Опасные игры

ЭПИЛОГ

АННОТАЦИЯ

Игра не окончена, пока кто-то не умрет.

Эва не понаслышке знает, что значит быть узницей чужих извращенных одержимостей. Но едва успев сбежать, скрыться и найти убежище в объятиях своего спасителя, она внезапно вновь оказывается затянута в черную дыру собственного прошлого.

Похищенная своим бывшим, садистом Димитрием, в то время как любовь всей ее жизни оставлен умирать, Эва вынуждена в одиночку противостоять своим худшим демонам. Если Димитрий хочет играть в больные игры – Эва готова. Она уже знает, насколько темными эти игры могут быть.

Но, несмотря на все страхи, она не брошена. Назир ищет ее. И последнее, чего ожидает Димитрий, – это что за ним придет «мертвец».

Для Эвы и Наза, разделенных целыми мирами, но связанных яростной и нерушимой страстью, настало время обыграть дьявола. Чтобы сделать это, им придется быть такими же безжалостными, соблазнительными и хитрыми. С каждым ударом сердца они должны ставить на кон все, чтобы довести последнюю игру Димитрия до ее мучительного финала – и победить.

Это художественное произведение. Имена, персонажи, организации, места, события и происшествия либо являются плодом воображения автора, либо используются вымышленно.

Перевод выполнен каналомElaineBooks.

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его на просторах интернета. Просьба, после ознакомительного чтения удалить его с вашего устройства.

Книга содержит нецензурную лексику и сцены сексуального характера.Строго 18+.

КОММЕНТАРИИ ПЕРЕВОДЧИКА:

Дорогие читатели,

некоторые фразы герои произносят на русском языке. Чтобы отделить их от остального текста, эти фразы выделены жирным курсивом с увеличенным шрифтом.

Пример: —Я люблю тебя.

С любовью, Элейн.

И приятного чтения!

СОДЕРЖАНИЕ

ОДИН

ДВА

ТРИ

ЧЕТЫРЕ

ПЯТЬ

ШЕСТЬ

СЕМЬ

ВОСЕМЬ

ДЕВЯТЬ

ДЕСЯТЬ

ОДИННАДЦАТЬ

ДВЕНАДЦАТЬ

ТРИНАДЦАТЬ

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

ПЯТНАДЦАТЬ

ШЕСТНАДЦАТЬ

СЕМНАДЦАТЬ

ВОСЕМНАДЦАТЬ

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ ОДИН

ДВАДЦАТЬ ДВА

БЛАГОДАРНОСТЬ

Мужчине из Нэшнл Сити, который шантажировал меня поцелуем.

Тот, кто сражается с монстрами, должен следить за тем, чтобы самому не превратиться в монстра… если долго смотреть в бездну, бездна посмотрит в ответ.

—Фридрих Ницше

Никто не спасет нас, кроме нас самих. Никто не может и не должен. Мы сами должны пройти этот путь.

—Будда

Одна мудрая женщина однажды сказала: «К черту все это дерьмо», — и зажила счастливо.

—Аноним

ОДИН

ЭВА

—Издай хоть звук, и она умрет.

Приставив пистолет к виску женщины, Димитрий говорит по-русски. Его голос мягок, как шелк. По его улыбке видно, он уверен, что я выполню его приказ, потому что опыт подсказывает ему, так и будет.

Это наша старая игра, я знаю ее слишком хорошо. Игра под названием «Делай, что я говорю, иначе пострадает невинный человек».

В данном случае невинный человек – это до смерти перепуганная незнакомка с бутылкой вина в руках, которую Димитрий использовал как приманку. Возможно, это действительно та женщина, которая владеет квартирой на Airbnb, где мы с Назом остановились. Она назвалась так, когда я спросила ее об этом через закрытую дверь квартиры, но я, скорее всего, никогда этого не узнаю.

Потому что ее мозги вот-вот окрасят крыльцо в красный цвет.

Простите, леди. Но я уже давно перестала выполнять приказы этого ублюдка.

Мой крик похож на рык дикого зверя, вырывающийся из моего горла вместе с клыками и когтями. Он долгий, громкий и состоит из одного слова.

— Наз!

Женщина вздрагивает, роняет бутылку и разражается истеричными рыданиями. Димитрий настолько ошеломлен моим неповиновением, что просто смотрит на меня с откровенным недоверием.

Я пользуюсь его замешательством и со всей силы бью его ногой по яйцам.

Он с ревом сгибается пополам, но не роняет пистолет. Женщина визжит, как сирена воздушной тревоги. Наз кричит откуда-то сзади – в его голосе паника, но мое внимание привлекает стук тяжелых ботинок по деревянной лестнице, ведущей в квартиру на втором этаже. Я успеваю лишь снова крикнуть Назу, прежде чем на лестничную площадку врывается группа вооруженных мужчин, одетых во все черное, и сбивается в кучу.

Солдаты Димитрия направляют на меня целый лес пистолетов.

Глаза женщины закатываются, она с глухим стуком падает на железные перила, ведущие на лестничную площадку, и сползает на пол. Она без сознания, ноги раскинуты в стороны. Ее клетчатое платье задралось, обнажив дряблые бедра цвета свернувшегося молока.

— Взять ее! — рычит Димитрий сквозь стиснутые зубы. Его глаза полыхают холодным синим огнем, как у киборга, но он по-прежнему стоит, согнувшись пополам, и держится за пах.

Я резко разворачиваюсь, чтобы бежать, но меня хватают за футболку и рывком тянут назад. Я врезаюсь спиной во что-то твердое. Предплечье, жесткое, как железный прут, смыкается на моем горле. Я снова кричу, отбиваясь и впиваясь ногтями в держащую меня руку, но крик обрывается, когда захват сжимается, словно тиски.

Перед глазами вспыхивают искры, и в этот момент из спальни появляется Наз с пистолетом в руке.

Он уверенно шагает к нам, вытянув руку с оружием, абсолютно голый и до боли прекрасный.

— Стой на месте! — кричит Димитрий по-английски.

Видимо, он уже оправился от моего удара по яйцам, потому что резко выпрямляется и с силой впечатывает дуло своего пистолета мне под челюсть. Мои зубы клацают от удара.

Наз замирает на месте. Его глаза черные и безумные. Волосы мокрые. С него стекает вода после душа, тело блестит, грудь вздымается при каждом вдохе. При каждом тяжелом, полном ярости вдохе.

Я почти чувствую вкус его гнева. Это резкий металлический привкус в воздухе, настолько опасный, что от него может начаться самовозгорание.

Наступает напряженная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием мужчины, который меня держит. Его губы так близко к моему уху, что его горячее дыхание обжигает мне шею. Затем Наз осторожно делает шаг вперед, и Димитрий говорит: — Да, подойди ближе. Если хочешь, чтобы она сдохла.

Наз снова замирает. Он сосредоточен на Димитрии, его взгляд немигающе прикован к нему, а челюсть напряжена. Кажется, он не стесняется своей наготы и не боится, что на него нацелены десятки

Он великолепен. Давид, бросающий вызов Голиафу, с огнем мести в глазах.

Пожалуйста, Господи, не дай ему умереть!

С бешено колотящимся сердцем я перевожу взгляд на Димитрия. Он холодно, оценивающе оглядывает Наза с ног до головы, а затем говорит мне: — Прекрати дергаться и покорно иди со мной, иначе я отстрелю его лошадиный хер.

—Если он умрет, у тебя не останется никаких рычагов давления! — Мои слова звучат глухо из-за давления на гортань. Я кашляю, хватая ртом воздух. — Моей единственной целью в жизни станет убить тебя!

— Подозреваю, что это и так уже твоя единственная цель, Эвелина. Но как бы там ни было, мужчина вполне может выжить с отстреленным хером.

По его едва заметной улыбке я понимаю, что ему не раз приходилось заниматься подобными мерзкими делишками.

— Стреляй в него, Наз! Убей этого ублюдка!

Димитрий бросает на меня смертоносный взгляд.

— Мало того, что ты не слушаешься, так еще и обзываешься. Вижу, мне придется заново учить тебя манерам.

Голосом, вибрирующим от ярости, Наз говорит: — Если я выстрелю в него, они выстрелят в тебя.

— Какая проницательность, мистер Мансури. — Перейдя на английский, Димитрий снова обращает внимание на Наза. — Вы всегда были умны, пусть и немного близоруки. А теперь давайте проясним ситуацию, чтобы не возникло недопонимания. Я забираю Эвелину. Она принадлежит мне. Если вы последуете за нами, когда мы уйдем, или попытаетесь отнять у меня то, что принадлежит мне, или каким-либо другим образом вмешаетесь в мои дела, она за это поплатится. Я отправлю ее вам по частям, начиная с языка.

Его улыбка становится жестокой.

— Как вы уже наверняка выяснили, это самая бесполезная часть ее тела.

Воздух вокруг Наза дрожит от его ярости. Когда он смотрит на меня, в его глазах пылают целые планеты. Его взгляд говорит:«Я люблю тебя. Сохраняй спокойствие».

Интересно, видит ли он мой ужас и беспомощность, которые в миллион раз усиливаются от осознания того, что всего за несколько секунд до того, как я открыла дверь, я поняла, что, возможно, ношу его ребенка.

Димитрий приказывает своим людям отступать. Все начинают медленно двигаться как единое целое. Мужчина, который держит меня, оттаскивает меня на шаг назад, потом еще на один. Я беспомощно брыкаюсь босыми ногами, пытаясь вырваться, мне не хватает воздуха.

— Что я сказал по поводу сопротивления? — рявкает Димитрий.

Когда он наводит пистолет на Наза, я замираю, крик ужаса застревает в горле.

— Нет! Пожалуйста!

Услышав мою мольбу, в глубине холодных голубых змеиных глаз Димитрия вспыхивает что-то отвратительное.

Именно этого он от меня и добивается, всегда добивался. Мольбы. Слабости. Страха. Он питается этим, как вампир питается кровью.

Я понимаю, что выход только один. И всегда был только один – теперь я вижу это совершенно ясно. Все те месяцы, что я бежала, пряталась и влюблялась, должны были привести меня обратно к этому моменту, чтобы я встретилась лицом к лицу с самым темным из своих демонов.

Мы можем пытаться похоронить прошлое, но некоторые мертвецы отказываются смирно лежать в своих могилах.

В каком-то смысле это даже приносит облегчение. Мне больше не нужно переживать о том, что случится самое страшное, потому что оно уже случилось. Теперь все, что мне остается – это сосредоточиться и молить о силах.

Я говорю по-русски, потому что не хочу, чтобы Наз понял мои слова.

—Я обещала тебе свою душу в обмен на время с ним. Но если ты нажмешь на курок, у меня не останется души, чтобы отдать ее. Убив его, ты убьешь и меня, и все это будет напрасно.

С предостережением в голосе Наз произносит: — Эва.

Возможно, он не понимает слов, но слышит, как я пытаюсь торговаться. У меня такое чувство, будто сердце умирает.

Глядя в глаза Димитрию, я хрипло произношу: —Я не забыла, как доставлять тебе удовольствие.

Зрачки Димитрия расширяются. Он облизывает губы.

Ох, в какую опасную игру я играю. В какую мрачную, опасную игру. Но сейчас мне нужно думать не только о жизни Наза или о своей собственной, и чем раньше Димитрий поверит, что я полностью и безоговорочно подчиняюсь ему, тем скорее я найду способ пронзить сердце этого дьявола и избавиться от него навсегда.

Димитрий наматывает мои волосы на кулак и целует меня, грубо проталкивая язык мне в рот.

Я осознаю, что это проверка – испытание, которое я должна пройти, иначе Наз умрет. И все же мне требуется собрать в кулак каждую каплю силы воли, чтобы не отдернуть голову и не плюнуть ему в лицо, чтобы оставаться пассивной и покорной, словно к горлу не подступает желчь от его омерзительного вкуса.

Когда Наз издает животный рык ярости, Димитрий со смехом отрывается от моих губ.

— О, ревнивый любовник. Как весело! Для тебя это будет пыткой, не так ли, представлять, как я собираюсь трахнуть ее? Как я заставлю ее кричать и умолять?

Ноздри Наза раздуваются. Грудная клетка тяжело вздымается, а губы сжимаются в тонкую линию. Его пальцы крепче стискивают пистолет.

Димитрий снова смеется.

— Мне жаль, что я не смогу насладиться твоими страданиями лично, но боюсь, нам пора идти. Нам с Эвой нужно многое наверстать. Помни, что я сказал: пойдешь за нами, она поплатится.

Словно желая поставить в этой угрозе восклицательный знак, он с размаху бьет меня рукояткой пистолета по лицу.

Голова резко поворачивается в сторону. Я слышу хруст кости и чувствую, как по щеке течет что-то горячее, но не издаю ни звука, потому что от боли у меня перехватывает дыхание. Когда я обессиленно опускаюсь, мужчина, который держит меня сзади, обхватывает другой рукой мою талию, чтобы я не упала.

От рева беспомощной ярости Наза все волоски на моем теле встают дыбом.

А потом я больше ничего не слышу, потому что грохот выстрелов оглушает меня.

Мужчина, который меня держал, дергается и отшатывается назад, резко разжимая хватку. Едкий запах пороха обжигает ноздри. Ослепительные вспышки света бьют по глазам. Я падаю на четвереньки, дезориентированная, хватая ртом воздух. Кровь льется на белый ковер подо мной, но я не знаю, моя она или чужая. Правый глаз не может сфокусироваться, и свет начинает меркнуть.

Стрельба длится бесконечно. Реальность приобретает черты сна. Все становится приглушенным и расплывчатым, словно я смотрю через грязные стекла. Кто-то

На мгновение я замираю на верхней ступеньке – невесомая, бездыханная. А затем гравитация берет свое, и я лечу вперед и вниз, размахивая руками, как мельница, и беззвучно крича.

Я ударяюсь о первую ступеньку. С тошнотворным хрустом ломается кость в левой руке. Мир переворачивается вверх дном. Я продолжаю катиться, собирая телом, кажется, каждую ступеньку на пути вниз, пока не приземляюсь на спину.

Затылок с треском врезается в безжалостно твердый цемент. Из легких выбивает весь воздух, и на долю секунды в глазах темнеет.

Когда зрение проясняется, я смотрю в усыпанное звездами ночное небо. Моя голова безвольно скатывается набок. Сквозь железные прутья забора, огораживающего двор на первом этаже, я встречаюсь со стеклянным взглядом большой злобной собаки, которая, как мы с Назом надеялись, предупредит нас о любой опасности.

Пес лежит мертвый в луже собственной крови, с идеально ровной круглой дырой посреди мохнатого лба.

Меня захлестывает мощная волна эмоций. Скорбь по бедному существу, угодившему в паутину Димитрия, и отвращение к самой себе за то, что я – та самая муха, за которой он готов гнаться на край света. Если бы не я, собака была бы жива и радостно терроризировала бы прохожих своим свирепым лаем.

Если бы не я, Наз был бы в безопасности.

Если бы не я, многое было бы гораздо лучше.

Затем в голове звучит голос матери, отчитывающий меня так же, как в детстве:«Жалость к себе – это роскошь, которую такие люди, как мы, не могут себе позволить, Эвелина. Никогда не жалей себя. Это самая бесполезная из эмоций и самый сильный из наркотиков. Будешь слишком долго упиваться своим горем, и просто захлебнешься в нем».

— Я не захлебнусь, — обещаю я мертвому псу слабым шепотом. — И клянусь, Димитрий заплатит за то, что сделал с тобой.

Я заставлю его заплатить за все, что он сделал. Всем и каждому.

Вдалеке раздается вой сирен. Я осознаю, что поблизости есть люди – небольшая толпа соседей, собравшаяся на шум, но не решающаяся подойти ближе, – они переговариваются потрясенными голосами. Я поднимаю взгляд на лестницу как раз вовремя, чтобы увидеть, как по ней спотыкаясь спускается Димитрий: он держится за бок, лицо искажено болью.

На площадке громоздятся тела людей, но двое солдат Димитрия все еще на ногах. Один из них закидывает руку босса себе на плечи, поддерживая его при спуске. Другой, шагающий впереди, направляется прямиком ко мне.

Он поднимает меня и перекидывает через плечо.

Я стону и едва не теряю сознание от боли, но умудряюсь не провалиться в темноту.

— Быстрее! — кричит Димитрий.

Солдат несет меня через дорогу к припаркованному фургону. Вися вниз головой, я бросаю взгляд на лестницу в надежде, что Наз появится в открытых дверях квартиры, но там нет никакого движения. Его нет и в окне. И звук его голоса не разносится в ночной тишине.

Вспышка отчаяния рассекает меня, словно удар меча.

Нет! Наз! НЕТ!

Слышится скрежет тяжелой двери, отъезжающей на металлических роликах, а затем солдат швыряет меня в кузов холодного, темного фургона. Он с грохотом захлопывает за мной дверь, которая закрывается с глухой обреченностью крышки, задвигаемой на гробу.

Я в панике оглядываюсь. Окон нет. Плотная металлическая сетка тянется от пола до потолка, запирая меня в тесной клетке площадью в пару квадратных метров.

Я нахожу в себе силы выкрикнуть во тьму имя Наза, но ответом мне служит лишь хлопанье дверей в кабине.

Когда двигатель фургона оживает, я кричу его имя во весь голос, хрипло и отчаянно. Сердце колотится о грудную клетку, ужас обжигает меня изнутри.

Фургон с визгом шин срывается с места. Голос Димитрия доносится до меня из передней части автомобиля, но с таким же успехом он мог бы исходить из моего самого страшного кошмара.

—Можешь забыть о нем, Эвелина. Он больше за тобой не придет. Он мертв.

Мы мчимся сквозь ночь, и мрачный смех Димитрия становится саундтреком к моим крикам.

ДВА

ЭВА

Мы едем. Целую вечность, или так кажется в моем ледяном коконе темноты. Все это время я задыхаюсь, свернувшись в клубок; мои глаза широко открыты и смотрят в пустоту, пока разум носится по колесу ужаса и отрицания.

Наз не может быть мертв. Димитрий лжет.

Но будь Наз жив, он бы никогда тебя не отпустил.

Должно быть, он ранен. Да, точно – он ранен и не успел добраться до двери вовремя, чтобы пойти за нами. Он скоро придет за мной. Он всегда приходил за мной. Он обещал, что всегда будет защищать меня.

Дура. Мертвецы не сдерживают обещаний.

Наконец, фургон резко останавливается. Хлопают двери. Где-то снаружи раздаются приглушенные мужские голоса, затем задняя дверь отъезжает в сторону.

Тот самый солдат, который швырнул меня в эту клетку, теперь вытаскивает меня оттуда. Увидев, под каким неестественным углом вывернута моя рука, он обращается со мной осторожнее. Я прижимаю ее к груди и позволяю ему помочь мне спуститься и встать на ноги.

Мы на небольшом аэродроме посреди равнины, которая простирается до самого горизонта и погружена во тьму, под стать цвету моей души. В нескольких десятках метров от нас стоит сверкающий самолет с работающими двигателями и опущенным на взлетно-посадочную полосу трапом.

— Иди. Он ждет, — говорит солдат.

Он заметно морщится, когда я поднимаю на него взгляд. Должно быть, я выгляжу как сама смерть. Эта мысль доставляет мне мрачное удовлетворение.

Я даже не пытаюсь бежать. Бежать некуда. Я направляюсь навстречу своей судьбе – к финалу, которого никому не избежать, и все хорошее, что у меня когда-то было, осталось далеко позади.

Может быть, не все, — настойчиво шепчет голос в моей голове. —Нет никаких доказательств, что Наза больше нет, но даже если так, возможно, ты носишь под сердцем его ребенка. Не сдавайся так рано.

Я закрываю глаза, сглатывая ком в горле. Внутри меня нарастает боль, от которой становится почти невозможно дышать. Из всех ужасных вещей, которые преподносит нам жизнь, худшая из них – это надежда.

—Госпожа?— зовет солдат.

По-английски это слово звучит как «мадам». Это своего рода почетная, вежливая форма обращения к женщине. Так меня всегда называли подчиненные Димитрия, когда я была его фавориткой.

Полагаю, некоторые вещи никогда не меняются.

Но кое-что все же изменилось.

Я уже не та, что

Потому что это топливо, которое будет двигать мной до тех пор, пока я не сожгу весь его мир дотла.

Я открываю глаза, выпрямляюсь и делаю глубокий, успокаивающий вдох.

— Я готова.

На лице солдата появляется странное выражение.

Возможно, мне кажется, но похоже, что он напуган.

Интерьер самолета – само воплощение роскоши. Все отделано черной кожей, черным лаком и сусальным золотом, кроме плюшевого коврового покрытия с густым ворсом бордового цвета. На одной из стен изображен фамильный герб Ивановых – золотая корона с аркой, инкрустированная драгоценными камнями и увенчанная крестом на сине-желтом фоне.

Глядя на него, я сплевываю на ковер цвета запекшейся крови.

— Еще одна новая дурная привычка? — произносит Димитрий. — Вижу, мне предстоит много работы.

Он неподвижно сидит в кресле рядом с проходом, прямо за закрытой дверью кабины пилотов. Он бледен и вспотел. Черная рубашка под расстегнутым пиджаком пропиталась кровью.

— Если только ты не умрешь от огнестрельного ранения раньше.

Он холодно улыбается.

— Ты прекрасно знаешь, что для того, чтобы меня убить, потребуется нечто большее, чем пуля.

Несмотря на его состояние здоровья, он держит себя в руках. Даже галстук не ослабил.

Мне следовало бы испытывать ужас, ярость, или хоть что-то, кроме этой странной отстраненности. Полагаю, это шок. Или же весь ресурс моего мозга уходит на то, чтобы справляться с агонией от сломанной руки и разбитого лица, которое так сильно опухло, что я ничего не вижу правым глазом.

— Сядь, — приказывает он, — и дай мне на тебя посмотреть.

Я медлю лишь мгновение, поддавшись бесполезному порыву бунтарства, но затем сажусь напротив него и осторожно устраиваюсь на мягкой, как масло, коже. Подняв глаза, я встречаюсь с ним взглядом и просто сижу, глядя на него.

Эти пухлые, надутые, как у девочки, ярко-розовые губы. Эти блестящие светлые волосы. Это классически красивое лицо с тонкими аристократическими чертами, невинным выражением и приятной симметрией.

Говорят, Люцифер был самым прекрасным из всех ангелов, прежде чем предал Бога и был изгнан из рая. Мужчина, сидящий напротив, – неоспоримое доказательство того, что за самой красивой оболочкой может скрываться величайшее зло.

Спустя долгое время Димитрий произносит: — Сначала – правда. Ты знала, что я найду тебя. Да или нет.

Я делаю вдох. Выдох. Я подавляю в себе желание завизжать и заскрежетать зубами, как одно из тех кровожадных существ из фильмов ужасов, жаждущих мозгов.

— Да.

О боже, эта отвратительная улыбка. Эта самодовольная, отвратительная улыбка.

— Знаешь, почему ты всегда была моей фавориткой, Эвелина? Почему я гнался за тобой тысячи километров и приложил столько усилий, чтобы вернуть тебя, когда было бы гораздо проще просто от тебя избавиться?

Я обдумываю его слова. Чудовище в благодушном настроении, а человек, которого я люблю, может быть мертв, и весь мир лежит в руинах. Что ж, можно сыграть в эту мрачную игру до конца.

— Потому что ты не выносишь поражений?

— Нет.

Когда он не продолжает, я спрашиваю: — Это был риторический вопрос или ты сам мне скажешь ответ?

— Потому что из всех женщин, которые у меня когда-либо были, только ты оказалась несломленной.

Несломленной.

В его тоне звучит отголосок недостигнутой цели, азарт охотника, рассказывающего о тигре-людоеде, которого он мечтает выследить и превратить в чучело для своей стены. Я сглатываю, и по моим рукам пробегает мелкая дрожь, а улыбка Димитрия становится зловещей.

— «Зеленая тростинка, что гнется на ветру, сильнее могучего дуба, что ломается в бурю». Так сказал Конфуций.

— Как познавательно.

Он игнорирует мой горький сарказм.

— Ты – моя зеленая тростинка, Эвелина. Я понял это, как только увидел тебя. Много лет назад ты вышла на сцену Мариинского театра, и у меня замерло сердце, потому что я осознал, что нашел то, что искал.

Я морщусь, внутри все сжимается.

— Рабыню?

— Нет, — выдыхает Димитрий, его глаза сверкают. — Равную.

Смех, который из меня вырывается, звучит резко и грубо.

— Если отбросить в сторону всю эту нелепость, ты держал меня как собаку. В клетке. С ошейником. Ты творил со мной невообразимые вещи, которые я чувствую до сих пор, даже сейчас, когда сижу здесь и разговариваю с тобой. Не пытайся представить все так, будто это нечто большее, чем есть на самом деле:ты получал удовольствие от моей боли.

— Это крещение огнем, — отвечает он, словно в его словах есть здравый смысл. — Нет другого способа узнать, треснет ли глина, которую ты лепишь, кроме как засунуть ее в печь.

Я смотрю на него с отвращением, которое перевешивает лишь неверие.

— То есть, я – глина, а ты – гончар?

— Признаю, сравнение грубоватое.

— Ты абсолютно ненормальный. Ты ведь это понимаешь, да?

— Разве? Посмотри на себя. Ты сидишь здесь собранная, даже дерзкая, хотя у тебя явно сломана по крайней мере одна кость, глаз заплыл, а твоего любовника убили у тебя на глазах. Если бы не годы, проведенные со мной, ты бы, наверное, забилась в угол в ступоре от боли и горя.

«Твоего любовника убили у тебя на глазах».

Дыши, Эва. Он – король лжи. Просто дыши.

Сжав зубы, я говорю: — Полагаю, ты думаешь, я должна тебя за это поблагодарить.

Димитрий лениво скользит по мне взглядом.

— Можешь продемонстрировать свою благодарность позже.

— О, я обязательно тебе кое-что продемонстрирую… позже… но это будет не благодарность.

Он склоняет голову набок, с интересом разглядывая меня.

— Ты действительно любила его, не так ли?

Любила – в прошедшем времени. Если Димитрий лжет, то делает это очень осторожно.

Мне приходится на мгновение отвести взгляд, чтобы взять себя в руки. Я лучше умру прямо здесь, чем позволю ему увидеть мои слезы. Когда я наконец могу говорить, мой голос звенит от ненависти.

— Я говорила тебе, что будет, если ты потеряешь рычаг давления.

— Да. Твоей единственной целью в жизни станет убить меня. До жути страшно.

Его тон полон скуки. Затем, спустя мгновение, он спрашивает: — Почему ты улыбаешься?

Я поворачиваю голову и снова встречаюсь с

— Будет забавно наблюдать за тем, как ты меня недооцениваешь.

Я жду ярости. Но то, что отражается в его глазах, больше похоже на возбуждение.

Затем Димитрий резко наклоняется и железной хваткой сжимает мою сломанную руку; из меня вырывается крик отчаяния, похожий на вой банши.

Он стаскивает меня с кресла на пол и наклоняется совсем близко.

— Мы будем забавляться по-разному, любовь моя, — произносит он хриплым шепотом, пока я извиваюсь у его ног, крича от боли. — Вот увидишь.

— Прошу прощения, сэр.

Слева от нас в проходе стоит мужчина. У него залысины и очки; он одет в хороший синий костюм и начищенные оксфорды. В одной руке у него большая черная сумка. Этот мужчина похож на бухгалтера.

Димитрий отпускает мою руку и откидывается на спинку кресла, но перед этим с силой пинает меня, так что я валюсь в проход. Я переворачиваюсь на спину, задыхаясь от боли и пытаясь сдержать рвоту.

Мужчина с черной сумкой бесстрастно смотрит на меня сверху вниз.

— Оставь ее, — говорит Димитрий. — Взгляни вот на это.

Он встает, сбрасывает пиджак, ослабляет галстук, стягивает его через голову и расстегивает рубашку. Бросает все это на кресло, которое я только что занимала, и позволяет мужчине с черной сумкой осмотреть дыру в боку.

Я сглатываю и снова сглатываю, сдерживая стоны, прижимая к себе руку и борясь за то, чтобы не потерять сознание. Боль такая сильная, что я могу думать только о ней – о раскаленной добела точке страдания, которая затмевает все остальное.

И тут срабатывает давняя привычка. Я ухожу в то место в своей голове, где меня ничто не может достать. Это место я нашла однажды ночью, лежа на больничной койке в первый ужасный год с Димитрием. Это темное укромное местечко, где, как я знаю, я смогу выжить.

Издалека до меня доносится довольный смех Димитрия.

— Правильно, маленькая тростинка. Давай, гнись.

Для верности он наносит мне еще один безжалостный удар ногой.

Из динамиков самолета звучит фортепианный концерт Рахманинова, пока врач обрабатывает пулевое ранение Димитрия, а я лежу на полу, свернувшись калачиком, безжизненная, как сухой лист, упавший с ветки зимой.

Но я не безжизненна. Не на самом деле. В тюрьме моего сломанного тела все еще бьется сердце.

Наз. Наз. Наз.

Каждый тяжелый удар сердца выкрикивает его имя. Каждая кость и сухожилие взывают к нему. Каждый мой вдох свидетельствует о том, что я не могу существовать в мире, где его нет рядом.

Или может? Может, он все еще жив, дышит и отчаянно пытается меня найти? Может, мое горе – еще один ход в темной шахматной партии Димитрия?

Неведение – это пытка. Я еще крепче зажмуриваюсь и подавляю всхлип, который вот-вот вырвется из груди.

— Вправьте ей кость на руке и займитесь лицом, — приказывает Димитрий врачу, который, должно быть, закончил обрабатывать его рану. — Но никаких обезболивающих. Она их еще не заслужила.

Доктор согласно бормочет. В его голосе нет ни удивления, ни отвращения, лишь почтительность. Этот человек спокойно относится к чужой боли.

Я чувствую легкое прикосновение к плечу. Когда я не реагирую, врач говорит: — Если вы сядете, нам обоим будет проще.

Его тон спокоен. Он готов вправить мою сломанную кость – с моей помощью или без нее. Я раздумываю, подчиниться ли мне или ударить его ногой по яйцам, когда эта ужасная надежда снова поднимает голову, напоминая мне, что разумнее будет приберечь силы для решающего момента.

Я открываю глаза и, подавив стон, заставляю себя сесть. Прислонившись спиной к одному из кресел и подтянув колени к груди, я смотрю на врача. Он склонился передо мной, осматривая мое предплечье. Оно черно-синее, чудовищно опухшее и вывернутое под неестественным углом. Димитрий стоит в проходе, застегивая свежую рубашку поверх забинтованной талии.

Уголок его губ приподнят.

Я узнаю эту характерную ухмылку. Предвкушение. Ему не терпится услышать, как громко я буду кричать.

Бездушный ублюдок. Ты больше никогда, никогда не услышишь от меня ни единого крика.

Если сердца способны обращаться в камень, мое только что это сделало.

Я смотрю врачу в глаза.

— Давайте сначала руку.

Он пренебрежительно хмыкает и качает головой.

— Сначала я должен промыть и зашить рассечение под глазом. Если я начну с руки, вы можете потерять сознание до того, как я займусь вашим лицом.

Глядя на Димитрия, я произношу: — Займитесь. Рукой.

Легкая ухмылка на лице Димитрия исчезает, сменяясь недовольной гримасой.

Застегнув рубашку, он заправляет ее в брюки, затем надевает галстук, туго затягивая узел на шее. Садится, закидывает ногу на ногу, расправляет галстук на груди, кладет руки на подлокотники и смотрит на меня.

Я не свожу с него глаз, пока доктор проводит пальцами по всей длине моей руки, быстро и аккуратно ощупывая место травмы, затем прижимает большой и указательный пальцы к моему запястью и считает пульс. Я не свожу с него глаз, пока боль пронзает меня тошнотворными, колющими волнами. Я не свожу с него глаз, пока доктор говорит: — Закрытый проксимальный перелом локтевой и лучевой костей. Вам повезло, что кости не пробили кожу. Пошевелите пальцами.

Я шевелю всеми пальцами, продолжая смотреть на Димитрия.

Его глаза ничего не выражают. И поза, и лицо безмятежны. Его выдает только один палец. Указательный палец правой руки начинает медленно и ритмично постукивать по подлокотнику кресла.

— Похоже, нервы не повреждены, — произносит доктор. — Если вам потребуется операция, ее нельзя будет провести, пока не спадет отек, но сейчас я собираюсь вправить кости. Будет больно. Скажите, когда будете готовы.

Я не закричу. Я не позволю себе закричать. Я. Не. Закричу.

— Я гото…

Доктор с хрустом вправляет мне сломанные кости, прежде чем я успеваю договорить.

Меня обдает жаром. Вся кровь отливает от лица. Я тяжело вздыхаю, мои глаза расширяются. Боль такая сильная, что я вот-вот упаду.

Вместо этого я наклоняюсь к проходу и блюю прямо на плюшевый ковер цвета запекшейся крови.

Меня выворачивает наизнанку, пока доктор, стоя на коленях в своем хорошем синем костюме, терпеливо придерживает мою руку. Опустошив желудок, я снова сажусь прямо, тяжело дыша. Меня трясет. Холодная капля пота скатывается по лбу и попадает в глаз.

Кажется, доктора моя реакция ничуть не удивляет.

— Вижу, на обед у вас были овощи.

— Овощной суп, — хриплю я.

Димитрий

Механический трап складывается, дверь салона закрывается. Гул двигателей становится громче. Врач накладывает на мою руку шину и делает поддерживающую повязку, затем достает из сумки маленький флакон с антисептиком, кусок марли и начинает промакивать мне щеку.

Из-за черного бархатного занавеса в хвосте самолета появляется прекрасная темноволосая стюардесса в короткой юбке и на заоблачно высоких каблуках.

Она смотрит на меня. Смотрит на доктора. Смотрит на Димитрия, а затем – на желтую жижу на полу. После этого со стеклянным взглядом и пустым выражением лица человека, который настолько привык к ужасам, что его уже ничем не пронять, она говорит: — Мы взлетаем с минуты на минуту. Я приберу здесь. Кто-нибудь желает выпить?

— Открой магнум «Cristal», — отвечает Димитрий. — Я хочу отпраздновать. Моя заблудшая маленькая овечка нашла дорогу домой.

Он медленно и зловеще улыбается.

Самолет взлетает. Врач зашивает мне щеку, а потом тут же засыпает в кресле у окна. Стюардесса вытирает мою рвоту с ковра, подает Димитрию шампанское, а затем опускается перед ним на колени и расстегивает его ширинку.

Димитрий смотрит на меня из-под полуопущенных век, пока она берет в рот его член, и наблюдает за происходящим через хрустальный бокал с шампанским. Он накручивает ее волосы на руку и насаживает на себя так, что она давится.

И я снова возвращаюсь в извращенное царство чудовища.

ТРИ

ЭВА

Когда самолет приземляется, идет сильный дождь; чернильное небо извергает крупные ледяные капли, которые насквозь промачивают меня, пока я, дрожа, иду босиком по летному полю к ожидающему «Фантому».

Димитрий шагает рядом, крепко сжимая рукой мой затылок.

Водитель в униформе спешит к нам с зонтом. Димитрий отмахивается от него и велит открыть дверь. Когда тот подчиняется, Димитрий сначала заталкивает меня, а затем садится следом. Он приглаживает волосы, пока я жмусь в углу. Водитель закрывает дверь, запрыгивает в машину, и мы трогаемся с места.

Через несколько минут я бросаю взгляд на Димитрия. Он смотрит в окно на залитую дождем ночь.

— Куда мы едем?

— Увидишь.

Выражение его лица нейтрально, но тон грубый – такой, каким он бывает, когда Димитрий возбужден.

У него есть на то веские причины. Он поймал сбежавшего ручного кролика и теперь возвращает его в загон, где будет проводить эксперименты, чтобы выяснить, сколько именно боли этот маленький кролик сможет вынести, прежде чем сдохнет.

Но если кролик умен, он будет сохранять спокойствие хозяина ровно до тех пор, пока не сможет добраться до оружия.

Я отвожу взгляд и облизываю губы; мое сердце бьется о грудную клетку, как пойманная в ловушку колибри.

— Как ты меня нашел?

Его смех звучит тихо и коротко.

— Так много вопросов. Ты забыла, как сильно я не люблю вопросы.

Димитрий поворачивается ко мне. Свет от проносящегося мимо уличного фонаря выхватывает из темноты недвусмысленную выпуклость у него на брюках, и я с отвращением отворачиваюсь. Я борюсь с желанием вжаться в дверь.

Очевидно, стюардесса не утолила его аппетит.

— Эту одежду я тоже не люблю.

Он протягивает руку и касается моей футболки, затем проводит пальцем по голой коже моей руки. Когда я замираю и по коже бегут мурашки, он издает тихий, глубокий звук удовлетворения.

Его голос шелковисто-мягок, когда он произносит: — Знаешь, как сильно я хочу трахнуть тебя прямо сейчас, Эвелина? Как сильно я хочу сорвать с тебя эти лохмотья, сомкнуть руки на твоем горле и трахать тебя, слушая твои сдавленные крики? М-м?

Во рту слишком пересохло, чтобы ответить. Я сижу в напряженном молчании, слушая барабанную дробь дождя по крыше.

— Да, знаешь, — усмехается Димитрий, затем издает еще один звук, больше похожий на стон, чем на вздох. — Ты всегда знала, чего я хочу. Мне этого не хватало. — Его голос падает на октаву, становясь хриплым. — Я скучал и по твоей киске. Такой сладкой и тугой. Или твой покойный любовник растянул ее своим большим членом?

В моей голове возникает кристально четкий образ того, как Наз занимается со мной любовью, как берет мое лицо в ладони и шепчет слова преданности, изливаясь в мое тело и заявляя права на мои сердце и душу.

Внутри меня поднимается волна горя и ярости, обжигающе горячая, сметающая все рациональные мысли и превращающая мою кровь в яд.

— Да, он растянул меня. Если бы ты сейчас трахнул меня своим крошечным членом, это было бы все равно что засунуть морковку в задницу слону.

Я вижу, как в зеркале заднего вида расширяются аза водителя. Он бросает на меня взгляд, мы встречаемся глазами, но он тут же отворачивается, словно боится, что его поймают за тем, что он смотрит на меня, или что его постигнет та же участь.

Но Димитрий удивляет нас обоих, рассмеявшись.

— Какая очаровательная картина. У тебя всегда было острое чувство юмора. Он заставлял тебя кончать?

Его тон непринужденный, но он переворачивает камни с ног на голову в поисках слабых мест. Мягких участков, на которые можно надавить большим пальцем. Я прикусываю язык и смотрю в окно, но мое молчание только раззадоривает его. Димитрий наклоняется и хватает меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Отвечай.

Он поймет, если я солгу. Он всегда понимает. Поэтому я говорю ему простую правду, и мой голос дрожит от эмоций.

— Да.

Он скользит взглядом по моему лицу, впитывая мою боль. Погружается в нее, как свинья в грязь. Затем его пухлые губы изгибаются в жестокой улыбке.

— Расскажи мне об этом.

Основанием другой ладони он поглаживает выпуклость на своих брюках.

У меня учащается пульс. Я разрываюсь между двумя противоположными импульсами: «бей или беги», инстинктивно понимая, что мне предлагают способ избежать обращения, которое будет еще ужаснее того, что мне предстоит сейчас.

Димитрий был прав: я всегда знаю, чего он хочет. А сейчас он хочет, чтобы я рассказала ему одну историю. Очень специфическую, откровенную историю. Если я это сделаю, он даст мне передышку от дальнейших побоев.

Или чего похуже.

Я облизываю губы и беру себя в руки.

— Мне… нравилось. Это было приятно.

Он медленно моргает, в его глазах разгорается огонь.

— Что именно он делал такого приятного?

— Ему

Пальцы Димитрия сильнее сжимают мою челюсть. Его рука беспокойно движется по ширинке.

— Продолжай.

— Он… целовал меня там…

— Где?

— Между ног.

Слышится звук расстегивающейся молнии. Рука Димитрия погружается в брюки, нащупывает то, что ищет, и сжимается в кулак.

— Ты позволяла ему вылизывать свою киску?

— Да.

Его рука скользит вверх и вниз, лаская выпирающую эрекцию.

— Шлюха, — выдыхает он. — Моя красивая маленькая шлюха. Тебе ведь это нравилось, да? Его жадный рот на твоей киске?

Я сдерживаю рыдание и шепчу: — Да.

Рука Димитрия скользит по моей челюсти к горлу и сжимает его. Он так возбужден, что его рука дрожит. Другая рука занята тем, что у него между ног.

Он подталкивает: — А потом?

— Потом… он трахал меня.

Димитрий издает тихий стон, его рука двигается быстрее.

— Иногда жестко. Иногда нежно. Но всегда глубоко.

— У него был большой хер, — шепчет он так близко от моего лица, что его горячее дыхание шевелит мои волосы. — Он заставлял тебя сосать?

В горле поднимается горячая и едкая желчь. Я на грани слез, но не могу доставить ему такое удовольствие.

— Не заставлял. Я сама хотела.

— Сама хотела, — пораженно повторяет Димитрий.

— Да. Я хотела доставить ему удовольствие.

Он стонет, подаваясь бедрами в такт движениям своей руки.

Я зажмуриваюсь и начинаю говорить быстро, понимая, что Димитрий близок к финалу, понимая, что ему нужно для этого, и осознавая, что чем скорее он закончит, тем быстрее я освобожусь из этого ада.

— Я вставала на колени, брала его член в рот и сосала, пока он не кончал, а потом он ставил меня на четвереньки и трахал сзади, или я садилась сверху, чтобы он мог трахать меня и сжимать мою грудь…

Слышен долгий, низкий стон. Димитрий выгибается в кресле, напрягаясь всем телом.

— Ему нравилась моя грудь, — произношу я; на глаза наворачиваются слезы, а голос срывается. — Он всегда хотел целовать ее. Ему нравилось кусать мои соски настолько сильно, чтобы было больно.

Димитрий судорожно вдыхает.

— Но иногда так сильно, — шепчу я, — что на коже оставались следы зубов.

Со стоном и дрожью Димитрий кончает, сжимая руку на моем горле так сильно, что я начинаю задыхаться.

Он несколько раз дергается, мычит, а потом обессиленно прижимается ко мне, тяжело дыша мне в шею. Его хватка на моем горле ослабевает. Я кашляю, отчаянно пытаясь отдышаться.

Затем его губы касаются моей шеи, горячие и влажные, и я вздрагиваю от отвращения.

— Хорошая девочка, — говорит он, тяжело дыша. — Моя прекрасная хорошая девочка. Ты никогда меня не разочаровываешь. Боже, как же я по тебе скучал.

Не плачь, Эва. Будь сильной. Не смей плакать.

Я продолжаю повторять это про себя, пока Димитрий с довольным вздохом откидывается на спинку сиденья. Он открывает отсек в подлокотнике со своей стороны и достает полотенце, которым вытирается. Затем снова тянется в отсек и достает маленькую белую пластиковую бутылочку. Он высыпает на ладонь две продолговатые синие таблетки и молча протягивает их мне.

Обезболивающее.

Теперь я их заслужила, но какой вред они могут причинить той крошечной жизни, которую, возможно, я ношу под сердцем?

Хуже того, что может сделать Димитрий, если заподозрит, что там вообще есть жизнь?

Я беру таблетки, кладу их под язык и делаю вид, что глотаю.

Через мгновение Димитрий спрашивает: — И что ты, по-твоему, делаешь?

Черт.Если он что-то заподозрит, это закончится катастрофой. Поэтому я переворачиваю таблетки языком и глотаю, на этот раз по-настоящему.

— Тяжело проглотить их без воды.

Мы едем в тишине, Димитрий разглядывает меня, а я напряженно сижу на своем месте, моля Бога о спасении.

Кажется, он меня не слушает.

Когда спустя какое-то время мы останавливаемся, я словно оказываюсь в каком-то темном и пустынном месте у себя в голове. Димитрию приходится несколько раз повысить голос, чтобы я его услышала. Его голос звучит так, будто доносится до меня из-под воды.

— Эвелина. Эвелина, проснись.

Он щелкает пальцами перед моим лицом, но я не спала. Просто ушла прогуляться по запутанным лабиринтам своего разума.

Наз, пожалуйста, будь жив. Пожалуйста.

— Я не сплю, — слышу я собственный голос, словно издалека.

Моя отрешенность – это дар, который продолжает действовать, пока Димитрий выходит из машины и обходит ее сзади, чтобы открыть мою дверь. Протягивая руку, он улыбается мне. Это улыбка демона, резкая и угрожающая, обещающая мне место в первом ряду в аду. Его идеальные светлые волосы блестят, как жемчуг, в лунном свете.

Я сжимаю его пальцы и позволяю помочь мне выйти, но, когда пытаюсь встать, спотыкаюсь и падаю на одно колено. Гравий впивается острыми краями в мою коленную чашечку.

— Моя маленькая овечка чувствует слабость, — говорит Димитрий, наслаждаясь этой мыслью. Он подталкивает меня носком туфли. — Ты можешь идти сама или мне затащить тебя в дом за волосы?

Я заставляю себя подняться на ноги, борясь с приступом тошноты. Несмотря на таблетки, рука пульсирует, щека горит и саднит в местах, куда он меня ударил.

Но гораздо сильнее боль в груди от рваной раны на месте, где раньше было сердце. Она болит, как фантомная конечность, отсутствующая, но не забытая, и безжалостно пронзает пелену безразличия, в которую погрузился мой разум. Мне приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы молча стоять перед Димитрием.

— Ты так красиво страдаешь, — замечает он, сверкая глазами. — Такой стоицизм. Но долго ты не продержишься. Я уже несколько месяцев жду нашего воссоединения. — Его улыбка становится ядовитой. — У тебя будет достаточно времени, чтобы придумать наказание.

