Очень киллерское Рождество

Глава 10

Лайла Фэй

Очень киллерское Рождество

Информация

Перевод телеграм-канала:

Dark Dream

ϮϮϮ

Минутку внимания, пожалуйста.

Данный перевод выполнен исключительно вознакомительныхцелях, не несёт никакой коммерческой выгоды и предназначен для аудиториистарше 18 лет.

Все права принадлежат законному правообладателю. Мыне претендуемна авторство оригинального произведения ине получаемникакой финансовой выгоды от публикации данного перевода.

Если вы являетесь правообладателем данного произведения и считаете, что данный контент нарушает ваши права — просьба связаться с нами (через сообщения каналу) — и мы удалим файл из доступа.

Большая просьбане распространятьв социальных сетях (Facebook, Instagram, TikTok, Pinterest) русифицированные обложки ине публиковатьфайл без указания ссылки на наш канал.

ϮϮϮ

После прочтения, будем рады отзыву, но ещё больше обрадуемся, если Вы оставите его автору наGoodreads(конечно без указания, что Вы прочли книгу в любительском переводе;))

Привет, красотка!

Я бы солгала, если бы сказала, что это мрачный роман. Да, Роули убивает людей, но у него золотое сердце, понятно? И ладно, он угрожает Пруденс ножом, но не то, чтобы у него были плохие намерения. Правда, он обещает её убить, но, чёрт возьми, важно не то, что человек говорит, а то, что он делает.

Как только наш наёмный убийца понимает, что Пруденс — та самая, он влюбляется так стремительно, что, кажется, при падении2 отбивает себе мозги. Шутка, но и… есть доля правды. Этот мужчина одержим. И ладно, может, он и не даёт ей выбора, кроме как стать его, но он очень любезен —и готовит для неё!Это ведь главное, верно?Верно?

Помимо всего вышеперечисленного, мы кратко коснемся таких тем, как горе, болезнь Альцгеймера и агорафобия, но это не грустная и серьёзная книга. Мы здесь, чтобы развлечься и скрасить ваш зимний вечер.

Надеюсь, вам понравится эта быстрая праздничная забава.

Счастливого Рождества!

Каждой женщине, которая

мечтает переписать свой первый раз.

Я вижу тебя, сестра.

Глава 1

Дерьмо.

Крик Джерарда обрывается, когда кровь, булькая, хлещет из раны на горле, стекая по его белой рубашке на светло-серый кафель в кухне. Во внезапно наступившей после его шокированного крика тишине я слышу чьё-то дыхание.

Оно быстрое. Хриплое. И прямо за мной.

Я поворачиваюсь, держа нож в руке. Это женщина лет сорока. Её мокрое тело обмотано большим фиолетовым полотенцем, вода капает с её крашеных рыжих волос. Лицо искажено ужасом.

Джерард падает с глухим стуком. Кажется, всё происходит в замедленной съёмке, но в этом есть какая-то ужасная неизбежность. Он мёртв. Я убил его. И она всё это видела.

— Он должен был быть один, — бормочу я себе под нос, хотя произношение этого вслух меня не спасёт.

Женщина не отвечает. Её дыхание учащается, и из горла вырывается тихий вопль.

У меня три варианта. Очевидный — убить её. Это было бы чисто и дало бы мне достаточно времени, чтобы сбежать, а также устранить единственного свидетеля убийства. Это лучшее решение. Но я не могу его выбрать.

На протяжении всей моей карьеры у меня было одно правило, и оно для меня свято. Я убиваю только тех, за убийство кого мне платят. Я ни разу не нарушал его, даже чтобы спасти свою задницу. Сегодняшний день не станет исключением.

Думаю, можно было бы связать её, ведь она обязательно позвонит федералам, как только я уйду. Но это грязно. Я всегда стараюсь оставлять как можно меньше следов, а связывание сопротивляющейся жертвы — это сплошной хаос.

Я не устраиваю хаос. Прихожу, делаю то, за что мне платят, и ухожу. Всё чисто, организованно, и это верой и правдой служит мне уже много лет.

Приняв решение, я отворачиваюсь и переступаю через тело Джерарда по пути к задней двери.

— Счастливого Рождества, — шепчу себе под нос, убирая окровавленный нож в ножны, когда дверь за мной с грохотом захлопывается.

Едва успев выйти на улицу, я слышу, как пронзительный крик женщины пронзает ночь. Соседская собака начинает лаять в ответ. Я сажусь на мотоцикл и уезжаю, крепко сжав челюсти и заставляя себя сохранять спокойствие.

Ещё только начало седьмого, но на улице уже темно.

Сколько у меня ещё времени? Сегодня сочельник. По статистике, сегодня вечером будет меньше вызовов, чем в обычный вечер пятницы. Если любовница Джерарда быстро соберётся с мыслями, район в мгновение ока заполонят люди в синей форме.

Я пробираюсь через пригород, стараясь держаться подальше от дома Джерарда, проезжая мимо мирных домов, украшенных снегом и разноцветными огнями. С чьего-то двора мне ухмыляется огромный надувной Санта, когда я пролетаю мимо.

Моё чувство времени искажено. Кажется, прошло всего несколько секунд с тех пор, как я его убил. Прошло слишком мало времени.

Сирены воют с севера и востока, преграждая путь в город. Я ругаюсь и поворачиваю направо, направляясь на запад. Всё глубже в пригород.

Блядь, надо было ее убить.

Дела плохи. В городе я мог бы быстро затеряться в обычной вечерней толпе, которая едва редеет даже в канун Рождества. А здесь? Район застроен уютными семейными домами, принадлежащими добропорядочным гражданам, которые, скорее всего, сейчас потягивают глинтвейн и распевают рождественские песни. Я выделяюсь, как волк в стане овец.

Сирены приближаются. Я напрягаюсь, чтобы не дрожать, ведь сейчас стало ещё холоднее, чем, когда ехал сюда. Я уже знаю, что не успею добраться до машины, которую припарковал в нескольких километрах от дома Джерарда на всякий случай. Придётся добираться на мотоцикле, хотя на снегу он неудобен, несмотря на новые зимние шины.

Я поворачиваю слишком резко и на долю секунды теряю управление. Восстановив его, чувствую, как бешено колотится моё сердце. Это была плохая идея.

Хотя я всегда беру с собой мотоцикл. И делаю так уже много лет. И всегда срабатывает.

Голова уже вспотела в шмеле, который я не снимал, чтобы убить Джерарда. По крайней мере хоть что-то хорошее. Женщина сможет рассказать им только то, что убийца был высоким, весь в чёрном и в перчатках. Ни волос, ни цвета кожи. Ни лица.

Но шлем мне не поможет, если меня поймают в это месте. Я делаю ещё один

Мне нельзя попадаться. У меня есть враги, в основном родственники и соратники убитых мной людей, и, если я окажусь в тюрьме, они меня настигнут. Меня прикончат раньше, чем я попробую эту позорную тюремную еду.

Красивые, идеально ухоженные пригородные дома сменяются старыми постройками. Район, конечно, не захудалый, но кое-где вид портят заброшенные дома. Я въезжаю прямо на пустырь, на котором стоит только большой сарай. Под старым брезентом лежит какое-то ржавое оборудование, и я завожу свой мотоцикл поглубже внутрь, натягивая на него грязную простыню. Вот так. Это лучшее, что я могу сделать в спешке.

У единственной найденной метлы сломана ручка. Мне приходится низко наклониться, чтобы скрыть следы шин на заснеженном асфальте. Бросив последний взгляд на сарай, я киваю сам себе и лёгкой трусцой удаляюсь.

Конечно, район оцепят, но это не может длиться вечно. Всё, что мне нужно — лишь хорошее место, чтобы спрятаться. Должно же быть что-то.

Но смотря на каждый дом, мимо которого я пробегаю, моё сердце сжимается всё сильнее по мере приближения воя сирен.

У меня есть несколько секунд, чтобы спрятаться за низкой оградой, когда на улицу выезжает полицейская машина, фары которой освещают тротуар. Мои ладони потеют, и я жду, когда она проедет мимо. Пульсирующие огни окрашивают снег в красный и синий цвета.

Когда машина поворачивает налево, я не возвращаюсь на улицу. Пригнувшись, пробираюсь на задний двор и перелезаю через деревянный забор на чей-то участок.

Это лишь вопрос времени, когда они закончат патрулирование и начнут обход домов. У меня почти нет времени.

Пройдя мимо садового сарая, я вижу собачью будку, достаточно большую, чтобы мне поместиться, но она занята. Большие печальные глаза чёрного метиса размером с немецкую овчарку смотрят на меня, пока я прижимаю палец к шлему на уровне рта, обходя собачью будку стороной.

Собака не лает и даже не поднимает головы, и на мгновение моя паника отступает, сменяясь гневом на её хозяев. У бедной зверюги не хватает сил даже тявкнуть на очевидного чужака, от которого разит кровью. За ним явно не следят. Потом замечаю, что он на цепи, и мой гнев становится острее. Я резко оборачиваюсь к дому.

Как раз вовремя. Внутри на подоконнике стоит маленький мальчик, его пухлые ручки крепко прижимаются к стеклу. Его губы шевелятся, словно он рассказывает родителям о странном мужчине на заднем дворе.

— Пока, друг, — бормочу я псу и перепрыгиваю на другой участок.

Это плохо. Если так пойдёт и дальше, к семи часам меня найдут, наденут наручники и посадят за решетку.

Ускоряю шаг, напрягая слух, чтобы уловить звуки погони. Теперь всё зависит от удачи. Как только полиция допросит владельцев собаки, круг поисков сузится. Мне нужно уйти достаточно далеко, чтобы меня больше никто не увидел.

Я рискую бежать по улицам, всё моё тело пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу. Кажется, я задыхаюсь. Мне так и хочется снять шлем, но больше не могу позволить себе ошибок.

Дома расплываются, пока я бегу, всё быстрее и быстрее. Ночь — это неприветливый пейзаж из огней, приглушённой музыки и такого праздничного веселья, что мне хочется что-нибудь задушить. Спрятаться негде. Надежда покидает меня с каждой каплей холодного пота. Всё почти кончено.

Пригород побеждает.

Я ныряю за припаркованную машину, когда приближается свет фар. Это не полицейская машина, но меня в любом случае не видно. Встаю, когда она проезжает мимо, но тут же снова приседаю, когда на улицу сворачивает другая машина, на этот раз тёмная. Они выключили фары, чтобы подкрасться ко мне, им чуть не удалось схватить меня.

Я стою, морщась от громкого хруста коленей, и уже почти готов выйти на середину улицы и сдаться. И тут я вижу это.

Дом. Тёмный и неосвещённый. Он расположен вдали от улицы, в глубине длинного узкого участка. Отсутствие рождественских огней — или вообще каких-либо огней — делает его почти незаметным среди празднично украшенных «соседей». На подъездной дорожке нет ни одной припаркованной машины.

Идеально.

Я бегу через улицу. Заснеженная тропинка, ведущая к входной двери, выглядит так, будто её не расчищали несколько дней. У меня в руках всё ещё сломанная метла, поэтому я как могу заметаю снегом свои следы. Если никто не будет присматриваться слишком пристально, это должно сработать.

Дом старый и явно заброшенный. Местами облуплена краска, а крыльцо провисает по середине. Он не развалюха — окна и крыша целы, но не выглядит жилым.

Обхожу дом сзади, стараясь не оставлять никаких следов. Если мне повезёт, полиция не заметит этот дом.

Простой замок на задней двери — не проблема. Я проскальзываю внутрь, дрожа от холода и облегчения. Здесь едва теплее, чем на улице, но я терплю.

Я не ищу выключатель. Мне нужно, чтобы здесь было темно и меня никто не видел, поэтому осторожно пробираюсь через кухню, не издавая ни звука. По моей спине волнами разливается облегчение.

— Спасибо, Санта, — бормочу себе под нос, сдерживая лёгкий смешок. Уровень адреналина вот-вот резко упадёт, отчего я обычно чувствую себя пьяным. Сегодня вечером мне нужно оставаться трезвым.

Узкий коридор ведёт меня в гостиную с удивительно удобным диваном и большим плоским телевизором. В темноте кухня казалась старомодной, но здесь всё довольно современно. Игровая консоль гудит, освещаясь приглушённым оранжевым светом.

Через окна проникает достаточно света, чтобы разглядеть детали. Журнальный столик завален несколькими засаленными коробками из-под еды на вынос. Я морщу нос и наклоняюсь, чтобы понюхать. От них не пахнет тухлятиной. Должно быть, свежие.

Кто бы здесь ни жил, он не мог уйти так давно. Я стискиваю зубы, часть облегчения улетучивается. А вдруг он скоро вернется? Проклятье, может, мне всё-таки придётся убить невинного.

Наверху что-то шуршит, словно в ответ на мои мрачные мысли. Я замираю, рука тянется к окровавленному ножу на бедре. Бежать или остаться? Рядом воет полицейская сирена, и я мрачно киваю, понимая, что не могу уйти.

Будем надеяться, что это животное.

Я крадусь вверх по лестнице, прижимаясь ногами ближе к стене, чтобы не скрипеть. Каким бы ни был этот звук, он не повторяется. В доме полная тишина. Моя надежда вспыхивает как раз вовремя, чтобы получить сокрушительный удар, когда я замечаю тонкую полоску холодного света под дверью напротив лестницы.

— Пошёл ты, Санта, — беззвучно произношу

Значит, вот оно. Именно здесь я и пожертвую всеми своими принципами.

Я открываю дверь с такой силой, что она ударяется о стену. Я готов уничтожить кого угодно, не дав им издать ни звука.

Но когда из-за огромного экрана компьютера поворачивается изящное бледное лицо, большие глаза смотрят с любопытством и без малейшего страха, я замираю.

Всего на секунду.

Глава 2

Я уставилась на мужчину, заполнившего собой дверной проём: нож в руке, мускулистые ноги согнуты в коленях, тело в идеальном равновесии. Свет от моего экрана скользит по отражающей поверхности его чёрного мотоциклетного шлема. На мгновение мне кажется, что я заснула и мне приснилась какая-то игра, но в последнее время я ни во что подобное не играла.

Это выглядит в стиле киберпанка. Чёткие контуры его тела в сочетании с контрастной игрой света создают эффектный образ. Я бы сыграла в эту игру хотя бы ради визуальных эффектов.

Я снова смотрю на нож. Не самый любимый мой выбор оружия. Обычно я играю за снайпера, а не за бойца рукопашного боя. И всё же не могу не восхищаться его хваткой. Он держит нож как настоящий профессионал, крепко сжимая рукоять в кулаке, лезвие направлено прямо вниз.

— В фильме «Новичок» Джон Нолан как-то сказал, что, если нападающий держит нож неправильно, у тебя есть шанс. Кажется, ты держишь его правильно.

Мой голос звучит странно тихо, когда я поднимаю взгляд на безликого человека, ворвавшегося в мою игровую комнату с явным намерением убить меня. Довольно странно осознавать, как ничтожно это выглядит. Я должна быть напугана, шокирована, что-то в этом роде. Вместо этого… я просто хочу знать, кто он такой. Потому что кому я вообще понадобилась? Неужели EchoWitch714 наконец-то набралась смелости встретиться со мной лицом к лицу в реальном мире? Она использует местоимения женского рода, так что это маловероятно.

Совершенно очевидно, что это мужчина.

Лёгкая дрожь пробегает по его телу. Он поворачивается, пока его поза не становится чуть менее агрессивной. Шлем съезжает набок.

— Что?

Я вздрагиваю от этого резкого, низкого звука. Он очень, очень зол или очень, очень напряжён. Если бы я хотела успокоить его во время игры, мне пришлось бы использовать харизму. Не самая сильная моя сторона.

— Джон Нолан, — говорю я, даже не пытаясь его успокоить, потому что всё равно не получится. — Из того полицейского сериала… «Новичок»? Я смотрела все сезоны. Очень увлекательно.

— Полицейского?

Он делает резкий шаг вперёд, и внезапно этот мужчина с ножом оказывается в комнате рядом со мной. У меня внутри всё сжимается. Когда он стоял в дверном проёме, всё ощущалось не таким близким, словно немного нереальным, на какой-то пограничной грани. Но теперь? Комната наполняется запахом крови, мужского пота и чего-то ещё, чего-то первобытного. Густой, удушающей аурой опасности.

Тишина становится жуткой. В игре звучала бы музыка для драк.

— Не надо звонить в полицию, — хрипло говорит он, сжимая свободную ладонь в кулак. — Где твой телефон? Дай его сюда.

Я медленно тянусь к лежащему на столе телефону. Он сейчас в новом пушистом чехле с кошачьими ушками. У меня три таких, только разных цветов. Этот фиолетовый.

Не вставая с игрового кресла, где я сижу, скрестив ноги, на широком сиденье, я протягиваю руку с телефоном. Мужчина бросается вперёд и выхватывает его, отбрасывая мою руку в сторону.

— Ой, — автоматически выкрикиваю я, чувствуя, как пульсируют мои пальцы.

— Извини, — бормочет он. — Блядь. О, твою ж мать.

— Что не так? — спрашиваю я, не сводя глаз с ножа, словно загипнотизированная. Он опускает его достаточно низко, чтобы он не казался таким угрожающим, но моё тело всё ещё напряжено и гудит от его близости. Эта комната — моё святилище. Я никогда не пускала сюда мужчину.

— Всё, — говорит он тихим, сердитым голосом, засовывая мой телефон в карман своих чёрных брюк. Они шуршат при каждом его движении. Весь его наряд матово-чёрный и какой-то угловатый.

— Это лыжная одежда?

Мужчина стонет и поднимает голову, глядя на окно, завешенное плотными затемняющими шторами.

— Выключи экран и раздвинь шторы. Мне нужно выглянуть наружу.

Я выпрямляю ноги, морщась от покалывания в икрах. Слишком долго просидела в одной позе.

Скинув с плеч электрическое одеяло, меня бросает в дрожь от холода в комнате. Чёрт, надо было включить обогрев, но я была слишком увлечена игрой и потеряла счёт времени.

Как только я раздвигаю шторы, мужчина оказывается у меня за спиной. Сильная рука обхватывает меня за ключицы и оттаскивает в сторону. Он такой высокий, что я упираюсь затылком ему в грудь. Меня пробирает дрожь. Не помню, когда меня в последний раз касался мужчина.

— Не пытайся сделать что-нибудь странное, например, открыть окно и позвать на помощь, — рычит он мне на ухо, посылая электрический разряд по моей спине.

О, божечки.

— И не собиралась, — сглатываю внезапный ком в горле. Он такой крепкий, его тело прижимается к каждой выпуклости и изгибам моего тела. — В любом случае, это было бы нелогично. Если бы кто-нибудь и услышал мой крик, что маловероятно, он не успел бы добраться сюда вовремя, чтобы помешать тебе пырнуть меня ножом.

— Верно, — хрипло говорит он, двигая бёдрами, пока мы не прижимаемся друг к другу ещё плотнее.Вот это да. — Ты умная девочка, правда?

Желудок сжимается и расслабляется от странного, нарастающего ощущения. Как будто что-то внутри меня взмыло в воздух. Может, карри было несвежим.

— Полагаю, меня можно назвать умной, хотя бы потому, что я обладаю определённой степенью интеллекта. Недостаток эмоционального интеллекта я компенсирую стратегическим мышлением.

Он напрягается, сильное предплечье давит на меня всё сильнее, тело за моей спиной каменеет. Затем он вибрирует. Сквозь шлем доносится низкий, хриплый звук, приглушённый.

После минутного замешательства я понимаю, что он смеётся.

Его смех тут же обрывается, когда улица за окном вспыхивает красным и синим. Мимо проезжает полицейская машина совершенно беззвучно. Мужчина резко выдыхает.

— О, — вздыхаю я, осознавая, как быстро сопоставляю факты. — Они тебя ищут? Что ты сделал?

— Убил человека, — говорит он холодным, напряжённым голосом. — И если ты не сделаешь, как я скажу, ты будешь следующей.

Я с трудом сглатываю, пытаясь перестать думать о том, какой он крепкий и большой, прижатый ко мне. Мне больше не холодно, хотя его одежда слишком плотная, и я почти не чувствую тепла его тела. Всё это тепло — моё.

Моё сердце

Когда я нервничаю, то начинаю неустанно болтать.

— Но это же не очень логично, правда? Если ты меня убьёшь, твои шансы быть пойманным, которые и так кажутся высокими, возрастут. Они же подозревают, что ты где-то здесь. Тебе не нужно ещё одно тело.

Просто посмотрите на меня, без особого энтузиазма борюсь за свою жизнь, используя логические доводы. Вперёд, девочка.

