Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых

Глава 1. Диля

Полина Раевская, Мария Абдулова

Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых

“Буду через десять минут”

Диля мажет взглядом по экрану с уведомлением о СМС и тянется к кашемировому шарфу стоимостью в среднестатистическую зарплату в провинциальном городке их великой и могучей.

Если муж сказал, что будет дома через десять минут, значит, стоит его ждать на пороге минут через пять. В конце концов, в этом весь Григорий Кобелев — переиграть и уничтожить, быть на шаг впереди всего мира и сделать все по-своему, наплевав на чужие мнения и ожидания. Потому что что?

Правильно. Ваши ожидания — ваши проблемы. И она за годы совместной жизни знает все его привычки наизусть, даже лучше, чем себя саму, наверное, но сегодня, впервые за эти самые годы, потакать им не собирается.

Собирает детей, изнемогающих от нетерпения увидеть своего горячо любимого отца, вызывает консьержа для помощи с багажом, благо статус элитного ЖК, где они проживают уже четвертый год, и не такое позволяет, и спускается вниз, аккумулируя все внутренние ресурсы, силы и терпение на предстоящие новогодние выходные в компании семьи, друзей и мужа. Скорее всего в ближайшем будущем бывшего мужа, но это пока неточно. Не решила еще… Думала-думала и…

— Папа! Папа! — голосят наперебой дочка с сыном и, отпустив ее ладони, на всех парах несутся к только вышедшему из своего огромного, блестящего на солнце Рендж Ровера, отцу.

Он весь в черном: в одном тонком пуловере, джинсах и кроссовках, несмотря на минусовую температуру. На глазах солнцезащитные лимитированные Рей-Бен, на левом запястье стоящие целое состояние Ролексы, а на безымянном пальце правой руки — обручальное кольцо, что невольно вызывает у нее горький смешок.

Ну, надо же, какая честь! Посмотрите только на него! Муж года, не иначе! Где красная дорожка с аплодисментами? Почему не подготовились?

— Дилара Каримовна, я гружу или…? — консьерж, поравнявшись с ней, дежурно улыбается и неловко переступает с ноги на ногу, косясь на возящегося с детьми неподалеку Кобелева.

— Конечно, — она, поправив скрывающие половину лица, свои солнцезащитные очки от Диор, кивает и растягивает губы в ответной дежурной улыбке. — Спасибо вам.

Мышцы лица слушаются с трудом, будто Дилара переборщила с филлерами, ботулотоксинами и прочими косметологическими процедурами, и улыбка быстро уходит в небытие.

В этот же самый момент муж поднимает голову и смотрит прямо на нее. Жадно так, с толикой недовольства из-за самоуправства и приговором “моя-моя-моя” в такт в миг участившемуся сердцебиению. Как раньше…

Она чувствует это, даже не видя его глаз, и в носу предательски щиплет, вот только плакать уже нечем, да и смысла в этом особого нет. Слезам, как известно, большие города не верят, а такие, как Кобелев, их не стоят.

—...мы хотим покататься с горки, пап!

— А еще на коньки!

— И на снегоходе поездить, как тогда, папуль, помнишь?

Двойняшки перекрикивают друг друга с блеском в глазах похлеще сверкающего на солнце снега и отлипать от отца явно не собираются, что, впрочем, Диле только на руку. Не потому что от детей устала, а потому что пока Кобелев занят ими, ее гордость с сердцем, разбитым, раненным, болеющим, залатанным гнилыми нитками из самообмана, в какой-никакой безопасности.

— Добрый день, Григорий Александрович, — с тем же дежурно-почтительным выражением приветствует его консьерж, толкая тележку с их чемоданами ближе к машине.

Натянув шарф повыше, Диля с неественно прямой спиной, чеканя шаг, тоже направляется вперед, но невольно сбивается, когда слышит хрипловато-грубый, низкий, родной до невозможности голос:

— И вам не хворать.

Спешащая мимо холеная блондинка в ярко-красном пальто со стаканчиком в руке из кофейни, располагающейся в нескольких метрах от них, не может не попасть под его очарование и, в открытую залипнув на Кобелева, замедляется, встряхивает обесвеченными локонами и выпячивает и без того пухлые, благодаря Дилиным коллегам, губы.

В них примерно два миллилитра гиалуронки и три слоя красной помады с контурным карандашом, а у самой Дилары пальцы, спрятанные в карманы шубки от ветра, невольно сжимаются в кулаки, потому что…

Потому что неужели он и с ней тоже?

Когда? Где? Или… Или все же нет? Тогда… Почему она на него смотрит ТАК?

Хотя глупый вопрос, конечно. Какая здоровая, адекватная женщина не обратит внимание на представителя противоположного пола под два метра ростом, комплекцией шкафа и энергетикой “прогну под себя этот мир и тебя заодно”, упакованного в статусные тряпки и с дорогущей тачкой на фоне?

Григорий Кобелев — это не современный метросексуал с модной зализанной укладкой, крашенными ногтями и перекроенным под тренды глянцевой мужской красоты лицом, соблюдающий безуглеводную диету.

Он — та самая женская ожившая мечта о “настоящем нормальном мужике” с зашкаливающей самцовостью, аурой “я все решу, детка”, сногсшибательной харизмой и убойным обаянием.

Человек с властью, силой и очевидным успехом, который сделал себя сам, исключительно на своем упорстве с упрямством, смекалке, уме, подвешенном языке и каком-то нечеловеческом везении, и теперь, оказавшись на вершине, брал от этой жизни все. И, самое смешное, что это не фигура речи, не тщательно продуманный образ и даже не Дилино субъективное мнение, а самая что ни на есть неоспоримая данность. Он всегда был таким и совершенно ясно, что таким и останется до конца своих дней.

Всегда в центре внимания, хоть в ширпотребе с рынка, хоть в шмотках из ЦУМа. Всегда на коне. И, еще пару месяцев назад, она была уверена, что навсегда только ее, но… Увы и ах.

В груди больно колет, и Диля ускоряет шаг, насилу смотря строго прямо.

Пусть делает что хочет и с кем хочет. Хоть с этой в красном пальто, хоть с молоденькой баристой в той самой кофейне, хоть снова с той, рыжей, с которой.…

— Жизнь моя, — прилетает рокочущее, нежное, знакомое от и до, как обухом по голове, когда Дилара равняется с ним и тут же оказывается в бесцеремонных медвежьих объятьях. — Привет.

Глава 2. Диля

Внутри все обрывается.

Вместо свежего воздуха его запах, вспарывающий напрочь ее внешнюю холодность с деланным равнодушием, а вместо сибирского декабрьского мороза жар его тела, закрывающего от порывов ветра.

Горячее дыхание щекочет волосы на виске, щетина привычно царапает щеку, но контрольным — поцелуй в уголок губ, от которого она вопреки ощущениям превращается в безжизненную глыбу льда.

После всех всплывших подробностей о кобелевском

— Отпусти. Меня. Сейчас же! — приказывает отрывисто, но без толку. Гриша, как обычно, ее не слышит. Он лишь стискивает своими ручищами сильнее, прижимая к твердой груди, и, зарывшись носом в распущенные волосы, глубоко вздыхает.

— Почему не дождалась? Я же сказал, что поднимусь за вами.

— Как видишь, мы без тебя прекрасно справились сейчас и справляемся в целом.

— Жизнь моя, ну, не бузи… Договорились же.

— Мы договорились не портить семье и детям Новым год новостью о нашем разводе и только, об остальном речи не шло, так что, еще раз говорю, руки убери!

Пока еще муж, не привыкший к такому тону разговора, ошпаривает ее хмурым взглядом, но объятья все же разжимает, чем Дилара мгновенно пользуется и быстро направляется к машине.

Ее бы воля, то поехала на своей, отдельно, но тогда наверняка возникнут вопросы от родных, к тому же детям не два месяца, а шесть лет и слепотой с глухотой они не страдают, чтобы не заметить, что что-то не так. Гриша и без того уже около месяца живет не дома, а объяснений почему так происходит у нее почти не осталось и правду не скажешь…

Да и как, вообще, эту самую правду вслух произнести, когда даже в мыслях ее озвучить тошно и горько?

— Диль…

Кобелев, конечно же, оказывается у двери быстрее и галантно ее перед ней распахивает, протянув ладонь, чтобы помочь взобраться на сидение, но растоптанная его стараниями женская гордость диктует свои правила, и Диля, упрямо вздернув подбородок, забирается внутрь салона самостоятельно, показательно проигнорировав его учтивость.

Это, судя по напряженной линии челюсти, явно не приходится Кобелеву по вкусу и он сверлит ее тяжелым взглядом на протяжении долгих секунд сквозь стекла очков, а потом с усмешкой выдает в своем стиле:

— Ла-а-а-адно, и не такие метели нам в ебла летели.

И закрывает дверь.

Вот же…!

Дилара прикрывает глаза и глубоко дышит, призывая себя к спокойствию.

Вдох-выдох, вдох-выдох…

Он специально так делает. Специально провоцирует, зная, что она терпеть не может, когда он выражается при детях. Просто пытается проникнуть под броню и снова перевернуть внутри все вверх дном.

Чертов манипулятор! Почему она вообще прожила с ним столько лет, спрашивается?!

“Любила потому что” — шелестит на задворках. — “И сейчас любишь…”

От бессилия хочется рычать и снова плакать, но муж быстро устраивает детей в детских креслах на заднем сидении и сам, усевшись на водительское, внаглую сгребает ее ладонь в свою и прижимает к губам.

— Не замерзла, жизнь моя? — и не дожидаясь от нее ответа, поворачивается к Сашке, названному в честь деда, и Арише. — А вы?

— Не-е, папочка.

— Мне даже жарко, пап, — красуется перед отцом сын.

— Красавчики! Тогда погнали.

Отвоевать ладонь себе обратно получается не сразу, но Диля не сдается. В конце концов, она прошла шесть лет учебы в меде, два года ординатуры, аккредитацию, беременность и тринадцать лет отношений с самым невозможным мужчиной на свете, с которым подумывала развестись в наступающем году, так что упрямства с упорством ей тоже не занимать.

Благо, выехав за город, Гриша выбирает безопасность вождения, а не доведение ее до белого каления, и Диля сразу отворачивается от него к окну.

К этому моменту двойняшки, по своему обыкновению, на зависть другим родителям беспокойных в путешествиях чад, засыпают и необходимость делать вид, словно ничего не произошло, и у них все по-прежнему, ненадолго отпадает. К тому же пейзажи снаружи достойны восхищения. Настоящая русская зима, яркое слепящее солнце, лес одетый, как счастливая невеста, в белое. Таких красот на Бали или в Тайланде, куда ломилась большая часть их знакомых с друзьями на праздничные выходные, не найти и тем более не заменить, кто бы что ни говорил.

Это время года, в целом, было ее любимым. Оно ассоциировалось у нее с семьей, праздниками, счастьем. Сын с дочкой родились в последних числах января, у мамы с папой в феврале годовщина свадьбы, а в первых числах декабря тринадцать лет назад ей повстречался человек, в которого Дилара влюбилась без памяти, ради которого пошла против родительской воли и которому подарила всю себя, не прося ничего взамен, став ему преданной женой и верным тылом.

— Жизнь моя, а помнишь… — начинает вкрадчиво муж, прекрасно зная ход ее мыслей в этот момент.

— Нет, — отрезает, не дав договорить.

За окном пролетает остановка рядом с небольшим населенным пунктом, очень похожая на ту, у которой они встретились в недавние и одновременно такие далекие десятые.

— Диль, я тебя прошу, давай без этого, а? Я же к тебе со всей душой!

У нее вырывается истерический смешок.

— Какая честь! Я польщена!

— Не дерзи.

— А ты мне не изменяй, Гриш, и я тогда дерзить не буду.

Глава 3. Гриша

— А ты мне не изменяй, Гриш, и я тогда дерзить не буду.

У него дергается щека, как от пощечины, и ладони сильнее стискивают кожаную оплетку руля. Жена же наоборот, как сидела, повернувшись к окну, прочертив между ними невидимую, но ахуеть, какую ощутимую дистанцию, так и продолжает сидеть, не удостоив его и взгляда своих прекрасных восточных, раскосых глаз.

И первой реакцией, как обычно, устроить выяснение отношений со всеми вытекающими, ибо лучше пусть орет на него, обзывается, проклинает и кидается с кулаками, чем вот так, когда к ней и на кривой кобыле не подъехать, но это же Дилара.

Его Дилара. Нежная, воспитанная, кроткая Дилара, за всю свою жизнь ни разу не сказавшая даже самого безобидного матерка и знать не знающая как скандалить, истерить и выносить мозг.

Ее максимум — это тихая обида, высказывание своего недовольства ровным, спокойным голосом и нескрываемое разочарование в каре-зеленых глазах.

И последнее — самое дерьмовое. Особенно тогда, когда всю жизнь кладешь на то, чтобы любимая жена тобой гордилась, восхищалась и жила как королева. Сразу чувствуешь себя не хозяином жизни, выбившимся из грязи в князи самостоятельно, а жалким неудачником, не сумевшим сохранить единственное богатство, которое неоценимо ни в одном из существующих эквивалентов.

И, если отстраниться от факта, что этот пиздец напрямую касается именно его, то из него можно даже сделать поучительный вывод, мол, гонка за материальным рано или поздно неизбежно заканчивается крахом и потерей того, что, действительно, важно.

Бабки бабками, власть властью, успех

Сколько раз Гриша разгонял эту тему с братьями под вискарь? Не перечесть!

Умничал, важничал, морализаторствовал на правах старшего, а по итогу что? У младших все тип-топ, их женщины при них, и мыслей о разводе не возникает, у него же.…

Дильке рядом с ним находиться противно. Вместо семейного уютного гнездышка — бездушная съемная хата и вполне реально маячащая в ближайшем будущем перспектива стать папой выходного дня. И винить в это ебатории, кроме себя, некого. Сам ведь забылся, заигрался, натворил херни, и теперь как уж на сковороде вертелся, пытаясь не допустить катастрофы.

Но ничего-ничего. Кобелев он или размазня бесхребетная?

Как сам нахуевертил, так сам и все исправит. И Дильку свою простить заставит, и любовь ее снова заслужит, и еще счастливее всех счастливых сделает.

Однажды, вон, получилось же, несмотря на отсутствие родительского благословения, нищету и небольшой шанс из этой самой нищеты выбраться, так что и сейчас, когда за плечами тринадцать лет “и в горе, и в радости”, сын с дочкой и совместного имущества в целое состояние получится.

Так что либо вместе, либо что? Правильно, снова вместе. Третьего варианта не дано.

— Дилар, может, полегче на поворотах? — спрашивает, стараясь звучать как можно миролюбивее, без предъявы. В конце концов, на совместных претензиях они далеко не уедут. — Я, конечно, все понимаю, но…

Жена вновь саркастически усмехается и это настолько на нее не похоже, что за грудиной болезненно тянет. Довел, сука…

— Нет, не понимаешь, Гриш, — отрицательно качает головой, по-прежнему не поворачиваясь к нему лицом.

