Опалённая жизнь

Пролог

Мари Милас

Опалённая жизнь

Я люблю жизнь.

Или люблю ее только в те моменты, когда мама не перекрещивает меня вот уже в

третий раз, призывая Иисуса, который должен защитить меня по пути домой.

— Мама, ради бога, прекрати! — тяжело выдыхаю я, пытаясь зашнуровать чертов

ботинок.

Все еще не понимаю, почему продолжаю попытки, если с седьмого месяца

беременности это стало такой же невыполнимой задачей, как вовремя купить подарки на

Рождество.

Серьезно, существуют ли вообще люди, которые покупают их заранее?

— Так вот, я, ради всего святого, умоляю тебя не ехать! — она наклоняется, чтобы

помочь, но ее мягко отталкивает папа, принимаясь завязывать мои шнурки, словно трехлетнему

ребенку. Эта та самая отцовская шнуровка с тугими узлами, бантиками и всем прочим.

— Сколько раз я говорил, чтобы ты не наклонялась. Ты пережимаешь ему… что-нибудь

точно пережимаешь, — бормочет он, пока я поглаживаю живот и делаю все возможное, чтобы не

упасть в обморок от того, как резко только что выпрямилась.

— Со мной все в порядке, — в тысячный раз повторяю и надеюсь сбежать раньше, чем

настанет тысяча первый. — До моего дома от ранчо двадцать минут максимум. Я знаю эту дорогу

с того момента, как научилась ходить. Пожалуйста, не заставляйте меня оставаться и не

портите себе вечер тем, чтобы отвезти меня. Я взрослая, самостоятельная женщина.

По крайней мере, я стараюсь в это верить.

К концу этой независимой речи меня настигает такая одышка, что могла бы

посоперничать со старым котом Саммерсов. Ему уже сколько? Лет сто?

У нас с ним, на самом деле, теперь много общего. Мы оба заплывшие жиром. Мы оба

еле шевелимся. И мы оба, черт возьми, предпочитаем сожрать все, что попадается под руку.

В коридор выходят Гарри, Томас и Марк и скептически смотрят на меня.

— Ты уверена? — спрашивают они чуть ли не в унисон.

Я топаю ногой и наступаю папе на палец.

— Прости, прости, — пищу я. — Да, я уверена, что в свои двадцать три года могу

самостоятельно добраться до дома.

— Ты беременная, — открывает тайну Гарри.

— Сильно, — замечает Марк.

— Очень сильно, — Томас просто не может не прокомментировать.

— Не поверите, но я в курсе, что я сильно, очень сильно беременная! — я

вскидываю руки почти в бешенстве. — И я сильно, очень сильно хочу спать. А еще так же сильно

начинаю злиться, так что прекратите это немедленно.

В прихожей главного дома Локвудов появляется все больше людей, и с каждой

минутой здесь становится все сложнее дышать.

Вся семья Саммерсов в полном составе смотрит на меня, нахмурив свои фирменные

густые темные брови. Логаны озадаченно почесывают виски, а мама с папой просто смотрят на

меня так, словно я собираюсь в космос. В беременный полет на Луну.

— Вам не кажется, что эта прихожая мала для такого количества людей? — уточняю

я, оглядывая всех по очереди.

Мы все — одна большая сумасшедшая семья. Мои родители дружат с Саммерсами и

Локвудами, кажется, еще с прошлой эры. Они неразлучны, как хлеб и арахисовое масло. Так

получилось, что их дети — мои самые близкие люди во всем городе. Я бы даже сказала — в мире.

Моя лучшая подруга Мия отталкивает своего брата Люка с пути и заключает меня в

объятия.

— Не злись, мы просто заботимся, — шепчет она, поглаживая одной рукой мой живот,

упирающийся в нее. — Надеюсь, у меня получится приехать к родам. Не смей рожать, пока я

снова не пересеку черту Флэйминга.

— Хорошо, я передам своему сыну, что ему нужно подождать крестную, прежде чем

наконец-то вылезти из меня, — цокаю я. — Ведь обычно дети слушаются, верно?

— О нет, — миссис Локвуд взмахивает рукой. — Посмотри на Саммерсов, их детям

плевать, что им говорят.

— Делайла, мои дети, может, и напарники сатаны, но давай не будем забывать, как

семилетний Нил сварил все яйца из курятника, чтобы цыплята быстрее вылупились, — с ухмылкой

добавляет миссис Саммерс.

— Справедливо, — почесывает короткую бороду вышеупомянутый истребитель цыплят.

Лили, еще одна моя подруга и жена Марка Саммерса, подходит к нам Джулией на

руках. Я чмокаю малышку в пухлую щечку и поправляю огромный розовый бант на ее шевелюре.

— Увидимся завтра? — Лилли обнимает меня одной рукой. — Нам нужно еще выбрать

пеленальный столик и заказать молокоотсос.

— И подстричься перед родами, — добавляет Джемма, стоящая неподалеку в объятиях

своего мужа Томаса Саммерса. — Нужно срезать эти отросшие розовые концы, а когда родишь,

перекрасимся хоть в зеленый.

— Помню, да, если завтра я не рожу, то встретимся.

Мия угрожающе указывает на меня пальцем.

— Ты завтра не родишь! Тебе еще ходить три недели. Даже не смей.

Мы с Лили, как женщины, знающие, что такое беременность, смотрим на нее с долей

сомнения.

— Ладно, всем счастливо оставаться, — машу я рукой и ковыляю за дверь.

— Лола! — меня останавливает Гарри. Он единственный, кто не является

родственником ни Саммерсам, ни Локвудам, ни уж тем более Эвансам, но это не значит, что он

не член наших семей. — Ты забыла.

Я оборачиваюсь и вижу, что он пробирается ко мне с моей книгой и вложенным в нее

киндлом.

Боже! Мой дырявый беременный мозг. Как я могла забыть самое главное? Я бы и

вечера не прожила, не узнав, где именно этот сталкер трахнет свою одержимость. По моим

предположениям — где-то в лесу, когда она будет убегать от него, сверкая пятками и крича: «О

нет, не трогай меня», но думая: «О да, трахни меня так, чтобы я не

смогла ходить».

— Спасибо, — улыбаюсь я и протягиваю руку, чтобы взять книгу.

Гарри держит ее так, словно не хочет отдавать, но, когда я встречаюсь с ним

взглядом, он все же отпускает ее и быстро убирает руки в карманы джинсов.

— Эта книга называется «Грязный взгляд»? — озадаченно спрашивает Марк, наклонив

голову.

— Да, — хмыкаю я, убирая книги в сумку. — Действительно очень грязный.

Под всеобщее хихиканье я наконец-то покидаю эту душную прихожую, выхожу под

холодный весенний ветер, несущий аромат влажного сена с ранчо, и сажусь в машину.

Мне удается пристегнуться только с пятой попытки. Возможно, поездки в машине

действительно стоит свести к минимуму. Но я просто уже не могу оставаться на этом празднике

жизни, называемом воскресным ужином у Локвудов. Мне необходима кровать и подушка для

беременных, иначе моя спина сломается к чертовой матери.

Весна, как, собственно, и зима, в этом году выдалась просто отвратительной.

работы, как только ливень усиливается.

Адам-или-Лео (я еще не определилась) пинает меня под ребра, заставляя чуть ли не

взвизгнуть от боли.

— Вы сегодня плохо себя ведете, мистер! — Я кладу одну руку на живот, быстро

поглаживая его и пытаясь уговорить малыша вести себя прилично, хотя бы пока мы не доехали до

дома. — Потерпи еще чуть-чуть, ладно? Маме тоже тяжело. Скоро мы съедим что-нибудь

вкусненькое, наберем еще пару килограммов и наконец-то узнаем, где наш сталкер завалит свою

даму. Как тебе план?

Он отвечает мне новым, особенно метким толчком прямо в мочевой пузырь. Ну и

характер! Я шиплю сквозь зубы и сосредотачиваюсь на дороге.

В этот момент дождь внезапно перестает быть самим собой.

Сначала это выглядит почти красиво. Крупные хлопья, редкие, ленивые, будто весна

сама не понимает, что делает.

Снег.

В апреле.

В Монтане.

— Прекрасно, — выдыхаю я, а снег тем временем усиливается с каждой секундой. —

Просто идеально. Если не в июле, так в апреле здесь обязательно должен пойти этот гребаный

снег.

Асфальт под колесами становится предательски мокрым, машину слегка ведет в

сторону. Я инстинктивно выворачиваю руль. Но... слишком резко, и понимаю это уже после.

Колеса скользят, мир дергается, фары выхватывают из темноты мокрую траву, канаву и размытый

край дороги.

— Нет, нет, нет! — голос срывается, когда автомобиль мягко, но неотвратимо

съезжает на обочину.

Глухой чавкающий звук не предвещает ничего хорошего. Машина дергается и

замирает. Я жму на газ. Колеса крутятся впустую, разбрасывая грязь.

Еще раз. Ничего.

Снова и снова.

И машина все еще не двигается с места.

— Видимо, нужно было позволить твоей бабушке крестить меня более качественно, —

бормочу я, опуская голову на руль.

Боль пронзает меня так резко, что из легких выбивает воздух. Я вскрикиваю и

сгибаюсь пополам. Ремень безопасности впивается в живот, призывая отстегнуть его немедленно.

— Черт… — шепчу я, зажмуриваясь и нащупывая замок ремня. — Черт-черт-черт…

Снег усиливается, быстро превращая мир за лобовым стеклом в рождественский

стеклянный шар. Я дрожащей рукой тянусь к телефону, но связи нет. Конечно, ее нет. На этом

участке дороги всегда так.

— Только не сейчас… — дрожу я, чувствуя, как живот снова каменеет. — Ты слышал

тетю Мию? Нам нельзя рожать еще три недели!

Я дышу, как учила меня Лили. Сбиваюсь. Снова дышу. Темный ужас расползается в

моей груди.

Мне по-настоящему страшно. Не так, как было почти год назад, когда я узнала о

беременности и поняла, что невинный поход в клуб обернулся серьезными последствиями, а иначе

— глубже и холоднее. Страх остаться одной на этой дороге перекрывает все разумные мысли и

знания о поведении во время схваток.

Так, без паники. Это маленький город, кто-то обязательно проедет мимо. Во

Флэйминге невозможно остаться одному, потому что каждый здесь имеет врожденный талант совать

нос в чужие дела.

Еще ни разу в жизни я так сильно не мечтала о том, чтобы чей-то нос засунулся

именно в мою машину. Даже если это будет миссис Трент и десяток ее кошек.

Я кое-как выбираюсь из машины и опираюсь руками на мокрую крышу в приступе новой

схватки. Живот вдруг каменеет так сильно, будто внутри меня кто-то медленно и безжалостно

сжимает кулак. Воздуха не хватает. Я тяну его через нос, но он отказывается наполнять мои

легкие.

Соберись, Шарлотта Грейс Эванс! Ты вот-вот станешь матерью, ты должна уметь

дышать.

Я пытаюсь расслабиться и сделать новый вдох.

У меня получается. Схватка потихоньку начинает отпускать, но я не успеваю

сделать и шага, как чуть не падаю на колени от спазма, окутывающего все тело. Я не чувствую

ни ног, ни поясницы.

Я чувствую только гребаную боль.

Кто-то вообще подумывал мне сообщить, что роды похожи на сжигание ведьм в

Средневековье? Или все решили умолчать об этом ради приличия?

Я наклоняюсь и упираюсь руками в колени, пока дождь со снегом продолжают

безжалостно атаковать бедную беременную женщину. Неудивительно, что снег и дождь мужского

рода. Ведь только мужчина может так легкомысленно относиться к женской боли.

Я медленно переставляю тяжелые ноги в сторону ранчо. Может, мне удастся дойти до

дома Локвудов, ведь это совсем недалеко. Бросив взгляд через плечо, понимаю, что мне удалось

сделать лишь два шага от машины, хотя по ощущениям за спиной уже пара миль.

Я кричу в небо от злости и боли, мечтая, чтобы кто-то в этом чертовом городе

наконец-то проехал по этой дороге. Почему когда я впервые напилась в местном баре, собралась

целая коалиция, задокументировавшая этот момент, а когда я рожаю — весь город вымер?

Эй, жители, у меня для вас охренеть какая сплетня. Я скоро рожу на обочине

дороги ребенка, который был зачат в грязном туалете клуба Миссулы.

В конце дороги, как свет в конце тоннеля, вспыхивают яркие и живые фары. Они

вырастают и становятся все ближе и ближе, будто ответ на мою немую мольбу. Машина, которую я

безошибочно узнаю, останавливается прямо передо мной.

Дверь хлопает. Доносятся шаги по грязи и мокрому снегу.

— Лола!

Я всхлипываю, даже не пытаясь вытереть слезы и поднять голову.

— Гарри…

— Машину занесло? — коротко спрашивает он, уже все понимая и приседая передо

мной на корточки, чтобы поймать мой взгляд.

Я киваю.

По его куртке скатываются капли, а волосы цвета жженой карамели намокают, темнея

от дождя. Его взгляд сосредоточенный и слишком спокойный для ситуации.

— Хорошо, — говорит он ровно. — Посмотри на меня.

— Я… — меня накрывает новая схватка, и я сжимаю его рукав до боли в пальцах. —

Кажется, я рожаю.

Он крепко и уверенно сжимает мои пальцы в ответ.

— Вижу, — говорит он снова, ничуть не испугавшись, когда у меня отходят воды. —

Я умею принимать роды.

Мои глаза расширяются.

— Ты умеешь что? — мой голос срывается на смешок, истеричный и неверящий.

— Принимать роды, — повторяет Гарри уже жестче. — Может быть, я и был бесполезен

последний год, — его голос впервые слабеет, но он быстро вновь становится серьезным. — Но я

спасатель, Лола. Я принимал роды дважды. И сейчас мы с тобой сделаем это еще раз.

Он быстро оглядывается по сторонам, пытаясь, кажется, попросить совета у дороги,

канавы и моей застрявшей машины. Снег с дождем продолжают лупить по нам безо всякой жалости.

— В свою машину ты не сядешь, — решает он. — Там тесно.

Он чуть ли не одним движением поднимает меня на руки и быстро идет к своему

пикапу, припаркованному на твердом участке дороги.

на ноги и крепко держит за руку.

— Сможешь постоять пару минут? — его глаза смотрят на меня так уверенно, что я

могу лишь кивнуть, хотя ноги совсем ватные. — Тебе нельзя садиться после того, как отошли

воды.

Я снова киваю и проглатываю комок в горле, пока слезы стекают по моим щекам.

Гарри двигается к багажнику, но мои ледяные пальцы обвиваются вокруг его

татуированного запястья со шрамами от ожогов.

— Я не могу потерять его, Гарри, — мой голос ломается, и я дрожу всем телом. —

Пожалуйста, не позволь мне потерять его.

Слезы струятся по щекам от острого, как кинжал, страха, пронзающего сердце. Мое

сердце, полное любви к ребенку, от которого избавилась бы любая здравомыслящая женщина.

Но я люблю жизнь, и я не здравомыслящая, раз не смогла. Этот ребенок — мой шанс

на жизнь, полную красок и смеха. На жизнь, где у меня будет цель, а не только мечты.

Гарри обхватывает мои щеки огрубевшими горячими ладонями, и, боже… в его глазах

нет ни грамма паники.

— Я клянусь своей жизнью, что ты не потеряешь его.

И я верю ему так, как никому не верила за всю свою жизнь.

Гарри достает из багажника аптечку и необходимые вещи: плед, пару полотенец и

бутылку чистой воды. Его движения отточенные, почти автоматические.

— Лола, смотри на меня, — он снова ловит мой взгляд, когда аккуратно усаживает

на сиденье. — Схватки через сколько?

— Я… — пытаюсь вспомнить цифры, но боль смывает их, как вода мел. — Часто. Очень

часто.

Он кивает. Одним движением достает из нагрудного кармана рацию и зажимает

кнопку.

— Диспетчер, это Гаррисон Эшфорд. Преждевременные роды. Женщина, двадцать три

года. Срок — тридцать семь недель, укороченная шейка матки, резус-конфликт и низкое

предлежание плода. Мы на старой дороге у мельницы. Нужна бригада. Срочно.

Он отпускает кнопку и возвращается ко мне так, будто мира вокруг больше не

существует. Полагаю, мне нужно поблагодарить бога, что Гарри сегодня должен был заступить на

смену.

— Помощь в пути, — говорит он без ноты дрожи в голосе, пока я пытаюсь осознать,

что этот мужчина только что наизусть пересказал все мои беременные штучки. — Но ребенок,

похоже, решил не ждать.

Как будто в подтверждение его слов меня пронзает такая боль, что я громко кричу,

не сдерживаясь и не думая о приличиях. Гарри тут же склоняется надо мной и обхватывает мои

плечи.

— Дыши. Вот так. Со мной. — он дышит медленно и глубоко, и я цепляюсь за этот

ритм, как за спасательный круг. — Ты делаешь все правильно. Ты сильная. Слышишь?

Я хочу сказать, что не сильная. Что мне страшно. Что я не так представляла этот

момент. И я совсем не хочу, чтобы он принимал мои роды, потому что… ну, потому что!

Но тело решает за меня снова и снова закручивая живот в тугой канат адской боли.

Я теряюсь во времени, но стараюсь сконцентрироваться на размеренном счете, который Гарри

шепчет мне на ухо. Мы переживаем около десяти схваток подряд. И я понимаю, что…

— Гарри… — выдыхаю я. — Я рожаю!

Лицо Гарри меняется. И снова это не страх, а сосредоточенность. Он опускается

ниже, быстро, но осторожно. Сняв с меня обувь и новые джинсы для беременных, которые я

купила только вчера, он раздвигает мои ноги и смотрит на меня.

— Хорошо. Лола, сейчас будет потуга. Когда скажу — тужься. Не раньше. Смотри на

меня.

Я киваю, слезы катятся по щекам и тут же теряются в мокрых прядях волос. Пока я

пытаюсь осознать, что мужчина, которого я знаю с детства, собирается посмотреть мне между

ног и достать моего ребенка, Гарри снимает с себя куртку с футболкой и обрабатывает

антисептиком руки по локоть.

Вау… это… либо я умерла и попала в рай, либо у Гарри охрененный пресс, как у

моих книжных мужиков. А эти татуировки, украшающие грудь и руки? Матерь божья, проанализирую

это, когда рожу.

— Сейчас. Давай.

Я кричу. Мир сужается до боли, дыхания и его голоса. Я тужусь, как будто от

этого зависит вся вселенная. Наверное, так и есть.

— Отлично. Еще раз. Ты справляешься.

Я всхлипываю и сжимаю в ладони его руку, упирающуюся в сиденье рядом с моим

бедром.

— Это так странно, — бормочу в истерике, когда потуга отступает на мгновение.

— Да, — в его голосе вдруг появляется что-то мягкое и теплое. — Не так я себе

представлял… — он прочищает голос. — Не важно. Продолжай, Лолс.

Еще одна потуга, и вдруг все становится… иначе. Боль не исчезает, но отступает,

словно уступает место чему-то большему.

— Хорошая девочка, — воркует он ласковым тоном, снимая тяжелый страх с моих

плеч. — Еще чуть-чуть, Лола. Последний раз. Давай.

Я собираю в себе все — злость, одиночество, целый год страха и огромную любовь к

моему сыну — и толкаю куда-то вперед.

И потом раздается крик.

Громкий. Настоящий. И живой.

Я задыхаюсь, не сразу понимая, что это не я.

— Он… — голос Гарри дрожит. Впервые в нем слышится что-то неуверенное и оченьхрупкое. — Он родился.

Он осторожно поднимает маленькое, скользкое, теплое существо и кладет мне на

грудь. Мой сын.

Только мой.

Я смотрю на него — сморщенного, красного, орущего на весь этот чертов снежный

апрель — и вдруг чувствую, как что-то внутри меня окончательно встает на место.

— Привет, — шепчу я, прижимая его к себе. Мои слезы касаются его бархатных щек.

— Я очень тебя ждала. Ты все-таки не послушал тетю Мию.

Он замолкает. Его пальчики сжимаются, цепляясь за мою кожу. Малыш такой теплый,

несмотря на холод вокруг. Он такой… светлый, сияющий, как капля росы в утреннем весеннем

солнце.

Гарри нависает рядом, весь в крови, покрывающей его кожу с мурашками, и смотрит

на нас так, будто видит чудо.

— Ты справилась, — говорит он тихо. — Вы оба.

Вдалеке наконец раздаются сирены, а я поднимаю взгляд на человека, который

первым взял моего сына на руки.

— Эйприл. Лео Эйприл Эванс.

Ведь нужно придерживаться пожарного календаря.

Глава 1. Гарри

Ноябрь

Я любил ее.

Я любил ее, когда мне было пять, а она только родилась. Это кажется немыслимым,

но мое детское сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда я впервые увидел ее.

Я любил ее, когда мне исполнилось пятнадцать, а ей всего десять. Любовь тогда не

имела плотских очертаний, а представляла собой нить, которая тянулась от моей души к ее.

Я любил ее в двадцать, когда в пятнадцать лет ее впервые поцеловал одноклассник.

потому что это, по ее словам, избавляет от боли хотя бы на два укуса.

Я любил ее в ее восемнадцать с влюбленным взглядом, направленным на моего друга.

Я любил ее в двадцать четыре, когда умер отец и мой мир рухнул, а она обняла

меня так крепко, что невозможно было дышать.

Я любил ее в двадцать пять и в ее двадцатилетие, на которое подарил

лимитированное издание ее любимой книги.

Я любил ее, когда первым увидел ее ребенка.

Я не помню дня, когда не любил ее.

— С днем рождения, Лолс, — шепчу я в волосы, пахнущие клубникой и сладостью

детской присыпки. — Тебе уже двадцать четыре.

Я люблю ее в ее двадцать четыре, когда она все еще понятия не имеет о моих

чувствах.

Наши объятия крепчают с каждой секундой, пока мои руки отказываются покидать

плечи Лолы, а ее холодные ладони — мою талию.

— Спасибо, что пришел, — говорит она тихо.

Как будто я хоть раз пропустил ее день рождения. Хотя нет, один раз все же не

смог прийти, потому что был прикован к больничной койке.

Между нами разливается тепло, и на мгновение я думаю, что это мое дурацкое

сердце наконец-то разрывается к чертовой матери. Но нет, тепло разливается в буквальном

смысле.

Лола ахает и резко отстраняется. Ее щеки покрываются нежно-розовым румянцем,

соответствующим оттенку ее волос. Я опускаю взгляд и вижу на своей футболке небольшое мокрое

пятно размером… с ее левую грудь.

— О боже, прости, — она проводит рукой по лицу, на котором отражаются следы

недосыпа. — У Лео получился большой перерыв между кормлениями, и мои сиськи просто сходят с

ума.

Я чувствую себя последним подонком, но ничего не могу поделать с тем, что мой

член реагирует на то, чтоее сиськи сходят с ума. Добавьте к этому

мокрое пятно на ее цветастом платье, которое подчеркивает сосок, и я, черт возьми, мертв.

— Все сходят с ума при виде меня, Лолс, — улыбка растягивает мои губы. — Это

нормально.

Она шлепает мне по плечу.

— Нет, не нормально, мы продолжаем попадать в эти странные ситуации, — стонет

она. — Как будто нам мало того, что ты буквально достал из меня ребенка, поэтому нужно

добавить еще и грудное молоко на твой дурацкий пресс.

— Тут я поспорю, — я толкаю ее плечом, когда мы идем по коридору в гостиную. —

Мой пресс идеальный.

Она щипает меня за бок.

— Когда ты успел стать таким самодовольным?

— Я таким родился.

Она фыркает и убегает на второй этаж, чтобы, видимо, переодеться и справиться со

своей грудью. Мой мозг заполняют образы того, как она сжимает ее в своих изящных пальцах, и

я чуть не стону. Посмотрев в потолок и взяв себя в руки, вхожу в гостиную, уже заполненную

людьми, которых я знаю всю свою жизнь.

— Дорогой, что с твоей футболкой? — спрашивает Элла Саммерс, ставшая мне второй

мамой после того, как я остался без семьи. — Сколько раз я говорила, что не стоит ничего

есть, когда ты уже одет? У вас, мужчин, проблемы с меткостью.

— О, Элла, — ухмыляется ее муж Рид, — у меня нет никаких трудностей с меткость.

Он обводит рукой своих детей, которые разражаются стонами и рвотными позывами.

— Рид! — ахает Элла.

Я целую ее в щеку, а потом обнимаю Рида. Эти двое могут быть очень, очень странными, но то, как они любят своих детей и меня, сводит все их причуды

на нет.

— Когда-нибудь настанет день, когда моя семья станет нормальной, — заключает

Марк, откидываясь на спинку дивана.

— Верь в это, — ухмыляется мой лучший друг Томас, поглаживая бедро своей жены

Джеммы, уютно расположившейся у него на коленях.

Эта гостиная слишком мала для всех людей, собравшихся в ней, но мне все же

удается найти одинокий табурет рядом с родителями Лолы.

— Где наша девочка? — спрашивает ее отец, Джеймс Эванс. Он единственный, кто

одет в костюм-тройку. Обычно он надевает его на официальные мероприятия, потому что

должность мэра Флэйминга требует этого. Но, думаю, день рождения дочери тоже входит в число

самых главных торжеств в жизни отца.

— Она… — я опускаю взгляд на пятно грудного молока на своей футболке. — Пошла к

Лео.

— Этот товарищ спит уже три часа, — кивает ее мама, Руби. — Пора вставать, иначе

ночью он опять устроит ей ад.

Как раз в этот момент в широком дверном проеме появляется «наша девочка» в новом

платье с васильковым принтом. Одной рукой она держит Лео, уютно устроившегося на бедре и

склонившего голову на ее плечо.

Боже, она прекрасна.

У меня, как и всегда, пересыхает во рту, когда я отмечаю изящные ключицы и шею с

бледными веснушками, все еще сохранившими тепло ушедшего лета. Стройные ноги с тремя шрамами

на колене, оставшимися после того, как в одиннадцать лет она упала с лошади. Васильковый

цвет платья подчеркивает ее ярко-зеленые глаза, превращая эту девушку в богиню лета.

Лео сонно моргает и тянется своей пухлой ручкой к ее декольте. Лола успевает

перехватить его ладошку до того, как он сожмет грудь.

— Ты только что поел, мистер. Имей совесть.

— Он истинный мужчина, милая, — говорит Руби, делая глоток шампанского.

— Согласна, — кивает Делайла, мама Нила. — Алан до сих пор не имеет совести.

Раздается новая череда ругательств от детей, которые давно не дети, и ворчание

Нила:

— Вы можете хоть раз быть не такими неловкими?

— Что естественно, то не безобразно, сынок, — отец похлопывает его по плечу.

Лола опускает Лео на детский игровой коврик посреди гостиной, где Лили играет со

своей дочерью Джулией. У них парный наряд, состоящий из розовых платьев.

Джулии уже больше года, поэтому неуверенными шагами она ковыляет к Лео и

вцепляется в его светлые вьющиеся волосы.

Мы все шипим, представляя, как это неприятно.

— Джулия Саммерс! — Марк строго, но с нежностью смотрит на дочь. — Ты не можешь

постоянно таскать его за волосы.

Лили хихикает и пытается освободить из мертвой хватки Джулии волосы Лео,

который, к счастью, сохраняет спокойствие лабрадора.

— Она просто всегда берет дело в свои руки.

— Вся в мать, — хмыкает Марк.

Лола опускается на пол рядом с детским ковром, и ее спина оказывается прямо

передо мной. Я ощущаю аромат ее духов, вызывающий мурашки по всему телу. Мягкий изгиб

лопаток манит меня провести по ним кончиками пальцев, но, как и всегда, я сжимаю руку в

кулак и отвожу взгляд.

К черту мою жизнь.

— Боже, почему я родилась в

месяц? Мы даже не можем выйти на улицу, потому что нас сдует ветром.

— Не то чтобы я могла повлиять на день твоего рождения, тебе ли не знать, —

усмехается Руби.

Лола фыркает от смеха.

— Верно.

Я потираю челюсть, стараясь скрыть широкую улыбку. День родов Лолы отпечатался в

моей памяти так ярко, поэтому теперь я не уверен, что его что-нибудь переплюнет.

Я ни разу в жизни не испытывал такого ледяного страха. Даже огонь, лижущий кожу,

не пугал меня так сильно, как маленькая жизнь, появившаяся на свет в тот день.

Ответственность за жизнь Лолы и Лео лежала в моих руках, и все, что я мог делать, — это всем

своим существом добиваться того, чтобы они оба были здоровы.

До сих пор, каждый раз, когда я смотрю на Лео, перед глазами всплывает картина,

как четкая фотография, на которой в моих руках оказалось теплое, живое и такое маленькое

существо.

Прошло семь месяцев, а сердце не перестает замирать, когда этот ребенок смотрит

на меня таким же, но, может быть, более осознанным взглядом, как когда мы впервые

встретились.

В череде шумных разговоров и тостов за здоровье и терпение Лолы я забываю о

ноющем чувстве тревоги, преследующем меня с того момента, как я вышел из комы. Спустя больше

года мое тело все еще не мое. Такое ощущение, что за месяцы комы моя душа поселилась совсем

в другом организме.

Организме, который не слушается. Организме, где все органы чувств обострены.

Организме, который мне пришлось заново настраивать, как новый смартфон.

Неожиданный стук в дверь заставляет лопатки Лолы напрячься.

— Кто это?

Она опирается на руку и встает, оглядывая присутствующих, словно пересчитывая

всех, чтобы убедиться, что все близкие ей люди на своих местах. Пожав плечами, она уходит, и

спустя пару минут из прихожей доносятся визги, крики и сопливые шмыганья носом.

— Не могу поверить, Мия! — верещит Лола. — У тебя разгар учебы!

Взгляд ловит подергивание ноги Нила, как только он слышит это имя. Его лицо

превращается в нечитаемую маску, а рука крепко сжимает стакан с виски.

— У моей самой лучшей, самой сексуальной подружки с огромными сиськами день

рождения!

— Мои сиськи не такие уж огромные.

Ага, расскажите мне.

С того момента, как Лола забеременела, они увеличились вдвое, а после родов

стали еще больше. Я бы не сказал, что они огромные, скорее… красивые и созданные для моих

рук. Такие красивые, что приходили ко мне во снах больше раз, чем хотелось бы признать.

И вот опять все свелось к ее груди.

— Я правильно понимаю, что они… — откашливается Томас.

— Меряются сиськами? — подсказывает Люк, самый младший и самый беспардонный член

семьи Саммерс.

— Да, именно это они делают, — кивает Джемма, хихикая.

— Твои больше! — ахает Лола.

— У наших девочек просто нет комплексов, — отмахивается Руби, поднимая бокал в

сторону Эллы. — Это прекрасно.

В чем-то я с ней согласен, однако… у всех есть комплексы. Просто ее дочь очень

умело их скрывает. Я не думаю, что хоть один человек в этой комнате, несмотря на любовь к

Лоле, знает, что именно терзает ее изнутри. Ведь вечная улыбка и целый вагон неловких

ситуаций, в которые она постоянно попадает, не дают никому увидеть настоящую Шарлотту Грейс

Эванс.

Это не значит, что внутренний мир этой женщины известен мне больше, чем

остальным. Просто… я не могу это объяснить.

Даже если Лола не чувствует связи между нами, ее чувствую я. И всегда знаю, что

ее тревожит, что у нее болит и что не дает ей спать по ночам. Может, у меня нет ясных и

четких ответов на некоторые вопросы и тайны, но иногда мне достаточно просто взглянуть на

нее, чтобы понять, что что-то не так.

В гостиную влетают Мия и Лола, держась за руки.

— Вы не поверите, кто приехал! — восторг озаряет лицо Лолы, отчего ее глаза

становятся еще ярче.

— Поверим, — кивает Марк. — Она же буквально стоит в одной комнате с нами.

Моя грудь вибрирует от смеха. Сухой юмор Марка иногда очень освежает.

— Фу, все такой же скучный, — ворчит Мия, целуя в щеки родителей и всех своих

братьев.

— Тебя не было три месяца, вряд ли Марк резко станет лучиком счастья, —

добавляет Люк.

— Он такой только с Лили, — говорю я, беря бутылку пива, которую мне протягивает

Лола.

Наши пальцы соприкасаются на долю секунды, может, меньше, но я успеваю задержать

дыхание, как какой-то подросток. Лола же даже не обращает внимания на это электричество,

чуть не взрывающее бутылку пива, и улыбается Мие.

— Как тебе удалось приехать? Ты говорила, что этот семестр будет напряженным.

— Так и есть, — тяжело вздыхает Мия, опускаясь на детский коврик и заключая Лео

в крепкие объятия, сопровождаемые звонкими чмоканьями в щеки. — Ого, парень, ты стал таким

большим! Уверена, в следующий раз, когда я приеду, мы сможем отправиться в бар.

— Ты не поведешь моего ребенка в бар.

— Если только ты не соизволишь вернуться спустя лет двадцать, — хмыкает Нил,

делая глоток виски.

Его глаза встречаются с разъяренным взглядом Мии поверх бокала.

— А я вижу, палка у кого-то в заднице сидит все так же глубоко.

— Правда? — Нил прикладывает руку к груди. — Как я счастлив, что ты призналась в

своем недуге.

Люк присвистывает, а Марк протягивает ногу и пинает Нила.

Динамика между Нилом и Мией действительно кардинально изменилась с того момента,

как Мия уехала учиться в Нью-Йорк. Причин этого никто не знает, но теперь они больше похожи

на кошку с собакой, чем на лучших друзей, которыми всегда были.

— Не ссорьтесь, дети, — Делайла выступает миротворцем. — Давайте дружно

отпразднуем день Лолы.

— Да, — хлопает в ладоши Лола. — Я жду свои подарки и торт!

Руби поднимается со своего места и направляется на кухню.

Дом Лолы, передавшийся ей по наследству от прабабушки, устроен просто и

«по-старому»: от прихожей вглубь тянется узкий коридор с потертым деревянным полом, который

поскрипывает при каждом шаге. Он ведет прямо к лестнице на второй этаж с крутыми ступенями и

перилами, отполированными ладонями нескольких поколений.

Слева от коридора располагается гостиная, где мы и находимся, с небольшим

диваном, креслами и камином, над которым висит семейная фотография Эвансов. Справа — кухня,

всегда немного теплее остальных комнат, с запахом кофе, древесины и чего-то домашнего,

присущего только Лоле.

Немыслимо, как хорошо я знаю этот дом и женщину, которая в нем живет.

В кухне звякает посуда, хлопает дверца шкафа, и спустя мгновение Руби

своей дочери «Happy birthday to you».

На третьей строчке присоединяются все остальные, и даже Лео что-то воркует на

своем языке.

Множество свечей озаряет лицо Лолы, когда она закрывает глаза, чтобы загадать

желание. Теплые отблески пляшут на ее светлой коже с крошечными веснушками, а ресницы

отбрасывают тень на румяные щеки. Она распахивает веки, и ее глаза цвета свежескошенной

травы встречаются с моими за секунду до того, как дым от погасших свечей прокладывает ленты

по воздуху.

— С днем рождения меня, — тихо говорит она.

Гостиная взрывается аплодисментами, свистом и криками, будто Лола только что

выиграла «Оскар».

— Подарки! — кричит Люк, уже таща к ней первый пакет. — По старшинству, конечно

же, с меня.

— Ты младший, — хмыкает Марк.

— Зато самый красивый, — парирует Люк.

Лола заливается смехом, который я могу узнать с другого конца города, и, взяв с

коврика Лео, опускается вместе с ним на диван. Он недавно научился сидеть, поэтому чувствует

себя на седьмом небе от счастья, имея возможность смотреть не только в потолок или пол.

Подарки летят к ногам Лолы один за другим, и она вместе с малышом рассматривают каждый.

От родителей — серьги с маленькими бледно-розовыми камушками. Лола прикрывает

рот ладонью и Руби обнимает дочь так, будто она снова стала маленькой.

От Томаса и Джеммы — подарочный сертификат спа в Миссуле и шуточная открытка: «Чтобы

иногда быть не только мамой, но и женщиной».

От Лили и Марка — три книги с красивыми обрезами.

От Мии — новый Kindle.

— Я знаю, ты жутко страдаешь после того, как раздавила старый своей задницей.

— Эй! — Лола бросает в нее оберточную бумагу. — Я просто была уставшей из-за

коликов Лео.

Я сижу чуть в стороне, с маленькой коробкой на коленях, и чувствую, как потеют

ладони. Господи, мне двадцать девять лет. Пора уже перестать задыхаться при виде Лолы.

Глупо. Мне доводилось вытаскивать людей из огня, держать жизнь в руках, смотреть

смерти в лицо, и все равно сейчас я нервничаю сильнее, чем когда-либо.

Лола поднимает взгляд и встречается с моим.

— Ты долго будешь притворяться еще одним предметом мебели? — улыбается она.

— Я просто… — прочищаю горло. — Хотел подождать.

Я поднимаюсь и подхожу ближе, протягивая ей коробку. Она небольшая, аккуратно

упакованная в перламутровую бумагу без банта и лишнего шума.

— С днем рождения, Лолс.

Она берет ее осторожно, словно чувствует, что внутри не какая-то безделушка.

Секунда, и бумага тихо шуршит под ее пальцами. Лео сразу же начинает играть с упаковкой,

пытаясь засунуть в рот каждый клочок. Я приседаю и перехватываю его слюнявые руки. Он

возмущается лишь пару секунд, но, когда встречает мое подмигивание, дарит всей комнате

широкую беззубую улыбку.

Я щекочу его ладошку, пока Лола аккуратно достает тонкую цепочку с кулоном в

виде раскрытой книги с витиеватой «Л» по центру.

В комнате становится тише. Не нарочно, просто так всегда выходит, когда струна

между мной и Лолой натягивается, издавая мелодию, слышную только нам.

Ну, или только мне.

— Гарри… — выдыхает она. — Он… он невероятный.

— Он подходит тебе, — говорю я, хотя она еще даже не надела его.

Я просто знаю, что он подходит только ей. Лола всегда хотела не только читать.

Она хотела писать, путешествовать, исследовать этот безумный мир. Вдохновляться и

вдохновлять.

Может, когда-нибудь она посмотрит на этот кулон и начнет это делать.

Она встречается со мной глазами.

— Можно… ты поможешь? — тихо просит она, убирая волосы с шеи и поворачиваясь ко

мне полубоком.

Я встаю и подхожу ближе. Так близко, что чувствую тепло ее кожи, слышу дыхание,

ощущаю, как весь мир сужается до этого жеста. Мои пальцы слегка дрожат, когда я застегиваю

цепочку. Кулон ложится ей между ключиц — туда, куда я всегда запрещал себе смотреть слишком

долго.

— Спасибо, — шепчет она, не оборачиваясь. — Это прекрасно.

Я отступаю на полшага. Ровно настолько, чтобы не перейти черту.

Вечер продолжается. Смех, торт, разговоры, Лео, который спустя несколько часов

устает и устраивает истерику такого масштаба, что к нему присоединяется Джулия просто за

компанию. Ну или чтобы мы не расслаблялись.

К концу вечера, когда многие уже расходятся по домам, Лола оказывается рядом со

мной на кухне, пока я наливаю себе стакан воды.

Пейджер в моем кармане издает звук, и мы замираем.

— Итак, — говорит она, опираясь бедром о столешницу, — ты носишь его даже в

туалет?

Я делаю глоток воды, не подавая вида.

— Нет, только в ванную.

Она закатывает глаза и скрещивает руки на груди.

— Почему ты с пейджером, если у тебя выходной, Гаррисон?

И вот мы перешли к полному имени.

— Так надо, — я ополаскиваю стакан и ставлю его на сушилку. — Полезно владеть

информацией.

Она ничего не говорит, лишь смотрит на кулон, а потом на меня.

— Это очень продуманный подарок.

Потому что я знаю тебя.

— Потому что, вопреки мнению Флэйминга, я умею думать? — я усмехаюсь и опираюсь

бедрами на столешницу рядом с ней. — Ты любишь книги.

Лола набирает, кажется, полную грудь воздуха, чтобы что-то сказать, но в итоге

сохраняет молчание. Оно повисает между нами не тяжестью, а скорее облаком — густым туманом,

не дающим мне открыться ей.

Столько лет мой мир начинается и заканчивается ею, и столько же лет я не могу

набраться смелости, хотя никогда не был трусом. Дело не в том, что страшно быть отвергнутым.

Поверьте, когда ты безответно влюблен столько лет, это уже не пугает.

Я больше волнуюсь, что это может изменить нашу… дружбу? Да, наверное, ее. Я

просто не хочу потерять Лолу из-за какой-то неловкости, которая может сопроводить мою

любовь, если она ее не примет.

— У тебя все еще пятно на футболке, — в конце концов тихо говорит она.

— Хочешь, чтобы я ее снял?

— Ты такой...

— Невероятный? — приподнимаю брови я, подсказывая ей. — Неотразимый?

— Боже! — вспыхивает она, и ее молочная кожа моментально розовеет. — И как тебя

терпят твои женщины.

Я прикусываю губу, чтобы не ляпнуть, что не помню, когда рядом со мной кто-то

задерживался больше, чем на одну ночь. А теперь, когда моя спина выглядит, как поле боя, то

и вовсе хотя бы стоял рядом.

— Я компенсирую это другими своими талантами, — я толкаю ее плечом и она,

оставаясь верной своей неуклюжести, путается в собственных ногах и чуть не валится на пол.

— Ради бога, не стоит падать передо мной на колени в свой день рождения, Эванс,

— я подхватываю ее под

велик.

Она хрипло смеется, и мы вновь становится плечом к плечу, охраняя кухонные

шкафы.

— Ты всегда рядом, Гарри, — наконец говорит она, устало кладя голову мне на

плечо. — Спасибо.

Я не говорю ей «пожалуйста» или «не за что». Вообще не говорю ничего, потому что

она озвучила факт. И меня не нужно благодарить за это.

Я всегда рядом, потому что хочу этого. Я всегда рядом, где бы она ни была.

Глава 2. Лола

Март

Я резко закрываю книгу, а потом открываю ее снова и перечитываю последнее

предложение.

Закрываю.

И вновь, черт возьми, открываю.

— Не может быть! — кричу я шепотом в подушку, чтобы не разбудить Лео.

Он ворочается рядом со мной, и я поглаживаю его по переносице указательным

пальцем. Это что-то вроде заклинания для сна. Стоит погладить переносицу, и Лео готов

проспать еще хотя бы минут тридцать, чтобы его сумасшедшая мать дочитала главу.

Я удерживаю одной рукой книгу, а другой продолжаю гладить нежную кожу. Считаю,

что мне нет смысла ложиться спать, если последние недели во время прорезывания зубов Лео

просыпается каждые сорок минут.

Так что, пожалуй, я заглушу усталость тем, что главный герой романа только что

признался нам, чтовообще-то влюбился в героиню с первого взгляда. Это

первая глава от его лица. На девяносто первом проценте книги.

Да вы с ума сошли?

Нельзя такое проворачивать за девять процентов до конца.

Кто запрещает? Я.

Я запрещаю, потому что сейчас мне придется вернуться и посмотреть на его

поступки с совершенно другой стороны.

Так значит, он не просто так при первой встрече заставил ее облизать его

ботинки? Я знала, просто знала, что в этом скрыт какой-то смысл. Ведь после этого он назвал

ее хорошей девочкой. Теперь он видит ее слезы, слизывает их с щеки и говорит, что заставит

ее обидчика копать себе могилу.

Мои щеки горят, а из горла рвется писк, который я сдерживаю с божьей помощью, не

иначе. От чрезмерного напряжения между мной, героями и моей бедной губой, которую я сгрызла

к чертовой матери от волнения, книга выпадает из рук, приземляясь прямо мне на лицо.

— Ауч, — бормочу я, потирая нос, погребенный под обложкой.

Если скосить глаза, то мне все еще видна его последняя реплика: «Я

сожгу ради тебя мир и буду пировать на костях человечества».

Нет, нет, дорогой, только что ты сжег меня.

Я убираю книгу и пытаюсь остудить холодной ладонью лицо, пылающее так сильно,

словно это меня, а не главную героиню, оттрахали в какой-то богом забытой часовне.

Я бы не отказалась, если вы меня спросите.

Лео кряхтит, а потом резко переворачивается на живот и вскидывает голову. На его

лице появляется улыбка, как только он смотрит на меня. Что дети имеют против сна и почему

они так рады пробуждению? Загадка Бермудского треугольника.

— Ну привет, букашка, — бормочу я, перетягивая его к себе на живот. — Идешь на

рекорд. Целых сорок пять минут без пробуждения.

Лео утыкается носом мне в грудь и начинает искать доступ к соску, как какой-то

крот. Я помогаю ему, освобождая грудь и усаживая нас так, чтобы он оседлал меня и обхватил

ручками свой святой источник еды.

Громкое ритмичное причмокивание заполняет тишину комнаты.

— Не спеши, — шепчу я, поглаживая его кучерявую шевелюру.

Где раздобыть бальзам, который сделает мои волосы такими же мягкими?

И я вообще молчу про его ресницы длиной в милю. А эти ярко-голубые глаза? Им бы

позавидовал даже Деймон Сальваторе. А все мы знаем, что у него самые красивые голубые глаза

среди всех мужчин, и масса других достоинств.

Вернемся к моему сыну.

По моемучестному и скромному мнению, он самый красивый

ребенок, который когда-либо рождался на Земле. На других планетах не проверяла. Говорят, там

нет жизни, но мы действительно будем верить тем, кто своими ногами стоял только на Луне?

Лео заканчивает трапезу, я целую его в лоб и похлопываю по спинке до тех пор,

пока не выйдет воздух, которого он наглотался, как одичалый, когда думал, что его мать с

минуты на минуту навечно прекратит грудное вскармливание.

Если честно, это действительно пора сделать.

Только вот я пока что морально не готова к тому, чтобы сын возненавидел меня и

устроил истерику, которую услышала бы вся Монтана.

Говорят, что если дистанцироваться от ребенка во время завершения кормления, то

все происходит легче и безболезненнее, но куда мне дистанцироваться? В другой угол комнаты,

пока он будет орать, а мое сердце — обливаться кровью?

Совесть не позволит мне отдать Лео родителям, а самой попивать мартини (Боже,

как я хочу мартини!) на веранде.

Я была бы дурой, если бы каждый раз отказывалась от помощи, потому что в моей

ситуации без этого не обойтись. Но у меня есть грани, которые я отказываюсь переступать,

даже если мама каждый раз предлагает мне переехать к ним.

Нет. Просто нет.

Это мой ребенок. И мы справляемся.

У нас все замечательно.

И если повторять это каждое утро и каждое ночное пробуждение, то можно

почувствовать себя супермамой. Жаль только без плаща. Я бы выбрала фиолетовый или розовый,

покрытый блестками.

Мне кажется, я бы классно смотрелась в каком-нибудь обтягивающем комбинезоне,

ботфортах, как у Эластики из «Суперсемейки», и блестящем плаще. И с Лео на бедре. Мы бы

спасли этот бренный мир.

Я тянусь к телефону и захожу в чат с подругами под названием, которое я считаю

гениальным. И не потому, что его придумала я.

«Дурка».

Я: Как вы думаете, мне бы пошел плащ?

Черт, еще слишком рано, чтобы мне кто-то ответил.

Появляются две галочки, свидетельствующие о прочтении сообщения. Я улыбаюсь,

этот чат работает как круглосуточный магазин, в котором ты резко захотел купить чипсы в

полночь.

Лили: Типа дождевик?

Мия: Думаю, она о тренере.

Мия: О тренде.

Мия: О тройке.

Мия: Черт побери! Вы поняли.

Я: Да, Мия, о тренче. Не о тренде и не о тройке, но если ты можешь предложить

мне тренера (желательно с поясом Адониса), то я открыта к предложениям *подмигивающий

смайлик*.

Когда каждый участник диалога совершает опечатки в каждом слове, словно это

олимпийский вид спорта, учишься понимать сказанное по одной букве.

Я: Я имею в виду блестящий плащ, как у супергероя.

Я: Супергероини.

Лили: Он будет кожаным?

Мия: Может, латекс, как в порно? И нет, у меня нет тренера *рыдающий смайлик*.

Я: Нет,

Они молчат пару минут, а потом одновременно отвечают.

Лили: Однозначно да.

Мия: А почему мы обсуждаем это, если Хэллоуин прошел?

Джемма: А почему мы, черт возьми, не спим?

Я меняю Лео подгузник и смотрю на время. Пять утра.

Самое время сказать:

— Это будет хороший день. Мы справимся.

Он улыбается мне беззубой улыбкой. Его воспаленные десны такие красные, что у

меня сжимается сердце.

— Ничего, ничего, — я сажаю его на бедро и целую в лоб. — Скоро у тебя вылезет

первый зуб, и ты сможешь укусить Джулию в ответ. Только никому не говори, что я тебе это

сказала, ладно?

Лео издает какой-то булькающий звук изо рта, полного слюней, и грызет палец.

Мы заходим на кухню, залитую первыми лучами утреннего весеннего солнца. Я встаю

напротив окна, впитывая витамин D с закрытыми глазами до тех пор, пока Лео чуть ли не делает

сальто назад, чтобы выбраться из моих рук.

Я сажаю его в детское кресло и достаю из холодильника кусочек охлажденной

морковки. Это должно хоть немного успокоить десны. Он вгрызается в нее с остервенением льва,

преследующего газель.

Телефон пиликает от входящих сообщений. Я поглядываю в экран, пока одной рукой

снова и снова поднимаю кусок моркови, мою и отдаю Лео обратно, другой делаю кофе без кофеина

(богохульство), а ногой закрываю холодильник.

Девочки в чате продолжают обсуждать все на свете, ведя несколько веток разговора

на темы, полностью противоречащие друг другу. Я пытаюсь за ними угнаться, но это все равно

что пытаться догнать Усэйна Болта.

От первого глоткане кофе у меня чуть не закатываются глаза.

Это хорошо, даже если отвратительно. Интересно, когда я смогу выпить нормальный кофе, то

испытаю оргазм? Думаю, да.

С оргазмами вообще ситуация критическая. Я бы сказала, что давно пора послать

сигнал SOS, но ничего, мы — я и моя госпожа Виолетта — справляемся. И да, у моей вагины есть

имя. И да, это лучше, чем другие названия. Задумывались ли вы, что мужчинам даже в этом

больше повезло? Ведь у их члена нет названия «вагина», больше ассоциирующегося с болезнью по

типу ангины, чумы или какой-нибудь ветрянки.

Лео опять роняет морковь, я опять ее мою и опять возвращаю ему. Потом он просит

пить, крича так драматично, будто провел сорок дней в пустыне.

— Почему вы, мужчины, такие нетерпеливые? — бормочу я, закручивая крышку

поильника.

Лео швыряется морковью, а потом пытается вылезти из кресла для кормления.

— Нет, товарищ, — я опускаю его обратно и вручаю поильник, чтобы он занял свои

руки и рот хотя бы на минуту. — Я пью некофе, ты пьешь воду, договор?

Он хлопает глазами и запрокидывает голову, поднося ко рту поильник.

Я со вздохом опускаюсь на стул, закрываю глаза лишь на мгновение и пытаюсь

ощутить райское наслаждение от остывшего некофе, напоминающего по вкусу разведенную в воде

землю.

Растянувшись на столе и положив под голову руку, быстро оплачиваю необходимые

счета за этот месяц. Заказываю подгузники, влажные салфетки, новую пустышку и еще целый

список чего-то, что явно не является книгами, к сожалению.

Я пролистываю сообщения на телефоне.

Лили:@Lols Тебе помог тот крем от растяжек, который я тебе советовала?

Я быстро захожу в галерею, чтобы отправить фото, и именно в этот момент Лео

швыряет в меня свой поильник-непроливайку.

Вода заливает мое лицо и экран.

— Лео! — ахаю я. — Ты мне чуть в глаз не попал. Хочешь, чтобы твоя мать ходила с

фингалом, как милашка Бетти с Девятой улицы?

Милашка Бетти — это одна из старожилов Флэйминга. Она милашка. Но милашка только

тогда, когда пьяна в стельку. Я вообще считаю, что у нас в городе самые вежливые алкаши. Они

всегда открывают для меня двери, хотя явно спешат на экстренное заседание в «Пей или уходи».

Джентльмены, не иначе.

Я вытираю себя, телефон и стол Лео, забрызганный водой. Зачем вообще нужны

непроливайки, если из них все выливается?

За утренней рутиной я не замечаю, как пролетает время. Когда на часах мигает

десять утра, с ужасом понимаю, что пора выходить на пробежку (я что, зря купила специальную

коляску для спортивных мам?), а я еще даже не умылась, зато три раза помыла пол на кухне.

Я сажаю Лео в манеж, ставлю видеоняню и хватаю телефон, чтобы иметь возможность

наблюдать из ванной, но… резко замираю, когда вижу множество уведомлений на телефоне.

Их столько, что мой большой палец в какой-то момент устает листать.

Самое страшное? Они не только в чате «Дурка».

Лоб покрывается испариной, когда я осознаю, что, скорее всего, фото, которое я

хотела отправить Лили, увидела… половина Флэйминга?

Я пролистываю диалоги.

«Дурка», Нил, миссис Трент, папа, Эрик Механик, старушка Роуз, Люк Самый

Красивый Саммерс, Гарри…

Матерь Божья. Я даже не чувствую своего дыхания, не говоря уже о сердцебиении.

И именно в эту секунду приходит ответное сообщение от Гарри.

Я смотрю на слова, как если бы впервые увидела буквы, пока сердце барабаном

отдается в ушах.

Дрожащим пальцем я нажимаю на диалог.

— Бог ты мой, — шепчу. — Бог ты мой! — уже кричу.

Я тупо стою посреди гостиной и смотрю в экран телефона, где моя задница в

полупрозрачных трусиках с вышитой клубникой желает привлечь внимание Гаррисона Эшфорда.

Я: Посмотри на эту попку и, пожалуйста, не завидуй. *Фото*

Гарри: Я завидую, но не смотрел.

Я печатаю дрожащими пальцами.

Я: Правда?

Гарри: Классные трусики, Лолс.

Я отбрасываю телефон на диван, будто он в огне, и закрываю лицо руками. Что мне

делать? Что мне делать со своей задницей во всех этих чатах?

Я беру себя в руки и быстро удаляю подчистую все чаты, где сообщения не

прочитаны. Из самого ужасного остается Люк, у которого стоит запрет на удаление.

Что за человек? Кто так вообще делает?

А еще миссис Трент, которая прочитала и ответила, что мне нужно схуднуть.

Спасибо, старая карга, я знаю.

Сложно не знать об этом, когда после родов мое тело больше не выглядит как с

картинки из Pinterest. Растяжки покрыли бедра, грудь и низ живота, словно я решила стать

тигром.

К тому моменту, как я заканчиваю зачистку, руки ледяные и мокрые от тревожного

пота.

Я возвращаюсь в диалог с Гарри, утопая в стыде, как в ванне с пеной.

Боже, только со мной происходят такие вещи. Ладно, будем винить во всем воду,

потому что я не дура, чтобы винить ребенка. Проблема в воде. Это она попала на экран и

начала хозяйничать на

Я глубоко вздыхаю и с гордо поднятой головой набираю сообщение.

Я: Это сообщение предназначалось Лили, но случайно отправилось чуть ли не половине

города. Но трусики у меня действительно классные, спасибо.

Гарри: Кто еще попал под удар?

Я: Это намек на то, что моя задница… ударная?

Гарри: Возможно, но я имел в виду тех, кто так же, как и я, увидел задницу Лолы Эванс во

весь экран ранним утром в понедельник.

Я стону и быстро печатаю.

Я: Зато какой бодрый понедельник, скажи? Из плохого остался Люк, остальное я успела

удалить. Миссис Трент сказала, что мне нужно похудеть, а старушка Роуз подумала, что это

спам, и заблокировала меня. Папа, слава богу, все еще не научился пользоваться смартфоном,

предпочитая электронную почту на компьютере. О, еще фото попало к Эрику Механику, но он

просто поставил палец вверх. Я удалила. Как думаешь, он понял, что это я? Там ведь нет

моего лица, и не думаю, что у него сохранен мой номер. Сможет ли он узнать меня… эм… по

попе?

Гарри: Я разберусь.

Я: Можем ли мы сделать вид, что ты не видел эту задницу?

Гарри: О какой заднице речь?

Я: Понятия не имею.

Я выдыхаю, когда он не отвечает.

Возможно, Гарри действительно сможет сделать вид, что никогда не видел этого

фото.

По правде говоря, я была в более неловких моментах с этим мужчиной. Чего только

стоят мои роды. Но сколько можно? Вселенная, сколько можно нас ставить в такие идиотские

ситуации? Мои щеки в его присутствии скоро будут хронически красными, как если бы у меня на

него была аллергия.

Я слегка успокаиваюсь, пока чищу зубы, но замираю с щеткой в руке, когда

раздается звук сообщения. Пена изо рта летит на зеркало, полностью отражая мою ненормальную

жизнь и реакцию на слова на экране телефона.

Гарри: Кстати, клубника — моя любимая ягода. И тебе не нужно худеть.

Глава 3. Гарри

Я возвращаюсь домой после ночной смены и почти валюсь с ног, но мне нельзя

спать. Сначала нужно выгулять моих девочек, а заодно пробежаться и проветрить мозг, потому

что раздражение гудит под кожей, как рой пчел.

Этой ночью было два вызова. И на обоих вызовах я облажался. Никто не заметил,

что два раза я замирал как вкопанный, потому что у меня сводило то лопатку, то бедро, но

достаточно того, что это заметил я.

Станет ли когда-нибудь мое тело снова нормальным? Вопрос, который я задаю себе с

того момента, как открыл глаза в больнице и не смог пошевелить рукой.

Черт, да я даже языком пошевелить толком не мог.

Первые дни и недели моя речь ничем не отличалась от речи трехлетнего ребенка,

который только учится выговаривать «р» и шипящие.

Я свистом подзываю Меган и Фокс, которые совсем не обращают внимания на

возращение хозяина домой. Они спят так крепко, что дом могли бы ограбить раз десять, а они

бы поняли это только в тот момент, когда грабитель обронил бы какую-нибудь еду.

Вот тогда они бы сразу проснулись.

Девочки выбегают из гостиной, где спали на диване, на котором я запретил спать,

но кого это волнует?

— Привет, красотки, — я приседаю и почесываю их бока. — Пробежимся?

Они начинают вилять хвостами и быстро переступать с лапы на лапу, цокая когтями

по паркету.

Мы выходим на улицу, где из-за синих верхушек гор медленно поднимается солнце.

Небо окрашивается в красный цвет с переливами фиолетового из-за мороза, который все еще

хозяйничает мартовским утром.

Я глубоко вздыхаю и сбрасываю куртку, начиная разминаться, пока собаки бегают

вокруг дома. Скоро солнце полностью проснется и зальет светом озеро, на берегу которого я

живу. Тогда мы сможем отправиться на пробежку, не рискуя провалиться в какой-нибудь овраг в

темноте.

В кармане спортивных штанов вибрирует телефон. Я достаю его нехотя, боясь

увидеть сообщение от Марка, в котором он снова отстраняет меня от работы на вызовах и

заставляет быть дежурным по части.

Может, все-таки кто-то заметил мое состояние на вызовах и передал ему?

Настроение становится намного лучше, когда вместо имени моего ворчливого

капитана на экране высвечиваетсяее имя.

Лола. В моем телефоне — просто Ангел. Ведь, кажется, им она и стала для меня.

Ангел: Посмотри на эту попку и, пожалуйста, не завидуй. *фото*

Я стою. Не шевелюсь. Не дышу. Даже, черт побери, не моргаю и не глотаю.

Просто снова и снова перечитываю сообщение и смотрю на фотографию, где мне в

ответ чуть ли не подмигивает задница Шарлотты Грейс Эванс. Задница женщины, которую я хочу

видеть в своей спальне.

Я никогда не метил в святые, потому приближаю фотографию и рассматриваю мягкий

изгиб ягодиц под тонкой сетчатой белой тканью с вышивкой маленьких клубник.

Я бы съел.

Жар разрастается в груди, клубится в животе и опускается в член, встающий как по

команде. Рука дергается от желания провести по нему и смахнуть капельку возбуждения, уже

выступившего лишь от одного взгляда на эту молочную кожу, на которой, держу пари, прекрасно

смотрелся бы отпечаток моей ладони.

Черт возьми.

Я резко выдыхаю и плюхаюсь в скрипучее древнее кресло на пороге.

Эта женщина сведет меня с ума. Станет моей смертью. И даже после того, как я

попаду в ад, она все равно будет иметь надо мной власть.

Понятия не имею, что делать с этим фото. Я же не могу просто лайкнуть его или

сделать вид, что его не существует в нашем диалоге? Потому что оно существует. Оно заполняет

весь мой экран и прокручивается в голове даже тогда, когда мой взгляд направлен на горизонт.

Образ ее задницы теперь исчезнет из моей головы только если я снова впаду в

кому.

И то не факт.

Скорее всего, даже в бессознательном состоянии я буду думать о пятой точке Лолы

Эванс, чтобы скорее вернуться в мир живых. В конце концов, я восстанавливаю контроль над

своими эмоциями, потираю грудь, в которой бешено стучит сердце, и отвечаю.

Я: Я завидую, но не смотрел.

Наглый врун. Смотрел, смотрю и буду смотреть.

Ангел: Правда?

Я: Классные трусики, Лолс.

Мои пальцы зудят, легкие горят, а губы растягиваются в ухмылке. Я просто не могу

оставить это фото незамеченным.

Лола рассказывает мне о своем утреннем перле, таком свойственном ей, что я даже

не удивляюсь. Радует лишь то, что ей удалось хоть немного потушить пожар раньше, чем он

разгорелся.

фотографию. Ну или выколоть ему глаза, как вариант.

Меган и Фокс, покрытые грязью с головы до кончика хвоста, тянут из озера

какую-то палку с водорослями, и при этом выглядят такими гордыми своей находкой, словно я

должен вручить им премию.

— Девочки, мы не возьмем это домой! — кричу я.

Они удерживают палку с двух концов и смотрят на меня своими карими глазами.

— И не нужно смотреть на меня как на предателя.

Я взмахиваю рукой и призываю их следовать за мной.

Моя утренняя пробежка обычно представляет собой два круга вокруг озера, но раз

Меган и Фокс решили устроить заплыв в только-только оттаявшей ледяной воде, то ни о какой

пробежке не может быть и речи. Они подумали, что это отличная идея. Я же склоняюсь к тому,

что им просто не слишком нравится бегать.

Добавьте к этому всему Лолу с ее красивой задницей, и мне явно, черт побери, не

до занятий спортом. Нужно придумать, как дистанционно взорвать телефон Люка Саммерса.

Я звоню ему, он отвечает после пары гудков.

— Если ты звонишь мне, чтобы спросить, видел ли я задницу твоей девушки раньше,

чем она показала ее тебе, то мой ответ…

— Заткнись, — чуть ли не рычу я.

Всегда знал, что совершил ошибку, разболтав свой секрет Люку, когда на мой

прошлый день рождения мы с парнями ограбили бар «Пей или уходи». Теперь самый невыносимый из

Саммерсов донимает меня чуть не каждый божий день. Клянусь, он хуже Томаса.

— Во-первых, она не моя девушка, — продолжаю я. — Во-вторых, ты сейчас же

удаляешь сообщение и выбрасываешь свой телефон в реку. Для надежности можешь промыть глазные

яблоки в отбеливателе.

Люк смеется, и я слышу глухой топот копыт. Дурак явно несется на лошади и при

этом умудряется разговаривать по телефону.

— Спокойно, Ромео. Я действительно не стал всматриваться. Это же Лола, — хмыкает

он. — Б-р-р, это все равно что рассматривать задницу Мии. А я имел удовольствие купаться с

ней в одной ванне. У меня достаточно травм, спасибо.

— Ты удалил?

— Нет, отправил в местную газету.

— Люк, — грозно предупреждаю я, потому что его язык пора отрезать.

— Да-да, удалил.

— Ты никому не расскажешь. И это не вопрос.

— А если все же…

— Я, может быть, и не Саммерс, но имею такие же привилегии надрать тебе задницу.

— Справедливо, — ворчит он. — Я считаю, что подвергаюсь абьюзу с рождения,

несправедливо, что…

Я сбрасываю вызов до того, как он вывалит на меня тираду о тяготах жизни в семье

Саммерс. Что, на самом деле, с одной стороны правда, но с другой… многие отдали бы каждый

цент за родных, готовых пойти за тебя против любого. Даже против медведя гризли.

Поверьте мне, в такой ситуации я тоже был.

Проходит минут десять с момента, как Лола прислала последнее сообщение, но я,

как идиот, возвращаюсь и возвращаюсь в наш диалог. Прокручиваю вверх, смотрю на фото и

возвращаюсь вниз. Я повторяю это снова и снова.

Мой член снова бунтует в штанах, ругаясь на меня за то, что я нерешительный

дурак, который просто продолжает смотреть на эту девушку со стороны и флиртовать с ней при

каждом удобном случае, как какой-то Казанова.

Я бы отдал все на свете, чтобы уткнуться носом в изгиб ее шеи и вдохнуть

цветочный аромат. Чтобы сжать в руках мягкие бедра, усадить на стол и наброситься на ее губы

с блеском. И даже если бы я покрылся блестками, мне было бы плевать, потому что у меня была

бы она.

Я: Кстати, клубника — моя любимая ягода. И тебе не нужно худеть.

Вдох застревает у меня в груди, где вместе с теплом вспыхивает застарелая и

ржавая, как старый гвоздь, боль. Боль, которую я как будто сам себе придумал. Ведь Лола не

может ранить меня, не зная, что я влюблен в нее.

Я сглатываю и запихиваю свои чувства как можно дальше. Запираю их на замок, не

давая им играть на моих нервных окончаниях, как на лире, созданной для какой-то трагической

мелодии.

Воздух Монтаны все еще хранит дыхание зимы, но с каждым днем солнце начинает

нагревать набухающие почки деревьев все сильнее. Однако на улице слишком холодно для мокрых

водолазов в лице двух ретриверов.

Я решаю не продолжать несостоявшуюся пробежку, а скорее отправиться домой, пока

девочки не простыли. Шум гравия под колесами доносится со стороны подъездной дорожки, и я

ускоряю шаг, чтобы обойти заднюю часть дома, выходящую на берег озера.

Томас выпрыгивает из машины и потягивается, будто провел за рулем несколько

часов, а не десять минут.

— Ты опоздал, — ворчу я.

Он зевает и достает из машины два стакана кофе в картонном подстаканнике.

— Но я с дарами.

Я хватаю кофе, как одичавший. Два глотка, и мир становится не таким уж

отвратительным.

— Спасибо, но это все еще не отменяет того, что ты пропустил пробежку.

Я не говорю ему, что тоже пропустил ее, потому что у меня случился сердечный

приступ размером с задницу Лолы.

— Проспал, — вздыхает он, мечтательно глядя куда-то вдаль. — К утру Джемма спала

на мне, и я решил не шевелиться.