Он что-то бормочет, меняя позу. Я спотыкаюсь и теряю равновесие. Быстрее, чем я могу себе представить, он обхватывает мою ногу своей, чтобы удержать меня в вертикальном положении. Мы сплетаемся, и это так интимно, что мне кажется, будто я вот-вот сгорю. Все мои чувства обострены до предела, и я даже не понимаю, что чувствую.Мне страшно? Радостно? Я возбуждена?Это так сбивает с толку.

Нож заполняет всё моё поле зрения, когда он подносит его к моему лицу. В слабом свете, льющемся из окна, я вижу, что он покрыт чем-то тёмным и вязким. Кровь.

— Видишь? — спрашивает он, и его голос смягчается. — Я убийца. И я в твоём доме. Ничто не помешает мне перерезать тебе горло. Так что перестань думать и пытаться казаться умной, и делай, как я говорю.

У меня дрожат руки. Он говорит предельно ясно. И всё же…

— Но ты уже мог меня убить. Ты же собирался, правда? Вместо этого ты держишь меня в таком странном положении. И забрал мой телефон. Не думаю, что ты хочешь причинить мне боль.

— Ох, да ёбаный в рот.

Холодное лезвие ножа прижимается к моему горлу. Я замираю, сердце колотится так сильно, что кажется, будто грудная клетка вот-вот лопнет.

— Но с радостью выполню твои указания, — шепчу я, изо всех сил стараясь не шевелить горлом. Нож слишком близко прикасается к моей плоти. Кажется, он вонзится в меня, если я сделаю глубокий вдох. — Тебе просто не нужно мне угрожать, вот и всё. Ты бы мог просто попросить.

Он убирает нож, и я готова упасть в обморок от облегчения. У меня подкашиваются ноги. Единственная причина, по которой я до сих пор стою, — это то, что убийца поддерживает меня.

— Я не дурак, так что перестань пытаться заставить меня тебе доверять, — шипит он. — Я тебя свяжу. В этом доме есть подвал?

Паника липнет к моим потным рукам и оставляет горький привкус на языке. Я не знаю, как удержаться от этого идиотского лепета.

— Нет. Только чердак, да и тот маленький. Так какой у тебя план? Мы оба спрячемся на чердаке и сделаем вид, что дома никого нет, когда полиция постучит в дверь? Они нас найдут. Чердак — довольно очевидное место для укрытия.

Он ругается, и нож снова прижимается к моему горлу. Я закрываю глаза, прерывисто вздыхая. Мне страшно, но не так, как должно быть. Видимо, в моём мозгу что-то переключилось, потому что я всё время думаю, что это даже немного приятно. Быть так близко.

Я и понятия не имела, что прижиматься к другому телу может быть так приятно. Когда всё это закончится, мне придётся пересмотреть свой образ жизни. Может быть, попробовать сходить на свидание.

— Ты слишком много болтаешь, — говорит он. — Этот дом практически не виден с дороги. Никому не придёт в голову заглянуть сюда.

Я фыркаю с лёгким презрением. Потому что неудивительно, что за ним гонится полиция. Если бы я решила кого-то убить, то позаботилась бы о том, чтобы тело обнаружили только через несколько дней. Должно быть, это был очень небрежный убийца. Возможно, он совершил преступление в порыве страсти.

— Что? — цедит он сквозь стиснутые зубы, всё ещё приставляя к моему горлу лезвие. Он даже не дёргается. Его рука поразительно тверда.

— В смысле, а вдруг ты ошибаешься? А вдруг кто-то всё-таки проверит? Ты окажешься в затруднительном положении. Полиция, знаешь ли, довольно хороша в этом деле. По крайней мере, судя по тому, что я вижу по телевизору.

Его грудь приподнимается у меня за головой, словно он пытается сделать глубокий вдох. Воздух со свистом вырывается из него, прежде чем нож медленно убирается от моего горла. Я откашливаюсь, пытаясь стереть воспоминание об остром металле, прижимающемся к моей коже.

Он отходит и резко разворачивает меня. Я прижимаюсь спиной к стене, а мужчина загораживает мне обзор, опираясь предплечьем на стену над моей головой. Я вижу своё бледное отражение в безликом козырьке его шлема.

— Ну, и что, по-твоему, мне следует сделать, всезнайка?

Его голос резкий и враждебный, но я вижу, как моё отражение слабо улыбается в ответ. Это нелогично, но мне хочется ему помочь. Он мог бы меня убить, но не убил. Это что-то значит.

— Что ж, у тебя надёжная маскировка. Может, просто снимешь её? — говорю я.

Он недоверчиво усмехается. Моё лицо горит. Я неэтоимела в виду.

— И никто тебя не узнает, — уточняю я. — Если они всё же зайдут, можешь притвориться, что пришёл в гости, или что-то в этом роде.

Он нетерпеливо выдыхает.

— Для этого требуется моё доверие к тебе, а я не доверяю.

Я обдумываю это, глядя на своё отражение. Хотелось бы увидеть его лицо. Если он всё-таки меня убьёт, я бы предпочла знать, как он выглядит, чтобы преследовать его призраком.

Прежде чем я успеваю собраться с мыслями, он отталкивается от стены и хватает меня за запястье.

— Давай, всезнайка. Ты мне сейчас скажешь, где хранишь стяжки.

Я морщу нос.

— Точно не знаю. Можешь посмотреть в дедушкином ящике с инструментами.

— Дедушкином? Он здесь живёт? — напрягается он.

Я отвожу взгляд. Горе, которое я подавляла последние полгода, сжимает мне сердце.

— Нет. Только я.

Он молчит, пока я судорожно смаргиваю непролитые слёзы. Когда наконец смотрю на него, то замечаю, как его шлем задумчиво склоняется набок. Я стискиваю зубы и поднимаю подбородок, словно провоцируя его сказать что-нибудь о моём жалком состоянии, но он лишь вытаскивает меня из комнаты.

— Покажи мне этот ящик с инструментами.

Глава 3

— Это уже чересчур, — говорю я, пытаясь ослабить стяжки, которыми мои запястья привязаны к торчащей трубе в ванной.

Я сижу на холодном кафельном полу в темноте, а мой похититель шаркает где-то впереди, как тень. Самое странное, но мне не страшно. Он был груб, когда связывал меня, но его руки были нежными. Он

— Ты можешь просто помолчать? — раздражённо спрашивает он. Его голос звучит отчётливее, потому что он снял шлем, но здесь слишком темно, чтобы я могла разглядеть его лицо, кроме бледной тени.

— Послушай, я не идиотка. Не буду пытаться выбежать из дома с криками о помощи. Развяжи меня, пожалуйста. У меня болят запястья.

Тьма рассеивается, и появляется ещё одна полоса более светлого цвета. Я сглатываю и прищуриваюсь, чтобы лучше видеть. Боже. Он снял рубашку. Его грудь обнажена, и, хотя я почти ничего не вижу, само осознание того, что я заперта в ванной с полуголым мужчиной, вызывает паническую дрожь по спине. Я дёргаю за стяжки, которые, конечно же, крепко удерживают меня. Прежде чем успеваю остановиться, из моего горла вырывается тихий всхлип. Этого едва слышно, но вполне достаточно, чтобы он замер.

— Что? — рявкает он.

— Ты раздеваешься? — спрашиваю я хриплым шёпотом. — Зачем?

Что-то звенит. Пряжка его ремня. Волны жара и холода пробегают по моему позвоночнику, и я думаю, не собирается ли он причинить мне боль. Мне следовало бы бояться, но я чувствую лишь нездоровое любопытство. Я так долго была отстранена от жизни, что с трудом понимаю, что это реальность.

Да ладно. Сексуальный убийца, раздевающийся в моём доме, в моей ванной? Разве это не фантазия?

— Мне нужно принять душ, — отвечает он через мгновение и глубоко вздыхает от раздражения. — Я не собираюсь тебя трогать, так что перестань задыхаться. Просто веди себя тихо и не подглядывай.

Не подглядывать?Я щурюсь, умоляя свои глаза вглядеться в темноту. Окно зашторено, так что с улицы свет почти не проникает. Всё, что я вижу — это динамичная, движущаяся масса теней. А ещё слышны звуки.

Вздох. Сдвигается ткань. Что-то с тихим звоном падает на пол. Я прикусываю губу, понимая, что это, вероятно, его брюки, отягощённые ремнём. Затем раздаётся удар о старый душ, какой-то грохот, ругательство. Я представляю, как он ударился локтем, и образ этого возникает в моём сознании, словно богиня Венера из пены: обнаженный гигант, хмурящийся от раздражения и массирующий локоть, с сильными и жилистыми предплечьями.

Двери душа раздвигаются, и моё лицо вспыхивает, пока я смотрю и смотрю, отчаянно надеясь хоть одним глазком увидеть что-то. Так раздражает, когда тебе угрожает кто-то, чьё лицо остается загадкой. Мне отчаянно нужно узнать, как он выглядит.

— Ай!

Что-то с грохотом падает, стенка душа дребезжит, и внутрь скатываются бутылки с шампунем.

— Упс, — бормочу я. — Мне следовало тебя предупредить. Здесь немного тесновато.

— Мать твою, сколько бутылок шампуня нужно одной женщине? — шипит он.

Меня охватывает чувство вины, потому что я задаю себе этот вопрос каждый день. Это не только шампуни — у меня в душе куча всяких гелей для душа, скрабов, пилингов и прочей косметики. Этого гораздо больше, чем нужно, и это глупый способ тратить деньги впустую, но я ничего не могу с собой поделать.

Каждый поход за продуктами — это пытка, потому что я ненавижу выходить на улицу. Поэтому я каждый раз вознаграждаю себя чем-то чистым и приятно пахнущим. Эти ароматы меня успокаивают, а тщательное мытьё после каждого выхода на улицу помогает мне справиться.

Но убийце-взломщику-похитителю в моём душе не нужно знать, насколько я облажалась.

— Столько, сколько ей нужно, — ворчу, защищаясь, потому что одно дело осуждать себя, а совсем другое — когда это делает он. Он гораздо хуже меня. — И я не разрешала тебе пользоваться своим душем, так что поделом тебе.

Он резко и раздраженно выдыхает.

— Боже, клянусь… Просто заткнись. Притворись, что ты одна.

Я торжествующе ухмыляюсь.

— Я часто разговариваю сама с собой.

В темноте что-то гремит.

— Блядь! Что за хрень?

Я качаю головой со смешанным чувством жалости и веселья. Честно говоря, этот парень, должно быть, действительно безнадёжный убийца, если простой душ свалил его с ног.

— Там много всего. Шагай осторожнее, — предупреждаю я, но слишком поздно.

— На хрен всё это.

Он выходит и передвигается в темноте. Всё шуршит и движется, и внезапно тусклый свет рассеивает тьму. Его телефон. Я задыхаюсь и всматриваюсь пристальнее, мои глаза скользят по его бокам и изгибу его задницы.О. Вау. Она такая круглая. И ноги такие длинные.Он похож на статую бога или одного из тех древних атлетов, которые соревновались голыми.

— Я же говорил тебе держать глаза закрытыми, — рычит он. Я захлопываю веки, прежде чем успеваю увидеть его лицо. — Или мне завязать тебе глаза?

— Пожалуйста, не надо. Я не буду подглядывать. Обещаю.

Как только двери душа закрываются, я поднимаю взгляд. Его телефон лежит на краю раковины, слабый голубой свет падает на дверцу душа. Я давно её не чистила, и известковый налёт не позволяет мне как следует разглядеть мужчину внутри.

Включается вода, и я слышу его шипение от разочарования. Ах да.

— Видишь? — я стараюсь говорить невинно. — Если бы ты меня не связал, я бы сейчас включила отопление. А так тебе придётся мыться холодной водой.

Какое-то время ответа нет, он фыркает и ругается непрерывным потоком. Раздаётся несколько лёгких ударов и хлопков, и я каждый раз вздрагиваю. Минут через пять плесканий и ругательств он наконец начал говорить.

— Какого хрена ты так живёшь? Ты как упырь или одно из тех слепых созданий, что живут под камнями.

Я вздыхаю, размышляя, правда ли это. Картина, которую он нарисовал, не слишком лестная.

— Почему меня должно волновать мнение никудышного убийцы?

Вода перестает течь. В воздухе пахнет розами, что вполне логично. Это один из моих любимых ароматов.

— Тебя бы интересовало мнение превосходного убийцы? — спрашивает он, и в его голосе слышится дрожь, то ли от смеха, то ли от холода.

— Нет.

Двери раздвигаются, и я жадно смотрю, как крупное, обнажённое тело, блестящее от влаги, выходит и встаёт на коврик. Он хватает моё полотенце с крючка и начинает вытирать лицо, но ничего страшного. У меня есть куда более интересные вещи, на которые можно поглазеть.

Вот только они совсем не похожи на то, что я видела в интернете. Мне стоило прислушаться к людям, которые говорили, что порно слишком далеко от реальности. Оно породило у меня нереалистичные ожидания.

— Ого, какой… крошечный.

Он замирает, полотенце закрывает его лицо. Я продолжаю смотреть. Между его ног тянется дорожка тёмных волос, ведущая от пупка к крошечным гениталиям. Они упругие и подтянутые, ничто не свисает свободно, как мне внушали. Всё такое… плотное.

Его мошонка выглядит маленькой и сморщенной, словно внутри ничего нет. Вдобавок ко всему, его пенис

Это довольно мило.

Внезапно передо мной возникает чьё-то лицо, острый кончик ножа упирается к середине нижней губы. Я широко раскрываю глаза и смотрю ему прямо в глаза, без тени сомнения понимая, что он в ярости.

— Тебе нельзя было смотреть, — рычит он таким тихим голосом, что у меня по затылку бегут мурашки. — Глупая девчонка, жаждущая смерти. Теперь мне придётся тебя убить.

Я совершенно неподвижна, мои чувства обострены, чтобы впитать этот странный, волнующий момент. Сердце учащённо бьётся от выброса адреналина, потому что к моему лицу приставлен нож, но мне не страшно, совсем нет. Я слишком занята ощущением его горячего, гневного дыхания, скользящего по моим губам, и широкой, крепкой хватки его холодной ладони на моём плече.

Лицо у него очень симметричное. Большие тёмные глаза пристально смотрят на меня из-под густых бровей. Нос прямой и широкий, а рот сочный, полные губы искривлены в усмешке. Небольшой шрам пересекает кожу у него под глазом, линия с зазубренным концом, слегка напоминающая стрелу. Он указывает на его рот, и я смотрю именно туда.

— Прости, — шепчу я, стараясь не шевелить губами. В этот сюрреалистический момент я не способна сказать ничего, кроме правды. — Я хотела хотя бы раз увидеть голого мужчину, если мне суждено умереть сегодня ночью.

Он делает долгий, контролируемый выдох.

— Я бы мог перерезать тебе горло прямо сейчас. Почему ты не боишься?

Я смотрю в его глаза, полные гнева и решимости. В этом убийце гораздо больше жизни, чем во мне, и гораздо больше силы. Всё, что я делаю — просто существую. В одном его вздохе больше страсти, чем во всей моей жизни. Это шокирующе притягательно.

— Не думаю, что смерть будет хуже жизни, — признаюсь я хриплым, скрипучим шёпотом. — Может быть, даже лучше.

Его ноздри раздуваются, пока он изучает меня, не моргая. Нож отрывается от моей кожи, но всё ещё маячит перед моим лицом, словно бессмысленная угроза.

— Что ты имела в виду под «хотя бы раз»? Ты никогда не видела голого парня?

— Я замкнутая отшельница, живущая в интернете. Подумай, — усмехаюсь я.

Он закрывает глаза со страдальческим выражением, которое выглядит ещё привлекательнее, чем гнев. Не понимаю, как человек с таким идеальным лицом может стать убийцей. Ему следовало бы актёром стать, что ли.

Когда он встаёт, это происходит с такой плавной, кошачьей грацией, о которой я и мечтать не могла.

— Тогда смотри сколько хочешь, — говорит он, возвышаясь надо мной, и я вижу его промежность очень близко. Там всё как будто висит ниже, и уже не такое крошечное. — Ты всё равно обречена. И, к твоему сведению, он может вырасти.

Я успеваю ещё раз взглянуть на него спереди, прежде чем он отворачивается и продолжает вытираться полотенцем. У меня текут слюнки, когда я вижу, как играют его мышцы под кожей.Боже, этот мужчина — произведение искусства. Кажется, я даже умру от счастья, если он будет последним, что я увижу.

— Вырасти? — спрашиваю я, чтобы отвлечься от жгучей беспомощности, которая скапливается внизу живота.Я точно больная. — Значит ли это, что он растёт только когда ты возбуждаешься?

Он сдерживает тихий, напряжённый смешок.

— Именно. Значит, ты что-то знаешь, маленькая девочка-упырь.

Я пожимаю плечами. Интернет может быть очень познавательным, если ты хочешь учиться.

— Верно.

Он подходит, к сожалению, полностью одетый, и быстро разрывает стяжки.

— Пошли.

Я встаю, но сопротивляюсь, когда он тянет меня за собой.

— Куда? Что ты собираешься делать?

Неожиданная волна страха сдавливает мне горло и сводит желудок. Внезапно его прикосновение кажется таким реальным и неизбежным.Он сказал, что убьёт меня, да?

Думаю, я всё-таки боюсь умереть.

— Свяжу тебя на чердаке, — говорит он, нахмурившись и отводя взгляд от моего лица. — Пошли.

Меня охватывает паника, и я замираю, отчаянно пытаясь удержаться на месте. Это нелогично, но в ванной я чувствую себя в безопасности. Здесь он — тот самый мужчина, который позволил мне смотреть на его обнажённое тело. А там он — убийца.

— Слушай, я могу тебе помочь! — бормочу я, пока он тянет сильнее, и мои носки беспомощно скользят по кафелю. — Я притворюсь твоей сестрой, девушкой, кем захочешь! Совру полиции! Понимаешь? Это сделает меня соучастницей! Тебе не придётся меня убивать.

— Этого не будет, — шипит он сквозь стиснутые зубы, таща меня в холодный, тёмный коридор. — Я и так сделал достаточно глупостей за одну ночь. Ну же, не усложняй всё ещё больше.

— Я сделаю всё, что угодно! — всхлипываю я, слёзы текут по моему лицу. Я дрожу, беспомощно спотыкаясь, идя за ним. — Всё, что угодно, только скажи мне, чего ты хочешь. Пожалуйста!

Он двигается так быстро, что у меня на мгновение начинает кружится голова. Когда моя спина ударяется о стену, а его гневное дыхание снова касается моих губ, моё сердце даёт сбой, всего один раз, и возвращается к более-менее нормальному ритму. Моя паника необъяснимым образом исчезает.

Со мной что-то не так, но у меня нет времени гадать, что именно.

— Не начинай, — говорит он, и каждое его слово, словно гневный вздох, обрушивается на мои губы.Мы ужасно близко. — Я не такой убийца, понимаешь? Я не пытаю, не насилую, не калечу. Не трахаю женщин, которых потом придётся убить, так что даже не пытайся меня соблазнить.

— Значит, если ты меня трахнешь, то не убьёшь? — спрашиваю тихим, полным надежды голосом.

Его лоб прижимается к моему, и я задыхаюсь от горячего воздуха, который он выдыхает.

— Я не собираюсь… — он замолкает, когда снизу доносится отчётливый, пронзительный звук.

Звонок в дверь. За ним пришли.

Глава 4

Снова раздается звонок. До нас доносится приглушённый голос:

— Откройте! Полиция!

— Ого, как быстро, — шепчу я, глядя в тёмно-карие глаза убийцы.

Я понимаю, что не знаю его имени, и, скорее всего, никогда его не узнаю, если он будет арестован прямо сейчас.

Его рот приоткрыт, учащённое дыхание вырывается из полных губ. Он облизывает пересохшие губы и сглатывает, глядя на меня: то ли беспомощно, то ли с извинением, не знаю. Наши взгляды встречаются.

— Откройте дверь!

У меня внутри всё сжимается, наполняется чувством потери. Они его заберут, и я останусь одна.

Нет.

Я не могу быть сегодня вечером одна.

Он, пошатываясь, отступает на шаг. Его глаза, широко раскрытые и безумные, сверкают в темноте. Он оглядывается по сторонам, крепко сжимая одной рукой рукоять ножа, а другой зарываясь в волосы, всё ещё влажные после душа.

— Доверься мне, — говорю я низким и настойчивым голосом, погружаясь в безумие. — Я спасу тебя, если ты меня не убьёшь. Договорились?

Он качает головой, словно в замешательстве, и у меня от безнадёжности внутри всё переворачивается. Полиция снова стучит в дверь, и я едва сдерживаю стон. Каждая секунда на счету. У нас нет времени.

— Ладно, но сделки не будет. Я всё равно это сделаю.

Я жду, что он схватит меня, когда протискиваюсь мимо, но он не делает никаких движений, чтобы остановить меня. Я сбегаю вниз по лестнице, скользя в своих пушистых носках. Мой мозг работает на пределе, прокручивая в голове тысячи вариантов диалога.