Кобелев открывает рот, чтобы предпринять очередную попытку вырулить с этой гребанной темы в более-менее безопасные воды, но Дилара вдруг добавляет:

— Пока, — выделяет отчетливо голосом. — Не понимаешь.

Он в полном ахере поворачивается к ней, надеясь, что ему сейчас послышалось и это многообещающее “пока” не прозвучало.

— Че? Ты сейчас шутишь так, жизнь моя?!

А в ответ молчание, затылок и напряженная спина с плечами.

— Диля!

Гриша лихорадочно переводит взгляд с заснеженной дороги на жену и обратно, чувствуя, как начинает потряхивать нутро. Противно так потряхивать, разгоняя и без того крутой нрав до панички напополам с бешенством, подключая больную фантазию и выкручивая неуверенность из-за повисшей между ними неизвестности на максимум.

— Я не понял, в смысле “пока”, Диль?!

Нет, он не конченный идиот и осознает, что Диларка имеет полное право у него на нервах ча-ча-ча выплясывать, ибо, ну, будем честны, косячок за ним имеется, заслужил, но…

А если она на полном серьезе сейчас, а не потому что уколоть побольнее хочет? Что тогда? Вдруг это “пока не понимаешь” не просто мифическая угроза, а обещание? Или, что еще хуже, приговор?!

— Какое, нахер, “пока”, а?! — рычит, закипая еще сильнее. — Ты че удумала? Зуб за зуб что ли?!

Одна лишь вероятность того, что его честная, верная, преданная Дилька может с кем-то, кроме него, вот так просто, чтобы отомстить…

Да ну нахер! Нет, нет и еще раз нет! Ему легче собрать всех мужиков в округе, прихлопнуть их разом и сесть на пожизненное, чем эту мысль допустить. А еще лучше ее на три замка закрыть, к себе привязать цепями и не отпускать, пока не простит.

Не, а че? Мысль в целом норм, будет планом “ъ”, если все остальные до него не сработают.

И, да, вот такой он мудила-собственник: у самого рыло в пуху, но все равно возможность ответки даже в планах и чисто ему назло смерти подобна.

— Диль, херню не неси! И только попробуй, слышишь?! Ты…

Неизвестно до чего бы он договорился, если бы не проснувшийся так вовремя сын.

— Па… — сонно зовет Сашка. — Мы уже приехали?

Кобелев стопорит себя, проглатывает все слова и шумно выдыхает, вспоминая Светкины приемы по управлению гневом, которыми братишка вечно его поучал.

Как там было? Досчитать до десяти, прочитать мантру, отпустить и забыть, да?

Омммммм, нахуй. Он, сука, спокоен, как водная гладь в ебучую, летнюю ночь. Спокойнее его только пульс покойника, коим грозит стать любому, кто хотя бы вздохнет в Дилину сторону.

Глава 4. Гриша

— Нет, малыш. Еще долго, так что можешь снова засыпать, — повернувшись к сыну, мягко отвечает она за него, прекрасно зная, каких усилий ему сейчас стоит, хотя бы просто промолчать. И ведь все-то она знает, всегда его выручает.

— А насколько долго?

— Ну-у-у… пару часиков точно.

— Пап?

— Да, сынок?

Гриша прочищает горло, потому что с голосом беда, и каким-то чудом, напрягшись, даже выдавливает из себя подобие улыбки, посмотрев на Санька через зеркало заднего вида.

— А ты точно с нами будешь? Не уедешь снова?

Бах! Не на вылет, а солью на не затянувшуюся рану.

Эти слова ощущаются даже больнее, чем Дилино “пока”. Оно хотя бы еще не произошло, а вот “снова” уже свершившийся факт.

Сколько раз он видел детей за этот месяц с небольшим?

Стабильно каждые выходные, парочка вечеров в будни, ежедневные звонки — немало, но по сравнению с тем, как было раньше, до того, как все пошло по одному месту, ничтожно нихера.

Еблан! Вот стоило оно того?! Да, ощущение вседозволенности приятно само по себе, но эта кратковременная видимость мутного, низкосортного кайфа разве семьи стоит?!

Повторно вздыхает, но уже с неприкрытым сожалением и горечью, и боковым зрением замечает, как Дилара поджимает губы в тонкую полоску и вся каменеет.

Не женщина, а мраморный памятник их счастью и любви.

— Конечно, Саш. Куда я без вас?

И специально для нее:

— Не избавитесь от меня, обещаю.

Сыну этого обещания достаточно, чтобы вновь провалиться в сладкий сон, а с женой так, ожидаемо, не срабатывает. Она возвращается в прежнее положение, полоснув по нему острым, непримиримым, говорящим о нем все, что ей не позволяли произнести вслух воспитание с манерами, взглядом и опять отворачивается к окну.

— Ну, ничего-ничего, гордая моя, — бормочет себе под нос. — Имеешь право. Только я не шучу, ты знаешь.

Дилара реагирует уже знакомым холодным молчанием и не говорит ему больше ни слова вплоть до конца их пути — базы отдыха у озера в окружении хвойного леса, где их заждалось все необъятное семейство, численность которого они давно перестали считать.

Первыми, стоит ему только заехать на территорию самого большого, из снятых им домов,

Сначала Игорек даже сейчас в своем неизменном чиновничьем облачении — костюме в цену подержанного представителья корейского автопрома, за ним Светка, который по паспорту и замыслу родителей на самом деле был Святославом, но Гришу на правах самого старшего и вырастившего их, этот факт волновал мало. Так вот Светка, вырядился по своему обыкновению, как на подиум. Модник чтоб его.

И последний — самый младший, как всегда, весь в черном, на спорте, с извечным выражением смазливой мордашки в стиле “вы все дебилы или да?” — Гера, который за обращение к нему по полному имени мог и в табло прописать без лишних расшаркиваний. Вот только опять же, старшим братьям закон не писан, и “Герасим — как же ты прекрасен” и иже с этим, хочешь-не хочешь, а прощать, пусть и сквозь зубы, младшенькому приходилось на постоянной основе.

Эта картинка невольно вызывает у Кобелева теплую улыбку и сразу же следом обманчивое ощущение “как раньше”, по которому он успел порядком соскучиться.

На то, чтобы выйти из машины самому, достать из нее двойняшек и, открыв дверь жене, попытаться помочь ей выбраться, что, конечно же, остается показательно проигнорированным, уходит пару минут. И вот они все уже идут по рукам в самом положительном смысле этой фразы.

Мама, порядком соскучившаяся по внукам, обнимает его с Дилей разом, с чувством целует обоих в щеки, нарекает своими золотыми и тут же переключается на двойняшек, которые только и ждут, чтобы быть затисканными — залюбленными родственниками на целый год вперед.

Тесть ограничивается коротким, но крепким рукопожатием и отцовскими скупыми объятиями с похлопыванием по спине.

— Здорова, сына. Как добрались? Мне кажется, или ты схуднул? — спрашивает с улыбкой, окинув взглядом с головы до ног и обратно. — Неужели Диларка с работой своей совсем про тебя забыла и кормить перестала?

Смотреть ему в глаза — копии жены, — тяжело пиздец как. И без того перманентно душащее чувство вины сдавливает глотку еще сильнее, и слова застревают, как те камни в почках, с которыми жить не вариант, а как выходить начнут, так хоть на стену лезь.

Вроде и вести себя так, словно ничего не произошло, по отношению к Кариму, который реально его за сына родного считал и относился соответствующе, совершенно по-ублюдски даже для такого мудилы, как он, и в то же время признаться в содеянном человеку, что своих дочерей холил и лелеял с самого детства — значит сразу все и без того достаточно призрачные шансы вернуть Дилино доверие, перечеркнуть к херам собачьим. Это уже не говоря о том, что тесть, несмотря на почтенный возраст, все еще может и под ближайшей сосенкой прикопать.

— Да я это, бать.… — растягивает Гриша губы в кривой ухмылке. — На диете типа.

И называется эта диета “я наломал дров, обидел жену и теперь как уж на сковороде верчусь, чтобы все исправить”. Рабочая, кстати, тема. Аппетита, благодаря ей, будто и отродясь не было. Да и, как выяснилось за этот месяц вынужденного холостячества, даже меню элитного рестика в центре города с кулинарными навыками Дилары и рядом не валялось.

Если честно, Гриша уже даже и забыл, когда нормально, со вкусом так и удовольствием последний раз ел.

— Во, придумали! Дилька что ль надоумила или в тебя вселился кто? — посмеивается тесть. — Пошли, щас откармливать буду. Я такого марала привез с охоты — еле доперли с мужиками, а то диету они выдумали! Что за диета-то вообще? Ты не заболел, случаем?

Глава 5. Гриша

Кобелев уже собирается съехать с неудобной темы с помощью какой-нибудь тупой шутки по типу “чтоб хуй стоял и деньги были”, как в этот самый момент со стороны доносится менторское и одновременно ворчливое:

— Ну, наконец-то! Почему так долго, Дилара? Что за дурная привычка опаздывать, скажи мне, на милость? И, ох, Всевышний, во что ты одета? А дети? Почему Ариша снова не заплетена? В чем проблема потратить на дочку пару минут своего драгоценного времени и привести ее внешний вид в порядок? Ты же мама, Дилара!

Он отвлекается от тестя и принимается искать глазами жену, которая в итоге находится в объятьях кракена в платке, то бишь его горячо “любимой” тещи.

И вот зря говорят о том, что, если хочешь понять какой станет жена через двадцать лет, то посмотри на ее мать. Диля с ним тринадцать лет и ни в юности, ни сейчас, ни, Гриша уверен, спустя еще тридцать лет, она ни внешне, ни характером не похожа и не будет похожа на уважаемую Алию Омаровну. А если все-таки такое несчастье произойдет, то он, как минимум, поверит в астрологов с инопланетянами и, как максимум, уйдет вместе с Дилей же жить в лес, ибо обрекать мир на такое испытание самый настоящий грех.

— Мама, если ты не заметила, не я была за рулем.

Жена выглядит так, что у него внутри в очередной раз все жгутом сворачивается. Бледная, осунувшаяся, без блеска в глазах и с синяками под ними же. Вроде бы и пытается казаться собой обычной: живой, как раньше, счастливой и радостной, но ключевое слово здесь “пытается”. И он в душе не чает почему родная мать мало того что этого не замечает, так еще и забивает в крышку гроба свои последние гвозди.

— И хорошо, знаешь ли, — фыркает Алия и принимается поправлять на Диларе шубу длиной до копчика, пытаясь одернуть ее ниже. — Иначе бы вы только к следующему Новому году приехали.

Вот же…. Тещщща!

Кобелев в два шага преодолевает расстояние, разделяющее их, и раскидывает свои ручищи в стороны, чтобы эту прекрасную женщину задуши… Кхм… Обнять, точнее. А то соскучился по любимой, упаси Господь, тещеньке, сил нет!

— Мама, моя ж ты рОдная, а я? Чего меня не обнимаешь? Иль разлюбила совсем?

Алия к столь неожиданному приступу обожания, естественно, не готова и, прежде чем оказаться в его объятиях, успевает только удивленно открыть рот. Но теща не была бы собой, если бы не справилась с эмоциями в рекордно короткие сроки. От недавней грымзы, третирующей собственную дочь, через пару секунд и следа не осталось, на ее месте вдруг появляется милейшая женщина шестьдесят плюс, разве что без нимба над головой.

— Ой, зятечек, ну что ты

Гриша сардонически усмехается и, “пообнимав” тещу еще пару секунд, чтобы той жизнь медом не казалась, наконец, отходит на шаг назад, к жене, и, нежно обхватив ту за плечи, прижимает к себе, без слов говоря “ничего не бойся, я рядом, никому не дам тебя обидеть”.

— Точно? Не обманываешь?

— Гришенька, когда я тебя обманывала, скажи? Всегда чистую правду говорила!

— Даже когда голодранцем убогим называла?

Заискивающая улыбка на круглом лице Алии застывает, превращаясь в маску, и он не может сдержать довольную ухмылку. И абсолютно плевать, что вести себя так с родней некрасиво и откровенно тупо. Но что поделаешь, если у них вот такая интересная “любовь”, причем абсолютно взаимная и с первого взгляда? Тринадцать лет с того случая пролетело, а он помнит все так, будто вчера с тещенькей “познакомился”.

Тоже зима, конец декабря, Дилька также под боком, цепляется за него отчаянно и глазами своими невероятными, заплаканными из-за того му*еня-препода, о которого он через пару часов костяшки в мясо собьет, просит не слушать то, какую дичь мамка ее на всю округу, не стесняясь, несет.

— …ты зачем с этим оборванцем русским путаешься, Дилара? — надрывается незнакомая тетка в каком-то цветастом-вырви-глаз халате, периодически срываясь на противный для его, между прочим идеального слуха, фальцет. — Что о нас теперь люди подумают! Это же позор, позорище! Отец с ума сойдет, когда узнает! Ты, вообще, подумала об этом?! А о сестре своей подумала?! Ее же теперь, как и тебя, падшей считать будут! Кто ее замуж возьмет, а?! А тебя кто?!

Под конец тирады этой припадочной у Гриши уже нормально так заложило уши и порядком подгорело, чтобы молча свалить подальше от девчонки, с которой был знаком меньше месяца и от которой ему в лучшем случае снова только булка с маком из столовки перепадет да короткое держание за ручки в машине, пока никто не видит.

Оборванец оборванцем, а глаза с головой на плечах имелись, чтобы четко отдавать себе отчет в том, что обнаглел в край и запал не на ту по всем фронтам. Вот только он Кобелев. А Кобелевы чхать хотели на все можно и нельзя.

И этот раз, несмотря на пусть и небольшой социальный, но явно культурный мезальянс — не исключение, в связи с чем Гриша, выпрямившись, гордо вздергивает подбородок, берет Дилькину ледяную ладонь в свою и уверенным, твердым, беспрекословным тоном выдает:

— Я и возьму, че разоралась-то, мать, как резаная?

Глава 6. Флешбэк

Тринадцать с половиной лет назад

— И че, парень, сколько с меня? — копошится на заднем сидении мужик в меховой шапке родом из прошлого века и усами оттуда же. — Триста нормально будет?

Вообще за этот километраж Гриша обычно берет примерно наполовину меньше, но кто он такой, чтобы указывать клиентам, что им делать, правильно?

Триста так триста, мерси сильвупле, как говорится.

— Нормально, дядь.

— На, — три помятые сотки смотрятся в его мозолистых ладонях, как родные. — А это тебе на этот… Как его? На чай, во!

К сотыгам прибавляется еще более замызганный полтинник, но Гриша только улыбается шире.

Дареному коню в зубы не смотрят.

Кобелев салютует мужику на прощание. Тот с чертыханием выползает из его красной девятки на мороз, поправляет шапку, натягивая ее ниже, и деловито припускает к подъехавшему тут же междугороднему пазику.

Подымив, покряхтев и едва не заглохнув, он через пару минут отъезжает, забрав с собой большую часть кучкующихся на остановке людей, и Кобелев, здраво рассудив, что сейчас вряд ли кто-то на его услуги извозчика позарится, решает выйти покурить и размяться заодно.

