сторону. Не знаю, куда пойду работать и учиться дальше и какие будут направления.

— Неправильный настрой, Эва, — выдыхает он. — Если мужчина хочет быть «использован», ты должна взять от него всё, — ухмыляется. — А я очень хочу быть использован тобой.

Тоже усмехаюсь, склоняя голову набок, рассматривая Влада. Его настоящей женщине определённо повезёт. Такой мужчина может дать действительно всё и даже больше.

— Не все женщины хотят пользоваться мужчинами, — приподнимаю брови, глядя в его глаза, которые начинают гореть огнём. Там такой коктейль желания и интереса… Для меня это что-то новое.

До Авдеева у меня, конечно, был парень, мой ровесник, однокурсник, мальчишка, не обладавший ни опытом, ни харизмой. Романтик с ромашками, которые он мне дарил. А Авдеев просто сразу окунул меня в жестокую реальность, разбив все иллюзии и представления о мужчинах. Поэтому я никогда не сталкивалась с ощущениями, которые открывает для меня Греховцев.

— Ты просто рассматриваешь мои возможности как сделку, за которую придётся платить. А я платы не потребую. Я просто по-мужски хочу дать. А уж благодарить меня за это или нет решаешь только ты. Поэтому бери от этого момента всё. Бери для себя.

Никто ещё не предлагал мне что-то просто так, для меня, без расплаты.

— Хорошо. Есть платные лекции и несколько книг, которые мне нужно купить, — произношу я, переставая отказываться от возможностей.

Мне кажется, Владислава оскорбляют мои отказы. Хочется сделать ему приятно. Он одобрительно улыбается и кивает.

— Но это мелочи, Эва. Есть что-то посущественнее? — начинает он, но не договаривает, отвлекаясь на звонок телефона.

— Да, Фин, — отвечает он, продолжая скользить взглядом по моим ногам.

Я в домашнем платье чуть ниже колен. Мне хочется одёрнуть подол, но я заставляю себя этого не делать. Меньше всего хочется снова разочаровывать этого мужчину.

— В смысле? Мама? — брови Греховцева ползут вверх от удивления. — Почему она не предупредила о визите? — нервничает он, поднимаясь с кресла и подходя к окну. — Ну нет, конечно. Как я могу матери отказать в визите? — выдыхает он. — Проводите.

Сбрасывает звонок, прячет телефон в карман и продолжает смотреть в окно, за которым к главному входу подъезжает машина.

Встаю с дивана и тоже подхожу к окну. Машина останавливается, водитель спешит открыть пассажирскую дверь.

— Кто это? — интересуюсь я.

— Английская королева, — усмехается Влад.

— Кто? — переспрашиваю, глядя, как из машины выходит женщина в белом пальто и белой шляпе.

— Мама, — выдыхает Греховцев.

Точно английская королева. И дело не только в одежде - в осанке, породе, манерах.

— Тогда я поднимусь наверх, чтобы вам не мешать, — разворачиваюсь чтобы уйти, но Греховцев ловит меня за руку.

Замирает, рассматривая меня, словно что-то решает.

— Останься.

— Это неудобно. Я не хочу ставить тебя в неловкое положение. Чтобы не пришлось объяснять, кто я и зачем в твоём доме, — почему-то шепчу, словно его мать может услышать.

— Я представлю тебя так, как ты захочешь. Кем ты хочешь быть в моём доме?

У меня нет ответа. Я в растерянности.

— Не позволишь мне представить тебя моей женщиной? — качает головой, заведомо зная ответ.

— Нельзя обманывать маму, — грустно улыбаюсь.

Он по-прежнему держит меня за руку. Я не пытаюсь вырваться. Его сильная ладонь настойчивая и горячая.

— Тогда представлю просто гостьей. Подробностей не требуется. Она, в конце концов, не предупредила о визите. Должна быть готова к неожиданностям и к тому, что я не готов объясняться, — усмехается.

Мне хочется отказаться от встречи с его матерью. Во-первых, женщин представляют, только если на то есть основания. Во-вторых, после Маргариты Альбертовны у меня аллергия на чьих-либо мам. Но это снова будет отказ с моей стороны. Греховцев даёт мне многое, а я ему ничего.

Моего ответа уже не требуется, дверь в холле

Волнуюсь ли я? Нет. Это всё несерьёзно. Между нами с Владом нет отношений, о которых стоило бы заявлять родственникам. Я скорее растеряна и не понимаю, как себя вести. Смешанные чувства и ощущения.

— Добрый день, мама, — выдыхает Влад, когда мы выходим к женщине, стоящей на пороге.

Она не проходит дальше. Словно это не дом её сына. Я даже не могу определить её возраст. Женщина явно не молода, но ухоженность, причёска, одежда и ясный, строгий серый взгляд размывают возрастные признаки. И правда английская королева.

— Добрый день, Владислав, — кивает женщина, скользя по мне нечитаемым взглядом.

Кажется, её не смущает моё присутствие. И вопросов с порога она не задаёт.

Не впервые натыкается в этом доме на незнакомых женщин?

Женщина так и стоит на пороге, не сдвигаясь с места, словно чего-то ждёт.

Владислав отпускает мою руку, подходит к матери, забирает у неё сумочку, оставляя ее на тумбе, помогает снять пальто и вешает его в шкаф. Она ждала, когда ей помогут раздеться.

Английская королева, да? Мне хочется усмехнуться, но я сдерживаюсь.

— Ты не предупредила о визите, мам, — не очень довольно произносит Греховцев.

Это странно, чёрт побери. Я привыкла, что свекровь всегда вторгалась в нашу с Антоном жизнь без разрешения и наводила свои порядки, и Авдеев считал это нормальным.

— Да, Демьян сказал, что ты сегодня работаешь дома. Я была рядом и решила заехать выпить чаю. Ты не навестил меня, и я переживаю. Если помешала - прошу прощения, — она снова обращает на меня уже заинтересованный взгляд.

Она объясняет свой визит и даже извиняется. Поразительно.

— Извинения принимаются, — усмехается Греховцев, слегка закатывая глаза. — Хочу представить тебе Эву, — кивает на меня.

При разговоре с матерью его голос, тон и манеры меняются, словно он подстраивается под неё.

— Эва - гостья в моём доме. А это моя мать, Елизавета Александровна.

Её ещё и зовут Елизавета. Императрица, не меньше.

— Очень приятно, — протягивает мне руку женщина, пока я стою в ступоре.

Прихожу в себя, аккуратно пожимая её руку.

— Мне тоже очень приятно.

Мельком ловлю своё отражение в матовых чёрных стёклах холла. На мне простое чёрное платье с запахом в мелкий цветочек, подол помят от того, что я сидела, на ногах простые белые носки, на голове пучок. Я не знаю, как это работает, но при виде этой женщины мне тоже хочется выглядеть соответственно.

Простая гостья в доме мужчины не должна выглядеть как дома и небрежно. Это наводит на мысли, что женщина гораздо ближе, чем просто гостья. Елизавета Александровна улыбается, скользя по мне взглядом, который говорит, что она считывает меня неправильно.

Перевожу взгляд на Владислава. Он с интересом за нами наблюдает. И теперь у меня вопрос: зачем он представил меня матери? Любовниц родителям не представляют. И мои триггеры, что это новая клетка, которая в конце концов тоже захлопнется, начинают набирать обороты.

— Простите, — холодно произношу я. — Было правда приятно познакомиться. Не буду вам мешать.

Разворачиваюсь и быстро ухожу наверх, в свою комнату.

Не надо впускать меня глубже чем это предполагает наша сделка. Я не хочу.

Глава 23

Владислав

Шея затекает. Разминаю, щелкая позвонками. Голова тяжелая, давит на затылок от напряженного рабочего дня. У нас почти открытый конфликт с Якушевым - тем, кто пытался отправить меня на тот свет. Если раньше он делал вид, что безгрешен, то сейчас, сука, смелости набрался. Нет, мы не проглотили попытку меня устранить. Мы выжидаем, чтобы ёбнуть всю его контору окончательно и забрать активы себе. Почва уже подготовлена. И тогда я посмотрю, как этот несостоявшийся киллер сам вздернется, когда поймет, что все проебал. Или его грохнут собственные покровители, которым он уже задолжал не только свою гнилую душу, но и всех близких, вплоть до собак.

— Ольга! — вызываю её в гарнитуру, когда не могу найти нужные бумаги.

Ольга появляется через пару минут, привычно цокая каблуками по плитке. Морщусь от раздражающего звука. Когда у меня болит голова, я не самый приятный мужчина. Да что там - я отвратительный. Ольга понимает меня без слов. Эта женщина изучила мою натуру вдоль и поперек, считывает по лицу, что нужно, а что нет. Она ловко скидывает туфли и идет ко мне босиком. Усмехаюсь, откидываясь в кресле, рассматривая её. Раньше меня заводило её желание угодить мне во всем.

— Где мой кофе? Я просил его двадцать минут назад, — снова накатывает раздражение. Кофе хотя бы немного снимает головную боль.

— Тебе варит его Венера. У меня немного другие функции, — с долей иронии отвечает она.

— Ты видишь на моем столе кофе?

— Нет.

— Когда ты заходила, заметила, чтобы Венера ломая ноги неслась ко мне с кофе?

— Нет. Она копалась в архиве.

— А теперь скажи: когда младший персонал не исполняет свои обязанности, кого за это отчитывает высшее руководство?

— Того, кто нанял этот персонал, — вздыхает Ольга.

— Ещё вопросы будут, почему я адресую вопрос про кофе тебе?

Ольга уходит в приемную босиком, ни грамма не стесняясь. И возвращается с кофе через несколько минут.

— В ближайшее время я сама ношу тебе кофе. Венера уволена, — сообщает она.

Киваю, принимая чашку. Делаю долгожданный глоток.

— Это твои проблемы. Не можешь нанять компетентный персонал - работай за всех сама.

Вот такая у меня корпоративная политика. А по факту - тотальное раздражение просто накрыло волной, и Ольгу с Венерой зацепило. На это есть причины.

— Где отчет, который я просил с утра?

— Вот, — Ольга запускает руку в кипу бумаг на столе и безошибочно достает нужный документ.

Выдыхаю, прикрывая глаза. Это вместо «прости». Извиняться я не умею.

— Устал? — спрашивает она спокойно, вставая за спиной, опуская руки на плечи. — Проблемы? Массаж? — начинает массировать шею.

— Нет, не нужно, — раздраженно веду плечами.

Массаж я хочу. Расслабиться, выплеснуть напряжение тоже. Раньше Ольга с этим справлялась. Массаж перетекал в минет, а потом в жесткий трах на моем столе, и меня отпускало желание расхерачить этот мир. Сейчас мне всё это тоже нужно. Но не с Ольгой. В голове совсем другая женщина. И бесит тот факт, что хочу только её. Не то чтобы я клялся в

Ольга отпускает, обходит стол, садится напротив, закидывая ногу на ногу. Внимательно смотрит.

— Греховцев отказывается от секса уже вторую неделю? — приподнимает бровь, усмехаясь.

— И что смешного?

— Ничего. Просто ты не можешь жить без секса. Это твой наркотик, допинг, антистресс и стимул.

Она права. Всё так. Я не могу без секса. Поправочка: без секса с женщиной. Самоудовлетворение не катит.

— Тогда либо плохая новость, либо хорошая, — рассуждает Ольга.

— Давай плохую, — откидываю ручку, откатываюсь в кресле от стола. Голова сегодня вообще не соображает.

Ольга в красном платье. Строгом, но короче, чем положено по дресс-коду. На губах ярко-алая помада, волосы, как я люблю, собраны в высокий хвост. Удобно наматывать на руку, когда…

Я люблю красный цвет на женщине и алую помаду, которую я размазываю по губам…

Кошка тоже хочет трахаться.

В нашем контракте есть пункт: она может спать только со мной. Не люблю, когда в мою женщину тычут другие. Каприз односторонний, я имею право на других. Таковы правила. Ольгу они устраивали. Только я никогда не пользовался этой привилегией. Считаю грязным иметь всё, что движется. Не мой вариант. Женщина должна быть одна и чистая.

— Плохая новость - у тебя проблемы с потенцией? — спрашивает она совершенно серьёзно.

— Нет. Тьфу-тьфу-тьфу, — стучу по столу. — Не дай бог. — Ухмыляюсь. — Прикуси язык.

— Тогда кто она?

Вскидываю бровь.

— Женщина, которая тебя теперь удовлетворяет?

Вопрос в том, что она меня не удовлетворяет. Точнее, готова, но так, как она готова мне нахрен не сдалось. Это всё равно что насиловать её. А я, блять, никого не насилую. И это, мать её, раздражает.

— Я уже говорил, что ты очень проницательна? — отвечаю завуалированно. Но Ольга понимает.

— Я, конечно, рада за тебя. Но не от всей души, — кривит губами, позволяя себе эмоции. — Мне что прикажешь делать? У меня тоже потребности. Ты свои потребности закрываешь, я - нет.

Да, нихрена я пока не закрываю. Но ей в такие тонкости вникать не стоит.

— Вычеркни пункт о «чистоте». Закрывай потребности с кем хочешь. Это больше не важно.

— Даже так? — хмыкает. — Уверен?

— Абсолютно.

— Если бы всё было так просто найти того, кто удовлетворит полностью, — цокает она.

— Ты себя недооцениваешь. Щелкни пальцами, очередь выстроится, — допиваю кофе.

— Очередь может и будет… Вопрос в совместимости и моих запросах. Не каждый мужик способен дать то, что нужно мне. Тебе ли не знать, как это важно. Иначе потребность не закроется. Я давно не в том возрасте, когда хватает смазливого лица и ромашек. Деньги тоже не привлекают... Удовлетворение в сексе - главная составляющая женского настроения.

‍Да-да, расскажи это Эве. У меня в голове такая же модель отношений. То ли я сам её Ольге привил, то ли совпали... Не важно. Но всё становится сложнее, когда встречаешь женщину, которая была твоей в прошлой жизни, но она этого не помнит.

— Ничем не могу помочь, кроме сертификата в интим-магазин, — усмехаюсь.

— Хамло, — фыркает Ольга. — Тогда мне нужен выходной. Поиски “того самого” требуют времени, которое ты у меня ревностно отбираешь.

— Ты только что уволила мою секретаршу, а теперь просишь выходной?

— Ты только что лишил меня качественного секса. Это женская месть.

— Ладно, считай, свободна, — отпускаю её взмахом руки.

Ольга подхватывает туфли и идет к выходу, но в дверях оборачивается:

— Если с твоей женщиной не сложится... — подмигивает.

— Иди уже, — рычу.

Мне надо, чтобы сложилось. Иначе я всех поубиваю.

Поднимаюсь с кресла, потираю лицо. Вспоминаю, что Ад просил зайти ещё в обед. Снимаю пиджак, в нём жарко и неудобно. Иду к брату.

В кабинете Демьяна полумрак. Ни одной лампы не горит, только свет мегаполиса бьёт в окно. Накурено. На столе полная пепельница и початая бутылка коньяка. Ад стоит спиной и смотрит в окно, перебирает чётки.

Так, блять! Что ещё случилось? Он не просто психует - Ад в бешенстве. Скольжу взглядом по столу, замечая фотографию Виктории. Какое сегодня число? Смотрю на электронный календарь. А, всё ясно.

Зачем так усложнять, если спустя годы всё равно загоняешься по одной женщине? Но Ад сложный человек. Не просто сложный - он, блять, ядерный могильник, накрытый куполом. Купол спасает от взрыва, но радиация просачивается.

— Я просил зайти тебя три часа назад, — холодно констатирует он.

— Я был занят. Я не твоя секретарша, чтобы бежать по первому зову, — ухмыляясь, сажусь в кресло, беру фото Виктории. Красивая. Стать, гордость во взгляде. Но моя женщина лучше.

Моя ли? Тоже оказалось сложной. Начинаю понимать Ада. Только он не захотел пробивать броню. А я хочу.

Демьян разворачивается, подходит к столу, выхватывая у меня фото и убирает в ящик.

Не комментирую. Я коснулся святого.

— Если так ломает, может, наступишь на горло своим принципам?

— Я у тебя совета не спрашивал, — рычит агрессивно.

Ох, мать моя женщина. Ад рычит и проявляет эмоции. Его враги должны уже щемиться по углам. Но я не враг, поэтому не страшно.

Ад молча разливает коньяк по бокалам, двигает один ко мне.

Выпиваем залпом и молча. Ад прячет чётки, снова надевая маску похуиизма, складывает руки на столе в замок и давит взглядом.

— Ты не знаешь, почему следственный комитет и налоговая начали нас дрочить?

— А они начали?

— Начали. Я пока торможу процесс, но кто-то очень хочет усложнить нам жизнь.

— Будто ты не знаешь кто, — ухмыляюсь и сам разливаю ещё коньяка. Первая порция наконец отпускает голову.

— Это не Якушев, — качает головой. — Точнее, там, мать твою, комбо. Включился некий майор Авдеев. Не знаешь, с какого хрена ему от нас надо?

— Допустим, знаю, — забираю сигареты, прикуриваю, откидываюсь на спинку.

Ты куда лезешь, гандон? Это тебе не ментовские разборки. Тут в асфальт закатают.

Демьян молчит, но смотрит в упор.

— Ты хочешь сказать, какой-то мусор с погонами решил, что может дёргать нас за нитки? И с какого, блять, перепугу?

— Его жена у меня. Я её забрал. Та самая медсестра, которую ты мне купил, — зло ухмыляюсь. — Деньги, кстати, она вернула.

Ад прикрывает глаза и

— Ты, блять, серьёзно? Устроил нам дополнительные проблемы из-за бабы?

Снова разливает коньяк. Конец моему лечению... Но нажраться хочется давно. Меня срывает.

— Она не баба! — размахиваю бокалом. — Её зовут Эва. И я не отдам её этому мудаку. Она сама не хочет к нему. Эта мразь долгие годы методично над ней издевался. В чём проблема? Пусть ввяжет свой хрен глубже в наши дела, подставится перед начальством. Его тихо уберут по нашей просьбе. А дальше я сам закопаю. И нет проблем.

— Тогда купи кирпич, Грех, — несет какую-то ахинею.

— Какой, нахрен, кирпич?

— Это было в девяностых, ты не помнишь. Подходит к твоей тачке пацанёнок-беспризорник с увесистым кирпичом и говорит: «Дядя, купи кирпич». Ты посылаешь его на хрен, отмахиваясь. А он опять: «Дядя, купи кирпич, дешевле выйдет». А ты: «Пацан, свали». Ну и пацанёнок замахивается и запускает тебе в лобовуху кирпичом.

Смеюсь, запрокидывая голову, понимая смысл.

— Ну и всё, пацан шустро убегает, а у тебя разбитая лобовуха, которая реально стоит дороже, чем он просил. И вот когда этот пацанёнок подходит следующий раз, ты покупаешь у него чертов кирпич, — разводит руками.

— Охуенная схема, — продолжаю смеяться.

— Так вот, Грех, купи кирпичи, пока дороже не стало, — уже серьёзно произносит Ад

— Нет, — отрезаю. — Я хочу сделать это медленно и изощрённо. И ты либо на моей стороне, либо не мешаешь.

— Блять, Грех, какого хрена ты создаёшь нам проблемы своей импульсивностью? Баб свободных мало?

— Я сказал - она не баба! — с грохотом ставлю бокал на стол. По стеклу идут трещины. Нервы сдают. — Представь, что твою Викторию истязает какой-то мудак, возомнивший себя бессмертным. Ты спустишь на тормозах это ради бизнеса? И не надо говорить мне про то, что вы разошлись, и ты не знаешь, где она. Ты знаешь о ней всё. Просто не забираешь её себе по своим ебанутым принципам. А я забираю!

Никогда не лез в личное брата, но сейчас он бесит своим лицемерием.

— Её не упоминай!

Да блин, он даже ее имя запретил себе произносить. Только не помогает, судя по тому, сколько бабла он платит людям, которые уже годы её пасут и оберегают.

— Я просто провёл параллели, чтобы ты понял, что Эва для меня не проходная.

— Я понял, — стискивает челюсть Ад, тоже закуривая. — А нельзя было, мать твою, просто прийти и сказать: есть мент, надо опустить? И тихо организовать ему личный ад, без привлечения третьих лиц? Пока ты играешь в игры, у нас проблемы.

— Ну вот, считай, сказал, — ухмыляюсь, отхлёбывая уже прямо из бутылки. — Ошибок он, я так понимаю, уже наделал, раз до тебя дошло. Пусть его уберут с должности и устроят “звездопад”. Когда мразь лишится погон, я сам определяю его судьбу.

— Дорогая у тебя женщина, — усмехается Ад. — Знаешь, сколько Муратов возьмёт за этот фокус, чтобы подставить и уволить своего любимчика?

— А у тебя дешёвая?

Ад купил Виктории всю жизнь: карьеру, возможности, связи. Это она думает, что независимая и всего добилась сама.

— Она не моя, — снова отмахивается, перебирая чётки.

Ну да, не его... Не комментирую.

— Ладно. Завтра приглашу Муратова в «Соваж». Подъезжай к девяти. И да, расходы, чтобы налоговая закрыла глаза, на тебе.

— Без проблем, — забираю его сигареты и выхожу.

Еду домой. Фин за рулём, встаём в пробку. Бесит. Пытаюсь дышать ровно и поймать дзен. Может, вообще не ехать домой? Там женщина, которую хочу растерзать в хорошем смысле этого слова. Но я под алкоголем, могут сорвать тормоза. Трахну как хочу, и она не будет против, но, блядь...

Фин находит короткий маршрут, сворачивает во дворы. За нами охрана. И тут, сука, снова встаём оттого, что какой-то мажор на “бехе” не пропускает. Фин сигналит и орёт в открытое окно. Голова раскалывается ещё сильнее. Пацан на “бехе” упирается из принципа, тоже огрызаясь. Мне, мать их, надоел этот цирк.

Выхватываю у Фина ствол, опускаю стекло и направляю в лоб мажору.

— Достаточно убедительно? — цежу сквозь зубы. — Свалил! — указываю ему направление стволом.

Пацан быстро закрывает окно и уступает дорогу.

— Грех, так нельзя, мы в цивилизованном обществе, — ржёт Фин.

— Ага. Разве я не достаточно цивилизованно попросил уступить дорогу? И, заметь, не оскорблял, в отличии от тебя, — скалюсь.

— Хреновый день? — Фин аккуратно забирает у меня ствол. Правильно.

— Бывало и хуже, но...

Недоговариваю. Не рассказывать же, что хочу трахаться. Но нужна мне конкретная женщина. А она не даёт. Самому смешно. Тянусь к мини-бару за виски, откручиваю крышку, но торможу себя. Меняю алкоголь на минералку.

Ох, Эва. Надеюсь, ты уже спишь и не попадёшься мне на пути. Мне бы правда не ехать домой. Раньше мог неделями не появляться в загородном доме. Но сейчас еду. Потому что она там.

Глава 24

Владислав

По приезду домой еще какое-то время стою на террасе в одном пиджаке, курю и смотрю на кружащийся снег в свете фонаря. Холодно, но я пытаюсь отрезветь. Не то чтобы я пьян настолько… Но я как раз в той стадии, когда хочется многого от этой женщины. Сломать к херам все её преграды, расхерачить броню и взять так, как я хочу. Но когда пьяный, я не самый ласковый любовник, меня сносит в жесть. Мне так нравится, да, и всем моим партнершам тоже нравилось. Потому что я не садист, трахаюсь грубо, иногда больно, но бабы скулили подо мной и просили ещё. Эве явно не зайдет такая версия секса. Ей, мать ее, вообще никакая сейчас не заходит.

Затягиваясь горьким дымом и мысленно спускаю всю обойму своего ствола в поганые руки Авдеева. Те руки, которые принесли Эве столько боли и сломали её окончательно, отвратив от близости с нормальным мужчиной. Не то чтобы я совсем нормальный, но явно не такой, как эта мразь.

Поднимаю глаза на окна спальни Эвы. Света нет. Очень надеюсь, что ты спишь, женщина. Тушу окурок пальцами, обжигая подушечки, чтобы заглушить тотальное раздражение на весь гребанный мир. Впервые в жизни захотел чего-то стоящего с женщиной. Но…

Вхожу в дом и сворачиваю в бассейн. Скидываю прямо там всю одежду и голым ныряю в воду, начинаю наматывать круги. Слишком

Да, так лучше. Уже почти ничего не раздражает, накатывает усталость. Сон сейчас не помешает.

Вылезаю из бассейна, ополаскиваюсь в душе, вытираюсь, накидываю мужской халат, иду на кухню, выпиваю стакан воды вместе с таблеткой абсорбента, чтобы быстрее выгнать алкоголь.

Всё, я почти в норме. Пока все останутся живы.

Поднимаюсь на второй этаж, но в коридоре сталкиваюсь с Эвой. Она, кутаясь в плед, выходит из своей комнаты. Мы останавливаемся одновременно. Я не знаю, что у нее там под чертовым пледом, но ее ноги голые, и плечи тоже. Моя фантазия уже рисует откровенную порнографическую картину с Эвой в главной роли. Глубоко втягиваю запах ириса - и всё… Мое опьянение и желание возвращаются как по щелчку пальцев. Кажется, у меня тоже выработался рефлекс на эту женщину. Дело не в моем раздражении и не в том, что у меня давно не было секса, дело именно в Эве. Вдыхаю ее и хочу.

— Добрый вечер, — произносит она, замерев на месте. — Я не слышала, как ты пришел. Ужин подогреть?

Какой нахрен ужин? Себя подогрей, моя снежная королева.

— Нет, спасибо, — мой голос слишком резок. Это не злость на нее, так выглядит мое возбуждение, но она этого, конечно, не считывает и сжимается. Ну блять, не умею я скрывать эмоции, как Ад. Хоть уроки у него бери. Полезная, оказывается, функция. Равнодушие пугает меньше, чем агрессия.

— Тогда спокойной ночи, — кивает Эва, разворачивается и идет в свою комнату.

— Спокойной… — выдыхаю я, пытаюсь смягчить тон, но больше хриплю. Хотя… — Стой! — торможу ее.

Эва разворачивается и смотрит вопросительно. Преодолеваю расстояние между нами в три шага, подхожу вплотную. Эва на рефлексах отступает, но упирается спиной в стену. Вскидывает на меня свои красивые глубокие глаза, когда я дергаю ее плед, заставляя его упасть на пол. Под пледом оказываются короткие пижамные бежевые шортики и такая же маечка на тонких бретелях. Не голая, как я фантазировал… Но я могу не мучиться, а раздеть ее прямо сейчас. Ставлю руки на стену над ее головой, мой халат, под которым я голый, распахивается. Прикрываю глаза, кожей чувствуя ее напряжение. Она боится меня, но не двинется с места и не оттолкнет, потому что считает, что должна мне. Пусть, мать ее, будет так… Нет у меня столько выдержки и терпения. Ни хрена я не благородный мужик.

Втыкаюсь губами в ее висок, вдыхаю запах ириса, глотая его, разжигая свое возбуждение еще сильнее. Улавливаю дрожь в ее теле. Ах, если бы это был хотя бы намек на возбуждение, уже бы трахал ее возле этой чертовой стены. Но нет…

— Скажи мне, как сломать твою чертову броню? — хриплю, водя губами по ее виску, волосам, выдыхая и вдыхая в себя эту женщину. — Что мне сделать?

— Может, не надо у меня спрашивать, а просто брать.

— Думаешь? — язвительно усмехаюсь. — Тебе же не зайдет. А я вот такая эгоистичная тварь, что хочу отдачи, — обхватываю ее подбородок рукой, слегка сжимаю и тяну к своим губам.

— Кажется, это наоборот не эгоизм, — тоже нервно усмехается она. — Будь эгоистом, я разрешаю.

Выдыхаю в ее губы. И вдруг Эва напрягается еще больше и замирает, сглатывая.

— Что я сейчас сделал не так? — снова начинаю раздражаться. Я, в общем-то, еще ничего не сделал, и до этого она мне все разрешала.

— Ничего, все нормально, — она убирает руки, которые до этого лежали на моих плечах.

— Ни хрена не нормально, Эва. Мне важно знать, что в твоей голове! — рычу ей в губы.

А она зажмуривается. Тоже замираю, пытаясь наступить на горло своим животным инстинктам.

— Что? — требую ответа. — Я кричу? Агрессивный? Грубый?

Молчит, начинает глотать воздух в панической атаке. Мне бы отпустить ее, ласково пожелать спокойной ночи и отправить спать в свою комнату. Но нет, мои тормоза и благородство слетают к херам.