Он крепко сжимает мою здоровую руку и тащит меня вперед. Я вскрикиваю от боли и спотыкаюсь. Ледяной гравий впивается в босые ступни.

Затем я поднимаю взгляд и вижу клетку, которая меня ждет.

Замок Дракулы не мог бы выглядеть страшнее.

Остроконечные башни пронзают небо черными кинжалами, затмевая звездный свет. Тысячи темных окон смотрят на нас враждебными, мерцающими взглядами. Величественный и просторный особняк, зловеще освещенный лунным светом, похож на одно из тех мест, где на чердаке обитают призраки, а в лабиринте, спрятанном глубоко под полом, таятся плотоядные монстры.

Как загнанная в угол кошка, моя душа отшатывается, шипя и

— Что это за место?

— Твой новый дом.

Мы не поднимаемся по потрескавшейся мраморной лестнице, ведущей через увядшие сады к главному входу, а огибаем северное крыло, проходим под арочной колоннадой, увитой скрученными мертвыми лозами, и оказываемся у большой деревянной двери. Она простая, без окон, встроена в сводчатый каменный проем, по обе стороны от нее стоят здоровенные охранники с автоматами.

Увидев нас, они тут же вытягиваются по стойке смирно.

— Открывай, — приказывает Димитрий, когда мы подходим.

Один из мужчин достает из-под пиджака большую связку ключей на круглом кольце. Он выбирает один из множества, вставляет его в замок, прижимает массивную ладонь к двери и толкает. Затем отступает в сторону, чтобы пропустить нас, его лицо непроницаемо, как каменная плита.

Дверь за нами захлопывается с глухим стуком, и порыв холодного сквозняка заставляет свечи в медных канделябрах, висящих на голых известняковых стенах, затрепетать. В темных углах потолка колышется паутина.

— О, это совсем не жутко, — говорю я, стоя рядом с Димитрием в сыром полумраке. — Ты ведешь меня в Яму отчаяния?

— Заткнись.

Его тон ледяной. Он не понял мою отсылку к«Принцессе-невесте».Единственный мужчина, который понял бы, возможно, потерян для меня навсегда.

Я сглатываю, радуясь своей ментальной отстраненности, потому что только она не дает мне рухнуть на пол в мучительных рыданиях.

Димитрий тянет меня за руку. Мы спускаемся по неровной каменной лестнице, и с каждым шагом становится все холоднее. Я чувствую запах мха, гнили и мышиного помета, слышу журчание воды где-то вдалеке. Ступени под ногами такие холодные, что обжигают.

Истерика вот-вот нарушит мое неестественное спокойствие, но я сдерживаюсь, мысленно молясь апостолу Иуде, покровителю всех, оказавшихся в безнадежных ситуациях. Но, видимо, он и Бог ушли в затяжной отпуск, потому что, когда мы спускаемся по винтовой лестнице, спасения уже не найти.

То, что меня встречает, – мой собственный персональный ад.

— Тебе нравится? — интересуется Димитрий. Его тон такой же нежный и ласковый, как прикосновение. — Когда поместье только построили, здесь был винный погреб, но он пустовал десятилетиями. Я приказал подготовить его специально к твоему возвращению.

Комната маленькая, круглая и обставлена как тюремная камера: здесь есть только узкая кровать, застеленная грубым серым одеялом, металлическая подставка с фарфоровой миской, наполненной водой для умывания, и черный чугунный горшок на полу, который, как я полагаю, служит туалетом. Каменные стены без окон уходят в темноту. Здесь нет ни светильников, ни зеркал, ни водопровода, а сесть можно только на кровать или на голый пол. Единственный источник света – свеча из пчелиного воска, вставленная в нишу над кроватью. Судя по высоте и тому, как слабо колеблется пламя, гореть ей осталось недолго.

Я закрываю глаза, делаю вдох и оставляю все, кем я была, позади. Пока я не узнаю наверняка, что случилось с Назом и есть ли вообще жизнь в моем животе, единственное, что я должна сделать, – это выжить.

Я открываю глаза и смотрю на Димитрия.

— Планируешь оставить меня гнить здесь, пока я не умру?

От его ответной улыбки содрогнулся бы сам дьявол.

Он поворачивается и уходит обратно по извилистой каменной лестнице. Тяжелая деревянная дверь открывается и закрывается. Ключ поворачивается в замке.

Я сажусь на кровать и смотрю на стены, пока свеча не начинает оплывать и не гаснет, оставляя меня одну в темноте – холодной, черной и безмолвной, как открытый космос. И тогда горе и истерика, которые я сдерживала, обрушиваются на меня, и я, запрокинув голову, кричу имя Наза.

Из-за запертой двери доносится тихий, довольный смех.

ЧЕТЫРЕ

НАЗ

Забавно, когда в вас стреляют. Это может испортить даже самый прекрасный день.

Я поднимаю голову, смотрю на себя и тут же жалею об этом. Я весь в крови. Не могу понять, где раны и сколько их, но боль – это демоническая сущность, которая завладела всем моим телом. Жгучая агония волнами прокатывается от пальцев ног до макушки. Такое ощущение, что меня разорвал на части и выблевал велоцираптор. Каждый вдох – сплошная пытка.

Но все это не имеет значения. Единственное, что важно в этом мире – это Эва. Мне нужно привести мысли в порядок и действовать быстро.

О том, как Димитрий нас нашел, я подумаю позже. Если этот ублюдок Киллиан имеет к этому хоть какое-то отношение…

Стоп! Соберись! Поднимай свою задницу!

Отбросив боль и панику и заставив себя сосредоточиться, я сажусь и начинаю осматриваться.

На правой икре у меня рваная рана, оставленная пулей. Из нее сочится кровь, но рана несерьезная. Гораздо хуже дыра в левом нижнем квадранте живота. Из нее тоже сильно течет, но, осторожно ощупывая рану пальцами, я обнаруживаю выходное отверстие на спине, и это хорошо.

Ну, то есть «хорошо», учитывая обстоятельства. Судя по ощущениям, пуля не задела грудную клетку, а все основные органы в этой области расположены выше. Я могу заклеить рану пластырем и продолжать работать.

По крайней мере, до тех пор, пока из толстой кишки в брюшную полость не попадут бактерии и не начнется сепсис.

Самая большая проблема – это рана в груди.

Она с правой стороны, под ключицей. Так что, по крайней мере, сердце не задето. Но то, с каким трудом мне дается каждый полный вдох, говорит о том, что одно из моих легких, скорее всего, не работает.

Я слышу, как приближается отдаленный вой сирен, и одновременно осознаю, что у меня тут целая куча трупов, раскиданных по лестничной клетке и в фойе.

Затем внутрь врываются шестеро немцев в черных плащах, размахивая оружием.

— Вовремя! — яростно хриплю я. — Где вы, блядь, были пять минут назад?

Они игнорируют меня, перешагивают через тела людей Димитрия и рассредотачиваются по комнате выискивая опасность, которую они совершенно упустили из виду.

Надо будет поговорить с Коннором о его европейских кадрах. Они явно не блещут умом.

Один из немцев – самый высокий, с короткой стрижкой и серебряными кольцами на обоих больших пальцах – присаживается рядом со мной на корточки. Глядя на мое обнаженное окровавленное тело, он качает головой. По-английски он говорит: — Я видел швейцарский сыр с меньшим количеством дырок.

У него сильный акцент и не менее сильный сарказм. Я бы с удовольствием выдавил ему глаза указательными пальцами, но сирены звучат все ближе, и паника, с которой я пытаюсь справиться, дает о себе знать.

— Помоги мне

Он засовывает оружие в карман плаща и поднимает меня, подхватив под мышки, благоразумно не обращая внимания на мои стоны от боли и на то, что я не могу стоять на ногах. Я тяжело опираюсь на него, втягивая воздух сквозь зубы.

Он кричит что-то по-немецки своим товарищам, которые тут же встают передо мной и смотрят на меня так, будто я скот на фермерском аукционе.

Я скалю зубы, как животное.

— Да, любуйтесь, мудаки. В этом дерьме, на которое вы смотрите, виноваты вы. Если бы вы прикрывали мой тыл, как должны были, у меня не было бы столько гребаных дырок!

Один из них пожимает плечами.

— У меня гипогликемия. Мы останавливались перекусить.

Я бросаю на него злобный взгляд.

— Если я не сдохну, я убью тебя.

Ему еще хватает наглости выглядеть оскорбленным. Затем он чопорно заявляет: — Что ж, это было бы очень неудобно для тебя, поскольку именно я запомнил номер белого грузового фургона с тонированными стеклами, который только что промчался по улице. — Он поджимает губы. — Интересно, кто бы там мог быть.

Мой шок настолько силен, что я чуть не падаю замертво.

— Передай эти данные в «Метрикс», чтобы они могли его отследить, гребаный ты кретин! Какого черта ты ждешь?

Снаружи вой сирен достигает крещендо. Кажется, что целая колонна машин с визгом тормозов останавливается. Через балконные окна я вижу, что стены многоквартирного дома через дорогу освещены мигающими красно-белыми огнями.

Копы.

Блядь.

Единственный выход – вниз по парадной лестнице, прямо к ним в руки.

Когда я издаю крик отчаяния, высокий немец, поддерживающий меня, закатывает глаза.

— Вы, американцы, такие драматичные. Я разберусь.

Он передает меня одному из своих, решительно выходит за дверь, ловко перешагивая через трупы, а затем спускается по лестнице.

— Он что, пошел с ними поздороваться?

Пока я смотрю ему вслед с отвисшей челюстью, тот чопорный произносит: — Не беспокойся об этом. У Гюнтера есть друзья в верхах.

У меня нет времени спрашивать, насколько высоко, потому что мой мозг решает, что с него хватит этой адской боли и кровопотери и что сейчас самое время взять отпуск.

Комната погружается во тьму, и я падаю.

Через какое-то время я резко прихожу в себя, сердце колотится так, будто его запустили с помощью дефибриллятора.

Я в кузове машины скорой помощи, нижняя часть моего тела прикрыта белой простыней. Мы мчимся по улице на максимальной скорости, виляя из стороны в сторону под вой сирен.

На узкой кушетке напротив меня спокойно сидит Киллиан, безупречный в том же самом дорогом костюме, который был на нем во время нашей встречи в соборе Святого Стефана сегодня днем.

— Вопрос, — говорит он, заметив, что я очнулся. — Почему ты голый?

— Где Эва? — реву я. — Что происходит? Если ты хоть как-то причастен к тому, что Димитрий нас нашел, я тебя убью!

Он с интересом смотрит на меня, приподняв брови.

— У тебя много энергии для человека, который должен быть мертв.

Когда я бросаюсь на него, наполовину скатившись с носилок, Киллиан толкает меня обратно, уперев ладонь мне в грудь, и ругается.

— Успокойся! Ты сделаешь себе только хуже!

Я бы хотел послать его куда подальше, но слишком занят тем, что стону от боли. Я лежу на спине с закрытыми глазами и издаю звуки, как животное, которое сбила машина и которое умирает на обочине.

— Да, так-то лучше. А теперь, если ты заткнешься хоть на полсекунды, я расскажу.

Сквозь стиснутые зубы я выдавливаю: — Эва. Начни с этого.

Вздох Киллиана глубок и драматичен. Он достает из кармана пиджака шелковый платок и стирает мою кровь со своей руки. — Иисус, Мария и Иосиф. В жизни не встречал двух более упрямых людей.

Скорую заносит на повороте, шины визжат. Водитель, кажется, невероятно спешит. Должно быть, я в худшем состоянии, чем думаю.

— Я перехватил звонок твоих немецких друзей в штаб-квартиру «Метрикс», когда они докладывали обстановку…

— Ты шпионил за немцами? Как?

— Я шпион, вот как. Помолчи. Как я уже говорил…

— Димитрий забрал Эву. Выпусти меня из машины скорой помощи. Я должен вернуть ее.

— Отличный план, — сухо отвечает он, отбрасывая окровавленный кусок шелка. — Ты, похоже, в идеальной форме, чтобы гнаться за вооруженным психопатом в окружении таких же вооруженных телохранителей.

— Бывало и хуже. — Я заставляю себя дышать через нос, чтобы не пыхтеть, как собака. Невероятно сложно поддерживать нормальный ритм дыхания, когда твое тело думает, что умирает.

— Понятно. И ты наденешь штаны перед атакой, или планируешь бороться с Димитрием одетым в древнегреческом стиле? Что ему, кстати, может даже понравиться.

— Пошел ты, Киллиан.

Он выдыхает, неодобрительно качая головой.

— Понятия не имею, что она в тебе нашла. Тебе катастрофически не хватает обаяния.

— Раньше ты говорил, что высокого мнения обо мне.

— Я сказал это только для того, чтобы расположить Эву к себе.

Когда я свирепо смотрю на него, он снова вздыхает.

— Я шучу. Ты слишком облегчаешь мне задачу, приятель.

— Когда дело касается тебя, мое чувство юмора куда-то улетучивается. И я не собираюсь ни в какую больницу, так что останови эту гребаную скорую и выпусти меня.

— Я никогда не говорил, что мы едем в больницу.

Мы смотрим друг на друга, пока скорая закладывает очередной резкий поворот; меня швыряет об стену и едва не сбрасывает Киллиана с его сиденья.

— Правда? Значит, мы участвуем в автомобильной погоне, о которой я не знаю? Потому что этот водитель – маньяк.

— Я сказал ему, что дам тысячу евро, если он доберется туда меньше чем за десять минут.

— Туда? Куда это «туда»?

Сирены замолкают, машина скорой помощи с визгом останавливается, и Киллиан улыбается.

— Сюда.

Когда водитель распахивает задние двери, я вижу, что мы находимся на каком-то складе. Позади нас бесшумно опускаются большие металлические ворота. Потолки высокие, свет тусклый, и слышится странное электрическое гудение, исходящее от какого-то большого скрытого из виду механизма.

Здесь царит атмосфера, как в логове серийного убийцы.

— Не смотри на меня так, — замечает Киллиан. — Я привез тебя сюда не для того, чтобы убить. Если бы я хотел твоей смерти, я бы просто позволил тебе истечь кровью там, откуда мы приехали. Это

Он выпрыгивает из скорой, а затем они с водителем – смуглым чуваком с эспаньолкой, настолько волосатым, что кажется, будто под белой футболкой на нем шкура – вытаскивают меня на каталке.

— Подпольная авторазборка? — Я недоверчиво оглядываю десятки дорогих машин в разной степени разобранности. — Что ты собираешься делать, менять мои органы на запчасти для двигателей?

— Мы подготовим тебя к бою, братан, — говорит Смуглый Бородач. — Я Док, кстати.

— Док? О, отлично. Мне уже на сто процентов лучше. Я уверен, что ты получил диплом врача в Гарварде, верно?

Они с Киллианом переглядываются.

— Не обращай на него внимания, — произносит Киллиан. — У него вечный ПМС.

Я хочу возразить, что это сексизм, но комната начинает кружиться, перед глазами все плывет, поэтому я закрываю глаза и снова сосредотачиваюсь на дыхании.

— Я поставлю капельницу с физраствором, — говорит Док непринужденным тоном, — потом обмою тебя и сделаю рентген, чтобы понять, с чем мы имеем дело.

Я вкратце перечисляю ему ранения, которые уже заметил сам, и калибр пуль, который, как я думаю, был в оружии людей Димитрия. Затем я открываю глаза и смотрю на Киллиана, идущего рядом с каталкой. — Он забрал ее. Он просто, блядь, вошел и забрал ее.

Мне приходится замолчать, потому что горло сжимается от спазма.

Киллиан понимает истинный смысл моих слов, понимает, насколько виноватым я себя чувствую. И вместо упреков предлагает поддержку.

— Она сильная. Она выжила с ним семь лет. Выживет и еще немного. И не вздумай корить себя за это, потому что я насчитал в той квартире девять трупов. Ты сделал свою работу, приятель. Даже я не справился бы лучше. По всей логике, ты тоже должен быть мертв.

Слава богу, в моем «Глоке» был магазин увеличенной емкости.

Возможно, у меня гипервентиляция, но в этот момент мне плевать.

— Мне нужно поговорить с Коннором. Один из немцев сказал, что запомнил номер фургона…

— Я знаю. И твой друг Коннор уже пробил эти номера. Они были украдены с «Ауди», принадлежащей матери четверых детей из пригорода.

— Блядь. Они проверили дорожные камеры? Смогли отследить фургон после того, как он отъехал от нас? Мы знаем, куда они направились?

— Ответ «да» на все три вопроса.

Док ставит каталку в импровизированном операционном зале с мониторами, яркими подвесными светильниками и различными аппаратами, опутанными проводами и трубками, и начинает устанавливать капельницу с физраствором. Я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме звука собственного сердцебиения, отдающегося в ушах.

— И? — кричу я.

Киллиан настороженно смотрит на меня; на его челюсти дергается мускул.

— Сделай глубокий вдох.

— О дерьмо.

— Да. Они потеряли фургон сразу за границей с Чехией. Они въехали в туннель, а на другой стороне не было дорожных камер. Спутниковая съемка ничего не дала.

Паника вспыхивает в груди, как фейерверк. Она исчезла.

Эва исчезла.

На этот раз, возможно, навсегда.

— Однако…

Пауза Киллиана вселяет в меня огромную надежду. Я рывком приподнимаюсь на локтях и ору: — Что «однако», придурок?

Док посмеивается, качая головой.

Киллиан достает из внутреннего кармана пиджака одну из своих визиток. Он держит ее между двумя пальцами.

Выведенный из себя его неуместной таинственностью, я требую: — Что? Она тебе звонила? Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что в этом высококачественном картоне есть нечто большее, чем просто черные чернила.

Я пялюсь на него, чувствуя, что сейчас снова отключусь, только на этот раз от облегчения.

— GPS?

Он кивает.

— Микротонкий, по последнему слову техники. Возле кафе, куда мы пошли после собора, Эва сунула мою визитку в задний карман джинсов, помнишь?

Я помню лишь то, что едва не разорвал эту штуку пополам и не швырнул ему в лицо, потому что в тот момент был на него зол. Он тыкал в меня палкой весь день. А сейчас я настолько благодарен, что мог бы его обнять.

— Она была в этих джинсах, когда Димитрий ее забрал.

— И у меня на одном из мониторов мигает зеленая точка, которая это подтверждает. — Киллиан кивает в сторону хакерского рабочего места в другом конце склада: П-образного стола, окруженного светящимися экранами компьютеров и стойками с мигающими процессорами.

— О Боже. Мы ее не потеряли. — Обессиленно рухнув на каталку, я делаю несколько прерывистых вдохов.

— Да. Наслаждайся этим моментом.

Тон его голоса настораживает меня.

— Что это должно значить?

— Это значит, что они в воздухе.

Это плохо, но не слишком, учитывая, что Табби сможет отследить самолет теперь, когда мы сели им на хвост. Но когда Киллиан просто стоит и смотрит на меня, я понимаю, что это еще не все.

— От всей этой таинственности только хуже. Просто скажи мне.

Он прячет визитку обратно в карман пиджака и скрещивает руки на груди.

— Чтобы сэкономить заряд батареи, карта не подключается к сети до тех пор, пока не окажется за пределами определенной геозоны. Как ты знаешь, GPS сильно расходует заряд батареи, а устройство размером с визитку, которое можно спрятать, просто крошечное. Как только система активируется, часы начинают обратный отсчет.

Все облегчение, которое я чувствовал несколько минут назад, испаряется.

— Сколько у нас времени до того, как батарея в устройстве Эвы сядет?

Он бросает взгляд на часы.

— Чуть меньше трех часов.

Я смотрю на Смуглого Бородача.

— У тебя есть под рукой какие-нибудь препараты, которые дадут мне достаточно энергии, чтобы продержаться на ногах так долго?

Он смотрит на меня как на сумасшедшего.

— Я тебе даже рентген еще не сделал!

Я сажусь, стиснув зубы от волны боли, которая вот-вот накроет меня с головой.

— Забей на это, Док. Просто зашей мои раны и дай мне таблетки. У нас мало времени.

Когда он вскидывает руки и поворачивается к Киллиану за помощью, тот просто смотрит на меня.

— Меня это устраивает. Если ты сдохнешь, я с радостью вмешаюсь и позабочусь об Эве вместо тебя.

Какое-то мгновение я смотрю на него, на его квадратную челюсть и идеальный нос, а затем снова

— Ладно, Док. Делай свое дело.

Я подожду, пока он закончит, чтобы сказать, что мне понадобится его одежда.

ПЯТЬ

ЭВА

В одиночестве и темноте минута тянется как год.

Я не знаю, сколько сижу на койке, потерявшись в своих мыслях, после того как смех Димитрия затихает, но в конце концов холод пробирает меня до костей, и я начинаю бесконтрольно дрожать, стуча зубами. Вместо того чтобы свернуться калачиком под грубым серым одеялом, я медленно иду через комнату с вытянутыми руками, пока не натыкаюсь на стену. Двигаясь вслепую в темноте, я следую за ее изгибом и ругаюсь, ударившись пальцем ноги о каменную ступеньку.

Затем я ступенька за ступенькой пробираюсь вверх по неровной винтовой лестнице на площадку.

Высокие свечи все еще горят в канделябрах. Я задуваю все, кроме одной, затем собираю их и несу вниз в свою камеру, не обращая внимания на капли горячего воска, обжигающие руку.

Я складываю незажженные свечи на полу рядом с чугунным горшком, ставлю зажженную свечу в нишу над кроватью, где догорели ее собратья, и внимательно осматриваю свою клетку. Она такая же мрачная, как средневековое подземелье.

Что ж, могло быть и хуже. Крыс я пока не видела.

Мне хочется снять джинсы и попытаться немного отдохнуть, но мысль о том, что Димитрий может прийти, пока я сплю полураздетой, останавливает меня. И именно тогда, подумав о джинсах, я вспоминаю.

У меня в заднем кармане лежит визитка Киллиана.

Я достаю ее и смотрю на нее, затаив дыхание от какого-то непонятного чувства, от которого сердце бешено колотится, а руки дрожат.

— Тебя никогда не подпустят к телефону, — говорю я, и мой голос эхом отскакивает от стен. — Даже если Димитрий выпустит тебя отсюда, он не сведет с тебя глаз настолько, чтобы ты могла позвонить.

Если только…

Я зажмуриваюсь.Если толькоя не заслужу его доверие.

От этой мысли меня бросает в дрожь. Но сейчас я не буду думать о том, какие ужасные поступки мне придется совершить, чтобы заслужить его доверие. Вместо этого я запоминаю номер, беззвучно повторяя его снова и снова, пока не убеждаюсь, что могу назвать его даже во сне.

Затем я подношу край визитки к пламени свечи, пока она не загорается. Когда огонь съедает половину карточки, я кладу ее на каменный пол и смотрю, пока не остается ничего, кроме тлеющего завитка черного пепла. Я собираю пепел и отряхиваю руки над чугунным горшком, сдувая остатки пепла с пола.

В воздухе витает едкий запах горелой бумаги и какой-то странный металлический аромат, который я не могу определить. Что-то вроде запаха расплавленных проводов.

Затем мне ничего не остается, кроме как пялиться на стены. Я вытягиваюсь на койке, натягиваю на себя одеяло и закрываю щиплющие глаза.

Я просыпаюсь в кромешной тьме.

— Черт. — Я резко сажусь, сердце бешено колотится. Свеча догорела час или год назад, и я не смогу зажечь другую. Димитрий не оставил спичек.

А как насчет его людей?

Я уверена, что телохранители снаружи – если они все еще там стоят – получили строгий приказ не открывать дверь. Но, может быть, я смогу уговорить одного из них просунуть зажигалку в щель в каменном пороге?

Можно с уверенностью предположить, что один из них или оба курят, как и многие солдаты, подолгу стоящие на одном месте, чтобы сохранять бдительность и не скучать. Хотя эти двое, охраняющие мою дверь, мне незнакомы, большинство людей Димитрия курят. Почти так же часто, как пьют.

Приняв решение, я осторожно крадусь через комнату, слепая, как дождевой червь. Впрочем, теперь я знаю, где примерно находится лестница, и вскоре нахожу первую ступеньку. Я спешу наверх, дрожа от холода, но радуясь ему, потому что он, кажется, помогает снять отек с щеки. Швы уже не такие тугие, и кожа вокруг них перестала гореть.

Я не смею прикасаться к своей руке. Одному богу известно, что происходит под шиной. Не удивлюсь, если она так и останется парализованной.

Добравшись до площадки, я прижимаюсь ухом к двери и, затаив дыхание, прислушиваюсь в поисках любых признаков жизни.

— …а девка красивая. Сиськи – отпад. И эти губы. У-у-у.

— Ты что, совсем тупой? Я тебе уже говорил, заткнись на хрен.

— А что еще тут делать, кроме как болтать? Кто нас услышит, вороны?

— Откуда ты знаешь, что нас не снимают на камеру? Думаешь, Димитрий оставил бы эту сучку здесь с нами, не следя за тем, что мы делаем? Подумай башкой.

— Пфф. Ты слишком паришься.

— Ага, поэтому я до сих пор жив.

Мужчины говорят на диалекте, характерном для жителей юга России, с отчетливым оглушением согласных на концах слов.

— Мне надо поссать, — говорит тот, кто недоволен болтовней.

И это удача, потому что второй, кому нравятся мои сиськи, остается один. Если у меня и есть хоть какой-то шанс, то только с ним.

Я считаю до десяти, чтобы убедиться, что первый охранник ушел, и стучу в дверь.

— Эй? Там есть кто-нибудь?

Слышатся шаги. Кто-то прочищает горло. Я представляю, как мужчина воровато оглядывается по сторонам.

— Я хотела спросить, нет ли у вас спички или зажигалки, чтобы одолжить мне. Мои свечи сгорели.

Тишина тянется так долго, что я уже не надеюсь на ответ, но потом мое сердце екает, когда я слышу его голос, тихий и близкий к двери.

— Мне нельзя с тобой разговаривать.

— Я понимаю. Я никому не скажу. Нам больше не обязательно говорить. Просто… — Я делаю так, чтобы мой голос дрожал и казался слабым. — Здесь так темно. Я не люблю темноту.

Тяжелый выдох, а может, это ветер. Спустя вечность охранник говорит: — Не заставь меня пожалеть об этом.

Я смотрю вниз. Он просовывает под дверь красную пластиковую одноразовую зажигалку.

Я опускаюсь на колени и хватаю ее, пока он не передумал.

— Спасибо! — шепчу я. — Я вам так благодарна!

Слышится звук, похожий на довольное ворчание.

— Как вас зовут?

После секундного колебания он отвечает: — Влад.

Как Влад Цепеш. Как удачно.

— О, это имя моего отца! Оно мне очень нравится! — Обе фразы – ложь. Надеюсь, мой голос не звучит для него так же резко, как для меня.

Когда охранник не отвечает, я думаю, что наш разговор окончен. Но

Я понижаю голос на октаву, стараясь звучать мило, беззащитно и напуганно.

— Я Эвелина.

Он повторяет мое имя с хрипотцой в голосе. Мужчина явно думает о моей груди.

— Еще раз спасибо, Влад, — с придыханием произношу я. — Вы ангел. Я не забуду, что вы мне помогли. Когда я выберусь отсюда, если я смогу что-то для вас сделать, я это сделаю.

Снова это довольное ворчание, как будто он уже составляет список желаний.

— Ты что там делаешь?

Резкий голос его напарника доносится откуда-то издалека, он возвращается после того, как сходил в туалет. Я резко встаю и задерживаю дыхание, пока Влад не говорит: — Мне показалось, что я услышал какой-то шум. Но в итоге ничего не оказалось.

Он лжет гораздо лучше, чем я. Его голос небрежен и спокоен, как, я полагаю, и выражение лица. Второй отвечает: — Неважно, даже если она там будет орать как резаная – это не наше дело, понял?

— Ага, — легко соглашается Влад. Тема закрыта, так как его приятель начинает ныть по поводу холода.

Я крадусь обратно по лестнице, сжимая свою добычу в руках как крест. В голове роятся мысли о том, как я могу использовать симпатию Влада в своих интересах. Я никогда бы не подумала, что такая невинная вещь, как одноразовая зажигалка, может навлечь на меня беду.

Как и многие кошмары, этот начинается с раската грома.

Я резко сажусь, разбуженная звуком приближающейся грозы. Мне снился Наз. Я бежала за ним по пустынному пляжу, тщетно выкрикивая его имя, а он бежал все быстрее и быстрее, пока не исчез в темноте, так ни разу и не обернувшись.

Мне требуется мгновение, чтобы сориентироваться, и еще меньше, чтобы понять, что я не одна.

Димитрий и двое телохранителей стоят у подножия лестницы и смотрят на меня.

Его голос звучит так мягко, что кажется почти равнодушным, когда он произносит: — Ах. Спящая красавица просыпается.

Но под этой мягкостью в его голосе таится угроза.

Я прижимаю одеяло к груди, кровь быстрее бежит по венам. Охранники тоже напряжены, их лица насторожены, пальцы побелели на прикладах автоматов. Во рту пересохло, как в песке пустыни.

Что бы это ни было, это плохо.

Шагнув вперед, Димитрий улыбается. На нем идеально скроенный костюм из черного шелка – всегда, всегда черный шелк – и неизменный черный галстук. Он выглядит посвежевшим и собранным, словно выбросил из головы все мысли о том, что произошло.

Я никогда не знала другого человека с таким высоким болевым порогом.

Кроме себя, вдруг осознаю я с леденящим душу отвращением.

— Так как же тебе живется здесь, в твоем уютном маленьком гнездышке, любовь моя? — Димитрий приподнимает край одеяла, лениво перебирая его пальцами, пока говорит. — Тебе удобно? Есть все необходимое?

Как по команде, у меня урчит в животе. Я сохраняю невозмутимое выражение лица и смотрю на начищенные туфли Димитрия.

— Мне нужна еда.

— Ах, да, — задумчиво отвечает он. — Поскольку все остальные базовые потребности удовлетворены. Укрытие. Вода.

Его пауза кажется драматичной. Я поднимаю на него взгляд, волосы на затылке встают дыбом.

Он обводит взглядом комнату, пока тот не останавливается на свече, мерцающей в нише над моей кроватью. Его улыбка становится шире.

— Огонь.

Влад переминается с ноги на ногу. Мне хочется наорать на него за глупость.

Димитрий садится на край моей кровати, закидывает ногу на ногу и кладет одно запястье на другое, словно он нанес светский визит и сидит в изысканной гостиной, ожидая, когда горничная подаст ему чашку чая. Каждая линия его тела расслаблена.

Его выдают только глаза – это обжигающе холодное сияние ледяной голубизны.

— Эвелина, — спрашивает он, — есть ли что-нибудь, что ты хотела бы мне рассказать?

С заботой в голосе. Как обеспокоенный родитель.

Очевидно, что Димитрий знает про зажигалку, но эта маленькая игра доставляет ему удовольствие. Нападай, парируй, делай ложные выпады, бей и снова бей своего противника, пока тот не истечет кровью от тысячи порезов, а он будет смеясь отходить в сторону.

Ладно. Если ему нужны игры, он их получит.

В конце концов, я училась у мастера.

— Вообще-то, да, есть, — говорю я тем же заботливым тоном. — За все семь лет, что мы были вместе, ты ни разу не довел меня до оргазма. Но, полагаю, удовольствие жертвы – не цель изнасилования.

Выражение лица Димитрия остается неизменным, но на лицах телохранителей взрывается бомба. Их шок настолько силен, что эхом разносится по комнате.

Но я слишком хорошо знаю Димитрия. Он нацелился на главный приз, и даже прямое оскорбление его мужского достоинства перед подчиненными не заставит его отступить.

— У тебя отвратительные манеры, — говорит он, смахивая невидимую пылинку с рукава. — С этим я разберусь позже. Но ты прекрасно знаешь, о чем я говорил.

— Знаю. Я не хотела поднимать эту тему при посторонних, дорогой, но раз уж ты настаиваешь…

Он смотрит на меня, ожидая.

— Твой галитоз совершенно вышел из-под контроля. От него впору посевам вянуть. Каждый раз, когда ты говоришь, я не уверена, что тебе нужно: мятная конфета или туалетная бумага.

— Забавно, — произносит Димитрий убийственно мягко. — Но я говорю о зажигалке.

Значит, тут есть камеры. Спрятаны где-то в темноте, чтобы Димитрий мог за мной шпионить. Я должна была догадаться.

Влад замирает.

Не реагируй! Предоставь это мне!

Я пытаюсь послать ему это сообщение телепатически, но он его не получает. Его лицо бледнеет, он рефлекторно сглатывает, делая медленный шаг назад.

— Ты не оставил мне спичек, — говорю я, выдерживая взгляд Димитрия. — Ты знал, что я попрошу. Ты все это подстроил. Тебе некого винить, кроме себя.

— О, еще как есть кого. И я это сделаю. — Димитрий встает, бросая смертоносный взгляд на Влада.

Я чувствую только усталость. Усталость до мозга костей. Я смертельно устала от страха, от насилия, от всего, что связано с этим садистом.

Если ты испытываешь меня, Господи, то от этого я тоже устала.

Я встаю, позволяя одеялу упасть, и поворачиваюсь к Димитрию лицом.

— Я приму его наказание.

Едва заметно искривившаяся губа Димитрия говорит мне, что он уже знал, что я так поступлю. Влад и его приятель смотрят на меня так, будто не

Димитрий закладывает руки за спину и начинает расхаживать у изножья кровати, словно в раздумьях, словно он уже не увидел всю эту мерзкую сцену до самого конца. Мне хочется крикнуть ему, чтобы он прекратил валять дурака, но пока он держит себя в руках, а любой внезапный громкий звук может столкнуть беднягу Влада в пропасть. А мне как-то не хочется быть изрешеченной пулями.

Поэтому я стою и жду, пока эта гадюка сворачивает и разворачивает свои лоснящиеся черные кольца, упиваясь властью над послушными марионетками.

— Хорошо, — говорит Димитрий наконец, останавливаясь и выпрямляясь. Он смотрит на Влада сверху вниз с явным разочарованием. — Ты злоупотребил моим доверием, но, полагаю, ты готов загладить свою вину.

Влад чуть не падает ниц от облегчения.

— Да, сэр, пожалуйста, да, что угодно.

Что угодно.Как только эти слова слетает с его губ, я понимаю, что это ошибка.

Я убеждаюсь в своей правоте, когда Димитрий поворачивается ко мне, сияя, как солнце. Он тянется за спину, под пиджак, к поясу, и достает тонкую черную металлическую ленту, сложенную втрое. Ловким движением запястья он раскладывает хлыст и фиксирует его в таком положении. Затем протягивает хлыст Владу, который берет его с растерянным видом.

Мы с Димитрием смотрим друг на друга. Никто из нас не сомневается в том, что сейчас произойдет, но улыбается только один из нас.

Капая ядом с клыков, гадюка говорит мне: — Раздевайся.

ШЕСТЬ

НАЗ

— Чувак, должно быть, у тебя есть ангел-хранитель, потому что ни одна из этих ран не угрожает твоей жизни. Пули не задели ни один крупный орган, кровеносный сосуд или кость.

— Если у меня и есть ангел-хранитель, то этот ублюдок в запое.

Я лежу на кушетке на спине, чувствуя себя полной развалиной, и мне отчаянно хочется встать и уйти, потому что рентген, УЗИ и другие обследования у Дока уже заняли слишком много времени.

Каждая секунда вдали от Эвы – это целая жизнь.

— Что там с легкими? Мне больно дышать.

— Ударная волна от пули травмирует мягкие ткани и полые органы, но тебе снова повезло: в тебя попали мелкокалиберными пулями с цельнометаллической оболочкой. Если бы у них были винтовки с экспансивными пулями и они попали бы в те же места, ты был бы трупом. Твои органы превратились бы в кашу.

— Значит, с животом все не так плохо, как кажется?

— Чистое сквозное ранение. Никакой перфорации тонкого кишечника. Никаких осколков пули в ране. Внутреннее кровотечение минимально. Говорю тебе, это чудо.

Но почему-то я не чувствую себя благословенным.

— Сейчас я назначу антибиотики, чтобы предотвратить развитие инфекции. Тебе нужно будет соблюдать постельный режим, пока твое состояние не стабилизируется и не исчезнут вторичные симптомы.

— Вторичные симптомы?

— Огнестрелы коварны. То, что кажется пустяком, может очень быстро обернуться катастрофой.

— Сколько пройдет времени, прежде чем мы поймем, что я вне опасности?

— Минимум несколько дней.

— Блядь, это слишком долго!

Док пожимает плечами, отворачиваясь от черно-белого снимка моего живота, который он рассматривал на ноутбуке, подключенном к рентгеновскому аппарату.

— Или я сейчас тебя отпущу, и через несколько часов ты можешь умереть от чего угодно – от кровотечения и инфекции до шока. Выбор за тобой.

Сидящий неподалеку на табурете и выглядящий как реклама нового фильма о Джеймсе Бонде, Киллиан произносит: — Мертвым ты ей не поможешь, приятель.

— Блядь!

Эва. Милая. Держись.

— Чувак, это чудо, что ты вообще дышишь. Ты должен быть в восторге.

Я щурюсь, глядя на Дока, сбитый с толку противоречием между его внешностью – ближневосточной, – акцентом – какой-то непонятной смесью южнокалифорнийского сленга серферов и едва уловимого европейского аристократизма, – и поведением, как у занудного профессора. Он бесформенный, как туман.

— Ты откуда вообще?

Без тени иронии он отвечает: — С Земли.

— Великолепно. Теперь передо мной два трансцендентных придурка.

— «Трансцендентных»? — Док поднимает брови. — Я даже не знаю, что это значит.

— Когда он не орет на людей матом, то любит почитывать словарь синонимов, — говорит Киллиан. — Он мог бы сказать «непонятных», но тогда бы не чувствовал себя умнее тебя.

Тяжело выдохнув, я роняю голову на койку и закрываю глаза.

— Хватит планировать мою смерть, — произносит Киллиан. — У нас куча дел.

— Я не планировал твою смерть. Так, легкое расчленение, после которого ты останешься жив, но без конечностей.

— То есть, по сути, стану обрубком?

— Я бы пустил тебя плавать в пруд и назвал Лили1.

— Это пугает, приятель.

— Знаешь, что реально пугает? То, что ты называешь меня «приятель» каждые пять секунд. Прекращай.

— Не хочу прерывать этот ваш очаровательный броманс, — говорит Док, — но мне нужно тебя зашить.

— Прям иголкой?

— Да, прям иголкой.

— У тебя в Бэт-пещере нет «КвикКлота»?

— Нет.

— Блядь. Ладно, сделаем все по старинке.

— Я вколю тебе местную анестезию, прежде чем начну.

— Нет, просто поторопись и покончи с этим.

— Чувак, будет больно.

— Мне не нужны обезболивающие!

Док закатывает глаза.

— Ну конечно. Поздравляю, ты мачо. Лежи смирно и помалкивай.

Он начинает с раны в верхней части груди, работая медленно и методично, затем переходит к пулевому ранению в плече, а потом к животу.

Это занимает много времени. Кажется, целую вечность. С каждым тиканьем часов лебедка в моем животе натягивается все туже, пока я не начинаю делать короткие, рваные вдохи, а все мое тело не начинает трястись.

Димитрий держит ее. Он забрал ее. Я облажался.

Я слышу тихий голос Киллиана как раз в тот момент, когда уже готов вскочить с койки.

— Он будет занят тем, чтобы добраться до безопасного места. У нас есть немного времени на передышку.

Он имеет в виду до того, как Димитрий сделает с Эвой что-нибудь по-настоящему мерзкое. Чего мы, конечно, наверняка не знаем.

Я отвечаю хриплым голосом, не открывая глаз.

— Ты не видел фотографий. Того, что он делал с ней в прошлом. Эти издевательства… — Мне приходится остановиться и сделать несколько глубоких вдохов, отчаянно пытаясь избавиться от воспоминаний о травмах Эвы из ее больничной карты, которые всплывают в голове, но они продолжают появляться. — Ему не терпится наверстать упущенное.

— У него сейчас слишком много других важных дел. Думаю,

В его голосе звучит определенная осведомленность, которая заставляет меня открыть глаза и посмотреть на него.

— Ядерная боеголовка?

Киллиан кивает.

— Димитрию нужно дождаться, пока пыль осядет после того, как вы оставили в квартире кучу его убитых солдат, прежде чем предпринимать какие-либо действия для завершения передачи боеголовки. Когда полиция выяснит, что эти люди работали на него, ему придется несладко.

Если Дока и удивляет такой поворот разговора, он этого не показывает. Он просто продолжает колоть меня иглой в бок и весело шить, как будто работает с красивым куском ткани, а не с куском мяса.

— Ни у кого из них не будет при себе документов. По ним на него не выйти.

Киллиан усмехается.

— Нет, паспорта они с собой таскать не будут, но, скорее всего, у большинства, если не у всех, есть история арестов в той или иной стране. Как только с их трупов снимут отпечатки пальцев, не потребуется много усилий, чтобы выйти на их известных сообщников.

Его улыбка едва заметна и раздражающе самоуверенна.

— А если властям потребуется небольшой толчок в правильном направлении, я буду рад помочь.

Он произносит эту последнюю фразу так, словно он всевидящий и всезнающий Мистер Супершпион к вашим услугам, большое спасибо. Его высокомерие меня реально раздражает.

— Насчет этого. Я давно хотел тебя спросить.

Киллиан склоняет голову набок.

— Кто ты, блядь, такой?

Он машет рукой в воздухе, словно отгоняя муху.

— Ты уже спрашивал.

— Да, спрашивал, и ты нагородил мне всякой скромной чуши о том, что ты «никто из тех, кто имеет значение».

— Чуши? Значит, ты считаешь меня важным? Я польщен.

— Клянусь Богом, я никогда не встречал никого более раздражающего, чем ты.

— Нужно ли мне напоминать тебе, Назир, что я недавно спас тебе жизнь? Ты мог бы проявить чуточку больше благодарности.

Я недоверчиво смеюсь.

— Ты приписываешь себе спасение моей жизни?

Док фыркает.

— Вот именно. Это я здесь творю чудеса, а не он.

Я игнорирую его, слишком занятый тем, что сверлю взглядом Киллиана.

— Немцы появились раньше тебя! Они бы отвезли меня в больницу!

— Но не они отвезли тебя в больницу, не так ли? — мягко замечает Киллиан. — Это сделал я. — Он снова взмахивает рукой, указывая на то, что нас окружает. — Или во что-то похожее на больницу.

— Я бы отлично справился и без тебя!

— Без меня тебя бы посадили за убийство. Я тебе нужен, приятель, хочешь ты того или нет.

— Что я тебе говорил о том, чтобы ты меня так не называл? — рявкаю я.

Док снова прерывается, чтобы в отчаянии посмотреть на нас.

— Вам, двум голубкам, нужна минутка наедине, чтобы поворковать, или я могу продолжить свою работу?

Желание сломать Киллиану нос сменяется внезапным воспоминанием о том, как Димитрий велел мне не идти за ним, иначе Эва поплатится.

— Что это за взгляд? — спрашивает Киллиан с тревогой в голосе. — Ты умираешь?

Мой мозг начинает лихорадочно работать, и я медленно произношу: — Нет… но должен бы.

Он смотрит в потолок.

— И ты еще обвиняешь меня в том, что я трансцендентный.

— Перед тем как Димитрий ушел с Эвой, он пригрозил, что если я последую за ними, он вернет ее мне по кускам.

В мою задумчивую паузу Киллиан вставляет: — Я уверен, в этом есть смысл. Не стесняйся озвучить его еще в этом столетии.

— Если он думает, что я мертв…

Уловив мою мысль, он выпрямляется.

— Он не будет ожидать, что ты пойдешь за ним.

— В точку.

Киллиан на мгновение задумывается, затем кивает.

— Гениально.

— От вас, девчонки, у меня уже шея болит, — бормочет Док.

Игнорировать его становится намного проще.

— И еще… тебе, наверное, тоже стоит дать себя арестовать, чтобы он думал, что ты тоже выбыл из игры.

— Арестовать? — с ужасом повторяет Киллиан.

— Если только ты не хочешь быть мертвым.

Он кривит нос, будто учуял неприятный запах.

— Да уж, это предпочтительнее. Я могу умереть с нетронутой честью, но арест… — Киллиан вздрагивает. — Это для дилетантов. Мне нужно поддерживать репутацию.

— Не дай Бог твое гигантское эго пострадает.

Он смеется над моим тоном, который так и пышет сарказмом.

— Гигантское эго? Прошу прощения, но кто бы говорил…

— Серьезно, от вас, двух сплетниц, у меня болит голова. — Док тыкает в меня иголкой с излишней безжалостностью.

— Ай!

— Кроме того, — продолжает Киллиан разумным тоном, — Димитрий не знает, кто я.

— Как это он не знает, кто ты?

— Ты думал, я позвонил ему и назвал свое настоящее имя и домашний адрес, пока вел переговоры об обмене твоей девушки на ядерную боеголовку? Что я за шпион, по-твоему?

— Это риторический вопрос? Потому что если нет, то у меня есть несколько ответов.

— И все язвительные, несомненно.

— Зато точные. Ладно, дальше. У одного из немцев, судя по всему, есть связи в верхах, потому что он вышел встречать полицию еще до твоего появления. Я посмотрю, смогу ли заставить его убедить копов слить историю о гибели американца в той перестрелке. Димитрий, возможно, уже думает, что я мертв, учитывая, что, когда он уходил, я лежал на полу весь в крови, но упоминание в газетах закрепит этот факт. Это не так уж много, но может заставить его немного ослабить бдительность.

Киллиан кивает.