После целого дня сидения за баранкой, а до этого несколько дней вкалывания на стройке, мышцы болезненно ноют, будто ему не двадцать четыре, а все девяносто, и он, зажав в губах сигарету, сначала, не жалея себя, жестко массирует шею, потом ведет плечами, постанывая от болезненно-приятных ощущениях в теле, и для пущего эффекта, аки семиклашка на физре во время разминки, делает еще рывки руками с поворотом корпуса из стороны в сторону.

Морозный воздух щиплет кожу, из-за чего каждый вдох чувствуется от и до, до самых легких. Снег скрипит под подошвами ботинок, ветер, ввиду отсутствия здесь, можно сказать, на окраине города, больших построек, гуляет свободно, как в поле, по-хозяйски забираясь под одежду.

Эх, хорошо!

Сейчас бы, конечно, лучше в баньку, попариться от души, а потом в сугроб по самую макушку, как есть, в чем мать родила, и снова в жару, чтобы все прелести жизни и молодости на полную катушку ощутить!

М-м-м-м-м… Кайф!

Но одними прелестями, к сожалению, сыт не будешь и жрать тоже что-то надо, и не только ему, если на то пошло. Еще не мешало бы маме нормальную зимнюю обувь купить, а то вчера уже подошву заклеивал после потепления на предыдущей недели, Игорьку пора закупиться книжками для подготовки к ЕГЭ, а Светке с Геркой, вымахавшим за лето, куртки обновить, чтобы поясницами не светили и не отморозили себе жопы.

Еще малышку бы свою загнать в гараж к кенту с армейки, проверить, что там в ней стучит так подозрительно на скорости… А еще…

Гриша, продолжая разминаться, разворачивается лицом к остановке и в раз забывает, что у него там было “еще”, потому что среди пары бедолаг, пытающихся спрятаться от ветра в ожидании городского транспорта, который вечно опаздывает, замечает тонкую, невысокую фигурку в длинном белом пуховике, кроя под гусеницу, с ремнем, обрисовывающим узкую талию.

И, казалось бы, что особенного?

Подумаешь, таких сейчас вон, в каждой палатке на рынке завались, было бы только желание, чтобы подобное, с какого-то хера ставшее модным, недоразумение приобрести.

А особенное было то, что эта самая фигурка отчаянно пытается справиться с разошедшейся в самый неподходящей момент пластиковой ненадежной молнией. Стоять вот так, не застегнувшись, в минус восемнадцать, очевидно, не особо приятно, а в варежках фиг с этой проблемой справишься, и девчонка безуспешно дергает собачку замка туда-сюда, периодически дыша на задубевшие на ветру ладони и с надеждой посматривая в сторону задерживающегося транспорта.

Другим людям на ее мучения обоснованно плевать, самим бы ноги не отморозить, пока до дома доберешься, и надеяться девчуле остается только на себя.

Но Гришу мамка с папкой воспитали в той парадигме, что кидать в беде кого бы то ни было, будь то котенок, ребенок или вредный дед с клюшкой

Оглянувшись и убедившись, что никакой умник не вылетит вдруг из-за угла, и не размажет его тушку по асфальту, перебегает дорогу, оказывается рядом с девчонкой и без лишних расшаркиваний заявляет:

— Я помогу, стой смирно.

Она ниже его на голову и приходится согнуться в три погибели, чтобы разобрать в сумерках, что там с этим замком на ее пухане не так.

— … — у девочки открывается рот, но звук не идет.

Она замирает удивленно, позволив расстегнуть ремень на талии и отвести свои уже порядком замерзшие ладони от молнии, которая при тщательном осмотре оказывается сломанной без шанса на починку в полевых условиях. Гриша эту собачку и так, и эдак, но китайский ширпотреб на то и китайский ширпотреб, что надеяться на его качество и долгий срок службы также глупо, как ждать, что им на стройке выплатят зарплаты вовремя.

— Мда-а-а-а, ну и хуета! — тянет раздраженно и в очередной попытке справиться с замком дергает тот на себя, из-за чего девчонка по инерции летит на него следом. — Легче вырвать с корнем и…

— Не нужно ничего вырывать! — ожив, нервно подает тонкий голосок она, а потом и вовсе вдруг с неожиданной силой для своей щуплой комплекции отталкивает его от себя. — Ты кто вообще такой? Что ты себе позволяешь?! Отойди от меня!

Сил-то у нее на самом деле побольше, чем казалось на первый взгляд, но их, естественно, не хватает, чтобы сдвинуть с места такого шкафа под два метра, как он, и, поняв это, девчонка отскакивает в сторону сама.

От резких движений молния расходится окончательно, полы пуховика распахиваются на ветру, демонстрируя ему аккуратную, ладно сложенную, стройную фигурку, упакованную под верхней одеждой в водолазку и обычные синие джинсы. Девчонка вцепившись в пуховик окоченевшими пальчикамм, тут же запахивает его обратно.

— Да я же… — Кобелев поднимает взгляд выше, к нежному личику в обрамлении искусственного серо-желтого меха на капюшоне, и ловит себя на том, что замирает, как идиот, с открытым ртом, из которого выпадает недокуренная даже до середины сигарета.

— Ты… Ты… Совсем, да?! — продолжает тем временем возмущаться она, а он оторваться от нее не может. Красивая, пиздец!

Глава 7. Флешбэк

Гриша стоит в одном, еще в батином, да пусть земля ему будет пухом, свитере под горло и повидавших виды джинсах на разгневанном чем-то ветру и пялится на нее, словно девок до этого ни разу не видал.

Самое смешное, что как раз таки видал, и нормально так видал, разных причем, как в той песне из начала гламурных нулевых — черных, белых, красных, умных и не очень, красивых и, так сказать, на любителя, доступных и недотрог.

В конце концов, нехватка женского внимания в армейке после возвращения на гражданку совсем недавно только притупилась, чтобы одним богатым внутренним миром довольствоваться.

А тут…. Вау! Как мешком с цементом по темечку огрели.

Ни дать, ни взять — Шахерезада. Только не из сказки, а реальная, самая настоящая восточная красавица. Гораздо прекраснее, чем рисовала фантазия или снимали в фильмах.

Раскосые, миндалевидные глаза шикарного янтарно-зеленого оттенка. Длинные черные ресницы с инеем из-за теплого дыхания на кончиках. Оливкая, чертовски нежная на вид кожа без капли косметики. Румянец на милых пухлых щечках. Губы… На них, умеренно полных, небольших и немаленьких, вишнево-ягодных, идеальных, Гриша залипает намертво, когда девчонка на тех же эмоциях продолжает негодовать. Какими именно словами Кобелев не слышит. Просто наслаждается звучанием ее голоса и тем, что такая красота с ним, в принципе, говорит.

Это же надо, подфартило как!

Силой воли возвращает взгляд к ее нереальным глазам и, наконец, разбирает, о чем она ему с таким жаром толкует.

— …нельзя так накидываться, понимаешь? Это невежливо!

Нельзя? Невежливо? Серьезно? Ой, ну, что за прелесть!

Дебильная улыбка сама собой рисуется на губах и вместо Гриши-бомбилы и недосупермена по совместительству на арену выходит Гриша-вижу-цель-не-вижу-препятствий, который, врубив свое фирменное Кобелевское обаяние на полную мощность, уверенно заявляет:

— Я тебя подвезу!

Выбора специально не предоставляет, потому что что?

Правильно! Если спрашиваешь, значит, уже заранее остаешься в пролете, а таким макаром по жизни далеко не уедешь. Он эту простую истину еще подростком понял и отныне на подобную хрень время не тратил, беря свое нахрапом, ишачанием круглыми сутками без выходных и тем же неотразимым обаянием, перед которым редко кто мог устоять.

Вот и красотка эта, явно не ожидав такого развития событий, забывает о чем только пару секунд так яро негодовала, теряется, ошеломленно моргает и спрашивает:

— К-ку-куда?

— А куда тебе надо? Домой? На работу? Со мной на край света? Обещаю, не пожалеешь!

Она теряется еще сильнее, смотрит на него, как на пришельца, и это такое милое зрелище, что парень просто-напросто пропадает из-за ее столь искренней, не наигранной, чисто девичьей реакции, бесповоротно. В раз причем. Да с такой легкостью, что даже опомниться не успевает, как внутри все загорается, словно кто-то там кострище разжег в несколько гектаров размером, и уже зима-не зима, минус восемнадцать — все летние сорок и ветрище — ласковый, морской бриз.

— Я — Григорий, — улыбается шире и приосанивается, позволяя разглядеть себя неповторимого во всей красе. — Для тебя можно просто — Гришенька.

Глаза напротив распахиваются от еще большего удивления и даже пухлые губки приоткрываются, снова перетягивая все его внимание на себя.

Эх, ну, что за девочка сладкая! Ладная вся такая, хорошенькая, манкая.

Кобелев, не выдержав, облизывается, как кошак на сметану.

— А тебя как зовут? — делает шаг вперед, к ней, но вдруг его, как этого самого кошака, щелкают по носу и выкидывают за шкирку на мороз, не дав и на сантиметр приблизиться к любимому лакомству.

Девчонка, словно очнувшись ото сна, отпрыгивает на добрый метр в сторону, сильнее вцепляется пальцами в свой ставший халатом на запах пуховик, обжигает взглядом в стиле “с такими не танцую”, а потом и вовсе быстро сбегает в подъехавшую к остановке маршрутку.

В ней, как вводится, народу уже битком, но для такой малышки это не проблема, и в долю секунды ее белый силуэт растворяется среди черных, серых, рыжих и прочих цветах курток, шуб и пальто.

Гриша, оставшись стоять столбом, только моргнуть и успевает, наблюдая за тем, как желтая газелька, тарахча на всю округу, трогается с места и увозит его девочку прочь.

— Ндааааа, парень, — комментирует со смешком кто-то из

И вроде бы в пору, как минимум, засмущаться или, как максимум, разобидеться на нее за то, что не оценила его намерения, но Кобелевы, отродясь, знать не знали, что такое неловкость со стыдом, а он, как самый старший и самый наглый из четырех детей в семье, так тем более, и гордость его не очень-то просто было задеть. Да и в целом скромность — это роскошь для голи перекатной типа него, которому и без того эта нищета уже поперек горла, если честно, а обидчивость — удел неуверенных в себе идиотов, не умеющих справляться с поражениями и добиваться своего любыми методами и способами, как бы тяжело и сложно не было. К тому же ее реакция говорит о том, что девочка явно не из тех, для кого заигрывание с первым встречным в порядке вещей, и этот факт не может Гришу, привыкшего к более сговорчивым, доступным и падким на его напор девкам, не зацепить.

Поэтому на слова прохожего он лишь хмыкает согласно, мол, да, реально лихо, и возвращается в машину в еще лучшем настроении, чем из нее выходил.

Интуиция — его верная, сильная, никогда не обманывающая спутница, нашептывала на задворках сознания, что это только начало, и не верить ей у него оснований не было, что и подтверждается на деле через пару дней.

Глава 8. Флешбэк

Гриша снова бомбит в свои выходные после смены на стройке. Снова у него в пассажирах мужик с усами и меховой шапкой, которую он наверняка хранит дома в шкафу, надев на трехлитровую банку, отвоеванную у жены осенью из-под закруток. Снова пункт назначения та самая остановка почти на выезде из города, а на ней в том же белом, но уже с исправленной, полностью застегнутой молнией свет очей его — Шахерезада.

— Нет, ну, точно судьба! — радуется он, как ребенок сладкому подарку под елкой и, кинув заплаченные мужиком три сотки на торпеду, выскакивает из машины, опять в чем был, толком не одевшись, и во весь свой бас зовет. — Девушка! Девушка! Это я!

Сегодня на остановке людей гораздо больше, чем в прошлый раз, и кто-то оглядывается на него с удивлением, кто-то — с недоумением, кто-то — даже с раздражением, но Кобелева интересует только фигурка в белом, которая в отличие от остальных замечает его самая последняя.

Сначала просто смотрит в сторону, откуда должен подъехать транспорт, щурится от летящих в лицо снежинок и думать не думает, что ее судьба в его лице совсем рядом, в считанных метрах.

— Девушка! — машет руками, нетерпеливо подпрыгивая на месте, в ожидании пока стихнет поток тачек, чтобы перебежать через две полосы к ней. — В белом! Помнишь меня? Я Гриша!

Девчонка, наконец, поняв, что он обращается не к кому-то, а конкретно к ней, поворачивается на звук голоса и.… Коболев всматривается сквозь мельтешащие туда-сюда машины и начавшийся снегопад, и чертыхается, потому что с этой точки толком свою красавицу разглядеть не может.

— Узнала меня? Узнала же?

Народ за неимением другого развлечения переводит любопытные взгляды на нее, из-за чего она неловко переступает с ноги на ногу и вжимает голову в плечи, похоже, смущаясь столь неожиданного повышенного внимания.

— Подожди! Я сейчас! Секунду!

И только поток немного стихает, только Гриша кидается вперед со стойким ощущением, что у него за плечами, как минимум, крылья выросли, как сценарий повторяется заново — подъезжает маршрутка и девчонка испаряется, словно видение. Из рук, можно сказать, уходит! Запрыгивает в переполненную газельку и, словно ее и не было никогда

— Да твою ж налево! — психует он с непривычной для себя невезухи, снова оставшись за бортом. — Кошки-мышки, блядь, какие-то!

Правда, долго переживать из-за провалов не в его привычке и характере, да и не сказать, что для этого есть время, особенно, когда их бригаду переводят на новый объект, который в ближайшем будущем, благодаря их стараниям, должен превратиться в элитный райончик, где, чтобы купить дом, лично ему, нужно продать не только две своих почки, но и всех братьев в придачу, и то не факт, что хватит.

Добираться до него из дома неудобнее, чем до предыдущего, еще и условия на порядок хуже: в бытовках ни погреться толком, ни пожрать, ни умыться, ни по нужде сходить нормально, а зарплату не то, что не повышают, так еще и с частой завидностью, суки, задерживают.

Мама, конечно, каждый раз собирает ему обед с собой, но греть-то его где? Поэтому, помучившись пару смен, они с мужиками находят единственный выход — столовка рядом с медунивером, один из корпусов которого располагается как раз таки недалеко от объекта, где им приходится вкалывать в любую погоду и независимо от времени суток.

Готовили там по заветам старого доброго совка — дешево и сердито, и о вкусовом наслаждении можно было даже не думать. Съедобное, горячее, недорогое и ладно. Только приходилось со студентиками, конечно, побороться за свободные места, ибо Гришин обед и их друг с другом по времени совпадали, но эти умники в белых халатах под пуховиками и с сумками, полными тетрадок с книжками, с ним, небритым бугаем в рабочем, связываться не решались, что опять же говорило о них, как о людях умных.

И в один из таких заходов, Кобелев в гордом одиночестве, так как остальные мужики свинтили в столовку пораньше и соответственно уже закончили с трапезой, взяв себе обед и посетовав на оставшиеся после жалкие двести рублей до зарплаты, об очередной задержке которой уже ходили слухи, оглядывается в поисках места, где бы ему сесть, и в самом конце полного людей зала, в углу, замечает стройную фигурку в подозрительно знакомой водолазке и джинсах.