Я приподнимаю бровь.

— Что? — разводит он руками. — Когда у тебя появится жена, поймешь. Нет ничего

страшнее, чем женщина, которую ты разбудил раньше, чем она планировала проснуться.

— Или ты можешь просто признать, что Джемма держит твои яйца в своем маленьком

кулаке, — усмехаюсь я и пожимаю плечами.

Томас бьет меня в плечо, но я успеваю предотвратить удар и отпрыгиваю.

— Не переживай за мои яйца. Они в надежных руках.

— И я о том же, дружище.

Я делаю пару шагов назад прежде, чем он срывается с места, чтобы дать мне

подзатыльник. Мы делаем пару кругов вокруг дома с кофе в руках, Меган и Фокс бегают за нами

все еще с палкой в зубах.

— Ну вот, я все-таки вытащил тебя на пробежку, — смеюсь я.

Боже, мы приближаемся к тридцати годам, а играем в догонялки вокруг дома, как

какие-то дети. Но в этом и есть вся суть нашей дружбы. Если бы у меня не было Томаса, я бы

загрыз сам себя от череды неудач и разочарований. Наши подшучивания хотя бы позволяют мне

расслабиться.

Томас вдруг останавливается и бросает маленький камушек мне в спину.

— Эй, — кричит он, — а что с домом?

Я подбегаю к нему медленной трусцой, встаю рядом и делаю глоток кофе,

расплескавшегося по руке.

Минуту мы смотрим на дом, построенный еще моими бабушкой и дедушкой. Он выполнен

в классическом фермерском стиле с широкой верандой, белыми перилами и окнами, которые мама

каждую весну мыла так, будто готовилась к визиту королевы. Или Иисуса.

Мы смотрим.

Дом смотрит на нас.

И… что-то не так. Или мне кажется?

— Ты видишь то же, что и я? — медленно произносит Томас.

Я прищуриваюсь.

— Если ты про то, что он… — я делаю шаг в сторону. Потом еще один. — …как будто

немного…

Мы одновременно наклоняем головы влево.

Дом, кажется, тоженаклоняется.

— Да, — говорит Томас.

— Нет, — говорю я.

— Да.

— Нет.

Томас ставит кофе на землю и делает пару шагов вперед, вытягивая руку, будто

проверяет перспективу.

— Гарри, — медленно произносит он, — твой дом выглядит так, словно превратился в

Пизанскую башню.

Я молча смотрю.

Черт.

Черт-черт-черт.

Если смотреть прямо — вроде нормально.

Если закрыть один глаз — вообще отлично.

Но если стоять вот здесь, то левая сторона дома явно ниже правой.

— Это оптическая иллюзия, — уверенно заявляю я.

Томас оборачивается и смотрит на меня как на идиота, которым я, скорее всего, и

являюсь, раз не заметил того, что мой дом вот-вот рухнет.

Меган и Фокс радостно пробегают мимо нас с палкой и, как назло, останавливаются

ровно у фундамента. Я подхожу к ним, смотрю вниз и впервые замечаю то, что, видимо,

игнорировал последние… несколько недель? Месяцев? Лет?

Черт его знает.

После выхода из комы все вокруг вообще имеет странный ход времени.

Я чуть приседаю и всматриваюсь. Земля у основания стены темнее, а значит… мягче.

— Могу предположить, — осторожно начинает Томас, — что это все из-за того, что

этой зимой выпало слишком много снега, а теперь он еще и тает так, будто Монтана решила

стать Флоридой.

Я не отвечаю, а иду вдоль стены, всматриваясь в каждую неровность.

— А еще этот участок земли явно подвержен проседанию из-за озера поблизости. Как

ты не заметил этого раньше?

Возможно, я бы и заметил… если бы не был слишком занят никчемной реабилитацией,

тренировками, возвращением на работу, злостью, сожалением, избеганием мыслей о Лоле и вообще

всем, кроме очевидного.

Я делаю шаг ближе к дому и прикладываю ладонь к стене.

— Он крепкий. Не думаю, что все слишком критично. Он простоял здесь больше века.

Томас молча достает телефон, включает приложение с уровнем и прикладывает к

стене.

Мы оба смотрим, как пузырек на экране медленно… уходит влево.

— У тебя кривой телефон, — ворчу я. — И вообще, я не доверяю какому-то

приложению. Все не может быть настолько плохо.

Томас встряхивает телефон и прикладывает его еще раз.

— О, — выдыхаю я, когда пузырек и вовсе чуть не уплывает за пределы экрана.

— Ага.

Мы стоим в тишине секунд десять.

— Ну, — наконец говорит Томас, — хорошие новости?

— Удиви меня, — отвечаю я сквозь зубы, злясь на самого себя.

— Теперь ты официально владелец уникального архитектурного объекта. Можно брать

деньги за экскурсии.

Я выдыхаю и провожу ладонью по лицу.

— Это не смешно.

Я обхожу дом, осматривая линию фундамента. Там, где снег таял быстрее всего,

грунт явно размыло, а сваи, думаю, давным-давно дышат на ладан.

— Как думаешь, сколько это будет стоить? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

— Дороже, чем твой новый гриль. Дешевле, чем полная реконструкция.

Я облокачиваюсь на перила веранды. И они… наклоняются вместе со мной.

— Черт.

Меган подпрыгивает на ступеньках, они тихо скрипят под углом, который мне совсем

не нравится. Как я не замечал всего этого?

Я снова отступаю и смотрю на дом, будто он магическим образом должен

выпрямиться. Но, что логично, ничего не происходит. Он все так же склонен на одну сторону.

Сейчас это все совсем не вовремя.

Мне нужно сконцентрироваться на работе — только-только Марк начал позволять мне

регулярно выезжать на вызовы, а не просиживаться в части. Я не могу взять отпуск.

И черт, где я вообще буду жить, пока будут ремонтировать дом, неожиданно ставший

образцом средневекового романского искусства?

Я делаю круговое движение рукой и тяжело вздыхаю.

— С этим явно нужно что-то делать.

— Да, отрицать точно не стоит.

— Я не отрицал.

— Ты только что спорил с уровнем.

Я молчу, ведь он прав.

— Слушай, — уже спокойнее говорит Томас, — это не катастрофа. Такое часто

случается, и специалисты по фундаменту давно научились поднимать дома без риска. Дом не

развалится за ночь. Мы не в фильме ужасов.

— В фильмах ужасов они, наоборот, стоят до тех пор, пока там не заведется

какая-нибудь нечисть в подвале.

— Ты, кстати, проверял подвал после больницы? Вдруг…

— Ты идиот? — спрашиваю я, но мои плечи дергаются от рвущегося смеха.

Томас заносит руку, чтобы хлопнуть меня по плечу, но опускает ее, вспомнив, что

моя тактильность в последние годы оставляет желать лучшего.

— Ты не один. Мы разберемся.

И почему-то именно эта фраза звучит крепче любого фундамента.

Я невольно усмехаюсь, зная, что действительно не один… просто почему иногда

кажется, что все в моей жизни так же наклонено, как и дом передо мной? Мое тело все еще

регулярно сводит судорогами, фантомные боли — каждую ночь по расписанию, профессия, которой

я посвятил годы, возможно, и вовсе больше не моя судьба, а женщина, от которой я без ума…

Боже, даже не хочу продолжать.

Меган вдруг с энтузиазмом вонзает лапы в мягкую землю у стены и начинает копать.

— Нет! — одновременно орем мы с Томасом.

Фокс, конечно же, воспринимает это как приглашение к вечеринке и присоединяется.

Грязь летит в разные стороны.

— Девочки! — я подбегаю, хватаю собак за ошейники и оттаскиваю. — Мы и так скоро

станем бездомными, не ускоряйте процесс.

— Почему ты станешь бездомным?

Я поворачиваюсь к Томасу, все еще удерживая Меган и Фокс. Поврежденная кожа на

моей спине неприятно натягивается, когда собаки тащат меня в разные стороны.

— Возможно, потому что я не смогу жить в летающем доме, когда его поднимут,

чтобы залить новый фундамент?

Томас сжимает губы, чтобы не расхохотаться, но все же берет себя в руки.

— Я не имел в виду буквально, — он качает головой. — Я хотел сказать, что ты

можешь жить у меня столько, сколько потребуется, пока здесь будут вестись работы. Тем более

Меган и Фокс не придется привыкать.

В последнем он прав. Девочки жили с Томасом все то время, что я путешествовал

где-то между раем и адом, пытаясь вернуться в свое тело и открыть чертовы глаза.

Но…

— Я не могу жить в твоем доме.

— И почему же? — хмыкает он, скрещивая руки на груди.

— Слава богу, ты не адвокат, потому что у тебя явные проблемы с вескими

аргументами, — он вздыхает. — Мы все равно живем в доме Джеммы, так что это не доставит ни

мне, ни ей никаких неудобств. Ты переезжаешь ко мне и точка.

Я обдумываю его предложение. Привычная волна злости и самоуничтожения пытается

накрыть меня как цунами, но я пресекаю ее раньше, чем она успевает добраться до меня и

напомнить, что все в моей жизни теперь наперекосяк.

Мне не нравится, что я ощущаю себя вечной девицей в беде, которой все пытаются

помочь.

Сначала — в период реабилитации, когда каждый считал своим долгом пожалеть меня.

Затем — в месяцы, когда я пытался восстановиться на службе и наконец-то принести пользу.

Теперь я еще и планирую стать бездомным. Просто замечательно.

— Хорошо, спасибо, — наконец выдыхаю я, не глядя Томасу в глаза.

Я не хочу видеть искру жалости, которую он хоть и пытается скрыть, но она всегда

там есть.

Я смотрю на веранду, где отец курил трубку. На кухонное окно, из которого мама

махала мне, когда я уходил на службу. На ту стену, у которой однажды сидел, когда впервые не

успел спасти человека на вызове.

Этот дом хранит в себе слишком много воспоминаний, чтобы легкомысленно относится

к тому, что ему требуется ремонт. Возможно, где-то в своих мечтах, спрятанных глубоко в

душе, мне бы даже хотелось… иметь свою семью именно в этом доме.

— Он не рухнет, — вдруг говорит Томас, словно прочитав мои мысли.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что если бы он собирался рухнуть, он бы сделал это в момент, когда ты

внутри и без страховки. Это было бы более драматично.

И как тут поспорить?

Глава 4. Лола

Я собираю волосы в высокий хвост, натягиваю леггинсы, которые обещали эффект

пуш-ап и «второй кожи» (наглая ложь), и надеваю на уши спортивную повязку цвета розового

зефира.

Ветер все еще кусается, а мне ни в коем случае нельзя болеть. Любой кашель или

насморк с грудным ребенком на руках приравнивается к прохождению девяти кругов ада. Про

температуру я вообще молчу.

Лео внимательно наблюдает за мной из своей спортивной колесницы, как строгий

тренер, оценивающий форму. Я натягиваю на него новую шапочку кофейного цвета с маленькими

ушками, как у медвежонка.

— Ох, Лео, мама сегодня так облажалась, — продолжаю причитать, вспоминая свое

утреннее фиаско. — Но ничего, сейчас мы побегаем, и жизнь наладится, верно?

Ведь у всех этих мам в интернете всегда все замечательно. Они бегают по утрам с

идеально спящими младенцами в коляске, улыбаются в камеру с сияющей кожей, будто проспали

часов восемь без пробуждений, а не сорок минут. Их леггинсы не впиваются в бока, волосы

лежат так, словно они успели уложить их с утра пораньше, а не завязать резинкой за доллар из

отдела у кассы.

Их дети не орут.

Не плюются морковкой.

У них идеальная кухня с сияющей техникой из нержавеющей стали и совсем нет

отпечатков ладоней на зеркалах и холодильнике. Видимо, эти мамы успевают готовить, когда

дети спят, а не ползают под ногами, когда они переворачивают панкейки. А еще их малыши не

стягивают с них штаны, пытаясь овладеть навыком ходьбы, пока они моют посуду.

Я толкаю коляску к выходу и мысленно представляю, как кто-нибудь фотографирует

нас со стороны. Ведь всех этих интернет-мам всегда кто-то фотографирует на пешеходном

переходе.

Фильтр: «Вдохновение». Подпись: «Быть мамой — это

счастье». В реальности — я уже вспотела, хотя еще даже не начала бежать.

Когда мы выходим на улицу, Флэйминг встречает нас запахом сырой земли и булочек

с корицей, которые уже успела испечь моя соседка Линда. Мать двоих детей, к слову.

А что успела сегодня я? О, разослать всем фотографию своей задницы.

Я щелкаю тормоз на коляске, проверяю ремни — дважды — и начинаю легкий бег. Лео

подпрыгивает на кочках, широко раскрывая глаза, будто мы бежим не по тротуару, а по

сафари-парку.

— Это называется кардио, малыш, — пыхчу я. — Полезно для сердца. И для психики.

Прохладный воздух сковывает дыхание, напоминая, что весна в Монтане — это когда

солнце светит так, будто на дворе июль, а ветер хлещет по щекам, как в январе.

Мы пробегаем через всю нашу улицу, и я понимаю, что в глазах уже темнеет, хотя

не прошло и десяти минут. Минуя дом почтальонши Глории, которая зачем-то поливает клумбу, на

которой только-только растаял снег, я выбегаю на соседнюю улицу, а мне в спину звучит:

— Доброе утро, Лола! — кричит она так, будто находится на другом конце штата.

— Доброе! — машу я, стараясь выглядеть человеком, которыйлюбит бег.

Мимо проезжает пикап с подростками в кузове. Один из них поднимает кулак в

воздух:

— Вперед, мэм! У вас отличная задница для мамочки!

О боже, они видели мое фото? Или они просто невоспитанные жертвы пубертата? Или

у меня и правда отличная задница… для мамочки? Что это вообще значит? И

когда я стала «мэм»?

Неужели я больше не Лола и не женщина? Я давно поняла, что уже давно не та, кто

когда-то танцевала на барной стойке «Пей или уходи» после трех маргарит, но…

Я же не только мама, верно?

Я ускоряюсь, будто могу убежать от этого осознания.

Правда, мое тело явно не подписывалось на такие драматичные рывки. Поясница

возмущенно ноет, а сустав в бедре щелкает так выразительно, словно аплодирует моим амбициям.

Поблагодарим за это роды. Их подарки продолжают радовать меня каждый день.

Мы выбегаем на Мейн-стрит и вынужденно останавливаемся у светофора, который,

судя по всему, работает в зависимости от настроения и атмосферного давления. Он то мигает

желтым, то внезапно гаснет, то включает сразу все цвета, будто пытается устроить дискотеку

на главной улице города.

Перед пешеходным переходом тормозит пикап мистера Грега, соседа Лили. Он

великодушно машет мне рукой, пропуская, несмотря на красный свет.

— Спасибо! — улыбаюсь я и перебегаю дорогу, толкая коляску.

Совершенно случайно я бросаю взгляд на лобовое стекло. И замираю. Из-под

приборной панели со стороны руля медленно поднимается… голова миссис Трент. Ее волосы цвета

фуксии растрепаны, а малиновая помада смазана.

Я моргаю.

Она тоже моргает.

Мы смотрим друг на друга через стекло, и в этот момент мне хочется официально

лишить себя зрения.

Она что…

Нет.

Нет-нет-нет.

Я не хочу знать, что ее голова делала в районе ширинки мистера Грега. Просто не

хочу. Я резко отворачиваюсь и

участием этих двоих.

Флэйминг — маленький город, и иногда я бы не отказалась, чтобы даже в пикапах

были шторки.

— Видишь, Лео, — пыхчу я, ускоряясь, — вот почему нам нельзя останавливаться.

Никогда.

Остается надеяться, что совесть миссис Трент проснется и она сохранит фотографию

моей задницы в тайне так же, как и я сохраню ее… да что бы там они ни делали.

Мы пробегаем мимо пожарной части. Ворота закрыты, но я все равно бросаю взгляд,

потому что сердце делает странный скачок. Я все еще не разобралась в неуместных кульбитах в

животе и с ускоренным пульсом при мысли о пожарном, с которым за последние несколько лет у

меня возникла связь.

Лео начинает ерзать. Потом хныкать. И, в конце концов, переходить в режим

сирены.

— Нет, — шепчу я. — Мы же только начали быть спортивными.

Он выгибается, краснеет, и через секунду Флэйминг узнает, что Лео Эйприл Эванс

ненавидит бег так же, как и его мать.

Прохожие оборачиваются, собака у аптеки начинает лаять в ответ, а птицы на

тротуаре разлетаются в разные стороны от шума. Самые умные мамы около детской площадки на

центральной площади, конечно же, шепчутся:

— Наверное, он хочет есть.

— Я думаю, она просто плохо его одела и ему холодно.

— Мой в таком возрасте, конечно, так себя не вел.

— Она что, не в силах успокоить собственного ребенка?

Я притормаживаю и делаю все возможное, чтобы не повернуться к ним и не зарычать,

как бешеная собака. Мне всегда было легче избегать конфликтов, как, видимо, и всего, что

меня окружает. Я всегда сбегала в книги, потому что единственный выбор, который мне

приходилось делать на странице, — блондин или брюнет. Брюнет, конечно же, всегда побеждал.

С рождением Лео я начала ощущать, как эмоции, которые подавляла в себе всю

жизнь, вырываются на свободу. С каждым днем становится все труднее и труднее сдерживаться.

Почему никто не говорил, что материнство делает нас по-настоящему свирепыми, когда дело

касается детей?

— Все хорошо, — шепчу я, наклоняясь к Лео и поглаживая его пухлую щечку. — Ты не

в рекламе подгузников. Ты настоящий ребенок. Можешь злиться на этот дурацкий бег и на этих

сучек.

Он не в восторге от моей поддержки, но перестает кричать и просто недовольно

хныкает.

Через пять минут я уже не бегу, а иду быстрым шагом, одной рукой качая коляску,

другой поправляя повязку, которая сползла набок и теперь делает меня похожей на теннисистку,

проигравшую три сета подряд.

Когда мы доходим до супермаркета, я решаю, что заслужила шоколадку.

— Быстро зайдем и выйдем, — говорю я Лео, притормаживая около доски объявлений.

Мои глаза пробегают по цветастым листовкам.

«Продам козу. Не спрашивайте почему».

Надеюсь, речь не про Пушинку с ранчо «Дыхание». Нил не избавился бы от нее даже

при угрозе апокалипсиса.

«Митинг против сноса фонарного столба. 13 марта, в 15:00».

«Разыскивается три курицы. Пожалуйста, позвоните, если найдете, и не готовьте их

на ужин».

«Куплю уличный туалет. Срочно».

«Пастор Джо напоминает, что в это воскресенье состоится прямой эфир с Богом».

И ни одного предложения или объявления, связанного с книгами. Неужели никто не

читает? Я давно думаю организовать книжный клуб, но, когда вижу подобные объявления, начинаю

думать, что населению Флэйминга намного интереснее искать кур, чем вдыхать аромат книжных

страниц.

Лео начинает хныкать еще до того, как автоматические двери супермаркета

закрываются за нами. Внутри пахнет кофе из автомата у кассы, бананами и чистящим средством с

запахом лимона, въевшимся в шахматную плитку пола.

Я беру тележку. Потом понимаю, что у меня коляска. Значит, корзину. Нет,

неудобно. Лучше буду складывать в нижний отсек коляски. Хотя нет — не поместится, и

что-нибудь вывалится.

Стоп, ты же пришла за шоколадкой, Лола.

Но мне еще нужно молоко, и яйца, и хлеб. А еще у Лео закончилась каша мелкого

помола. И не помешало бы захватить туалетную бумагу.

Боже!

Я все-таки хватаю тележку и кое-как управляю двумя транспортными средствами на

непослушных колесиках в узких проходах магазина.

Лео переходит к полноценной истерике примерно на моменте выбора макарон, которые

я не собиралась покупать, но вспомнила о них в последний момент. Мой малыш громко и

драматично рыдает, придерживаясь пауз на вдох и оценку ситуации вокруг.

— Все хорошо, — шепчу я, одновременно хватая молоко и йогурт. — Мы сейчас

быстренько скупим половину магазина и поедем домой.

А как мы поедем? Я же не на машине.

Ладно, я смогу привязать пакеты к ручке коляски. Должно сработать, верно? Это

лучше, чем возвращаться домой, пересаживать Лео в автокресло и ехать в магазин, снова

начиная сначала.

Лео взвизгивает, когда видит отдел с какой-то яркой игрушечной ерундой, и я

пролетаю мимо, как ужаленная, лишь бы он ничего не схватил.

Еще пара отделов, и вроде мой список продуктов укомплектован в корзине. Миссис

Кларк у кассы уже смотрит на меня с выражением «я пережила троих детей, и ты переживешь».

— Добрый день, детка, — говорит она так спокойно, будто Лео не орет на весь

супермаркет.

Уже день? Совсем недавно было утро.

— Добрый, — выдыхаю я, одновременно качая коляску ногой и выгружая продукты на

ленту.

Лео решает, что сейчас самый подходящий момент проверить пределы своих вокальных

возможностей. Его крик отражается от стеклянных дверей холодильников с замороженной пиццей и

возвращается ко мне эхом.

— О, легкие хорошие, — одобрительно кивает миссис Кларк. — Певцом будет.

— Или диктатором, — бормочу я.

Я тороплюсь и хватаю шоколадку (за которой вообще-то и пришла) у стойки

импульсивных покупок. Потом еще одну на случай, если первая не справится с моим

эмоциональным состоянием.

Пока миссис Кларк пробивает молоко, хлеб и кучу всего, что вообще не

планировалось покупаться, я пытаюсь одновременно успокоить Лео и вспомнить, взяла ли вообще

с собой банковскую карту.

Взяла!

Я расстегиваю куртку и достаю ее из спортивного лифчика чуть ли не с победным

кличем. В очереди позади меня начинается яростный спор по поводу парковочных мест и цен на

продукты. Кто-то швыряет на ленту колбасу и кричит:

— И сколько она стоит? Там нет ценника!

— Не кричи, Билл, сейчас я позову администратора.

Вся очередь стонет, когда миссис Кларк встает из кресла и медленно, почти лениво

идет за администратором. Слава богу, я уже все оплатила и мне не придется ее ждать.

Быстро сваливаю покупки в пакеты, хватаю коляску и пулей вылетаю из магазина.

Кто-то вежливо предлагает помощь, и я автоматически говорю «нет, спасибо», потому что Лола

Эванс сильная и самостоятельная женщина,

Дыхание успокаивается, как только свежий воздух овевает разгоряченную кожу. Этот

поход в магазин оказался более энергозатратным, чем моя долбаная пробежка. Я покачиваю ногой

коляску, а сама пытаюсь найти в пакете шоколадку, чтобы хоть чуть-чуть скрасить этот день.

Но что-то не так.

Я не сразу понимаю, что именно.

Просто слишком… тихо.

Мое сердце останавливается с таким же визгом, как шины автомобиля на мокром

асфальте.

Я вскидываю голову.

И действительно смотрю.

Смотрю не на коляску, а на тележку супермаркета, которую продолжаю покачивать

ногой.

О боже.

О БОЖЕ.

В голове становится так тихо, будто кто-то выключил звук во всем мире. Я бросаю

пакеты и резко разворачиваюсь, срываясь на бег.

— Нет-нет-нет-нет.

Коляска.

Где коляска?

Мои ноги начинают двигаться быстрее, чем мысли. Я бегу обратно ко входу, не

чувствуя земли под кроссовками. Перед глазами мелькает темнота, а все тело покрывается

ледяным потом.

Автоматические двери разъезжаются, и я врезаюсь в кого-то твердого и теплого.

— Тише-тише, все в порядке.

Я поднимаю голову.

Гарри.

Он держит одной рукой коляску, а другой прижимает Лео к себе, будто так и должно

быть. Мой сын уже не кричит. Он внимательно изучает лицо Гарри, держась пухлой ладошкой за

воротник его худи.

Господи, храни этого мужчину.

Глава 5. Лола

Интересно, меня лишат родительских прав прямо сейчас или повременят, чтобы

сохранить интригу?

Я хватаюсь за грудь, ведь иначе упаду прямо здесь. Колени так дрожат, что

приходится удерживать себя в вертикальном положении силой воли.

— Он решил остаться в отделе с печеньем у кассы, — говорит Гарри тихо, наблюдая

за моим приступом паники. — Похоже, выбирал между овсяным и шоколадным.

— Я… я оставила его… — голос дрожит, а холод в теле сменяется резким жаром. То

ли от стыда, то ли от нервного срыва, к которому я лечу быстрее, чем космический корабль.

Гарри смотрит на меня внимательно, но без упрека.

— Ты просто оставила его присмотреть за сладостями.

— Ты был в магазине? — шепчу я, пытаясь успокоиться. Из глаз рвутся слезы,

которые становится сдерживать все сложнее.

Я готова разрыдаться. Ну что я за мать? Как можно забыть собственного ребенка?

— Только вошел, когда ты вылетела из него, как из ада, — уголок его губ

дергается. — Сначала я подумал, что Лео остался с твоими родителями, но потом…

— Ты услышал, как он плачет, — закрываю глаза. — Я ужасная мать. Почему никто не

позвал меня? Или все подумали, что я решила его бросить? Наверное, уже набирают номер службы

опеки. Как думаешь, мне стоит…

— Остановись.

Гарри одной рукой берет меня за плечо, и мир перестает рассыпаться. Его пальцы

твердые, как якоря, брошенные в бушующую воду. Он не встряхивает меня, лишь удерживает и

заземляет мой разум.

Его ладонь скользит выше. Пальцы мягко касаются моей челюсти, приподнимают

подбородок.

— Посмотри на меня, — говорит он тихо.

И я поднимаю глаза.

В его взгляде нет ни упрека, ни жалости. Только сосредоточенное спокойствие,

которым при желании можно накрыться, как одеялом в холодную ночь. Его большой палец едва

касается кожи под ухом, там, где пульс выдает меня с головой.

— Дыши.

И почему-то именно в этот момент воздух снова находит дорогу в легкие.

— Твое сердце стучит так громко, что его слышит даже охранник Отис в библиотеке.

— Он глухой, — задыхаясь, выдавливаю я.

Гарри смотрит на меня с выражением «в этом и суть», а потом становится

серьезнее.

— Все подумали, что ты пошла относить пакеты в машину. Они развлекали Лео и даже

спорили, на кого он больше похож — на тебя или на какого-то таинственного серфера из

Калифорнии.

— У нас в радиусе пятисот миль нет серферов. И я не спала с серфером.

— Ну, они же этого не знают, — подмигивает он.

Я глубоко вдыхаю. Адреналин медленно отступает. Слезы все-таки вырываются и

скатываются по щекам. Я тянусь к Лео, а Гарри без колебаний передает его мне.

Я прижимаю сына к груди так крепко, что он возмущенно фыркает.

— Прости, прости, прости… — шепчу я, утыкаясь носом в его мягкую шапочку с

медвежьими ушками.

Лео смотрит на меня спокойно, будто не орал на весь магазин меньше пятнадцати

минут назад.

— С ним все в порядке, — низкий голос Гарри продолжает успокаивать меня. — Он

даже успел очаровать половину магазина.

Я нервно смеюсь сквозь слезы, которые Гарри смахивает большим пальцем.

Мы оба замираем, словно только сейчас поняли, что за последние минуты слишком

часто прикасались друг к другу.

Мы друзья. И это нормально.

Но почему я чувствую опустошение, когда Гарри резко одергивает руку?

— Я перепутала коляску и тележку, — нервно покусываю губу. — Я качала тележку

ногой, Гарри. Тележку.

Он фыркает, явно сдерживая смех. И этот звук вырывает истерический смешок и из

меня.

— Я думала, у меня сердце остановилось, — признаюсь я. — Я буквально перестала

дышать.

— Я видел, — говорит он и направляется к пакетам. — Ты бежала, будто за тобой

гнался медведь.

— Лучше бы медведь, — бормочу я, вдыхая сладкий аромат Лео.

Мне нужно надышаться им, чтобы точно успокоиться. Гарри берет пакеты и

возвращается к нам.

— Пойдем, я провожу вас, а то вдруг ты не найдешь свой дом. Думаю, на

сегодняшний день с тебя достаточно, Шарлотта Грейс Эванс.

Я толкаю его в крепкое плечо, а Лео тянется к Гарри, цепляясь за его рукав, и

вдруг широко улыбается.

Ну конечно. Ведь он снова нас спас.

— Не умничай, Гаррисон, — недовольно бормочу я, но улыбка все равно растягивает

губы.

Я оглядываюсь на магазин и вижу за стеклянными дверями миссис Кларк и еще пару

женщин, с интересом наблюдающих за нами, как за каким-то телешоу в прямом эфире.

Они не выглядят осуждающими. Скорее… любопытными. И, возможно, слегка

разочарованными, что драма закончилась так быстро.

— Гарри, — шепчу я, — они точно знают, что я забыла ребенка, потому что…

Он тоже оглядывается, и все женщины быстро разбегаются по своим делам, как

только встречаются с ним взглядом.

— Они уже обсуждают это.

— Конечно, — соглашается Гарри. — Но к обеду появится новая тема. В этом городе

информационный цикл часа три, не больше.

Я слегка расслабляюсь, потому что это правда. Но тревога внутри все равно рвет и

мечет. Неужели так сложно быть просто нормальной мамой? Я уже даже не стремлюсь стать

лучшей…

Ладно. Кого я обманываю? Стремлюсь.

Найдите мне хоть одну адекватную женщину, которая не пытается покорить

материнство как Эверест. Желательно без кислородной маски, сна и с ребенком на бедре.

Я усаживаю Лео в коляску, пристегиваю, и следующие десять минут

тишине. Гарри несет пакеты так, будто это легкий рюкзак, а не моя попытка закрыть все

жизненные потребности семьи на неделю вперед.

Веки Лео начинают медленно закрываться, но он борется со сном до последнего. В

конце концов, его тело и разум сдаются, и он начинает мирно сопеть.

Небо яркое, но ветер все еще бодрит так, будто у него ко мне личная неприязнь.

Честно сказать, у меня к себе тоже личная неприязнь.

— Ты как? — спрашивает Гарри, когда мы поворачиваем на мою улицу.

— Я… — запинаюсь, потому что не знаю, как правильно ответить, не звуча королевой

драмы. — Вроде бы нормально. Но минут двадцать назад мне казалось, что я могу лечь на

асфальт и не встать.

— Загорать еще рано, асфальт не прогрелся, — шутливо замечает Гарри. — Но ты бы

хорошо смотрелась в бикини.

Последнюю фразу он произносит слишком быстро, будто изо всех сил старался

удержать ее в себе. Я смеюсь, смотрю на него снизу вверх и вдруг ловлю себя на мысли, что он

выглядит так, будто его невозможно сбить с ног. Даже если жизнь будет усердно пытаться.

— Ты всегда такой спокойный и жизнерадостный? — спрашиваю я, хотя знаю его всю

жизнь.

Он хмыкает.

— Нет, но…

Я чувствую его взгляд на своей щеке. Кожа нагревается сильнее, чем под прямыми

лучами солнца.

— Но?

— Но думаю, иногда могу быть таким.

Я сглатываю, чувствуя, как неуверенность внутри меня снова поднимает свою

уродливую голову.

— Мне кажется, я порчу Лео детство, — признаюсь я тише, потому что это звучит

стыдно. Мы подходим к моему дому, и я останавливаюсь у порога. — Он вырастет и будет

рассказывать психологу: «Моя мать однажды забыла меня в супермаркете, потому что ей нужна

была шоколадка».

Гарри ставит пакеты на порог и наклоняет голову, будто оценивая серьезность

моего заявления.

— Если он будет рассказывать психологу только это, значит, ты справилась на

отлично. Обычно многие жалуются, что их отхлестали ремнем за то, что они не оправдали

ожиданий родителя.

Я моргаю.

— Это странная логика.

— Это рабочая логика, — пожимает он массивными плечами. — Однажды папа забыл

меня забрать из детского сада.

От этих слов у меня что-то ломается внутри.

— Ты знаешь, я поздний ребенок. Мои родители не были молоды и полны сил. Иногда

случались осечки, но я ни разу не думал, что они плохие. Просто… уставшие. Папа работал на

двух работах, мама постоянно болела, и они справлялись как могли.

Я знаю, как сильно мистер и миссис Эшфорд любили своего сына. Его мама пекла

лучшие конвертики с клубникой во всем Флэйминге, а отец находил время вырезать игрушки из

дерева для Гарри и всех его друзей. У меня до сих пор хранится маленький деревянный

ангелочек, подаренный Гарри на мой девятый день рождения.

Я провожу большим пальцем по щечке Лео и закрываю козырек коляски, чтобы солнце

не мешало спать.

— Я тоже справляюсь, — выдыхаю я.

Гарри на секунду замолкает. Потом говорит очень просто:

— Я вижу.

И все. Без пафоса, без великих речей. Но почему-то от этого в груди становится

легче.

Я открываю дверь, чтобы Гарри занес пакеты в дом.

— Слушай… — я прочищаю горло. — Спасибо, что не посмеялся надо мной. И… как

всегда оказался рядом.

Он приподнимает бровь.

— Я смеялся, совсем немного, но все же. На тебя невозможно смотреть без улыбки.

— Отлично, — ворчу я.

Гарри делает шаг назад и, будто между делом, говорит:

— Я разобрался с твоей задницей.

Я давлюсь воздухом и смотрю куда угодно, только не ему в глаза.

— В телефоне Люка, — добавляет он. — Механик Эрик действительно не понял, кто на

фото. Я узнал.

Я считаю цветочки на обоях в прихожей и делаю вид, что это волнует меня намного

сильнее, чем фотография моей задницы, ставшая заменой утренней прессы.

— Спасибо. Моя задница передает… эм… сердечные благодарности.

Гарри отступает, но я ощущаю его взгляд на себе до последнего.

— Клубничные.

— Что? — наконец смотрю ему в глаза.

— Клубничные благодарности. На твоих трусиках была клубника.

Боже, сегодня меня точно вырвет от стресса и смущения.

Кожа по всему телу накаляется от его взгляда. Гарри медленно отступает к

тротуару, словно дает мне пространство и одновременно не дает его вовсе, потому что каким-то

образом лишает меня кислорода.

— Конечно же ты заметил, — выдыхаю я, не собираясь показывать ему, что я прочла

его последнее сообщение и прекрасно знаю, что он явно неровно дышит к клубнике.

— Я наблюдательный.

Я складываю руки на груди и приподнимаю бровь.

— И часто ты за мной наблюдаешь, Гаррисон Эшфорд?

Он задерживает взгляд на моем лице, будто пересчитывает каждую веснушку,

успевшую появиться, чтобы поприветствовать солнце. Его глаза на секунду перескакивают на мои

губы, которые я покусываю, съедая блеск со вкусомклубники.

— Всегда.

Гарри уходит, а у меня перехватывает дыхание. Не от паники, не от смущения или

стыда.

От него.

Глава 6. Лола

Я обнимаю маму и быстро чмокаю Лео в пухлую щечку со следами тыквенного пюре.

Стоит сказать, что вся наша кухня выглядит как место преступления, только вместо

крови — оранжевые брызги. Лео выплевывает пюре каждый раз, стоит маме отвернуться от него.

— Иди уже, — ворчит мама, пытаясь запихнуть в своего вредного внука эту

невкусную еду. — Мы справимся. Папа заглянет после обеда и отвезет нас на ранчо, чтобы Лео

познакомился с новыми жеребятами.

Я вроде и знаю, что они справятся, но каждый раз все равно переживаю. Вдруг мама

не сможет найти жаропонижающее, если у Лео резко поднимется температура из-за прорезывания

зубов. Вдруг потеряет запасную пустышку, и восьмимесячный ребенок устроит ей такой концерт,

которому позавидовали бы даже AC/DC.

Я еще раз проверяю стерилизатор, чтобы убедиться в том, что количества бутылочек

хватит на целый день, и в третий раз целую маму и Лео.

— Если что, обязательно звони.

— Шарлотта Грейс Эванс, уйди из этого дома, пока я тебя не выгнала силой. Ты

опоздаешь, если продолжишь бегать тут как курица-наседка.

Я бросаю взгляд на наручные часы и ахаю.

— Ты права.

Студия танцев, где я работаю, откроется через десять минут. Я бегу в гостиную,

спотыкаясь о деревянные кубики и пиная какую-то погремушку под диван. Надеюсь, Лео не

захочется именно с ней играть целый день. Схватив книгу и киндл с дивана, потому что каждая

букгерл знает, что важно иметь книжного мужика как в бумажном, так и в электронном виде,

спешу в прихожую.

Я набрасываю пальто, засовываю все вещи в шопер и выбегаю из дома.

Приятный весенний

оттенком, который почти вымылся. Когда я в последний раз красилась? Помню, что намылила

голову каким-то оттеночным шампунем, когда Лео было три месяца. Я тогда передержала его,

потому что забыла. Вспомнила лишь в тот момент, когда Лео схватил меня за волосы, пока я

щекотала ему пузико и пыталась рассмешить.

Что ж, получилось действительно смешно, ведь такого насыщенного розового у меня

еще никогда не было.

Я спотыкаюсь о трещину в тротуаре и чуть не пропахиваю носом асфальт, но меня

подхватывает крепкая рука. Мои глаза прослеживают шрам от ожога на мускулистом предплечье и

медленно поднимаются к его обладателю.

— Осторожнее, Лолс, — тихим басом говорит Гарри, как всегда оказываясь ровно в

тот момент, когда я намереваюсь попасть в компрометирующую ситуацию.

Я сдуваю прядь с лица и выпрямляюсь.

— Споткнулась.

— Я видел, — уголок его губ подергивается в улыбке.

— Не смейся!

— Даже не думал, — говорит он, пока на его лице появляется широкая улыбка,

которая ослепляет каждую женщину, как фотовспышка.

Я не удивлена, что именно он поймал меня, но удивлена…

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, пока его пальцы мимолетно скользят по

моему запястью. Он быстро разрывает прикосновение, но тепло его кожи все еще оставляет

приятный след.

Он отступает на шаг и почесывает затылок. Вокруг моих ног начинают виться Меган

и Фокс, требуя к себе внимания. Я наклоняюсь, почесываю их за ушами и возвращаю взгляд к их

хозяину.

— Вы гуляете?

Странно, что сегодня они выбрали маршрут через мою улицу. Флэйминг может быть и

маленький город, но это все еще город протяженностью в мили. И Гарри живет на другом конце,

возле озера.

— Нет, теперь я здесь живу.

Я замираю и перевожу взгляд на дом, около которого мы стоим. Дом Томаса. Он

стоит прямо рядом с моим собственным, и нас разделяет лишь один забор. Томас почти не

появляется здесь, и я даже подумала, что он собирается его продать. Это имело бы смысл,

учитывая, что они с Джеммой решили строить семью в доме ее детства.

Стоит сказать, что Томас Саммерс был отличным соседом. Отличным соседом, в

которого я по глупости была влюблена. Считаю это самым большим заблуждением и ошибкой в

своей жизни, если хотите знать мое мнение.

Ведь… может быть, если бы я не была так романтично наивна и мечтательна, то

заметила бы раньше, что старший брат моей лучшей подруги является в моей голове лишь

образом, который я сама создала и сама же в него поверила. У нас было слишком мало общих

интересов, не говоря уже о том, что мне с трудом иногда удавалось действительно понять, что

Томасу нравится. И ему явно не нравилась я. По крайней мере, в романтическом смысле.

Поэтому мое сердце даже не разбилось вдребезги, когда они с Джеммой создали свой

корабль любви и уплыли на нем в семейную жизнь. Наоборот… я действительно поверила в любовь.

В ту любовь, которая существует в моих книгах. И о которой мечтала я. Просто мои

мечты разбились о кувшин маргариты, выпитый в ту ночь в клубе, когда был зачат Лео.

— В каком смысле? — я вырываюсь из мыслей и перевожу взгляд на Гарри.

— Мне придется временно пожить у Томаса, потому что мой дом… — он морщится, а

потом достает телефон. — Я лучше покажу.

Гарри разблокирует экран так быстро, что мои любопытные глаза успевают заметить

лишь какое-то розовое размытое пятно на заставке.

Интересный выбор… для мужчины.

На экране телефона появляется фотография дома, который… ну… эм… Я наклоняю

голову и смотрю пару мгновений.

— Он… — я щурюсь. — Он что…

Я забираю у него телефон и наклоняю голову в другую сторону. Потом в ту же, что

и на фото.

— Можно мне сделать рядом с ним фотку, как с Пизанской башней? Типа я стою такая

и пытаюсь поднять его обратно?

Гарри смеряет меня таким взглядом, будто слышал эту шутку уже не раз. Я хихикаю

и возвращаю ему телефон.

— Так… — я смотрю в сторону дома Томаса, а потом возвращаю взгляд к нему. — Что

говорят? Это возможно исправить?

— Да, — Гарри кивает, а порыв ветра доносит до меня аромат его парфюма. Что-то

свежее и с нотками каких-то специй, а может, древесницы или ели. Черт его знает. Просто

вкусно и мужественно.

Так вкусно, что мне с трудом удается не прикрыть глаза и не вдохнуть глубже.

— Ты нюхаешь меня.

Я чуть ли не подпрыгиваю на месте, когда осознаю, что действительно вдохнула

глубже и закрыла глаза. Широко распахнув веки, словно увидев оленя, я смотрю на мужчину,

который ухмыляется со знающим выражением лица.

— Ты отвратительно пахнешь, — выпаливаю я первое, что приходит в голову.

Конечно, зачем говорить что-то хорошее, верно?

— И именно поэтому ты решила принюхаться? — протягивает Гарри, в его глазах

пляшет озорной огонь.

Я моргаю. Дважды. Как будто частое моргание может стереть этот неловкий

инцидент.

— Я не нюхала, — говорю я самым уверенным голосом женщины, которая только что

буквально нюхала. И буквально призналась в этом минуту назад.

— Как скажешь, — хмыкает он. — Я занимался переездом, одни девочки чего стоят,

поэтому с меня сошло сто потов.

— О, нет, ты прекрасно пахнешь, — спешу успокоить его я.

— Ты же не нюхала, — вот теперь он чуть ли не сияет, как новогодняя елка.

— Засранец, — говорю я сквозь зубы и чувствую, как горит мое лицо.

Меган и Фокс трутся о мои ноги, как кошки, требуя внимания. Я переключаюсь на

них, чтобы не смотреть на раздражающе красивое лицо Гаррисона Эшфорда, которое с каждым днем

все больше и больше выводит меня из себя.

— Ваш папочка такой нарцисс, девочки, — ворчу я, поглаживая их головы.

— Потому что ты меня нюхала, как цветок?

— Если ты не заткнешься, я заклею тебе рот, — прищуриваюсь я.

Гарри поднимает руки в знак капитуляции, и при этом движении его бицепсы с

витиеватыми татуировками напрягаются так, будто это часть плана — отвлечь меня окончательно.

Дымные черные рисунки с тенями полностью покрывают его руки, заставляя мозг вспомнить, что я

видела этого мужчину без футболки.

— Ого, — протягивает он. — Угрозы. Мне нравится, когда ты становишься

решительной.

— Я всегда решительная.

— Нет, — он качает головой, и в его голосе вдруг появляется мягкость, от которой

колени у меня подкашиваются сильнее, чем от трещины в тротуаре. — Ты смелая. Это другое.

Я замираю.

Такие фразы он бросает постоянно, между шутками и поддразниванием, позволяя мне

увидеть за несносным флиртуном вдумчивого взрослого мужчину.

— Ты переезжаешь, — вспоминаю

траекторию. — Надолго?

— До тех пор, пока мой дом не перестанет парить в воздухе. Потом планирую

отремонтировать еще пару комнат и заменить пол. Думаю, месяца три-четыре.

Я киваю, покусывая губу. Почему внутри меня все вибрирует от мысли, что человек,

с которым я дружу всю свою жизнь, будет находиться почти на расстоянии вытянутой руки?

Возможно, потому что именно этот человек смотрит на меня не так, как все.

С детства я всегда чувствовала себя невидимкой. Мия и другие девушки, с которыми

я общалась, всегда были ярче и громче. Они не спотыкались о воздух и собственные ноги на

каждом шагу. У них не возникало проблем с тем, что вылетало изо рта.

Мне же всегда казалось, что я не могу быть такой счастливой или такой смешной.

Или просто такой, как все остальные девочки. Но было одно место, где я чувствовала себя

всесильной и уверенной. В книге. За страницами книг я могла примерить на себя любую роль и

не переживать о том, что обо мне подумают.

Раньше я не замечала, что Гарри — один из немногих, кто замечает все, что другие

не видят. Возможно, это черта его характера. А возможно… возможно, я и правда на самом делеинтересная.

По крайней мере, в его глазах.

Я не знаю, как охарактеризовать свои чувства по отношению к этому мужчине.

Просто в последние месяцы, нет, годы… с того момента, как он вышел из комы, что-то между

нами изменилось.

— Это проблема? — Гарри всматривается в мое лицо и чуть наклоняется вперед так,

что расстояние между нами становится на полдыхания меньше. — Что теперь я твой сосед.

— Нет, — отмахиваюсь я. — Но ты знаешь Флэйминг. Если ты чихнешь у меня под

окнами, к вечеру миссис Трент будет уверена, что мы тайно поженились. А она все еще строит

теории о том, что ты принял мои роды, потому что так велела судьба или ее карты таро.

— Хорошо, я буду чихать осторожнее, — он едва заметно улыбается, а потом на

мгновение его глаза темнеют. — Или нет. Только глупец не захотел бы быть твоим тайным мужем.

— Гаррисон, — строго говорю я, покрывшись смущенным румянцем с головы до пят.

— Шарлотта, — его голос окутан чистым грехом.

Мы смотрим друг на друга чуть дольше, чем это уместно для людей, которые «просто

соседи» или «просто друзья».

Ветер треплет мои волосы, и Гарри машинально протягивает руку, чтобы убрать

прядь с моего лица. Движение почти автоматическое. Почти. Но он замирает на полпути.

Секунда. И я задерживаю дыхание.

— Я опаздываю на работу! — выпаливаю, нет, выкрикиваю я, как сумасшедшая.

Я начинаю отступать, но Гарри перехватывает меня за запястье, смотрит на меня

мгновение, а потом, сдерживая улыбку, спокойно говорит:

— У тебя на лице патчи. Я хотел их убрать.

Я быстро дотрагиваюсь до лица и с ужасом понимаю, что на моем лице действительно

все это время были патчи.

— Знаешь, это новый тренд. Следи за модой, Эшфорд.

Он фыркает от смешка, сотрясающего его грудь, и делает шаг вперед.

— Тренды доходят до Флэйминга с опозданием на три года, поэтому я не верю.

— Ну, поверь, — пожимаю плечами я, поправляя шопер на плече.

— Можно? — тихо говорит Гарри, снова протягивая руку и не обращая внимания на

мои оправдания.

Я перевожу взгляд на дом, ведь напряжение между нами заставляет дрожать каждую

мою кость. Потом снова смотрю снизу вверх на мужчину, который в лучах солнца почему-то

становится еще красивее.

— Да, — выдыхаю я.

Теплые пальцы Гарри мягко касаются моей щеки и скользят под глаза, поддевая

гелевую каплю.

— Они с блестками, — бормочет он, скрупулезно снимая патчи, словно ему доверили

самую ответственную задачу в мире. — Ты похожа на инопланетянку.

Я не сдерживаюсь и хихикаю, хотя комплимент до глупости странный.

— Я внеорбитная.

— Ты… сонная и красивая, — вкрадчиво отвечает он, снимая второй патч и мимолетно

обхватывая мою щеку своей большой ладонью.

Прикосновение обжигает, но быстро исчезает, будто Гарри сам испугался того,

сколько нежности было во всем этом снятии обычных патчей.

— Мне правда пора, — выдыхаю я. — Если я опоздаю, Лили заставит меня стоято в

планке до конца жизни.

— Я бы посмотрел на это, — спокойно отвечает он.

— Гарри.

— Что? Поддержка — важная часть тренировочного процесса.

Я делаю шаг назад.

— Ты — отвлекающий фактор.

Он улыбается медленно, лениво, и в этой улыбке столько уверенности, что у меня

сводит живот.

— Значит, я все делаю правильно.

Я разворачиваюсь прежде, чем скажу что-то еще более глупое, и почти бегу в

сторону Мэйн-стрит.

— Спасибо за ароматное утро, соседка! Не нюхай других мужчин, а то я ревнивый, —

окликает он.

Вот же несносный мужчина.

Я не оборачиваюсь, хотя очень хочется, но ощущаю его взгляд на спине, как теплую

ладонь. И это ощущение не исчезает даже тогда, когда я сворачиваю за угол.

* * *

Флэйминг по утрам уже живет на полную катушку. Насколько это вообще возможно в

городке, где главная новость недели — подралась ли старушка Роуз с Беном из-за парковочного

места и кто без разрешения вышел из чата миссис Трент «помощь бездомным кискам».

Горы вдалеке еще покрыты остатками снега, и на их фоне город кажется игрушечным.

Красно-коричневые фасады из кирпича, вывески с потертой краской, старые велосипеды,

припаркованные вдоль улицы, как экспонаты музея «Америка 90-х».

Возле автомастерской двое мужчин спорят, чей пикап быстрее, и этот спор явно

длится с 1998 года.

Я ускоряюсь, перепрыгиваю лужу и почти улыбаюсь себе: если бы кто-то снял меня

сейчас на видео, получилось бы так вдохновляюще.

Вот она, Шарлотта Грейс Эванс, а не просто Лола. Мама, самостоятельная

работающая женщина, активная, целеустремленная…

Если не считать того, что десять минут назад на моем лице были патчи, а

крышесносный пожарный снял их с меня, как с ребенка, который не умеет завязывать шапку.

Я опять краснею.

— Дыши, Шарлотта, — шепчу я сама себе.

Я толкаю дверь студии танца «Дыхание», и звон колокольчика объявляет о моем

появлении.

— Опоздала на десять минут, — раздается голос Ричарда из зала.

Он владеет этим местом и мастерски преподает местным детям и взрослым искусство

бального танца.

— Я внезапно появилась, — поправляю я.

Я слышу смех Лили. Они с Ричардом отлично работают в команде. Не только потому,

что они безумно талантливые, но и потому, что он ее отец… как оказалось.

И вот, я говорю, что во Флэйминге ничего интересного не происходит, но на самом

деле мы могли бы посоревноваться в интригах с шоу Кардашьян.

Я

проверяю запись на занятия сегодня.

Отлично, все занято. Я улыбаюсь, осознавая, что у меня не будет ни одной

свободной минуты. С одной стороны, это плохо, потому что сегодняшняя ночь была чистым адом.

Я поспала, наверное, от силы часа два. Лео просыпался каждые сорок минут. Зубы, скачок

роста, ретроградный Меркурий — выберите любую причину, все подходит.

К вечеру я свалюсь с ног, но, с другой стороны, загруженность заставляет мой

мозг действительно работать, а не тупо рассуждать о том, как построить из разноцветных

кубиков башню или наизусть спеть какую-то глупую детскую песенку.

Не поймите меня неправильно, я люблю быть мамой, но рядом с материнством и

декретом всегда маячит деградация, потому что невозможно оставаться в здравом уме, когда

двадцать четыре часа в сутки ты общаешься с человеком, которыйне умеет говорить.

— Ты с нами на ча-ча-ча? — Лили выглядывает из большого зала.

Ее светлые волосы собраны в идеальный пучок, а на стройных бедрах повязан

платок. На ногах колготки в мелкую сетку и бальные туфли. Она выглядит так хорошо, словно

никогда и не рожала.

В отличие от меня.

— Да, — я отвожу взгляд, чтобы еще больше не задумываться о том, почему

беременность пережевала и выплюнула меня.

— Отлично, твои туфли как раз приехали.

Я ахаю и улыбаюсь, вновь смотря на Лили.

— Ты заказала их?

— Конечно, — кивает Лили. — Твои бедра так шикарно описывают восьмерки, что нам

срочно нужны туфли!

Мои бедра… мои бедра с трудом влезают в джинсы, хочу сказать я, но продолжаю

улыбаться.

Студия начинает заполняться первыми учениками, которые записались в утреннюю

группу по ча-ча-ча. Миссис Трент марширует в раздевалку с видом чемпиона Европы по бальным

танцам, хотя до сих пор не попадает в ритм вальса.

Я встречаю каждого ученика и ученицу в возрасте от двадцати до семидесяти пяти

лет. Да, у нас очень колоритный состав. После того, как я улыбнулась каждому и отметила

посещение, бегу переодеваться и присоединяюсь к разминке, когда Ричард уже орет на кого-то

из-за того, что он или она недостаточно низко наклоняются.

Этот мужчина может быть суровым, но все его ученики достигают высот. Ричард

вообще интересный экземпляр Флэйминга. Эдакий аристократ, который осел в маленьком городке

Монтаны и все время держался особняком. До тех пор, пока Лили не перевернула его жизнь.

Рядом с дочерью он расцвел и вроде как даже нашел даму сердца. Но это секрет,

который Лили узнала, проследив за его домом. Ладно, мы вместе следили. У нас даже были очки

и газета с прорезанными дырками для глаз. Не спрашивайте.

Просто Ричард действительно шикарный мужчина, достойный счастья. И мы все рады,

что он наконец-то нашел его в лице местной библиотекарши Камилы. Но я вам этого не говорила.

— Господа и дамы, сегодня мы прорабатываем корпус и учим шаги, — громко говорит

Лили, пока Ричард делает музыку чуть тише.

— Корпус… — я бросаю взгляд на себя в зеркало и тут же жалею. — Я не уверена,

что мой корпус хочет, чтобы его прорабатывали.

Лили поднимает бровь, но продолжает занятие.

К четвертому упражнению я уже обливаюсь потом и еле дышу. Лили подходит ко мне и

поправляет ногу.

— Я больше не могу, — шепчу я еле-еле, растягиваясь в полушпагат.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я просто констатирую факт, что мое тело после родов… — я делаю

неопределенный жест рукой, — выглядит так, будто его собрали в темноте.

Лили подходит ближе и меняет преподавательский тон на дружеский:

— Лола.

— Что? — я валюсь на пол и переворачиваюсь на спину, которая кричит в агонии.

Лили нависает надо мной, закрывая мне обзор на потолок.

— Ты родила человека. Пожалуйста, не будь строга к себе.

Я отвожу взгляд. Это, конечно, звучит правильно. И все равно, когда я смотрю на

себя, я вижу не то, что «родила человека». Я вижу все, что «не так».

Живот, который больше не плоский, как в двадцать. Бедра, которые стали шире.

Грудь, которая теперь не моя — она принадлежит Лео и расписанию кормлений. Шрамы, растяжки,

усталость под глазами, которую не скроешь даже консилером.

И самое тупое — я ведь знаю, что это нормальное тело.

Я просто не могу к нему привыкнуть. Я не могу его полюбить.

Лили хлопает в ладоши.

— Все встали!

Музыка снова становится громче, и зал оживает, когда все понимают, что мы

переходим к тренировке шагов.

Лили ведет тренировку уверенно, красиво, будто она сама часть ритма и

латиноамериканского мотива. Я завидую ей. Не телу, не пластике, а уверенности. У нее она в

костях.

Я повторяю движения, стараюсь не смотреть в зеркало слишком часто. Но зеркало

все равно смотрит на меня. И каждый раз, когда я вижу свое отражение, ловлю себя на том, что

автоматически втягиваю живот.

Как будто это может вернуть мне прошлую версию себя.

Смешно.

Потому что прошлой версии меня больше нет. Есть новая, и мне просто необходимо

ее полюбить.

Лили ловит мой взгляд в зеркале и показывает большой палец вверх, хотя я совсем

не попадаю в ритм. Мне приходится изо всех сил сосредоточиться на движениях.

Плечи. Бедра. Руки. Дыхание.

Неожиданно в мыслях всплывает глубокий, слегка грубоватый голос Гарри: «Сонная

и красивая». И вдруг, всего на секунду, я чувствую себя… действительно увереннее

и чуть красивее, чем в отражении зеркала.

И это ощущение работает лучше, чем любой фильтр «вдохновение».

Глава 7. Гарри

Я задыхаюсь и распахиваю глаза, встречаясь взглядами с темнотой. Обычно мягкий

писк пейджера звучит, как сирена, пока разум, вырвавшийся из вязкого кошмара, пытается

вернуться к реальности.

Сердце колотится так сильно, что распирает грудь, а боль, которую я на самом

деле не ощущаю, но думаю, что она есть, стягивает спину стальными прутьями.

Вытирая испарину со лба, нащупываю устройство на прикроватной тумбе и щурюсь в

тусклый свет экрана.

MVA w/ Entrapment

Highway 12 — Mile Marker 47

Priority 11[1]

Черт.

ДТП с зажатыми внутри.

Я резко сажусь, адреналин разрывает остатки сна. В голове мгновенно

выстраивается картинка: перевернутый автомобиль, металл, сжатый как бумага, запах бензина,

крики или — хуже — тишина.

Я повторяю себе, что сегодня не моя смена, но уже родное чувство беспомощности

сковывает мое тело, призывая что-то с этим сделать. Доказать, что на самом деле Гаррисон

Эшфорд не бесполезен.

Я сажусь, опускаю ноги на гладкий деревянный пол, охлаждающий мои ступни,

которые горят, словно я пробежался по углям.

Меган и

мой очередной приступ чего-то, что явно не является нормой. Ведь навряд ли можно называть

нормальным то, что почти каждую ночь мое тело горит, а я отчетливо ощущаю едкий запах

горящей плоти. Моей плоти.

Я закрываю глаза.

Вдох.

Выдох.

Это не по-настоящему.

Тело помнит то, что разум пытается отодвинуть подальше.

Я провожу ладонью по груди, будто проверяю, на месте ли кожа. Шрам под ключицей

тянет. Фантомно, едва уловимо, но достаточно, чтобы мозг снова подбросил картину,

пропитанную треском, жаром, который не просто греет — он, как голодный зверь, сжирает до

костей.

— Ты в порядке, — шепчу себе в темноту.

Пейджер все еще светится в руке, как маяк, зовущий меня присоединиться туда, где

требуется помощь.

MVA w/ Entrapment.

Highway 12.

Mile Marker 47.

Я знаю этот участок дороги. Слепой поворот и узкая обочина. Весной там до

последнего держится лед.

Priority 1.

Кто-то зажат в металле и ждет, пока чужие руки разрежут железо, чтобы снова дать

шанс на жизнь.

Я сглатываю, повторяя про себя снова и снова до тошноты.

Сегодня не моя смена.

Сегодня я должен спать.

Сегодня я обычный человек.

Но это слово — «обычный» — звучит так чуждо, будто его приклеили ко мне.

Возможно, я действительно нарцисс, но у меня не получается смириться с этой обычностью и

бесполезностью. Не после того, как я годами делал что-то важное. Спасал жизни. Ничего не

боялся.

Я встаю и подхожу к окну. Ночь в Монтане холодная и темная, как мой сон. Только

здесь, в реальности, есть вуаль ярких звезд и низко висящая луна. Они смотрят на меня, как

безмолвные товарищи, наблюдая за тем, что я сделаю дальше.

Где-то далеко уже воет сирена, и сердце начинает подстраиваться под этот звук.

Оно несется галопом, каждый удар молотом бьет по грудной клетке.

Я знаю, что парни справятся, но внутри все равно что-то скребет. После комы я

стал… другим. Тело будто не до конца мое. Иногда я думаю, что засну и могу не проснуться.

Иногда — что просыпаюсь, а часть меня остается где-то там, в девяти месяцах темноты,

напоминающей мазут.

И писк пейджера является доказательством.

Что я все еще здесь.

Что я могу.

Что я нужен.

Что я жив.

Я провожу рукой по голове, задерживаясь на шраме у затылка. Кожа неровная и

грубая, местами лишенная волос. Боже, это не тело, а дорожная карта в ад.

Как мне надоело натыкаться руками на постоянное напоминание о том дне. О своем

безрассудстве, чуть ли не стоившем мне жизни.

Пейджер снова коротко вибрирует, оповещая об обновлении. Я смотрю на экран.

Patient extricated. CPR in progress.2

[2]

Скорее всего, произошла остановка сердца.

Я сжимаю пейджер в кулаке так сильно, что пластик скрипит. Резко выдыхаю, делаю

шаг к шкафу, но потом останавливаюсь. Это не моя смена. Не говоря уже о том, что слишком

поздно. Пострадавшего от остановки сердца спасет только чудо.

А я никогда не был чудотворцем.

Я медленно возвращаюсь к кровати и сажусь. Когда мое сердце начинает замедлять

ритм, тишину ночи прорезает крик. Плач Лео я услышал бы даже под водой. Он так хорошо

знаком, что мне удается узнать его по первой высокой ноте, которую он берет с мастерством

оперного певца.

За последние несколько недель, что я живу в доме Томаса, было лишь пару ночей,

когда детский плач не становился саундтреком ночи.

Я сижу до последнего, слушая, как в соседнем доме ребенок изводит свою мать. Все

внутри меня ревет и кричит о том, что ей нужна помощь. Но я слишком хорошо знаю Лолу. Эта

женщина до последнего будет говорить, что «она справляется», даже если небо будет падать.

Да и навряд ли сумасшедший сосед, врывающийся в ее дом, выглядел бы адекватно

посреди ночи, верно? Верно.

Плач Лео на мгновение стихает, а потом возобновляется по новой, только вот на

этот раз громче и ближе. Я выглядываю в окно и вижу, что Лола укутывает ребенка в плед и

кладет в коляску.

Десяток минут мои ноги протирают дыры в полу Томаса, прежде чем несут меня на

первый этаж и к двери во двор. Я вспоминаю, что на мне лишь трусы, и, ворча, возвращаюсь

наверх, чтобы надеть что-то более приличное и не довести до сердечного приступа всех

соседей.

Меган и Фокс просыпаются и начинают носиться за мной, будто мы играем в какие-то

ночные догонялки.

— Даже не думайте, девочки. Вы разбудите весь город, если вас выпустить, — ворчу

я, натягивая спортивные штаны и футболку.

Они смотрят на меня и переступают с лапы на лапу. В конце концов Фокс взмахивает

пушистым хвостом, как бы говоря: «Ну и иди в задницу», — и укладывается обратно на кровать.

— Вообще-то это моя кровать.

Не важно, что вообще-то это кровать Томаса.

Меган присоединяется к своей сестре, полностью игнорируя кроватный запрет.

Я не выясняю с ними отношения и спускаюсь вниз. Обуваю кроксы и ступаю на мокрую

траву, которая с каждым теплым днем становится сочнее и зеленее.

Лола ходит по своей небольшой веранде. Шаг вперед, шаг назад. Коляска с Лео, не

умолкающим ни на секунду, покачивается в такт движению ее рук.

На ней лишь какая-то футболка с изображением Jonas Brothers и… ну и все. Даже

носков нет.

Она сошла с ума?

Как бы привлекательно она ни выглядела с растрепанными волосами и в футболке,

доходящей до середины бедра, я не могу не подумать о том, что на улице слишком холодно

посреди ночи.

Крик Лео постепенно стихает. Я вижу, как в тусклом свете луны плечи Лолы слегка

опускаются и расслабляются. Она аккуратно, я бы даже сказал почти не шевелясь, садится в

кресло-качалку и продолжает покачивать коляску ногой.

Голой ногой.

Нормально ли сгорать от желания натянуть на женщину шерстяные носки?

Я ворчу что-то сам себе, размышляя, насколько сумасшедшим буду выглядеть, если

перелезу через забор и предложу ей свои.

Лола протягивает руку и достает из нижнего отсека коляски… электронную книгу. Конечно

же, книгу она не забыла.

Я вижу, как хмурятся ее брови, когда она вчитывается. Вихрь эмоций проносится на

сонном лице от страницы к странице.

Я не знаю, сколько проходит времени, но кажется, ничто не способно сдвинуть меня

с этой мокрой травы, в которой я притаился, как какой-то сверчок.

Или маньяк.

Жалок, так жалок.

Я достаю из кармана спортивных штанов телефон и постукиваю

указательным пальцем.

Просто напиши ей.

Это кажется таким простым, если бы не постоянное ощущение, что я балансирую на

краю крейсера, рассекающего бушующие воды. Любое неаккуратное слово, и я иду ко дну. А я

постоянно говорю неаккуратные слова, потому что во мне автоматически включаются заводские

настройки флирта, как только Лола Эванс уделяет мне внимание.

Я: Кто сегодня герой дня?

Лола отрывается от книги и тянется к нижнему отсеку коляски, чтобы достать

телефон. Белый свет заливает ее лицо, на котором появляется… улыбка.

Она улыбается. Улыбается для меня.

Грудь пробивает стрела, выпущенная каким-то купидоном, которого Лола держит на

своем поводке.

Ангел: Ты следишь за мной, Гаррисон?

Я ощущаю покалывание по всему телу и поднимаю взгляд от экрана к веранде.

Зеленые глаза, цвет которых мне даже не нужно рассматривать, обращены на меня. Я выдыхаю, и

небольшое облако пара срывается с губ. Лола слегка наклоняет голову, отчего ее волосы

скользят по плечу.

Я продолжаю смотреть, а она не отводит взгляд.

Ни один из нас.

Луна режет ее силуэт серебром, футболка с Jonas Brothers выглядит так, будто она

только что сбежала с подросткового концерта 2008 года, а не укачивает ребенка в три часа

ночи.

Мой телефон вибрирует.

Ангел: Я слышала, как хрустнула трава. Ты плохой шпион.

Я фыркаю и быстро набираю.

Я: Это тактическая ошибка.

Она закусывает губу, пытаясь сдержать смех, и я вижу каждую ее эмоцию даже на

приличном расстоянии.

Ангел: Как долго ты слоняешься по своему двору в темноте?

Я смотрю на нее поверх экрана.

— Достаточно, чтобы понять, что ты с голыми ногами и тебе холодно, — произношу

вслух, но сообщение так и не отправляю.

Лола прикладывает палец к губам, призывая меня к тишине. И я все же печатаю:

Я: Минуту. Максимум две. Я не маньяк.

Она поднимает бровь, глядя прямо на меня.

Ангел: Это звучит ровно так, как сказал бы маньяк. Особенно учитывая одержимость

определенной частью тела. Фут-фетиш?

Я улыбаюсь, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Мир на секунду

становится почти хрупким, и любое неверное движение может его разрушить.

Но все же я рискую и делаю шаг вперед. Потом еще один. Мокрая и холодная трава

неприятно щекочет щиколотки, но я не обращаю внимания.

— Ты босиком, — произношу почти беззвучно.

— Это не преступление, — отвечает она так же тихо, чтобы не разбудить сына.

А потом ее лицо становится строгим, и она указывает на телефон.

Ангел: Если ты еще раз заговоришь своим глупым ртом и разбудишь моего ребенка, я зарежу

тебя.

Я: Жестоко. Кажется, так сказал бы маньяк.

Я слышу, как Лола пытается сдержать хохот, закрывая рот рукой и глубоко дыша

через нос. Она слегка качает коляску ногой. Ее фиолетовый лак с блестками отражает белый

свет луны. И меня вдруг накрывает странное, абсолютно нелогичное желание: положить эти ноги

к себе на колени, провести горячей ладонью по ступне, накрыть их пледом.