— Я тебе уже говорил: если я повышаю голос, ты можешь повысить на меня в ответ и сказать, что тебе не нравится. Не надо бояться моих эмоций. Максимум, что я сделаю - психану и что-нибудь разобью. Тебя не трону, — повторяю то, что уже давно говорил, но она не приняла во внимание. — Обвинять ни в чем не буду, — тоже глотаю воздух.

— Я понимаю, понимаю, — говорит, что понимает, но отрицательно качает головой.

А мое тело неконтролируемо прижимает ее сильнее. Пах уже впечатывается в ее бедра, член дергается, болезненно пульсируя, касаясь голой кожи. Раньше я любил секс на взводе, на эмоциях. Он ярче и острее обычного. Я и сейчас люблю, и мое тело реагирует соответствующе, как привыкло.

— Тогда скажи: «Грех, иди на хрен, я не хочу тебя. Не трогай меня, я боюсь, я не согласна», — меня начинает нести к чертовой матери, и я снова рычу. Потому что мне, как эгоисту, мало своих эмоций, я хочу ее.

— А если… — распахивает глаза Эва, смотря на меня с вызовом. — Я наоборот хочу? Хочу, чтобы сломил мое сопротивление. Хочу, чтобы взял без моего желания, несмотря на страх. Может, мне от этого станет легче? — выпаливает мне в лицо со злостью. — Я устала быть загнанной в угол мышью! — злится.

Не нахожу ничего лучшего, кроме как исполнить ее просьбу, и впиваюсь в этот сейчас такой дерзкий рот. Целую ее, одной рукой зарываясь в волосы, а другой дергая на себя за талию. Вначале грубо сминаю ее не сопротивляющиеся губы, а потом…

А потом и правда что-то ломается. Во мне, в ней…

Углубляю поцелуй, трахая ее языком, посасываю губы, кусаю, ласкаю, не контролируя себя. Я вообще не любитель поцелуев, агрессивные укусы не в счет. Но, мать ее, когда женщина дает лишь поцелуй, начинаешь чувствовать его по-другому и жадно жрать то, что дают. Эва не отвечает, конечно, но полностью отдается, всхлипывая мне в губы. Да и трудно ей сейчас ответить, когда я забрал всю инициативу себе. Но мне мало этого поцелуя. Это как кинуть голодающему крошку хлеба. Голод не утоляет, но аппетит

— Эва… — сипло выдыхаю, отрываясь от желанного рта. В ее глазах всё: страх, отчаяние, боль, паника… Но это не то, что я хочу видеть. — Ты уверена?

— Да. Сделай это сейчас, пожалуйста, — она несмело кладет руки мне на грудь. — Бывают такие медицинские процедуры… неприятные и болезненные. Ты боишься и не хочешь, но понимаешь, что без них никогда не вылечишься, — произносит она почти шепотом.

Ее рука скользит по моему торсу, ниже, еще ниже, пока не находит член, сжимая его.

— Блять! — передергивает меня. — Тогда в ванную, — командую я, убирая ее руку.

— Что? — не понимает она.

— Я говорю, иди в мою комнату и набери нам горячую ванну. Я скоро подойду, — подталкиваю ее в направлении своей спальни.

Сам запахиваю халат и выхожу на балкон в конце коридора. Дышу глубже, запрокидывая голову. Когда-то, тысячу лет назад, когда я сам был пацаном, у меня была девочка. Та, которую я лишил невинности. Я долго ее уговаривал и разогревал перед этим, чтобы она наконец расслабилась и отдалась мне. Мне тогда это совсем не зашло. Но сейчас я глотаю холодный воздух и вспоминаю, как это делается. А это, мать вашу, трудно, когда давно привык делать по-другому. Более жестко и цинично. Я вообще полагал, что вся эта нежность - приторно до тошноты. Не уверен, что у меня вообще получится.

Глава 25

Владислав

Она не задает вопросов, почему ванна, что будет и как. Эва просто, как марионетка, делает всё, что я скажу. До этой женщины такая модель была идеальной в моих отношениях. Моя доминантность, женская покорность, никаких разговоров, возражений и жеманства. Идеально. Я получаю удовольствие и играю по своим правилам, женщина либо принимает, либо не интересует меня. А сейчас бесит, что у этой женщины нет своих желаний, и она следует только моему «хочу». Всё, сука, познаётся в сравнении. Либо все женщины до Эвы были не мои.

Скидываю халат, проходя мимо застывшей у ванны Эвы. Сажусь в горячую воду с пеной. Вдох-выдох. Прикрываю глаза, откидываю голову, пытаюсь поймать дзен. Трудно думать головой, когда вся кровь в члене. Мне бы сначала трахнуться по-животному, как привык, а потом я буду способен сделать это медленно, с чувством, с терпением, с расстановкой. Но с ней так нельзя.

Это как насилие по взаимному согласию. Я изнасилую её психику, а она мою. Но по-другому нельзя. Так надо.

Открываю глаза, смотрю на застывшую Эву. Понеслось.

— Раздевайся и иди ко мне, — мой голос давно просел и хрипит.

Дышать трудно. Это что-то новое для меня. Когда сам секс второстепенен, а эмоции перекрывают всё. И не все эти эмоции приятны и понятны.

Смотрю, как она снимает топ, пижамные шорты вместе с трусиками, и шумно втягиваю воздух. Идеальное тело. Нет, ничего особенного в смысле стандартов красоты, обычное тело, грудь, бедра, талия, кожа, женщина как женщина. Но я давлюсь воздухом, потому что это тело когда-то принадлежало мне. Бред, знаю, мы не встречались раньше и в прошлые жизни я не верю. Меня зацепила какая-то химия на ментальном уровне. Когда в мире миллиарды женщин, но тебе нужна только эта, потому что она твоя. И тело это твое, и губы, и глаза, и каждый её вдох тоже твой.

Грех, ты попал по полной. Надо бояться не врагов в своей жизни, не смерти, не Армагеддона, а вот таких женщин…

Когда Эва залезает в ванну раздвигаю ноги под водой.

— Садись спиной ко мне, — подсказываю я, и она садится.

Спина красивая, ровная, но слишком напряжена. Любуюсь её лопатками, хрупкими плечами, шеей, капельками воды и пеной на коже…

Обхватываю её плечи и тяну на свою грудь.

— Ляг на меня и расслабься, — хриплю я, вжимая в себя ее спину.

Веду мокрыми пальцами по её плечам, рукам, просто рисуя хаотичные узоры. Мне кажется, Эва задерживает дыхание.

— Дыши глубже, Эва… — выдыхаю ей в ухо. — Давай, вдох и выдох, девочка моя, — утыкаюсь носом в её волосы, глотая запах своей женщины. — Всё хорошо, — хриплю в волосы. — Ты сейчас уязвимая, и я тоже. Я пробит тобой настолько глубоко, что самому страшно, — признаюсь ей, усмехаясь.

И она выдыхает. Заметно расслабляется в моих руках.

Хочется спросить её про первый секс. Он был с этим уродом? Если да, то этот гандон не просто сломал мне женщину, он и вовсе привил ей, что секс - это всегда что-то мучительное и гадкое. Но если я сейчас задам этот вопрос, то всё испорчу.

Обрисовываю её грудь, немного приподнимаю упругие полушария, которые идеально ложатся в мои ладони. Веду губами по её шее, слегка царапаю нежную кожу зубами.

— Вот здесь, — безошибочно нахожу родинки в виде треугольника под её грудью, обводя их пальцами. — У тебя есть одна маленькая, но такая манящая деталь, — усмехаюсь ей в ухо.

— Это всего лишь изъян, — выдыхает она.

— Это мой любимый изъян, Эва. Это очень сексуально и заводит похлеще любых пошлых откровений, — хриплю я.

В ванной полная тишина. Слышны только наши голоса, моё тяжёлое и её неровное дыхание. Мне не нужна сейчас музыка или ещё какой-нибудь фоновый шум. Мне нужна только эта тишина. И мы.

Сначала слегка задеваю её твёрдые соски, обвожу их, а потом сжимаю пальцами и оттягиваю, ловя её всхлип. Если я сейчас начну гадать, от чего этот всхлип, от страха, неприязни или возбуждения - меня опять сорвёт, и ничего не получится.

Кто бы, мать вашу, мог подумать, что секс именно с твоей женщиной такой болезненный. Сглатываю, прикрывая глаза. Играю с её сосками, чтобы привыкла к моим рукам и перестала напрягаться, принимая их как должное.

— Знаешь, — усмехаюсь, продолжая одной рукой ласкать её груди по очереди, разминая их, а другой веду ниже, поглаживая живот. — Я привык трахаться жёстко. Нет, конечно, лет пятнадцать назад я таким не был, но с возрастом пришёл к тому, что мне нужен именно циничный секс. Долгие разогревы, прелюдии - это всё для сопливых ванильных пацанов. Знаешь, как бы я хотел тебя взять, если бы ты не боялась и тоже хотела меня? — шепчу на ухо, слегка прикусывая мочку.

— М-м-м… нет… — снова напрягается, но я не психую.

Пусть это будет прививкой. Пусть поймёт,

— Я бы заставил тебя раздеться самой. Не потому что не хочу сорвать с тебя одежду, — доношу до неё мысль, хотя это всё больше, чтобы сначала поиметь её голову. Если мужчин возбуждает физика, то женское возбуждение - это коктейль… Там столько составляющих.

Пока говорю, моя ладонь скользит всё ниже и ниже, накрывая её лобок.

— А потому что хочу посмотреть на тебя, на твоё тело, на то, как ты открываешься для меня. Потом бы я велел тебе встать лицом к панорамному окну и положить руки на холодное стекло, — рассказываю ей реальный сценарий нашего несостоявшегося секса в гостиной, когда я привёз её в свой дом. — Агрессивно бы впился в твою шею, — сжимаю её лобок, — оставил бы засосы, покусал, — прикусываю кожу на её шее, но аккуратно, не как рассказываю. — Приказал бы раздвинуть ноги шире. Но сейчас ты сама согнёшь ноги в коленях и разведёшь их для меня, — нашёптываю ей на ухо.

И Эва под всплеск воды раскрывается для меня, позволяя накрыть рукой её лоно.

— Проник бы в тебя пальцами, — и мои пальцы без прелюдий скользят под водой в нее, — чтобы ощутить, какая ты там горячая, тесная, мокрая.

Мышцы её лона сжимают мои пальцы, сопротивляясь, но я преодолеваю это сопротивление, входя глубже, поглаживая чувствительные точки внутри.

— Отшлёпал бы тебя по бёдрам, чтобы оставить красные следы от моей ладони на коже. И нет, не чтобы сделать больно или продемонстрировать превосходство, а потому что лёгкая боль иногда заводит. Это шок для тела, и оно начинает гореть, выбрасывая в кровь эндорфины, которые подогревают возбуждение. — Наговорил бы тебе на ухо кучу пошлостей о том, как хочу тебя трахнуть и что ты моя сучка.

Я сейчас вообще слабо соображаю, кого хочу возбудить - её или себя. Член каменеет, пульсирует от всего, что происходит. Я в каком-то болезненном предоргазменном состоянии, ещё немного, сорвусь в эту пропасть и не пощажу ни её, ни себя. Но я глотаю воздух крупными глотками, пытаясь унять свои животные порывы.

— И не потому что я хочу тебя унизить, а потому что так работает животная природа. Нас возбуждает запретное, стыд и грязь.

Выскальзываю из её лона, начинаю поглаживать клитор. Сначала аккуратно, вывожу круги, не забывая играть с сосками, хрипло дышать в ухо, касаться кромки губами.

— А потом бы вошёл в тебя одним грубым толчком. Очень глубоко, до конца, так чтобы ты вскрикнула, пошатнулась и начала оседать, но я бы прорычал тебе на ухо, чтобы вернула руки на стекло и смотрела на меня в отражение, — мои пальцы на клиторе становятся настойчивее, ускоряются, рука на груди сжимает сильнее, а голос окончательно проседает. — И трахал бы тебя, Эва… очень долго трахал. Задыхаясь, кусая затылок, плечи. Потому что невозможно с такой женщиной, как ты, тормознуть и быть мягче. В погоне за диким кайфом я стираю все границы. Тебе могло бы быть больно, но ты просила бы ещё и ещё, потому что мой член внутри тебя грубый и беспощадный, а мои губы на твоей шее стали бы очень ласковыми и нежными.

Снова проникаю в неё пальцами и чувствую, как мышцы сокращаются уже не от страха. Дыхание Эвы становится неровным. По плечам бегут мурашки, голова запрокидывается мне на плечо, и я вижу, как она зажмуривается. Её руки пытаются поймать мои ладони, которые подводят к болезненному пику, но я ловлю их и убираю.

— Не надо, не сопротивляйся мне, принимай. Будет хорошо, — обхватываю её подбородок и впиваюсь в губы, проталкивая язык, глотая её дыхание. Целую, вновь возвращаясь к клитору, сжимая, массируя. — Тебе бы понравилось, Эва, — говорю в её рот, ощущая, как она начинает содрогаться.

Да, да, блять! Мы сейчас улетим.

— Потому что всё, что тебе нужно понять: какими бы ни были мои руки и тело, я хочу, чтобы тебе было хорошо. Мне можно доверять. Со мной можно потерять себя без страха.

Резко останавливаю всё. С усилием отрываюсь от её губ, выскальзываю из лона за минуту до её пика, оставляя на грани. Потому что хочу, чтобы она кончила со мной, глядя мне в глаза, понимая, кто её трахает. И что это не страшно.

Эва распахивает глаза. И теперь там не страх и не паника. Там растерянность и немного злости. Её ресницы порхают, глаза пьяные и такие красивые в этом недоумении. Она, кажется, сама не понимает, что произошло, и пугается своего состояния.

— А теперь… — глотаю воздух. — Повернись ко мне и сядь на меня сама. Не надо быть эгоисткой, я тоже хочу. Меня сейчас разорвёт к херам, — смеюсь, запрокидывая голову.

Эва мешкает.

— Давай, моя девочка, иди сюда, — сам разворачиваю её, сажаю на себя. — Эва, я хочу быть в тебе. Очень хочу, — уже рычу, но ей не страшно. Я каким-то чудом убедил её, что бояться нечего, и это не злость, а возбуждение.

Она сама медленно насаживается на меня, зажмурившись. Слишком медленно для меня. Не могу больше ждать и уговаривать, я вообще себя практически не контролирую. Обхватываю её бёдра и дёргаю на себя до конца, подаваясь бёдрами навстречу, чтобы войти максимально глубоко.

— А-а-а! — вскрикивает Эва.

Но это не от боли и не от шока. Это оттого, что она кончает, будучи на грани. Я чувствую, как её содрогает, как сокращаются мышцы лона, как внутри становится очень мокро. Это настоящий, яркий оргазм, который не перепутать ни с чем и не сыграть. Эва замирает, распахивает глаза, запрокидывает голову, уже громко постанывая и глотая воздух.

— Вот так, моя девочка, — ловлю губами её сосок, всасываю, кусаю, чувствуя, как глухо колотится собственное сердце где-то в висках и меня тоже трясёт. — Это больно, да, чувствуешь? — поднимаюсь губами по её шее, ощущая, как её руки хватаются за мои плечи, ища точку опоры. — Но это так охуенно хорошо, что хочется ещё больнее, да? — спрашиваю в её губы, хватая за шею, чувствуя, как она сглатывает. — Это мои руки, Эва, — поглаживаю большим пальцем пульс на её шее. — Не надо их бояться. Они принадлежат тебе, — выдыхаю. — Сейчас будет быстро и

И как только она обхватывает мою шею, я начинаю трахать ее сам. Хватаю за бёдра, работаю быстро, не жалея. Мне уже не надо много, я взрываюсь внутри неё очень быстро, ударяясь затылком о край ванны и хрипло постанывая, ловя острый кайф до потемнения в глазах.

Да, да, да, мать вашу! С этой женщиной не могло быть по-другому.

Пьяный вдрызг от этой химии и эмоций, снова сжимаю её шею и, глядя в глаза, говорю:

— Я тебя отвоюю, Эва. У всех. У этого ублюдка, у тебя самой, у всего грёбаного мира. Ради вот этих мгновений, которые разбивают к чертям весь наш прежний мир.

А по её щекам катятся слёзы. Беззвучные, красивые, кристально чистые.

И я понимаю, что это не от боли. Это понимание, что мы только что пробили её броню.

Укладываю её себе на плечо, позволяя плакать. Пусть выплеснет всё, что копилось годами, и примет меня. Аккуратно глажу её спину, плечи, мокрые волосы и шепчу губами, что всё хорошо, будет ещё лучше, и она моя.

Глава 26

Эва

Греховцев настоял на том, чтобы я спала в его кровати. Не то чтобы настоял… Если бы я отказалась, он бы, наверное, не принуждал. Но я и так во многом ему отказываю, и каждое «да» ему приходится из меня вытягивать. Я как школьница, которая всего боится и которую надо уговаривать. Его оскорбляют и задевают мои отказы. Они его раздражают. Я вижу это, понимаю и принимаю. Влад не виноват в моих психологических травмах. Спать с ним в одной постели - это тоже своеобразная прививка для меня, чтобы привыкнуть к его близости и не шарахаться, как от прокажённого.

Нет, меня не мучили мои кошмары и бессонница в кровати Влада. Я реально быстро провалилась в сон, как только мы легли. Секс с этим мужчиной вытянул из меня всю энергию, хотя я, фактически, не участвовала в этом сексе. Он сделал всё сам. Вначале я просто переломила себя, заставляя терпеть, а потом моё тело начало неожиданно реагировать.

Секс с этим мужчиной стал для меня своего рода шоком. Я даже не подозревала, что так можно реагировать на мужчину. В какой-то момент даже испугалась своей реакции. С Антоном я никогда не переживала ничего подобного. Но я и никогда не хотела с ним ничего ощущать. Кроме отвращения, мне ничего не давала близость с мужем. Эмоционально я была закрыта для него. Теперь я понимаю, что вообще никогда не занималась сексом с мужем. Из года в год я переживала насилие. Даже не физическое, а больше психологическое. Греховцев же не насилует. Он берёт всё, что хочет от женщин, но берёт так, что никто не чувствует себя ущербной. Это был даже не секс для меня, а какие-то острые эмоциональные качели. Я испытала такой спектр эмоций, что разрыдалась как тряпка в конце. Из-за того, что пик моего оргазма был слишком шокирующим. Словно долгие годы внутри меня нарастал ком, он давил, мешал жить и дышать, и вот он наконец разорвался с помощью Греховцева. Мои эмоции выплеснулись наружу и накрыли с головой.

Я ещё сама не поняла, как реагировать и что я чувствую. Знаю только одно, я приняла правильное решение, позволив Владу преломить меня. Мне действительно стало легче от того, что мы преодолели этот барьер.

В постели Греховцева пахнет гелем для душа и его собственным терпким мужским запахом, но он мне не отвратителен, поэтому моё тело расслабилось и отдохнуло.

Просыпаюсь от голоса Влада.

— Да, слушаю, — сонно хрипит он.

Открываю глаза, смотрю, как мужчина, отвечая на звонок, поднимается с кровати и, абсолютно обнажённый, уходит в ванную, продолжая разговор. Снова закрываю глаза и, на удивление проваливаюсь в сон. Мне сейчас всё равно, что происходит со мной и вокруг меня. Я в какой-то прострации и не хочу из неё выходить, снова загоняя себя в броню и самокопание.

Просыпаюсь уже одна, и, судя по тому, что через тёмные шторы пробивается яркое солнце, проспала я долго. Не спешу, потягиваюсь в кровати, прислушиваясь к телу. Между ног саднит с непривычки - точнее, моё тело ещё протестует против нового мужчины. Оно не привыкло к новому размеру. Вчера в ванной, под горячей водой и после умелого разогрева Влада, я это прочувствовала не так остро, как сейчас. Но мне, наверное, впервые не хочется вымыться с антисептиком после мужчины. Потому что Антона я воспринимала как что-то мерзкое и инородное во мне, а Греховцева нет.

Поднимаюсь с кровати и автоматически начинаю её заправлять, расправляю простыни, бережно застилаю покрывалом и взбиваю подушки.

Беру с кресла полотенце, в котором сюда пришла, оборачиваю его вокруг тела и иду к себе.

После душа привожу себя в порядок, одеваюсь в широкие тонкие штаны, топ, накидываю кардиган и спускаюсь вниз.

На часах уже полдень. В столовой накрыт стол к завтраку, но ничего не тронуто. Раиса хлопочет в зоне кухни, натирая тарелки.

— Доброе утро, — привлекаю к себе внимание.

— Доброе, выспалась? — улыбается женщина.

Мы немного общаемся, и я совсем не воспринимаю эту женщину как персонал или прислугу.

— Да, спасибо, — киваю и иду к чайной станции.

— Владислав Сергеевич не завтракал без тебя, велел сообщить, когда ты спустишься. Пойду ему сообщу, — вытирает она руки.

— Он в кабинете? — уточняю я. Женщина кивает.

— Тогда я сама, не беспокойся.

Решительно иду в кабинет Владислава. Мне нельзя сейчас дистанцироваться от него и снова выстраивать границы. Мне надо делать эти трудные шаги самой. Этот мужчина уже сделал слишком много для нашего сближения, и мне не хочется его разочаровывать. Сделка должна быть взаимной.

Дверь кабинета прикрыта. Влад расположился в кожаном рабочем кресле, уже полностью собранный, снова говорит по телефону, покачиваясь в кресле. Для приличия тихо стучу пальцами по косяку, обозначая своё появление. Греховцев поднимает на меня глаза и кивает, разрешая войти. Вхожу, останавливаюсь возле стола в ожидании, когда он закончит разговор.

— Да, Фёдор Григорьевич, я понимаю. Я уже всё вам подробно описал, — продолжает он, одновременно отъезжая в кресле назад, создавая расстояние между собой и столом, а потом впивается в меня взглядом и манит пальцем.

Не понимаю, что он от меня хочет, но иду к нему. Я, в общем, многого не понимаю в отношениях,

— Это можно сделать дистанционно? — продолжает разговор Влад, но хлопает себя по коленям, намекая, чтобы я села на него.

Это по-прежнему сложно, и я даже сомневаюсь несколько секунд, но сажусь на мужчину. И он тут же дёргает меня на себя теснее, убирая упавшую чёлку с моего лица. — В смысле, мне надо минимизировать контакт Эвы.

Понимаю, что речь идёт обо мне, заглядывая в глаза мужчины, ища ответы.

— Вы можете ее полностью представлять её в этих вопросах? Да, естественно, с ее добровольного согласия. Да, я понял, тогда мы ждём вас через час, — сбрасывает звонок, кидая телефон на стол. Мы замираем. Я первая отвожу взгляд и пытаюсь встать с его колен.

‍— Нет, сядь на меня нормально, — удерживает за руку, не отпуская.

— Как? — я правда не понимаю, что он имеет в виду. Не было в моей жизни такого опыта.

— Как вчера сидела на мне в ванной, — напоминает он, а я невольно втягиваю воздух.

Сажусь, как он просит, седлая его, упираясь коленями в широкое кресло и хватаясь за спинку.

— Понимаю, это сложно. Надо терпеть и всё принимать, — усмехается он, запрокидывая голову, расслабляясь.

— Не надо… — выдыхаю я. — Не надо акцентировать внимание на том, что мне сложно. Я не терплю тебя. Всё хорошо.

— Вчерашняя терапия даёт результаты? Мы будем жить? — шутит Влад с горящими глазами.

Сейчас в нём нет привычного холода и цинизма. Мне кажется, вчера мы с ним перешагнули и через этот барьер. Наше сближение радует и пугает одновременно.

— Мы определённо будем жить, — произношу я, чувствуя, как его руки сжимают мои бёдра и скользят выше по талии.

— И это радует, — он утыкается носом в мою шею, глубоко вдыхая.

Я должна как-то ответить на его внимание, поэтому отпускаю спинку кресла и обхватываю мужские плечи.

— Должен тебя сразу предупредить, — ухмыляется Греховцев. — Я не могу жить без секса, и если ты надеешься на большой перерыв, то его не будет. Я бы сейчас разложил тебя на этом столе, но боюсь спугнуть, — втягивает кожу на моей шее.

— Кажется, мы уже вчера решили, что ты можешь не спрашивать моего разрешения.

— Я, конечно, могу… и даже хотел бы этого не делать, — его голос начинает хрипеть, а руки снова сжимают мои бёдра, вжимая в свой пах сильнее. — Но мне нужно от тебя активное согласие.

— Подписать нотариально? — шучу я.

Греховцев отрывается от моей шеи и всматривается в моё лицо.

— Шутить изволите, госпожа Берг? — называет меня по девичьей фамилии.

Да, я Берг. Никакая не Авдеева. И хочу стереть из своего паспорта эту ненавистную фамилию.

— Значит, я вчера всё же был не так плох, и вы удовлетворены моими стараниями?

— Я в каком-то роде в шоке, — признаюсь ему.

— И что же тебя шокировало?

— О-о-о, можно я не буду объяснять? — прикрываю глаза, отрицательно качая головой.

— Нет, я хочу знать, — настаивает он, обхватывая мой подбородок, заставляя смотреть в глаза.

Сглатываю. Его руки грубые, по-мужски резкие, но в них нет угрозы. По крайней мере, мне хочется так думать. Это что-то брутальное, животное, властное, но это такая мужская версия ласки. Только в Антоне она меня пугала, а здесь я в смятении.

— Что именно тебя шокировало?

— Оргазм, — признаюсь на выдохе.

Я вообще не привыкла разговаривать на интимные темы открыто. Мне неловко и стыдно признавать, что я никогда не кончала от мужского члена, а всегда имитировала. Я и с Владом хотела это сделать, но он вырвал оргазм из меня без всякой имитации.

— М-м-м, как интересно, — поглаживает большим пальцем мои губы, заставляя их раскрыться.

И снова я чувствую его дыхание, запах, такие откровенные прикосновения. Смотрю в его горящие глаза и ощущаю, как учащается пульс и по телу разливается тепло. Меня подкупает, что этому мужчине так важна моя реакция.

— Я правильно понимаю, что у нас был дебют по части экстаза? — приподнимает бровь.

Такой самодовольный хищник. Мне хочется усмехнуться, но я сжимаю губы.

— Раиса ждёт нас к завтраку, — напоминаю ему и поднимаюсь с его колен. Не всё сразу, мне пока достаточно открытий, я в них ещё не разобралась. И меня радует, что Греховцев отпускает меня, не принуждая. — Почему ты не завтракал? Уже поздно, — торопливо поправляю кардиган.

— Потому что я ждал тебя, — спокойно отвечает он, проходя со мной в столовую.

А у меня внутри появляется какое-то волнение. Похоже на панику, но только не от страха. Дышу глубже, пытаясь прийти в себя.

Садимся за стол, Раиса подаёт завтрак.

— Через час подъедет адвокат, который будет представлять твои интересы, — сообщает мне Влад, отпивая кофе.

— Какие именно?

— Не с того начал. Ты хочешь развестись?

— Конечно.

— Тогда вы сегодня пишете заявление на развод, и адвокат сам его подаст без твоего присутствия. И я настаиваю, чтобы сразу после этого ты написала заявление в полицию на Авдеева, — давит голосом.

— Заявление по какой причине? — распахиваю глаза.

— Ты полагаешь, нет причин? Шантаж, рукоприкладство - этого мало?

— Нет, — отрицательно кручу головой, прикрывая глаза.

Вот теперь моя паника настоящая.

— Если всплывёт шантаж, Авдеев поднимет уголовное дело, которое обернётся против меня. Не надо никакого заявления, прошу тебя. Просто развода достаточно, — шепчу, начиная задыхаться. — Если поднимут моё дело, Антон может сделать так, что меня посадят, а там он снова меня отмажет и заберёт себе. А я только учусь дышать без него, без страха.

— Тихо, спокойно. Мы неофициально поднимем то дело и докажем, что ты не виновата. Это подстава, Эва, которая тоже уголовно карается.

— Я не знаю… Я… — начинаю задыхаться, пытаясь запить свою панику чаем. Зачем он так глубоко копает? Я не просила, я не хочу.

— Да, блядь! — психует Греховцев, повышая голос. — Хорошо. Только развод. Я сам его казню без суда и следствия, — нервно выдаёт он.

А я рефлекторно сжимаюсь.

— Эва, посмотри на меня! — требует он.

Распахиваю глаза.

— Моя агрессия сейчас

— Я не специально, — выдыхаю я, пытаясь остановить внутреннюю истерику.

— Твоя паника адресована мне?

— Нет, — качаю головой.

— Это рефлекторно на эмоции, с которыми ты пока психологически не справляешься? — его голос с каждым словом выравнивается.