Девчонка сидит одна, подперев щеку ладонью и полностью погрузившись в чтение конспекта, не обращая внимание на стоящий вокруг гул.

Перед ней тетрадка с ручкой, учебник, поднос с одной единственной, уже пустой тарелкой и наполовину полный стакан с компотом. Шикарные густющие черные волосы, которыми Гриша сейчас имеет удовольствие любоваться в первый раз, так как в прошлые их встречи у нее на голове была шапка, заплетены в строгую толстую косу длиной до самой попы, не меньше, на лице по-прежнему ни намека на косметику, на глазах обычные очки, добавляющие ей еще большей миловидности и вместе с тем правильности. Белоснежный, аккуратно сложенный халат покоится на спинке стула, ассоциативно напоминая собой ее

Вся такая прехорошенькая, умненькая пай-девочка, к которой его тянет так, что он даже ног не чувствует, когда летит к ней. За грудиной снова пожарище, на губах — улыбка во весь рот, а в голосе непоколебимая уверенность и неприкрытая радость, когда, опять же не спрашивая разрешение, Гриша садится рядом и заявляет:

— Ну, здравствуй, жизнь моя! Скучала?

Она реагирует не сразу — с трудом отрывается от тетрадки с исписанными от и до листами беглым, но достаточно аккуратным почерком, небрежно поправляет очки, мажет по нему равнодушным взглядом и снова возвращается к конспекту.

Проходит секунда, вторая, третья… Кобелев, решив, что не узнала, открывает рот, чтобы снова ее позвать, как девчонка, видимо, наконец, осознав, кто именно к ней подсел, вдруг напрягается, резко прижимает тетрадь к себе и вскидывает свои ведьминские глаза на него.

В них шок, узнавание, настороженность с четко читающейся опаской, и он тонет. Просто тонет. Безо всяких “если” и “может быть”.

Не пишите, не звоните, как говорится. Был пацан и нет пацана.

— Ты?!

Глава 9. Флешбэк

Мелодичный, нежный голос звенит тревогой напополам с нешуточным удивлением и отзывается за ребрами приятной вибрацией.

— Я! — кивает он, продолжая улыбаться, как дурак.

— Что ты здесь делаешь? Ты… — тоненькие белые пальчики с аккуратными короткими ноготками напряженно сминают уголки тетради. — Ты что, следишь за мной?!

— А хочешь? Я могу, если надо.

Он, конечно, угарает, флиртуя с ней напропалую, но девочка похоже этого не понимает и обеспокоенно хмурится, кажется, выбирая между тем, чтобы плеснуть в него остатками своего компота или дать стрекача, предварительно окунув его в его же еще нетронутый суп.

— Я шучу-шучу, расслабься, — миролюбиво вскидывает ладони с явными, определяющими его, как человека зарабатывающего на жизнь тяжелым физическим трудом признаками. — Правда, шучу.

Компот остается в стакане, суп — в тарелке, а девочка сидеть с прямой спиной на стуле напротив, по-прежнему прижимая к себе свои драгоценные записи, будто всерьез опасалась, что Гриша их у нее отберет.

Забавная какая… Трогательная, что сил нет! Так бы и затискал всю, заобнимал.

— Что тебе от меня нужно? Почему постоянно мне попадаешься, а?

— Это не я.

— В смысле? — хмурится еще сильнее и, напустив в голос строгости, добавляет. — Снова шутишь?

— Нее, какие тут шутки. Дело серьезнее некуда!

— Тогда почему не ты?

— А потому что это не я тебе постоянно попадаюсь, а судьба нас сводит, — Кобелев с самым серьезным видом, на который только способен, кивает, мол, да-да, представь себе, сам в шоке. — Сначала тогда, на остановке, когда я просто хотел тебе помочь, теперь здесь. И, ладно, один раз — случайность, два — совпадение, ну, а три — это уже заявочка на неизбежное знакомство и дальнейшее общение.

И кто сказал, что натянуть сову на глобус невозможно? Он при желании и не такое исполнить мог. Правда, девочка, демонстрируя стойкий иммунитет к его обаянию, что, в целом, явлением было необычным и непривычным, на все, казалось бы, железобетонные доводы лишь скептически приподнимает брови и фыркает:

— Неубедительно.

— Совсем-совсем?

— Абсолютно.

— А если я скажу, что знать-не знал, что увижу тебя тут и просто заскочил в обеденный перерыв поесть? Поверишь тогда в судьбу?

— Это тоже не судьба, а непрофессионализм твоего начальства, которое не смогло предоставить своим сотрудникам надлежащие условия труда.

Гриша откидывается на спинку стула, озадаченно чешет черепушку, взлахмачивая отросшую шевелюру, и понимает, что легко не будет.

Это не Шахерезада, а крепкий орешек какой-то. Он ей про фатум, а она ему про непрофессионализм с… как там?.. надлежащими условиями труда, да?.. Точнее о их полном отсутствии.

— Хорошо, а что тогда судьба, по-твоему? — решает зайти с другого фланга. — Веришь вообще в нее?

Девочка слегка расслабляется, оставляет тетрадку в покое, вернув ее на стол, и снова поправляет очки, вместе с тем неосознанно в смущении пригладив волосы.

Ну, что за милота, боже!

Гриша сейчас мороженкой, растаявшей на солнце, под стол на грязный пол стечет, вот реально.

— Нет, не верю. Судьба — это перенос ответственности с себя на какую-то третью, невидимую силу, тогда, как человек сам и только сам в ответе за себя, свои поступки и их последствия.

Вот это да! Он, не ожидав столь серьезного, глубокого ответа, тупо моргает пару раз, снова проходится пятерней по затылку, невольно чувствуя себя мелким дурачком рядом со взрослой, мудрой тетей, и не может не восхититься.

— А у тебя не забалуешь. Я понял, хорошо, тогда… — лихорадочно шевелит мозгами, пытаясь от своей умницы-разумницы не отставать и при этом далеко от главной, очень волнующей его темы не уйти. — Что насчет любви с первого взгляда? В нее веришь?

На девичьих щеках после этих слов неожиданно разливается очаровательный румянец.

Янтарно-зеленые глаза, до этого момента относительно спокойно смотрящие ему в лицо, смущенно прячутся за веером густых черных ресниц, а пальчики принимаются вновь мучить тетрадные листы, на этот раз взволнованно их перебирая.

Застеснялась, его красота… Ой, как сладко застеснялась!

Гриша, подставив под щеку кулак, завороженно зависает на этом потрясающем зрелище, плененный ей окончательно и бесповоротно.

Какой там обеденный перерыв? Какой суп? Куда все люди в столовой, что только пару минут назад галдели на всю округу, делись? Такое ощущение, что в мире, кроме них двоих, больше нет никого, а он сам, этот мир, замер.

— Я…. Кхм… Может быть, — преодолевая смущение, тихо отвечает она спустя недолгое молчание. — Не знаю… Не уверена.

— Я тогда за двоих буду уверен, потому что я еще как верю. Вот прямо сейчас сижу, смотрю на тебя красивую и верю.

Девочка снова поднимает взгляд на него, то ли пытаясь понять всерьез он, то ли просто потому что, как и сам Гриша, не может не смотреть.

А Грише на самом деле не до шуток совсем. Гришу тянет…. Магнитом тянет и сопротивляться он точно не собирается, потому что всем нутром чувствует, что это взаимно.

Глава 10. Флешбэк

— Ты… — хочет еще добавить что-то такое же романтически-заигрывающие, как его прерывает группка студентов, сидящих за соседним столиком, которые вдруг подрываются с места, как ужаленные, с криками:

— У нас две минуты! Опаздываем-опаздываем-опаздываем!

— Эээээ… — в итоге выдает он, сбившись с мысли, но девочка этого не замечает.

Она отвлекается на своих собратьев по учебе, смотрит на них растерянно, пару раз моргает, будто пытается мысли в кучу собрать, и через секунду подрывается следом, пытаясь одновременно запихнуть в тяжелый на вид рюкзак тетрадку с учебником и

— Стой-стой-стой, ты куда?

Гриша тоже вскакивает на ноги, помогает ей справиться с халатом и ловит нежную, небольшую ладошку в свою огромную и наверняка похожую на ощупь на наждачку, удержав на месте.

От былой атмосферы, царящей между ними совсем недавно, остается лишь приятная щекотка где-то в районе ускорившего свой бег сердца.

— Занятия! Я опаздываю!

В глазах, что действуют на него похлеще маминой фирменной вишневой настойки, блестят паника с остатками смущения, которым он готов дышать вместо воздуха, и его, нависшего над ней горой, отражение.

Такая она, конечно, маленькая, хрупкая, а по сравнению с ним и вовсе дюймовочка настоящая.

Так бы и прижал к себе! А еще лучше себе бы забрал с концами! Чтобы не на судьбу надеяться, а каждый день рядом видеть.

Не хочется ее отпускать… До чертиков просто не хочется!

— Имя свое скажи хотя бы!

— Я… — кусает губы, метаясь глазами между ним и выходом из столовой. — Дилара. Меня зовут Дилара.

— Дилара… — смакует на языке. — Дила-а-ара… — ласково поглаживает ее ладонь с мягкой улыбкой. — Красиво! Тебе очень идет.

Девушка снова краснеет и предпринимает очередную попытку сбежать, но от Кобелевых не сбежишь.

— А меня? Меня помнишь как зовут?

Кивает в ответ и вспыхивает еще сильнее, из-за чего он отлетает из реальности окончательно, потому что настойчиво не просит даже, приказывает:

— Скажи.

— Мне некогда!

— Скажи и отпущу. Одно слово. Честно, отпущу!

Она упрямо тянет руку на себя, добившись этим только того, что парень встает к ней впритык, и тут же, испугавшись неожиданной близости, уступает, едва слышно выдохнув:

— Гриша…

— Нет, неправильно. Для тебя по-другому было. Ну же, вспоминай, жизнь моя!

Ее щеки уже не просто горят, они пылают. И бездонные глаза им не уступают, плавя его смесью из неловкости, робости, интереса и недовольства.

— Можешь шепотом, на ухо, — наклоняется к ней, не скрываясь шумно втянув носом едва слышный аромат чистоты, свежести и чего-то еще, исключительно женского, что испокон веков берет города, проливает кровь и превращает мужиков из баранов в адекватных людей и обратно бесчисленное количество раз за жизнь.

Мир вновь затихает, будто кто-то поставил на беззвучный. Одно лишь сердце грохочет, разгоняя жар вместо крови по сосудам и отсчитывая секунды до того, как она, наконец, перестанет молчать.

Одна, вторая, третья, четве….

— Гришенька… — горячее дыхание опаляет щеку. — Гришенька! Теперь правильно?

Вырвав ладонь, тут же стремительно исчезает в толпе студентов, как и она, спешащих на пары, оставляя его, счастливого донельзя дурака вновь смотреть ей вслед.

И, казалось бы, ну, что в этом такого? Всего лишь имя. Всего лишь девчонка. Всего лишь рука в руке, а торкает Гришу так, что он, по-русски говоря, день с ночью путает, о ней забыть не может и специально свой график меняет, чтобы попадать на обед в ее перерыв.

Так и сидят теперь каждый день в столовой, за тем самым столом в углу, забив на любопытные взгляды окружающих.

Диля, Дилечка, Дилара все также из-за него смущается, строго и вместе с тем проникновенно-заинтересованно смотрит и на все Гришины очевидные подкаты реагирует либо стоически молча, либо вкусной робостью, либо ответными небольшими, но все же шажками навстречу.

Ей плевать на его вид в рабочей робе, в которой он гастарбайтер гастарбайтером, на вид деятельности в целом и что явно от ее ровесников и внешне, и морально из-за своего шебутного характера отличается.

Она все чаще и чаще смеется над его шутками и, кажется, заметив, что у него из-за таки задержанной зарплаты, начальство, суки, чтоб вам там икалось, в карманах опустело окончательно, а жрать да и видеться с ней на постоянке хотя бы под предлогом совместного обеда хочется все также, принимается подкармливать на свои кровные.

— ….возьмешь? — подталкивает к нему ближе румяный пирожок с картошкой и яйцом в целлофановом пакете. — Если хочешь, конечно…

И, конечно же, Гриша хочет! И не один пирожок, если уж на то пошло, но Диларке знать об этом рано, сбежит еще, недотрога его. Да и денег сегодня ему хватило лишь на тарелочку щей с одним куском хлеба, а пахать еще до ночи… Снова мороз, как назло, шарахнул. Но все же как-то не комильфо у девчонки еду отбирать, тем более, у девчонки, на которую у него планов на всю жизнь вперед.

— А сама чего не съешь?

— Не хочу, — как бы равнодушно пожимает плечами и отводит свои омуты в сторону, чтобы не смог подловить.

— Потом захочешь.

— Я домой через полтора часа уеду, там мама уже, наверняка, пирожков противня два испекла, а они у нее, знаешь, какие вкусные?

— Ой, не трави душу, Диль, — чуть не давится слюной.

— Вот-вот! Этот столовский ни в какое сравнение с ними, так что… Заберешь себе? Или, ладно, если тоже не хочешь, я своему лучшему другу отдам…

— Заберу-заберу, жизнь моя! Не угрожай этим… как там его… лады?

Еще не хватало, чтобы она этого своего малосольного — не в закусь, не в салат, — кормила вместо него. Ага, счаз! У Гриши на “лучшего друга” и без того зуб уже имеется, этому смертнику пора о месте смены жительства задумываться.

Глава 11. Флешбэк

— Спасибо! Съем с удовольствием.

Диля довольно улыбается, кивает, желая приятного аппетита, а на следующий день со словами “Я что-то много себе взяла сегодня. Не съем столько. Поможешь мне?” выставляет перед ним первое, второе, третье и кружку горячего черного кофе с молоком без сахара, как он любит, а сама остается с тарелкой винегрета и стаканом ярко-розового киселя.

— Эээээ… — Кобелев замирает с подносом, на котором стоит одна единственная тарелка с позавчерашними макаронами и заветрившейся котлетой, купленные им по большой скидке, в двух шагах до столика.

Мало того, что в аут его отправила своей щедростью, так еще и выглядит сегодня так, что дар речи пропадает в раз.

Вместо свитера с джинсами шерстяное платье, подчеркивающее все достоинства ее соблазнительной фигуры, волосы заплетены иначе, не в привычную низкую косу, а убраны в высокий хвост, но самое главное — губы. Точнее слегка заметный, малиновый блеск на них, неуклонно притягивающий к ним взгляд, из-за чего Гришу откровенно мажет. Без шансов так. Капитально.

— Еще вот… — достает из сумки вязаный теплый шарф черного цвета. — Ты говорил, что у тебя кто-то твой по ошибке забрал, и я… Возьми, в общем, хорошо? А то холодно очень. Вдруг простудишься?