— Тем временем я посмотрю, смогу ли добыть какую-нибудь информацию о том, как Димитрий вас вычислил. Кто-то где-то скомпрометирован, и я хочу знать, кто именно.

— Это точно не с моей стороны, могу сказать чертовски уверенно.

Он мгновение смотрит на меня непроницаемым взглядом.

— Никогда нельзя знать наверняка, приятель. Некоторые люди очень ловко стравливают две стороны друг с другом, при этом ни одна из сторон даже не догадывается, что происходит.

Я подозрительно прищуриваюсь, но он отворачивается, доставая из кармана мобильный телефон. Потом отходит на другую сторону склада и звонит кому-то. Киллиан говорит тихо, чтобы я не мог услышать, о чем речь, что, конечно, делает меня еще более подозрительным.

Затем мой взгляд падает на ряд компьютеров.

— Эй, Киллиан? — окликаю я.

Он мельком смотрит на меня.

— Что значит, если мигающий зеленый индикатор GPS на

Киллиан широким шагом направляется к своему столу и ряду компьютерных экранов. Он двигает мышкой, нажимает несколько кнопок, затем бормочет ругательство.

— Что происходит? — громко спрашиваю я, поддаваясь панике.

Он выпрямляется и смотрит на меня.

— Не паникуй.

— Слишком поздно!

— GPS отключился.

— Отключился? — Я с трудом пытаюсь сесть, сохраняя баланс на локтях. — Как он, блядь, мог отключиться?

— Я не знаю.

— Он включится обратно?

— Не знаю.

— А что ты вообще знаешь?! — кричу я, а затем стону, когда меня пронзает боль. Я падаю на спину, тяжело дыша, чувствуя себя так, будто меня ударило током.

Издевательским фальцетом Док произносит: — О нет, мне не нужны обезболивающие. Я большой мачо-идиот.

— Заткнись!

Спустя несколько мгновений, в течение которых я пытаюсь восстановить дыхание, а Киллиан кликает по своему компьютеру, он говорит: — Во-первых, я знаю точные координаты места, где находилась визитка, когда она отключилась. И сигнал был неподвижен, что может означать, что это был их конечный пункт назначения.

— О, святой Иисус, — хрипло говорю я, облегчение окатывает меня как дождь. — У меня сейчас будет инфаркт.

— Правда? — обеспокоенно спрашивает Док. Он берет меня за запястье и начинает прощупывать пульс, но я вырываю руку.

— В переносном смысле! Блядь!

— Успокойся, психопат. Все эти вопли вредны для твоего артериального давления. У тебя швы разойдутся.

Я издаю рычащий звук сквозь стиснутые зубы, что заставляет его снова закатить глаза.

— Не будем забегать вперед, — говорит Киллиан. — Эва могла выбросить визитку, переодеться, уронить ее в воду… Существует бесконечное множество причин, почему она остановилась и отключилась. Это невозможно узнать без…

Он замолкает. Посмотрев на меня, всего израненного и жалкого на этой койке, он делает виноватое лицо.

— Без того, чтобы поехать туда, — заканчиваю я за него, чувствуя, как сжимается сердце.

Мы оба знаем, что в данный момент я не в том состоянии, чтобы куда-то ехать, а это значит, что Киллиан отправится за Эвой один.

Что, помимо того, что она сейчас с Димитрием, является, по сути, моим вторым худшим кошмаром.

СЕМЬ

ЭВА

Ледяной воздух подвала становится наэлектризованным, пока двое телохранителей молча смотрят на меня, ожидая, когда я подчинюсь приказу Димитрия и сниму одежду.

Если я этого не сделаю, с меня сорвут ее силой. Я знаю, что Димитрию бы понравилось, если бы я начала сопротивляться. Не уверена, заставил бы он Влада раздеть меня, чтобы просто посмотреть, или сделал бы это сам, но в любом случае он смаковал бы каждое мгновение моего сопротивления. Почти так же сильно, как сейчас он смакует каждое мгновение моего замешательства.

По испуганному выражению лица Влада я понимаю, что теперь он осознает, что именно ему предстоит меня наказывать. Он часто моргает, сжимая в руке хлыст. Однако его друг, похоже, заинтригован разворачивающейся драмой. Он приподнимает брови, его глаза горят. Он не ожидал такого зрелища, но, кажется, с нетерпением его ждет.

Димитрий же просто наблюдает. Цезарь в Колизее, с интересом смотрящий, как выводят львов.

— Дай мне свое оружие, — говорит Димитрий Владу. — Тебе понадобятся обе свободные руки.

Влад протягивает ему винтовку. Вся кровь отхлынула от его лица. Я испытываю к нему странную жалость, как бы нелепо это ни было.

— Все в порядке, — говорю я ему. — Это не твоя вина. Давай просто покончим с этим.

Влад снова сглатывает. Димитрий издает тихий нетерпеливый вздох. Откуда-то снаружи доносится еще один далекий раскат грома.

Я уже собираюсь попросить Влада не бить по почкам, когда он шокирует всех, произнеся самое нелюбимое слово Димитрия.

— Нет.

На мгновение я решаю, что мне послышалось. Но затем я бросаю взгляд на лицо Димитрия, на его побелевшие, сжатые губы и раздувающиеся ноздри, и понимаю, что не ошиблась.

— Я не могу ударить женщину, — нервно продолжает Влад. — Простите, сэр, но я никогда…

Оглушительный грохот выстрелов заставляет его замолчать.

Я вскрикиваю и падаю на кровать, закрывая голову руками. Звук выстрелов в маленькой каменной комнате невыносимо режет слух, как будто в оба уха одновременно вонзаются ледяные пики. Затем шум стихает, и остается только едкий запах пороха и ужасный булькающий звук, который я узнаю инстинктивно, еще до того, как оборачиваюсь.

— Жаль, — говорит Димитрий, глядя сверху вниз на скрюченное тело Влада на полу.

Из рваной раны на его шее пульсирующей дугой хлещет кровь, брызгая на грубую каменную стену. Его глаза безумны, рот разинут. Руки беспомощно хватаются за горло.

Почувствовав тошноту, я закрываю глаза и отворачиваюсь.

— А что насчет тебя, Стефан? Как твоя совесть относится к избиению женщины?

Ответ звучит без колебаний: — Ваш приказ – моя совесть.

— Отлично. Эвелина?

Когда я смотрю на Димитрия, он делает жест рукой, указывая, где я должна встать, чтобы принять порку.

Ты должна выжить. Подумай о той крошечной искре жизни. Стефан захочет произвести хорошее впечатление, он не станет сдерживаться, он может реально покалечить тебя, а ты должна выжить ради этой искры, искры, искры.

Меня захлестывает волна паники. Желудок подкатывает к горлу.

Влад мог бы стать союзником, но Стефан – точно нет. На кону может стоять нечто куда большее, чем моя гордость. Мне нужно сделать что-то радикальное.

Я сползаю с кровати и опускаюсь на колени на пол перед Димитрием. Склонив голову, говорю: — Хозяин. Пожалуйста, прости меня.

Если до этого мне казалось, что воздух наэлектризован, то теперь он превратился в огонь.

— Оставь нас, — говорит Димитрий.

Он передает оружие Стефану, затем шаги Стефана эхом отражаются от стен, затихая по мере того, как он быстро поднимается по ступеням. Тяжелая деревянная дверь открывается и закрывается, и я остаюсь наедине с дьяволом, стоя перед ним на коленях.

Он подходит ближе, пока его блестящие черные туфли не оказываются в нескольких сантиметрах от моих колен.

Влад издает последний тихий булькающий звук. Его руки безжизненно падают на пол.

Затем надолго воцаряется тишина, которую нарушает лишь раскаты грома, разносящиеся по небу.

— Посмотри на меня.

От гнева в голосе Димитрия по моему телу пробегает дрожь. Я поднимаю глаза, сердце бешено колотится.

— Ты очень мило выглядишь, стоя на коленях в такой очаровательно покорной позе. Но я никогда не требовал, чтобы ты называла меня хозяином. Почему ты делаешь это сейчас?

Я ломаю голову

— Пока ты жив, я не буду свободна. Кем еще это может делать тебя, как не моим хозяином?

Это его радует, но в то же время тревожит. В этих словах, как ядовитая нить, сквозит жажда мести.«Пока ты жив».Это угроза, замаскированная под правду, и Димитрий это понимает. Но по какой-то причине это не выводит его из себя.

— Ты никогда не была рабыней, Эвелина. И сейчас ей не являешься.

Меня сбивает с толку его волчье выражение лица и напряженное ожидание в глазах, как будто он ждал этого момента. Я думала, что демонстрация покорности даст мне время и, возможно, смягчит наказание, но он, похоже, забыл о том, что собирался меня избить. У него на уме что-то другое, что-то более мрачное.

— Кто же тогда? Заложница?

— Скорее… ученица.

На мгновение я впадаю в ступор.

Затем ключ в моей голове вставляется в старый, заржавевший замок и поворачивается. Дверь в пустую комнату со скрипом приоткрывается, петли стонут. Я стою на пороге, вглядываясь в темноту, в поисках монстра, который всегда ждал своего часа, чтобы появиться на свет.

Замерев, я повторяю: — Ученица?

Понизив голос, Димитрий говорит: — Ты никогда не задумывалась, почему я держал тебя так близко? Почему позволял тебе присутствовать на деловых встречах? Почему я испытывал тебя снова и снова, чтобы посмотреть, что нужно сделать, чтобы сломить тебя? Подумай, Эвелина. Ты знаешь, я не тот человек, который делает что-то без веской причины.

Внутри комнаты меня ждет не монстр, а картина. Картина на мольберте, нарисованная пальцами и кровью убийцы, который восторженно смеялся над собственным творением Франкенштейна, пока оно оживало под его руками.

Димитрий внимательно наблюдает за мной, ожидая, когда я увижу всю картину целиком. Ожидая, когда я обнаружу в центре свое собственное изображение, где я держу его за руку.

И я вижу. Вижу с такой ясностью, которая выжигает мне мозг, словно солнце.

Он гончар. Я глина. Все эти годы, пока я думала, что меня просто пытают, происходило нечто куда более зловещее.

Меня растили под него.

Воздух пахнет кровью. Пол под моими коленями твердый и холодный. И в самом темном уголке моей души распускается зловещее семя.

Он говорит людям, что я его жена.

— Каждому королю нужна королева, — произношу я, вглядываясь в бездонные глубины его глаз.

Его щеки вспыхивают от возбуждения.

— Именно.

Вот мы и добрались до главного. Истинной цены, которую я заплачу за свою глупость – влюбленность.

В былые времена, до Назира, я бы разрыдалась. Я бы сжалась в комок и приняла это как свою долю. Я была бы дочерью своей матери и извлекла бы максимум из любой мерзости, которую жизнь решила бы мне подкинуть, словно помои свиньям. Но теперь я вижу гораздо дальше самой себя, вижу будущее, будущее, в котором миллионы людей останутся живы, потому что мне представилась возможность обыграть дьявола в его собственной игре.

Будущее, в котором, возможно, будет жить и мой ребенок.

Будущее, созданное моей готовностью совершить немыслимое, но необходимое.

Но я не должна казаться слишком жаждущей этого, иначе эта ищейка меня раскусит.

— Ты знаешь, что я тебя ненавижу. Знаешь, что не можешь мне доверять.

— Меня не интересуют твои чувства, а доверие – это товар, с которым я не имею дела. — Он бросает кривой взгляд на тело Влада.

— Тогда что именно ты предлагаешь?

Димитрий берет меня за подбородок, проводя большим пальцем по моей нижней губе.

— Ты прожила со мной четверть своей жизни. На моих глазах ты превратилась из девочки в женщину. И посмотри на себя сейчас. Ты сильная. Стойкая. Непреклонная, хотя тебе это так дорого обходится. Теперь ты воин, Эвелина, потому что я сделал тебя такой. Все, чем ты являешься или когда-либо могла бы стать, – это благодаря мне.

Мне хочется кричать, но я напряженно жду, потому что знаю, что дальше будет хуже.

— Ты вкусила свободу. Я дам тебе еще, если ты это заслужишь. Я дам тебе почти все, что ты захочешь, если ты это заслужишь. — Его голос становится хриплым. — Потому что ты, и только ты, точно знаешь, что мне нужно.

О да, я очень хорошо знакома с его потребностями. Когда я думаю о том, что Димитрий подразумевает под «заслужишь», на языке скапливается слюна. Я сглатываю, чтобы не плюнуть.

— Я не понимаю.

— Все очень просто. Ты выйдешь за меня замуж.

Я вздрагиваю, настолько потрясенная, что чуть не падаю.

Моя реакция его абсолютно не смущает.

— Или проведешь остаток жизни запертой в этом подвале.

Он убирает руку от моего лица и отворачивается к лестнице. Затем бросает через плечо: — Я дам тебе время подумать.

— Мне не нужно время.

Димитрий останавливается, медленно поворачивается и пристально смотрит на меня.

Выдерживая его взгляд, я поднимаюсь, пока мы не оказываемся лицом к лицу; и остывающее тело Влада – единственный свидетель сделки с дьяволом, которую я собираюсь заключить.

С обращенным в пепел сердцем я говорю дьяволу: — Я выйду за тебя.

В ответ он демонстрирует мне ослепительно белоснежные зубы.

В качестве подарка на помолвку я получаю ту самую порку, за которую умер Влад.

Тяжело дыша, со лбом, блестящим от пота, Димитрий стоит над кроватью и моим дрожащим, обнаженным телом. Я лежу лицом вниз, задыхаясь от боли, мои щеки горят, но остаются сухими. В кулаке я сжимаю грубое серое одеяло. Моя сломанная рука нестерпимо болит. По ногам, ягодицам и верхней части спины, словно огненные полосы, тянутся рубцы.

Мне не пришлось предупреждать его, чтобы он был осторожен с почками. Димитрий знает, как это делается.

Он заставил меня перечислить каждый проступок, совершенный мной с тех пор, как он нашел меня в квартире, начиная с того момента, как я назвала его ублюдком. Список оказался длинным. Он помогал мне, когда я что-то забывала. Затем он заставил меня снять одежду, пока сам наблюдал, а его глаза полыхали живым огнем. И, наконец, он заставил меня поблагодарить его за наказание, которое мне предстояло понести.

Во всем этом было что-то от религиозной церемонии. Не хватало только облатки для причастия и глотка церковного вина.

Я дала ему все, что он хотел, без тени колебания или упрека.

Эвелина 2.0. Девушка, которая терпит любое унижение, чтобы

Думаю, я отравлю эту суку.

Представляя это, я издаю звук, который Димитрий ошибочно принимает за мольбу.

— А ты чего ожидала, шампанского и роз?

В его голосе слышится смех. Это риторический вопрос. Он знает, что я прекрасно понимала, чего ожидать. Я прикусываю язык и сосредотачиваюсь на трещине в каменной стене напротив, прослеживая ее извилистый путь до самого пола.

Когда мой взгляд падает на тело Влада, я быстро отворачиваюсь.

Господи, его глаза все еще открыты.

— Хорошо, любовь моя. Молодец.

Димитрий склоняется надо мной, убирая волосы с моего лица. Он целует меня в щеку, его дыхание обжигает кожу. Я заставляю себя не реагировать, потому что знаю: худшее позади.

Если бы у него были другие планы на мое тело, он бы начал именно с этого.

Он отстраняется, приглаживая волосы, и бросает хлыст на неподвижную грудь Влада. Затем наблюдает, как я осторожно встаю, морщась и стискивая зубы, чтобы сдержать подступающий к горлу стон.

Избегая его взгляда, я натягиваю джинсы, то и дело останавливаясь, чтобы глотнуть воздуха и побороть головокружение.

Я не могу застегнуть джинсы одной рукой, и не могу просунуть сломанную руку в пройму футболки. Мне пришлось снять перевязь, чтобы снять футболку, но сейчас мне слишком больно, чтобы снова ее надевать, поэтому я просто беспомощно смотрю на нее.

— Вот.

Димитрий поднимает с пола перевязь, накидывает ее мне на шею и укладывает мою забинтованную руку в тканевую «колыбель». Он снимает пиджак и легко накидывает его мне на плечи. Я шиплю от боли, когда ткань касается моей пылающей спины.

— Тише. Я не порвал кожу.

Сейчас он спокоен, его аппетиты на данный момент удовлетворены. В общем и целом, это был для него выдающийся день. Он нашел меня, получил минет и кончил, обзавелся невестой, которую тут же развернул и выпорол. А бонусом ему досталась возможность убить беднягу Влада.

И, возможно, Назира.

Мое сердце сжимается.

Не думай о нем сейчас. Не думай, иначе ты никогда не сможешь этого сделать.

Не поднимая взгляда, я стою и жду, пока Димитрий скажет, что будет дальше. У меня миллион вопросов, но задать хотя бы один – значит ступить на минное поле. Лучше позволить ему вести и быть покорной, как овечка.

Или, если точнее, как волк в овечьей шкуре.

Димитрий касается моих губ.

— Чему ты улыбаешься?

Боже, мое глупое лицо. Я никогда не умела скрывать эмоции.

— Боюсь, если я скажу, ты снова меня изобьешь.

Он приподнимает мой подбородок, заставляя смотреть на него.

— Я даю тебе разрешение говорить свободно.

— Я… хотела… сделать тебе больно.

Его губы изгибаются в улыбке. Он забавляется.

— Тебе бы этого хотелось? Сделать мне больно?

— Да.

Я говорю это с таким выражением, что он усмехается.

— И как бы ты это сделала? Вырвала бы мне ногти плоскогубцами? Налила бы в глаза кислоту? Отрезала бы мне яйца садовыми ножницами?

С яростью я отвечаю: — Я бы подожгла тебя и смотрела, как ты горишь, пока от тебя не осталась бы лишь кучка дымящегося пепла, а потом села бы на эту кучку и сходила бы по-большому прямо на нее.

На мгновение Димитрий настолько ошеломлен, что никак не реагирует. Затем запрокидывает голову и смеется.

— Боже мой, — говорит он, задыхаясь от смеха. — Какая маленькая дикарка. Аттила не был и вполовину таким свирепым!

— Аттила не жил с тобой семь лет.

— Именно. — Димитрий смыкает пальцы на моем горле и притягивает к себе. Его глаза сияют от победы. Зубы оскалены. — Совершенно верно. Ты – мое творение. Мое порождение. Как Афина, родившаяся из головы Зевса.

Хоть я и знаю, что он сумасшедший, его слова несут в себе пугающую тяжесть пророчества.

— Нет. Я не такая, как ты…

— Ты точно такая же, любовь моя. Единственная разница в том, что я принимаю то, кто я есть, а ты – нет. — Он прижимается губами к моему уху. — Ты убила двоих моих людей. Если представится возможность, ты убьешь и меня. Ты больше не можешь притворяться невинной со всей этой кровью на руках, особенно когда не испытываешь из-за этого ни капли вины.

Димитрий отстраняется и улыбается, видя ужас на моем лице.

— Открой глаза, Эвелина. Мыши не выживают в львином логове. Только львы.

С этими словами он берет меня за руку и уводит из подвала.

ВОСЕМЬ

ЭВА

Мы садимся в «Фантом» и едем. Стефан следует за нами на другой машине. Влада оставляют гнить там, где он упал, на камнях подвала.

Я снова погружаюсь в то черное место внутри своей головы, которое становится все более и более уютным. Там тихо и безопасно – словно в теплой каморке под лестницей страшного старого дома, где я могу подтянуть колени к подбородку и спрятаться от чудовищ.

Чудовищ, чей знакомый смех намекает, что, возможно, я тоже одна из них.

— Мы приехали.

Я сонно моргаю, мысли в голове вялые и тягучие. Глядя в окно на туманно-серый рассвет, я вижу особняк, но этот совсем не такой мрачный, как предыдущий. Белый и просторный, он стоит на холме в окружении таких высоких вечнозеленых деревьев, что, должно быть, они растут здесь уже не одно столетие.

— Куда?

Я смотрю, как над деревьями лениво кружит ястреб. Он резко накреняется и, словно пуля, ныряет за живую изгородь, а затем снова появляется в небе, сжимая в когтях маленький извивающийся комочек.

— Домой.

Когда я поворачиваюсь к Димитрию, его голубые глаза блестят от возбуждения. Он сидит рядом, близко, но не прикасаясь ко мне, и жар его тела служит постоянным напоминанием о том, что под его холодной, безупречной внешностью бьется пульс зверя.

— Я счел разумным подыскать нам новое гнездышко. Учитывая обстоятельства.

«Учитывая обстоятельства» означает, что у Табби и Коннора есть его старый адрес, и они искали бы меня там. Естественно, он спланировал все заранее. Мой захват, капитуляцию, согласие на его предложение. Интересно, удивила ли я его тем, как быстро сдалась.

Скорее всего, нет. Сколько я его знаю, Димитрий всегда мог предугадать каждый мой шаг. Моя голова для него, как хрустальный шар. Он может заглянуть мне в глаза и увидеть мое будущее.

Он ничего не говорит о Конноре и Табби, но это все читается в легком напряжении его губ. Меня еще не наказали за

Я слышу, как глухо звучит мой голос, когда я говорю: — Да. Это было разумно. Учитывая обстоятельства.

— Ты кажешься уставшей.

Он не иронизирует, просто констатирует факт. Его взгляд скользит по моему избитому лицу, помятым джинсам и грязным босым ногам, а затем возвращается наверх и останавливается на моих растрепанных волосах. Его губы кривятся в неодобрении.

— Я остригла их на «Серебряной Тени» после того, как Киллиан похитил меня, — говорю я. — Я не хотела, чтобы он снова мог использовать их как поводок, удерживая меня, пока избивает.

Я объясняю это как нечто само собой разумеющееся, как будто это случилось с кем-то другим, кого я никогда не встречала. Так оно и есть. Смутное воспоминание, размытое по краям, уже начинает угасать.

— Киллиан? — произносит Димитрий, и в его голосе проскальзывает жестокость. — Так он тебе представился?

— Да.

Его лицо каменеет. Спустя мгновение он говорит: — Он дорого заплатит за то, что причинил тебе вред.

Я испытываю какое-то странное любопытство, слыша его гнев из-за того, что меня ударил другой мужчина. Должно быть, это отражается на моем лице, потому что Димитрий спрашивает: — Что?

— Могу я снова говорить откровенно?

— Тебя не накажут за честность со мной, только за неповиновение.

Не подумав, я выпаливаю: — Это что-то новенькое.

Он издает тихий, недовольный вздох.

— Нет. Есть разница между дерзостью и честностью, грубостью и правдой, бунтарством и простым непониманием того, чего я хочу.

— Однажды ты сломал мне руку за то, что я забыла заправить постель.

Димитрий смотрит на меня ровным и холодным взглядом.

— Я поручал тебе заправлять постель?

Я задумываюсь.

— Не в тот конкретный день.

— Но это было постоянным правилом. Я не менял его с момента установления. А значит, ты ослушалась, следовательно, была наказана.

Когда я смотрю на него с приоткрытым ртом, пытаясь осознать безумие его логики, он улыбается.

— Позволь мне объяснить. Ответь на следующие вопросы. Как ты думаешь, я злюсь на тебя за то, что ты переспала с другим мужчиной?

— Нет, — мгновенно отвечаю я, — потому что ты сам это организовал. Ты хотел, чтобы у меня появились чувства к другому мужчине, чтобы вернуть себе рычаг давления, который ты потерял после смерти моей матери.

— Верно. Но разве я когда-нибудь запрещал тебе спать с другим мужчиной?

На этот раз мой ответ не такой быстрый.

— Не думаю, что ты говорил это прямо, но это определенно подразумевалось.

— Мне было бы плевать, даже если бы ты перетрахалась со всей русской армией. Но только в том случае, если бы сначала получила на это мое разрешение.

Ошеломленная, я слабо произношу: — О. Как прогрессивно.

Димитрий пожимает плечом.

— Не совсем. Я просто хотел бы на это посмотреть.

— Но ты собирался заставить Влада выпороть меня. Почему ты злишься на Киллиана, а на Влада – нет?

Он пристально смотрит на меня, ожидая, когда до меня дойдет.

— Потому что у Киллиана не было разрешения?

— Потому что у него хватило наглости украсть тебя и попытаться использовать для шантажа. И да, также потому, что у него не было разрешения распускать руки. Ты расскажешь мне о нем все позже. — Его голос становится хриплым. — Я хочу услышать, что он сделал, чтобы оставить все эти синяки, которые были на тебе в присланном им видео.

Его голос становится хриплым не от гнева, а от возбуждения.

Этот человек, как луковица зла. Снимите один вонючий слой, и под ним обнаружится другой, еще более гнилой.

Димитрий неверно истолковывает выражение моего лица как замешательство.

— Не усложняй. Все очень просто. Делай то, что я тебе говорю. Если я не говорю тебе что-то делать – не делай этого. Идеальный пример: зажигалка, которую ты взяла у Влада. Ты знала, что это неправильно. Если бы я хотел, чтобы она у тебя была, я бы тебе ее дал.

Ах, но тогда бы ты не смог провернуть этот прекрасный психологический трюк, заставив меня саму навлечь на себя беду и попутно убив невинного человека.

Мы сворачиваем на длинную извилистую подъездную дорожку и снижаем скорость. Впереди за лобовым стеклом виднеется огромный дом. Мы останавливаемся перед двойными высокими резными деревянными дверями, выкрашенными в черный цвет.

Цвет волос Назира.

Мне приходится зажмуриться, чтобы сдержать слезы.

Стефан угрюмо следует за Димитрием и мной, пока мы идем через гулкое фойе и главный коридор особняка. Каждая поверхность блестит так, что мне хочется надеть солнечные очки, чтобы не слепило глаза.

Мрамор, зеркала и полированное дерево лишь изредка разбавляются шелковыми гобеленами или турецкими коврами. Вазы с лилиями из Касабланки наполняют воздух резким, приторно-сладким ароматом, который ассоциируется у меня с жизнью под пятой Димитрия и который я люто ненавижу.

Время от времени нам встречаются слуги в униформе. Все они останавливаются и молча кланяются, пока мы не проходим мимо, не поднимая глаз от пола. Наши шаги гулко отдаются эхом от стен.

Это место напоминает мавзолей.

Чем он, полагаю, для меня и является.

— Ты снова улыбаешься, — замечает Димитрий, останавливаясь перед закрытыми двустворчатыми дверями. Они белые, с золотыми ручками и соответствующей отделкой.

Я подношу руку к губам, с тревогой обнаружив, что он прав.

В нескольких шагах сбоку и позади стоит Стефан, наблюдая за мной. Его взгляд холодный и пронзительный, как у следователя, ожидающего ответа в перерывах между дроблением ваших пальцев на ногах молотком.

Димитрий поворачивает золотые ручки дверей и распахивает их, открывая вид на огромные апартаменты внутри.

Здесь все белое, ослепительно белое, от кессонного потолка до глянцевых мраморных полов. Вся мебель, статуэтки и предметы искусства, даже бархатные портьеры, обрамляющие окна, имеют оттенок свежевыпавшего снега. Ни единое пятнышко цвета не нарушает этого единообразия, здесь нет ни одного растения, ни одного журнала.

Я осматриваюсь, моргая.

— Как уютно и гостеприимно. Словно в ледяной пещере.

Димитрий бросает на меня косой взгляд, один уголок его губ приподнимается. Его тон становится язвительным.

— Я хотел, чтобы люкс для новобрачных отражал чистоту нашей любви.

Люкс для новобрачных. Меня сейчас стошнит.

— Надеюсь, твоя экономка умеет выводить пятна крови.

Он смотрит на меня, не уверенный, имею ли я в виду свою кровь или его.

— Ты, должно быть, шутишь, — произношу я.

— Ты же знаешь, я старомоден.

— Конечно. Как испанская инквизиция.

— Остроумно, но ты пожалеешь об этом. — Димитрий перешагивает порог и вносит меня внутрь.

Стефан остается прямо за дверями, но его глаза следят за мной, как пара лазеров. Я стараюсь не думать о том, каким алчным был его взгляд, когда он думал, что получит место в первом ряду на моем наказании в подвале. Я могу сосредоточиться только на одном дьяволе за раз.

Димитрий пересекает люкс и входит в прилегающую ванную комнату, которая размером с лобби отеля. Он ставит меня на ноги возле огромной фарфоровой ванны и выпрямляется, и тут я замечаю, каким бледным он стал. А на его верхней губе появилась испарина, которой не было еще пару минут назад.

Интересно. У него худощавое телосложение, но он невероятно силен и вынослив, как марафонец. Должно быть, та пуля нанесла больший урон, чем я предполагала.

Пуля Назира.

Я прижимаю руку к сердцу, чтобы унять внезапную боль.

— Приведи себя в порядок. Я пришлю горничную помочь тебе. Позже сегодня тебя осмотрит врач. А пока отдыхай. Тебе нужно восстановить силы.

Я отвожу взгляд от его многозначительной улыбки и сосредотачиваюсь на комнате. Должно же быть что-то, что я смогу использовать как инструмент или оружие: возможно, бритва. Ручка. Я заметила, что на окнах нет решеток…

— Не утруждай себя попытками сбежать.

Димитрий кладет руку мне на поясницу. Это доминирующий жест, жест собственника и предупреждение, несмотря на мягкость прикосновения.

— Окна небьющиеся, а в стенах скрыты камеры. Твое поведение определяет степень твоей свободы. Если ты меня разочаруешь, ты никогда не выйдешь из этой комнаты.

— Я понимаю.

Он внимательно вглядывается в мое лицо, но я знаю, что оно ничего не выражает, потому что я ничего не чувствую. Внутри меня пустота, бесплодная пустошь, лишенная жизни, как эта комната лишена красок.

— Если тебе что-то понадобится, воспользуйся местным телефоном. — Он кивает на небольшую цифровую панель на стене рядом с зеркалом. Синий сенсорный экран ждет моей команды.

Мне нужен мышьяк. Мне нужно мачете. Мне нужен заостренный кол, чтобы вонзить его прямо в твое небьющееся сердце.

Я поворачиваюсь к нему, сохраняя непроницаемое лицо.

— А свадьба? Когда она состоится?

Димитрий некоторое время молча рассматривает меня, его взгляд задерживается на моих губах.

— Полагаю, тебе понадобится время, чтобы выбрать платье.

— У меня… есть просьба.

Он приподнимает светлые брови, но ничего не говорит.

— Я не хочу спать с тобой до этого времени. — Мой тон непринужденный, как будто я торгуюсь из-за цены на шарф в одном из киосков на моем любимом рынке в Косумеле, а не говорю о собственном унижении.

Выражение лица Димитрия становится опасным.

— Ты слишком много на себя берешь.

— Теперь я твоя. Какая разница, сколько пройдет недель, если это только разожжет твой аппетит?

— Недель? О, любовь моя, ты заблуждаешься на мой счет.

Когда я вижу выражение его глаз, у меня во рту пересыхает.

Димитрий хватает меня за задницу и прижимает к себе, другой рукой обхватив мое горло. Он впивается в меня поцелуем, прикусывая губу так сильно, что идет кровь. А когда отстраняется, то тяжело дышит и рычит.

— Мы поженимся через три дня. Если этого времени хватило Христу, чтобы воскреснуть из мертвых, то хватит и нам, чтобы подготовиться к священному браку.

Он отталкивает меня и выходит, поправляя галстук. Двери люкса захлопываются, ключ поворачивается в замке, и наконец – слава богу – я остаюсь одна.

Три дня. Господи, помоги мне.

Я промокаю губы пушистым белым полотенцем и испытываю болезненное удовлетворение, когда на нем остается алая полоса. Затем я сбрасываю с себя пиджак и пинком отправляю его в угол.

Как Димитрий и обещал, вскоре появляется горничная. Она нерешительно стучит в дверь, и ее впускает угрюмый Стефан. Служанка молода, лет двадцати, невзрачная брюнетка с округлыми плечами и бегающими глазами. Она вздрагивает, когда я спрашиваю, как ее зовут. Она не отвечает. Опустив глаза, она наливает воду в ванну и добавляет содержимое одного из флаконов со сладким ароматом, которые стоят на зеркальном подносе на столешнице.

Затем она делает ряд непонятных движений руками, ее пальцы мелькают, как молнии.

— Извини, — мягко говорю я. — Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

Девушка приближается ко мне так, как подходят к дикому животному: медленно, с осторожностью, подняв руки. Она бросает взгляд на мои расстегнутые джинсы и указывает на ширинку.

— А. Ты хочешь помочь мне их снять?

Она кивает. Я испытываю странное облегчение и более чем благодарна.

— Хорошо. Я могу расстегнуть молнию, но не могла бы ты стянуть их с бедер?

Она кивает. В ее манерах есть что-то, что заставляет меня ей доверять, несмотря на ее очевидную настороженность ко мне. Я позволяю ей помочь мне раздеться, а затем шагаю в горячую воду, шипя от боли, когда она касается рубцов на ногах. Но это терпимо, и вода кажется приятной, поэтому я медленно опускаюсь, пока не сажусь, положив руку с шиной на бортик, чтобы она оставалась сухой.

Горничная стоит в стороне с широко раскрытыми глазами.

Она видела мою спину.

— Готова поспорить, в одном из этих шкафчиков под раковиной есть лечебная мазь. Не могла бы ты посмотреть для меня?

Она кивает, отходит к длинной мраморной раковине и открывает шкафчики и ящики, пока не находит тюбик с мазью и триумфально не поднимает его вверх.

Для меня это не сюрприз. Димитрий всегда держал хороший запас заживляющих мазей, бинтов и обезболивающих, потому что они требовались слишком часто.

— Отлично. Спасибо. Может, поможешь мне намазаться, когда я вылезу?

Она снова кивает, затем складывает руки на талии, опуская глаза.

Я хочу спросить ее, как она сюда попала и кто она такая, но она немая, а я не знаю языка жестов. Что, конечно, идеально соответствует целям Димитрия. Чем меньше я могу общаться с персоналом, тем лучше.

Я откидываю голову назад в воду, чтобы намочить волосы, затем спрашиваю горничную, есть ли шампунь. Она выбирает еще один флакон с мраморного столика, и я позволяю ей налить каплю шампуня мне на ладонь. Я тру голову одной

Увидев мою беспомощность, она поднимает палец, затем исчезает в другой комнате. Она быстро возвращается с пустым хрустальным кувшином и жестом просит меня сесть прямо и откинуть голову назад.

Затем она зачерпывает воду из ванны кувшином и начинает смывать шампунь с моих волос.

Я закрываю глаза, снова испытывая благодарность, и в то же время беспокоясь о том, насколько отстраненной я себя чувствую. От всего, что со мной происходит. Я даже не испытываю никакого стеснения от того, что сижу голая перед совершенно незнакомым человеком.

Если это шок, я благодарна и за него, потому что это лучше, чем альтернатива: что я действительно такая стойкая, какой меня сделал Димитрий.

Ведь если он прав в этом, он прав и во всем остальном.

А значит, я тоже чудовище.

Не будь смешной. Твой мозг справляется с сокрушительной психологической травмой. Ты отрицаешь реальность своей ситуации и то, что все это происходит с тобой. Чувствовать отстраненность – нормально. Это защитный механизм. С тобой все в порядке.

— За исключением того, что я слышу твой голос в собственной голове, Зверь.

Я не понимаю, что произнесла это вслух, пока не бросаю взгляд на горничную, которая выглядит так, словно мысленно ищет крест и святую воду.

— Прости. Я сейчас сама не своя.

Мой смех звучит странно и неуместно. Я понимаю это, потому что горничная медленно отступает на несколько шагов, а затем стоит там, моргая и сглатывая.

Я тяжело вздыхаю и закрываю глаза.

— О боже. Мне так жаль. Я не хотела тебя напугать. Я уверена, что ты очень милая девушка, которой не повезло попасть на работу к психопату, и ты насмотрелась всякого дерьма, а теперь я тут, выгляжу как боксерская груша и разговариваю сама с собой, а ты должна обо мне заботиться. Я не виню тебя за то, что ты испугалась. Просто не обращай на меня внимания. У меня какой-то нервный срыв.

В подтверждение своих слов я тут же заливаюсь слезами.

Я подтягиваю колени к груди и упираюсь в них лбом, а потом раскачиваюсь в воде и рыдаю, обхватив здоровой рукой голени, а сломанной – испытывая адскую боль. Я плачу до тех пор, пока не начинаю икать, и пока не выжимаю из себя все силы.

Затем я чувствую, как кто-то легонько похлопывает меня по плечу, и поднимаю глаза.

Рядом с ванной стоит горничная с пушистым белым полотенцем в руках. На ее лице неуверенная улыбка. Она показывает на меня и складывает большой и указательный пальцы в форме буквы «О». Не знаю, хочет ли она сказать, что со мной все будет в порядке, или что я просто очень сильно плакала, но она больше не боится меня, так что я считаю это победой.

Собравшись с последними силами, я поднимаюсь и выхожу из ванны, позволяя ей вытереть меня. Я стою, дрожа от изнеможения. Она кладет руку мне на плечо, и я встречаюсь с ней взглядом.

Девушка указывает на синяки на моей спине, ее взгляд полон вопросов.

— Димитрий немного поразвлекся со мной ранее.

Она медленно кивает, ее глаза становятся жесткими. Затем она указывает на свой рот.

— Я не понимаю.

Она указывает на мою спину, а затем на свой рот.

— Ты хочешь сказать, что Димитрий – причина, по которой ты не говоришь?

Когда она кивает, мой желудок медленно скручивается в узел.

— О боже. Мне страшно спрашивать.

Впрочем, мне и не нужно, потому что она просто открывает рот и показывает, что с ней сделал Димитрий.

Тошнота сменяется обжигающим приливом желчи к горлу, когда я смотрю на изуродованный обрубок плоти – все, что осталось от ее языка.

ДЕВЯТЬ

НАЗ

— Только не облажайся.

— Я не облажаюсь.

— Ты должен быть предельно осторожен.

— Думаешь, я этого не знаю?

— Димитрий мог заминировать это место. У него могут быть разведчики, камеры, да мало ли что еще. Это все может быть ловушкой.

Киллиан закатывает глаза.

— Хватит причитать. Ты ведешь себя как бабка.

Я все еще лежу на кушетке, все мои раны зашиты, я подключен к капельнице с антибиотиками, смотрю, как Киллиан собирается и готовится отправиться к последнему месту, где был зафиксирован сигнал GPS Эвы, и чувствую себя полным ничтожеством, потому что он идет вместо меня.

Это моя женщина. И моя ответственность. Точка.

Если не считать полевых ранений, которые меня реально бесят.

— Мне нужен телефон.

— Док даст тебе все, что нужно.

Киллиан кивает в сторону Дока, который на другом конце склада роется в большом холодильнике из нержавеющей стали. Он сказал, что после того, как зашил меня, ему захотелось бургера, что, конечно, чертовски странно, но я был слишком занят Киллианом и его заданием, чтобы вникать.

Не то чтобы я вообще горел желанием это знать.

— У тебя есть прикрытие?

Киллиан корчит мне рожицу, как будто я говорю какую-то глупость, потому что он слишком хорош, чтобы ему нужна была подстраховка. Меня это тоже бесит.

— Мне нужны детали. Меня сводит это с ума.

— Ты и так был сумасшедшим, приятель.

— Киллиан. Пожалуйста.

Он замирает, пораженный тоном моего голоса и словом «пожалуйста», которое, уверен, я никогда раньше не произносил в его присутствии.

Хриплым голосом я говорю: — Она – моя жизнь. Вся моя жизнь.

Посмотрев на меня, он застегивает бронежилет и накидывает на плечи рюкзак. Он переоделся быстрее, чем Кларк Кент меняет костюм в телефонной будке, и теперь на нем полный тактический комплект и потертые армейские ботинки, которые ему великоваты.

Наверное, напихал носков в мыски.

— Поэтому, — говорит он, — когда я верну ее в целости и сохранности, ты будешь у меня в долгу.

А затем уходит, оставив меня сыпать проклятиями ему вслед.

С другого конца склада Док кричит: — Хочешь бургер, чувак? Я готовлю отличный чизбургер с беконом и всем остальным.

— Мне не нужен гребаный гамбургер! — кричу я в ответ. — Мне нужен гребаный телефон!

— Что тебе действительно нужно, так это успокоительное, чувак. — Он подходит к столу с компьютерами, жуя стебель сельдерея. — Если кто и сможет вернуть твою девушку, так это тот парень, что только что ушел. Он легенда.

Клянусь, у меня вот-вот лопнет сосуд в голове.

— Он мне постоянно об этом твердит.

Из ящика стола

— Линия защищена?

— Обижаешь.

Я беру аппарат и начинаю набирать номер Коннора.

— Полагаю, если я спрошу тебя о Киллиане, ты мне ничего не расскажешь.

— Вовсе нет. Спрашивай.

Док говорит так непринужденно, а ответ такой неожиданный, что я замираю на середине набора номера и поднимаю глаза.

— Ладно. Кто он такой?

— Ты имеешь в виду, кто он на самом деле? Понятия не имею, чувак. Я даже не знаю, настоящее ли у него имя – Киллиан.

Я с невозмутимым видом говорю: — Спасибо. Это супер полезно. Я так рад, что мы поговорили по душам.

— Он делится только той информацией, которая необходима для работы, и почти все, что о нем известно, не имеет отношения к делу.

— Как вы познакомились?

— Я работал по контракту на Дядю Сэма…

— Ты американец?

— Не-а.

Мы смотрим друг на друга.

— Думаю, следующий вопрос вполне очевиден.

— А при чем тут моя национальность? — говорит Док. — Правительства по всему миру нанимают иностранцев для секретных операций. Просто у США очень большой бюджет на тайные операции, поэтому я чаще всего работаю с ними.

— Значит, ты шпион.

— В первую очередь, я врач. Я просто иду туда, куда меня зовет работа. В случае с Киллианом это было задание в Пакистане. Я встретил его прямо перед тем, как он слил ЦРУ местонахождение бен Ладена…

— Погоди. — Я приподнимаюсь на локтях, не веря своим ушам. — Ты хочешь сказать, что Киллиан причастен к ликвидации бен Ладена?

— Не, чувак, — говорит он, озорно сверкая глазами. — Шестая группа «морских котиков» ликвидировала бен Ладена. Киллиан просто сказал им, где он прячется.

— Чушь собачья. Он все выдумал.

Док поднимает руки.

— Я лишь говорю, что слышал, как этот человек звонил по телефону и давал кому-то адрес комплекса в Абботтабаде, а не прошло и часа, как бен Ладен был убит на территории комплекса по этому адресу в Абботтабаде. Дальше сопоставляй факты сам.

— Если ты его услышал, значит, он хотел, чтобы ты это услышал! Наверняка, он разговаривал с автоответчиком!

— Не-а, было слишком много других подобных вещей. Он настоящий профи. В любом случае, мы с ним сдружились после того, как я спас ногу его брату. Тот наступил на противопехотную мину в Равалпинди…

— Что? У Киллиана есть брат?

— Близнец, да. Он тоже в деле.

Мы смотрим друг на друга. Док жует свой сельдерей.

— Близнец, — произношу я. — Становится все интересней и интересней.

— Они как две капли воды похожи. Даже жутковато. Те же татуировки и все такое.

— Это и правда жутко.

— И не говори. Пару раз я даже не был уверен, с кем из них разговариваю.

— Как зовут брата?

— Лиам.

— А фамилию их знаешь?

Док фыркает.

— Да, конечно. Может тебе еще номер соцстрахования Киллиана и дату рождения сказать? Он же дал мне папку со всеми своими личными данными.

— Боже, как же я ненавижу этого парня.

— Он отличный чувак, если узнать его поближе.

Я падаю обратно на кушетку и тяжело выдыхаю.

— Он мне это тоже постоянно твердит.

— Дай ему шанс. Он тебе еще понравится.

— Да. Как плесень. Что еще ты можешь о нем рассказать?

Док задумывается на минуту, доедает стебель сельдерея и вытирает рот тыльной стороной ладони.

— Он ненавидит диско.

— О, да ну тебя к черту.

— Все, что я знаю, чувак: этот парень – призрак. Он лучший в своем деле, и он призрак. Когда я нужен ему для работы, он звонит. Если я свободен, я приезжаю. Он платит мне наличными, я делаю работу, и мы не обсуждаем наши детские травмы. Я случайно оказался в городе на конференции, так что, можно сказать, тебе повезло, что достался я, а не какой-нибудь шарлатан, которого он смог бы найти в последний момент.

— Конференции?

Док пожимает плечами.

— «ЕвроСайКон» проводит Всемирную неделю патологии. Я сторонник непрерывное образование.

Я закрываю глаза и бормочу: — Не могу в это поверить. — Затем открываю глаза и заканчиваю набирать номер Коннора.

— Наш вечер откровений окончен? — спрашивает Док, усмехаясь.

— Отвали.

Он неторопливо возвращается к холодильнику и длинному столу из нержавеющей стали, который занимает кухонную часть склада, и начинает готовить себе еду.

На звонок отвечают после первого гудка. В напряженной тишине я говорю: — Коннор. Это Наз.

— Господи Иисусе. — В трубке раздается вздох облегчения. — Линия защищена?

— Да.

— Гюнтер сказал, что тебя забрала скорая, но ни в одной больнице ты так и не появился. Я уж думал, что тебя перехватили люди Димитрия и бросили в канаве.

— Меня забрал Киллиан. Сейчас я на его конспиративном складе где-то в городе.

— Киллиан?

— Поверь, я удивился не меньше твоего.

Коннор хмыкает.

— Парень явно помешан на спасательных операциях.

— Если скажешь, что мы должны его нанять, я уволюсь.

— Есть идеи, где находится убежище?

— Ни малейшей. Я весь в пулевых ранениях и недееспособен, но стабилен.

Я вкратце описываю ему, что произошло, рассказываю, куда отправился Киллиан и что Док поведал мне о нем и его брате.