Киваю. Всё так. Мне сложно разделять двух совершенно разных мужчин.

— Так вот и я агрессирую рефлекторно, на эмоциях. Но моя злость не касается тебя. Точнее, не так… я могу даже злиться в какой-то момент именно на тебя. Но последствий за этим не будет!

— Знаю, я пытаюсь, правда. Я сама себе такая забитая, отвратительная. Прости.

Греховцев встаёт из-за стола, подходит ко мне, наклоняется сзади, выдыхая в моё ухо:

— Моя агрессия легко гасится, Эва. Просто прояви инициативу и поцелуй меня.

Оборачиваюсь к нему. Наши лица близко, я чувствую его горячее дыхание с ароматом кофе.

— Да, Эва, такая вот терапия. Давай.

Прикасаюсь губами к его губам, ожидая, что Влад всё возьмёт в свои руки, но он ждёт инициативы от меня. Прикрываю глаза, провожу языком по его губам. А дальше… ступор.

— Эва… — со стоном выдыхает он и сам целует. Опять жёстко, сминая мои губы, проталкивая язык. Но мне не страшно. Я, наоборот, выдыхаю, что этот конфликт решается вот так…

Глава 27

Владислав

Возвращаюсь домой вечером, сразу поднимаюсь наверх. Нахожу Эву в её спальне. Она стоит спиной ко мне и, как ни странно, не напрягается, когда я открываю дверь и вхожу. На столе возле окна книга, которую она листает и, водя пальцами по строчкам, что-то переписывает в телефон. Наблюдаю за ней несколько минут, прислонившись плечом к косяку.

Спина ровная, осанка, ведёт плечами, словно двигается в танце. Волосы собраны наверх, и там, на шее справа, ближе к затылку, у неё тоже маленькая родинка, я уже пробовал её на вкус в ванной. Кажется, у меня фетиш на родинки. Кто бы мог подумать… Эта женщина тоже для меня открытие. Втягиваю воздух глубже. Потому что хочу прямо сейчас нагнуть её над этим столом, без прелюдий и слов, сдёрнуть с бёдер штаны и войти. Да, именно так. Но… Прикрываю глаза, пытаясь поймать адекватность. Моя женщина пока ещё не приручена, и нельзя пугать ее моими внезапными порывами.

Эва поворачивается и только сейчас замечает меня, выдёргивая из ушей беспроводные наушники. Теперь понятно, почему не напряглась в момент моего появления.

— Добрый вечер, — произношу я, проходя в комнату. — Я позволил себе составить твой образ на сегодняшний вечер, — опускаю на её кровать пару пакетов с одеждой и обувью. — Надеюсь, это не проблема?

— Не проблема. Но это какой-то особенный вечер? — интересуется она.

И нет, между нами нет прежнего напряжения, но есть какое-то видимое только мне тонкое стекло. Смотреть можно, но резких движений делать нельзя, иначе треснет. А мне хочется снести к херам и эту преграду. Хоть я и пытаюсь казаться в её глазах лучше, чем её гандон-муж, я всё равно остаюсь эгоистом и собственником. Мне надо стереть и уничтожить все границы между нами.

— Моя мать устраивает ежегодный благотворительный вечер. Мы приглашены. Ничего особенного, живая музыка, закуски, напитки. Все, кто приходит, просто делают взнос в пользу её благотворительного фонда.

— У твоей матери свой благотворительный фонд?

— Да, английская королева должна подтверждать свой статус, — шучу я, усмехаясь.

— Моё присутствие обязательно?

— Не обязательно, но я настаиваю.

— Эм… там будут твои родственники? — кусает губы, уже заранее подбирая причины для отказа. Я прямо читаю в её голове ещё десяток поводов не идти.

— Мама, пара двоюродных тёток с отпрысками и мой брат. Остальные - просто люди, которые спешат отмыть деньги под видом помощи нуждающимся, — иронизирую я.

— Мне кажется, не стоит делать наши отношения настолько публичными, — снова закрывается от меня. И стекло между нами становится толще.

— Почему?

Я догадываюсь, почему. Эва хоть и закрывается, но прочесть её триггеры несложно. Надо напомнить, что они меня раздражают?

— Ну, у нас нестандартные отношения. Я не твоя жена и не невеста, поэтому…

А вот и границы. И напоминание о том, что когда всё закончится, я должен её «потерять», как и обещал. «Потерять» даже для самого себя. До этого меня это не беспокоило, и я с лёгкостью дал слово, что отпущу. А теперь мне не хочется его держать. Мои аппетиты выросли, и мне мало этой женщины во временное пользование. Мама будет в восторге, когда узнает, что её сын наконец-то запал на женщину по-настоящему.

— Поэтому ты сбежала, когда моя мать неожиданно нас навестила? — перебиваю её, приподнимая бровь.

— И поэтому тоже, — не скрывает она.

То есть трахать её можно, а вот представлять публике, заявляя свои права - нельзя. А я так не хочу! Эта женщина рвёт все мои шаблоны к херам. И мне хочется сейчас запустить чем-нибудь в стену, чтобы продемонстрировать свой протест. Но я учусь самоконтролю с этой женщиной. Полезный, кстати, навык. Никогда не знал, что он мне настолько понадобится.

— Сопровождение женщины на светском вечере не подразумевает, что это должна быть жена или невеста, — поясняю я. — Я не настаиваю, но мне была бы очень приятна твоя компания.

Говорю, что не настаиваю, но на самом деле настаиваю. И, видимо, это читается в моём взгляде.

— А как же наша легенда о том, что я пропала? — находит ещё один аргумент.

— Уже неактуально, Эва. У Авдеева начались на работе крупные неприятности, ему сейчас не до тебя. Поверь мне, — цинично усмехаюсь.

— Да? — распахивает глаза.

— Я поспособствовал. Не надо было поднимать твоё дело по фальсификации. На его гнилой душонке столько грехов, на которые раньше закрывали глаза. Зачем тебе подробности, Эва? Скоро начнётся «звёздопад», а потом и вовсе с него сорвут погоны и заведут уголовное дело по нескольким статьям. А там и по этапу пойдёт.

— Это ты организовал? — сглатывает Эва.

— Ну что ты, моя пантера. Я просто обратил на это внимание его руководства. Всё остальное сделал он сам.

— Ясно… спасибо, — благодарит, но всё равно нервничает.

Будто я не понимаю, что делаю, и могу совершить ошибку. Она просто хотела по-тихому потеряться, оставив мужа в неведении. А я не

— Эва, я взрослый, далеко не тупой мужчина, уверенный в себе и своих действиях. Всё, что сейчас происходит с Авдеевым, никак тебя не коснётся. Я обещал не трогать твои дела. Я держу слово. Тебе надо только развестись через адвоката, заявление он уже подал.

— А если Авдеев будет препятствовать разводу?

— Конечно, будет. Но у него нет на это оснований. А у судимых ублюдков, как правило, не спрашивают их желания, — ухмыляюсь я.

Эва кивает, заметно расслабляясь.

— Все, причины отказать мне в компании на этот вечер закончились?

— Закончились, но я… — продолжает сопротивляться, вздыхая.

— А я хочу, чтобы ты была рядом со мной этим вечером. Расслабилась и получила удовольствие. Если хочешь, то мне необходимо твоё присутствие.

— Хорошо, — всё-таки сдаётся, прикрывая глаза.

— Я сейчас давлю на тебя, не оставляя выбора? Надеюсь, ты не так это воспринимаешь?

— Ты не давишь. Ты подкупаешь тем, что я тебе необходима. Не находишь это запрещённым приёмом? — тоже усмехается.

— Нахожу. Но в борьбе за женское внимание все средства хороши. Лёгкая манипуляция, тем более я не лгу, когда говорю, что ты мне необходима, — додавливаю её до конца.

— Ладно. Сколько у меня времени на сборы? — открывает пакеты, заглядывая внутрь.

— Полчаса достаточно?

Кивает.

— Замечательно. Жду тебя в гостиной, — разворачиваюсь и выхожу из спальни.

Сам быстро принимаю душ и переодеваюсь в чёрный костюм и белую рубашку. Мама настаивала на смокинге и бабочке, но вынужден её разочаровать, я не настолько аристократичен. Запонок и брендовых часов достаточно для подтверждения моего статуса сына «английской королевы».

Прохожу в гостиную, ставлю на стеклянный стол коробочку с украшениями для Эвы. Они завершат её образ и опять же подчеркнут мой статус. Не нужно надевать деньги на себя, чтобы все поняли, какова сумма на твоём счету. Нужно украшать свою женщину, чтобы она блистала на фоне тебя.

Пока жду Эву, созваниваюсь с Ольгой по поводу завтрашней сделки. Да, я исключил её из своей постели, но лучшего помощника мне не найти. Ольгу это не задевает. Может, и задевает, конечно, но она достаточно умна, чтобы не показывать это. Эта женщина больше любит деньги, которые я ей плачу, и свою карьеру. И прекрасно знает: если что-то выкинет, то останется на помойке. Я не умею щадить людей, которые решают, что могут диктовать мне условия. Даже если это женщины.

— Ты не дома? — между делом интересуюсь у Ольги, когда слышу шум дороги.

— Вообще-то я свободная женщина и могу делать в нерабочее время всё, что хочу, — напоминает она, что я потерял права её контролировать.

— Определённо. Просто дежурный вопрос. Хорошего вечера, — сбрасываю звонок, когда слышу стук каблуков.

Оборачиваюсь.

Эва стоит посреди гостиной, неловко разглаживая платье, которое я ей купил.

Осматриваю её, выхватывая каждую деталь. Шумно вдыхаю, ощущая, как воздух становится гуще от накатившего возбуждения. У меня шикарная женщина. Кажется, когда-то я мысленно считал её обычной. Мне хочется откусить себе язык за такие формулировки. У меня не обычная женщина. У меня богиня.

Платье идеально сидит на её фигуре, как будто сшито именно для неё. Цвет мой любимый - тёмно-красный, глубокий, насыщенный. Ткань мерцает в отблеске лампы. Тонкие бретели едва держатся на плечах, стоит подцепить их пальцем, и ткань соскользнёт, обнажая всё то, что я уже мысленно обласкал взглядом.

— Повернись, — низко произношу я, показывая пальцем оборот.

И моя пантера послушно разворачивается, демонстрируя открытую спину. Всё достаточно прилично: декольте нет, открыты только плечи и спина до поясницы. Но эта спина невероятно сексуальна. Ровная, с плавным изгибом позвоночника. Никакого бюстгальтера фасон не предусматривает. Я намеренно выбрал именно такое платье, чтобы немного раскрепостить мою пантеру. Чтобы почувствовала, насколько она желанна и сексуальна. Но пока она снова зажимается от неловкости.

— Ты очень… — не нахожу подходящих слов для её красоты. — Очень… — хриплю, скользя взглядом ниже, где заканчивается длинное платье и начинается изящная щиколотка. Туфли на шпильке делают её ноги бесконечно длинными, а осанку идеальной. Не вижу чулок под тканью платья. Но я точно знаю, что они есть, с кружевной резинкой, потому что я сам их выбирал. Как и красные трусики. Мне важно, что у нас есть маленькая интимная деталь, о которой знаю только я и она. Это будет подогревать нас весь вечер. Меня так точно. Это долгая мучительная прелюдия на несколько часов перед обжигающим сексом, который состоится в конце.

Делаю шаг навстречу, подхватываю коробочку с украшениями.

Подхожу вплотную, касаясь грудью её спины, невесомо провожу пальцами по плечам, шумно втягиваю давно дурманящий меня запах ириса. Эва втягивает густой воздух гостиной, который пропитан моим тестостероном.

— Ты невероятно красивая. Я буду завидовать на этом вечере сам себе, — хриплю ей на ухо. — Не надо сжиматься. Почувствуй свою власть надо мной.

Открываю коробочку, вынимаю длинные серьги-нити из белого золота. Прикасаюсь пальцами к её мочке. Эва пытается развернуться, чувствуя холодный металл.

— Не двигайся.

Продеваю серьги, чувствуя, как Эва подрагивает, но послушно принимает мой каприз - надеть на неё украшения самому. Любуюсь. Длинные серьги красиво покачиваются, касаясь её шеи.

Достаю изящную нить в виде жгута из того же белого золота с кулоном из прозрачного рубина в узорчатой оправе, который ложится ровно в ложбинку груди. Застёгиваю цепочку на её затылке, смотрю на родинку и не удерживаюсь целую, ловя её всхлип.

Наш секс уже начался…

Аккуратно разворачиваю её к себе лицом, любуюсь своей женщиной, которую оформил на этот вечер я.

— Теперь идеально, — выдыхаю. — А может, к чёрту этот вечер? — усмехаюсь. — Не уверен, что выдержу такое искушение.

В моих глазах похоть и обещание, что в этот вечер ей не будет покоя.

— Ты что? — распахивает глаза. — Английская королева же ждёт.

Смеюсь, запрокидывая голову.

— То есть уже не смущает общество моих родственников?

— Эм… — не находит слов тушуясь.

— Я знаю, что ты сейчас просто пытаешься избежать близости. Но она неизбежна. Я попробовал тебя один раз и не могу остановиться.

— Разрешила, да, — улыбается одними губами.

— Так пойдём покорять этот вечер твоей красотой, — беру её за руку и веду вниз.

Глава 28

Эва

Дом матери-королевы не уступает её званию. Большой коттедж из белого камня с мини-колоннами у главного входа. Гостиная дома напоминает бальный зал девятнадцатого века. Камин с лепниной, высокий потолок, огромная люстра, переливающаяся хрустальными подвесками, арочные панорамные окна, за которыми, как по заказу, медленно опускаются огромные снежинки. В центре комнаты рояль, за которым играет пианист в смокинге, а рядом исполняет романс певица в серебряном платье в стиле двадцатых годов. И все собравшиеся тоже одеты в стиле Гэтсби. Кроме нас. Мой образ только отдалённо похож.

— Эм, мне кажется, ты неправильно понял дресс-код этого вечера, — обращаюсь к Владу, когда мы входим в зал, крепко держась за его предплечье. Во-первых, чтобы не навернуться со слишком высоких каблуков, во-вторых, мне неловко на этом мероприятии. Я новое лицо, совсем не вписавшееся в это общество.

— Я не не понял, я просто не играю по правилам других, — как всегда цинично заявляет он. — Мне понравился этот образ на тебе, — добавляет самоуверенно и ведёт меня к импровизированному бару, где парень в жилетке и бабочке разливает напитки и мешает коктейли.

Никто не оглядывается на нас и не шепчется, изучая меня, как я предполагала. Гостей много, но все заняты общением, не акцентируя внимание. Или очень тактично делают вид. Скорее, второе.

— Твоя мать живёт в этом доме? — интересуюсь я, ища глазами королеву.

— Да, — кивает Владислав, подхватывая для меня бокал мартини с красивой горки из стеклянных фужеров. А сам просит у бармена виски со льдом.

— Надеюсь, не одна?

Мне кажется, страшно жить в таком огромном доме одной. И очень неуютно.

— С прислугой и приёмной дочерью.

— У тебя есть сестра? — распахиваю глаза.

Нет, конечно, мне не обязаны были рассказывать о составе семьи, просто удивительно.

— Не по крови, да. И есть она последние лет пять. Мама взяла Камилу, когда ей было уже тринадцать. Королеве стало одиноко, а внуков, которых она от нас требует, не случилось. Ну, мы все здесь не совсем тесно связаны узами. У меня и брата разные отцы, Камила приёмная. Вот она, кстати, — кивает мне на девушку, которая спускается по мраморной лестнице.

Хорошенькая, хрупкая девушка. Быстро считаю в уме, сколько ей лет. Получается восемнадцать. Но выглядит младше. Наверное, потому что на её лице почти нет косметики, пшеничные волосы заплетены в обычную французскую косу, а одета она в закрытое перламутровое платье. Но определяет её возраст не это, а круглое лицо и совсем ещё наивная улыбка.

— Красивая девочка. Почему она сирота? — продолжаю наблюдать за Камиллой, которая, похоже, чувствует себя так же, как я неловко, натянуто всем улыбаясь.

— У мамы благотворительный фонд, — поясняет Влад. — Вся семья Камилы погибла в пожаре. Девочке повезло, что её в это время не было дома.

— Как так получилось, что сгорела вся семья? — прикрываю ладонью рот от осознания масштаб трагедии.

А Владислав сводит брови.

— Прости, я задаю слишком много личных вопросов, — одёргиваю себя, отпивая напиток.

— Ах, если бы ты хотела стать моей личной, — усмехается он, намекая, что я закрыта, как бронированный саркофаг. — Семья у Камиллы была, мягко говоря, неблагополучная. А таких взрослых детей в детдоме уже не жалуют. Она не часть системы, в отличие от тех, кто живёт там с рождения, да и подростков мало кто хочет усыновить. Мать прониклась на фоне того, что когда-то потеряла неродившуюся дочь, — так легко открывает мне семейные тайны.

Прикрываю глаза. Не надо доверять мне столько личного и пытаться проникнуть так глубоко в меня.

— Ясно. Хорошо, что мать взяла её в вашу семью. Хорошая девочка, — заканчиваю разговор.

— Расслабься, вечер будет приятным, — выдыхает он, всматриваясь в моё лицо.

Киваю. Я правда пытаюсь влиться в этот вечер, где драгоценности у дам дороже, чем всё, что есть и было у меня в жизни, а парфюм пахнет так дорого, что, кажется, видна его цена.

Греховцев собственнически подхватывает меня за талию и разворачивается со мной к залу.

— Не волнуйся, — нашёптывает мне на ухо, наклоняясь, горячо выдыхая. — Мы точно долго не задержимся, — вкрадчиво произносит он. — Моей выдержки надолго не хватит. Хочется быстрее снять с тебя это платье.

Втягиваю воздух от обещания продолжения вечера в совсем другой плоскости. Я уже не боюсь, как раньше, но всё равно напрягает. В первый раз он практически уговорил меня и сделал всё сам.

Владислав скользит взглядом по залу и немного удивлённо приподнимает бровь. Слежу за ним и понимаю, что его внимание остановилось на матери. Английская королева верна своему статусу и в наряде, и в осанке, и в манерах, она беседует, улыбаясь, с какой-то эффектной блондинкой. Блондинка тоже в красном, но в более подходящем под стиль вечеринки платье, с длинными бусами и соответствующей причёской двадцатых годов. Всматриваюсь, мне кажется знакомой эта девушка, но быстро отметаю мысль, я вряд ли встречалась в жизни с людьми этого уровня.

— Пойдём сделаем взнос в фонд, — Владислав ведёт меня к большому стеклянному шару с прорезью сверху, где лежат уже много конвертов, полагаю, с деньгами. Греховцев тоже вынимает из внутреннего кармана пиджака пухлый чёрный конверт и кидает внутрь шара.

— Тебе было не обязательно делать взнос, — раздаётся позади нас голос его матери. Оборачиваемся к хозяйке вечера. — Ваша с Демьяном компания и так вкладывается в фонд.

— Не учите меня благотворительности, мама, — усмехается Владислав.

— А вот обязательно было сначала подойти ко мне и поздороваться. Где твои манеры, сын? — в лёгком возмущении произносит она. — Что о тебе подумает твоя спутница?

— Мы хотели тебя поприветствовать в первую очередь, мама, но я счёл неприличным отвлекать тебя от беседы с Ольгой, — отвечает он матери, и, может, мне кажется, но в его голосе проскальзывает ирония.

— Вы бы не отвлекли нас, — женщина обращает внимание на меня. — Добрый вечер, Эва, — запомнила моё имя. — Очень приятно, что вы посетили мой приём.

— Добрый вечер, Елизавета Александровна, — киваю я.

В таком доме с

— Вы прекрасно выглядите, Эва, — делает мне комплимент, улыбаясь.

— Спасибо, вы тоже.

— Да бросьте, я знаю, что стара и уже не блистаю, — вроде бы шутит, но её взгляд серьёзно скользит по мне. И теперь я понимаю, что глаза Влада - от мамы. И если мужчине идёт холодность и цинизм, то женщине это придаёт породу.

— Прекрати, мама, ты в расцвете сил, — вмешивается Влад.

— Не надо, я реалистка. Но мне хочется, чтобы теперь блистали женщины моих сыновей.

Сначала напрягаюсь, потому что кажется, что это такой намёк, что я не пара её сыну. И это верно. Мы явно не пара и никогда ею не станем.

— Вы, Эва, прекрасно справляетесь с этой ролью. Хотелось бы, чтобы вы украшали моего сына как можно чаще.

Радует, что она считает меня достойной своего сына. Но украшать этого мужчину будет другая женщина. Определённо другая и более достойная его и его семьи. А я просто хочу покоя и полной свободы.

— Мне тоже бы этого хотелось, — Греховцев снова притягивает меня к себе за талию, предъявляя свои права.

— Простите, Эва, мне очень хочется уделить вам больше внимания и пообщаться. Но сегодня я распорядитель вечера.

— Ничего страшного, я понимаю, — улыбаюсь, стараясь быть милой.

Представляю на месте Елизаветы Александровны мою свекровь, и картинка не складывается. Эта ведьма никогда не была такой доброжелательной и милой. Она всегда была надменной, пренебрежительной сукой, даже при первом знакомстве. У них с сыном одинаковая отвратительная черта, считать окружающих челядью. Гонору у них на миллион, а по факту ничего не стоят. Нищие духом никогда не смогут стать элитой.

— Поэтому приглашаю вас, Эва, на ужин в субботу. Можно без моего сына, — усмехается она.

— Эм… — теряюсь, не зная, что ответить. Как там по этикету отказывают королевам?

— Хорошего вечера, — Елизавета Александровна сама избавляет меня от ответа, уходя к гостям.

— Я потом сообщу маме, что ты не сможешь с ней отужинать, — произносит Владислав.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Всё для твоего комфорта, Эва. Но если хочешь поужинать с моей матерью, она будет счастлива.

— Мы обменялись всего парой фраз, с чего ей быть счастливой?

— М-м-м, Эва, Эва… — качает головой. — Если я сейчас объясню тебе почему, ты сбежишь от меня, — усмехается.

И это пугает. Распахиваю глаза.

— О нет, ничего из того, что ты подумала. У матери идея фикс женить меня и брата и дождаться наконец внуков. И если я лично представил ей женщину, чего не случалось никогда, то…

— Всё ясно, — обрываю его, теряясь окончательно.

Вот этого я и боялась, что моё присутствие воспримут слишком серьёзно. А я не вижу своё будущее с мужчинами. Даже несмотря на то, что Греховцев пока показывает себя как достойный мужчина.

— Эва, не воспринимай близко к сердцу, — говорит спокойно, но голос холодеет. — Это просто вечер. Ты просто моя спутница. Мы отдыхаем и наслаждаемся. Пойдём, возьмём тебе ещё коктейль.

Дальше на вечере произносятся речи о важности благотворительности и ставятся цели на будущий год. Певица переходит на джазовые композиции, а гости становятся более шумными. Мы с кем-то здороваемся, знакомимся, но ни на ком не заостряем внимания. Может, дело в паре коктейлей, может, в том, что Греховцев не отпускает меня и постоянно касается, окутывая своим вниманием. Ничего неприличного, но его пальцы постоянно в движении на моей оголённой спине, плечах, а губы то и дело выдыхают в висок. Он общается с окружающими, но сосредоточен на мне. И я расслабляюсь. Мне даже начинает нравиться мероприятие. Никаких пьяных людей, говорящих матом, никаких пошлых шуток и маниакальной ревности, как это было с Антоном на тех мероприятиях, на которые я шла как на каторгу.

Это вообще другой уровень и атмосфера. Нормальная. Как и должно быть. А не как я привыкла.

Ближе к концу вечера в зале появляется брат Греховцева. Один. Я его запомнила, он просил «особый» уход для Владислава. Высокий, широкоплечий мужчина с чёрными глазами. Братья похожи. Просто Демьян старше и с аккуратной короткой бородой, которая придаёт ему больше возраста. И если глаза Влада больше циничные и холодные, то глаза его брата чёрные и глубокие.

Он быстро приветствует мать, пожимает руки нескольким мужчинам, а потом идёт к нам. И я снова сжимаюсь. Ибо брат Влада понимает, что я обычная медсестра. Это мои комплексы и триггеры, но я такая, какая есть. Моя психика работает не как у нормального человека.

— Добрый вечер, — здоровается со мной брат Влада.

Киваю. Мужчины пожимают друг другу руки.

— Эва, позвольте, я украду вас ненадолго Влада, — улыбается одними губами.

Здесь все слишком учтивые. Даже не знаю, как на это реагировать.

— Да, конечно, — киваю.

Хотя не хочу, чтобы Влад уходил. Я парадоксально ищу в этом мужчине защиту от всего мира, и он мне её даёт.

— Я ненадолго, — шепчет мне Греховцев, отпуская меня, проводя кончиками пальцев по спине.

Киваю.

Не то чтобы я боюсь остаться одна в этом обществе, но присутствие Влада усиливало мою уверенность. Беру ещё один бокал коктейля чисто для того, чтобы занять руки, напиваться я не собираюсь, и подхожу ближе к певице, слушая музыку.

Со мной рядом слишком близко встаёт та самая блондинка, попивая шампанское. Поворачиваюсь, рассматривая её профиль. И вспоминаю, что уже видела её. В палате у Греховцева, когда он лежал в клинике. Просто тогда она была более строгая. Я зашла поставить капельницу, а эта женщина очень низко склонилась к Владу, словно я застала их за поцелуем.

Это женщина Греховцева?

— Кажется, Эва? — произносит она.

Откуда она знает моё имя, не представляю.

Влад обсуждал меня с ней?

Киваю, отворачиваясь от неё, делая вид, что слушаю музыку. Расправляю плечи.

— А я Ольга, — представляется она.

Снова киваю, не добавляя, что мне приятно с ней познакомиться. Мне неприятно. Это не ревность, наши отношения не предусматривают такого. Но мне неприятно…

Глава 29

Эва

— Мы раньше не встречались? — не унимается Ольга, делая вид, что увлечена музыкой. Мы обе смотрим на певицу и пианиста, но прекрасно слышим друг друга.

— Вряд ли, — холодно отвечаю я.

— Постойте, — поворачивает ко

— Вы же санитарка в клинике, где лежал Владислав? — вспоминает она с легкой язвительностью в голосе.

Не обидно. Вообще плевать, что она там обо мне думает. Мне с ней детей не крестить.

— Медсестра, — уточняю я.

— Ну, возможно, не важно.

Киваю, отпивая коктейль. Конечно, не важно кто я, и её в общем не должно это волновать.

— Вам нравится вечер? — ведет со мной светскую беседу.

— Простите, вы кто? — не выдерживаю, всё-таки поворачивая к ней голову.

Ольга улыбается, но так фальшиво, что кажется мне пластиковой куклой.

— Я… Наверное, нет определённого обозначения… — усмехается. — Я помощник, правая рука, секретарь, кризис-менеджер Владислава. Мы работаем вместе уже больше трех лет.

Ясно, девочка на побегушках.

— Можно нескромный вопрос? — усмехаясь, спрашивает она.

— Попробуйте, — киваю, хотя мне глубоко неприятна эта беседа, как и Ольга в целом.

— Как давно вы с Владом в отношениях?

— Недавно, — неопределенно отвечаю я.

— И всё же? — не унимается.

— Назвать вам точную дату? — снова поворачиваю к ней голову, заглядывая в глаза. Я вижу, что она тоже испытывает неприязнь. Однако я не навязываюсь ей, а она мне - да.

— Нет, что вы… — отмахивается, продолжает строить из себя инфантильную дуру, хотя такой не является. — Просто я очень хорошо знаю Владислава. Это не мое дело, но, наверное, из женской солидарности я должна вас предупредить… — закусывает нижнюю губу, подбирая слова. — Отношения с Владиславом не оправдают ваши ожидания.

— И каковы мои ожидания? — теперь иронизирую я.

Сейчас у меня уже нет сомнений, что Греховцев с ней спал.

— Да, как у любой женщины. Ожидание совместного будущего, серьёзности намерений и прочего, — крутит пальцами.

Не угадала. Мои ожидания от Греховцева совсем другие, но я не спешу ее переубеждать. Мне интересно, как далеко зайдет эта женщина, которая явно как раз таки ожидала от Влада будущего, серьёзных намерений и прочего. У меня вообще только один вопрос, адресованный к Владиславу: зачем вести меня на вечер, где присутствует его любовница?

— Интересно, почему? — приподнимаю бровь, продолжая делать вид, что мне интересна ее коварная игра.

— Ну… — подбирает слова. — Он вообще-то циничен в отношениях, да и вы, Эва, не та женщина, которую примет его круг.