Мило улыбается, кладет шарф на стол и складывает ручки на коленях,

Холодно, говорит… Вдруг простудишься…

Ха, да у него иммунитет, как у слона, это уже не говоря о том, что в целом здоров, как бык, закален с детства, да и шарф свой на следующей же день после его пропажи, вычислив недоумка на него позарившегося нифига не по ошибке, себе вернул. Вот только знать об этом Дилечке не обязательно. Дилечка о нем позаботилась. Дилечка о нем подумала!

Ох, мля… Что творит только? Сама-то хоть понимает? Или так, чисто на инстинктах и нормальном женском желании своего мужика обогреть и вниманием окутать со всех сторон, действует? А то, что он ее — это уже факт. Неоспоримый. Впрочем, как и она его.

— Сама же связала, Диль? — выдавливает на выдохе, чтобы контрольный себе пустить.

Она тут же смущенно утыкается себе в тарелку и неопределенно ведет точеным плечиком.

— Делать вечером нечего было, вот и…

Ага, нечего. В зачетную-то неделю на втором курсе меда! Ну-ну, допустим, он верит.

— Эх, Диля…

Гриша, наконец, отмирает, на негнущихся ногах подходит к столику и садится напротив. Но мало… Уже чертовски мало и, немного подумав, плюет на все и пододвигает свой стул к Диларе впритык, отчего она снова очаровательно краснеет и робко стреляет в него своими янтарно-зелеными из-под ресниц.

Бах! В яблочко! Прямиком меж глаз и сразу в цель. Не девочка, а снайпер. Его такому даже в армейке не учили, а он, на минуточку, ВДВшник.

Подставив ладонь под щеку, впивается в нее глазами и ловит нехилое такое удовольствие от того, что расстояние между ними в сантиметр, максимум, и что Диля не отсаживается, и что в его полном распоряжении возможность любоваться ею вот так, в открытую.

Не то, чтобы он раньше так не мог и не делал, просто сейчас у Гриши как будто на это появилась полная, бесспорная легитимность.

— Дилар… А у нас завтра свидание с тобой.

Девушка удивленно моргает.

— Да?

— Да.

— А почему я не в курсе?

— Ну, как это ты не в курсе, я же только сказал.

— Гриша, я не могу, у меня…

— Нееееет, жизнь моя, — отрицательно качает головой с предовольной улыбочкой. — Неправильно. Гри-шень-ка.

Она возмущенно цокает, качает головой, мол, ну, откуда же ты такой невыносимый взялся, и, в конце концов, не выдержав его взгляд, отворачивается. Вот только Кобелевых этим не возьмешь! Их, вообще, хрен чем возьмешь, если уж на то пошло. Ни голодом, ни безденежьем, ни отсутствием перспектив как таковых на светлое будущее. Ядерная война и то, наверное, мимо. А отказами, пусть и не прямыми, а каждый раз под каким-то уважительным предлогом, в свидании тем более!

— Во сколько ты завтра заканчиваешь?

— Я, кажется, еще не дала свое согласие.

Гриша хмыкает и, обнаглев в край, накрывает ее ладони, до сих пор лежащие у нее на коленях, своей, а после в первых, так сказать, рядах любуется фейерверком смущения на красивом нежном личике.

— Когда кажется, знаешь, что нужно делать?

Дилечка, для которой такое беззастенчивое проявление чувств на публике — край сумасшествия и бесстыдства, похоже, находится в шаге от того, чтобы провалиться сквозь землю, но все же прикосновение не разрывает и даже шевелит пальчиками, легко сжимая его ладонь в ответ. Это своего рода зеленый свет и Коболев жмет педаль газа в пол, не следя за спидометром.

— Нужно думать обо мне. И соглашаться со мной. И обни….

— Ну, это уже слишком!

— Это я на будущее, Диль, типа на вырост, — смеется, а сам невольно напрягается в ожидании ответа. — Так во сколько мне тебя завтра забрать?

По ощущениям проходит несколько часов, а по факту скорее всего не больше минуты, прежде чем его красота, наконец, нарушает свое молчание, тихо проговорив:

— Завтра я заканчиваю в семь.

Да! Да! Да!

Гриша с трудом удерживает себя на месте, чтобы не пуститься в пляс от радости.

— Тогда договорились, Дилечка. Завтра в семь!

Глава 12. Флешбэк

А завтра плавно перерастает в послезавтра, послепослезавтра, и к каждодневному совместному обеду добавляется еще парочка, будто украденных, часов по вечерам. Вдобавок еще, наконец-таки, выплачивают зарплату и очень удачно подворачивается несколько подработок, благодаря чему у Гриши получается Дилечку не только из пункта А в пункт Б перевозить, но и развлекать с помощью кино, кафешек и цветов с шоколадками в счет своих трат на тот же обед, сигареты или каких-нибудь не особо важных ништяков для машины.

— Ты подожди, Диль, — обещает, вручив девушке очередные купленные в уличном ларьке и оттого замерзшие три розочки. — Вот я выбьюсь в люди и буду тебе такие букеты дарить, что обхватить не сможешь! И в рестораны пойдем и на моря поедем…

— Я, конечно, не против, — прерывает Диля его тираду, уткнувшись с улыбкой в горемычные кипельно белые бутоны. — Но меня и сейчас все вполне устраивает.

И не врет же! Не набивает себе цену или не боится его чувства ранить, а на самом деле абсолютно спокойно довольствуется тем, что он пока ей может предложить. Господи, храни китайцев, шьющих ширпотреб в подвалах! Если бы не ее пуховик со сломанной молнией…

Ну, ничего! Годика три-четыре и в соболях у него ходить будет! У него и без нее было для кого задницу рвать, чтобы из нищеты вырваться, а теперь тем более, назад пути не было.

Дилечка ведь, судя по ее рассказам, в отличие от него из хорошей полной семьи с нормальным, средним достатком, которого хватает, чтобы комфортно жить и не перебиваться от зарплаты до зарплаты.

Как он может ее в свою бедность после такого затянуть? Нет, Гриша, конечно, с мамой и братьями последний хер без соли не доедают, крутятся как-то, выживают после неожиданной папкиной смерти, случившейся, когда сам Гриша был в армии, но вот и именно что выживают. А хотелось жить. Нормально жить, а, если честно, лучше всех. Чтобы мама на своем заводе не упахивалась, чуть ли не приползая домой после каждой смены, и не считала копейки в магазине, чтобы младшие выучились, людьми стали и зарабатывали на жизнь не черным трудом, как он, а сидя в каком-нибудь теплом офисе с кофемашиной и секретаршами в коротких юбках под боком. Да и

Ну, ничего-ничего, впереди все! И у него одного, и у них двоих, как целое. Идея и план у него имеется, со стартовым капиталом сложнее, но к счастью, есть у кого занять, да и кредиты не зря придумали. Кабала, безусловная, и риски, но тут уж выбирать не приходится.

— Завтра во столько же заканчиваешь? — лихо выруливает с университетской парковки в сторону центра и, не в силах держать руки при себе, сгребает Дилину ладошку своей и прижимает к груди.

Диля уже не дергается, пытаясь удержать дистанцию, лишь только привычно улыбается смущенно и вздыхает, похоже, уже смирившись с тем, что он у нее такой дикий.

Не, ну, а что поделаешь, когда стоит только ее увидеть и оказаться рядом, как голова отключается и первобытное что-то в груди поднимает голову? Когда хочется и за ручки подержаться, и не только за ручки, и в берлогу к себе утащить, спрятав ото всех.

Гриша и так, как может, сдерживается, помня про ее характер, воспитание, традиции, в которых выросла, и то, что он у нее во всех смыслах первый в принципе, а это, учитывая уже его буйный характер и крутой нрав, ого-го-го какой подвиг!

— Нет, позже.

— Позже? — удивляется. — Куда еще позже, Диль?

И так ее в восьмом часу вечера забирает, а тут еще позже?!

— Мы задерживаемся же не просто так, а чтобы автоматом зачеты и экзамены получить, понимаешь? Чем больше автоматов, тем проще будет потом, на сессии.

— Не, как скажешь, жизнь моя, я ничего против не имею, только скажи во сколько тебя завтра ждать и все.

— Но я не знаю точно.

— А примерно?

Хмурится, прикидывая в уме, и послушно переплетает свои пальцы с его. Хорошооооо… Там, за окном, зима во всем своем великолепии, мороз трещит, Новый год на носу, а у него внутри горячо-горячо и ее рука в ладони.

— Эм.… В часов девять, наверное?

— Приеду в восемь.

По итогу, чувствуя какой-то непонятный напряг весь день, приезжает еще раньше.

В тачке, несмотря на очередной впечатляющий погодный минус, не сидится, хотя устал, честно говоря, как собака. На стройке сегодня выходной, а следовательно свободный день для колыма, после которого теперь ноют мышцы и то и дело хочется зевать. Вот только что-то все никак покоя не дает, зудит где-то на задворках, вынуждая нарезать круги по парковке и то и дело тянуться к своему старенькому самсунгу, чтобы набрать Дилин номер, но…

Нельзя. Учится же его красота. Помешает еще, а она у него на красный диплом метит да и вообще… Ничего же не произошло, разве нет? Или…

Замечает ее, вылетевшую из здания пулей в распахнутом пуховике, с открытым рюкзаком, из которого на ходу едва не вываливается все содержимое, и, мало того, что без шапки, так еще и с распущенными волосами, что развеваются на ветру черным плотным водопадом. В груди мигом все обмирает в нехорошем предчувствии…

— Диля! — зовет ее громко, когда она на полном ходу двигает в противоположную от него сторону. — Диль!

Но не слышит. Так и несется куда-то, не обращая ни на кого и ни на что внимание, и… Плачет? Да, точно. Хрупкие плечики то и дело вздрагивают.

Гришино сердце ухает в пятки, а с языка уже срывается недоуменно-шокированное:

— Какого хера?!

Бросается ей наперерез и, догнав в три прыжка, хватает за плечи и разворачивает к себе лицом, а оно…

Зареванное. Глаза красные, воспаленные, крупные слезы катятся по красным щекам и губы припухшие, искусанные.

Его красивая, родная, маленькая плачет… Горько плачет.

От этого зрелища нутро в морской узел само собой сворачивается, и ком в горле доступ к кислороду перекрывает так, что он едва из себя выдавливает глухое:

— Дилар… Что?

Она надрывно всхлипывает и принимается лихорадочно вытирать лицо, но только сильнее размазывает соленую влагу по коже.

— Диля… Что случилось? Тебе плохо? Больно?

В ответ лишь молчание и новый всхлип, а потом еще один, и еще… И, перестав бороться с собой, Диля разжимает ладони, из-за чего рюкзак со стуком валится на снег, делает шаг вперед и с рыданием утыкается ему в грудь, неожиданно крепко для ее комплекции обняв за пояс.

Гриша с готовностью стискивает ее в объятиях, вжимая в себя с такой силой, что, кажется, еще чуть-чуть и может ненароком что-то в этой тонкой фигурке сломать. Зарывается, наклонившись, в волосы на макушке, дышит тяжело и загнанно, слушая, как свет очей его плачет, и впервые в жизни чувствует себя слабым и беспомощным. Даже, когда об отцовском уходе узнал, по-другому отреагировал, а сейчас…

Эти ее слезы душу, сердце, волю на разрыв и в клочья. И хреново так, что в пальцах дрожь появляется. И мир, в котором что-то или кто-то стал поводом для ее расстройства, тянет в бараний рог свернуть.

Но это после, да. Сейчас вот красавицу свою успокоит, от холода спрячет и.…

— Гри-ишеньк-ка… — сквозь рыдание и в первый раз по своей воли. — Т-ты зд-десь…

— Ну, конечно, я здесь. Я теперь всегда здесь, жизнь моя. Не прогонишь.

Она вопреки ожиданиям начинает плакать с новой силой, жалобно вздрагивая в его руках.

Да что, черт возьми, стряслось-то?!

Глава 13. Флешбэк

С шумом втягивает морозный воздух носом, призывая себя к спокойствию. Ей и так сейчас несладко и надо бы эмоции свои пока у себя же и придержать. Вот пусть поплачет сначала ему в жилетку, выплеснет все, придет в себя и потом уже можно будет устраивать разбор полетов.

— Хорошо-хорошо, Дилечка. Поплачь… Только пойдем в машину, ладно? А то сляжешь завтра еще с пневмонией, не дай Бог, а у тебя же учеба, зачеты, автома…

— Не хочу! — вдруг резко вскидывает голову и смотрит на него еще более красными глазами. — Не хочу!

— В машину не хочешь? Но холодно же…. Замерзнешь.

— Сюда не хочу! Он… — судорожно вздыхает и бросает взгляд на здание универа, в котором сейчас горит лишь одно единственное окно на третьем этаже. — Нет! Не вернусь! К тому же зачет я теперь все равно не получу, а следовательно и до сессии не допустят, и не видать мне стипендию и… Отчислят.

— Подожди-подожди, почему не получишь? Почему отчислят-то? Ты же самая умная у меня!

Но Дилара его снова будто и не слышит, продолжая накидывать на свое будущее все более и более нерадостные перспективы.

— Папа не сможет столько заплатить, если стипендию отберут… Да и смысл? Этот… Этот… Не даст мне теперь доучиться… Ох, и мама… Мама убьет! Скажет, что я сама виновата, а я… Я же ничего-о-о такого-о-о… — начинает опять рыдать навзрыд. — Я же только тебя-я-я…

Вновь утыкается ему в грудь и все по кругу. Только на этот раз у него уже имеется какая-никакая информация — деньги, родители и какой-то мутный “этот”, который может его девочке не дать доучиться.

Ну-ну, пусть рискнет, если кости лишние.

Поэтому на этот раз к успокоению он подходит более тщательно и, поглаживая по голове, заверяет, нисколько не кривя душой:

— Если отберут, то заплатим, Диль, не переживай. У меня есть накопления, я же там на стартовый капитал копил… но, если что, заработаю сколько надо, и спокойно доучишься. И с родителями разберусь, даю слово. И в остальном тоже все тип-топ будет… Только… Что за “этот”, а? И в смысле “ты ничего такого и только меня”?

Отвечать ему, конечно же, никто не торопится, но Гриша не был бы собой, если бы не сумел добиваться своего. Пусть и позже гораздо, уже в машине, у Дилиного дома, когда от активных рыданий остались только печаль и вселенская обида в голосе. Ну и еще заплаканные красные глаза, которые она от него старательно прятала, пока рассказывала о том, что произошло пару часов назад.

О том, как один из преподов, уважаемый, казалось бы, человек начал приставать, угрожая, что, если Диларка не ответит ему согласием или, что еще хуже, расскажет об этом кому-нибудь, то не видать ей ни зачета, ни нормальной оценки на экзамене, ни жизни в университете в целом. О том, что он, как выяснилось, специально назначал встречи под предлогом возможности заработать автомат, как можно позже и наедине, чтобы никто ему помешать не мог. О том, как она испугалась, огрела мудака первым попавшимся учебником и сбежала, а потом его, так вовремя за ней приехавшего, встретила.