— Близнецы. Интересно.

— Скорее, раздражающе, — бормочу я.

— Но Табби, возможно, сможет использовать это, чтобы что-нибудь на него накопать. Точнее, на них. Расскажи мне о своем состоянии.

— Док говорит, что угрозы для жизни нет, но чувствую я себя паршиво. Я не встану как минимум несколько дней.

— Понял. Как скоро будешь готов к эвакуации?

— Никакой эвакуации. Я остаюсь здесь, пока не вернется Киллиан.

Коннор делает многозначительную паузу.

— Думаешь, ему можно доверять?

— Ни капельки. Но мне нужно быть здесь, когда он вернется с Эвой.

— А если он вернется без нее?

Мои легкие снова начинает саднить.

— Я буду разбираться с проблемами по мере их поступления.

— Тебе решать, брат.

— Табби нашла что-нибудь новое о Димитрии?

— На земле пока тихо, но мы следим за его поместьем через спутник. Насколько мы можем судить, никто не приезжал и не уезжал. Все выглядит очень спокойно. Если только они не взломали спутник.

— Димитрий должен был догадаться, что мы будем

— Она уже занимается этим, брат.

Ну еще бы. Да благословит ее Господь.

— Это круто. Спасибо.

Его голос понижается.

— Мы также проверяем все больницы в стране. На всякий случай.

Глядя в потолок, я тяжело выдыхаю.

— Могу я перезвонить тебе по этому номеру, или это одноразовый телефон? — продолжает Коннор.

Я кричу через весь склад: — Док! Я могу оставить телефон себе?

— Конечно, чувак. Он твой.

Я захожу в настройки, нахожу номер телефона на SIM-карте и диктую его Коннору.

— Принял. Дай мне координаты, куда отправился Киллиан, и я посмотрю, что мы сможем сделать с нашей стороны. Адрес, вид со спутника, все, что доступно.

Когда я не отвечаю, Коннор зовет: — Ты еще здесь?

— Да.

Через секунду Коннор угадывает причину моего затянувшегося молчания.

— Он не дал тебе координаты, так?

— Нет.

— Есть какой-нибудь способ их достать?

Я смотрю на экраны компьютеров. Они все темные.

Сукин сын.

Я кричу Доку: — Можешь достать мне координаты, куда поехал Киллиан?

Он отрывает взгляд от миски с сырым фаршем, который вымешивает руками.

— Конечно, чувак, я просто вытащу их из своей задницы. — Покачав головой и посмеиваясь, он возвращается к готовке.

— Блядь.

— Буду считать, что это «нет», — говорит Коннор.

Мое сердце начинает колотиться.

Что, если Киллиан не вернется? Что, если он найдет Эву, но так и не привезет ее сюда? Она даже не знает, жив ли я. Он может рассказать ей миллион разных историй, уговорить поехать с ним, они могут просто исчезнуть…

— Я прям слышу, как крутятся шестеренки у тебя в голове, брат. Сделай глубокий вдох.

— Мы должны выяснить, кто этот ублюдок! — рычу я.

— Мы выясним. А пока – держи голову холодной и не теряй концентрацию. Позвони, если узнаешь что-то новое, и попробуй выяснить свое местоположение. Я бы хотел установить наблюдение за этим убежищем.

Я слышу беспокойство в его голосе. Очевидно, ни один из нас не доверяет Киллиану.

— Я позвоню, как только что-то появится.

— До тех пор сохраняй хладнокровие, брат.

— Хорошо. Ты тоже.

Коннор никогда не любил долгие прощания – да и короткие. Он отключается.

Теперь мне остается только ждать.

И размышлять над тем, что сказал Киллиан перед уходом. Тогда это показалось мне странным, а теперь кажется по-настоящему зловещим.

«Некоторые люди очень ловко стравливают две стороны друг с другом, при этом ни одна из сторон даже не догадывается, что происходит».

На кого, черт возьми, он работает?

ДЕСЯТЬ

ЭВА

Ко мне приходит другой врач, не тот, что вправлял мне руку в самолете.

Он высокий, седовласый и худой, как палка, и, хмурясь, смотрит на швы у меня на щеке, выдыхая мне в лицо пары чеснока. Он бегло осматривает мою руку, удовлетворенно кивает, затем снова накладывает шину и говорит, что больше ничего не может сделать, пока не спадет опухоль.

— Прикладывайте лед. Я зайду завтра. Принимайте по одной таблетке обезболивающего каждые три-четыре часа.

Он протягивает мне янтарный пузырек с таблетками без этикетки и уходит.

Как только за ним закрывается дверь, я делаю вид, что глотаю одну из таблеток, на случай, если Димитрий наблюдает за мной. Затем, когда иду в туалет, выплевываю ее в ладонь и бросаю в унитаз.

Немая служанка ушла после того, как нанесла тонкий слой мази с антибиотиком на мою спину и ноги после ванны. С тех пор она не возвращалась. Я до сих пор не могу прийти в себя после того, как увидела этот изуродованный кусок плоти у нее во рту. Меня ужасает мысль, что, может быть, все слуги в поместье тоже немые, но я решаю, что даже для Димитрия было бы слишком жестоко вырезать языки у всей прислуги.

Надеюсь, что так.

Осмотрев комнату, прикроватные тумбочки, ящики комода и огромную гардеробную и не найдя ничего, чем можно было бы ударить человека в яремную вену, я возвращаюсь в ванную и стучу по настенной консоли.

Приятный, профессиональный женский голос немедленно отвечает по-русски: — Да, госпожа?

В ее речи слышится легкий немецкий акцент, поэтому я отвечаю по-немецки. Мне нужно завести как можно больше друзей здесь, в замке доктора Франкенштейна.

— Доброе утро. Я Эвелина, и я умираю с голоду. Не могли бы вы, пожалуйста, прислать немного еды?

После удивленной секундной паузы она отвечает по-немецки, и в ее тоне звучит теплота: — Да, мадам. Хотите чего-нибудь конкретного?

— Что вам будет проще…

— Астрид, — подсказывает она, заполняя паузу.

— Астрид. Какое прекрасное имя. Что ж, было чудесно, если бы это было что-то, ради чего вам не пришлось бы прилагать слишком много усилий. Спасибо.

— О… пожалуйста, мадам. — Моя вежливость сбивает ее с толку. Полагаю, она не привыкла к подобным любезностям от хозяина поместья. — Что-нибудь из напитков?

Я чуть было не говорю «ром», но напоминаю себе, что алкоголь не пойдет на пользу ни одному маленькому Чудовищу, которое я, возможно, ношу под сердцем.

— Воды, наверное. Или овощного сока, если есть. Но вам стоит выпить какой-нибудь коктейль, Астрид. Уверена, вы это заслужили.

Жаль, что на панели нет видеокамеры. Я бы с удовольствием посмотрела на выражение ее лица. Ее удивленное молчание становится все более продолжительным.

— Я… не думаю, что мне это позволено, мадам. Но… спасибо.

— Не за что. И еще, если вас не затруднит, пришлите ведерко со льдом, я буду очень признательна.

Я отключаюсь, мои конечности налились тяжестью от усталости. Сколько времени прошло с тех пор, как я спала? Не знаю. Время стало текучим. Прошел ли день или сто лет с тех пор, как я в последний раз ощущала кожу Наза на своей? С тех пор, как мое сердце сделало последний настоящий удар?

Я подхожу к окну и стою, глядя на газон, уходящий вдаль в тумане. По краям бродят темные фигуры. Вооруженные охранники высматривают среди деревьев нарушителей.

Когда приносят еду на передвижном столике, накрытом льняной скатертью, и ее подает немая служанка, от одного запаха у меня начинается тошнота. Мне приходится заставлять себя сидеть, жевать и глотать, зная, что Димитрий наблюдает за мной.

Когда я больше не

Затем я сворачиваюсь калачиком поверх шелкового покрывала на огромной кровати и проваливаюсь в сон без сновидений.

Когда я просыпаюсь, на улице уже темно. Столик с едой исчез, как и тошнота. Рука так сильно болит, что я хочу принять обезболивающее, но только притворяюсь, что делаю этою. Я нервно расхаживаю по комнате в ожидании, что вот-вот что-то произойдет, что придет Димитрий и мое унижение начнется. Но никто не приходит.

Я остаюсь одна до утра, когда снова приходит пропахший чесноком доктор. Он, должно быть, чистит им зубы.

— Уже намного лучше, — говорит он, снимая шину с моей руки.

Не понимаю, как он может это определить. Я вижу только черно-синюю кожу, блестящую и опухшую, как перезрелая слива.

— Мне нужна операция?

Когда он качает головой, у меня сжимается сердце.

— Пальцы работают. Отек спадает. Завтра наложу гипс.

Значит, никакой поездки в больницу. Никаких шансов подобраться к оставленному без присмотра телефону.

Когда он выходит за дверь, я мельком вижу Стефана, который смотрит на меня своими кошачьими глазами. Мрачное выражение его лица заставляет меня замереть. Он закрывает дверь и запирает ее. Я подбегаю к двери и прижимаюсь к ней ухом, мое сердце бешено колотится, а кровь бурлит от странной интуиции.

Я слышу мужские голоса, неразборчивое бормотание. Затем голос врача, звучащий взволнованно: — Я же сказал вам, я его не осматривал. Он пользуется услугами другого врача. Я ничего не знаю.

Его? Он имеет в виду Димитрия?

Снова бормотание. Затем звук шагов, эхом разносящийся по мраморному полу и затихающий вдали.

Я отворачиваюсь от двери, охваченная тревогой, но стараясь казаться спокойной. Я не заламываю руки и не мечусь по комнате. Я просто иду в гардеробную и выбираю самую удобную одежду, какую только могу найти, – шелковую накидку цвета мерцающей бирюзы, как у хвоста русалки. Я достаю из комода бюстгальтер и трусики, с трудом надеваю их одной рукой, но в конце концов справляюсь и надеваю платье. Его легко натянуть через голову, оно эластичное и легкое, без пуговиц и молний, с которыми не справиться распухшим пальцам. Образ дополняют черные шелковые тапочки.

Гардеробная полна кутюрных нарядов всех цветов радуги, и все они моего размера. Подарок от моего жениха.

Боже, как бы я хотела, чтобы у меня была канистра с бензином и спичка. Я бы с удовольствием посмотрела, как все это горит.

В панель на стене ванной я говорю: — Я бы хотела погулять на улице.

Я говорю это властно, как будто нет никаких сомнений, что мне разрешат. Как будто я не раненая птица, запертая в этой красивой клетке.

То ли моя уверенность сработала, то ли это и так не было запрещено, потому что Астрид отвечает бодрым: — Конечно, мадам.

Отлично. Давайте-ка получше рассмотрим мою тюрьму. Проверим, где погнуты прутья.

Стефан отпирает дверь и распахивает ее, позволяя мне выйти в коридор. В ледяной коридор. При такой температуре трупы могли бы оставаться свежими месяцами.

Когда я вздрагиваю и провожу рукой по обнаженной руке, он снимает пиджак, не забывая при этом придерживать винтовку между ног, и молча накидывает его мне на плечи. Пиджак теплый и пахнет им самим: хвоей, сигаретным дымом и дешевым пряным одеколоном.

— Спасибо.

Он склоняет голову, затем снова берет винтовку и одаривает меня темным, непроницаемым взглядом: — Сюда.

Мы идем не тем путем, которым пришли вчера, не через главный вход и двери цвета полуночи. Вместо этого он ведет меня через череду комнат и коридоров, извилистых и, казалось бы, бесконечных, пока мы не выходим через дверь на простую мощеную подъездную дорожку в задней части дома.

Я оглядываюсь, нахмурившись.

— Вход для прислуги, — поясняет он.

Подъездная дорожка переходит в узкую грунтовую дорогу, ведущую на юг сквозь деревья. По обе стороны раскинулся луг. Дом остается позади, он возвышается на холме над дорогой, но расположен достаточно далеко, чтобы, если вы находитесь внутри и смотрите в окно, вы не смогли бы увидеть, где я стою.

Тишина была бы оглушительной, если бы не шепот ветра в кронах деревьев.

Я поворачиваюсь лицом к Стефану.

— Если собираешься меня пристрелить, давай покончим с этим быстрее. Мне холодно.

Он хмурит брови, глядя на меня так, словно я – загадка, которую он не может разгадать.

— Зачем ты это сделала?

— Сделала что?

— Предложила принять наказание Влада.

Его вопрос застает меня врасплох. Не только из-за мягкого тона, которым он был задан, – этот тон противоречит всему, что я о нем знаю, – но и потому, что это запрещено. Я уверена, он понимает, что, если я расскажу об этом Димитрию, он умрет. Или, по крайней мере, будет об этом сожалеть.

Так что, что бы ни стояло за его любопытством, это очень важно. Также важно, чтобы я сказала ему правду.

— Потому что он не сделал ничего плохого, кроме того, что оказался втянут в старую грязную игру между мной и Димитрием.

Он изучает мое лицо, хмурясь еще сильнее.

— Кто ты для него?

Я на мгновение задумываюсь об этом, пока туман играет вокруг подола моего платья.

— Вызов, я думаю. Хищники наиболее счастливы, когда охота дается нелегко.

Он качает головой, недовольный моим ответом.

— Я видел его с другими девушками. С тобой он не такой. Он как будто… зависим. Одержим.

«Потому что из всех женщин, которые у меня когда-либо были, только ты оказалась несломленной».

Я душу́ в себе воспоминание о словах Димитрия. Логика чудовища не имеет смысла для нормального человека. Мне требуется некоторое время, чтобы придумать что-то подходящее.

— Полагаю, все дело в том, что я знаю, как работает его мозг.

Стефан явно в замешательстве. Он пытается разобраться в наших отношениях. Думаю, я ему помогу.

— Я познакомилась с ним, когда мне было двадцать. Я была наивна. Как ребенок. Но это длилось недолго. Он держал в плену и меня, и мою мать, и делал с нами все, что хотел. Когда она умерла, я сбежала. — Я мрачно улыбаюсь. — Но ненадолго. Теперь он вернул меня. Димитрий хочет на мне жениться. Ужасное решение, потому что, как только у меня появится возможность, я его убью.

Стефан молча смотрит

Я мягко произношу: — Ничего страшного, если тебе придется рассказать ему о моих словах. Я понимаю твое положение и то, кому ты предан.

Он шумно выдыхает и отводит взгляд.

— Ты ничего не знаешь о моей преданности.

Солдат дезертировал, но генерал еще не знает об этом. Это читается в каждой напряженной линии его тела, в каждом красноречивом движении лицевых мышц. Но за его напряжением скрывается что-то еще, более мрачная и болезненная эмоция, из-за которой он сжимает зубы и до побелевших костяшек сжимает оружие, стоя и глядя вдаль.

По моим рукам бегут мурашки. Я произношу: — Влад.

Не глядя на меня, Стефан кивает.

— Он был… твоим другом? Братом?

У него дергается кадык. Он быстро мотает головой, и я все понимаю.

Возлюбленным.

— Ох, Стефан, — выдыхаю я. — Мне так жаль.

Он говорит сквозь стиснутые зубы: — Это я устроил его на эту работу. Это была ошибка. Он не был создан для такой работы. Он был слишком… — Стефан делает паузу, чтобы сглотнуть. — Он не знал о моих чувствах. Никто не знает. Я вообще не понимаю, зачем тебе это рассказываю.

Наши взгляды встречаются. Эта крошечная вспышка узнавания.

—Понимаешь.

Между нами повисает невысказанное:потому что ты тоже хочешь убить Димитрия.

Больше не сказано ни слова. Я делаю вид, что прогуливаюсь по территории, и возвращаю Стефану его пиджак, прежде чем мы подходим к дому. Он идет за мной на почтительном расстоянии, пока я брожу по ухоженным садам, мерцающим в тумане. Когда моя обувь промокает насквозь и я больше не могу терпеть холод, я прошу Стефана отвести меня обратно.

На этот раз мы входим через парадную дверь, добравшись туда как раз в тот момент, когда на подъездную дорожку въезжает большой белый фургон. Пара вооруженных охранников, которых я видела ранее, приближается к фургону, и один из них стучит в окно водителя дулом винтовки. Мы со Стефаном заходим в дом прежде, чем я успеваю услышать, что происходит.

— Понравилась прогулка?

Я вздрагиваю от голоса Димитрия и оборачиваюсь. Он сидит в кресле с высокой спинкой в гостиной, одетый в черный шелк, в начищенных туфлях, с блестящими запонками, и ни один волосок не выбивается из прически. На мизинце у него сверкает перстень с печаткой из золота и оникса.

Он бросает взгляд на Стефана, его губы приподнимаются в улыбке, затем смотрит на меня.

Осторожнее, Эва. Не моргай.

Я холодно отвечаю: — Если бы твой пес не дышал мне в затылок, то понравилась бы больше.

— Хм-м.

Он откидывает голову на спинку кресла и несколько мгновений изучает меня из-под полуприкрытых век. Стефан стоит молча и неподвижно, его лицо ничего не выражает, поведение невозмутимо. Он справляется с этим куда лучше, чем Влад.

Не отрывая от меня взгляда, Димитрий поднимает руку и подзывает меня, сгибая указательный палец.

Я без колебаний подчиняюсь, но не тороплюсь. Он смотрит, как платье облегает мои бедра, когда я подхожу на шаг. Затем протягивает руку, хватает меня за запястье и усаживает к себе на колени.

Димитрий кусает меня за плечо, скользя рукой вверх по моему бедру. Я напрягаюсь и с шумом втягиваю воздух.

Какое же глупое решение я приняла, надев это платье. Тонкая ткань, в которой так легко запутаться, но так легко порвать. Надо было затянуться в корсет и обмотаться скотчем.

— Спокойно, любовь моя, — бормочет Димитрий, утыкаясь носом мне в шею, когда я инстинктивно отшатываюсь. — Иначе я подумаю, что тебе не нравится, когда я тебя трогаю.

От его тихого смешка по коже бегут мурашки. Он грубо щиплет меня за нежную кожу на внутренней стороне бедра и снова смеется, когда я вскрикиваю от боли и сжимаю ноги.

Стефан бесстрастно наблюдает за нами, с почти скучающим выражением лица. Но в его глазах появляется искра чего-то, чего там раньше не было. Вспышка гнева, появившаяся на секунду и тут же подавленная.

— Прошу прощения, сэр.

Димитрий поднимает глаза на охранника, стоящего в коридоре. Тот высокий и широкоплечий, с коротко стриженными темными волосами и носом, который был сломан явно не раз.

— Портной прибыл.

— А! — Димитрий сияет. — Веди его сюда.

Портной? Это тянущее чувство – мой желудок падает куда-то вниз.

Охранник вводит пожилого мужчину с узловатыми руками и копной белых волос. Несмотря на то, что он сгорблен и хромает, держится он с достоинством. На нем дорогой костюм в темно-синюю тонкую полоску. Галстук-бабочка и шелковый нагрудный платок – красного цвета.

Его сопровождает другой мужчина, гораздо моложе, в помятом бежевом кардигане и черных бифокальных очках на крупном носу. На шее у него висит портновский сантиметр. Это его помощник.

Они кланяются. Старик бормочет почтительное приветствие.

— Заходи, Алексей. Добро пожаловать.

Старик указывает на своего спутника.

— Мой сын, Анатолий.

Сын снова кланяется. Он нервничает, потеет, поправляет очки на носу, не отрывая взгляда от пола. Очевидно, отец предупредил его о том, кто их заказчик. Эти двое заслуживают моей вечной благодарности, потому что Димитрий отвлекся.

— Вы принесли образцы?

Алексей кивает.

— Отлично. Давайте начнем. Эвелина, раздевайся.

Алексей, Анатолий, Стефан и охранник смотрят на меня. Лицо заливает краска.

Я понимаю, что мое унижение – это часть плана, что Димитрий устроил это не только как очередное испытание на послушание, но и как одно из тех мелких унижений, которые ему так нравятся. Если я хочу заслужить его доверие, я должна делать все, что он велит.

Но было бы легче проглотить пылающий меч, чем заставить свои онемевшие конечности двигаться.

Димитрий ждет, мягко улыбаясь и глядя мне прямо в глаза. Мой выбор очевиден. Подчиняйся или плати. В любом случае он побеждает.

Только в этой битве, — напоминаю я себе, —но не в войне.

Я встаю и поворачиваюсь лицом к Анатолию и Алексею. Трясущимися пальцами снимаю перевязь с шеи, позволяю куску ткани упасть на пол и спуска платье с плеч. Оно собирается на талии. Мне приходится стягивать его с бедер, по одному за раз, а затем позволить ему соскользнуть по ногам, пока оно не собирается лужицей у моих лодыжек. Весь этот процесс занимает целую вечность.

И вот я стою в бюстгальтере и трусиках, обхватив

На мгновение в комнате повисает абсолютная тишина, пока Димитрий не обращается к Алексею: — Может, ей и белье снять? Так мерки будут точнее?

Это звучит вежливо и смертельно опасно. Жар в моих щеках разгорается еще сильнее. Дышать становится невозможно.

Алексей, будучи настоящим профессионалом, качает головой.

— Для точной посадки лучше всего, если на ней будет то нижнее белье, которое она наденет в день церемонии.

О, слава богу. Значит, будет не полное унижение.

Вот только я забыла, с кем имею дело.

Поправляя запонки, Димитрий небрежно бросает: — В таком случае, ей нужно снять с себя все. В день нашей свадьбы под платьем она будет абсолютно голой. — Он смотрит на меня, его глаза блестят, а уголки губ подрагивают в улыбке.

Мне жаль Анатолия, у него такой подавленный вид. Наверное, он хороший мальчик. Ходит в церковь. Любит свою маму. Алексей слишком умен, чтобы как-то реагировать, и просто ждет. Стефан тоже ждет с непроницаемым лицом, сдерживая вспышку гнева.

А вот другой охранник ухмыляется.

— Вы двое. — Я киваю на Стефана и ухмыляющегося охранника. — Убирайтесь.

Стефан умен. Он не выполняет мое указание, а вместо этого смотрит на Димитрия.

Я говорю Димитрию: — Конечно, решать тебе, но оставлять их здесь неразумно. — Я поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. — Если только ты не думаешь, что они будут держать руки при себе, когда тебя не будет рядом.

— Возможно, я дал им разрешение, — протягивает Димитрий.

Он тычет в меня палкой, пытаясь добиться реакции. Я ему ее не дам.

— Ты бы позволил прислуге спать со своей женой?

— Ты еще не моя жена.

— Но скоро стану. И тогда все твои люди смогут сказать, что работают на рогоносца. Не думаю, что это вызовет у них глубочайшее уважение.

Выпад. Парирование. Финт. Мы можем ходить по кругу, до бесконечности. К сожалению, его рапира всегда острее моей.

Глядя на меня в упор, Димитрий произносит: — Если ты не разденешься догола в течение следующих десяти секунд, я созову всю прислугу, изобью тебя до крови у них на глазах, а затем трахну на глазах у всех, и тогда у них появится гораздо больше тем для разговоров, чем то, что я рогоносец. Выбор за тобой.

Его улыбка ангельская. Все в комнате задерживают дыхание.

С пылающими щеками я завожу руки за спину и расстегиваю бюстгальтер.

ОДИННАДЦАТЬ

ЭВА

Я продолжаю убеждать себя, что мне приходилось терпеть и худшее, но с каждым новым охранником, лакеем или поваром, которые проходят мимо гостиной, пока меня измеряют в обнаженном виде, мой стыд только нарастает.

А вместе с ним растет и ярость.

Назир никогда бы такого не позволил. Он бы умер, защищая мою честь. Если бы другой мужчина посмел взглянуть на меня раздетую, он бы позаботился о том, чтобы этот ублюдок еще очень долго ни на что не смог смотреть.

Но, конечно, это не любовь. Это собственничество. Это демонстрация власти, чтобы все знали, что я – вещь. Игрушка Димитрия, с которой он может делать все что ему заблагорассудится.

Равная, как же.

После того как прыщавый слуга в третий раз проходит мимо комнаты, пожирая меня глазами, я больше не могу держать язык за зубами. Через голову Анатолия – он наклонился и трясущимися пальцами возится с сантиметром, обернутым вокруг моей талии, – я говорю Димитрию: — Я хочу сказать тебе кое-что честно, если ты в настроении слушать.

Прежде чем ответить, он раскуривает сигару. Он не торопится, спокойно обрезает кончик крошечными складными ножницами, которые достает из серебряной зажигалки, затем закуривает и затягивается. Димитрий кладет обрезанный кончик сигары в хрустальную пепельницу на маленьком столике рядом со своим креслом, отряхивает пальцы и выпускает идеальное кольцо дыма.

— Мое предвкушение не знает границ.

Он смеется надо мной. Издевается. Интересно, догадывается ли он, как сильно мне хочется искромсать его глазные яблоки этими крошечными ножницами.

Анатолий бормочет отцу размер моей талии, и тот записывает его в маленький блокнот. Затем он переходит к обхвату бедер, и его лицо становится пунцовым.

— Если я стану твоей женой, то ты сам подрываешь мое положение. Никто из этих людей никогда не проявит ко мне уважения после такого.

— Им и не нужно уважать тебя.

Бедный Влад усвоил это на горьком опыте. Интересно, знает ли остальная прислуга о том, что с ним случилось. Каким бы раздавленным ни был Стефан, он кажется слишком осторожным, чтобы открыть рот и рискнуть навлечь на себя гнев Димитрия.

— Поэтому ты убил Влада?

Анатолий роняет сантиметр. Прыщавый слуга бледнеет, разворачивается и спешит обратно туда, откуда пришел. Надеюсь, он разнесет новость о том, что Влад мертв.

Думаю, его здесь любили. Возможно, Стефан был не единственным, кто был в него влюблен. Может, они поднимут бунт…

Димитрий усмехается.

— Посмотри, как завертелись шестеренки в твоей голове. Мне нравится видеть тебя такой.

— Униженной?

— Продумывающей стратегию.

Наши взгляды встречаются и замирают. Димитрий затягивается сигарой, словно лев, развалившийся в своем логове, сытый свежей добычей и слизывающий кровь с клыков.

Желание вдавить большие пальцы в его глазницы почти непреодолимо. Я так его ненавижу, что он должен был бы упасть замертво от удара током, который исходит от моего тела, словно от удара молнии.

Пока Анатолий поднимает ленту и измеряет длину моей ноги от бедра до лодыжки, его ледяные пальцы скользят по моей обнаженной коже, Димитрий философствует.

— Любовь и ненависть – две стороны одной медали, Эвелина. Твоя ненависть привязывает тебя ко мне так же крепко, как любовь привязывала к матери. Или к Назиру.

Я отвожу взгляд, выбитая из колеи тем, что он прочел мои мысли, и презирая то, как звучит имя Наза из его уст. Я не выношу этого звука.

Анатолий передает отцу мерки, и тот послушно их записывает. Затем он встает, нервно облизывая губы, и запинаясь произносит: — П-прошу прощения, мадам, н-но я… можно я…

Он указывает на мою грудь. Его уши пылают.

— Нет, нельзя. Тридцать шесть.

Он бросает взгляд на Димитрия, который лишь взмахивает сигарой, ухмыляясь и явно наслаждаясь происходящим.

— Как она и сказала. Несите платья.

Не знаю, кто испытал большее облегчение – я или Анатолий, который выдыхает и вытирает лоб тыльной стороной ладони, прежде чем выскочить за дверь с

Пока мы ждем, когда принесут платья, Димитрий перекладывает сигару в другую руку, тянется ко мне и проводит пальцем вдоль моего позвоночника. Я подавляю дрожь и закусываю губу.

— Ты нашла крем от рубцов, — говорит он, вычерчивая линию на моей спине.

— Да. Служанка помогла мне.

— Твоя кожа всегда так красиво покрывается следами. Будет еще лучше, когда сойдет загар. Ты слишком много времени проводила на солнце. — Его палец опускается к верхней линии моих ягодиц, затем замирает на копчике, вырисовывая восьмерку. Он бормочет себе под нос: — Здесь идеально смотрелись бы мои инициалы. Нет, клеймо.

Придя в ужас от такой перспективы, я сглатываю и делаю судорожный вдох.

В другом конце комнаты за нами наблюдает Стефан, его лицо мрачнеет.

У охранника со сломанным носом, стоящего рядом с ним, заметна эрекция.

Я заставляю себя дышать и расслабляюсь. Несмотря на то, что Димитрий как бы невзначай обронил, что дал своим людям разрешение на меня, я не думаю, что это прелюдия к групповому изнасилованию. Он никогда не позволял никому из своих подчиненных прикасаться ко мне и не предлагал меня деловым партнерам во время одной из тех многочисленных встреч, на которых в качестве подарков преподносили разных девушек.

А вот в том, что меня могут избить и поставить в неловкое положение перед персоналом, я не сомневаюсь.

Димитрий шлепает меня по заднице, заставляя вздрогнуть.

— Посмотри на меня.

Когда я поворачиваюсь, он требует: — Скажи, о чем ты сейчас думала.

— Ты ни с кем меня не делишь.

Его взгляд впивается в мой.

— Пока еще нет.

Спустя мгновение я решаю рискнуть. Опускаю глаза в пол и тихо говорю: — Я благодарна тебе за это.

К моему удивлению, он начинает смеяться. Я снова поднимаю на него взгляд, сбитая с толку.

— Я была честна.

— Ты была расчетлива.

Он не злится. Скорее, даже кажется довольным.

— И тебе это нравится, потому что… ?

Он обхватывает мою ягодицу и сжимает, впиваясь пальцами в кожу.

— По той же причине, по которой садовнику нравится смотреть, как посаженные им семена превращаются в цветы.

Вспышка гнева сводит желудок. Господи, спаси меня от его дурацких сравнений с сотворением мира.

— Я не твое творение.

Его улыбка меркнет.

— Не будь скучной. Ты королева. Носи свою корону с гордостью.

Анатолий и Алексей возвращаются с платьями, вкатывая их на передвижных вешалках. Здесь в изобилии представлены шелк, тюль, шифон и мелкий жемчуг – все белоснежного цвета.

— Какое вытянутое лицо, — отмечает Димитрий, покуривая сигару. — Платья тебе не по вкусу?

Я хмуро смотрю на море воздушных нарядов вокруг меня. Я ненавижу не их цвет, а то, что они символизируют: узаконенный союз с этим существом, сидящим рядом со мной, с этим монстром, который притворяется человеком, с его элегантными манерами и дорогим костюмом.

Если я выйду за него замуж, а потом убью, я стану вдовой. Черной вдовой. Трижды убийцей. Я буду…

О боже. Если я беременна и мы поженимся, мой ребенок станет его наследником.

Димитрий берет сложенную газету со столика рядом с креслом и раскрывает ее на коленях. Когда пара охранников вкатывает очередные вешалки, он произносит: — Или, возможно, ты бы предпочла что-то более подходящее для скорбящей женщины? Черное, полагаю?

В его голосе звучат торжествующие нотки, что заставляет меня резко взглянуть на него. Он читает статью, его губы растягиваются в широкой улыбке. Закончив, он молча протягивает газету мне.

Мрачное предчувствие вызывает ужас в глубине моего сердца. Я смотрю на газету, не замечая ни комнаты, ни платьев, ни обнаженного тела, ни того, что меня унижают.

Димитрий поворачивает голову и смотрит на меня, и я понимаю. Его улыбка настолько злобная, что я уже все знаю.

— Нет, — шепчу я.

— Хочешь, я тебе прочту? Заметка совсем короткая. Там даже есть фотография.

Все крошечные волоски на моем теле встают дыбом, сердце колотится как сумасшедшее, когда я опускаю взгляд на газету.

На заголовок статьи:«Американец оказался одним из десяти погибших в жестокой перестрелке».

На фотографию лица Наза.

Димитрий бросает газету обратно на стол и затягивается сигарой.

— Ты думала, я вру, не так ли? Ой. Должно быть, это и правда больно.

Разбиваясь на тысячу маленьких осколков, я оседаю на колени; в ушах у меня звенит от его тихого смеха.

Стефану и Анатолию приходится вдвоем поднимать меня на ноги, хотя стоять долго я не в состоянии.

Стефану поручено держать меня, пока Анатолий помогает мне надевать и снимать одно платье за другим. Терпеливый, как святой, он, не поднимая глаз, осторожно берет меня за ноги, одну за другой, поднимает их и просовывает в очередную шуршащую юбку, опускает мою ногу на пол, ждет, пока Стефан меня выровняет, затем проделывает то же самое со второй ногой и поднимает юбку.

Пуговицы вставляются в петли. Кнопки застегиваются. Шелковые ленты завязываются.

И все это время я остаюсь погребенной в теле, которое теперь служит склепом для моего сердца.

Мое опустошение настолько велико, что я не могу плакать. Известие о смерти Назира ударило по мне, как атомная бомба, испепелив все внутри обжигающей вспышкой и мощной ударной волной. Я – пустыня из ядовитого газа, дымящихся углей и воющих кислотных ветров.

Его больше нет. Моей любви больше нет. Моего доброго, душевного, прекрасного мужчины…

Нет.

И я в отчаянии.

— Это довольное милое, — говорит Димитрий, указывая на меня сигарой.

Я укутана в метры крепа и французских кружев. Погребальный саван. Я смотрю в пустоту, ничего не видя.

Наз.

— Ей очень идет, — соглашается Алексей. — Такая тонкая талия.

— Отлично. Мы берем его.

— Очень хорошо. Подобрать подходящую фату, сэр?

— Если вы рекомендуете.

— Да, сэр.

Димитрий взмахивает рукой. Решено.

Наз.

Анатолий и Стефан обмениваются взглядом, который я даже не пытаюсь растолковать. Затем они вдвоем помогают мне снять платье. Я больше не стесняюсь своей наготы и даже не замечаю ее. Я не чувствую кожей дуновение воздуха. Комната и все, кто в ней, находятся где-то далеко, за пределами завывающего ветра и ядовитых газов.

В комнату входит еще один охранник. Такой же безликий и взаимозаменяемый, как и все остальные.

— Сэр, прибыл ваш врач.

— Впусти его.

Охранник уходит. Димитрий встает… И пошатывается.

Он

— Стефан, проводи Эвелину в комнату для новобрачных.

Он уходит, уверенным шагом увлекая за собой доктора по коридору.

Димитрий не оглядывается. Но если бы он оглянулся, то увидел бы взгляд Стефана. Острый взгляд, как у кошки, который ничего не упускает из виду.

Прошлой ночью Димитрий ко мне не приходил.

Эта его шаткая походка и моя мысль связаны, но я слишком опустошена, чтобы придавать этому значение.

С уходом Димитрия инициативу берет Стефан. Он отдает остальным охранникам резкий приказ вывезти вешалки с платьями к грузовику на улице, который те выполняют без вопросов. Алексей и Анатолий следуют за ними, обходя Стефана стороной.

Я чувствую иерархию, подспудную власть.

Когда комната пустеет, Стефан подхватывает с пола мое платье и пытается найти подол. В его руках оно скользит, словно вода. Раздраженно отбросив его в сторону, он снимает свой пиджак. Накидывает мне на плечи и даже не утруждает себя вопросом, могу ли я идти.

Ответ, должно быть, более чем очевиден.

Он берет меня на руки и выносит из комнаты.

Шагая по пустому коридору, Стефан произносит едва шевеля губами: — Он ранен.

— Это пулевое ранение, — отвечаю я, находя нужные слова сквозь опустошение в голове.

— Твоих рук дело?

Наз.

Я качаю головой, в горле застревает рыдание.

— Почему он не едет в больницу?

— У него паранойя. Везде враги. И он считает себя непобедимым. Богом.

Мы сворачиваем за угол и видим служанку, которая вытирает пыль с резного буфета. Она поспешно отходит в сторону. Когда она уходит, Стефан бормочет: — У него проблемы с Паханом. Он переходит границы. Теряет деньги. Привлекает лишнее внимание.

Пахан – это босс в русской Братве. Крестный отец, который контролирует все. Димитрий невероятно могущественен, у него огромные связи, но во всей России есть только один человек, который ни перед кем не отчитывается, и это не Димитрий.

Эта крупица информации говорит мне о том, что Стефан не просто перешел на другую сторону, он активно работает против Димитрия. И более того – он решил довериться мне.

— Пахан знает про ядерную боеголовку?

В его шаге чувствуется едва уловимая заминка, но он тут же берет себя в руки.

— Боеголовку?

— Димитрий заключил сделку с президентом Венесуэлы на поставку боеголовки УР-100.

— Ты уверена?

— Да.

— У тебя есть доказательства?

— Нет. Но я знаю того, у кого они есть.

— Назови имя.

Я закрываю глаза и кладу голову на его широкое плечо, чувствуя, как на грудь давит тяжесть в тысячу тонн.

— Я сделаю даже лучше, — шепчу я. — Я дам тебе его номер телефона.

ДВЕНАДЦАТЬ

НАЗ

— Я выгляжу ужасно.

— Правда? По-моему, неплохо.

— Ненавижу эту фотографию. Это моя фотография на паспорт. У меня вид, будто я страдаю запором.

— Я при запоре так хорошо никогда не выгляжу.

То, как Док это произносит, наводит на мысль, что у него припасен вагон слабительного. Вероятно, из-за огромного количества мяса, которое он ест. За последние сутки он приготовил себе четыре чизбургера с беконом, столько же сэндвичей с ростбифом, яичницу со стейком, буррито с карнитас и несколько больших банок говяжьего рагу. Сейчас он доедает пакет вяленой индейки и трясет им у меня перед носом.

— Будешь?

— Я не голоден.

— Тебе надо есть, чувак. Нельзя объявлять голодовку – это не поможет тебе восстановиться. И нужно пить. Вот, держи. — Он протягивает мне бутылку воды.

Я сижу, откинувшись на подушки на потрепанном коричневом кожаном диване, который выглядит так, словно его притащили со свалки. Рядом с кухней обустроена небольшая жилая зона: кровать, тумбочка, книжный шкаф и этот убогий диван. На поцарапанном деревянном журнальном столике стоит серебряная пепельница для сигар и лежит биография кинозвезды семидесятых Стива Маккуина.

Она на французском, чтобы раздражать еще больше. Этот ублюдок Киллиан, наверное, знает кучу иностранных языков. И все с идеальным произношением, без сомнений.

Я бросаю газету со статьей о моей кончине на столик. По крайней мере, от немцев хоть какой-то прок. Надеюсь, Димитрий, где бы он ни был, это увидит.

— Сколько времени прошло с тех пор, как Киллиан ушел?

— На пятнадцать минут больше, чем в прошлый раз, когда ты меня об этом спрашивал.

— Почему он не звонит? Прошло уже больше суток!

— Потому что у него еще ничего нет. Как только что-то появится, он наберет.

Я с отвращением смотрю на внутривенный катетер на тыльной стороне моей руки.

— Когда ты это снимешь?

— В четвертый раз повторяю: когда закончится пакет с антибиотиками.

— С капельницей что-то не так. Она капает целую вечность.

Док неспешно подходит к кровати, ложится на нее, закидывает руки за голову и скрещивает ноги.

— С капельницей все в порядке, чувак. Расслабься.

Расслабься. Будто, блядь, я могу.

В моей голове творится настоящий фестиваль фильмов ужасов, где разыгрываются все самые кошмарные слэшеровые сцены. За Эвой гонится Димитрий в хоккейной маске и с бензопилой. Рыдающая Эва прикована к стене, ее хлещут плетью. Обнаженная Эва кричит на кровати, пока Димитрий……

— Блядь. Блядь!

Я шумно выдыхаю и резко сажусь, опустив ноги на пол. Док смотрит на меня.

— Знаешь, я тебя понимаю. Любовь – лучшая вещь на свете, но в то же время и самая худшая.

— Звучит так, будто ты знаешь об этом из личного опыта.

Он секунду изучает меня, затем поворачивает голову и устремляет взгляд в потолок.

— Я был женат.

То, как Док это произносит, по его абсолютно бесстрастному голосу я понимаю, что его брак закончился не разводом. Я тихо говорю: — Я тоже. — Когда он снова переводит взгляд на меня, добавляю: — Рак груди.

Он отворачивается, зажмуриваясь, словно пытаясь избавиться от неприятного воспоминания, а через мгновение произносит: — Сбил водитель и скрылся.

— О боже. Мне жаль.

Док сглатывает, затем прочищает горло.

— Да. Мы пошли на свидание. Поссорились за ужином. Из-за какой-то ерунды, из-за того, что я никогда не помогал по дому. Из-за того, что я слишком много работал и тому подобное. Она была права, но я устал. Вел себя как придурок. Она встала из-за стола в ресторане и

Док резко замолкает. Затем, более хриплым голосом продолжает: — Последнее, что я ей сказал, было: «Хватит вести себя как стерва». Я так и не успел извиниться. К тому времени, как я до нее добежал, она уже умерла. Глаза широко открыты. Все переломано. Водителя так и не нашли. Прошло десять лет, а она все еще постоянно мне снится. Ее лицо в тот момент, когда я назвал ее стервой.

Он снова замолкает. На этот раз не продолжает.

Я тяжело вздыхаю и провожу руками по лицу. Я знаю, что ничем не могу ему помочь, знаю, что сейчас он погружен в свой личный ад воспоминаний и сожалений.

Если смерть чему-то и учит, так это смирению. И тому, что нельзя тратить ни единого мгновения на всякую ерунду, потому что вся наша жизнь – это тикающие часы, которые остановятся тогда, когда меньше всего этого ждешь.

На столешнице из нержавейки, где Док его оставил, звонит мобильник.

Я вскакиваю на ноги, сердце колотится. Док тоже поднимается и широким шагом направляется к телефону. Я спешу к нему, волоча за собой металлическую стойку для капельницы, к которой я подключен.

— Алло? — Док прислушивается, сосредоточившись. — Привет, Кей. — Затем бросает взгляд на меня. — Да. Он стоит прямо здесь.

— Что он говорит? — рявкаю я. — Он нашел Эвелину? Что происходит?

Док раздраженно машет рукой, призывая меня заткнуться. Снова слушает, затем оглядывает меня с ног до головы.

— Я дал ему твои брюки – нет, джинсы – и толстовку – простую черную, чувак, – и твои ботинки. Нет, не «Феррагамо». Ботинки.

Я громко заявляю: — Они мне малы.

Док снова слушает, потом морщится.

— Нет, я не собираюсь измерять ему размер ноги!

— Эвелина у него? — рычу я.

То, что отвечает Киллиан, заставляет Дока скривиться.

— Черт возьми, вы двое как пара горилл, бьющих себя в грудь. Простите, но я не могу быть мясом в вашем мужском сэндвиче. — Он протягивает мне телефон, качая головой.

Я выхватываю его и прижимаю к уху.

— Блядь, умоляю, скажи, что она у тебя.

— Она не у меня.

Я опускаю руку с телефоном, запрокидываю голову и в отчаянии кричу в потолок. Снова поднеся телефон к уху, я требую: — Рассказывай, что происходит.

— Происходит то, что я нашел одного очень мертвого человека по имени Владислав Михайлов на дне подвала заброшенного поместья за городом, недалеко от Варшавы…

— Ты в Польше? Дай мне твои точные координаты!

Его разочарованное цоканье приводит меня в бешенство.

— Ты зациклился на мелочах. Сейчас не время разбираться с твоими проблемами с доверием, дружище.

Я молчу, кипя от ярости, пока он не сдается.

— Ладно, чертов придурок. Бери ручку.

— Док. Мне нужны бумага и ручка. — Он быстро их достает, и я говорю Киллиану: — Давай.

Я записываю продиктованные координаты, затем зачитываю их вслух для проверки. Когда я заканчиваю, он спрашивает: — Я могу продолжить, или ты закончил с допросом?

— Я еще даже не начинал, — цежу я свозь стиснутые зубы.

— В любом случае, — со вздохом произносит Киллиан, — наш мертвец любезно оставил свой бумажник и мобильный телефон. Сейчас скину тебе фото его удостоверения личности.

Мое сердце подпрыгивает.

— Что за телефон?

— «Андроид».

— Ты можешь зайти в историю местоположений и посмотреть карту всех мест, где он был!

Киллиан фыркает.

— Да неужели? Надо же, а я бы в жизни не додумался. Спасибо за полезный совет.

Боже, этот парень. Я бы сбрил ему брови, пока он спит.

— Скажи мне, что у тебя есть хоть что-то стоящее, пока я не сошел с ума.

В повисшей паузе я прямо слышу, как он улыбается.

— Для начала скажи, что ты благодарен мне за спасение твоей жизни.

Я снова опускаю руку с телефоном, глубоко вдыхаю и считаю до десяти. Вернув трубку к уху, говорю так спокойно, как только могу: — Я благодарен, что ты спас мне жизнь.

Киллиан издает недовольный звук, давая понять, что мое выражение признательности его не вполне устроило.

Я делаю еще несколько вдохов, считаю чуть дольше.

— Киллиан. Я хочу выразить искреннюю признательность за то, что ты появился вовремя, забрал меня в скорой, привез в свое убежище и позвал Дока, чтобы он заштопал все мои раны. Спасибо. Правда. От всего сердца.

Он на мгновение замолкает. На заднем плане я слышу отдаленный раскат грома.

— Не могу понять, это сарказм или нет.

Я едва не швыряю телефон через всю комнату, но вместо этого выдаю несколько десятков отборных ругательств, пока Док наблюдает за мной со стороны, качая головой. Когда я перестаю орать, Киллиан смеется.

— Боже мой. Вот это темперамент. Ты просто ходячий пороховой заряд, друг мой.

Во всю мощь своих легких я кричу: — Где моя женщина?

— Фу, — бормочет он. — Я – Тарзан. Ты – Джейн. Ни капли утонченности. — Затем уже нормальным голосом: — Я загружу данные с SIM-карты телефона и отправлю их тебе. Уверен, тебе будет интересно. Ты и твоя команда можете изучать их, строить планы. А у меня есть другие дела. Я скоро с вами свяжусь.