Ах ты сука крашеная. Хочется рассмеяться ей в лицо.

— Вы любовница Влада? — сдержанно спрашиваю я. Никаких истерик, мне просто интересно знать, чего добивается эта женщина.

— Не хотела вас обижать и расстраивать, но да, между нами были и более интимные отношения.

— Ольга, можете не волноваться и идти к своей цели - совместному будущему с Владиславом. Благословляю, — усмехаюсь, взмахиваю бокалом в ее сторону, отпиваю немного и спокойно разворачиваюсь, отходя от этой женщины подальше.

Оставляю свой бокал на баре, интересуюсь у бармена, где дамская комната, и ухожу туда.

Нет, не рыдать по поводу Ольги и ее завуалированных унижений, а просто чтобы отдышаться от этого общества. Здесь никто не ругается матом и не позволяет себе скабрезных шуток, здесь мило улыбаясь, вежливо льют яд.

В туалетной комнате никого нет. В этом доме даже уборная как в гранд-отеле. Отдельная кабинка под туалет и отдельное помещение с большим зеркалом, раковиной-чашей из черного гранита и позолоченными кранами. Облокачиваюсь на раковину, рассматривая своё отражение. И вроде меня не должна задевать эта женщина и ее отношения с Греховцевым, но сердце отчего-то колотится, а внутри нарастает какая-то злость.

«Эй, Эва, у Владислава есть любовница - это хорошо, значит, между вами ничего серьезного, и он тебя легко отпустит, как ты хочешь», — говорит мне здравый смысл. А вот женщина внутри меня бунтует и начинает психовать. Я даже не могу разложить на составляющие природу своей злости. Что меня задевает? Ревность? Это ни к чему, и наш договор не предусматривал верности. Что тогда не так?

Дышу глубже, чувствуя, как нарастает головная боль. И это тоже не от ревности - это от гормонов, которые я пью уже давно, и они мне не подходят. Так было и с Антоном: у меня часто болела голова после эмоциональных нагрузок. Беру салфетку и со злостью начинаю стирать помаду с губ. Слишком насыщенная. Она мне мешает.

Замираю, слыша, как дверь позади меня открывается.

— Вот ты где, — произносит Греховцев, проходя в уборную.

Не оборачиваясь, наблюдаю, как он запирается изнутри и подходит ко мне со спины. Очень близко. Моя голая спина чувствует ткань его пиджака и горячее дыхание в затылок. Его глубокие холодные глаза внимательно меня рассматривают через зеркало.

Мне хочется спросить у него, кто такая Ольга, и понять, будет ли он мне врать или уходить от ответа. Но эти вопросы тоже ни к чему. Я не имею на них права и в общем не хочу ничего знать. Не хочу, но напрягаюсь, сжимая губы.

— Всё хорошо? — вкрадчиво спрашивает он, а сам ведет подушечками пальцев по моей обнаженной спине. Касания легкие и ненавязчивые, но моя кожа реагирует мурашками.

— Да, — выдыхаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Греховцев ухмыляется мне в зеркало, ловя мой взгляд.

— Ты стерла помаду? — его пальцы скользят по моей шее, подбородку, добираясь до губ, и слегка нажимают.

— Слишком яркая, — шевелю губами по его пальцам.

— Мне нравилась. Но тебе идет быть естественной, — помогает мне, стирая остатки помады пальцами.

Молчу, начиная дышать глубже. Потому что если открою рот, вырвется то, чего не стоит произносить. Например: «Ты спишь одновременно со мной и со своей девочкой на побегушках?» Это будет претензия. А претензий во мне нет.

Мужские губы касаются моего виска, а пальцы прижимаются к венке на шее.

— Почему ты напряжена? Что произошло?

— Ничего, всё хорошо. Я просто устала… — лгу, глядя ему в глаза.

Кажется, между нами накаляется воздух, становясь очень густым

Отвожу взгляд, отворачивая голову в сторону, чтобы не смотреть в его сейчас такие внимательные, давящие глаза.

Рука Греховцева ложится на мой подбородок и мягко, но настойчиво возвращает мое лицо к отражению.

— Смотри на меня, Эва. Когда ты отводишь взгляд, я теряю с тобой контакт и перестаю тебя чувствовать.

— Не надо меня чувствовать, — мой голос срывается. Я говорю резче, чем хотелось.

— Надо. Мне надо чувствовать тебя всегда, — выдыхает в мое ухо.

Пальцы на моем подбородке смещаются, снова поглаживая губы, заставляя рот приоткрыться.

— О чем с тобой говорила Ольга?

Молчу. Иначе с моих губ снова сорвется неуместная претензия.

— Что именно тебе сказала Ольга? — настаивает он.

— Не важно, — хрипло шепчу я.

Его вторая рука ложится мне на талию, притягивая ближе, вжимая в себя, и меня опаляет жаром его тела.

— Важно, если ты сбежала, — продолжает давить голосом. Греховцев тоже начинает злиться, его ладонь на моей талии сжимается сильнее. — Ты хочешь меня спросить о ней? Спроси!

— Нет, не хочу.

— Почему?

— Потому что мне неинтересно.

Греховцев цинично усмехается мне в ухо, хватка на моей талии ослабляется, и его рука ползет по моему животу, скользя по ткани платья.

— Быстро, без анализа и жеманства, перескажи мне слова Ольги, — требует он, кусая мочку моего уха, а потом шумно вдыхает запах у моей шеи.

— Она узнала меня, вспомнила, что видела в клинике. Ее очень интересовали наши отношения. Она просила не надеяться на будущее с тобой, ибо ты циничен, а я дама не твоего круга и не дотягиваю до высот, — в моем голосе яд. Я даже испытываю ненормальное удовольствие, пересказывая ее слова. — И сказала, что вы были близки.

Уже сама ищу его взгляд в зеркале, чтобы словить реакцию. А там - привычный холод и цинизм.

— Так и заявила с порога, что я ее трахал?

Его ладонь с моего живота смещается под левую грудь и прижимается, приподнимая мой бюст. Чувствую, как его возбужденный пах вжимается в мои бедра, и дыхание сбивается. С той стороны кто-то дергает ручку двери уборной, но мы не реагируем.

— Нет, я напрямую спросила, она ответила, — сознаюсь я.

— Ах, Ольга, Ольга… — смеется он, запрокидывая голову.

— Она соврала?

— Нет. Скажем так: она удовлетворяла мои сексуальные потребности. Но это было до тебя. Сейчас мои потребности закрываешь ты. Но между вами есть огромное различие. С ней я просто закрывал физиологические потребности, а от тебя хочу большего.

Вдыхаю, а выдохнуть не могу. Не надо хотеть от меня большего. Меня надо отпустить… Прикрываю глаза, пытаясь восстановить рвущееся дыхание.

Чувствую, как Влад проводит языком по моей шее, от ключицы до самого уха, и вздрагиваю, вцепляясь пальцами в край раковины.

— Посмотри на меня! — снова требует, срываясь на рычащие ноты.

Распахиваю веки. Его глаза уже не холодные и циничные. Они дикие, голодные и требовательные.

— Ольга будет наказана. Но не сильно, потому что она заставила тебя ревновать. И, мать вашу, мне нравится твое небезразличие. Я хочу тебя такую… — тоже глотает воздух, словно задыхаясь. — Небезразличную ко мне.

По моему телу начинает подниматься волна - горячая и обжигающая. И это не страх, не паника и не отторжение. Это что-то очень новое… Словно я лечу в бездну его глубоких глаз и начинаю тонуть, вязнуть в этом мужчине.

— Мы уезжаем домой, — хрипло произносит он, разворачивая меня к себе лицом.

— А как же вечер? И твоя мать?

— К черту всех. Я устал делать вид, что мне есть дело до кого-то, кроме тебя.

И мы правда уходим, не прощаясь. Греховцев, держа меня за руку, быстро выводит меня из зала. Оборачиваюсь на выходе и точно нахожу глазами Ольгу, которая смотрит на нас, улыбаясь. Но ее улыбка снова вымученная и пластиковая. Могу ее понять. Греховцев уникальный мужчина. В нем есть всё, что ищут такие вот хищницы. А выбрал он меня - серую мышь.

Мы садимся в машину на заднее сиденье. Водитель выезжает из ворот особняка английской королевы, следом за нами выдвигается машина с охраной, и вот мы уже несемся по ночной трассе к дому Греховцева.

Всю дорогу Владислав сидит, откинувшись на спинку сиденья, с закрытыми глазами, и глубоко дышит. А я заставляю себя не смотреть на него, не изучать и не разбирать на составляющие эмоции и чувства к этому мужчине, иначе действительно утону в нем.

Как только наша машина паркуется возле главного входа в его дом, Владислав быстро выходит, открывает дверь с моей стороны и подает руку. Он быстро ведет меня в дом. В холле молча помогает снять пальто, а потом снова за руку ведет наверх, в гостиную.

Оставляет меня посреди гостиной, начиная снимать пиджак, кидая его на диван. Его движения резкие и порывистые, словно ему всё мешает и он куда-то спешит. Запонки и часы летят со звоном на стеклянный стол. Мужчина проходится по гостиной, расстегивая рубашку, и одновременно выключает верхний свет, оставляя только пару светильников.

— Сейчас я буду порывист и немного груб. Но ты же помнишь, что бояться не стоит, и будет хорошо. Если тебе покажется это слишком, просто останови меня, — хрипит он, наступая на меня.

Мне по инерции хочется отступить, но я заставляю себя стоять и принимать его порывы. Потому что чувствую: ему это необходимо.

Глава 30

Владислав

Медленно… Сначала медленно… Напоминаю себе, когда хочется сорваться. Дай ей хотя бы пять минут на осознание. Мои пальцы медленно поддевают бретели её платья и одновременно с двух сторон спускают их вниз. А там вздымающаяся грудь, но мой взгляд поднимается вверх к её лицу, чтобы поймать эмоцию. Помаду мы стёрли, но губы Эвы всё равно налиты, она искусала их, пока мы ехали домой. Её дыхание рвётся, словно мы уже в процессе. Сглатываю… Хочу эти губы.

Освобождаю её руки от бретелей, присаживаюсь на корточки. Эва пошатывается на каблуках, глядя на меня сверху вниз. Да, я у твоих ног. Это почти эксклюзив - раньше я предпочитал женщин у своих ног. Но ей это неведомо.

Сначала целую её живот через ткань платья, нежно, аккуратно, а потом хватаю подол и сдёргиваю

— Перешагни через платье, — хриплю я, поднимаясь.

Эва послушно перешагивает.

— Не снимай туфли, — велю я, когда она намеревается это сделать.

Отступаю на шаг назад, рассматриваю её, медленно расстёгивая пуговицы на своей рубашке. А хочется оборвать их нахрен одним рывком. Наш секс начался ещё до того, как мы выехали из дома. Я уже достаточно подогрет. Масло в мой и без того полыхающий огонь подлила Ольга. И если бы эта женщина знала, что своим языком, наоборот, подогрела меня, то, уверен, откусила бы себе его. И она его откусит, но не сегодня. Потому что сегодня всё моё внимание сконцентрировано только на Эве. Мне плевать на всё и всех за пределами этого дома. Сейчас мне нужна только она. Никогда не воспринимал женщин и секс настолько остро. Секс определённо необходимость, но он никогда не возводился мной в культ.

— Не зажимайся, выдохни, ты сейчас шикарна, — хриплю ей, снимая с себя рубашку. — Почувствуй свою власть надо мной, — усмехаясь, откидываю рубашку на диван. — Иди ко мне, — зову её к себе, а сам отступаю, чтобы прошла побольше шагов.

Эва медленно идёт, стуча каблуками, расправляя плечи, наконец-то начиная чувствовать в себе красивую, желанную женщину. Длинные серьги покачиваются, лаская её шею, кулон красиво ложится в ложбинку, а родинки под её грудью приходят в движение - это самое эротичное, что я видел. А видел я немало.

Подхватываю её руку, тяну ладонь к своим губам, целую пальцы. Поскольку это последнее, что сейчас делаю аккуратно.

— Встань коленями на кресло, лицом к спинке и опусти на неё голову, — велю ей.

Эва несколько секунд сомневается.

— Давай, Эва, — веду пальцами по её спине, целую в плечо. — Не анализируй, просто принимай.

И вот она уже встаёт так, как я хочу, прогибая спину, ложась щекой на спинку кресла. В такой позе хочешь не хочешь, а ноги раздвинуты и бёдра выпячены. Красивая картинка. И я уже ментально кончаю от эстетического кайфа.

Не спеша рассматриваю, замечая, как рвётся её дыхание, а глаза прикрываются. Она снова кусает губы, и я надеюсь, что от предвкушения, а не от страха.

Подхожу сзади, поглаживаю бёдра, а потом слегка по ним шлепаю под её всхлип. По одной стороне, по другой.

— Влад, — глотает воздух Эва.

— Тихо, — поглаживаю следы от шлепков. — Если тебе не нравится, ты говоришь? Тебе не нравится? — снова поглаживаю её упругую попку, ловя очередной всхлип.

— А-а-м-м… — снова кусает губы, прикрывая глаза.

— Не услышал ответа, Эва, — ещё один шлепок. — Мне остановиться? — и ещё. — Сейчас вся кровь прилила к нужным местам. Ты ощущаешь лёгкую боль и одновременно жар возбуждения между ног. И вроде хочется остановить меня, но тебе нравится это ощущение? Да? — ещё пара шлепков. Запускаю пальцы между её ножек, собираю влагу, размазываю по складкам, задевая самую чувствительную точку. — Да или нет?

— Да, — выдыхает она, когда сама осознаёт, насколько возбуждена.

— И это прекрасно, — вхожу в неё двумя пальцами, поглаживаю стеночки, нахожу ещё одну чувствительную точку и имею её мокрыми пальцами.

Пах распирает от перевозбуждения. Одной рукой расстёгиваю ремень на брюках, ширинку, освобождая налитый кровью член. Продолжаю скользить внутри неё пальцами, прикусывая кожу на её бёдрах, пояснице, и одновременно сжимаю в ладони свой член, чтобы подавить потребность ворваться в её тело.

— Не кусай губы, стони громче, нас никто не слышит, — хриплю ей в лопатки. Веду языком выше, по плечам, шее, всасываю кожу, оставляя несколько засосов. Выскальзываю из её горячего лона, растираю чувствительную, уже набухшую вершинку между ног. Там так мокро, что раздаются пошлые звуки. И я дурею от этого, прикусывая её затылок. Чувствую, как Эва содрогается, её ногти царапают спинку кресла, а бёдра уже подаются ко мне сильнее, требуя большего. Да, вот так. Ей хорошо. Когда женщина сама выпрашивает ещё, это уже не имитация.

— Давай, моя девочка, кончай, — хриплю ей на ухо, вжимая ладонь в спинку кресла возле её лица. И как только она открывает рот в немом крике, чтобы взорваться от моих уже порывистых пальцев, которые снова врываются внутрь её тела, ввожу в её ротик большой палец, который она тут же на инстинктах всасывает. И это охренеть как горячо, я почти кончаю сам.

Не даю ей прийти в себя, грубо обхватываю бёдра и вхожу одним толчком очень глубоко, ловя ещё один её всхлип. Чувствую, как дрожат её бёдра в моих руках и сжимаются мышцы лона, сопротивляясь мне. Ей не больно, она влажная и готовая для меня, это просто шок тела, инстинкт самки. Но Эва быстро расслабляется, хватая воздух. По инерции делаю несколько глубоких движений, потому что невозможно затормозить собственное тело, которое рвётся. Но я останавливаюсь глубоко внутри неё, пытаясь отдышаться и не взорваться раньше времени.

Обхватываю одной рукой её тело под грудью, а другой шею и тяну на себя, прижимая мокрую спину к своей груди, и снова двигаюсь в ней, кусая мочку уха. Моя ладонь на её шее немного сжимается, её руки взлетают вверх, накрывая мою ладонь.

— Не сопротивляйся, — рычу, не прекращая двигаться, чувствуя, как между нами становится мокрее, и пошлые звуки наших тел уже отлетают эхом по гостиной. — Тебе нечем дышать? Я перекрываю тебе кислород? — спрашиваю, потому что знаю, что нет. Мои пальцы давят по бокам, просто фиксируя.

— Нет… — хрипло выдыхает она, снова начиная содрогаться, ловя ещё один оргазм.

— Тогда не сопротивляйся, — сминаю её грудь и делаю ещё несколько движений в её теле, доводя её экстаз до пика. И наконец получаю долгожданный вскрик её удовольствия. Зажмуриваюсь, тоже почти ловя звезды, но останавливаюсь. Облизываю солёную кожу на её шее, вдыхаю давно дурманящий меня запах ириса и опускаю Эву.

— Иди сюда, — стягиваю её с кресла, пока она ничего не соображает. Усаживаю в кресло нормально и, зарываясь в волосы, притягиваю её сладкие, искусанные, налитые кровью губы к своему члену. И мне нравится, что Эва настолько

— Просто расслабь горло, я сам, — в голосе приказные ноты, с которыми я ничего не могу поделать. Имею её сладкий и такой горячий рот. Недолго, потому что это пиздец как чувствительно, и кончаю на её шею и грудь с хриплым рыком, на мгновение теряя ориентацию в пространстве.

Втягиваю в себя побольше кислорода, которого не хватает, отпускаю её растрёпанные волосы, срывая заколку. Снимаю до конца штаны и боксеры, отшвыривая их подальше. Усмехаюсь, когда вижу, как плывёт пьяный взгляд Эвы.

Поднимаю её за руки с кресла, падаю в него, затягивая её на свои колени, заставляя сесть лицом к лицу. Сам снимаю с её ступней туфли, кидаю их на пол и заглядываю в осоловелые глаза.

— Ты как? Всё хорошо? — лениво улыбаюсь, водя пальцами по её груди, размазывая своё семя.

— Эм… Я ещё не поняла, — усмехается и неожиданно смущаясь прячет лицо у меня на шее.

— Было хорошо? — поглаживаю её спину.

— Определённо да, но слишком, — шепчет в мою шею, касаясь её губами.

И это так приятно. Её ласка делает из меня конкретного подкаблучника. Я готов порвать весь мир к чертям за её ласку и знаки внимания. А за её любовь… И меня снова начинает накрывать от того, что её тело я получил, а любовь - это что-то очень далёкое и почти нереальное. Но я гашу в себе все эти психозы, напоминая, что мне досталась самая сложная женщина, но другой я не хочу.

— Слишком хорошо? — ухмыляюсь.

— Да-а-а-а, — выдыхает мне в шею.

Её тело тоже лениво и расслабленно, никакого напряжения и триггеров.

— Может, вина?

— Нет-нет, — усмехается. — Я и так пьяна вами, господин Греховцев, — шутит.

— Посмотри на меня, — обхватываю её подбородок, поднимая голову.

Волосы Эвы падают на лицо, но я всё равно вижу её глаза. В них нет страха и отторжения. Там полное удовлетворение, и моё сердце начинает колотиться в надежде, что я не потеряю эту женщину и в конце она захочет остаться со мной. Я ничего не хочу ей сказать, чтобы не спугнуть, просто смотрю в глаза, не вуалируя своих чувств, без цинизма и холода. Я открыт полностью. Ныряй в меня, Эва.

Одна её рука ложится на мою грудь, а другая неожиданно прикасается к лицу, начиная обводить кончиками пальцев челюсть, скулы. Очень аккуратно и нежно. Настолько пронзительно и по-настоящему, что я прикрываю веки, уплывая в это состояние, когда стекло между нами рухнуло и разбилось. Мне хочется сказать, что я люблю её. Но… Раньше я не произносил этих признаний женщинам, потому что не чувствовал ничего подобного, хотя женщины от меня этого ждали. Теперь боюсь, что от меня этого не ждут.

Ловлю её пальцы губами, целую, а они уже поглаживают мои губы. А потом она снова ложится на моё плечо и утыкается губами в шею, глубоко вдыхая.

Хорошо. Очень хорошо. Ловлю чувство полного удовлетворения, словно всё, что мне надо в этой грёбаной жизни, сейчас со мной, и больше ничего не нужно.

Глава 31

Владислав

— Ольга, зайди ко мне.

Она что-то отвечает, но я не слушаю, скидывая звонок. Опускаю затылок на спинку кресла, прикрываю глаза - в голове туман. С утра чувствую себя разбитым, ни хрена не соображаю и уже даже не пытаюсь вникнуть в работу. Мышцы тянет, разминаю с хрустом шею, не помогает, ломоту не снимает.

Ольга, как всегда, входит без стука. Раньше ей это позволялось, поскольку я считал, что ей можно доверять. Теперь моё доверие потеряно. Не то чтобы она знает какие-то великие тайны и схемы… в это её никто не пускает. Но всё же. Не воспринимал её как обиженную женщину, способную натворить глупостей. Мне казалось, она умнее.

— Слушай, тебе не кажется, что надо искать замену Гусевой? — с порога заявляет она и опускает на мой стол две папки с бумагами, о которых я просил её утром. Рассматриваю её, как всегда идеальна, консервативна, официальна. Ни одной лишней эмоции на лице, кроме рабочего настроя.

— Что с Гусевой? — холодно спрашиваю я.

— Мне кажется, у неё что-то не так с головой, а она всё-таки бухгалтер.

— Конкретнее, — склоняю голову набок, наблюдая за ней внимательнее, пытаясь найти скрытые эмоции. Никогда не думал, что эту циничную карьеристку заденет отмена нашего секса. Я даже не могу назвать то, что между нами было, отношениями. Это был голый, ничем не подкреплённый секс.

— Она снова забыла об отчёте, напутала в цифрах, и если бы не перепроверили…

— Хорошо, я принял во внимание, — киваю я.

— Тогда я побежала, у меня ещё созвон с…

— Отключи работу, включи женщину, — велю ей, останавливая.

Ольга приподнимает бровь, моментально преображаясь, слегка стервозно улыбается. И это мне тоже раньше нравилось. Но сейчас у меня своя сложная женщина, и мне ни хрена не понятная, непредсказуемая, в отличие от Ольги, и я весь в ней увяз.

— Я покурю? — спрашивает она, включая вытяжку на кондиционере, которая моментально очистит воздух. — Чувствую, сейчас меня будут пороть.

Киваю. Ольга прикуривает, выпуская струйку дыма.

— Вот ты вроде изучила меня и только по тону голоса понимаешь, что «порка» неизбежна. Какого хрена тогда, Оля? — я не повышаю голос и в общем спокоен, но ей достаточно моего тона, чтобы испугаться. Это с Эвой я терпеливый и понимающий, а со всеми остальными я ещё тот циничный ублюдок, не умеющий щадить чувства, лишённый эмпатии.

— Прости, это минутная эмоция. Я уже собралась.

— Я не просил извинений. Я спросил: какого хрена? — виски простреливает боль.

— Мне хотелось с ней поговорить. Ради любопытства, — снова выдыхает дым, отводя взгляд к окну. Сегодня целый день льёт дождь, небо низкое и очень тёмное. — Я выдала лишнего. Иногда женщина во мне превалирует.

— Ты же понимаешь, что я теперь не могу тебе доверять? А если я не доверяю человеку, он вычёркивается из моего личного пространства.

Ольга вдруг поворачивается ко мне с улыбкой и рассматривает, будто видит впервые. Это, мягко говоря, дезориентирует. Впервые не могу её прочитать. Выгибаю бровь.

— Я не знала, что эта женщина настолько тебе дорога.

— Это что-то бы поменяло?

— Конечно, —

— Уже не важно, Оль. Ты уволена. Я напишу тебе шикарные рекомендации, тебя возьмут в другую фирму на хорошую должность. В своё пространство я теперь тебя допустить не могу.

— Почему? Я же не претендую на твою постель, и таких эксцессов больше не повторится.

— Сегодня ты совершила маленькую глупость на эмоциях, а возможно, завтра начнёшь играть на другой стороне шахматной доски. Увы, Оль, я не могу допустить даже гипотетически такого расклада. У меня много врагов. Если я сомневаюсь в человеке, даже если это всего лишь моя паранойя, я избавляюсь от этого человека. Тебе же повезло больше, твоя карьера продолжится, только не на моём поле.

— Я похожа на идиотку? — тушит окурок в пепельнице.

— До этого момента мне казалось, что нет.

— Я прекрасно понимаю последствия подставы, не раз видела наглядно, и, поверь, я не самоубийца.

— Я очень надеюсь, что это так…

Меня внезапно покидают силы, и нет желания даже на агрессию. Меня утомила эта беседа. Я хочу домой. Мне кажется, я болен… так хреново я чувствовал себя только после операции.

— Вот и будь умницей до конца. Закончи дела. Тебя ждёт новая перспективная работа. Свободна! — всё-таки нахожу в себе силы на давящий холодный тон.

— Спасибо, было приятно. И не только работать, — натягивая холодную улыбку, произносит она, разворачивается и уходит.

Беру телефон, как только за Ольгой закрывается дверь. Набираю начальника охраны.

— Усиленное наблюдение за госпожой Зарецкой. И попасите её ещё в нерабочее время пару недель. Лично отвечаешь.

Да, у меня лёгкая паранойя. Обиженные женщины иногда творят неадекват. Я почти уверен, что Ольга ничего подобного не совершит, ибо понимает, что расплачиваться потом за грехи будет очень больно, но всё же моя паранойя не раз меня спасала.

Я остался без помощника. Без квалифицированного помощника, который знал, что я хочу, только по моему взгляду. Другого надо будет дрессировать очень долго. И это печально. Но так надо.

Еду домой, по дороге засыпая в машине, теряя связь с реальностью. Просыпаюсь, когда Фин тормозит у главного входа моего коттеджа. Весь в холодном поту. Морозит, блять.

— Грех, всё нормально? Может, врача?

— Ну какой врач, у меня дома моя личная медсестра, — лениво улыбаясь и выхожу из машины.

Прохожу домой, веду плечами, чтобы избавиться от ломоты в теле. Нахожу Эву на кухне, вытаскивающую пирог из духовки. У Раисы три дня выходных, и Эва отказалась от замены, взяв обязательства на себя. Я был против, но моя женщина впервые закрыла мне рот без страха. Ну как закрыла, мягко, конечно. Но я был настолько обескуражен, что согласился на всё, что она хочет.

Пахнет, наверное, вкусно, но я понимаю, что ни хрена не чувствую. Подхожу к Эве сзади, одной рукой обвивая талию, и утыкаюсь лицом в её волосы. Дышу, согреваясь её теплом.

— Добрый вечер, — мягко произносит она, замирая. Но уже не напрягается, просто позволяет мне вдыхать её. — Ужин готов, сейчас накрою.

— Прости, это, наверное, очень вкусно, но я не хочу, — хриплю ей, чувствуя, как горло сковано болью. — Побудь сегодня моей медсестрой, мне что-то хреново, — голос окончательно сипнет.

— Влад! — резко разворачивается в моих руках и хватает меня за лицо, всматриваясь в глаза. Такая властная сейчас, что я усмехаюсь, хрипя. У меня, оказывается, строгая женщина. Ух… Я бы её сейчас такую трахнул на столе. Но сил нет даже на развитие этой фантазии. Вместо моей ранимой Эвы моментально включается врач. Она трогает мои щёки, лоб.

— Да у тебя жар. Что-то болит? Голова, горло, мышцы ломит, озноб?

— Ага, вот это всё…

— В постель, — командует мне она.

— Схожу в душ и лягу.

— Никакого душа.

— Детка, хочешь, я тебе куплю личную клинику? Из тебя выйдет отличный главврач.

— Не хочу. В постель, — непреклонна.

Женщина, ты осознаешь, что сейчас командуешь самим грехом? Надеюсь, об этом никто не узнает.

— Ты со мной? — пытаюсь шутить.

— Обязательно. Как только найду аптечку.

С трудом её отпускаю. Поднимаюсь наверх.

Раздеваюсь, швыряя мокрую рубашку в кресло, падаю на кровать. Мне просто надо выпить что-то противовоспалительное и выспаться, прикрываю глаза. Начинает потряхивать от озноба, но я лежу на одеяле, и мне лень вставать.

Проваливаюсь в густой туман, но слышу, как Эва проходит в комнату. Её присутствие успокаивает. Когда я лежал в клинике, меня выводила из себя любая её забота, терпеть не могу чувствовать себя немощным. Но сейчас мне хочется её заботы, её рук и присутствия.

Проваливаюсь в липкий, тяжёлый туман. Тело ломит так, словно по мне проехались грузовиком. Сознание то выключается, то снова включается отрывистыми кадрами.

Эва…

Она где-то рядом. Чувствую, как на моё тело ложится тяжёлое тёплое одеяло. Хорошо… Её руки прикасаются ко мне, засовывая под мышку градусник.