«Добрый день, сэр…»

«Какого хрена вы ломитесь в мою дверь?!»

«Клянусь, мы невиновны!»

— Мы идём! — кричу я, испытывая облегчение, когда мой голос звучит уверенно и немного встревоженно.

Понятия не имею, сработает ли это. Насколько я знаю, убийцы, как идиоты, бросаются на полицейских с ножом, а потом меня могут арестовать за содействие ему.

Я останавливаюсь перед дверью и заставляю себя сделать глубокий вдох, включая свет. Будущее раскинулось впереди, но дальше полуночи я не вижу. Открываются два пути. Первый:я скажу им правду. Они арестуют убийцу, допросят меня и уйдут. Я одна, мне не с кем поговорить, некому позвонить, не с кем увидеться.

Всё внутри меня сжимается и съёживается. Холодное, липкое одиночество заполняет мою грудь. Нет.

Никогда больше.

Остаётся второй вариант.Я спасаю его, и он остаётся здесь. Со мной.

Когда я открываю дверь, мой разум ясен, а мысли остры, как бритва.

— Полиция? Что случилось? — спрашиваю я, увидев пару полицейских на пороге.

— Добрый вечер, мэм, — крепкий мужчина лет сорока оглядывает меня с ног до головы, бесцеремонно светя фонариком мне в лицо. — Мы разыскиваем опасного подозреваемого. Высокий, одет в чёрное и носит мотоциклетный шлем. Он вооружён. Вы видели кого-нибудь, подходящего под это описание?

Я бросаю взгляд на его напарницу, стройную женщину лет тридцати с совершенно пустым выражением лица. Вот оно, моё выступление, достойное «Оскара». Мне остаётся только притворяться, что это игра.

Миссия:не дать копам заподозрить, что ты прячешь убийцу.

Я в замешательстве качаю головой и делаю долгий, успокаивающий вдох.

Всего лишь игра. А в играх ты хороша.

— Извините, я спала. И никого не видела, но, с другой стороны, я не выходила из дома весь день. Сегодня мой парень пришёл пораньше, чтобы провести со мной Рождество. Мы давно не виделись, поэтому валялись в постели. Вы же знаете, как это бывает.

Я изо всех сил пытаюсь смущённо улыбнуться, но ни один из офицеров не улыбается в ответ.

— Где ваш парень, мэм?

— Он уже идёт, — говорю я, и дрожь облегчения пробегает по моей спине, когда я слышу медленные, размеренные шаги по лестнице позади меня. Оборачиваюсь, широко распахивая глаза и отчаянно надеясь, что он не скроется.

Задание:Сообщить убийце, что он, предположительно, твой парень, не вызывая подозрений у полиции.

— Вот и ты, малыш. Они ищут опасного подозреваемого.

По его лицу ничего нельзя прочитать. Я смотрю на его руки и почти падаю духом от облегчения, когда вижу, что они пусты. Должно быть, он где-то спрятал нож. Слава Богу.

Я поворачиваюсь к офицерам, мои нервы не выдерживают. Мой рот развязывается, и слова льются потоком:

— Вы можете спросить у него, но не думаю, что он кого-то видел. Мы были очень заняты, понимаете, навёрстывая всё время разлуки, и мой парень был совершенно измотан после поездки ко мне. Мы оба проспали весь день. Отношения на расстоянии — это отстой, говорю я вам. Но, по крайней мере, сегодня мы вместе, правда, малыш?

— Верно.

Он стоит позади меня, и я тихонько вздыхаю, когда его одежда касается моей. Его руки поднимаются и обнимают меня спереди, крепко прижимая к себе. Я приказываю мышцам расслабиться. Откинуться назад.Не думай, что он, вероятно, убьёт тебя, как только они уйдут. Дыши. Спокойно.

— Добрый вечер, — говорит он напряжённо и раздражённо. — Спасибо, что заглянули, но мы ничего подозрительного не заметили.

Мужчина полицейский протягивает мне визитку, но мой фальшивый парень выхватывает её прежде, чем я успеваю поднять руку.

— Позвоните нам, если что-нибудь заметите.

Миссия, по-видимому, выполнена.

Меня переполняет облегчение, и я отчаянно киваю. Единственное, что удерживает меня от подпрыгивания на месте, словно перевозбуждённый щенок, — это твёрдое тело, прижимающееся к моей спине. Я чувствую его тепло, и оно успокаивает меня.

Полицейские только начинают спускаться по ступенькам крыльца, когда женщина останавливается и бросает на меня быстрый, внимательный взгляд.

— Я не могла не заметить, что ваш дом — единственный в квартале без каких-либо украшений. Почему?

Я не задумываюсь, а просто говорю то, что выходит наружу, — правду. В основном.

— Ой, я не хотела украшать одна. Это было слишком тоскливо. В этом году умер мой дедушка, и это моё первое Рождество без родных. Но теперь, когда мой парень здесь, мы украсим. Я люблю Рождество, просто в этом году его очень много.

Женщина сочувственно улыбается мне.

— Сочувствую вашей утрате. Счастливого Рождества, и, пожалуйста, берегите себя. Позвоните нам, если заметите что-то необычное, даже самое незначительное.

Я энергично киваю. Полицейские уходят, а я смотрю им вслед, пока убийца не затаскивает меня обратно и не закрывает дверь. Я дрожу, наконец-то ощутив холод. Реальность содеянного обрушивается на меня, словно тонна льда.

Я солгала полиции, чтобы скрыть убийцу.

И почему я это сделала? Потому что чувствовала себя одинокой и не хотела, чтобы он уходил. Правда настолько ужасна, что мне становится не по себе. Я отгоняю эту мысль.

— Надо включить отопление, — говорю я, избегая его взгляда. — И повесить украшения на случай, если они вернутся. На чердаке есть коробки, я их принесу. Ёлки у нас нет, но, по крайней мере, мы могли бы…

— Остановись.

Я резко выдыхаю и поджимаю губы. Тёплая, большая рука ложится мне на щёку, приподнимая лицо. Я подумываю закрыть глаза, чтобы избежать его взгляда, но это по-детски. Я сделала только хуже. Мне нужно столкнуться с последствиями своего выбора.

Он смотрит на меня с серьёзным видом, а я смотрю на него в ответ, впервые ясно видя его при свете.

Он совсем не такой, каким я его представляла, думая о маньяке-убийце. Ему под тридцать, кожа светло-коричневая,

Мне нужно оттолкнуть его прежде, чем он это сделает, потому что, конечно же, он мне не по зубам. Он вообще не должен ко мне прикасаться. Я замкнутая чудачка, странная девчонка, которая почти ни с кем не общается в реальной жизни, бросившая колледж, чтобы ухаживать за дедушкой, который умер меньше чем через год. Я неудачница, обречённая быть совсем одна в этом мире.

Красивые, мускулистые мужчины никогда не обращают на меня внимания. Меня нервирует, что он обращает, ведь я уверена, что все мои недостатки лежат на поверхности. Он обязательно меня отвергнет. Может, посмеётся. Так делают все горячие мужчины в те редкие моменты, когда замечают меня.

Я готовлюсь прервать этот напряжённый момент близости, когда он делает что-то странное. Он притягивает меня ближе и обнимает. Меня поглощает мужское тепло и аромат роз, и мои чувства сходят с ума от смятения.

— Что ты делаешь? — спрашиваю, но горло у меня сжалось, и слова вырываются тихо и с трудом ему в грудь.

— Спасибо, мисс пушистые носки.

Я замираю, мои внутренности наполняются мягким, липким теплом. Его голос такой низкий и мужественный, и он снова меня поражает. Мужчина здесь, со мной, на Рождество. Мои ресницы скользят по ткани его толстовки, пока я растерянно моргаю. Мы ужасно близко.

Часть меня хочет зарыться ещё глубже в его надёжные объятия, а другая паникует. Я не знаю, что делать, и обязательно выставлю себя полной дурой. Я застываю, всё моё внимание сосредоточено на том, чтобы запомнить каждую деталь его внешности, прежде чем он неизбежно отпустит меня.

Но он, похоже, не торопится.

— Как тебя зовут?

— Э-э. Меня зовут Пруденс. Так меня назвал дедушка. Мама сбежала сразу после родов, как только смогла встать. Ей ужасно хотелось принять дозу, потому что бабушка с дедушкой держали её под замком всю беременность, чтобы она не принимала наркотики. Дедушка поклялся, что со мной он будет обращаться лучше, чем со своей дочерью. Отсюда и имя, но, думаю, оно не очень-то сработало. Вот взгляни на меня. Помогать убийце — не очень-то благоразумно.

Он издаёт тихий и удивлённый звук и отстраняется. Я прикусываю язык. Жаль, что я не промолчала, потому что моё паническое признание явно вызвало у него отвращение.

— Извини, слишком много информации, — говорю, морщась. — Забудь всё, что я сказала. Меня зовут Пруденс.

Он долго смотрит на меня серьёзным, оценивающим взглядом. Я ёрзаю, чувствуя себя в ловушке этих пронзительных глаз. Но не могу отвести взгляд.

— У тебя очень красивое имя, Пруденс, — его губы изгибаются в лёгкой улыбке. — Хотя оно и не очень точно тебя описывает. Меня зовут Роули.

Киваю, поджав губы. Боюсь выболтать очередной поток личных глупостей, поэтому молчу.

— Так тебя вырастил дедушка? Мне жаль, что он умер.

Я машу рукой, пытаясь выглядеть легкомысленно, хотя зубы стучат от холода. Этот разговор нужно закончить.

— А, ну, знаешь. Он был старым и больным. Он также скучал по моей бабушке. Она умерла за два года до него. Так что, э-э… Отопление. И украшения.

Пытаюсь пройти мимо него в узком коридоре, но он хватает меня за плечо, заставляя остановиться.

— Спасибо, Пруденс, — его голос торжественный, глаза потемнели от чего-то тяжёлого и невысказанного. — Я этого не забуду. Ты только что заслужила мою преданность на всю жизнь.

У меня вот-вот перехватит горло. Боже, что происходит? Я не могу дружить с убийцами. И не могу расплакаться, потому что один из них только что предложил мне свою вечную преданность.

Мне никто никогда не говорил ничего подобного.

— Знаешь, я всегда хотела поговорить с убийцей, — мой голос звучит тихо, лишь едва заметная дрожь выдаёт моё смятение. Но мне нужно отвлечь его внимание от себя. — Так что можешь отплатить мне, ответив на несколько вопросов, если не возражаешь.

Я подхожу к старому термостату и включаю обогрев. Роули следует за мной, и я остро ощущаю его присутствие. По спине пробегает дрожь, когда я вспоминаю, как он меня обнял. Словно я сначала потерялась, а потом снова нашлась.

— Отвечу на всё, что смогу, — говорит он, и я, ухмыляясь, оборачиваюсь.

— Круто! Слушай, хочешь эгг-ног? Я тут сделала, но в итоге так и не выпила. Дедушкин рецепт. Он лучший.

Вот так я и оказываюсь пригласившая киллера выпить со мной по стакану эгг-нога в канун Рождества.

Глава 5

Я женюсь на ней.

Эта мысль жужжит в моей голове, словно комар, и становится всё настойчивее, пока я следую за Пруденс в крошечную старомодную кухню. Она включает свет, открывая все детали, которые были скрыты прежде, но я не могу отвести взгляд достаточно надолго, чтобы по-настоящему увидеть дом.

Я вижу только её.

Эта девушка странная, но в то же время самая драгоценная, что я когда-либо видел. У неё тёмные растрёпанные волосы, не прямые и не кудрявые, но с приятным блеском. Они достаточно длинные, чтобы обернуть мой кулак, что не имело значения ещё десять минут назад, но сейчас, похоже, очень важно.

Её телосложение кажется хрупким, хотя это трудно заметить под длинной мешковатой толстовкой, закрывающей даже бёдра. Ноги, обтянутые ярко-розовыми леггинсами, выглядят стройными, а на ногах у неё пара пушистых фиолетовых носков. Тапочек нет.

Она очаровательна, и всё же я с болью осознаю, что никогда бы не уделил ей внимания, если бы она только что не спасла мне жизнь.

У неё изящное лицо в форме сердечка, с мелкими чертами и большими серьёзными глазами. В ней есть что-то от эльфа, как будто она наполовину здесь, а наполовину в каком-то другом, тайном мире. Меня никогда не тянуло к таким девчонкам, к тем, кто прячется в вымышленных мирах и смотрит на реальный с настороженностью в глазах. По правде говоря, я их едва замечал, а если и замечал, то только затем, чтобы тут же отвергнуть.

Мой типаж — сексуальная, уверенная в себе женщина, прочно укоренённая в собственном теле. Та, что живёт на полную и смотрит на мужчин смело.

Но типаж — это всего лишь предпочтения. Они поверхностны и не так уж важны. В конце концов, важно лишь то, что эта женщина знает, кто я, и не отшатывается. Это важнее всего остального.

Чем больше

На короткий, неосознанный миг я представляю, каково это — прижать её к себе и заставить замереть. Она всё ещё будет нервничать, всё ещё будет напугана, но только её большие глаза и маленький, поддёргивающийся рот выдадут это.

Блядь. Нет. Перестань об этом думать.

И всё же я ничего не могу с собой поделать. Опасность миновала, по крайней мере, пока. Я ожидал, что умру или меня схватят, но я выжил, и моё тело наслаждается этим. Я жив. Я свободен. И вот женщина, которая спасла мне жизнь, и я…

Я женюсь на ней. Но сначала я её трахну.

Стук. Мои увлечённые мысли прерывает звук стеклянной бутылки, поставленной на стол. Пруденс, избегая моего взгляда, достаёт из шкафчика две маленькие чашки и ставит их рядом с бутылкой. Дом быстро прогревается, поскольку комнаты небольшие, но всё равно ещё прохладно.

— Эгг-ног — единственное рождественское угощение, которое ты приготовила на Рождество в этом году? — спрашиваю я, беря бутылку, чтобы налить.

Она бросает на меня мимолётный взгляд, на её щеках появляется лёгкий румянец.

— Дедушка всегда говорил, что без эгг-нога не обойтись. Мы могли отказаться от ёлки, рождественского ужина и даже подарков, ноэгг-ног был необходим. Поэтому я его и приготовила.

Она прижимает одно колено к груди, свернувшись калачиком на жёстком кухонном стуле. Она даже не поднимает глаз, когда я пододвигаю к ней чашку, и меня вдруг охватывает ужасающая мысль.

А что, если она не захочет меня?

Внезапно между нами открывается огромная пропасть, шире, чем Гранд-каньон. Я абсолютно уверен, что женюсь на ней и проведу с ней остаток своей жизни, потому что она первая и единственная женщина, которая знает мой грязный секрет и не сбежала.

Но для неё я всего лишь убийца, угрожавший ей ножом. Она даже смотреть на меня не смеет.

Блядь.

Мне нужно что-то сделать.

Не раздумывая, я хватаю чашку с эгг-ногом, выпиваю залпом для храбрости и сажусь рядом с ней. Она издаёт пронзительный, испуганный звук, когда я поднимаю её со стула и усаживаю себе на колени. Она тяжело опускается, пошатываясь, когда теряет равновесие, и я крепко обнимаю её. Боже, как же она приятна на ощупь. Такая компактная и удобная. Она не убежит, если я ей не позволю.

— Тебе всё ещё холодно, да? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь игриво улыбнуться, хотя мне хочется лишь излить душу. — Позволь мне тебя согреть.

— Что ты делаешь? — пищит она, извиваясь в тщетной попытке вырваться. Её задница ещё сильнее прижимается к моим коленям, и —да, прямо здесь— кое-что начинает расти.

— Перестань ёрзать, детка, — бормочу я, и нежность вырывается из моих уст совершенно без всякого намёка. — Ты только что спасла мне жизнь, и я отплачу тебе той же монетой.

— С помощью грубого обращения со мной? — спрашивает она тихим, недоверчивым голосом. Её лицо ярко-красное, и она всё ещё не смотрит на меня, даже сжимая кулаками мою толстовку. Охренеть, как же приятно, когда она ко мне прикасается.

Я смеюсь, опьянённый тем, что жив.

— Ты ещё не видела грубого обращения, но будь умницей, и я тебе покажу. А пока я отплачу тебе тем, что согрею, накормлю и сделаю тебя счастливой. Ну же, перестань ёрзать. Мне это чересчур нравится.

Она замирает, и я киваю, позволяя воспоминанию о том, как Джерард упал на колени, всплыть на поверхность. Я ясно вижу это перед своим мысленным взором, как он схватился за кровоточащее горло, как его глаза выпучились. Мой стояк спадает, и я делаю глубокий вдох. Пруденс поднимает на меня свои большие, испуганные глаза.

— Ты… Но ты… Но я… Агрх! Что я говорю? Что происходит? Не понимаю!

— Тебе обязательно всё понимать? — спрашиваю я, приподняв бровь.

— Да! Что ты делаешь?

Её взгляд всё ещё прикован к моему, и я наслаждаюсь этим. Так приятно быть увиденным, когда я знаю, что она видит меня целиком и не боится. У меня есть подозрение, что она действительно не привыкла к мужским прикосновениям, и это странно возбуждает.

Я покажу ей всё. Если всё сделаю правильно.

— Обнимаю тебя, и благодаря мне ты больше не мёрзнешь. Твои губы раньше были синими, а теперь красные. Видишь? Это полезно для тебя.

Её взгляд падает на мои губы, и мне приходится сдержать внезапное желание поцеловать её. Я хочу, но она, как испуганный зверь, готова сорваться с места. Для этого нужны лёгкие прикосновения и больше терпения, чем у меня есть.

— Я тебя просто не понимаю, — говорит она, немного успокоившись. — Ты странный, но, полагаю, глупо ожидать, что убийца будет нормальным, верно?

Она больше не пытается вырваться, а устраивается поудобнее у меня на коленях. Я почти стону от удовлетворения, потому что это как два кусочка пазла, которые сложились вместе. Мы подходим друг другу.

Я спешу рассказать ей всё о себе. Теперь, когда я наконец могу быть честен с другим человеком, это словно навязчивое желание.

— На самом деле, если не считать убийств, я живу вполне обычной жизнью. Работаю младшим консультантом по экологии в небольшой фирме. Это типичная работа с девяти до пяти, хотя бо̀льшую часть времени я провожу в полевых условиях. У меня есть брат, который живёт на Тайване. Я летаю к нему примерно раз в два года. Так, что ещё? Мой отец умер, и я перестал общаться с матерью. Она нарцисстична. Что касается убийств, то я, вообще-то, собираюсь покончить с этим. Раньше я выполнял по пять-шесть заказов в год, но сегодня был всего лишь второй в этом году. И он будет последним, если я это переживу.

Я заворожённо смотрю на её лицо, пока говорю. Я никогда не говорил о себе так открыто, и, поскольку на её лице не появляется ни отвращения, ни ужаса, моя кровь снова приливает к члену. Проклятье.

Пока я пытаюсь мысленно унять нарастающую эрекцию, она прикусывает нижнюю губу, глядя на меня своими большими, любопытными глазами.

— Подожди. Ты сказал… пять-шесть заказов в год? Ты наёмный убийца? Киллер, типа? Скольких людей ты убил?

В её голосе нет ни капли осуждения. Я перестаю бороться со своим возбуждением, потому что это проигрышная битва.

— Джерард был семнадцатым. И да, я убиваю ради денег. Всё, что я заработал, спрятано на оффшорных счетах, которые невозможно отследить.

Я никогда не мог этим похвастаться,

— Кажется, ты очень этим гордишься, — наконец говорит она.

— Конечно. Да ладно, я в свои двадцать девять лет разбогател сам. Это, честно говоря, впечатляет.

Она медленно качает головой, с сомнением глядя на меня.

— Но ты убиваешь людей. Ты богатый убийца, — она медленно выговаривает каждое слово, словно я идиот. — И ты не можешь потратить эти деньги, правда? Тебе придётся их, ну, не знаю, отмыть. И… погоди. Ты сказал, что убил семнадцать человек? Как тебя до сих пор не поймали? Потому что, судя по твоим сегодняшним действиям, ты в этом не очень хорош.

Я почти выпалил, что люблю её. Почти. Только потому, что мне удаётся прикусить язык, эти слова остаются несказанными.

Но я серьёзно. Эта женщина всецело завораживает. Её мозг работает совершенно необычно, а она даже не осознаёт этого.

У меня были только одни длительные отношения, и они были настолько серьёзными, что я подумывал рассказать девушке правду о себе, прежде чем сделать ей предложение. Месяцами я размышлял, как заговорить о моей второй работе. Часами анализировал каждый вариант развития событий. В конце концов, я решил расстаться с ней.

Потому что единственной логичной реакцией с её стороны было бы полное отвращение и ужас.