Как будто это мое право.

Как будто это всегда было моим правом.

Я останавливаюсь у забора, подумывая о том, что у меня, возможно, действительно

фут-фетиш.

Ангел: Почему ты не спишь?

Она смотрит на меня так, будто между нами нет расстояния и забора высотой в

метр. Смотрит так пристально и вдумчиво, как если бы хотела дотронуться до меня.

У меня нет ни сил, ни желания что-то выдумывать, поэтому отвечаю честно.

Я: Проснулся из-за вызова, но сегодня не моя смена.

Ее взгляд меняется, становится мягче. Без жалости, просто мягче.

Ангел: Все нормально?

Я не говорил, что меня что-то тревожит. Я не говорил, что все мое тело зудит, но

она все равно спрашивает. Никто обычно не спрашивает это так.

Без любопытства.

Без драмы.

Просто — «все нормально?».

Не «все хорошо?», как спрашивают все. Потому что навряд ли все может быть

хорошо, когда ты стоишь посреди двора в мокрой траве в три часа ночи.

Я пожимаю плечами и набираю сообщение.

Я: Будет.

Лола медленно поднимается с кресла, подходит ближе к перилам веранды.

Нас разделяет только забор и метр ночного воздуха, пропитанного влажностью и

странной теплотой, совсем не присущей ночам в Монтане.

— Я тоже не спала, — тихо говорит она. — Лео решил, что сон переоценен.

Я не знаю, почему она вдруг решила заговорить, но при звуке ее голоса все внутри

меня просыпается, как тюльпаны, тянущиеся к солнцу. Стянутость кожи больше не беспокоит

меня, а спертое дыхание в легких выравнивается.

Я усмехаюсь.

— Он философ.

— Он тиран.

Мы оба смотрим на коляску, пока межу нами царит тишина. Такая, в которой слышно,

как кто-то дышит. В данный момент — маленький мальчик, из-за которого шепчутся два взрослых.

Лео что-то бормочет во сне и переворачивается на бок, уютнее устраиваясь в своем теплом

коконе.

— Ты замерзнешь. Иди и надень носки, — говорю я упрямо.

— Ты кто, полиция ног?

— Я практичен.

Она тихо смеется, чтобы не разбудить Лео, но достаточно, чтобы у меня внутри

что-то сжалось.

Боже.

Я не знаю, что между нами. Это не просто дружба. И не то, что можно беззаботно

назвать вслух. Но я уверен, мы оба это чувствуем. Или нет? Я не могу поверить, что такая

связь возможна между мужчиной и женщиной, если хотя бы кто-то из них равнодушен.

Лола возвращается в свое кресло и кладет руки на подлокотники, начиная быстро

стучать пальцами по экрану.

Я остаюсь у забора, потому что быть ближе к ней кажется правильным.

Ангел: Ты рад, что переехал сюда?

Вопрос звучит просто. Но почему-то все во мне кричит, что он не про дом.

Я рассматриваю ее волосы, спутанные ветром, мягкую линию шеи и пальцы, сжимающие

край футболки.

— Да, — отвечаю я тихо. — Рад.

Она задерживает на мне взгляд на долю секунды дольше обычного. Сердце в этот

момент буквально забывает, что должно биться. Его прямо сейчас не запустил бы и

электрокардиостимулятор.

Мы синхронно вздыхаем, когда пульс вновь начинает бег. Ночь слушает наше

дыхание, а прохладный ветер пробуждает мурашки.

Ангел: Думаю, самое время драматично уйти в темноту и лечь спать, Гаррисон.

Я: Ты не ответила на мой вопрос.

Я пересылаю ей первое сообщение, с которого начался наш диалог. Лола прикусывает

губу, подавляя широкую улыбку.

Ангел: Он байкер.

Я: Ты читала мне про него?

Возможно, я не знаю и не помню ни слова из тех книг, которые Лола читала, когда

навещала меня в больнице. Но я наслышан…

Наслышан, что она приходила каждый день. Что я

не правда ли? Но я уверен, что вернулся только из-за нее. Первой мыслью, которая пришла ко

мне в голову после пробуждения, стало: «Я так и не сказал ей». Я так и не сказал ей, что

люблю ее.

И вот спустя почти два года все еще не сделал этого.

Можно считать меня идиотом, и я даже соглашусь, но кто бы смог признаться в

любви женщине, которая внезапно объявляет, что беременна? От другого.

Моя любовь к Лоле всегда была как бы «не вовремя».

Она подросток и наша разница в возрасте ощущается слишком остро. Она влюблена в

Томаса. Я переживаю потерю семьи. Я в коме. Она беременна.

Этот долбаный список, кажется, никогда не будет иметь конца.

Ангел: Нет, не читала. Это новинка.

Я: Скажи мне название и главу.

Ангел: «Раскаленная тьма», 23 глава.

Я быстро покупаю книгу на Amazon и загружаю ее в читалку на телефоне. Начинать с

середины книги может быть не совсем логично, но кто бы удержался?

Я: Я готов.

Ангел: К чему?

Я: К совместным чтениям.

Лола поднимает голову и смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Я пожимаю

плечами и жестом показываю ей взять Kindle, чтобы приступить.

Она медленно поджимает ноги под себя — наконец-то — и снова берет электронную

книгу. Я опускаю взгляд на экран и читаю двадцать третью главу.

Первое предложение достаточно… красочное. Я моргаю, перечитывая снова и снова.

Я: Это точно про байкера, а не про механика с очень… обширным набором инструментов?

Почему гаечный ключ?

Лола резко прикрывает рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

Ангел: Читай дальше. Там все раскроется глубже.

Я фыркаю.

Я: Он итак уже где-то очень глубоко.

Она давится смехом, качая коляску быстрее, чтобы замаскировать звук.

Я опираюсь плечом о забор и продолжаю читать. Байкер, судя по всему, не просто

плохой парень. Он — очень плохой парень. С татуировками, травмированным прошлым и привычкой

рычать вместо нормального общения.

Интересно.

Я: Он рычит? Это обязательное условие для мотоциклиста?

Ангел: Это называется «альфа-энергия». Тебе не понять.

Я: Я буквально альфа. У меня две собаки, и я их вожак.

Она закатывает глаза так выразительно, что я вижу это даже через полумрак.

Ангел: Прости, но ты максимум золотистый ретривер.

Я прижимаю ладонь к груди.

Я: Это было больно. Но ты не можешь знать наверняка. Проверишь мое рычание?

Лола прикладывает ладони к щекам, но ничего не отвечает.

Я возвращаюсь к тексту. Глава стремительно набирает обороты. Байкер прижимает

героиню к стене гаража так сильно, что на них осыпается штукатурка.

Я прочищаю горло, но продолжаю читать, хоть и ощущаю на себе взгляд женщины, чьи

глаза явно не направлены на текст, чтобы узнать, проломят ли наши герои стену.

Ангел: Ты опасный сосед, Эшфорд.

Я смотрю на экран. Слова крутятся в голове, как искры над пламенем, не давая мне

ухватиться за них, чтобы ответить что-то нормальное, а не то, что я хочу перелезть через

этот гребаный забор и зацеловать Лолу в этот поздний или ранний час.

Я выдыхаю.

Я: Ходят слухи, что по ночам я охочусь на красивых женщин с голыми ногами.

Ангел: Отлично, уговорил, в следующий раз надену подштанники на меху.

Проходит пару минут, когда мы оба тупо смотрим в экраны телефонов. Но потом все

же нарушаем молчание.

Ангел: Спасибо, что был здесь. Эта ночь не такая одинокая, как другие.

Я сглатываю. Лола не часто показывает, что ей тяжело. Она может забывать ребенка

в магазине и все равно твердить, что все в порядке и она справляется. Но синяки под глазами

размером с озера говорят о другом.

Я: Я рад, что ты провела со мной ночь, даже если выглядишь так, будто не спала

десятилетиями.

Ангел: Худший комплимент в истории.

Я: Может, если бы ты была в носках, то я бы сказал, что ты классно выглядишь.

Проверим в следующий раз.

Она смотрит на меня поверх телефона. Взгляд мягкий и немного уставший. А еще

слегка опасный, будто она намерена сделать все возможное, чтобы состоялся «следующий раз» вносках.

Ветер треплет ее волосы, и она сильнее поджимает ноги под себя, пряча их от

холода.

Ангел: Спокойной ночи, Гаррисон.

Я не двигаюсь.

Сердце колотится так, будто это не простая переписка, а душевные объятия после

долгих лет разлуки.

Я: Спокойной ночи, Шарлотта.

Она читает, медленно поднимает голову и вместо ответа просто смотрит на меня.

Потом экран телефона гаснет, но она все еще смотрит. И в этой тишине, где нет ни слов, ни

прикосновений, есть все, что скрывается при свете дня.

И именно поэтому мы оба не двигаемся долгие минуты.

В конце концов я медленно отступаю и иду к дому, чувствуя, как мокрая трава

поскрипывает под ногами. В эту ночь я не знаю ее чувств, но понимаю одно: если бы

не этот забор, я бы уже был рядом.

И именно поэтому он должен остаться.

Глава 8. Лола

Библиотека Флэйминга представляет собой небольшое здание, построенное в эпоху

динозавров. Оно зажато между полицейским участком, из которого мне машет Нил, и ветеринарным

кабинетом, куда пастор Джо несет своего попугая.

Я захлопываю багажник машины локтем и пытаюсь удержать внушительную стопку книг,

которая опасно балансирует.

— Не переживай, Лео, — бормочу я, толкая коляску свободной рукой. — Они не

упадут на тебя. Надеюсь.

Лео, сидящий в коляске, жует прорезыватель и смотрит на меня так, будто уже даже

не удивляется моим подвигам и идеям.

— Нужна помощь? — окликает Нил с парковки участка, залезая в свой шерифмобиль.

— Нет! — кричу я из-за стопки книг. Лео хватается за шнурки моих спортивных

штанов, раскачивающихся прямо перед ним, и затягивает их так сильно, что завтрак норовит

выйти у меня через нос. — Все в порядке!

Я плечом толкаю дверь библиотеки, она со скрипом открывается. Задним ходом я,

Лео, коляска и книги паркуемся внутри. Глухой охранник Отис смотрит на нас с долей скепсиса.

— Ага, осуди меня за шум, которого даже не слышишь, — бормочу я, выходя из холла

в главный зал.

Внутри нас встречает привычный запах: пыль, бумага, немного кофе и легкий аромат

старого лака на деревянных полках. Публичная библиотека Флэйминга — маленькая, но уютная.

Здесь есть все: от старых вестернов до детских книг, которые уже пережили три поколения

липких пальцев.

И, благодаря мне, теперь еще и небольшой, но быстро растущий отдел, скажем так… эмоционально

насыщенной литературы.

— Камилла? — тихо

Когда я выглядываю из-за стопки книг и ставлю ее на ближайший стол, то замираю.

Потому что Камилла и Ричард… заняты. Настолько заняты, что, если бы это было в одной из моих

книг, автор бы написал: «их губы встретились с отчаянной страстью людей, которые забыли, что

мир существует».

Ричард прижат к столу библиотекаря, Камилла держит его за ворот рубашки, а их

поцелуй выглядит так, будто они участвуют в чемпионате «кто дольше продержится без воздуха».

Лео грызет прорезыватель с тихим поскрипывающим звуком, а я стою и думаю, что

только мне суждено заставать жителей этого города в их интимные моменты. Сначала миссис

Трент, теперь Ричард, не удивлюсь, если следующими будут мои родители.

Фу.

Стопка моих книг медленно съезжает по столу, и одна падает на пол с глухим

хлопком. Поцелуй, достойный целой главы в любовном романе, резко прерывается. Ричард смотрит

на меня широко распахнутыми глазами, а Камилла медленно оглядывается и поправляет свои очки

секси-библиотекарши.

Ух, я бы действительно что-нибудь написала про эту парочку.

— Юбка, — я откашливаюсь и стреляю глазами на бедра Камиллы, с которых мне

подмигивают чулки.

Камилла поспешно опускает юбку-карандаш, а Ричард вытирает помаду с губ.

— Я принесла новые книги, — продолжаю озвучивать очевидные факты, потому что,

видимо, никто из присутствующих не собирается нарушать молчание.

Даже Лео больше не скрипит прорезывателем, а хватает со стола ближайшую книгу,

чтобы попробовать ее на вкус. Я отбираю ее и кладу в стопку.

Камилла подходит ко мне с пунцовыми щеками, пока позади нее Ричард поправляет

рубашку.

— Извини, — шепчет она. — Мы… увлеклись.

— Я заметила, — улыбаюсь я.

Сложно не улыбаться, когда я уже предвкушаю, как сообщу эту новость Лили,

которая подпрыгнет до потолка от счастья.

— В отдел романтики? — Ками кивает на стопку книг.

Ричард проходит мимо, мельком сжав ее руку и шепнув:

— До вечера. — Он почти доходит до выхода, когда кричит своим строгим тоном: —

Жду тебя завтра на работе, Эванс. Не опаздывай.

— Хорошо! Надеюсь, когда я приду вовремя, твое лицо будет без помады.

Он что-то ворчит себе под нос и хлопает дверью.

— Не хлопай дверью! — возмущается ему вслед Камилла. — Это храм тишины.

Храм тишины, где не орет, на удивление, только Лео. Храм тишины, наверняка

оскверненный Ричардом и Камиллой.

— Да, тут романы, но есть и немного ромэнтези, — возвращаюсь к теме своего

визита. — Некоторые из них можно поставить даже в отдел подростковой литературы, потому что

дальше поцелуя дело не зашло. К сожалению, — ворчу я.

Ками смеется и хватает стопку книг, я следую за ней с коляской.

— Но, если серьезно, здесь есть действительно пару очень интересных

романтических фэнтези, которые могут понравиться детям лет шестнадцати. Я тут подумала,

может, получится сделать какую-то выставку? Близится конец учебного года, у детей впереди

целое лето, им необходимо выбрать литературу, которая не включает в себя Оруэлла и Твена. Не

пойми меня неправильно, это прекрасные писатели, но боже… подросткам это не интересно.

Неужели никто этого не понимает? Такими произведениями очень сложно привить культуру чтения.

А…

— Лола, — Камилла останавливается и резко заворачивает в ряд с романами. —

Остановись.

— Прости, — я пытаюсь отдышаться после своей речи. — Иногда меня заносит.

— Ничего, — ее пальцы пробегают по корешкам и начинают расставлять книги. — Я

ценю твою помощь библиотеке. И согласна, что Флэйминг нуждается в более… живых книгах, —

заканчивает она мысль, проводя пальцем по корешку одного из романов.

— Именно! — я киваю так энергично, что мой беспорядочный пучок на голове

подпрыгивает.

Лео ворчит что-то на своем языке, пока пытается стянуть с себя тонкую шапочку на

завязках. Я решаю его не трогать, ведь ребенок явно занят делом. Золотое правило материнства

гласит: не трогай того, кто не орет. И я не собираюсь трогать Лео.

Мы медленно двигаемся вдоль ряда, и я помогаю Камилле расставлять книги.

— О, эту я читала, — бормочу я, вытаскивая одну из книг на полке. Возможно, я ее

сюда и принесла. — Тут герой сначала пытается убить героиню, потом похищает ее, потом

спасает, потом снова почти убивает…

Камилла поднимает брови.

— Романтика?

— Естественно, — серьезно киваю я. — Он очень романтично приставил нож к ее

горлу.

Она тихо смеется и поправляет цветок в напольной вазе в конце ряда.

— Иногда мне кажется, что ты тайно хочешь превратить библиотеку в подпольный

клуб книжных развратниц. Не то чтобы я против, — она поигрывает бровями.

— Это называется читательский клуб, — поправляю я. — И он очень культурный. И я

искренне считаю, что в нашем городе этого не хватает. — Привычная неуверенность сковывает

дыхание, но я все же спрашиваю: — Как ты думаешь… я бы смогла создать что-то наподобие

читательского клуба на базе библиотеки?

Лео в этот момент тянется к яркой обложке с драконом и радостно визжит.

— Видишь? — торжествующе говорю я. — Даже младенцы тянутся к книгам.

Камилла смотрит на него и улыбается.

— Он пойдет в маму.

— Если не порвет все книги в моей домашней библиотеке, — вздыхаю я, потому что

Лео уже пытается стянуть три книги сразу. Я перехватываю их на полпути и возвращаю на полку.

Мы доходим до конца ряда, и Камилла аккуратно ставит последнюю книгу.

— Знаешь, выставка — это хорошая идея. Дай мне время, и я подумаю, как это

организовать.

— Конечно, — оживляюсь я, но что-то в груди неприятно свербит от мысли, что она

совсем никак не отреагировала на книжный клуб.

Камилла мудрая женщина, поэтому ее оценка очень важна для меня. Неужели она

считает, что книжный клуб — настолько глупая идея для маленького городка? Да, она не сказала

мне это напрямую, но молчание тоже не слишком хорошо воспринимается моим буйным мозгом.

— Ками, — тихо говорю я, — в этом городе только мы с тобой можем показать людям,

что читать действительно интересно. У нас даже нет книжного, не считая отдела прессы и

кроссвордов в супермаркете.

Камилла задумчиво смотрит на полки, а потом переводит взгляд на меня.

— Ты правда очень любишь книги, да?

Я сама не осознаю, как губы изгибаются в улыбке, а руки тянутся к ближайшей

книге. Одно из главных правил книголюба: гладь корешки книг каждый раз, когда проходишь мимо

полки.

— Книги слишком часто помогали мне встретить следующий день.

Она мягко и с пониманием кивает.

Лео в этот момент издает победный звук и, перегнувшись через поручень,

вытаскивает из корзины коляски блокнот, где время от времени появляются мои заметки для

собственной книги.

— И все, что я написала, теперь официально одобрено слюной моего сына, — ворчу

я.

Камилла смеется так

— Боже, Лола, вы с Лео как ходячий сериал.

Я забираю у Лео блокнот, поворачиваюсь к Камилле, чтобы узнать, нуждается ли

библиотека еще в каких-то книгах, но у моего ребенка другие планы. Он тянется к полкам и

пытается схватить каждую книгу.

— Ладно. Пора нам уходить, пока он не решил попробовать на вкус всю американскую

литературу.

Мы направляемся обратно к ее столу, и Камилла сжимает мою руку.

— Просто хочу сказать, что я обычный сотрудник. Это не моя библиотека.

Я смотрю на нее и понимаю. Финансирование. У библиотеки просто не хватает денег

на все мероприятия, которые я постоянно предлагаю. Это приводит нас к тому, что их должен

выделить либо город, либо штат.

Но как убедить людей направить средства на книги, когда у города всегда есть

дела поважнее?

Я знаю это лучше, чем большинство жителей Флэйминга. Потому что мой отец — мэр.

И если кто-то думает, что быть дочерью мэра означает легко решать такие вопросы, то этот

человек явно никогда не был дочерью мэра в маленьком городе.

Я выросла, слушая разговоры о бюджете за кухонным столом. О том, сколько стоит

ремонт дороги после зимы. Сколько денег уходит на пожарную часть, школьные автобусы, очистку

воды, на бесконечные латания тротуаров, которые каждую весну трескаются, как старая

фарфоровая чашка.

И знаете что? Книги почти никогда не попадали в этот список. Библиотека — это

всегда что-то вроде… если останется.

Если после дорог, после школьной крыши, после нового оборудования в больницу,

после того, как миссис Донован снова пожалуется на уличные фонари возле своего дома,

останется пара центов, то библиотеке повезет.

Пальцы скользят по потертому столу с древним компьютером, пока Камилла

поправляет бумаги, а где-то в глубине головы появляется знакомая мысль.

Я могла бы поговорить с папой.

Не как дочь, а как житель города, которого волнует его судьба.

Я могла бы сказать ему, что библиотека нуждается в помощи. Что детям нужно

место, где они могут познавать мир сквозь призму книг. Что мой сын когда-то будет сюда

приходить, и я хочу, чтобы он любил это место, а не смахивал пыль с томов классики. Что

книги могут быть не только скучной обязанностью, а настоящим приключением.

Я представляю, как подхожу к отцу в мэрии. Как он поднимает голову от бумаг,

снимает очки и внимательно слушает. Джеймс Эванс всегда слушает, потому что души во мне не

чает, но воспринимает ли он мои слова всерьез — другой вопрос.

Именно поэтому в голове появляется другая картина. Та, которая слишком часто

бывает. Мужчины и женщины старше моего отца, решающие городские проблемы и попивающие

холодный кофе из чашек, смотрят на меня. И я, которая говорит что-то с энтузиазмом… а они

улыбаются той самой улыбкой.

Вежливой и терпеливой. Так улыбаются, когда слушают милую

идею, а не серьезное предложение.

Лола опять что-то придумала.

Дочка мэра постоянно летает в облаках.

Я тихо выдыхаю.

— Все в порядке? — мягко спрашивает Ками.

Я моргаю.

— Да.

Это почти правда.

Я снова обвожу взглядом библиотеку. Старые деревянные столы, кресла, в которых,

наверное, сидели еще родители наших родителей. Полки, медленно, но упрямо заполняющиеся

книгами, которые я приношу. Мне так хочется, чтобы это место стало чем-то большим. Чтобыво

мне увидели что-то большее.

Камилла вдруг наклоняется ближе и шепотом спрашивает:

— Итак… ты ведь никому не расскажешь?

Я пытаюсь подавить улыбку и сделать вид, что не имею понятия, о чем она говорит.

— О чем?

Она краснеет и снимает очки, бросая их на стол.

— О том, что ты видела.

Я прижимаю руку к груди с самым невинным выражением лица, на которое способна.

— Камилла, я — хранительница секретов.

Она облегченно выдыхает, а я выдерживаю паузу и добавляю:

— Но если Лили случайно узнает… я, конечно, буду очень удивлена.

Камилла закрывает лицо ладонями.

— О боже. Как неловко, что у Ричарда есть взрослая дочь, вполне осознающая, чем

мы занимаемся.

Лео радостно хлопает ладошками, будто аплодирует. И я почти уверена, что мой

маленький мальчик тоже на стороне сплетен.

Я выхожу из библиотеки с улыбкой, но с неугасающим чувством грусти в душе.

Когда-нибудь… когда-нибудь у меня хватит смелости все изменить.

Я достаю телефон и пишу девочкам, чтобы сообщить последние новости нашего

города.

«Дурка»

Я: Не поверите, что произошло.

Мия: Боже, пожалуйста, скажи мне, что у тебя есть какая-нибудь сплетня. Я умираю со

скуки в этом глупом Нью-Йорке.

Джемма: Бедняжка, должно быть Таймс-сквер такой неинтересный, не то что наша городская

площадь…

Мия: Грубиянка!

Джемма: Сказала та, кто при своем прошлом визите украла из кофейни стакан с кофе миссис

Трент.

Мия: Никто не докажет, что это был ее стакан.

Лили: На нем было написано ее имя.

Мия: Это детали.

Я хихикаю и смотрю по сторонам, чтобы перейти дорогу. Видимо, потом придется

вернуться за машиной, ведь мы с Лили договорились погулять и должны встретиться на

Мейн-стрит.

Я: Недавно я видела, как голова миссис Трент что-то делала в районе ширинки Грега.

Я не настолько жестока, чтобы сообщать о похождениях Ричарда всем. Первой должна

стать Лили, поэтому решаю шокировать девушек развлечениями пенсионеров.

В чате повисает тишина, а потом происходит настоящий взрыв.

Мия: ИИСУС ХРИСТОС!

Джемма: Я же ела…

Лили: Возможно, миссис Трент тоже ела…

Я хохочу в голос, привлекая внимание прохожих.

Весна во Флэйминге ознаменует начало чего-то прекрасного. По крайней мере, для

меня. Я ждала весны так же, как миссис Линк надеялась, что ее джек-рассел перестанет лаять

на каждую проезжающую машину.

Мне приходится перейти на другую сторону дороги, чтобы этот пес не разбудил

моего задремавшего ребенка своим лаем. Конечно же, миссис Линк замечает меня и считает своим

долгом прокричать на всю улицу:

— Лола! — она подхватывает собаку и слишком резвым шагом для пожилого человека

переходит дорогу. — Давно не видела тебя. — Мы виделись два дня назад. — Как у вас с Лео дела?

— Все прекрасно, миссис Линк, как вы?

— Ох, знаешь… — Пес начинает ерзать и чуть не прыгает на коляску. Я опускаю

козырек чуть ниже. Не хватало еще, чтобы ее собака, которая только что сожрала с асфальта

окурок, лизнула моего ребенка. — Старость недобра ко мне, но все в порядке. Как Лео? Он уже

начал делать первые шаги?

— Нет, вы спрашивали меня об этом два дня назад.

— Моя кузина всегда говорила, что мальчики созревают позднее. Попробуй…

И в течение десяти минут я выслушиваю советы, пока все внутри меня протестует.

Как мне

вежливое, но окончательное. Что-нибудь вроде: «Спасибо, но мы разберемся сами».

И уйти.

Но вместо этого я стою и киваю.

Киваю.

Снова киваю.

— …попробуй натирать ступни теплым оливковым маслом, — продолжает миссис Линк,

уверенно покачивая головой. — Это помогает детям быстрее начать ходить. Мой племянник пошел

в семь месяцев.

— Правда? — вежливо говорю я.

Внутри меня тихий голос устало шепчет: Лола, он почти годовалый ребенок, он

вообще-то еще имеет право просто… быть младенцем.

Но я все равно улыбаюсь, потому что так проще. Так всегда проще. Я делала так

всю жизнь.

Слушала. Кивала. Благодарила.

Даже когда советы превращались в завуалированные уколы.

Ты такая милая, Лола, но слишком мечтательная. Ты такая добрая, но тебе не хватает

серьезности. Ты хорошая девочка, просто иногда немного… в облаках.

Я даже научилась распознавать тон. Этот мягкий, почти ласковый голос, в котором

слова звучат как забота, но оставляют внутри маленькую занозу. И ты вроде бы не можешь

обидеться. Потому что формально тебя не оскорбили.

Тебе дали «совет».

Я всю беременность и первые месяцы жизни Лео слушала советы всего Флэйминга,

который, безусловно из добрых побуждений, пытался помочь мне, бедной одинокой женщине,

справляться с тяготами материнства.

Многие жители действительно оказали мне огромную поддержку, но есть и те, кто до

сих пор шепчется за спиной каждый раз, когда я захожу в кофейню. Или пытаюсь справиться с

коляской и тележкой в супермаркете. Или стараюсь не послать к чертовой матери каждого в

педиатрии при ежемесячном осмотре.

— …и еще попробуй не носить его так часто на руках, — добавляет миссис Линк. —

Дети быстро привыкают.

Я снова киваю. Хотя буквально вчера прочла три статьи о том, что младенцы не

могут избаловаться вниманием. Но объяснять это сейчас — значит ввязаться в спор.

А я…

Я ужасно боюсь споров. Боюсь повышенных голосов. Боюсь этих напряженных пауз,

когда люди смотрят друг на друга так, будто вот-вот начнется буря. Поэтому я всегда выбираю

мир. Даже если для этого приходится проглотить свои слова.

— Ну, я не буду вас задерживать, — наконец говорит миссис Линк, продолжая меня

задерживать и поправляя поводок своей гиперактивной собаки.

Я почти шумно вздыхаю с облегчением.

— Спасибо за советы, — говорю я.

Она улыбается.

— Ты хорошая мама, Лола. Просто немного неопытная, это нормально.

И вот опять. Фраза, которая звучит как комплимент, но почему-то каждый раз

оставляет ощущение, будто меня снисходительно похлопали по спине.

Миссис Линк уходит, а ее собака снова начинает лаять на машины.

Я медленно выдыхаю и толкаю коляску дальше по тротуару. Весенний ветер шевелит

ветки деревьев с распустившимися почками, и где-то над крышами кричат птицы. Флэйминг живет

своей спокойной, немного сонной жизнью. А я думаю о том, что, наверное, если когда-нибудь

захочу изменить что-то в этом городе… мне придется научиться говорить громче.

А не позволять остальным что-то кричать обо мне.

Когда я увидела две полоски на тесте, то уже знала, что так будет. Из-за

должности отца к нашей семье всегда было приковано внимание больше, чем к остальным жителям.

Факт того, что половина Флэйминга до сих пор задается вопросом, кто отец Лео, тоже не играет

на руку.

Не поймите меня неправильно, наш город по-своему прекрасен. Я люблю каждую улицу

и каждое «доброе утро» на Мейн-стрит, сказанное действительно от чистого сердца. Люблю

украшенные витрины к ярмарке, посвященной весне, и незамедлительную помощь случайного

горожанина, бросившегося спасать мою коляску при съезде с тротуара.

Но господи, какие все любопытные!

На самом деле, я и сама не прочь собрать все последние новости, словно прогулка

по центральной площади является своего рода прайм-таймом. Сложно отделаться от этой

привычки, когда знаешь, что чем быстрее узнаешь сплетню, тем правдоподобнее она окажется.

Я вдыхаю аромат влажного воздуха и, приближаясь к пожарной части, замечаю в

открытых воротах Лили и Джулию, наблюдающих за физподготовкой пожарных. Планировалось, что

мы прогуляемся по Мейн-стрит, но было бы преступлением пропустить шоу, работающее на благо

овуляции.

— Привет, — я обнимаю Лили и наклоняюсь, чтобы чмокнуть румяную щечку Джулии.

— Папа! — восторженно говорит она и указывает на сурового Марка, издевающегося

над Ноа, который халявит и «неправильно отжимается».

Из меня вырывается смешок, когда Джулия хмурится точно так же, как ее отец. Лили

качает головой и разглаживает маленькую складку на ее лбу.

— Мы вступили в этап подражания. Она повторяет абсолютно все.

— Ну… — вздыхаю я с легким смешком, расстегивая джинсовую куртку. — Скажи

спасибо, что она пока не повторяет слова Марка.

Лили смеется, и в ее смехе нет усталости, как в моем. Да, она тоже мама. И у нее

тоже бывают трудные времена, но… она выглядит иначе. Не знаю, в чем разница, но от нее

исходит это сияние, которого совсем не наблюдается у меня.

— Дай ей время, — говорит она. — Она уже вчера сказала что-то очень похожее на

«черт возьми».

— Не выдумывай, — добавляет Марк, проходя мимо и вытирая полотенцем шею.

Боже, на улице все еще достаточно прохладно, но вся команда обливается потом,

занимаясь с открытыми настежь воротами.

У этих мужчин ДНК викингов, не иначе.

Мы смотрим, как пожарные продолжают тренировку. Кто-то отжимается, кто-то бегает

с утяжелением, кто-то ленится и получает за это громкий окрик.

И тут я замечаю Гарри, который, кажется, тренируется за всю команду. Он не

останавливается ни на секунду. Его движения спокойные, выверенные, без показной резкости. Он

переворачивает огромную шину, будто она весит не больше, чем перьевая подушка.

Я замираю, сама не замечая, как перестаю покачивать коляску. В этом нет ничего

вызывающего. Никакого позерства. Просто мужчина, делающий свою работу. Просто мужчина, у

которого напрягаются мышцы при каждом движении. Просто мужчина, чей пресс мне очень

нравится.

Подайте на меня в суд.

Когда он поворачивается спиной, то у меня перехватывает дыхание. Я видела это

раньше, когда он лежал в больнице. Замечала из-за воротника футболки или рубашки. Но до сих

пор это зрелище ужасает. Не отвращает, просто… заставляет почувствовать всю боль, которую он

пережил.

Вся спина Гарри выглядит так, будто его кожу облили раскаленным воском, который

застыл неровными волнами и грубыми рубцами. Светлые, почти перламутровые участки

пересекаются темными, стянутыми полосами, где кожа навсегда утратила прежнюю эластичность.

Там, где должны быть плавные линии мышц, теперь — следы огня.

Ожоги тянутся вдоль позвоночника, будто пламя прошло по нему медленно,

раздумывая, забирать ли жизнь целиком. Рубцы уходят под лопатку, где пересаженная кожа

кажется чуждой.

Смотря на него сейчас, я не могу

назад…

Не здесь и не сильным.

А в больничной палате, полной запаха антисептика и тишины, которую нарушал

только ровный писк аппаратуры. Он лежал неподвижно, подключенный к трубкам, обмотанный

бинтами и окруженный чужой заботой. Девять месяцев комы — девять месяцев, когда между нами

каким-то образом установилась немая связь.

Я приходила почти каждый день и садилась рядом. Вслух читала ему книги, иногда

сбиваясь, когда слезы подступали слишком близко. Детективы, которые он любил. Романы,

которые выбирала я, потому что в них всегда был хеппи-энд. Иногда просто новости из местной

газеты, будто обычная жизнь могла зацепить его и потянуть обратно.

Книги совершенно невероятным образом соединили наши души так сильно, что иногда

я задумываюсь: «Действительно ли Гарри был без сознания, а не говорил со мной на каком-то

безмолвном языке?»

Я читала, он не отвечал, но я чувствовала и верила, что он слышит. Мы все верили

и навещали его так часто, как только могли.

Сейчас Гарри переворачивает шину. Снова и снова. Его плечи двигаются ровно,

спина напряжена, и ожоги растягиваются, подчиняясь телу, которое он буквально собирал

заново. Реабилитация была для него адом, даже если он старался это никому не показывать.

Я видела, как дрожали его руки, когда он впервые сел. Как стискивал зубы, делая

шаг. Как злился, когда тело отказывалось слушаться.

Гарри поднимает голову, вытирая пот предплечьем. На его татуированных руках тоже

есть следы — не такие страшные, но заметные: искаженные рисунки тату, плотная, чуть более

темная кожа, тонкие линии, пересекающие вены. Напоминания о пожаре на ранчо, который изменил

все, никогда не исчезнут с его тела, но я лишь надеюсь… исчезнут из его души.

Потому что Гаррисон Эшфорд заслуживает быть счастливым.

Он ловит мой взгляд, и все его тело напрягается сильнее, чем когда он работал с

весом. Его руки молниеносно хватают футболку и натягивают ее на себя. В глазах цвета

выдержанного виски, которые всегда источают уверенность, спокойствие, а временами и жаркое

поддразнивание, на мгновение мелькает… страх? Неуверенность?

Не знаю, что именно, потому что эта эмоция длится всего секунду. А затем на лице

Гарри появляется улыбка и взгляд, которым, как мне совсем не скромно кажется, он смотрит

только на меня.

Приходится опустить глаза и сосредоточиться на Лео, чтобы не дать этой мысли

засесть слишком глубоко.

— Клянусь, эти мужчины пьют какую-то особую святую воду, — шепчет Лил.

— В воздухе Флэйминга определенно есть что-то, — смотря на просыпающегося Лео, я

взмахиваю рукой в сторону части. — Что заставляет их выглядетьтак.

— Видимо, твой раздевающий взгляд так смутил Гарри, что он решил одеться, —

загадочно говорит Лили.

Я резко поворачиваю голову и смотрю на нее.

— Что еще за раздевающий взгляд?

— Ну знаешь, взгляд, когда на нем нет футболки, но ты хочешь, чтобы он снял еще

и штаны.

Я открываю рот и шлепаю ее по плечу.

— Лили Маршалл! Ты такая извращенка!

Она хохочет так громко, что могла бы сойти за чайку.

Лео в коляске начинает ерзать. Я наклоняюсь, поправляю ему шапочку, и он вдруг

поворачивает голову ровно в ту же сторону, куда смотрела я секунду назад.

— Не смотри, — тихо говорю я, скорее себе, чем ему. — А то он подойдет к нам, а

я до сих пор не оправилась после того, как он нашел мой лифчик за подушкой дивана.

Мы с Гарри просто чемпионы по неловким ситуациям. Неделю назад он пришел

починить мой слив в ванне (глупо бы не воспользоваться своим новым сексуальным соседом,

верно?), а потом я настояла на том, чтобы отблагодарить его чаем. Возможно, мне стоило перед

этим навести порядок в своей гостиной.

Гарри просто приподнял подушку, чтобы устроиться поудобнее, а потом с хитрой

ухмылкой прокрутил мой лифчик на указательном пальце и спросил:

— Это мне?

Я чуть не сгорела со стыда. Снова.

Лео, конечно, не слушает, хватается руками за поручень коляски и смотрит на

Гарри, расплывшись в широкой улыбке. Тот как раз проходит мимо, останавливается, чтобы

что-то сказать Марку, и вновь обращает свое внимание на нас. Его лицо тут же смягчается. Он

поднимает ладонь в коротком жесте приветствия.

Я отвечаю тем же, забывая на мгновение, как правильно поднимать руку. Боже, мой

мозг скоро превратится в вату.

Лео визжит и пытается выбраться из коляски, как только Гарри подмигивает ему. Я

беру его на руки, пытаясь приструнить его восторг лишь от одного взгляда на этого мужчину,

но он продолжает дико дергаться до тех пор, пока не замирает при крике Марка:

— Я сказал нет, Эшфорд! Ты остаешься в части, и это мое последнее слово.

Гарри глубоко дышит через нос, уперев руки в бока и разъяренно смотря на Марка.

Я ни разу в жизни не видела его таким злым.

Он пинает какой-то ящик с инструментами и уходит, бросив:

— Да пошел ты нахрен, Саммерс!

— Гарри, — качает головой Томас, медленно приближающийся к нему.

Он отталкивает его и поднимается на второй этаж пожарной части.

— Что ж, — откашливается Лили, подталкивая меня и призывая двигаться. — Это было

напряженно.

Она везет коляску Лео одной рукой, пока я держу за ручки Лео, который шагает со

скоростью улитки, но шагает. Может быть, мы еще и не пошли, но вполне можем сделать пару

шагов с опорой. Так что, миссис Линк, идите в задницу.

— Я думала, Марк допустил его к службе, — хмурюсь я, когда мы отходим чуть в

сторону, подальше от ворот.

Лили бросает быстрый взгляд на пожарную часть, будто проверяет, не слышит ли нас

кто-нибудь, и наклоняется ближе.

— Формально — да, — говорит она, удерживая за руку Джулию, рвущуюся к голубям. —

Но по факту… все сложнее.

Я напрягаюсь.

— Что значит «сложнее»?

Она тяжело выдыхает, словно обдумывает, говорить или нет.

— Пару недель назад был вызов. Ничего масштабного, задымление в старом ангаре.

Гарри настоял, чтобы поехать. Уже внутри у него свело ногу. Так сильно, что он на секунду не

смог двинуться.

У меня внутри что-то неприятно екает. Гарри ничего не говорил об этом, когда я

совсем недавно спрашивала о его самочувствии.

— Все обошлось? — спрашиваю я, поднимая Лео на руки и чувствуя, как ладонь

машинально сильнее прижимает его к себе. Он щурится от яркого солнца, парящего между

заснеженными верхушками гор, и утыкается мне в шею.

— Да, — кивает Лили. — Если бы не Ноа, который оказался рядом, все могло

закончиться куда хуже.

Я смотрю в сторону лестницы, на которой Гарри только что сказал свое

«пошел ты», и исчез.

— Поэтому Марк решил отстранить его? — тихо спрашиваю я.

— Поэтому Марк его бережет, — так же тихо отвечает Лили. — Он допускает Гарри к

вызовам, только когда реально не хватает людей. Когда нет другого выхода. Или когда вызовы

не связаны с пожарами. И каждый раз потом злится — и на него, и на себя.

Я тяжело сглатываю, прекрасно осознавая, что это значит для Гарри.

— Полагаю, Гарри не слишком доволен этим, — рассуждаю я, хотя ответ очевиден.

— Он считает, что Марк его списывает. Что не верит в него и видит в нем слабое

звено.

Я молчу. Слова будто застревают где-то между грудью и горлом. Гарри может быть

временами безрассудным, но он ни в коем случае не слабый.

Лео вдруг тянет ручку к воротнику моего свитера, чтобы достать подвеску, с

которой постоянно играет, и это возвращает меня в реальность. Я целую его в висок, как делаю

всегда, когда мне становится слишком тесно внутри собственной головы.

— Вся его жизнь заключается в работе, — говорю я. — Марк не может забрать у него

это.

— Знаю, — кивает Лили. — Но, может, ему нужно найти что-то более важное, ради

чего стоит жить.

Я поднимаю на нее взгляд, прикладывая руку козырьком, чтобы защитить глаза от

солнца.

— В смысле?

Лили смотрит на меня долго и внимательно, будто не понимает, как я могу

осознавать чего-то очевидного, а потом мягко улыбается.

— Семья, Лола.

Глава 9. Гарри

Я чуть не швыряю что-нибудь в стену.

Приходится сдержаться только из уважения к этому доисторическому чайнику передо

мной.

По груди и спине стекает ручьем пот, и я опираюсь руками на столешницу кухни

пожарной части. Ярость, негодование и чувство собственной ничтожности застилают зрение, не

давая ухватиться хоть за что-то, чтобы заземлиться.

Мне нужно было посмотреть на нее. Мне просто нужно было продолжать смотреть на

нее, и я не послал бы своего капитана на глазах всей команды. Но я не мог вынести ее взгляда

после того, как она увидела мою спину.

Я ощущал ее внимание на каждом рубце, и это чуть не заставило меня содрать с

себя кожу. Мне удалось улыбнуться ей, но лишь на краткий миг. Потом я начал разговор с

Марком о сегодняшней смене и сорвался.

Черт, Марк не заслужил этого. И он определенно надерет мне задницу.

Я глубоко вдыхаю, а затем выдыхаю на семь счетов.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Мои руки дрожат, и пальцы немеют.

Шесть.

Я сжимаю и разжимаю кулаки, поводя плечами.

Семь.

Легкие пусты, но я все еще чувствую тяжесть в груди. Я все еще ощущаю себя

прижатым к земле и ни на что не способным. Беспомощным. Профнепригодным.

За моей спиной доносится грубый смех, подшучивания и басистые разговоры. Команда

поднимается на второй этаж: кто-то отправляется в душ, кто-то сразу же атакует холодильник.

Кто-то — мой приставучий лучший друг — как всегда спрашивает:

— Ты в порядке?

Я распахиваю глаза, хотя даже не осознавал, что закрыл их.

— Идеально.

— Ты…

— Я знаю, что облажался, не нужно читать мне лекцию, — оттолкнувшись от

столешницы, хочу обойти Томаса и его взгляд, который заставляет меня чувствовать себя

неудачником двадцать четыре часа в сутки.

Он рисковал своей жизнью ради тебя. Он дал команду, а ты ослушался. Он заботился о

твоей беспомощной голой заднице, пока ты был прикован к кровати. А ты все равно не можешь

взять себя в руки и не срываться на всех подряд из-за того, что не в силах справиться со

своей проклятой работой.

Томас упирается рукой мне в грудь, и на этот раз мне не удается оттолкнуть его.

— Ты не ребенок, чтобы я воспитывал тебя. Просто научись видеть плюсы.

Как мне научиться видеть плюсы там, где есть только гребаная черная полоса

минусов?

— Эшфорд, ко мне в кабинет.

Холодный приказ Марка, который мог заморозить Африку, звучит за моей спиной.

— Если бы ты дослушал его, то увидел бы плюсы, — похлопывает меня по плечу Томас

и уходит.

Я провожу рукой по волосам, выпиваю стакан воды залпом и, поправив футболку,

прикрывающую все то, что вызывает тошноту у любого нормального человека, следую в кабинет

капитана.

Проходя мимо нашей доски памяти, я замедляю шаг лишь на мгновение, ловя свое

счастливое лицо на фото. На нем я сижу рядом со своими девочками и выгляжу таким довольным,

будто получил Нобелевскую премию.

А я всего лишь спас двух щенков золотистых ретриверов, которые стали моими

детьми. Эти две девочки стали моей семьей. Они настолько верны, что не отказались от меня

даже тогда, когда их хозяин путешествовал где-то между раем и адом. Одну я назвал Меган, а

другую — Фокс, просто потому что моя мама всегда говорила, что красивые женщины носят

красивые имена.

Я подумал, что назвать собак именем Меган Фокс не так странно, как назвать их

Шарлоттой и Грейс. Потому что самая красивая женщина в моей жизни посчитала бы меня больным

на голову, если бы ее именем звали собак.

Я спускаюсь на первый этаж, вдыхая свежий воздух. Ворота все еще открыты, потому

что парни загоняют транспорт обратно и приступают к мойке. Солнце отражается от

ярко-красного бока Ягуара, одной из моих любимых машин, на которой я успешно завершил

столько вызовов, что сложно сосчитать.

Кроме одного.

Кроме одного гребаного элементарного пожара, где я решил спасти, сюрприз, козу.

Многие жители до сих пор считают, что это какая-то городская сплетня и шутка. Ведь кто

рискнет жизнью ради козы? О, ну такой идиот, как я. Пушинка, вышеупомянутая коза, может и

самое злое и вредное существо на ранчо «Дыхание», но она все еще живое существо. А я

спасатель.

Я стучусь в кабинет Марка и слышу:

— Входи.

Расправив плечи и почувствовав натяжение поврежденной кожи на спине, я делаю

глубокий вдох и прохожу. Марк изучает меня своими темными суровыми глазами, сидя за столом и

скрестив руки на груди.

— Садись.

— Я постою.

— Я сказал: посади свою упрямую задницу, — он хлопает по столу.

— Ладно, ладно, не нужно ломать стол, — ворчу я, хотя пора бы мне заткнуться.

Марк глубоко вдыхает, видимо цепляясь за последние крохи терпения, и резко

выдыхает.

— Мне не стоило посылать тебя, — говорю я первым, прежде чем Марк успевает

открыть рот. — Это было непрофессионально. И я понимаю, почему ты меня отстранил.

Он медленно приподнимает бровь, будто не ожидал, что я готов признать свои

ошибки.

— Ты закончил? — сухо уточняет он.

Я

— Да.

— Хорошо, — Марк откидывается на спинку кресла и складывает руки на груди. —

Потому что сейчас я скажу, а ты, впервые за сегодняшний день, просто послушаешь.

Тишина между нами натягивается, как трос, который вот-вот лопнет и снова шлепнет

меня по заднице.

— Ты думаешь, я держу тебя на коротком поводке, потому что считаю слабым, —

продолжает он. — Или потому что не доверяю. Или потому что мне нравится смотреть, как ты

бесишься.

— Разве не так? — не удерживаюсь я.

Он усмехается коротко, но без веселья.

— Я держу тебя, потому что ты мне нужен живым, Эшфорд.

— Я живой, — резко выдыхаю я, упираясь локтями в колени и крепко переплетая

пальцы рук.

— Ты думаешь, я не вижу, как ты тренируешься? — Марк наклоняется вперед,

опираясь предплечьями о стол. — Не вижу, как ты выжимаешь из себя больше, чем должен, пока у

тебя не начнет сводить конечности?

Я замираю.

— Это не мешает мне работать.

— В обычных условиях — нет, — спокойно соглашается он. — А на вызове, где на

кону чужие жизни, где счет идет на секунды? Где ты должен бежать, а не надеяться, что

сегодня обойдется?

Я молчу, потому, честно говоря, мне нечего сказать. То, что Марк рано или поздно

узнал бы о моих проблемах на вызовах, было делом времени.

— Ты был в коме девять месяцев, — продолжает Марк уже тише. — Девять. Я

подписывал бумаги, готовясь тебя хоронить. И ты выбрался, потому что ты один из самых

сильных людей, которых я знаю. Так что не смей говорить мне, что я тебя недооцениваю.

— Но что я здесь делаю, Марк? — я тяжело сглатываю. — Что я здесь делаю, если не

могу выполнять свою работу?

— Я не говорил, что ты не можешь выполнять свою работу.

Он открывает ящик стола и достает плотную папку с официальным логотипом

департамента.

— Теперь слушай внимательно. — Марк кладет папку передо мной, но не двигает

ближе. — Штат пересмотрел структуру. Наш департамент получил финансирование. Нам утвердили

три должности лейтенанта.

Мир на секунду теряет фокус.

— Что?

— То, что слышал, — Марк смотрит прямо и упрямо. — Три офицерские позиции. Не

временные, а полноценные.

— И…?

— И ты в списке, Эшфорд.

Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Я хотел эту должность с того

момента, как понял, что у меня чертовски хорошо получается быть спасателем, даже если это

никогда не было профессией моей мечты. Просто так получилось, что Томас равнялся на Марка, а

я равнялся на Томаса. И вот мы здесь.

Когда я впервые шагнул в пожарную часть, то не мог подумать, что это станет моей

жизнью. Целью. Стремлением.

— Это шутка?

— Если бы я шутил, ты бы уже понял, — резко отвечает он. — Ты один из лучших

спасателей, которых я видел. — Он делает паузу. — Но…

Конечно, есть «но». Теперь, когда я чуть ли не инвалид, всегда есть но.

— Звание лейтенанта — это не только сила и опыт, — продолжает Марк. — Это

ответственность. Это умение остановиться, если ты не готов. Это способность отдать приказ и

не полезть первым в огонь, чтобы что-то себе доказать.

Я опускаю взгляд на папку.

— Ты предлагаешь мне это… при том, что не пускаешь на половину вызовов?

— Я предлагаю тебе это, потому что не пускаю тебя на

половину вызовов, — отрезает он. — Потому что я вижу картину целиком. И потому что знаю:

если ты возьмешь это звание, ты научишься беречь не только других, но и себя.

Марк встает и подходит к какому-то цветку, стоящему на полке шкафа с

документами. Он наклоняется и… нюхает его?

Черт возьми, Лили действительно поменяла химический состав его мозга.

— Решение будет приниматься не сегодня. И не завтра. Ты пройдешь комиссию,

медосмотр, оценку пригодности и собеседование. И если хоть раз ты выйдешь из себя, как

сегодня, — он поворачивается, смотрит мне прямо в глаза, — я вычеркну тебя собственноручно.

Тишина давит так сильно, что я слышу лишь стук собственного сердца.

— Как я могу быть достойным этой должности, если… — я провожу ладонями по грубой

ткани штанов. — Если не могу справиться даже с простым задымлением.

— Потому что есть кое-что, что ты, похоже, упорно забываешь, — говорит он,

понижая голос. — Мы не просто пожарные, Гарри.

Я хмурюсь, но удерживаю его взгляд.

— Мы не только тушим огонь, — продолжает он. — Мы парамедики. Мы спасатели. Мы

первые, кто приезжает, когда у людей инфаркты, аварии, утопления, передозировки, роды на

обочине дороги… — Он делает короткую паузу, но она говорит все невысказанные слова. — Иногда

наша работа — это не лезть в пекло, а держать голову холодной. Остановить кровь. Поддержать

дыхание. Удержать человека в сознании.

Я чувствую, как что-то внутри меня сжимается, потому что он прав. Возможно, мне

еще предстоит большой путь, чтобы вновь спокойно бежать в огонь, но разве моя работа

заключается только в этом? Нет. Я все еще могу спасать людей. Или чертовых коз.

— Ты все еще незаменим, — жестко добавляет Марк. — И должен помнить об этом хотя

бы потому, что почти год назад оказался в нужное время в нужном месте и спас жизнь женщине и

ее ребенку.

Он не говорит имя женщины, но мы оба знаем, о ком он. Мы оба знаем, что он

сказал это, чтобы достучаться до меня, потому что ничто не приводит меня в чувства так

эффективно, как Шарлотта Грейс Эванс.

У женщины есть какой-то невидимый поводок, привязанный к моему сердцу.

Я медленно выдыхаю.

— Ты серьезно насчет звания?

— Более чем, — кивает он. — И раз уж ты теперь претендуешь на такую должность,

то вот тебе ответственное задание. Департамент поручил каждой части обзавестись символом,

девизом и социальной сетью, где мы должны заниматься какой-то ерундой для привлечения

внимания молодежи к профессии. Займись этим, потому что, очевидно, мое лицо, — он взмахивает

рукой, — не такое привлекательное, как у вас с Томасом, например.

Я встаю, слегка разминая ноющую шею после тренировки. Темнота в голове

отступает, позволяя мыслям, на которые меня натолкнул этот разговор, будоражить кровь.

— Я передам комплимент Томасу, — усмехаюсь я. — Думаю, если заснять его ямочки

на щеках, то у нас будет большой прирост женщин в команде.

— Джемма пооткусывает им головы, так что нужно знать меру.

— Спасибо, — говорю я наконец. — Я сделаю все возможное, чтобы соответствовать

званию лейтенанта.

Марк кивает.

— А теперь иди и приведи себя в порядок. Ты мне не нужен злым, как черт.

Я киваю и выхожу. Дверь закрывается за мной с тихим щелчком. Так вот что Томас

имел в виду, говоря о плюсах? В моей

А надежда.

Глава 10. Гарри

На следующее утро после смены, которую пришлось провести в чертовой дежурке,

потому что мой капитан — сварливая задница, я направляюсь к своему дому.

Наконец-то спустя почти месяц строители готовы приступить к работе. Они должны

начать поднимать дом, и мне слишком страшно доверять им что-то подобное.

Я сворачиваю на подъездную дорожку и вижу громоздкую технику, припаркованную

возле моего перекошенного дома. Желтый кран, грузовик с длинной платформой и еще какая-то

махина, которая выглядит так, будто может поднять половину Монтаны.

Дом… все еще стоит криво.

Я выхожу из машины и несколько секунд просто смотрю на него. Когда-то этот дом

был идеальным. С белыми стенами, широкой верандой с множеством кашпо с цветущими

маргаритками и окнами, из которых открывается захватывающий вид на озеро. Когда-то этот дом

был полон смеха моих родителей и маминого «Гаррисон Эшфорд, твой язык — твой враг».

Улыбка тянет мои губы, когда спустя годы в моей голове все еще звучит ее

возмущенный, но все равно мягкий голос. Но вместе с этим грудь сдавливает привычная тяжесть.

Я уверен, что родители не планировали, что все сложится так… что в итоге их ребенок

останется один.

Но жизнь распорядилась иначе. Мама без конца болела с того момента, как родила

меня в сорок два года. Беременность и роды так сильно ударили по ее организму, что она даже

перед смертью в шутку припоминала мне, каким тяжелым я родился.

Я знаю: мама считала меня подарком. Но даже в свои двадцать один я не мог

смириться с мыслью, как тяжело достаются дети. Как они могут покалечить тело женщины

настолько, что та не сможет подняться с кровати.

Несмотря на это, мама всегда смотрела на меня с огромной любовью и неугасающим

смехом в глазах даже тогда, когда злилась.

Я помню это слишком хорошо и четко. Больничная палата пахла отвратительно, а

мама все равно умудрялась жаловаться на еду так, будто мы сидели за кухонным столом.

— Эммет Эшфорд, — сказала она тогда отцу, глядя на него с больничной койки. —

Если я умру от этой овсянки, это будет самая позорная смерть в истории.

Мы с папой тогда рассмеялись, хотя смеяться совсем не хотелось. Она всегда умела

делать так, что даже самые тяжелые моменты казались… легче. Папа стоял у окна и смотрел на

женщину, которая исчезает у него на глазах.

Он никогда не плакал при нас. Никогда. Но я видел, как он держал ее руку и кусал

свои губы, чтобы не закричать. Через несколько лет после смерти мамы не стало и его. Иногда

жизнь просто решает отнять все сразу.

Инфаркт, забравший папу, случился в один обычный вторник, ставший для меня

точкой в огромном предложении, полном метафор жизни, эпитетов и мудрых советов от родителей.

Смотря сейчас на дом, где я вырос, который остался мне для чего-то, как мне

кажется, особенного, мне не удается отбросить эту сентиментальность, перекрывающую кислород.

— Мистер Эшфорд!

Я оборачиваюсь. Ко мне идет Джейк — бригадир. Большой мужчина с руками размером

с лопаты и улыбкой, которой можно рекламировать зубную пасту.

— Рад, что вы приехали, — говорит он. — Мы как раз готовимся поднимать.

Мы подходим ближе к дому, и я смотрю на трещину на стене, возникшую при

перекосе.

— У вас точно получится поднять его так, чтобы он не развалился окончательно?

— Не переживай. Мы поднимали и хуже.

Я обхожу дом, внимательно осматривая подпорки, металлические балки и

гидравлические домкраты. Мне необходимо, чтобы они справились с задачей, потому что этот дом

слишком важен.

— Вы уверены, что можете приступить? Может, лучше все сделать в мае, когда земля

полностью просохнет? — спрашиваю я. — Извините, что гружу вас, но я никуда не спешу, а этот

дом слишком важен.

Джейк хмурится и засовывает руки в карманы, осматривая почву у дома.

— Возможно, ты прав… Мы можем укрепить дом, чтобы снизить риск обрушения или

повреждения несущих стен, и поднять его чуть позже, когда земля станет жестче, чтобы новый

фундамент смог прослужить долгие годы, — заканчивает он, снова переводя взгляд на дом.

Я смотрю на кривой угол веранды, который будто медленно сползает вниз, и провожу

ладонью по щетине.

— Делайте так, как безопаснее, — говорю я наконец. — Я не хочу, чтобы вы

торопились, а потом пришлось собирать его по доскам.

Джейк кивает, и его лицо немного расслабляется.

— Хорошо. Тогда сегодня поставим дополнительные подпорки. Подготовим все. А

поднимать будем, когда грунт станет стабильнее.

— Звучит разумно.

Я еще немного хожу вокруг, задаю пару вопросов, проверяю план работ. В какой-то

момент понимаю, что больше мне тут делать нечего. Эти парни знают свое дело, остается только

довериться им.

Садясь в свой пикап, я понимаю, что впервые за много лет у меня есть место, куда

хочется вернуться, даже если это место — дом моего лучшего друга.

Дорога до моей новой улицы занимает десять минут. Я заезжаю на знакомую

гравийную дорожку и глушу двигатель. В окнах прихожей то и дело подскакивают головы Меган и

Фокс. Девочки всегда чувствуют мое возвращение.

Я покидаю машину и сразу выпускаю собак из дома, чтобы они могли побегать во

дворе. Они носятся как две ракеты, а потом валяются в траве, будто никогда прежде ее не

видели.

В конце концов они прыгают на меня, тычутся носами и требуют внимания.

— Да, да, я тоже рад вас видеть.

Я чешу их за ушами и продвигаюсь на задний двор, чтобы найти их теннисные мячи

для игры. Странный звук привлекает мое внимание, заставляя повернуть голову. Глаза находят в

соседнем дворе Лолу и Лео.

Они сидят на пледе с огромными сердцами и греются в лучах солнца, хотя на них

резиновые сапоги. Эти двое настолько поглощены друг другом, что даже не замечают, как мои

бешеные собаки пытаются вырыть туннель под забором, чтобы попасть к ним и узнать, есть ли у

них что-нибудь вкусное.

Лола держит двумя руками какую-то металлическую чашу, медленно вращает и бьет по

ней ложкой.

— У-у-у-у-у-у… — с удивленными глазами протягивает Лео вместе со странным гулом

чаши.

Лола снова вращает и стучит. Лео смотрит на свою мать, будто перед ним выступает

шаман из племени.

— У-у-у-у-у-у… — на этот раз звук издает Лола.

Лео замирает. Его глаза становятся огромными, а потом он начинает смеяться,

заваливаясь на спину. Я опираюсь руками на забор, не в силах остаться в стороне.

— Я боюсь спрашивать…

цепляется за край пледа. В вихре розовых волос она валится на задницу, резко выставляет руки

и запрокидывает голову назад, как будто собирается сделать мостик.

— Гарри! — она сдувает прядь волос, пока мы с Лео пытаемся отойти от эмоций

после этого акробатического номера. — Ты напугал меня.

Я смотрю на эту свалившуюся с небес женщину и поражаюсь тому, как она каждый раз

умудряется меня удивить.

— Только ты, Эванс, можешь из раза в раз терять равновесие и при этом не

выглядеть странно.

— Неправда! — она встает и отряхивает ладони. — Я почти никогда не теряю

равновесие.

— Значит, это я так на тебя влияю? — с ухмылкой продолжаю я. — Потому что ты

постоянно где-то на уровне земли, когда говоришь со мной.

— Гарри, — она угрожающе прищуривается и упирает руки в бока.

— Не переживай. Знаешь, на самом деле мало кто может устоять на ногах рядом со

мной. Даже миссис Линк присаживается, когда я вхожу в здание.

Лола быстро хватает с земли маленький мячик Лео и швыряет его в меня с

мастерством чемпионки по легкой атлетике.

— Потому что в таком положении у этой старой извращенки глаза на уровне твоей

задницы!

Я успеваю пригнуться, но выкрикиваю из-за забора:

— Я слышу нотки ревности?

— Не будь трусом, Эшфорд, и выгляни из-за забора.

Я выпрямляюсь и снова опираюсь руками на забор ровно в тот момент, когда она

окатывает меня водой из шланга. Холодная струя ударяет мне прямо в лицо.

— Черт!

Я инстинктивно отшатываюсь назад, но поздно — футболка мгновенно прилипает к

телу, а по лицу стекают капли. Лола стоит по ту сторону забора, сжимая шланг двумя руками, и

выглядит так, будто только что поборола вселенское зло.

— Попался! — торжествующе заявляет она, выключая воду.

Лео сидит на пледе и визжит от восторга, хлопая ладошками по траве. Я медленно

провожу рукой по мокрым волосам и лицу, и расчетливо смотрю на нее.

— Это объявление войны, Эванс.

— Ты первый начал, — невинно отвечает она, как будто мы не ведем диалог,

достойный двух пятилеток.

— Я просто стоял у себя во дворе.

— Ты стоял, издевался и не мог закрыть свой глупый рот. Пришлось помочь.

Я пытаюсь сохранить серьезное и, возможно, даже злое выражение лица, но это

почти невозможно, когда на меня смотрит она. Когда она смотрит на меня своими яркими

глазами, в которых плещется веселье и озорство. Когда она смотрит на меня, обводит взглядом

мою грудь и приподнимается на носочки, чтобы заглянуть за забор, прикрывающий мой пресс под

мокрой футболкой.

— Пытаешься ли ты разглядеть что-то конкретное, Шарлотта?

Она так быстро возвращает глаза к моему лицу, будто я поймал ее за каким-то

преступлением.

— Я… — что бы она ни хотела сказать, все равно прерывается, когда Лео хватается

за ее ногу, встает и… делает шаг.

Я забываю, что грелся в лучах внимания Лолы, потому что, черт побери, этот

парень сделал шаг!

Среди всех присутствующих один я выгляжу таким удивленным. Это наводит меня на

мысль, что это произошло не впервые.

— Он начал ходить? — спрашиваю я, ощущая, как у меня ускоряется сердце. Почему

это так волнительно? Я ловлю себя на чувстве, что хотел бы видеть, как это произошло

впервые. Я хотел быразделить этот момент с Лолой.

— Да, — Лола с улыбкой смотрит на Лео и гладит его по голове. — Пару дней назад

он начал делать первые шаги с опорой.

— Это… — я провожу по мокрым волосам, не в силах подобрать слова и… справиться

со своими эмоциями?

Я не должен так реагировать. Я не должен так сильно желать быть в их жизни.

Но, черт возьми, это сложно, когда на твоих глазах маленький человек, которого

ты держал в своих руках в день его рождения, делает первый шаг так, будто открыл новый

континент.

Лео, кажется, сам не понимает, что из себя представляют эти шаги. Он стоит,

держась за ногу Лолы, смотрит на землю с выражением великого исследователя и потом делает

еще один осторожный шаг.

Лола тихо подбадривает:

— Вот так, жучок… давай… — ее голос мягкий, полный теплоты, от которой у меня в

груди начинает что-то странно тянуть.

Лола смотрит только на Лео, даже не замечая, как на ее плечо садится бабочка. И

в этот момент я понимаю одну простую вещь: я здесь лишний. Не потому,

что она меня отталкивает. Не потому, что мне не рады. А потому, что у них уже есть все, что

нужно.

Она и он. И, кажется, Лоле этого достаточно.

Но именно в ту секунду, когда я собираюсь сделать шаг назад и пойти в дом, Лола

смотрит на меня, улыбается так ярко, что солнце начинает пригревать сильнее, и говорит:

— Скорее фоткай, снимай или, черт побери, зарисовывай. Он только что сделал три

шага и, возможно, сделает еще. Нам нужно это задокументировать!

И я документирую.

Я смеюсь и снимаю, когда в конце концов Лео со смехом валится с ног. Снимаю,

когда Лола со смущенным видом хватается за штаны, которые чуть не стянул ее сын, когда

падал. Снимаю, когда вижу кружево ее трусиков из-за спущенного пояса и думаю, что это станет

моей смертью. Снимаю в момент великого скачка Фокс, преодолевающей забор и бросающейся к

Лео, чтобы облизать его с ног до головы. Снимаю, когда Меган, будучи умнее, просто выбегает

из нашего двора и забегает через калитку во двор Лолы, чтобы присоединиться к вылизыванию

годовалого ребенка. Снимаю, когда приказываю Лоле помахать мне в камеру и назвать

сегодняшнюю дату.

Я снимаю, и внутри меня что-то тихо становится на место, отгоняя мысль о том,

что мне нет здесь места. Потому что… кажется, я начинаю привыкать к этим странным сценам, не

важно, заснятым на телефон или сохранившимся только в моей голове. Привыкать к женщине с

миской и ребенком на бедре.

Я начинаю привыкать к жизни, которая вдруг перестает быть только моей.

Глава 11. Лола

Я подрываюсь от болезненного крика.

Мое сердце стучит от испуга, но успокаивается, как только в руках оказывается

Лео. Его кроватка стоит недалеко от меня. Иногда даже это расстояние кажется милей, которую

я не могу преодолеть из-за постоянного страха, что с ним что-то случилось, а я не успела.

Ему почти год, но я до сих пор как ненормальная подношу палец к его

носику-пуговке, чтобы проверить дыхание, когда он спит. Временами мне самой страшно крепко

уснуть из-за

исследования о причинах детской смертности. Но… я хотела быть готовой ко всему. Не сказать,

что быть матерью страшно.

Страшно быть матерью одной.

— Ш-ш-ш, — покачиваю я Лео, освобождая одной рукой грудь. Он вгрызается в нее,

как одичавший, и мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы не пискнуть от боли.

Последние пять суток Лео явно намеревается отгрызть от меня кусок своим зубом,

который никак не может прорезаться. Это наше четвертое пробуждение за ночь, и я, честно

говоря, чувствую, что скоро засну стоя. Я хожу по комнате, пока маленькая теплая ручка

сжимает подвеску между моих ключиц. В самые беспокойные моменты Лео ненавидит, чтобы мы

сидели или лежали. Ему нужно движение и покачивание, а мне нужен новый позвоночник. И не

могу сказать, что проблема только в том, что Лео тяжелый…

Нет. Тяжелое все остальное.

Я напеваю какую-то бессвязную мелодию под аккомпанемент громких причмокиваний.

Постепенно Лео прекращает есть и, прижавшись к груди щекой, по которой стекает капелька

молока, крепко засыпает.

Я хожу еще минут десять, ощущая, как мой живот стонет. Если мне казалось, что во

время беременности хотелось есть, то это даже рядом не стоит с голодом во время грудного

вскармливания.

Клянусь, иногда я готова отгрызть себе руку от того, как хочуесть.