— Там был электронный, — хриплю, не открывая глаз.

— Они не точные, — скептически произносит она.

Ладно. Снова уплываю, когда на мой лоб ложится прохладное влажное полотенце.

— Тридцать девять и пять, — обеспокоенно сообщает мне она.

Детка, не надо так переживать, я неубиваемый. Но я не озвучиваю свои мысли, мне в кайф её беспокойство. Есть шанс, что наша история не закончится.

— Ты принимал какие-нибудь жаропонижающие?

— Нет.

— Ясно, — снова включает тон строгого врача.

Пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. Она уходит, мне хочется её оставить, но…

— Влад, приподнимись немного, пожалуйста, — просит она.

Ради тебя я готов сейчас пробежать марафон. С усилием открываю глаза, принимаю полусидячее положение.

— Выпей, — протягивает мне какие-то три таблетки.

Даже не спрашиваю, что это. Если она меня отравит, я буду рад умереть от её рук. Закидываю в рот всё, что она даёт, запиваю глотком тёплой воды.

— Выпей весь стакан.

Выпиваю, глядя ей в глаза.

— Ложись, скоро должно стать легче, — забирает у меня стакан.

— Тебе нужны ещё лекарства, которых нет в аптечке.

— Дай телефон, — киваю ей на тумбу.

Протягивает. Набираю Фина.

— Сейчас я передам трубку Эве. Исполнить всё, что она скажет, — произношу, отдаю ей телефон и падаю на подушки.

Ещё ни одной женщине я не дарил Фина. Вот он охринел сейчас.

Эва что-то тихо говорит, но я уже не слышу, отключаюсь.

***

Просыпаюсь от прикосновений

— Температура спала, — сообщает мне Эва. — Как ты?

С трудом распахиваю тяжёлые веки. В комнате темно, горит только ночник на тумбе. Эва сидит рядом со мной.

— Нормально. Сколько времени?

— Час ночи, — шепотом сообщает она.

— Ты почему не спишь?

— Давай я тебя послушаю, — игнорирует мой вопрос и берёт с тумбы фонендоскоп. Откуда он взялся, даже не спрашиваю. Фин может и ночью достать хоть реанимацию.

— Я в ваших руках, доктор Берг, — сажусь на кровати.

Голова немного кружится от резкой смены положения, но чувствую себя гораздо лучше: тело не ломит, не холодно, голова не болит.

А дальше доктор Эва слушает меня со всех сторон, заставляя дышать и не дышать, заглядывает в горло, ощупывает лимфоузлы. Как, оказывается, хорошо болеть, когда рядом твоя женщина. Меня поят горячим чаем с малиной, потом снова таблетками и брызгают в горло спреем. Принимаю от неё всё, молча рассматривая своего доктора. На Эве длинная футболка и белые трусики. Футболка длинная, но я замечаю трусики. Жить буду определённо.

— Сейчас как пациент я нравлюсь тебе больше, чем в клинике? — вспоминаю, как психовал на неё, отмахиваясь.

— Определённо, господин Греховцев, — сонно усмехается.

— Жить-то буду?

— Да, и очень долго. Обычный сезонный вирус, — зевает, прикрывая рот рукой.

И никакого напряжения, и страха. Словно мы обычная пара и живём уже много лет вместе. Мне нравится эта мысль. Я хочу вот такую реальность. Ещё месяц назад полностью отрицал даже мысль связать себя какими-то обязательствами, а теперь не знаю, как это реализовать и убедить Эву.

— Ложись спать. Не приходи ко мне до утра. Ты устала.

— Я лягу вместе с тобой, — залезает ко мне под одеяло.

Такая категоричная, что я не узнаю эту женщину. А сколько можно имитировать болезнь? Хочу её заботы. Хочу всего от неё.

— Эва, я тебя заражу, не надо.

— У меня хороший иммунитет. И я всё равно не усну там, буду приходить проверять.

Всё. Мою грудь сдавливает так, что не могу выдохнуть.

Ты что делаешь, женщина? Ты осознаёшь, что я теперь не смогу сдержать слово и отпустить тебя? Я же не понравлюсь тебе таким одержимым.

— Иди сюда. Повернись ко мне спиной, — притягиваю её к себе, зарываюсь лицом в волосы, запускаю руки под футболку, накрываю грудь, сжимаю, и снова засыпаю.

Глава 32

Эва

Выхожу из душа в своей комнате и замираю.

На моей кровати букет нежно-розовых роз. Свежие, будто только что срезанные с куста, на лепестках ещё дрожат капельки воды, похожие на утреннюю росу. Никакой упаковки, просто живые цветы, перевязанные белой атласной лентой. Оттенок удивительный: белые бутоны с тонкой розовой каймой по краям, словно их кто-то раскрасил нежными красками.

Оказывается, так тоже бывает. Когда цветы дарят просто так. Без повода. Без чувства вины. Без попытки загладить очередную грубость или купить прощение.

Я вдруг ловлю себя на мысли, что мне здесь комфортно. По-настоящему безопасно. Впервые за многие годы я не просыпаюсь с замиранием сердца, не прислушиваюсь к шагам за дверью, не гадаю, в каком настроении муж. Потому что этого ублюдка нет. Есть Влад. Но Влад другой. Он не занимает собой всё пространство, не давит и не требует постоянно доказывать, что я имею право здесь находиться.

Меня почти покинула моя вечная тревожность. Я почти не думаю об Авдееве. Почти. Иногда его лицо ещё всплывает в памяти, но уже не вызывает той липкой холодной дрожи, от которой сворачивалась кровь. Теперь это просто картинка. Чужой, неприятный мне человек.

Адвокат сказал, процесс идёт. Авдеев сопротивляется, но основания для развода железобетонные. Скоро Авдеев станет бывшим. И я даже не хочу праздновать эту победу, не хочу мести, не хочу видеть, как он корчится или страдает. Я хочу только одного, чтобы он исчез из моей жизни. Растворился и перестал существовать в моей реальности.

Странное чувство. Раньше я думала, что если когда-нибудь вырвусь, то буду ненавидеть его каждой клеткой и желать самой мучительной смерти. А теперь у меня к этому ублюдку только пустота и безразличие. Он просто перестал занимать хоть какое-то место в моей голове.

Греховцева не зря называют Грехом. Он само искушение. Влад открыл во мне то, о чём я даже не подозревала. Какую-то другую Эву. Другую форму близости. Оказывается, она существует, и это не выдумка романтиков. Когда мужское внимание не унижает, а наоборот, возносит. Когда мужские руки не приносят боль, а если и приносят, то она парадоксально становится желанной, и ты готова просить её сама. Потому что за ней не стоит унижение. Потому что этот мужчина знает моё тело лучше меня и прекрасно понимает, что ему нужно. Когда ты не просто позволяешь себя брать и терпишь, а отдаёшься сама, и хочется кричать, чтобы он не останавливался.

Я даже не подозревала, что моё тело способно на такие реакции. Грех определённо перевернул моё сознание и открыл другой мир.

Одеваюсь, наношу на лицо крем, привожу волосы в порядок, но постоянно смотрю на цветы на кровати. Это просто цветы, но они отзываются внутри меня чем-то очень сладким и пьянящим.

Прикрываю глаза, пытаясь убрать эту эмоцию. Беру букет и спускаюсь вниз, чтобы найти вазу. Эти цветы должны жить. Как и я должна найти в себе силы на новую независимую жизнь, когда всё закончится. Оно ведь закончится? Я не могу вечно прятаться за спиной мужчины.

Влад дома уже несколько дней. Он болеет, но категорически отказывается лежать в постели, работая в своём кабинете. Нахожу Греховцева в гостиной, когда несу туда букет уже в вазе, которую дала мне Раиса. Он разговаривает по телефону, глядя в панорамное окно. Поза напряжена, я вижу, как прорисовываются его мышцы под футболкой, когда он ведёт плечами, будто хочет избавиться от неприятного груза.

Влад оборачивается, когда я ставлю вазу на стол.

— Я понял. Во сколько? Хорошо, — недовольно выдыхает он, сбрасывая звонок.

— Доброе утро, — киваю я, пытаясь поймать его настроение. Я научилась читать этого мужчину по взгляду и уже немного понимаю его. Хотя этот холодный взгляд очень трудно расшифровать. — Как ты себя чувствуешь?

— Всё хорошо, Эва… Я в норме, — он подходит ко

— Ты выпил таблетки?

— Да, доктор Берг, я следую вашему назначению, — усмехается в мои волосы. — Эва, — его голос снова становится серьёзным и напряжённым, и я как губка впитываю его эмоцию, начиная паниковать. — В двенадцать тебя вызывают в полицию.

— Зачем? — вскидываю голову, заглядывая ему в глаза. С полицией связаны мои главные триггеры. Сглатываю ком в горле.

— Авдеев объявил тебя в розыск как пропавшую без вести. Заявление приняли и возбудили розыскное дело. Обычно они не очень шевелятся по розыску взрослых людей, но Авдеев тогда ещё имел власть, чтобы заставить всех работать. Сейчас он отстранён, но дело уже в производстве. Формально они должны убедиться, что ты жива, здорова и установить твоё местонахождение. Стандартная процедура, но ты должна присутствовать лично. Они нашли тебя через адвоката, который занимается твоим разводом.

— Хорошо, хорошо, — зачем-то повторяю два раза и не могу скрыть нервозность.

— Авдеева там не будет, он уже вне системы. С тобой будут адвокат и охрана, — успокаивает он меня. И я выдыхаю. Хорошо, когда ты не одна и за тобой стоят люди. Не у каждого человека есть такие возможности. Немного выдыхаю. В конце концов, я не могу вечно прятаться в этом доме и стоять за спиной этого мужчины.

— Выезжаем после завтрака.

— Ты поедешь со мной?

— Да, — кивает, проводя кончиками пальцев по моему плечу.

— Ты болеешь, и если это всего лишь формальность и будет адвокат, то, наверное, не нужно твоего присутствия.

— Позволь мне решать, что нужно, а что нет. Если хочешь, я слегка параноик, жизненный опыт обязывает, — ухмыляется. — Поэтому мы едем вместе.

Киваю, улыбаясь. Меня окончательно успокаивает понимание, что Греховцев будет рядом. Значит, ничего плохого не произойдёт.

После завтрака я надеваю строгий чёрный костюм и собираю волосы в причёску, стягивая их на затылке. Я закрыта в броне, но позволяю себе бордовую помаду и длинные серьги-нити, которые подарил Влад. Хочу выглядеть официально, но с лёгкой долей стервозности. Не хочу выглядеть на допросе жертвой. Даже если Антон меня не увидит, я хочу, чтобы весь мир понимал, что я не жертва.

Влад тоже в чёрной рубашке и чёрном пальто с высоко поднятым воротником. Он ещё немного слаб после болезни, но это знаю только я, улавливая его глубокое дыхание, пока мы едем в машине. Внешне он тоже в броне опасного мужчины, которому лучше не попадаться на глаза, но за этой бронёй есть другой мужчина, которого видела только я. И он мне нравится.

Влад работает даже в дороге, что-то печатая в планшете. За рулём Фин, позади нас ещё машина охраны. Нельзя паниковать, когда ты настолько защищена. У Авдеева попросту нет такого ресурса, хоть он мнит себя всевышним.

Рука Влада ложится на мою ногу, его пальцы слегка сжимаются, а потом расслабляются, поглаживая. Кажется, он делает это интуитивно, сам не замечая, потому что всё его внимание в планшете. И я тоже интуитивно накрываю его ладонь своей. Я учусь проявлять инициативу и отдавать ему своё внимание, потому что получаю от него гораздо больше.

— Ты сказал, что Авдеев вне системы? — тихо спрашиваю я. — Что с ним?

Нет, я не переживаю за мужа, но во мне ещё живёт нервозность, и я хочу понимать, что происходит. Хотя хотела бы навсегда забыть об этом человеке.

Влад откладывает планшет и перехватывает мою руку, поднося её к своим губам. Не целует, просто гладит мои пальцы губами, и этот жест тоже поражает. Не знала, что сильные мужчины могут быть настолько внимательны к женщине. В этом жесте нет секса и пошлости, это больше знак любви… Сглатываю ком в горле. Не надо меня любить. Я всё равно уйду, когда придёт время.

— В данный момент он потерял всё, к чему шёл долгие годы, — поясняет Влад холодным тоном, сжимая мою ладонь и опуская её на свою ногу. — Мы запустили механизм, который медленно, но верно его давит. Он лишился должности, погон, на него завели дело и заблокировали счета.

— Дело? Я просила не поднимать мои дела, — закусываю губы.

Нет, я не считаю себя виновной и не боюсь кары. Я просто не хочу всё это заново проходить. У меня стойкая непереносимость всего, что связано с полицией, допросами и уголовными делами.

— Твоё дело никто не поднимал. Я обещал тебе это не делать, и я держу слово. Поверь, на мне столько дерьма, которое до этого прикрывалось и даже одобрялось, но если знать точки давления и уметь подкупать вышестоящих, они сами же его и закопают, — холодно усмехается он.

— А что дальше?

— Дальше он сядет. Надолго или ненадолго…

— Это значит, что он сейчас обозлён на меня и когда выйдет… — снова ловлю паническую атаку.

— Нет, Эва, это значит, что ты никогда больше не столкнёшься с этим человеком. Как я это организую, тебя не должно волновать. Ты доверяешь мне? — давит на меня своим взглядом. Но мне уже не страшно, это его эмоции, и они только выглядят пугающе, по факту ничего плохого не несут. Я пытаюсь в это верить, поэтому уже не сжимаюсь.

— Да, доверяю. Спасибо… — выдыхаю я, прикрывая глаза. — Это очень дорого обошлось?

— И это тоже не должно тебя волновать. Я говорил, что ты сегодня пантера? — меняет тему, касаясь пальцами моих серёжек, заставляя их покачиваться. — Такая агрессивная, хищная, мне нравится, — вкрадчиво произносит мне на ухо, касаясь его губами. — Я хочу тебя сегодня сверху, вот в этом образе, — окончательно меня отвлекая. Паника отпускает, но за ней накрывает жаром. И мне хочется наплевать на всё и остаться с ним в этой машине, слушая его успокаивающий голос.

Но машина уже паркуется на стоянке, и Влад выходит.

Никогда не была леди и не привыкла к мужскому вниманию. Но чётко запомнила, что могу выйти только когда Влад подаст мне руку.

Греховцев открывает мне дверь и помогает выйти. На крыльце полиции нас уже встречает адвокат. Мужчины пожимают руки, за нами охрана. Никогда не чувствовала себя настолько значимой. Вся эта процессия собралась ради меня.

Киваю, стараясь дышать ровно. Сжимаю предплечье Влада, ища в нём точку опоры.

Возле нужного кабинета нас останавливает сержант.

— Только допрашиваемая и адвокат, — отрезает он, глядя на Влада и охрану.

Греховцев сжимает челюсть. Я вижу, что ему стоит усилий не возражать. Он переводит взгляд на меня, глубоко вдыхая.

— Я не могу присутствовать? — интересуется он у адвоката, игнорируя сержанта.

— К сожалению, нет, — разводит руками мужчина.

— Я здесь, рядом, — тихо сообщает он мне, на мгновение сжимая мою талию, и отпускает. Киваю. Адвокат стучит в кабинет, нас приглашают войти, и я делаю этот шаг.

Кабинет следователя маленький и душный. Стол, несколько стульев, компьютер, на стенах какие-то графики и ещё одна дверь в противоположной стороне. За столом мужчина лет сорока с уставшими глазами и фамилией «Петренко» на табличке.

— Присаживайтесь, — кивает он без особого интереса.

Сажусь. Адвокат занимает место рядом. Следователь листает какие-то бумаги, потом поднимает взгляд на меня. Расправляю плечи, вспоминая, что сегодня я не загнанная в угол мышь, а пантера.

— Гражданка Авдеева? — уточняет он.

Киваю. Хоть мне и ненавистна эта фамилия, но по документам я пока Авдеева.

— Предъявите паспорт, — строго просит он. Протягиваю. Следователь листает его, внимательно рассматривая фотографию, потом меня. Там я не пантера, совсем не пантера. Доходит до страницы со штампом о браке, читает и откладывает мой паспорт, начиная вносить данные в компьютер.

— Эва Робертовна, вы находились в розыске как без вести пропавшая по заявлению вашего супруга. Сейчас мы обязаны убедиться, что вы живы, здоровы, и установить, где вы находились в период, когда вас искали.

— Я жива, как видите, — отвечаю ровно, голос не дрожит. Стараюсь копировать холодность и цинизм Влада.

— Где вы были?

— У знакомого.

— Конкретнее?

Теряюсь, глядя на адвоката.

— Госпожа Берг, вы не обязаны сообщать точный адрес, — уверенно произносит адвокат. — Моя подзащитная не скрывается и не находится в розыске по подозрению в преступлении, — поясняет он уже следователю.

Петренко недовольно сжимает губы, но кивает.

— Почему ушли и не сообщили мужу ваше местоположение?

— Я решила подать на развод, который назревал давно, — сухо сообщаю я.

— Муж вам угрожал? — поднимает на меня тяжёлый взгляд, отрываясь от монитора.

— Нет, но у нас были конфликты. Поэтому я ушла, — сухо поясняю я. Адвокат одобрительно кивает.

И я успокаиваюсь. Всё действительно похоже на формальность.

Дальше мы просто молча сидим, пока Петренко долго что-то печатает.

— Я сейчас распечатаю протокол, вы ознакомитесь, подпишете и будете свободны, — сообщает нам следователь, поднимается с места и уходит в ту самую вторую дверь в кабинете.

Шумно выдыхаю.

— Всё хорошо, Эва, — кивает мне адвокат. — Ещё пару минут.

Он уходит в свой телефон, что-то печатая, а я позволяю себе расслабиться, рассматривая свой маникюр.

Дверь, в которую ушёл Петренко, открывается. Я не оглядываюсь, но краем глаза вижу тень. И по какой-то неведомой причине моё сердце начинает колотиться в панике. Резко поворачиваю голову и вижу не следователя, а Авдеева…

Глава 33

Эва

Антон выглядит плохо, небритый, опухший, с красными стеклянными глазами. Я видела его в разных состояниях, но в таком отвратительном никогда. Он словно чудовище из фильмов ужаса выплывает из темноты и смотрит на меня нечеловеческим бегающим взглядом.

— Вла… — пытаюсь вскрикнуть на инстинктах, вскакивая со стула. Но замираю, когда Авдеев в два шага подлетает к адвокату и тычет ему пистолетом в лоб. Мой адвокат, кажется, только сейчас отвлёкся от телефона и понял, что происходит.

— Заткнись, тварина, или я прострелю ему башку! — Авдеев не кричит, он почти шепчет, точнее, шипит, как мерзкая тварь.

Мне кажется, в этом кабинете и вовсе заканчивается воздух. Открываю рот, чтобы закричать, но от парализующего страха и паники звук застревает в горле.

Адвокат шумно сглатывает, его лицо моментально бледнеет.

— Телефон выкинул! — рычит на него Авдеев, упирая ствол в висок. — Быстро!

Телефон вылетает из рук адвоката на пол.

Я не понимаю, как сюда попал Авдеев, но анализировать не могу, от панической атаки парализует не только тело, но и мозг. Всё, о чём я сейчас думаю, это то, что Антон не шутит. Люди в его состоянии уже не блефуют.

Там, за дверью, Влад и охрана. Стоит крикнуть или выбежать, и всё закончится. Но я онемела от ужаса.

— Я так понимаю, вы, господин Авдеев? — подаёт голос адвокат, находя в себе силы на диалог. Антон не реагирует, он вдавливает дуло пистолета в голову мужчины, но смотрит на меня, а я на него. И если в моих глазах ужас, то в его глазах обещание самой жестокой расправы. Он неадекватен и невменяем. — Вы сейчас очень сильно усугубляете своё положение. Убийство или захват заложников добавят к вашему сроку очень много, если не пожизненное, — продолжает адвокат ровным голосом.

— А мне похуй, — оскаливается Авдеев. Отвечает он адвокату, но говорит в меня. — Слышишь, адвокат? — он тычет в голову мужчины дулом так, что тот пошатывается. — Мне теперь абсолютно похуй! Что год, что десять, что пожизненное. Какая разница? Всё равно её ёбарь сделает так, что не выйду. Так почему бы мне не забрать вас с собой? — усмехается. — Ну здравствуй, жена, — выплёвывает мне. — Скучала, подстилка? Нет? А я вот очень… — снова пытается усмехнуться, но закашливается, хватая ртом воздух. Если Авдеева посадят, он точно не выйдет, я это вижу по состоянию его здоровья, по цвету кожи, по глазам, по тремору, по вздувшимся венам на висках.

— Ну что ты молчишь, тварь? Подойди ко мне.

Врастаю в пол, не в силах сделать и шага, рефлекторно оглядываясь на дверь, за которой Влад. Он же там? Он же не ушёл?

— Я, блядь, сказал подошла ко мне, или я сейчас размажу мозги этому прихвостню Греха.

Меньше всего мне хочется, чтобы из-за меня умер ни в чём не повинный человек. И я иду, заставляя себя двигаться.

Всхлипываю, когда Антон свободной рукой хватает меня за локоть и дёргает на себя. Он грубо разворачивает меня спиной к себе, и холодное дуло пистолета вжимается в мой висок. Судорожно дышу, покрываясь холодным липким потом, чувствуя, как начинает тошнить. От Авдеева пахнет вонючим потом и перегаром, табаком и гнилью.

— Ну здравствуй, жена, — вкрадчиво произносит он, касаясь губами моего уха. А мне кажется, меня сейчас стошнит от омерзения и страха. — Сейчас мы поедем домой, родная, — вдруг необычайно ласково произносит Антон. Он никогда со мной так не разговаривал. От этого становится ещё страшнее.

— Антон, не мне вам объяснять, чем грозит захват заложников… — пытается как-то вразумить его адвокат.

— Заткнись, падаль! — краем глаза замечаю, как Авдеев пинает стул, на котором сидит адвокат, и тот, не удержавшись, с грохотом летит на пол. Вскрикиваю от того, что Антон хватает меня за волосы и, пятясь, ведёт назад, в сторону второй двери. Меня трясёт, руки Авдеева тоже дрожат. Одно неосторожное движение, и он может случайно сорваться и нажать на курок, пустив мне пулю в висок. Мне очень страшно вот так умирать, но в голове мелькает мысль пусть лучше убьёт, чем я пойду с ним. Мне кажется, я тоже сошла с ума, но меня накрывает не просто злостью, а яростью на этого ублюдка. Мне хочется вырвать из его рук пистолет и выпустить всю обойму в его голову.

Начинаю дёргаться и упираться изо всех сил, размахивая руками, плевать, что моя жизнь на последнем волоске. Пусть стреляет, и всё это наконец закончится, потому что я не мышь. Хватит.

— Отпусти меня, ублюдок! Я никуда с тобой не пойду! — начинаю орать во всё горло, надрывая связки. — Лучше стреляй сейчас! Иначе… — не успеваю выкрикнуть свою угрозу, потому что вторая рука Авдеева ложится на мою шею и начинает сжимать горло.

Ровно в этот момент дверь кабинета с грохотом открывается, и первым влетает Влад. Я снова превращаюсь в загнанную в угол мышку, смотрю в его глаза и опять хочу жить. За его спиной охрана и полицейские, но он выставляет руки в стороны, упираясь в косяк, никого не впуская.

Холодное дуло на моём виске вдавливается так, что начинает болеть голова. Мне хочется разрыдаться, но я смотрю только в лицо Влада. Оно бледнеет, черты заостряются, приобретая хищную агрессивность. Его глаза темнеют и стекленеют так, что начинают походить на безумные глаза Авдеева. Но мне не страшно, потому что его агрессия никогда не направлена на меня.

Греховцев отрывает взгляд от меня, осматривая кабинет и снова возвращается ко мне, делая шаг вперёд.

— Стоять! — рявкает Авдеев. — Всё, суки, стоять, или я её пристрелю! — его вторая липкая ладонь продолжает давить на шею, лишая кислорода. Авдеев, наверное, не замечает, но несколько полицейских и один человек из охраны быстро исчезают из поля его зрения.

— Ну здравствуй, Грех, — скалится Антон. — Как тебе моя жена? Качественно сосёте?

Ноздри Влада на мгновение вздрагивают, челюсти сжимаются.

— Чего ты хочешь, Авдеев? — спокойно выдыхает он, можно даже сказать безразлично. Только я вижу по его глазам, что ему небезразлично.

— Я хочу забрать своё. Но, видимо, уже не получится, — истерично усмехается он. — Но тебе её тоже не отдам. Сейчас я нажму на курок, и ты будешь собирать её мозги по полу.

Можно было бы подумать, что Авдеев блефует. Но нет, я ему верю. Он и раньше был психически нестабилен, но его держала должность. А теперь, когда он всё потерял и окончательно деградировал, убив последние клетки мозга алкоголем, ему плевать, что будет дальше. Главное забрать меня с собой. Однажды Антон мне сказал, что я его собственность, не станет его, и меня тоже не станет. Это была пьяная угроза, но он намерен её осуществить.

Дышать уже практически нечем из-за хватки на моём горле. Я начинаю хватать воздух, как загнанная лошадь, и вижу, как грудная клетка Влада тоже начинает вздыматься, словно ему тоже нечем дышать.

— А кто сказал, что она мне настолько нужна? — пренебрежительно усмехается Влад. Нет, я не верю ему и понимаю, что он тянет время и блефует. Но, кажется, всё бесполезно. Одно неосторожное движение, которое напугает и Антон размозжит мне мозги. Закрываю глаза, чувствуя, как кружится голова, а ноги становятся ватными.

Хватка на моей шее слабеет, и я начинаю дышать глубже.

— Да? Именно поэтому ты, мудила, держишь её рядом с собой, топишь меня и припёрся с охраной сопровождать? — не веря, хрипит Антон.

— Ты думаешь, у меня мало шлюшек или Эва настолько уникальна, что я ради неё всё это затеял? Серьёзно? Ты, майор, вроде не идиот.

— Даже интересно. И где, блядь, логика тогда? Нахуй так напрягаться за дырку? — Антон начинает нервничать, встряхивая меня, как куклу. Холодное дуло скользит по виску, и я в очередной раз прощаюсь с жизнью, ведь она может закончиться в одно мгновение.

— Ты, майор, решил подложить под меня свою бабу, чтобы она сливала информацию. Так вот, не она меня зацепила, а ты, мразь такая, когда решил, что со мной можно играть в такие игры. Эва всего лишь приманка и катализатор твоих срывов и ошибок, которые ты сам запустил на эмоциях, чтобы уничтожить меня. А уничтожил я, — расчётливо и цинично произносит Влад, засовывая руки в карманы. — Ты хотел с помощью жены манипулировать мной, а вышло наоборот.

— Руки, блядь, вытащи из карманов! Медленно! — психует Авдеев.

— Нервишки шалят, майор? — ухмыляется Греховцев и медленно достаёт руки из карманов. — Ну, в общем-то, все роли отыграны. Так и было задумано. Мне надо было тебя закопать поглубже, я закопал. До этого на тебя было заведено уголовное дело по статьям, которые грозили тебе от пяти до семи лет. Сейчас ты очень увеличил свой срок и, в принципе, продолжаешь наматывать себе года с каждой минутой. И под стражу тебя возьмут прямо сейчас, уже без отсрочек, которые ты организовал себе с помощью связей. Покрывать мента, который прямо в здании полиции взял в заложники жену при десятках свидетелей, уже никто не будет. И я даже рад, что стал этому свидетелем. Браво, мне понравилось, — Греховцев начинает хлопать в ладоши, аплодируя.

— Заткнись, сука! — Авдеев бьёт кулаком мне в почки. Я снова задыхаюсь уже от боли, начиная оседать. Он пытается меня перехватить, пистолет соскальзывает с моего виска…

А дальше начинается хаос. Позади нас раздается грохот выбитй двери, мы с Антоном падаем на пол, потому что его что-то сносит с ног.

— Не убирать, мразь! — рычит Греховцев.

Выстрел происходит, но не в мою голову, а куда-то в стену. От грохота закладывает уши. Авдеева рывком отрывают от меня, а он хрипит, как свинья, ругаясь матом. Ещё рывок, и Греховцев поднимает меня на ноги и прижимает к себе.

Утыкаюсь лицом в его шею, дышу, судорожно содрогаясь, чувствуя, как тело покалывает и немеют кончики пальцев.

Вокруг нас шум, полиция, охрана, а я просто дышу Грехом, вцепившись в ворот его пальто изо всех сил.