Именно тогда я понял, что никогда не смогу быть до конца честным с женщиной. Даже если я когда-нибудь женюсь и заведу детей, то ни она, ни дети никогда не узнают обо мне всей правды. Перспектива жить во лжи до самой смерти заставила меня полностью прекратить свидания.

Я был уверен, что на свете нет женщины, которая бы меня приняла. Или я так думал.

Пруденс не кричит и не смотрит на меня со страхом. Она не осуждает меня. Вместо этого её мысли обращаются к практическим вопросам, например, к отмыванию денег. Моё воображение взрывается картинами будущего, в котором она рядом со мной, помогает мне наладить правильный бизнес и критикует меня, если я замышляю какую-нибудь глупость. Она бы так и поступила. Она не боится высказывать своё мнение.

— Сегодня какая-то аномалия, — говорю я, кривясь, потому что она права. Я всё испортил. — Я наблюдал за объектом неделю, чтобы знать его распорядок дня. Он в процессе развода, и вся собранная мной информация указывала на то, что сегодня вечером он будет один. Всё было бы просто идеально. У него не было запланировано никаких встреч до Нового года. Если бы мне повезло, никто бы не обнаружил его пропажу больше недели. У него нет детей, и он замкнутый. Он буквально живёт работая.

Пруденс отпускает мою толстовку и ёрзает у меня на коленях, чтобы удобно смотреть на меня, не выворачивая шею. Сердце болезненно ёкает. Боже. Любая другая женщина убежала бы.

— Но он был не один, — говорит она, прищурившись, словно пытаясь понять, что произошло.

Я качаю головой.

— Там была женщина. Наверное, любовница. Она увидела меня, и я… Ну, это стыдно. Запаниковал. Я никогда не убивал никого, за убийство кого мне не платили. Она просто стояла там, глядя на меня, и я знал, что должен убить её или хотя бы связать, чтобы сбежать, но не смог. Поэтому я ушёл. А она вызвала полицию.

Пруденс тихо напевает, её взгляд где-то далеко, будто она ушла в свои мысли. Я резко вздрагиваю, когда её пальцы касаются моей шеи. Она тоже вздрагивает и с испуганным выражением отдёргивает руку.

— Извини. Не знаю, зачем я это сделала.

— Ласкай меня, сколько хочешь, — я съёживаюсь, когда слышу, как это звучит жалобно, практически умоляюще.

Когда она отшатывается, глядя на меня широко раскрытыми, растерянными глазами, я заставляю себя сохранять спокойствие, даже когда говорю ей горькую правду:

— Послушай, я… я никогда не говорил об этом. Никто не знает, чем я занимаюсь. Было ужасно одиноко, понимаешь? И вдруг ты здесь, и ты не убегаешь. Ты солгала копам, чтобы спасти меня, и я знаю, что это глупо, но я хочу рассказать тебе всё.

Она внимательно на меня смотрит, а затем с опаской кивает.

— Это действительно здорово, потому что у меня к тебе куча вопросов. Например, ты мочился в постель, когда был маленьким?

Глава 6

Он смотрит на меня с полнейшим недоверием, его тёмные густые брови высоко подняты. Я подавляю желание рассмеяться. Внутри у меня всё сладкое и невесомое, как сахарная вата, и у меня возникает нелепая мысль, что, если бы не его объятия, я бы улетела.

У меня кружится голова, я сбита с толку и что-то ещё, что-то безрассудное и решительное. Я никогда не испытывала ничего подобного раньше, и не уверена, что мне это нравится.

— Мочился в постель? — спрашивает он, медленно качая головой. — С чего бы это?

— Ну, ты серийный убийца, — я говорю быстро, чтобы справиться с головокружительной лёгкостью, которая скапливается в желудке. — И это, скорее всего, означает, что ты психопат, и есть критерии, по которым можно определить психопатическую личность. Я раньше смотрела много сериалов о настоящих преступлениях, о специалистах ФБР, которые составляют профиль убийцы. И так далее. А ты смотрел?

Он часто моргает и прочищает горло. Его губы слегка изгибаются в лёгкой улыбке, и там, где они соприкасаются, блестит влага. Я отвожу взгляд и сосредотачиваюсь на его щеке.

— Хм-м. Нет, не думаю. Я был вполне нормальным ребёнком. Много играл на улице. Мои родители не были идеальными, но не сказал бы, что моё детство было травматичным или что-то в этом роде.

Я склоняю голову набок, не убеждённая.

— Ты сказал, что твоя мать — нарцисстична.

— Да. Она эгоцентрична и склонна к манипуляциям. Отец держал её под контролем, когда я был маленьким, но после его смерти она совсем с катушек съехала. В последний раз, когда я её видел, она пыталась основать культ, в котором она была бы главной жрицей. Я не хочу иметь с этим ничего общего.

Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на то, как его большой палец описывает небольшие руги по моей талии, пока он говорит. Его открытость завораживает. Мы практически незнакомы, но он относится ко мне как к старому, надёжному другу. Как будто мы аккуратно перепрыгнули через все те болезненные этапы знакомства с кем-то новым, которые я терпеть не могу.

— Ладно, значит, у вас патологические отношения с матерью, — резюмирую я. — Это,

Я смотрю на него выжидающе, а он мычит, размышляя.

— Забавно. Я действительно что-то поджёг, когда мне было семь. Старый садовый сарай моего отца. Я просто хотел развести небольшой костёр, чтобы пожарить зефир, но развёл его слишком близко к сараю, и тот загорелся. Это считается? Я что, психопат?

Его улыбка открытая и искренняя, а глаза наполнены теплом. У меня перехватывает горло, когда я сглатываю. Почему этот мужчина такой привлекательный? Он не должен быть таким. Все убийцы, которых я когда-либо видела на экране, были невзрачными. Может быть, поэтому их и поймали?

— Ты слишком красив, чтобы быть им, — выпаливаю я в отчаянии.

Когда он смеётся, я качаю головой и спешу объяснить:

— Нет, я имею в виду, что ты объективно привлекателен. У древних греков было понятие «kalos kagathos». Это означает «красивый и благотворный», и именно эта идея заключалась в том, что внешне красивый человек не может быть злым. И наоборот — некрасивые люди считались более склонными к преступлениям. Думаю, это до сих пор распространено в нашем обществе. Мы ожидаем, что красивые люди будут хорошими или, по крайней мере, лучше других. Вот почему никто в здравом уме не назовёт тебя психопатом, даже если ты таковым являешься.

Его глаза искрятся от удовольствия.

— Ты считаешь меня красивым. Я тебе нравлюсь.

Моё лицо пылает от смущения, и я отвожу взгляд, стараясь не дать румянцу растечься.

— Нет, я сказала, что ты объективно привлекателен. Это другое.

Он смеётся, издавая низкий и тёплый звук, похожий на ласку. От этого у меня пробегают по спине мурашки.

— Оу, но не существует такого понятия, как «объективно привлекательный». Красота — в глазах смотрящего. Ты увидела меня и сказала, что я красив. Я думаю, что ты прекрасна.

Я фыркаю, смущённая тем, как сильно на меня действует этот странный мужчина.

— Греки, очевидно, ошибались. Ты невыносим, следовательно, ты не можешь быть красивым, и я беру свои слова обратно… Погоди. Что ты только что сказал?

Его глаза кажутся такими тёмными и манящими, когда он смотрит в мои.

— Что ты прекрасна.

У меня пересыхает в горле, и я несколько раз сглатываю, чтобы унять жжение. Роули смотрит на меня с довольным видом. Его лицо — это произведение искусства, от которого я не могу отвести взгляд. Его глаза — два глубоких колодца, и я падаю в них, и, боже, почему наши лица вдруг так близко? Если бы я наклонилась ещё чуть-чуть, то могла бы его поцеловать.

Поцеловать киллера.

Я так сильно отшатываюсь, что сползаю с его колен и униженно, жалко падаю на пол. Роули вскакивает на ноги, чтобы помочь мне подняться, но я отмахиваюсь от него.

— Нет. Не подходи ближе. Я серьёзно.

Он делает аккуратный шаг назад и наблюдает, как я перекатываюсь и извиваюсь, пытаясь подняться с достоинством. Когда я поднимаю взгляд, он ухмыляется.

— Ты поражена моим магнетическим обаянием, не так ли?

Я фыркаю, отворачиваясь, чтобы он не видел моего покрасневшего лица.

— Нет. Я только что вспомнила, кто ты.

Повисает тишина, зловещая и глубокая, и она тянется невыносимо долго, пока я не могу больше этого выносить. У меня покалывает затылок, и внутри что-то сжимается — то ли от страха, то ли от вины. Когда я поворачиваюсь к нему, выражение его лица совершенно нейтральное, вся теплота и интимное веселье исчезают.

У меня возникает нелепое желание извиниться.Но почему? Я ведь ничего обидного не сказал, правда?

Роули кивает, его губы решительно сжимаются в тонкую линию. Он выглядит смертельно серьёзным, и я не понимаю, почему.

— Ты права. Это благоразумно, — говорит он с тихой уверенностью в голосе. — Но я так просто не сдамся.

— Сдашься? Что ты имеешь в виду?

Он улыбается, его тёмные глаза прищуриваются.

— Просто разговариваю сам с собой, мисс пушистые носки. Ну-ка, покажи мне, где ты хранишь свои рождественские принадлежности. Нам ещё дом нужно украсить.

Я стряхиваю оцепенение и смотрю на стол, не притронувшись к своему эгг-ноку. Горло сжимается при мысли о том, как дедушка учил меня его готовить, когда мне было семнадцать. Он тогда позволил мне выпить, сказав, что на горьком опыте убедился, что строгие правила в отношении алкоголя и других веществ не работают.

— Всё должно быть в меру, Пруди, — говорил он. — Если у тебя слишком много правил и ограничений, ты просто нарушишь их все. Так что бери, что хочешь, но не больше, чем положено.

Боже, как я по нему скучаю.

— Пруденс? Ты в порядке?

Интересно, что бы сказал дедушка, узнав, что я помогаю убийце? Проклял бы он меня, сказал бы, что я стала такой же, как моя мать — безнадёжной?

Нет,— укоризненно говорит тихий голос где-то в глубине души.Нет, он бы не стал. Он бы сказал, что рад, что ты сегодня не одна. Он любил тебя и больше всего на свете хотел, чтобы ты была счастлива, помнишь?

Я делаю глубокий вдох, выпрямляюсь и поворачиваюсь. Роули смотрит на меня с тёплым любопытством, и я дарю ему робкую улыбку, смаргивая непролитые слёзы.

— Да, пойдём.

На чердаке пыльно. Я не была здесь больше пяти месяцев с тех пор, как закончила разбирать дедушкины вещи. Бо̀льшую часть его вещей я раздала, оставив только его шерстяное зимнее пальто и старую кожаную куртку, которую он всегда носил осенью на утренние прогулки.

— Подписанные коробки должны быть где-то в глубине, — говорю я Роули, который поднимается по складной лестнице следом за мной, хотя и сказала, что сама достану украшения.

— Тебе лучше остаться здесь, иначе твои пушистые носки станут пыльными, — говорит он, кладя тёплую руку мне на плечо.

Меня бросает в дрожь. Он так часто прикасается ко мне сегодня вечером: сначала угрожая и пытаясь удержать, а потом, что бы это ни было, там на кухне. Но это прикосновение, простое и дружеское, заставляет меня чуть ли не подпрыгнуть. Кажется, я ни разу не прикасалась к человеку с похорон.

— Сколько их там? — спрашивает Роули, перебирая вещи в слабом жёлтом свете одинокой лампочки, свисающей с потолка.

— Возьми только одну коробку, — говорю я, пожимая плечами. — Нам не нужно стараться изо всех сил, просто сделаем минимум, чтобы всё выглядело правдоподобно.

Но когда он возвращается, он тащит две большие коробки.

— Прочь с дороги, пушистые носки. Я вернусь за остальными двумя.

— Зачем? Я же просто сказала…

Он смотрит на меня с широкой, обаятельной улыбкой.

— Потому что моя девочка заслуживает хорошего Рождества.

Он разворачивается, прежде чем я успеваю ответить, и спускается вниз, насвистывая мелодию песни «Deck the Halls». Я смотрю ему вслед с раскрасневшимся лицом.Моя девочка?Что он имеет в виду, говоря «моя девочка»? Я беспомощно оглядываюсь, ожидая, что из ванной выскочит другая женщина с криком «Сюрприз!».

Я всё ещё стою на складной лестнице, когда возвращается Роули, теперь поющий чистым, тёплым баритоном.

— Фа, ла, ла, ла, ла, ла, ла, ла, ла!

Я смотрю на него. Это так странно, ведь мой дедушка тоже пел. Мы каждый год вместе наряжали дом к Рождеству, и он всегда напевал рождественские гимны.

На короткий, пугающий миг я задумываюсь о том, что Роули, возможно, не существует. Я всегда наполовину проживала свою жизнь в вымышленной реальности, так что нетрудно предположить, что в момент горя мой разум погрузился в безумную фантазию.

И всё же, стала бы я на самом деле фантазировать о том, чтобы провести Рождество с убийцей?

— Что случилось? — спрашивает он, останавливаясь в нескольких шагах от меня.

— Ты просто… — качаю головой, не в силах выразить все эти странные, неясные мысли, мелькающие в моей голове. — Ты поёшь.

— И тебе это не нравится? — спрашивает он, не расстроенный и не раздражённый, а просто с любопытством.

Я беспомощно качаю головой.

— У тебя красивый голос. Просто… я не знаю.

Его губы расплываются в улыбке, и он поднимается, останавливаясь на одну ступеньку ниже меня. Даже сейчас он выше меня. На мгновение мне кажется, что он что-то скажет, но он лишь улыбается шире, обхватывает меня руками за талию и поднимает.

Я взвизгиваю от шока, когда Роули поворачивается в узком пространстве, прижимаясь ко мне всем телом, чтобы протиснуться. Он ставит меня на пол у лестницы, чуть в стороне, и снова поднимается за остальными коробками.

— Смотри, перед нами пылающий Йоль…3 — поёт он, а я смотрю ему вслед, чувствуя, как покалывает кожу в том месте, где он держал меня.

Глава 7

— Какие красивые, — говорит Роули. Я оборачиваюсь и вижу, что он держит в своей большой ладони одного из бабушкиных ангелов, белую фигурку, такую маленькую и замысловатую.

— О, это вязаные крючком ангелочки! Моя бабушка делала их по четыре каждый год: две для себя и дедушки, одного для моей мамы, хотя та никогда не приезжала, и одного для меня. Я всегда вешала их на ёлку.

— А это?

Он достаёт фигурку оленя из солёного теста, которую я слепила в шестнадцать лет. Краска местами облупилась, но выглядит до сих пор хорошо. Я улыбаюсь и беру её у него из рук.

— За эти годы я много чего сделала из солёного теста, — объясняю я, вертя в руках тяжёлую фигурку. — Видишь? Это моё.

Моё имя, Пруди, нацарапано на животе оленя. Роули наклоняется, чтобы рассмотреть, и по моей спине пробегает дрожь, потому что он снова так близко. Кажется, я никогда ещё не ощущала так чужую близость. Как будто я всегда инстинктивно чувствую расстояние между нами. Это странно.

— Пруди? — спрашивает он с широкой улыбкой. — Как мило.

Я пожимаю плечами, немного довольная, немного грустная.

— Да, ну, так меня называли мои бабушка и дедушка. Для всех остальных я была просто Пруденс. Не настолько популярная или известная, чтобы получить прозвище.

Он отрывает взгляд от оленя и смотрит на меня, отчего мне приходится подавить внезапный вздох, когда мой желудок наполняется трепетом. Это не очень приятно, но я не могу отодвинуться.

— Могу ли я называть тебя Пруди?

Киваю, не успев обдумать вопрос. Вопрос кажется странным, и, отворачиваясь от него, я на мгновение задумываюсь, почему. Мой разум проясняется, когда я не тону в его тёплых глазах.

Какое ему дело, как меня называть? Что бы между нами ни случилось, всё закончится к утру. Он исчезнет, как только станет безопасно вернуться к своим преступным делам, а я… я выживу. Как-нибудь.

— А тебе не всё равно? — спрашиваю я, притворяясь, что поглощена разматыванием длинной гирлянды. — Как меня называть?

Он смеётся, а я отважно смотрю на него. Божечки. Почему этот мужчина такой красивый? И, что ещё хуже, почему он с каждой минутой становится всё привлекательнее?

— Конечно, мне не всё равно, глупышка, — говорит он, с нежностью качая головой. — Это твоё имя. Это важно.

Что-то тает в моей груди, и я отвожу взгляд, словно обожглась. Мне не нравится волна уязвимости, которая поднимается во мне от его слов.

Важно.Честно говоря, я никогда не могла сопоставить это слово с собой. Куда бы ни шла, я была просто частью окружающего мира, незначительным и часто невидимым фоном. Миру было всё равно, существую я или нет. Возможно, я была важна для моих бабушки и дедушки, но с их уходом… я потеряла свою значимость.

И вот он, убийца, возвращает мне её, как будто это не проблема. Мне страшно принять его подарок, поэтому я просто пожимаю плечами и иду на кухню.

— Будешь чай? — спрашиваю я, не глядя на него.

— Да.

Когда он уверенными шагами идёт за мной, я закусываю губу и поворачиваюсь к нему. Чай был лишь предлогом, чтобы сбежать.

— Почему ты преследуешь меня?

Он склоняет голову набок, скрещивая руки. Мышцы перекатываются и выпирают под его обтягивающими рукавами, создавая нелепое и отвлекающее впечатление. Я так отвыкла от мужского общества, что он поражает меня любой мелочью, и это раздражает.

— Потому что мне нравится быть рядом с тобой, — говорит он, и лёгкая улыбка играет на уголках его губ. — Покажи мне, какой ты любишь чай. Мне очень любопытно.

Это уже слишком. Я топаю ногой, морщась от боли в пятке. Без обуви эффект совершенно не впечатляет.

— Слушай, не знаю, в какую игру ты играешь, но можешь остановиться, — шиплю я, боль разжигает мой гнев. — Я же тебе помогла, правда? Так что, пожалуйста, оставь меня в покое на пять минут. И что бы я, в конце концов, сделала? У тебя же мой телефон.

Он смотрит на меня серьёзно, и мне трудно выдержать его взгляд, несмотря на всю мою ярость. Его испытующий взгляд ощущается почти физически. Никто никогда не смотрел на меня так пристально, словно пытался раскрыть что-то глубоко внутри. Я с тревогой жду, жалея, что вообще что-то сказала. Было

— Я не играю в игры, — наконец говорит он, тщательно взвешивая каждое слово перед тем, как произнести его. — Но понимаю ситуацию: я ворвался к тебе домой без приглашения, угрожал ножом и связал тебя, а теперь веду себя совершенно иначе. Ты напугана и растеряна. Прости. Я всё испортил.

Прежде чем я успеваю остановиться, мой гнев утекает через ступни, и я остаюсь на месте, полностью сбитая с толку и трепещу. Мне бы хотелось злиться на него, но у него есть сверхъестественная способность обезоруживать меня.

— Не понимаю, — тихо признаюсь сквозь сжатое горло. — Чего ты хочешь?

— Много чего, — он делает шаг ближе, и мне вдруг становится трудно дышать. Я смотрю на его брови, каждый волосок тёмный, блестящий, идеальный. Смотреть ему в глаза — значит тонуть. — Больше всего я хочу сделать тебя счастливой. Ты спасла мне жизнь. Это очень важно, знаешь ли.

Я сдаюсь и опускаю взгляд. Он же…испепеляет меня взглядом. Его взгляд мягок и полуприкрыт, и когда он высовывает язык, чтобы облизать нижнюю губу, оставляя на ней влажный след, я не отстраняюсь. Не могу.

Он колеблется, приоткрыв рот, словно он хочет что-то сказать. В его глазах что-то есть такое, какая-то тоска. Я уже видела этот взгляд раньше — в зеркале.

Я тоже чего-то хочу. Вещей, которые всегда кажутся недосягаемыми, достижимыми для других, но никогда для меня.

Я почти потеряла надежду, что когда-нибудь смогу их получить. Но что, если получится?

Разве это так плохо — утонуть? Всего на одну ночь? В конце концов, Рождество же. Каждый заслуживает подарка.

— Знаешь, чего ещё я хочу? — спрашивает он, и его голос становится хриплым и ласкает мои уши, словно бархат. — Поцеловать тебя.

Я моргаю один раз и ничего не говорю. Кажется, я забываю, как дышать.

— Ты позволишь мне, Пруди?

Соблазнительный рокот его вопроса обжигает мою кожу, словно ласка. Я всё ещё не дышу. Этого не может быть.

— Пожалуйста. Просто поцелуй. Я хочу попробовать тебя на вкус.