Я аккуратно опускаю Лео в кроватку, покачивая его до тех пор, пока голова не

коснется матраца. Потом я продолжаю похлопывать его по попке и начинаю дышать лишь в тот

момент, когда делаю два шага назад.

Никогда не знаешь, можно ли шевелиться и точно ли ребенок уснул. Иногда он может

спать так крепко на моих руках, что я могу чихнуть, и он не шелохнется, но стоит положить

его в кровать, как его глаза сразу же распахиваются, а на лице появляется улыбка.

Хотела бы я просыпаться за секунду и чувствовать себя такой же бодрой.

Я тихо выскальзываю за дверь спальни и крадусь на кухню, обходя стороной

скрипучую половицу. Мне срочно нужно что-то съесть, и если хоть что-то в этом доме скрипнет

или хлопнет, то у Лео будет самая разъяренная мать на белом свете.

Часы духовки показывают два часа ночи.

— Боже, — тихо стону я. — Всего лишь два ночи.

Я так надеялась, что эта адская ночь уже подходит к концу. В такие тяжелые дни

время кажется бесконечным. Да, не факт, что утром все станет лучше, но иногда хочется, чтобы

просто темнота отступила.

Я быстро делаю себе сэндвич и наливаю стакан молока. Хлеб крошится, сыр падает

мимо тарелки на пол, и я слишком устала, чтобы поднимать его сразу. Делаю это спустя время.

Пять (шестьдесят пять) секунд еды, полежавшей на полу, — не смертельно. Так я теперь думаю

почти обо всем.

Я ем стоя, опираясь бедром о кухонный шкаф, потому что если сяду — могу не

встать. Потому что если не встану — могу закрыть глаза. А если закрою глаза и сон окажется

сильнее меня, то никто не сможет услышать моего ребенка. Никто не перевернет его на бок,

если вдруг он срыгнет. Никто не защитит его.

Холодное молоко приятно царапает горло, и я пью его слишком быстро, почти жадно,

будто это не просто молоко, а эликсир сил, который поможет дожить до утра.

Иногда мне кажется, что материнство — это постоянный подсчет. Сколько часов я

спала. Сколько раз Лео ел. Сколько раз плакал. Сколько подгузников нужно взять с собой.

Сколько дней я не мыла голову. Сколько раз за день я подумала, что больше не могу, но все

равно смогла.

Я смотрю на часы. Два пятнадцать.

Если повезет, у меня есть два часа сорок пять минут сна. Если не повезет — час.

Или тридцать минут.

Мое тело болит. Спина ноет. Грудь тяжелая, хотя мы только что поели. Голова

гудит.

Я не помню, когда в последний раз ела сидя и горячее. Обычно завтрак попадает в

мой рот к обеду. А обед — к вечеру. Ужинала ли я вообще сегодня? Или, получается, уже вчера?

Я не убираю со стола. С этой проблемой будет справляться утренняя я. Утренняя я

всегда немного смелее и оптимистичнее. Она верит в душ, в горячий некофе и в то, что Лео

улыбнется, и это снимет рукой все тревоги.

Я прохожу мимо выхода на веранду и на секунду задерживаюсь. Глупо ли надеяться,

что Гарри стоит там, как ночной стражник? Глупо ли хотеть выйти к нему, потому что только он

способен сделать такую тяжелую ночь, как эта, чуть легче?

Последние недели мы повторяли наши совместные ночные чтения три раза. Три раза я

выходила ночью на веранду, а Гарри молча навещал двор. Мы просто читали, изредка

перебрасываясь сообщениями. Ни прикосновений. Ни разговоров до утра. Просто тишина ночи и

безмолвная поддержка, которую я ощущала каждой ноющей мышцей.

Я возвращаюсь в спальню так же тихо, как уходила. Заглянув в кроватку,

убеждаюсь, что Лео спит. Его грудь и животик поднимаются и опускаются ровно, ресницы дрожат,

будто ему снится что-то важное. Может, я. Может, Джулия, которая укусила его за палец.

Я ложусь на край кровати, стараясь не дышать слишком громко и лишний раз не

шевелиться. Кожа покрывается мурашками из-за завывающего ветра за окном, но одеяло отброшено

на другой конец кровати, и тянуться за ним слишком рискованно. Я пытаюсь подцепить его

пальцами ноги, но вдруг Лео переворачивается, и мне приходится замереть в неестественной

позе.

Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Он не двигается и продолжает спать, но я больше не собираюсь шевелить даже

носом. Выбирая между холодом и бодрствующим ребенком, любая здравомыслящая мать выберет

холод.

Но, возможно, когда у ребенка два родителя, то на другой половине кровати лежит

кто-то, кто готов протянуть тебе одеяло, а ногой покачать кровать.

Моя проблема не в том, что я не справляюсь. Справляюсь. Но иногда мне просто

хочется хотя бы на секунду почувствовать плечо, руку или чей-то лишний глаз, который может

взять все под контроль.

Я просто хочу сходить в туалет с закрытой дверью.

Может показаться, что мне ненавистно материнство. Нет, это самое ложное

суждение. Я не ненавижу материнство, я ненавижуодиночество внутри

него.

Когда меня накрывают эти мысли, я сразу же чувствую вину, потому что не имею

права жаловаться, когда на расстоянии руки лежит маленький человек, который делает мою жизнь

лучше, несмотря на все трудности.

Я ни разу не пожалела о своем выборе, но… я устала.

от своих слез в тишине. Устала от одиночества. Устала от вечной тревоги, которая лежит

только на моей груди, потому что у Лео есть только я.

Однако, когда он издает тихие, почти смешные звуки во сне, улыбается мне,

прикладывает свою ладошку к моему сердцу — все остальное перестает иметь значение.

Я закрываю глаза, позволяя сну наконец-то накрыть меня.

Где-то глубоко внутри души живет страх, но поверх него — любовь. Такая огромная,

что ей тесно во мне одной.

Если это и есть одиночество, с которым мне суждено жить, то оно теплое, даже

если такое тяжелое, что я задыхаюсь. Но оно мое. Как и мой ребенок.

Лео тихо вздыхает во сне, а мое тело расслабляется. Стоит мне почувствовать

падение в глубокий сон, где не только люблю я, но и кто-толюбит меня,

как спальню снова прорезает крик.

Слеза скатывается по моему виску, а потом мы начинаем все с начала.

Глава 12. Гарри

Так больше не может продолжаться.

Я думаю об этом все те несколько часов, что хожу по дому и слушаю плач ребенка.

Лео прерывался лишь на полчаса больше часа назад. Все остальное время он полон желания

разбудить весь Флэйминг.

Меня совсем не беспокоит шум, потому что дети плачут, и это в порядке вещей.

Меня беспокоит женщина, которая не спит уже… да черт его знает сколько.

Последние дни синяки под глазами Лолы такие большие, что можно подумать, что она

участвовала в боях без правил и ей надрали задницу. Она все еще безумно красива, даже когда

выходит на веранду с гнездом на голове, напряженными плечами и бледным лицом, но я не могу…

не могу просто оставаться за своим забором.

Я стою у окна кухни и смотрю на темный двор, освещенный только тусклым светом

луны. Ветер гоняет траву вдоль ограды, а на крыльце поскрипывает старая балка.

И где-то в нескольких метрах, за этим чертовым забором, Лола наверняка снова и

снова ходит по комнате с ребенком на руках. Ее тень иногда мелькает за занавеской, когда

изредка загорается свет. Звук детского плача, который на секунду стихает, а потом снова

возвращается, заставляет мою челюсть сжимается все сильнее.

Я пытался не вмешиваться и уважать ее границы. Пытался быть тем мужчиной,

который находится рядом, но не лезет туда, куда его не просили. Но этой ночью я вспоминаю,

как сегодня утром Лола еле-еле вытащила из дома коляску, потому что, полагаю, у нее начинает

не хватать сил даже на это. Как она побледнела, а потом рассмеялась и сделала вид, что все в

порядке.

Черта с два все в порядке.

Я натягиваю футболку и штаны.

— Достаточно, — бормочу я.

Дверь тихо закрывается за моей спиной. Холодный и бодрящий ночной воздух

прогоняет неуверенность моего решения. Я пересекаю двор быстрыми шагами и останавливаюсь у

ее крыльца.

Из дома снова доносится плач. На этот раз громче, потому что оказывается, метры

между нашими домами работали отличным буфером для детского крика. Черт, я даже не знал, что

такой маленький ребенок может так громко, не побоюсь этого слова, орать.

Стук сердца отдается в ушах, потому что я прекрасно понимаю, что перехожу черту,

но, несмотря на это, мой кулак ударяется о дверь.

Ответа нет. Конечно нет. Она, наверное, сейчас ходит по комнате и даже не

слышит.

Я стучу снова.

Через несколько секунд дверь медленно открывается, как в каком-то фильме ужасов.

Я замираю, потому что Лола стоит передо мной с Лео на руках… и плачет.

Я никогда не видел ее такой. Ни разу за всю жизнь, что мои глаза прикованы к

Лоле Эванс, она не плакала так, будто каждая слеза обжигает ее кожу, заставляя испытывать

боль. Ее волосы выбились из пучка, глаза красные, а губы дрожат. На ней огромная футболка с

большой блестящей надписью «Танцевальная лихорадка», которая не должна так хорошо смотреться

ни на ком, кому больше пятнадцати лет, но на ней выглядит просто идеально.

Лола будто даже не сразу понимает, что это я, а потом моргает и выдыхает

дрожащим голосом:

— Гарри…

Лео плачет у нее на плече, сжимая маленькие кулачки. Мое сердце болезненно

ударяется о грудь.

— Боже, прости, я знаю, что он может быть очень громким. Мне так жаль. Мы

наверняка мешаем тебе спать, как и, наверное, всей улице. Я постараюсь его успокоить и…

Я делаю шаг вперед и прерываю ее бред о том, что ребенок мешает мне спать. Мне

мешает спать мысль, что женщина, ради которой я готов пересечь лужайку босиком в четыре часа

утра, плачет.

— Дай его мне.

Она моргает и делает шаг назад в каком-то защитном жесте.

— Нет, я… Я справлюсь.

— Шарлотта.

Лола замирает, и ее плечи опускаются, не выдерживая ни моего непреклонного тона,

ни тяжести, которую они несут всю проклятую ночь.

Я осторожно, но уверенно делаю шаг и беру Лео. Лола настолько устала, что на

этот раз даже не сопротивляется.

Горячее и напряженное от плача маленькое тело в пижаме с динозаврами сразу

оказывается у меня на руках. Я прижимаю его к груди и начинаю медленно покачивать. Стоит

сказать, что до рождения Лео мои навыки обращения с детьми приравнивались к нулю. Они и до

сих пор не слишком хороши и совсем не претендуют на медаль, но не могу сказать, что в этом

доме есть кто-то еще, умеющий укачивать детей. Потому мы будем учиться по ходу дела.

— Ш-ш-ш, чемпион, — тихо говорю я.

Лола стоит передо мной и смотрит так, будто не знает, что делать дальше. Слезы

продолжают катиться по ее щекам, а мне хочется стереть каждую из них.

Я делаю глубокий вдох.

— Иди спать.

Лола резко качает головой.

— Нет, я не могу, у него может подняться температура, зубы…

— Лола, я смог принять твои роды. Я разберусь.

— Гарри, это не…

— Шарлотта.

Я говорю это тихо, но твердо. Она замолкает, а я слегка наклоняюсь, чтобы наши

глаза оказались на одном уровне.

— Ты идешь спать. Прямо сейчас.

Она смотрит на меня так, будто я только что предложил ей спрыгнуть с обрыва.

— Я не могу просто пойти спать.

— Можешь.

Лео начинает немного тише всхлипывать на плече, пока я продолжаю покачивать его.

— Я посижу с ним столько, сколько нужно, — заверяю я.

Лола качает головой, но уже слабее и не так уверенно.

— Гарри, это моя ответственность…

— И ты с ней справляешься. Каждую чертову минуту ты справляешься,

делаю паузу, удерживая ее усталый взгляд. — Но сейчас ты падаешь с ног.

Губы и подбородок Лолы начинают дрожать еще сильнее, и в конце концов она не

выдерживает и громко всхлипывает, закрывая лицо ладонями. Я никогда бы не подумал, что может

быть так больно наблюдать за тем, как ломается женщина, которая улыбается абсолютно каждый

день и почти что питает своей энергией местную электростанцию.

Недолго думая, одной рукой я обхватываю плечи Лолы и притягиваю ее к себе.

Секунду. Всего секунду она не двигается. А потом настолько крепко обнимает меня, что я

поражаюсь силе, скрытой в этих хрупких руках.

— Я здесь. Иди спать, Ангел, — тихо говорю я ей в волосы.

Она медленно опускает руки и, запрокинув голову, смотрит на меня.

— Ангел? — хрипло и тихо произносит она.

Хм… вот мы и проговорились. Еще ни разу я не называл так Лолу вслух.

Я постукиваю ее по плечам и хмурюсь так, словно она несет полную чушь.

— Ты что, не видела эти крылья? Серьезно?

Она сопливо фыркает, и уголки ее губ слегка приподнимаются. Вот так, уже лучше.

— Ты чудак, Эшфорд.

— Иди спать, Эванс.

Она целует все еще рыдающего Лео в голову и делает шаг назад, потом еще один, но

не может удержаться от совета:

— Он любит, когда его качают.

Я усмехаюсь.

— Я заметил.

— И иногда ему помогает, если…

— Лола, — прерываю ее, потому что если она не остановится, то перескажет мне все

книги об обращении с младенцами.

В целом это не помешало бы, но сегодня можно обойтись и без этого.

Лола замолкает, а я мягко киваю в сторону лестницы и спальни.

— Иди.

Она стоит еще секунду. Потом разворачивается, поднимается по лестнице и исчезает

в комнате. Я остаюсь в полутемной гостиной с ее сыном на руках. Лео тихо всхлипывает,

уткнувшись мне в плечо. Я начинаю медленно ходить по комнате. Точно так же, как делает

всегда его мама.

Вперед.

Назад.

Вперед.

Назад.

— Ну что, чемпион, — тихо говорю я. — Похоже, сегодня дежурю я. И нам с тобой

срочно нужно научиться укачиваться.

Лео плачет и сжимает кожу на моей шее в своей маленькой ладошке. Мне приходится

подавить резкий вздох от неприятного укола боли, когда шрам, уходящий от затылка к

позвоночнику, натягивается.

Я иду в ванную, умываю покрасневшее маленькое личико и вытираю его полотенцем.

Лео слегка успокаивается.

— Зубы — полное дерьмо, да? Знаешь, с ними не становится легче никогда. Сейчас

они не могут вылезти, потом они начнут болеть, а потом и вовсе их придется удалить. Где

логика? А вся эта история с молочными и коренными? — хмурюсь я, возвращаясь в гостиную и

присаживаясь на диван. — Зачем так мучиться, чтобы у тебя выросли зубы, которые потом

выпадут…

Лео всхлипывает так болезненно, словно согласен со мной на все сто.

Я провожу рукой по дивану и натыкаюсь на книгу. На обложке изображено здание в

готическом стиле и какая-то секси-ведьма на метле.

— Что ж, — протягиваю я, открывая книгу где-то на середине. — Посмотрим.

Лео все еще всхлипывает, и я автоматически начинаю похлопывать его по спине, как

это всегда делает Лола. Получается, наверное, довольно жалко, но ребенок вроде не

протестует.

Я прочищаю горло.

— Итак, чемпион. Посмотрим, чем твоя мать развлекает себя по ночам. Не считая

твоих концертов, конечно.

Я читаю вслух первую строчку и сразу понимаю, что совершил ошибку.

— «Лорд Дамиан медленно провел пальцем по внутренней стороне бедра Эларии…»

Я замираю, а Лео прерывисто вздыхает. Взгляд переходит с книги на ребенка,

который навряд ли понимает в чем суть, но это не значит, что ему можно прочитать главу про

соитие ведьмы и лорда.

— Нет, — говорю я серьезно. — Это мы читать не будем.

Я перелистываю страницу, но там лорд Дамиан и вовсе потерял всякий контроль.

— Господи, Лола…

Я закрываю книгу ладонью, будто она может меня укусить. Лео снова начинает

хныкать.

— Ладно, ладно, — вздыхаю я. — Не нам судить твою мать. Хотя должен признаться,

что из-за нее я тоже глубоко увяз в этих историях.

Я снова открываю книгу, но теперь на первой странице и читаю осторожнее,

выискивая что-то… менее развратное.

— Вот. Нашел.

Я откашливаюсь и начинаю читать с таким выражением, с каким не озвучивал даже

Питера Пэна в школьном театре.

— «В академии существовало правило: никогда не доверять ведьме,

которая носит короткую юбку».

Лео всхлипывает еще раз, я слегка покачиваю его и снова показываю на эту ведьму

в чулках на метле.

— Видишь? — бормочу я. — Ей нельзя доверять.

Лео шлепает ладонью по книге, видимо призывая меня продолжить или заткнуться

навечно.

— «Но когда Элария поднялась на крышу башни, ветер растрепал волосы, и

клинок пронзил ее сердце…».

Я останавливаюсь, хотя Лео, похоже, нравится, потому что его завывания сходят на

нет.

— Черт, теперь это слишком жестоко. — Перелистываю страницу, а там кому-то

отрубают руки. — Ладно. Это пропустим.

Лео вдруг издает странный звук. Не плач, а скорее… заинтересованное сопение. Я

смотрю на него, проводя большим пальцем по покрасневшей щечке.

— Тебе нравится, да?

Он моргает своими огромными глазами, потому что это единственный язык общения,

на который он способен. Я пожимаю плечами.

— Ну, хорошо.

Мы читаем дальше, и с каждой страницей прерывистое из-за плача дыхание Лео

выравнивается. Я кладу его на диван ближе к подушке, а сам располагаюсь на боку с краю,

закинув руку ему за голову.

— «Башни академии возвышались над туманной долиной, и каждая из них

хранила свою тайну… Но какие тайны хранил лорд?»

Я сам не замечаю, как начинаю читать медленнее и уже не так выразительно.

Возможно, даже тише, будто рассказываю маленькому человеку секрет. Я делаю паузу и перевожу

взгляд с книги. Глаза Лео медленно закрываются, но он еще пару секунд пытается бороться,

моргает, смотрит на меня и так по кругу, пока окончательно не сдается.

Его дыхание становится ровным, а длинные ресницы слегка подрагивают на щеках.

— Если твоя мать узнает, что мы читали о том, как кому-то отрубают руки, чтобы

успокоиться и уснуть, — тихо говорю я, аккуратно закрывая книгу, — она, наверное, убьет

меня.

Я осторожно опускаюсь глубже на диван, поглаживая Лео по животу. И в этот момент

понимаю, что в доме впервые за несколько часов… тишина. Я смотрю на

лестницу, ведущую в спальню, надеясь, что наверху одна упрямая женщина тоже наконец-то спит.

Неожиданно одна простая вещь становится ясной как день. Я готов провести в этой

гостиной, на этом диване, где совсем не помещаюсь, всю ночь. Лишь быона наконец

выспалась.

Глава 13. Лола

В лучах утреннего солнца я стою посреди гостиной, которая выглядит так, будто

здесь взорвался склад детских игрушек. Кубики с пищалками, пазлы с геометрическими

фигурками, пластмассовые животные с фермы, баночки со съедобной краской и куски пластилина

покрывают почти каждый свободный сантиметр пола.

И прямо посреди этого хаоса на диване спят два мужчины.

Один — маленький и идеально помещающийся в изгиб руки.

Второй — слишком большой для этого дивана.

Лео лежит рядом с грудью Гарри, как котенок, нашедший самое теплое место в мире.

Его голова покоится в изгибе широкой руки, а маленькое тело вытянуто вдоль крепкого торса.

Сам Гарри сполз почти на край дивана. Его длинные ноги согнуты и свисают вниз, так что

ступни едва не касаются ковра, где ночевал целый автопарк игрушечных машинок. Одна

расписанная татуировками рука закинута за голову, образуя для Лео что-то вроде мягкой

подушки, а другая лежит поперек маленького тела, ладонью надежно придерживая пухлый памперс.

Они оба спят так крепко, будто всю ночь охраняли границу какой-нибудь страны, а к утру

слишком устали.

Я аккуратно перешагиваю через все препятствия на полу и накрываю их пледом. На

подлокотнике дивана лежит книга, которая, честно сказать, не произвела на меня впечатления,

но, видимо, Гарри ночью оценил ее, раз закладка теперь на середине.

Сделав шаг назад и выдохнув, снова смотрю на эту картину и пару раз щипаю себя

за бедро, чтобы убедиться, что это не сон.

Боже, кстати о сне.

Как хорошо я поспала! Даже если это было всего пару часов, потому что

материнский мозг не может отдыхать больше, если рядом нет ребенка.

Это были самые прекрасные часы самого прекрасного сна. Сейчас, смотря на диван и

своего сына в объятиях мужчины, подарившего мне эти мгновения тишины, я сдерживаю вновь

подступающие слезы.

Я редко плачу. Ладно, правильнее сказать — я редко плачу из-за своей жизни. Мне

не составляет труда разрыдаться посреди книги, потому что персонажи вывернули мою душу

наизнанку. Но слезы редко находят путь, когда я действительно расстроена. Чаще всего мне

проще отмахнуться от этого и сделать вид, что все идет своим чередом и завтра станет лучше.

Только вот в последнее время это перестало работать. Лучше не становилось. Именно так я

оказалась в истерике в четыре часа утра.

Когда Гарри ворвался в мой дом, как сын божий, мне не то чтобы с трудом

удавалось пошевелиться — я в целом разучилась говорить. Меня покинуло и все сопротивление, и

моя вечная бравада «я справляюсь». Меня покинули все причины, из-за которых я должна была

отказаться от помощи. Возможно, здравый смысл тоже покинул меня, ведь впервые за год

материнства я спала отдельно от своего ребенка.

И это было, черт побери, великолепно.

Не знаю, как относиться к тому, что именно Гарри стал тем, кто застал меня в

таком раздрае и пожертвовал своим сном, чтобы могла выспаться я. Это кажется странным, но

любой, кто посмотрел бы на диван, понял бы, насколько естественно выглядят эти двое.

Возможно, все дело в том, что Гарри стал тем мужчиной, который первым взял на

руки моего ребенка. Или я просто, как всегда, романтизирую. Однако я не могу продолжать

отрицать связь, которая есть у Лео и Гарри. Как и не могу отрицать тахикардию, возникающую

каждый раз при виде этого мужчины.

Это не похоже на мою симпатию к Томасу, когда все сводилось к ярким улыбкам и

его ямочкам на щеках. Моя прошлая влюбленность походила на летний ветер: приятный, теплый,

немного щекочущий кожу, но никогда не проникающий под нее. Как минимум потому, что мы совсем

не подходили друг другу. Как максимум — потому что Томас во мне не видел того, что,

например, видит в Джемме.

Родственную душу.

Я ловила себя на мысли, что думаю о подмигиваниях и теплой улыбке, но никогда не

ловила себя на том, что рядом с ним мне становилось легче дышать.

С Гарри все иначе. С ним ничего не начинается с улыбки. Все начинается с

ощущения, что рядом с тобой стоит стена. Не та, которая давит или закрывает обзор, а та, за

которой можно спрятаться от ветра. Я не думаю о его улыбке. Ладно, вру, думаю, но в первую

очередь всегда возвращаюсь к тому, как он смотрит на меня, будто видит не только мои шутки,

болтовню и вечный хаос… но и трещины в моей броне.

Всем мужчинам, встретившимися на моем пути, мне хотелось нравиться.

С Гарри… мне даже не нужно стараться.

Он уже видел меня самой растрепанной, злой, уставшей и отчаявшейся, и все равно

он спит на моем неудобном диване.

И это пугает.

Потому что такая влюбленность — если это вообще влюбленность — не строится на

красивых словах и флирте, хотя в этом Гаррисон силен. Эти чувства крепчают на том, что рядом

с ним я впервые за долгое время позволила себе… уснуть? Звучит глупо, но так оно и есть.

Чувство, которое растет внутри меня, не похоже ни на одну симпатию, которую я

испытывала раньше. Это не вспышка. Не увлечение. Это что-то медленное, но раскаленное, как

огонь в камине, который разгорается незаметно, пока ты просто сидишь рядом.

Все эти мысли вращаются, как мигающая карусель в голове, пока я пьюне кофе,

стараясь как можно тише дышать и моргать. Тишину нарушает сонный низкий голос:

— Либо я старею, либо твой диван отстой.

Я резко вскидываю голову и вижу Гарри, привалившегося к дверному проему кухни.

Его волосы торчат в разные стороны, а на щеке заломы. Видимо, он спал в одной позе все это

время.

Мы смотрим друг на друга пару минут, и я прислушиваюсь к ощущениям внутри себя.

Никакой неловкости из-за того, что мы проснулись в одном доме. Никакого стыда из-за того,

что у меня черт знает что на голове. Все кажется таким естественным и правильным, будто мы

не впервые встречаем утро вместе.

— Сколько тебе? Двадцать девять? Этому дивану столько же, — в конце концов

отвечаю я, откусывая безвкусный хлебец.

Я пообещала себе, что с сегодняшнего дня сяду на диету и избавлюсь к лету от

этих необъятных бедер. Неважно, что ночью холодильник опустел после моего набега. То, что

было ночью, остается ночью.

Гарри подходит к столу, хватает мою кружку и делает глоток. Его лицо моментально

морщится, и он выплевывает все содержимое в раковину.

— Этому кофе — или что бы это ни было

Я фыркаю от смеха, давлюсь крошками, и Гарри похлопывает меня по спине:

— Не убей себя, ради бога, ты еще нужна мне.

Я пытаюсь ущипнуть его за бок, но он быстро отходит, начиная хозяйничать на моей

кухне. Через мгновение Гарри уже сидит напротив с нормальным кофе и сэндвичем не только для

себя, но и для меня.

Я пытаюсь не думать об этом небрежном «ты еще нужна мне», но

все равно о нем думаю.

— Ешь, — Гарри двигает тарелку, будто угощает меня в собственном же доме. — Ты

не можешь съесть только… что это вообще? Выглядит отвратительно.

— Я ела ночью, — ворчу я. — Если я хочу влезть к лету в свой купальник, то мне

пора следить за тем, что попадает мне в рот.

— И что же попадает к тебе в рот, Эванс? — Гарри непринужденно отпивает кофе,

будто не ляпнул только что какую-то грязную фразу с явным двойным подтекстом.

— Тебе предоставить весь список или ты интересуешься определенными… продуктами?

На этот раз я отпиваю своене кофе и пытаюсь сделать вид,

что это самый вкусный напиток на земле. Гарри откусывает сэндвич, медленно, методично его

пережевывает и постукивает пальцем по столу.

— Хочешь секрет?

— Конечно, я люблю секреты. — Я ухмыляюсь, опираюсь на локти и даже наклоняюсь

чуть ближе.

Гарри тоже подается вперед, чтобы поделиться секретом, хотя мы одни на этой

кухне.

Его нос почти касается моего носа, и еще ни разу в жизни я не разделяла какие-то

тайны так интимно. Дыхание становится тяжелее, а пульс, стучащий в ушах, заглушает все

вокруг. Боюсь, я не услышу никакого секрета, если Гаррисон Эшфорд продолжит так смотреть на

мои губы.

Я открываю рот, чтобы спросить, собирается ли он… поцеловать меня? Или мы так и

будем сидеть как дураки? Но вместо этого в мой рот засовывают сэндвич.

Гарри резко отстраняется и говорит:

— Я хочу, чтобы в твоем рту была еда. А секрет в том, что мужчинам нравятся

женщины, которые любятесть.

Я сжала зубами сэндвич и не смогла бы подобрать слов, даже если бы очень

постаралась.

— Так что ешь, Шарлотта, а твой купальник мы оценим позже.

С горячими щеками я опускаюсь на свой стул и действительно ем, потому что… да

потому что кто бы захотел с ним спорить, когда он смотрит на меня так, будто собирается

засовывать в меня этот сэндвич каждый раз, когда я буду открывать рот.

— Я положил подушки на пол, чтобы Лео не упал, это нормально? Или его нужно было

перенести в кроватку?

— Даже если бы он уснул в траве, я бы сказала, что его ни в коем случае нельзя

переносить. — Я прожевываю огромный кусок и продолжаю: — Это запрещено. Он умеет слезать с

дивана, поэтому готова поспорить, что через минут десять он приползет на эту кухню и

потребует еды.

Гарри почесывает отросшую щетину.

— На самом деле, это чем-то похоже на Меган и Фокс. Они тоже спрыгивают с

кровати вслед за мной и заявляются на кухню только для того, чтобы найти что-то съедобное.

Я задумчиво хмыкаю и почесываю висок.

— Сравниваем ли мы моего сына с собакой?

Грудь Гарри трясется, когда он чуть не давится кофе от смеха.

— Оу, не убейся кофе, ради бога, — я подмигиваю ему, а потом, набравшись

смелости, добавляю: — Ты мне еще нужен.

Избегая взгляда Гарри, я быстро встаю, чтобы прибраться. Кухня еще с ночи

выглядит так, будто поучаствовала в каком-нибудь из этих шоу, где шеф-повар швыряется всем,

что попадется ему под руку.

Все время, что я навожу порядок, мое тело полыхает под взглядом Гарри. Я

чувствую, как его глаза прослеживают голые ноги, прикрытые лишь футболкой, доходящей до

середины бедра. Слышу приглушенное урчание, которое Гарри сдерживает, когда мне приходится

вставать на носочки и тянуться к чашкам на самой высокой полке. Я замечаю, когда

оглядываюсь, что его глаза темнее, чем обычно.

— Видишь то, что тебе нравится, Гаррисон? — я опираюсь бедром о столешницу,

чувствуя себя увереннее и красивее под таким вниманием.

А учитывая, что сегодня я еще и отдохнувшая, все во мне требует флирта. Я хочу

тянуть и толкать этого мужчину до тех пор, пока вместо сэндвича он не заставит мой рот

заниматься другими вещами.

— Возможно, — Гарри встает со своего места и приближается ко мне медленными,

почти хищными шагами. — Есть ли какая-то уважительная причина для того, что на тебе мои

любимые трусики, Шарлотта?

У меня пересыхает во рту от его смелости. Грубые подушечки пальцев скользят по

моему бедру и играют с подолом футболки.

— Любимые трусики? — мне стоит больших усилий не превратиться от этого

мимолетного прикосновения в лужу у его ног.

— Ну знаешь, те, в которых ты отправила мне свою попку. Клубничные.

Я понимаю, что на мне действительно нижнее белье с клубникой. Как и понимаю, что

Гарри явно очень рад этому, если судить по внушительной выпуклости в его штанах.

— Мои глаза тут, — он делает шаг вперед и обхватывает рукой мой подбородок,

заставляя поднять голову.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда наши взгляды встречаются. Веки

становятся тяжелыми, потому что хочется просто закрыть глаза и отдаться этому моменту, чтобы

еще сильнее почувствовать прикосновения каждой подушечки его пальцев к моей коже.

Я истосковалась по ласке и теплу, по вниманию и тому особенному чувству

порхающих бабочек в животе.

Дыхание Гарри касается щеки, а мои руки ложатся на его грудь — то ли в попытке

оттолкнуть и дать себе время восстановить пошатнувшийся от похоти рассудок, то ли для того,

чтобы притянуть ближе и стереть это расстояние между нами.

Я ни разу в жизни так сильно не хотела, чтобы губы другого человека прикоснулись

к моей щеке, уху, носу — чему угодно. Распалось бы мое тело на части только от скольжения

его щетины? Да, однозначно да. Потому что именно это и происходит.

Гарри касается своей щекой моей шеи, затем щеки и скользит носом рядом с мочкой

уха. Мои колени подкашиваются, но крепкая рука, обхватывающая талию, не дает мне упасть.

— Гарри… — выдыхаю я каким-то чужим голосом, потому что не думаю, что хоть раз в

жизни все внутри меня так сильно горело от потребности.

— Внимательно тебя слушаю, — я слышу в его голосе определенное самодовольство.

Что-то мне подсказывает: он точно знает, чем должно закончиться мое предложение.

Прикоснись ко мне. Поцелуй меня. Заставь меня почувствовать.

— Я не знаю, что происходит, но… мне очень это нравится, поэтому не

останавливайся, —

— Мы оба знаем, что что-то происходит, Лола. Мы оба видим, что динамика

меняется, — шепчет он, сжимая мою талию и бедро так крепко, словно держится за последние

крупицы терпения. — Но как бы я ни хотел раздвинуть твои ноги на этой кухне и проверить,

действительно ли возбуждение пропитало твои трусики так же сильно, как аромат похоти витает

прямо сейчас, я должен сказать что-то важное.

Я трусь, как кошка, о его щетину и скольжу руками от широкой груди к шее,

переплетая за ней пальцы, чтобы сблизить нас еще больше. Кончики пальцев нащупывают большой

шрам на затылке Гарри. Я решаю не задерживаться на нем слишком долго, потому что даже от

малейшего прикосновения он пытается отстраниться.

— И что же ты должен сказать? — хрипло говорю я, слегка поворачивая голову,

чтобы провести губами по линии его челюсти.

Я обезумела? Наверное. Но простите женщину, которая не возбуждалась уже

вечность. Так же, как и целую вечность на нее никто не смотрел таким голодным взглядом.

Грубый и почти животный стон вибрирует в груди Гарри, но он берет себя в руки и

не дает ему сорваться с губ. Такой выдержке позавидовали бы даже монахи.

Гарри запускает пальцы в мои волосы и, нависая сверху, мягко запрокидывает

голову. Его губы медленно и мучительно скользят по шее, а затем замирают у щеки, оставляя

поцелуй, от которого внутри все обращается в пепел.

— Поздравляю с первым днем рождения твоего сына.

Кто бы знал, что это поздравление возбудит меня еще сильнее, потому что я

прекрасно помню, как уверенно и бесстрашно этот мужчина пришел ко мне на помощь. Как каждый

день на протяжении этого тяжелого года он был рядом.

— Ты помнишь, — шепчу я, смотря на него.

— Я бы никогда не забыл, — отвечает он с такой искренностью, что ему не

приходится добавлять никаких «потому что…».

Мы соприкасаемся лбами и глубоко дышим, пытаясь замедлиться, но я все еще

чувствую тепло губ на своей щеке, ладонь в волосах, тяжесть горячего тела рядом. Внутри все

горит и дрожит одновременно — от желания, от близости, от того, как сильно этот мужчина

умеет выбивать почву из-под ног одним только дыханием у моей шеи.

Не забраться на него, как на дерево, мне помогает только мысль о дне рождения

моего ребенка.

— Знаешь, я хотела испечь торт, украсить дом и распечатать все фотографии его

первого года, но последние дни были просто отвратительными. Я даже никого не пригласила на

его праздник, это…

— Тише, — Гарри сжимает мой затылок в своей теплой руке, и это похоже на

какой-то антистрессовый массаж. — Я думаю, что Лео будет абсолютно плевать на торт. Как и на

украшения. Как и на фотографии. Но ему не плевать на свою маму. Мне кажется, то, что ты

сегодня спала и будешь весь день ему улыбаться, станет отличным подарком.

— Думаешь?

— Уверен. Ведь первый день рождения — это не праздник ребенка.

— Почему?

— Потому что, насколько я могу судить, ребенок не добрался бы до этой даты без

родителя.

— Когда ты успел стать таким мудрым?

— О, я стал много читать. Кстати, книга про ведьму — полная чушь, но Лео

понравилось.

— Согласна, — смеюсь я.

Как бы сильно я ни старалась смотреть в глаза Гарри, его губы перетягивают на

себя все внимание. Я хочу провести по ним языком. Хочу узнать, такие ли они мягкие, какими

выглядят. Хочу целовать их, пока у меня не закончится воздух в легких.

— Ты пялишься на мой рот.

— Ты трогаешь мою задницу.

— Квиты.

Гарри смотрит на меня так, будто собирается наклониться и проглотить мой

следующий вздох, но именно в этот момент из дверного проема кухни раздается потрясенный

шепот:

— О. Мой. Бог.

Мы отскакиваем друг от друга, как дети, застуканные за первым поцелуем. На

мгновение я думаю, что это Лео резко научился говорить и решил привести свою мать в чувства.

Но нет.

Этомоя мать решила заявить о своем прибытии.

Она и папа стоят в дверном проеме кухни с ошеломленным выражением лица. Мама

держит огромную связку шаров, а папа стоит с поднятым плакатом «С днем рождения, Лео» и,

видимо, не собирается его опускать.

— Я же говорила, что между ними что-то есть, — совсем не тихо и не по секрету

шепчет мама папе.

— Милая, — сквозь зубы говорит папа. — Они тебя слышат.

Я закрываю лицо ладонями, ощущая жар на щеках, а Гарри с полной серьезностью

говорит:

— Мистер и миссис Эванс, ну не прекрасно ли утро?

— Просто замечательное, — щебечет мама высоким голосом, в то время как папа

бормочет:

— Бывало и лучше.

Расправив плечи и глубоко вдохнув, мне приходится вспомнить о том, что, даже

несмотря на то, что это мои родители, это все ещемой дом.

— Вы не думали стучать?

— Мы стучали, — самодовольно ухмыляется мама. — Но, видимо, вы были так… заняты, что совсем ничего не слышали.

— Хорошо, — я складываю руки на груди, изображая из себя уверенную женщину,

которую не застукали ее же родители в момент почти поцелуя. — Но все не так, как выглядит.

Гарри бросает на меня взгляд с высоты своего роста, как бы говоря: «Все

именно так, как выглядит».

— Дорогая, — мама слегка поднимает шары повыше и говорит самым невинным голосом,

— ты стоишь в тридцати сантиметрах от очень привлекательного пожарного на своей кухне в

восемь утра. Правильно ли все выглядит?

Папа хмурится и поворачивается к своей жене:

— Что значит «очень привлекательногопожарного»?

— То и значит, — она отмахивается от него, как от мошки.

В этот момент в кухню заползает полусонный Лео. Он хватается за мою ногу и

поднимается, смотря на всех присутствующих ленивым взглядом.

Мама начинает махать шарами, чтобы привлечь его внимание, и тут он улыбается так

широко, что видно…

— Зуб! — ахаю я. — У него вылез зуб!

Уверена, любой, кто увидел бы сейчас меня со стороны, посчитал бы, что я сошла с

ума. Но мы ждали этот зуб множество бессонных ночей, поэтому я имею полное право на чертов

фейерверк, если захочу.

Я хватаю Лео и целую его в бархатные щечки до тех пор, пока он не начинает

заливисто смеяться.

— Спасибо за чудесное утро, — Гарри кивает маме и пожимает руку папе, который

слегка оттаял и уже не считает это утро таким уж плохим. — Но мне пора.

Я не знаю, почему чувствую укол разочарования. Это нелогично и даже немного

глупо. Гарри даже не должен был оставаться на завтрак, не говоря уже о большем. Но

что-то внутри меня неприятно сжимается, будто вместе с его уходом из дома пропадет и то

странное, теплое ощущение, которое наполнило это утро.

Он слегка взъерошивает волосы Лео.

— С днем рождения, чемпион, — тихо говорит он. — И с первым зубом. Теперь ты

настоящий лев.

Лео тянется к его шее и на секунду цепляется маленькими пальцами за ворот

футболки, будто пытается удержать его здесь еще немного. Гарри аккуратно освобождается и

наклоняется чуть ближе ко мне.

— У меня сегодня важное совещание в главном департаменте в Миссуле, я не могу

его пропустить.

— Ты не обязан объяснять, — тихо говорю я, надеясь сохранить наш разговор в

тайне от двух пар сверхчувствительных ушей.

— Но я хочу, — он смотрит на меня серьезно и пристально. — Мне не нравится

мысль, что ты можешь расценить это как побег. Я не убегаю, хорошо?

Я киваю, крепче прижимая к себе Лео, который пытается вырваться, потому что его

бабушка продолжает шуршать этими чертовыми шарами позади меня.

— Спасибо за… — Ночь? Утро? За тебя? — Спасибо за все.

Гарри бросает на меня короткий взгляд. Всего секунду. Но в этой секунде столько

всего — невысказанного, теплого, немного опасного, — что мне приходится отвести глаза

первой.

— Увидимся позже, Лолс.

— Увидимся, — на выдохе говорю я.

Он выходит из кухни, затем из дома, и через пару секунд хлопает входная дверь.

В доме становится… странно тихо. Я бы сказала, даже одиноко, хотя кухня все еще

полна людей. Но почему в душе вдруг так опустело?

Я медленно опускаю Лео на пол, где он сразу начинает исследовать шарики,

которыми мама продолжает размахивать перед его лицом.

— Ну, — наконец говорит папа, — это было… познавательно.

— Папа, — предупреждаю я.

— Что? Я ничего не сказал!

— Ты сказал все выражением своего лица.

Мама тем временем смотрит на меня с той улыбкой, которая появляется у нее, когда

она чувствует, что вот-вот узнает что-то очень интересное.

— Значит, ты и Гаррисон Эшфорд… — медленно начинает она, когда мы перемещаемся

из кухни в гостиную, — я всегда знала, что этот мужчина дышит в твою сторону, как дракон.

— Что это вообще значит? — возмущается папа, опускаясь в кресло с Лео на руках.

Мама поворачивается к нему и поясняет:

— Очень горячо.

— Между нами ничего нет, — быстро говорю я.

Даже если что-то и есть, я никому не собираюсь об этом говорить. Мы еще сами не

понимаем, как к этому пришли и как оказались в секунде от поцелуя на кухне. Так что я не

собираюсь в очередной раз подтверждать свою ветреную натуру тем, что, кажется, начинаю

влюбляться в мужчину, который может заполучить любую женщину. Без ребенка.

Возможно, когда Гарри рядом, мой мозг превращается в сахарную вату, и очень

легко забыть о том, что не каждый захочет чего-то серьезного с женщиной и ее годовалым

сыном. Потому что да — отношения теперь работают иначе. Нельзя завести роман только со мной.

Теперь это всегда пакетное предложение.

Я и Лео. Лео и я.

Я, Лео и целый этаж игрушек. Я, Лео и вагон проблем.

Я смотрю на своего сына, который сидит на коленях папы и сосредоточенно пытается

засунуть шарик себе в рот.

Внезапно, вопреки всем тревогам, ловлю себя на мысли, что Гарри ни разу — ни

разу — не посмотрел на него так, будто он помеха.

Наоборот.

Иногда мне кажется, что этот мужчина смотрит на моего сына так, будто он — самое

естественное продолжение его собственной жизни. Но все равно я не хочу мечтать о чем-то

слишком сильно, чтобы потом не было слишком больно.

Мне хватило своей беспечности и романтизации всего, что только можно и нельзя, в

ту ночь, когда был зачат Лео. Казалось, что одна свободная ночь, когда ты можешь позволить

себе быть безрассудной и просто счастливой, должна закончиться просто сногсшибательным

флиртом, вкусной маргаритой и парочкой мозолей от босоножек.

Моя такая ночь закончилась беременностью от того, кто даже не узнал меня, когда

я решила сообщить ему о ребенке. Но стоит сказать: в лучах софитов придурок был слишком

красив. А я была падка на красоту и «темный взгляд», о котором пишут в книгах.

Жаль, что реальность слишком сильно отличается от вымысла. И если случайный секс

в книге заканчивается великой любовью, то в жизни это оборачивается глубочайшим потрясением.

— Лола, — осторожно говорит папа, — ты слишком долго молчишь. Это тревожный

знак.

Я закатываю глаза, а потом целую его в щеку, чтобы он уже наконец перестал

ворчать.

— Я просто думаю, папочка.

Мама ерзает на своем месте и нюхает плед, которым был накрыт Гарри.

— О Гарри?

— Да ты успокоишься или нет? — папа хмуро смотрит на нее.

— О, Джеймс, не ревнуй. Мы в браке больше двадцати лет, — она подходит к нему,

обхватывает его щеки и притягивает к себе для поцелуя. — Но это не значит, что я не могу

оценить красивого мужчину, с которым очень хорошо смотрится наша девочка.

А потом я думаю: как так вышло, что я родилась вот такой? Немного внеорбитной.

Ну… яблоко от яблони, полагаю.

— Я уже сказала, что у нас ничего нет.

— Да-да, — говорит мама таким тоном, что становится понятно: она верит мне

примерно так же, как полагается на существование единорогов.

Она подходит к окну гостиной.

— Матерь божья, Лола, иди сюда!

— Что там? — откликается папа вместо меня.

Я подхожу ближе, и мы обе смотрим через стекло на то, как Гаррисон Эшфорд решает

довести до сердечного приступа всю улицу.

Он, видимо, уже успел переодеться и побриться. Парадная форма, которую я вижу на

нем впервые, смотрится просто идеально. В какой-то момент мне даже становится жаль, что

невозможно просто нажать кнопку и сохранить этот образ где-нибудь в памяти, как фотографию.

Потому что… господи.

Темные форменные брюки сидят на нем так, будто были сшиты специально под его

длинные ноги и крепкие бедра. Идеально выглаженные стрелки тянутся вниз к начищенным до

зеркального блеска туфлям. Белая рубашка подчеркивает мощную линию груди и слегка

расстегнута, открывая ямочку между ключицами. Поверх нее наброшен черный китель, строгий и

безупречный, с блестящими пуговицами и аккуратным значком пожарной службы на груди. Все

сидит на нем так точно, что невозможно не заметить, насколько широки его плечи и как узко

сходится форма на талии.

Гарри держит в одной руке галстук и фуражку, а другой проводит по волосам,

слегка растрепанным ветром. Он открывает дверцу машины и на секунду останавливается,

поднимая голову, словно чувствует, что на него смотрят.

Я даже не замечаю, как

Мама быстро приседает, хотя очевидно: Гарри уже заметил, что мы пялимся на него.

Наши взгляды встречаются через окно, и этот возмутительно красивый мужчина

подмигивает мне, чуть не отправляя меня в обморок. Я держу стоическое выражение лица, хотя

все внутри меня переворачивается, как при спуске с самых крутых американских горок.

Потом он садится в машину, заводит двигатель и медленно выезжает с подъездной

дорожки.

Мы с мамой еще пару секунд стоим у окна, и она тихо вздыхает:

— Мужчина выглядит так, будто без труда готов спасти любую киску.

— Мам!

— Руби! — чуть ли не кричит папа.

Глава 14. Гарри

Форма, которая раньше ощущалась второй кожей, теперь вызывает у меня зуд. В

целом неудивительно, ведь даже настоящая кожа больше не кажется родной.

Я стою возле открытого шкафчика в раздевалке части и быстро надеваю рабочую

форму, стараясь не думать о том, что эта же форма горела на мне.

Первыми идут штаны. Я вхожу в них, подтягиваю вверх и на автомате застегиваю

широкие подтяжки на плечах. Металлические клипсы щелкают тихо, но в моих ушах отдают звоном.

Все время, что я одеваюсь, меня не покидает мысль, что мне необходимо войти в горящее

здание.

Я делал это столько раз, что трудно сосчитать, но почему все изменилось? Риск —

часть моей профессии, как и сердце — часть человека. Я всегда относился к опасности и

выбросу адреналина как к топливу, подпитывающему мою жизнь. Как к неотъемлемой части меня.

Я, не побоюсь этого признания, всегда был адреналиновым наркоманом, жаждущим окунуться в

эпицентр бури. Казалось, в такие моменты даже легкие раскрывались шире, вдыхая больше

кислорода.

Я пытаюсь вернуться к этому чувству, которое невозможно купить или придумать —

момент, когда тело работает быстрее мысли, когда каждая мышца знает свою задачу, когда страх

трансформируется не в паралич, а в топливо.

Но это трудно, когда тонкая кожа лопаток так остро ощущает, как на нее ложится

тяжелая куртка весом больше двадцати фунтов с потертой, но родной нашивкой «ASHFORD». Я

застегиваюсь, скользя ладонью по желтым светоотражающим полосам, пересекающим грудь и

рукава.

— Поехали! — кричит Томас. Он командует этой сменой, потому что Марка вызвали в

департамент.

И я отправляю молитву Всевышнему, чтобы это было не из-за меня. Они не могут

лишить меня этой работы.

Я уверен, что хорошо показал себя на собеседовании на должность лейтенанта в

департаменте пару недель назад. По крайней мере, я сделал все, что мог: говорил спокойно,

держал голову холодной и ни разу не послал никого к черту — что само по себе можно считать

достижением.

Но проблема в том, что эта работа никогда не была про слова. Она всегда про

действия, про молниеносное принятие решений и про ощущение, когда сирена орет так громко,

что все внутри вибрирует, но ты уверен в каждом следующем шаге.

Я хватаю шлем с полки и надеваю его одним привычным движением. Подбородочный

ремень щелкает, и этот звук почему-то всегда действует на меня как переключатель.

Раньше — точно действовал.

Я помню, каким был этот момент до пожара на ранчо. До комы. До того, как моя

собственная кожа решила расплавиться на мне. Это было похоже на прыжок с высоты. Резко.

Чисто. Без лишних мыслей. Сейчас, застегнув шлем, я наоборот думаю еще больше, и это только

отвлекает.

Мы загружаемся в машину, и через пару минут «Ягуар» вылетает на улицу Флэйминга

в лучах рассвета, несясь по Мейн-стрит почти что со скоростью гоночного болида. Название,

которое команда дала этой машине, полностью оправдывает ее.

Мне нужно отвлечься хотя бы на мгновение, пока мы не прибыли на вызов, поэтому я

вспоминаю о важной миссии, которую на меня возложил Марк.

— Нам нужно выбрать талисман части, есть варианты?

Я осматриваю всех, кто собрался в машине на этот вызов.

— Талисман, как огромный меховой костюм кого-то или чего-то? — спрашивает Ноа,

распахнув глаза и зевнув.

Он что, дремал? Даже прошлый я позавидовал бы его спокойствию.

— Талисман, как кто-то или что-то, отражающее… командный дух? Черт его знает, —

взмахиваю рукой я. — Марк сказал, что это обязательно для каждой части департамента.

— Будет ли этот «талисман» — Чарли показывает кавычки пальцами — провожать нас

на вызовы с помпонами?

Томас закатывает глаза.

— Нет. Думаю, смысл в том, чтобы он похлопывал нас по плечу перед тем, как мы

сядем в машины. Ну знаете, как футболистов перед тем, как они выбегают на поле.

— Нет, — качаю я головой с усмешкой. — Нам не нужно физическое проявление

талисмана, хоть я и не думаю, что это запрещено. Предположу, что имеется в виду просто

изображение… ну, скажем… — я задумываюсь, почесывая щетину. — Банана?

— Банана? — переспрашивает Томас.

— Именно это я и сказал, не так ли? — я пинаю его по голени. — У миньонов были

бананы, мы не слишком отличаемся от них.

— Наши комбезы действительно похожи, — кивает Ноа, полностью прогнавший следы

сна. — Моя дочь любит миньонов, она оценит.

— Мы не будем делать талисманом пожарной части банан, — Чарли морщится. — Как

минимум потому, что тогда придется выяснять, как его изображать: открытым или закрытым?

Все действительно призадумываются, а потом выпаливают вразнобой:

— Открытым.

— Закрытым.

— Открытым, — присоединяется Исаак с водительского места.

— Нет, закрытым! — кричит остальная часть команды.

— Нет, открытым, так лучше демонстрируется длина!

— Что? — я резко перевожу взгляд на Томаса, который ляпнул это.

Тот даже не моргает.

— Я говорю исключительно с точки зрения дизайна, — спокойно поясняет он. —

Лучшие бананы всегда изображают открытыми. Закрытый банан не демонстрирует всех своих

достоинств, а открытому нечего скрывать. У него как бы… нет комплексов.

— А какие комплексы могут быть у банана? — искренне интересуется Чарли.

— Маленький размер, — добавляет Ноа, задумчиво глядя в окно.

— Закрытый банан тоже может быть маленького размера, — хмурюсь я.

Ноа смотрит на меня странным сочувствующим взглядом.

— Пока ты одет, никто не видит твой член, Гарри, не переживай.

Чарли похлопывает меня по плечу:

— Если это больная тема, то мы можем проголосовать за закрытый банан, ну знаешь,

если…

— Ты адекватный? — я смотрю на него, не моргая, вообще не понимая, как мы

перешли от безобидного банана к моему члену, который все теперь считают маленьким.

Я провожу ладонью по лицу, начиная думать, что с этими людьми мне еще нужно

снимать какие-то видео в социальные сети. Да они даже банан не могут серьезно обсудить.

Уверен, они до сих пор смеются над фразой «член предложения». Только вчера

рассказывал, как делал уроки со своими детьми, и его женанаказала его

за то, что он хихикал.

— Тогда давайте что-то нормальное, — продолжает Ноа. — Орел. Орлы всегда

выглядят серьезно. У них такие решительные клювы.

— У половины департаментов уже орлы, — качаю я головой. — Может, лев?

— Мы что, в Африке? Почему тогда не слон? У него большой хобот, должно

смотреться солидно.

— Нет, кто вообще делает талисманом слонов, и при чем здесь хобот?

— Тогда медведь.

— Мы пожарные, а не команда по хоккею.

— Справедливо, у нас ведь не клюшки, а… — Ноа щелкает пальцами. — Шланги!

Пожарный шланг похож на змею.

Мы все на секунду замолкаем. Томас медленно поворачивает голову.

— Ноа.

— Что?

— Мы не будем делать талисманом пожарный шланг. Это пошлятина.

— А банан, то есть, нет? — чуть ли не верещит он, негодуя. — И я предложил змею,

а не твой шланг.

— Я тоже не предлагал свой шланг, — Томас пожимает плечами. — Мне Джемма не

разрешит.

— А, то есть проблема только в этом? — почесываю я бровь.

Чарли начинает смеяться, и к нему присоединяется вся команда, а я закрываю глаза

и тихо бьюсь затылком о спинку сиденья. Ладно, будем считать, что это моя первая задача как

лейтенанта — суметь выбрать талисман в команде, полной подростков на пике пубертата.

В конце концов, я тоже не могу удержаться от рвущегося смеха и сижу, весело

фыркая, как дурак, потому что парни теперь не затыкаются про орлов с клювами, слонов с

хоботами, бананы и шланги.

Машина резко поворачивает, и мы все заваливаемся на одну сторону, как кегли, а

потом выпрямляемся. В окне мелькает густой черный дым. Он не слишком высокий, но его цвет

настораживает меня.

— Разве диспетчер не говорил, что это должен быть сарай? — спрашиваю я Томаса,

пристальнее вглядываясь в дым.

Чем ближе мы подъезжаем, тем четче видно полыхающий подлесок.

Это не сарай, как сообщил диспетчер. Это кусок сухой травы и кустарника за

последними домами на окраине Флэйминга, где начинается настоящий дикий лес Монтаны.

— Черт… — тихо выдыхает Томас.

Я наклоняюсь вперед между сиденьями вместе с ним, чтобы разглядеть через лобовое

стекло, куда стремится пламя. Огонь уже прошелся по нескольким метрам земли и теперь лижет

сухие ветки кустов перед высокими деревьями, с которых начинается холмистая местность. Трава

горит быстро, ведь сухая весна в Монтане превращает землю в порох. Ветер подхватывает искры

и бросает их дальше.

— Что-то не так, — говорю я. — Дым слишком густой и черный, природа так не

горит.

— Уже заметил, — отвечает Томас.

Машина резко тормозит у обочины. Двери распахиваются, и нас сразу встречает

густой, сухой и горячий воздух. Огонь в лесу звучит иначе: он не трещит стенами и мебелью, а

шуршит, как будто огромный зверь ползет по земле, жуя все на своем пути.

Я выпрыгиваю из машины, и ботинки сразу проваливаются в рыхлую землю. Тепло от

пламени чувствуется уже здесь, в нескольких десятках метров. Натянув краги и маску, я

прослеживаю взглядом влажную маслянистую дорожку, ведущую туда, где с каждой секундой пламя

продвигается все ближе к лесополосе.

Бензин? Машинное масло? На это хорошо указывает цвет, но горит что-то еще.

Я зажимаю рацию и спрашиваю:

— Томас, разве не здесь живет Эрик из автомастерской?

— Да, его дом за поворотом.

— Я думаю, горит мусор, который он сюда сбрасывал, — заключаю я, шагая к огню.

Плюс работы в таком городе, как у нас, заключается в том, что легко удается

понять, что или кто мог стать причиной пожара. Когда я заезжал к Эрику, чтобы выяснить,

получил ли он послание от Лолы в виде ее задницы, то как раз видел, как он выезжал отсюда на

своем грузовике с пустым кузовом.

— Линию сюда! — кричу я.

Чарли подает шланг, и я ловлю его на ходу. Руки сразу вспоминают все быстрее,

чем голова успевает проанализировать каждое движение. Я заметил, что на открытой местности

мне удается работать лучше.

В том пожаре, где я пострадал, мы с Томасом оказались в замкнутом пространстве.

После этого любая преграда вызывает у меня дежавю.

Я пробираюсь ближе и вдруг слышу среди дыхания огня еле различимый свист,

похожий на звук фейерверка, который вот-вот должен…

— Ложись! — кричу я в рацию, когда в гуще огня взрывается резина.

Ошметки шин взлетают в воздух, а затем приземляются на нас в виде черного града.

Я быстро поднимаюсь на ноги и оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что

никто из ребят не подобрался слишком близко к взрыву.

— Все стоим на месте, ближе подходить небезопасно. Я подаю давление, будьте

готовы, — командует Томас.

Шланг дергается в руках, когда давление поступает в линию. Через мгновение

вырывается столб воды и ударяет по пламени. Шипение заполняет воздух, а черный дым начинает

перемешиваться с белым.

Нам быстро удается приструнить пожар, чтобы языки пламени не росли. Они сейчас

чуть выше талии, и это снижает риск того, что ветер перебросит жар на деревья.

Я начинаю видеть баклажки с маслом и пару шин, рядом с ними валяется еще

какой-то обгорелый мусор из автомастерской. Шаг за шагом мы продвигаемся дальше по мере

того, как площадь огня уменьшается под натиском воды, поступающей со всех сторон.

При неожиданном порыве ветра искры летят в мою сторону и вспыхивают под ногами,

когда касаются травы, все еще сохранившей следы бензина. Эта дрянь может гореть бесконечно.

Жар обжигает, но не настолько, чтобы почувствовать боль. Однако в этот момент я

понимаю, что раньше огонь боялся меня.

Теперь все иначе…

Никогда прежде я не замирал, когда стоял в окружении красных, злых и горячих

языков. Теперь не могу даже сделать шага. Ноги просто отказываются двигаться, хотя еще пару

минут назад ничего не предвещало того, что этот вызов вновь станет для меня проблемой.

Мне казалось, что все идет хорошо, что даже разум не пытается сопротивляться. Но

стоило огню ухмыльнуться рядом со мной, как полному подонку, который словно издевается и

шепчет: «я сильнее тебя, и твое тело тому доказательство», — так я

снова не могу вырваться из ловушки собственной головы.

Меня резко дергают за плечо, и глаза отрываются от гипнотического танца пламени.

— Шевелись! — рявкает Томас, отталкивая меня в сторону.

Пошатываясь, я делаю пару шагов в сторону и оседаю в лужу воды. Я чувствую, как

у меня трясутся руки в огромных крагах. Хочется сорвать их, чтобы ощутить что-то кроме жара,

проникшего под форму.

Я уверен, что не пострадал, лишь нагрелся до такой степени, что каждый ожог

почти заискрился от боли. Самое ужасное? Думаю,

боль питается… страхом.

Под четкими приказами Томаса ребята отлично справляются с задачей, пока я

продолжаю быть не больше, чем обузой.

Я молчу весь обратный путь и не смотрю никому в глаза, когда мы разбираем

снаряжение. Кто-то спрашивает, не нужна ли мне медицинская помощь, но мне даже сложно

сформулировать ответ.

Всю оставшуюся смену работа продолжается почти на автомате. Это наводит на

мысль, что утром случилась лишь маленькая неудача, ведь на других вызовах я справляюсь и

выкладываюсь на все сто.

Возможно, со мной все в порядке?

Возможно, та надежда, поселившаяся во мне в день рождения Лео, была не напрасна?

Ведь именно в ту ночь я впервые забыл свой пейджер дома и даже не подумал о нем. Мне не

хотелось рваться на работу и кому-то что-то доказывать, ведь для меня было самым важным то,

что я нужен и полезен лишь одной женщине.

— Хорошая смена, — выдыхает Томас, когда мы выходим из душа и начинаем

собираться домой.

— Для многих из нас, — неоднозначно отвечаю я.

Томас разворачивает меня за плечо, и я машинально сбрасываю его руку из-за того,

что просто не могу теперь нормально воспринимать прикосновения к этой области.

— Прости, — Томас приподнимает руки и изучает меня глазами, будто я какое-то

дикое животное. — У тебя тоже была хорошая смена, Гарри.

— Да, наверное, — я натягиваю футболку, чтобы мой лучший друг перестал пялиться

на меня, как маньяк.

— Гарри.

Томас снова обращается ко мне, но я слишком занят ширинкой на джинсах.

— Эшфорд.

Я втягиваю воздух через нос и возвращаю взгляд к нему.

— Что ты хочешь от меня услышать, Томас? Как бы ты чувствовал себя, если бы во

время вызова не принес никакой гребаной пользы, а просто потратил кислород?

Томас опирается спиной на ряд шкафчиков и складывает руки на груди.

— Я бы чувствовал себя охренеть каким крутым, потому что именно я догадался, что

может гореть автомобильный мусор, который нужно тушить иначе.

Я закатываю глаза, а Томас резко протягивает руку и дает мне подзатыльник. Ему

никогда не удавалось побеждать меня в этих голожопых сражениях после душа. Поэтому я

применяю свой лучший ход — стягиваю с него полотенце и бросаю ему в лицо.

Из меня вырывается громкий хохот, когда Томас поскальзывается и приземляется на

задницу около входа в душевые, где возвышается очень недовольный Марк.

— Что вы, идиоты, делаете?

Томас так сильно смеется, что не может выдавить ни слова. А я никогда не сдавал

Томаса Марку, даже когда в детстве он предлагал мне купить кока-колу в стеклянной бутылке. А

все знают, что лучшая кола именно в стеклянной бутылке.

Марк качает головой и начинает переодеваться в рабочую форму, чтобы заступить на

смену.

Томас наконец-то успокаивается, а потом стонет:

— У меня будет синяк на заднице.

— Попроси Джемму, чтобы поцеловала, все пройдет, — советую я.

Я слышу грубый смешок Марка позади себя.

— Кстати, Эшфорд, департамент остался доволен тобой, — невзначай добавляет он.

Клянусь, на этих словах во мне расцветает какая-то новая жизнь. Я расправляю

плечи и поворачиваюсь к Марку.

— Правда?

Он кивает и, пока одевается, продолжает рассказывать:

— Нужно будет еще пару раз съездить, чтобы подтвердить медицинскую документацию

о том, что ты действительно профпригоден, и пройти небольшое собеседование с шефом

департамента. Это неофициально, но он любит беседовать со всеми один на один.

Я киваю и уже начинаю обдумывать, какие вопросы мне может задать шеф. На

собеседовании с комиссией были вполне стандартные вопросы.

Про стрессоустойчивость.

Про лидерство.

Про принятие решений под давлением.

Как будто кто-то в кабинете с кондиционером может по-настоящему понять, что

значит принимать решения, когда у тебя перед лицом горит дом, а внутри кричит ребенок.

— Томас сказал, что ты хорошо справился сегодня, — непонятно, то ли это вопрос,

то ли утверждение.

— Могло быть и лучше, — ворчу я. — Но большинство вызовов были действительно

успешными.

Марк кивает и уходит.

Мы с Томасом тоже заканчиваем переодеваться и выходим на улицу.

Я думаю о «действительно успешных» вызовах и не могу не задуматься о том, что ни

упавшее на дом дерево, ни анафилактический шок ребенка, ни сердечный приступ, ни

автомобильная авария на трассе Флэйминг — Миссула — ни один вызов, кроме утреннего, за

сегодня не являлись пожаром. И именно поэтому я справлялся.

И это отвратительно. Ведь самый ужасный пожарный — это тот, кто боится огня.

Глава 15. Лола

Ежегодный весенний праздник на ранчо «Дыхание» позволяет всему городу вздохнуть

полной грудью.

Меня же он заставляет задохнуться.

Я уже пять раз вытащила Лео из какой-то богом забытой лужи. Так как и ровно пять

раз я отмыла его и одела в чистую одежду.

То, что мой ребенок еще нормально не ходит, усложняет любой наш выход куда-то за

пределы дома. Коляску Лео презирает так, словно ее придумали язычники, поэтому приходится

либо носить его на руках, либо ходить с ним, держа за ручки, либо сажать его в песочницу,

где они с Джулией соревнуются в том, кто съест больше песка.

Раньше выигрывала Джулс, но сегодня Лео набирает обороты.

Мой сын пытается сбежать от меня, не бегая, а уползая на

скорости улитки Турбо. Я наклоняюсь, темнота вспыхивает в глазах, и на лбу выступает

испарина.

Я покачиваюсь, но все же успеваю схватить маленькое тело.

— Жучок, я тебя умоляю, давай слегка притормозим. Иначе твоя мать потеряет

остатки терпения, и мы пойдем домой.

Лео абсолютно плевать, что я там ему бормочу. Он вырывается из рук, хватает меня

за волосы и орет.

— Лео! — прикрикиваю я. — Прекрати.

Он на мгновение приходит в себя и спокойно устраивается у меня на бедре, теребя

ручками подвеску на шее. Я выдыхаю и опускаюсь на стул в конце длинного деревянного стола,

полного еды и напитков.

Весенний праздник на ранчо «Дыхание» — это, по сути, официальное открытие

теплого сезона во Флэйминге. И если вы думаете, что маленький город не умеет устраивать

праздники, значит, вы никогда не были в Монтане.

Поле за амбаром превращается в настоящий муравейник.

Длинные деревянные столы, сколоченные, кажется, еще во времена дедушки Нила

Локвуда, ломятся от еды. Домашние пироги, кукурузный хлеб, салаты в огромных стеклянных

мисках, кастрюли с чили, копченое мясо, которое пахнет так, что даже самые воспитанные люди

начинают заглядывать под крышки.

С дальнего конца поля доносится запах барбекю — там Томас, Нил, Марк, Гарри и

еще трое мужчин спорят о том, кто лучше

всегда объявит себя тот, у кого щипцы в руках.

Где-то играет не громкая, но живая музыка. Старый кантри и аккорды гитары, и

кто-то уже даже начал танцевать на утоптанной траве возле сарая.

Дети носятся между столами, как табун молодых жеребят. Кто-то запускает

бумажного змея, кто-то уже весь в мороженом, а трое мальчишек пытаются убедить друг друга,

что могут оседлать лошадь без седла.

Лошадь, судя по выражению морды, категорически против.

Я сажаю Лео на стул рядом с собой, пока он не решил снова отправиться

исследовать грязь. Он мгновенно находит ложку и начинает стучать ей по столу с энтузиазмом

барабанщика на рок-концерте.

— Идеальное чувство ритма, — бормочу я, оттягивая ворот льняной рубашки, чтобы

остудить разгоряченное тело.