— Слышишь, тварь! — вдруг рявкает из коридора Авдеев, когда его вытаскивают из кабинета. — Я всё равно до тебя доберусь, подстилка, и порежу на куски! — его голос глохнет так же быстро, как возникает. Но меня начинает неконтролируемо трясти. Мне не холодно, дышу ровно, но тело просто не слушается и сжимается спазмами.

— Эва… — выдыхает мне в висок Влад. Он пытается отодвинуться, но я вцепляюсь в его пальто мёртвой хваткой. — Тш-ш-ш, всё хорошо. Мы просто уходим отсюда, — шепчет он мне.

Киваю, иду за Владом, практически ничего не видя и не слыша.

— Стойте! Гражданка Авдеева не подписала протокол! Мы вынуждены немного её задержать для дачи показаний! — кто-то кричит нам вслед.

— Нахуй пошли, блядь! — психует Греховцев, и мы идём дальше. Слышу отдалённый голос адвоката, который извиняется за Влада и что-то поясняет. На мои плечи накидывают пальто, яркий дневной свет бьёт в глаза, в лёгкие врывается свежий воздух, и я начинаю глотать его большими порциями.

Вокруг какая-то суета, охрана, сдержанный агрессивный голос Влада… Но я ничего не соображаю и не хочу соображать. Греховцев сажает меня в машину, наши руки натягиваются, когда я не отпускаю его ладонь. Он тут же аккуратно пододвигает меня и садится следом, а не обходит машину.

Двери захлопываются, и наконец наступает тишина, но её разрывает какой-то хрип. Замираю, прислушиваюсь, понимая, что это хриплю я. Прекращаю дышать, и хрип прекращается.

— Дыши, Эва, всё позади, — произносит Греховцев и всовывает мне в руки бутылку воды. Глотаю воду, словно мучилась жаждой вечность. Пытаясь проглотить ком в горле, который не даёт мне дышать, сжимаю пластиковую бутылку, чтобы унять дрожь, и вода выплёскивается от сильного сжатия. Влад забирает у меня бутылку, машина трогается.

— Эва… Прости. Это моя вина. Я не предусмотрел… — сквозь зубы выдыхает Влад.

— Молчи, — обретаю голос. Скидываю с себя пальто, толкаю его в грудь, вынуждая облокотиться на спинку, и, не стесняясь, что мы не одни и за рулём охранник, забираюсь на Влада сверху, седлая его.

— Эва… — снова пытается что-то сказать Греховцев, сжимая мою талию. Сначала очень сильно, до боли, но мне не больно. Я даже хочу чувствовать его сильнее, но его пальцы уже разжимаются, начиная поглаживать спину. — Этого больше не повторится. Я обещаю тебе… Всё, что я нёс этой мрази, блеф, чтобы выиграть время, — снова произносит он.

— Просто ничего не говори. Не надо! — мой голос почему-то агрессивен, хотя я совсем не злюсь на него. Ложусь щекой на его плечо и закрываю глаза. — Сожми меня сильнее, — прошу его я. И он сжимает так, что прекращается моя нервная дрожь.

Глава 34

Владислав

— Эва… — снова выдыхаю ее имя, пытаясь найти хоть одно гребаное слово оправдания за то, что не рассчитал такой сценарий событий.

А должен был… Должен, мать вашу!

Авдеев доведен мной до крайности, и, естественно, если до меня ему не добраться, он захочет выместить свою агрессию на виновнице его падения. Я не должен был вообще выпускать сейчас Эву из дома, пока окончательно не убежусь, что гнида уничтожена и не доберется до моей женщины. Я обязан был это предусмотреть и просчитать. Я ей, в конце концов, обещал, что эта мразина никогда больше к ней не прикоснется.

Грудь сдавливает спазмом от неконтролируемой ярости. Мне хочется отправить Эву домой под охраной, а самому вернуться и начать уничтожать гниду. Мысленно я уже раздробил все его кости собственноручно.

На эмоциях, не очень ласково, хватаю Эву за подбородок, отрывая от себя, начинаю рассматривать ее лицо, шею. Нахожу красные следы от пальцев Авдеева на ее нежной коже. Сглатываю и уже аккуратно поглаживаю следы пальцами, пытаясь стереть.

— Где больно? — спрашиваю у нее, когда вспоминаю, что эта мразь ударила мою женщину по почкам. — Фин, в клинику гони, — голос срывается, дыхание рвется так, что, кажется, я сейчас выплюну легкие.

— Зачем в клинику? — не понимает она. Ее руки аккуратно поглаживают меня по груди, словно не я ее хочу успокоить, а она меня.

— Он тебя ударил! — рычу сквозь зубы. Радует, что Эва начала понимать, что я никогда не агрессирую на неё, а на саму ситуацию, и уже не сжимается и не закрывается, как бы меня ни несло.

— Всё хорошо, хорошо, — повторяет она и впивается губами в мое ухо. — Мне не надо в клинику, — хрипло шепчет она мне, вдруг начиная расстёгивать пуговицы на моей рубашке. Сглатываю, дыхание перехватывает.

— Что ты делаешь? — выдыхаю, пытаясь поймать ее руки. У Эвы шок, и мне надо как-то его погасить. Пытаюсь выровнять свое дыхание и отстраниться от ярости на ублюдка. Целую ее пальцы, ладони.

— Я хочу, чтобы ты меня взял немедленно, — требует она.

В любой другой ситуации я бы уже впал в экстаз от ее просьбы и, конечно, взял, как она хочет, но сейчас…

— Обязательно, девочка моя, но дома, — шепчу в ее ладони, пытаясь быть очень ласковым и аккуратным.

— Нет, сейчас! — нервно произносит она, вырывает свои ладони из моих. — Здесь! Пожалуйста… — почти плачет, запуская ладони в уже наполовину расстегнутую рубашку и царапает мою грудь, вызывая во мне вспышку желания.

Ее зубы впиваются в мою нижнюю губу, агрессивно кусая, рука ложится на мой пах, сжимая, вынуждая меня содрогнуться и рычать ей в рот.

Дергаю заколку, срывая с её волос, зарываюсь в шёлковые пряди, сжимаю, аккуратно, насколько мне позволяет состояние, отрываю ее от себя, заставляя смотреть в глаза.

— Ты уверена, Эва? — всматриваюсь в ее глубокие глаза.

— Да, мне так надо. Возьми… — снова сжимает мой член до вспышек в глазах.

А-а-а-а, блять! Нахрен всё. Если ей так надо, то я, конечно, дам.

— Фин! Тормозни на обочине и иди погуляй! — командую я.

Фин без вопросов паркует машину на обочине загородной трассы и выходит из машины.

Адреналин, тестостерон и ее настойчивые руки требуют взять эту женщину чисто на эмоциях, грубо, больно, резко, чтобы доказать всему гребаному миру, что она моя. Моя! И порву за нее всех. Но я гашу в себе эти порывы, снова ловлю ее настойчивые ладони, переплетая наши пальцы, и аккуратно целую, пытаясь убедить, что я не животное, в отличие от ее ублюдочного мужа.

Но Эва отстраняется от меня и смотрит в недоумении.

— Что не так? — шумно сглатываю.

— Я не хочу, чтобы ты меня жалел. Не надо! — мотает она головой. — Возьми меня! — требует она, снова царапает мою грудь, показывая, как надо.

— Да, бля… — глотаю маты.

И всё, меня срывает, впиваюсь в ее губы. Даже не целую, целовал я ее до этого, а сейчас пожираю, трахая языком и насилуя ее губы. Всё, я уже не могу тормознуть свое тело. В каждом моем рваном вдохе Эва и ее вкус.

Разрываю к чёрту тонкую ткань ее блузки, оголяя грудь, и тут же впиваюсь зубами в соски. Стон, ее тело выгибается дугой, отдаваясь моему животному порыву полностью. Мои руки везде, на ее талии, груди, бедрах. Они задирают узкую юбку, рвут капроновые колготки между ее ног. Я хочу стереть с нее все касания ублюдка и оставить только свои.

— Скажи, что ты моя! — хриплю ей в рот, фиксируя одной рукой ее затылок, а другой расстегивая свои брюки.

— Твоя… — рвано выдыхает она, кусая мою нижнюю губу до крови. Металлический вкус растворяется в нашем болезненном поцелуе и ещё больше распаляет.

Отодвигаю ее трусики, поражаясь, какая мокрая, горячая и пульсирующая там.

Закрываю глаза, глубокий вдох, а потом хватаю ее бёдра и рывком насаживаю ее на себя. Наш общий стон смешивается превращаясь в хрип. Всё, что происходит сейчас, не имеет ничего общего с сексом. Это желание выплеснуть стресс, страх и агрессию, стирая друг другом адреналин, который мы хапнули.

— Двигайся, — велю ей, поддерживая за бедра, впивая в них пальцы, тоже, скорее всего, оставляя свои отметины. Так нельзя… Но она хочет, чтобы я любил сейчас ее именно так.

И она начинает двигаться, хватаясь за мои плечи. Медленно, плавно, по-женски, запрокидывая голову. А мне, конечно, надо жестче. Но я терплю, позволяя ей делать как хочет, как ей надо. Впечатываю затылок в спинку кресла, рвано дышу, пытаясь отыскать хоть немного адеквата, чтобы не разорвать ее. Но Эве, на мое удивление, этого тоже недостаточно, она просто не знает, как взять больше. Она начинает хныкать, со злостью пытаясь двигаться быстрее.

Возбужденно усмехаюсь, поднимаю голову, облизывая прикушенную ей губу. Осклабившись, как зверь, хватаю ее нежную шею. Аккуратно, очень аккуратно…

— Чего ты хочешь, Эва? — вкрадчиво произношу я.

— Глубже, до боли… — требовательно выдыхает она.

Мое тело разгоняется на адреналине, и я уже сам насаживаю ее себя за бедра, вбиваясь снизу, входя максимально глубоко и агрессивно, вырывая из нее вопли наслаждения. Впиваюсь в ее шею, всасывая кожу и набирая бешеный темп. Машина двигается вместе с нами, поскольку я не рассчитываю силу и не хочу, она просила именно этого, и я даю. Мышцы ее лона начинают судорожно сокращаться, сжимая член. Мы взрываемся почти одновременно, остро, больно, уже не в силах кричать, только глотаем воздух, но не прекращаем двигаться и ещё по инерции продлеваем ненормальный, болезненный кайф, продолжая биться.

Замираем. Весь мир за пределами этой машины идёт к чёрту. Есть только мы и наше сбитое нервное дыхание.

Эва оседает на мне, утыкаясь лицом в мою шею, обжигая горячим дыханием. Я не выхожу из нее. Не хочу. Мы сейчас одно целое. Уже аккуратно глажу ее по спине, волосам и вдыхаю сладкий, отравляющий меня запах ириса.

Чувствую, как Эва содрогается, начиная рыдать, мою шею окропляют ее слезы.

— Прости меня, я животное, не надо было так жестко… — начинаю злиться на себя, хаотично зацеловывая ее волосы. — Эва… девочка моя, — ловлю панику. Я сука, мудак. Не надо было ее слушать, надо было любить ее, жалеть, укачивать и…

— Не смей! — всхлипывает в мою шею, цепляясь за меня. — Мне было так нужно, — продолжает плакать, содрогаясь. — Я просто хочу выплакаться, — поясняет она. И меня отпускает, хотя и разрывает от ее слез. Но женщины так устроены, слёзы их терапия, и их надо принимать.

— Я люблю тебя… — срывается из моих губ в порыве эмоций. Мне не нужны ее ответные слова и признания, я просто сжимаю её крепче, позволяя плакать.

Стёкла в машине запотели. Где-то там Фин с охраной, которые, конечно, понимают, что произошло в этой машине. Но нам настолько плевать…

Дома я сам раздеваю Эву, набираю нам горячую ванну, где мы просто лежим, не разговаривая, касаясь друг друга, разговаривая телами, спокойно, аккуратно и ласково. Потом я сам мою её волосы и тело, без какого-либо сексуального подтекста. Я вообще впервые с женщиной чисто на голых эмоциях и на совсем других ощущениях.

Укутываю Эву в плед, укладываю в свою постель, сам падаю рядом, пытаясь расслабиться. Хотя хочется идти рвать за нее и убивать. Мне нужно это прямо сейчас, иначе мой гештальт не закроется. Закрываю глаза и ловлю вспышками кадры сегодняшнего дня. Как эта мразь сжимает её шею, как вдавливает дуло в висок, как наносит удар…

Сука… Мысленно вою. Надо выйти покурить и разнести что-нибудь, чтобы хотя бы на сегодня погасить эту агрессию. Но я не могу оставить её одну. Потому что Эва не спит, она повёрнута лицом ко мне

— Мой отец умер, когда мне было шестнадцать, — вдруг тихо и спокойно произносит она. Мне интересно её прошлое, без голых фактов, но сейчас не время обнажаться полностью, слишком болезненно.

— Не надо, — выдыхаю, сплетая наши пальцы, сжимая её ладонь, и смотрю в потолок.

— Пневмония, которую не долечили, осложнения… — продолжает она, словно не слышит. Ладно, если так надо, пусть обнажается. — Мама сначала держалась, работала сутками, но через два года сильно сдала, и у неё обнаружили рак уже на последней стадии. Боролись ещё около года, но, поздно… Слишком поздно. Я осталась одна в девятнадцать. Девочка совсем, считай, ребёнок, полностью потеряна в этом большом мире.

Мою грудную клетку начинает разрывать, болевой спазм сжимает, перехватывая дыхание. Я, в общем-то, не чувствителен к чужим трагедиям. Я давно циник до мозга костей. Но оказалось, что с этой женщиной моя броня ни хрена не работает.

— Колледж я окончила с отличием, меня даже взяли на бюджет в университет. Но пришлось отложить, ибо надо было как-то выживать. На меня давил наш маленький унылый городишко, где меня оставили все, кто дорог. Я решила всё поменять, начать новую жизнь, в которой я видела своё светлое будущее, — грустно усмехается она.

Да, впереди у нас это будущее. В порыве на рваных стуках моего сердца мне хочется ей это пообещать.

— В общем, приехала сюда, в большой город, который, как казалось, откроет для меня большие возможности. Но оказалось, мегаполисы только ломают и переламывают людей, а настоящее счастье как раз таки остаётся там, в маленьких городишках. Так вот, я устроилась работать в больницу. Пахала по сменам, брала дополнительные, никогда не отказывалась кого-то подменить, откладывала на учёбу, ибо все деньги с продажи квартиры потратила на жильё здесь. Что в нашем городе двухкомнатная квартира, здесь только комнатушка в общаге. Хотела поступить в университет здесь, готовилась к поступлению. И, казалось, жизнь заиграла новыми красками. Почему ты тогда не встретился на моём пути? — так искренне спрашивает она.

И у меня, мать вашу, такой же вопрос к вселенной, блядь. Какого хрена моя женщина не встретилась мне раньше? Я бы узнал её и тогда. Хотя, может, и нет… Лет десять назад я был ещё циничнее, мы строили с Адом свою империю и шли по головам. Грязи было много, и женщин я воспринимал только как объект удовлетворения.

Сжимаю её ладонь, снова целую пальцы, дышу в них, ибо они холодные.

— А потом я встретила его…

— Эва, не надо, я уже всё понял и сложил дважды два… — болезненно выдыхаю.

Ну нахер ей опять вспоминать этого урода!

— Авдеев попал в наше отделение с холециститом, и я попала в его поле зрения. Может, конечно, моя вина, улыбалась из вежливости чересчур выразительно, и он принял моё профессиональное сострадание за что-то большее. Если бы я тогда знала, чем это кончится, бежала бы из этой больницы, сверкая пятками. Но нет…

Когда его выписали, он начал подкатывать ко мне сначала с цветами в знак благодарности за уход, потом с предложением проводить или отужинать с ним. Он сразу стал мне неприятен. Старше меня намного, слишком похотливые взгляды, пошлые шуточки, сальные руки. Я пыталась вежливо отшить его, но он не понимал. Стал поджидать меня у дома, звонил по ночам, как гребаный маньяк.

А потом в отделении умер пациент, которого я готовила к операции. Вообще его должен был готовить анестезиолог, но он дал мне распоряжение и ушёл курить. Операция даже не началась, а пациент умер… Так, конечно, бывает, это жизнь, но… Началась проверка, и, чтобы прикрыть свой зад, анестезиолог свалил всё на меня, мол, это я перепутал препараты и дозировки. Я чуть с ума не сошла со страха. Сын пациента был какой-то важной шишкой и устроил в больнице армагеддон. Мне грозил реальный срок, и ничего доказать я не могла. И вот тут опять появился Авдеев. Он обещал помочь, был очень обходителен и заботлив. Я тогда так растерялась и потерялась от того, что хоть кто-то хочет мне помочь… И правда помог, доказал виновность анестезиолога, но мне за закрытыми дверями намекнул, что совершил ради меня должностное преступление и мы повязаны, и если сейчас откажу ему, то… Я так испугалась тогда, а он опять заботливый и обходительный. И постоянно говорил, что такие девушки, как я, всегда должны иметь таких покровителей, как он, чтобы не потеряться, и не в любовницы он меня хочет, а в законные жены.

В общем, так я оказалась женой Авдеева. От страха, наверное, от глупости, от растерянности. Сейчас я, конечно, думаю, что лучше бы я отсидела и уже вышла. И поначалу Авдеев был другим, многое мне давал, но и столько же запрещал. Мало того что он давил на мою вину, он ещё манипулировал тем, что ради меня нарушил закон, и мы теперь в связке.

Через года три нашего брака он начал открывать истинное лицо. Это стало невыносимо… Но как уйти от человека, который держит тебя и контролирует каждый твой шаг? А если я вдруг становлюсь плохой женой… меня сразу воспитывают силой.

В двадцать четыре я сбежала от него, мне уже было плевать на свою судьбу, была только цель убежать. Убежала, но недалеко… — Эва замолкает и шумно сглатывает, прикрывая глаза.

— Когда на тебя напали в подъезде отморозки, это были не они… — холодно спрашиваю я, в принципе уже давно зная ответ.

— Да… — судорожно выдыхает Эва. — Он сказал, что ему дешевле меня убить, чем отпустить такую неблагодарную тварь. А мне парадоксально хотелось жить.

— Всё, Эва, хватит! — уже рычу я. Хватаю её в охапку и прижимаю к себе, укладываю на грудь.

— А потом в клинику, где я работала, привезли пациента с ранением, — шепчет она уже обо мне. Ладно, обо мне пусть говорит. Зарываюсь в её волосы, массируя голову. — И он тоже такой же настойчивый и давящий, и тоже пугает. Но спасибо ему, что он появился в моей жизни и показал что не такой и держать силой не будет, — судорожно выдыхает, накрывая ладонью моё беспокойное сердце. А он, то есть я, очень хочет удержать ее…

Глава 35

Владислав

— Камера?

— Запись ведётся только в дневной период, — отвечает Муратов. Я не склонен ему доверять, этот мент

— То есть я могу её разнести к чертовой матери?

— Ну зачем этот беспредел? Я даю слово, что запись не ведётся.

Слову я давно не верю. Но киваю. В моём кармане на всякий случай глушилка, чтобы потом мне не прилетел привет от Муратова, даже несмотря на то, что я щедро заплатил за свой беспредел.

— Сколько у меня времени? — спрашиваю я, поглаживая кастет в кармане пальто. Холодный гладкий металл успокаивает.

— Полчаса хватит?

Мне мало. Хочется, чтобы эта мразь прочувствовала сполна весь ужас, который пережила Эва.

— Хватит.

— Только давай без трупов, — усмехается Муратов. — Это сложно будет потом чисто прикрыть.

Конечно, я хочу, чтобы мразь сдохла на моих глазах. Чтобы окончательно убедиться, что он больше никогда не отравит мир своим смрадом. Но это ещё один компромат на меня в копилку Муратова.

— Мы сами потом организуем ему уход. По-тихому, — философски выдыхает Муратов.

— Бесплатно? Это что за аттракцион невиданной щедрости? — ухмыляюсь я.

— Ну что ты, Грех, просто наши цели совпали. С твоей подачи, конечно. Авдеев же просто так не заткнётся, может потянуть цепочку, начнёт сдавать всех, терять-то ему больше нечего. И тогда не только тебя затянет в эту мясорубку, но и меня. А мне, знаешь ли, такие аттракционы перед пенсией не нужны.

— Ясно. Тогда наши цели совпадают. Когда будем «поминать» эту мразь?

— А ты знаешь, психика-то у человека ломается. Даже взрослые мужики не выдерживают всех ударов судьбы. Сначала погоны сняли, потом под следствие пустили, жена ушла, мать болеет. Сегодня вот “сокамерники” нападут, насколько жестоко, ещё неизвестно. А завтра инвалидом срок мотать. Страшно… И вот он уже думает, что лучше бы в петлю. А может, и сердечко не выдержит… Кто его знает, — разводит руками Муратов. Ну на то он и мент, чтобы руководить судьбой мразей.

— Это всё понятно и прискорбно, Тимур, но спросил, насколько скоро карма его накроет?

— Ну я-то не всевышний, чтобы сроки ставить, — юлит Муратов.

— Но карму можно и ускорить?

— Можно. Ты не переживай, не выйдет он уже. Теперь это и нам невыгодно.

— Хорошо. Тогда по старой схеме. Пароль тридцать восемь, пятьдесят три, — произношу я, прежде чем выйти из машины.

Прикуриваю сигарету у чёрного входа, где нет камер. Курю, посматривая на часы. Уже первый час ночи. Машина Муратова отъезжает, на её место встаёт Фин. На нашей тачке нет номеров.

Пока курю, снимаю часы с запястья и прячу в карман.

Дверь чёрного входа открывается. Мужичок в штатском приглашает меня взглядом. Вхожу. Меня ведут по коридору. Лет десять назад я здесь тоже был на месте Авдеева. Ненадолго правда влетел, но навсегда запомнил этот затхлый запах, смешанный с потом, дешёвым табаком и, сука, безнадёжностью. Ад вытащил меня быстро.

Меня провожают на цокольный этаж с плохим освещением. Здесь всего пара камер, так сказать, для «допросов». Помню, я эти «допросы», проходил. Расколется даже святой и признается во всех грехах. Колоть Авдеева мне не нужно, я всё и так знаю про его гнилые деяния.

— Стукнете три раза, когда закончите, — бурчит мне мужик, с лязгом открывая тяжёлую железную дверь.

— Какой, нахуй, допрос ночью? Вы че, бля? — возмущённо произносит Авдеев, развалившись на стуле, словно до сих пор имеет вес. Но как только я вхожу из темноты, замолкает, сжимая челюсть.

— Добрый вечер, — осклабляюсь я, брезгливо оглядывая помещение, морщась от лязга закрывающейся двери.

Авдеев без наручников, я так просил. Не для того, чтобы дать ему шанс, а чтобы полностью восстановить картину того, как он издевался над Эвой. Она тоже не была связана, но не могла дать отпор, потому что слабая женщина. Я хочу, чтобы эта падаль сейчас почувствовала свою беспомощность. Теперь он ничтожное чмо, а вся сила и власть у меня.

Рядом с Авдеевым стоит обшарпанный стул, но я не сажусь.

— Ну и хер ли ты пришёл? — выплёвывает гнида. — Уже, сука, не страшно, — продолжает выёбываться, глядя на меня красными стеклянными глазами.

Усмехаюсь. Да, я почти ловлю кайф от предвкушения. Никогда не был садистом, если и наказывал людей, то без особого удовольствия. Но сейчас…

Молча прикуриваю сигарету, разглядывая гниду. Опухшее, небритое чмо, от которого несёт смрадом и страхом, даже несмотря на то, что он пытается выглядеть борзо.

— Зря пришёл, Грех. Я тебе ничего не скажу.

— А я не вопросы задавать пришёл. Всё, что мне нужно знать про тебя, падаль, я и так знаю.

Гнида косится на камеру. Вытаскиваю из-за пояса ствол и сношу камеру к черту. Не обеднеет наша доблестная, новую поставят. Я заплатил за этот перформанс.

Авдеев, кажется, начинает понимать, зачем мы здесь. Глаза бегают, как у загнанной в угол крысы. Сглатывает, дёргается на стуле.

— Что, гнида, хреновое ощущение? Когда страшно, а бежать некуда, а если и дёрнешься всё равно догонят? — интересуюсь я, стряхивая пепел на бетонный пол.

— Что ты хочешь, Грех? — уже без выебонов спрашивает он, хрипя, начиная дышать глубже. — Ты и так всё забрал. Чего, бля, тебе ещё надо?

— А что ты не такой борзый теперь? Не угрожаешь мне найти и порезать на куски, как Эве? Ты такой всесильный, охуенный, только с женщинами? Слабо мне показать свою власть? Где она, бля, сейчас? В жопе? Кто ты, мразь такая, сейчас? — начинаю накаляться, цедя сквозь зубы. Мне нужна эта ярость сейчас. Главное не сорваться, когда хочется убивать.

— А-а-а, ты за неё пришёл. Что она там тебе напиздела? Я же её, суку такую, из грязи вытащил, отмыл, женился, всё, бля, дал, косяки её замазал. А она, тварь неблагодарная. Вот и тебя подставит, когда возьмёт, что хочет. Ты-то кусок пожирнее. Ты че, Грех, бабе поверил? Тебе ли знать, какие они изворотливые твари,

Кидаю окурок на пол, давлю ботинком. Молча достаю кастет, натягивая на пальцы.

— Ну что, гандон, пройдёмся по списку. На гражданку Авдееву напали неизвестные отморозки и нанесли ей гематомы по всему телу.

Делаю пару резких шагов к мрази. Адреналин долбит так, что темнеет в глазах. Мразь слетает со стула, вжимаясь в стену, и начинает визжать.

— А-а-а-а! Суки! Беспредел! — долбит кулаком в стену.

— Ну какой беспредел? Я ж тебя воспитываю, — возвращаю ему его же слова. И наношу серию ударов по его обрюзгшему телу, оставляя гематомы.

Мразь ещё пытается сопротивляться, замахивается на меня, уворачивается, но его нетренированное тело ломается почти моментально. Сгибается, воет, сползая по стене, хватая ртом воздух.

— Что такое? Больно? — осклабясь, сажусь перед ним на корточки. — Ну ты терпи. Эва же терпела. Она вытерпела, и ты не сдохнешь. Наверное… Что там дальше было? Черепно-мозговая? — выгибаю бровь, хватая гниду за волосы, поднимая его голову. — Ну лови.

Впечатываю его башку в стену. Авдеев на секунду выключается, закатывая глаза. Но я рассчитал удар, не сдохнет. По крайней мере, не сегодня.

— Подъём, блядь! Мы ещё не закончили.

Хочется разнести кастетом в мясо его ебало, но Муратов просил не оставлять слишком видимых травм. А жаль, блядь, а жаль. Но у Эвы была рассечена бровь, почти незаметно, но… Вхерачиваю ему кастетом в челюсть. Слегка, чтобы в себя пришёл. Но ебало разбиваю. Переживёт. Муратов сам придумает, как Авдеев «упал».

Авдеев открывает глаза, смотрит расфокусированно, начинает тихо выть и плеваться кровью.

— И снова здравствуйте, — ухмыляюсь я.

— Грех… — не договаривает, закашливаясь.

— Ну какой Грех? У тебя глюки, майор. Это отморозки, которые напали на Эву в подъезде. Ты же их не нашёл? Вот и твоих не найдут. Что там ещё было, напомнишь?

Пытается мотать головой.

— Тогда я напомню. Лучевая кость.

Хватаю его за руку и дёргаю так, чтобы он упал на спину и ещё раз приложился головой об бетонный пол. А то меня ни хрена не удовлетворяет его «черепно-мозговая».

Глаза мрази расширяются, он начинает шарить руками по полу, пытаясь подняться. Но я наступаю ботинком на его руку.

— Ну что ты дёргаешься? Эва, наверное, не сопротивлялась? — сплёвываю на мразь.

Мне кажется, я даже слышу тот хруст, когда ломается его гнилая кость. Но, сука, мне не удаётся насладиться его агонией, мразь отключается от болевого шока. Отхожу от него на несколько шагов, потому что мне мало. Хочется добить гниду с особой жестокостью прямо сейчас.

Дышу глубже, сжимая переносицу, заставляя себя тормознуть. Убивать его буду, к сожалению, не я.

Стучу три раза в дверь, пряча руку с окровавленным кастетом в карман. Дверь открывается. Мужик в штатском заглядывает, осматривает Авдеева в ахрене.

— Да не сдох. Подлечите его, без обезболивающего. Чтобы полежал и осознал в полной мере.

Выхожу на улицу, прикуриваю сигарету. Как же, сука, мало. Ни хрена не закрывается мой гештальт. Что это по сравнению с годами издевательств и насилия над моей женщиной?