Паника пробегает по моей спине, смыкает ледяные когти на горле и сжимает.

— Свяжешься? О чем ты, черт возьми, говоришь? Ты знаешь, где она, или нет?

Киллиан игнорирует мои вопросы.

— Можешь пользоваться убежищем столько, сколько захочешь. Док даст тебе все необходимое.

А затем – просто невероятно – он вешает трубку.

Я стою, в шоке глядя на телефон в своей руке, пока электронный звон с другого конца склада не отвлекает меня. Это компьютерный блок. Один из множества экранов загорелся. Строка за строкой появляется зеленый текст, быстро прокручиваясь сверху вниз.

Док радостно восклицает: — О, смотри, код! Обожаю, когда он делает что-то в стиле«Матрицы».

— Да, — мрачно говорю я, уже набирая Коннора. — Это тоже мое самое любимое.

Спустя полчаса Табби составила карту всех мест, где наш покойный друг Влад побывал за последние полтора месяца, нашла информацию о его учебе, судимостях, водительских правах, кредитах и трудоустройстве, проверила всю его большую семью и известных знакомых, изучила все контакты в его телефоне и

Она также скачала всю историю его сообщений, вместе со всеми фотографиями.

Ох уж эти фотографии. Влад любил свой член больше, чем кислород.

— Могу честно сказать, я в жизни не видела таких огромных яиц.

— Да они как грейпфруты! Интересно, ему приходилось шить белье на заказ?

— Думаете, это какая-то медицинская патология? Выглядит болезненно.

— Меня больше интересует, зачем ему столько фоток своего хозяйства. Эта коллекция по масштабам скоро догонит Смитсоновский институт. Пролистав эту галерею, я смогу узнать его причиндалы даже на полицейском опознании.

Табби, Коннор, Док и я участвуем в конференц-звонке по ноутбуку, который предоставил Док. Док сидит за компьютером в капитанском кресле, а я расхаживаю взад-вперед за его спиной. Он загрузил данные с восходящего канала Киллиана на ноутбук и отправил их Табби. Осталось дождаться, когда мы узнаем, кому принадлежат все адреса на карте с мобильным телефоном Влада – как юридическим, так и физическим лицам.

А пока – немного вуайеризма.

По крайней мере, для них. Я же протираю дыры в полу и пытаюсь справиться с надвигающимся сердечным приступом, который вот-вот меня убьет.

— Так, у меня готов отчет по адресам, — говорит Табби. Фотографии члена Влада исчезают с экрана.

— Слава богу, — говорю я. — Что у нас там?

Она некоторое время молчит, изучая отчет, который у нас отображается в небольшом окошке в правом верхнем углу экрана ноутбука. На остальной части экрана видно Табби и Коннора, сидящих рядом за его большим черным столом в офисе «Метрикс».

На ней розовая футболка с надписью «ХВАТИТ РАЗГЛЯДЫВАТЬ МОИ СИСЬКИ», растянутой прямо на ее груди. Огненно-рыжие волосы собраны в хвост. Губы накрашены алым. Ногти – черные.

Коннор выглядит таким же массивным и внушительным, как всегда. Одна огромная рука закинута на спинку кресла жены. Пока она работает, он играет кончиком ее хвоста.

— У нас тут кофейни. Рестораны. Химчистка. Банк. Периодические визиты в стрип-клуб. — Она делает паузу, ее пальцы порхают по клавиатуре. — У нас есть адреса его матери и брата, адреса друзей, дяди, сестры, бла-бла-бла.

Она снова делает паузу, чтобы что-то напечатать, а потом корчит гримасу.

— У нас тут три разных банка спермы, представляете? Видимо, эти огромные яйца приносили ему неплохие карманные деньги.

Док посмеивается.

— Отличный способ делать лимонад из своих огромных лимонов.

Табби бросает взгляд на него, затем на меня, после чего качает головой и возвращается к клавиатуре.

— А вот и адрес, совпадающий с координатами, которые дал Киллиан. Это поместье площадью три тысячи квадратных метров на участке в двадцать гектаров, купленное корпорацией «Славтек» два месяца назад за восемнадцать миллионов долларов.

— Огромная территория, — говорит Коннор. — Один только дом занимает тридцать тысяч квадратных футов.

Не прибегая к вычислениям, чтобы перевести метры в футы, Табби поправляет: — Тридцать две тысячи двести девяносто один. Плюс-минус.

Док выглядит впечатленным, но мы с Коннором уже хорошо знакомы с ее выдающимся умом и воспринимаем это как должное.

— Покупка на имя корпорации – отличный способ скрыть реального владельца, — говорю я.

Табби улыбается.

— Давайте посмотрим, владеют ли наши друзья из «Славтек» чем-нибудь еще. — Она поворачивается к другому компьютеру на столе и что-то вбивает. — Вот черт.

— Что?

— У меня тут семнадцать объектов недвижимости, принадлежащих этой корпорации.

— Есть что-нибудь в Санкт-Петербурге?

Табби знает, о чем я думаю.

— Нет. Дом Димитрия в России был куплен через его трастовый фонд. Я не вижу очевидной связи между ним и «Славтек», но мне нужно копнуть глубже.

Я не могу придумать причину, по которой Димитрий скупал бы столько недвижимости в Польше, но, с другой стороны, кто знает, что задумал этот псих.

— Вся недвижимость, которой владеет «Славтек», жилая?

Табби кликает мышкой с минуту.

— Да.

— Есть что-нибудь купленное за последние несколько месяцев?

— Да… все они. И все просто огромные.

— Значит, кто-то массово скупает недвижимость, — говорит Док, откидываясь в кресле.

— Недвижимость – всегда хорошее вложение, — пожимает плечами Коннор.

Я снова начинаю расхаживать по комнате, в голове у меня роятся теории заговора, разочарование и тревога. Кажется, все это не приближает нас к Эве.

До сих пор мы не нашли никакой очевидной связи между мертвым Владиславом и Эвелиной, кроме того, что его тело было обнаружено в том месте, откуда в последний раз поступил сигнал с GPS-трекера на визитной карточке Киллиана, которая была у нее с собой.

Но это может означать что угодно. Может быть, этот парень подобрал визитку с земли где-то раньше, после того как ее уронила Эва. А может быть, на визитке Киллиана вообще не было GPS-трекера.

Я замираю на месте, скованный ужасом.

А что, если все это – просто обман? Отвлекающий маневр, призванный заставить нас смотреть сюда, пока Киллиан занимается чем-то другим, чего мы не должны заметить там.

Я резко разворачиваюсь к Доку и требую: — В визитках Киллиана правда есть GPS?

— А Папа Римский носит забавные шляпы?

Мы пристально смотрим друг на друга. Мне хочется приложить его металлической стойкой от капельницы, пока меня не поражает мысль похуже.

Киллиан сказал, что Эвелина не у него, а не то, что он ее не нашел. И когда я прямо спросил, знает ли он, где моя женщина… он не ответил.

«Он делится только той информацией, которая необходима для работы, и почти все, что о нем известно, не имеет отношения к делу».

Я вспоминаю слова Дока о Киллиане, но теперь они обретают совершенно новый смысл.

Когда я в ярости бью стойкой от капельницы об пол, Табби и Коннор в один голос спрашивают: — Что случилось?

— Этот ублюдок знает, где она!

ТРИНАДЦАТЬ

ЭВА

Я молюсь.

Стоя на коленях у кровати, по въевшейся за всю жизнь привычке.

Господи, пожалуйста, услышь меня. Господи, пожалуйста, помоги мне. Господи, если бы ты сейчас стоял передо мной, я бы пнула тебя прямо в твои святые яйца, святоша хренов.

Зачем давать мне что-то прекрасное только для того, чтобы потом отнять? Какой в этом может быть смысл?

Да, да, я знаю. Смысл в страданиях. Смысл в том, чтобы испытать мою веру. Смысл в том, чтобы увидеть, на какую высокую гору дерьма я готова взобраться ради тебя. Господи, прости меня, но я

Я переношу вес с одного колена на другое, морщась от скованности в ногах. Но это ничто по сравнению с тем, как скованы все остальные части моего тела и души.

Наз мертв. Единственный мужчина, рядом с которым я чувствовала себя в безопасности, любимой и понятой, мертв.

И все же я здесь, я выжила. Смотрю на это дорогущее белое шелковое покрывало, с каждым вздохом становлюсь все большим атеистом и хочу только одного – залить всю эту комнату кровью Димитрия.

Я схожу с ума.

А может, я никогда и не была в своем уме.

Может быть, я просто искусственная снежинка в пластиковом снежном шаре, который трясет какой-то ребенок в чужой галактике, в другом измерении, за миллионы световых лет отсюда.

Я бы заплакала, если бы не была так ошарашена. Я как тот олень, застывший на двойной сплошной посреди шоссе: настолько ослепленный огромной стальной решеткой несущейся на него фуры, что у него просто не хватает самообладания отскочить в сторону.

Я даже не тружусь обернуться, когда слышу стук в дверь. Просто жду того, что будет дальше.

— Госпожа?

Это Стефан. Бедный Стефан, который недавно тоже кого-то потерял. Я не могу избавиться от чувства, что смерть Влада – моя вина, хотя на курок нажал Димитрий. В каком-то смысле Димитрий был прав: мне следовало быть умнее. Я знала, с каким дьяволом имею дело.

Итак, счетчик трупов на сегодняшний день равен трем. Волк – прихвостень Димитрия, которого отправили в Нью-Йорк, чтобы похитить меня, – спутник Волка и Влад. На самом деле четверо, если считать Наза, который был бы жив, если бы не встретил меня.

А еще та злая собака в квартире. Так что пять.

Нет – и это еще не все. Сколько солдат Димитрия отправились на тот свет во время той перестрелки в гостиной? Восемь? Десять? Сойдемся на девяти. И не будем забывать о Рафаэле и капитане «Серебряной тени», и вот число загубленных жизней, прямо или косвенно из-за меня, достигает колоссальных шестнадцати.

Что ж. Я действительно иду на рекорд. Можно сказать, перешла в лигу профессионалов.

— Госпожа? Мы можем войти?

— Конечно, — тускло отзываюсь я, глядя на покрывало. — Я тут как раз трупы считаю.

Дверь открывается. Через мгновение кто-то прочищает горло.

— Мадам. Я пришел наложить гипс.

Я оглядываюсь через плечо. Там стоят Стефан и врач, оба смотрят на меня с огромным беспокойством. Интересно, что такого написано на моем лице, раз эти двое так встревожены. Я неуверенно поднимаюсь, затем сажусь на край кровати.

Мне бы лучше лечь, потому что комната начинает очень плавно вращаться.

Доктор подходит ближе, а Стефан отступает, закрывая и запирая за собой двери. Он знает, что лучше не задерживаться, ведь у стен есть глаза.

Врач смотрит на меня в белом халате, который я надела, вернувшись в покои после примерки. Он изучает мое лицо и позу.

— Вы плохо выглядите.

Что-то внутри моей груди словно рассыпается в прах. Желудок сводит от желчи. Пульс скачет, а руки и ноги ледяные. Глядя на его туфли, я спрашиваю: — Человек может умереть от разбитого сердца?

— Да. На самом деле у синдрома разбитого сердца есть название – кардиомиопатия такоцубо. Она возникает из-за реакции сердца на всплеск гормонов стресса, вызванный разводом или смертью близкого человека.

— Рискну предположить, что вряд ли поможет, если у этого человека и до этого были проблемы с сердцем.

После недолгого молчания доктор подтаскивает стул от столика у окна. Он садится напротив меня и берет за руку.

— Вы не умрете.

От его мягкого тона на глаза наворачиваются слезы.

— А если я хочу? — шепчу я.

— Тогда подумайте о том, ради чего вам нужно жить.

Я поднимаю на него глаза. Он смотрит на меня, как дедушка, с нежностью и пониманием, с мудростью, которой его наделили годы. Он улыбается.

— А еще я рекомендую водку. Несколько крепких напитков помогли мне пережить много, очень много мрачных дней.

— Вы очень добры. Спасибо.

Он понижает голос на октаву: — Да, полагаю, доброта здесь в дефиците.

Мне интересно, как этот мягкий человек оказался на службе у Димитрия, но я не спрашиваю. Пауки ловят в свои сети самых разных существ.

Я снова опускаю взгляд на его туфли, и он похлопывает меня по руке. Затем встает, ставит стул на место и принимается за дело – обматывает мою сломанную руку марлей и накладывает гипс, работая в тишине до самого конца.

— Держите его в сухости, — говорит он, закончив, и собирает свою сумку. — Рука может чесаться, но не засовывайте ничего под гипс, чтобы почесать. Если заметите неприятный запах или изменение цвета пальцев, немедленно звоните мне. Вам придется носить гипс как минимум несколько недель.

— Я знаю, — отвечаю я, потому что, разумеется, гипс мне накладывают уже не в первый раз.

И тут меня накрывает. Из ниоткуда, оглушающе и неожиданно, как пощечина.

Ярость.

Ярость, подобная войску демонов, ревущему на краю бездны, запах серы обжигает мне глаза, нечестивый огонь прожигает мои вены, с неба сыплется серный дождь, который сдирает с меня кожу и превращает мои кости в пепел. Кровавая, леденящая душу ярость из-за всего, что у меня было, всего, что я потеряла, и ребенка, которого я, возможно, ношу и который никогда не узнает своего отца.

Димитрий убил Наза.

Меня начинает трясти так сильно, что стучат зубы.

Доктор ничего не замечает. Он уже поворачивается и прощается. Он подходит к двери и стучит, потому что знает, что она заперта.

Он в моей клетке.

Димитрий убил Наза.

Какого черта я сижу здесь так, будто ничего не случилось?

Дверь открывается. Доктор выходит. Я вижу лицо Стефана, его острые кошачьи глаза, которые ничего не упускают и с невозмутимостью наблюдают за моей вспышкой ярости, словно он этого ждал. Словно он знал, что это произойдет.

Я вскакиваю на ноги, пролетаю через всю комнату и распахиваю дверь настежь, так, что она с грохотом бьется о стену. Доктор испуганно оборачивается. Стефан просто ждет.

Как банши, я воплю: — Отведи меня к этому сукину сыну прямо сейчас!

На лице Стефана проскальзывает едва уловимый намек на улыбку.

Кабинет Димитрия находится в противоположном конце особняка, за головокружительным количеством комнат,

Мне нужно пролить кровь.

Стефан стучит костяшками пальцев в большие деревянные двери, перед которыми мы останавливаемся, и поднимает руку, приказывая мне ждать. Тяжело дыша и вибрируя от гнева, едва ли не брызжа пеной изо рта, как бешеная собака, я с трудом удерживаюсь, чтобы не откусить ему пальцы.

Когда мы слышим изнутри «Войдите», я отталкиваю Стефана и врываюсь в комнату, как взорвавшаяся граната.

Сидя за широким дубовым столом в другом конце комнаты, Димитрий бесстрастно осматривает меня. Никакого страха. Или даже удивления. Будто он знал, что я приду.

Он крутит в руке бокал из граненого хрусталя, взбалтывая виски.

— Это должно быть интересно. Ты нашла пистолет?

Он обнажен до пояса. Его сильная, подтянутая грудь блестит от пота. Мышцы живота напряжены, каждая из них рельефно выделяется, словно под давлением.

На полу возле его кресла стоит на коленях врач, похожий на бухгалтера. Мое внезапное появление застает его врасплох, он моргает, как сова. Он как раз был занят тем, что промывал пулевое ранение в животе Димитрия.

Рана такая же красная и воспаленная, как мое лицо, и окружена пятнистым узором из фиолетовой и восково-белой плоти с сетью вен, напоминающих голубой сыр.

По одну сторону от стола Димитрия установлен блок мониторов камер наблюдения, которые показывают коридоры и спальни, гостиные и подъездные дорожки, кухню, столовую и все остальное. Я вижу, как горничная входит в мою комнату и начинает пылесосить, и моя ярость, которая до этого была жалкой и разбитой вдребезги, превращается в алмазно-твердый клинок возмездия, сверкающий на солнце, как лезвие меча.

Я цежу слова сквозь стиснутые челюсти: — Нет. Но и это сойдет.

Я подбегаю к незажженному камину, хватаю с подставки железную кочергу и резко оборачиваюсь, размахивая ею.

— Ну же, Эвелина. Не драматизируй.

В его голосе сквозит снисходительность. Он не беспокоится, но скоро все изменится.

— Я еще даже не начал драматизировать. Приготовься.

Одним ударом я разбиваю стекло на передней панели ближайшего книжного шкафа. Левая рука бесполезна, но правая с лихвой компенсирует этот недостаток. После шкафа я разбиваю две пустые фарфоровые вазы на каминной полке и стеклянный бюст Сталина, который разлетается на миллион сверкающих осколков. Затем я снова оборачиваюсь, тяжело дыша и чувствуя, как ладони становятся влажными от пота.

Димитрий смотрит на меня с весельем. Словно я очаровательный котенок, царапающий мебель и взбирающийся по шторам с распушенным хвостом.

— Должен признать, это неожиданно. Полагаю, ты нахваталась этих жестоких замашек за время, проведенное с американцем.

Он улыбается, зная, что упоминание о Назе взбесит меня еще больше. Так оно и есть.

Димитрий всегда вооружен, даже если при нем нет оружия.

Я наступаю, медленно, неуклонно, сжимая кочергу в дрожащем кулаке.

— Я убью тебя.

Он вздыхает, эффектно допивает виски и ставит бокал.

— Дорогая моя, — насмешливо произносит он, — мне нравится эта игра, но, как видишь, в данный момент я немного занят. Так что придется перенести это на другое время.

Он достает пистолет из верхнего ящика стола.

Я замираю.

Димитрий кладет пистолет на стол перед собой, поворачивает его так, чтобы дуло было направлено на меня, и неторопливо скрещивает руки на голом животе.

— Если только ты не настроена рискнуть. Между нами, сколько, четыре метра? Думаешь, успеешь добежать сюда и проломить мне череп этой кочергой до того, как я схвачу пистолет и всажу пулю тебе в грудь?

До чего же самоуверенный тип. С его высокомерием может сравниться только его порочность.

Я смотрю на пистолет, потом снова на него, прикидывая расстояние между нами. И заставляю его рассмеяться.

— Только посмотри на себя, маленькая кобра, свернулась кольцами перед броском. — Он проводит пальцем по полной нижней губе, его голубые глаза загораются предвкушением, затем он перегибается через стол. Его голос становится хриплым. — Давай же, любовь моя. Иди и достань меня.

Доктор встает и боком, как краб, пробирается мимо меня, спеша укрыться в безопасном дверном проеме, где все еще стоит Стефан.

Мы с Димитрием сверлим друг друга взглядом.

У него один из тех немигающих взглядов, в которых можно утонуть, – такой пронизывающий, что ледяные пальцы проникают в самую душу. Желание причинить ему боль –убить его– звучит во мне, как барабан в джунглях, громко и грубо, горячо и злобно. Я стискиваю зубы. От спазма ненависти мой желудок сжимается в кулак.

Когда-то я думала, что любовь – это глупая причуда. Как и жалость к себе, это то, чего я не могла себе позволить. Но потом я встретила человека, который научил меня, что любовь – это не причуда, а необходимость. Элементарная потребность. То, без чего мы не можем жить по-настоящему.

Мое движение резкое, как выстрел. Ярость, словно ракетное топливо, придает моим ногам ускорение. Я набрасываюсь на Димитрия прежде, чем он успевает понять, что произошло, прежде чем он поверит своим глазам и осознает, что я смогла добраться до него так быстро.

Но, пожалуй, едва ли раньше, чем он почувствует жесткий удар металла по своему лицу.

Удар получается неуклюжим, но точным. Кочерга с приятным хрустом врезается ему в челюсть. Его голова отлетает в сторону. Он рычит от ярости и боли. Горячая кровь заливает мою грудь.

Мимо пролетает маленький белый предмет: зуб.

Димитрий вываливается из кресла и падает на пол, на четвереньки, тряся головой, как собака, чтобы прийти в себя. Видя его таким – раненым, истекающим кровью, униженным, – я чувствую прилив сил, как будто сунула палец в розетку.

Стоя сбоку от его стола, я кричу ему сверху вниз: — Кстати, дорогой, я давно хотела кое-что тебе сказать. Да пошел ты!

Я делаю еще один резкий замах, но он уже оправился от шока, вызванного моей внезапной атакой. Он уже поднимается, пошатываясь. Ему удается увернуться от удара, ловко отскочив в сторону, и кочерга пролетает мимо его носа. Затем Димитрий набрасывается на меня, хватает и швыряет лицом на стол.

Кочерга выпадает у меня из рук. У меня перехватывает дыхание, и перед глазами мелькают звезды. Моя рука в гипсе горит от боли.

Он

Одной рукой он шарит по поясу, расстегивая ремень.

Я в отчаянии кричу и брыкаюсь, но он слишком силен, чтобы сдвинуться с места. Пистолет упал со стола на ковер, и я постаралась бы достать до него, если бы смогла вытянуться, но моя единственная рабочая рука зажата под телом. Я отчаянно пытаюсь высвободить ее, но Димитрий прижимает предплечье к моей шее, а другой рукой железной хваткой сжимает мое плечо, не давая пошевелиться.

Я бросаю отчаянный взгляд на дверной проем, но Стефана и доктора уже там нет.

Димитрий просовывает свою ногу между моих ног. Звук, с которым его ремень проскальзывает через пряжку, кажется неестественно громким, и я снова вскрикиваю, на этот раз от ужаса.

Его рука шарит под моим халатом, задирая его до талии, затем крепко сжимает мое бедро. Его ногти впиваются в обнаженную кожу.

Он расстегивает ширинку и смеется. Это безумный, непристойный смех, похожий на хохот на похоронах.

Я извиваюсь под ним, напрягая каждую мышцу, и задыхаюсь от паники. Я чувствую что-то острое у себя на животе, холодный край впивается в кожу, но я брыкаюсь, как дикая, пытаясь освободиться от Димитрия, который прижимает мои бедра к столу и пытается войти в меня. Он тяжело дышит от возбуждения, а я извиваюсь и брыкаюсь.

— Ну же, Эва, — хрипло говорит он, возбужденный моим страхом и отчаянными криками. — Позволь мне дать тебе то, что тебе нужно.

Эта штука у меня под животом. Что-то острое и плоское – что это?

Я расслабляюсь на мгновение, пульс в ушах бьется, как крылья, а в голове эхом разносится «Нет, нет, нет», повторяющееся в непрекращающемся безмолвном крике.

Димитрий победно рычит, ошибочно приняв мои движения за капитуляцию. Он убирает руку с моей шеи, чтобы лучше контролировать происходящее внизу.

Теперь, когда его тяжесть больше не давит на меня, я могу пошевелить рукой. Мои пальцы сжимают плоский предмет, зажатый между столом и моим животом. Как только я чувствую холодное прикосновение металла к кончикам пальцев, я понимаю, что это.

И я знаю, что с этим делать.

Мое тело сильное, оно закалено годами ежедневных танцевальных тренировок, часами у станка, которые укрепляют и тонизируют мышцы, приучая их не только терпеть боль, но и принимать ее, работать с ней, находить ей место за столом. Не то чтобы я дружила с болью, скорее относилась к ней с уважением.

Но вот моя гибкость. В этом мне действительно нет равных.

Одним плавным движением, резким, как удар хлыстом, я разворачиваюсь и вонзаю нож для писем в мягкое место под подбородком Димитрия.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

НАЗ

Я мечусь по комнате, словно лев в клетке, взбешенный настолько, что несколько минут не могу вымолвить ни слова.

Табби и Коннор наблюдают за мной с экрана ноутбука, пока Док в своем капитанском кресле медленно отъезжает на безопасное расстояние.

Когда я швырнул стойку для капельницы на пол, пакет с антибиотиками сорвался с крючка. Теперь он волочится за мной на пластиковой трубке, как оторванная конечность, все еще цепляясь за несколько кусочков плоти. Я останавливаюсь, выдергиваю иглу из тыльной стороны ладони и тоже бросаю ее на пол, после чего снова начинаю расхаживать взад-вперед.

Технически – прихрамывать взад-вперед. Вдобавок к легкой хромоте от старой травмы, моя зашитая икра просто воет от боли.

Как и легкие. Мышцы. Внутренности.

И сердце.

— Я даже не знаю, действительно ли Киллиан отправился по тем координатам, которые он мне дал, — говорю я, едва не брызжа слюной от ярости. — У меня нет никаких доказательств!

— Зато у нас есть мертвец, — чересчур жизнерадостно замечает Док. Я бросаю на него убийственный взгляд, и он поднимает руки в примирительном жесте. — Просто констатирую факты.

— Да неужели? — настаиваю я. Я прямо чувствую, как на моей шее вздуваются вены. — Кто знает, кто этот чертов Владислав, как там его? У нас нет ничего, что конкретно связывало бы его с Димитрием или Эвой! Может, он один из дружков Киллиана!

— Не думаю, что у Киллиана есть «дружки». Он скорее из породы волков-одиночек.

— Откуда мне это знать? Я вообще ничего о нем не знаю! Я не знаю, настоящее ли это его имя, не знаю, на кого он работает, куда он отправился и как туда добрался, и самое главное – я не знаю, какие у него планы на мою женщину!

Док, похоже, не впечатлен моей тирадой. Он закидывает ногу в кроссовке на бедро и пожимает плечами.

— Ну да, имея с ним дело, приходится мириться с некоторой долей неопределенности, но… — Он на мгновение замолкает, словно прикидывая, разумно ли продолжать. — Он, вроде как, спас тебе жизнь.

Давление за моими глазными яблоками опасно зашкаливает. Я бы ничуть не удивился, если бы они сейчас вылетели из орбит и размазались по стене.

Прежде чем я успеваю вдаться в подробности о том, как именно Киллианнеспас мне жизнь, Табби торопливо говорит: — У меня кое-что есть.

С чувством, будто у меня вот-вот случится инсульт, я ковыляю к ноутбуку и хлопаю ладонями по столу.

— Что там?

— Этот парень, друг Влада. Стефан.

В небольшом окошке в правой части экрана появляется фотография. На ней мужчина лет тридцати с небольшим, крепкого телосложения, темноволосый, с короткой темной бородой и пронзительным взглядом зеленых глаз. Он одет в черные брюки и белую рубашку на пуговицах, рукава которой закатаны до локтей, так что кажется, будто они сдавливают вены. Очевидно, он гордится своей физической формой.

И еще более очевидно, что он опасен. Вся его аура кричит о том, что он крутой.

— Кто он?

— Бывший командир Вооруженных сил России. После увольнения из армии занимался в основном личной охраной сомнительных личностей. Олигархов, главарей мафии, а иногда и фашистов. Но несколько месяцев назад он устроился на новую работу. И привел с собой своего друга Влада.

Ее улыбка говорит мне все, что нужно знать о том, кто новый босс Стефана.

— Димитрий.

— Да.

Теперь мой надвигающийся инсульт борется за первенство с выбросом эндорфинов, наполняющих кровь эйфорией.

Зацепка. Наконец-то.

— Откуда мы это знаем?

Она лукаво тянет: — О, хочешь все технические подробности?

— Клянусь, я в тебе не сомневаюсь, — примирительно говорю я, зная, как сильно

Табби кривит губы в усмешке.

— Как знаешь.

Она нажимает клавишу на клавиатуре, и мой экран заливает поток данных. Окна всплывают одно за другим. Я вижу скриншоты сообщений с выделенными именами. Карты с отмеченными адресами. Списки телефонных номеров. Банковские выписки. И кучу других отчетов, в которых я ни черта не понимаю, потому что все на русском.

— С моей стороны все отлично, — бодро отзываюсь я, понимая, что меня уделали, но не желая этого признавать. — Что дальше?

— Из семнадцати объектов недвижимости, принадлежащих корпорации «Славтек», Влад и Стефан обменивались сообщениями, находясь на двенадцати из них, либо упоминали их. И один из этих адресов – тот самый, который дал тебе Киллиан. И по случайному совпадению, именно оттуда было отправлено последнее сообщение Влада.

Док бросает на меня суровый взгляд, мол, я же тебе говорил.

— Покажи мне остальные адреса.

На экране появляется карта. На ней отмечены одиннадцать точек на расстоянии примерно тридцати километров друг от друга в сельской местности за пределами Варшавы. Еще одна точка показывает координаты, которые Киллиан сообщил мне по телефону.

— Ладно, скрытный ты мудак, — бормочу я, пристально разглядывая карту. — На какой из этих адресов ты поехал?

Док смотрит с недоверием.

— Только не говори, что собираешься за ним.

Я выпрямляюсь и смотрю на него.

— Нет, я иду не за ним. Я иду за Эвой. И я сделаю это прямо сейчас.

— Да ты практически труп!

— Спасибо, конечно, но я еще жив.

— В тебе дырка на дырке! У тебя может начаться сепсис!

— Ну да, а еще я могу в любой момент умереть от сердечного приступа. Я рискну.

Док встает и поворачивается к Табби и Коннору, которые смотрят на него через экран ноутбука.

— Это ужасный план. В смысле, кошмарный. Мало того, что ваш парень не в том состоянии, чтобы шляться по всему миру…

Коннор фыркает.

— Шляться?

— …так еще и нет никаких доказательств, что Эва находится по какому-либо из этих адресов!

— Нутро подсказывает мне, что она там, — отвечаю я.

Он поворачивается и смотрит на меня, затем на мой живот.

— Нутро? Ты имеешь в виду то самое нутро, которое недавно получило проникающую травму? Это нутро? Внутренности, в которых могут скрываться бактерии, попавшие в рану вместе с пулей, и прямо сейчас вынашивать катастрофу? Внутренности, в которые ничего не попадало уже… ох, даже не знаю, чертовски долгое время?

Чувствуя себя гораздо лучше теперь, когда у меня есть четкий план действий и я не оставляю судьбу Эвы на усмотрение своего заклятого врага Киллиана, я говорю: — Ты пичкал меня лекарствами последние сутки, помнишь? Так что я ничего не вынашиваю. А перед уходом съем злаковый батончик.

Голос Дока взлетает на октаву.

— Батончик?!

Я поворачиваюсь к экрану и смотрю на Табби с Коннором.

— Кто-нибудь, пожалуйста, скажите моей бабуле, что я взрослый мужчина?

Он вскидывает руки.

— Ах да, точно. Я забыл, что имею дело с идиотом, который отказался от анестезии перед хирургической процедурой.

— В меня и раньше стреляли, Док.

Он мрачно сверлит меня взглядом.

— Если ты сейчас скажешь, что зашивал себя сам, как Сталлоне в джунглях в фильме«Рэмбо: Первая кровь», мы больше не друзья.

Я просто стою и смотрю на него, потому что я не из тех, кто любит хвастаться.

Он качает головой и отворачивается, бормоча: — Я умываю руки.

Я снова переключаю внимание на Табби и Коннора.

— Посмотрите, сможете ли вы достать спутниковые снимки всех этих мест. Я выдвигаюсь.

— Давай мы свяжем тебя с Гюнтером и его парнями, — предлагает Табби. — Они могут провести для тебя разведку на нескольких точках…

— Нет, — решительно возражаю я. — Я не могу быть уверен, что эта команда не остановится, чтобы съесть пиццу или поглазеть на достопримечательности. К тому же они такие же незаметные, как стадо слонов в панике. Если кто-то за ними наблюдает, он заметит немцев за много километров. Я должен сделать все сам, чтобы ничего не пошло наперекосяк. Давай обсудим логистику. Затем мне нужно будет вылететь в Польшу, как только вы сможете это организовать.

Я вздыхаю и добавляю: — И оружие. Мне будет нужно много оружия.

ПЯТНАДЦАТЬ

ЭВА

Глаза Димитрия расширяются. По моей руке течет теплая жидкость – это его кровь.

Он отшатывается, хватаясь за горло и издавая жуткие булькающие звуки. Его лицо искажено от ужаса.

Как только он меня отпускает, я неуклюже отползаю в сторону, падаю со стола и скатываюсь на пол. Я хватаю пистолет, встаю и оборачиваюсь.

Невероятно, но Димитрий тоже все еще на ногах.

Слегка пошатываясь, бледный как полотно, с оскаленными зубами, он сверлит меня взглядом выпученных от ярости льдисто-голубых глаз. Он смыкает пальцы вокруг ножа для бумаг и медленно вытягивает его из своей плоти. Отшвырнув его в сторону, он зажимает рукой фонтанирующую рану.

Его обнаженная грудь, покрытая кровью, тяжело вздымается, но он не падает.

Он не падает.

С бешено колотящимся сердцем я вскидываю пистолет и целюсь прямо в центр его груди. Мой палец ложится на спусковой крючок…

— Стой!

Я оборачиваюсь и как раз вовремя замечаю, что в комнату врываются охранники Димитрия. Тот, кто кричал, стоит впереди, направив на меня винтовку. Остальные быстро следуют его примеру.

Мозг взрывается от паники. Если я выстрелю в Димитрия, через пару секунд буду мертва. А если не выстрелю…

То буду молить о смерти.

Ребенок, Эва! Подумай о ребенке! Что, если ты беременна? Тебе нельзя умирать!

Наступает звенящая тишина, от которой по коже бегут мурашки, а затем Димитрий набрасывается на меня и вырывает пистолет из рук. Он бьет меня по лицу с такой силой, что я падаю.

Я валюсь на пол, сломанная рука подо мной, весь мой вес на ней. Я кричу, выгибаясь от боли, но не могу откатиться, потому что Димитрий с силой бьет ногой по внутренней стороне моего бедра. Я кричу и дергаюсь, пока не вижу, что он поднимает пистолет и целится мне в живот.

Чисто инстинктивно я прикрываю живот здоровой рукой и сворачиваюсь калачиком, чтобы защитить его, крича: — Нет!

Димитрий сильнее вдавливает ногу. Он кашляет, издавая влажный, отвратительный звук. Мне на лицо брызжет кровь. Когда я

Он должен истекать кровью сильнее! Он не должен стоять! Как он вообще держится на ногах?

Хаос в моих мыслях рассеивается, когда Димитрий прищуривается. И переводит взгляд на мой живот.

Я осознаю свою ошибку, но слишком поздно. Он уже убирает ногу и отступает на шаг, чтобы прицелиться в то самое место, которое я так рьяно бросилась защищать мгновение назад.

Я вскидываю руку и снова кричу: — Нет!

А затем вижу, как в глазах этого чудовища загорается понимание.

Он моргает, и ярость сменяется чем-то гораздо более пугающим. Он переводит взгляд с моего живота на лицо и обратно, а потом начинает смеяться. Это удушливый, хриплый смех, словно из ночного кошмара. На самом деле это не смех, а жуткое бульканье, прерываемое влажными хрипами. Он скалит окровавленные зубы.

Димитрий знает.

Один из охранников кричит в коридор, зовя врача. Остальные медленно приближаются, пока не окружают меня. Не опуская пистолет, направленный мне в живот, Димитрий тяжело опускается в кресло напротив меня, вспотевший и взъерошенный, с горящими от радости глазами.

Сцепив зубы, он с трудом выдавливает из себя слова, и его голос звучит как отвратительное болотное кваканье, пропитанное кровью.

— Ты беременна.

Я в панике забиваюсь в угол, дрожа от ужаса, сердце готово выпрыгнуть из груди.

Когда я не отвечаю, он кивает сам себе и снова начинает свой жуткий утробный смех, его плечи трясутся от веселья, пока он не начинает кашлять. Он поворачивает голову и выплевывает на ковер кровь.

В комнату спешно входит врач Димитрия. Растолкав охранников, он приближается к своему хозяину с возгласами шока, уговаривая его откинуться на спинку, чтобы осмотреть рану.

В кабинете воцаряется тишина, все следят за тем, как доктор осматривает Димитрия. Все оружие в комнате направлено на меня. Я вжимаюсь в пол, содрогаясь от страха, пока Димитрия заставляют открыть рот. Доктор осторожно ощупывает все внутри, приподнимает язык, пальпирует шею и сокрушенно цокает.

Все это время Димитрий не сводит с меня взгляда своих блестящих голубых глаз.

Никогда еще я не видела его таким по-настоящему счастливым. Я сделала ему невероятный подарок, который стал ключом к моему полному подчинению, его безраздельному господству и моему безоговорочному смирению.

Ребенок Наза – это лучший рычаг давления на меня, который Димитрий только мог получить. Самый мощный из всех возможных.

Доктор произносит: — Судя по характеру кровотечения, сонная артерия и яремная вена не задеты, но пробиты язык и подлежащие мышцы. Мягкое небо не тронуто. Возможно повреждение блуждающего нерва…

Димитрий нетерпеливо взмахивает рукой, требуя резюмировать.

— Рана не смертельна. Будет отек, возможна инфекция слюнных желез. И, разумеется, сильнейшая боль…

Димитрий отталкивает его и указывает на меня. Сквозь сжатые челюсти он хрипит: — Проверь, не беременна ли она.

Врач смотрит на меня, приподняв брови.

Я пытаюсь выкрутиться, бормоча: — Я… я не беременна.

Он осматривает меня с ног до головы, затем поворачивается к Димитрию.

— По ней точно не скажешь. Анализ мочи это подтвердит.

— Сделай это.

Тот кивает: — Сначала я обработаю рану…

— Сейчас.

Врач знает, что спорить не стоит. Он просто говорит: — Я вернусь в течение часа. Прижимайте рану, пока не остановится кровь.

Он поспешно уходит за тестом на беременность, который решит мою участь.

Я не хочу даже думать о том, что будет, если янебеременна. У этой истории в любом случае нет счастливого финала.

Димитрий щелкает пальцами, указывает на меня, а затем кивает на дверь. Охранники понимают, что меня нужно отвести в мои покои.

Меня уволакивают из комнаты, мои ноги не слушаются. Я твержу себе снова и снова: не плачь, все будет хорошо, случится какое-нибудь чудо, что-то спасет меня.

Но даже повторяя эти слова про себя, я в них не верю. Наза больше нет. Мой белый рыцарь больше никого не спасет. Если спасение и возможно, мне придется все делать самой.

Господи, помоги мне.

Меня вталкивает в апартаменты тот самый охранник со сломанным носом, которому доставило такое удовольствие созерцать меня голой на примерке. Он захлопывает дверь и запирает ее на засов, а потом оставляет меня наедине с нарастающей истерикой.

Стефана с ним не было. Среди тех охранников, что окружили меня в кабинете Димитрия, его тоже не было. Позвонил ли он Киллиану? Остался ли он вообще в доме? Что он делает с той информацией, которую я ему дала? Есть ли хоть шанс, что он сможет как-то вмешаться?

Что мне делать?

Моя беспомощность и паника невыносимы.

Чтобы справиться с ними, я начинаю крушить все вокруг.

Я швыряю мраморную вазу в окно, чтобы проверить, правду ли сказал мне Димитрий о том, что стекло небьется. Так и есть. Единственное, что мне удается, – разбить вазу вдребезги, и осколки белого мрамора разлетаются по ковру, но окно остается целым.

Затем я швыряю настольную лампу в стену. Звук удара выходит не слишком эффектным. Абажур отлетает, прозрачное акриловое основание трескается, но лампа падает на пол почти целой. Дальше я методично обхожу комнату: срываю картины со стен, опрокидываю пьедесталы с обнаженными статуями, пинаю столы и стулья. Обливаясь потом и задыхаясь, я влетаю в гардеробную и начинаю срывать одежду с мягких шелковых вешалок, сваливая все в кучу посреди пола.

Я знаю, что это бесполезно. Бессмысленная трата сил, которые лучше было бы потратить на то, чтобы придумать, как справиться с этой немыслимой ситуацией. Но если я не найду продуктивное применение своему бессильному страху и ярости, то могу навредить себе…

В голове проносится ужасная мысль, от которой меня бросает в дрожь. Я медленно иду в ванную и смотрю на янтарную бутылочку с обезболивающим на тумбочке у раковины.

Если я не беременна, если до этого дойдет…

Нет. Самоубийство – это грех. Я буду проклята.

Ха! Думаешь, ты еще не проклята? Напомнить тебе счетчик трупов?

Не понимаю, почему мой внутренний голос такой стервозный.

Повернувшись спиной к ванной, я, пошатываясь, возвращаюсь в гардеробную и падаю на груду одежды.

Я все еще сижу там, содрогаясь всем телом, когда возвращается врач.

Он принес с собой аптечный тест – один из тех, что продаются в виде полосок для определения уровня сахара в моче. Я видела такие в местной аптеке на Косумеле и гадала, повезет ли мне когда-нибудь в них нуждаться.

Сейчас мне

Врач открывает коробку, достает палочку из пластиковой упаковки и ждет меня в ванной.

Когда я забираю его у него из рук, он без тени смущения говорит: — Я должен смотреть. Вы понимаете.

Я не понимаю ничего, кроме того, что обречена при любом исходе. Когда я сажусь на унитаз и подставляю тест под струю, мне становится холодно, как в сибирской тундре.

— Отдайте мне, когда закончите, — командует врач. Я протягиваю ему тест, и он забирает его рукой в перчатке. Он даже не отворачивается, пока я вытираюсь и спускаю воду.

Затем он стоит и смотрит на палочку, а я сижу на крышке унитаза, желая только одного – умереть.

Несколько минут царит тишина. Затем врач смотрит на меня.

— Поздравляю.

Он разворачивается и уходит прежде, чем успевает увидеть, как я сползаю на пол и падаю на колени.

Димитрий застает меня в таком виде: я стою на коленях в ванной перед унитазом, в глубоком потрясении. Он все еще без рубашки, его шея и грудь все еще в крови, хотя она уже засохла и превратилась в жуткие струпья. На животе у него свежая повязка, а теперь еще и на горле.

В руке он держит плетеный кожаный хлыст.

Он смотрит на меня с порога, светловолосый и прекрасный, с улыбкой, как восход солнца, и убийственно голубыми глазами.

— Встань.

Мягкость его тона вызывает тошноту. Мы оба знаем, что ему больше никогда не придется повышать на меня голос.

Я с трудом поднимаюсь и смотрю ему в глаза, даже не пытаясь скрыть отвращение.

Когда он подходит ко мне, я замираю и не двигаюсь с места, даже когда он берет мое лицо в ладони. Глядя мне прямо в глаза, он говорит нежным голосом, как любовник. Это странно.

— Если ты еще хоть раз ослушаешься или проявишь неуважение, хоть в малейшей степени, я вырежу этого ребенка из тебя кухонным ножом. Ты понимаешь?

Как я вообще еще стою? Мир ушел у меня из-под ног.

Я дрожащим голосом отвечаю: — Да.

— Хорошо. Снимай халат.

О боже. О боже, только не это. Не думай. Не думай, просто сделай, просто сделай это, просто поторопись.

Мои непослушные пальцы, дрожа от ужаса, находят нужную кнопку, и халат стекает по моим ногам на пол.

Не говоря ни слова, Димитрий хватает меня за шею и заставляет нагнуться над столешницей раковины, прижав лицо к мрамору. Он раздвигает мне ноги, и я зажмуриваюсь, сдерживая рыдания.

Однако он имеет в виду не проникновение. Это наказание.

И по сравнению с ним порка в подвале детская забава.

Удары обрушиваются на мою обнаженную кожу с необузданной жестокостью, каждый из них сопровождается рычанием. Я вздрагиваю и кричу от каждого удара хлыста. Мои крики становятся все громче, моя плоть горит, боль настолько невыносима, что у нее есть своя атмосфера, своя температура, свой вес. Я ничего не могу сделать, кроме как подчиниться и терпеть, хотя это уже не просто терпеть – это раскаленный добела центр страданий, поглощающий все остальное. После особенно жестокой серии ударов по бедрам я уверена, что потеряю сознание от боли.

Но внезапно все прекращается.

Мой мучитель, тяжело дыша, отступает.

Я сползаю со столешницы и падаю на холодный мрамор, его белоснежная поверхность покрыта красными пятнами моей крови.

— Церемония завтра на закате, — говорит он, хватая ртом воздух. — Постарайся отдохнуть. Впереди долгая брачная ночь.

Когда я поднимаю голову и смотрю на него слезящимися глазами, на его лице читается торжество. Он разворачивается и уходит, его плечи блестят от пота, походка нетвердая, а рука так крепко сжимает хлыст, что побелели костяшки пальцев.

Я все еще лежу на полу, судорожно дрожа, когда меня находит немая служанка. Она снимает с вешалки полотенце, накрывает меня, приседает и кладет мою голову себе на колени. Когда я встречаюсь с ней взглядом, в ее глазах стоят слезы.

Я хочу сказать ей, чтобы она не жалела меня, потому что дальше будет еще хуже, но вместо этого просто закрываю глаза, всхлипываю и позволяю мрамору впитать мою кровь.

Горничная изо всех сил старается обтереть мою кожу прохладными салфетками и сделать так, чтобы мне было удобно. Ее руки нежны, но ей приходится останавливаться, когда мои стоны становятся слишком жалобными, чтобы их можно было игнорировать. Когда она пытается дать мне обезболивающее, я отказываюсь.

Я ничего не буду принимать, пока не спрошу у врача, как это повлияет на ребенка.

Ребенка. Ребенка Наза. Нашего ребенка. Моя радость от того, что часть его будет жить дальше, почти меркнет от осознания того, в каком аду родится наш малыш.

Его мать будет рабыней, а он сама – пленником.

Или того хуже.

Я стараюсь не думать о том, что может быть хуже, но мысли постоянно возвращаются к этому. Я ковыряюсь в этом, как ковыряют струп.

Как Димитрий будет относиться к ребенку? Тем более к чужому? Особенно если это будет девочка? Господи, а если родится девочка?