— …но я же… Я же никогда никаких намеков не давала! Я и думать ни о чем таком… Никогда! Честно! Я… Я… Почему?

Она поворачивается к нему за ответом, вот только его у Гриши нет. Но зато есть маячащий впереди шанс загреметь под статью за причинение особо тяжких телесных или что посерьезнее, потому что….

Уроет суку! Голыми, блядь, руками! Он на Дилю вздохнуть лишний раз боится, смотрит на нее, как на сокровище, круги вокруг наворачивает на цыпочках, лишь бы только не спугнуть напором своим, а какой-то хуй в белом халате решил, что может не то, что в ее сторону как-то не так посмотреть, так еще и угрожая, грабли свои распускать?! Кобелев бы рассмеялся во все горло от такой чуши, если бы ярость не душила. Не прощают же такое… И он не простит. Никому, ни за что и никогда.

— Жизнь моя… — голос звучит так себе, того и гляди, что зарычит, как бешеная псина, сорвавшаяся с цепи, и приходится сделать над собой усилие, чтобы не напугать свою красавицу еще сильнее. — Иногда люди — не люди, а просто твари. Без причины. И искать объяснение их поступкам, особенно, обвиняя себя, не надо. Думать больше не смей, что в тебе дело, поняла? И не бойся ничего. И не плачь больше из-за всяких ебланов. Тварей давить надо, не жалея, а не слезы свои драгоценные лить… — берет ее холодные руки в свои, подрагивающие от с таким трудом сдерживаемых эмоций. — Тебя больше никто никогда не обидит, обещаю. Веришь же, да?

Диларка, молча, кивает, не раздумывая ни мгновения, и из-за этого у него получается даже из себя улыбку выдавить. Перекошенную, правда, и явно глаз не коснувшуюся, но это неважно. Важно, что верит. Важно, что больше не плачет. Важно, что смотрит на него так искренне и открыто. И не оправдать ее доверие у него просто нет шансов, иначе, чем он от этого будущего трупа, посягнувшего на чужое святое, отличается?

— Вот и здорово! Ты умница, Дилар. Смелая и сильная девочка. Все будет хорошо, это я тоже тебе обещаю. Все зачеты с экзаменами твои будут, так что завтра спокойно идешь на учебу и ни о чем, кроме меня не думаешь, договорились?

— Но…

— Никаких “но”, жизнь моя.

— Нет, — не соглашается и, видимо увидев в его глазах что-то жуткое, ощутимо напрягается. — Гриш… Гришенька, что ты задумал?

— Я? Ничего.

— Гриша, я же вижу….

— Не знаю, что ты там видишь, Диль, но заверяю тебя все будет хорошо.

— Ты это уже говорил.

— Ну, если так и будет, то почему бы и не повториться?

— Нет, не заговаривай мне зубы! — она принимается беспокойно ерзать на сидении. — Не надо было тебе рассказывать! Сейчас еще дров наломаешь и…

— Ну, вот еще, ага! Забудь об этом “не надо было рассказывать” и никогда больше так не думай! Иначе поцелую. При всех поцелую, и будешь тогда знать.

Диля приоткрывает рот от удивления и слегка краснеет, наверное, представив нарисованные им перспективы.

— Как это вообще связано?

— Не знаю, но я свяжу, ты меня знаешь.

— Гриш…

— Расслабься, жизнь моя. Я шучу. Пока. Лучше расскажи мне еще кое-что.

— Да я вроде бы обо всем, даже о чем не стоило, рассказала.

— Нет, — улыбается шире и наклоняется к ней ближе, по-хозяйски и совершенно внаглую вторгаясь в личное пространство. — Там еще что-то про “только тебя” было, помнишь?

Задает этот вопрос специально в надежде смутить, сбить с толку и сменить тему, но в итоге сам же себе яму вырывает, потому что Дилара, пусть и действительно, по обыкновению, сильно смутившись, опускает глаза на их руки, алеет щеками еще заметнее и, когда он уже решает, что добился своего, едва слышно произносит:

— Ты же и так знаешь… Видишь… Зачем об очевидном спрашиваешь?

Бах! И снова ювелирно в цель! Одним выстрелом сразу в три жизненно важных точки — голову, сердце и душу. Наверное, и бронник бы не помог, захоти он защититься и себя спасти. Но Гриша не хочет. Он подставляется под дуло ее оружия с удовольствием и с ним же зарывается в мягкие, дурманяще пахнущие волосы лицом.

— Потому что я сам только тебя, Диль. Разве ты еще не поняла?

Глава 14. Диля

Все-таки зря она согласилась на эту «гениальную» кобелевскую идею — встретить Новый год вместе и не портить его семье своей драмой. Надо было по заветам психологов думать, прежде всего, о себе и своем состоянии, которое кроме, как измочаленным иначе не назовешь. А ведь еще даже в дом не зашли…

И вроде бы все, как всегда: мать с Гришей привычно обмениваются «любезностями», только, если раньше Диля наверняка попыталась бы сгладить углы, разрядить атмосферу, которая неминуемо трещала между Кобелевым и ее матерью, то сейчас нет ни сил, ни желания, да и привычное рыцарство мужа не вызывает былого тепла и чувства единства, а только раздражение и горькую усмешку, ведь мама по итогу оказалась права насчет него.

Может, и во всем остальном она тоже была права?

Может, Диле в самом деле нужно было больше уделять внимания мужу, сопровождать его на все эти корпоративы, форумы и ивенты, а не своими клиниками заниматься? Может, если бы она слушала маму, и соблюдала традиции, все было бы по-другому?

Да? И как же? — ехидно вопрошает внутренний голос, мгновенно приводя в чувство.

Диле становится смешно. Такими темпами в пору начать задаваться вопросом: «А что ты сделала, чтобы муж тебе не изменял?».

И хотелось бы сказать — все, но в измене же вроде как виноваты оба.

И да, Диля осознает, что в последнее время слишком сильно ушла в работу, расширяя свой бизнес, выводя его на новый, более высокий уровень. Само собой, это требовало огромных энергетических ресурсов, времени, нервов. Как следствие, сил претендовать на звание «жены и матери года» совсем не оставалось, но Диля даже в состоянии полнейшей замороченности старалась, уверенная, что уж кто-кто, а Кобелев поймет и поддержит, как она его в свое время, когда он сутками пропадал в работе, чтобы его новорожденный бизнес держался на плаву.

Тогда это казалось само собой разумеющимся. И не потому что она — женщина, он — мужчина и так вроде бы заведено. Просто хотелось дать любимому человеку возможность расправить крылья и реализовать себя. В конце концов, это ведь не навсегда, просто такой период, можно и потерпеть.

И Диля терпела, ни слова упрека не сказала, поддерживала своего мужа во всем, стараясь не грузить лишний раз бытовухой, плохим настроением и мелкими проблемами, которые вполне могла решить сама. Она вообще не в пример своим традициям, а может специально вопреки, да простит ее Всевышний, старалась многое делать сама. Быть с мужем на равных.

И он всегда поддерживал ее стремления — так ей казалось. Но, похоже, не зря русские говорят: когда кажется — креститься надо. И честно, она бы покрестилась, если бы помогло. Но не помогает!

Ничего уже не помогает, стоит только подумать, чем Коблев ей отплатил за все годы, что они рука об руку.

И ведь до чего банально!

А она-то думала, что они особенные, и любовь у них не такая, как у всех.…

Смешно теперь. И горько очень. Так горько, что сколько ни силься давить в себе эту горечь, все равно прорывается наружу, кривя улыбку.

“А че такова, Диль?” — будто на репите в голове по кругу какую неделю. Но, что еще поганей, он и вел себя так, будто ничего не случилось.

Подумаешь, тринадцать лет обесценил одним махом, ерунда ведь. И не то, чтобы Диле нужно было его раскаяние, ничего ей уже не нужно.

Что ни сделай, не заживет оно, не зарастет, не склеится, как было… Но эта показная невозмутимость, проклятое “жизнь моя” и нахальная, наглющая манера лезть в ее личное пространство, будто у Кобелева все еще было право… Всевышний, дай ей сил!

Чуть-чуть. Надо продержаться совсем чуть-чуть, а там…

Что там? Диля не успевает додумать, попадая в теплые объятия Мурки — жены младшенького из братьев Кобелевых.

— Диличка-а, приве-ет! — сиропит она, как всегда приторно мило, но ничуть не наигранно, однако Диля невольно замечает, как мимолетно закатывает глаза Гера, и злость и без того бушующая в ее душе, обретает вполне конкретные формы.

Вот, что мужикам надо, спрашивается?

Такая девчонка ведь! Отзывчивая, добрая, энергичная, заботливая. С ней и поговорить по душам, и побалдеть, и хоть завтра Эверест покорять.

Легкая в общении, всегда на позитиве. С ее появлением балагур-Гриша, будто родную душу обрел. Впрочем, они все. Такая она чудесная их Мурка — не влюбиться в эту миниатюрную малышку было невозможно. А уж внешность какая: одно ее кукольное личико чего стоило, а уж шикарные формы, которые после недавних родов стали только шикарней — и вовсе.

Тем не менее, Герочка воротит нос. И да, Диля все понимает, “брак по залету” — это, конечно, непросто, но раз уж поженились, то к чему, простите, эти пантомимы?

У Дили под кожей от раздражения начинает зудеть, того и гляди, прорвет хваленое самообладание. К счастью, Маргоша — жена Светки — третьего по старшинству брата, переключает Дилино внимание на себя.

— Так, дайте мне мою Ди уже, — врывается она в их с Люсей объятия, манерно растягивая гласные.

Маргоша у них немного выбражуля, хотя немного — это очень серьезное преуменьшение. При первой встречи у Дили вообще сложилось впечатление, что девочка состоит исключительно из понтов и трендов, но узнав ее поближе, стало понятно, что понты и тренды — это, конечно, важная часть Марго, но еще есть та — которая выросла в деревне и которой не чуждо ничего из мира простых людей.

Адекватная, свойская, со своим мнением и характером “в каждой бочке затычка”, она была звездой их большого семейства, но при этом ни у кого не вызывала желания закатить глаза или оспорить сей статус.

Их любимица была действительно народной, а не как какая-нибудь, прости господи, Долина. Потому и погода в доме с ней стояла не заунывная, а очень даже стебная, на подколах и старой-доброй иронии. Но главное — как светился рядом Святослав от одного взгляда на нее, полностью оправдывая придуманное братьями “Светик”.

Пожалуй, они с Маргошей были самой любящей, искренней и крепкой парой среди Кобелевых, хотя еще недавно на пьедестал первенства в этом соревновании Диля ставила их с Гришей. Теперь же их даже на последнее место не приткнешь, исключительно дисквалификация…

Глава 15. Диля

От этой мысли глаза начинает предательски жечь, Диля прячет лицо в огненных кудрях Маргоши и втягивает с шумом какой-то теплый, томный аромат то ли коньяка, то ли корицы с ванилью, то ли всего

Соберись! Соберись! Соберись! — как мантру про себя, но когда оно все в крошево, разве соберешь?

— Новый аромат? — отстраняясь, спрашивает Дилара, чтобы хоть как-то себя отвлечь. Маргоша же, словно только этого и ждала — садится на своего любимого конька и начинает щебетать про какой-то модный, нишевый парфюм.

Диля кивает, а сама не слышит ни единого слова, смотрит сквозь пелену на украшенный к Новому году двухэтажный дом в скандинавском стиле из натурального дерева с огромными окнами в пол, да на улыбающиеся, горящие предпразничным энтузиазмом лица суетящихся вокруг родственников, и прикусывает задрожавшие губы, отчетливо вдруг осознавая, что, возможно, это их последний совместный Новый год.

— Ты обязательно должна мне рассказать про эту процедуру, — продолжает меж тем Марго что-то говорить. Диля вновь кивает невпопад, пытаясь сообразить, про что речь.

— Господи, Риточка, ну зачем тебе какие-то процедуры?! Ты и так у нас красавица вон какая, — избавляет от конфуза свекровь.

— Мамочка, а буду еще красивее, — подхватив под локоть Мурку в качестве поддержки, заявляет Маргоша и будто спохватившись, переводит тему. — Слушайте, а чего мы здесь морозимся?! Пойдемте в дом, Снежинка уже заждалась там, да и мама с теть Наташей на стол накрыли. Пойдемте!

— Малышня, в дом! — вторит ей Мурка, махнув детям.

Все начинают согласно кивать и суетиться еще больше: отец Дили, о чем-то переговариваясь с Гришей и Игорем, спешат в числе первых оказаться в тепле, младшие Кобелевы следуют за ними, подхватив по чемодану. Дети, уже извалявшись в снегу, расталкивают ринувшуюся к двери толпу, вызывая у старшего поколения возгласы возмущения и смех.

— Мам, смотри, тут олень и зайчик, — кричит Ариша, указывая на пока еще не горящие светодиодные фигуры у крыльца. — А когда мы их зажжем?

— Вечером, детка, сейчас пойдем елку украшать, мы как раз вас ждали, — берет свекровь за руку Аришу, не бросившуюся наперегонки со всеми в дом.

— Ура!

В доме атмосфера праздника, тепла и уюта ощущается еще полнее. Горящий камин, огромная, живая елка посреди гостинной с мягкими диванами, застеленными пледами и подушками, шикарный вид на лес в из панорамных окон, невероятный аромат смолистого сруба вперемежку с чем-то вкусным, доносящимся из кухни и завершающим штрихом — смех и веселые голоса дорогих сердцу людей.

— Скорее-скорее, проходим, мы уже пунша наварили, а то остынет, — выглянув из кухни, поторапливает мама Мурки — Наталья Ивановна, — покачивая трехмесячного сынишку Кобелевых-младших.

— Мой сладкий, — расплывается тут же Люся в счастливой улыбке и скинув угги, спешит к малышу. — Иди к мамочке.

— Руки помой сначала, тоже мне мать года, — едко бросает Гера, проходя мимо. Мурка начинает улыбаться еще лучезарней, только вот глаза стекленеют, и у Дили внутри все сворачивается в ледянной, яростный жгут. Хочется схватить поганца за капюшон его неизменно-черной худи и встряхнуть, как следует.

Что это вообще за поведение такое? А главное — почему никто, и она в том числе никогда раньше не обращал на это внимание? Где были их глаза?

Впрочем, то же самое можно спросить у нее самой — где были ее глаза, когда Гришенька, ставивший свое будущее на кон ради нее, стал Григорием Александровичем, который чхать хотел, что там завтра, что вчера, когда он хочет здесь и сейчас?

Диля невесело усмехается своим мыслям. Ощущение, будто она прожила долгие годы в своем понятном, привычном мирке под колпаком какого-то мыльного пузыря, вынырнув из-под которого смотрела теперь на оставшихся под ним сквозь радужную, переливающуюся оболочку, чувствуя себя не то, чтобы чужой, но абсолютно непричастной.