Солнце висит высоко, теплый ветер колышет флаги, развешанные между столбами

ограды, и вокруг царит тот самый редкий момент, когда весь город словно перестает спешить.

Флэйминг умеет жить медленно. Но с детьми… эта медлительность почему-то

превращается в марафон.

— Ты выглядишь так, будто только что пробежала три мили, — раздается знакомый

голос.

Я поднимаю голову.

Лили стоит напротив с лимонадом в руках.

— Потому что я только что пробежала три мили, — говорю я. — За ребенком, который

не умеет ходить самостоятельно.

Лили смеется и переводит взгляд на Лео. Он в этот момент с победным криком

швыряет ложку на землю.

— Он выглядит довольным.

— А я-то какая довольная.

Лили ставит передо мной стакан и встает позади, чтобы заново завязать мне

покосившийся и растрепанный хвост.

— Пей.

Я делаю большой глоток лимонада, и прохлада наконец немного возвращает меня к

жизни.

— Спасибо, — выдыхаю я.

Лео в этот момент замечает что-то вдалеке, и его глаза загораются. Он резко

выпрямляется, начиная хлопать ладонями по столу.

Я уже знаю этот взгляд. Этот взгляд означает только одно.

Я медленно оборачиваюсь. И, конечно же… Гаррисон Эшфорд приближается к нам чуть

ли не вальсирующим шагом. Он идет через поле в выцветших джинсах и светлой футболке, которая

обтягивает его плечи так, будто ткань сама не ожидала, что ее наденут на такое тело.

Солнце цепляется за его волосы под бейсболкой, ветер слегка треплет их. Рядом

бегут Меган и Фокс, явно уверенные, что этот праздник устроили исключительно для них.

Лео издает радостный визг.

— О нет, — вздыхаю я.

— О да, — Лили ухмыляется и постукивает по моему подбородку. — Подними челюсть,

милая.

— Не начинай.

Она наклоняется ближе.

— Ты покраснела.

— Это солнце.

— Конечно, конечно.

Лили считает, что вокруг нас с Гарри вспыхивает, как она это называет,

«сексуальная волна», я считаю, что совершила ошибку, когда сказала ей, что у этого мужчины

красивый пресс.

Гарри замечает нас и улыбается. Клянусь, эта улыбка должна быть официально

запрещена в пределах одной мили от моего пульса.

Он подходит ближе и смотрит на Лео.

— Чемпион, — говорит он серьезно. — Слышал, ты сегодня побил рекорд по поеданию

песка.

Лео визжит так радостно, будто его только что официально наградили. Гарри

поднимает его на руки одним легким движением.

— Ну что, — шепчет он ему на ухо. — Покажешь мне, где тут лучшие лужи?

— Не смей, — предупреждаю я.

Он смотрит на меня с самым невинным выражением лица, на которое способен, и

прикладывает руку к груди.

— Я бы никогда.

Лили тихо фыркает, а я уже знаю, что через пять минут мой ребенок снова будет

выглядеть так, будто только что проиграл схватку с болотом. И почему-то… впервые за весь

день мне от этого не так уж и страшно, потому что если это предвещает хотя бы минуту тишины,

то я согласна.

Мама и папа, болтающие за противоположным концом стола с Саммерсами и Локвудами,

с интересом наблюдают за тем, как Лео перебирает в своих маленьких руках шевелюру Гарри,

пока он направляется к загону с жеребятами.

Лили уходит к Марку, который бежит с Джулией на плечах, хлопающей по рту как

индеец.

Я возвращаю взгляд к родителям как раз в тот момент, когда мама поигрывает

бровями. Господи, она так хочет устроить мою личную жизнь, что готова свести меня чуть ли не

с глухим Отисом.

Папа что-то шепчет ей на ухо, она кивает, а потом хихикает, как школьница,

прикладывая ладони к покрасневшим щекам.

Узел напряжения в моей груди слегка распускается, когда я наблюдаю за своими

счастливыми родителями. Их браку уже двадцать шесть лет, а папа до сих пор может заставить

маму краснеть.

Когда я забеременела Лео, то пребывала в глубокой депрессии. Не из-за того, что

у меня будет ребенок, который не планировался. Нет, я полюбила Лео при первом звуке его

сердца на УЗИ. Но… мысль о том, что у меня не будет такой же семьи, как у мамы с папой, как

у Саммерсов, как у Локвудов, слишком сильно давила на меня.

Я выросла в окружении любви. Любви от обоих родителей. Любви папы к маме. Той

самой тихой, постоянной любви, которая не кричит о себе, но живет в каждом маленьком жесте.

В том, как папа всегда сначала наливает кофе маме.

Как мама поправляет ворот его рубашки, даже когда он этого не замечает.

Как они смеются над одними и теми же шутками уже двадцать шесть лет.

Я выросла в доме, где любовь была чем-то таким же естественным, как утренний

свет на кухне. Поэтому, когда я узнала, что беременна… самым страшным для меня было не

будущее.

А пустота в этом будущем.

Я боялась, что Лео никогда не узнает того, что было у меня. Папу, который кружит

маму на кухне под старый кантри. Маму, которая смеется так громко, что даже соседям слышно.

Я боялась, что мой сын будет расти только со мной. И что однажды он спросит: «Мам, а где мой

папа?»

И мне придется ответить чем-то расплывчатым и неудобным, потому что его «папа»

действительно где-то. Возможно, все там же — в туалете клуба. А возможно, где-то строит свою

семью.

И я не могу его за это винить. Никто не планировал, что так получится. А решение

оставить Лео принадлежало только мне.

Я смотрю на Гарри, который держит Лео на руках возле загона с жеребятами. Мой

сын тянется к животным, смеется и хлопает ладошками по забору. А Гарри терпеливо позволяет

ему делать все, что угодно, будто это самая важная работа на свете. И где-то внутри меня

поднимается тихая, осторожная мысль о том, что возможна у меня все еще будет.

Не каждая женщина с ребенком получает второй шанс.

что это не проблема. Что дети — это прекрасно. Но между словами и реальностью лежит огромная

пропасть.

Потому что любить женщину — это одно.

А принять ее ребенка — совсем другое.

Это значит делить ее внимание, ее время, ее сердце. Я слишком много слышала

разговоров от мужчин моего возраста, чтобы быть наивной.

«Она милая, но у нее ребенок».

«Слишком сложно».

«Лучше начать с чистого листа».

Иногда это даже не говорят вслух. Это просто появляется в паузах и неловких

улыбках.

Я смотрю, как Гарри поднимает Лео выше, чтобы он мог коснуться челки жеребенка.

Лео визжит так радостно, что половина поля оборачивается. И Гарри тоже смеется громко и

по-настоящему.

Моя грудь слегка сжимается, потому что такие моменты… опасны. Они заставляют

надеяться и верить, что, возможно, и на моей улице появится любовь во всем своем

розово-красном безумии. А надежда — вещь очень хрупкая.

Я медленно провожу пальцем по краю стакана с лимонадом. Иногда одиночество не

похоже на пустую комнату. Иногда оно выглядит как поле, полное людей, смеха и музыки… и одно

тихое место внутри тебя, которое все равно остается пустым, сколько бы ты не надеялся.

Я глубоко вздыхаю и поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда Гарри

поворачивается. Наши глаза встречаются, и он улыбается мне так, будто между нами нет всего

этого сложного мира.

Будто все просто, и все проблемы только в моей голове.

И на секунду… я почти верю, что, может быть, однажды все действительно станет

легко.

Когда начинается представление новых ковбоев, которые будут работать в этом

сезоне, я подхожу к Гарри и протягиваю руки, чтобы взять Лео.

Нам нужно отойти подальше от толпы.

— Я могу подержать его, все в порядке, — говорит Гарри, внимательно изучая меня.

— Ты нормально себя чувствуешь?

Я киваю, хотя, если прислушаться к себе, у меня все еще кружится голова. Мне

пришлось убрать из рациона все сладкое, чтобы наконец-то похудеть. Возможно, в период, когда

мы с Лео отучаемся от груди, это стало не самой лучшей идеей. Моя глюкоза, наверное,

бунтует.

— Ты бледная.

— Продолжай делать такие комплименты, и все девушки будут твоими, — усмехаюсь я

и все же беру Лео.

Я ценю помощь, но привыкать к ней не хочу, потому что потом будет слишком

неприятно рассчитывать исключительно на свои руки.

— Все нормально, — говорю я мягче и поправляю Лео на бедре.

Гарри не спешит отпускать меня. Он смотрит на меня тем самым внимательным

взглядом спасателя, который привык оценивать ситуацию быстрее, чем люди успевают понять, что

что-то происходит. Он протягивает руку и кончиками пальцев постукивает по моему плечу.

— Не нормально. Когда ты напряжена, у тебя всегда плечи поднимаются до ушей. —

Он еле заметно улыбается. — Расслабь крылья, Ангел.

Это правда. С детства, когда меня что-то тревожит или нервирует, я сжимаю

кулаки, впиваясь ногтями в ладони, оставляя на них полумесяцы, и поднимаю плечи так высоко,

что у меня сводит лопатки. Не думала, что это кто-то замечает, но, видимо, Гарри слишком

наблюдательный.

Со всеми? Или только со мной?

— Я бегала за ребенком по ранчо два часа. Боюсь, мои крылья потеряли много

перьев. Если я выгляжу слегка потрепанной, это нормально.

Он усмехается, но все равно чуть хмурится.

— Ты не потрепанная, просто… утомленная.

Лео тем временем тянется к его футболке и решительно хватается за нее. У меня

такое ощущение, что мой сын пытается стать купидоном и подтолкнуть Гарри ко мне как можно

ближе.

Гарри осторожно освобождается из хватки и проводит рукой по голове Лео.

С поля доносится свист, когда представление начинается. Люди собираются ближе к

загону, дети смеются и пытаются взобраться по забору выше.

Ковбои выстраиваются возле ограды, и мистер Локвуд начинает свою традиционную

речь о «настоящих мужчинах, лошадях и тяжелой работе». Я отхожу в сторону от толпы, как и

собиралась.

Гарри идет рядом, пока шум праздника постепенно остается позади, и вокруг нас

становится чуть спокойнее — только ветер, запах сена и тихое фырканье взрослых лошадей в

дальнем загоне.

Лео устраивается у меня на плече и начинает жевать край моей рубашки.

— Эй, — говорю я ему. — Ты скоро съешь и меня.

— У него отличный аппетит и, видимо, вкус, раз он собирается съесть тебя.

— О, не думаю, что на самом деле я вкусная, — шучу я.

— Проверим? — не шутит он.

Мы серьезно смотрим друг на друга пару ударов сердца, прежде чем смех вырывается

из меня с громким хрипом. Я шлепаю Гарри по животу, ощущая под пальцами кубики пресса.

— Ты такой ужасный, Эшфорд. Где ты научился этому грязному флирту?

— Эй, — он приподнимает руки в знак капитуляции и ухмыляется. — Я просто сказал

одно слово.

Да, но какое слово. И каким тоном. И с каким греховным выражением лица.

Знаете, есть мужчины, которые отвратительны во флирте. Они делают его каким-то

мерзким и липким, словно жвачка, прилипшая к подошве ботинка. После такого хочется помыть

руки и уйти подальше.

А есть Гарри.

И это… совсем другая история.

Его флирт никогда не звучит пошло. Скорее так, будто он случайно говорит что-то

опасное, а потом смотрит на меня с кривой улыбкой, словно прекрасно знает, какой эффект

произвел.

Мы останавливаемся у старого деревянного забора с несколькими лошадями, лениво

шевелящих хвостами.

Лео тихо лепечет что-то на своем языке и тянет руку к ближайшей из них.

— Думаю, он хочет одну домой, — говорит Гарри.

— Прекрасно, — вздыхаю я. — Мне как раз не хватало лошади в гостиной.

— Ты не особо любишь лошадей, — Гарри не спрашивает, а утверждает. — Поэтому

лошадь в гостиной отменяется.

— Я люблю лошадей, просто…

— Не любишь, когда они сбрасывают тебя с себя.

Я поглаживаю по спине Лео и думаю: «Какова вероятность, что Гарри помнит, что я

упала с лошади, когда мне было одиннадцать?» Это кажется безумием. Даже Мия иногда забывает

об этом и каждый раз предлагает прокатиться мне на своей лошади Жемчужине.

— Да, — я откашливаюсь, а потом оглядываюсь по сторонам. — Настолько очевидно,

что я не разделяю всеобщего восторга к этому празднику жизни?

Гарри пожимает плечами и опирается руками на забор.

— Не знаю насчет остальных, но я знаю, что, хоть ты и умеешь ездить верхом, это

не значит, что ты будешь делать это при каждой возможности. Так же, как и не значит, что

твое присутствие на празднике означает, что ты хочешь здесь быть.

У меня сковывает дыхание от его честности. От честности, которую я сама никогда

не произношу

— Это традиция, я должна…

Гарри качает головой и прерывает меня:

— Может быть, ты должна была поспать днем со своим ребенком, Лолс? Может быть,

ты не должна доказывать всем, что «ты в порядке», пока все веселятся, а ты бегаешь за

ребенком? Может быть, традиции не должны иметь для тебя значения, когда ты устала?

Я отшатываюсь, потому что правда колет.

— Я не… — начинаю автоматически.

И тут же замолкаю. Потому что это та самая фраза, которую я говорю всю жизнь.

Я не устала.

Я в порядке.

Мне не сложно.

Гарри смотрит на меня спокойно. Без давления и упрека. Он просто ждет. И это

почему-то хуже, чем если бы он спорил.

Я нервно поправляю Лео на бедре.

— Люди приходят сюда, чтобы увидеться друг с другом, — говорю я, чуть пожав

плечами. — Это вроде как… важное событие.

Он кивает, но взгляд не отводит.

— И ты боишься пропустить его?

— Нет.

— Тогда?

Я открываю рот. И снова закрываю. Потому что настоящий ответ звучит глупо даже в

моей собственной голове.

Я боюсь выглядеть странной.

Я боюсь, что подумают, будто я не справляюсь.

Я боюсь, что скажут: «Бедная Лола, у нее ребенок, она совсем пропала».

Я опускаю взгляд на крошечную ладонь Лео, которая все еще держится за край моей

рубашки.

— Просто… — тихо говорю я. — Иногда легче прийти, чем объяснять, почему тебя

нет.

Гарри медленно выдыхает. Ветер треплет его волосы, и солнце ложится на его плечи

золотыми полосами.

— Лолс, — он произносит мое имя так мягко, что внутри что-то сжимается. — Ты

никому ничего не должна.

Я фыркаю.

— Скажи это нашим семьям, которые одержимы тем, чтобы мы терлись о бока друг

друга, как какая-то стая.

— Я могу.

— Не смей.

Он хмурится, и становится таким серьезным, что температура воздуха падает на

несколько градусов. В его взгляде появляется что-то почти упрямое и даже суровое.

— Тогда скажу тебе. Ты не обязана быть здесь. Не обязана улыбаться, когда

устала. Не обязана делать вид, что все легко.

— Ну, знаешь что, Эшфорд? Я думаю, что ты тоже не обязан носить с собой пейджер,

как талисман на удачу, — я киваю на карман его джинсов, в котором как раз пиликает эта

ерунда. — Так же, как и не обязан делать вид, что полностью восстановился, когда это не так.

Я понимаю, что перешла черту, когда Гарри замирает: его плечи так напрягаются,

что, даже если бы в эту секунду на него свалилась бетонная плита, она раскололась бы.

— Извини, я не должна была…

— Ты права, — прерывает меня Гарри, резко выдыхая. — И не нужно извиняться

передо мной, когда ты явно не чувствуешь вины.

Я нервно покусываю губу, ощущая себя на удивление комфортно, когда пытаюсь

доказать свою точку зрения. Может, дело в том, что Гарри изначально никогда не смотрел на

меня снисходительно.

— Я действительно не чувствую вины, но не потому, что считаю себя правой, а

потому, что, по сути, у нас одна проблема на двоих.

Гарри мрачнее и смотрит куда-то в сторону, позволяя мне продолжить.

— Ты говоришь мне «выбирать себя» и «прислушиваться к себе», но хорошо ли ты

слышишь себя, Гарри?

— Да.

— И что тебе говорит твое сердце и разум?

Он горько усмехается и поправляет бейсболку.

— Если я скажу тебе, то ты подумаешь, что я сошел с ума.

Я скольжу ладонью от его предплечья к запястью и пробегаюсь указательным пальцем

по каждой костяшке на кисти. Лео пытается вырваться у меня из рук, но мне необходимо

сохраниться в этом мгновении, когда кожа такого мужчины, как Гарри, покрывается мурашками от

прикосновения такой женщины, как я.

— Я бы не подумала так, — тихо говорю я. — Ты можешь сказать мне, что завтра у

тебя состоится встреча с инопланетянами, и я скажу: «Обязательно расскажи мне подробности».

— Я бы взял тебя с собой, — Гарри цепляется своим указательным пальцем за мой, и

воздух начинает поступать в мои легкие намного труднее.

Моя бледная кожа так контрастирует с его смуглой, покрытой чернилами от запястья

и выше. Татуировки стихий ветра, огня и воды сплетаются в один вихрь, представляя собой

хаос, но в то же время гармонию в самом прекрасном виде.

Наши руки лежат на перекладине забора, и никто из нас не спешит убирать их

оттуда. Лео периодически кладет голову мне на плечо, намекая мне на то, что скоро придет

время сна.

— Я боюсь огня, — быстро говорит Гарри, будто признается в чем-то постыдном. —

Я… кажется, не могу больше быть пожарным.

Я смотрю на него не моргая. Мне сложно представить, как тяжело ему должно быть

принять эту мысль. Не говоря уже о том, чтобы произнести ее вслух. Гарри морщится, будто ему

больно, и пытается отпустить мою руку, но я так крепко держу его указательный палец, что,

скорее всего, перекрываю ему кровообращение.

— Почему мне кажется, что ты считаешь, будто не имеешь права бояться?

Гарри поворачивает голову и встречается со мной взглядом.

— А разве я имею? Лола, моя профессия подразумевает, что страх может испытывать

тот, кого спасают. А не тот, кто спасает.

— Поинтересуйся на досуге, боятся ли Марк и Томас. Думаю, ты удивишься. — Я

пожимаю плечами. — И еще: многие боятся монстров под кроватью, но вспомни «Корпорацию

монстров». Разве Салли был страшным? Страх страшен лишь до тех пор, пока мы сами придумываем

ему лицо. В реальности это может быть милый бирюзовый медведь. Или кто он? У него были рога…

— И хвост как у динозавра, — задумчиво кивает Гарри.

Я поправляю Лео на бедре, но он тянется к Гарри. И тот наклоняется ближе,

позволяя ему схватиться за его плечи. Гарри подхватывает его и держит на сгибе локтя.

— Я подумаю над тем, чтобы дать своему страху лицо Салли, — уголок губ Гарри

приподнимается и все напряжение в его теле ослабевает.

Я киваю, не зная, помогла ли ему чем-то или сказала полную чушь. Советы Гарри

всегда проницательные и даже мудрые. Мои же…

Лола Эванс, неужели ты не могла придумать что-то поумнее? Ты читаешь книги, черт

побери.

Лео кладет голову на плечо Гарри и начинает сонно моргать. Я глубоко вздыхаю и

говорю чуть тише:

— Если он сейчас уснет среди этого шума, я официально объявлю этот день

успешным.

Гарри серьезно кивает, будто я дала ему стратегически важное задание.

— Дай мне пять минут. У меня есть секретное оружие.

Он передает мне Лео, а сам заходит в загон,

одним легким движением запрыгивает на лошадь, четко приземляясь в седло. Он подгоняет

Аметиста ближе к забору и, наклоняясь, протягивает руки.

— Дай мне парня, Лолс.

— Гарри… — я прижимаю к себе Лео.

— Ну же, доверься мне.

Он смотрит на меня таким спокойным, уверенным взглядом, что сопротивляться

становится почти невозможно. Это тот самый взгляд, которым пожарные, наверное, убеждают

котенка спрыгнуть с дерева.

Я колеблюсь еще секунду.

— Если он свалится, — предупреждаю я.

— Он не свалится.

— Гаррисон.

— Шарлотта.

Он протягивает руки чуть ближе. И я понимаю, что проиграла, как только с его

греховных губ сорвалось мое полное имя.

— Ладно, — вздыхаю я. — Но если вы упадете, я закопаю тебя где-нибудь в горах.

Ясно?

— Принято, — кивает с улыбкой он. — Видишь, можешь быть вполне опасной, когда

захочешь.

Я осторожно передаю Лео через ограду. Гарри принимает его так уверенно, будто

всю жизнь катает детей на лошадях. Одной рукой он придерживает поводья, другой — устраивает

моего сына перед собой в седле.

Лео моргает, пытаясь понять, как вдруг оказался выше всех.

— Вот так, чемпион, — тихо говорит Гарри. — Сейчас просто смотри за ушами.

Он показывает на уши Аметиста, подрагивающие при каждом фырканье. Я не могу

сдержать ухмылку, потому что это просто… странно.

Гарри слегка нажимает пятками на бока лошади, и Аметист делает медленный шаг.

Потом еще один.

И еще.

Лошадь движется мягко и плавно, будто качается на волнах.

Лео сначала удивленно смотрит по сторонам, а потом расслабленно откидывается на

торс Гарри. Его голова… начинает клониться и укладывается на широком бицепсе, который мог бы

претендовать на звание подушки.

Я моргаю, сложив руки на груди и боясь даже пошевелиться.

— Не могу поверить.

Гарри ведет Аметиста вдоль ограды медленным кругом. Качка лошади становится

почти гипнотической.

Вперед.

Назад.

Вперед.

Назад.

Через минуту Лео уже не моргает, а крепко спит. Я ошеломленно открываю рот.

— Как это возможно?

Гарри бросает на меня быстрый взгляд и тихо шепчет:

— Тс-с, хочешь разбудить своего ребенка, Эванс?

Он продолжает ехать тем же медленным шагом, как будто боится спугнуть сон. Я

стою у забора, наблюдая за этой картиной: высокий мужчина на огромной темной лошади,

маленький ребенок, уютно устроившийся у него на руках.

Солнце согревает меня, пока ветер треплет волосы, а вокруг царит запах сена,

весенний шум праздника и тихое фырканье животных.

И почему-то все это выглядит так… естественно. Так правильно, что я совсем

забываю о том, что еще полчаса назад не хотела здесь быть.

Через пару минут Гарри останавливает Аметиста у забора. Он осторожно слезает, не

разбудив Лео, и возвращает его мне.

— Заклинатель младенцев, — шепчу я, принимая теплое сонное тело.

Гарри поправляет на моей голове хвост и сердце в груди делает опасно мягкий

кувырок. Потому что иногда самые страшные мечты — это те, которые почти могут стать

реальностью.

Глава 16. Гарри

— Нет, Эшфорд.

— Марк, говорю тебе, это отличная идея!

— Нет, это отвратительная идея.

Мы стоим перед загоном Пушинки, местной козы, и тупо смотрим на нее. Она, имея

смелости больше, чем у отряда морских котиков, разъяренно смотрит на нас в ответ.

— А что, я поддерживаю. Пушинка может придать вашей части… как это сказать, —

Нил щелкает пальцами, подбирая слово. — Шарм?

— Я не собираюсь делать талисманом своей части это исчадие ада.

Нил шлепает Марка хлыстом.

— Ты не будешь оскорблять мою козу на моем ранчо, в моем амбаре.

— Теоретически, это ранчо дяди Алана, — рассуждаю я.

Марк кивает и потирает бедро от шлепка Нила.

— Верно.

— Ты сейчас договоришься, и я не разрешу тебе использовать мою козу, — Нил

сужает глаза в мою сторону.

— Не забывай, кто спас жизнь этому животному. Она должна мне до конца моих дней.

— Я поворачиваюсь к Марку и со всей серьезностью продолжаю: — Просто подумай, как хорошо она

смотрелась бы на доске почета. Разве не символично, что нашим талисманом будет животное,

которое мы же спасли?

— Что мы будем делать, когда она сдохнет?

— Ты охренел? — Нил вновь замахивается хлыстом.

— Тише-тише, — я встаю между ними. — Когда она сдохнет… что, конечно же, никогда

не произойдет, потому что козы, очевидно, бессмертны. Да, Нил? То мы просто оставим ее

глупую, но милую мордашку как память. Ты представь, сколько поколений будут помнить о

Пушинке как о животном, держащем в страхе весь город?

Ладно, признаться честно, я имею эгоистичные мотивы. Мысль о Пушинке пришла ко

мне во время разговора с Лолой.

Что, если я дам страху лицо Пушинки? Ведь проблема с огнем началась из-за того,

что я спас эта наглую козу.

Это звучит как бред, но можно же хотя бы попробовать, верно?

— Я вообще не понимаю, почему спрашиваю тебя, — вдруг говорю я.

— Потому что я твой капитан? — Марк приподнимает бровь так медленно, что

становится понятно: терпение у него заканчивается.

Я упираю руки в бока, не собираясь сдаваться, даже если он мой капитан.

— Решение в этом вопросе принимает команда. Мы будем голосовать.

— Я запрещаю тебе, Эшфорд.

— Ты не можешь запретить мне выбрать козу! Что за дискриминация определенного

вида животного?

Марк так злится, что начинает краснеть, и я не могу понять, почему меня это так

веселит и раззадоривает. В теле даже ощущается прилив адреналина, который наконец-то

пробуждает что-то живое и яркое.

— Я уволю тебя, — сквозь зубы говорит Марк.

— Ты не можешь уволить меня, потому что: а) я выполняю твои поручения. — Я

поднимаю руку и отгибаю большой палец, как будто перечисляю аргументы. — И б) я на стороне

народа, а народ захочет козу. — Разгибаю указательный, складывая пальцы пистолетом, и делаю

«выстрел» в сторону Марка.

Он даже не пошатывается, хотя, между прочим, должен быть ранен. Угрюмый

засранец, никакого чувства юмора.

— Малышка, еще никто не сражался за тебя так горячо, правда? — Нил обнимается со

своей козой и смотрит на нас. — Ну что, решено, Пушинка станет звездой?

— Да, — киваю я.

— Нет, — почти топает ногой Марк.

— Все решит голосование.

Мы с Марком уже чуть ли не упираемся лбами, как два, прости господи, козла или

барана. Вдруг между нами появляется Люк и пытается нас разнять, думая, что мы собрались

драться.

— Почему вы оба такие тяжелые? — пыхтит он, пытаясь сдвинуть нас с места. — Что

вы едите?

— Мясо. Козье, — говорит Марк, как полный мудак.

Я изо всех сил пытаюсь сохранять смертоносное выражение лица, но взрываюсь

смехом. Мы расходимся, оставляя тему козы на другой день. На день голосования, если спросите

меня.

— Хочешь прокатиться на новом мерине? — Люк хлопает меня по плечу, когда мы

выходим из амбара, и показывает на шикарного коня, бегущего рысью в ближайшем загоне.

Его черная грива блестит на солнце, а мощные мышцы и сухожилия перекатываются

при каждом движении. Он действительно шикарный, уверенный, невероятно сильный.

— Нет, пускай развлекается, пока может.

Завтра утром его запрягут, и начнется тяжелая работа на ранчо.

— Не помню, чтобы ты отказывался от хорошей езды, — Люк поправляет свою шляпу.

Он работает ковбоем в «Дыхании» не первый год, поэтому прекрасно знает, что я частый гость

ранчо.

— Я ездил сегодня на Аметисте, — говорю я. — Не все потеряно.

Да, и эта езда до сих пор отдается в моей спине. Возможно, я слегка переоценил

свои возможности, когда решил запрыгнуть на лошадь одним махом, как раньше.

А ведь я даже не выпендривался перед Лолой, просто сделал это по привычке, но

кожа на спине так натянулась, что лопнула в нескольких местах. После комы мне удавалось

ездить на лошадях, но, видимо, еще слишком рано забираться в седло с прыжка.

Мне пришлось заставить Томаса покинуть вечеринку на десяток минут, чтобы он

обработал мне раны. Я не могу допустить попадания пыли или пота, иначе все может закончиться

очень-очень плохо.

Мой друг как раз подъезжает к нам на Индиго, на которой они сидят с Джеммой, как

пара голубков.

— Вы знали, что на Столетнем хребте начали расти цветы? — спрашивает Томас. — Я

думал, огонь там все выжег.

— Да, — кивает Нил, выходя из амбара с курицей под мышкой. Где он вообще ее

взял? — Пару лет действительно ничего не росло, только этой весной начали пробиваться первые

ростки.

— Моя мама всегда говорила, что крепкое семя знает свое время, чтобы прорасти, —

мой взгляд не отрывается от ярко-оранжевого солнца, опускающегося за Столетний хребет.

Только произнеся эту фразу, я действительно задумываюсь о словах мамы.

Крепкое семя знает свое время, чтобы прорасти…

Почему я думаю о себе и Лоле? За сегодняшний день я не раз ловил себя на мысли,

что, может быть, наконец-то настал момент, чтобы действовать. Чтобы сделать эту женщину

своей.

Я говорил ей с пылкой уверенностью о том, что она не должна бояться делать то,

что хочет. Но я сам годами делаю ровно противоположное.

Стою на месте.

Наблюдаю.

Жду.

Как будто, если буду достаточно терпелив, жизнь сама однажды подтолкнет меня в

нужную сторону. Я смотрю на хребет, где солнце медленно тонет за зубчатыми вершинами. Там, у

подножия, пару лет назад была только черная выжженная земля. Я помню тот пожар. Мы тушили

его три дня. Пламя ревело так, будто собиралось сожрать половину Монтаны. Деревья падали как

спички, а земля дымилась еще неделями.

Я тогда думал, что там больше никогда ничего не вырастет. А теперь… Томас прав,

на склонах снова появляются цветы. Возможно, они маленькие и почти незаметные, но упрямые.

Я слышу голос мамы так ясно, будто она стоит рядом.

Крепкое семя знает свое время, чтобы прорасти.

Она говорила это, когда я был мальчишкой и бесился, что что-то не получается

сразу. Когда я злился и хотел все здесь и сейчас. Она всегда улыбалась и повторяла это

спокойно, как закон природы.

Только сейчас до меня начинает доходить, что она имела в виду. Некоторые вещи

нельзя торопить, но это не значит, что они должны ждать вечно. Я перевожу взгляд на главный

дом Локвудов, где Лола сидит с Лео в кресле-качалке и тоже смотрит на закат, пока вокруг нее

Лили и Джемма болтают и смеются. Ее волосы выбились из хвоста и лежат на шее мягкими

прядями. Она мягко покачивается в кресле и целует Лео в макушку. Свет и тепло царят вокруг

нее почти ярким ореолом. Мои объевшиеся всякой ерунды собаки лежат пузом к верху рядом с

ногами Лолы, несомненно намекая ей о том, что они не отказались бы от почесывания.

Нил что-то говорит, но я уже не слушаю. Потому что в голове внезапно становится

очень тихо. Как бывает перед тем, когда принимаешь решение, которое давно жило где-то

внутри.

Я слишком долго смотрел на нее со стороны. Слишком долго убеждал себя, что ей и

так хватает забот. Что ей не нужен еще один человек, который будет вмешиваться в ее жизнь.

Что Лео — это ее мир, и я не имею права туда лезть. Но правда в том, что я давно уже там. С

того дня, как этот маленький парень впервые схватил меня за палец. С того дня, как Лола

посмотрела на меня своими большими глазами и сказала: «Я не могу его потерять». С того дня,

как не так давно я встретил с этой женщиной самое лучшее утро и чуть не зацеловал ее до

чертиков на залитой солнцем кухне.

Я провожу ладонью по затылку, усмехаясь самому себе и нашей истории, которая

длится уже бог знает сколько.

— Это курица? — наконец-то хоть кто-то спрашивает о животном, которое слишком

уютно чувствует себя в объятиях Нила.

— Да, — Люк отвечает Томасу и ухмыляется курице, как ловелас. Он перехватывает

ее и прижимает к себе, как любимую женщину. — Это Дева Мария. Она влюблена в меня.

— Вы назвали курицу Девой Марией? — недоуменно моргаю я. — А почему не

Елизаветой Второй? Было бы очень по-королевски.

— Куралевски, — поддакивает Томас.

Мы ухмыляемся друг другу, как два идиота, которые как будто бы сказали самую

гениальную вещь, а не полную глупость. Нил уводит Индиго в конюшню, а Люк уходит на

романтичную прогулку с Девой Марией.

Мы видим, как к нему подбегает девушка с длинной косой и в ковбойских сапогах.

Они что-то выясняют, пока Люк в защитном жесте поглаживает голову Девы Марии и возмущается:

— Это и мой ребенок, Диана!

— Какой ребенок? — в один голос кричим мы с Томасом.

Люк и Диана поворачиваются в нашу сторону, и их глаза расширяются. Взмахнув

тяжелой длинной косой, девушка уходит, рявкнув:

— Отлично, Саммерс, теперь разбирайся с тем, что у нас якобы есть ребенок, а не

чертова курица!

Томас с облегчением выдыхает и прикладывает руку к груди.

— Христос, я уже подумал, что мне придется предотвращать чей-то сердечный

приступ в нашей семье из-за того, что у этого ребенка есть ребенок.

— Хорошо, что пока что он может позаботиться только о курице.

В этот момент Дева Мария агрессивно клюет Люка в руку, вырывается и нелепым

куриным бегом несется вслед за своей… матерью?

Мы с

— Как спина? — тихо спрашивает он спустя время.

Я снова перевожу взгляд на горы и меняю тему:

— Как думаешь, тропы уже высохли после недавнего ливня?

— Гарри, — упрекает Томас.

— Я хочу пригласить Лолу в поход. Она не очень любит ранчо, но ей нужно

отдохнуть.

Томас замирает, а потом на его лице появляется широкая улыбка.

— Не думал, что доживу до этого момента. Если бы я знал, что тебе просто нужно

переехать в мой дом, то давно завел бы тебя в качестве домашнего животного. Это свидание? —

он подталкивает меня плечом.

— Это поход.

— Поход-свидание с палаткой и сексом в палатке?

— Поход-поход без палатки и без секса в палатке, — я даю ему подзатыльник, и он

уворачивается, смеясь. — Ладно, может быть, с палаткой.

Я не знаю, сколько свободного времени у нас будет. Если мы сможем остаться на

ночь в палатке или палатках, то это будет отлично. Мы могли бы взять с собой Лео, но что-то

мне подсказывает, что тогда Лола будет не счастливее, чем сейчас, после целого дня

спринтерского бега за ребенком.

— Если тебе что-нибудь потребуется, то дай знать. Вдруг у тебя нет палатки. —

Томас потягивается, а потом манит к себе пальцем Джемму, которая соблазнительно ухмыляется

ему с веранды главного дома.

— У меня есть палатка, — бросаю я через плечо, когда направляюсь туда, где сидит

Лола. — И я бы ни за что не взял твою палатку, потому что знаю, чем ты в ней занимался со

Стеллой Маккартни в старшей школе.

— Мы не произносим это имя! — возмущается Джемма, топая сапогом по деревянной

ступеньке веранды.

— Если бы здесь была Мия, то она бы припомнила стол, — хихикает Лола, когда я

подхожу ближе. — К слову, я тоже имела честь лицезреть эту картину. Думаю, это стало моим

первым случаем полового воспитания.

Из дома выходят родители Лолы вместе с мистером и миссис Локвуд. Они тискают Лео

до тех пор, пока он чуть ли не верещит между взрывами смеха, быстро сменяющегося плачем.

— Ты хочешь домой? — спрашиваю я, потому что как будто бы ни единая душа не

собирается задать этот вопрос женщине, которая целый день развлекала своего сына, как

аниматор.

Лола переводит взгляд между мной и родителями, обдумывая что-то в своей умной

голове.

— Я могу отвезти тебя, малышка, — Джеймс Эванс нежно улыбается дочери.

— Нет, папа, я не хочу, чтобы вы с мамой заканчивали вечер из-за меня. Все в

порядке, мы можем побыть еще немного здесь, — Лола не смотрит никому в глаза, когда это

говорит, но потом, глубоко вдохнув и резко выдохнув, как перед прыжком в ледяную воду, она

решительно заявляет: — Если только Гарри не хочет отвезти меня домой.

Наши глаза находят друг друга, и мне приходится приложить титанические усилия,

чтобы не заискриться от мысли о том, что Шарлотта Грейс Эванс хочет, чтобы я отвез ее домой.

Она хочет и смело заявляет об этом.

Я не говорю «конечно» или «буду рад», а просто продолжаю смотреть на нее и

киваю. Нам никогда не нужны были лишние слова, чтобы понять друг друга. Черт, иногда нам

вообще не нужно даже говорить. Мы можем молчать часами, а были времена, когда я молчал

месяцами, будучи в коме, но наша связь только крепчала.

Лола прощается с родителями, и Руби несколько раз целует Лео в щеки, снова и

снова вытирая с них свою помаду. Джеймс бросает на меня взгляд, который я могу расшифровать

только как: «Я закопаю тебя на окраине ранчо, если ты облажаешься».

— Я позабочусь о них, сэр, — говорю я, подавая Лоле руку, когда она спускается с

веранды.

— Ты сделаешь это, иначе я депортирую тебя из штата.

— Папа! — шокировано ахает Лола.

Я лишь усмехаюсь и снова заверяю его, что с его дочерью и внуком будет все в

порядке, когда мы переставляем детское автокресло из его машины в мою. И, кажется, он слегка

теплеет, когда видит, что Лола просит именноменя посадить Лео. Видит,

что именно меня она не боится просить о помощи.

— Надеюсь, ты сможешь прилично вести себя в моей машине, Эванс, — шепчу я Лоле

на ухо, когда открываю пассажирскую дверь.

Ее согретая солнцем и покрытая веснушками кожа розовеет еще сильнее, и я так

хочу прижать ее к горячему металлу машины и поцеловать эти губы, от которых пахнет

клубникой, что мне физически больно.

— Надейся, Эшфорд, — она захлопывает дверь перед моим носом.

Я сажусь в машину, и мы выезжаем с ранчо чуть ли не как новобрачная пара, потому

что только ленивый не вышел нас проводить. Могу поклясться, что слышу свист. Лола прикрывает

руками лицо и откидывается на сиденье со стоном.

Я смеюсь и убираю ее ладони от лица, крепко удерживая руль другой рукой, пока мы

подпрыгиваем на неровной дороге от ранчо.

— Эй, — смеюсь я. — Все не так плохо.

— Ага, не удивлюсь, если завтра наша фотография будет на первой полосе газеты.

— Если мы хорошо выйдем на фото, то не вижу минусов.

Лола поворачивается ко мне, чтобы что-то сказать, но резко замирает и тянется

рукой к моей шее. Я задерживаю дыхание, когда ее прохладные тонкие пальцы касаются моего

затылка и нежной лаской скользят к лопаткам.

— Почему у тебя кровь?

Черт побери, видимо, одна из ран кровоточит сильнее, чем я думал.

Глупо было надеяться, что она просто решила погладить меня, как какого-то кота?

Глупо мечтать стать котом, чтобы она точно сделала это?

Я прочищаю горло и стараюсь сохранить непринужденное выражение лица, даже если

меня тошнит от мысли, что нужно рассказать о спине.

Не знаю, то ли Лола видит что-то, что я пытаюсь скрыть, то ли проницательна по

своей природе, но она говорит:

— Задам вопрос иначе… тебе больно?

На этот вопрос и правда легче ответить.

— Нет, я почти не чувствую этого участка кожи. Все в порядке, мне не больно, —

выдыхаю я.

— Это главное. — Лола аккуратно проводит пальцами по тому месту, где, видимо,

отклеилась повязка и просочилась кровь, а потом возвращается к моему затылку, начиная

перебирать короткие пряди волос.

В моем животе все сжимается до размера горошины, а потом вдруг расправляется,

будто кто-то распахнул внутри окно. Пальцы Лолы медленно массируют кожу на затылке, и я

впервые в жизни чуть ли не забываю, как вести машину и переключать передачи.

Чувствует ли она такие же бесконечные кувырки в своем животе, как при прыжке с

обрыва, или только

Снаружи сумерки уже начинают опускаться на дорогу, но темно-фиолетовое небо все

еще сохраняет следы заката. Пыль тянется за машиной легким облаком, а впереди простирается

узкая дорога, ведущая в город. Двигатель урчит ровно и спокойно, но внутри меня все

наоборот. Кажется, что кто-то поджег спичку и рассыпал порох, ожидая, когда все заискрится.

Я никогда не думал, что чьи-то пальцы могут делать такие вещи с моей нервной системой.

— Пересаженная кожа на спине в некоторых местах очень тонкая. Иногда она

лопается при сильном натяжении или очень резком движении, — говорю я, стараясь звучать

беззаботно. Сейчас, когда эти чудо-пальцы расслабили меня, признаться в этом намного проще.

Лола не кривится и не выглядит испуганной. Нет, она просто продолжает держать

руку у меня на затылке, словно забыла ее там. И, честно говоря, я очень надеюсь, что не

вспомнит.

Несколько секунд мы едем молча.

— Если ты думаешь, что это должно вызывать отвращение, то ты идиот, — тихо

говорит Лола.

Я пропускаю глухой смешок и потираю рукой подбородок. Только Лола могла сказать

что-то такое, что звучит одновременно приятно и оскорбительно.

— Я думаю, что не каждый человек может смотреть на несовершенства другого и

любить их.

— Ну, я могу и буду, если ты позволишь, — это сказано легко, но так уверенно,

что я на мгновение сбавляю скорость, чтобы посмотреть на Лолу.

Она не выглядит озадаченной или задумчивой. От нее исходит тихая, спокойная и

расслабленная энергия, которая магическим образом успокаивает тревогу, возникающую каждый

раз, когда хоть кто-то смотрит на спину дольше трех секунд.

— И да, — добавляет она, усмехаясь. — После родов меня уже трудно чем-то

напугать.

Я хмыкаю.

— Справедливо.

Сзади тихо сопит Лео. Его мягкое и ровное дыхание создает тот самый звук,

которого не слышно, но который заставляет весь мир автоматически сбавлять громкость.

— Как скоро отремонтируют твой дом? — тихо спрашивает Лола.

— Уже выгоняешь меня со своей улицы, Эванс? — игриво спрашиваю я, протягивая

руку и сжимая ее коленку в том месте, где она боится щекотки.

Она хихикает и отбрасывает мою ладонь.

— Да, ты не самый лучший сосед. Только подумать: врываешься ко мне посреди ночи,

отбираешь моего ребенка и спишь на моем диване. Какая наглость!

— Просто возмутительно, — соглашаюсь я со всей серьезностью, а потом вздыхаю. —

Думаю, смогу приступить ко внутренним работам в доме через пару недель. Фундамент залили, но

дом еще не опускали.

— Ты хочешь делать полноценный ремонт?

Я пожимаю плечами, включая поворотник.

— Не знаю. Многое я бы оставил, потому что лестницу, например, папа переделывал

сам, своими руками. Мне бы не хотелось избавляться от нее. На кухне до сих пор сохранились

следы от ножа, — продолжаю я, чуть улыбаясь. — Папа всегда резал хлеб прямо на столешнице,

сколько бы мама ни ворчала.

Лола тихо усмехается.

— Это очень в его стиле. Я помню, как твой папа однажды сказал, что вещи созданы

для того, чтобы ими пользоваться.

Я киваю, смотря на дорогу.

— И я… — запинаюсь, подбирая слова. — Я не хочу все это стереть и вычистить до

идеального состояния. В каждой мелочи хранятся воспоминания. Даже в том, где именно стоит

диван, потому что мама утверждала, что только так «правильно».

Она не отвечает сразу, просто смотрит на меня, а потом аккуратно подталкивает:

— Но?

Я выдыхаю.

— Но я хочу, чтобы в нем появилось что-то новое. Мое. Может… не все менять. Но

несколько комнат — да. Пол точно. Мне бы хотелось переделать спальню и, может быть, сделать

библиотеку.

Лола оживляется и даже ерзает на своем месте.

— Неужели ты хочешь иметь библиотеку с книгами, в которых прежде всего, конечно,

важен сюжет?

— Я не могу хранить их под подушкой, Шарлотта, — мы сворачиваем на нашу улицу и

паркуемся у дома Лолы. — И ты не можешь сначала привить мне любовь к чтению, а потом

удивляться, что мне требуется библиотека.

Лола ничего не отвечает, но я ощущаю ее взгляд на себе все время, пока аккуратно

вытаскиваю Лео из автокресла. Он сразу же хватается своей маленькой теплой ручкой за ворот

моей футболки. Никогда бы не подумал, что прикосновение таких крошечных пальцев может

подкосить мои колени.

Это все какая-то магия фамилии Эванс. Только прикосновения этих двоих отправляют

меня в космос.

После того как я укладываю Лео в кроватку и выхожу в коридор на втором этаже,

вижу, что он весь заставлен книгами. Они стоят огромными башнями от пола до потолка.

— У меня закончилось место на очередном стеллаже, — объясняет Лола, когда

замечает, куда я смотрю.

— Значит, тебе тоже нужна библиотека.

— В моих мечтах, — вздыхает она, сбегая по лестнице. — В другой жизни у меня

была бы библиотека с одной из этих лестниц на колесиках и подоконник для чтения, где я

загадочно смотрела бы в окно.

Удивительно ли, что ее мечты совпадают с моими? Или я ищу знаки там, где их нет?

Я спускаюсь, и, когда выхожу на крыльцо дома, Лола обхватывает мое запястье,

заставляя остановиться.

Она прислоняется плечом и головой к дверному косяку. Ее волосы не идеально

уложены, несколько нежно-розовых прядей выбились из хвоста и мягко ложатся на шею. Она

выглядит сонной, но такой красивой и теплой от весеннего вечера, пахнувшего солнцем, что

захватывает дух.

— Спасибо, что вернул нас домой, — тихо говорит она.

Я тяжело сглатываю и не могу перестать смотреть на то, как указательный палец

Лолы размазывает блеск по ее пухлой нижней губе. Было бы так легко сократить это расстояние

и проглотить ее следующий вдох. Сплести наши языки, чтобы вырвать стон, о котором я мечтал

годами. Однако мне хочется сделать все правильно, хотя не думаю, что для поцелуев существует

какое-то особенное время.

Лола все еще держит мое запястье, поглаживая большим пальцем то место, где шрамы

исказили татуировку языков пламени. Символично, что огонь поглотил огонь.

Я делаю шаг, потому что не настолько силен, чтобы сопротивляться тягучему, почти

осязаемому притяжению между нами. Слишком много лет я держал дистанцию с Лолой, слишком

долго играл в выдержку. Я устал. До предела. До пустоты. У меня больше нет ни терпения, ни

желания отступать. Я просто хочу ее.

Моя рука скользит по тонкой шее, а большой палец поглаживает точку пульса возле

мочки уха. Ее сердце бьется со скоростью колибри. Веки, усыпанные легким мерцанием

нежно-розовых теней, трепещут, дыхание сбивается так, что губы медленно приоткрываются,

словно сами тянутся ко мне.

Что-то собственническое, дикое и почти животное ревет во мне при осознании, что

я — тот мужчина, который заставляет

Возможно, для кого-то это не имело бы значения. Но для меня это важно.

Важно, что наконец-то Шарлотта Грейс Эванс дрожит от моих рук.

Лола распахивает потяжелевшие от напряжения между нами веки и, отпустив мое

запястье, перемещает руку на мою челюсть. Она скользит ладонью по щетине, а потом большим

пальцем надавливает на мою нижнюю губу.

Жар в моем животе и паху не сравним ни с одним пожаром, который я укрощал. Ни с

одним языком огня, опалявшим мою кожу.

Я прикусываю подушечку ее пальца — осторожно, почти лениво, — и тут же провожу

по нему языком, ощущая теплый, сладко-солоноватый вкус ее кожи.

— Ты собираешься меня поцеловать, Гаррисон, или мы будем стоять на этом пороге

до следующего столетия? Я не молодею. — Ее голос намного ниже обычного. Каждое слово

прерывается, словно ей физически тяжело говорить от нехватки воздуха.

— Я хотел быть джентльменом и сделать все правильно. Свидания, цветы, может,

один из этих дурацких плюшевых мишек, выигранных в тире, — усмехаюсь я, прижимаясь к ней так

близко, что наши губы разделяет лишь пара сантиметров.

— Будь джентльменом и поцелуй меня без свидания, потому что мне плевать, — она

притягивает меня за футболку.

— Твое слово — закон для меня.

Я переворачиваю бейсболку козырьком назад, притягивая Лолу ближе. Наши губы

соприкасаются грубо и неистово, будто мы наказываем друг друга за годы, когда делали вид,

что между нами ничего нет.

Секунда — и весь мир сжимается до этой точки.

Я подхватываю ее за талию, чтобы занести в дом. Мы ударяемся о стену коридора,

рука ложится на затылок Лолы, чтобы уберечь голову, а ее стройные ноги обнимают мой торс. Ее

дыхание смешивается с моим, горячее, рваное, почти отчаянное. Я чувствую, как ее пальцы

впиваются в ткань футболки, будто она боится, что я исчезну, если ослабит хватку. И, черт

возьми, я держу ее так же крепко.

Но уже через мгновение этот поцелуй меняется. Грубость растворяется, уступая

место чему-то мягкому и глубокому. Я замедляюсь. Провожу языком по ее нижней губе, мягче,

внимательнее, стараясь все запомнить. Лола тихо выдыхает мне в рот, и этот звук ударяет

молотом возбуждения по всему моему телу.

Ее ладонь скользит с моей челюсти к шее, затем к затылку, зарывается в волосы,

сбрасывая бейсболку. Я чувствую, как она притягивает меня ближе, несмотря на отвратительный

шрам под своей рукой.

Я целую Лолу так, как давно хотел. Рука стискивает ее попку в джинсовых шортах,

и я прижимаю ее к себе еще крепче. Мы так идеально совпадаем, что возбужденный член сразу же

находит путь к ее жару между бедер.

Я стону от этого прикосновения даже через слои ткани, а Лола тихо смеется в

поцелуй, будто наслаждается каждой секундой того, что делает со мной.

Мне приходится оторваться всего на мгновение, чтобы вдохнуть и восстановить

контроль, иначе похоть возьмет верх, и мы окажемся на этом полу в коридоре. Наши лбы

соприкасаются.

— Черт… — выдыхаю я почти шепотом.

— Это было «правильно»? — хрипло спрашивает она.

Я усмехаюсь, проводя большим пальцем по ее щеке.

— Ты всегда была самым правильным желанием для меня.

Я загадывал Шарлотту Грейс Эванс на каждый свой день рождения, когда задувал

свечи. При каждом одуванчике на моем пути я, как последний идиот, сдувал пушинки и думал о

ней, будто это вообще может сработать. Бросал монетки в фонтаны, даже не зная, во что именно

верю — в волшебную воду, в случай или в то, что однажды она все-таки посмотрит на меня так,

как я смотрю на нее.

Я загадывал ее тогда, когда она смеялась не со мной.

Когда держала за руку не меня.

Когда проходила мимо, не замечая, как у меня в груди все сжимается до боли.

И, черт возьми… я уже почти перестал загадывать.

Почти смирился с тем, что есть желания, которые не сбываются, сколько бы ты ни

был готов за них бороться. Но сейчас, когда я смотрю на нее — растрепанную, с припухшими

губами от поцелуя со мной, с глазами, в которых все еще плещется то же желание, что и во

мне, — я точно знаю, что она моя.

Моя, даже если завтра решит, что этот поцелуй был ошибкой.

— Пошли в горы, — тихо говорю я.

Лола скользит по стене и встает на ноги, пока я все еще обнимаю ее за талию.

— Сходи со мной в горы, — повторяю я. — Ты любишь ту тропу, которая проходит

через перешеек и водопад.

— Откуда… — она качает головой и смотрит на меня так, как, мне кажется, никогда

прежде не смотрела. — Конечно же, ты знаешь.

Я не совсем понимаю, о чем она, но продолжаю:

— Позволь своим родителям забрать Лео. Позволь мне… позволь мне помочь тебе

отдохнуть.

Лола вздыхает, и я буквально слышу, как в ее голове крутятся шестеренки, пока

она обдумывает все «что, если» и все «не могу, потому что». Она тревожно покусывает губу,

принимая решение.

Я вижу сопротивление, вижу борьбу, но, хоть убей, знаю, что она хочет пойти.

Хочет пойти со мной.

— Хорошо.

Это простое и одинокое слово ощущается морским бризом после изнурительной жары.

Первым куском шоколада после диеты.

— Хорошо, — повторяю я, заправляя прядь волос ей за ухо и отступая.

— Пока? — неловко спрашивает она, слегка краснея, когда мои пальцы задерживаются

на ее щеке.

Господь, эта девушка может читать самые грязные любовные романы, которые только

видел мир, но она все еще умудряется задерживать дыхание и покрываться румянцем от любой

пошлости, вылетающей из моего рта, и от малейшего прикосновения к ее коже.

— Не прощайся со мной, — говорю я, поднимая с пола бейсболку. — Скажи, например…

до встречи?

Она хихикает и качает головой, выталкивая меня на улицу.

— До встречи, Гаррисон.

— До встречи, Шарлотта.

Я иду к своему порогу, снова и снова проигрывая в голове слова мамы.

Крепкое семя знает свое время, чтобы прорасти.

И медленно улыбаюсь. Потому что, похоже… наше семя

наконец-то дало росток.

Глава 17. Гарри

— Итак, единогласным решением принято, что коза, известная как Пушинка,

становится талисманом пожарной части сто одиннадцать! — под бурные аплодисменты я поднимаю

фотографию козы, где она улыбается, показывая кривые зубы, и вешаю ее по центру почетной

доски.

— Я не могу в это поверить, — Марк стоит, привалившись к машине, с недовольным

выражением лица. — Предательство пришло, откуда его не ждали.

Он разворачивается и собирается уйти, но я останавливаю его:

— Не так быстро, капитан.

— Да ты, должно быть, издеваешься, — он упирает руки в бока.

— Напомнить, что именно ты назначил меня ответственным за это?

— Я не думал, что ты займешься этим так… глобально, — он обводит рукой нижний

этаж части, где я уже установил свет и даже прикрепил телефон к штативу.

Возможно, я действительно увлекся, но наша часть должна стать лучшей в

департаменте. И это не поддается обсуждению.

Я командую огромными мужчинами, которые не могут выстроиться в необходимый

рисунок. И спустя десяток минут препирательств и бесконечных возмущений Ноа: «Меня не видно

с задней линии!» — вся команда наконец-то занимает свои позиции.

Нам требуется почти сотня попыток, чтобы станцевать этот дурацкий популярный

тренд, который гуляет на просторах интернета. И все равно пока что это больше похоже на

массовый приступ судорог.

— Стоп! — я поднимаю руку и ставлю музыку на паузу, обрывая Тейлор Свифт на

полуслове. — Чарли и Томас, вы опять идете не в такт.

— Я иду в такт, — возмущается Томас. — Просто у меня свой такт.

— А меня вообще не видно! — снова начинает Ноа. — Я там как мебель!

— Ты и есть мебель, — отзывается Марк, вытирая пот со лба. — Причем не самая

симпатичная.

— Отлично, — я провожу рукой по лицу. — Давайте попробуем еще раз. И,

пожалуйста, без самодеятельности.

Мы выстраиваемся. Музыка снова начинает играть. Два движения — и уже кто-то

запинается.

— Да черт… — выдыхаю я, смотря на экран телефона, где Ноа локтем попадает Исааку

в глаз.

— Может, нам просто продолжать тушить пожары? — предлагает Логан, один из

парней. — Это мы хотя бы умеем.

— Нет, — отрезаю я. — Мы будем танцевать, и никто не покинет часть, пока этот

тренд не будет выполнен.

В этот момент за нашими спинами раздается знакомые голоса, полные веселья. Вот

черт, мы что, забыли закрыть ворота? Марк оборачивается так медленно, будто за ним стоит

дикое животное. Как только он видит Лолу и Лили, пытающихся сдержать смех изо всех сил, его

взгляд устремляется ко мне.

— Ты, идиот, не подумал о том, что нужно закрыть ворота? Весь город видел, как

мы трясем задницами?

— О, боже… — Лили смеется так, что едва стоит на ногах. — Я думала, вы тут

работаете.

Лола стоит рядом, держа Лео на руках, и смотрит на нас с тем выражением, которое

можно описать только как «я никогда этого не забуду и буду припоминать вам до конца ваших

дней».

— Мы и работаем, — говорю я, расправляя плечи. — К вашему сведению, ведение

социальных сетей — тоже труд.

Лола и Лили переглядываются, а потом, кивнув друг другу, спрашивают в один

голос:

— Вам нужна помощь?

— Да, — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать.

Марк резко поворачивается в мою сторону.

— Ты сейчас серьезно?

— Абсолютно.

Лили и Лола уже передают коляски и детей дамам из диспетчерской.

— Не ворчи, капитан, — заявляет Лили. — На вас больно смотреть, поэтому сейчас

мы это быстро исправим.

— Гаррисон, встань в линию, ты закрываешь половину экрана, — отчитывает меня

Лола, настраивая камеру. — И Ноа, тебя не видно, подвинься вправо.

— А я говорил! — восклицает тот.

Лили и Лола прослушивают музыку пару раз и обсуждают между собой, на какой счет

нам нужно «вильнуть бедрами». Ладно, сейчас даже я начинаю чувствовать себя не в своей

тарелке. Но отступать уже поздно. Мы снимем этот чертов танец, даже если никто из нас не

умеет вилять бедрами.

— Итак, джентльмены, — громко говорит Лола и хлопает в ладоши, — смотрите не

прямо в камеру, а как бы сквозь нее, и не забывайте улыбаться глазами.

— Что? — вырывается из меня и еще пары человек.

Лола постукивает по подбородку.

— Просто представьте, что флиртуете с девушкой, которая вам очень нравится.

— И работайте тазом, — добавляет Лили.

Лили встает за камерой рядом с Лолой, которая регулирует свет и включает музыку.

На первом же куплете мы сбиваемся.

— Нет, не так! — Лили показывает движение бедрами. — Мягче и интимнее. Вы как

шкафы.

— Почему как? — бормочет Марк.

— Гарри, ты вообще не знаешь, куда деть свои руки, — Лола смотрит на меня. —

Займи их делом.

Если бы мы были одни, я бы точно знал, куда деть свои руки. Например, положил бы

их на ее задницу, которую фантомно ощущаю еще с того дня, как прижал ее к стене и поцеловал.

Но мы не одни, поэтому я послушно перемещаю руки туда, куда показывают.

— Уже лучше! — восклицает Лола, хлопая в ладоши и отсматривая последний дубль,

где мы все еще выглядим как очень старающаяся, но крайне несинхронная группа поддержки.

— «Лучше» — это когда не стыдно показывать людям, — замечает Марк. — А это…

можно показать только врагам.

— Перестань ныть! — ругает его Лили. — Объясняю последний раз. Не дай бог кто-то

чихнет или почешется.

Она выходит вперед, щелкает пальцами, ловя ритм, и включает музыку снова.

— Значит так, сначала — шаг вправо, — она делает мягкий шаг, чуть пружиня в

коленях. — Потом левую ногу подтягиваете и одновременно плечом вот так… — она плавно, почти

лениво дергает корпусом,

— Почему это выглядит легко только у тебя? — доносится ворчание Ноа.

— Потому что я не бревно, — беззлобно отвечает она. — Дальше руки. Сначала вот

здесь, — она кладет одну руку на талию, вторую поднимает вверх и как будто отбрасывает

волосы назад. — Потом меняете. И вот в этот момент важно не дергаться, а как будто… тянуться.

— К чему? — уточняет Томас.

— К лучшей версии себя, — серьезно говорит Лола.

— И потом самое главное, — вмешивается Лили, подходя ближе. — Поворот бедрами.

— Бедра — это задница? — уточняет кто-то с заднего ряда.

— Именно она, — невозмутимо подсказывает Лола, поправляя Исаака, который не

может избавиться от одышки. — Только не дергайтесь так, как будто вас ударило током.

Попробуйте двигаться мягче и легче.

— И перестаньте выглядеть как люди, которых заставили, — деловито постукивает

ногой по полу Лили.

— Нас и заставили! — начинает психовать Чарли.

— Неважно, — Лили снова берет слово и продолжает показывать движения. — Смотрим

дальше. Заканчиваем полуоборотом, взгляд направлен в камеру через плечо… и улыбка.

— Какая улыбка? — спрашиваю я.

Лола подмигивает:

— Теплая и загадочная.

— У меня нет теплой, только горячая.

— Гарри, прекрати! — она шлепает меня по плечу, а я перехватываю ее руку и

подношу к губам, целуя запястье.

Все на мгновение затихают, и мы оба слишком поздно осознаем, что находимся в

окружении множества пар глаз, уставившихся на нас. Я вижу, как краснота поднимается от шеи к

щекам Лолы, но руку она так и не вырывает. Возможно, нужно было быть аккуратнее, но с каждым

разом мне труднее контролировать себя.

моих прикосновений.

— А я не поняла! — эхо крика Лили разносится по части. — Почему мы встали?

Быстро заняли свои позиции.

Лола встает за камерой и одними губами шепчет Лили «спасибо». Та тоже лишь движением губ отвечает: «Пахнет сексом».

Я фыркаю и закашливаюсь от смеха, но быстро беру себя в руки и приступаю вместе

со всеми к этому гребаному танцу, в который сам же и втянул всех. Музыка разносится по

пространству, и каждый выкладывается на максимум. Я держу в голове все движения, стараясь

ничего не забыть.

Шаг вправо. Подтянуть ногу. Качнуть плечом. Поднять руки.

Я пытаюсь не думать о том, как глупо это выглядит, и просто следовать

инструкциям Лили.

Сексуальный поворот. Вильнуть бедрами.

Исаак чуть не падает, а Ноа опять не в кадре. Марк выглядит так, будто

пересматривает все свои жизненные решения.

Лола показывает двумя пальцами между своими глазами и оравой мужчин, как бы

говоря: «Взгляд в камеру». Мы с прыжком совершаем последний, финальный

поворот. Я поворачиваю голову и смотрю на Лолу, «улыбаясь глазами».

Она задыхается от приступа смеха, но показывает большой палец вверх.

— Стоп! — кричит через секунду, и музыка обрывается. — Почти идеально. Я

смонтирую так, что вы станете звездами.

— Я же говорил, что у нас получится, — поворачиваюсь к парням и приподнимаю

бровь.

— Ты сказал, что мы станем вирусными, — напоминает Марк. — Чтобы это ни значило.

Лили и Лола идут к нашему диспетчеру, которая все это время развлекала Джулию и

Лео. Неожиданно Лола останавливается, опираясь рукой на капот машины, а потом ее колени

подкашиваются.

Я срываюсь с места так быстро, будто земля раскалывается на части и у меня есть

лишь мгновение, чтобы не провалиться в лаву. Звуки вокруг глохнут не сразу — сначала

отступает музыка, потом чьи-то голоса, смех, шаги. Все это растворяется, словно кто-то

медленно убавляет громкость, оставляя меня в вязкой, давящей тишине.

Пальцы Лолы соскальзывают с капота машины, а плечи подаются вперед. Голова

безвольно склоняется, и в этот момент внутри меня с глухим треском обрывается натянутая до

предела струна.

Я успеваю поймать Лолу за секунду до того, как ее череп соприкасается с бетонным

полом. Одна рука автоматически опускается под лопатки, другая нащупывает пульс на шее. Он

слишком быстрый, но ее лицо такое бледное, а губы сухие, что я сразу понимаю:

— У нее низкий сахар, — я подхватываю хрупкое тело на руки и несу ее на второй

этаж. Скользнув взглядом вбок, вижу, как Лео смотрит на свою маму широко распахнутыми

глазами на испачканном печеньем лице, а потом начинает плакать.

— Кто-нибудь, займитесь Лео! — рявкаю я. — Он боится.

Лили выходит из ступора и сразу же успокаивает его, увлекая их с Джулией в

какую-то игру. Марк и Томас уже спешат ко мне с бутылкой воды, полотенцем, глюкозным гелем и

валиком под ноги.

Они быстро очищают диван на втором этаже, и я опускаю на него Лолу. Быстро

расстегнув ее рубашку до середины, обтираю ее шею и грудь холодным влажным полотенцем, а

затем приподнимаю ее ноги. Кровообращение при обмороке — одна из самых главных вещей.

— Лола, — строго говорю я, пытаясь достучаться до ее разума. — Давай, детка,

пора просыпаться.

— Тебе что-нибудь еще нужно? — спрашивает Томас.

Они с Марком не выглядят испуганными, что логично. Мы сталкиваемся с такими

случаями почти каждый день, но для меня все иначе, потому что это Лола. И даже если я все

равно продолжаю на автомате оказывать помощь, это не значит, что мне не страшно.

— Нет, я справлюсь. Просто не пускай пока сюда никого. Она будет смущена. И

присмотрите, пожалуйста, за Лео.

Томас и Марк кивают, а затем уходят.

Ресницы Лолы начинают подрагивать, и, приоткрыв ее губы, я смачиваю ее язык

водой. Постепенно бледная кожа начинает приобретать цвет, а потом помутневший взгляд зеленых

глаз наконец-то находит меня.

Я выдавливаю маленькую капельку глюкозного геля на ее губы и командую:

— Оближи.

Она слушается, находясь все еще в почти бессознательном состоянии. Ее глаза

снова и снова стремятся закрыться, но я каждый раз слегка похлопываю ее по щеке.

— Вот так, хорошая девочка, — говорю я, когда она берет себя в руки, перестает

засыпать и высасывает весь глюкозный гель из тюбика.

— Я бы нашла лучшее применение фразам «оближи» и «хорошая девочка». Почему я

слышу это, когда нахожусь либо на родах, либо без сознания? — хрипит она, находясь под

кайфом от сахара. — Неужели так сложно сказать что-то подобное в спальне?

Эта женщина сведет меня с ума.

— Обсудим этот момент, когда ты не будешь бредить или когда мы окажемся в

спальне, — я поглаживаю ее щеку, на которой появляется румянец.

Лола закрывает глаза, но на этот раз я не тревожу ее, потому что знаю, что она

не теряет сознание, а просто пытается справиться с выбросом глюкозы в кровь. Она резко

подрывается спустя пару минут.

— Где Лео?

Я удерживаю ее за плечи и укладываю обратно.

— Тише, тише, тебе нельзя так резко двигаться. С ним все в порядке. Его

развлекает целая бригада пожарных и Лили. — Надеюсь, мой уверенный взгляд подтверждает, что

ее ребенок в безопасности.

— Боже, я упала в обморок?

— Да.

Лолу начинает знобить. Я накрываю ее пледом и смахиваю со лба прядь волос.

— Все в порядке, Лолс. Сейчас станет лучше.

Она кивает, но прикусывает губу, которая подрагивает так, будто она вот-вот

расплачется.

— Скажи мне, когда ты в последний раз ела? — спрашиваю я.

Лола отводит взгляд, слегка хмурясь.

— Сегодня. Вроде.

— Наверное? Лола, ты кормишь ребенка. Ты отдаешь ему свои силы и витамины. Ты

обязана нормально питаться, иначе…

— Я почти отучила Лео от груди. Так что теперь могу…

— Что?