Меня бросает в дрожь от одной этой мысли, но я не могу рисковать новой попыткой побега, если ценой неудачи станет жизнь моего ребенка. И новая попытка покончить с Димитрием теперь невозможна. Он будет начеку, увидев, как сильно я могу царапаться. Он больше никогда не потеряет бдительность и не совершит ошибку, недооценив меня.

Я должна сделать все, чтобы ребенок не родился в этом кошмаре, но у меня нет надежды на успех. Полное отсутствие надежды – это пустая, ноющая боль внутри меня. Надежда погасла, вывернулась наизнанку и была вырвана с корнем. Сказка превратилась в историю ужасов, потому что злобный зверь, которого следовало бы уже победить, убил принца, пленил принцессу и сжег замок дотла.

Горничная помогает мне добраться до кровати. Я в полубессознательном состоянии падаю на нее, почти не замечая, как девушка уходит. Я лежу на животе, уткнувшись лицом в подушки, и чувствую, как пульсирует моя ободранная кожа, пока она не возвращается со льдом и мазью. Когда она прикладывает лед к моей коже, я шиплю и дергаюсь, но заставляю себя лежать неподвижно, сжимая в кулаке одеяло.

К тому времени, как горничная заканчивает растирать льдом мою спину, ягодицы и ноги, я уже не в силах сопротивляться тьме, которая окутывает меня

Завтра моя свадьба.

И похороны всех моих несбывшихся мечтаний.

ШЕСТНАДЦАТЬ

ЭВА

Наступает утро. Вместе с ним приходит тошнота, и я, шатаясь, бреду в ванную, чтобы склониться над унитазом в приступах рвоты.

И снова. И снова.

Это больше, чем просто токсикоз. Это еще и тоска в сердце. Болезнь души. Я больна до мозга костей.

День начался со зловещего предзнаменования – грозы. Зловещего, но уместного. Я стою у окна и смотрю на грозовое небо. Свинцово-серые тучи нависают над землей и проливаются дождем. Время от времени вспыхивают зигзагообразные белые молнии. От раскатов грома дребезжат окна. В воздухе пахнет дождем и озоном.

А также витает что-то еще, но я не могу понять, что именно. Что-то напряженное. Настороженное. Я чувствую это под покровом своего страха, чувствую, как оно окружает меня со всех сторон, – что-то темное, напряженное и полное предвкушения, как затаенный вздох.

Оно читается в бегающих глазах Стефана, когда он впускает ко мне горничную. В ее рассеянных движениях, в легкой дрожи ее рук, когда она помогает мне вымыться и одеться. Оно кроется в поджатых губах и нахмуренных бровях дородной седовласой женщины, которая привозит мне завтрак на тележке, застеленной белым льном и украшенной белой розой на длинном стебле. Она едва удостаивает взглядом тот погром, который я устроила в комнате.

Когда я говорю ей спасибо, она тихо отвечает по-немецки, не поднимая глаз: — Пожалуйста, мадам.

Я узнаю ее голос. Это Астрид, та самая, что говорила по телефону. Дружелюбная посудомойка, которая сегодня не так уж дружелюбна.

Ее манера поведения предостерегает меня от светской болтовни. Что бы ни напугало персонал, это вызывает у меня любопытство, но у меня столько других проблем, о которых нужно подумать, что я не придаю этому значения.

Через несколько часов после того, как мой нетронутый завтрак уносят, начинают прибывать фургоны.

Я вижу их издалека: они медленно едут по главной подъездной дороге, словно похоронная процессия, с включенными фарами. Из моего окна открывается плохой обзор, и я могу видеть только часть широкой лужайки и мощеной подъездной дороги, но когда фургоны поворачивают за угол и скрываются из виду, я замечаю логотипы компаний на их бортах.

Все слова на польском, их невозможно разобрать.

Kwiaty. Ciasto. Żywnościowy.2

Даже в таком виде они внушают мне ужас.

Проходят часы. Никто не приходит. Буря усиливается, дождь барабанит по окнам, деревья гнутся под порывами ветра. День клонится к закату, становится темнее. У меня такое чувство, что я потерялась во времени, что обо мне забыли, что я застряла в своей разрушенной тюрьме в каком-то заброшенном уголке мира.

А потом меня снова находят.

Я вздрагиваю от стука костяшек пальцев в дверь. До этого я расхаживала перед окнами, погруженная в свои мысли, но теперь резко оборачиваюсь, сердце бешено колотится.

— Да?

Стефан отпирает двери и распахивает их. Входят две женщины, которых я никогда раньше не видела. Они молоды, стройны, одеты в черное, накрашены и сильно надушены. У обеих в руках одинаковые белые пластиковые коробки – из тех, что рыбаки используют для хранения приманки.

Стефан несет длинный белый чехол для одежды, маленький блестящий синий картонный пакет с ручками из шелковой ленты и прямоугольную шкатулку из черного бархата размером с книгу в твердом переплете. Он пристально смотрит на меня, затем перекидывает чехол через спинку ближайшего стула, ставит шкатулку и синий пакет на приставной столик и уходит, не оглядываясь.

Я знаю, что мне не померещилось, как напряженно он расправил плечи и впился в меня взглядом. И нарастающая паника – тоже не плод моего воображения.

Я точно знаю, что лежит в этом громоздком белом чехле для одежды. Специально сшитое платье с метрами шелка, кружев и унижения.

Девушки начинают щебетать. На польском.

— Я не понимаю, — говорю я, качая головой.

Они переглядываются, а затем жестами и легкими толчками заставляют меня сесть на край кровати. Та, что с черными волосами, собранными в низкий пучок, открывает свой ящик, демонстрируя содержимое: множество разноцветных тюбиков, флаконов, кисточек и пудр. Другая начинает расчесывать мне волосы.

Я сижу, чувствуя пульсацию внизу живота, и тяжело дышу, пока девушки занимаются моим преображением.

Когда они заканчивают, брюнетка с пучком подносит к моему лицу зеркальце. Я чуть не смеюсь, но меня охватывает смятение. Я так напудрена и нарумянена, что едва себя узнаю: глаза подведены, на щеках театральные румяна, а скулы подчеркнуты. Мои красные губы – кровавая полоса на лице, неестественно яркая на фоне бледной кожи. Я выгляжу как типичная уличная проститутка XIX века из переулков Монмартра – сплошь краски и отчаяние.

Они неплохо замаскировали синяки вокруг швов под моим глазом, но с отеком и швами, как у Франкенштейна, из черных ниток, сморщенных и неровных, ничего не поделаешь. Это была небрежная работа, и теперь останется уродливый шрам.

Еще один в мою растущую коллекцию.

Они уходят, и Стефан впускает горничную, чтобы та помогла мне с платьем. На этот раз он на меня не смотрит.

Когда горничная расстегивает чехол, он взрывается белой пеной, извергая из своих недр роскошные ткани. Сгорая от ненависти и отвращения, я смотрю на платье и подходящую к нему фату, усилием воли заставляя себя не разорвать их в клочья зубами.

Горничная какое-то время стоит с полным жалости взглядом, заламывая руки.

— Все в порядке, — говорю я ей самую грандиозную ложь в своей жизни. — Давай просто покончим с этим.

Я понимаю, что сказала Владу в точности то же самое. Наверное, это станет моим новым девизом:Давай просто покончим с этим.Давай сделаем эту ужасную вещь, чтобы я могла перейти ко всем остальным ужасным вещам, которые ждут меня на очереди.

Под раскаты грома, сотрясающие свинцовое небо, я надеваю свадебное платье. Вспыхивают молнии. Дождь стекает по окнам, как слезы. Наконец все готово, и я стою перед зеркалом в ванной, глядя на свое отражение с таким отвращением и ужасом, что несколько долгих минут не могу вымолвить ни слова.

То, что я выхожу замуж за Димитрия, а не за Наза – это святотатство.

Это настолько неправильно, что этому даже нет названия.

Горничная приносит синий пакет, который оставил Стефан, и черную бархатную коробочку. Из пакета на свет появляется пара элегантных босоножек на ремешках, на высоком каблуке, расшитых кристаллами. Как Димитрий рассчитывает, что я буду в них

В черной бархатной коробочке обнаруживается потрясающее бриллиантовое колье и серьги к нему. Драгоценные камни сверкают ледяным блеском, пока горничная застегивает колье на моей шее. Я смотрю на их переливающуюся красоту и не чувствую абсолютно ничего.

Значит, вот что такое ад. Гром, молнии, дождь из слез, шелка и бриллиантов, а также дьявол, который ждет, чтобы увести вас в погибель.

— Я думала, здесь будет жарче, — размышляю я вслух, рассеянно касаясь крупного камня, уютно устроившегося в ложбинке на моей шее.

Горничная странно на меня смотрит. Я не утруждаю себя объяснениями.

Входит еще одна служанка и вручает мне букет белых роз.

А потом приходит время начинать.

Стефан ведет меня по прохладным тихим коридорам особняка, идя впереди, как распорядитель. Или, точнее, как тюремный надзиратель. Он переоделся в костюм с галстуком, оба предмета одежды – мрачно-черные, как траурные, и это кажется мне до смешного нелепым.

Я бреду за ним, убитая горем, в какой-то приглушенной истерике, которая грозит вырваться наружу, стоит мне сделать слишком глубокий вдох.

Крики застряли у меня в горле. Букет дрожит в руках. С каждым шагом я рассыпаюсь на части все сильнее.

Поскольку моя спина – сплошное кровавое месиво, служанка использовала целый рулон марли, чтобы кровь не проступала сквозь шелк, хотя теперь я думаю, что лучше бы она этого не делала. По крайней мере, так было бы честнее. Пусть все видят, во что меня превратил Димитрий. Я – открытая рана. Глупая птичка, которая осмелилась вылететь из клетки и разбилась вдребезги.

«Ты не сломлена. Ты просто согнулась».

Табби сказала мне это много лет назад, и я этого никогда не забуду. Наверное, она бы передумала, если бы увидела меня сейчас.

Мы сворачиваем за угол, и перед нами открывается гостиная. Комната до отказа заставлена вазами со свежими белыми лилиями из Касабланки, и от их приторно-сладкого аромата у меня чуть не кружится голова. Если бы в моем желудке что-то было, оно бы снова появилось и испачкало полированный деревянный пол.

Я замираю, увидев Димитрия у камина, разговаривающего со священником.

Димитрий тоже одет во все черное, как и Стефан, но, в отличие от Стефана, он тяжело опирается на трость. При виде этой трости у меня душа уходит в пятки. Должно быть, он серьезно ранен, раз позволяет себе появляться на людях в таком состоянии.

Он точно серьезно ранен.

Я вспоминаю, как выглядел его живот вчера, когда его осматривал врач, – отвратительные пятна, похожие на голубой сыр, вокруг раны, – и испытываю такой острый прилив радости, что с моих губ срывается вздох облегчения.

Его пулевое ранение воспалилось. Может, и рана на шее тоже. Если он не принимает нужные антибиотики, или принимает их недостаточно… он может умереть.

А Димитрий – именно такой высокомерный человек, который будет настаивать, что ему вообще не нужны антибиотики. В конце концов, боги могут сами залечивать свои раны.

Услышав мой вздох, он оборачивается, и в этот момент моя душа едва не выпрыгивает из тела от страха.

Левая сторона его лица, по которой я ударила кочергой, опухла и приобрела ярко-фиолетово-синий оттенок. Горло над жестким воротничком рубашки тоже выглядит как-то неестественно, словно опухшее. Повязка, закрывающая место, куда я его ударила, – это маленький белый антисептический квадратик на фоне того, что выглядит как очень серьезная проблема.

Действительно, очень серьезная проблема.

Во внезапно повисшей тишине мой смех звучит слишком громко.

— Рад видеть тебя в таком приподнятом настроении, — говорит Димитрий, сверля меня убийственным взглядом и стиснув зубы. — Тащи сюда свою задницу.

Он говорит с трудом, слова звучат невнятно. Должно быть, у него распух язык. Надеюсь, его мозг тоже распухнет и вытечет через ушные каналы.

Я медленно подхожу к нему, скромно опустив глаза. Смех был ошибкой, но я ничего не могла с собой поделать. Теперь мне нужно быть осторожнее. Даже ослабленные, высшие хищники смертельно опасны.

Когда я подхожу достаточно близко, он хватает меня за руку, притягивает к себе и обнюхивает мою шею, как волк.

— Как тебе свадебный подарок? — Он кивает, указывая на бриллианты у меня на шее.

— Очень красивый, — отвечаю я, все так же не поднимая глаз. А потом, как ни в чем не бывало, как будто это не я виновата в его синяках и ссадинах, невинно спрашиваю: — Тебе нездоровится?

Он издает какое-то звериное, пренебрежительное рычание: — Врач говорит, что я неправильно принимаю инсулин. Да что этот придурок понимает?

Да, я полагаю, что после окончания медицинского вуза доктор совершенно не понимает, как устроено человеческое тело.

Димитрий так и не смирился с диагнозом «диабет», хотя болеет уже столько, сколько я его знаю. Раньше я делала ему ежедневные инъекции. Интересно, кто делал это в мое отсутствие.

Интересно, делал ли это кто-нибудь вообще.

Милосердный Боже на небесах, надеюсь, что нет.

Не вдаваясь в подробности своего состояния, Димитрий поворачивается к священнику, протягивает ему два золотых кольца и говорит: — Давайте начнем.

Кровь в моих венах превращается в кислоту, и паника с новой силой обрушивается на меня, разрушая краткий миг спокойствия. Это неправильно, все неправильно на многих уровнях. Этого не может быть. Я в кошмаре, в ужасном кошмаре, и все, что мне нужно, – это проснуться.

Проснись!

Священник, седобородый старик в фиолетово-золотом вышитом облачении с искусно выполненным золотым нательным крестом, свисающим до середины его тонкой груди, с тревогой смотрит на меня. Однако он понимает, что лучше не упоминать о моей внешности, и быстро оглядывает комнату, словно ища поддержки.

— А свидетели?

Стефан делает шаг вперед и прочищает горло.

Священник хмурит брови: — Только один?

Медленный раздраженный выдох Димитрия не оставляет места для споров о количестве свидетелей.

Понимая, что это не обычная свадебная церемония и что мы с Димитрием не совсем жених и невеста, священник изо всех сил старается сделать вид, что все идет по плану.

«Да-да, каждый день я соединяю узами брака двух людей, которые выглядят так, будто чудом выжили в автокатастрофе, без друзей и родственников, а истерика невесты окутывает комнату, словно туман. Просто еще один день на службе Господу».

Священник начинает с того, что благословляет кольца, читает над ними молитву и произносит слова о нашем обручении, а я стою, тяжело дыша, с побелевшим лицом и

Священник произносит: — Небесный Отец, благослови эти кольца и этот союз своим священным благословением. Да пребудешь Ты с этой парой во все дни их жизни, ибо Ты – сила, освящающая все сущее.

Он осеняет нас крестным знамением, затем протягивает руку, ожидая, что я вложу в нее свою правую руку, чтобы он надел кольцо на мой безымянный палец.

На традиционном православном венчании именно священник надевает кольца на руки паре во время обручения. Это первая часть церемонии, за которой следуют венчание, зажжение свечей, совместное причастие, молитвы и благословения. Церемония очень сложная и строго регламентированная, наполненная символизмом и древними традициями, но, судя по всему, мы проводим ее в упрощенном варианте, потому что священник пропустил ту часть, где все присутствующие должны заявить, что пришли добровольно, без принуждения или предварительных обязательств, чтобы соединиться перед лицом Господа. И никаких свечей, венков и кубков.

Я чувствую, что Димитрий наблюдает за мной. Я чувствую это, когда мое сердце замирает и начинает биться чаще, и я чувствую тот самый момент, когда оно разбивается вдребезги.

Я протягиваю руку навстречу руке священника, и она дрожит.

Наз. Я люблю тебя. Я буду любить тебя до своего последнего вздоха.

— О, — раздается позади нас низкий голос на русском. — Надеюсь, мы вас не отвлекаем.

Мы оборачиваемся и видим группу мужчин, стоящих у входа в комнату.

Все они крупные, внушительные, хорошо одетые, в дорогих костюмах, с накинутыми на широкие плечи пальто из тонкой шерсти. Все они крепкие, бородатые, на вид от сорока до шестидесяти лет, и от них исходит опасная аура власти.

Мужчина, стоящий во главе группы, – тот самый, кто заговорил с нами. Он снова произносит эти слова тем же глубоким, как виски, голосом, непринужденно, но сверкая черными глазами.

— Мое приглашение, должно быть, затерялось на почте.

Он самый старший из них и, несомненно, самый авторитетный. Его рыжеватая борода пронизана сединой. Он может пригвоздить вас к стене одним лишь взглядом. На каждом его суставе есть татуировка: черепа, буквы, цветы.

Я уже где-то видела такие же татуировки, но не могу вспомнить где. Я слишком напугана.

— Пахан, — говорит Димитрий удивленным и совсем не радостным голосом. Затем он сглатывает.

Сглатывает.

Позади нас священник издает звук, как будто только что испачкал свое расшитое нижнее белье.

И это действительно правильная реакция, когда на вашей свадьбе неожиданно появляется крестный отец русской мафии со всеми своими приближенными.

СЕМНАДЦАТЬ

ЭВА

Пахан и его люди неторопливо входят в комнату, внося с собой запах дождя и мокрой шерсти, сигар и лосьона после бритья, а также тот неуловимый, резкий, темный феромон, который источают мужчины, ежедневно сталкивающиеся с насилием.

Я застыла на месте, онемев от шока и страха. За все годы, что я жила с Димитрием в России, Пахан ни разу его не навестил. А теперь он здесь? В Польше?

На нашей свадьбе?

Для Димитрия это такая же ошеломляющая неожиданность, как и для меня. Стоя рядом, он приглаживает волосы рукой – это его бессознательная привычка, когда он нервничает.

Пахан останавливается в нескольких шагах от нас и окидывает Димитрия непроницаемым взглядом; в уголках его губ играет легкая усмешка. Думаю, когда-то он был красив, но жизнь – и то количество смертей, которое он, очевидно, повидал, – сделали его черты грубыми и изрезанными морщинами. Очерствевшими, как вулканическая порода.

Но это ни на йоту не умаляет его невероятную властную ауру.

Он протягивает унизанную перстнями руку Димитрию, и тот почтительно склоняется и целует ее. Когда Димитрий выпрямляется, Пахан бросает на меня цепкий взгляд.

— Ты был занят, — скрытая угроза придает его словам остроту.

Разыгрывая спокойствие, Димитрий отвечает: — Я бы, конечно, пригласил вас, но мы воссоединились совсем недавно. Я планирую устроить праздник для всех примерно через месяц…

— Я не о твоей свадьбе.

Холодные слова Пахана заставляют Димитрия замолчать. Напряжение в комнате нарастает. Пахан делает паузу, а затем уже более непринужденным тоном говорит: — Представь мне свою невесту, Димитрий.

— Разумеется, — бормочет Димитрий, явно сбитый с толку. — Пахан, это Эвелина. Эвелина, это…

— Я знаю, кто вы.

Мое вмешательство заставляет Пахана удивленно вскинуть брови. Его взгляд становится острее.

— Вот как? — Затем он бросает своим людям: — Моя репутация опережает меня.

Все тихонько посмеиваются. Звук такой, будто гнездо гремучих змей трясет хвостами.

Я чувствую на себе обжигающе тяжелый взгляд Димитрия, требующий, чтобы я замолчала, иначе мне придется столкнуться с его гневом, но я уже почуяла азарт охоты и на всех парах несусь к добыче.

Потому что лиса, на которую здесь идет охота – это не я.

Поэтому я смотрю прямо на Пахана, когда произношу: — Да. Это вас Димитрий называет жирным идиотом.

Все мужчины в комнате замирают как вкопанные. Пахан смотрит мне в глаза, его легкая усмешка исчезает. Смотреть на него в ответ – все равно что заглядывать в бездну.

Позади меня священник издает сдавленный скулящий звук.

Рука Димитрия железной хваткой впивается мне в предплечье.

— Простите нас, Пахан, — шипит он. — Конечно же, это неправда. Ей нездоровится. Как видите, у нее травма головы.

Не обращая на него внимания, Пахан поворачивается к Стефану. Тот стоит на том же месте, где и был с тех пор, как мы вошли в комнату, чуть в стороне, но не безучастно, с горящими зелеными глазами.

— Это та женщина, о которой ты говорил? — интересуется Пахан с искренним недоумением.

Стефан кивает.

— Она слабоумная?

Вопрос вполне справедлив. Правда это или нет, но только полная идиотка – или человек, ищущий смерти, – осмелилась бы бросить такие слова в лицо крестному отцу мафии.

Или женщина, которой больше нечего терять.

Стефан переводит взгляд на меня. И тихо произносит: — Нет. У нее львиное сердце.

Димитрий резко переводит взгляд с меня на Стефана и обратно, мгновенно осознав, что не только у нас со Стефаном отношения более тесные, чем он думал, но и у Стефана с Паханом тоже.

Стефан – не просто телохранитель: он наемный шпион Пахана.

Ярость Димитрия ощутима, в нем бушует жажда кровавой мести, он жаждет скальпов и крови, но все, что он может, – это стоять, безмолвный и бессильный, и

Пахан снова поворачивается ко мне, его густые брови сведены, а глаза прищурены.

— Львиное сердце, — задумчиво повторяет он, словно ему нравится, как это звучит. Он протягивает руку и проводит шершавым пальцем по моей щеке.

На мгновение меня охватывает ужас при мысли о том, что я стану переходящим трофеем от мафиозного принца к мафиозному королю. Но тут Пахан мягко спрашивает: — Скажи мне, красавица, что случилось с твоим лицом?

— Димитрий ударил меня рукояткой пистолета.

Оправдание Димитрия, адресованное боссу, звучит резко и молниеносно: — Я волен делать со своими женщинами все, что мне заблагорассудится.

Пахан легонько обхватывает мой подбородок и поворачивает мою голову из стороны в сторону, рассматривая меня, как драгоценный камень под лупой ювелира или дорогое произведение искусства, которое он подумывает купить.

— Да, — соглашается он, — но изуродовать такое лицо – все равно что бить кувалдой по «Давиду». — А затем обращается ко мне: — А сломанная рука?

— Димитрий столкнул меня с лестницы.

— Хм. Какое глупое обращение с таким сокровищем.

Пахан треплет меня за подбородок, как сделал бы дедушка, а затем бросает на Димитрия такой устрашающий взгляд, что я бы на его месте упала замертво.

— Что еще за глупости ты натворил, Димитрий?

Это ловушка, и Димитрий это знает. Его лицо белеет. Он открывает и закрывает рот, как рыба, хватающая воздух.

— Я… Я…

Воспользовавшись запинкой Димитрия, Пахан спокойно продолжает: — Что «я»? Я был нелоялен? Я присваивал деньги? Я привлек внимание полиции всеми теми трупами, которые так неуклюже разбросал повсюду?

— Нет…

— Нет? — повышает голос Пахан. — Полагаю, ты также не использовал украденные у меня деньги для покупки недвижимости по всей этой богом забытой стране через подставную компанию в попытке их спрятать?

Димитрий потеет. Его дыхание становится прерывистым.

Пахан делает шаг ближе.

— Но, наконец, что самое важное, я полагаю, ты не заключал сделку по продаже оружия, которая привлекла бы к России пристальное внимание, если бы это оружие было применено? Потому что, разумеется, тот, кто заключал эту сделку, должен был знать: в случае ядерного удара судмедэксперты смогут определить, где была создана боеголовка, независимо от того, откуда она была запущена.

Димитрий судорожно сглатывает, словно пытается проглотить собственный язык.

— И раз тот, кто заключил сделку, знал об этом, он также понимал, кого власти в России начнут проверять в первую очередь, учитывая мою определенную – как бы это сказать? – известность на международном черном рынке оружия. И в ходе моего расследования они бы обнаружили весьма интересные связи между мной и российскими военными, чего было бы вполне достаточно, чтобы вздернуть меня на виселице.

Пахан протягивает руку и поправляет лацканы пиджака Димитрия: разглаживает один, смахивает несуществующую пушинку с другого. И продолжает задумчивым, приятным тоном.

— Интересно, раз уж ты тут ни при чем, почему мы обнаружили боеголовку УР-100 в кузове обшитого свинцом тягача, который собирались разгрузить на грузовое судно в Оманском заливе? И почему и тягач, и грузовое судно – благодаря настойчивым уговорам многих людей, не буду утомлять тебя подробностями – были напрямую связаны с… тобой?

Димитрий стоит неподвижно, тяжело дыша, в ожидании удара, который, как он знает, вот-вот обрушится на него.

Пахан тихо произносит: — Ты пытался меня сместить.

Димитрий сдавленно выдыхает: — Я бы никогда не… — Но его слова прерывает резкий приказ Пахана.

— Взять его!

Все происходит так быстро, что напоминает пищевое безумие акул.

Вот Димитрий стоит рядом со мной, а в следующее мгновение его окружает толпа хищников, которые с криками и воплями утаскивают его в другую комнату. Крики ненадолго стихают, а затем их заглушают выстрелы.

Три выстрела, если быть точной.

При каждом из них священник вздрагивает и издает писк ужаса.

Через минуту люди Пахана неторопливо возвращаются в комнату, словно идут с пикника. Массивные и зловещие, они выстраиваются в ряд позади Пахана.

Затем все смотрят на меня.

Включая Пахана, который сцепляет руки на животе и произносит: — Ну, а что мы будем делать с тобой?

Не выдержав напряжения, священник пользуется возможностью и падает в обморок. Он оседает на пол и лежит неподвижно – а может, и вовсе мертвый.

Пожалуй, новость о том, что пропавшая ядерная боеголовка находится у Пахана, ошеломляет меня даже больше, чем внезапная кончина Димитрия. И судя по его убеждению, что в случае ее применения все стрелки укажут на него, похоже, боеголовка так и останется пропавшей.

Так что есть и положительный момент. Даже если мне сейчас снесут пол-лица, Венесуэла никогда не получит свое оружие, а миллионы жителей Флориды продолжат мирно жить в условиях высокой влажности и загорать.

Словно издалека, я слышу свой собственный голос: — Вы отпустите меня, и я буду жить своей жизнью.

Людям Пахана это кажется забавным. Они посмеиваются, обмениваясь многозначительными взглядами и качая головами. Но Пахан просто смотрит на меня.

— И с чего бы мне это делать, красавица? Ради чего тебе жить?

То ли это кот, играющий с игрушкой, то ли он действительно взвешивает мою судьбу. Размышляет.

Я слишком много знаю. Слишком много видела собственными глазами, включая эту казнь в день свадьбы. Он думает, что у меня наверняка есть уйма компромата, которым я могла бы поделиться с полицией, если бы захотела.

Поэтому, что бы я сейчас ни сказала, мои слова должны быть достаточно убедительными, чтобы чаша весов склонилась в мою сторону.

В голове всплывает нелепая, но важная сцена из фильма«Принцесса-невеста». Фильма, который мы с Назом часто цитировали друг другу, – сказки о мальчике, который так сильно любил девушку, что сумел вымолить у пирата, желавшего его убить, два слова. Два простых слова, которые повернули колесо судьбы в другую сторону. Два простых слова правды.

Со слезами на глазах я шепчу: — Истинная любовь.

Лицо Пахана кривится. Он снова поворачивается к Стефану: — Она точно идиотка.

— Нет. — Стефан делает шаг вперед и встает рядом со мной. Он смотрит на Пахана с уважением, но без тени страха. — Она беременна, — говорит он. — Это не ребенок Димитрия.

По группе мужчин пробегает ропот удивления.

— Димитрий убил отца ребенка, — продолжает Стефан. — В Вене, та история с квартирой. А затем он похитил ее и привез сюда.

На суровом лице Пахана проступает понимание. Очевидно, он уже знал о том, что произошло в Вене,

Последующая тишина становится самой долгой в моей жизни. Я вижу, как в голове у Пахана крутятся мысли, вижу, как его люди с нетерпением ждут, когда все закончится и они избавятся от беременной женщины, чтобы поскорее отправиться на ранний ужин.

Когда молчание затягивается слишком надолго, Стефан произносит: — Я поручусь за нее.

Это заявление вызывает недоверчивое моргание у всех, кроме Пахана, который начал смотреть на меня с выражением – если не откровенного восхищения моим умом, то хотя бы чуть менее презрительным.

— Я тоже, — раздается робкий голос из-за спин мужчин.

Все оборачиваются. Астрид, седовласая кухарка, стоит в коридоре рядом с немой служанкой, имя которой мне никто не назвал. Они в ужасе прижимаются друг к другу, зная, кто эти люди и что они только что натворили, но стоят прямо, вздернув дрожащие подбородки.

Их храбрость поражает меня.

Немая служанка, быстро двигая пальцами, что-то говорит на языке жестов Астрид, которая переводит: — Надя тоже поручится. — Она указывает на меня. — Эта женщина была жертвой Димитрия, а не его соучастницей, и она была добра к нам обеим.

Один из людей Пахана закатывает глаза: — Служанки не могут ни за кого поручаться.

— И я не жертва, — говорю я слишком громко.

Все снова поворачиваются ко мне, но я обращаюсь только к Пахану в последней, отчаянной попытке спасти себя и своего ребенка.

Я сама стану своим чертовым рыцарем в сияющих доспехах.

— По крайней мере, не буду ею, если вы меня отпустите. Если я заплачу кровью за грехи Димитрия, то превращусь именно в жертву. Этого он для меня и хотел, такой он пытался меня сделать. Он пытался отнять у меня все. Мой голос. Мою свободу. Мое самоуважение. Он хотел, чтобы я пресмыкалась перед ним, боготворила его, а я не стала. Но если вы… если вы решите…

Я замолкаю на мгновение, чтобы сделать судорожный вдох, прежде чем продолжить.

— Если вы решите, что я… что мы… должны умереть вместе с ним, тогда он победил. — Мой голос становится жестким от ненависти. — А этот жалкий ублюдок не заслуживает победы хоть в чем-то.

За то мгновение до того, как Пахан улыбается, рождаются, умирают и возрождаются из пепла целые вселенные. Затем он усмехается. — Жаль, что ты не мужчина. Мне бы пригодился такой человек в моих рядах.

Что ж, если говорить о комплиментах от крестных отцов мафии, то это самый экстравагантный из них.

Пахан становится серьезным, выпрямляясь во весь свой внушительный рост.

— Назови свое полное имя.

— Петрова Эвелина Николаевна.

Я не колеблюсь, боясь, что любая заминка будет воспринята как неуважение. И хотя прошли годы с тех пор, как я кому-либо называла свою настоящую фамилию – мне так долго приходилось использовать фамилию Димитрия, – это звучит совершенно естественно. Сладкое освобождение от оков, как когда змея сбрасывает кожу.

— Откуда твои родные?

— Кириши. — Я все еще не колеблюсь, хотя понятия не имею, к чему он клонит.

Он кивает, проводя рукой по бороде.

— Бывал я в Киришах. Ну и дыра.

— Да. Моя семья была бедной.

Он пренебрежительно отмахивается от этого факта из моей биографии.

— Плевать. Моя тоже. Бедность отделяет сильных от слабых. Если сможешь ее пережить, тебя не сломить. Твои родители живы?

— Нет. Они оба умерли.

— Значит, твоего отца звали Николай Петров. А мать?

Это становится все более странным, но я знаю, что у этого есть цель, которая скоро прояснится.

— София.

Он какое-то время задумчиво рассматривает меня в тишине, поглаживая бороду. А затем кивает сам себе, словно приняв решение.

— Хорошо, Эвелина Петрова, маленькая красавица с львиным сердцем. Иди и живи своей жизнью. Но я знаю твое лицо и пару фактов о тебе. Теперь я смогу выяснить о тебе все что угодно.

Он делает паузу, чтобы я осознала сказанное. Я стою неподвижно и жду, не смея вздохнуть.

— Уезжай из Польши. Не возвращайся в Россию. Не связывайся ни с кем, кого ты знала до этой минуты. Твое прошлое мертво. — Его взгляд тяжелеет. — И чтобы я больше никогда о тебе не слышал, даже шепотом. Ты испаришься, иначе я забуду, что сегодня был в хорошем настроении. Поняла?

Это угроза, и не такая уж завуалированная. Если он в шутку приказывает убивать своих людей, страшно представить, на что он способен в гневе.

— Да, — шепчу я, отчаянно пытаясь не упасть в обморок. — Спасибо, Пахан.

Он снова треплет меня за подбородок. Мне кажется, ему нравится контраст между этим домашним, дедовским жестом и тем, кем он является на самом деле.

— Все в этом доме принадлежит мне, но эти драгоценности можешь оставить себе, — добавляет он, глядя на мое колье. — Уверен, они помогут тебе добраться туда, куда ты захочешь. Стефан, займись телом.

— С удовольствием, сэр.

Пахан разворачивается и выходит, уводя за собой всех своих людей.

Я уезжаю из поместья в тех же джинсах и футболке, в которых приехала.

Обувь на мне новая, взятая из гардеробной моей комнаты – пара мокасин из мягчайшей кожи, покупка которых Димитрием, несомненно, была верхом иронии, ведь он никогда не позволял мне водить машину. Все остальное я оставила нетронутым, согласно указаниям Пахана.

Сомневаюсь, что у него была опись имущества в этом доме, но мало ли, а я не собираюсь рисковать. Отныне мне нужно думать не только о собственной безопасности.

Когда Стефан заканчивает делать что-то с телом Димитрия и заходит ко мне в комнату, чтобы предложить подвезти меня в город, ни Астрид, ни Нади, ни кого-либо из персонала не оказывается рядом.

— В город? — растерянно повторяю я.

Он бросает взгляд на бриллианты, все еще сверкающие на моей шее.

— Тебе нужно сдать их в ломбард и получить наличные. Я знаю одно место.

Когда мы проходим мимо столовой, то видим, что весь пропавший персонал собрался вокруг длинного мраморного стола и торопливо поглощает банкетную еду. На буфете стоит многоярусный торт, украшенный сахарными цветами, к которому никто не притронулся.

Наверное, не стоит есть свадебный торт, если жениха застрелили в середине церемонии.

Все замирают и на мгновение смотрят на меня. А затем кто-то тихо произносит: —Geh mit Gott.

Иди с Богом.

Это Астрид, стоящая в

Я не хочу плакать, но ничего не могу с собой поделать. Слезы уже наворачиваются на глаза, застилают их и стекают по щекам. По-немецки я говорю ей: — И вы тоже, мой друг. И вы тоже.

Затем Стефан тянет меня за руку, и мы выходим навстречу буре.

Всю дорогу до города мы едем молча. Говорить не о чем. Скупщик Стефана дает мне хорошую цену за бриллианты, так что мне не придется беспокоиться о деньгах еще долго после того, как я пройду весь курс терапии, который мне понадобится.

Потом мы снова садимся в машину, дождь громко стучит по крыше, и у меня начинается истерика, от которой перед глазами темнеет, как в вечернем небе.

— Куда теперь? — спрашивает Стефан, вставляя ключ в зажигание.

— Я… Я не знаю. Мне некуда идти.

Я хочу узнать, что случилось с Назом после того, как полиция нашла его в Вене, что сделают с его телом, где он будет похоронен. Я хочу позвонить Табби и Коннору и поплакать вместе с ними, поблагодарить их за все, что они для нас сделали, рассказать, что произошло и почему. И Киллиану тоже. Он пытался нам помочь, хоть и заставлял Наза рвать на себе волосы от бешенства.

Я отчаянно, просто до безумия хочу нормально попрощаться, но знаю: если я это сделаю, то рискую, что Пахан все узнает.

«Ты испаришься, — сказал он. — Не связывайся ни с кем, кого ты знала до этой минуты».

У него повсюду есть глаза и уши. О России не может быть и речи, но если я вернусь в Вену, чтобы навести справки о Назе, об этом наверняка кто-нибудь узнает. В Вене были свидетели. Все эти соседи, которые собирались в кучки и перешептывались, глядя, как меня заталкивают в фургон.

Полиция будет искать эту женщину. Они будут искать меня.

Так что Вена тоже отпадает… и прощание, с сожалением осознаю я.

Потому что велика вероятность, что Пахан сделает так, что все, с кем я могу связаться, тоже исчезнут. В Братве не терпят незавершенных дел. Незавершенные дела – это петля.

А Стефан за меня поручился, так что его шея тоже оказалась бы в петле.

Стефан протягивает руку и касается моей ноги. Я вздрагиваю, вырванная из своих мыслей, и смотрю на него.

— Поезжай туда, где будешь счастлива, — мягко говорит он с теплотой во взгляде. — Куда-нибудь, где тепло, может быть. Где красиво. Расти своего ребенка и не оглядывайся назад. Не сожалей ни о чем. Прошлое может стать тюрьмой, только если ты сама ему это позволишь.

Я сжимаю его грубую руку и тяжело вздыхаю, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить все терзающие меня чувства. Шок и восторг, неверие и печаль, боль, ярость и опустошающее, выматывающее душу горе. Я – клубок противоречий, и все это бурлит в слишком тесном пространстве.

— Я хочу поблагодарить тебя, — нерешительно начинаю я, не уверенная, смогу ли найти нужные слова для чего-то настолько огромного. — За то, что ты для меня сделал. За то, что так за меня поручился. Я… Я думаю, если бы ты этого не сделал, я бы здесь не сидела. Думаю, я обязана тебе жизнью.

Нашимижизнями. Я все еще не могу собраться с мыслями, чтобы произнести это вслух.

Он сжимает мою руку.

— Ты пыталась защитить Влада. Я больше не знаю никого, у кого хватило бы на это смелости. Даже у меня. — Он опускает взгляд на наши сцепленные руки, его лицо искажается от стыда.

Слыша, с какой нежностью этот огромный, опасный мужчина произносит имя Влада, видя, как он явно корит себя за то, что не спас его, а возможно и за то, что так и не сказал ему о своих чувствах, пока не стало слишком поздно, мне снова хочется плакать. Я сердито вытираю слезящиеся глаза, гадая, сколько лет пройдет, прежде чем они высохнут.

— Я рада, что тебе удалось связаться с Киллианом и достать для Пахана информацию о боеголовке.

— Я с ним не связывался. Я пытался дозвониться до него шесть раз, но попадал только на автоответчик. Оставлял сообщения, но он так и не перезвонил.

«Ошеломлена» – слишком слабое слово для того чувства, которое меня охватывает.

— Но как тогда узнал Пахан?

— Понятия не имею. О подставной компании ему тоже сказал не я, но у кого-то явно были веские доказательства и того, и другого. — Он пожимает плечами. — У Пахана есть свои способы выяснять все самому.

Почему Киллиан не ответил на звонок Стефана? В этом нет никакого смысла. Он хотел заполучить эту боеголовку так же сильно, как и все остальные. Может, это была Табби? Она способна раскопать что угодно о ком угодно, но откуда ей было знать, что нужно предупредить Пахана? Откуда ей было знать, что Димитрий заполучил боеголовку без его разрешения?

Я не понимаю, что произошло, какие обстоятельства к этому привели, но объяснение Стефана должно быть верным. У Пахана свои методы. Он не просто так стал самым могущественным человеком в России.

Тут меня осеняет еще одна мысль, сказанная Стефаном, и я вдруг понимаю, куда хочу поехать.

Куда-нибудь, где тепло. Где красиво. Где я смогу оставить прошлое позади.

Я знаю только одно такое место. Место, где я оставляла свое прошлое на один краткий, прекрасный миг.

Единственное место в мире, где я когда-либо была по-настоящему счастлива.

Я смотрю в лобовое стекло на бушующую непогоду и обещаю себе, что когда-нибудь я узнаю, где похоронен Наз. Когда наша дочь подрастет и сможет выслушать эту историю, я расскажу ей об отце – добром, умном и чертовски смешном отце – и отвезу ее на его могилу.

Но пока мне предстоит исчезнуть.

И я точно знаю, куда я поеду, чтобы это сделать.

Я снова поворачиваюсь к Стефану.

— Ты случайно не знаешь никого, кто мог бы в кратчайшие сроки сделать мне фальшивые документы и паспорт?

В ответ он прибавляет газу и улыбается.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

НАЗ

Лететь на вертолете во время грозы не так страшно, как может показаться на первый взгляд.

Как и у самолета, алюминиевая обшивка вертолета сконструирована таким образом, чтобы электричество проходило вокруг нее, а не через нее, обеспечивая

Так что нет, главная опасность во время полета в грозу – это не вероятность удара молнии.

Главная проблема – это чертов ветер.

— Вот дьявол, — бормочет пилот по рации, когда мы попадаем в очередной сильный нисходящий поток воздуха. Вертолет кренится набок, металлическая клетка вокруг нас сотрясается, и за несколько секунд мы теряем несколько сотен метров высоты.

Мой желудок уходит в пятки. Ремни в который раз впиваются в плечи. Пилот какое-то время борется с управлением, пока не выравнивает «птичку» и не набирает высоту, но мое сердце продолжает бешено колотиться в груди еще долго после этого.

Для самолета падение на несколько сотен метров – пустяк. Но для вертолета, который летит на высоте меньше тысячи метров, это серьезно.

Верхушки деревьев прямо под нами. Еще один порыв бокового ветра, и нас может швырнуть о землю раньше, чем пилот успеет среагировать.

Чтобы отвлечься от мысли о высокой вероятности неминуемой гибели, я составляю список всего, что собираюсь сделать, когда найду Эву.

Убью Димитрия.

Поцелую Эву и скажу, что люблю ее.

Убью всех остальных.

Вот и все, что я успеваю сделать, прежде чем пилот говорит: — До зоны высадки четыре километра.

Зона высадки – это очередное поле где-то в глуши, недалеко от нашей конечной цели. Мы занимаемся этим весь день, начиная с перелета из Вены в Краков, где пришлось дозаправляться. Вся территория Польши покрыта облаками, которые слишком плотные, чтобы что-то можно было разглядеть со спутника.

Это полный пиздец, потому что нам не только пришлось отложить вылет из-за плохой погоды, но и Табби с Коннором не смогли с воздуха рассмотреть наши цели, чтобы понять, с чем мне придется столкнуться.

А снизу – просто ради дополнительного издевательства – из-за сильного ветра и каскадных сбоев вышла из строя целая куча электросетей.

Так что мы не только летим наперегонки с ветром, но и в полной темноте.

Но это меня не остановит. Я доберусь туда на четвереньках, если придется.

Когда мы подлетаем к полю, оно кажется нам черным озером, по которому идет рябь. Приземление выходит неуклюжим и жестким, от удара хрустят кости, а вода брызжет на винты.

Прежде чем я успеваю снять наушники, пилот кричит: — Я не смогу взлететь в такую погоду. Мы останемся на земле, пока не стихнет буря.

Я хочу на него накричать, но он и так оказывает мне огромную услугу.

Это Док договорился, чтобы меня отвез этот парень, его друг, который в последнюю минуту прилетает туда, куда нужно. Он прекрасно говорит по-английски без акцента, но его речь слишком формальна и изобилует устаревшими словами, как будто он выучил язык по черно-белым фильмам на телевидении.

Я не знаю его имени. Док просто назвал его «пилот», а сам он не представился, так что, полагаю, в кругу Дока и Киллиана все отзываются на свои должности.

Док. Пилот. Надоедливый шпион.

— Принято. — Я отстегиваю ремень и снимаю его с плеч, затем беру рюкзак и винтовку, опускаю очки ночного видения и спрыгиваю в чавкающую под ногами грязь.

Не обращая на это внимания, я включаю прибор ночного видения и направляюсь на восток, к роще призрачно-зеленых деревьев, с рюкзаком за спиной и винтовкой в руках. Изучив карту местности, я знаю, что за деревьями находится холм, а за холмом – моя цель. Но это все равно больше километра под проливным дождем с тяжелым снаряжением, и дорога займет какое-то время.

Мои ранения делу не помогают. Сейчас я держусь исключительно на адреналине и отчаянии. Если Эвы здесь нет…

Сосредоточься на миссии, солдат!

— Слушаюсь, старший сержант Макколл, — бормочу я и пускаюсь в бег, отбрасывая все тревоги

В такие моменты я благодарен, что призрак того старого ублюдка, который превратил мои дни в морской пехоте в сущий ад, все еще живет в моей голове.

Очки ночного видения хорошего качества и не слепят меня, когда по небу проносятся зигзаги молний. Еще одна услуга от Дока, как и все снаряжение, включая винтовку. Полагаю, формально все это принадлежит Киллиану, но я слишком зол на него, чтобы быть благодарным.

Он так и не ответил ни на одну из попыток Дока связаться с ним до моего отъезда. Где бы он ни был и чем бы ни занимался, он явно хочет оставаться вне радаров.

Я выхожу из-за деревьев и иду дальше, пробираясь сквозь вязкую грязь и густой подлесок. Поднимающийся склон покрыт скользкой осыпью, и на нем почти невозможно удержаться на ногах. Я несколько раз падаю на колени. В животе урчит. Легкие горят. Зашитая рана на икре ноет, а та, что в животе, как будто кровоточит. За все те километры, что я сегодня преодолел, я, наверное, порвал швы.

За густым сосновым лесом возвышается внушительный холм, достаточно высокий, чтобы заслонять собой значительную часть грозовых туч. Я знал, на какой высоте он находится, потому что перед отъездом изучил карту, но, глядя на него с земли после целого дня изнурительной ходьбы по холоду на голодный желудок по каким-то богом забытым болотистым полям в глуши, мне хочется в кого-нибудь выстрелить.

Вместо этого я иду вперед.

На вершине холма я замедляю шаг и приседаю, продолжая двигаться вперед, но уже осторожнее, прочесывая темноту в поисках любых источников тепла. Ландшафт сменился кустарником и низкорослыми деревьями, за которыми труднее спрятаться, хотя ночь черна как смоль.

Не знаю, успел ли Димитрий установить на этой территории системы безопасности, подобные тем, что стоят в его доме в Санкт-Петербурге, но, как минимум, у него должны быть люди, патрулирующие периметр.