Наверное, про это ощущение рассказывала их Снежинка. Ее интеграция в семью Кобелевых не была гладкой. Снежинкой они прозвали ее изначально отнюдь не потому, что она была хрупкой, почти прозрачной блондинкой, а за ее отстраненность, холодность и казалось даже, высокомерие. Долгое время наладить контакт с ней у них не получалось. Точнее — они даже не пробовали, сразу навесив на Асю ярлык петербурженки, смотрящей свысока на провинциалов. Наверное, сказывались какие-то комплексы, хотя никто раньше за собой такого не замечал, но Ассоль даже своим “странным” именем подсветила, чем, похоже, и заработала всеобщую настороженность.

К счастью, со временем эта настороженность сошла на “нет”, притерлись волей-неволей, узнали девушку поближе и полюбили всей своей большой, сибирской душой.

Снежинка же в тепле растаяла и расцвела полным нежности, и невероятной эмпатии цветком. Оставалось только диву даваться, как они могли считать ее чужой, хотя, наверное, сказывалось отношение Игоря, женившегося, как он заявил однажды, не по любви, а из соображений своей политической карьеры, что поразило всю семью.

Как они будут? Что это вообще за жизнь? И надолго ли?

Раньше Диля вместе со всеми задавалась точно такими же вопросами, и становилось как-то жаль ребят. Казалось, они многое упускают, подойдя к браку, как к сделке, что по прошествии десяти лет полнейшего взаимопонимания и безмятежности в их паре, выглядело безосновательно, а то и вовсе на зависть: никаких сюрпризов и мыльных пузырей, все четко регламентировано и понятно. Это ли не счастье?

Если бы Диля знала….

Внутри у нее кипело так сильно, особенно, при взгляде на Кобелева, заливисто смеющегося над какой-то шуткой Натальи Ивановны, вручившей ему бокал с пуншем, что казалось, еще чуть-чуть, и крышечка с котла под названием “Дилино самообладание” сорвется также резко, как Маргоша срывается в какой-нибудь бутик после уведомления о поступлении зп.

Нестерпимо захотелось вытянуть пальчик и одним росчерком своего нюдового ноготка, лопнуть это счастливо-неоновое нечто. Особенно, когда мать, подойдя к ней, начинает в очередной раз отчитывать:

— Диля, ну, что ты стоишь?! Иди вещи разбери, детей переодень. Мы вам оставили крайнюю слева спальню. Вид там неплохой, но не лучший, в следующий раз будете зато вовремя приезжать. Ребятишек решили в одну детскую определить, чтоб не скучно было и…

Мать продолжает что-то говорить, но Диля не слышит, у нее набатом в голове: “Одна с Кобелевым спальня! Одна чертова кровать и три ночи наедине с его немыслимой наглостью и напором!”.

Глава 16. Диля

Нет, она это не выдержит. Просто не сможет, да и не хочет, если уж на то пошло.

Боже, ну почему ей даже в голову не пришел этот чертов «постельный» вопрос?

Теперь вот что делать? Обрушить на головы родных новость года и испортить праздник?

Конечно, Игорь с Асей и детьми летели из Питера ведь только ради их шоу, больше — то у них никаких вариантов не было, как и у приехавших из деревни родителей Маргоши с мамой Мурки.

А

Причин, о которых Диля меньше всего хотела бы говорить, ибо унизительно. Невыносимо унизительно стать в глазах всей семьи той, которой недостаточно, на чувства которой наплевали и растерли.

Представив все эти сочувственные взгляды в ее сторону, крики и осуждение, а возможно даже пару хороших ударов по наглой морде в сторону Кобелева, на Дилю опускается такая тяжесть безысходности, что хоть волком вой.

Зато Гришеньке хоть бы хны, вальяжно развалившись в кресле, попивает пунш, весело подтрунивая над всеми вокруг, и в ус не дует. Да и чего ему?

У него-то наверняка на общую спальню и был рассчет. Только неужели он правда думает…

Впрочем, что за глупый вопрос? Это же Кобелев! Конечно, он думает и даже уверен, что если не сексом, так своим подвешенными языком все «порешает» и устранит проблему.

И Диля бы рада посмеяться над столь вопиющей самоуверенностью, но она видела, как этой самоуверенностью Кобелев прошибал толстенные стены, так что не смешно…

И нет, она не боится, что ее вдруг прошибет, просто сил не осталось никаких, все ушли, чтобы не загнуться от боли и понимания, что ее предал любимый человек.

Ее первый и единственный мужчина, с которым она собиралась прожить всю жизнь и пронести через нее взаимные, как всегда казалось, чувства. Вырастить детей, выняньчить внуков, встретить тихую старость, вспоминая уютными, зимними вечерами их полную любви и уважения жизнь. Теперь же, все, что она будет вспоминать — это его проклятую измену. И такое зло берет.

Как ты мог?! Ну, как ты мог, черт тебя дери, вот это все спустить в рот какой-то шлюхи?! Неужели оно того стоило? Неужели мы все — твоя семья, — стоили нескольких минут «ничего не значащего» удовольствия? — хочется ей закричать дурниной. Ведь ладно бы по любви, Диля, наверное, поняла бы, а то вот так… в разы поганей.

И да, все люди ошибаются, вот только ей, как теперь с этой «ошибкой» жить, если она даже дышать не может? Смотрит, вспоминает и задыхается от боли, и унижения.

Словно почувствовав ее взгляд, Кобелев поднимает свой.

Глаза в глаза. Ее совершенно больные, раненые и его — в миг гаснущие и виновато убегающие.

У Дили наружу рвется горький смешок, но она проглатывает эту горечь вместе с острым, раздирающим горло комом.

Правильно, Гришенька, не смотри, не порть себе новогоднее настроение!

— Диля, где ты летаешь? — продолжает мать жужжать назойливой мухой. — Я с тобой вообще-то разговариваю!

— Да отстань ты от дочери, дай хоть дух переведет. Не успели приехать, уже бухтишь! — обрывает ее Карим Ахмедович — отец Дили.

— Правда, Алия, ну чего ты? Праздник ведь. Айда лучше с нами по коньячку, пуншем пусть дети разгоняются, они щас хиленькие, две стопки и упали, а мы-то старая гвардия, нас ничем не возьмешь. Каримчик, разливай, дорогой — передав маленького Димочку помывшей-таки руки Люсе, весело подзадоривает Наталья Ивановна, переводя весь огонь Алии Омаровны на себя, за что Диля одними губами говорит ей “спасибо”.

Она обожает эту женщину, впрочем, как и все. За исключением, конечно же, матери Дили. Ту едва не кривит от негодования, пока Наталья Ивановна, одобрительно похлопав Карима Ахмедовича, разливающего коньяк, продолжает зазывать всех на аперитив.

— Нет, эта никак не уймется. Столько лет, а все мужикам в штаны лезет. Бесстыжая! — шипит мать, совершенно не понимая, что ее специально дразнят. — Пойду, а то отец вон уже на верблюда сел, глаз да глаз надо.

Она спешит в гущу событий, а Диля в который раз диву дается материнской логике и пониманию вещей.

Неужели она правда думает, что это так работает? Да и вообще… ей самой приятно быть сторожевой собакой при муже? Это же унизительно.

Да, только униженная и обманутая здесь гордая и независимая ты, а твоя мать просто слегка “криповая”, как говорит Гера. Ну, и кто из вас прав? — язвит внутренний голос, но Диля тут же шлет его в который раз подальше.

Она не будет себя винить в том, что ее муж оправдывает свою фамилию. Не будет! Ничего не изменится, если посадить кобеля на цепь, он все равно останется кобелем!

— Диларушка, а ты чего стоишь, как неродная? — подходит к ней Ася и, наклонившись, аккуратно обнимает. — Привет, дорогая! Что-то со всей суетой даже не поздоровались нормально.

— Привет, милая, не говори, — вторит Диля, сжимая ее хрупкую, тонкую, как у юной девушки талию, вдыхая деликатный, как и вся Ася, пудровый аромат.

— Ты в порядке? Выглядишь… расстроенной, — отстранившись, хмурится их слишком внимательная Асенька, ловя Дилин взгляд, который она тут же спешит отвести, ибо Асина забота и искреннее участие надламывают наспех надетую и кое-как сшитую броню.

— Да, — спешит заверить Диля, чтобы не дать волю подступившим слезам. — Просто работы очень много было. Расширяемся же, Айдар уехал в Дубай, я одна и вот….

Диля старается звучать непринужденно, но по обеспокоенному взгляду Аси понимает, что все ее старания коту под хвост.

— Иди сюда, — вдруг притягивает ее Ася вновь к себе, будто знает, что она на грани. И все, Дилю разламывает на куски под тихое, понимающее. — Если нужно будет поговорить, я рядом, хорошо?

Не в силах больше притворяться, Диля всхлипывает в хрупкое плечо и просто благодарно кивает, зная, что Ася никогда не полезет в душу и никому не расскажет о ее состоянии, которое она пока однозначно не готова озвучивать.

Глава 17. Диля

— Девчонки, а вы чего тут? — так и застает их свекровь в обнимку.

Диля, спохватившись, незаметно пытается стереть слезы и натянуть на лицо маску веселья, но Светлана Григорьевна все равно хмурится, глядя на нее. — Случилось чего?

— Да ну что вы, мамочка, просто соскучились сильно, вот и расчувствовались, — не глядя, берет на себя Ася задачу успокоить ее, за что Диля ей в очередной раз безмерно благодарна.

Расстраивать свекровь — последнее чего бы хотелось. Она у них золотая. Именно благодаря ее доброте, участию и душевности они стали такой сплоченной семьей.

— Да вы же мои ласточки, — умиляется Светлана Григорьевна. — Как же моим обалдуям повезло все-таки. Они хоть осознают это или надо ремень доставать?

— Конечно, осознают, не переживайте, — заверяет снова Ася, а Диля только улыбается натянуто, держась изо всех сил, чтобы не расхохотаться истерично.

Как же! Осознает Гришенька. Так осознает, что соловьем заливается вон. Злость с новой силой ошпаривает, вызывая нестерпимое желание в самом деле взять ремень

Когда Диля бросала свое “пока” в машине, она, конечно же, лукавила. Не того она склада человек, да и много чести переламывать себя ради Кобелева, но, если бы у нее появилась возможность получить сатисфакцию, созвучную с ее принципами, она бы непременно этой возможностью воспользовалась, потому что душа требовала сделать что-нибудь, причем прямо сейчас, сию минуту.

Но нужно взять себя в руки, а то еще и часа не прошло, а разгон от слез до жажды мести, как у болида. Так пойдет, и весь план улетит в тартарары. И смысл тогда было трепать себе нервы и терпеть присутствие Кобелева?

Следуя за свекровью и Асей к столу с закусками в гущу родственников, Диля пытается вернуть утраченное самообладание и настроиться на праздничную пытку, по-другому она, к сожалению, происходящее назвать не могла.

Каждый взгляд, каждая улыбка и вопрос ложились солью на ее кровоточащие раны, и она не знала, как терпеть эту боль, расточая улыбки и позитив. В отличие от Снежинки, у нее с театром всегда были весьма опосредованные отношения.

Но ничего-ничего, она обязательно выдержит и справится!

— Ну, давайте, проходите, проходите, садитесь поближе, покучнее, стульев на всех не хватает пока. Администрация базы сказала, позже подвезут, — подгоняет всех Наталья Ивановна. — Дилечка, к мужу садись на колени, здесь я сяду, чтобы мне поближе к кухне быть, и если что надо, принести.

У Диле внутри все обрывается, и на несколько секунд она впадает в ступор, глядя на развалившегося на стуле Кобелева.

Вот и выдержала, вот и справилась.

— Да нет, я, наверное, на диване, — выдыхает едва слышно, но у тех, кто слышит удивленно вытягиваются лица.

— О, чего это еще? — смотрит на нее отец Ритки, как на пришельца.

— Дилечка, правда, ты чего? Посидеть у мужа на коленках лишний раз — это же такая возможность. Я бы свою не упустила, если бы не боялась его раздавить, — заговорчески подмигнув, заливается хохотом уже изрядно подвыпившая мама Ритки — Елена Сергеевна. Наталья Ивановна ей вторит, подталкивая Дилю к Кобелеву.

— Вот-вот, в тесноте да не в обиде, Диларка.

Ха! Если бы.

— Жизнь моя, иди сюда, какой диван? — натянуто улыбнувшись, хлопает Кобелев себя по раскобаневшему от спорта бедру, а у Дили забрало падает.

Застыв на месте в паре шагов, как вкопанная, не своим от едва сдерживаемого негодования голосом, шипит с нажимом:

— Такой. На который ты мог бы и пересесть.

Кобелев усмехается и несколько долгих секунд сверлит ее пристальным взглядом, будто спрашивая: “Ты уверена, что хочешь привлекать внимание?”.

Диля не уверена, но, чего она точно не хочет, так это прикасаться к своему мужу после другой женщины.

— Хорошо, Дилар, как скажешь, — поднимается он из-за стола с таким наигранно-покорным видом, что Диля свирепеет лишь сильнее.

— Вот только не надо цирк устраивать, — морщится она, садясь на по-джентельменски отодвинутый для нее стул.

— Жизнь моя, это не цирк, а… — закончить Кобелев не успевает, ибо раздается громоподобный голос Карима Ахмедовича:

— Гришка, ты куда собрался? Я разливаю уже.

— Да это, бать, на диване посижу, че ютиться-то, — мгновенно переключаясь, абсолютно непринужденно парирует Кобелев. Вот кому абсолютно опосредованные отношения с театром не мешают лицействовать по высшему разряду.

— На каком еще диване?! Чего придумал?! Вся семья собралась, он на каком-то диване посидит! Ты чет, зятек, совсем с этой диетой поехал. Дилара, что за ерунда? — переводит на нее взгляд отец, а ей до зуда под кожей хочется съязвить, чтобы у своего любимого зятечка и спросили, но папа не виноват в происходящем. Он ведет себя, как и всегда. Беда в том, что сейчас это “всегда” кажется абсолютно бесцеремонным и несправедливым.

В конце концов, почему она должна быть в ответе?

— Не знаю, пап. Но зачем толкаться, в самом деле. Неудобно ведь, — отзывается Диля с чисто кобелевским “а че такова” видом.

— Неудобно на потолке лежать, — отрезает отец безапелляционно в своей чисто казахской манере. — А полчасика, если поютитесь, ничего с вами не сделается, а то выдумали — неудобно им. Раньше чуть ли ни в туалет вместе ходили, как сиамские близнецы, а теперь ты погляди. Изнеженные сильно стали. Давай-ка, Диль, уступи мужу место.

Отец продолжает разливать коньяк, даже не сомневаясь, что она выполнит его волю, а Диля, хоть и понимает, что папа просто так воспитан и привык, плюс ничего не знает о подвигах своего любимого зятечка, но все же чувствует на него обиду.

Обиду и выедающую нутро злость.

Она, конечно же, исполняет волю отца, потому что так у них принято, но чего ей это стоит никто не знает, точнее знает и пользуется, якобы предоставляя выбор, а по факту скидывая всю ответственность за происходящее на нее. А ведь мог настоять на своем, если бы захотел. Уж кто-кто, а Кобелев бы нашел способ выкрутиться, но зачем? Он ведь поставил себе цель и прет к ней любыми путями и способами, даже не понимая, что только доламывает то, что не доломал.