— Похудеть, — чуть ли не выплевывает она, смотря на меня с яростью, которую

редко встретишь на ее лице. — Я устала, что мое тело похоже на застиранную растянутую вещь.

Я не могу смотреть на себя в зеркало. Не могу съесть лишнюю конфету, чтобы не думать о том,

что она обязательно отложится в моих бедрах. Не могу думать о том, что больше никогда не

смогу влезть в свои джинсы. Просто не могу, но постоянно хочу есть! — Она переводит дыхание

и продолжает: — Сегодня перед работой мама предложила съесть мне торт, и первое, о чем я

подумала: «Последний раз я носила мини-юбку до беременности».

Просто прелесть, она сегодня еще и на работу успела сходить.

Я выслушиваю ее истерику, прекрасно понимая, что вряд ли еще выдастся

когда эта женщина так открыто и уязвимо говорит о проблемах. Видимо, ее тело и душа

настолько истощились, что она даже не может больше скрываться за маской постоянных улыбок.

— Я бы очень хотел, чтобы ты хоть раз посмотрела на себя моими глазами, Шарлотта

Грейс Эванс, — говорю твердо, не отводя взгляда. — Потому что в них ты… самая красивая

женщина, которую я когда-либо видел. В целом, стоит, наверное, наконец-то признаться, что я

всегда видел только тебя.

Я качаю головой, чуть хмурясь, будто сам не могу принять то, что она настолько

не любит себя.

— Твои бедра? — усмехаюсь едва заметно. — Это не проблема, Лола. Это то, от чего

невозможно отвести взгляд. И если ты больше не влезаешь в свои старые джинсы… — я скольжу

большим пальцем по ее щеке и перехожу на шею, — это не потому, что с тобой что-то не так.

Это потому, что ты сделала то, на что не способен ни один из мужчин, ради которых женщины

зачем-то изводят себя. — Мой взгляд опускается на секунду на ее живот, который она постоянно

прикрывает ладонью, будто пытается спрятаться. — Ты родила ребенка. И вместо того, чтобы

ненавидеть свое тело за это, ты должна им гордиться. Потому что я, черт возьми, горжусь.

Лола, кажется, не дышит, а лишь смотрит на меня широко распахнутыми глазами, в

которых стоят непролитые слезы. Она слишком горда, чтобы дать им волю. Но ее хрупкость и

ранимость осязаемы, даже если ей отлично удается держать оборону.

Лола резко выдыхает, а потом притягивает меня за футболку и крепко целует.

Признаюсь, это последнее, чего я ожидал от человека, который только что очнулся

от обморока, но кто бы сопротивлялся на моем месте? Когда вас целует такая женщина, как

Лола, остается только подчиниться.

Моя рука сжимает ее затылок, губы скользят по сладким губам, а щетина царапает

нежную кожу. Прерывистый вздох на грани стона вырывается из меня, когда мягкие прохладные

пальцы поглаживают мои ключицы и переходят на спину. Прикосновения замирают в паре

сантиметров от самого большого ожога. Я отстраняюсь, потому что даже химия между нами не

может помочь преодолеть этот барьер.

Лола смотрит на меня внимательно и изучающе, но ничего не говорит. Она просто

продолжает удерживать руки на том месте, где остановилась.

— Думаю, тебе лучше не прикасаться в тех местах, — хрипло говорю я. — Это не

слишком приятно.

Лола облизывает зацелованные губы.

— Я бы очень хотела, чтобы ты хоть раз посмотрел на себя моими глазами, Гаррисон

Эшфорд. Потому что в них ты самый смелый мужчина, которым я горжусь. Твоя спина? Это не

проблема, Гарри. Это доказательство того, что ты прошел через огонь и выжил. Это не пугает и

не отвращает меня, все наоборот. Только восхищает.

Она удерживает мой взгляд и осторожно, словно ведя пером, опускает указательный

палец за ворот футболки и проводит по огромному рубцу. Рука, на которую я опираюсь, дрожит

от напряжения и глупой уязвимости. Лола не может провести по каждому шраму в таком

положении, но ее ладонь нежным поцелуем ласкает каждое уродство между моих лопаток.

Мягкие губы касаются линии моей челюсти, и она шепчет:

— Посмотри на меня.

Я встречаюсь с ней взглядом, оглушенный своим сердцебиением. В глазах,

напоминающих яркий летний день, отражается почти благоговение. Так смотрят, может быть, на

произведения искусства или на чудеса света, но никак не на человека, чья кожа настолько

отвратительна. Но вот передо мной женщина, заставляющая меня поверить в то, что именно я

достоин такого взгляда.

Воздух выбивает из легких, когда ладонь Лолы медленно скользит по спине,

останавливаясь на каждом изломе, на каждой неровности, словно она читает их, как строки

любимой книги.

И с каждым движением что-то внутри меня трескается. Но впервые это приносит не

боль, а освобождение.

— Может, мы и не идеальны, но имеет ли это значение, если мы идеально подходим

друг другу? — слова срываются с ее губ с легкой дрожью и придыханием.

Я молчу, потому что ответ очевиден. Мы оба находимся в моменте, когда осознаем,

что в мире, полном разных людей, где все стараются найти для себя идеал, каждый рано или

поздно обретает того, кто покрыт шрамами, трещинами и обгоревшими краями.

Возможно, в этом и есть смысл.

Не в том, чтобы прожить жизнь без ожогов. А в том, чтобы однажды встретить того,

кто не испугается твоей уязвимости … и сделает ее чем-то особенным.

Глава 18. Лола

«Дурка».

Лили: А потом он поймал ее как Супермен!

Джемма: Говорят, у него были эти синие лосины с красными трусами.

Лола: Никто так не говорит.

Мия: Я бы на твоем месте вообще молчала.

В следующую секунду на экране появляется фотография лица Мии, на которой она

показывает язык. Я принимаю вызов.

— И когда ты собиралась мне рассказать, что Гарри, мать его, Эшфорд целует

землю, по которой ты ходишь?

Я закатываю глаза и выглядываю в окно, чтобы проверить, не приближается ли

Гарри, мать его, Эшфорд к моему порогу. Сегодня мы должны идти в поход. И я уже вся извелась

от нетерпения.

— Он не целует землю, по которой я хожу, потому что он… целует меня, — я чуть не

пищу последнюю фразу.

— ЧТО? — а нужен ли Мие вообще телефон, если она орет так, что ее слышно из

Нью-Йорка?

Мама заглядывает в гостиную, приподняв брови.

— Не подслушивай, мам! Мне что, снова шестнадцать?

— Здравствуйте, Руби! — кричит Мия так громко, что дребезжит динамик.

— Привет, детка!

— Я, кстати, купила вам ту помаду и чулки. Мистер Эванс потеряет дар речи.

Я ахаю.

— Ты что? — я смотрю то на телефон, то на маму. — Боже, мама, отвратительно!

Она лишь хихикает как ненормальная и уходит обратно на кухню, где Лео пытается

справиться с бананом.

— Итак, вернемся к тому, что Гаррицелует тебя. Как это

было? У него длинный язык? А ты трогала руками эти мускулы? Они такие же приятные на ощупь,

как и на вид? А задница? Говорят, что у мужчин с мягким сердцем очень упругая попка.

Я стону:

— И кто так говорит?

— Ну, я.

Я вздыхаю, но с улыбкой плюхаюсь на диван и рассказываю Мие каждую подробность и

каждый скачок моего сердца из-за Гаррисона Эшфорда.

— Я пропускаю все самое интересное, — шмыгает носом Мия, пытаясь успокоиться

после того, как я рассказала о том, что Гарри считает мою послеродовую фигуру красивой. — Он

прав, Лола. Перестань мучить себя, иначе я приеду и запихну тебе в

член. Если до этого времени Гарри не запихнет свой.

— Христос, Мия! — шиплю я, оглядываясь через плечо. Маме нельзя доверять, она

может парить где-то надо мной, как чайка, пытаясь услышать подробности.

— Что? Только не говори мне, что в походе вы будете обсуждать грибы и ягоды

Монтаны.

— Ну… может быть, мы изучим рельеф? — я задумчиво стучу по подбородку. — Хотя

единственный рельеф, который мне хочется изучить, находится на его теле.

— Вот и я о том же.

— Я так давно не занималась сексом, что забыла, как это делается, — шепчу я.

— Ты буквально каждый день в своих книгах читаешь, как заниматься сексом. Освежи

знания и вперед, — зачем-то шепчет Мия в ответ.

— В книгах все иначе!

— Член и госпожа Виолетта что в книге, что в жизни одинаковые.

Ладно, возможно, проблема не только в госпоже Виолетте. Не знаю, забегаю ли я

вперед или нет, но мне уже страшно, что придется… раздеться. Гарри увидит растяжки на моей

груди, бедрах и животе.

Я говорила, что его шрамы не вызывают у меня отвращения, но сама трясусь лишь от

одной мысли показать хоть кусочек изуродованной кожи.

— Я так скучаю по тебе, Лолс, — в конце разговора в голосе Мии слышится дрожь. —

Тут все такое серое, и люди… они такие злые.

— Тебя кто-то обидел? — мое сердце болит от того, что она там совсем одна.

— Нет, — уверенно заявляет она. — Все в порядке, просто я явно здесь не на своем

месте.

— Еще пару лет, и ты вернешься домой. Я всегда рядом, даже когда ты за много

миль. Помни это.

Я смахиваю слезу в уголке глаза, когда мы заканчиваем разговор. Прожив всю жизнь

рядом, нам все еще тяжело приспособиться к тому, что нас разделяют города. Я не помню ни дня

в своем детстве, чтобы в нем не было Мии.

— Ох, спасибо, дорогой! — восторженный голос мамы доносится из коридора. — Ты

тоже выглядишь как очень-очень…

— Я остановлю тебя прямо здесь, — я выбегаю из гостиной и прерываю эту фразу,

чтобы не сгореть со стыда.

Гарри стоит в дверном проеме, пока солнце за его спиной подсвечивает его, как

какое-то божество.

Его длинные мускулистые ноги упакованы в штаны цвета хаки, торс подчеркнут

темной футболкой, а на голове бейсболка козырьком назад, словно он уже приготовился меня

целовать.

Лишь от одной такой мысли сердце пускается вскачь быстрее, чем лучшие мустанги

на ранчо.

Гарри скользит знойным взглядом по моей фигуре, а когда находит глаза, то

подмигивает. Мама с Лео на руках стоит рядом и тихо ахает. Я пихаю ее бедром, призывая

наконец замолчать.

— Ты готова? — спрашивает Гарри. — Или мне подождать?

— Нет. Да. То есть… я готова, — кажется, нужно пойти повторить алфавит и снова

научиться говорить.

Я быстро надеваю кроссовки, хватаю рюкзак, который тут же исчезает из рук и

оказывается на крепком плече Гарри.

— Ну не удобно ли, — мама все еще выступает зрителем, которого не приглашали.

От Гарри исходит смешок, который он усердно пытается подавить. Я шлепаю его по

животу.

— Перестань улыбаться, — шиплю я, потирая костяшки пальцев, которые чуть не

сломала о его пресс. — Не давай ей еще больше поводов.

Потом я крепко обнимаю маму, несмотря на ее выкрутасы. Только благодаря ей я

имею в жизни хоть немного личного времени.

— Спасибо, мама, — шепчу ей на ухо.

— Развлекайся, милая, — она гладит меня по голове, прямо как в детстве, когда я

прощалась с ней перед тем, как уйти в школу. — И не думай о нас, мы справимся.

С этими словами она отступает, но я успеваю чмокнуть Лео в липкую от банана

щеку. Он машет пухлой ручкой, когда мы выходим за дверь, и мое материнское сердце немного

побаливает.

Вот почему так всегда? Казалось бы, я должна вздохнуть с облегчением, ведь

впервые за долгое время буду принадлежать только себе. Но нет, все внутри меня бунтует из-за

того, что я бросаю своего ребенка. Хотя я даже его не бросаю!

Чертовы материнские штучки.

— Не нервничай, уверен, они справятся, — говорит Гарри, когда мы выезжаем с

нашей улицы.

— Я не нервничаю.

— Ты только что пыталась пристегнуть ремень в отверстие для подстаканника, —

Гарри приподнимает бровь. — И твои плечи… — он протягивает руку и уже привычным жестом,

согревающим мою кожу, постукивает меня по плечу. — Дыши, Ангел.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Рука Гарри перемещается на мое бедро, и

через тонкую ткань леггинсов каждое поглаживание ощущается разрядом тока.

Дорога до тропы занимает меньше получаса. Горы за окном становятся все ближе, и

что-то в моей груди становится на свое место, как потерянный пазл в огромной картине. Я

всегда знала, что у каждого человека в жизни есть место силы. Горы — мое.

— Если устанешь, то сразу говори, — Гарри укладывает все мои вещи в свой большой

рюкзак, водружает его на спину и закрывает багажник. — Не стоит совершать драматичное

падение посреди тропы.

— Эй, — возмущаюсь я, идя впереди него. — В моем обмороке не было ничего

драматичного!

— Да-да, ты просто чуть не раскроила себе череп, — ворчит он.

Именно в этот момент я, конечно же, спотыкаюсь о корень, торчащий из земли так,

будто он лично решил проверить мою координацию. Мир резко наклоняется, земля стремительно

приближается, и я уже мысленно прощаюсь со своей переносицей, когда…

Сильные руки обвивают меня за талию.

Секунда. Две. Я зависаю между тропой покрытой мхом и грудью Гарри, прижатой к

спине. Мои ноги даже не касаются земли, когда он держит меня, словно я ничего не вешу.

— Что там о драматизме? — его голос звучит прямо у моего уха, и я чувствую, как

от этого по коже бегут мурашки.

— Это… — я прочищаю горло, пытаясь собрать мысли в кучу, — Это была проверка

твоих рефлексов. В самом деле, не расслабляйся, Эшфорд.

— Конечно, — хмыкает он, но не спешит отпускать меня. Его губы скользят по моей

шее, а пальцы сильнее сжимают талию. Я чувствую, как между бедер покалывает лишь от одного

этого крошечного поцелуя.

— Гарри… — выдыхаю я, сама не понимая, что именно хочу этим сказать.

Он медлит долю секунды, а потом аккуратно ставит меня на ноги, но его пальцы все

еще остаются на моих боках, как будто он не до конца уверен, что я не решу снова проверить,

насколько твердая здесь почва.

— Смотри под ноги, Лолс, — мягко говорит он.

— Я смотрю, — бурчу я, хотя, на самом деле, только что смотрела куда угодно, но

точно не под ноги.

Мы идем дальше.

насыщеннее, будто сама Монтана решила поучаствовать в этом странном, почти невыносимом

напряжении между нами.

— Ты когда-нибудь думал, что мир не ограничивается Флэймингом и Монтаной? —

спрашиваю я у Гарри, когда мы огибаем обрыв, с которого открывается вид на ранчо. Стадо

коров пасется внизу, пока ковбои следят за ними.

— Да. Довольно часто, на самом деле, — Гарри встает со мной плечом к плечу, пока

я перевожу дыхание. Подъем в гору был не самым простым. По крайней мере, для меня. С Гарри

даже не скатилась ни одна капля пота. — Но, честно признаться, я не вижу себя где-то в

большом городе среди гудков автомобилей. — Я чувствую его взгляд на себе. — Что насчет тебя?

Почему мне кажется, что он уже знает ответ на этот вопрос, хотя я никогда не

говорила ему это?

— Еще в подростковом возрасте я посмотрела «Лето. Одноклассники. Любовь», — я

вижу, что Гарри совсем не понимает, о каком фильме идет речь. Позорище. — Ну там, где Майли

Сайрус уезжает в Париж и она такая вся… свободная, — продолжаю я, размахивая рукой, будто

этим жестом могу объяснить весь сюжет, глубину и драму подросткового кино разом. — И тогда я

смотрела и думала: «вот, вот оно!». Я тоже так хочу. Хочу выйти из самолета, вдохнуть воздух

другого города и понять, что никто не знает, кто я такая. Ни одной сплетни, ни одной миссис

Трент за углом.

Гарри тихо усмехается, опуская взгляд на долину, где ветер гоняет траву волнами,

словно зеленое море.

— Ты бы и там выделялась.

Я возмущенно поворачиваюсь к нему.

— Это еще почему?

— Потому что ты слишком… — он делает паузу, словно подбирает слово, которое не

обидит меня, — настоящая. Такие, как ты, не растворяются в толпе. Ты все равно соберешь

вокруг себя людей, истории и хаос, — он слегка улыбается. — И это круто, если ты спросишь

меня.

— Неправда, я всегда была невидимкой, даже если каждый житель знал меня.

Гарри качает головой и заправляет прядь волос мне за ухо.

— Ты не невидимка, ты просто не такая, как все.

Мы молчим, и я вдруг понимаю, что мне не нужно никуда уезжать прямо сейчас,

чтобы почувствовать себя живой. Потому что прямо в эту секунду, стоя на краю обрыва, вдыхая

запах хвои и ощущая тепло человека рядом, я уже… где-то в другом месте. Не географически, а

внутри себя.

Много лет я чувствовала, что мне чего-то не хватает. Что я не могу найти свое

место. Это была тоска, похожая на тоску по дому, хотя я всегда была дома. Но оказывается, я

тосковала понему. Я тосковала по такому человеку, как Гаррисон Эшфорд,

который одним взглядом заставляет меня почувствовать себя значимой.

— Еще я думала, что найти людей, которые поддержали бы мою любовь к книгам, в

большом городе проще. Но, смотря сейчас на Мию и нато, как одиноко она ощущает себя в

Нью-Йорке, я думаю, что все это переоценено.

— Возможно, но это не мешает тебе объехать половину мира и узнать самой. Тебе не

обязательно переезжать куда-то. Ты просто можешь… исследовать.

— Ты бы сделал это со мной?

— Ты бы взяла меня с собой?

— Да.

— Тогда я бы поехал с тобой даже в Антарктиду. Мы бы грелись друг о друга, как

пингвины, и…

— Занимались сексом на снегу?

Только когда эти слова покидают рот, я осознаю, что пора бы начать фильтровать

то, что я говорю. Мы еще даже не занялись сексом в кровати, так почему я собралась делать

это на снегу?

— Если это твой фетиш, то да, — Гарри шлепает меня по заднице, ничуть не

смутившись этому странному предложению.

Я отпрыгиваю от него и продолжаю подниматься по тропе. Он идет рядом, но чуть

позади. Его присутствие чувствуется каждой клеткой тела. Это странно — осознавать, насколько

сильно можно ощущать человека, даже не касаясь его.

— Как дела на работе? — решаюсь спросить я. Я слышала от Лили новости, но Гарри

ни разу не упомянул о своей новой должности. — Говорят, ты почти получил лейтенанта.

Гарри замедляет шаг, и я тоже не спешу. Не хочу, чтобы он вставал мне за спину в

попытке снова закрыться.

— Еще не известно, получу ли я его, — откашливается он. — Я не хотел хвастаться

и радоваться раньше времени.

— Я не вижу в этом никакого хвастовства. Ты достоин этого звания больше, чем

кто-либо.

Гарри смотрит куда-то в сторону и щурится, когда яркое солнце слепит сквозь

ветви деревьев. Именно в этот момент в кармане его штанов пиликает пейджер. Эта штука

когда-нибудь перестанет напоминать ему о том, какая ответственность лежит на его плечах?

— Эй, — я останавливаю его, хватая за руку. — Посмотри на меня.

Гарри резко выдыхает и обращает все свое внимание ко мне. Боже, смотреть в глаза

этого мужчины все равно что купаться в теплой реке жарким летом. Я обхватываю его щеки,

покрытые однодневной щетиной, и его веки тяжелеют, словно этот жест успокаивает бурю внутри

него.

— Поверь, что достоин этого, Гаррисон. — Мои пальцы все еще держат его лицо, и я

ощущаю, как под ними напрягается челюсть, как будто он сдерживает что-то, что давно просится

наружу. — Выключи пейджер прямо сейчас. Сегодня ты просто человек. Сегодня ты мой Гарри.

Его глаза темнеют, и в них появляется глубина, в которую хочется нырнуть, даже

если не умеешь плавать.

— Это не всегда про достоинство, Лола, — в его голосе появляется хрип, которого

раньше не было. — Иногда это про… выдержишь ли ты это.

Я не сразу понимаю.

— Ты о чем?

Он отводит взгляд, проводит рукой по затылку, как делает всегда, когда ему

некомфортно, и шагает в сторону, словно ему нужно пространство, чтобы дышать.

— Это не просто звание, — продолжает он уже спокойнее. — Это ответственность.

Люди. Решения, которые ты незамедлительно принимаешь. Я не могу отделаться от мысли, что

огонь выжег во мне всю смелость.

Слова тяжелым грузом ложатся между нами. Я чувствую, как внутри что-то

сжимается, подхожу ближе и беру его за руку, переплетая наши пальцы.

— Ты не обязан быть бесстрашным, — говорю мягко, пока достаю другой рукой из его

кармана пейджер и выключаю его. — Ты обязан быть человеком. И ты лучший из тех, кого я знаю,

— я слегка сжимаю его ладонь. — Даже если страх окажется сильнее тебя, ты все равно не

сможешь подвергнуть кого-то опасности.

Он глубоко и протяжно выдыхает. И на секунду его плечи опускаются, когда он

позволяет себе быть не сильным, а просто…

— Ты делаешь мне комплименты, Эванс? — он подносит мое запястье к своим губам и

оставляет легкий поцелуй.

— Нет, — улыбаюсь я. — Я просто верю в тебя.

Мы продолжаем подъем уже медленнее. Не потому что устали, а потому что не

хочется спешить. Солнце начинает клониться к горизонту, окрашивая горы в теплые, почти

медовые оттенки. Ветер становится прохладнее, и я зябко обнимаю себя руками.

— Иди сюда, — тихо говорит Гарри, когда мы останавливаемся на вершине горы и

смотрим на вид, от которого перехватывает дыхание.

Он притягивает меня к себе, заключая в теплые медвежьи объятия, и я невольно

прижимаюсь ближе, утыкаясь носом в его плечо.

— Я никогда не спрашивал… — начинает Гарри так тихо, что сильный ветер на уровне

облаков, где мы находимся, частично заглушает его слова. — Но где отец Лео?

Я замираю. Внутри меня будто что-то тихо спотыкается, как я пару часов назад о

тот корень.

— Потому что тебе было не важно или потому что ты боялся услышать ответ?

— Потому что это было не моим делом. Но теперь, когда я сплю с твоим ребенком на

одном диване, то хочу знать.

Я вздыхаю, собирая мысли, как разбросанные ветром страницы.

— У Лео нет отца, — наконец говорю я куда легче, чем это ощущается. — Не потому

что он умер или исчез в какой-то драматичной истории, которую можно было бы красиво

рассказать за бокалом вина. — Я усмехаюсь, но эта усмешка быстро гаснет. — Он просто…

оказался не тем человеком, с которым хочется строить жизнь. И уж точно не тем, с кем хочется

растить ребенка. Это был быстрый и далеко не лучший секс в клубе Миссулы. — Я прижимаюсь к

Гарри ближе, пытаясь скрыть стыд, окрашивающий мое лицо. — Это не была большая любовь. Даже

не маленькая, если честно. Это скорее стало попыткой почувствовать себя нужной. Или

свободной и особенной. Или хоть какой-то.

Я качаю головой, слегка морщась от собственных слов. Не знаю, как Гарри

отреагирует на это. Мои родители и друзья знают лишь то, что отец Лео не хочет участвовать в

его жизни. Я наотрез отказывалась говорить о той ночи хоть с кем-то. Но вот я стою на

вершине горы и открываюсь мужчине, который слишком мне нравится, чтобы признаваться ему в

случайном сексе.

— В итоге получился Лео. И он — единственное, что в той истории было

по-настоящему правильным. Я сообщила о ребенке, скажу больше, я до сих пор отправляю каждый

месяц фото Лео его «отцу», чтобы моя совесть была чиста. Но, видимо, не в каждом сердце

может проснуться любовь к ребенку. Даже если этот ребенок твой. — Пауза повисает между нами.

Наконец-то я набираюсь смелости и поднимаю взгляд. — Теперь твоя очередь. Ты жалеешь, что

спросил?

Гарри смотрит на меня так, будто я сказала самую глупую вещь на свете. В его

глазах нет осуждения, которое я не раз встречала у многих жителей Флэйминга, когда они

понимали, как именно появился Лео.

— Нет, — качает головой он. — Как я могу сожалеть о том, что ты доверилась мне?

Ты не можешь себе представить, как долго я мечтал стать тем человеком, с которым ты сможешь

поговорить обо всем.

— И как долго?

Все еще прижимаясь к крепкой груди, я провожу ладонью по его шее, покрытой

мурашками. Ветер на этой вершине ледяной и безжалостный, но этот мужчина продолжает отдавать

мне тепло, хотя сам мерзнет.

Гарри опускает на меня взгляд, его глаза в свете закатного солнца отливают

янтарем.

— Если я скажу, что с того момента, как ты начала выговаривать букву «р» в моем

имени, ты поверишь мне?

Из меня вырывается скептический смешок, но искренность в глазах Гарри говорит о

том, что он не шутит. Когда я хочу сказать, что он давно мог хотя бы намекнуть, что я

нравлюсь ему, он целует меня так крепко и отчаянно, что в моих мыслях крутится: «А не была

ли я все это время слепа?»

Глава 19. Гарри

Я скучал по ней большую часть своей жизни. Я скучал по ней, когда она была на

расстоянии вытянутой руки. Я скучал по ней, хотя она даже никогда не была моей, чтобы знать,

каково это — дышать ею.

И только сейчас, когда у меня есть возможность целовать ее, внутри впервые нет

этой изнуряющей тоски.

Мы спускаемся с вершины и останавливаемся недалеко от обрыва, выступающего почти

смотровой площадкой на ранчо. Пока я ставлю палатку, то не могу перестать думать о том, чем

поделилась со мной Лола.

Стыд и смущение в ее глазах были такими очевидными, что внутри меня что-то

дрогнуло. Неужели с того момента, как она забеременела, ей приходилось бороться с этими

чувствами? Чертов мир слишком требователен к женщинам.

И с каждой раскрытой тревогой, которую доверяет мне Лола, я понимаю это все

больше и больше. Кто решил, что женщина должна выглядеть после родов идеально? Кто решил,

что рожать она тоже обязана только в браке? Кто, черт побери, решил, что хорошая мать не

может в первую очередь любить себя?

У меня много вопросов к человечеству.

А касаемо отца Лео… что ж, тут не буду врать. Я испытал облегчение и даже не

стыжусь этого. Мне было страшно услышать, что этот человек, возможно, все еще есть в жизни

Лолы. Что он может забрать ее у меня, а она ведь только-только оказалась в моих руках. Плохо

ли, что Лео растет без отца? Да. Но я также знаю, что могу стать для него той мужской рукой,

которая будет направлять и помогать. Если Лола позволит.

Я люблю Лео. Люблю его с того дня, как услышал его пронзительный первый крик.

Поэтому сделаю все возможное, чтобы он знал, как забить чертов гвоздь и как подарить любимой

женщине цветы. Потому что именно это я и планирую делать для его мамы.

Я заканчиваю с палаткой и выпрямляюсь, разминая плечи. Ветер срывается с

вершины, проходя сквозь сосны. Воздух пахнет полевыми травами и свежестью, заставляющей

грудную клетку расширяться чуть сильнее.

Лола сидит на краю обрывы, подтянув колени к груди, и смотрит на ранчо, которое

кажется игрушечным с такой высоты, а люди — едва заметными точками.

Ее волосы ловят свет заката, и на секунду мне кажется, что я смотрю не на

человека, а на воспоминание, которое слишком долго жило у меня в голове, чтобы сейчас быть

реальным.

Лола хватает книгу рядом со своим бедром и моментально уносится в какой-то

внешности. Скорее в том, как множество эмоций соединяются в обезоруживающую вспышку,

освещающую ее лицо.

Я ничего не говорю, чтобы не нарушить этот момент единения с книгой, а просто

сажусь позади нее и притягиваю к груди. Она уютно располагается между моих ног, не отводя

взгляда от страницы. Моя рука ложится на ее живот, который она постоянно прикрывает, хотя

он, черт побери, плоский. Я чувствую, как он напрягается под ладонью, и жду, сбросит она ее

или нет.

Лола прерывисто выдыхает, но постепенно расслабляется. Ее спина мягко

прижимается к моей груди, и я чувствую, как с каждым вдохом ее все больше покидает

напряжение.

Я поглаживаю большим пальцем низ ее живота и начинаю думать, что все-таки

отвлекаю, хотя не планировал.

— Ты не будешь читать? — тихо спрашиваю я, скользя носом по ее виску.

— Я читаю, — голос Лолы хрипит, когда она снова пытается сконцентрироваться на

словах.

— Введи меня в сюжет, — я наклоняюсь чуть ближе, скользя губами по ее щеке. — Я

хочу знать, что у тебя там за мир.

Улыбка на ее лице согревает меня изнутри.

Уверен, книги сыграли большую роль в наших судьбах. Меня они вернули к жизни

благодаря Лоле. Для нее они и вовсе являются неотъемлемой частью каждого дня. Истории, миры,

герои с их болью и радостями красной нитью сшили наши души. Я бы никогда не подумал, что

что-то такое простое, но одновременно полное смысла в итоге сблизит меня с Лолой.

Я называл ее ангелом задолго до комы. Но именно после пробуждения это обрело

новый, почти сакральный смысл. Я слышал ее голос, когда начинал время от времени

возвращаться в сознание. Слова были неразборчивы, но мне было достаточно интонаций —

удивления, радости, злости и временами печали, — чтобы понять: она читает. Я чувствовал ее

руку в особенно драматичные моменты сюжета. Она сжимала мое запястье, становясь якорем,

который удерживал меня в этом мире.

— Это сцена, — начинает Лола, проводя пальцем по строчке. — Они только что

встретились после долгой разлуки. И оба делают вид, что ничего не произошло, хотя у них там,

— она легонько стучит себя по груди, — полный бардак.

— Звучит драматично, — замечаю я.

Она тихо смеется и чуть сильнее откидывается на меня.

— Я люблю такие моменты, — продолжает она. — Когда герои еще не признались, но

уже не могут дышать нормально рядом друг с другом. Когда любое прикосновение ощущается как

удар молнии.

Я пробираюсь под ее футболку и провожу по ребрам. Кончики пальцев ощущают, как

расширяется грудная клетка от глубокого вдоха.

— Как сейчас? — спрашиваю я, и сам удивляюсь, насколько спокойно звучит мой

вопрос, хотя внутри меня медленно разгорается пожар.

— Да… — веки Лолы трепещут, когда она позволяет мне подняться ладонью выше и

коснуться большим пальцем линии груди. Мягкий кружевной бюстгальтер выступает барьером между

нашей кожей. Мне хочется сорвать его, но я сохраняю терпение.

Только терпение позволило мне не сойти с ума от любви к этой женщине. Так что,

если придется, я подожду еще десяток лет.

— Итак, что у нас тут? — говорю я, перелистывая другой рукой страницу.

Некоторое время мы просто читаем вместе. Я не столько следую за текстом, сколько

за реакцией Лолы на каждую реплику героев. За тем, как она чуть прикусывает губу, как ее

пальцы задерживаются на определенных строках, как она едва заметно двигается, когда сцена

становится более напряженной.

— О, вот, — вдруг шепчет она, и в ее голосе появляется искра. — Это моя любимая

часть.

— Ах ты, нахалка, — я щипаю ее за бок. — Ты уже читала эту книгу.

Она как-то по-злодейски усмехается.

— Ну, погоня здесь слишком хороша, чтобы прочитать это лишь один раз.

Я опускаю взгляд, чтобы узнать, о какой погоне речь, но Лола начинает читать

вслух. Медленно, с придыханием в нужных моментах и хрипотцой в особенно горячих сценах.

— «Его тело прижало меня к стене заброшенного здания, и я даже не

успела вздохнуть, как он уже был слишком близко. Его ядовитые, но такие соблазнительные губы

сомкнулись на моем соске», — читает Лола, и ее голос становится ниже и интимнее,

будто каждая строчка проникает под кожу.

Я почти не слышу самих слов, а чувствую только женщину в моих руках. Чувствую,

как ее дыхание сбивается, как она чуть сильнее прижимается ко мне, будто забывает, где

заканчивается книга и начинается реальность.

— «…я пыталась убежать, но он мне не позволил…» —

продолжает она, и я невольно сжимаю пальцы на ее шее, там, где еще секунду назад поглаживал

пульс.

— Гарри… — выдыхает она, но не отводит взгляда от страницы.

Я наклоняюсь ближе, скользя губами от ее плеча к шее, и чувствую, как слова

начинают терять над ней власть.

— «…его пальцы доводили меня до предела, лаская и…» — она

запинается.

Я улыбаюсь в ее теплую кожу.

— Что там с его пальцами? — тихо спрашиваю я, проводя своими между ее пышных

грудей. Ее соски так напряглись, что видны даже через одежду.

Лола дергается, но не отстраняется.

— Ты мешаешь, — шепчет она, но голос выдает ее истинные желания.

— Я просто следую сюжету, — в моем голосе появляется грубый хрип.

Неожиданно Лола встает и поворачивается ко мне. Ее грудь вздымается так сильно,

что каждый выдох резко срывается с губ. Кожа на шее и щеках идет алыми пятнами, перекрывая

россыпь веснушек, которые я так хочу поцеловать.

— Если ты хочешь следовать за сюжетом, то догони меня, Гаррисон, — это признание

вырывается из Лолы резко и громко, как выстрел из ружья.

Она стоит передо мной с расширенными от возбуждения зрачками, с приоткрытыми

губами, на которых застывает ее полувызов-полупризнание, и в этот момент во мне что-то

окончательно щелкает.

Я больше не даю ей пространства, чтобы отступить. Не спрашиваю. Не тяну время. Я

делаю шаг вперед, и она невольно отступает, пока не спотыкается о какой-то пень.

Боже, да она убьется, пока будет убегать от меня.

— Ты уверена, что хочешь играть в это? — говорю я, проводя рукой по губам и

стараясь скрыть улыбку.

— Уверена, — ворчит она, обходя все преграды, о которые можно споткнуться. — Или

это ты не уверен? Боишься, что не сможешь меня поймать? — она поигрывает бровями.

— О, нет, детка, — растягиваю я, наступая на нее. — Беги, Шарлотта. Беги как

можно быстрее, потому что это последний чертов раз, когда я отпускаю тебя. Если я тебя

догоню, то меня будет не остановить.

Я сам удивляюсь, насколько правдиво звучат

стать только ролью. Но нет. Все действительно так, как я сказал.

С меня достаточно. Если она хочет, чтобы ее поймали, то ее поймаю именно я. И

никогда не отпущу.

Я делаю вид, что собираюсь сорваться с места и даже рычу для большего эффекта.

Лола со звонким визгом срывается с места. Ее клубничные волосы разлетаются в

разные стороны, когда она огибает каждый ствол дерева на своем пути. Упругие бедра

приковывают к себе взгляд, и теперь я понимаю, почему все эти «похитители» не могут так

быстро догнать своих жертв. Они отвлекаются на их красоту.

На самом деле, я даже не стараюсь бежать, а просто иду широкими шагами, пока

Лола оглядывается на меня, как кролик, преследуемый волком. В ее глазах адреналин, смешанный

с похотью. Я чувствую, как какой-то странный, почти животный инстинкт просыпается внутри

меня.

Хочется повалить Лолу на эту землю с подушкой из мха и поклоняться ее телу до

тех пор, пока мое имя не станет единственным словом, которое она сможет произнести.

Когда между нами остается пара метров, Лола оттягивает ветку кустарника, и та

шлепает меня по лицу. Я стону, а она заливисто смеется, как какая-то ведьмочка, вызывая у

меня улыбку.

Боже, этот смех. Как с ней можно играть в какие-то ролевые игры, если Лола не

может играть ни одну роль, потому что слишком настоящая… слишком искренняя.

Я ускоряюсь, но неожиданно спотыкаюсь о какой-то камень. Возможно, мы с Лолой

похожи больше, чем кажется. А еще, все эти похитители в книгах явно бегают по пересеченной

местности лучше меня. Восстановив равновесие, бегу быстрее и смеюсь во весь голос вместе с

Лолой.

Я догоняю ее у деревьев, открывающих вид на поляну, усеянную маленькими

нежно-розовыми полевыми цветами. Мои руки перехватывают узкую талию и притягивают ее к себе.

Лола, дико хохоча, пытается вырваться, но, когда я прижимаю ее грудью к стволу

дерева, смех сменяется тихим стоном.

— Ты проиграла, — тихо говорю я, наклоняясь ближе к шее, где лихорадочно бьется

пульс. Моя ладонь упирается в шершавую кору рядом с ее головой, перекрывая путь.

— Может быть, я и не пыталась выиграть?

Ее соблазнительная задница упирается в мой пах. Она оглядывается через плечо и,

удерживая мой взгляд, вращает бедрами. С пухлых губ срывается сдавленный вдох, когда она

ощущает мой возбужденный член.

— В следующий раз, — тихо говорю я, наклоняясь к ее губам, — выбирай противника

осторожнее.

Она смотрит на меня почти стеклянными от возбуждения глазами.

— Я знала, кого выбираю, — отвечает она со сбитым дыханием. — И я выбираю тебя.

Черт возьми, это выбивает из меня остатки терпения. Я резко и окончательно

притягиваю ее ближе. Так, что между нами больше нет ни воздуха, ни пространства, ни

возможности сделать шаг назад.

И на этот раз, когда я целую ее — это уже не продолжение сцены из книги.

Это реальность, созданная только нами.

Глава 20. Лола

Гарри сгребает в кулак мои волосы и, потянув за них, запрокидывает голову. Его

язык сплетается с моим в страстном танго. Наш поцелуй полон рваных вздохов и всепоглощающей

страсти. Гарри прикусывает мою нижнюю губу, и я невольно вскрикиваю — не от боли, а от

раскаленного возбуждения, обжигающего каждое нервное окончание.

Его пальцы все еще держат мои волосы, заставляя меня смотреть вверх, открываться

ему полностью, без возможности спрятаться за привычной неловкой улыбкой или шуткой. И, боже,

я даже не пытаюсь.

Я отвечаю ему так же жадно, так же безрассудно, как он целует меня. Внутри меня

наконец ломается какой-то замок, который я сама же и повесила.

Гарри обхватывает большой ладонью мою грудь, а потом дергает футболку вниз. Она

с треском расходится по шву, открывая голую кожу. На мгновение я замираю, осознавая, что на

улице недостаточно темно, чтобы скрыть растяжки.

— А теперь будь добра выкинуть все мысли из головы, — хрипит Гарри мне в губы. —

Ты прекрасна в одежде и без нее. Ты просто прекрасна в моих руках.

Он проводит по моей груди в тонком сетчатом бюстгальтере, опуская чашечки вниз.

Грубые кончики пальцев ведут прямо по тонким бледным полосам, пересекающим кожу.

— Нет ни одной тигрицы без полос.

Я бы рассмеялась от этого до безумия милого и трепетного комплимента, но вместо

этого задыхаюсь от того, что Гарри оттягивает сосок и снова целует меня.

Его бедра сильнее прижимают меня к стволу дерева. Я чувствую внушительный

твердый член, который мне уже не терпится сжать в руках. Ноги дрожат от того, насколько

невыносима пульсация там, где я больше всего нуждаюсь в руках Гарри.

— Если ты сейчас же не прикоснешься к госпоже Виолетте, я тебя ударю, — почти

умоляю я.

Он замирает лишь на долю секунды, а потом, задыхаясь от легкого смешка

спрашивает:

— К кому?

— Не делай вид, будто не понял, — я пихаю его локтем, а он в ответ сильнее

выкручивает мой сосок, вызывая дрожь во всем теле.

— Только ты могла придумать своей киске такое имя, — Гарри сбрасывает с моих

плеч футболку, которую он, как дикарь, разорвал на две половины, а следом расстегивает

лифчик.

Соски скользят по грубой коре дерева, и мои глаза закатываются. Невыносимо, черт

побери.

— Не переживай, Ангел, — Гарри продолжает пытку, прокладывая дорожку поцелуев по

шее и лопаткам. — Я обязательно доберусь до госпожи Виолетты.

Я слышу сдавленный смешок, быстро срывающийся в хриплый стон, когда мои пальцы

сжимают его член. Ни только ему мучить меня.

Преодолев все смущение, тревоги и страх своего тела, я разворачиваюсь лицом к

Гарри. Моя грудь и живот горят под его взглядом. Мурашки рассыпаются по рукам, когда я

наконец-то нахожу потемневшие глаза, смотрящие на меня с чистым обожанием.

— Черт побери, Шарлотта, — Гарри ведет кончиками пальцев от ключицы, вдоль

грудной клетки и останавливается внизу живота. — Ангельская красота.

Не знаю, нормально ли хотеть плакать, когда занимаешься сексом в лесу, но именно

это мне хочется сделать. Никто не смотрел на меня так, будто я действительно спустилась с

небес. Это непередаваемое ощущение.

Гарри снова целует меня, но на этот раз медленнее и глубже.

Как будто после всей этой дикой, сбивающей с ног жадности он вдруг решает не

спешить, а растянуть меня на секунды, на вдохи, на каждое движение, от которого внутри все

плавится.

Его ладони скользят по моей коже уже не так резко, но от этого не менее

требовательно. Он запоминает меня, изучает заново, как книгу, которую слишком

откладывал и теперь не может оторваться.

Ветер проходит по коже, но я уже не различаю, где заканчивается холод и

начинается жар, разливающийся в груди, животе, и каждом нерве, который вдруг оживает.

— Ты дрожишь, — тихо говорит он, опускаясь губами к моей груди и обводя языком

сосок.

— Если бы я лизнула твой сосок, то ты бы тоже дрожал, — задыхаясь, говорю я.

Мои руки скользят под его футболку, решительно проводя по горячей коже. Гарри

резко втягивает воздух, когда я касаюсь каждой неровности и шрама, но не отстраняется. Он

целует мою грудь так, как если бы она стала единственным источником воды в пустыне.

Его пальцы подцепляют пояс моих леггинсов, и он стягивает их вместе с трусиками.

Прохладный воздух касается влажной от возбуждения кожи. Я дрожу так сильно, что не могу

сделать и вдоха.

Как только горячие пальцы прикасаются к пульсирующей точке, мои колени

подкашиваются. Гарри крепко удерживает меня за талию и прижимает к дереву, не позволяя

упасть.

Его глаза не отрываются от моих.

Каждое движение, поглаживание и толчок отзываются во мне волной, которая сбивает

мысли и стирает все лишнее, оставляя только это ощущение — быть желанной.

Я цепляюсь за плечи Гарри, чувствуя под пальцами напряжение мышц под теплой

кожей. Меня трясет от реальности момента, в котором нет ни страхов, ни привычной

неуверенности. Есть толькоон и этот взгляд, от которого внутри все

сжимается и одновременно раскрывается.

— Кончи для меня, Шарлотта, — его голос срывается в какое-то отчаяние.

Пальцы входят в меня быстрее, мои веки тяжелеют, но я не хочу закрывать глаза. Потому

что Гарри смотрит на меня так, будто ему не нужны слова, чтобы признаться мне в любви.

И это доводит меня до пика. Губы Гарри опускаются к моему соску, усиливая

вспышку оргазма, лишившую меня любых мыслей.

— Хорошая девочка, — добивает меня он, и я сжимаюсь вокруг его пальцев еще

сильнее.

Я прячу лицо в шее Гарри, пытаясь отдышаться. Мне необходимо спуститься с этой

волны блаженства, но так не хочется. Потому что здесь, в его руках, я впервые за долгое

время чувствую себя… красивой, живой, целой.

Гарри не отпускает. И я понимаю: он и не собирается.

Я поднимаю голову, и наши взгляды снова встречаются. В его глазах все еще

плещется та сдерживаемая тьма, являющаяся отголоском адреналина погони. Ярко-красные лучи

солнца вспыхивают позади него, превращая этого мужчину в пламя, способное не только опалить,

но и согреть.

— И снова я хорошая девочка не в спальне, — вырывается из меня.

Гарри соприкасается со мной лбом, и уголки его губ дергаются в легкой улыбке.

— Ты хорошая девочка для меня где угодно.

Глава 21. Гарри

Наконец-то мой дом перестал парить над Флэймингом, как чертов НЛО, и я могу

приступить к ремонту.

Этим утром я быстро заехал к Саммерсам, чтобы взять у Рида один из необходимых

инструментов. Каким-то образом «быстро» превратилось в завтрак из трех блюд. Теперь Элла

порхает надо мной вот уже добрые тридцать минут, снова и снова спрашивая меня о здоровье.

Когда она наконец-то опускается за стол, они с Ридом синхронно поднимают

«дежурные» кружки, как они их называют, и отхлебывают чай с характерным звуком. Их глаза

изучают меня так пристально, что мне, почти тридцатилетнему мужчине, хочется поерзать на

стуле, как пятилетнему ребенку.

— Итак, мне еще долго смотреть на тебя, прежде чем ты расскажешь о своем

любовном фронте? — вздыхает Элла и ставит кружку на стол.

Я прищуриваюсь, пытаясь понять, откуда она знает.

— Я убью Томаса.

— О, — она отмахивается. — Это был не Томас.

— Люк, — киваю я.

Томас и Люк — самые болтливые в этой семье. Но если Томас хоть немного умеет

контролировать себя, то Люк в прошлой жизни явно был попугаем.

— На самом деле, он тоже не слишком удивил меня, потому что Руби позвонила мне

еще в тот день, когда ты «собирался сожрать Лолу на кухне, а потом вышел в сногсшибательной

форме и подмигнул ей». Ее слова, не мои.

— Джеймс сказал, что его форма не такая уж сногсшибательная, — встревает Рид.

— Джеймс просто не может смириться, что Руби находит Гарри очень очаровательным.

Он ревновал ее к каждому столбу, сколько я себя помню, — Элла закатывает глаза на Рида.

— Неправда, — Рид ставит кружку, и чай выплескивается. — Это Руби всегда

провоцирует его. Ты знаешь, что она даже в колледже ходила на свидание с гольфистом, чтобы

привлечь внимание Джеймса? Кто вообще ходит на свидание с гольфистом?

— Ага-ага, — снисходительно кивает Элла. — Скажи еще, что именно Джеймс первый

поцеловал Руби, а не она его. Он просто всегда был тормозом, любя ее издалека, и Руби

приходилось подталкивать его.

Я наблюдаю за этим увлекательным спортом несколько минут, а потом откашливаюсь в

момент, когда Рид подрывается с места, вспомнив, что Элла тоже ходила на свидание стем

самым гольфистом.

— Боже, Рид, что с тобой сегодня? У меня от тебя четверо детей. И я, и Руби

замужем за вами, идиотами, а не за этим гольфистом. И вообще, не такая уж у него крутая

клюшка.

Я давлюсь своим проклятым чаем.

— И вот на этом моменте я вас, пожалуй, остановлю, — хриплю я, вытирая рот

салфеткой.

Они оглядываются на меня, будто вообще забыли, что не одни.

— О, так что там с Лолой? — как ни в чем не бывало продолжает Элла, подперев

руками голову. — Я всегда знала, что ты неравнодушен к этой девушке.

Я провожу пальцем по деревянному столу, где ощущаются мелкие царапины — следы

ножей, кружек, всей той жизни, которая проходила здесь годами. Именно за этим столом в

последние годы я провел времени больше, чем в собственном доме. Неудивительно, что он решил

покоситься.

— Да, — в конце концов говорю я. — Лола наконец-то моя.

Во мне нет ни крохи смущения, когда эти громкие и уверенные слова падают между

мной и Эллой с Ридом. Мне бы хотелось сказать то же самое своим родителям. Сказать маме, что

девушка, о которой я не умолкал с того момента, как она улыбнулась мне этой кривоватой

детской улыбкой, целует меня так, что останавливается сердце. Сказать отцу, что хочу

попробовать стать хорошим примером для замечательного мальчика.

Рид одобрительно кивает, на его лице расплывается гордая улыбка. Элла

мечтательно прикладывает ладонь к порозовевшей щеке.

— Ты выглядишь как шестнадцатилетний влюбленный мальчишка, — щебечет она,

вставая и подливая нам чай.

— Это магия этого дома, — усмехаюсь я. — Здесь всегда чувствуешь себя ребенком.

— Я всегда знал, что ты

по столу. — Самая крепкая и ценная любовь — та, что начинается с дружбы. Она не начинается с

фейерверка, даже не всегда с бабочек в животе. Она годами растет в тишине, как привередливое

растение, которое боится слишком яркого солнца. Она взращивается никем не замеченными

украденными взглядами и…

— Терпением, — добавляет Элла, возвращаясь обратно на место. — Терпение вообще

самое важное в браке, дружбе, любви, если спросите меня. Только один Рид со своими дурацкими

удочками в кладовке чего стоит, а про своих детей я вообще молчу.

И вот так вся глубокая философская мысль Рида сводится к яркой улыбке Эллы, на

которую ее муж спустя десятилетия смотрит с обожанием.

— Спасибо, — не то чтобы они открыли на что-то глаза, но я не осознавал, как

нуждался в этом разговоре.

Я опускаю взгляд в кружку, наблюдая, как по поверхности медленно расходятся

круги. И вдруг понимаю, что дело не только в словах Рида и Эллы. Дело в том, что я не один.

Потому что, если быть честным… с момента ухода родителей мне всегда не хватало этого

момента.

Момента, когда ты можешь прийти домой, сесть за стол и сказать:

«Я по-настоящему счастлив».

Я сглатываю, проводя пальцем по ободку кружки.

— Я… — начинаю, но на секунду запинаюсь. — Я, наверное, просто давно не

чувствовал, что мне есть с кем этим поделиться. Томас не считается, он лезет даже туда, куда

я его не приглашаю, — усмехаюсь я. — Но когда нет семьи, ты привыкаешь держать все внутри.

Даже хорошие вещи. Поэтому спасибо, что посадили меня за этот стол, мне было нужно это.

Элла медленно тянется ко мне через стол и накрывает мою руку своей теплой

ладонью.

— У тебя есть семья, Гарри, — тихо говорит она.

И я верю в это.

* * *

Я начинаю с пола. После того, как дом поднимали, а потом возвращали на место,

весь паркет, лежавший десятилетиями, пошел волной. Я осматриваю стены, отмечая, что

некоторые из них нужно штукатурить, чтобы не поползли трещины.

Ничего критичного, но дом словно заново учится стоять на ногах, как человек

после долгой болезни. Как я после комы. В этом есть что-то почти сентиментальное, будто дом

покосился, как и что-то внутри меня только для того, чтобы на это наконец-то обратили

внимание.

Я присаживаюсь на корточки и провожу ладонью по вздыбившемуся паркету, чувствуя

под пальцами шероховатость времени. На секунду мне кажется, что я трогаю не просто дерево, а

годы, которые этот дом прожил без меня, тихо оседая.

Поднимаюсь, беру инструмент и начинаю снимать старые доски одну за другой, и с

каждым резким звуком, с каждым выдернутым гвоздем из меня будто выходит все ненужное —

усталость, злость, страхи, которые я зачастую игнорирую.

Пыль поднимается в воздухе, оседает на коже и волосах, но я не вытираю ее. Мы с

домом оба грязные, и мы оба сейчас в попытке стать лучше, чем были.

Солнце медленно перемещается по комнате и подсвечивает стены, требующие

внимания: где-то штукатурка треснула, где-то отошли обои, и я скольжу по ним взглядом,

представляя, как все это может выглядеть — светлее, теплее, живее. В голове мелькает образ

Лолы, стоящей у окна с книгой в руках, и это почему-то становится самым точным ориентиром

для подбора цветов, мебели и прочего.

Я не думаю о том, сколько времени это займет, сколько сил потребуется и сколько

раз я захочу все бросить. Я просто делаю следующий шаг, потом еще один, потому что впервые

за долгое время у меня есть причина не останавливаться. У меня есть цель.

Создать в этом доме семью и стать для них опорой.

Я не замечаю, как провожу в работе несколько часов подряд, пока руки не начинают

ныть, а спина не напоминает о себе тупой тянущей болью. Я выпрямляюсь, оглядываюсь вокруг и

впервые вижу не разваливающуюся конструкцию, а основу. И она готова к тому, чтобы на ней

создали что-то, что продержится десятилетиями.

Я иду в гараж, где у отца была небольшая мастерская по резьбе по дереву. Здесь

до сих пор сохранился запах древесины с легкими нотами лака. Я не заходил сюда с… черт, даже

не помню, сколько. Пальцы сами тянутся к верстаку, на нем все так, как я помню с детства.

Аккуратно лежащие в ряд ножи, стамески и бруски дерева, слегка рассохшиеся от времени.

Отец проводил здесь часы и дни. Здесь он помог мне создать ангела для Лолы,

когда я скакал вокруг него и говорил, что она заслуживает особенного подарка. Папа, конечно

же, не сделал его сам — он научил этому меня.

Мне в голову приходит мысль, и я осматриваю мастерскую, убеждаясь, что здесь

есть все необходимое. Я беру кусок дерева. Сначала просто верчу его в руках, пытаясь

представить, как лучше сотворить то, что придумал.

А потом думаю о ней. О том, как она читает. Как хмурится, когда страница не

держится. Как зажимает книгу локтем, потому что одна рука занята Лео.

Уголок губ сам поднимается, и я достаю из кармана джинсов телефон.

Я: Ты занята сегодня?

Ангел: Зависит от того, что ты можешь мне предложить.

Я: День у прекрасного озера с еще более прекрасным мужчиной.

Ангел: Где раздают такую самооценку?

Я: С ней рождаются *подмигивающий смайлик*.

Ангел: Я закатила глаза так, что у меня заболел затылок.

Я: Сегодня хорошая погода, мы можем научить Лео плавать, вода уже не такая холодная.

А еще я, возможно, намажу твою спину кремом, если будешь вести себя как хорошая девочка.

Будь в бикини.

Ангел: Ох, будь осторожен с такими соблазнительными предложениями. Я могу влюбиться.

Я: Я рассчитываю на это.

Я задерживаю дыхание и смотрю в телефон. Думаю, Лола тоже. Ведь три точки

появляются и исчезают. Появляются и исчезают. Мы ни разу не говорили о чувствах, просто

знали, что нам хорошо вместе. Я вообще уже привык, что любовь к Лоле вросла в мои кости и не

требует огласки. Но сейчас мне хочется прокричать об этом.

Ангел: Заезжай за мной, Эшфорд. Я пошла выбирать купальник.

Я чувствую в груди нарастающее волнение от предстоящей встречи. Сколько раз

нужно обнять, поцеловать и увидеть румянец на щеках, чтобы земля перестала уходить у меня

из-под ног при взгляде на Шарлотту Грейс Эванс?

Глава 22. Лола

Солнце безжалостно испепеляет бледную кожу, которая моментально краснеет. Загар

на моем теле появляется ближе к

солнцезащитном креме, чтобы не быть похожей на омара.

Я поправляю панамку Лео с динозаврами и намазываю его щечки. Может, он и смуглее

меня, но его кожа слишком нежная.

Мы расположились на песчаном берегу озера, чтобы построить замок, но последний

час я то и дело смотрю на прекрасный экземпляр мужчины, который мог бы воплотить в жизнь

влажную мечту о горячем строителе любой женщины.

Гарри выносит из дома старые половицы, а я каждый раз сжимаю бедра, когда его

бицепсы, поблескивающие от тонкого слоя пота, напрягаются. Пару раз мое внимание настолько

было поглощено им, что Лео набил полный рот песка. Ну, в песке есть кальций, так что в целом

все не так плохо.

Гарри бросает половицы в груду строительного мусора, а, возвращаясь,

приподнимает край футболки с обрезанными рукавами и вытирает со лба пот.

Боже, помоги.

Я вообще не понимаю, зачем ему одежда в такую жару. Но также знаю, что Гарри

никому не позволит увидеть свою спину. С моей стороны глупо доказывать ему, что в его шрамах

нет ничего отвратительного, когда я сама сижу в шортах и футболке поверх купальника.

Сегодня после сообщений Гарри зеркало около получаса наблюдало за моими

метаниями и скривленным выражением лица. Я смотрела на себя в бикини, а потом снова и снова

проводила по растяжкам, складкам на животе, бедрах и дряблой коже. Мне хотелось надеть

мусорный мешок, чтобы никто никогда не увидел этого.

Но я вспомнила слова «Будь в бикини», каким-то образом даже написанные с

соблазнительным шепотом, и все же натянула на себя белый купальник с клубниками.

С озера тянет прохладой, вода блестит как стекло, отражая блики солнца, которые

ослепляют. Вокруг почти никого — только стрекозы, шум высоких деревьев, стремящихся обогнать

горы, и редкий всплеск рыбы. Это место будто существует вне времени, позволяя дышать полной

грудью, не переживая ни о чем. Ну, ни о чем, конечно, громко сказано, ведь меня очень

волнует пожарный, чей взгляд я ощущаю даже тогда, когда не смотрю на него.

Лео сидит рядом со мной на покрывале и пытается засунуть в ведерко камень

размером со свою голову.

— Нет, дружок, это не твоя весовая категория, — хихикаю я, отбирая у него

булыжник, который он непонятно как умудрился сдвинуть с места.

Клянусь, у детей есть какие-то скрытые суперспособности. Это подтверждает даже

то, что они ползают на какой-то сверхзвуковой скорости, стоит родителю отвернуться.

Мы копаем с Лео небольшую траншею (ну, я копаю, а Лео закапывает), чтобы никто

не смог просто так добраться до нашего замка из песка. Мой взгляд снова и снова находит

Гарри. И как бы я ни скрывалась за занавесью своих волос, каждый раз, когда он мне

подмигивает, становится ясно — он точно знает, какой эффект производит на меня.

Я мою руки в озере и откусываю яблоко, чтобы занять рот чем-то, кроме своих

слюней, которые скоро побегут по подбородку, как у Лео. Гарри как раз поднимается на заднее

крыльцо, отбрасывает последнюю доску и на секунду опирается ладонями о бедра, переводя

дыхание.

Черт.

Даже его усталость выглядит привлекательно.

Он выпрямляется и замечает мой взгляд. Уголок его губ медленно ползет вверх.

Снова поймана.

Я демонстративно смотрю на озеро, пытаясь сделать вид, что преломление света в

воде намного интереснее Гаррисона Эшфорда, сошедшего с экрана во время рекламы Old Spice. Я

слышу тяжелые шаги и шуршание песка. Ведомая каким-то притяжением, тут же оглядываюсь через

плечо.

Гарри опускается коленями на покрывало и опирается руками возле Лео, пытающегося

понять, почему песок высыпается через сито.

— Как идет стройка?

— Это я должна спросить у тебя, — говорю я, откидываясь на ладони.

— У вас тут тоже достаточно масштабный проект, — Гарри кивает на перекошенный

замок из песка, который вот-вот рухнет.

Я пожимаю плечами.

— Мы еще пытаемся выбрать стиль. Пока что это ар-деко.

— Это крепость?

— Замок, — ахаю я от возмущения. — Неужели не видно?

Гарри наклоняет голову, когда одна из башен опасно наклоняется, прямо как его

дом пару месяцев назад.

— Вы предусмотрели защиту от драконов?

Я откусываю яблоко и вздыхаю.

— Было бы кого защищать. У нас нет принцессы.

Гарри всматривается в меня, в его теплых глазах с калейдоскопом медовых, зеленых

и золотых тонов пляшут темные искорки чего-то запретного и манящего.

— Верно, было бы преступлением держать тебя в башне.

Я чуть ли не давлюсь яблоком и с трудом глотаю огромный кусок. Гарри

посмеивается над моей реакцией, зарабатывая шлепок по плечу.

— Хватит флиртовать, Эшфорд, ты мешаешь мне глотать.

— Мы поработаем над этой проблемой позже, Эванс.

Я чувствую, как мои щеки раскаляются, и на этот раз не от солнца.

— Я запрещаю тебе читать свои книги, они ужасно на тебя влияют.

Гарри мимолетно скользит языком по нижней губе.

— А мне кажется, они очень даже полезные.

Лео тем временем решает, что наша дискуссия недостаточно продуктивна, и с

размаху шлепает ладонями по замку. Песок летит в разные стороны, часть приземляется на

Гарри, остальное на меня. Могу поспорить, что теперь даже в лифе купальника есть мелкие

частицы.

Гарри слегка оттягивает футболку, чтобы вытряхнуть песок, и в этот момент я

глупо выпаливаю:

— Почему бы тебе не снять ее?

Я задерживаю дыхание, когда он замирает, а потом медленно поворачивает голову ко

мне.

— Потому что.

Выражение его лица так быстро меняется, что на нем не остается и следа

игривости, лишь отвращение и злость. Гарри отряхивает руки, берет ведерко Лео и идет к воде.

Я вскакиваю на ноги и выкрикиваю:

— Подожди.

Он останавливается, но его широкие плечи так напряжены, что почти не шевелятся

при дыхании.

— Давай заключим сделку.

Гарри поворачивается, приподнимает бровь и складывает руки на груди. Он выглядит

до безумия комично, но привлекательно с этими большими бицепсами, татуировками и желтым

игрушечным ведерком.

Из-за волнения я грызу губу и встряхиваю пальцами, которые начинают мерзнуть

даже в такую жару.

— Ты хотел видеть меня в бикини, верно?

Взгляд Гарри медленно опускается с моего лица, задерживается на декольте

футболки, быстро обжигает бедра и голую кожу ног, а потом с такой же горячей интенсивностью

возвращается к глазам.

— Допустим.

Я поднимаю Лео, который падает лицом в песок, вручаю ему печенье и делаю шаг

навстречу Гарри.

— Меняю один свой предмет одежды на твою футболку.

Несколько секунд между нами висит тишина, в которой слышно, как стрекоза

пролетает над водой и как Лео хрустит печеньем, размазывая крошки по щекам.

сказала. Потом медленно наклоняет голову.

— Один предмет?

— Один.

— Любой?

Я сглатываю.

— Любой.

Он чуть прищуривается, и на его лице появляется улыбка, от которой во Флэйминге,

если верить слухам, у половины женщин сбивается пульс. Он делает шаг ближе, песок тихо

скрипит под его босыми ногами.

— Ты уверена?

Я чувствую, как сердце бьется где-то в горле, но все равно киваю.

— Абсолютно.

Его взгляд на секунду скользит вниз и возвращается к лицу.

— Хорошо, — с хрипотцой говорит он. — Меняю свою футболку на твою. И они обе

лежат на берегу до конца дня.

Я не ожидала, что он согласится так быстро. Гарри ставит ведерко рядом с

коляской и берется за край своей футболки. Мое дыхание на секунду сбивается, когда он

медленно тянет ткань вверх. Футболка скользит по его животу, груди, плечам… и через секунду

оказывается в руках.

Солнце ложится на его кожу золотыми бликами. Рельефный торс напрягается при

каждом глубоком вдохе Гарри. Я с замиранием сердца наблюдаю за невероятным телом, отточенным

годами физического труда. Небольшие ожоги покрывают его грудь и прокладывают отрывистый путь

из розовых брызг за спину.

Я вижу, как Гарри на долю секунды напрягается, будто ожидая моей реакции. Я не

морщусь, не отвожу взгляд. Не делаю ничего из того, чего он, возможно, боится. Я просто

возвращаюсь к его глазам и улыбаюсь, наблюдая, как постепенно разглаживается складка между

его бровей.

— Твоя очередь, — говорит он голосом чуть ниже обычного.

Я глубоко вдыхаю. Сейчас уже поздно отступать. Ладно, он уже видел меня

полуголой. В этом нет ничего страшного. Мои дрожащие пальцы находят край футболки. Я резко

стягиваю ее через голову, ощущая, как ветерок начинает ласкать кожу, и бросаю на покрывало.

На моем теле остается белый лиф купальника с маленькими клубниками, который

казался мне ужасно глупым утром перед зеркалом. Сейчас кажется еще более глупым, но я молчу

и просто стою перед мужчиной, осматривающим меня, как какую-то драгоценную реликвию в музее.

Я автоматически скрещиваю руки на животе. Гарри предупреждающе цокает, одним

этим звуком приказывая мне не прикрываться. Я ощущаю каждой клеткой тела долгий и

внимательный взгляд, зажигающий внутри маленькие огоньки, постепенно сливающиеся в один

большой пожар.

Во взгляде Гарри нет ни капли насмешки или неприязни при виде женщины, которая,

ну… могла бы быть лучше.

— Ты закончил оценку? — говорю я нервно, но стараюсь звучать уверенно.

Гарри встречается с моим взглядом и выдыхает так шумно, будто только сейчас

вспомнил, как дышать.

— Честно?

— Конечно честно.

— Я бы смотрел на тебя всю оставшуюся жизнь.

Я замираю, хотя и до этого не могла пошевелиться. В этой фразе нет ничего

такого. Ни клятв. Ни признаний. Ни развратного флирта. Просто честность, сбивающая дыхание

сильнее, чем любые красивые слова о любви.

Уголок его губ поднимается, пока я пытаюсь вспомнить, как говорить.

— Ты выиграла.

— Почему?

Он делает еще один шаг ближе. Так близко, что между нами с трудом гуляет ветер.

— Потому что ты смелее, чем думаешь.

Я хмыкаю и отвожу взгляд.

— Не уверена.

Он смотрит на меня так, будто собирается сказать что-то еще, но в этот момент

Лео радостно визжит и начинает энергично хлопать лопаткой по песку. Песок снова летит во все

стороны, однако на этот раз нам не приходится вытряхивать его из одежды. Потому что на нас

больше нет брони, за которой мы скрываем свою неуверенность.

— Кажется, строитель решил, что мы слишком много разговариваем, — Гарри упирает

руки в бока и смотрит на Лео.

Я смеюсь.

— У него жесткий график.

Гарри наклоняется, берет Лео под мышки и поднимает его в воздух. Мой сын то ли

визжит, то ли смеется, как закипающий чайник. Я не могу сдержать улыбку и, не успев присесть

на покрывало, сама оказываюсь в крепких руках.

Я так ошеломлена, что поначалу не понимаю, что происходит, пока брызги свежей

воды не касаются лица. Гарри несется в озеро со мной под мышкой и с Лео на шее.

— Ты сошел с ума! — я визжу так громко, что, вероятно, распугиваю всю рыбу в

радиусе мили. — На мне шорты!

— В этом и смысл, Лолс. Пора раздеться.

Он бросает меня в воду, и я пару мгновений барахтаюсь, прежде чем опираюсь на

песок.

— Гарри! — задыхаюсь я, выныривая и отбрасывая мокрые волосы с лица. — Я тебя

придушу!

Он стоит по пояс в воде и смеется по-настоящему и широко. Так искренне, что

солнце отражается в его глазах. И вот мне уже не хочется его душить, а лишь целовать долго и

сильно, без перерыва на вдох.

Лео у него на руках визжит от восторга.

— Видишь? — говорит Гарри. — Ему нравится.

Лео хлопает ладонями по воде, разбрызгивая капли, и я не могу не рассмеяться.