Если он здесь, конечно. Если эта недвижимость вообще принадлежит ему. Все остальные особняки, которые я сегодня проверял, были пусты. Некоторые обставлены, некоторые нет, а некоторые выглядели откровенно заброшенными, но во всех ни души.

Впереди виднеется свечение, которое говорит мне, что на этот раз все будет по-другому.

Последние несколько метров я ползу на животе, найдя частично укрытое место под ветвями искривленной лиственницы, и смотрю в очки ночного видения на раскинувшуюся внизу небольшую долину.

Когда я замечаю поместье, по моим венам пробегает адреналин.

Освещенное как рождественская елка, оно раскинулось на тысячи квадратных метров, огромное

Я лежу неподвижно, смотрю и слушаю. Кровь стучит в висках, кожа натянута до предела, пока дождь хлещет по мне сплошной стеной.

Я иду, милая. Продержись еще немного. Твой Зверь идет за тобой.

Прошло около десяти минут, а я так и не увидел ни одного телохранителя на посту и не заметил никакого движения внутри поместья. На некоторых окнах опущены шторы, но на удивление много окон открыто, так что любопытные могут легко заглянуть внутрь.

И отсутствие охраны, и открытые окна меня беспокоят. Такой параноик, как Димитрий, не оставил бы себя настолько уязвимым. Если это место принадлежит ему, оно должно кишеть вооруженными людьми и быть заперто надежнее пояса верности.

Мои мысли прерывает свет фар, прорезающий темноту на юге. Машина появляется далеко на извилистой проселочной дороге, осторожно двигаясь сквозь дождь по направлению к дому.

Я вскакиваю на ноги и срываюсь на бег, перебирая ногами изо всех сил.

Добравшись до дороги в тот момент, когда машина преодолевает небольшой подъем, я торможу, поднимаю очки ночного видения и вскидываю винтовку. Наведя прицел на водителя, я стою, расставив ноги, а машина резко останавливается в нескольких метрах от меня, разбрасывая гравий колесами.

Мужчина – европеец, лет тридцати с небольшим, бородатый – похоже, сидит в машине один. Его руки на виду, они лежат на руле, и он не пытается пошевелиться или достать пистолет. На его лице нет ни удивления, ни страха, только какое-то странное замешательство.

Он смотрит на меня, нахмурив брови и сощурив глаза, словно пытаясь вспомнить, где видел меня раньше.

Или, может, это просто раздражение. Если он работает на Димитрия, то, вероятно, привык, что ему в лицо тычут пушками.

Я медленно приближаюсь к машине, все мои нервы напряжены до предела, палец на спусковом крючке зудит. Я оглядываюсь по сторонам, ожидая, что кто-то на заднем сиденье или водитель в любой момент потянется за оружием.

Но этот момент так и не наступает. Я без происшествий подхожу к водительскому окну. Все время, пока я осторожно приближаюсь к машине, он просто сидит и смотрит на меня.

Я знаю, что это не просто какой-то местный парень, решивший прокатиться по живописной дороге посреди бушующего шторма по единственному пути, ведущему в это гигантское поместье и обратно. У него здесь какое-то дело, какое бы оно ни было. Но его пугающее спокойствие в присутствии вооруженного человека в полном боевом обмундировании и бронежилете настораживает.

— Выходи из машины! — кричу я.

Он кивает, подтверждая, что понял команду, затем медленно убирает руки с руля и показывает их мне ладонями вверх, демонстрируя, что безоружен. Он указывает на ручку двери с вопросом во взгляде, прося разрешения потянуться за ней.

Я киваю, отступая на несколько шагов и наводя оружие ему в центр груди, пока он выходит из машины.

Его темные волосы и белая рубашка промокают за секунды. Он стоит у открытой двери с поднятыми руками, его дыхание клубится паром под ледяным дождем, и он смотрит на меня в абсолютной неподвижности.

На его лице появляется узнавание. По-английски он говорит: — Ты.

Я уже готов пристрелить его просто за то, что он меня пугает, но тут – черт возьми! – я понимаю, что знаю его по информации, которую прислала Табби.

Это тот парень, которого мы вычислили по телефону Влада. Бывший военный командир, ставший телохранителем для плохих парней.

Мой голос звучит как звериный рык.

— Стефан. Где Димитрий?

Он моргает, когда я произношу его имя, – впервые он хоть как-то проявляет удивление.

— Откуда ты меня знаешь?

— Откуда ТЫ знаешь меня? — резко отвечаю я.

— Из твоего некролога.

Он видел статью в газете. Мое сердце колотится, замирает, пропускает удары. В три длинных шага я приставляю дуло винтовки к его груди.

— Где Димитрий?

— Мертв.

Я так потрясен его ответом, что чуть не нажимаю на спусковой крючок и не пробиваю ему грудь насквозь. Вместо этого я отшатываюсь и смотрю на него.

— Чушь собачья.

Он указывает в сторону дома.

— Если хочешь, покажу тело. Я засунул его в пластиковую бочку и залил гидроксидом натрия. Прямо сейчас его кости перевариваются в кашу.

Я сомневаюсь.

— Просто случайно под рукой оказались пластиковая бочка и пара канистр с гидроксидом натрия, да?

Стефан пожимает плечами.

— Ты бы удивился, как часто мне приказывают избавиться от трупа.

Теперь уже я прищуриваюсь.

— Не похоже, чтобы ты сильно убивался из-за необходимости растворить своего босса.

— Он был никчемным куском дерьма и заслужил то, что получил. Вообще-то, он заслужил худшего. Как по мне, все закончилось слишком быстро.

В его тоне и в глазах есть жесткость, какая-то волна эмоций, которую невозможно скрыть, и это говорит о том, что он честен со мной. Я не знаю, что и думать. Единственное, в чем я уверен, – у меня миллион вопросов, и я не хочу задавать их под проливным дождем.

Я киваю на багажник.

— Открой его.

— Он открывается кнопкой на ключе.

А это значит, что либо он должен вернуться в машину, заглушить двигатель и вынуть ключ – а также, возможно, достать припрятанное оружие, – либо я должен сделать это и повернуться к нему спиной в процессе.

Я делаю шаг назад и навожу винтовку ему в лицо.

— Одно неверное движение, и ты присоединишься к Димитрию в этой бочке.

Стефан кивает, показывая мне руки, плавно садится в машину и глушит двигатель. Открывает багажник, затем выходит и стоит с поднятыми руками, пока я медленно отхожу назад, следя одним глазом за ним, а другим – за багажником.

Пусто.

Я захлопываю его, еще раз быстро осматриваю салон, чтобы убедиться, что на полу никто не прячется, а затем велю Стефану развернуться и положить руки на крышу.

Он делает это без лишних слов и малейшего сопротивления.

Я обыскиваю его, ожидая, что в любой момент он выхватит нож и попытается ударить меня в глаз, но это еще один ожидаемый момент, который так и не наступает. Он стоит спокойно и расслабленно, пока я хлопаю его по карманам. Нахожу револьвер, пристегнутый к лодыжке, и еще один за поясом брюк, и

Одно дело – ненавидеть человека, за которым тебе поручили шпионить. И совсем другое – быть бывшим военным, вооруженным до зубов, и вести себя как послушный ягненок, когда другой бывший военный, тоже вооруженный до зубов, обыскивает тебя и обезоруживает на пустынной проселочной дороге, угрожая твоей жизни.

И то, как он стоит с закрытыми глазами и расслабленным ртом, пока я грубо обыскиваю его… почти похоже на то, что ему это нравится.

— Садись внутрь.

Он подчиняется, садится на водительское сиденье и легко кладет руки на руль. Внимательно следя за ним, я закидываю рюкзак и винтовку на заднее сиденье, достаю пистолет из кармана тактического жилета, затем сажусь на пассажирское сиденье и направляю оружие на него.

— Никаких резких движений, иначе я тебе мозги вышибу. Закрой дверь.

Стефан захлопывает ее, затем снова кладет руки на руль и терпеливо ждет моих следующих указаний.

Либо он конченный псих, либо у него стальные яйца.

— Сколько охранников в доме?

— Когда я уезжал, было двенадцать, но они уже наверняка свалили, вместе с остальным персоналом.

— Свалили? Почему?

Промокший до нитки, он поворачивает голову и смотрит на меня сквозь темноту салона. Дождь барабанит по крыше, словно град пуль.

— Когда одного из главных подчиненных Пахана убивают за предательство, его люди не хотят рисковать тем, что их сочтут соучастниками. Никто не задерживается, чтобы проверить, найдет ли Пахан им новую работу.

— Пахан?

— Босс всех боссов. Тот, кому лучше не переходить дорогу.

— Тогда зачем ты возвращаешься?

— Потому что я работал на него. Следил за Димитрием и докладывал.

Господи. Еще один шпион. Я уже по горло сыт этими придурками.

— Так это Пахан убил Димитрия?

— Да. Ну, другие убили, по приказу Пахана.

Значит, не Эва. По какой-то странной причине я испытываю облегчение. Я знаю, что она хотела убить его, но также знаю, что убийство легло бы тяжким грузом на ее совесть, какой бы порочной ни была эта жизнь.

— С Димитрием была женщина?

Когда Стефан молчит слишком долго, я подсказываю: — Брюнетка. Огромные карие глаза. Потрясающе красивая.

Он выглядит так, будто пытается решить, стоит ли мне что-то рассказывать, поэтому я слегка подталкиваю его в нужном направлении и тычу пистолетом ему в лоб.

Это разблокирует его память.

— Ты имеешь в виду Эвелину.

Эмоции, которые переполняют меня, когда я слышу, как он произносит ее имя, невозможно описать. Пистолет в моей руке начинает дрожать.

— Где она?

— Сейчас? Не знаю.

— Пахан забрал ее?

Пожалуйста, Боже, скажи нет.

Я задерживаю дыхание, пока Стефан не отвечает: — Нет.

О, Господи. Пресвятая Дева Мария. Дыши, Наз. Просто дыши.

На долю секунды я испытываю облегчение, но оно тут же сменяется неописуемым вихрем эмоций, когда я понимаю, что этот Пахан мог сделать кое-что похуже.

— Он…

Стефан сам с облегчением произносит: — Нет. Он отпустил ее.

Мне требуется мгновение, чтобы взять под контроль свое неровное дыхание, прежде чем я спрашиваю: — Отпустил? Куда? Где она?

— Я же сказал. Не знаю.

Похоже, он говорит правду, но я должен убедиться, что Эва не в поместье, что она не ранена или того хуже. Пока она где-то там, жива и дышит, я могу ее найти, но сначала нужно убедиться, что ее здесь нет.

— Ладно, шпион. Подъезжай к дому. Медленно.

Он заводит машину и жмет на газ. Мы едем по гравийной дороге в тишине, которую изредка нарушает раскатистый гром. Доехав до главной подъездной аллеи, мы сворачиваем и едем вдоль нее к дому и ряду гаражей.

Стефан говорит: — Я собираюсь открыть вон тот, с краю, с помощью пульта. Он прикреплен к козырьку. Не стреляй в меня.

Он смотрит на меня, чтобы убедиться, что все в порядке, а потом нажимает на кнопку на маленьком черном пульте. Дверь в конце ряда поднимается на роликах, открывая большое, чистое, освещенное помещение. Когда мы подъезжаем, я вижу слева ряд экзотических автомобилей и встроенные шкафы от пола до потолка.

Рядом со шкафами выстроился ряд высоких синих пластиковых бочек размером с мусорные баки, только более промышленных и выглядящих куда более жутко.

Мы останавливаемся.

— Заглушить машину? — спрашивает Сьефан.

— Да. Потом я выйду, а ты будешь сидеть смирно.

Он глушит мотор, затем возвращает руки на руль и смотрит прямо перед собой. У меня возникает чувство, что он ждет от меня каких-то действий, вот только я не знаю каких. Застрелить его? Вырубить? Задать еще вопросы?

Я хочу сказать, что все вышеперечисленное возможно, но вместо этого выпрыгиваю из машины, обхожу ее сзади и направляю на него пистолет через окно.

— Вылезай.

Он выходит, закрывая за собой дверь, и вода с его одежды капает на эпоксидный пол. Он внимательно осматривает меня с головы до ног, его острый взгляд фиксирует каждую деталь моего облика.

А потом, чтобы окончательно выбить меня из колеи, он с абсолютно невозмутимым видом говорит: — Ты очень фотогеничный, но вживую выглядишь куда лучше.

Я совершаю один из тех классических дурацких пауз: моргаю и трясу головой.

— Э-э…

— Думаю, дело в этих экзотических скулах. И в этих бедрах – ты, наверное, много тренируешься. Хочешь, я сейчас покажу тебе Димитрия?

Он спокойным жестом указывает на ряд пластиковых бочек, словно не он только что бросил гранату мне на колени.

Мои бедра?

Я беру паузу, чтобы взять себя в руки, потому что я взрослый мужчина, профессионал, и у меня есть миссия. Если этот парень считает меня симпатичным, что ж, мне придется с этим смириться.

— Да.

Стефан поворачивается и небрежно подходит к одному из шкафов, открывает его, достает химическую маску, резиновый фартук и толстые резиновые перчатки, а затем все это надевает. Мне он тоже протягивает маску.

— От испарений, — объясняет он так, словно проводит экскурсию по заводу.

Когда он достает из шкафа металлический лом, я перехожу в режим полной боевой готовности, но Стефан не обращает на меня внимания, вместо этого подходит к одной из бочек и поддевает толстую крышку. Он делает шаг назад, позволяя мне подойти, но даже с расстояния в несколько шагов я узнаю того, кто внутри.

И хотя кожа на его лице растворилась, обнажив мышцы и кости, я могу с уверенностью сказать, что это Димитрий.

А затем до меня

Я натягиваю маску на лицо и показываю пистолетом на Стефана, чтобы он накрыл бочку обратно.

Он делает это, быстро и умело, затем снимает защитную экипировку и аккуратно убирает все обратно в шкаф.

— Полагаю, ты захочешь осмотреть дом, чтобы убедиться, что Эвелины здесь нет?

Все идет слишком гладко, и мне это не нравится. Я отшвыриваю маску и говорю: — Повернись.

Когда он подчиняется, я хватаю его за воротник и тычу пистолетом ему в поясницу.

— Пойдешь впереди. Любой, кого мы встретим, получит пулю. Сделаешь какую-нибудь глупость – получишь пулю. Договорились?

— Договорились, — быстро соглашается Стефан. — За исключением того случая, если Астрид и Надя все еще здесь. В них стрелять не надо. Они очень милые.

Я не утруждаю себя вопросом, кто, блядь, такие Астрид и Надя. Я просто толкаю его вперед, качая головой.

Нам требуется время, чтобы обойти комнату за комнатой, потому что поместье огромное. Мы никого не встречаем, и я не вижу и не слышу ничего, что указывало бы на присутствие людей в доме. Когда мы входим в огромный белоснежный люкс, я останавливаю его на пороге и с удивлением смотрю на царящий там беспорядок.

Выглядит так, словно кто-то спустил с цепи бешеную росомаху.

Мы пробираемся сквозь разбитые вазы, перевернутые столы и стулья и уничтоженные произведения искусства, пока не заходим в ванную. В прилегающей гардеробной на полу валяются скомканные платья цвета драгоценных камней. В воздухе витает едва уловимый аромат жасмина.

Мою кожу покалывает от узнавания.

— Это была комната Эвы.

— Да. — Через мгновение Стефан добавляет: — Димитрий спал не здесь.

Думаю, он пытается меня утешить. Но то, что я чувствую, не утешит ничто на свете. При мысли о том, что Димитрий мог сделать с Эвой, к горлу подступает тошнота. О том, сколько часов он провел с ней наедине, удовлетворяя свои извращенные, порочные желания.

— Он тоже был ранен.

Голос Стефана вырывает меня из раздумий.

— Что? — грубо спрашиваю я.

— Димитрий. Когда они приехали, он был ранен в живот. Полагаю, это твоих рук дело? Перестрелка в квартире в Вене? В любом случае, он не хотел ехать в больницу, чтобы ему оказали помощь. Эва сказала, это потому, что он был параноиком и мнил себя богом. Она была права и в том, и в другом, но я хочу сказать, что не думаю…

Он с минуту подбирает слова, прежде чем продолжить.

— Рана быстро загноилась. Ему было очень больно.

То, что Стефан пытается вежливо мне донести, означает: он не думает, что Димитрий был физически способен на секс.

Я хватаю его за плечо, заставляя повернуться ко мне, и прижимаю ствол к его горлу. Мы примерно одного роста, так что стоим лицом к лицу.

— Что еще? — требую я.

Когда он вскидывает брови, я повышаю голос.

— Похоже, ты знал все, что здесь происходило. Что еще случилось?

Стефан внимательно изучает мое лицо. После паузы произносит: — Я командовал бесчисленным множеством людей. В бою, в бизнесе, в жизни. Я не встречал никого, кто был бы ей равен. А здесь произошло вот что: твоя женщина преподала мне урок выдержки в стрессовых ситуациях. Она научила меня поступать правильно, даже если это может стоить всего. Она показала мне, что такое настоящая стойкость.

— Иисус Христос, — мой голос дрожит. — Что, черт возьми, он с ней сделал?

— Ты не понимаешь, к чему я веду.

Я срываюсь и начинаю кричать.

— Тогда к чему ты, блядь, ведешь?

— Перестань переживать из-за того, что уже случилось, и сосредоточься на том, что важно.

Этот совет приводит меня в такую ярость, что я толкаю его к стене и знакомлю с силой своей левой руки, обхватив ею его горло.

Оскалив зубы, я рычу на него: — Хватит играть со мной в игры. Что бы мне ни нужно было знать, говори. Прямо сейчас, или видит Бог, ты не проживешь достаточно долго, чтобы сделать еще один вдох.

В качестве ответа Стефан просто бросает многозначительный взгляд вправо.

Я прослеживаю за его взглядом. Он смотрит на столешницу в ванной – длинную полосу сверкающего белого мрамора с двумя раковинами.

— Что? На что ты смотришь?

Он указывает на маленькую розовую картонную коробку у раковины рядом с нами. Она порвана с одного края. Из склеенных клапанов торчит сложенный лист белой бумаги.

— Что это за хуйня?

— Ох. Ты не читаешь по-польски?

Моя рука сильнее сжимает его горло.

Сдавленным голосом он хрипит: — Это тест на беременность.

Время останавливается. Мое сердце останавливается. Земля перестает вращаться.

Я отпускаю его, отступаю на несколько шагов, потом смотрю то на Стефана, то на маленькую розовую коробочку, опустив пистолет, и чувствую, как дрожит все мое тело.

Он кашляет, делает несколько судорожных вдохов, прочищает горло.

— Тест был положительным, если тебе интересно.

Его тон полон сарказма. Я бы его пристрелил, но я слишком потрясен, чтобы заставить себя нажать на спусковой крючок.

Беременна. Эва беременна… о боже.

Все наваливается на меня разом. Эмоции, воспоминания, меня бросает то в жар, то в холод, внезапное появилось почти непреодолимое желание разрыдаться. Стефан видит мою беспомощность и вздыхает.

— Ладно, крутой парень. Я собираюсь помочь тебе, но только потому, что знаю: она бы этого хотела.

Ошарашенный, я моргаю, глядя на него.

— Спроси меня, откуда я возвращался, когда ты остановил меня на дороге.

Я облизываю губы. Во рту так пересохло, что я не уверен, смогу ли говорить, но все же выдавливаю из себя: — Откуда ты возвращался?

Стефан улыбается.

— Забирал новые документы и паспорт для моей подруги, Тельмы Н. Дадли. Не знаю, куда она направляется, но я знаю имя, которое она будет использовать, чтобы туда добраться.

Тельма и Дадли. Наши фальшивые имена с Косумеля.

Кажется, я сейчас упаду в обморок.

Вместо этого я заключаю Стефана в медвежьи объятия, от которых хрустят ребра, и хрипло выдыхаю: — Спасибо. О боже. Спасибо тебе огромное.

Он хлопает меня по спине.

— Не за что. А теперь, пожалуйста, отпусти меня, если только тебе не нравится ощущать эрекцию другого мужчины на своем большом мускулистом бедре.

Я отстраняюсь от него, с затуманенными от слез глазами и широкой улыбкой.

— Брат, в данном случае, это того стоило бы. — Когда Стефан выгибает бровь, а в его

Я выбегаю за дверь, а за спиной у меня слышится его смех.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

ЭВА

Мексика.

Прекрасная страна с колышущимися пальмами и солнечным небом, тропическими бризами и дружелюбными улыбками, древними храмами, чистейшими пляжами и влажными тропическими лесами, полными жизни. Рай для всех, кто там живет и приезжает.

Но особенно для тех, кому нужно затеряться и остаться ненайденным.

Я выбрала Лос-Кабос из-за суровой красоты прибрежных скал, а также из-за его популярности среди туристов. Каждую неделю сюда приезжают и уезжают тысячи новых людей – это переменчивый поток, создающий приятную завесу анонимности. В маленьком городке я бы привлекала к себе внимание. Новичков замечают. К новым лицам относятся с любопытством или недоверием. Но в месте, где люди постоянно входят и выходят, как пассажиры метро через турникеты, никто ничего не замечает. Никто не выделяется.

Всем плевать, кто ты, откуда приехала и какую часть своего сердца оставила позади.

За неделю с момента моего приезда единственным значимым событием стала аренда квартиры. Она сдавалась уже с мебелью – чистой, но изрядно потертой, – и с великолепным видом на море. В старинном холодильнике нет морозильной камеры. Роль кондиционера здесь выполняют два заржавевших окна на противоположных сторонах гостиной, которые нужно открывать настежь. Но здесь есть все необходимое, а главное – это жилье только мое.

Наше.Мое и Маленького Зверя, который изо всех сил старается заставить меня каждый день выворачивать наизнанку весь мой желудок.

Я стою перед прилавком с ярко-красными перцами чили на местном рынке под открытым небом, и меня накрывает волна тошноты. Я прижимаю руку к животу и выдыхаю, закрыв глаза, чтобы не видеть, как начинает кружиться перед глазами прилавок.

Ах да, было еще одно значимое событие: я сходила к врачу. Она подтвердила то, что уже показал тест, и прописала мне витамины для беременных. Я вернусь к ней через пару недель, чтобы снять гипс с руки.

Когда она поинтересовалась, как я ее сломала, я спросила, имеет ли это вообще какое-то значение. Она на мгновение замолчала, глядя на швы на моей щеке, а затем тихо спросила, не хочу ли я заявить в полицию.

— Не беспокойтесь об этом. С этим уже разобрались.

Кажется, моя улыбка выбила врача из колеи. После этого она довольно быстро покинула смотровую.

—¿Estás bien, señorita?3

У старухи, торгующей овощами, кожа, загрубевшая от солнца и времени, и широкая щербатая улыбка. Однако в данный момент ее привычная улыбка сменилась выражением беспокойства. Я заходила к ней почти каждый день с самого приезда и успела ее полюбить. Она всегда дает мне какой-нибудь приятный пустяк бесплатно, похлопывая по руке и сочувственно цокая языком.

Как и у врача, у нее явно есть свои подозрения о происхождении моего гипса и швов. Я немного переживаю, что начала излучать ауру затравленного страха, как собака, которую слишком часто пинали.

—Estoy bien, gracias4.

Я в порядке. Это ложь, но безобидная. Не могу же я рассказать этой милой женщине неприглядную правду: что я беременна от моего мертвого возлюбленного, которого убил мафиозный принц, державший меня в рабстве семь лет, а потом его самого убил босс прямо во время нашей свадьбы.

Ее старенькое сердце этого бы не вынесло. Мое на несколько десятилетий моложе, и оно еле справляется.

Старуха бросает взгляд на мою руку, прижатую к животу. Ее ухмылка возвращается. Она что-то говорит по-испански, хихикает, потом показывает пальцем, разворачивается и ковыляет в дальний конец своего прилавка. Порывшись в маленьких деревянных ящиках, она находит то, что искала, и возвращается ко мне, протягивая руку.

Она кладет мне на ладонь сморщенный кусочек имбиря. Жестом показывает, что я должна нарезать его и съесть, чтобы избавиться от тошноты.

— О, как это мило с вашей стороны.Muchas gracias, señora5.

Она лучезарно улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ.

Именно тогда, обмениваясь улыбкой с доброй незнакомкой, я чувствуюэто.

Сначала я чувствую покалывание. По коже пробегает слабый электрический разряд, от которого все крошечные волоски на затылке встают дыбом. Легкое покалывание быстро перерастает в озноб, который охватывает все тело и звучит как сигнал тревоги в самой глубине моего мозга, в древнейшей части мозжечка, которая существовала задолго до того, как мы научились мыслить и говорить. Эта встроенная система оповещения помогла нам выжить, когда мы были всего лишь стадными животными с обостренными чувствами и жестокостью, которые в темноте поднимали головы, чтобы учуять приближающуюся опасность.

Это инстинкт. Осознание. Внезапное неоспоримое понимание.

И животное, живущее под моей кожей, воет о том, что где-то рядом кто-то смотрит на меня.

Смотрит очень внимательно.

Мой пульс учащается, как и дыхание, но внешне я никак не реагирую. Просто расплачиваюсь за пакет с овощами и разворачиваюсь, с напускным спокойствием сканируя переполненный рынок.

Я не вижу никого и ничего необычного. Залитая солнцем площадь, окруженная торговцами, забита людьми: они делают покупки и болтают, едят и курят, попивают кофе в тени разноцветных зонтиков. Из дребезжащего радиоприемника играет мариачи. Смеющиеся дети гоняются друг за другом по брусчатке. В воздухе витает запах жареного мяса со специями и соленой воды.

Все выглядит нормально, но древний тревожный звоночек все равно звенит у меня в голове и в животе, предупреждая о приближении хищника.

Я проклинаю отсутствие пистолета, но я не совсем безоружна. Я везде ношу с собой стилет – ржавый экземпляр, который я нашла засунутым в самый конец кухонного ящика в моей квартире. Я почистила его, смазала и наточила лезвие так, что оно режет бумагу, как масло.

Я знаю, что Димитрий мертв, но моя паранойя не умерла вместе с ним. И если Пахан передумал и послал за мной одного из своих людей, этот человек не вернется в Россию.

Он вообще больше никуда никогда не вернется.

Инстинкт самосохранения силен, но материнский инстинкт защиты своего ребенка – еще сильнее. Любой, кто посмеет мне угрожать, навлечет на себя гнев матери-медведицы. Я разделаю его, как индейку на День благодарения.

Я медленно отхожу от прилавка, навострив уши и настороженно глядя по сторонам, и улыбаюсь, как тупая туристка, которая упала с гидроцикла и теперь такая глупая, неуклюжая и травмированная, что не представляет угрозы. По крайней мере, так я считаю, что обо мне думает тот, кто за мной наблюдает.

Я со сломанной рукой и зашитыми ранами.

Я с милым бумажным пакетом овощей.

Я с ножом, спрятанным в складках

Иди и возьми меня, если осмелишься.

Я сворачиваю направо, на боковую улицу, и оставляю рынок позади. Ускорив шаг, я иду по маршруту, по которому обычно возвращаюсь в свою квартиру. Это обшарпанный жилой район, отделенный от роскошных туристических отелей железнодорожными путями и высокой цементной стеной с колючей проволокой и граффити.

В конце квартала стоит маленькая церковь из белого необожженного кирпича, еще более обшарпанная, чем дома. Она медленно разрушается на квадратном участке с пожухлой травой. У нее два шпиля и провисшая крыша. Я знаю, что дверь в боковую часовню открыта и днем, и ночью, потому что я приходил сюда молиться в разное время.

Надеюсь, священника там нет. Он думает, что я хорошая девочка. Не хочу, чтобы он увидел мои когти.

О том, как мне избавиться от трупа, я подумаю позже. Внезапно я начинаю жалеть, что рядом нет Стефана с его навыками в этой области, и из моей груди вырывается истерический смешок.

Я толкаю скрипучую дверь церкви и оказываюсь в полумраке. Внутри душно, воздух неподвижен и затхл. По обе стороны от простого деревянного алтаря, задрапированного белой тканью, горят свечи в металлических подсвечниках. Распятый Иисус смотрит на меня с креста на стене с выражением небесного разочарования.

— Не осуждай меня, — бормочу я. — Я делаю все, что в моих силах.

Церковь состоит из одного большого зала с двумя рядами скамей по бокам от главного прохода. Спрятаться негде, кроме исповедальни в самом конце, что, учитывая необходимость подобраться к человеку вплотную, чтобы зарезать его, отлично мне подходит.

Мысленно пообещав себе найти хорошего психотерапевта, как только выберусь из этой передряги, я спешу к исповедальне, открываю дверь и забираюсь внутрь, тихо закрыв ее за собой. Затем я замираю, затаив дыхание.

Долгое время ничего не происходит. Под мышками моего платья проступают пятна от пота. Над головой лениво жужжит муха, врезаясь в потолок. С улицы доносятся звуки проезжающих машин и редкий собачий лай.

И вдруг… скрип половицы.

У меня учащается пульс. Руки начинают дрожать. Вынимая нож из кармана юбки, я с ужасом осознаю, что моя ладонь вспотела. Что, если я уроню нож, прежде чем успею им воспользоваться?

Но в следующий момент тревога сменяется недоверием, когда кто-то открывает дверь с другой стороны исповедальни и заходит внутрь.

Я понимаю, что это мужчина, хотя резная деревянная перегородка между нами скрывает его черты. Он крупный, широкоплечий и, кажется, совершенно не напряжен: закинул ногу на ногу и сложил руки на колене.

— Давай,bhrèagha, — раздается ирландский акцент, который я узнала бы где угодно. — Исповедуйся во всех своих грехах. Но только если они пикантные. Не хочу слушать чушь о том, как ты поминала имя Господа всуе.

Я выбегаю из исповедальни и распахиваю другую дверь. А там он, самодовольный, как всегда, улыбается мне, словно я дура, раз удивилась, увидев его здесь.

— Киллиан! — кричу я.

— Да, детка. А ты кого ожидала увидеть, Санта-Клауса?

Он одет точно так же, как в тот первый раз, когда я увидела его на борту «Серебряной Тени». Потертые джинсы, черные ботинки, белая футболка, натянутая на широких плечах. Татуировки покрывают оба мускулистых предплечья и выглядывают из-под воротника. На подбородке многодневная щетина. Единственное отличие в том, что на этот раз он улыбается, а не хмурится, как обычно.

— Ну же, не стой там, разинув рот, и не пялься на меня. Либо ударь меня ножом, который держишь в руке, либо обними, но поторопись. Мне нужно успеть на самолет.

Я роняю нож, но по-прежнему не в силах пошевелиться. Я словно приросла к месту.

Это Киллиан. Здесь. В Мексике.

— Как? — выпаливаю я.

Понимая, что я имею в виду, как он здесь оказался, как нашел меня, он усмехается и качает головой.

— Все постоянно задают мне этот вопрос. Я шпион, вот как. И, очевидно, чертовски умен, хотя, конечно, я слишком скромен, чтобы об этом упоминать. — Он встает, разминая свои длинные ноги, и тепло смотрит на меня сверху вниз. — Ты выглядишь ужасно.

— Видел бы ты второго парня.

Он запрокидывает голову и хохочет, и его бас эхом разносится по пустой церкви, вспугивая голубей, сидящих на стропилах.

— Да, я слышал об этом. Тебе будет приятно узнать, что в определенных кругах ты заслужила неплохую репутацию. Думаю, можно с уверенностью сказать, что не только обо мне ходят легенды.

— В определенных кругах? Ты знаешь людей в Братве?

Что-то меняется в его карих глазах. Взгляд слегка темнеет. Это едва заметное, но характерное изменение, как будто солнце скрывается за облаком

—Я всех знаю.

Его русский идеален.

Несмотря на шок, что-то заставляет меня взглянуть на его руки. На эти татуировки на тыльной стороне пальцев. Черепа. Буквы. Цветы.

У Пахана были такие же татуировки.

По коже снова пробегает стайка мурашек – то самое звериное чувство узнавания.

— Ты знаком с Паханом, — шепчу я.

— О, перестань так на меня смотреть. Ты же знаешь, я не собираюсь тебя убивать.

Киллиан говорит раздраженно, как будто я его оскорбила. На самом деле я ничего такого не имела в виду. Я пыталась сложить пазл и понять, кто он такой на самом деле, но теперь у меня в голове полный сумбур, потому что в английском предложении, которое он только что произнес, не было ни капли ирландского акцента.

Я просто стою и пялюсь на него, а он улыбается. По-прежнему без всякого акцента он говорит: — Ты даже не представляешь, как сильно я люблю тебя удивлять.

Спустя мгновение мой рот вспоминает, как складывать слова.

— Ты… ты не ирландец?

— Нет. Хотя они замечательный народ. Дружелюбные, обаятельные, с отличным чувством юмора. Как по мне, они слишком часто ни с того ни с сего начинают петь, но никто не идеален.

— Но… но… — Я моргаю неправдоподобно часто.

Киллиан почесывает подбородок, глядя в потолок и делая вид, что размышляет.

— Так вот, причина, по которой я хотел тебя увидеть, в том, что я все думал о поцелуе, который ты мне обещала.

Несмотря на мой шок и на все потрясения, которые он мне устроил, я не могу сдержать улыбку. Эту версию Киллиана я знаю.

— Я никогда не обещала тебе поцелуй, придурок.

Он пытается выглядеть оскорбленным.

— Еще как обещала. Не пытайся увильнуть только потому, что в тот момент ты была в полубессознательном

Я начинаю смеяться, сначала тихо, а потом все громче, осознавая всю нелепость своей жизни. Я закрываю лицо ладонью и смеюсь до тех пор, пока Киллиан не обнимает меня и не прижимает к своей груди.

Он наклоняется к моему уху и шепчет: — С тобой все в порядке? Это все, что я хотел узнать. И лучше бы тебе сказать мне правду.

Я прижимаюсь щекой к его груди, слушая, как бьется его сердце.

— Или что, накажешь меня?

Он издает недовольный звук.

— Ты сказала, что простила мне то, что я сделал на «Серебряной Тени».

— Простила, но это не значит, что я не могу подъебывать тебя за это.

Киллиан вздыхает.

— Фу, ну и словечки. Наз плохо на тебя повлиял.

Я замираю, а затем закрываю глаза от вспышки боли.

Наз.

О боже, как же больно.

— Эй, — мягко произносит Киллиан.

Я смотрю на него. Его образ слегка расплывается, потому что мои глаза наполняются слезами.

— Все будет хорошо. Обещаю.

Я шмыгаю носом, качая головой.

— Не будет. Разве ты не знаешь, что произошло? В него… в Наза выстрелили, и он…

Я не могу продолжать. Я опускаю голову и снова закрываю глаза, изо всех сил стараясь не расплакаться.

Снова перейдя на ирландский акцент, Киллиан сухо произносит: — Ох,bhrèagha. Для такой свирепой малышки ты ужасно плаксива.

Я вырываюсь из его объятий и бью кулаком его в грудь.

— Прекрати! — кричу я. — Выбери один акцент и придерживайся его! Ты сводишь меня с ума этим дерьмом!

Он заливается смехом, хватаясь за живот и полностью отдаваясь веселью.

— Что смешного?

Киллиан снова отбрасывает ирландскую маску, возвращаясь к английскому без единого намека на акцент.

— Вы с ним как две капли воды, вот и все. Ваш ребенок будет маленьким диким викингом, будет носиться по дому, выкрикивать ругательства и ломать всю мебель.

Когда я смотрю на него, прижимая руку к животу, он перестает смеяться.

— Да, я слышал, что ты беременна. И я искренне за тебя рад. — Его взгляд становится настороженным, а улыбка превращается в ухмылку. — Но то, что у тебя в духовке печется булочка, не значит, что ты можешь увильнуть от поцелуя, который мне должна.

— Я не могу поцеловать тебя прямо сейчас. Я решаю, стоит ли мне поднять нож и проделать в тебе пару лишних дырок.

Он пинает стилет своим здоровенным ботинком. Тот скользит по грубому деревянному полу и исчезает под скамьей, далеко вне пределов досягаемости. Затем он тянет: — Я только что решил за тебя. А теперь давай мой поцелуй.

Разозлившись, я топаю ногой и начинаю кричать: — Киллиан! Объясни мне, какого черта происходит! Расскажи, почему ты не отвечал на звонки Стефана, как Пахан узнал о ядерной боеголовке, где ты был и чем занимался с тех пор, как я видела тебя в последний раз, и откуда, черт возьми, ты знаешь, что я беременна! И – самое главное – скажи мне, кто ты, блядь, такой!

Когда он просто стоит и смотрит на меня, закусив губы так, словно пытается сдержать смех, я рычу: — Что?

— Ты в буквальном смысле топнула ногой.

— И что?

— Я никогда в реальной жизни не видел, чтобы кто-то так делал. Это довольно мило.

— О боже, — громко говорю я, сверля его взглядом. — Наз был прав. Ты действительно самый раздражающий мужчина на земле.

Он отмахивается.

— Не глупи. Я потрясающий. — Затем он делает шаг, оказываясь почти вплотную ко мне. — А теперь. Мой поцелуй.

Когда я не двигаюсь с места, он хлопает себя по небритой щеке.

— Да ладно. Всего один короткий поцелуй сюда, и я расскажу тебе, кто я.

Я приподнимаю брови.

— Расскажешь?

Он кивает, наклоняясь ближе.

— Да. Клянусь. — Он поворачивает голову, ожидая, пока я поцелую его в щеку.

Я тяжело вздыхаю. Это кажется небольшой платой за информацию, поэтому я решаюсь.

Но, конечно, поскольку это Киллиан, все идет не по плану.

Как только я поднимаюсь на цыпочки и мои губы оказываются в нескольких сантиметрах от его кожи, он берет мое лицо в свои большие грубые руки и прижимается к моим губам. Он целует меня мягко, почти нежно, бережно держа мое лицо в ладонях. Но он не пытается проникнуть языком, и быстро отстраняется. Затем с улыбкой смотрит на меня сверху вниз, пока я качаю головой и вздыхаю.

— Ты соврал.

— Я шпион. Это огромная часть моих должностных инструкций.

— Так значит, ты не собираешься говорить мне, кто ты?

Какое-то мгновение Киллиан смотрит на меня, нежно поглаживая большими пальцами по моим щекам. Очень тихо он произносит: — Друг, Эвелина. Я твой друг.

Он опускает руки и отворачивается.

— Эй! — кричу я ему вслед, когда он неспешно идет по центральному проходу церкви. — И куда это ты собрался? У меня есть вопросы! Нам нужно поговорить!

— Не волнуйся, мы еще как-нибудь увидимся. — Он толкает одну из главных входных дверей, а затем останавливается, прижав ладонь к дереву. Солнечный свет создает ореол вокруг его головы. Он оглядывается на меня через плечо и улыбается. — И я буду приглядывать за тобой, так что тебе лучше не ввязываться в неприятности.

Дверь захлопывается, но не проходит и секунды, как она снова открывается. Киллиан просовывает голову обратно.

— Ах да, когда увидишь его, не говори, что я нашел тебя первым. Это реально сведет его с ума.

Он выдерживает секундную паузу, а затем расплывается в ухмылке.

— Хотя знаешь, обязательно скажи ему.

— Кому? — спрашиваю я в замешательстве, но Киллиан лишь подмигивает мне.

Дверь захлопывается, и он исчезает.

ДВАДЦАТЬ

ЭВА

Когда я выбегаю на улицу, Киллиана уже и след простыл. Этот сукин сын провернул со мной фокус в духе Гудини, испарившись в облаке дыма прежде, чем я успела заставить его признаться, кого он имел в виду под этим «его».

Пока я иду оставшуюся часть пути до дома, до меня доходит: Коннор.

— Ну конечно, — бормочу я себе под нос, погруженная в свои мысли. — Табби может найти кого угодно и где угодно. Каким-то образом она раскопала мое вымышленное имя. Но как это вообще возможно? Его знают только Стефан и парень, который делал мне

Что бы там ни произошло, Табби и Коннору небезопасно со мной общаться. Даже по телефону, каким бы коротким ни был разговор. Мне не положено иметь никаких контактов с кем-либо из моей прошлой жизни, и если Пахан как-то узнает, что я это сделала…

Фраза «головы полетят» перестанет быть просто фигурой речи.

Я все еще погружена в свои размышления, когда возвращаюсь домой. Рассеянно открыв дверь, я вхожу в квартиру и распахиваю окна, чтобы впустить свежий воздух. День чудесный, теплый и солнечный, небо ярко-лазурного цвета, так что я решаю пойти поплавать в океане, чтобы проветрить голову и подумать.

Я отворачиваюсь от окна и вижу, что посреди моей гостиной сидит щенок таксы.

Он коричневый, как грецкий орех, с висячими ушами, веселыми черными глазками, очаровательно короткими лапками и маленьким розовым язычком, который свешивается набок из его улыбающейся пасти. На его ошейнике висит серебряная бирка с именем в форме сердца.

Он тявкает, виляя хвостом, а затем начинает извиваться и часто дышать, призывая к игре.

— Ты что, зашел следом за мной, малыш? — Я подхожу к нему, и мое сердце тает. Я всегда была неравнодушна к «сосисочным» собакам, и этот сладкий кроха не стал исключением.

Когда я беру его на руки, он снова лает, вырываясь, и начинает с энтузиазмом вылизывать мое лицо.

— Ладно, ладно, — говорю я, смеясь и почесывая ему пузико. — Я тебя тоже люблю, но давай посмотрим, чей ты, чтобы мы могли вернуть тебя маме и папе.

Он так сильно вертится, что мне трудно ухватиться за его маленькую бирку, но после нескольких попыток у меня получается.

— Сеньор Сосиска Второй, — произношу я вслух, улыбаясь. — О, как это мило!

Моя улыбка застывает, когда я осознаю: я уже встречала таксу с таким именем.

Это было в Косумеле, когда мы с Назом гуляли по улице после кино. В ту самую ночь, когда я впервые рассказала ему о Димитрии, а он пообещал оберегать меня. Мы увидели собаку, которую хозяйка вела на поводке, и остановились поболтать. Когда мы спросили, как зовут пса, она ответила: «Сеньор Сосиска».

А потом она сказала Назу, что ему стоит завести собаку для своей жены.

Сердце начинает бешено колотиться. Руки дрожат. По телу пробегает дрожь, сначала едва заметная, но быстро перерастающая в неконтролируемую.

«Не говори ему, что я нашел тебя первым», — сказал Киллиан, а затем исчез, подмигнув, когда я спросила, кого он имеет в виду.

Мое звериное чутье теперь вопит во все горло, что он говорил вовсе не о Конноре.

Прижимая к груди извивающегося Сеньора Сосиску Второго, я заставляю свои ноги оторваться от пола и медленно, очень медленно иду в спальню, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Там пусто.

В ванной тоже.

Нигде нет ни единого признака того, что в моей квартире кто-то был, но я не верю в совпадения.

Во что я верю всеми осколками своего разбитого сердца, так это в чудеса.

И когда я выглядываю в окно над кухонной раковиной и вижу красивого темноволосого мужчину, который стоит на песке за моим крошечным огороженным двориком, засунув руки глубоко в карманы нелепых бежевых шорт-карго, и с тоской смотрит на меня, меня накрывает мощная волна эмоций, сродни эйфории от обретения новой веры.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

НАЗ

С побелевшим лицом и диким взглядом Эва смотрит на меня через окно. Она так крепко прижимает собаку к груди, что, кажется, вот-вот сломает ей позвоночник.

Когда щенок тявкает, она вздрагивает от испуга, но не разрывает зрительного контакта. Я тоже не могу отвести от нее глаз. Наши взгляды прикованы друг к другу, в них столько эмоций, что кажется, будто я стою обнаженная, без кожи, с оголенными нервами.

Затем ее лицо искажается, и Эва начинает рыдать. Ее тело содрогается, она задыхается, и я бегу к ней.

Когда я распахиваю дверь в ее квартиру и наши глаза снова встречаются, она уже не может стоять. Она оседает на колени прямо на кухонном полу.

Я перебегаю через гостиную, пригибаюсь и обнимаю ее, прижимаюсь лицом к ее волосам, а щенок извивается между нами, облизывает нас обоих и радостно лает.

Эва поднимает голову и смотрит на меня. Ее лицо раскраснелось, оно мокрое, и это самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел.

— Зверь, — произносит она сдавленным шепотом, ее голос дрожит от эмоций, а глаза сияют от любви и неверия. Потом она снова начинает рыдать, уткнувшись лицом мне в грудь.

— Я здесь, милая, — шепчу я, поглаживая ее по спине и стараясь не делать резких движений, потому что у нее зашита щека и на руке гипс –чертов гипс,– но мне хочется прижать ее к себе изо всех сил.

Пес выбирается из нашей «ловушки» и начинает прыгать вокруг нас, царапая лапами ноги и лая.

А затем наши рты находят друг друга. Наши губы сливаются, словно по велению судьбы, так идеально, словно так и должно было быть. Эва целует меня со страстью и отчаянием, не уступающими моим, прижимается ко мне, вцепившись в мою футболку, стонет и выгибается.

Когда поцелуй заканчивается, мы оба тяжело дышим и плачем. Потрясенные до самой глубины души.

— Ты жив, — шепчет она, дотрагиваясь до моего мокрого лица. — Как ты выжил?

Я отвечаю со всей неистовостью, на которую способен: — Потому что я никогда не позволю ничему встать между нами, родная. Даже смерти.

Это вызывает у нее новую волну слез.

— Г-газета. Твой некролог…

— Фальшивка. Это сделали для Димитрия, чтобы он не думал, что я иду по следу. Я не знал, что ты его увидишь. Мне так жаль, что ты это увидела, что ты подумала…

— Он мертв!