Облизываю пересохшие губы, глубоко затягиваясь горьким дымом. Меня немного потряхивает от отходняка. Разворачиваюсь и вдалбливаю кулаком с кастетом в стену, глядя, как сыплется штукатурка. Снимаю кастет, швыряю на асфальт. Рука в гнилой крови. Я не вижу её в темноте, но чувствую этот смрад.

Фин выходит, поднимает кастет и молча убирает в пакет.

Закрываю глаза, делаю пару глубоких вдохов.

Иду к машине, сажусь на переднее сиденье, достаю влажные салфетки, вытираю руки. Хочется снять с себя всю одежду и сжечь нахрен.

— Домой? — спрашивает Фин, садясь за руль.

— Да, домой, — выдыхаю, пытаясь обрести равновесие.

Нельзя ложиться в кровать к Эве в таком состоянии. Мне бы выпить, но Эва моё успокоительное, и никакие другие мне больше не нужны.

Глава 36

Владислав

Утро. Эва в душе, я всё ещё в кровати, смотрю в потолок, закинув руки за голову. Пять минут назад у нас был секс. Спокойный, размеренный, немного болезненный для неё, потому что я в конце сорвался. Ничего критичного, Эва давно научилась принимать от меня такие грубые подачи. Её тело это по-прежнему шокирует, но ей нравится. Секс был спокойный, но весь трэш происходит внутри меня. Меня эмоционально срывает. Никогда не думал, что мужчин вообще можно пробить на эмоции в сексе. Для мужчин это больше физика. А меня пробило. Я психую, я в ярости, я в каком-то болезненном трипе. Внутри меня война с самим собой. Эва ни при чём, она, наверное, не виновата в том, что чувствую я. Это я хочу присвоить её себе навсегда, а она хочет другого. Наши желания не совпадают.

Я решил её отпустить…

Нет, не отпустить в смысле открыть дверь и сказать, чтобы уходила, а отпустить в смысле показать, что она свободна. Она сама вольна выбирать, где и с кем ей жить. И мне хочется, чтобы её свобода выбора выбрала меня. Добровольно, мать вашу. Это тоже важно. Да, сука, важно.

Я могу сказать ей, что с Авдеевым ещё не всё решено, что ей пока опасно жить на свободе и она ещё нуждается в моей защите. Эва поверит, и я продлю свою агонию на какое-то время. Но это будет ложь с моей стороны, манипуляция и удержание силой.

Чем я тогда лучше её ублюдочного мужа?

Это первое, но не главное. А главное то, что я хочу, чтобы она видела своё будущее не где-то там далеко, а здесь, со мной. Сама, добровольно меня выбрала, чтобы я понимал, за кого мне решать и в общем жить и крутить этот грёбаный мир в нужном мне направлении. Хочу отсрочить этот момент и одновременно не хочу. Я эгоистично хочу не только её тело, а душу здесь и сейчас, меня изматывает эта неопределённость.

Она выходит из душа в полотенце. Эва уже не стесняется быть при мне обнажённой, открытой. Её не напрягает мой взгляд, мои действия и эмоциональные порывы.

Это знак, что не всё потеряно? Это надежда на то, что «мы» всё-таки имеем место на существование?

— У тебя сегодня выходной? — спокойно спрашивает она, подходя к зеркалу, нанося на лицо крем из тюбика, который держит в руке.

А я рассматриваю

— Нет, не выходной, — выдыхаю, распахиваю глаза, поднимаюсь с кровати, надеваю штаны и иду к ней.

Эва замирает, откладывая крем, смотрит на меня через зеркало. Хочется сорвать с неё это полотенце, вжать лицом в зеркало и…

И нет, я не голоден, и нет, я не хочу секса. Я хочу в очередной раз показать ей, что она моя. Но это бессмысленно. Это не заставит её любить меня. Поэтому я просто одной рукой обвиваю её талию, а другой скольжу по влажным плечам и шумно вдыхаю запах её волос.

— В принципе, Авдеев уже не опасен для тебя, — говорю ей в висок, глядя в глаза через зеркало. — Он уже не выйдет.

— Ну когда-то же выйдет? — напряжённо спрашивает она, хаотично поглядывая на мою ладонь на своей талии. — Какой срок ему грозит?

— Не важно, он не выйдет, — недоговариваю, зачем ей подробности.

Эва сглатывает, но кивает, вопросительно глядя мне в глаза через зеркало. Правильно, я не договорил.

— Внешних угроз для тебя больше нет, ты свободна, Эва. Я выполнил своё обещание, — закрываю глаза. Не хочу видеть её реакцию. Мои руки стискивают её крепче. — Ты можешь спокойно передвигаться по городу, учиться, работать, посещать общественные места, в общем вести обычную жизнь вне этих стен.

— Спасибо. Правда, спасибо, — взволнованно тараторит она, сжимая мою ладонь.

Ослабляю хватку, открываю глаза. Улыбается. Она улыбается…

— Но я дала тебе меньше, чем ты мне, поэтому я, наверное, должна…

— Ничего ты мне не должна! — нервно обрываю её речь.

Замолкает, закусывает губы.

— Я сделал то, что хотел. Я дал тебе то, что должен был, и плата в ответ мне не нужна. Ты свободна, Эва. Дыши глубже, — холодно усмехаюсь я.

Не выходит тепло ей об этом сообщать. Меня корёжит изнутри.

— Почему ты злишься? — тихо спрашивает она.

— Я злюсь, Эва… это не злость, — обхватываю её подбородок и поворачиваю к себе, целую. Аккуратно, нежно, едва касаясь. Хотя хочется жёстко смять эти губы. Но я держу себя в руках. — Честно? — спрашиваю в её губы. — Я начинаю понимать Авдеева и не хочу тебя отпускать.

Она сглатывает, дёргает лицом, вырывая его из моего захвата.

Вот и ответ - она не останется. Но я ещё не задал этот вопрос, а она не ответила.

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной. Как моя женщина. Сама осталась, добровольно. Двери всегда открыты. Я буду злиться и крушить всё вокруг, если ты уйдёшь, но я не буду трогать тебя и принуждать остаться насильно. Мне нужно просто одно твоё слово. Да или нет, Эва, — глотаю воздух, потому что мне с трудом даётся этот контроль и её свобода выбора. Вот как выглядят роковые женщины, которых не хочется отпускать и которые привязывают к себе. Это болезненно.

— Влад… — начинает она.

— Да или нет, Эва. Детали мы обсудим после.

Молчит, сжимая губы.

Я уже знаю ответ, я и вчера его знал, но я хочу его услышать, словно от этого что-то изменится.

Терпеливо жду её ответа, как преданный пёс. Начинаю поглаживать её живот, вдыхать запах за её ухом, целовать плечи, ведь завтра у меня может её не быть, и я пытаюсь запомнить ту, которая принадлежала мне в прошлой жизни.

— Нет… — наконец выдыхает она.

Ну, собственно, ожидаемо.

Но крушить всё хочется начать именно сейчас. Или придушить её за отказ. Но, конечно, я этого не сделаю. Я не стану ломать женщину, чтобы она потом меня возненавидела. Силой любви и взаимности не получишь. Авдеев тому доказательство.

А жаль… Очень, мать её, жаль…

— Если ты хочешь, я могу остаться на пару недель, а потом уеду.

Все… Отпускаю Эву. Это не моя женщина, раз не идёт со мной в будущее.

Я понимаю, что это психологические травмы и триггеры для неё, но эгоистично не понимаю…

Отхожу от неё, завожу руки за спину, чтобы больше не касаться.

— Нет, Эва, мне не нужно одолжение. Или ты со мной навсегда, или свободна! — холодно произношу я.

Нет во мне сейчас теплоты к ней. Нет…

Эва кивает, отводя от меня взгляд.

— Теперь обсудим детали, — так же холодно произношу я. — Если ты мне благодарна, то у меня просьба. Просьба, Эва, настоятельная, но не приказ. Свободные женщины вольны выбирать.

Она снова кивает, начиная торопливо расчёсывать волосы. А я, как идиот, забываю, какие там у меня просьбы, зависая на её волосах.

— Так вот, — отхожу к окну, распахиваю его. Мне душно. В лицо бьёт холодный воздух, но мне душно. — Тебе необязательно уезжать. В этом городе больше перспектив, он тебе знаком. Останься здесь, живи, учись, работай. Не надо «теряться», в этом уже нет смысла, угроз нет. У меня есть квартира в центре, она твоя. Живи там. Я переведу на твой счёт энную сумму на первое время, пока не определишься.

— Нет, Влад. Спасибо, но я не хочу пользоваться твоей щедростью. Правда, ты и так очень много дал, а я практически ничего.

— Эва… — втягиваю холодный воздух глубже. — Ты. Мне. Ничего. Не должна, — повторяю, выделяя каждое слово. — Я не хочу, чтобы ты была со мной из чувства долга. Я хочу, чтобы ты сама меня хотела и тебе… — замолкаю. Не хочу больше ничего ей говорить. Я лечу куда-то на дно собственного достоинства.

— Влад, у меня всё будет хорошо, — начинает поспешно одеваться.

Она сейчас обнажённая, но я не смотрю на её тело. Хочу, конечно, но не смотрю.

— Адвокат сказал, нас с Авдеевым разведут быстро. Мне отходит половина его имущества, Адвокат может всё оформить. Тем более я вкладывала в квартиру, когда Авдеев вынудил продать мою комнату.

— Окей, это понятно. Но это будет не сегодня и не завтра. Сейчас у тебя ничего нет. Живи в моей квартире временно, пользуйся картой.

— Это неправильно. У меня есть…

— Эва, блять! — всё-таки срываюсь и рычу, не позволяя ей договорить.

Но она не боится. Это хорошо. Хоть в чём-то я был убедительным.

— Если хочешь в долг, — я, конечно, потом ничего с неё не возьму назад, но надо

Зачем я это делаю?

Затем, чтобы оставить себе ниточку связи с этой женщиной. Это чистый мазохизм. Но я хочу этой боли…

— Отдашь, когда продашь имущество и устроишься. Это моя единственная настоятельная просьба. Пожалуйста, — снова выдыхаю, ища в себе равновесие. — А сейчас я приму душ, а ты пока собери свои вещи. Мы позавтракаем, я оставлю тебе контакты адвоката и все мои на всякий случай. А потом Фин отвезёт тебя в квартиру и всё там покажет. Но… — делаю паузу. — Но ты всегда можешь сюда вернуться, если захочешь.

Разворачиваюсь, иду в душ, но Эва меня догоняет и хватает за руку. Разворачиваюсь, сжимаю её в себе, целую. Уже не нежно и аккуратно, а сминая её губы, проталкивая язык. Потому что это мой рот, мои губы и всё моё. Мне чудится, что сейчас она останется, что передумала и любит. Но…

— Спасибо, — выдыхает она, когда я отпускаю её рот. — Ты настоящий мужчина. Я очень благодарна, — хаотично гладит меня по груди, там, где бьётся в истерике моё сердце.

— Ладно, всё. Иди собираться, — я снова циничный и холодный, потому что она не осталась.

Разворачиваюсь и ухожу в ванную.

Глава 37

Эва

Квартира в стиле лофт на шестнадцатом этаже. Даже не возникает сомнений, что это квартира Влада. Здесь всё в его стиле, тёмные цвета в оформлении, дерево, металл, чёрный гранит на кухне, высокие потолки, панорамные окна и много-много пространства. В этой квартире нет отдельного уединённого места, кроме ванной комнаты. Огромная гостиная плавно перетекает в кухню, а второй этаж со спальней больше похож на огромный балкон с прозрачными перилами. Но, как ни странно, мне здесь уютно. Может, потому что эта квартира в разы меньше его дома, может, потому что тёмные цвета в интерьере разбавлены тёплыми оранжевыми деталями - покрывалом, подушками на диване, картиной с апельсинами. А может, оттого, что эта квартира тоже часть Греховцева.

Когда я мечтала о полной свободе, во всех вариантах я уезжала из этого города навсегда и никогда не возвращалась. Но Влад просил остаться…

Здесь стоит навороченная кофемашина, но она мне ни к чему, я не пью кофе.

Делаю себе на завтрак тост с авокадо и яйцо. Сажусь за стойку, размешиваю сахар в чае и смотрю в панорамное окно. Отсюда шикарный вид на центр. Дышится и правда легко. У меня нет денег и возможностей, но это не имеет никакого значения, когда я так свободно дышу. Это какая-то новая жизнь для меня, почти нереальная, но вот она, вполне осязаемая.

Уже месяц я почти пьяна этой жизнью, когда можно жить только для себя и ради себя. И я глотаю её сполна. Мне хорошо, мне правда очень хорошо. Я просыпаюсь по утрам для себя и готовлю только для себя, делаю всё, что хочу, чего раньше не могла себе позволить, и не боюсь, что кому-то это не понравится. Я никому ничего не должна, и никто ничего от меня не требует. Я не боюсь выйти на улицу и просто гулять, позволяя себе вернуться домой, когда захочу. Я принадлежу самой себе и почти в эйфории от этого ощущения.

До поступления в университет ещё полгода, но я уже готовлюсь и пишу научную работу, чтобы заработать дополнительные баллы. Я буду самой старой студенткой, но мне плевать, я иду к своей цели и наверстаю всё, что отнял у меня Авдеев. Я работаю по сменам в клинике простой медсестрой, и меня всё устраивает. Живу так, как хочу, но внутренне очень благодарна за свою новую жизнь Греховцеву. Он тоже жёсткий, тоже давящий, сильный, властный, с безграничными возможностями и связями. Но он другой. В отличие от Антона, он настоящий мужик без комплексов неполноценности и вполне вменяемый. Он уважает себя настолько, что не позволяет себе держать меня силой, угрозами и шантажом. И поэтому вызывает моё восхищение.

После завтрака занимаюсь йогой. Всегда об этом мечтала. Но когда была замужем, это было неосуществимо. На студию и занятия Авдееву было жалко денег и моего времени. А заниматься этим дома при свекрови откровенно не хотелось. Йога - это очищение кармы. В квартире Авдеева вся карма загажена.

После занятий принимаю душ, тщательно выпрямляю волосы и наношу лёгкий макияж. Макияж лёгкий, но губы крашу тёмно-бордовой матовой помадой. Надеваю новый брючный бежевый костюм, а под него прозрачную блузку. Серьги в уши, кулон, подаренный Владом, на грудь. Хочу выглядеть дорого, уверенно и агрессивно, чтобы во мне не осталось и доли той забитой серой мыши.

Я иду на встречу с Маргаритой Альбертовной. Она сама меня пригласила, даже очень настаивала на нашей встрече. И я хочу, чтобы эта женщина с порога поняла, кем я теперь стала, и считала мою уверенность.

С Авдеевым мы развелись. Это несложно, когда супруг под следствием, а за тобой стоит опытный адвокат. Мы почти разделили имущество через суд. Мне досталась половина квартиры, в которой сейчас живёт Маргарита Альбертовна. Мне плевать, что она будет делать, мне нужна моя доля. И я не намерена ей её уступать. Свекровь бы мне ничего не уступила, будь её воля. А мне нужна моральная компенсация за потерянные годы жизни с их семейкой. У Авдеева ещё были две машины и участок с недостроенным домом, но всё это идёт под конфискацию.

Я могла бы не встречаться с бывшей свекровью, а по-прежнему решать все вопросы через доверенных лиц. Но мне очень хочется навестить Маргариту Альбертовну, тем более она так просила. Как я могу отказать пожилой «инвалидке»? Это не по-божески…

Надеваю белое пальто, ботильоны на каблуке и спускаюсь вниз, где меня уже ждёт такси. Здороваюсь с водителем, который улыбается, намекая на очередное совпадение. Усмехаюсь ему в ответ, делая вид, что не понимаю. Совершенно «случайно» на мои вызовы всегда приезжает один и тот же мужчина. Я понимаю, что это не совпадения, но играю в игру Греховцева.

Напрягает ли меня его контроль?

Как ни странно, нет. Он не давит, не душит и не появляется в моей жизни лично, мне никто ничего не запрещает и не держит. Это забота с его стороны, которую он хочет дать, и я её принимаю. Не могу отказывать мужчине, который сделал для меня невозможное. По той же причине я осталась в этом городе. Потому что Влад попросил. Не потребовал, а попросил.

Когда такси въезжает в до боли знакомый двор и тормозит возле подъезда, моя уверенность даёт сбой. Сглатываю, посматривая на дом, в котором была несчастлива. В какой-то момент снова паникую, словно если сейчас войду в эту квартиру, то меня уже из неё не выпустят. Триггеры из прошлого вызывают ледяные мурашки по коже.

— Вам нехорошо? — интересуется водитель, протягивая мне бутылку воды.

— Всё нормально. Отлично, — натягиваю улыбку. Прошлое осталось в прошлом. Греховцев его уничтожил. А это просто дом и стены, которые теперь меня не удержат и не сломают. Глубоко выдыхаю, пытаясь обрести равновесие и уверенность. Я не убегу, а пойду и посмотрю в глаза своему страху. — Вы подождёте меня? Я ненадолго. Ожидание оплачу.

— Да, конечно. Вам, как постоянному клиенту, скидка, — улыбается мужчина.

Тоже улыбаюсь, продолжая делать вид, что это просто таксист.

Выхожу, поднимаюсь. Лифт, как всегда, не работает. Хотя дом не совсем старый, недвижимость в этом районе недешёвая из-за расположения. Просто плохая управляющая компания. Но меня это уже никак не волнует.

Поднимаюсь на нужный этаж, жму на звонок.

Маргарита Альбертовна открывает мне дверь.

И о чудо. Она стоит на ногах. Я могла бы поразиться её чудесному исцелению. Но для меня давно было понятно, что она симулирует.

— Добрый день! Вы хотели меня видеть? — холодно произношу я, копируя циничный тон Влада.

— Да, Эва, проходи, — женщина распахивает дверь шире, приглашая.

Удивительно, что она не накинулась на меня с порога с обвинениями. Это что-то новенькое. Даже интересно. Прохожу и, не раздеваясь, сразу иду в гостиную. Я хотела бы забрать некоторые свои вещи, которые мне дороги. Например, альбомы с фотографиями родителей.

Маргарита Альбертовна ходит, но прихрамывая, опираясь на трость. Никто и не говорил, что у неё нет проблем с опорно-двигательным аппаратом, но они не такие фатальные, как она пыталась преподнести. Выглядит она неплохо. Так же, как и всегда. В квартире чисто и пахнет травами.

Ухмыляюсь, когда замечаю на столе её карты и камни, с помощью которых она дурит людей. Эта женщина не пропадёт без сына. Прибавку к пенсии заработает точно. Ведьмы не умирают. Они выживают в любой ситуации. Ничего плохого я ей не желаю. Я не ненавижу её, я скорее теперь равнодушна. Не она меня насильно держала в своей семье. Наоборот, она никогда не хотела такой невестки, как я.

— Чаю на травах? — услужливо предлагает бывшая свекровь, улыбаясь через силу.

Смотрите, как её перекашивает. И мне уже любопытно, что стоит за этим «гостеприимством».

— Нет, спасибо, — отрицательно кручу головой. Из её рук я уж точно ничего не приму. Осматриваю антресоли в стенке, вспоминая, где лежат мои альбомы. — Я вижу, вы встали на ноги? Кто вас исцелил? — не удерживаюсь от капли яда.

— А ты не язви. Стресс меня поднял на ноги. Пришлось… — обреченно вздыхает.

— Ну конечно, когда стало некому вас обслуживать, пришлось прекратить симулировать, — усмехаюсь я.

— Эва… Я не ругаться тебя позвала, а поговорить как женщина с женщиной.

Ей не хотелось понять меня как женщину, когда её сын меня истязал. А теперь хочется. Но теперь не хочется мне.

— Говорите, — равнодушно произношу я, открывая верхнюю полку, находя свои альбомы. Пролистываю их, улыбаясь. Слава богу, они на месте.

— Если ты пришла за вещами, то их нет, — бурчит свекровь. — Антоша так переживал твой уход, что всё сжёг.

Да чёрт с ними, с вещами. Даже если бы они были целы, я бы не забрала, они пропитаны гнилой аурой этого дома.

— А вы с удовольствием ему помогли, — снова язвлю. Ничего не могу с собой поделать, во мне просыпается стерва.

— Эва, я никогда не желала тебе зла, — благостно произносит Маргарита Альбертовна.

Не комментирую.

— Вы же помните, что квартира на продаже? Вам дан месяц, либо её освободить, либо отдать мне мою долю.

— Эва, зачем тебе эта доля? Ты хорошо устроилась и ни в чём не нуждаешься. Всё конфисковали, куда мне, больной старухе, идти? Я никуда отсюда не уйду, — начинает причитать, давя на жалость.

А я прижимаю к груди свои пыльные альбомы.

— Мой риелтор за определённую плату подберёт вам соответствующее жильё. На улице не останетесь. Либо мы подыщем вам соседей, которые захотят купить долю, и разбирайтесь сами.

— Ты почему такая жестокая? Ну ушла, развелась, что же мелочиться? Сдалась тебе эта доля, когда сама живёшь в особняке.

— Какая осведомлённость о моей личной жизни, — усмехаюсь я.

— И я бы ещё хотела попросить за Антона. Ты всё-таки с ним прожила не один год, он тебе многое дал. Помоги ему. Его избили в изоляторе, здоровье у него плохое, он не выдержит так долго.

— С чего вы взяли, что я чем-то могу помочь вашему сыну? У меня, к сожалению, нет столько связей и власти, сколько было у Авдеева. Да и если бы могла, то не помогла бы. Карма, Маргарита Альбертовна, она такая… — киваю на её карты на столе. — Наколдуйте ему послабление, — снова язвлю.

— Ах вот как ты заговорила! — начинает шипеть она, наконец срывая с себя маску добродетели. Ненадолго же её хватило. — Это же всё из-за тебя! Это ты виновата, неблагодарная скотина! — повторяет слова сына.

Но мне уже не обидно. Уязвить меня этим ядом уже невозможно. Я свободна.

— Угробила моего сына! Меня на улицу выкидываешь! Я сразу говорила Антоше, что ты ему не пара, а он не слушал. Любил тебя, дурак! — она властно стучит клюшкой по полу. — Я сказала, помоги ему и квартиру не трогай! Иначе я тебя прокляну, будешь корчиться в муках всю жизнь. Порчу наведу…. — давится своей же желчью, откашливаясь.

— Всё сказали? — приподнимаю бровь. — Ваш сын никогда меня не любил, потому что не умеет любить. Он истязал меня всю жизнь, и вы ему в этом потакали. И сидит он не на пустом месте. Чистого человека не в чем обвинить. И имущество ваше конфисковали, потому что оно нажито нечестным путём. Всё по заслугам, Маргарита Альбертовна. Всё, чем я могу вам помочь - это услуги моего риэлтора, который подберёт вам жильё на вашу долю. Но это уже ваше дело, воспользоваться моей помощью или

Совершенно спокойно, но холодно выговариваю, разворачиваюсь и ухожу. Потом сворачиваю на кухню. На подоконнике, как ни странно, стоит моя гортензия. В плачевном состоянии, но её можно ещё спасти. Забираю горшок и ухожу.

— Чтобы ты ноги себе сломала! Чтобы гнила изнутри! — шипит мне в спину Маргарита Альбертовна, словно заклиная.

Но мне не страшно, я смеюсь. В проклятия я не верю, тем более когда за моей спиной стоит такой оберег, в виде сильного любящего мужчины.

Я даже выдыхаю, когда выхожу на улицу, начиная чувствовать свою свободу острее.

Глава 38

Владислав

Её нет в моей жизни уже больше двух месяцев. Казалось бы, небольшой срок, но, сука, это ничто по сравнению с тем, что её не будет со мной всю жизнь. А я хочу, чтобы была. Хочу и всё, как ребёнок, без объяснений, без причин. И она есть, конечно, рядом, на моей территории и не сопротивляется моей незримой заботе.

Это шанс, что я могу когда-нибудь проявить инициативу?

Я бы хотел… Уже сейчас. Пугает, что я начинаю чувствовать себя в шкуре мрази Авдеева, потому что хочется ворваться в её жизнь и разнести всё там к чертовой матери. Привязать к себе и принудить жить со мной, потому что я без неё не могу. Она может, а я не могу. Но останавливает меня только один момент, любви тогда с её стороны не будет. Будет ненависть, от которой потом меня же и начнёт тошнить.

— Грех, — щёлкает перед моими глазами брат.

— Да? — перевожу на него взгляд.

— Ты завис. Мы обсуждали схему с землёй и строительство объектов, — напоминает он.

— Да… — выдыхаю.

Говорят, работа помогает переключиться. Мне ни хрена не помогает. Всегда умел отключаться от личного. Да я в общем-то всегда жил всем, кроме женщин. Они были для меня всегда на последнем месте, как метод удовлетворения и базовая потребность в сексе. Нет, от компании женщины в ресторане, театре или на каких-либо мероприятиях я не отказывался, но это скорее приятное дополнение, нежели базовая потребность. А теперь женщина встала на первое место, и я ни хрена не ощущаю без неё себя полноценным. Смешно, сука. Кому расскажи не поверят. Чтобы Грех сдавал позиции из-за бабы. Сам бы с удовольствием поржал на эту тему ещё несколько месяцев назад. А сейчас что-то не смешно.

Встаю с кресла, иду к бару в кабинете Ада, достаю бутылку коньяка, пару бокалов, сдвигаю нахрен со стола бумаги и демонстративно под удивлённый взгляд брата наливаю нам.

— Ясно, — усмехается он, отъезжая в кресле от стола, расслабляясь.

Молча выпиваем первую порцию коньяка, не закусывая. Демьян просит свою секретаршу принести нам лимон, оливки, сырную тарелку и минеральную воду. А я беру телефон и звоню своему ассистенту, разливая нам ещё.

— Как его там… — всё время забываю, как зовут теперь моего нового помощника. Я привык к стабильности во всём, и новые люди в моей команде раздражают. Меня, в общем-то, сейчас всё раздражает: пылинка на пиджаке, капля кофе на столе, погода, опоздавшая на пять минут секретарша - абсолютно, мать его, всё. И это тотальное неудовлетворение собственной жизнью можно погасить только Эвой. Она принесёт покой и удовлетворение. И тогда эти мелочи покажутся мне незначительными. — А Валера, мать его, — ухмыляюсь, вспоминая имя ассистента. Да, это теперь мужчина. Ну какой там мужчина… молодой пацан, но цепкий, хваткий и услужливый. Никаких женщин в моём личном пространстве теперь нет. Не потому что я святой, а потому что женщины, какие бы стервы и профи ни были, всё равно не лишены эмоционального эффекта.

— Валера, меня ни для кого нет, отмени вечернюю встречу, — сообщаю ему, смотря, как Ад включает вытяжку, кидает на стол пачку сигарет и свою серебряную зажигалку.

— Хорошо, Владислав Сергеевич, — чётко отвечает он. — У меня один вопрос: вы просили, чтобы в вашем шкафу всегда была парочка свежих костюмов и рубашек на смену.

Закрываю глаза, прикуривая сигарету.

— И? Что тебе, Валера, в этом непонятно? — начинаю раздражаться, кидая зажигалку на стол.

— Непонятно, где их брать. Купить? Если да, то какой размер, предпочтения в брендах?

— Валера, блять, ты меня сейчас напрягаешь, — рычу в трубку.

Где Ольга брала шмотки, которые появлялись в моём шкафу?

Не знаю и знать никогда не хотел. Там всегда было всё, что мне нужно, мой размер и мои бренды.

— Эм… — теряется Валера. — Тогда, может, дадите мне номер вашего стилиста?

— Кого, бля? — зло усмехаясь, снова выпиваю порцию коньяка залпом. Валера не виноват, что он «Валера», напоминаю себе. — У меня нет никакого стилиста. Забей пока.

Скидываю звонок, откидываюсь на спинку кресла, запрокинув голову. Две порции коньяка разливаются по телу горячей волной, но, бля, раздражения это не снимает. Глубоко затягиваюсь, глядя в глянцевый чёрный потолок.

— Легче, Грех. Учись контролю. Дать номерок психолога? — перебивает меня Ад.

— А у тебя он есть? Пользовался услугами? — ухмыляюсь, глядя брату в глаза.

— А как же. Каждому психу нужен ещё один псих, который грамотно научит, как косить под нормального.

— Ты научился. Да, твоей выдержке можно позавидовать. Как ты с этим живёшь? — разливаю нам ещё коньяка, пьём уже мелкими глотками.

— Бабу вызвать тебе? Можно сразу двух. Спустишь пар, на время помогает.