Когда его губы прижимаются к моим, я понимаю, что моя голова кивает сама собой, без какого-либо сознательного сигнала. Первый вдох, который я делаю, наполнен его воздухом, тёплым и мужским, и я издаю какой-то жалкий и слабый звук. Он стонет в ответ.

Его губы осторожно и медленно скользят по моим, и я замираю, дыша всё быстрее и быстрее.

Мой первый поцелуй. От киллера.

Когда он отстраняется, этого мне достаточно чтобы заговорить. Его губы касаются моих с каждым словом, и я застываю, не в силах уйти, не в силах ответить на поцелуй.

— Ш-ш-ш, милая. Это всего лишь поцелуй. Я обниму тебя вот так, видишь? Ты в полной безопасности.

Его огромные и неотвратимые руки обнимают меня, и тут я понимаю, что мои ноги дрожат. Я слаба, настолько слаба, что сползла бы на пол, если бы не его объятия.

— А сейчас я поцелую тебя в щёку. Это так невинно, правда? Просто лёгкий поцелуй.

Его тёплые губы прижимаются к моей левой щеке, и я вздрагиваю с приглушённым звуком в горле, когда его горячее дыхание обдаёт мою кожу. Поцелуй совсем не невинный. Его губы слишком горячие, слишком мужественные.

— А теперь я поцелую тебя вот здесь. Ещё один лёгкий поцелуй. Не бойся.

Его губы скользят к моему виску, попутно задевая кожу. Моё лицо вдруг кажется огромным, всё моё внимание сосредоточено на каждом сантиметре кожи, которого он касается. Это как пейзаж, и его поцелуи рисуют карту.

— И нет ничего невиннее поцелуя в лоб, правда? — говорит он, и в его голосе слышится лёгкая улыбка, но он не смеётся надо мной. Он просто… не знаю.

Счастлив.

Тёплые, мягкие губы прижимаются к моему лбу и остаются там, пока его руки сжимают меня. Моё лицо запрокинуто вверх, потому что он такой высокий, и это должно было бы быть неловко и неудобно, но каким-то образом моя голова наклонена под идеальным углом, и от его слов моё дыхание становится более мягким и непринуждённым.

— И мы не можем оставить без внимания и другую сторону твоего прекрасного лица, детка. Вот.

Он медленно и осторожно целует меня в правый висок, а затем скользит ниже, чтобы поцеловать в щёку. Я вздрагиваю в его объятиях, ахнув от понимания, потому что знаю, что будет дальше: остался только рот, и я не знаю, справлюсь ли. Голова идёт кругом.

— А теперь иди сюда. Дыши. Просто дыши.

Моё лицо утопает в тёплом хло̀пке, натянутом на твёрдые мышцы, и я вдыхаю аромат роз. Он прижимает меня к себе, пряча от всего мира. Кровь шумит у меня в ушах, и всё же я отчётливо слышу его глубокий вздох удовольствия. Его грудь поднимается под моей щекой при глубоком вдохе, а затем опускается, когда он выпускает длинный, насыщенный поток воздуха.

Он такой обворожительный. Мне бы хотелось увидеть, как он дышит без одежды. Мне бы хотелось прижать руки к его рёбрам и почувствовать, как они расширяются и сужаются, а потом потрогать его живот и…и понять, что значит «вырасти».

Он кладёт подбородок мне на макушку, словно я идеально подхожу по росту, а его раскрытые ладони скользят по моей спине, их ширина просто невероятна. Он может обхватить меня всю одними лишь руками, и когда мой последний напряжённый вздох вырывается из меня, я наконец доверяю его словам.

Ты в безопасности. Бояться нечего.

И всё же я несчастна. В груди таится лёгкий укол разочарования, и, когда Роули напевает, его тело вибрирует от звука, я понимаю, почему чувствую себя так.

Он не поцеловал меня вновь. А я действительно этого хотела.

Глава 8

Драгоценна.Именно так она себя чувствует в моих объятиях. Эта неловкая, тревожная девочка — драгоценность, спрятанная в этом доме, неизвестная никому, кроме меня.

Когда она расслабляется, прижимаясь ко мне всем телом, словно созданная для меня, я почти воркую от восторга. Я сдерживаю себя, как только могу, чтобы не наброситься на неё прямо на полу кухни, словно дикарь. Это требует от меня всей моей выдержки, но это необходимо.

Боже, как она дрожала, когда я целовал её. Я сразу понял, что она понятия не имеет, что делать, моя драгоценная девочка, которую никогда не целовали, и это заставило моё сердце щемиться от боли.

— Вот и всё, — бормочу я, когда она прижимается ко мне

И это работает. Она вздыхает, когда я глажу её по волосам, и её тело становится мягким, наконец-то обретая покой. Я буду делать это каждый день — просто обнимать её, чтобы она отдохнула. Она так одинока, так не привыкла к прикосновениям, но я всё исправлю.

Я дам ей то, что ей нужно. Что бы это ни было.

— Э-э, Роули? Теперь ты можешь меня отпустить?

Её голос звучит тихо и неуверенно. Я с сожалением вздыхаю и отступаю, наблюдая за ней в поисках признаков тревожности. Я сказал себе, что не буду торопиться и дам ей привыкнуть ко мне, но невозможно противиться растущему желанию. Мои руки чешутся от желания снова и снова прикасаться к ней, и теперь, когда её нет, я чувствую себя опустошённым.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, проглатывая готовое последовать за этим «милая».

Слишком навязчивая нежность, вероятно, вызовет у неё беспокойство.

— Наверное, — она поднимает на меня взгляд, мило и задумчиво хмурясь, и я терпеливо жду, пока она снова заговорит. — Ты меня поцеловал.

— Да, поцеловал.

Между нами повисает тишина, пока она теребит края рукавов, а её губы двигаются, словно пробуя слова на вкус, чтобы понять, как они прозвучат.

— Зачем ты это сделал? — наконец спрашивает она.

— Потому что я так хотел.

Она нетерпеливо цокает языком.

— Но почему?

Ну, я не могу ей лгать, но могу сказать об этом мягко.

— Потому что ты мне очень нравишься.

Она раздражённо качает головой.

— Почему?!

— Для этого нужна причина? — спрашиваю я, пытаясь подобрать слова, которые описали бы, как моё тело загорается, когда она рядом, и насколько полным надежды я себя чувствую, когда смотрю в её глаза.

Идеальная девушка, которая знает мой самый страшный секрет и не убегает.

— Никто никогда не испытывал ко мне влечения, так что да, нужна причина.

О, милая.

Её руки сжимаются в кулаки, и она смотрит на меня с подозрительной воинственностью, словно я что-то скрываю, а она твёрдо намерена это вытянуть. И да, я скрываю, что уже решил, когда мы поженимся и сколько у нас будет детей, но это ради её же блага. Она взбесится, если я ей расскажу.

— Хорошо. Присаживайся.

Она поджимает губы, раздумывая, стоит ли выполнять мою просьбу. В конце концов, соглашается, и я придвигаю к ней её нетронутую чашку с эгг-ноком и наливаю себе ещё.

— Кстати, очень вкусно, — говорю я, сделав глоток. — Ладно. Ты веришь в родственные души?

Она стонет, качая головой.

— Правда? Родственные души? Это твоё объяснение?

— Понимаю твою реакцию. Я тоже не верил в родственные души, по крайней мере, до сегодняшнего вечера. Честно говоря, даже был убеждён, что у меня никогда в жизни не будет честных, любящих отношений.

Она хмурится.

— Почему? Ты красивый, молодой и очень обаятельный, если хочешь им быть. Не понимаю, почему женщины не тянутся к тебе.

Моя грудь наполняется радостью от её слов. Я улыбаюсь, и её губы слегка расплываются в ответ.

— Ну, иногда так бывает. Я бы солгал, если бы сказал, что нет, — я вздыхаю, пожимая плечами, потому что какое это имеет значение? Ни одна из женщин, которых я встречал раньше, не приняла бы меня, если бы узнала, кто я. — Полагаю, я довольно привлекателен. Пока держу в секрете свою вторую профессию.

Она фыркает, явно выражая своё презрение.

— Профессия, ха!

Я улыбаюсь и киваю.

— Видишь? Именно это я и имею в виду. Тебя не только не пугает, не возмущает и не оскорбляет то, что я делаю, но ты даже чувствуешь себя достаточно комфортно, чтобы относиться к этому с сарказмом. Я никогда раньше не встречал никого похожего на тебя. И думал, это невозможно.

Она смотрит на меня с недоверием.

— Правда? Так ты… Я тебе нравлюсь, потому что ты думаешь, что мне всё равно, что ты убийца? Понятно.

Когда она отводит взгляд, выпятив челюсть в знак неповиновения, я понимаю, что совершил ошибку.

— Тебе, очевидно, не всё равно, — спешу объяснить я. — Дело не в этом. Я имею в виду, что ты, как никто другой, умеешь смотреть сквозь пальцы. Это очень привлекательное качество. Для меня оно самое важное. Но есть и другие причины. Ты милая, красивая и необычная, и мне всё это нравится. Ты тоже одинока. Тебе нужен кто-то, кто бы о тебе заботился, а мне очень нужен кто-то, о ком бы заботился я.

Она смотрит на меня, прищурившись, словно ищет ложь, но не находит. Я был абсолютно честен. Я вздыхаю и продолжаю, решив заставить её увидеть:

— Слушай, я понимаю, что ты чувствуешь, и я бы тоже был в таком же шоке, если бы не был так занят мыслями о том, что я хочу с тобой сделать... Точно. Это было жутко.

Я прикусываю язык, но уже слишком поздно. Она загорается любопытством.

— Что ты хочешь сделать? Приведи мне три примера.

Я ломаю голову над самым невинным из моих нынешних желаний, потому что «трахнуть тебя до бесчувствия не предохраняясь, чтобы ты залетела и стала моей» звучит безумно даже в моей собственной голове.

— Я хочу повесить ту шёлковую омелу, которую нашёл в коробке, и заманить тебя под неё, чтобы снова поцеловать. Это раз. Во-вторых, я хочу приготовить тебе еду и посмотреть, как ты её ешь. Я хорошо готовлю, и ты поймёшь, как приятно быть со мной, как только попробуешь мою стряпню. Хорошо, и в-третьих…

Мой разум затуманивается, когда она облизывает нижнюю губу, и всё, о чём я могу думать, это о том, как она окажется подо мной, пока она выкрикивает моё имя.

— А что в-третьих? — спрашивает она, приподняв брови.

— Я хочу, чтобы ты выкрикивала моё имя, когда я буду внутри тебя, — говорю я, когда ничего другого не приходит в голову.

В штанах становится неприятно тесно. Честное слово, я как подросток, находящийся на гормональном всплеске. От того, что мне пока не следует к ней прикасаться, мне хочется ещё больше —запретный плод и всё такое.

— Ой.

Она отводит взгляд, и у неё на лице появляется такой милый румянец, что мне хочется её лизнуть.

— Ты расстроена? — спрашиваю я, когда она ничего не отвечает. — Я стараюсь быть честным, понимаешь. Создаю хорошую основу. Но понимаю, что слышать такое может быть неприятно, особенно учитывая, что ты девственница.

Она поднимает взгляд.

— Как ты… Ах да. Ванная. Я же говорила, что раньше не видела голого мужчину.

Я улыбаюсь, вспоминая этот разговор. Тогда

Мы определённо родственные души.

Но Пруди, похоже, не знает, что делать со всем, что я ей рассказал. Она оглядывается, её усталый взгляд падает на часы. Почти десять вечера. Она зевает, отворачиваясь.

Я борюсь с собой, разрываюсь между двумя желаниями. Мне хочется проводить каждую секунду в её обществе, но моя девочка явно устала, и мне нужно убедиться, что все её потребности удовлетворены.

— Тебе пора спать, — говорю я после короткой внутренней борьбы. Её благополучие превыше всего.

Она качает головой с глубоким вздохом.

— Нет, нам всё равно нужно немного украсить дом, на всякий случай. И, наверное, мне стоит поесть. Последний раз я ела около полудня.

Я встаю, уже перебирая в голове содержимое её холодильника, на которое я мельком взглянул перед этим.

— Выпей пока свой эгг-ног. Что ты хочешь больше: пикантный омлет или сладкий французский тост с корицей?

Она смотрит на меня, моргая, затем трёт глаза и снова зевает.

— Французский тост, но тебе это совсем не обязательно… У меня много лапши быстрого приготовления, так что всё в порядке.

Я игнорирую её слабые попытки меня отговорить, уже суетясь на кухне.

— Ты же хотела чай, да? Где ты его хранишь?

Я ставлю чайник и начинаю готовить. Пруди смотрит на меня с лёгкой беспомощностью, словно знает, что должна меня остановить, но у неё нет на это сил. Я с улыбкой поздравляю себя.Готовить для девушки — верный способ быстро привязать её к себе.

Я готовлю на двоих, накрываю на стол и достаю из её ящика бутылочку сиропа. К тосту подаю консервированные персики. Свежих продуктов у неё мало, так что пока придётся обходиться ими, но в будущем я буду кормить её гораздо лучше.

Когда я ставлю перед ней тарелку с дымящимся золотистым тостом, она наклоняется и глубоко вздыхает. Её глаза широко раскрыты от удивления, когда она смотрит на меня.

— Выглядит потрясающе.

Я позволяю себе улыбнуться.

— Налегай на еду, дорогая. И персики тоже съешь.

Она ест быстро, откусывая небольшие кусочки и издавая тихие, восторженные звуки. Я сам почти забываю есть, глядя на неё так, что самому становится не по себе. Ничего не могу с собой поделать. Она такая милая.

И сексуальная. И запретная.

— Иди спать, — говорю я, когда она заканчивает. — Я уберу здесь, хорошо? И не побеспокою тебя, клянусь. Ты в полной безопасности.

Она качает головой в лёгком замешательстве, после еды её веки потяжелели. Должно быть, она устала.

— Это странно, что я тебе верю? — спрашивает она, сдерживая зевок.

Я сжимаю кулаки, но, конечно же, мои бушующие гормоны берут верх, потому что её зарождающееся доверие — словно мощный афродизиак. Я подхожу и нежно обхватываю её лицо обеими руками, приподнимая его.

Она ахает, когда я наклоняюсь и целую её в лоб. И, может быть, я задерживаюсь слишком долго, но если это единственный контакт, который мне разрешён, то я постараюсь продлить его как можно дольше.

— Сладких снов, — шепчу я, глядя в её растерянные глаза и отстраняясь. — Я буду тебя оберегать.

Глава 9

Я слишком устала, чтобы думать, поэтому просто выполняю свои стандартные вечерние ритуалы. Горячий душ расслабляет мои напряжённые мышцы, и я вдыхаю влажный, пахнущий розами воздух, расслабляясь и ни о чём не думая.

В моём доме мужчина. Я слышу, как он ходит внизу, пока чищу зубы, и всё равно чувствую себя совершенно спокойно. Обычно любой другой человек в доме меня нервирует. Раньше мои бабушка и дедушка были единственными людьми, с которыми я, будучи патологически замкнутой, могла справиться.

И теперь я полностью согласна с тем, что здесь есть убийца. Я всегда знала, что со мной что-то не так, просто не понимала, насколько.

Я засыпаю, вспоминая тот момент, когда впервые увидела его: злоумышленник в шлеме, словно только что сошедший из игры. Этот образ кажется таким ярким и реальным под моими закрытыми веками, как будто я могу протянуть руку и дотронуться до него.

И вот я бегу. Вокруг кромешная тьма. Я не вижу, где нахожусь. Мои ноги увязают в хлюпающей грязи, как бы я ни старался их поднять. Он догонит меня, если я не побегу быстрее.

Сердце колотится от ужаса, но грязь засасывает меня с каждым шагом. Ноги дрожат от усилий, и я кричу, а может, и бормочу, потому что голос застревает в горле, и всё равно никто меня не спасёт.

У него есть нож.

Я пытаюсь позвать на помощь, но из моего открытого рта вырывается лишь тишина. Воздух становится плотнее воды, и даже когда мне удаётся высвободить ноги из грязи, я больше не могу бежать. Это похоже на движение сквозь парализующий, ослепляющий, густой брод. Он наполняет мои лёгкие с каждым вдохом.

Позади меня раздается голос, жестокий и насмешливый, и я пытаюсь вздохнуть, но не могу, а он всё ближе, и мне кажется, что я умру от ужаса, но нет, он убьёт меня первым, его руки уже на мне…

— Детка, просыпайся. Тсс, всё хорошо. Всё хорошо. Я здесь. Это был просто кошмар.

Я сажусь с приглушённым криком, широко раскрыв глаза и тяжело дыша. Мне требуется мгновение, чтобы сориентироваться. Я в постели, простыни спутались вокруг моих ног, и всё тело мокрое от пота. Я дышу тяжело и часто. Мои лёгкие горят.

Маленький ночник в углу наполняет комнату приглушённым золотистым светом. Здесь больше не кромешная тьма. Я могу видеть. Я могу двигаться.

— С тобой всё в порядке, — говорит он, нежно гладя меня по волосам. — Ты в безопасности. Это был всего лишь сон.

Я смотрю на Роули, который опирается одним коленом на край моего матраса, наклонившись надо мной, его лицо серьёзное и полно беспокойства.

— Это был кошмар. Ты гнался за мной с ножом, — говорю я ему, но это не обвинение. Думаю, мой мозг просто перерабатывает всё, что произошло вчера, и это не его вина.

Он замирает, даже глаза не двигаются. Мы смотрим друг на друга. Свет моего ночника делает очертания его лица мягкими и мечтательными. Когда моё сердце успокаивается, я понимаю, что больше не боюсь. Просто… любопытно.

Я лежу в постели. Его рука всё ещё в моих волосах, он возвышается надо мной. Моё лицо поднято кверху и открыто, и воздух нагревается от какой-то смутной

Но мгновение проходит. Его рука соскальзывает с моей головы, а колено с кровати. Он опускается на колени на полу и теперь вынужден смотреть на меня снизу-вверх. Его глаза темнеют. Я смотрю на него, растерянная и немного испуганная.

Я знаю только один случай, когда мужчина становится на колени перед женщиной, и это явно не он.

— Что ты…?

— Я всегда буду жалеть о том, что угрожал тебе, — говорит он тихим, напряжённым от едва сдерживаемых эмоций голосом. — Прости меня. Надеюсь, ты сможешь простить меня когда-нибудь, и я обещаю сделать всё возможное, чтобы загладить свою вину. Мне очень, очень жаль.

— О.

Я не знаю, что ещё сказать. Смотрю на него, пока не понимаю, что у меня отвисла челюсть, и закрываю её. Он не встаёт, терпеливо наблюдая за мной. Я лишь пожимаю плечами. Понятия не имею, что делать с его излишне резкими извинениями.

Никто никогда не извинялся передо мной так серьёзно, как будто это действительно имело значение. Это… не неприятно, просто непривычно.

— Я имею в виду… Не то чтобы ты действительно причинил мне боль, — начинаю я, но тут же качаю головой, чувствуя, как во мне закипает гнев. Что я говорю? Он ворвался ко мне домой, командовал мной и угрожал убить.

Я ужасно люблю угождать людям, но даже у меня есть пределы. Мой голос тихий, в нём еле сдерживаемая ярость, когда я смотрю на человека, который, как я была уверена, меня убьёт.

— Знаешь что, ты прав. Ты должен извиниться. Как ты смеешь приставлять нож к моему горлу? Как ты смеешь мне угрожать?

Он кивает.

— Я не имел права. Ты этого не заслужила. Мне так, так жаль, Пруди. Если ты только позволишь, я всё исправлю.

Мой гнев утихает, я удовлетворена, когда он не ищет оправданий. Я склоняю голову набок.

— И как именно ты хочешь это исправить?

Потому что я не могу себе представить, как человек может даже попытаться исправить то, что он сделал.

Он улыбается, глаза светятся решимостью.

— Я буду заботиться о тебе так, как тебе будет нужно. Я буду готовить для тебя, стирать бельё, массировать твои плечи, когда они будут болеть. Я буду твоим слугой, Пруди. И я буду делать всё это с улыбкой на лице. И знаешь почему?

Я в недоумении качаю головой. Щёки горят, а желудок наполняется лёгким трепетом.Он ведь не настоящий, правда? Этого не может быть.

— Потому что я буду наслаждаться каждой секундой, — говорит он с довольной, торжествующей улыбкой. — Мне всё равно, веришь ли ты в родственные души или нет, потому что я верю в нас обоих. Ты — это она, детка. Ты — моя судьба.

Я моргаю, разглядывая его. Это звучит как-то нереально. Второй раз с момента нашей встречи я задумываюсь, не персонаж ли он из какой-нибудь моей игры. Может, я совсем свихнулась.