— Предатель, — бормочу я сыну.

Вода холодная только первые секунды, потом тело привыкает, и прохлада начинает

казаться спасением после палящего солнца. Гарри аккуратно опускает Лео в воду, поддерживая

его под животом. Маленькие ноги беспомощно болтаются, а потом начинают бить по поверхности.

— Смотри, — тихо говорит он. — Может, он станет пловцом?

За последние месяцы Гарри приписал Лео профессии всего мира. Каждый раз, когда у

моего ребенка хоть что-то получается, Гарри говорит: «Он будет врачом», «Из него получится

отличный музыкант», «Ого, да он вылитый гимнаст».

То, как этот мужчина верит в моего сына… наверное, так в него верю только я.

Я подплываю ближе, и наши с Гарри руки на мгновение встречаются, когда мы вместе

держим Лео. Тепло его слегка шершавой ладони скользит по моей коже под водой. Это

прикосновение длится всего секунду. Но почему-то кажется намного дольше.

Лео хихикает, плещется и пытается поймать солнечные блики на воде. Через

несколько минут он начинает тереть глаза маленькими мокрыми кулачками.

— Все, — говорю я мягко. — Пловец устал.

Гарри кивает и выносит его на берег. Мы заворачиваем Лео в мягкое полотенце с

китами, и он почти сразу начинает широко зевать, прижавшись к моей груди и схватившись рукой

за подвеску.

Гарри ловит это движение, и я говорю:

— Он держится за нее с того момента, как ты подарил ее. Каждый раз, когда я

кормила грудью, Лео хватался пальцами за цепочку. Думаю, это успокаивает его.

— Думаю, вы успокаиваете меня, — выдыхает Гарри, прищурившись от яркого солнца.

— С того момента, как вы приехали, я даже ни разу не взглянул на пейджер.

Я улыбаюсь и чувствую себя… всесильной? Не знаю, но что-то в признании

подкрепляет мою уверенность, помогая почувствовать себя важной.

— Ты проиграл борьбу со сном, — шепчу я Лео, укладывая его в коляску.

Я слегка покачиваю ее, и через пару минут дыхание моего сына становится ровным и

тихим. Гарри стоит рядом, опершись на перила пирса, и смотрит на нас.

— Он отключился за тридцать секунд.

— Магия воды.

Я накрываю Лео легким пледом из муслина, низко опускаю козырек, чтобы солнце не

могло до него добраться, и тихо отхожу.

Мы с Гарри поднимаемся на пирс и садимся на край. Наши ноги свисают над водой.

Синева озера так завораживает, что я долгие минуты не могу оторвать глаз. Солнце уже

начинает склоняться ниже, и воздух становится мягче.

Я чувствую мягкое прикосновение к бедру и поворачиваю голову. Гарри смотрит на

то место, где мокрые шорты облегают мои бедра. Волосы, ставшие на тон темнее из-за воды,

свисают ему на лоб. С них все еще изредка стекают капли и прокладывают дорожки к его

челюсти, покрытой трехдневной щетиной.

Указательный палец Гарри опаляет мою кожу, проводя под краем шорт. Его глаза

темнеют с каждой секундой и согревают мои щеки, шею и грудь.

— Раздевайся, Шарлотта.

Воздух отказывается поступать в мои легкие, но все же мне удается выдавить:

— Это приказ?

— Только если ты скажешь: «Да, сэр» — и сделаешь это.

Я ощущаю биение пульса по всему телу. Низ моего живота наливается теплом, а

бедра почти дрожат от того, что мне приходится прилагать невероятные усилия, чтобы не свести

их вместе. Пустота между ног ощущается такой острой, что я хочу вылезти из кожи.

Я тянусь к пуговице шорт и быстро снимаю их, не смотря на мужчину, не сводящего

с меня глаз. В следующую секунду мои лопатки касаются нагретых солнцем досок причала.

Опустив солнечные очки, я позволяю себе просто смотреть на ярко-голубое небо, от которого

кружится голова.

Дерево пирса нагрето солнцем и приятно обжигает спину. Ветер скользит по коже,

все еще влажной после воды, и каждая клетка моего тела будто просыпается.

Я слышу, как Гарри медленно выдыхает, и чувствую его взгляд. Не тот быстрый и

оценивающий, которым иногда смотрят мужчины. Нет, взгляд Гарри другой. Он внимательный,

интенсивный и горячий, как луч солнца. Я ощущаю его на своих коленях, на линии бедер и

животе.

И я вдруг остро вспоминаю утреннее зеркало. Ту длинную, почти мучительную сцену,

когда я стояла перед ним и рассматривала тело так, будто это отвратительный рисунок. Я тогда

провела пальцами по этим линиям и подумала: «никто не должен это видеть».

Но сейчас…

Сейчас на меня смотрит Гарри. И даже не глядя в его глаза, я чувствую, что он

хочет меня вопреки всем моим недостаткам.

Я слышу, как доски тихо поскрипывают под тяжелым весом. Горячие шершавые пальцы

снова находят мое бедро.

— Лолс, — тихо говорит он.

Я поворачиваю голову. Солнечные очки сползают на кончик носа, и я смотрю на него

поверх темных стекол. Гарри все еще мокрый после озера. Капли воды скользят по его шее, по

груди и исчезают где-то у пояса шорт.

Я беру книгу из пляжной сумки и усердно пытаюсь вчитаться в первое предложение,

но это становится почти невозможным, когда Гарри ложится рядом со мной.

— Это их первый поцелуй?

— Да, — откашливаюсь я, продолжая вчитываться.

В целом это бесполезное занятие, потому что Гарри зачитывает вслух сцену:

— «Я прикусил ее губу, приказывая открыть рот шире. Поцелуй стал

сильнее и глубже, мои руки опустились к ее бедрам. Наши языки погладили друг друга, посылая

искры в отдаленные участки груди».

Боже, книгоиздание теряет шикарного чтеца в лице Гаррисона Эшфорда с его низким,

слегка хрипловатым голосом в нужные моменты.

— Как называется эта книга?

— «Возмездие», тут тако-о-о-ой шикарный Энцо Делла Морте, что я готова стать

женой дона Коза Ностры, — я поигрываю бровями.

— Лола, детка, я только научился гоняться за тобой по лесу. Мне нужно время,

чтобы стать мафиози.

Мы продолжаем читать книгу в комфортной тишине, где никто не считает нужным

комментировать или осуждать действия персонажей. Я ощущаю себя так легко и непринужденно,

что не могу не задуматься о том, что, кажется, этот слегка чудаковатый мужчина идеально мне

подходит.

В моей жизни еще не встречались люди, с которыми мне удавалось без лишних

тревог, мыслей и волнения просто… читать. Заниматься самым любимым

делом на планете.

Мне не нужно пытаться понять Гарри, не нужно рассказывать ему, почему я

действительно читаю ради сюжета, даже если горячие мужчины порой слишком сильно захватывают

мое внимание.

С детства я пыталась понять других людей, когда меня понимали только книги.

Сейчас я чувствую, что книги понимают нас двоих. А Гарри понимает меня.

— Как ты думаешь, смогла бы я создать во Флэйминге… — я отвожу книгу и

постукиваю по подбородку. — Сообщество, объединенное любовью к книгам? Я давно вынашиваю эту

мысль. Как и пытаюсь привести в порядок библиотеку. Нам требуется финансирование, поэтому

мне необходимо поговорить с папой. С мэром. Мне нужно донести до него

проблемы, с которыми сталкивается Флэйминг из-за того, что у людей нет культуры чтения.

Гарри не перебивает меня, пока этот поток слов льется с такой легкостью, что я

даже не успеваю поймать себя на неуверенности. Вау, так приятно говорить о том, что ты

любишь и чего хочешь, не пытаясь при этом закрыться за огромной стеной страха. Гарри

опирается на локоть и склоняется надо мной, соединяя кончиком пальца веснушки на моей груди.

— Я думаю, Шарлотта, что ты смогла бы привить любовь к чтению даже самому

упрямому жителю Флэйминга. Даже старушка Роуз заинтересовалась бы, если бы ты сказала, что в

одном из романов девушка годами борется за парковочное место.

Я смеюсь, потому что это действительно может сработать.

— Как насчет того, чтобы представлять не только свой интерес, но и интерес

некоторых жителей? Я готов подписаться под каждым твоим словом.

Я поднимаю руку и провожу ладонью по челюсти Гарри, он прикусывает мои пальцы,

когда они касаются его губ.

— Не бойся, — говорит он, ложась рядом со мной. Такая простая фраза, но впервые

она ощущается как нечто действительно важное. Впервые она ощущается так, будто я чувствую

сильнейшую поддержку за своей спиной. — А теперь подними книгу, мы должны узнать, чем там

все закончилось.

Я листаю страницу за страницей, пока трепетные прикосновения Гарри к моим ребрам

и талии нагревают кровь. С каждым вздохом и каждым подергиванием за завязки бикини мое тело

дрожит все сильнее.

За темными стеклами солнцезащитных очков я

взглядом по гладкой коже Гарри, подавляя зарождающийся стон от вида его косых мышц пресса,

ведущих к выпуклости, натянувшей влажные шорты.

Это озеро станет местом моей смерти. Ведь нет ничего сексуальнее и волнительнее,

чем осознание того, как ты влияешь на такого мужчину, который одним лишь взглядом мог бы

заманить в свои сети любую женщину. Но ему не нужна любая, ведь он лежит на этом пирсе с

тобой.

Гарри садится, а затем соскальзывает вниз и оказывается по грудь в озере,

держась руками за край пирса.

— Эшфорд, — говорю я подозрительно, приподнимаясь на локтях. — Вообще-то мы

читали, а у тебя снова плохие идеи?

Уголок его губ коварно приподнимается.

— У меня всегда хорошие идеи.

— Ложь.

Он улыбается.

— Подвинься ближе.

— Зачем?

— Хочу рассмотреть каждую клубнику на твоих трусиках.

— Думаю, их итак отлично видно.

Вопреки этим словам мои ноги опускаются в воду, а Гарри встает между ними. Он

смотрит на меня снизу в верх. И этот взгляд…

Мамочки.

Он горячее солнца, сжигающего мою кожу. Гарри медленно проводит пальцами по моей

лодыжке, и я резко втягиваю воздух.

— Продолжишь так на меня смотреть, и этот пирс загорится.

— Я потушу и построю новый.

— И на любую проблему у него есть решение…

Он ничего не отвечает. Только продолжает держать мою ногу в ладонях, как-что

хрупкое. Вода тихо плещется вокруг его груди, а солнечный свет скользит по его мокрой коже.

— Ты дрожишь, — тихо говорит он.

— Это ветер.

— Лолс.

— Что?

Он осторожно проводит пальцами выше, к колену. Не торопясь, будто дает мне время

остановить его. Я не останавливаю. Мое сердце бьется так громко, что я уверена — его слышно

даже на другом берегу.

Гарри наклоняется и касается губами моей кожи чуть выше колена. Поцелуй легкий,

но от него по телу пробегает горячая дрожь.

— У тебя точно фут-фетиш, — шепчу я, ощущая, как мое тело покрывается мурашками.

— Или у меня.

Его плечи слегка дергаются от хриплого смешка, а губы снова касаются кожи на

этот раз чуть выше. Поцелуй за поцелуем он поднимается по внутренней поверхности бедра,

будто запоминает каждую родинку и веснушку на мне.

Я опираюсь руками о доски пирса, пытаясь удержать дыхание ровным, но это почти

невозможно.

— Ты даже не представляешь… — тихо говорит он между поцелуями, — сколько раз я

мечтал целовать тебя здесь.

Мое сердце на секунду буквально останавливается, когда Гарри дергает за завязки

бикини, открывая для себя место, которое нуждается в его губах, руках, чем угодно. Я

запускаю пальцы в его мокрые волосы в ту секунду, когда язык скользит по мне. Моя спина

выгибается от покалывания, распространяющегося от кончиков пальцев до макушки.

Большие ладони крепко удерживают мои бедра и притягивают ближе. Моя задница

почти свисает с края пирса, а ноги покоятся на крепких плечах. Я скрещиваю их за его шеей и

прижимаюсь сильнее.

Гарри не покинет это место, пока не выполнит своим языком все, о чем я мечтала

темными ночами, запуская руку под одеяло.

— Еще, пожалуйста, еще, — шепчу я в каком-то бреду. Возможно, у меня случился

солнечный удар. Но я уже даже не понимаю, где я, и не покинула ли моя душа тело. — Боже, да,

спасибо!

— Между твоих ног я, а все благодарности Богу? — хмыкает Гарри и прикусывает мое

бедро.

Я крепко сжимаю его волосы, чтобы слегка приподнять голову и заставить

посмотреть на меня.

— Если ты будешь болтать, то я вообще не произнесу твоего имени.

Гарри с дерзким огоньком в глазах начинает невесомо выводить круги между моих

ног. Его пальцы порхают по нежной коже, доводя меня до предела, но не дарят мне разрядки. Он

сладко издевается надо мной. Его рука скользит по моему животу и поднимается к груди.

Отодвинув чашечки купальника, он пощипывает мой сосок. Я чуть не подпрыгиваю на месте,

сгорая изнутри от желания.

Мир вокруг сжимается до одной точки, в которой Гарри касается каждой клетки

меня, как страниц любимой книги. Снова и снова перелистывает, желая добраться до

кульминации.

— Пожалуйста, — умоляю я с отчаянным хныканьем.

Я задыхаюсь и извиваюсь всем телом, но руки Гарри крепко удерживают меня на

раскаленном от солнца пирсе. Это еще больше заводит меня, потому что жар обжигает лопатки

так сильно, что кажется, будто из моей спины хотят вырваться крылья.

— Ты готова назвать мое имя?

— Если ты позволишь мне кончить, я сделаю это, — выдыхаю я.

— Давай проверим, — Гарри снова опускает губы, погружая язык в жар и вытягивая

из меня оргазм.

— Иисус, помоги… — стону я.

Гарри шлепает меня по ягодице, и я тихо вскрикиваю от разряда возбуждения,

пронзившего мое тело.

— Не то имя, — ворчит мужчина между моих ног.

Я усмехаюсь, сжимая бедра вокруг его лица.

— Гаррисон, — шепчу я. — Сделай так, чтобы я кончила, Гаррисон.

Именно это он и делает. Два пальца входят в меня именно в тот момент, когда я

больше всего в них нуждаюсь. Внутри меня словно рассыпают дорожку пороха, которую поджигают

где-то далеко. Огонь ползет маленькой лентой, а потом превращается во взрыв, когда Гарри

крепко прижимает меня к своему лицу и пирует мной.

Я кричу его имя снова и снова, боясь, что меня услышит весь штат.

— Хорошая девочка, — Гарри продлевает мой оргазм мягкими прикосновениями и

поцелуями в низ живота.

Я хочу сказать, чтобы он называл меня так до конца моих дней, но неожиданно со

стороны дома доносится:

— А нас вообще кто-то планировал позвать на вечеринку? — Лили возмущена не на

шутку.

Я вскрикиваю, когда Гарри дергает меня за ногу. Моя голая задница плюхается в

воду под причитания Томаса о том, что «тайные вечеринки — это не по-семейному».

Я выныриваю и сверлю задыхающегося от смеха Гарри, галантно протягивающего мне

низ бикини.

— Пойдем, — он подхватывает меня на руки, когда я прикрываю госпожу Виолетту. —

Эта семья не оставит нас в покое.

Остаток вечера мы проводим в кругу друзей, которые, кажется, не могут перестать

хихикать как школьники в те моменты, когда Гарри берет меня за руку или оставляет трепетный

поцелуй в моих волосах.

Я, если честно, тоже не могу перестать ощущать эту бесконечную щекотку, будто

впервые по-настоящему влюбилась.

Скорее всего, так и есть.

Глава 23. Гарри

Как только Лола сказала о том, что ей нужно финансирование, чтобы воплотить все

ее книжные планы для Флэйминга, в моей голове сформировался план. Я знал, если поверить в

эту женщину и дать ей ресурсы,

Теперь мне оставалось только принять тот факт, что половина города увидит то,

что видели лишь избранные. Меня не сильно волновали разговоры жителей. Проблема скорее

заключалась в шепоте, который услышит Лола. Захочет ли она снова провести по моей спине,

если множество людей в один голос скажут: «ужас»?

Сегодня, полагаю, выясним.

— Парни, не забудьте захватить красные губки, — кричу я в коридор и тащу

огромные шланги за пределы части.

— Не могу поверить, что Марк согласился на эту благотворительную автомойку, —

хмыкает Томас, уже снимая футболку.

У Марка не было выбора. Я донимал его всю неделю и не собирался сдаваться.

Думаю, он так устал от меня, что, когда я пригрозил ему поставить чучело Пушинки на первом

этаже, он не рискнул связываться со мной.

И вот спустя пару дней с момента его хмурого кивка вся команда была организована

для благотворительного мероприятия, посвященного сбору средств для библиотеки и одной

невероятной девушки, которая до сих пор думает, что ее мечты слишком большие для такого

маленького города.

Площадь перед частью заполняется машинами, людьми и шумом. Дети носятся между

ведрами, а жители обсуждают последние новости. Сегодня так жарко, что солнце нагрело асфальт

до такой степени, что вода высыхает за мгновения.

— Во сколько начало? — ко мне подбегает Ноа. Все его тело уже почему-то в пене.

— Моя жена сорвала с меня футболку, как только увидела с этой красной губкой. Прости.

— О, дорогой, не извиняйся, — бросает мимо проходящая миссис Линк. Ее

джек-рассел задерживается у ближайшего ведра, чтобы попить.

Мы с Ноа провожаем ее взглядом и морщимся.

— Говорят, ее бывший муж был стриптизером из Миссулы.

— А я слышал, что он умер, когда они занимались сексом, — почесывает подбородок

Чарли, передавая мне шампунь для мытья автомобилей.

Я вижу, как Марк паркует свою машину, откуда выходят Лили с Джулией и Лола с

Лео. Они осматриваются по сторонам, прежде чем посадить детей в коляски. Лола хмурится,

перебегая взглядом от человека к человеку. Она знала, что пожарная часть организует

мероприятие, но понятия не имела, для чего. Мне пришлось подговорить Лили, чтобы она

оберегала Лолу от всевозможных сплетен. А Марка уговаривать не пришлось, ведь он просто

соврал ей, что мы собираем деньги на похороны. Возможно, мои.

Не думаю, что Лола поверила ему, но и уточнять подробности не стала.

— Ради бога, давайте не будем говорить о миссис Линк и сексе при Марке, а то он

подумает, что мы куча идиотов.

— Не то чтобы он об этом не знал, — Томас похлопывает меня по плечу, быстро

одергивая руку, когда вспоминает о шрамах.

— Все в порядке, — отмахиваюсь я, когда парни расходятся.

Мне все еще хочется содрать с себя кожу от любого прикосновения, но также мне

наконец-то хочется принять эту часть себя.

Томас приподнимает брови.

— С каких пор?

Я делаю вид, что слишком занят подсчитыванием губок, шампуней и ведер, стоящих

около ворот части. Немного поразмыслив, ловлю выжидающий взгляд Томаса:

— Возможно, с тех пор, как ты перестал смотреть на меня как на стекло, которое

вот-вот разобьется.

Я заметил это не сразу. Но, возможно, чем чаще Томас видел, каким я могу быть

счастливым рядом с Лолой, это позволило ему понять, что со мной действительно все может быть

в порядке. Из его глаз постепенно исчезло это извечное чувство сострадания и вины.

Томас поднимает руку, чтобы запустить ее в волосы, а потом резко опускает, будто

даже этот жест не в силах успокоить бурю внутри него.

— Эй, я понимаю, — приподнимаю ладони. — Правда понимаю, почему все вокруг

думали или думают, что я не в порядке. Однако не могу сказать, что это сыграло мне на руку.

Как говорится, рана болит сильнее, если ты ее постоянно ковыряешь, верно?

Томас тихо вздыхает, и его плечи опускаются.

— Верно. Я просто постоянно не мог отделаться от мысли, что твое недовольное

выражение лица останется навсегда. И не без моей вины. Сложно не думать о том, что произошло

с нами, когда я был вместе с тобой в том пожаре, видел, как ты лежал в коме, потом проходил

реабилитацию, злясь на весь мир, а после всего этого стал дергаться от каждого прикосновения

к своей спине. Я не хотел, чтобы в моих глазах было сожаление. Но, черт, я сожалел. Я

сожалел, что из всех людей в мире именно ты проходишь через это. Именно мой друг, с которым

я выкурил первую сигарету за углом «пей или уходи», думает, что он больше не сможет жить

полноценной счастливой жизнью, — он выпаливает это все на одном дыхании, а потом продолжает:

— Что-то внутри меня успокоилось, когда я начал видеть, что наконец-то ты заполучил девушку,

о которой мечтал годами. Наконец-то в твоих глазах появилась та искра, из-за которой мы

часто попадали в неприятности.

Я усмехаюсь и подставляю лицо обжигающему солнцу. Томас прав во многом, кроме

одного.

— Я уже много раз говорил тебе, что в том пожаре нет твоей вины.

— Я знаю, но это все равно било по мне каждый раз, когда из нас двоих я был

счастлив, сумев оправиться после него, а ты нет. Но теперь все иначе, — Томас смотрит на

меня знающим взглядом. — Правда, это ощущается чем-то особенным, когдаона смотрит на тебя так, будто ты зажег небеса?

Моя грудь сжимается от этих слов, потому что именно так и смотрит на меня Лола.

Я нахожу ее среди множества жителей. Стоя в платье цвета топленого масла с бледно-розовыми

цветами, она освещает всю площадь. Люди заражаются ее улыбкой и смеются вместе с ней над

тем, как Лео кричит на голубей.

— Я ощущаю себя всесильным, — наконец говорю я.

Томас переводит взгляд на Джемму, которая подходит к Стелле Маккартни и угрожает

ей расправой, если та не перестанет смотреть на ее мужа.

— Я тоже, — отвечает он.

До официального начала мероприятия остается десять минут, и я прохожусь по

каждой базе с расставленными ведрами и прочим инвентарем, убеждаясь, что все готово.

Кроме меня.

Мне нужно пару минут, чтобы собраться с мыслями.

Я возвращаюсь к воротам части, облокачиваюсь на нагретый солнцем металл и на

секунду закрываю глаза. Каждый шрам и рубец на спине сейчас ощущается слишком остро.

Удивительно, как такая мелочь, как ожог, даже если он большой, может сделать нас слабыми.

Возможно, если бы эти рубцы не были напоминанием о том, что я не справился со

своей работой и облажался, то все было бы иначе. Но когда каждый, взглянув

как именно я их получил… что ж, с этим не так легко смириться, как кажется.

Если раньше мне всегда хотелось это спрятать, то сейчас я готов выйти на шумную

площадь и оголиться, как чертов Эдвард Каллен в Вольтерре. Он делал это не ради себя, и я

тоже. Однако именно те, ради кого мы обнажаем наши слабости, делают нас до безумия сильными.

— Эшфорд, ты там медитируешь? — до меня доносится грубый голос Марка. — Или

молишься?

Я распахиваю глаза.

— Призываю дьявола по твою душу за то, что у нас все еще нет нашивок с Пушинкой.

Марк хочет дать мне подзатыльник, но я от него уворачиваюсь.

— Ого, что-то ты уже не такой быстрый, как прежде. Старость? Ты смотри, а то я

за лейтенантом могу получить и капитана, выгнав тебя на пенсию, — я указываю на него пальцем

и пячусь назад. — Или, может, я стану твоим шефом?

Марк качает головой, но уголки его губ дергаются.

— Не могу этого дождаться, ведь все эти идиоты, — он обводит рукой команду

дедсадовцев, играющих с пеной, — наконец-то будут в твоем подчинении.

Я фыркаю от смеха и разворачиваюсь, но Марк снова окликает меня:

— Гарри.

Я бросаю на него взгляд через плечо.

— Может, твои идеи и безумны, но ты делаешь эту часть семьей. Без тебя все было

иначе.

Мы смотрим друг на друга, и в этом взгляде нет привычной иронии или подколов.

Только что-то честное и настоящее, отчего я чувствую себя частью нерушимой семьи.

Я коротко киваю ему, молча выражая благодарность за эти слова, а потом все же

выпаливаю:

— Тогда не облажайся с отчетами, когда я стану твоим начальником.

Марк фыркает, будто я только что испортил момент.

— Пошел ты, Эшфорд.

— Только вместе с тобой, капитан, — я отдаю ему честь двумя пальцами и иду к

микрофону и двум колонкам, которые мы установили.

Как только я выхожу в центр, все взгляды притягиваются ко мне. Все еще слышится

болтовня вперемешку с плачем, криками и смехом детей, поэтому мне приходится постучать по

микрофону пару раз.

— Прошу минуту внимания, — прочищаю горло я. Не то чтобы у меня был опыт

публичных выступлений, но сегодня мне необходимо взять слово. — Прежде всего я хочу

поблагодарить всю пожарную часть сто одиннадцать за участие в этом мероприятии. Ребята,

надеюсь, вы натерли свой пресс маслом, потому что сегодня вам придется работать не только

руками, — добавляю я, и по толпе прокатывается смешок. — И, поверьте, город это оценит.

Кто-то из парней свистит, Ноа проводит по своему торсу мокрой губкой, а Чарли

уже начинает позировать перед какой-то бабушкой, которая, судя по всему, пришла сюда не

только ради чистой машины.

Я даю им пару секунд, позволяя этому смеху зарядить позитивом жителей, и только

потом продолжаю:

— На самом деле… мы здесь не ради шоу. — Шум постепенно стихает, а я обвожу

взглядом людей, чтобы найти ее. Лола стоит чуть в стороне, держа Лео на руках и переступая с

ноги на ногу. Ее конверсы с яркими клубниками выделяются среди массы ковбойских сапог. — Мы

здесь ради места, которое должно стать лучше в этом городе. Места, где каждый сможет

спрятаться от шума и проблем. — Я делаю паузу, когда глаза Лолы встречаются с моими. —

Места, где можно просто открыть книгу и на пару часов стать кем-то другим. Нашей библиотеке

нужен шанс стать чем-то большим, и для этого ей требуется помощь. Поэтому сегодня мы соберем

средства для библиотеки Флэйминга и книжного клуба, в который может записаться любой из вас.

«Потерянные страницы» — то, в чем нуждается наш город. Ведь все мы иногда теряемся и находим

себя только в историях, написанных другими людьми.

Тишина на центральной площади почти осязаемая. Она длится недолго — секунду,

может быть две, — после чего раздаются громкие аплодисменты и свист. Но они звучат для меня

приглушенно, потому что я полностью поглощен вниманием женщины с ярко-зелеными глазами, в

которых застыла пелена слез.

— Сумасшедший, — произносит Лола одними губами, крепко прижимая к себе Лео.

— Твой, — отвечаю я.

И стягиваю с себя футболку.

Глава 24. Лола

Этот мужчина сумасшедший. И мой.

Гарри сказал это слово лишь одними губами, но оно прозвучало так громко, что у

меня внутри все задрожало.

Я не могла поверить, что сегодняшнее мероприятие организовано в поддержку

библиотеки имоего книжного клуба. Боже, да у меня даже названия не

было. Но он его придумал. Придумал для того, чтобы я точно не смогла отступить назад.

Кто бы знал, что смелость может быть живым воплощением. Моя смелость — Гаррисон

Эшфорд.

Родители приезжают на эту книжную автомойку спустя несколько часов, и я вручаю

им коляску с Лео.

— Мы слышали, что твой пожарный организовал все это, — на лице мамы знающая

улыбка. — Интересно, для кого же все это?

Папа смотрит на нее с высоты своего роста, держа Лео на руках.

— Точно не для тебя.

— Да, это для меня, — уверенно заявляю я и сразу же начинаю пробираться между

машин, постоянно натыкаясь на кого-то из знакомых.

Мне нужно поговорить с Гарри. Часами я мучилась, наблюдая за ним со стороны. Я

чуть не сошла с ума от того, что все это время он был без футболки, а по его красивому телу

стекала пена, пока на него пялилась половина женского населения Флэйминга.

Я обхожу еще пару пикапов и оказываюсь за широкой спиной, которая отражает всю

силу этого мужчины. Задержавшись на мгновение, позволяю себе изучить каждый рубец. Каждый

шрам. Каждый дюйм кожи, к которой мне хочется немедленно прикоснуться.

Но тут я вижу ладонь и звонкий смех. Женская рука скользит по предплечью Гарри,

будто ее обладательница имеет на это полное право. Я знаю эту девушку. Она ходит на ча-ча-ча

в группу Лили. И у нее ужасное ча-ча-ча, если кто-то хочет знать мое мнение.

— Думаю, Гарри, тебе нужно натереть мой бампер.

Во-первых, фу.

Во-вторых, какого черта?

Я наблюдаю за этим всего пару секунд, но их достаточно, чтобы во мне поднялось

что-то горячее, резкое и абсолютно лишенное той мягкости, к которой обычно я обращаюсь,

чтобы промолчать.

Не сегодня. И не с Гарри.

Я обхожу Гарри, а потом хватаю его за руку, утягивая за собой.

— Простите, — бросаю я с самой фальшивой улыбкой в своей жизни. — Мне нужно

срочно украсть этого мужчину. О, нет, полагаю, я его не краду, потому что он мой.

Я слышу грубый смешок Гарри, пока проталкиваюсь

запястье. Мое сердце колотится так, будто я только что пробежала марафон, а не похитила

пожарного средь бела дня.

Мы быстро проходим через двери пожарной части и по первому этажу. Я сворачиваю в

ближайший коридор, врываясь в первый попавшийся кабинет. Дверь захлопывается за нами, и

тишина опускается, как густой туман.

Я так хочу поцеловать его, что у меня горит все тело. Мне необходимо ощутить его

руки на своей коже. Необходимо почувствовать, как его горячее дыхание ласкает губы.

Я разворачиваюсь к Гарри. Как раз в тот момент, когда он наверняка хочет

сказать, что у меня поехала крыша, моя рука обвивает его шею, чтобы столкнуть наши губы.

Синхронный вздох полного экстаза заполняет наш поцелуй. Гарри немедля запускает

руку в мои волосы и прижимает к себе за талию. Наши языки сплетаются, вырывая грубый стон из

его груди.

— Ты ревнуешь, — хрипит он мне в губы, скользя другой рукой по бедру, задирая

платье.

Сначала я хочу возразить, но потом понимаю, что в этом нет смысла.

— Да, — признаюсь честно и уверенно, проводя ладонями по его торсу. Мои колени

касаются пола, а взгляд поднимается к потемневшим глазам. — Я ревную, потому что ты мой.

Гарри поглаживает мою челюсть, а потом запрокидывает мою голову выше.

— Тогда открой рот, Ангел.

Я слушаюсь, ощущая, как тепло разливается между бедер.

Гарри быстро расстегивает штаны и вытаскивает возбужденный член. Он проводит по

нему пару раз, а потом касается головкой моих губ. Его глаза не отрываются от моих, в них

плещется такое восхищение, что пульсация в клиторе становится просто невыносимой.

Я обвожу языком кончик члена, ощущая вкус возбуждения Гарри. Наши стоны

разрывают воздух. Моя рука опускается по бархатистой коже и касается ладони Гарри. Переплетя

наши пальцы, я посасываю член и потираю бедра друг о друга.

— Подними платье, — командует Гарри, уже снимая тонкие бретели с моих плеч и

опуская ткань до талии.

Мои соски такие чувствительные, что даже легкое дуновение воздуха вызывает в

теле дрожь. Гарри накрывает ладонью мою грудь, пока я задираю платье, показывая ему, как

возбуждена. Рот опускается по его члену, а руки ложатся на крепкую задницу. Мне нужно, чтобы

он был ближе. Был в каждой клетке меня.

Я постанываю, когда обвожу языком член, вбирая его глубже.

— Тебе так нравится это, не так ли? — пальцы Гарри пощипывают мой сосок, и мои

глаза закатываются. — Можешь не отвечать, я знаю, что нравится.

Он рывком поднимает меня за руки и, оттеснив к столу, усаживает на него. Я

раздвигаю ноги, сразу же обхватывая его талию. Гарри стягивает с меня платье, а я опускаю

его штаны. Мы полностью избавляемся от одежды так быстро, что могли бы поучаствовать в

каком-то соревновании.

— Я хочу тебя, — в моем тоне слышится мольба, когда Гарри целует мою шею и

опускается к груди. Его пальцы поглаживают клитор, заставляя меня издавать отчаянные звуки.

— Пожалуйста, трахни меня, Гаррисон.

— У меня нет презерватива.

— И ты вспомнил об этом, когда мы уже голые? — я хочу ударить его от

разочарования, но потом, посмотрев в его глаза, говорю: — Я доверяю тебе больше, чем любому

человеку, который когда-либо прикасался ко мне. Я чиста, и у меня стоит спираль.

После неожиданной беременности я была готова повесить на госпожу Виолетту

амбарный замок, но обошлась чем-то более приземленным.

Гарри соприкасается со мной лбом, и восстановив дыхание, говорит:

— Я тоже чист. У меня никого не было с того дня, как я заново родился.

Мы оба понимаем, о чем он. С того момента, как он вышел из комы, прошло два

года. Мое сердце готово разорваться от мысли, что я первая женщина, которая прикасается к

нему. К новому ему.

— Тогда раздели свой первый раз со мной, — шепчу я ему в губы.

Глава 25. Гарри

Я давно не девственник, но именно таким ощущаю себя для нее. Одним взглядом,

одним прикосновением и дыханием напротив губ Лола стирает с моего тела всех, кто когда-либо

касался его.

Подушечкой большого пальца я мягкими кругами ласкаю ее клитор, а другой рукой

направляю член. Он медленно входит в жар, запуская рой мурашек по нашим телам. Лола

задерживает дыхание, и мои колени подкашиваются от власти этой женщины надо мной.

Я толкаюсь в нее сильнее, и тонкие пальцы сжимают мои плечи. Это впервые

вызывает настолько приятные ощущения. Впервые я хочу приказать Лоле прикоснуться к каждому

дюйму моей спины.

Зрительный контакт между нами похож на наэлектризованный провод. Если его

перерезать, то свет покинет весь город. Я резко выдыхаю, когда задерживаюсь внутри нее на

мгновение, чтобы дать нам время осознать все происходящее.

Годы одиночества проносятся у меня перед глазами. Все годы, что я желал только

ее.

— Чертовски надеюсь, что я не сплю, — я скольжу губами по ее виску. — Потому что

раньше такое было возможно только во снах.

— Надеюсь, во всех твоих снах я была в клубничных трусиках.

Лола нежно проводит по моим плечам и опускается кончиками пальцев по

позвоночнику. Это так ласково, что я дрожу в ее хрупких руках.

— Ты дрожишь, — подтверждает она.

— Ты тоже, — я снова вхожу в нее, выбивая из нее воздух.

— Но не от холода и страха.

Ее руки бережно касаются моей опаленной кожи, и я растворяюсь в каждом

прикосновении.

— В твоих руках только от любви, — отвечаю, накрывая ее губы своими.

Воздух заполняется разрывающими грудь стонами. Лола выгибается, когда

приближается к оргазму. Моя рука опускается между ее бедер, даря любовь тому месту, где она

нуждается во мне.

Ее губы приоткрываются, отпуская на волю самый соблазнительный звук, который я

когда-либо слышал. Зеленые глаза становятся такими яркими, что походят на два драгоценных

камня, сияющих в лучах солнца.

Я вхожу в нее последний раз, заставляя наши тела превратиться в дым, когда

оргазм сжигает нас дотла. Рваное дыхание — единственное, что слышно в уютной тишине между

нами. Наши тела такие горячие, что можно обжечься.

Я прокладываю дорожку поцелуев от шеи к щеке Лолы, аккуратно выходя из нее. От

нее сложно оторвать глаза, но нам нужно привести себя в порядок и одеться, пока никто не

ворвался в этот кабинет.

— Сегодня вечером мы повторим это, и я не выпущу тебя из своих рук, — бормочу я,

поглаживая руками ее расслабленное тело.

— Я не думаю, что смогу что-то повторить, когда не чувствую ни одной своей

кости, — улыбка озаряет ее лицо. — Но предложение заманчивое.

порядок в кабинете, а потом делаем все возможное, чтобы не выглядеть так, будто устроили

секс-марафон.

Я натягиваю на Лолу платье, мягко целуя ее в плечо.

— А чей это вообще кабинет? — спрашивает она, когда я закрываю дверь.

— Марка, — говорю я так спокойно, как только могу.

— И он хочет знать, что вы там делали.

Мы оглядываемся на очень, очень недовольного Марка и задыхающуюся от смеха Лили.

— Возможно, то же самое, что планируете сделать вы, — бросаю я, уводя

ярко-красную Лолу.

— Боже, ты не мог сказать, что это кабинет Марка до того, как я опустилась перед

тобой на колени? — шипит она, пока мы идем на площадь.

— И отказаться от лучшего минета в моей жизни? — приподнимаю бровь я.

На лице Лолы появляется почти гордая улыбка. Моя девочка любит, когда ее хвалят.

Неудивительно, что в школе она была отличницей.

Лола замедляет шаг, и я останавливаюсь. Она поднимается на носочки, прижимаясь

своими губами к моим. Я знаю, что на нас смотрит весь город, но от этого мне только хочется

целовать ее сильнее.

Мир вокруг начинает вращаться, будто мы сидим на карусели. Я углубляю поцелуй и

слышу чей-то свист. Мы улыбаемся друг другу в губы.

— Спасибо, — тихо говорит Лола. — Спасибо тебе за то, что помогаешь мне

воплощать мои мечты.

Я обхватываю ее румяные щеки ладонями.

— Запишешь меня в свой клуб? Я хочу быть первым.

— Только если ты обещаешь обсуждать со мной каждую постельную сцену, —

ухмыляется она, как злодейка.

Я смеюсь и соглашаюсь, ведя ее сквозь группы людей. Марк присылает мне гневные

сообщения о том, что в его кабинете пахнет сексом и это не сойдет мне с рук. Лола замирает,

когда видит заставку моего телефона.

— Скажи мне, что это не моя задница.

— У меня на заставке не твоя задница, — повторяю я точь-в-точь, как она просила.

Лола краснеет и с притворной обидой шлепает меня по плечу.

— Ты такой наглец, это определенно моя задница. Это мои клубничные трусики!

— Правда? Классные трусики, Лолс.

Она задыхается от возмущения, пытаясь не рассмеяться.

— А что, если кто-то увидит?

— Во-первых, если кто-то это увидит, то он лишится глаз. Во-вторых, ты

единственная, кому позволено трогать мой телефон. И в-третьих, — быстро целую ее. — я хочу

смотреть на тебя каждый день.

— Значит ли это, что я могу сфоткать твою задницу и поставить ее на заставку?

— Какие трусы мне надеть? Или лучше без них? — подмигиваю я.

Она так сильно смеется, что у нее начинать колоть бок. Мы пробираемся через море

людей к родителям Лолы.

Мистер Эванс качает в коляске Лео, смотря на меня хмурым взглядом. Думаю, он

знает, что я с его дочерью явно не о погоде разговаривал. Руби подходит к нему со стаканом

кофе и что-то шепчет на ухо, отчего он перестает смотреть на меня так, будто хочет свернуть

шею.

Лола аккуратно заглядывает в коляску, с любовью проводя по щечке Лео, пока он

спит с открытым ртом.

— Давай я отвезу вас домой? — спрашиваю я.

Лола качает головой.

— Мы можем еще немного погулять. Тем более он спит, и я не хочу перекладывать

его в автокресло. Может, пройдемся до дома пешком?

— Мы с папой с радостью погуляем с Лео, чтобы он вам не мешал, а вы можете еще

немного… повеселиться? — Руби смотрит на дочь так, будто та наконец-то начала жить полной

жизнью.

Лола открывает рот, чтобы что-то ответить, но я сжимаю ее руку, молча прося дать

слово мне.

— Спасибо за предложение, миссис Эванс, но Лео не мешает нам, — я говорю это не

с упреком, а с уверенностью, чтобы наконец-то донести до каждой души в этом городе, что мне

нужна не только Лола. Мне нужна каждая часть ее жизни. А значит, и ее ребенок.

Руби потирает грудь и нежно улыбается мне. Джеймс откашливается и, шагнув

вперед, взмахивает рукой в сторону.

— Гарри, можно тебя на минуту?

— Конечно, — киваю, пока Лола смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Я

быстро целую ее в макушку и шепчу: — Ну он же не съест меня.

Она фыркает, и ее плечи расслабляются.

Мистер Эванс ожидает на краю площади, где не так шумно. Я чувствую себя слегка

неуютно, учитывая, что на мне все еще нет футболки, а он в светлой рубашке, которую можно

было бы надеть на какой-то праздник.

— Сэр? — обращаюсь к нему, когда наше молчание затягивается.

Он переступает с ноги на ногу. Этот жест не говорит о его неуверенности, скорее

о волнении.

— Я никогда прежде не вел беседы с…

— Парнями вашей дочери, — подсказываю я.

— Да, спасибо, — он почесывает щетину. — Она всегда была моей мечтательной

девочкой. Мне всегда казалось, что в ней столько жизни, что она счастлива от природы. Я не

знаю, как это объяснить.

— Да, — киваю я. — Посмотрите на нее, она почти светится. Я понимаю, что вы

имеете в виду.

— Но, когда Лола забеременела, я понял, насколько на самом деле она была

одинока, раз искала утешение с первым встречным. Я не осуждаю и никогда не осуждал ее за

этот выбор. Она взрослая женщина. Но я так сильно разозлился на себя за то, что не увидел

раньше, что мой ребенок пытался заполнить пустоту хоть чем-то, — он тяжело вздыхает. — И я

люблю Лео. Его невозможно не любить. Но я также не могу не думать о том, что ему в жизни

нужен мужчина. И очень важно, чтобы этот мужчина не был временным.

Мистер Эванс смотрит на меня, и я понимаю, что должен заверить его в том, что

действительно собираюсь остаться в жизни Лолы. Однако на этот вопрос не ответить простым

«да» или «нет». И дело не в неуверенности. Я перевожу взгляд на Лолу, которая смеется со

своей мамой, и подбираю правильные слова, чтобы не быть громогласным.

— Я не идеален, — начинаю я. — И не буду делать вид, что знаю, как правильно

обращаться с детьми. Не поверите, но я даже не знал, как укачивать ребенка, пока мне не

пришлось этого сделать. Но мне хочется учиться. Мне хочется смотреть на первые шаги Лео и

разделять эти моменты с Лолой. — Я перевожу дыхание и улыбаюсь, когда Лола спотыкается и

чуть не падает на задницу. — Я не собираюсь быть временным в ее жизни. Я собираюсь стать ее

«навсегда», если она мне позволит.

Мистер Эванс смотрит на меня пару минут, а затем сжимает

отстраняюсь.

— Тогда добро пожаловать в семью.

С этими словами он уходит к своей жене, которая сразу же начинает узнавать у

него подробности нашего разговора. Я слышу, как он ворчит: «Это мужские дела, Руби», а она

шипит: «У тебя не может быть отдельных дел от меня».

Я подхожу, обхватываю ладонь Лолы, а другой рукой везу коляску.

— О чем он говорил с тобой? — нетерпеливо шепчет Лола.

— Это мужские дела, Лола.

Она щипает меня за бок и самодовольно повторяет слова своей мамы:

— У тебя не может быть отдельных дел от меня.

И, кажется, она не врет.

Глава 26. Лола

Ты понимаешь, что это происходит, когда твой ребенок просыпается десять раз за

ночь. Проще сказать — вообще не спит. Ты понимаешь, что это происходит, когда его щеки после

вечернего купания чуть краснее, чем обычно. Ты понимаешь, что это происходит по его

истеричному настроению и кубикам, которые он швыряет весь вечер без причины.

Ты понимаешь, что он заболел, и чувствуешь себя абсолютно бессильной, потому что

начинаешь заболевать сама.

И все же я не могла снова отпроситься у Ричарда с работы. Не говоря уже о том,

что деньги не падают с неба, к сожалению. Поэтому перед тем, как оставить своего больного

малыша с мамой, я налепила на лицо самое здоровое выражение и, сдерживая кашель, вылетела на

улицу.

Я знаю, что мама раскрыла мой блеф с первого взгляда на меня. Материнское зрение

с опцией рентгена никогда не подводило ее. Однако она догадывалась, что из этого спора

ничего не выйдет, поэтому молча бросила в мою сумку леденцы и капли для носа.

Господь, храни эту женщину. Потому что я не представляю свою жизнь без нее.

Теперь, спустя пять рабочих часов, я ощущаю ломоту в каждой клетке тела. Голова

гудит и умоляет меня выбросить к черту этот колокольчик над дверью танцевальной студии.

Очередной звон вырывает из меня тихий стон. Я агрессивно нажимаю на пробел на

клавиатуре, не поднимая глаз на посетителя. Мне нужно заполнить эту проклятую таблицу с

детскими группами.

— Кто вообще называет своего ребенка Кисимиси? — шепотом возмущаюсь я.

Люди сошли с ума.

— Полагаю, нужно радоваться, что нет Хагиваги.

Я вскидываю голову, встречая пару теплых глаз. Гарри перегибается через стойку

администратора, чтобы поцеловать меня. Но я резко отталкиваюсь от стола и отъезжаю на стуле

к стене.

Бровь Гарри медленно ползет вверх.

— И кто укусил тебя за задницу?

Я выдаю крошечный смешок, который перерастает в приступ кашля. Гарри

прищуривается, а потом решительно обходит стойку. У нас случается мини-драка, когда он

пытается приложить руку к моему лбу, а я отмахиваюсь от него, как от мухи.

— Шарлотта Грейс Эванс, — рычит он, наконец перехватывая мои запястья. —

Угомонись, женщина.

Его губы касаются моего лба, и я пораженно вздыхаю.

— Собирайся. — С этими словами он идет в сторону бальных залов. — Ричард, на

пару слов.

— Я работаю! — возмущаюсь я, спотыкаясь, выходя из-за стойки. Голова идет кругом

то ли от температуры, то ли из-за того, что я опять толком ничего не ела.

Ричард с Гарри что-то обсуждают, совсем не обращая на меня внимания. Потом мой

босс кивает и возвращается к группе. Гарри направляется ко мне тяжелыми шагами, по пути

перебираясь через стойку и хватая мою сумку.

— Тебе нужно еще что-то взять?

Я стою и хлопаю глазами. Да, мне нужно взять пару мозговых извилин, чтобы

наконец-то сформулировать предложение.

— Отлично, — он берет меня за руку и выводит из студии.

— Я работаю! — продолжаю имитировать попугая я, упираясь пятками в асфальт.

— Поработаешь в моей кровати, я тебе даже заплачу.

Я ахаю, тут же закашливаясь.

— Я что, проститутка?

Гарри оглядывается на меня, понимание медленно оседает на его лице.

— Я не это имел в виду. — Он сжимает мою ладонь. — Суть была в том, что ты

можешь просто лежать и не переживать, что останешься без денег. В этом смысл партнерства.

Семьи.

Я набираю полную грудь воздуха, открываю и закрываю рот. И все равно не могу

найти слов. Да что со мной сегодня? Может, это какая-то ранняя стадия деменции, а не грипп?

Мы стоим около пикапа Гарри, и в температурном бреду я наконец-то озвучиваю

вопрос, вокруг которого мы ходили, но так и не произносили.

— Ты хочешь быть моей семьей?

Гарри смотрит на меня так, будто я спросила, а точно ли трава зеленого цвета?

Сохраняя молчание, он открывает пассажирскую дверь и пристегивает меня, когда я занимаю

место.

Спустя несколько минут пути в тишине, в которой я успеваю проиграть все варианты

ответа на этот вопрос, доносится его спокойный голос:

— Думаю, простое «да» не будет верным ответом, а для длинного предложения у тебя

слишком высокая температура. Поэтому… — он бросает на меня строгий взгляд, когда я собираюсь

возразить. — Поэтому мы заберем Лео, приедем домой, где ты примешь лекарство, молча ляжешь в

постель и выслушаешь меня.

— Лео тоже заболел, — я ковыряю облупившийся лак на большом пальце.

— Невероятно, — бормочет Гарри, крепко сжимая руль. — Мы переписывались утром, и

ты сказала, что у вас «все в порядке». Клянусь Богом, Шарлотта, я запрещаю тебе произносить

эту фразу.

— Технически я ее не произнесла, а написала.

Гарри поворачивается ко мне так медленно, что я сразу понимаю — сегодня не

лучшее время для шуток. Он взбешен, как никогда прежде. Видимо, если что и может вывести

этого мужчину из состояния равновесия, которому могли бы позавидовать артисты цирка дю

Солей, так это… моя температура?

— Почему ты не сказала, что вы заболели? — выдыхает он, сворачивая на мою улицу.

Я долго ищу ответ на этот вопрос, хотя он, кажется, очевиден. Потому что однажды

мне пришлось переступить через свою гордость и обратиться за помощью к отцу Лео. Я не знаю,

чего ожидала, но была настолько в отчаянии, что умоляла его приехать, когда моего ребенка

увезли на скорой в Миссулу. Лео тогда исполнилось три месяца. И, оказывается, в три месяца

пневмония у детей распространяется со скоростью пожара.

Отец Лео живет в Миссуле. На тот момент он даже ставил «палец вверх» на все

фото, что я отсылала. Я была глупой и напуганной до смерти. Мне просто хотелось разделить с

кем-то этот страх. И я написала ему.

Он поставил «палец вниз» на мое «У нашего ребенка пневмония. Мне нужна помощь».

После этого я не просила помощи ни у единой души. И никогда не называла Лео

Знаю, что Гарри ни за что не отказал бы в помощи. Но моему мозгу слишком сложно

поверить, что кто-то действительно бросит свои дела, если этого не сделал отец ребенка.

— Ты сказал, что мы поедем домой? — перевожу тему я, потирая ноющий висок.

— Да, я закончил основные работы в доме. Там осталось покрасить пару комнат, но

это не срочно. — Гарри паркуется и выходит из машины. — Жди здесь. Я написал твоей маме,

когда мы вышли из студии. Она, наверное, уже собрала Лео.

Я даже боюсь представить, о чем еще с ним может переписываться моя мама. У

женщины отсутствует фильтр.

Гарри уходит, а я откидываюсь на сиденье с вихрем мыслей в больной голове.

«Домой».

Гарри не сказал, что это «его» дом. Он также не захотел проводить время в моем

доме. Или вести меня в дом Томаса. На самом деле, если подумать, он даже ни разу меня туда

не приглашал, пока жил там. Возможно, я снова ищу смысл там, где его нет. Но есть что-то

особенно привлекательное в мужчине, который хочет видеть тебя исключительно на своей

территории. Разве нет?

Мама выходит вслед за Гарри с Лео на руках. Она кладет необходимые вещи и

заглядывает на пассажирское сиденье, чтобы чмокнуть меня в лоб.

— Помни, что тебе нельзя ничего с медом. Анафилактический шок нам ни к чему. И

не забудь прополоскать горло. Я положила теплые носки и ту пижаму на флисе, надень их на

ночь, хорошо? О, и закрой окно, пока будете ехать. У Лео нет температуры уже несколько

часов, нос тоже дышит, думаю, вы просто простыли из-за жары, и все обойдется.

Я киваю, не имея сил сопротивляться ее наставлениям, даже если знаю все

наизусть.

— Напиши мне перед сном, ладно? — она снова целует меня в лоб, а потом начинает

рассказывать Гарри о том, как в четыре года у меня резко появилась аллергия на мед, и она

«не знала, почему моя задница такая красная».

— Мам! — хриплю я, смущенно прикрывая рукой глаза. — Он понял.

— Молчу, молчу, — щебечет она, отступая к дому.

Гарри со смешком занимает водительское место после того, как усаживает Лео в

автокресло. Я протягиваю руку назад, и мягкая ладошка сразу обхватывает мой палец.

— Эй, мамочка рядом, — шепчу я. — Сейчас мы приедем домой и будем кашлять в

унисон.

Гарри бросает на меня взгляд, согревающий мое покрытое мурашками от озноба тело.

— Домой, — повторяет он, сжимая мое колено.

* * *

В доме Гарри витает слабый аромат дерева и побелки. Аромат ремонта.

Во время беременности я готова была не вылезать из строительных магазинов. Мне

буквально хотелось искупаться в краске, чтобы этот едкий аромат проник в каждую мою пору. То

же самое касалось запаха асфальта и бензина. И я уже вообще молчу о том, что мне хотелось

есть мел вперемешку с землей.

Поэтому сейчас, вдыхая этот тонкий аромат нового дома, в груди расцветают

воспоминания о том, как Лео резвился в моем животе, стоило мне задержаться в отделе с

красками.

После того, как Гарри провел медосмотр меня и Лео, он устанавливает детский

манеж на первом этаже. Меган и Фокс носятся вокруг него и явно думают, что это для них.

— Девочки, прекратите, — фыркает он, когда они то и дело утыкаются влажными

носами ему в лицо.

Я опускаю Лео внутрь манежа, а Меган тут же перепрыгивает через ограждение,

чтобы присоединиться к нему в игре с пирамидкой. Фокс не отстает, приземляясь рядом и

начиная лизать сладкую детскую пятку.

— У нее тоже фут-фетиш? — хмыкает Гарри, поднимаясь с колен.

Фокс всегда стаскивает с Лео носки, чтобы иметь лучший доступ к его пяткам.

— Я думаю, она просто не может держать себя в руках, когда чувствует аромат Лео.

Он пахнет как только что испеченный синнабон.

Гарри наклоняется, чтобы потрогать лоб Лео (в сотый раз), и его плечи немного

расслабляются.

— Он, кажется, совсем здоров.

— Ночью он так драматизировал, что мне казалось, у него какой-нибудь новый вид

африканского гриппа.

Но прямо сейчас я согласна с тем, что мой ребенок не выглядит больным. Он

смеется во весь голос, когда Фокс продолжает атаковать его пятку, и его сопли не текут до

подбородка. Чудеса.

А вот я ощущаю себя так, будто меня несколько раз захватило и выплюнуло торнадо.

Гарри ведет меня на кухню цвета топленого молока, залитую красными лучами

заката. Я задерживаю дыхание от вида, открывающегося через широкие окна в фермерском стиле.

Озеро отражает небо, раскрашенное в розово-красные тона, а за горы медленно опускается

солнце.

— Как красиво, — шепчу я, подходя ближе к раковине, над которой расположены

окна. С моим шикарным воображением мне не составляет труда сразу же представить, как мытье

посуды становится намного приятнее с таким пейзажем перед глазами.

Гарри подходит со спины, и его губы опускаются на разгоряченную кожу. Я приняла

жаропонижающее, но, кажется, рядом с ним моя температура опускаться не собирается.

— Это все может быть твоим, — тихо говорит он. — Ты спросила, хочу ли я быть

твоей семьей? Я хочу быть твоим домом, Шарлотта. Хочу быть крепким фундаментом, на который

ты сможешь опереться. Хочу быть стенами, которые не дадут разъяренному ветру пошатнуть тебя.

Хочу быть крышей, которая укроет тебя от любого дождя. Я просто хочу быть твоим.

Я разворачиваюсь и обвиваю руками его шею. Красные лучи ложатся полосами на лицо

Гарри, подчеркивая каждую мягкую морщинку в уголках его глаз.

— Я… — я пытаюсь собраться с мыслями, пока сердце несется галопом от всех слов,

сказанных им. — Ты уверен? Пойми меня правильно, я не хочу сомневаться в тебе, да и не

сомневаюсь, — выдыхаю я. — Но я не могу перестать думать о том, что такой мужчина, как ты,

мог бы запросто завести свою семью. Своего ребенка.

Гарри хмурится и пристально всматривается в мои глаза.

— Мне не нужно заводить свою семью, потому что она у меня есть. С моей женщиной

и ребенком, которого я считаю своим.

Я втягиваю воздух. Гарри, кажется, только сейчас осознает вырвавшиеся из него

слова.

— Прости, я должен был, наверное, спросить… разрешение? Или что вообще нужно,

чтобы называть ребенка своим, когда он не твой? — он проводит рукой по растрепанным волосам.

— Я не знаю, как правильно это делается или говорится, Лола, но я знаю, что не собираюсь вас

отпускать, когда вы наполняете мою жизнь чем-то, кроме пепла в моих легких.

Слеза скатывается по моей щеке, и Гарри быстро ловит ее большим пальцем. Это

самые сумбурные

— Мне страшно, что через время ты посмотришь на меня, на нас и поймешь, что

выбрал не ту женщину. Не ту жизнь. Поймешь, что где-то там есть вариант правильнее и чище.

Без ошибочного прошлого. Без сплетен, преследующих меня. Без сложностей в каждом моем дне.

Гарри протягивает руку мне за спину, и через мгновение на кухне раздается

мелодия. Я оглядываюсь, находя старый радиоприемник.

— Потанцуй со мной, — вкрадчиво говорит он, словно только что из меня не

изверглись все тревоги разом.

— Зачем? — я медлю, но все же отталкиваюсь от столешницы, оказываясь в его

руках.

— Этот приемник стоит тут… да черт его знает сколько. Мне кажется, он сохранился

еще со времен моей бабушки, — Гарри крепко удерживает меня за талию, пока мое ослабевшее от

болезни тело полностью опирается на него. — Отношения моих родителей не были идеальными. Как

и все отношения в этом мире, — тихо продолжает он, овевая мою макушку теплым дыханием. — И

каждый раз, когда мама с папой громко ругались на кухне и у кого-то из них заканчивались

аргументы, в ход шел этот приемник. Папа включал его и приглашал маму на танец. Она сразу

замолкала и вообще забывала, почему разозлилась на него.

— Ты решил, что я забуду, почему только что вывалила на тебя все свои заморочки,

как в кабинете психолога? — спрашиваю я, проводя кончиками пальцев по его груди.

Мы одновременно бросаем взгляд в гостиную, когда Лео громко смеется из-за того,

что Меган и Фокс отбирают его колесики пирамидки.

— Нет, — продолжает Гарри. — Я не думаю, что ты забудешь это. То, с чем ты

столкнулась, прожив в одиночестве беременность и первый год ребенка, сложно стереть из

памяти одним танцем. Но я буду стараться, Лола. Я буду стараться, чтобы, глядя на меня, ты

ни разу не подумала, что вы с Лео делаете мою жизнь сложной. Потому что это не так.

— Почему?

Большие ладони обхватывают мое лицо, заставляя меня посмотреть на него. Гарри

поглаживает пылающие щеки грубыми подушечками пальцев.

— Потому что я люблю тебя. Потому что я любил тебя годами. Потому что я уверен,

что жизнь дала мне вторую попытку только для того, чтобы ты стала моей.

Я утыкаюсь в его грудь, пропитывая футболку слезами. Мои плечи трясутся от

всхлипов, разрывающих грудь. От усталости в костях, которую я наконец-то могу с кем-то

разделить. От облегчения, что мне не нужно бояться за завтрашний день. Я просто впервые за

долгое время позволяю себе поверить в то, что достойна счастья. И оно держит меня в своих

руках.

— И как долго ты меня любил, Гаррисон Эшфорд? — хриплю я, поднимая голову и

мягко касаясь губами его шеи.

— Если я скажу, что с того дня, как ты начала выговаривать букву «р» в моем

имени, ты поверишь?

Да.

Я настолько уставшая после бессонной ночи и рабочего дня с температурой, что

меня еле держат ноги. Слезы продолжают течь по щекам, когда Гарри подхватывает меня на руки

и несет в гостиную. Мы опускаемся на диван напротив детского манежа, где Фокс и Меган чуть

ли не дерутся за машинку, а Лео смотрит на них, как на цирковых животных.

Гарри поглаживает мою поясницу, крепко прижимая к себе, его губы опускаются на

лоб.

— Спи, Ангел.

И я закрываю глаза.

Чувство безопасности окутывает меня со всех сторон. Я не чувствую привычной

тревоги из-за того, что не имею права даже поспать. Все мое тело расслабляется так сильно,

что впервые с того дня, как две полоски появились на тесте, мне не страшно.

Глава 27. Гарри

— Давай, чемпион, — я подбадриваю Лео, когда он отпускает мой палец и делает два

самостоятельных шага. — Тебе нужно побить свой рекорд.

Позавчера он установил новую планку в десять шагов. Поэтому мы находимся на

пороге чего-то выдающегося.

Лео размахивает рукой и пытается найти хоть что-то, за что можно ухватиться. У

него не так много вариантов, потому что мы посреди двора дома Лолы. И только Меган с Фокс

готовы всегда прийти на помощь. Они ходят вокруг него кругами, постоянно отвлекая и

облизывая пухлые щеки. Лео каждый раз фыркает от смеха и пытается поймать их хвосты.

Меган подбегает к нему, когда он делает четвертый шаг. Лео цепляется за ее

шерсть на спине, и они ускоряются, быстро доходя до конца грядки Лолы с цветущей клубникой.

— Лео, ты жульничаешь, — усмехаюсь я, пока он улыбается мне во весь рот. —

Меган, а ты пособничаешь.

Лео что-то отвечает на своем миньонском языке, заканчивая чересчур эмоциональное

предложение громким «Бах!» и плюхаясь на попу.

Я иду, чтобы поднять его, но он быстро находит занятие, срывая с грядки клубнику

и тут же засовывая ее в рот. Меган и Фокс сразу же присоединяются к нему.

— Вам повезло, что вас не видит Лола, — ворчу я, разводя эту команду

преступников по разным сторонам.

— Я бы не была так уверена, — доносится ее самодовольный тон со стороны веранды.

Я подхватываю Лео на руки и разворачиваюсь.

— У Лео явно нет аллергии на клубнику, — мы приближаемся к ней. — У моих собак

тоже.

— Твои собаки, кажется, не считают себя только твоими, — Лола кивает на качели,

где Меган и Фокс уютно устроились и даже положили головы на подушки.

Хочется сказать, что в жизни много чего может быть «нашим», если она позволит,

но у меня пищит пейджер. Я достаю его под пристальным взглядом Лолы.

В последнее время в нем не было нужды, потому что рядом с Лолой мне удавалось не

думать о работе. Как и удавалось почувствовать себя нужным, даже когда я просто танцевал

вместе с ней посреди кухни.

Но сегодня я еще не успел его отключить. Буквально час назад закончилась моя

смена. Я собирался забрать Лолу с Лео домой, чтобы показать им одну важную комнату, но,

видимо, не сегодня.

На небольшом экране пейджера высвечивается знакомый код. Я обхожу дом, чтобы

выйти на середину улицы, откуда лучше виден север Флэйминга. Дым пока что не такой высокий,

но уже виден даже от дома Лолы. Если данные диспетчера верны, у команды не так много

времени, чтобы локализовать пожар, не дав ему разрастись на многие акры. В сегодняшней смене

всего один экипаж, четыре человека. Это слишком мало для такой площади. Учитывая, что не у

всех пожарных в нашем департаменте есть разрешение на тушение лесных пожаров,

критичнее. Я уверен, что через минуту позвонит Марк, но мне не нужен его приказ, чтобы

оценить обстановку и принять решение.

— Мне нужно ехать, — я перевожу взгляд на Лолу и передаю ей Лео, цепляющегося за

мою футболку. Мне приходится мягко убрать его пальцы, даже если при этом жесте внутри меня

что-то обрывается. — Пускай девочки останутся у тебя.

— Что случилось? — Лола отшатывается, когда я проношусь мимо нее к машине.

Возможно, мне нужно немного сбавить обороты. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней.

— Горит хозяйственная зона заповедника, но я думаю, что вся северная часть

заповедного ядра.

Лола поворачивает голову и смотрит туда же, куда и я пару минут назад. Дым

заволакивает все больше бледно-розового неба, готовящегося к закату. Могу поспорить, что на

одном из виднеющихся холмов я уже вижу всполохи пламени.

— Гарри, — лицо Лолы медленно теряет румянец, отражая лишь беспокойство. — Ты

только что сменился. Ты даже не отдохнул после ночи дежурства. — По ее глазам вижу, что она

прекрасно понимает, почему я должен поехать. Но понимать и чувствовать — разные вещи.

Я делаю шаг назад, удерживая ее взгляд.

— Я не могу сидеть в этом дворе, видеть, как небо заволакивает дымом, и делать

вид, что это ко мне не относится.

— Я понимаю, — она проводит рукой по лицу, будто не хочет произносить следующие

слова. — Просто… это огромный пожар, Гарри.

Я замираю и смотрю на нее не моргая.

— Что ты имеешь в виду?

В моем кармане звонит телефон. Уверен, это Марк, но я не беру трубку и продолжаю

смотреть на женщину передо мной. На женщину, которая за последние месяцы позволила мне

поверить, что я всесилен. На женщину, которая теперь… сомневается во мне?

— Что ты имеешь в виду, говоря, что это «огромный пожар»?

Пульс на шее Лолы бьется так сильно, что я вижу это даже с расстояния, словно он

пытается вырваться наружу вместе со словами, которые она боится произнести. Она прижимает

Лео ближе к груди, как будто он может стать буфером между нами, и на секунду опускает

взгляд, но потом все же поднимает его прямо на меня.

— Я хочу сказать, что ты бросишься в этот огонь без раздумий и… — она делает

вдох, чтобы продолжить.

— Не стоит, — резко обрываю ее я. — Не заканчивай.

Я и так знаю, что она имеет в виду. Тот чертов день, который до сих пор иногда

проигрывается во мне среди ночи, сжимая легкие так, будто я снова там. Снова сгораю и не

могу вырваться.

Я медленно выдыхаю, стараясь не дать этому воспоминанию зацепиться за меня

сильнее, чем нужно.

— Нет, послушай… — Лола делает шаг и протягивает руку, будто хочет схватить меня

и никуда не отпускать. Я вижу в ее глазах лишь страх и сомнения. Это ломает меня сильнее,

чем собственная неуверенность, родившаяся после комы.

— Остановись, — резко говорю я, не в силах больше выдерживать этот взгляд. —

Просто остановись, Шарлотта.

Она замирает, ее рука повисает между нами.

— Я нужен своей команде и обсуждать сейчас, что…

— Ты нужен мне! — отчаянно говорит она, прижимая к себе испуганного Лео. —

Пускай я буду законченной эгоисткой. Но впервые в жизни я хочу быть ей и желать чего-то

настолько сильно вопреки убеждениям и тому, что «правильно». Мне каждый раз страшно

отпускать тебя на работу, потому что может случиться что угодно. Но с этим возможно

справиться. С чем я не могу справиться, так это с тем, что мой любимый мужчина смотрит на

этот чертов дым в небе испуганными глазами и все равно собирается нырнуть в него. Я боюсь за

тебя. И мне не стыдно это сказать. — Она задыхается к концу своей речи, яростно вытирая со

щеки слезу и встряхивая пальцы, будто ей ненавистны эмоции, взявшие над ней верх.

Из всех ее слов мой глупый мозг цепляется лишь за одну фразу: «испуганные

глаза». И как часто при мысли о работе, ради которой я буквально готов пожертвовать жизнью,

у меня испуганные глаза?

Лола шагает ко мне и, пока я нахожусь в плену собственных мыслей, кладет ладонь

на мою щеку. Обычно это прикосновение так сильно заземляет, что все тревоги уходят разом.