— Не хочу шлюх. Все они кажутся грязным, брезгую, — морщусь я.

— Ну зачем же шлюх? Есть чистые, элитные девочки, на любой извращённый вкус.

— Всё равно не хочу, — отмахиваюсь.

Ад пользуется такого рода услугами. В его жизни после Виктории не было ни одной постоянной женщины. Даже его элитные шлюшки не повторялись, всегда разные, всегда новые. Словно одноразовые, попользовался и забыл. Я так не хочу. Но чувствую, сука, придётся. Моя женщина не хочет быть рядом. И дело уже даже не в моих физических потребностях и любви к сексу. Всё гораздо хуже…

Психолог говорите?

Чувствую, он реально мне скоро понадобится. Хочу стать такой же непробиваемой глыбой, которая давно сожгла в себе чувства и смогла выжить. Ад даже стала жестче от этого, циничнее и мотерее.

— А зря, Грех. Надо как-то спускать пар. Иначе ты мне тут разгонишь всех своими психами. Секретарша уже и так вздрагивает только от твоего упоминания, твой Валера щемится по углам. Половину охраны

— Я виноват, что их переводчик не смог донести мою мысль? Какого хера я должен расшаркиваться, пока эти хитрожопые хотят нас наебать? — снова начинаю заводиться.

— М-да, — философски выдыхает Ад, прикуривая сигарету. — Мало тебе, Грех, было пулю поймать один раз. Будешь так переговоры вести, поймаешь еще.

— А может, я хочу эту пулю? Желательно сразу в лоб, — снова выпиваю залпом коньяк.

— Ах, если бы это был выход, Грех. Но ни хрена. Наши котлы в Аду уже очень горячие, там лучше не будет. Выбрал мазохизм - наслаждайся им достойно.

— А я не выбирал, — беру ещё одну сигарету. Меня будет тошнить от никотина и угара, но самоуничтожение оно такое. Я наслаждаюсь своим мазохизмом.

Снова запрокидываю голову на спинку кресла, курю, смотрю, как вытяжка моментально засасывает клубы дыма. На телефон приходит сообщение. Открываю мессенджер, смотрю отчёт от Фина. Эва села в такси и куда-то выдвинулась. Посматриваю на время. А куда это ты, моя пантера, собралась вечером? Смены в клинике у неё сегодня нет. Вот такой фрик-контроль во мне поселился. Я знаю о каждом её вздохе без меня, но дотянуться не могу, запретил себе это делать. Одна надежда, что Эва всё-таки счастлива на своей свободе.

— Как ты вообще с этим живёшь столько лет? — спрашиваю у Ада, пряча телефон в карман, запрещая себе сегодня следить за каждым её шагом. Пусть развлекается, за Эвой присматривают.

— Живу… — холодно отзывается Ад.

— Никогда не хотелось вернуть её насильно? И плевать, мать её, на её желание. Принудить, заставить, поломать.

— Постоянно хочется, Грех. Каждую минуту. Но есть нюансы, Грех. Есть нюансы…

Да знаю я его нюансы. Мои границы с Эвой ничто по сравнению с бронированной стеной между Демьяном и Викторией. Я не жестил с Эвой, а он да. Ад стёр возможность их будущего в порошок и сжёг все мосты. Я не сжигал и не уничтожал…

Но со мной всё равно быть не хотят…

— И как ощущения? От такой перспективы?

— Как? Как постоянно лететь с сотого этажа и разбиваться вдребезги. Как стрелять себе в рот из дробовика. Как добровольно садиться на электрический стул. Каждый раз больно и насмерть, но живёшь за каким-то хером. А потом привыкаешь к этой боли, и когда её вдруг нет, начинаешь паниковать, потому что она часть тебя, родная, любимая и жизненно необходимая. Ты берёшь и едешь в место, где есть она, смотришь на неё издалека, наблюдаешь, как сталкер, и испытываешь от этого экстаз.

— Охуенная перспектива. Выпьем же за это, — снова разливаю нам коньяк. — Давай номер своего психолога. Хочу научиться такой выдержке, как у тебя. А то и правда меня начинает нести куда-то не туда. Боюсь херни натворить. Не разгребу потом.

Дальше бухаем с Адом практически молча. Он звонит в агентство, вызывая себе двух новых девочек на вечер, и подъёбывает меня, что может поделиться, если что. Отказываюсь… Пока отказываюсь, но в дальнейшем эту проблему с физикой надо будет как-то решать, и, похоже, мне туда же дорога. Стану, как Ад, постоянным клиентом этой богадельни. Звучит как-то, сука, ущербно. Мы взрослые мужики, но не имеем нормальных постоянных женщин. Отвратительный, я скажу, у нас характер. Влюбиться насмерть в одну и стереть для себя напрочь других.

По крови это, что ли, передаётся?

Или карма у нас такая?

Наша «английская королева» не переживёт, что ещё один сын, на которого она возлагала надежды, вляпался в ту же историю.

Я уже достаточно пьян. Нет, на ногах стою, координация работает, язык тоже, но в голове туман. Хорошо, хоть посплю сегодня.

Звонит Фин. Отвечаю, чокаясь с Адом последней на сегодня порцией коньяка. Его ждут его шлюшки, а меня пустой дом, кровать и тоска.

У меня всё в жизни есть: бабки, перспективы, возможности, власть, положение. Но того, что на самом деле нужно, нет. Вот такая, мать вашу, проза жизни.

— Да.

— Грех, такси привезло Эву сюда.

— Куда сюда? — не въезжаю, напрягая свои пьяные мозги.

— Она в холле на первом этаже. Интересуется у охраны, как найти тебя.

— Реально!? — сажусь ровно, кажется, трезвею.

— Пропустить?

— Конечно, мать твою. Лично проводи ко мне в кабинет! — рычу на него. Что за, мать его, вопросы.

Пришла… Сама. Что-то случилось? Да вроде за ней присматривали, и если что, сообщили бы. Тогда зачем?

Встаю с кресла, срываю с бутылки минералки крышку и выпиваю жадными глотками, чтобы разбавить опьянение. Нахрена я нажрался-то так?

— Ну вот видишь, Грех, не нужен тебе психолог. Если женщина пришла к тебе сама, значит, шансов у тебя больше, чем у меня. Иди, не проеби этот шанс, — хлопает меня по плечу брат, надевая свой пиджак.

Выходим из его кабинета вместе. С идет к лифту, но тот распахивается, и из него выходят Эва вместе с Фином.

— Добрый вечер, — ухмыляясь, произносит ей Ад и пропускает Эву ко мне.

— Фин, свободен! — холодно отсылаю я его и киваю Эве на свой кабинет, распахивая дверь.

Ты зачем пришла когда я пьян и невменяем? Я же сейчас не найду в себе силы отпустить…

Глава 39

Владислав

Молча запираю дверь своего кабинета, но потом отпираю. Я сейчас себя не контролирую ни хрена. Поэтому пусть эта чёртова дверь будет открыта, если Эва захочет убежать от меня. Указываю ей глазами на кресло для посетителей, сам сажусь в своё за рабочий стол. Рассматриваю Эву. Такая красивая сейчас. Нет, она всегда была красивой. Но сейчас другая. Новая. Более уверенная, дерзкая, что ли, сексуальная. Мне сложно сконцентрироваться на какой-то детали, я выхватываю её образ вспышками. Строгое чёрное платье, ворот под горло, но каплеобразный вырез на груди, открывающий вид на ложбинку между грудями. Чёрный капрон… я хочу, чтобы это были чулки. Сглатываю. Туфли на шпильке. Глаза, губы, волосы. Шумно вдыхаю, вдавливая затылок в спинку кресла, прикрывая глаза. Её запах кружит голову, или это алкоголь, не важно. Я завожусь на полные обороты за секунды. Хочу…

Как давно у меня не было женщины?

Да чёрт с ними, с женщинами! Как давно у меня не было её?

Я молчу. Не потому

Блять… Ну почему я такой пьяный? Ни хрена не соображаю. Только чувствую, как меня несёт. Так остро её чувствую, что не могу справиться с телом, которое уже ломает от желания прикоснуться.

— Как твои дела? — первой оживает Эва, которая всё это время тоже рассматривала меня.

— Хм… — выдыхаю. — Жив. Вроде здоров, — неопределённо отвечаю я. Хреново у меня дела без неё, но разглагольствовать об этом не хочется, не баба, чтобы ныть и выпрашивать у неё внимание. — Как ты? У тебя всё хорошо?

Я знаю, как у неё дела, но только фактически, а мне хочется её ощущений. Живых эмоций.

— Да, всё отлично. Я иду к своим целям, и у меня всё получается. С твоей помощью, конечно, — тепло усмехается, отводит от меня взгляд, рассматривая кабинет.

А мне хочется потребовать, чтобы вернула свои красивые глубокие глаза ко мне. Сжимаю челюсть.

— Хорошо. Это хорошо, — тело начинает гореть, и я уже не понимаю, от алкоголя это или от неё.

— Кабинет в твоём характере. Тебе идёт.

— А какой он, мой характер? — выгибаю брови.

Мы ведём какой-то бессмысленный диалог. Для меня бессмысленный. Она должна сейчас лечь на этот грёбаный стол, а я разорвать на ней платье и взять. Только этого сейчас хочется, а разговоры оставить на потом, когда я буду трезв.

— Холодный, циничный, тёмный. Но сильный и правдивый, как настоящий мужчина, — поясняет она.

Хм… Я такой? Это комплимент, или…?

Ни хрена не соображаю, потирая лицо.

— Эва… — выдыхаю. — Я сейчас не самый лучший собеседник, — усмехаюсь, облизывая губы. — Я пьян… Ты зачем пришла? У тебя что-то случилось? — спрашиваю напрямую. Не способен сейчас вуалировать и заходить издалека.

— Нет, у меня ничего не случилось. Ты не рад меня видеть? Не ждал? — она сама ловит мой взгляд и обеспокоенно ищет там ответы.

— Ждал, Эва. Я очень ждал…

Я пьяный и очень честный.

— Но ты ушла от меня, и теперь я не понимаю… — не могу связать все свои мысли в одну конструкцию. — Имею ли право на тебя, могу ли касаться и на что-то надеяться… — сглатываю. — Потому что я хочу… хочу касаться, хочу иметь права, потому что не сплю нормально последние месяцы… — сжимаю челюсть. Какого хрена я не контролирую свой язык? — Не надо меня дразнить собой, Эва. Я, сука, не железный, как может показаться. Или ты…

Ой, блять. Я же сейчас наговорю херни.

Всё, Грех. Закрой свой рот!

Снова прикрываю глаза, запрокидывая голову. Дышу.

— Кто сказал, что я ушла от тебя? — вдруг выдаёт Эва.

— Мой пьяный мозг сейчас не способен понять ход твоих мыслей. Прости, — не открываю глаза, не смотрю на неё.

— Если бы я хотела окончательно уйти, я бы не приняла от тебя ничего. Я бы уехала подальше и никогда не вернулась. Я просто хотела проверить…

— Что проверить? — резко поднимаю голову, складываю руки на столе в замок и подаюсь к ней, пытаясь понять, что происходит.

— Отпустишь ли ты меня на самом деле, если я когда-нибудь захочу уйти. Ты отпустил. Прости. Может, это жестоко, но это мои триггеры и травмы. Мне важно было знать точно, свободна ли я или нет. Будешь ли ты держать или нет.

— И? Какие выводы у этого эксперимента? — начинаю злиться на неё. И никак не могу этого сейчас скрыть. Не получается. Алкоголь во мне ничего не может скрыть.

— Ты действительно отпустил. Спасибо. Теперь я уверена, что если вдруг так сложится, то ты не будешь держать. Но я не уходила и не хочу без тебя жить, — тоже сглатывает, начиная быстро моргать. — Ты настоящий, ты благородный, ты совершенен. Я просто не знала таких мужчин, как ты, поэтому не поверила. Ты мне дорог. Тебе было больно меня отпускать, но ты отпустил, — замолкает, кусая губы. — А сейчас я пришла сама, потому что хочу. Потому что тоже не сплю и потому что мне тебя не хватает.

— Можно говорить честно? — уточняю я.

— Только так и нужно.

— Все нервы мне вымотала, зараза такая! — рычу на неё.

А Эва улыбается, утвердительно кивая.

— Прости, — шепчут её губы. — Я так боялась, что ты меня уже не ждёшь…

— А я…

Да к чёрту слова. Ничего вменяемого я ей сейчас не скажу.

Проверила она… Я чуть крышей не потек.

Срываюсь с места, отпуская своё тело, как будто кто-то спустил с цепи, и теперь всё можно. Мой стул откатывается назад и шумно ударяется об стену. Иду на неё.

— Ты сейчас не бойся, Эва. Я просто очень соскучился. Очень… И на нежность не способен. Если что, тормози меня.

— Не буду. Я тоже очень скучала, — шепчет она, тоже поднимаясь со стула.

Хватаю её, вжимаю в себя и целую. Наконец-то. Да! Да, мать вашу! Она моя. Она не уходила…

А дальше всё, конечно, подогрето моим состоянием без какого-либо контроля. Но Эва знает, что я не способен ей навредить, в каком бы состоянии ни был. Я просто разрешаю своему телу всё.

Опрокидываю её на стол. Что-то летит на пол и разбивается, похрен, ничего не вижу и не слышу, только её глаза, губы и подрагивающее тело. Срываю с себя рубашку нахер, пуговицы выдираются с мясом и отлетают. Хочу контакта тела с её телом. Её платье задралось от моей резкости, и там чулки. Да.

— Ты готовилась к нашей встрече? — вкрадчиво спрашиваю я.

Кивает, медленно моргая, и возбуждённо тянется, разводя свои стройные ноги.

— Умница. Но трусики не надо было надевать. Порву же нахрен, как и это шикарное платье, — хриплю я.

В подтверждение своих слов хватаю её платье на груди и раздираю этот соблазнительный каплеобразный вырез, обнажая грудь. Наваливаюсь сверху, закидывая её ноги себе на бёдра, и набрасываюсь на эту манящую грудь. Мою грудь. Моё тело.

Я не нежен и не ласков. Кусаю её грудь, всасываю кожу, лижу, как изголодавшееся животное. Но Эву это давно не пугает, её пальцы такие же нетерпеливые, они сжимают мои плечи, руки, царапают спину, требуя большего. Её тело такое податливое в моих

— Зараза, какая же ты зараза, — рычу ей в шею, впиваясь в неё, оставляя засосы. — Не делай так больше, — продолжаю хаотично её целовать, одновременно расстёгивая ширинку.

Мои руки уже рвут её трусики к чёртовой матери. Слишком резко и грубо. Эва вскрикивает, но я закрываю ей рот агрессивным поцелуем, и вот её тело уже не паникует, а наоборот, выгибается, подаваясь ко мне. Крышу срывает окончательно от накопившегося за всё это время голода по ней и осознания, что она не уходила.

Ещё пытаюсь себя тормозить, глотая воздух, но не получается. Аккуратно и нежно не получается. Я врываюсь в неё одним грубым толчком, до самого конца. И снова гашу её вскрик поцелуем. Но ей нравится. Её тело требует большего, двигаясь со мной в унисон, подаваясь мне навстречу, а её губы стонут в мои «Да» и «Ещё».

— Глубже! Сильнее! — уже требует она, когда я пытаюсь дать нам секундную передышку.

— Моя пантера. Люблю, — хриплю, и даю всё, что хочет она, и то, что нужно мне.

Разгоняюсь, зажмуриваясь, рвано дыша в её губы. Быстрее и быстрее, набирая бешеный темп. Мы уже не способны целоваться, только стонать и кусаться. Что-то шепчу ей, когда мы взрываемся практически одновременно, закатывая глаза от экстаза. Похоже, я продаю этой женщине душу. Плевать, пусть всё забирает, без неё у меня всё равно нет души.

Мне кажется, моё опьянение достигло апогея. Ибо я ни хрена не понимаю, как мы оказались в моём кресле в разорванной одежде. Эва на мне верхом, мой затылок на спинке кресла, мои руки на её теле, уже нежные и аккуратные, а её пальцы исследуют моё лицо. Закрываю глаза, потому что это так хорошо. И я уже не пьяный от алкоголя, я пьяный ей. И трезветь не хочу. Целую её пальцы, которые гладят мои губы.

— Пригласи меня завтра на свидание, — тихо просит она.

— Нет, — усмехаюсь, качая головой.

— Почему? — целует мои скулы, ластясь губами. Я не брит и царапаю её щетиной, но ей нравится.

— Потому что пригласить - значит сейчас расстаться и встретиться завтра. А мы не расстанемся сегодня. Мы поедем домой и там продолжим. Потому что я ни хрена не понял, что это сейчас было, и надо убедительно повторить.

— Я хочу свидание, — капризно хнычет она. — Меня никто не приглашал на свидание.

— Правда? — обхватываю её подбородок, всматриваясь в тоже пьяные глаза. Мной пьяные.

Кивает.

— Какое упущение. Приглашаю. Поехали домой, Эва, — сжимаю её крепко. — Пожалуйста. Не могу тебя отпустить.

— М-м-м, домой звучит хорошо, — выдыхает она, обнимая меня в ответ.

Эпилог

— Владислав, где цветы? — строго спрашивает мать, обходя мой дом.

— Цветы забрал Фин, они в машине, — надеваю на ходу часы, спускаясь вниз.

— Почему для твоей жены цветы выбирает водитель? Это моветон, — возмущается наша «английская королева».

— Это я выбирала цветы, — усмехается Карина.

Да, цветы выбирала моя сестрёнка. Она очень хотела, я доверяю её вкусу, ну и девочке хочется поучаствовать в делах семьи. Они с мамой вообще сошли с ума от новости о пополнении в нашей семье.

— Ладно, — кивает мать. — У тебя хороший вкус, — гладит Карину по плечу. — Раиса, а почему ты не проветрила дом? Душно, — обмахивается руками мать.

— В доме есть сплит-система с функцией очищения воздуха, — напоминаю ей я.

— Всё равно нужно проветрить. Особенно детскую. Раиса, ты сделала там влажную уборку? — не унимается мама.

Усмехаюсь, качая головой. Ладно, пусть суетится. Всё-таки внучка. Иногда кажется, что даже я не ждал дочь так, как моя мать. Нет, она не навязчива, Эве с ней комфортно, потому что «английская королева» окружила мою жену заботой. Да что там, она всегда встаёт на сторону Эвы в любом нашем конфликте.

Я женился, да. Почти сразу. Потому что свою женщину надо присваивать любыми доступными способами. Эва не бежала от меня, но мне спокойнее, когда обозначены и узаконены статусы жены и матери моего ребёнка.

Конечно, мы, как любая супружеская пара, скандалим. Было бы странно, если бы этого не было. И знаете что? Я всегда полагал, что в доме главный я и рычать – тоже моя прерогатива. Но не тут-то было. Моя пантера оказалась той ещё скандалисткой. Когда-то давно я внушил ей, что даже когда повышаю голос или агрессирую, то не несу ей угрозу. Она запомнила. Я же сам ей тогда позволил кричать на меня в ответ. И вот мы не просто кричим, мы бьём посуду. Иногда кажется, что у моей супруги есть гены итальянки. Я, конечно, ещё имею в этом доме вес, как мужчина, но меня в глубине души радует, что моя женщина меня не боится. Потому что я уже видел зажатую, психологически сломленную Эву. Мне не понравилось. Пусть скандалит, я знаю, как погасить её недовольство и претензии. У меня всё-таки пантера, а не мышка, и я полюбил её такой.

Мы едем встречать из родильного отделения Эву и мою дочь Софию, которой уже две недели от роду. Роды были сложные, не всё прошло гладко, поэтому мои девочки задержались в клинике. Но всё уже отлично. Иначе и быть не могло. Кажется, врач настолько был напуган моей нервной системой, которая угрожала утопить его в местном пруду лично, если с моими девочками что-то случится, что он совершил невозможное.

Я не со зла. Просто нельзя говорить мужчине, особенно такому психу и параноику, как я, что что-то идёт не так и есть угрозы. Я тогда паниковал так, что чуть не разнёс всех там к чертовой матери. Доктор и персонал клиники не в обиде, поверьте. Мои благодарности и извинения в денежном эквиваленте всех успокоили.

— Владислав, ну какой свитер? Надень костюм, — велит мне мать. — Тебе не идут молочный цвет и крупная вязка.

— Мама, — закатываю глаза. — Сейчас приедет твоя внучка, перекинь всю неистраченную заботу на неё. Мне уже почти сорок, и я сам решу, в чём встречать дочь.

— Да-да, мам, — хихикает Карина, посматривая на меня.

Понимаю девочку. «Английская королева» воспитывает в ней принцессу и уже перегибает с опекой и контролем. Ну пусть терпит. Девочку, особенно такую юную и красивую, надо держать в узде. Вокруг одни отморозки.

—

— Мам, ей всего две недели. И потом мне по ночам тоже в костюме её нянчить? — усмехаюсь я.

— Характер весь в отца, — поджимает губы мать. — Который час? Мы не опаздываем? Раиса, обед должен быть готов через полчаса, нашей Эве нужна свежая еда. Карина, проверь ещё раз детскую на пыль – это такой аллерген, — снова начинает суетиться мать, раздавая указания.

На что мы с Кариной закатываем глаза.

— Мам, хватит. Раиса прекрасно справится, — подхватываю мать за плечи и увожу в холл, где помогаю ей надеть пальто.

Выходим, садимся по машинам. Я с матерью – в одну, Карина с охраной – в другую.

— Не нужно было сажать Карину к охране.

— В чём проблема?

— Там есть мужчина, который питает к ней чувства, — недовольно сообщает мне она.

— Мда? Кто? — тоже напрягаюсь. Это кто у нас там возомнил себя бессмертным.

— Я не знаю, как его зовут, у вас приняты позывные. Демьян называет его Крон.

— Крон? — выгибаю брови. — Не может быть, ему больше тридцати. И он женат.

— Когда женатому мужчине мешало увлечься молодой особой?

— Даже если так, мама. Поверь, Крон, кроме как смотреть на Карину, ничего себе больше не позволит. Он прекрасно осведомлён, что за это ему отрубят яйца.

— Прошу тебя так не выражаться в моём присутствии, — строго выговаривает мне мать. — Я надеюсь, ты с Эвой так не разговариваешь? — распахивает глаза в ужасе.

— Нет, мама… — выдыхаю.

Пусть для неё останется тайной, что я говорю своей женщине в постели. Иначе моя мать этого не переживёт.

— Я поговорю с Демьяном, чтобы не ставил в сопровождение Карины Крона. Он в его команде.

— Да, поговори. Кстати, где Демьян?

— У него важная встреча.

— Но он же будет на семейном обеде? Наша семья стала больше. Все её члены должны присутствовать.

— Если успеет, — выдыхаю, откидываясь на спинку кресла, прикрывая глаза.

— Переживаешь? — поглаживает меня по плечу мать. — Это так, наверное, волнительно, — с восторгом произносит она.

— Мам, я взял на руки свою дочь сразу после рождения, я каждый вечер провожу в палате Эвы. Но да, мандраж есть. Всё-таки я забираю дочь домой.

— Всё будет отлично, ты будешь хорошим отцом. И не тяните со вторым ребёнком.

— Мам, дай выдохнуть-то. Я и так поседел в беременность и пережил сложные роды.

— Но вы же планируете ещё? Что такое один ребёнок? Наша семья должна расти, на Демьяна надежды нет, — фыркает она.

— Мама, мы будем решать это только с Эвой. Не дави на неё, — смиряю её взглядом.

— Владислав, я никогда себе не позволяла давить на Эву. Это ты порой невыносим, — закатывает она глаза.

И вот мы здесь, в специальной комнате, украшенной шарами, лентами и цветами, ждём Эву и Софию.

— Мама, что это? — тихо психую я, указывая глазами на фотографа. — Почему здесь посторонний?

— Это профессиональный фотограф. Он должен быть, — давит на меня голосом. — Успокойся.

Ладно, стискиваю челюсти, но всё равно наблюдаю искоса за парнем с фотоаппаратом. Мне не нравятся непроверенные люди в моём личном пространстве.

— Вот они! — хлопает в ладоши Карина, когда дверь распахивается, к нам выходят Эва и медсестра с моей дочерью в белом пледе.

Сердце сжимается. Я видел их вчера вечером, провёл с ними часа два, я укачивал Софию и целовал свою жену. Но всё равно ловлю мандраж, будто всё впервые. Чувства к Эве и дочь разнесли вдребезги мой цинизм. Ладно, пусть, им можно. Только им и можно.

— Встречаем Греховцеву Софию Владиславовну, — объявляет медсестра, улыбаясь.

Карина и мать, опережая меня, кидаются к ним. Мама забирает внучку, Карина вручает букет цветов медсестре, фотограф щёлкает камерой, а я прорываюсь к своей растерянной женщине и заключаю её в объятия.

— Какая хорошенькая, — лепечет Карина. — Какая крошка.

— Карина, руки грязные, не трогай, — строго одергивает ее мать. Все налетели.

Но это всё фоном. Пусть нянчатся. Они впервые видят Софию. Нам не помешают несколько заботливых нянек. Прижимаю трогательную, мягкую и уставшую Эву к себе теснее, закрывая от суеты.

— Эва… — выдыхаю в её волосы и никак не могу надышаться. В голове сотни слов, но они никак не складываются в предложения. Только её имя и распирающее, болезненное чувство любви. — Спасибо за дочь, — шепчу ей, чувствуя, как она жмётся ко мне крепче, утыкаясь носом в мою шею. Мурашки по коже от её тёплого дыхания. Голову снова кружит…

И вот, несмотря на то, что эта женщина многое вынесла, и судьба была с ней жестока, несмотря на то, что она уже мать, все равно сейчас мне кажется такой хрупкой, маленькой, уязвимой девочкой. Моей девочкой.

Когда меня ранили, пока ехал в карете скорой помощи, я был ещё в сознании. Всё плыло, сознание уходило так стремительно, и не за что было уцепиться, чтобы сохранить себе жизнь. Я полагал, что дышу в последний раз. Даже сильные мужики паникуют перед смертью и боятся оставить этот мир. Потом операция, реанимация… Я этого, конечно, не помню. И вот когда осознание, что я всё-таки жив, вернулось, то первое, что увидел, – это Эва. Чётко помню её такие глубокие, обеспокоенные глаза, словно я родной ей. Руки её помню, голос, улыбку и такое, ещё тогда непонятное ощущение, что мы встречались в прошлой жизни и что она моя. Эти моменты так плотно отпечатались в памяти, что я никогда их не забуду. Где-то подсознательно уже тогда понимал, что Эва моя женщина и моё будущее связано только с ней. Словно она вытащила меня с того света.

Обхватываю её лицо, заглядываю в глаза.

— Греховцева Эва, ну-ка быстро признавайтесь мне в любви, — шучу, усмехаясь.

На самом деле не шучу. У меня так много этой женщины, но всегда мало от неё признаний. Эва, конечно, признаётся, но невербально: заботой, лаской, взглядами, касаниями. Но мне, как эгоистичному ребёнку, всегда мало.

— Люблю вас, Владислав Сергеевич, очень, — хитро улыбается она. — Но если вы

— Поехали, — целую её. — Так, отдайте мне немедленно мою дочь, — разворачиваюсь к матери, аккуратно забираю у неё спящую Софию.

Карина с «английской королевой» тут же окружают Эву, фотографируются, вовлекают в эту фотосессию и меня с ребёнком на руках. Начинаю нервничать, прикрывая лицо дочери. Нечего тут делиться моей девочкой с общественностью.

В машине уже едем мы с Эвой и дочерью. Мать с Кариной – во второй, с охраной.

— Чем так сладко пахнет? — оглядывается Эва.

— Ах да, забыл, — улыбаюсь. — Там полный багажник ирисов для тебя.

— Да? — оглядывается на багажник. — Греховцев, ты сошёл с ума. Зачем так много?

— Не знаю… зачем. Я был не в себе, всё как в тумане, — ухмыляюсь.

Эва тоже смеётся. А я снова опускаю глаза на Софию, которая спит у меня на руках. Наклоняюсь, вдыхаю её чистый запах, целую носик, лобик. И если многие полагают, что безграничное счастье – иметь любимую женщину и дочь, то они ошибаются. Это больно. Больно, оттого что ты уже не живёшь для себя, а всегда в лёгком напряжении и страхе за них. Но в этом и состоит смысл жизни.

Не питайте иллюзий. Я смягчился и стал сентиментальным только с Эвой и дочерью. На самом деле я уничтожил все угрозы моей женщине, стерев её мужа. И буду безжалостно уничтожать всех, кто посмеет покуситься на моё.

Конец