— И я снова это сделал, — говорит он, с сожалением качая головой. — Послушай, я очень стараюсь быть осторожным, но это против моей натуры. Я всегда иду ва-банк, как только у меня появляется цель. Это значит, что я буду добиваться тебя всем, на что способен: своими лучшими рецептами, внимательным сексом, ежечасными проявлениями чувств, выполнением всех домашних дел, частыми признаниями в любви и всем, что мне придёт в голову. Ничего не могу с собой поделать. Так уж я устроен.

Трепет в животе усиливается, когда я смотрю на выражение его лица. Он выглядит раздражённым, немного серьёзным и очень решительным.

Я не осмеливаюсь поверить ему, но всё же чувствую лёгкость и возбуждение в теле, как будто опьянена его словами.

— Кем был человек, которого ты убил? — спрашиваю я, потому что мне отчаянно нужно напомнить себе, кто он.

Роули хмурится, застигнутый врасплох сменой темы, но в конце концов кивает.

— Это справедливо. Хорошо. Я сказал, что буду честен, и, если хочешь знать, я тебе отвечу.

Я наблюдаю, как он собирается с мыслями. Он до сих пор сидит на полу, на корточках. Мне вдруг захотелось, чтобы он сел ко мне на кровать, но это очень опасное направление.

— Джерард Флетчер работал подрядчиком в одной из крупных фармацевтических компаний. Он пронюхал о каких-то фальсифицированных исследованиях, которые привели к разрешению продажи неэффективных, но очень дорогих лекарств. После того, как контракт закончился, этот идиот решил, что неплохо было бы шантажировать компанию. Он сказал, что подаст в суд, если они не заплатят ему пятьдесят миллионов долларов. Они предпочли заплатить мне жалкий миллион, чтобы избавиться от этой проблемы.

Я пытаюсь это переварить, и, хотя я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на главном — на убийстве, — все мои мысли заняты цифрами.

Он сказал, что он богат, но я никогда не думала, что он имел в виду именно это.

— Позволь мне прояснить ситуацию. Ты вчера заработал миллион долларов? И ты говоришь, что убил всего семнадцать человек? Значит ли это, что ты мультимиллионер?

Он пожимает плечами, хотя его довольное выражение лица выдаёт гордость за себя.

— Раньше у меня были расценки ниже. Я их постепенно повышал, пока набирал репутацию. До сегодняшнего вечера я был безупречен и очень сдержан. Можно мне сесть к тебе на кровать или лечь рядом? Так будет удобнее. Обещаю, не буду распускать руки.

Как и в случае с предыдущим поцелуем, я ловлю себя на том, что киваю, прежде чем мой разум успевает что-то обдумать. Роули одаривает меня широкой, быстрой улыбкой и вскакивает на ноги. Матрас прогибается, когда он уговаривает меня тоже лечь, и вот он уже под моим одеялом, его ноги в джинсах переплетаются с моими голыми, и мы оказываемся лицом к лицу.

— Как вкусно пахнет, — говорит он, сделав глубокий, блаженный вдох. — Это так мило. Можешь спрашивать, о чём хочешь, и я расскажу всё, без лжи и тайн. Приятно наконец раскрыть все свои секреты.

Отлично. Да. У меня в постели настоящий серийный убийца, и я могу спросить его о чём угодно, но всё, что приходит мне в голову, — это:«Можно мне снова увидеть тебя голым?».

— Э-эм, ладно, — начинаю я, заставляя лобную долю поработать. — Итак, э-э. Хорошо. Почему ты стал киллером?

Он улыбается так, словно точно знает, о чём я думаю, и его глаза щурятся от мужского удовлетворения. Наверное, у меня покраснело лицо. Оно горячее, как и всё тело.

— На самом деле, из-за моего отца. Он научил меня азам.

Мои глаза расширяются, и я больше не думаю о соприкасающихся обнажённых частях тела.

— Что? Твой

— Не-а, — ухмыляется Роули, словно это его личная шутка, которую он любит рассказывать. — Он управлял электрическим стулом.

Глава 10

Боже, она так взволнована.Мне нравится эта её сторона — неопытная и легко выходящая из себя. Я с героической силой заставляю себя держать руки подальше от неё.

Но мне надо поднажать. Она должна узнать обо мне всё самое худшее, прежде чем я начну действовать.

— Тогда что ты имеешь в виду, говоря, что он обучил тебя азам? — спрашивает Пруди, переваривая мой ответ и хмурясь.

— Ну, я не про убийства вне закона, — поправляю я. — Он научил меня определённой моральной позиции. Я понял, что некоторые люди не заслуживают жизни. Ресурсы планеты ограничены, и я твёрдо убеждён, что мы должны уничтожить тех, кто растрачивает их во вред другим.

Она смотрит на меня, то ли просто безмолвно, то ли в ужасе. Когда же к ней возвращается голос, в нём слышится недоверие.

— Но… Ладно, твой отец убивал только преступников, приговорённых к смертной казни за тяжкие преступления. Ну, не знаю, может, они и заслуживали смерти, но ты… Ты убил человека, чьё единственное преступление заключалось в глупости и жадности.

— Но глупые люди приносят вред. Знаешь, сколько людей погибает в ДТП просто потому, что какой-то идиот-водитель не подумал об этом? В любом случае, это неважно. У меня есть свой кодекс, своё единственное правило, и я его придерживаюсь. Я убиваю только тех, за убийство которых мне платят, потому что деньги реальны и осязаемы, и они всегда показывают правду. Люди могут говорить что угодно, поэтому, если хочешь узнать, что они на самом деле ценят и поддерживают, посмотри, куда уходят их деньги.

— Значит… Значит ты считаешь, что если кто-то готов заплатить кучу денег за убийство человека, то этот человек заслуживает смерти? Это безумие.

Я на мгновение замираю, глядя на неё. Она шокирована, но не испытывает отвращения. Она не вышвырнула меня из своей постели. Пока всё хорошо.

— Детка, я никогда не утверждал, что в здравом уме. И да, может, я и сумасшедший, но на меня можно положиться. Я никогда не нарушаю своих правил. Можешь на меня рассчитывать.

Она фыркает.

— Да? А что, если кто-то заплатит тебе за то, чтобы ты меня убил?

— Я бы не согласился на эту работу, — сразу же говорю я. — Кроме того, я уже сказал тебе, что покончу с этим. Пришло время отмыть деньги, превратить их в настоящее богатство и жить счастливой и лёгкой жизнью. С тобой.

Она долго смотрит на меня, её глаза отражают золотистый свет ночника. Мне нравится, что он ей нужен. Это значит, что мы никогда не будем трахаться в темноте, и я всегда буду видеть её лицо, когда буду внутри неё.

— Я не знаю, что на это сказать, — признается она после долгого молчания.

— Всё в порядке. Можешь ничего не говорить. Но можно я тоже задам тебе несколько вопросов?

— Думаю, это справедливо.

Я на мгновение задумался, прислушиваясь к её дыханию. Оно медленное, глубокое, расслабленное. Она не против, чтобы я был в её постели. Она не впала в истерику после того, что я ей сказал. Если бы я верил в Бога, то на коленях благодарил бы его за то, что он послал мне эту прекрасную, чудесную женщину.

— Почему у тебя отопление большую часть дня не работает? У тебя не хватает денег?

Она вздыхает и отворачивается, её горло судорожно сжимается. Я сразу замечаю, как учащается её дыхание. Что-то не так.

— Боже мой… Когда я ухаживала за дедушкой, его состояние постоянно ухудшалось год за годом. Ну, знаешь, болезнь Альцгеймера. А он, ну, он всегда был бережливым и трепетно относился к тратам ресурсов, но болезнь всё усугубила. Он не разрешал мне включать отопление или ходить за продуктами, говорил, чтобы я просто проверила кладовую, что там всегда что-то есть…

Она замолкает, голос её звучит хрипло. Её глаза, упрямо отведённые в сторону, блестят от подступающих слёз. В моей груди поднимается желание обнять её, но я сохраняю полную неподвижность, чтобы дать ей возможность высказаться.

— И вот однажды… — она замолкает и прочищает горло. Одеяло вокруг нас вибрирует. Она дрожит. — Однажды в доме просто не осталось еды. Совсем никакой. Даже старого, заплесневелого хлеба. Ни риса, ни консервов. Ничего. Он спал, и я выскользнула из дома за продуктами. Когда я вернулась, он…

Из её горла вырывается сдавленный всхлип, и я проигрываю битву с собой.

— Иди сюда, милая. Всё хорошо. Можешь плакать сколько хочешь. Я здесь.

Я притягиваю её ближе, обнимаю всем телом, а она дрожит в моих объятиях. Её мышцы напряжены, я глажу её по спине и плечам, и моя грудь наполняется грустью и скорбью за её страдания.

Она плачет, её всхлипы становятся всё громче и громче, и у меня есть отчётливое ощущение, что это не просто обычная боль. Это что-то большее, нечто чудовищное, с чем она боролась месяцами и наконец вырвалось наружу.

Это длится довольно долго. Я протягиваю ей салфетки из коробки на прикроватной тумбочке и прижимаю к себе ещё крепче, пока перед моей рубашки не становится мокрым от слёз. Наконец она успокаивается, её дыхание становится коротким и прерывистым, сменяясь лёгкой икотой. Напряжение спадает, и я понимаю, что она измотана.

— Ты хочешь рассказать мне, что случилось? — шепчу я, когда после её последнего рыдания наступает тишина, и она зарывается в меня, как испуганное животное, ищущее тепла.

— Он был мёртв, — признаётся она хриплым, бесстрастным голосом. — Меня не было полчаса. Он проснулся, вероятно, позвал меня, а не получив ответа, попытался спуститься вниз. Он был слаб и спотыкался. Я нашла его у подножия лестницы со сломанной шеей. Если бы я только послушала его… Если бы я не вышла… Но… Прошлого не изменишь.

Я глажу её по спине, и лёгкая дрожь пробегает по её телу.

— Ты думаешь, что это твоя вина, и поэтому ты себя наказываешь, — это не вопрос, потому что я знаю, что прав, и это разрывает мне сердце. — Жить с этим — ужасное бремя.

Она тяжело вздыхает. Глаза закрыты, лицо опухло.

— Теперь мы можем поспать?

Я целую её в макушку и не отстраняюсь, потому что ничто не заставит меня бросить её сейчас. У этой девочки месяцами не было никого, кто мог бы её утешить, некому было признаться в своей боли и поплакать,

— Да. Сладких снов, любовь моя.

Она исчезает во сне, словно луч солнца на закате, но я не могу последовать за ней. Моё тело глубоко осознаёт, что эта мягкая, тёплая женщина так близко, разделённая лишь легко снимающимися слоями одежды. Мне немного стыдно за то, что у меня встал член после того, как она плакала у меня на руках, но я всего лишь человек. По крайней мере, я стараюсь не задеть её этим.

После долгих усилий, считая вдохи, пересчитывая овец и пытаясь обрести хоть какое-то подобие спокойствия, я засыпаю. В конце концов, она спросила, можем ли мы поспать. Это значит, что она хочет, чтобы я был здесь, и никакая сила на свете не сдвинет меня с этой кровати.

Меня будит прохладный зимний свет, льющийся через незанавешенное окно. Пруди сонно ворочается. Мысли путаются: я застрял где-то между сном, где трахал её до бесчувствия, и реальностью, где мы вместе в постели.

— Роули? — её голос такой восхитительно хриплый, и это снова меня поражает. Вот мы, вместе в постели. Это по-настоящему.

Я стону от счастья, мои бёдра двигаются сами собой, словно я ищу трения. Я всё ещё твёрд, а может, и снова твёрд, и, поскольку я лежу «ложечкой», её восхитительная задница прижимается именно туда, куда мне нужно.

— Прямо здесь, — бормочу я, притягивая её ближе и обхватывая рукой её грудь. — Приятное ощущение. Да. Продолжай.

Она не двигается, поэтому я кладу руку ей на бедро и располагаю её под более удобным углом. Это кажется естественным. Всего мгновение назад она умоляла меня о моём члене во сне, и кто я такой, чтобы отказывать своей возлюбленной в том, чего она хочет?

— Чёрт, как же ты хороша, — ворчу я, изгибая бёдра, пока мой пульсирующий член не оказывается плотно прижатой к её телу. — Такая сладкая девочка. Подвигайся для меня, детка.

— Эм… Роули…

Её голос звучит хрипло и требовательно, но в нём слышна нотка неуверенности. Это заставляет меня нахмуриться, даже когда я извиваюсь, скользя членом по изгибу её ягодиц. Наша одежда мешает. Мне нужно нас раздеть. Прямо сейчас.

— Да? Что?

— Ты... ты должен остановиться.

Я тут же это делаю. Замираю, всем телом прижимаясь к её спине, и мы просто дышим, оба быстро и поверхностно, оба напряжённо.

Кровь отхлынула от моей промежности, и мозг снова заработал. Суровая реальность смотрит мне в лицо. Я облажался.

— Твою ж, — шепчу себе под нос, заставляя её вздрогнуть. Я сдерживаю очередное проклятие. — Прости, детка. Мне так, так жаль. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть.

Я пытаюсь встать с кровати, но она хватает меня за руку и нежно, нерешительно удерживает на месте. Я вижу только часть её лица. Кажется, глаза у неё плотно закрыты.

— Я тебя не ненавижу, — её голос тихий, и в нём есть эта дрожащая нотка, что-то невинное и любопытное, что мой мозг, одурманенный тестостероном, воспринимает как возбуждение. — Я просто… Это… Останься. Но, может быть, немного сбавь обороты. Я никогда…

Она замолкает, и её щёки краснеют, а хватка на моей руке становится крепче. Я резко выдыхаю, осознавая весь смысл её слов, а где-то в глубине моего сознания раздаётся песнь хора ангелов.

Она хочет меня.

Но она девственница, и она боится.

Это нормально. Я буду самым нежным, самым милым и внимательным любовником, о котором она когда-либо могла мечтать.

— Ш-ш-ш, детка, — шепчу я, сжимая её руку в ответ и расслабляясь, пока наши тела не сливаются воедино, идеально подходя друг другу. — Всё будет хорошо. Я позабочусь о тебе.

Глава 11

Всё моё тело пылает и липнет, я ощущаю незнакомое возбуждение. Что-то должно произойти, и это должно произойти прямо сейчас, но я не уверена, чего именно я хочу.

Кроме того, что Роули сейчас не может уйти. Он должен остаться здесь.

— Дыши для меня, милая, — говорит он таким нежным голосом, что я немедленно делаю, как он говорит. Я чувствую себя в безопасности. Он сказал, что позаботится обо мне, и я ему верю.

— Вот так. Сделай ещё один глубокий вдох. Ммм, приятно, правда? Вот так. Чувствуешь, какое мягкое твоё тело? Ты чувствуешь себя гораздо лучше, когда расслаблена.

Я готова сказать, что да, это приятно, когда его губы прижимаются к моей шее в горячем, полном желания поцелуе. Я вскрикиваю, все мышцы мгновенно напрягаются, когда ощущения обжигающими волнами проносятся по мне. Покалывания пробирают кожу. Это как электричество, только хуже, потому что оно пульсирует глубоко в моём теле и его не отключить.

Он завершает поцелуй жарким, томным облизыванием, и из моего горла вырывается жалобный, животный звук. Мне некогда смущаться, потому что он отвечает тем же, издавая глубокий, хриплый стон, вибрирующий на моей влажной коже, когда его губы снова прижимаются к ней.

Ну, тогда всё в порядке. Он тоже издаёт звуки.

— Это было прекрасно, — говорит он, обдавая горячим дыханием мой затылок, когда его губы скользят к другому месту. — Мне нравится этот звук, детка. Мне нравится слышать, как сильно тебе это нравится, так что не сдерживайся. Делай всё, что тебе нравится, всё, что ты хочешь.

Он посасывает мою кожу, и волна тепла разливается по моему позвоночнику, оседая где-то внизу живота. Я с резким стоном подаюсь к нему, а он хватает меня за бедро и удерживает его, прижимаясь ко мне.

И у меня нет возможности сравнить, нет возможности сказать, права ли я, пока я сама этого не увижу, но у меня есть сильное подозрение, что он не лгал, когда сказал, что он вырастет.

Такое ощущение, будто он вырос. Значительно. И весь этот рост прижат прямо между моих ягодиц.

— Чёрт, ты такая горячая, — выдыхает он, проводя губами по моим позвонкам. — Если бы это был не твой первый раз, я бы спустил с тебя шорты и трахнул бы тебя жёстко. Ты даже не представляешь, сколько самообладания нужно, чтобы сдержаться, потому что ты сводишь меня с ума. Но я буду терпелив. Я буду добр к тебе, детка. Обещаю.

По спине пробегают мурашки, когда представляю это: я даже не сняла одежду, она просто запуталась между ног, а он внутри меня, растягивает меня, берёт всё, потому что так сильно хочет меня. Моя киска пульсирует, и я задыхаюсь, когда понимаю, насколько влажно и горячо между ног.

— Тебе это нравится, да? — спрашивает он низким,

Мне тяжело вымолвить хоть слово. Я так сосредоточена на своём теле, так запуталась во всех этих шокирующих ощущениях, что язык словно полностью отключился. Я прочищаю горло, делаю глубокий вдох и еле слышно хмыкаю в подтверждение.

— А ты, я вижу, вообще не любишь разговаривать, — он звучит радостно и торжествующе, словно моя неспособность говорить — это то, чем можно гордиться. — Но, если тебе что-то не нравится или тебя что-то беспокоит, что угодно, тебе придётся мне сказать. Скажи «да», чтобы я знал, что ты понимаешь меня.

— Да.

Он прижимается бёдрами к моей заднице с тихим шипящим звуком удовольствия. Его большая рука поднимается вверх по моему бедру, по рёбрам и останавливается на груди. Я задыхаюсь, когда он нежно мнёт мою плоть, его тело движется плавными, лёгкими движениями. Как будто он уже трахает меня, и в то же время нет. Моя киска сжимается сама по себе, непроизвольное движение Кегеля, о котором я и не подозревала, что способна.

Его большой палец ложится на мой сосок и обводит его через мягкую ткань моей кофточки.

— О боже, — бормочу я, крепко зажмурив глаза, когда удовольствие разливается по моим нервам, оседая прямо в моём клиторе.

Он удовлетворённо мычит, пощипывая мой сосок, и ощущения накатывают во мне, словно прилив, всё сильнее и сильнее, пока я не начинаю извиваться, едва сдерживая это. Когда я думаю, что больше не выдержу, он останавливается и просто держит мою чувствительную грудь своей тёплой и властной рукой. Я с облегчением вздыхаю.

— Вот, детка. Выпей воды.

Он даёт мне в руку бутылку, которая стоит на тумбочке, и я понимаю, что ужасно хочу пить. Я не смотрю на него, неуклюже сажусь и пью, полоща рот водой. Когда я заканчиваю, Роули допивает остатки, а затем осторожно укладывает меня на спину.

Я ахаю, когда он устраивается на мне сверху, его лицо прямо передо мной, довольное, но серьёзное, глаза прикрыты. Он прикоснулся ко мне и поцеловал так нежно, но я впервые за это утро вижу его лицо.

Каким-то образом это делает всё гораздо реальнее. Это почти…невыносимо. Было легко, когда я не смотрела ему в глаза, но теперь его взгляд заставляет меня осознать, насколько мы близки.

Мужчина и женщина в постели. Не могу поверить, что это происходит со мной.

— Привет, — тихо говорит он. — Ты сегодня прекрасно выглядишь.

Я сжимаю губы, пытаясь найти на его лице ложь, потому что не думаю, что это правда. Волосы, наверное, растрёпаны, глаза опухшие от вчерашних слёз. Но его взгляд ясен, выражение мягкое и восхищённое, и я не вижу никаких признаков обмана.

— Я поцелую тебя как следует, — говорит он, проводя большим пальцем по моей щеке. — Хорошо?

Я киваю. Это просто рефлекс моих взвинченных, на пределе нервов. Он улыбается, снова лаская моё лицо, и наклоняется ко мне.

Когда он поцеловал меня в первый раз, всё закончилось, прежде чем я успела сориентироваться. Теперь же он не торопится, и это гораздо важнее. Я чувствую его вес, весомый, но не сокрушительный, потому что он опирается на предплечья, и его губы терпеливо и исследующе скользят по моим.

Когда его язык проникает внутрь, я задыхаюсь и раскрываюсь шире, а затем словно сокровенное, тайное знание того, что делать, вливается в меня вместе с его дыханием. Мои руки поднимаются, чтобы обхватить его плечи, и я целую его в ответ, губы мягкие и ищущие, язык робкий, но смелый. Он мычит от удовольствия и входит глубже, его любопытная, собственническая плоть внутри меня, и я облизываю его язык в ответ, приветствуя.