Прямо сейчас? Я чувствую себя так, будто мои легкие сжали в кулак.

Почему именно она? Почему именно она стала тем человеком, который засомневался

во мне? И почему это ощущается так хреново, даже если я сам прекрасно осознавал то, что она

сказала?

Глаза Лолы не отрываются от моих. Лео тянется и цепляется за мою шею, напоминая

мне: если сейчас я не сяду в чертову машину, то предам все, во что верил годами.

— Дело не в том, что я не верю в тебя, — тише продолжает она, словно заглядывая

в мою голову и видя все мысли. — Я знаю, на что ты способен. Знаю, что ты сильнее и смелее

большинства людей, которых я когда-либо встречала. — Она делает шаг ближе, и ее дрожащие

пальцы, опускаются мне на грудь, сжимая ткань футболки. — Мне страшно не потому, что ты не

справишься, а потому что ты будешь идти до конца, даже если цена окажется слишком высокой.

Я глубоко вздыхаю, всматриваясь в каждую черту ее лица. Мои губы за последние

месяцы изучили каждую солнечную веснушку. Сейчас хочется снова прикоснуться к каждой из них,

чтобы просто успокоить бурю эмоций внутри себя.

Улица начинает заполняться людьми, которые почувствовали запах гари, начинающий

накрывать город, как токсичный газ. Все поворачиваются на север, жужжа, как рой пчел. Потом,

как по сигналу, соседи смотрят на меня.

— Не заставляй меня делать этот выбор, Шарлотта, — качаю головой я, мягко убирая

руки Лео и целуя его в макушку. — Потому что если ты действительно поставишь на одну чашу

весов себя и Лео, а на другую… да что угодно, на самом деле — я выберу вас. А если сегодня я

выберу вас, то предам себя. Поэтому не заставляй меня этого делать.

Лола дрожит, хотя на улице стоит липкая жара.

— Я бы никогда не поставила перед тобой этот выбор, — ее рука покидает мою

грудь. — Но пообещай мне, что вернешься. Скажи мне, что мое ужасное предчувствие — просто

помутнение.

Я тяжело сглатываю, удерживая взгляд Лолы. Наверное, нужно успокоить ее и

сказать: «Я вернусь через пару часов». Но я не знаю этого. И я никогда ей не врал.

— Я сделаю все возможное, чтобы вернуться.

Лола до крови прикусывает губу, чтобы не расплакаться еще сильнее. Когда я хочу

— Не целуй меня, ладно? — надломлено шепчет она. — Если ты сейчас поцелуешь

меня, я начну думать, что ты прощаешься. А я не переживу этого, зная, что даже не сказала,

что люблю тебя.

— Только что сказала, — пальцы нежно скользят по ее щеке, убирая прядь волос.

— Значит, проспойлерила, — мягко пожимает плечами она, пытаясь улыбнуться сквозь

слезы. — Но ты все равно вернись, чтобы услышать эти слова в подходящий момент. Например,

когда мы будем танцевать под дождем, как во всех этих романтичных фильмах, или смотреть на

закат. А может, тихо танцевать на кухне. Просто вернись, чтобы я снова могла прочитать тебе

книгу, а ты с нетерпением ждал бы эпилог.

Она любит меня. Я никогда не ждал этих слов в ответ. Если

бы Лола по итогу просто позволила бы мне любить ее — я бы принял это. Но слышать от нее эти

слова, даже если она «проспойлерила» нормальное признание, позволяет впервые за долгое время

перестать чувствовать себя обгоревшим до костей. Ее «Я люблю тебя» дарит мне пламенные

крылья, как у птицы феникс.

И я готов полететь, чтобы сделать свою работу.

Горло сдавливает от поступивших эмоций. Ни разу в жизни я не уходил на вызов с

таким тяжелым сердцем. Так ощущают себя все мои товарищи, у кого есть семьи? Они тоже

разрываются на части между любовью и долгом?

Я киваю Лоле и решительно разворачиваюсь, чтобы сесть в машину. Нельзя больше

терять ни секунды. По дороге в часть я убеждаю себя, что все будет хорошо. Что мне не

страшно. И в каком-то смысле страх действительно приглушен за счет адреналина, но он все еще

цепляется когтями за каждый мой ожог

Перед тем, как покинуть часть в полном обмундировании для тушения лесных

пожаров, я задерживаюсь возле фотографии этой чертовой козы.

— Если я не вернусь, Пушинка, то это будет на твоей совести, — шепчу я.

В ответ на меня смотрит козья улыбка с кривыми зубами, и что-то внутри меня

расслабляется. Парни проходят мимо этой фотографии тоже с легкими смешками. Эта коза

каким-то образом снимает часть тревог, которые мы все, без сомнения, испытываем, даже если

отдаем себя этой профессии многие годы.

Спустя пятнадцать минут пожарный автомобиль останавливается возле северной

полосы заповедника. Марк собирает нас, чтобы раздать команды.

Мы стоим плечом к плечу, и жар от пламени чувствуется даже сквозь защиту. Он

пробирается под кожу, пытаясь напомнить о том, что я уже однажды проиграл ему. Огонь трещит,

жрет сухую траву и поднимается вверх по склону, превращая привычный спокойный лес в ревущего

зверя.

Я чувствую, как пламя смотрит на меня точно так же, как и в тот день. Смотрит на

меня, как будто узнает. И, черт возьми, я тоже его узнаю.

Но я больше не позволю ему напугать меня, ведь мне нужно вернуться домой.

— Саммерс — правый фланг, — громко говорит Марк, обводя взглядом горящие акры

леса. Дождавшись от Томаса подтверждения, он переводит взгляд на меня. — Эшфорд — левый.

Я настолько сбит с толку, что роняю крагу.

— Я еще не получил должность, разве мне можно командовать?

— То, что ее не подписали в департаменте, не значит, что ты ее не получил, — он

пронзает меня взглядом. — Попробуем еще раз: Эшфорд — левый фланг.

Я расправляю плечи, глубоко вдыхая воздух, полный гари.

— Да, капитан.

И вот так я становлюсь ответственным не только за свой страх, но и за тех, кто

может ему поддаться, если позволить ему взять верх.

Марк снова приковывает к себе внимание и выкрикивает:

— Три единицы!

— Одно сердце! — заканчиваем мы.

Потому что у нас у всех одно сердце, и одни и те же страхи. У нас у всех есть

семьи, любовь к которым намного сильнее любого огня.

Глава 28. Лола

«Дурка»

Я: Предлагаю присудить мне награду «Худшая девушка года».

Лили: Что случилось?

Джемма: Кажется, кто-то облажался.

Лили: Ты дома?

Джемма: Нет, я подстригаю миссис Трент.

Лили: Я не у тебя спрашивала.

Мия: Побрей ее налысо.

Я: Да.

Джемма: Лолс, от тебя я не ожидала такой жестокости…

Я: Я не тебе отвечала. Да, Лили, я дома.

Лили: Я возьму вино.

Джемма: Я возьму текилу.

Лили: И мармелад.

Мия: Ненавижу вас *рыдающий смайлик*. Позвоните мне по видео, я хочу напиться онлайн.

Я отхожу от окна, куда не перестаю смотреть, будто ожидая, что за ним магическим

образом материализуется Гарри. Все небо над Флэймингом затянуто дымом, полностью

перекрывающим красивые мазки заката. С того момента, как хлопнула дверь машины и от Гарри

осталось лишь ощущение его ладони на щеке, все внутри меня бунтовало.

Ладно, началось все на самом деле намного раньше.

Думаю, такое бывает у каждого человека. Когда ты открываешь утром глаза и

чувствуешь, как под ребрами сдавливает легкие, предвещая, что сегодняшний день будет

отличаться от остальных. Это чувство похоже на момент, когда ты переходишь дорогу и вдруг ни

с того ни с сего дергаешься назад, потому что внутренний голос шепчет «стой», хотя вокруг

нет ни одной машины. Или когда долгие дни стоит жара и ты точно знаешь, что именно сегодня

разразится гроза.

Ты живешь с этим весь день, пытаешься отвлечься, убедить себя, что это просто

усталость, гормоны, давление — что угодно, но это ощущение не уходит. Оно лишь нарастает и

без конца жужжит.

Когда Гарри вернулся со смены, я вздохнула, решив, что просто не выспалась и

именно поэтому придумывала себе ужасные сценарии. Но нет, как только он посмотрел на этот

чертов пейджер, внутри меня поднялся тайфун эмоций, твердивших мне: «что-то не так».

Я сажусь на диван, пытаясь выдавливать из себя улыбки для Лео. С кухни доносится

бренчание мисок, а потом шаги в сторону гостиной. Мама заглянула к нам, чтобы забрать

клубнику для одного из своих знаменитых пирогов. В этом году у меня хороший урожай. Не знаю,

то ли дело в погоде, то ли в том, что наконец-то расцвела не только клубника, но и я.

Говорят, что за каждым успешным мужчиной стоит сильная женщина. Но почему никто

не говорит, что за каждой счастливой женщиной стоит заботливый мужчина, который позволяет ей

не проживать «день сурка» в беготне за ребенком и водовороте домашних дел? Он позволяет

женственности распуститься в ней, как полевым цветам весной.

А еще я поняла, что за каждой улыбкой на лице матери стоит отец ребенка. Да,

Гарри не

ни одну ношу, которую я несу или несла одна. Глубоко внутри меня все еще таятся сомнения,

что я действительно кому-то нужна с таким количеством забот. Однако изо дня в день Гарри все

больше доказывает мне, что женщина в первую очередь должна оставаться женщиной, даже если

она способна свернуть горы.

И как же ужасно, что именно я подвела Гарри в тот момент, когда должна была

подарить ему поддержку. Не знаю, кем это делает меня, но точно не той женщиной, которая ему

нужна.

Я пытаюсь отвлечься от волнения за жизнь Гарри и чувства вины, наблюдая, как Лео

с собаками валяется на ковре. Он играет с их ушами и время от времени бросает на меня

взгляды «смотри, что могу», когда ему удается поймать их хвосты. Меган и Фокс — лучшие няни

для ребенка, и если бы я могла отмотать время назад, то наняла бы их на полный рабочий день

с первого дня материнства.

Если бы я могла отмотать время назад, то и Гаррисона Эшфорда я бы тоже забрала

себе намного раньше.

Мама садится рядом со мной, разглаживая складки на своих льняных брюках.

— Дорогая, если ты продолжишь так неестественно улыбаться, я решу, что у тебя

защемило лицевой нерв.

Я откидываю голову на диван и смотрю в потолок, чтобы слезы не покатились по

щекам, а затекли обратно. Что на самом деле отстойная идея, потому что они скатываются по

вискам к ушам.

Мама вздыхает и похлопывает себя по бедру.

— Иди к маме.

Простой фразы достаточно, чтобы я свернулась в позу эмбриона, положив голову ей

на колени. Теплые ладони поглаживают мою спину и голову. Этот жест позволяет почувствовать

себя ребенком, хотя у меня самой уже есть ребенок.

— Гарри поехал на этот пожар в заповеднике, и я не придумала ничего лучше, как

поссориться с ним на прощание.

Мне приходится уткнуться носом в живот мамы, чтобы Лео не слышал моих всхлипов.

— Что ты сказала ему? — спрашивает мама, смахивая с моих влажных щек налипшие

пряди волос. — Последний раз, когда ты так плакала у меня на коленях, Лео не хотел брать

твою грудь. И что-то мне подсказывает, что Гарри навряд ли отказывается от этого

предложения.

— Боже, мама, — хриплю я то ли сквозь смех, то ли сквозь слезы.

— Я хочу сказать, что Лео по итогу очень полюбил твою грудь. И это был просто

момент притирки.

— Не думаю, что мы притираемся с Гарри. Хотя отдам тебе должное — сравнение

хорошее. Дело в том, что я… — язык скользит по искусанной до крови губе. — Я сказала то, что

не должна была. Вывалила на него свои страхи, хотя ему нужна была поддержка. Я просто так

сильно испугалась, мама.

— И это неудивительно, — она расчесывает пальцами мои волосы. — Ты видела, с

какими последствиями он уже сталкивался. Видела, как он лежал в коме и боролся за свою

жизнь. Как проходил через реабилитацию, ненавидя весь мир. Ты влюблена в этого мужчину по

уши, неужели стоит винить себя за переживания о его жизни? Уверена, если бы Гарри был на

твоем месте и его девушка была вынуждена броситься в огонь, он бы приковал тебя к себе

цепями, а не просто высказал тревоги.

Этот образ так красочно вспыхивает в голове, что я невольно усмехаюсь. Потому

что Гарри действительно именно так и сделал бы. Он вытащил меня с работы, просто потрогав

мой горячий лоб.

Мамины пальцы продолжают медленно перебирать мои волосы, как будто распутывают

не пряди, а мысли.

— Вдруг я поселила в нем какую-то неуверенность своими словами? Не дай бог на

пожаре это будет отвлекать его…

— Я остановлю тебя, — мама похлопывает меня по спине. — Неужели ты действительно

веришь, что в мужчине, который из раза в раз входит в огонь, может так просто поселиться

неуверенность? Он справится со своей задачей просто для того, чтобы ты больше не боялась за

него.

— Почему ты такая мудрая? — я закрываю отяжелевшие от слез веки.

— Потому что я твоя мама.

Я обвиваю ее талию руками, чтобы прижаться к ней в этих странных неудобных

объятиях.

— Не знаю, почему именно сегодня во мне возникло это ужасное предчувствие,

которое буквально кричало, чтобы он остался дома. Просто хотелось быть уверенной, что он

вернется.

— К сожалению, жизнь не выдает гарантийные талоны, но зато она дает нам

возможность выбирать, кому мы можем признаться в своих страхах. И поверь мне, Лола, это

намного ценнее. — Ее пальцы начинают массировать кожу головы. Она всегда так делала по

вечерам, когда заплетала мне косы на ночь. — Знаешь, я тоже не могу назвать себя идеальной

женой. Было множество раз, когда в самые ответственные моменты у меня случались такие

истерики, что папа стоял и хлопал глазами. Но суть в том, чтотолько с ним я могла позволить себе эту истерику.

— Это что, должно меня успокоить?

— Нет, — честно отвечает она. — Это должно объяснить, почему ты выбрала именно

его, а он — тебя.

Как работает эта материнская мудрость? Почему я до сих пор не такая умная, как

моя мама? Почему с помощью одного разговора она расставила в моей голове все на места?

Ведь действительно — это огромная редкость найти в жизни человека, с которым ты

можешь поделиться каждым своим страхом. И да, я все еще считаю, что могла бы лучше

справиться с нашим разговором. Подобрать слова, которые не звучали бы так остро. Но разве

это было бы правильно? Я бы в очередной раз подавила в себе страхи и тревоги, спрятала их за

улыбкой, за привычным «все в порядке», которое так легко всегда говорить, лишь бы не

казаться сложной и не выглядеть той, кто слишком много чувствует.

И, возможно, Гарри уехал бы спокойнее, не увидев во мне этой трещины, не услышав

в моем голосе надлома, но тогда это уже была бы не я, а какая-то «удобная» версия меня.

Я прижимаюсь к маме сильнее, вдыхая знакомый запах ее духов, в котором всегда

есть что-то про дом, безопасность и детство, где взрослые точно знают, как устроен этот мир.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в дверь раздается стук.

Мама поднимается с дивана, удерживая меня за плечи и целуя в лоб.

— Пойду открою. Если это Лили, я официально передаю тебя в ее руки. У меня пирог

сам себя не испечет.

Я сопливо фыркаю

буйным ветром, забыв закрыть за собой дверь. Лили сразу же опускает Джулию к Лео и

приказывает ей:

— Джулия Саммерс, я скажу это один раз, и ты меня послушаешь, маленькая заноза.

— Она смотрит на нее материнским взглядом и указывает пальцем. — Ты. Не. Можешь. Кусать.

Лео. И собак, если уж на то пошло. Держи свой рот закрытым, юная леди.

Джулия хохочет над этим «строгим» тоном своей мамы, пока та пытается сдержать

смех.

— Когда с ними станет легче? — шепчет Лили, плюхаясь на диван.

— Думаю, в восемнадцать, — предполагает Джемма, возвращаясь из кухни с бокалами

алкоголя, который явно необходим нам всем. Спасибо всевышнему, что грудное вскармливание

закончилось, и я снова в игре под названием «За нас, девочки».

— Марк говорит, что Джулия и в восемнадцать задаст нам жару, — Лили выпивает

половину бокала за один глоток. Затем она достает из кармана телефон и звонит Мие по

видеосвязи.

Моя лучшая подруга появляется на экране с повязанным на голове полотенцем,

маской на лице и, думаю, литровым бокалом вина.

— Надеюсь, вы не начали оказывать психиатрическую помощь без меня?

— Нет, — отмахивается Лили. — Мы пока что только заняли делом детей.

Джемма в это время сидит в кресле и выжидающе смотрит на меня.

— Нам нужна какая-то преамбула или сразу перейдем к делу?

Я со стоном засовываю в рот мармелад, который притащила Лили. А потом

рассказываю пьесу под названием «Лола и ее истерика». Девочки слушают меня, лишь изредка

уточняя детали. Джемму очень интересует, посылали ли мы друг друга к черту, ведь, по ее

опыту, это основа драматичных ссор.

— Томас всегда выслушивал мои крики, а потом трахал меня на кухонном столе, —

пожимает плечами она, а мы с Лили стреляем глазами на детей, будто в этом возрасте они точно

знают значение слова «трахал».

— Я сделаю вид, что не слышала этого, — Мия морщится и даже отставляет вино. —

Сколько раз говорить вам, что рядом с моими братьями не может стоять слово «трахать».

— И тем не менее, именно в этом они хороши, — хихикает Лили.

Мия бросает салфетку, будто она сможет прилететь в лоб Лили через экран.

— Слушай, ну на самом деле все не так плохо, — протягивает Лили, возвращаясь к

насущной проблеме. — Я вообще умчалась в аэропорт и планировала улететь от Марка чуть ли не

на другой конец света. Психанула, с кем не бывает.

Джемма кивает, закусывая текилу… печеньем Лео?

— Да-да, мне пришлось везти эту истеричную задницу в Миссулу, пока она заливала

слезами мою машину.

Лили ахает и швыряет в нее подушку.

— А я еще посчитала тебя в тот день милой!

— Я хочу сказать, — Джемма обнимает подушку, которую в нее бросили. — Что мы все

время от времени подвержены выбросу эмоций. Особенно если сдерживаем их большую часть своей

жизни. Наверное, прелесть как раз в том, что эти мужчины — наши мужчины — могут смотреть на нас со спокойствием удава, пока мы кричим, убегаем и посылаем их к

черту. Они просто стоят рядом, дают нам выговориться до конца, а потом молча держат в своих

руках и делают вид, что ничего катастрофического не произошло.

Лили кивает так энергично, что ее хвостик дергается из стороны в сторону.

— Согласна, Марк вообще мастер этого. Я могу устроить ему сцену уровня

бродвейской постановки: с криками, слезами и обвинениями во всех смертных грехах — а он

будет стоять, смотреть на меня этим своим угрюмым взглядом и в какой-то момент просто

спросит: «Ты закончила или тебе еще нужно пять минут?». И знаете, что самое обидное? — Она

возмущенно вскидывает руку. — Мне почти всегда нужно еще пять минут. И он об этом знает.

Я невольно улыбаюсь, представляя эту картину.

— А потом? — спрашиваю я, укрывая ноги пледом.

— А потом он готовит мне ужин, потому что я добрее, когда сыта.

— Томас тоже так делает, — спокойно добавляет Джемма, крутя бокал в руках. —

Только без ужина, но иногда и с ним. Он не уходит, не хлопает дверью, не начинает доказывать

свою правоту. И в какой-то момент ты понимаешь, что уже сама не хочешь кричать.

— У меня, может быть, и нет мужчины, — привлекает внимание Мия, драматично

покашливая в динамик телефона. — Но у меня есть прекрасный отец. И я знаю, как должен вести

себя мужчина, любящий свою женщину. И Гарри пока что проходит по всем параметрам, но не об

этом… Я хочу сказать, что открыто говорить даже о своем эгоизме требует определенного уровня

доверия в отношениях. Конечно, Гарри нужен тебе, и нет ничего плохого в том, чтобы кричать

об этом, потому что только этот мужчина ни разу тебя не подвел.

Я смотрю на них, чувствуя, как внутри меня что-то медленно выравнивается.

— То есть… вы хотите сказать, что я ничего не испортила? — тихо спрашиваю я,

заплетая косу из бахромы на пледе.

Лили фыркает.

— Мужчина, который уходит после первой истерики — не мужчина.

С этим я согласна.

С фразой «За нас, девочки» мы втроем соприкасаемся бокалами, а Мия ударяет свой

о камеру.

— Боже, меня просто застал врасплох этот пожар. Не знаю, может, есть какие-то

психологические курсы для девушек пожарных? Я была в объятиях страха и отказывалась

отпускать Гарри туда, где абсолютно точно его жизнь в опасности.

— Обратись к моей маме, — щелкает пальцами Мия. — Она знает, как не сойти с ума,

когда мальчики на пожаре. Простите, дамы, я вынуждена бежать на это дурацкое свидание. Слава

богу, я уже выпила, и этот сноб будет веселее обычного.

Мы смеемся и прощаемся с ней.

Лео ковыляет ко мне в слезах из-за того, что Джулия отобрала у него кубик. Я

подхватываю его на руки и начинаю ходить по комнате.

— Вдобавок к этому у меня в голове бесконечно прокручивались все те дни, когда

он лежал в больнице и безжизненно слушал, как я ему читаю. А я привыкла, что теперь он

смеется или обсуждает со мной каждую главу. Как я должна была спокойно его отпустить, зная,

что он… — я тяжело сглатываю, переводя взгляд за окно. Темнота уже опустилась на город, но

небо так заволочено дымом, что не видно звезд. — Что он может не вернуться.

Когда я возвращаю внимание к Лили и Джемме, они погружены в свои мысли. И

неудивительно, ведь Марк и Томас тоже на вызове. Как они научились справляться со своими

эмоциями в такие тяжелые дни?

Словно слыша мой вопрос, Лили говорит:

несколько дней. Я сходила с ума, а мы еще тогда даже не встречались. Суть в том, что,

влюбляясь в такого мужчину, ты получаешь пожизненный абонемент на адреналин.

Джемма прочищает горло:

— На самом деле, сегодня я тоже была очень встревожена, хотя обычно справляюсь

достаточно хорошо в такие тяжелые моменты. — Она поглаживает головы Меган и Фокс, которые

утыкаются ей в живот, чтобы она срочно уделила им внимание.

У Джеммы и Томаса своя, особенная связь с этими девочками.

— Никогда не будет легко отпускать их, но ты можешь научиться не удерживать их

страхом. — Джемма поднимает на меня взгляд. — Потому что, как бы это ни звучало, мы не

защищаем их, когда цепляемся. Мы просто делаем этот момент тяжелее для них.

Я замираю, покачивая Лео, который уже перестал плакать, а теперь сопит мне в

плечо, цепляясь за ворот моей футболки так же, как недавно цеплялся за Гарри.

— Да, именно поэтому я чувствую себя полной дурой, — тихо признаюсь я.

— Потому что тебе кажется, что, если ты будешь держать его крепче, он останется,

— мягко отвечает Джемма. — Но он не останется. Он просто уйдет с ощущением, что оставляет

тебя в панике, а не в вере в него.

Лили кивает, закидывая ноги на диван.

— Марк однажды сказал мне одну вещь, когда во время беременности я так же, как и

ты, немного сошла с ума. — Она задумчиво делает глоток вина. — Он сказал: «Если ты смотришь

на меня так, будто я уже не вернусь, мне сложнее доказать тебе обратное».

Я с трудом выдыхаю. Наверное, именно так я и смотрела на Гарри.

— И что ты сделала?

— Обиделась, конечно, — Лили закатывает глаза. — А потом подумала и поняла, что

он прав. Мы не можем забрать у них опасность, но можем верить, что наступит утро и он

вернется со смены с букетом полевых цветов.

В комнате становится тихо, если не считать сопения Лео, бормотания Джулии и

редкого цокота когтей собак по полу.

Я провожу рукой по спине своего малыша, чувствуя, как он расслабляется в моих

руках.

— Нужно просто вместо плохих сценариев в голове выбирать те, где он приходит к

тебе. Может, немного потрепанный, с царапиной на лице, но живой.

— Выбирать, — бормочу я сама себе, покачивая Лео.

— Да, — кивает она. — Потому что это выбор. Такой же, как любить такого мужчину.

Это правда. Ведь, несмотря на все сложности и риски, я выбираю любить Гарри,

потому что он не просто делает мою жизнь лучше. Он делает ее легче, воздушнее. Он

действительно делает ее жизнью, а не бесконечным выживанием, где ты просто просыпаешься,

чтобы дожить до вечера.

Гарри появился в моей жизни так, будто кто-то открыл окно в душной комнате, в

которой я уже привыкла не дышать полной грудью. И вместе с этим свежим воздухом пришло

тепло, смех и ощущение, что рядом есть человек, на которого можно опереться.

Наверное, в этом и есть вся правда о нашей с ним истории. Нашей жизни.

Она не идеальная. Она… опаленная.

Как кожа, которая однажды уже пережила огонь, и больше никогда не будет прежней,

но при этом становится чувствительнее. Как жизнь, в которой есть место и боли, и любви, и

этим странным моментам, когда ты совсем не властен над своими эмоциями.

Лили и Джемма уходят, когда Джулия начинает сонно тереть глаза. Я сразу иду в

спальню, где долго сижу рядом с кроваткой Лео и смотрю в окно. На коленях лежит блокнот, в

который я в разные периоды жизни записываю случайные мысли, надеясь, что когда-нибудь они

сложатся в одну историю.

Проводя пальцами по подвеске, согревающую кожу с того дня, как Гарри застегнул

ее, я вспоминаю, как пульс затрепетал от его прикосновения. И с этим трепетом в душе в

розовом блокноте пишу первую строчку пролога про нас — в историю под названием «Опаленная

жизнь».

Глава 29. Лола

Лето во Флэйминге такое же непостоянное, как и настроение Лео. В прошлом году

холод был такой, что я не могла выйти на прогулку с младенцем. В этом — изнуряющая жара, от

которой вспыхивает вся растительность. Вся бригада пожарных вот уже двое суток не

возвращается с вызова, а небо над городом затянуто густым серым дымом.

За это время я чуть не сгрызла весь маникюр, изнывая от волнения за Гарри.

Никогда не думала, что скажу это, но бытовые дела и рутина с ребенком действительно могут

приносить облегчение. Если бы я не мыла пол каждый раз, как Лео ронял поильник, то сошла бы

с ума.

А, возможно, и сошла бы.

Ведь вчера я настолько устала убираться на кухне, что позволила Меган и Фокс

провести восхитительное время под стулом для кормления, где они подрабатывали пылесосом и

собрали все печенье. Оказывается, иметь собак в комплекте с детьми — очень удобно.

Еще я потратила много часов на детальное планирование бюджета, собранного для

библиотеки и книжного клуба. Это оказалось сложнее, чем выглядело изначально, но после

нескольких часов расчетов (и урока «Бизнес для чайников») все получилось.

Выходя из библиотеки, где Камила сообщила мне хорошие новости, я потираю грудь,

ощущая тревогу за Гарри. От него не было вестей, как и от остальных мужчин, оберегающих этот

город от огня. Взгляд сам собой поднимается в небо, будто с него на меня может свалиться

широкоплечий мужчина в пожарной форме.

Я иду к машине и стараюсь отвлечься от угнетающих мыслей, начиная придумывать,

какие книги можно предложить на следующее мероприятие в библиотеке. Камила сказала, что наша

выставка подростковой литературы имела успех. Некоторые дети возвращались несколько раз,

чтобы взять продолжение циклов или же познакомиться с другими книгами авторов.

Я знала, что крылатые парни и девушки из выдуманных миров не смогут оставить

равнодушным никого! Чего только стоит эта болтовня с саркастичными драконами в фэнтези.

Я пересаживаю Лео из коляски в автокресло и решительно направляюсь в мэрию.

Пришло время поговорить с папой. Этому городу нужны перемены, и меня никто не переубедит в

этом. Я благодарна Гарри за то, что он организовал мероприятие, привлекшее внимание к

книгам, но это не отменяет того, что мне необходимо самой вывести эту проблему на новый

уровень.

Лео качает головой и подпевает на своем языке Алексу Уоррену и его новинке

«Fever Dream». Только ленивый может удержать свою задницу и не вильнуть

Обычно я танцую вместе с Лео, но сегодня даже это не может меня развеселить.

Я фальшиво хихикаю, все еще ощущая, как саднит горло после утреннего сеанса

слез. Мне приходится подпевать сыну, несмотря на отвратительное настроение, ведь он смотрит

на меня во время припева, ожидая поддержки.

— Мы идем к дедушке, Лео, — серьезно говорю я, паркуясь около бледно-бежевого

здания. — Нам нужно не просто очаровать его. Очевидно, что он и так нас любит. Нам

необходимо заставить его поверить в нас. Ясно?

Лео взвизгивает и швыряет в меня поильник. Я принимаю это за «да».

Мы выбираемся из машины и проходим по коридорам мэрии в череде дружелюбных: «Как

он вырос!», «У него твой нос, Лола», «Улыбка, как у мистера Эванса», «Он уже говорит?»,

«Лео, помаши нам ручкой!».

— Лео, не маши им, — шепчу я. — Оставайся загадкой.

Я прохожу в приемную, где меня встречает Шерил, секретарша папы, которая,

наверное, родилась, чтобы носить это звание. У нее начес на голове держится еще с тех

времен, когда я ходила в детский сад, а кофейная кружка не менялась еще дольше.

— Привет, Шерил! Папа у себя? — спрашиваю я, ставя Лео на ноги и держа его за

ручку.

— Привет, дорогая! — она поправляет шаль на плечах и выдавливает крем для рук на

тыльную сторону ладони. Этот крем тоже не меняется столько, сколько я ее знаю. — Да, он у

себя, но сразу предупрежу: его настроение не самое лучшее из-за пожара, бушующего в

заповеднике.

Я киваю и, легко стукнув в дверь, прохожу в кабинет. Папа сидит в кресле,

откинув голову на спинку и прикрыв глаза. На его лице отражаются следы усталости, а галстук

ослаблен.

— Привет, папочка.

Он резко выпрямляется, когда слышит мой голос.

— Милая, что ты здесь делаешь?

Еще мгновение назад он устало сидел в кресле, а сейчас уже забирает у меня Лео и

начинает ходить с ним по кабинету, показывая свою коллекцию мини-ретроавтомобилей.

Я сажусь в кресло напротив его стола. Плечи так напряжены от волнения, что чуть

ли не касаются мочек ушей. Я закрываю глаза и представляю мягкое постукивание и

успокаивающее: «Расслабься, Ангел».

— Мы можем поговорить? — выдыхаю я, обращая взгляд к папе. — Я пришла сюда не

как твоя дочь, а как житель этого города.

Папа замирает на полпути к тележке, где у него стоит печенье. Он оценивающе

смотрит на меня.

— Что случилось? Тебя кто-то обидел? Если миссис Линк снова лезет туда, куда ее

не просят, то я с радостью запрещу ее вечно гавкающей собаке гулять на газоне центральной

площади.

Я закатываю глаза.

— Ты не можешь запретить этого. Ты мэр, а не бог, папа.

— Дай отцу помечтать, — он вручает внуку печенье и со вздохом опускается на свое

место. Лео довольно устраивается у него на коленях. — Хорошо, я слушаю тебя.

Мне приходится быстро проиграть в мыслях всю ту речь, которую я готовила на

протяжении нескольких дней. Лео, наверное, уже тошнит от нее, ведь я репетировала вслух,

пока кормила его.

— Как ты знаешь, мне небезразличны книги, — начинаю я. Папа не перебивает, но

смотрит на меня так, будто я говорю очевидные вещи. — Мне бы очень хотелось, чтобы Флэйминг

стал более… читающим? — И вот вся моя речь тут же пошла наперекосяк. Откуда взялась эта

неуверенность? Я встаю и начинаю ходить перед столом туда-сюда. — Хорошо, дай мне секунду,

ладно?

— Не то чтобы мы тебя торопим, — они с Лео внимательно смотрят на меня и жуют

печенье.

— Хорошо, — я вытираю вспотевшие ладони о шорты. — Флэйминг застрял и не

двигается. Мы живем так, словно ничего не меняется и не может измениться. Я не отрицаю, что

кого-то это устраивает. Но меня — нет. Меня не устраивает, что все считают, будто люди сами

по себе могут начать интересоваться чем-то новым, развиваться, читать, обучаться. Меня не

устраивает, что на нашей доске объявлений нет ни одного интеллектуального мероприятия. Поиск

чьих-то кур не считается. Библиотека, — я на секунду запинаюсь, но сразу же беру себя в

руки. — Библиотека держится только на энтузиазме Камилы и моих книгах, которые я туда

приношу. И даже с этим можно работать, мы уже имеем успех, но нам нужна помощь.

Папа откидывается в кресле, скрещивая руки, и я вижу этот его взгляд — не

скептический, нет… оценивающий.

— И что ты предлагаешь? — спрашивает он спокойно.

Я облизываю пересохшие губы, чувствуя энергию, пульсирующую даже в кончиках

пальцев. Оказывается, доносить свою точку зрения не так уж страшно, это даже… захватывающе?

— Нам нужно финансирование. Я знаю, тебя бросает в дрожь только от одного этого

слова, но просто послушай, — я поднимаю руки в защитном жесте. — Деньги, которые собрала

пожарная часть, очень помогут библиотеке, но это разовая помощь, а нам нужна хоть и

небольшая, но постоянная поддержка. Всегда в первую очередь думают об асфальте и прочих

нуждах, но даже малейшая помощь библиотеке может сыграть большую роль в развитии населения.

Мы сможем заказать новые книги, обновить пространство, создать нормальные зоны чтения для

детей и взрослых. Мероприятия, книжные клубы, встречи с авторами. Чтение.

Я начинаю снова ходить туда-сюда, но теперь не от нервов, а от приятного

адреналина, который вдруг заполняет меня.

— Это может привлечь внимание каких-нибудь предпринимателей, и они откроют

книжный магазин. Ты хоть раз задумывался, что единственные печатные книги, которые можно

приобрести во Флэйминге, одиноко стоят на стеллаже в супермаркете вместе с кроссвордами? Это

ненормально, мэр Эванс, — я останавливаюсь и смотрю ему в глаза, убирая «папа» из своей

речи. — И я выражаю недовольство от себя, Гаррисона Эшфорда, Камилы Раут, Лили Маршалл, всей

семьи Саммерс… — я продолжаю перечислять тех, с кем разговаривала на протяжении недель. Мой

страх, что меня и мои идеи посчитают глупыми, ни разу не отразился на лицах людей, которые

подписали мое обращение. Наоборот… на меня впервые посмотрели с уважением.

Точно так же, как на меня сейчас смотрит папа, но с большей любовью, чем у

любого другого человека. Наверное, сколько бы я ни обращалась к нему «мэр», он всегда будет

смотреть на меня, как на свою дочь.

— Когда ты успела так вырасти… — шепчет он, проводя рукой по губам и подбородку.

Мне кажется, его глаза блестят чуть сильнее. Он что… собирается плакать? — Еще недавно ты

пряталась за моей спиной, когда старушка Роуз кричала из-за того, что кто-то поставил

велосипед не туда, — он тихо усмехается, но в этом смехе больше нежности, чем иронии. — А

сейчас стоишь передо мной и требуешь

Я тоже улыбаюсь, но чувствую, как в груди все сжимается от этого странного,

непривычного ощущения — быть увиденной не как ребенок, а как взрослый человек со своей

позицией.

— Я не требую, — мягче говорю я. — Я прошу услышать меня.

Папа смотрит на меня долго и внимательно, будто пытаясь осознать, как из

девушки, замирающей во время любой ссоры, я стала женщиной, готовой пойти на войну ради

книг.

На самом деле, все просто. Я стала мамой. Это изменило меня лучше, чем любые

курсы по саморазвитию, которые нам всегда впаривают в интернете. А еще есть Гарри, который

полюбил книги так же, как и я. Он позволил мне стать увереннее в своих мечтах, стремлениях и

в целом в жизни.

Гарри не раз говорил, что именно благодаря мне чтение стало неотъемлемой частью

его жизни. Так что да, я верю, что книги объединяют людей.

— Ты говоришь правильные вещи, Лола, — наконец произносит папа, откидываясь в

кресле и чуть покачивая Лео на коленях. — Но сейчас город в кризисе. Пожары, нехватка

ресурсов… Я не могу просто взять и выделить деньги на книги.

Я сжимаю кулаки. Вот он, этот момент, когда проще было бы кивнуть, согласиться и

отступить. Но я больше не хочу отступать.

— Это не просто книги, — тихо, но твердо говорю я. — Это люди, пап. Это люди,

которым нужен досуг и развитие. Это дети, которым некуда идти после школы. Это подростки,

которые слоняются без дела и ищут, куда направить свою энергию. Это взрослые, которые давно

перестали интересоваться чем-то, кроме работы и новостей о мире, где все всегда плохо.

Слова повисают в воздухе, и даже Лео перестает жевать печенье, будто тоже

прислушивается. Папа медленно кивает, и в его взгляде появляется мягкость, наполненная такой

гордостью, что у меня покалывает в груди.

— Я сделаю все возможное, Шарлотта Эванс. Спасибо, что вы так неравнодушны к

Флэймингу и его жителям.

Я улыбаюсь так широко, что болят щеки. В следующую секунду мой визг прорезает

воздух, а руки обвивают шею папы.

— Ты лучший!

Папа смеется так же, как и в детстве, когда я выскакивала из-за угла, чтобы

напугать его.

— Я стал таким благодаря тебе.

Возможно, ведь я стала лучшей версией себя тоже благодаря своему ребенку.

Когда мы с Лео покидаем мэрию, кажется, даже небо светлеет. Я глубоко вдыхаю

воздух с отголосками жженой земли и выезжаю на дорогу, ведущую к центральной площади. Весь

путь Мия по фейстайму вместо музыки пересказывает мне события своего дня.

— И потом он позвал меня в музей, — заканчивает она. — Хорошо, что не на оперу,

я бы уснула. Да простят меня все ценители искусства.

Я бросаю взгляд на телефон, прикрепленный к консоли.

— Ты в итоге отказалась?

— Я сказала, что подумаю, — она нервно кусает губы, лежа на кровати в облаке

своих каштановых кудрей. — Не знаю. Невозможно продолжать сидеть в этом общежитии и смотреть

в стену. Я могу жить полной жизнью. Но лучше бы не в музее.

— Ты убеждаешь в этом себя или меня? — мягко спрашиваю я.

Она вздыхает, когда я останавливаюсь на светофоре и пристально смотрю на нее,

ожидая ответа.

— Ладно-ладно, я убеждаю себя, довольна?

— Хотела бы я сказать «да», Мия, но я не могу быть довольна, пока твое лицо

похоже на тухлый лимон.

— Спасибо, — ворчит она.

Мы болтаем еще пару минут, в течение которых она уверяет меня, что просто

начался ретроградный Меркурий, поэтому ее штормит. Наш разговор заканчивается, когда она

принимает решение пойти в «чертов музей», чему я рада, потому что это хоть немного скрасит

ее одинокие будни.

Я резко останавливаюсь, когда вижу открытые ворота пожарной части. Все три

автомобиля на месте. Быстро припарковавшись и схватив Лео, бегу ко входу, и как раз в этот

момент Гарри вылезает из кабины машины.

Его лоб и щеки покрыты несколькими слоями копоти, но даже под всей этой грязью я

вижу, как лицо озаряется при виде меня. Он спрыгивает с машины, быстро сокращая расстояние

между нами.

Я хватаю его за форму и притягиваю к себе, крепко целуя. Запах гари такой едкий,

что тяжело дышать, но мне необходимо убедиться, что с мужчиной, который не покидает мои

мысли, все в порядке.

Гарри запускает руку в мои волосы и наклоняет голову, чтобы углубить поцелуй.

Лео между нами кряхтит и напоминает, что, вообще-то, мы тут не одни.

Гарри отстраняется от меня с легким стоном и срывающимся с губ смешком.

— Если ты будешь встречать меня так каждый раз, у меня не останется выбора,

кроме как возвращаться к тебе.

Я шлепаю его по груди, задерживая там руку, чтобы почувствовать мощное

сердцебиение. Мои глаза долго всматриваются в мелкие царапины на лбу и щеках, небольшой

синяк под глазом, оценивая ущерб. Я тяжело сглатываю, пытаясь сдержать эмоции. От

облегчения, разливающегося по телу, подкашиваются ноги. Крепкие руки Гарри сжимаются на моей

талии, как всегда, не давая упасть.

— Эй, я здесь, — его голос теряет все веселье. В нем появляется мягкость и

искренность, которые всегда заставляют чувствовать себя чуть лучше.

Я качаю головой, не находя слов, потому что все они сейчас кажутся слишком

глупыми для того, что происходит внутри меня. Пальцы сами тянутся к лицу Гарри, аккуратно

касаются кожи, стирая полоску копоти со щеки.

— Ты вернулся, — выдыхаю я, и это звучит так глупо, так очевидно, что я сама

почти смеюсь сквозь слезы.

— Я же сказал, что сделаю все возможное, — он чуть улыбается, но в его глазах

отражается напряжение и даже отголоски ужаса, с которым он и другие парни, наверняка,

столкнулись на этом вызове.

— Как все прошло? — осторожно спрашиваю я.

Гарри забирает из моих рук Лео и глубоко вдыхает его детский запах, как обычно

вдыхают аромат дома.

— Неплохо, — тихо говорит он. — Могло быть и лучше, но… Мне не хотелось

бросаться в огонь наобум. И не потому, что я боялся. Нет, страх все еще есть, и думаю, он не

уйдет так сразу, — Гарри удерживает мой взгляд, а ладонью обхватывает лицо. — Но суть в том,

что я знал: меня ждут дома. Последний раз меня кто-то ждал домой, когда еще был жив отец. Я

не знал, насколько сильно нуждался в этом чувстве.

Я встаю на носочки и покрываю мягкими поцелуями его лицо, несмотря на грязь.

— Я всегда буду ждать тебя домой, Гарри. Я всегда буду любить тебя.

Наши лбы соприкасаются, позволяя словам проникнуть в сердца и обосноваться там

на многие годы.

но не выпускаем друг друга из рук. Солнце все еще стоит высоко в небе, отказываясь прятаться

за тучами.

— Я хочу извиниться… — слова получаются прерывистыми из-за того, что дыхание

сковывает от эмоций. — Мне жаль, что я не смогла достойно поддержать тебя перед выездом, а

лишь заставила сомневаться в себе. Я просто хочу, чтобы ты знал, что тебе не нужно быть

несокрушимым все время. Ты можешь бояться. Ты можешь… возвращаться ко мне напуганным. И мы

справимся с этим страхом вместе.

Гарри сначала молчит, лишь смешивая свое дыхание с моим. Дождь продолжает падать

на нас, но радует то, что он теплый. Такой же теплый, как шершавые пальцы, поглаживающие мою

поясницу.

— Тогда ты тоже можешь иногда сходить с ума и не извиняться за это. — Губы Гарри

наконец-то трогает улыбка, от которой у меня всегда сбивается дыхание. — Ты не сделала

ничего плохого, Лола. Ты просто была человеком. Моим самым любимым человеком.

Гарри обнимает меня и опускает поцелуй на мои губы, пока Лео снова и снова

включает и выключает фонарик, прицепленный к его груди.

Пальцы путаются в темно-медных волосах, напоминающих закат в самый жаркий день

лета, а влажная из-за дождя кожа покрывается мурашками. Губы Гарри не дают глотнуть

кислород, атакуя с каждой секундой все настойчивее.

Лео в конце концов буквально разнимает нас своими липкими от печенья ладошками.

Гарри смеется, быстро чмокая меня в лоб.

— Ну что, чемпион? Ты был тут за главного? Нужно ли мне знать о каких-то

проделках мамы? — спрашивает он Лео, сажая его к себе на шею и уходя в сторону части.

Я смотрю им в спину, все еще стоя под ливнем, и понимаю, что именно поэтому

боялась отпускать Гарри. Потому что только он может подарить мне солнце во время дождя.

Глава 30. Гарри

Никогда еще возвращение с тяжелого вызова не ощущалось таким приятным.

Небольшая ссора с Лолой перед отъездом наполнила каждую минуту тушения пожара

новой решимостью. Я всем телом ощущал, как в костях укоренялась уверенность: несмотря ни на

что, мне необходимо справиться с поставленной задачей, чтобы вернуться к ним.

Сейчас, когда мы с Лолой, держась за руки, забегаем в дом под проливным дождем,

хотя все еще светит солнце, я понимаю одну вещь. Переживания, страхи и чувства делают нас

живыми, позволяя проживать дни, полные разных эмоций. И лучше иметь рядом с собой любимого

человека, который переживает за тебя настолько сильно, что готов удерживать всем своим

телом, чем идти по жизни рядом с тем, кому все равно. Или вовсе быть одиноким и возвращаться

в пустоту.

Я захлопываю за нами дверь, и шум дождя тут же становится глуше, будто кто-то

накрыл нас колпаком, отделяя от всего остального мира. Лола смеется и стряхивает с себя и

Лео капли. В ее смехе есть что-то освобождающее — как будто последние двое суток она

задерживала дыхание и только сейчас позволила себе выдохнуть. Меган и Фокс отряхиваются так,

что брызги летят во все стороны. Мы забрали их по пути домой, и с того момента они не

переставали виться вокруг меня, будто не видели целое столетие.

Дом встречает нас легким запахом побелки, сохранившемся после ремонта, и звуком

дождя, барабанящим по крыше. Детский манеж все еще установлен в гостиной, и, думаю, он там и

останется. Но я веду Лолу на второй этаж, чтобы показать ей то, над чем работал последние

недели.

— В прошлый раз ты не позволил мне войти в эти комнаты, — Лола постукивает

пальцем по двери, а я перехватываю у нее Лео. — Сейчас ты откроешь дверь и скажешь: «Помни,

ты в любой момент можешь уйти»? А я все равно буду говорить: «О нет, Кристиан, пожалуйста,

давай поиграем в твоей игровой комнате». Тогда нам нужно заключить соглашение, прежде чем ты

меня отшлепаешь.

— Анастейша так не говорила, — качаю головой я, отпирая замок.

— Это было мелким шрифтом… Стой, ты что, читал «50 оттенков серого»?

Я толкаю дверь, не отвечая на ее вопрос. Если она узнает, что я действительно

читал, то мы до ночи будем ставить сцены из этой книги. И как бы мне ни нравилась идея

привязать Лолу к кровати, в последнее время прикосновения ее рук стали тем, от чего я не

могу отказаться.

— Кстати говоря, может, мне тоже разрисовать тебя помадой, чтобы отметить зоны,

где я могу к тебе прикасаться, а где… — ее слова замирают, когда она отводит от меня взгляд

и рассматривает комнату.

Пару мгновений Лола стоит без движения. Шевелятся лишь ее глаза, перебегающие от

одной стены к другой. Она осторожно шагает, будто пол может провалиться, и прикладывает руку

к груди при взгляде на небольшой стеллаж, до которого Лео может дотянуться даже сейчас.

— Ты подумал о том, что он тоже будет читать… — шепчет она.

Я ничего не говорю в ответ, чтобы не разрушать момент. Пальцы Лолы дрожат, когда

скользят по бортику кроватки и двум мягким игрушкам — ретриверам.

— Чтобы Меган и Фокс могли с ним спать, но при этом не занимали всю кровать, —

откашливаюсь я как раз в тот момент, когда две сумасшедшие собаки влетают в комнату и

начинают обнюхивать каждый угол.

Лео вырывается из моих рук, требуя присоединиться к ним на полу. Я отпускаю его,

и мы с Лолой наблюдаем, как он все еще неуверенными шагами начинает исследоватьсвою комнату.

Лола кладет голову мне на плечо, и, опустив взгляд, я вижу, как она быстро

вытирает со щеки слезу.

— Знаешь, после рождения Лео я часто думала о том, случится ли со мной

когда-нибудь этот момент, как в кино, — тихо начинает она. — Когда ты весь такой счастливый

стоишь со своим любимым человеком, привалившись к косяку двери детской, и смотришь на

кроватку, где, раскинув руки, спит ваш ребенок. Первое время я сама любовалась Лео в минуты

тишины, но мне не хватало одного… — Лола поднимает на меня взгляд и постукивает меня по

плечу точно так же, как всегда я делаю с ней. — Мне не хватало твоего плеча. Не хватало

тебя. И не потому, что я хотела, чтобы у Лео был отец. Нет. Я хотела, чтобы у меня был

человек, с которым я могу разделить радость жизни.

— Переезжай ко мне, — я встаю за ее спиной и обнимаю за талию. — Мы наполним

этот дом разными моментами. Иногда грустными, иногда веселыми.

громко хлопнет этой дверью, потому что «мы его не понимаем», а когда-нибудь мы зайдем в эту

комнату, застукав его с девушкой, и ты громко скажешь: «Лео Эйприл, помни о защите!».

Она тихо смеется, крепче прижимаясь ко мне, но я продолжаю:

— А потом, когда шум дома стихнет, а весь свет будет выключен, я буду любить

тебя всю ночь напролет, Шарлотта Грейс Эванс. Потому что только благодаря тебе все в моей

жизни обрело смысл.

Лола переплетает пальцы наших рук, прижимая их к своей грудной клетке, где

быстро бьется сердце.

— Звучит как план, в котором мне не хочется ничего менять.

— Это значит «да»?

— Да, — кивает она, наблюдая за тем, как Лео и собаки развалились на ковре. — Я

перееду к тебе. Я переехала бы к тебе даже в шалаш, построенный из сухих веток, потому что

знала бы: ты ни за что не позволишь нашему дому покоситься.

Да, ведь теперь я сам не чувствую себя развалиной, какой был, когда ранней

весной увидел накренившийся дом. Кто знал, что иногда, чтобы снова встать на ноги, тебе не

нужны годы реабилитации, чужие советы или попытки собрать себя по кускам. Тебе нужен всего

лишь один человек, который не будет смотреть на тебя, как на вещь, которую нужно чинить.

Я выпускаю Лолу из рук, подхватываю Лео и выхожу из комнаты.

— Есть еще кое-что, что должно было стать моим тузом в рукаве, если бы ты вдруг

отказалась переезжать. — Я открываю дверь в комнату в конце коридора. Раньше это была

спальня моих родителей с видом на озеро, но сейчас…

— Библиотека! — взвизгивает Лола, проносясь мимо меня и плюхаясь в огромное

кресло-мешок возле окна. Она с блеском в глазах осматривает высокие, но все еще почти пустые

стеллажи. — Ты сделал мне библиотеку с лестницей на колесиках?

Лола смотрит на эту лестницу, как на одно из чудес света. Боже, женщина радуется

куску дерева так, будто я преподнес ей кольцо с бриллиантом в несколько карат.

— Да, — я откашливаюсь, пытаясь справиться с эмоциями, сдавившими горло.

Странный жар приливает к лицу при следующем признании: — Я сделал ее сам.

Лола поворачивается ко мне так резко, что у нее что-то щелкает в шее. Она

потирает ее, а я смеюсь и подаю ей руку, помогая подняться с кресла.

— Что значит, ты сделал ее сам?

— Помнишь, мой отец часто мастерил изделия из дерева?

Она кивает.

— Да, у меня до сих пор есть деревянный ангел, которого ты подарил мне на день

рождения в детстве. — Она хмурится. — Боже, я только сейчас поняла… деревянный ангел, потому

что я… Ангел?

Она шлепает себя по лбу и делает вид, что падает в обморок.

— Гаррисон Эшфорд, ты убил для меня всех моих книжных мужей. Ты что, сошел со

страниц романа?

— Не думаю, — хмыкаю я. — Я предпочитаю считать, что Бог послал меня, чтобы

сделать этот мир чуточку лучше.

Лола щипает меня за задницу.

— Не зазнавайся.

Я с интересом наблюдаю за эмоциями на лице Лолы, пока она рассматривает каждую

полку. На них пока лишь мои книги, но есть и пара ее любимых изданий «Гордости и

предубеждения». Если мы перевезем всю коллекцию Лолы, то займем, наверное, почти все место.

— Ты расставишь книги по цветам?

— Из-за того, что ты так хорошо меня знаешь, во мне не остается никакой загадки,

— ухмыляется она.

— Не переживай, ты все еще можешь меня удивить. Мало кто умудряется находить

приключения на свою задницу так, как ты.

Она морщит нос и бормочет:

— С этим сложно поспорить. Но зато посмотри, как хорошо мы дополняем друг друга.

— Она обнимает меня за талию. — Я падаю, ты меня ловишь. Забываю ребенка, а ты его находишь.

Рожаю, а…

— А я впервые оказываюсь у тебя между ног, — подмигиваю ей.

Смех одновременно вырывается из нас. Лео тоже хохочет, просто чтобы не

отставать.

Я бы хотел сказать, что мы проводим вечер, полный романтики, но вместо этого

Лола настаивает на том, что нам срочно нужно помыть пол. Хотя после ремонта его мыли

несколько раз. Но спорить с женщиной, котораязнает, как ощущается

чистый пол (что бы это ни значило), — все равно что лезть в пасть аллигатору.

Поэтому я мою пол. И не поверите: даже с тряпкой в руках я все еще счастлив.

Глава 31. Лола

Как только я выхожу из детской после двухчасового сеанса укладывания Лео, Гарри

перебрасывает меня через плечо. Чтобы заглушить то ли крик, то ли смех чайки, приходится

уткнуться в его спину. Без футболки.

Он заходит в нашу спальню и захлопывает дверь перед любопытными носами Меган и

Фокс.

— Простите, дети, здесь высокий возрастной рейтинг.

Я смеюсь еще громче, когда он бросает меня на кровать и тут же приземляется

сверху, перенося часть веса на локти. Его тело все равно ощутимо вдавливает меня в матрас,

но мне нравится эта тяжесть.

Гарри склоняется ниже, горячее дыхание касается моей кожи. Все усмешки и

поддразнивания испаряются из комнаты под обжигающими прикосновениями рук. Мои пальцы сами

находят его шею, скользят к затылку, цепляясь за короткие, влажные после душа волосы. Я

притягиваю его ближе, потому что расстояние между нами вдруг кажется невыносимым.

— Ты даже не представляешь, как я скучал, — тихо говорит он, проводя носом по

моей щеке, будто заново изучает и запоминает аромат кожи.

— Представляю, — шепчу я в ответ.

Я выгибаю бедра, желая скорее соединиться с ним во всех возможных местах, как

детали пазла. Качнув тазом, Гарри хрипло постанывает мне в губы. Его твердость идеально

надавливает на клитор, к которому приливает жар.

Я мягко касаюсь ладонями его спины, ощущая под кончиками пальцев рубцы,

расположение которых знаю наизусть. Гарри прерывисто выдыхает в поцелуй. Хватка на моем

бедре становится крепче, заставляя спираль возбуждения закрутиться внизу живота.

— Я никогда не думал, что это может стать моей эрогенной зоной, — со стоном

говорит Гарри, когда я обвожу край самого большого участка опаленной кожи. — Кажется, я могу

кончить только от одного твоего прикосновения.

— Не смей, черт побери! — я смеюсь и толкаю его в грудь, заставляя перевернуться

на спину. — Мне, конечно, очень лестно, что ты от меня без ума, но ты нужен мне в другом

месте.

Гарри с коварной усмешкой закидывает руки за голову и обводит меня

соблазнительным взглядом.

— Тогда возьми от меня все, что хочешь, Шарлотта.

Я приподнимаю бровь, как бы говоря: «Думаешь, мне слабо?». И сразу же стягиваю

себя его футболку, в которую переоделась после того, как мы промокли под дождем. Гарри с

жаром смотрит на мою голую грудь, покрытую мурашками. Я готова умолять, чтобы он прикоснулся

к ней, но вместо этого наклоняюсь и скольжу возбужденными сосками по его торсу. Пресс подо

мной напрягается от этого мимолетного контакта, а из груди Гарри вырывается резкий горячий

вздох.

Я перебрасываю волосы на спину, выписывая восьмерку тазом и прикусывая губу,

когда давление внизу становится таким приятным, что перед глазами вспыхивают искры.

— Ты брала какие-то уроки соблазнения или типа того? — голос Гарри полон

хрипоты, вызванной похотью. — Ты прекрасна.

Он все же не сдерживается и проводит рукой от моей талии к груди. Его большой

палец касается соска, вырывая из меня хныканье. Волны жара накатывают на меня снова и снова.

Я чувствую себя дикой и отчаянной, когда упираюсь ладонью в его твердый пресс и сильнее

вращаю бедрами, чтобы догнать оргазм.

Гарри надавливает на мой клитор через тонкое кружево, а другой рукой сжимает

сосок. Я стону, запрокидывая голову, но все еще ощущаю его взгляд, доводящий меня до

кульминации сильнее любого прикосновения.

Если бы на каждую женщину смотрели с таким обожанием во время секса, мужчинам бы

не пришлось с помощью компаса искать клитор.

Гарри приподнимается, его зубы царапают шею, поднимаясь выше. Пальцы отодвигают

трусики, чтобы окончательно разрушить меня одним лишь движением. Я нахожу его горячие губы,

заглушая крик освобождения в поцелуе.

Гарри не дает мне прийти в себя и отдышаться. Он разрывает мои трусики сбоку,

стягивая их по одной ноге. Вся кожа такая горячая и чувствительная, словно электрический

провод под напряжением. Даже легкое скольжение кружева вызывает рой мурашек и дрожь.

Я высвобождаю член Гарри, а он приподнимает бедра, чтобы сбросить штаны с нижним

бельем. Моя ладонь упирается в его плечо, находя опору. Я, слегка раскачиваясь, скольжу по

всей твердой длине, но не позволяю войти внутрь.

Мышцы Гарри напрягаются, а бедра дергаются.

— Ты играешь с огнем, — хрипло выдыхает он, скользя губами по моей щеке к шее.

— Ты же пожарный, — голос предательски дрожит от того, насколько я возбуждена. —

Должен справиться.

Я слышу мрачный смешок Гарри у груди. Его язык ласкает сосок, а рука обвивает

талию. Он приподнимает меня, а затем резко опускает, входя в меня одним движением.

Застонав, Гарри запускает пальцы в мои волосы и крепко сжимает их. Приятная боль

пощипывает кожу, как легкий удар током. Воздух все еще отказывается поступать в мои легкие,

пока внутри ощущается сладостное наполнение. Удерживая одной рукой меня за талию, а другой

за затылок, Гарри повторяет толчок.

— Вот здесь ты хотела меня, не так ли? — задыхаясь, спрашивает он.

Движения становятся почти лихорадочными, а прикосновения рук — требовательными.

Наши объятия так крепки, словно мы готовы пустить корни друг в друга.

— Да… — находясь то ли в бреду, то ли на небесах, отвечаю я.

Я стону, когда горячий шлепок целует мою ягодицу, а член касается самой

чувствительной точки внутри меня. Спина выгибается, грудь прижимается к разгоряченному телу

Гарри еще плотнее. Я не хочу, чтобы между нами был даже дюйм расстояния.

Под звуки стонов наши бедра встречаются еще несколько раз. Оргазм захлестывает

нас, заставляя дрожать. Я пульсирую вокруг него, пока тепло разливается внутри меня.

Воздух в комнате, кажется, тоже нагревается от наших тел. Гарри отбрасывает

пряди волос, прилипшие к моей влажной коже, и нежно целует меня. Мы выдыхаем, лениво падая

на кровать в объятиях друг друга.

Не знаю, сколько проходит времени, пока в умиротворенной тишине я просто смотрю

на мужчину, которого потащила бы к алтарю прямо сейчас, если бы была чуть смелее.

— Нужно, чтобы ты завтра посмотрела во дворе, где лучше расположить грядку для

клубники, — Гарри переплетает наши ноги, прижимая меня ближе к себе.

Я утыкаюсь в его грудь и тихо смеюсь.

— Не думала, что когда-то после двух оргазмов буду обсуждать грядки для

клубники.

— Ты хочешь обсудить, насколько шикарны были эти оргазмы, и погреть мое эго?

Давай.

Я фыркаю, отстраняюсь от него и опираюсь на локоть.

— Не будем забывать, что ты чуть не кончил как школьник, стоило мне только

коснуться тебя.

— Что сказать? Я фантазировал о тебе годами, так что теперь, когда ты

прикасаешься ко мне, моя выдержка стремится к нулю.

— Почему ты никогда не пытался… — я стараюсь подобрать слова. — Открыться мне?

Хоть как-то намекнуть на то, что у тебя есть ко мне чувства?

Гарри откидывает волосы с моей шеи и поглаживает точку пульса за ухом.

— И когда я должен был это сделать? Когда тебе было пятнадцать, мне уже

исполнилось двадцать. Я бы выглядел чертовым извращенцем, — он морщится. — Хотя даже в те

годы я любил тебя больше как родственную душу, нежели как девушку. А потом ты начала

взрослеть. У тебя произошел первый поцелуй. Потом первая влюбленность. В твои девятнадцать я

не мог оторвать от тебя глаз, но ты смотрела не на меня. У меня появлялись сомнения. Не в

чувствах к тебе — в них я никогда не сомневался, — а в том, не лучше ли просто быть тебе

другом? Это казалось безопаснее. Потом моя жизнь развалилась. Потом развалилось мое тело. Я

должен был хотя бы немного найти опору под ногами, чтобы стать опорой для тебя, ведь на тот

момент у тебя уже был Лео.

Что-то внутри меня обрывается. Мы потеряли столько времени. Если бы я была

внимательнее, а он — чуть смелее, все могло бы сложиться совсем иначе. Но тогда и мы были бы

другими. У меня бы не родился Лео, а он — самый драгоценный, хоть и болезненный подарок в

моей жизни.

Я сглатываю, проводя пальцами по груди Гарри, ощущая уверенное, сильное

сердцебиение.

— Знаешь… — тихо начинаю я, поднимая на него взгляд. — Наверное, это глупо, но

какая-то часть меня сейчас хочет расстроиться из-за того, что мы потеряли столько времени. —

Он чуть хмурится, но не перебивает. — Потому что, если подумать, мы могли бы оказаться здесь

намного раньше. Могли бы прожить вместе больше солнечных дней и радостных моментов. Но потом

я думаю о том, что тогда мы не стали бы настоящими Лолой и Гарри. У меня не родился бы Лео.

А без него… — я качаю головой, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. — Без него я даже не

представляю себя.

— Значит, все случилось ровно так, как должно было быть, — Гарри обхватывает мое

запястье и подносит его к своим губам. —

время, когда прорасти».

Точнее и не скажешь. Я ложусь рядом с Гарри на одну подушку, потому что на его

стороне всегда почему-то удобнее. И даже если нам на ней тесно, он никогда меня не выгоняет.

Я вспоминаю, что хотела поделиться с ним важной вещью.

Потянувшись к тумбочке, хватаю телефон и захожу в документ, куда перенесла

первые заметки для книги.

— Станешь моим первым читателем? — затаив дыхание, спрашиваю я.

Гарри приподнимается, чтобы опереться на спинку кровати.

— Ты что-то написала? — его глаза загораются, будто он ждал этой новости

вечность.

— Это только наброски пролога… Но да. Я не думаю, что когда-то выпущу это в

свет, но мне очень хочется, чтобы это прочитал ты.

Пульс ускоряется, а ладони потеют от волнения. Я знаю, что Гарри будет честен со

мной. Знаю, что даже если ему не понравится, он сможет подсказать, как улучшить книгу. Боже,

я никогда не думала, что можно столько раз переписывать один и тот же абзац, чтобы верно

сформулировать мысль. Под конец пролога мне начало казаться, что все слова какие-то

странные…

— Ты уже начала переживать? — усмехается Гарри, постукивая меня пальцем по

напряженным плечам. — Давай сюда.

Он тянется к телефону, который я прижимаю к груди и не решаюсь отдавать.

— Шарлотта.

Я глубоко вздыхаю и позволяю ему прочитать. Его глаза внимательно скользят от

строчки к строчке. Эмоции на лице такие яркие, что мне с трудом удается подавить улыбку. Ему

нравится. Я точно знаю, что ему нравится, потому что он не улыбался бы как Чеширский кот в

середине сцены, если бы его что-то смущало.

Наконец Гарри откашливается и поднимает на меня взгляд, полный восторга.

— Ну, когда следующая глава?

Глава 32. Гарри

Кабинет шефа в департаменте выглядит на удивление приветливо. Я бы даже сказал —

мило, учитывая, что примерно одна треть рабочего стола заставлена фоторамками. Три девочки в

возрасте от трех до, наверное, пятнадцати лет, очень похожие на шефа, смотрят с них. На

одном из фото изображена его жена, темнокожая женщина с широкой улыбкой.

— Она говорит, что это ее худшая фотография, — голос шефа гремит у меня за

спиной, когда он появляется в кабинете. — Знаешь, как это бывает у женщин. Они придумывают

какую-то ерунду про то, что их нос слишком большой, и верят в это. Я не понимаю, как это

может быть «худшей» фотографией, если ее улыбка такая яркая.

Я подавляю усмешку, встаю и поворачиваюсь к нему с протянутой рукой.

— Шеф Скитлер, — мы обмениваемся рукопожатием. — Спасибо, что решили уделить мне

время.

Скитлер — суровый мужчина, чей рост соперничает с высотой статуи Свободы. Даже я

со своими габаритами рядом с ним чувствую себя слегка… неуютно. Он садится за стол, и кресло

громко стонет под ним. Его массивные руки ложатся на столешницу, сминая под собой бумаги.

— Извините, — я прочищаю горло и киваю на фото. — Они просто привлекли мое

внимание.

Шеф усмехается, сцепляя пальцы в замок.

— Не извиняйся, перед ними сложно устоять, не так ли?

Что я должен ответить? Я проигрывал это собеседование в голове тысячи раз, и ни

в одной из вариаций мы с этим мужчиной не разговаривали о его жене и детях.

— Да, они похожи на вас. Особенно старшая, — я выбираю более безопасный путь,

чем признание в том, что мне сложно устоять перед его женой. Мне дорога моя жизнь, спасибо.

Шеф хмурит свои темные брови.

— Интересное наблюдение, — протягивает он. — Учитывая, что мы не кровные

родственники. Но это не значит, что не родные.

Черт, Эшфорд. Только ты мог так облажаться.

Я вдавливаюсь в кресло, мечтая слиться с ним. Воротник парадного кителя натирает

шею от того, как внезапно стало жарко, и я впервые за долгое время ловлю себя на желании

провалиться сквозь землю.

Шеф смотрит на меня еще секунду, а потом неожиданно фыркает.

— Расслабься, Эшфорд, — он откидывается в кресле, которое снова недовольно

скрипит под его весом. — Для меня честь, что эта девочка похожа на меня, если это

действительно так. Думаю, когда ты растишь ребенка с рождения, он так или иначе перенимает

какие-то твои черты.