— Я знаю…

— И Киллиан…

— Это он мне помог…

— Боеголовка…

— Мы найдем ее…

— Пахан уже нашел!

Мы замолкаем, переводя дыхание после сбивчивых признаний, и смотрим друг на друга, едва не касаясь носами.

Мое сердце так бешено бьется, что мне кажется, будто оно вот-вот не выдержит и разорвется, превратившись в кровавое месиво внутри грудной клетки. Страх, тоска и яростная, обжигающая нежность терзают меня изнутри. Ярость

Швы на ее лице и гипс на руке – яркое напоминание о том, какой дорогой ценой мне обошлась моя ошибка. Одному Богу известно, какие еще ужасы Эве пришлось пережить, какие кошмары оставили на ней шрамы. Самые страшные шрамы – те, что никогда не заживают и остаются невидимыми.

Дрожащими руками я прижимаю ее к себе.

— Мне столько всего нужно тебе сказать. — Я вдыхаю, чтобы успокоиться. — За столько всего извиниться. Столько объяснить…

Ее пальцы прижимаются к моим губам, заставляя замолчать. Она шмыгает носом и смахивает слезы с глаз.

— Нет. Никаких извинений. Никаких сожалений. Мы оба живы, и это бесценный дар. Я отказываюсь разбазаривать его. Я не позволю ему пропасть зря. Я не хочу тратить ни секунды на то, чтобы оглядываться на прошлое, когда впереди нас ждет так много всего.

Эва смотрит на меня с ожиданием, в ее глазах пылает любовь. На мгновение меня переполняют такие сильные чувства, что я теряю дар речи.

Затем она берет мою руку и прижимает ее к своему животу. И на этот раз глубокие, сотрясающие все тело рыдания исходят не от нее.

Они исходят от меня.

ДВАДЦАТЬ ДВА

ЭВА

Месяц спустя

— Перестань меня щекотать.

— Я тебя не щекочу.

— Серьезно, Наз, ты же знаешь, как я ненавижу, когда меня щекочут.

Он невинно хлопает глазами, сдерживая улыбку.

— Знаю, поэтому и не делаю этого!

Я пытаюсь испепелить его взглядом, но это невозможно. Я слишком счастлива для этого. Его красивое лицо в нескольких сантиметрах от моего, голова Наза лежит на подушке, а глаза полны любви. Мы в постели солнечным утром буднего дня, наши руки и ноги переплетены, тела еще не проснулись.

Ну, мое тело не просыпалось до тех пор, пока эти коварные пальцы не впились мне в ребра.

Когда Наз делает это снова, я дергаюсь и взвизгиваю, из-за чего Сеньор Сосиска Второй в своей лежанке в ногах кровати начинает тревожно лаять.

— Я не шучу! Тебе будет больно, мистер! Я тебя уделаю!

Наз не дает мне увернуться, крепко обхватив меня руками. Усмехаясь, он наваливается на меня всем своим теплым, восхитительным, мужским весом.

Но я притворяюсь злой, поэтому не могу показать ему, насколько мне это нравится.

— Уф. Сначала щекотка, а теперь удушение. Слезь с меня, обезьяна. Мне нечем дышать.

— О, тебе не нравится, когда я сверху?

Я сохраняю абсолютно невозмутимое лицо, отвечая ему, потому что моя недавняя попытка испепелить его взглядом с треском провалилась.

— Фу. Это ужасно. Я бы предпочла заниматься сейчас чем угодно другим. Стиркой. Мытьем посуды. Удалением подозрительной родинки.

Он целует меня в кончик носа и сияет, глядя на меня сверху вниз.

— Посмотри на себя, врешь и не краснеешь. Ты такая милая, когда пытаешься врать, ты знаешь об этом?

Я прищуриваюсь, потому что чувствую, как одна из его рук медленно скользит по моей талии. Этот засранец попытается меня пощекотать.

Но у меня есть свои способы отвлечь его от щекотки и всего остального. Я обнимаю его за шею, прижимаюсь грудью к его обнаженной груди и страстно целую.

Он весь обмякает, как всегда, когда мы встречаемся губами. Все его мускулистое тело расслабляется, его кожа согревает мою. Из его груди вырывается тихий звук – вздох удовольствия и возбуждения, глубокой, животной потребности.

— Это нечестно, Тельма, — говорит Наз хриплым голосом, отрываясь на мгновение, чтобы посмотреть на меня горящим взглядом из-под полуприкрытых век.

Моя улыбка становится приторно-сладкой.

— Прошу прощения, Дадли, но, насколько я помню, именно ты говорил мне, что в любви и на войне все средства хороши.

— Это нелепое клише, — следует его быстрый, притворно-оскорбленный ответ, — и Супермен никогда бы не произнес подобной чуши.

Я трусь пальцами ног о его ступни, вытягиваю ноги и наслаждаюсь ощущением его тела, так плотно прижатого к моему. Его большого, крепкого, мужественного тела.

— Эй, — шепчу я.

Назир прижимается носом к чувствительному месту чуть ниже моей мочки уха и вдыхает мой запах.

— Мм?

— Мне кажется, между нами что-то встало.

Его смех – это нечто среднее между фырканьем и хихиканьем.

— Думаешь?

— Да. — Он осыпает мою шею невесомыми поцелуями. — Нам, наверное, стоит обсудить, как мы будем решать эту проблему.

Наз поднимает голову и смотрит на меня, изогнув обе темные брови.

— Проблему?

Наслаждаясь ощущением его эрекции, упирающейся мне в живот, я стараюсь выглядеть очень серьезной и обеспокоенной, и трусь бедрами о его бедра.

— Да, Дадли. Это большая проблема, просто огромная, и, если можно так выразиться, она кажется весьма… неотложной. Нам следует обсудить пути ее решения.

Его ленивая, сексуальная улыбка вызывает у меня дрожь восторга.

— Ты права. Мы должны обсудить решение нашей… проблемы. Как взрослые.

Он переносит вес так, чтобы его твердость скользнула между моими бедрами, затем наклоняет голову и берет один из моих сосков в рот. Наз посасывает его, пока не слышит легкий стон удовольствия, которого так ждал. Затем он переключается на другой сосок и уделяет ему не меньше внимания.

Мой голос звучит с придыханием.

— Да. Кхм. Я думаю… ох. — Я замолкаю на мгновение, чтобы насладиться ощущением того, как его зубы слегка покусывают чувствительный бугорок. — Как я уже говорила, я думаю, что, раз уж ты такой тяжелый, мне стоит сесть сверху и скакать на этой проблеме до победного конца.

— Понимаю. Очень логичное решение. Хм. Дай-ка подумать.

Его язык ласкает мой затвердевший сосок. Его рука скользит вниз, между моими ногами, и начинает – очень нежно, ладонью – поглаживать.

Когда я издаю приглушенный стон удовольствия и шире раздвигаю ноги, Назир просовывает большой палец между моих складочек и начинает медленно поглаживать клитор. Я издаю низкий стон, и он снова усмехается.

— У меня есть другое решение нашей проблемы, Тельма, — горячо шепчет он мне на ухо. — Хочешь послушать?

Его большой палец скользит все быстрее и быстрее. Я начинаю задыхаться. Он не ждет ответа. Вместо этого он решает мне показать.

Быстро скользнув вниз по моему телу, он опускается на колени между моих бедер, закидывает мои ноги себе

Я выгибаюсь и стону. Мои глаза закрываются. Удовольствие и счастье вспыхивают во всем теле, как фейерверк.

— Мне нравится, что тебе это нравится, — шепчу я, задыхаясь, прижимаясь к его губам. — О боже, мне это так нравится…

Мои слова прерывает еще один стон, на этот раз громче, когда Наз вводит в меня палец. А его умелый, очень умелый язык тем временем превращает меня в лужицу.

Вцепившись пальцами в его волосы, я кончаю, выкрикивая его имя и содрогаясь. Еще до того, как мой оргазм успевает стихнуть, Назир продвигается вверх по моему телу, устраивается между моими бедрами и глубоко входит в меня, одной рукой придерживая меня за ягодицы, а другой обхватив голову.

Он целует меня глубоко, страстно, позволяя мне почувствовать собственный вкус, пока он снова и снова входит в меня. Наши сердца бьются в унисон, наши тела идеально дополняют друг друга.

Когда Наз сбивается с ритма, его руки дрожат, из груди вырываются хриплые стоны, я понимаю, что он близок к разрядке, но старается не переступить черту. На мгновение мы замираем, просто целуясь. Долгие, неторопливые, интимные и невероятно страстные поцелуи, особенно учитывая, что он все еще во мне.

Он прячет лицо у меня на шее. Я провожу ладонями по его спине, наслаждаясь ощущением рельефных мышц под пальцами.

— Я люблю тебя. — Его голос хриплый, надломленный, сдавленный от эмоций. — Эва, я так чертовски сильно тебя люблю.

От этого на глаза наворачиваются слезы.

— Я знаю, Зверь, — шепчу я. — Я тоже тебя люблю.

И это правда. Иногда так сильно, что больно дышать. Я люблю этого мужчину и буду любить до конца своих дней.

— Милая. Почему ты плачешь?

Нежный голос Наза стрелой пронзает мое сердце. Он целует мои мокрые щеки, крепче сжимая меня в объятиях.

Мне приходится сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем я могу ему ответить.

— Я почти не могу поверить, что мы получили это.

— Получили что?

— Наше «долго и счастливо». Иногда мне кажется, что нужно ущипнуть себя, чтобы проверить, не сплю ли я.

— Ты не спишь, любимая, — бормочет он, глядя на меня со слезами на глазах. — И дальше будет только лучше.

— Обещаешь?

Назир ухмыляется.

— Супермен дает тебе слово.

— Ну ладно. — Я замолкаю, улыбаясь ему. — Но наша проблема все еще не решена.

Он цокает языком.

— Какая надсмотрщица! Поверить не могу, что впрягся в одну повозку с такой невыносимой, властной мегерой!

— Впрягся в повозку? Тебе что, девяносто лет?

Наз прижимается ко мне бедрами, проникая глубже, и его глаза вспыхивают от страсти.

— А по ощущениям похоже, что мне девяносто лет? — рычит он.

Я хрипло смеюсь от удовольствия и радости.

— Нет. Прошу прощения за это ужасное оскорбление твоего раздутого до небес эго, Супермен. Я иногда забываю, какое оно хрупкое.

Он поигрывает мускулами, выпячивая грудь.

— Хрупкое? Ха! Во мне нет абсолютно ничего хрупкого, милая. Я как тефлон. Я как нержавеющая сталь!

Я стараюсь не закатывать глаза, потому что это только заведет его еще больше. Вместо этого я притягиваю голову Наза к себе и снова целую, вкладывая в этот поцелуй всю душу и сердце, давая ему то, что ему нужно.

И он возвращает мне все это в двойном размере.

Проходят часы, прежде чем мы наконец встаем с постели, но у нас назначена важная встреча, и я не хочу на нее опаздывать.

Кабинет врача находится в приятных двадцати минутах ходьбы от квартиры. Когда мы приходим, я регистрируюсь под своим вымышленным именем, и мы садимся в тесной приемной, глупо улыбаясь друг другу, сидя в наших одинаково уродливых клетчатых креслах.

— Итак, Тельма, — говорит Наз, скрещивая загорелые ноги. Он сидит напротив меня, занимая собой все пространство в комнате, излучая ту мощную мужественность, от которой хорошенькая молодая секретарша не могла отвести глаз, когда мы вошли. Даже его дурацкие шорты-карго не умаляют его привлекательности.

Я все время грожусь сжечь их все, но он знает, что я этого не сделаю. На самом деле они мне начинают нравиться.

— Да, Дадли?

— Какие предположения? Мальчик или девочка?

Мое лицо пылает от удовольствия. Он широко улыбается мне, большой красивый папа-медведь, такой гордый.

— Думаю, мальчик.

— Да? С чего бы это?

— Меня тошнит уже несколько недель. Наверное, он носит шорты-карго прямо в утробе.

— Ха. Тебе бы комиком работать.

— О, разве я не упоминала? Я как раз устроилась комиком на круизный лайнер.

Пожилая женщина с журналом в нескольких креслах от нас поднимает глаза и хмурится, глядя на меня поверх своих очков для чтения. Она явно не в восторге от моего выбора профессии.

— Вот как? — Тон Наза становится строгим, его улыбка меркнет. Он понимает, что у нас появилась аудитория. — И когда ты собиралась мне об этом рассказать?

Я пожимаю плечами с максимально возможной беззаботностью, чувствуя, как взгляд женщины становится еще более пристальным.

— Рассказываю прямо сейчас. Наверное, мне также стоит сообщить тебе, что я уезжаю завтра. Мы отплываем в Европу ровно в девять утра.

— В Европу? — Наз изображает возмущение. — Ты вывозишь моего ребенка из страны?

Я откидываю волосы и подавляю зевок.

— В Норвегию. Я всегда хотела посмотреть на фьорды. И я еще даже не родила этого дурацкого ребенка, так что успокойся. Я могу поехать куда угодно без твоего разрешения.

Краем глаза я вижу, как лицо женщины краснеет. Она захлопывает журнал, скрещивая и разгибая свои полные ноги в нарастающем волнении.

Мы с Назом фальшиво сверлим друг друга взглядами, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

— Нет, — говорит он, — ты не можешь ехать куда захочешь. Я отец. У меня есть права.

Я издаю драматичный подростковый стон, откидываясь на спинку кресла и вздыхая.

— Ты мне не указ, чувак. И я не позволю этому ребенку встать на пути к моим мечтам, ясно? Вообще-то, я всерьез подумываю отдать его на усыновление. Кому нужны такие обязательства? Дети – это обуза. Эй, тут поблизости есть бар? Мне бы сейчас не помешал мартини.

Женщина резко вздыхает, яростно захлопывая журнал. К счастью, нас вызывает

Когда дверь в комнату ожидания за нами закрывается, Наз щиплет меня за задницу и наклоняется, чтобы прошептать: — Думаешь, она вызовет на тебя соцслужбу?

— Конечно. Надо поскорее тут закончить и сбежать.

Нас провожают в кабинет врача, помещение явно рассчитанное на маленьких людей с маленькими ступнями. Наз слишком крупный, чтобы чувствовать себя в нем комфортно. Он постоянно на что-то натыкается, пока наконец не встает у стены и не прижимается к ней, чтобы его не задела дверь, когда входит врач.

— Тельма. Рада видеть вас снова.

Это та самая врач, которая выписала мне витамины для беременных и сняла гипс. Ее зовут Флора, и она настаивает на том, чтобы пациенты обращались к ней по имени, особенно те, кто, по ее мнению, стал жертвой домашнего насилия.

Когда Наз пришел со мной снимать гипс, ее ледяной взгляд едва не заморозил его лицо.

Сейчас он приветливо улыбается ей, но в ответ получает лишь легкий прищур.

— Доктор.

— Сэр.

Никакого перехода на имена. Мне жаль его, но я слишком взволнована, чтобы зацикливаться на этом.

— Куда мне лечь?

Флора указывает на мягкое голубое кресло с откидной спинкой, застеленное тонкой белой бумагой, рядом с небольшим письменным столом. На столе стоят компьютер, клавиатура, монитор и различные медицинские приборы, самый важный из которых – датчик, который будет снимать ультразвуковое изображение моей матки и передавать его на экран. Это небольшая пластиковая палочка, размером чуть больше компьютерной мыши.

— Ложитесь туда, пожалуйста, и поднимите футболку. Я нанесу вам на кожу гель, чтобы улучшить изображение. Он может быть немного холодным.

Я забираюсь на кресло и следую ее указаниям, поднимая футболку и спуская юбку до бедер, чтобы у нее был свободный доступ к моему животу. Моему все еще плоскому животу, который, как говорит доктор, начнет расти только во втором триместре.

Я не могу этого дождаться. Сейчас я выгляжу как сумасшедшая: хожу, поглаживая свой несуществующий живот, как будто у меня несварение.

— Хорошо. Начинаем.

Флора надевает тонкие синие перчатки, а затем выдавливает огромную каплю геля из тюбика мне на живот.

Она солгала. Он не «немного» холодный, у него температура айсберга. Я вскрикиваю, дрожа.

— Извините.

Ее слова не звучит виновато, но я прощаю ее, потому что ее улыбка теплая. Затем она погружает датчик в эту лужу жижи и размазывает ее, превращая мой живот в большое липкое месиво.

На экране компьютера появляется мутное черно-белое изображение. Оно ни на что не похоже. Как какой-то инопланетный пейзаж. Темная пещера, в которой плавают какие-то бесформенные белые призраки.

Я щурюсь, пытаясь различить хоть какие-то очертания.

— На что мы смотрим?

— На голову.

Голос Наза звучит приглушенно и благоговейно. Я бросаю на него взгляд. Он по-прежнему вжат в стену, но теперь его глаза размером с блюдца. Он побледнел, и его руки дрожат.

Я снова смотрю на экран.

— Где? Какая из этих клякс – голова?

Доктор показывает пальцем. Я по-прежнему ничего не вижу. Все это похоже на кусочек димсама, плавающий внутри пузыря.

Затем доктор нажимает клавишу на клавиатуре, и комнату наполняет звук. Странный подводный звук, быстрый и неровный, как будто кто-то беспорядочно стучится в дверь на подводной лодке.

— Это мой кишечник?

— Это сердцебиение ребенка.

Я чуть не падаю с кресла. И кричу так громко, что, наверное, слышно на улице: — Сердцебиение ребенка?!

Когда я смотрю на Наза, по его лицу текут слезы. Я протягиваю ему руку, и он, спотыкаясь, подходит, задев металлический столик на колесиках и уронив инструменты.

— Сердцебиение ребенка, — выдыхает он.

Мы смотрим друг на друга широко раскрытыми глазами, вслушиваясь в этот чудесный звук, будто это небесные трубы, возвещающий о пришествии сонма ангелов.

— Ох, — говорит доктор.

От удивления в ее голосе у меня чуть сердце не остановилось. Я резко выпрямляюсь и кричу: — Ох? Что еще за «ох»? Что это значит?!

Она смотрит сначала на меня, потом на Наза. Она, черт возьми, выдерживает издевательскую паузу, прежде чем заявить: — Тут больше одного сердцебиения, ребята.

Сжав мою руку до хруста, Наз падает на меня.

— У ребенка два сердца?! — кричит он.

Она профессионал – надо отдать ей должное. Перед лицом двух кричащих сумасшедших она сохраняет терпение и спокойствие, переводя взгляд с одного на другого с едва заметным усталым отвращением.

— Нет, сэр. Там два плода. У вас будет двойня.

Из комнаты разом выкачивают весь воздух.

Спустя вечность Наз шепчет: — Двойня.

Я поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. С его ошеломленным, любящим, полным блаженства взглядом, в котором я вижу свое прекрасное будущее.

Мы возвращаемся в квартиру в благоговейном, ошеломленном молчании. Когда мы подходим, на ступеньках крыльца нас ждет великолепный букет цветов. Яркий и красочный, он состоит из подсолнухов, гавайского имбиря и маргариток.

Наз вытаскивает из букета прикрепленную записку, читает ее, а затем начинает тихо смеяться.

— Что там, милый? Что там написано?

Качая головой и ухмыляясь, он молча протягивает ее мне, открывает дверь и заносит букет внутрь. Сеньор Сосиска Второй встречает его радостным лаем.

Я опускаю взгляд на записку и читаю.

Дорогие Наз и Эва!Поздравляю с двойней. По личному опыту могу сказать, что это Божий дар. Ни капли не удивлюсь, когда вы назовете мальчика в мою честь.

Киллиан

— Мальчика? — кричу я в пустоту. — Один из малышей – мальчик? Откуда, черт возьми, он это знает?!

Услышав неподалеку смех, я резко оборачиваюсь, но никого не вижу.

И тогда смеюсь уже только я.

ЭПИЛОГ

НАЗ

Год спустя

Я не из тех, кто верит в религию. Не поймите меня неправильно – я определенно верю, что существует нечто большее, чем я сам. Большее, чем все мы. Некий бесконечный интеллект, который управляет вселенной и запустил все это «шоу» миллиарды лет назад. Энергия, к которой мы можем подключиться, если будем внимательны, если наши сердца достаточно открыты, чтобы впустить ее. Но я никогда не стану тем парнем, который ходит в церковь петь псалмы и преклонять колени на скамьях для молитвы. Вы не поймаете меня на цитировании Библии или на том, что я осеняю грудь крестным знамением.

Мне это не нужно. У нас с той силой, которую некоторые называют Богом, теперь

Мы с этой вселенской энергией отлично ладим. И вот в такие моменты, когда я смотрю на Эву через окно ее танцевальной студии, где она учит маленьких детей балету, я чувствую, как эта энергия обжигает меня до такой степени, что я становлюсь подобен Моисееву неопалимому кусту.

Эва оглядывается и замечает, что я за ней наблюдаю. Как и всегда, когда она меня видит, ее лицо озаряется улыбкой. Эта улыбка прекрасна. Учитывая все, через что нам пришлось пройти, чтобы оказаться здесь сегодня, эта улыбка – не что иное, как чудо.

Я поднимаю руку и улыбаюсь ей в ответ, затем киваю головой, давая понять, что зайду со служебного входа. Она посылает мне воздушный поцелуй и снова переключает внимание на детей. Слева от нее, у зеркальной стены, стоит двойная серая коляска с парой дремлющих младенцев, завернутых в желтые одеяльца.

Эва сказала, что желтый – гендерно-нейтральный цвет. Она не хотела покупать вещи «наполовину розовые, наполовину голубые»; еще она сказала, что глупо одевать детей в соответствии с устаревшими представлениями о мужественности и женственности. Из этого я вынес следующее: если мой сын когда-нибудь решит, что хочет носить платья, а дочь выберет армейские ботинки и костюмы в тонкую полоску, мы просто скажем: «Конечно», даже глазом не моргнув.

Разве не в этом весь смысл любви? В том, что она безусловна? По крайней мере, для нас это так. Потому что мы оба слишком хорошо знаем: как только вы начинаете ставить любви условия, речь идет уже не о любви. У настоящей любви нет никаких «подводных камней».

Сгорая от нетерпения обнять Эву, я иду вдоль кирпичного здания в короткий переулок, ведущий к задней двери. В Лос-Кабос теплое солнечное утро, влажнее обычного, над головой безупречно синее, без единого облачка небо. Но как только я сворачиваю на парковку сзади, то замираю как вкопанный. А затем начинаю смеяться.

— Ну надо же, кто это у нас тут? Назойливый шпион.

Киллиан стоит, прислонившись к стене рядом с задней дверью танцевальной студии, закинув одну ногу в ботинке на стену, скрестив татуированные руки на груди, запрокинув голову и закрыв глаза. Он улыбается.

— Потрясающий шпион, — поправляет он меня с сильным ирландским акцентом. Он поворачивает голову и смотрит на меня. — Сколько раз мне нужно повторить тебе это, приятель?

Я усмехаюсь и подхожу к нему. Он отталкивается от стены, выпрямляется, улыбаясь мне в ответ, и мы обмениваемся рукопожатием. Это настоящая битва на выживание. Я уверен, что мой мизинец сломан, и уверен, что его тоже, но мы продолжаем ухмыляться друг другу как идиоты, и ни один из нас не желает отпускать руку первым.

— Наверное, столько же раз, сколько я просил тебя завязывать с фальшивыми акцентами, — говорю я. — Разве мы не переросли это на данном этапе наших отношений?

— Привычка, — отвечает Киллиан, хрустнув моими костяшками пальцев.

В ответ я сжимаю его руку еще сильнее и с удовлетворением замечаю, как у него дергается левое веко.

— Спасибо, что присмотрел за ними, пока меня не было.

Отбросив акцент, он спрашивает: — Обращайся в любое время. Как все прошло?

Я начинаю терять чувствительность в руке, но скорее дам себя подстрелить, чем разожму пальцы первым.

— Похитители оказались дилетантами. Мы нашли девочку всего за несколько дней. Это было несложно.

В глазах Киллиана вспыхивает подозрительный огонек.

— Ну еще бы. «Метрикс» лучше всех находит людей.

Я перестаю трясти его руку, но не отпускаю ее и впиваюсь в него взглядом.

— Если ты пытаешься намекнуть, что имеешь хоть какое-то отношение к тому, что мы нашли ту девчонку, я, вероятно, ударю тебя в горло.

Он запрокидывает голову и хохочет. Затем наконец отпускает мою руку и дружески толкает меня в плечо.

— Ох уж этот темперамент! Я и забыл, как мне нравится выслушивать твои угрозы. — Киллиан драматично вздыхает, словно его чувства задеты. — И это при том, что я всегда добровольно вызываюсь охранять твою семью, когда тебе приходится уезжать из страны по работе.

Разминая пальцы, я ворчу: — Я сказал «вероятно». И мы оба прекрасно знаем, почему ты вызываешься, придурок, так что не строй из себя святого.

Он пожимает плечами.

— Если бы ты действительно из-за этого переживал, ты бы не продолжал меня просить.

У него не хватает совести даже изобразить стыд от того, что я знаю: он до сих пор сохнет по моей женщине. Но он прав – я не переживаю. Эва относится к нему как к старшему брату, и при всей его эгоистичности и беспринципности я знаю, что он никогда не перейдет черту. Этот засранец на самом деле джентльмен. Я не признал бы этого даже под пытками, но я доверяю ему. Несмотря на то, что этого человека не существует в полном смысле этого слова.

По словам Табби, он не оставил после себя никаких следов. Ни отпечатков пальцев, ни ДНК, ни подтвержденного имени или даты рождения. Его нет даже в базах ЦРУ или Агентства национальной безопасности, из-за чего Табби решила, что он, возможно, стер данные о себе «изнутри». Единственное конкретное, за что она смогла зацепиться – татуировки на его руках.

Она выяснила, что такие же татуировки есть у двенадцати влиятельных людей, занимающих лидирующие позиции на международной арене: от представителей организованных преступных синдикатов до политиков и бизнесменов. Между этими людьми нет ничего общего, кроме отметин на костяшках пальцев, но все они могущественны, влиятельны и, по словам Табби, «морально неоднозначны».

Она сказала, что все они – плохие парни, которые совершают хорошие поступки. Или это были хорошие парни, которые совершают плохие поступки? В любом случае, судя по всему, Киллиан – часть неназванной подпольной сети, задача которой – контролировать по-настоящему плохих парней, совершающих по-настоящему ужасные вещи. Иными словами, он – антигерой. Термин слишком крутой на мой вкус, особенно учитывая, что этот мерзавец выглядит как идеальная фантазия любой школьницы о «плохом парне». Тьфу.

Заметив выражение моего лица, Киллиан снова смеется.

— Боже, ну и рожа у тебя. Если бы взгляды могли убивать…

— Ты бы уже тысячу раз сдох, — бросаю я без злобы. — Ты зайдешь поздороваться или как?

Он щурится на солнце.

— Не. Передавай Эве привет.

— Она разозлится.

— Переживет.

— Как хочешь.

Когда он бросает на меня косой взгляд, кривя губы в ироничной усмешке, я говорю серьезно: — Я серьезно. Спасибо, Киллиан. Ты хороший друг.

Он склоняет голову и изучает мое лицо, задумчиво сдвинув брови.

— Друг, — повторяет он, будто это слово ему незнакомо.

Я закатываю глаза.

— Ой, да ради всего святого, брат. Можно быть крутым супершпионом и при этом иметь друга.

Его брови взлетают вверх.

— Ты считаешь меня крутым супершпионом? И назвал меня «другом» и «братом» в пределах двух предложений? Ты что, собираешься признаться мне в любви? Потому что ты очень милый, но я не по этой части…

— Еще раз назовешь меня «милым», и я снесу тебе башку.

Киллиан улыбается. В его улыбке сквозит удовлетворение.

— Так-то лучше. С угрозами мне привычнее.

— Тебе придется привыкнуть и к наличию друга, парень, потому что он у тебя есть, нравится тебе это или нет.

Его улыбка гаснет. Какое-то время мы просто смотрим друг на друга, пока он не произносит: — Хм.

Он выглядит потрясенным. Хорошо.

— Да. Смирись с этим. И знай, что эта штука работает в обе стороны. Если я тебе понадоблюсь, звони, я приеду. Понял?

Если бы я не знал его так хорошо, то подумал бы, что у него заслезились глаза. Но потом Киллиан поворачивает голову, щурится от солнца и снова становится прежним надоедливым собой.

— Мне не нужна ничья помощь, — говорит он, пренебрежительно махнув рукой.

Усмехнувшись, я отвечаю: — Ладно. Хорошо поговорили. Скоро увидимся. — Я хлопаю его по плечу на прощание и отворачиваюсь.

Я уже открываю дверь в балетную студию, когда слышу его голос: — Это были немцы.

Я оборачиваюсь и внимательно смотрю на него.

— Немцы? О чем ты?

Он засовывает большие пальцы в шлевки на джинсах и кивает.

— О том, как Димитрий нашел Эву.

Моя кровь стынет в жилах. «Метрикс» до сих пор проводит операции с немцами. Когда Коннору нужны ресурсы в Европе, он звонит Гюнтеру и компании. Я медленно закрываю дверь и смотрю на него.

— Но… они же союзники. Коннор работал с ними годами. Они не самые сообразительные, но прошли проверку.

Киллиан качает головой.

— Я говорил тебе давным-давно, Назир: никогда не знаешь, на чьей стороне люди на самом деле. Гюнтер и его компания нанимаются к тому, кто больше заплатит. У них нет родины, нет этики, нет верности ничему, кроме звонкой монеты. Мне потребовалось время, потому что они чертовски осторожны, но у меня есть железные доказательства.

Я вспоминаю того чопорного немца, который в ту ночь, когда Димитрий забрал Эву из квартиры в Вене, заявил, что они остановились поесть из-за его приступа гипогликемии. Вспоминаю его слова о том, что у Гюнтера есть связи в высших кругах, и то, каким спокойным и уверенным был сам Гюнтер, когда выходил навстречу полиции… Они вели двойную игру. Играли на всех фронтах.

— Вот же… ублюдки.

Киллиан морщится.

— Да, вероятно, и это тоже. Я собирался разобраться с ними сам, но подумал, что ты захочешь оказать им эту честь лично.

При мысли о том, к чему привело их предательство, моя кровь закипает. Я сжимаю кулаки.

— Ты чертовски прав. Присылай мне все доказательства, какие у тебя есть. И как можно скорее.

— Сделаю. А теперь прошу меня извинить, мне пора возвращаться к спасению мира. Передавайbhrèaghaмои наилучшие пожелания.

— Кстати об этом, засранец: я проверил это слово. Я знаю, что оно означает «красавица».

Киллиан бросает на меня равнодушный взгляд, на который я отвечаю самодовольной улыбкой, на мгновение забыв о своей злости на немцев.

— Это на шотландском гэльском, а не на ирландском. Тебе стоит получше изучать ласковые прозвища на иностранных языках.

Теперь он выглядит озадаченным.

— Серьезно?

— Я бы не стал врать тому, кто сам мастер по этой части.

Помолчав и глядя на меня, он кисло спрашивает: — И как долго ты ждал, чтобы бросить мне это в лицо?

Моя самодовольная улыбка превращается в ухмылку. Мне так редко удается утереть ему нос, что я собираюсь насладиться каждой секундой.

— Не переживай, брат. Я никому не скажу, что ты не идеален.

Киллиан качает головой и вздыхает: — И это ты меня называешь надоедливым.

Затем он разворачивается и уходит, дерзко отсалютовав мне через плечо. Я смотрю ему вслед, пока он не скрывается за углом здания, словно растворившись в воздухе.

Все еще ухмыляясь, я захожу в студию. Из глубины коридора доносятся звуки фортепиано, и я перехожу на бег. Меня не было всего несколько дней, но даже одна ночь вдали от семьи заставляет меня нервничать. Да кого я обманываю? Даже час разлуки отзывается щемящей болью в груди.

Когда я слышу голос Эвы, мое сердце начинает колотиться быстрее.

— …и плие. Разверни стопу, Бланка.Júntalos. Sí, bien6.Согнули, теперь выпрямили…ponte derecha7. Отлично!

Ее испанский становится лучше с каждым днем. Она ведет занятия трижды в неделю на смеси английского и испанского с помощью подруги, с которой познакомилась в автошколе, куда записалась перед рождением двойняшек. Ученицы – в основном девочки от четырех до восьми лет – обожают ее, и она платит им тем же. Она любит детей. На самом деле, она уже заявила, что хочет еще, и прямо сейчас, хотя малышам всего несколько месяцев. Так что, разумеется, я делаю все возможное, чтобы это произошло. И я крайне предан этой задаче, если можно так выразиться.

Я на мгновение замираю в коридоре, выходящем в большую залитую солнцем студию, просто чтобы получить удовольствие, любуясь своей женщиной. Она стоит спиной ко мне лицом к ученицам; все ее внимание сосредоточено на маленьких девочках в розовых и белых легинсах, выстроившихся у станка. Босая, в белом шифоновом платье, которое развевается вокруг ее стройных ног при каждом движении, с выгоревшими на солнце волосами, рассыпавшимися по плечам, она выглядит как ангел. Эва и есть ангел. Мой ангел. Неистовая и нежная, сильная и храбрая – прекрасная душа с таким добрым сердцем, на котором даже сам дьявол не смог оставить и следа. И не сказать, чтобы он не пытался.

—¡Hola, Señor Naz!8

Одна из малышек замечает меня и начинает махать рукой. Тут же подключаются остальные. Десяток девочек начинают прыгать и махать руками, хором выкрикивая приветствия. Эва резко оборачивается,

— Ты вернулся раньше!

Крепко обнимая ее, я прижимаюсь лицом к ее шее и вдыхаю запах ее кожи. Запах дома. Мой голос звучит хрипло, с легкой дрожью.

— Я приехал прямо из аэропорта.

Она смеется низким гортанным смехом. Затем целует меня в висок и шепчет на ухо: — Соскучился по мне, да?

Я немного отстраняюсь и улыбаюсь, глядя в ее прекрасное лицо.

— Тельма, ты же знаешь, что я тебя терпеть не могу, так что давай не будем увлекаться, ладно? Я пришел сюда, потому что… — Я пытаюсь придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение. — Я решил, что мне нужно попробовать себя в балете.

— О? — Эва вскидывает брови, ее глаза искрятся смехом. — В твоем-то преклонном возрасте, Дадли? Не тяжеловато ли будет для суставов?

Я запечатлеваю на ее губах крепкий поцелуй и мрачно бормочу: — Я тебе покажу «тяжеловато», женщина.

Она запрокидывает голову и хохочет.

— Уж мне ли не знать.

Пианистка, пожилая женщина с нарколепсией, которая часто внезапно засыпает посреди урока, откашливается. Мы с Эвой оборачиваемся и видим, что она смотрит на нас поверх очков, поджав губы.

Она привыкла к нашим публичным проявлениям нежности, но это не значит, что она их одобряет.

— Все в порядке, Эва. Я доведу урок до конца.

Инес, та самая подруга из автошколы, подходит к нам с улыбкой. Она миниатюрная брюнетка с милым лицом и таким же характером.

— Ты уверена? — спрашивает Эва.

— Да. — Инес заговорщицки подмигивает мне и понижает голос, косясь на пианино. — Идите домой, пока у сеньоры Гарсии не случился удар. — Она поворачивается к классу и начинает раздавать указания на испанском, жестом прося сеньору Гарсию возобновить музыку.

Я не жду, пока кто-то передумает. Хватаю коляску, беру Эву за руку и уношу оттуда ноги, отчаянно желая поскорее забрать свою женщину домой и снять с нее это полупрозрачное платье.

Когда мы приходим, Синьор Сосиска Второй нежится на своем любимом коврике у окна в гостиной. Услышав, что открылась входная дверь, он переворачивается на спину, потягивается, сонно гавкает и виляет хвостом в знак приветствия, затем зевает и закрывает глаза.

— Папа дома! — зовет его Эва. — Иди поздоровайся!

В ответ он снова зевает.

— В этом животном есть что-то от ленивца. — Я закрываю дверь ногой, удерживая по ребенку в каждой руке. Эва идет впереди с коляской и огромной сумкой для подгузников, перекинутой через плечо. По количеству вещей, которые она таскает с собой, ее можно сравнить с шерпом.

— Ты голоден? — кричит она через плечо, бросая сумки на длинную деревянную скамью в прихожей. — Я могу что-нибудь приготовить.

Пока она складывает коляску, я подхожу сзади и целую ее в макушку.

— Да, папочка голоден, — рычу я ей в волосы. — И черт возьми, речь не о еде.

Она оборачивается со смехом, собираясь меня отчитать.

— Следи за языком, дорогой.

— Двойняшки пока все равно не понимают, что я говорю. — Я сияю, глядя на сверток на сгибе моей правой руки. К счастью для нее, у Софии мамин ротик «бантиком», широко посаженные глаза и такая же нежная кожа. — Правда же, радость моя?

Когда малышка начинает гулить, размахивая крошечными кулачками, я поворачиваюсь к свертку на левой руке.

— А ты, Нико? Ты понимаешь папины грязные словечки?

Он крепко спит, так что единственным ответом служит струйка слюны, стекающая по его подбородку.

С притворным отчаянием Эва говорит: — До сих пор не верю, что позволила тебе назвать нашего ребенка в честь рок-звезды. С которой я даже не знакома!

— Прошу прощения, но эта рок-звезда – мой лучший друг. И ты знаешь, что мы работаем над организацией его визита, так что прекращай ворчать.

— Ну, только не приходи ко мне с жалобами, когда у твоего сына начнется переходный возраст и он соберет вокруг себя толпу фанаток.

Это наша излюбленная тема; мы оба притворяемся, что это больной вопрос, но на самом деле нам нравится это обсуждать. Вот такие мы странные.

— То, что его назвали в честь знаменитого музыканта, еще не значит, что он им станет. И если ты вдруг забыла, наш договор был таким: ты выбираешь одно имя, а я – другое.

— Да, и я назвала Софию в честь своей матери. Это семейное имя. Ты тоже мог выбрать семейное имя!

— Ты права, — невозмутимо парируя я. — Мне стоило назвать ребенка в честь моего отца. — Я делаю драматическую паузу. — Зухайр.

Мы оба смотрим на малыша. Эва неуверенно произносит: — Ну… может, он бы к нему привык? Со временем?

— Ты хоть представляешь, сколько времени нужно, чтобы привыкнуть к такому имени?

— Лет сто, наверное.

— Вот именно. А Нико подходит с самого начала. Обсуждение окончено. А теперь давай уложим детей спать, женщина. — Я понижаю голос. — Потому что мамочке и папочке тоже нужно прилечь.

— Прилечь? — невинно переспрашивает Эва, забирая у меня Софию и прижимая ее к груди. Я иду за ней, любуясь тем, как она покачивает бедрами, направляясь по коридору в детскую.

Когда наша семья увеличилась, мы переехали в бунгало неподалеку от старой квартиры. У меня такое чувство, что к этому же времени в следующем году мы снова будем переезжать. Если все пойдет по-моему, мы будем расширяться до тех пор, пока нам не понадобится дом размером с отель.

Эва продолжает тем же легким, невинным тоном: — Знаешь, я так хорошо выспалась прошлой ночью. Совсем не чувствую усталости. Вообще-то я планировала заняться садом сегодня днем. Может, еще разберусь с какими-нибудь документами.

Дерзкая девчонка. Я тянусь и щипаю ее за задницу. Она вскрикивает, смеясь.

— Ладно, босс. Пожалуй, короткий сон не помешает. Она бросает на меня кокетливый взгляд, заходя в комнату.

Я не могу сдержать смех, потому что мы оба знаем: «короткий» означает «ровно столько, сколько проспят малыши», а это могут быть часы. Родительство ничуть не умерило нашу страсть друг к другу. Мы просто стали профи в том, как выжать максимум из тех крох личного времени, что нам перепадают.

Мы быстро справляемся со сменой подгузников и укладываем

Я знаю, что я самый везучий человек на свете. В этой мозаике не хватает лишь одной детали, одного последнего кусочка, который сделает мое счастье полным… и хотя у меня все было спланировано заранее, этот момент кажется слишком священным, чтобы упускать его.

Я тихо говорю: — У меня есть кое-что для тебя.

Эва сухо усмехается: — Я знаю, ковбой. Попридержи коней еще на секунду.

— Я не об этом.

Она поворачивается ко мне с немым вопросом. Заметив, как пристально я на нее смотрю, она начинает тревожиться.

— О боже. Выкладывай быстрее, пока я не подумала о самом худшем.

— Залезь ко мне в карман.

Эва закатывает глаза.

— Дорогой. Разве я только что не просила тебя попридержать коней? Мы в детской, ради всего святого!

— Женщина, — говорю я твердо, поворачивая ее к себе и беря ее лицо в ладони. — Сделай хоть раз то, что тебе велят, и залезь. В мой. Карман.

Она кривится. Но происходит чудо, и она уступает.

— Ладно. Поскольку на этих конкретных штанах всего два кармана, а не двадцать два, как обычно, я залезу. Но если ты там где-то стратегически прорезал дырку, мистер…

Мой тяжелый вздох заставляет ее улыбнуться. Но когда ее рука проникает в мой правый карман, улыбка застывает на губах. Она нащупывает предмет, и ее глаза расширяются. Нежно сжимая ее лицо в ладонях, я говорю: — Я знаю, ты не хотела ничего масштабного, но я ничего не мог с собой поделать.

Медленно, дрожащей рукой, она вынимает из моего кармана маленькую черную бархатную коробочку и замирает, глядя на нее.

Эва не хотела идти под венец с огромным животом, а вариант с судом отпал, потому что, по ее словам, мать перевернулась бы в гробу, узнав, что ее единственный ребенок не венчался в церкви. Поэтому мы договорились подождать рождения двойняшек, прежде чем обсуждать это снова. Что ж, дети родились. И я больше не могу ждать.

Я слегка касаюсь ее губ своими и шепчу: — Эва. Любовь моя. Наши души уже связаны. Моя жизнь связана с твоей, как и мое сердце, навеки. Давай скрепим это узами брака. Выходи за меня.

По ее щекам беззвучно текут слезы. Она шмыгает носом, а затем шепчет: — Мне кажется, я должна сначала взглянуть на кольцо, прежде чем дам окончательный ответ. Потому что если твой вкус в украшениях такой же, как в одежде…

Я прижимаюсь к ней губами и целую так, что ни один из нас никогда этого не забудет. В основном потому, что в какой-то момент Эва начинает рыдать и выкрикивает: — Да!

От чего малыши просыпаются и начинают плакать.

И вот мы уже плачем все вместе, но мы с Эвой улыбаемся сквозь слезы.

Конец трилогии

Перевод книги выполнен каналомElaine Books.

Если вам понравилась книга, то поставьте лайк на канале, нам будет приятно.

Ждем также ваших отзывов.

БЛАГОДАРНОСТЬ

Какое же это было путешествие. На протяжении трех книг я переживала за Наза и Эву всей душой, пропуская их боль через себя, и теперь, когда все закончено, мне и грустно, и радостно; я истощена и воодушевлена одновременно. Я искренне желаю им той радости и покоя, которые они заслужили. Видит Бог, они их выстрадали.

Спасибо моему замечательному редактору в«Montlake Romance»Марии Гомес за твой такт, профессионализм и поддержку. Я ценю тебя больше, чем ты можешь себе представить. Мелоди Гай, мой контент-редактор, ты гений, без которого мои книги не были бы и вполовину так хороши. Тебя я тоже безмерно благодарю. Моей команде в«Montlake»и«Amazon Publishing»– включая литературных редакторов, корректоров, отдел маркетинга и всех, кто там усердно трудится – искреннее спасибо за все, что вы делаете, чтобы мои работы становились лучше и находили путь к читателям.

И раз уж речь зашла о читателях: без вас моя карьера бы не состоялась. Спасибо всем, кто покупает эту книгу, и моим давним читателям, которые находят столько добрых слов для людей, которых я выдумываю у себя в голове. Я буду и дальше делиться своими историями до тех пор, пока вам будет интересно их читать.

Спасибо моим родителям, которые были заядлыми читателями и привили мне любовь к книгам на всю жизнь. Спасибо моему мужу Джею – ты опора моей жизни и лучший мужчина из всех, кого я встречала. Я бы никогда не написала все эти романы без твоей непоколебимой веры в меня. Твое терпение и оптимизм – истинное благословение.

И напоследок благодарю сестру Мэри Клэр, которая много лет назад преподавала мне катехизис. Я знаю, вы считали меня нечестивой и безнадежной, но ваши уроки о божьей благодати помогли мне создать единственного по-настоящему глубоко верующего персонажа в моих книгах. Вера Эвы давала ей силы – вероятно, те же силы, что требовались вам, чтобы отвечать на мои бесконечные еретические вопросы. Оказывается, я все-таки слушала.

Заметки

[

←1

]

В английском языке есть целая серия «садистских» загадок про людей без рук и ног, где имя зависит от того, где этот человек находится:

Как зовут парня без рук и ног в бассейне? — Боб (от слова bob – качаться на воде, поплавок).

Как зовут парня без рук и ног на стене? — Арт (от слова art – искусство, картина).

Как зовут парня без рук и ног в пруду? — Лили (Водяная лилия или Кувшинка).

[

←2

]

Цветы. Торт. Продовольствие. (перев. с польск.)

[

←3

]

Вы в порядке, мисс? (перев. с исп.)

[

←4

]

Я в порядке, спасибо. (перев. с исп.)

[

←5

]

Большое спасибо, мадам. (перев. с исп.)

[

←6

]

Соедини их вместе. Да, хорошо. (перев. с исп.)

[

←7

]

Встаньте прямо. (перев. с исп.)

[

←8

]

Здравствуйте, мистер Наз! (перев. с исп.)