Дальше всё грязно. Его руки обхватывают моё лицо, надёжно удерживая меня, а ноги сжимаются и перекручиваются, раздвигая мои колени, пока внезапно твёрдость не опускается на моё нутро, и он издаёт глубокий горловой стон, продолжая целовать меня с ненасытной жадностью. Его бёдра двигаются, побуждая меня раскрыться шире, стимулируя мой клитор сквозь тонкие шорты.

Я не могу контролировать дрожь. Моё тело пылает, нервы горят и взрываются, когда в мозгу прокладываются новые пути, модели потребности и удовлетворения, мягкости, твёрдости и покачивания, запаха и вкуса этого мужчины, тепла его рук.

Мысли разбегаются, а голова кружится, когда я целую его. Теперь, когда знаю, что делать, мне нужно больше. Мне не хватает кислорода, чтобы обдумать, мудр ли мой выбор и как мне будет больно, когда всё это закончится. Хватает только на то, чтобы чувствовать и двигаться в эту секунду, и в следующую, и в следующую.

— Блядь, я никогда себя так не чувствовал, — стонет он, и кажется, будто ему больно, пока его пальцы подёргиваются на моём лице, а его эрекция врезается в меня так мучительно и так глубоко, что это кажется правильным.

Я выгибаюсь навстречу ему, и он стонет, раскованно и эротично, пока мы пытаемся войти друг в друга, несмотря на то, что нам мешает одежда. Моя промокла насквозь.

Поцелуй обрывается с влажным звуком, и он прижимается лбом к моему, тяжело дыша, словно только что пробежал гонку. Я не могу удержать руки на месте, поэтому позволяю им блуждать по его спине, пока позвонки не выпирают наружу. Ему приходится так изгибаться надо мной, чтобы его губы могли прижаться к моим, пока его эрекция ищет вход.

Я изучаю его широкую спину сквозь рубашку, мышцы напряжены и дрожат от его частого дыхания, тепло его кожи проникает в щели между моими пальцами. Когда он отстраняется и смотрит на меня, приоткрыв рот, с тёмными, безумными глазами, я отчаянно киваю. Я соглашаюсь на всё. На всё. И ему даже не нужно спрашивать.

Он кивает в ответ.

— Да? Пожалуйста? Малыш. Да. Я могу это сделать. Я могу действовать медленно. Хорошо? Да?

Я продолжаю кивать, пока он не встряхивается, делая контролируемый выдох, и не кивает ещё раз, как бы давая обещание.

— Хорошо.

Решение принято, но он не двигается, пристально глядя на меня. Я дышу часто, немного нервно и очень взволнована. Наконец он стонет и качает головой.

— Боже, как же ты прекрасна.

Удовольствие в глубине моего живота смешивается с изумлением. Он несчастен, едва сохраняет рассудок. И всё из-за меня. Потому что он так сильно меня хочет.

— Хорошо. Я буду хорошим, — бормочет он себе под нос, словно в бреду. — Да. Я справлюсь.

У меня нет времени ответить, потому что он переходит к активным действиям, его руки слегка дрожат, он спускает бретельки моей кофточки с

— Прекрасно, — снова говорит он. — Великолепно. Вот.

Я выгибаюсь навстречу ему, когда его рот вбирает в себя мой сосок, горячий язык дразнит меня, пока я не издаю стон удовольствия. Мои ноги дёргаются в поисках опоры, а он хватает меня за бёдра и прижимает их к матрасу, наслаждаясь моими грудями, терзая одну, пока она не становится почти невыносимо, и переходит к другой. Я извиваюсь в беспомощном наслаждении, которому нет ни пика, ни конца.

— Хорошо, — говорит он, отстраняясь, его взгляд рассеянно скользит по моей раскрасневшейся груди. — Давай проверим. Покажи мне, какая ты мокрая. Раздвинь ноги, красотка.

Сердце колотится всё быстрее и быстрее. Он не ждёт, пока я пошевелюсь. Нетерпеливые пальцы цепляются за резинку и стягивают мои шорты вместе с трусиками. Широкие руки ложатся мне на колени и раздвигают их шире. Его дыхание становится поверхностным, румянец заливает его щеки. Я сжимаю кулаки и жду, беззащитная и отчаянно нуждающаяся в нём.

— Великолепно, — выдыхает он после долгой паузы, не моргнув ни разу. — Такая красивая. Я собираюсь прикоснуться к тебе. Не бойся.

Я беспомощно качаю головой, потому что да, это именно то, что мне сейчас нужно. Прикосновение. Связь.

Но он не торопится. Костяшки его пальцев едва касаются тёмных волосков, покрывающих мой холмик, и всё равно я вздрагиваю, лёгкость прикосновения почти агрессивна, когда я ожидаю более откровенной ласки. Он делает это снова, наклоняясь ближе, с заворожённым взглядом. Мне хочется рассмеяться, потому что это кажется нелепым. Я не понимаю, в чём его очарование.

Хотя, может быть, я бы тоже так сделала, если бы он показал мне свой.

— Ты всё ещё одет, — с упрёком говорю я.

Он рассеянно кивает.

— Минутку, малыш. Дай мне минутку.

Глава 12

Я едва держусь на плаву. Тот факт, что она позволяет мне это делать, словно ещё свежее потрясение, фейерверк, взрывающийся в моей голове непрерывным, оглушительным праздником. Я думал, что на это уйдут недели тщательных ухаживаний, и я был готов к долгому путешествию, но вот она передо мной, её ноги широко раздвинуты для меня, как для лучшего грёбаного подарка. Я с трудом сдерживаюсь.

— Я позабочусь о тебе, — снова обещаю я, напоминая себе, какова цель.

Если бы мне было так безразлично её мнение и комфорт, мы бы уже приступили к третьему раунду. Она была бы переполнена, измучена, накачана. При этой мысли мой член вздрагивает от горячей вспышки предэякулята, и я закрываю глаза, чтобы успокоиться.

Боже, как же я хочу её такой. Полной спермы. Никакой защиты.

— Роули, пожалуйста, — говорит она, и я тут же вытягиваюсь по стойке смирно. — Я хочу тебя видеть.

Киваю, глядя на её милое лицо, на её покрасневшие щёки, на огромные тёмные глаза.

— Да. Да, конечно.

Я продолжаю смотреть, пока выражение её лица не меняется, выдавая нотку нетерпения. Хватаюсь за край своей толстовки и резким движением стягиваю её, бросая на пол, и скатываюсь с кровати. Я расстёгиваю ремень так быстро, что, кажется, поранил палец о пряжку, но почти не чувствую этого. Сняв штаны, снова забираюсь на неё, совершенно голый. Она пялится на мой член, и я приподнимаюсь на руках, позволяя ей смотреть.

Когда она медленно протягивает к нему руку, я со стоном ловлю её запястье.

— Нет, детка. Я кончу тебе в руку. Но позже.

Она выглядит удивлённой, но мне не хватает ума объяснить, насколько я возбуждён. Вместо этого я придвигаюсь ближе и позволяю своему члену прижаться к тому гладкому местечку. Она такая мокрая, что я не могу ясно мыслить.

— Пока вот так, да? — спрашиваю я, ловя её взгляд. — Это проникнет внутрь тебя, детка. Надеюсь.

Она прерывисто вздыхает.

— Но, это, э-э… я не уверена, смогу ли… Потому что, э-э, ты был прав. Я имею в виду. Оно выросло.

Я издаю бездыханный смешок. Боже, у меня кружится голова. Если я ещё сильнее напрягусь, то, кажется, потеряю сознание. Мой член уже весь раскраснелся, капая на её сладкий маленький клитор. Кожа на головке натянута до предела.

— Я сначала вставлю кончик, — говорю я почти невнятно. — Совсем чуть-чуть. Не бойся.

Она слегка кивает, и я целую её, извиваясь, чтобы заставить своё тело подогнаться под неё. Потому что я сделаю так, чтобы всё вместилось. Она будет моей, с сердцем, бьющимся только для меня и с киской, соответствующей форме моего члена.

Мои бёдра напрягаются от отчаянного желания, член скользит по её скользкой коже. Жар разливается по позвоночнику, и я стону, заставляя себя замереть. Блядь, я чуть не кончил.

— Не могу, детка, — признаюсь я, глядя в её широко раскрытые, возбуждённые глаза. — Я должен быть внутри тебя. Ладно? Ущипни меня, если я буду двигаться слишком быстро. Постараюсь не делать этого, но… Ущипни меня, ладно?

Я беру её руку и кладу себе на бок, прямо на нижние рёбра, где должно быть чертовски больно.

— Ущипни меня как следует, и я остановлюсь.

Она качает головой, нетерпеливо вздыхая, её рот открыт, и она вся красная. Она вся пылает — идеальное воплощение женского возбуждения. Жаль, что я не могу сделать снимок, но, боюсь, я не смогу удержать телефон неподвижно.

— Только кончик. Совсем чуть-чуть.

Я отвожу бёдра назад и смотрю, мой член такой твёрдый, что едва колеблется при каждом движении. Он похож на стрелу, направленную точно туда, куда ему нужно. Её отверстие узкое и скользкое, кожа тёмная и опухшая. Боже. Блядь. Вот оно.

Она издаёт низкий звук, когда толстая головка входит в неё. Я останавливаюсь, дрожа всем телом. Пот стекает по моей спине, и я сосредотачиваюсь на этом ощущении, потому что если позволю себе почувствовать, как она обхватывает мой чувствительный кончик, я взорвусь.

— Ты ещё не щиплешься? — выдыхаю я, закрыв глаза, чтобы её вид не довёл меня до крайности.

Её ладонь плотно прижимается к моему боку. Я рискую взглянуть. Моя девочка молчит, часто дышит, глядя на место нашего соединения. Мой член — длинный бугорок тёмной плоти, соединяющий нас. Я едва вошёл в неё.

— Видишь, детка? Хорошо?

Она отрывисто и рассеянно кивает, грудь вздымается при каждом вдохе. Я беру себя в руки и двигаюсь со сверхъестественным самообладанием, зная, что если позволю себе оступиться хотя бы на секунду, то одним толчком кончу и, возможно, причиню ей боль.

Я не говорю ей, что раньше мне приходилось останавливаться на середине акта, потому что некоторые из моих любовниц не могли справиться с моим размером. Большой член — это не так весело, как кажется. Это может причинить женщине боль.

Поэтому я стискиваю зубы и двигаюсь медленно, потому что я сделаю всё, что в моих силах, чтобы сделать этот опыт замечательным для неё.

— Да, детка? Хорошо?

Она кивает с разочарованным стоном, хватаясь за мой бок, но не щипая. Я киваю и отстраняюсь, выходя из неё, прежде чем снова войти на пару сантиметров. Мы оба стонем, и я качаю головой, отчаянно пытаясь отогнать туман вожделения, который застилает мой мозг.

— Да. Совсем немного. Видишь? И приятно, правда? Приятно, что я рядом. Да, детка?

— Да! — шипит она, свободной рукой сжимая спутанные простыни. — Пожалуйста, просто… Просто покончи с этим…

Я качаю головой с усмешкой, которая даже мне кажется пьяной.

— Не-а. Нет. Я не буду торопиться. Растягивай свою киску медленно и нежно. Да. Первый раз бывает только один, хах? Нужно действовать медленно.

Она скулит от разочарования, но не щипает меня. Я снова высвобождаюсь и сую ей свой член сантиметр за сантиметром, на этот раз, может быть, на три. Я останавливаюсь. Она тихонько ахает, глядя на меня, её живот колышется, напрягаясь и расслабляясь. Её ногти впиваются в мой бок, где она меня держит, и мне это нравится. Они достаточно острые, чтобы удерживать меня в этом мире.

— Можешь провести ими по моей спине, если хочешь, — говорю я, беря её за руку, сжимающую простыни. — Оставь мне шрамы, детка. Покажи миру, что я твой.

Я вытаскиваю член и тут же снова проникаю, всё ещё туго, но уже легче. У неё перехватывает дыхание, когда я вхожу на половину длины, и она зажмуривает глаза. Я слегка отстраняюсь, и они распахиваются. Мы смотрим друг на друга, такие сладко соединённые, такие чертовски правильные. Её губы слегка дрожат, и я снова вытаскиваю, пока головка не касается её половых губ, и она закрывает глаза с чем-то, похожим на всхлип.

— Ш-ш-ш, — шепчу я, проводя рукой по внутренней стороне её бедра, пока мои пальцы не находят её влажные завитки. — Вот. Я всё исправлю.

Её клитор набухает под моим нежным прикосновением кончика пальца. Она издаёт самый громкий стон, когда я обвожу его круговыми движениями, наблюдая за её лицом в ожидании подсказок. Когда я снова погружаю член в горячие, влажные небеса, она нежно пульсирует вокруг меня, пока только сильный прикус моего языка удерживает меня от глубокого проникновения.

— Да, — бормочу я, с благоговением глядя, как её лицо искажается от удовольствия, которое лишь немного светлее боли. — Вот так, да? Я заставлю тебя кончить на моём члене. Да. Такая красивая девочка. Хорошо. Очень хорошо, детка. У тебя получается потрясающе.

Я ускоряю движения и начинаю двигаться, наполовину входя и затем выходя, в лёгком ритме, который задействует всю мою силу и контроль. Всё должно быть безупречно, всё должно быть правильно, чтобы, даже если в будущем у неё будет секс с кем-то другим, она всё равно вернулась ко мне.

Потому что я буду намного лучше любого другого мужчины.

Звуки, которые она издаёт, высокие и приглушённые, бессвязные, но в то же время отчётливые, потому что нарастающий ритм даёт мне понять, что она близка. Её тело напрягается, между грудей блестит пот, и когда её взгляд встречается с моим, я стискиваю зубы и сдерживаю надвигающийся оргазм.

Она кончает, широко раскрыв глаза и глядя мне в лицо. Её киска крепко сжимает меня, и я двигаюсь вперёд и назад, проникая глубже с каждым толчком, всё глубже и глубже, пока последние импульсы не пронзают её, и я не погружаюсь настолько глубоко, насколько позволяет биология.

— Роули, — шепчет она, задыхаясь, её губы едва шевелятся.

— Да, детка? Что такое?

Она вздыхает с лёгкой улыбкой, её лицо сияет.

— Ничего. Ты же сам недавно сказал, что хочешь, чтобы я произнесла твоё имя.

Я почти предлагаю ей выйти за меня замуж. Почти. Но глотаю слова и волну обожания, которая закипает в груди, потому что я не могу сделать предложение всего через день. То есть, могу, но она не будет относиться ко мне серьёзно.

Блядь, но я хочу, чтобы она носила моё кольцо. Месяц, клянусь я себе. Я дам ей месяц.

— Ты так прекрасна, — говорю я, потому что не могу сдержать свои чувства. — И каково это? Кончать со мной внутри тебя?

Она закрывает лицо руками и тихонько смеётся.

— Ох, не заставляй меня тебе это рассказывать.

— Но я всё равно попрошу. Скажи своими словами, детка. Мне нужно это услышать.

Она смотрит на меня сквозь пальцы, и я ухмыляюсь, с наслаждением осознавая, как глубоко я в ней, и как безболезненно это для неё, как сладко. Я знал это. Мы родственные души, созданные друг для друга, до последней клеточки. Мы подходим друг другу.

— Хорошо, понятно? — говорит она, нервничая, ошеломлённая и такая милая. — Это было потрясающе. Мне очень понравилось.

— Ммм.

Я двигаюсь медленно, плавно. Она задыхается и хватает меня за бока, впиваясь ногтями в спину, и я одобрительно киваю. Теперь это займёт совсем немного времени. Моя ухмылка становится ещё острее, зубы обнажены, взгляд устремлён в самый узкий туннель. Всё, что я вижу, — это её лицо, моя девочка подо мной, задыхающаяся, пока я вонзаюсь в неё глубоко, и этого, блядь, достаточно.

Я толкаюсь ещё несколько раз, проникая как можно глубже, пока горячее удовольствие разливается по всему позвоночнику. Со стоном выгибаюсь ей навстречу, зажмуриваюсь, и даже когда я изливаюсь в неё, волна за волной обжигающего жара проносится по моему тазу, я продолжаю работать мелкими движениями, всё ещё беспомощно извиваюсь, пытаясь приблизиться.

Глубже.

Пока я не выдохнусь, и от оргазма не останется лишь покалывающий жар, разливающийся по спине. Руки дрожат, и я осторожно опускаюсь, притягивая её к себе, пока мы не оказываемся лицом к лицу, а мой член всё ещё в ней, затыкая то, что я извергнул, чтобы оно не вытекло.

Как я уже говорил. Я хочу, чтобы она забеременела.

Глава 13

Должно быть, я на какое-то время отключилась, потому что следующее, что я помню, — это как Роули целует меня

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он хриплым ото сна голосом.

— Мне больше не хочется спать, — признаюсь я с улыбкой.

Я думала, он уйдёт. Когда я засыпала, меня охватила лёгкая грусть, глубокое осознание того, что между нами всё кончено. Я знала, что он останется лишь до тех пор, пока будет опасно уходить, но как только поиски закончатся…

Он бы меня бросил. Как и все.

Но он всё ещё здесь, и, судя по освещению, уже за полдень. Звучит, наверное, жалко, но я благодарна. По крайней мере, я не одна в Рождество.

Я перекатываюсь на спину и потягиваюсь, а он берёт меня за руку и целует внутреннюю сторону ладони неожиданно нежным жестом. Он продолжает, осыпая поцелуями внутреннюю сторону моего предплечья, пока у меня не побегут мурашки — настолько чувствительна моя кожа под жаром его губ.

— Полагаю, ты чем-то расстроена, — говорит он между поцелуями, его тёмные глаза бегают вверх. — Тогда мы сделаем что-нибудь другое. Что-нибудь специально для тебя.

Я качаю головой, не понимая.

— Например?

На его лице пробегает быстрая и лукавая улыбка, когда он всасывает в свой горячий рот кожу на внутренней стороне моего локтя, окрашивая её в красный цвет.

— Что-то вроде рождественского подарка, только я буду дарить его тебе каждый день. Я такой милый, видишь? Настоящий хранитель.

Его рот перемещается к моей груди и оставляет ещё один след, посасывая так сильно, что немного жжёт. Я смотрю на свою руку. Всего вижу три засоса, и он занят тем, что оставляет ещё один на моём животе.

— Что ты делаешь?

— О, просто дружеское напоминание. Так что, когда увидишь себя в душе, вспомнишь обо мне.

Пятый засос остаётся прямо у моего бедра. Закончив, он садится на корточки и изучает моё тело. Его член твёрд, основание спрятано под копной тёмных волос. Я слегка ахаю, когда вижу это, низ живота горит от предвкушения.

Роули поднимает взгляд и улыбается.

— Ты прекрасна, Пруди.

Мои щёки мгновенно вспыхивают, и я отвожу взгляд, смущённая, но довольная.

— Эм. Спасибо?

— Тебе не нужно благодарить меня за констатацию факта.

Он двигается быстро, положив ладони на внутреннюю сторону моих бёдер, чтобы раздвинуть их. Он протискивается между ними, вытянувшись всем телом и лёжа животом вниз, согнув ноги, чтобы они не свисали с матраса. Он целует мою тазовую кость, затем бедро, а затем его пальцы ныряют мне между ног и раздвигают меня.

— Ой!

Я смотрю на него, не зная, что делать. Просто так… Так жарко, почти развратно. У него тёмная голова, его лицо совсем рядом, и я вспоминаю, какой мокрой я была, и какая она была липкая, и он…

И он облизывает меня. Его горячий язык скользит прямо по моему телу, и он мычит от удовольствия, пожирая меня долгими, жадными движениями.

— О боже…

Я откидываю голову на подушку, но почти сразу же поднимаю её обратно. Мне хочется смотреть. Он такой великолепный, его тело вытянуто, мышцы спины играют, когда он поднимает мои бёдра, чтобы проникнуть глубже. У него округлая и мускулистая задница, и я снова поражаюсь, насколько этот мужчина горяч.

Кого волнует, что он убийца?Никто, кто его увидит, не заподозрит его. Красота — значит доброта, а он был очень добр ко мне. Возможно, я несовершенна, в чём-то сломлена, но его доброта ко мне для меня важнее любой жестокости или зла, причинённого другим людям.

— Роули!

Он усмехается, не отстраняясь. Мой клитор у него во рту, и он сосёт, тщательно и жадно, пока я не начинаю дрожать, а мои бёдра не начинают двигаться в поисках большего трения. Он регулирует темп, ускоряя его, язык атакует меня в такт посасывающим губам.

Я кончаю резко и быстро, выгибаясь на кровати. Мокрое, обжигающее удовольствие разливается по всему телу, и на один блаженный, невозможный миг мне кажется, будто его рот охватил меня. Словно я внутри него.

Его губы блестят, когда он выныривает, чтобы глотнуть воздуха, и торжествующе ухмыляется, глядя на моё ошеломлённое лицо.

— А теперь тебе не нужно принимать душ, — говорит он с лукавой ухмылкой. — Я тебя вымыл.

Я недоверчиво качаю головой, мысли путаются.

— В душ. Точно. Думаю, стоит.

Но я не двигаюсь с места. Моё тело кажется вялым и тяжёлым, я чувствую себя более расслабленной, чем когда-либо за последние месяцы. Напряжение, которое я испытывала, растаяло, и я наслаждаюсь ощущением того, что мне этого достаточно. Роули придвигается ближе и целует меня в плечо, а затем игриво прикусывает зубами.

— Нет, не принимай душ. Накинь что-нибудь, чтобы никто не увидел тебя голой в окно, на всякий случай, и пошли. Тебе нужно поесть.

Я позволяю ему стащить меня с кровати и накинуть на меня старую, растянутую футболку, которая прикрывает тело до середины бедра. Роули надел свои чёрные боксёры, взял меня за руку и повёл вниз по лестнице.

Я останавливаюсь на полпути, поднося руку ко рту. Повсюду мерцают рождественские огни, яркие и красочные, а перила увешаны мишурой, которая сверкает на свету.

— Счастливого Рождества, — самодовольно говорит Роули. — Тебе нравится?

Киваю, проводя рукой по мишуре. Он смеётся, одним быстрым движением подхватывает меня и несёт вниз по лестнице в прекрасную рождественскую страну чудес.

Он использовал все украшения, хранившиеся на чердаке, и не только те три коробки, которые мы изначально взяли. Должно быть, он пошёл искать ещё, пока я спала, потому что вижу старые фигурки эльфов и крошечные снежинки из папье-маше, которые мои бабушка и дедушка перестали доставать с чердака много лет назад. Повсюду вокруг нас мигают и мерцают огни, а над каждой дверью развешаны вечнозелёные гирлянды. На кухне над столом висят большие витражные снежинки, подвешенные на тонкой прозрачной нити.

Когда он отодвигает для меня стул, тот звенит маленькими колокольчиками.

Я не сажусь. Благодарность переполняет меня, но ещё сильнее — смятение. Мне хочется понять, зачем он всё это сделал, потому что это бессмысленно.

Никто никогда не делал для меня ничего подобного. Никто.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю я, хватая его за руки так, чтобы он оказался лицом ко мне. — Скажи мне! Я должна знать.

Он становится серьёзным, тёмные глаза изучают моё лицо, пока он наконец не кивает.

— Потому что ты

Я качаю головой, злясь и раздражаясь, потому что этого не может быть. Это неуместная причина.

— Люди никогда ничего не делают только потому, что я этого хочу, — говорю я, и это звучит как обвинение. Мне кажется, он лжёт, возможно, пытается меня как-то обмануть. И всё же, ложь ли это? Не знаю. Всё это невозможно и безумно.

— Да, — говорит Роули, его голос низкий и спокойный, тогда как мой всё больше срывается на визг. — И я буду продолжать делать то, что ты хочешь. Разве ты не понимаешь? Я остаюсь, Пруди. Я твой. И я сделаю всё, что смогу, чтобы ты была счастливой. Самой счастливой.

Я качаю головой в беспомощном недоверии. Он тяжело вздыхает и берёт меня за руку, играя с моими пальцами.

— Это из-за родственных душ? — спрашиваю я, прищурившись. — Ты правда в это веришь?

Он улыбается, немного грустно, очень понимающе и невероятно сбивающе с толку.

— Да. Ты моя. Моя, чтобы заботиться о тебе, радовать тебя, любимая. Моя, чтобы исцелять, возможно. Моя, чтобы показывать, как ты прекрасна и важна.

— Любимая, — повторяю я глухим эхом. — Ты не можешь меня любить.

— Нет? — в его глазах сверкает что-то тайное и понимающее, чего я не понимаю. — Знаешь что, милая. Давай жить одним днём, хорошо? Просто позволь мне быть рядом, готовить тебе еду, доводить тебя до оргазма и давать тебе то, что ты хочешь и в чём нуждаешься. И через месяц ты снова скажешь мне, могу ли я любить тебя или нет.

— Это безумие, — качаю головой.

Но он лишь пожимает плечами.

— Тогда давай будем сумасшедшими. Я думал о яичнице на завтрак, ведь яйца — единственное съедобное в твоём холодильнике. У тебя ещё есть половинка луковицы, которая совсем немного подвяла, так что я её и использую. Ты пьёшь кофе или чай за завтраком?

Я встряхиваюсь, этот безумный разговор, к счастью, закончен.

— А, чай. Я не пью кофе. И я могу приготовить завтрак. Ты же вчера готовил.

Быстрым и сбивающим с толку движением Роули усаживает меня в кресло, накидывает мне на плечи одеяло и суетится на кухне. Я наблюдаю за ним с праздным любопытством, думая, что мне следует что-то предпринять, может быть, выставить его из дома. Или вызвать полицию, верно? Я всё ещё могу. Наверное, мне стоит.

В конце концов, он убийца.

Но вскоре мне приносят чай, подслащённый одной чайной ложкой мёда, как я люблю, а затем передо мной появляется дымящаяся тарелка с хорошо приправленными яйцами, и Роули шутит о том, что из-за него у полиции испортилось Рождество, и почему-то я ничего не делаю.

А потом, когда он приказывает мне сесть на диван, и мы обнимаемся и смотрим глупую рождественскую комедию, я по-прежнему ничего не делаю. Я решительно не останавливаю его, когда он ставит фильм на паузу и целует меня в шею, а потом, когда мы лежим на ковре перед телевизором, оба сияющие и довольные, я даже не думаю просить его уйти, потому что это было бы невежливо.

Позже, когда он закрывает мне глаза и тянет меня наверх, говоря, чтобы я посмотрела на потолок, когда мы доберёмся до нужного места — замечаю, что над нашими головами висит омела. Он целует меня прямо там, говоря, какая я красивая, и хватает меня за грудь, пока я не становлюсь возбуждённой, а потом трахает меня у дверного косяка. Мы делаем это стоя под омелой, а потом он насвистывает рождественскую песню, довольный, как кот, добравшийся до сливок.

Рождество заканчивается тем, что мы оказываемся вместе в постели, оба приняв душ, лёжа на свежих простынях, которые он сам меняет, а потом наступает ночь, и когда я просыпаюсь, наступает новый день.

Он печёт блинчики на завтрак. И я всё ещё не прошу его уйти, хотя Рождество уже закончилось.

Глава 14

Месяц спустя

— У меня задержка, — говорит Пруди, кусая губу. — На десять дней. Думаю, это серьёзно.

Я подавляю крик эйфории, подступающий к горлу, и иду в ванную, где храню тесты на беременность, которые я для неё купил.

Пруди ненавидит выходить на улицу. Смерть дедушки глубоко её травмировала, и она живёт в постоянном страхе, что, если она выйдет из дома, с ней снова случится что-то ужасное. Она проходит курс терапии, и мы делаем небольшие шаги, чтобы помочь ей справиться с этим страхом, но почти всегда за покупками хожу я.

Я подал заявление об уходе сразу после Рождества. Работать и при этом заботиться о ней так, как она заслуживает, было бы невозможно. К тому же, Пруди не готова переехать из этого дома, хотя он ежедневно напоминает ей о трудностях, которые она здесь пережила.

— О, — она смотрит на тест, который я ей протянул. На упаковке изображён улыбающийся младенец. Я улыбаюсь тесту, а затем ей, ожидая, что она скажет.

Мы никогда об этом не говорили, но я знаю, что она заметила, что мы никогда не предохранялись. Пруди умная, даже если в чём-то она невинна.

Когда она смотрит мне в лицо, она кажется замкнутой, съёжившейся. В её взгляде настороженность, и я хмурюсь.

— Что случилось, детка?

Она прерывисто вздыхает.

— Ты купил его для меня, потому что ожидал этого. И я имею в виду… это имеет смысл. Я просто… я не загадывала так далеко.

Её взгляд устремлён куда угодно, только не на меня. Она обнимает себя обеими руками, крепко сжимая в кулаке тест.

— Я ожидал этого, — спокойно говорю я. — И надеялся, что ты быстро забеременеешь. Ты сделаешь тест? Хочу убедиться, прежде чем запускать фейерверк.

Она, кажется, ошеломлена, и её взгляд наконец останавливается на мне.

— Фейерверк? Ты… счастлив? Но я думала…

— О чём ты думала, милая? — нежно спрашиваю я. — Ты думала, я не знаю, что будет, если каждую ночь накачивать тебя спермой? Я специально это делал. Хочу, чтобы ты родила мне ребёнка. И не одного, надеюсь.

— Но мы знакомы всего месяц! — взрывается она, смущённая и расстроенная так же, как и тогда, когда я развешивал рождественские украшения, чтобы порадовать её.

Меня разрывает от грусти и гнева за мою девочку. Она растеряна, потому что не понимает, как кто-то может хотеть её так сильно, как я. Кто-то серьёзно облажался в её прошлом, заявив этой красивой, обворожительной женщине, что она недостойна любви.

Но я этого не говорю. Не показываю ей свой гнев, потому

— Родственные души, помнишь? — говорю я с улыбкой. — И, детка, я знаю, что ты проходила сексуальное воспитание в школе. Знаю, ты понимала риск так же хорошо, как и я, но ты ни словом об этом не обмолвилась.

Она отводит взгляд, шаркая ногами в разноцветных пушистых носках, которые я подарил ей несколько дней назад.

— Да, понимала, — бормочет она. — Но я думала… не знаю.

— Что ты думала? — спрашиваю я, приподнимая её подбородок, чтобы она посмотрела на меня. Её глаза широко раскрыты и полны гнева, всё ещё растерянные и немного вызывающие.

Мы молча смотрим друг на друга, я поглаживаю её подбородок большим пальцем, терпеливо ожидая ответа. Когда тишина затягивается, я спрашиваю снова.

— Что ты думала?

Она фыркает, стискивает зубы и сердито смотрит на меня.

— Я была уверена, что ты уйдёшь, и мне хотелось найти кого-то, кого я могла бы любить! Но ты всё ещё здесь.

Она вырывается и, топая в ванную, запирается там. Я смотрю на дверь, пока не слышу, как она писает, и тогда сбегаю вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки за раз, пока не добегаю до своего пальто, висящего у двери.

Я лезу в карман и достаю маленькую бархатную коробочку, которую купил три недели назад. Я всё равно собирался сделать это сегодня вечером. У меня было запланировано это свидание, приятный ужин, шампанское, романтическая музыка, но это ещё лучше.

Я возвращаюсь наверх до того, как Пруди закончит, и жду, расхаживая перед дверью ванной, а моё сердце бешено колотится от волнения.

Она скажет «нет», я знаю. Я к этому готов, потому что это благоразумно, а характер Пруди во многом связан с её именем4. Она осторожна во многих вещах, что до сих пор удивляет меня, учитывая, как легко она меня приняла.

Но цель не в том, чтобы заставить её согласиться. Я хочу, чтобы она начала об этом думать, чтобы она постепенно привыкла к этой идее, и тогда, когда я снова спрошу её через месяц и она снова откажется, это не будет для неё таким шокирующим.

Я готов делать ей предложения годами, если потребуется. Пока она не согласится.

Дверь ванной комнаты с щелчком открывается, и я замираю, дыша всё чаще и чаще.

Я говорю себе, что это ничего, что знал, что делаю, но перспектива её отказа вызывает у меня содрогание. Я хочу, чтобы она сказала «да». Её отказ, хоть и ожидаемый, но раздавит меня.

— Результат положительный, — говорит она, показывая мне две розовые полоски на тесте.

Я сглатываю, горло пересыхает и зудит. Обычно она молчит, а я говорю за нас обоих. Сегодня вечером я не могу найти слов. Смесь ужасной тревоги и восторга слишком странна, чтобы её выразить, поэтому я просто стою, как идиот, смотрю на неё и жду, когда мой язык наконец-то развяжется.

Но когда Пруди бросает на меня горький, грустный взгляд, вероятно, истолковывая моё молчание как знак разочарования, я понимаю, что мне нужно что-то сделать.

Я опускаюсь на колени, всё ещё не произнося ни слова, потому что нервы сжимают горло. Открываю коробочку и протягиваю ей руку.

— Кольцо.

Она звучит озадаченно, склонив голову набок и разглядывая великолепное кольцо из белого золота с четырьмя бриллиантами в ромбовидной оправе, играющими на свету. Я потратил несколько часов, выбирая его, и наконец остановился на самом дорогом кольце в магазине. Только лучшее для моей девочки.

— Ты так извиняешься? — её голос звучит слабо и отстранённо, она до сих пор сжимает в руке, которая свободно свисает вдоль тела, тестовую палочку.

— Я сделал что-то, за что нужно извиниться? — спрашиваю я, радуясь, что ко мне вернулся голос. — В любом случае, нет. Я делаю предложение, глупышка. Ты станешь моей женой и родишь мне детей? Пожалуйста?

Она в замешательстве смотрит на меня, а я стискиваю зубы и готовлюсь. Теперь я жалею, что был таким самоуверенным. Я по уши влюблён в неё и намерен быть вместе, пока смерть не разлучит нас. До этого момента я думал, что у меня неплохо получается справляться с тем, что она не согласна со мной.

Пруди терпит меня. Я вхожу в её жизнь и в её постель, потому что эти места принадлежат мне, а она просто соглашается.

И в обычный день я притворяюсь, что она отвечает мне взаимностью. Однако это разрушит все мои претензии в пух и прах. Я больше никогда не смогу лгать самому себе.

— Да.

Я опускаю голову, стискивая зубы, глаза вдруг становятся жгучими. Боже, я не могу плакать. Так недостойно. Мне приходится держать себя в руках, потому что я знал, что она так сделает, я знал, что она не согласится, и… Подождите.

Я поднимаю взгляд, и сердце моё переполняется надеждой.

— Да? Ты выйдешь за меня замуж? Серьёзно?

Она ёрзает, покусывая нижнюю губу, глаза её щурятся от беспокойства.

— Я… ты хотел, чтобы я сказала «нет»? Ты, кажется, расстроен. Ты спросил только из чувства долга?

— Нет!

Я вскакиваю на ноги и крепко обнимаю её, сотрясаясь от беззвучного смеха.

— Боже, нет. Я был уверен, что ты скажешь «нет», но так надеялся на «да»! Ты это серьёзно? Ты правда хочешь быть со мной? Это навсегда, детка, так что подумай хорошенько. Я тебя не отпущу.

— В том-то и дело, — говорит она, тоже смеясь. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Никогда.

— Да? — я отстраняюсь, чтобы взглянуть ей в лицо. Я так счастлив, что не могу сдержать широкую улыбку, от которой аж щёки болят. — Какое облегчение, дорогая. Обещаю, я буду лучшим мужем и отцом на свете. Люблю тебя.

Она тихонько ахает, глядя на меня из-под ресниц. Её губы беззвучно шевелятся, как обычно, подбирая слова, прежде чем произнести их вслух, и я терпеливо жду.

— Мне кажется, я тоже тебя люблю.

Я не могу сдержать радостный смех, который вырывается у меня из груди.

— Кажется? Боже, как мило. Но я приму это. Приму всё, что ты мне дашь. Я твой.

Я надеваю ей кольцо на палец, и мы оба любуемся его блеском. Пруди незаметно смахивает слезу, думая, что я не вижу, и я тоже смахиваю несколько своих.

Это только начало, и у меня уже есть всё, о чём я когда-либо мечтал. Осталось только прожить счастливую и долгую жизнь с любимой женщиной

Эпилог

— Как мишура вообще оказалась в детской кроватке? —

Малышка капризничает, но в конце концов отпускает мишуру. Я даю ей безопасную игрушку и улыбаюсь, когда из кухни нашего нового дома доносится тёплый баритон Роули.

Он заработал достаточно денег на своём онлайн-бизнесе по отмыванию денег, чтобы закрыть сделку всего два месяца назад, и мы как раз успели обставить всё по своему вкусу к Рождеству. Роули выполнил бо̀льшую часть работы, а я в основном думала и принимала решения.

А потом он растирал мне ноги. Каждый вечер.

Дом прекрасен, словно вырван из моих снов. Он огромный, в нём всего шесть спален. Самая большая мечта Роули — населить его детьми.

— Слышишь? — спрашиваю я, пока Сара радостно агукает, слушая рождественскую песню. — Папа поёт! Разве у него не прекрасный голос? Да, он прекрасен! У тебя самый лучший папочка на свете.

Я поднимаю её и спускаюсь вниз. Роули весь день на кухне, готовит грандиозный пир на завтра. Я краду имбирное печенье из миски на столе, а он поворачивается к нам с широкой улыбкой.

— Ой! Стой. Вот так. Не двигайся.

Я хмурюсь в недоумении, но делаю, как он говорит. Роули убирает нож — широкое, внушительное лезвие, которым он когда-то резал морковь, — и подходит, вытирая руки полотенцем, свисающим с петельки фартука.

Теперь он носит фартуки. Этот чёрный и сексуальный, как и бо̀льшая часть его одежды, с вышитой красной надписью «Повар-убийца» спереди. Я сшила его ему на заказ.

— Посмотри наверх, детка, — говорит он с обжигающей улыбкой, которая всегда заставляет меня таять.

Я уже знаю, что увижу. Омела висит прямо надо мной, одна из примерно дюжины цветов, которые Роули развесил по всему дому.

— Закрой глаза, — бормочет он, забирая у меня Сару. — И поцелуй мужа.

Поцелуй медленный и нежный, без излишней дерзости, но сердце бьётся от предвкушения. Он обещает чувственный вечер, и я блаженно вздыхаю, наслаждаясь вкусом и ароматом моего прекрасного мужа.

— И ты тоже, маленький ангел.

Он нежно целует Сару в лоб. Клаус, наш большой чёрный пёс, встаёт со своей удобной лежанки в углу кухни и подбегает к ней. Роули смеётся.

— Ты тоже хочешь поцеловать меня? Хорошо! Ты молодец.

Он целует Клауса в макушку, а я радостно смеюсь. Роули завёл Клауса через несколько дней после нашего переезда из моего родного города. Тот был в плохом состоянии: мышцы атрофировались от недостатка активности, шерсть сбилась, тело ослабло из-за неправильного питания.

Роули сказал, что встретил его в то роковое Рождество, когда убегал от полиции. С тех пор он планировал освободить Клауса, но смог сделать это только после того, как мы переехали, чтобы избежать подозрений.

Сейчас пёс чувствует себя прекрасно. Мы гуляем с ним два раза в день, и он может свободно бродить по нашему большому двору. Роули также готовит ему еду, тщательно следуя диете, назначенной собачьим диетологом.

Он говорит, что Клаус мог бы залаять, увидев Роули той ночью, но не залаял. Он спас его той ночью, как и я, и теперь он часть нашей семьи.

Я приседаю, чтобы почесать его за ушами.

— Да, ты хороший. Очень хороший пёс, — говорю я с любовью. — Очень умный. Правда? Да, ты такой умный! Ты же сразу узнаёшь хорошего человека, когда видишь его, правда?

Потому что Роули хороший. Он заботится о нас с радостью и улыбкой на лице, жертвует на благотворительность и поддерживает местный приют для собак.

Такой красивый. Такой хороший.И полностью мой.Я улыбаюсь и встаю, чтобы поцеловать мужа, который является самым идеальным рождественским подарком, о котором я только могла мечтать.

КОНЕЦ.

Перевод выполненDARK DREAM

Если вам понравилась книга, то поставьте лайк на канале, нам будет приятно.

Ждём также ваших отзывов.

Читайте другие книги Лайлы Фэй

(все названия кликабельны и перенесут Вас на наш канал, в пост выбранной книги, где Вы ознакомитесь с аннотацией и в комментариях найдёте сам файл)

«Очень сталкерское Рождество»

«Упырь»

«Призраки Хэллоуина»

«Выйти замуж за ледяного гиганта»

«Выйти замуж за Лича»

«Толстая Говядина»

«Джек»

«Банни»

«Орк»

Notes

[←1]

Сладкий напиток на основе сырых куриных яиц и молока. Популярен в Северной и Южной Америке и в Европе. Является традиционным рождественским напитком. Родиной эгг-нога считается Шотландия. Обычно эгг-ног делают из молока с яйцом и крепкого алкогольного напитка (ром, виски, бренди) или вина, ликёра, сиропа, добавляют также сахар и специи (корица, мускатный орех и другие).

В России и Восточной Европе распространён близкий ему напитокгоголь-моголь.

[←2]

Игра слов в оригинале:«fall» с англ и «влюбляться» и «падать».

[←3]

«See the blazing Yule before us…» — строчка из песни.

[←4]

Значение имени «Пруденс» — благоразумие, осмотрительность, рассудительность.