Глава 18. Диля

Сцепив зубы едва не до скрипа, Диля поднимается из-за стола и смотрит застывшему рядом Кобелеву в наглые глазищи, со всем жаром бушующей в груди ярости, транслируя взглядом все, что о нем думает.

Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Кобелев хмыкает невесело, мол “знаю, жизнь моя”, но все равно занимает ее место и приглашающе разводит руки, заставляя Дилю скривиться. Конечно, она могла бы потеснить детей, но с таким же успехом, можно и о разводе объявить.

Втянув с шумом воздух, как перед прыжком без страховки, Диля усаживает свое натянутое, как струна, тело на краешек кобелевского бедра и втягивает с шумом воздух. Привычный аромат Гришиного парфюма накрывает терпкой волной и душит, вызывая в груди нестерпимо ноющее чувство невыносимого сожаления.

Раньше этот запах всегда ассоциировался с безопасностью, надежностью и безусловной, нерушимой, как Алтайские горы, любовью. Теперь же…. сплошная боль.

Кожу шеи щекочет горячее дыхание, а на живот бесцеремонно ложится огромная ладонь, придвигая почти вплотную к крепкому торсу, отчего Диля, будто ужаленная хлыстом, едва не подскакивает с проклятых колен.

— Какого… Что ты делаешь? Убери руки! — шипит вздыбленной кошкой, на территорию которой посягнул чужак.

— Жизнь моя, — вздыхает Кобелев с видом утомленного капризным дитятком родителя. — Ты ведь сама просила не устраивать цирк.

Он приподнимает бровь, будто говоря: “Какие ко мне претензии? Всего лишь поддерживаю иллюзию

Да пусть бы уже спалили, чем это издевательство! — думает Диля.

— Убери. Руку. — чеканит она, глядя в бесстыжие, карие глаза. — То, что я согласилась на этот спектакль, не дает тебе никакого права лапать меня.

— А мне его давать не нужно. Оно у меня и так есть! — заявляет Кобелев стальным голосом и, подняв правую руку, демонстрирует кольцо, впервые вызывая у Дили что-то такое яростно-сучье.

— Ненадолго, — скривив стервозно губы, шепчет она. У Кобелева вырывается неверящий смешок, но Гришенька не стал бы бизнесменом такого уровня, если бы не умел в мгновение ока подстраиваться под обстоятельства.

Хмыкнув, он кивает и, сжав ее талию еще крепче, принимает вызов.

— Посмотрим, жизнь моя.

Дилю кривит. Выцарапать бы эти самоуверенные глазищи, чтобы смотреть было нечем, может тогда стало бы хоть чуточку легче.

— Нет, ну вы посмотрите на них. Отнекивались, что неудобно будет, а теперь оторваться друг от друга не могут. Кобелевы-старшие, имейте совесть! Уделите нам минуточку внимания! — смеясь, дразнит Наталья Ивановна, стуча вилкой по бокалу.

Диля, смутившись, резко поворачивается обратно к столу и наталкивается на недовольный взгляд матери, осуждающе качающей головой.

Прилюдные проявления чувств Алия Омаровна считала неприличным. Само собой, над Дилей, воспитанной ею, довлели те же предрассудки, хотя за годы брака с тактильным и беспардонным Кобелевым она научилась им противостоять, иначе ее нервная система просто-напросто не выдержала бы. В этом Диля убеждается сейчас на все сто, ибо не выдерживает.

Проклятая кобелевская рука, его горячее дыхание на шее и ощущение крепких грудных мышц за спиной под прицелом веселых взглядов родни вгоняют в состояние полнейшего конфуза.

Родственники расценив по своему ее смущение, взрываются хохотом, дети, не понимая, что происходит, смеются за компанию, а Диля хочет исчезнуть из этого мира, в котором Кобелев наигранно бравирует:

— Ну, все, хорош мне жену смущать. Раздухарились. Давайте уже выпьем.

— Молчим, Гришань, молчим. Дилечка, прости, — шлет ей воздушный поцелуй Елена Сергеевна и поднимает рюмку с коньяком. — Давайте.

— За любовь! — подхватывает Наталья Ивановна, на что мать Дили закатывает глаза, а все остальные согласно кивают. — Чтоб вот также, как у наших Дилечки с Гришей — и через годы кипело, и оторваться друг от дружки не было сил.

— Ура! — скандируют все, глядя на них с Кобелевым не иначе, как на “пару году”. Над столом раздается звон бокалов, а для Дили он звучит погребальной песнью их любви и отношениям, отчего перед глазами все расплывается.

Усмехнувшись, она смотрит на свой бокал и ставит его с нетронутым шампанским на стол. За спиной раздается шумный выдох, а потом она чувствует как пальцы на талии сжимаются крепче.

Кобелев прижимается лбом к ее спине и едва слышно рокочет, не скрывая сожаления:

— Диль….

— Молчи, — сглотнув острый ком горечи, шепчет Диля, не в силах вытерпеть сейчас даже звук его голоса. — И убери руку, я тебя по-человечески, Гриш, прошу.

Очередной тяжелый вздох, и рука, наконец, исчезает, даря хоть какую-то передышку, а бокал шампанского и вовсе творит чудеса. Диля даже включается в общую беседу, и на на некоторое время ей удается отвлечься. Правда, время это быстро заканчивается. Стоит только Кобелеву что-то сказать, как ее снова будто током бьет, и напряжение возвращается. Благо, дети, покушав, убегают играть и у Дили, наконец, появляется возможность пересесть подальше от Кобелева, что сопровождается одобрительным взглядом Алии Омаровны.

— Дилечка, ну ты мне расскажешь про Icoone Laser плюсы-минусы, есть ли смысл его делать? — возвращается Маргоша к своему вопросу, чему Диля безмерно рада, ибо это ее стихия, а ей очень нужно сейчас ощутить твердую почву под ногами. Однако, не успевает она открыть рот, чтобы ответить, как в разговор вступает Светик:

— Я тебе и без Дили скажу, что смысла нет, у тебя и так все идеально.

— Заюш, спасибо, конечно, но я спрашиваю Дилю — это во-первых, а во-вторых, я же не собираюсь это делать в ближайшее время, просто на будущее.

— Чет попахивает комплексами. Может, тебе лучше к психологу? — выдает вдруг Гера в своей иронично-саркастичной манере, отчего у всех просто отпадает челюсть. Однако, Маргоша и бровью не ведет, расплывается в сахарно-елейной улыбке убийцы и мило парирует:

— Только под ручку с тобой, дорогой мой, любимый деверь.

Глава 19. Диля

— Ой, не начинайте, — скривившись, обрубает на корню неизбежную перепалку Светик, и все его неистово поддерживают, ибо очередной раунд двух главных язв их семейства наблюдать мало, кому хотелось в Новый год.

Между Герой и Маргошей отношения были довольно своеобразными: рамки допустимого они, конечно, не переходили, но дружелюбием друг к дружке не страдали. Саркастично-ироничные подколы, издевки и перманентное закатывание глаз — киты на которых базировалось их взаимодействие. Раньше Диле, казалось, что причина в довольно высоком самомнении обоих, которые никак не могли ужиться в одном пространстве, но сейчас, глядя на отношение Геры к Мурке — лучшей подруги Маргоши, на минуточку, становилось понятно, что все намного глубже и серьезней.

— Дилечка, ну так что? — возвращается Маргоша к своему вопросу. Диля пускается в рассказ о технологии мульти-микро-альвеолярной стимуляции с лазерным липолизом и LED-лифтингом, и постепенно как-то разговор переходит на сеть ее клиник и открытие своего филиала в Дубай.

— Диля, ну какая же ты молодец. Такой бизнес с нуля подняла! — восхищается Елена Сергеевна. И у Дили на душе так тепло становится, правда, буквально на пару секунд.

— Ну, уж не с нуля, будем честны, да и не одна, а с Айдаром она его подняла. Без него неизвестно, чем бы эта затея кончилась, — как всегда, сводит к нулю все ее достижения Алия Омаровна, вызывая у Дили невеселую усмешку и вспышку негодования от этой извечной, махровой несправедливости.

Сколько Диля себя помнила, мать всегда ее критиковала. А уж, как с Гришей познакомилась — так и вовсе. Что бы Диля ни делала — все плохо, все с оговорками. И не то, чтобы она пыталась заслужить материнское одобрение, но ей всегда было непонятно, почему Гульнаре — младшей сестре, всего лишь вышедшей замуж по традиции за “своего” и занимающейся традиционно положенными женщине делами — домом и воспитанием детей, столько любви и ласки, а ей — вечное недовольство? Неужели причина только в Грише или в том, что посмела в отличии от матери с сестрой прыгнуть “выше положенного” укладом и верой?

— А че неизвестного-то? Все также и было бы, а может, еще кучерявей. Вы уж, тещенька, харчами-то не перебирайте, тем более, с этим Малосольным. Он

У них с матерью ожидаемо завязывается очередная перепалка, к которой подключается Маргоша, твердящая, как заведенная, что Диля — потрясающий косметолог и управленец, и именно поэтому у клиники такой успех. Они начинают спорить, повышать голоса, Диля же в какой-то момент просто-напросто перестает слушать. Ее бесит кобелевская иррациональная ревность к Айдару, вечная материнская несправедливость, да и Маргошино вмешательство, если честно, тоже. Будто она нуждается в защите, будто успех ее клиник не говорит сам за себя.

Втянув с шумом воздух, она пытается успокоится, но тут сбоку раздается презрительно-пренебрежительное Геры:

— Тебе, может, уже хватит есть? Скоро на стуле не поместишься.

Мурка, покраснев, под взглядом мужа съеживается, и опускает свой, откладывая вилку, а у Дили случается та самая последняя капля.

— А тебе, может, уже прекратить вести себя, как мудак! — со стуком поставив бокал на стол, припечатывает она взбешено, заставляя разом всех замолчать и обратить на нее ошарашенные взгляды. Но ей уже все равно, у нее кипит и рвется из каждой поры наружу.

Негодование, несправедливость, гнев и дошедшее до предела напряжение.

Диля смотрит на этого самовлюбленного, смазливого говнюка и затюканную Мурку, и ее просто захлестывает с головой злостью.

— Что ты себе позволяешь? Твоя жена недавно родила, кормит твоего сына, ей и так несладко, чтобы еще выслушивать ублюдские комментарии!

— Диля! — ахает Алия Омаровна, но Диля заводится только сильнее, глядя в наглые чисто кобелевские глазищи Геры, играющего желваками.

— Что Диля?! Почему, как меня осадить, так вот они вы, а как сидит этот, поверивший в себя божок и только, и делает, что шпыняет свою женщину, то всем нормально? Ты вообще осознаешь, как мерзко выглядишь? Ведешь себя, как сволочь! Я все понимаю: не любишь, не хотел, но хотя бы уважай мать своего ребенка, как просто человека, с которым живешь бок о бок, воспитываешь ребенка, черт возьми!

Диля не сразу понимает, отчего раздается грохот и только, когда Наталья Ивановна подрывается, доходит, что это Мурка выскочила из-за стола, перевернув стул. Гера же в своей индеферентной, пофигистической манере усмехается и абсолютно спокойно резюмирует:

— Браво. Надеюсь, тебе полегчало.

— Помолчи! — обрывает его Гриша.

— Мне помолчать? — язвит младшенький. — То есть я должен молчать, когда твоя жена лезет в мою жизнь?

Гриша меняется в лице, явно собираясь взорваться, но тут по столу бахает со всей дури кулаком и все вздрагивают, даже дети бегающие по гостиной, замирают, переводя взгляд на покрасневшую от гнева Светлану Григорьевну.

— Ну-ка, замолчали сейчас же! — рубит она фразы тихим, но твердым, как сталь голосом, глядя на сыновей. — Делаем небольшой перерыв. Сходите, выдохните, подумайте о своем поведении, и вернитесь через час к столу.

Дили другого распоряжения и не требуется. Под осуждающий взгляд родителей, причем всех, вылетает пулей из-за стола, и несется на второй этаж в выделенную им с Кобелевым спальню, слыша за спиной недоуменное:

— Что это с ней?

— Да работы просто много было, перенервничала с этими открытиями, — врет Кобелев, как дышит, что вызывает дикое желание выбежать в лес и от души проораться, как советуют во всяких рилсах.

Но Диля лишь со всей дури, хлопнув дверьми, врывается в выделенную им спальню и не замечая ни вида из панорамного окна на лес, ни красоты убранства комнаты, декорированной к Новому году гирляндами, небольшой елкой в углу, свечами и прочей атрибутикой на стенах, меряет шагами пространство перед кроватью, что, собственно и вывела ее из равновесия.

Будь она проклята вместе с Кобелевым, который, конечно же, легок на помине.

Заносит чемоданы в комнату, и глядя на нее, застывает неловко и мнется, прежде, чем выдать нелепое, доводящее Дилю до белого каления:

— Слушай, Диль...

— Нет, это ты послушай! — шипит она, подскочив к нему почти вплотную. — Я не знаю, на что ты рассчитывал, когда мы окажемся в одной спальне. Но если ты только попробуешь… только посмеешь коснуться меня после этой шалавы, я клянусь, я такой скандал учиню, что нынешний тебе цветочками покажется, ясно?!

Кобелев, побледнев, явно офигевает, но выдерживая ее яростный взгляд, кивает.

— Ясно, Диль. Не волнуйся, не трону, если ты так переживаешь…

Он усмехается, не договаривая, но Диля сразу понимает, на что намекает, и оторопь берет.

Какой же он самоуверенный козел! Да ей противно дышать с ним одним воздухом, не то, что близость.

— Я не переживаю, ты просто мне омерзителен, — выплевывает Диля, дрожа от ярости. — И обещаниям твоим грош цена. Помнится, ты мне уже однажды говорил, что не тронешь, а в итоге что?

Глава 20. Флешбэк

Тринадцать лет назад

— Слышала, Скударнов в больницу попал?

— В с-смысле в больницу? — спрашивает Диля, ошарашенно глядя на Айдара.

— Говорят, избили. Пока разбираются, что там к чему, а нам на замену Иваныча поставили. Аминь, блин! Я бы у этого упыря точно не сдал на четверку! — делится Айдар бесспорно радостной для всех новостью, а уж для Дили так и вовсе, вот только радости у нее никакой.

Когда она рассказала обо всем Грише, пожалела сразу же, понимая, что тот может выкинуть какую-нибудь глупость, в результате которой ее наверняка ждет отчисление, а его — и вовсе срок.

Однако, следующие несколько дней ничего не происходило, и Диля, немного успокоившись на эту тему, стала думать, как ей все же решить вопрос со Скударновым самостоятельно. Соглашаться на его мерзкое предложение она, конечно же, не собиралась, но и устраивать скандал на весь университет было страшно. Теперь же, с одной стороны, как и всякой девушке, ей было приятно, что любимый парень сдержал свое слово, но вот, чем это теперь обернется — вопрос.

Весь день Диля была, как на иголках. Думала о предстоящих разбирательствах, наверняка судах и возможных последствиях, как для себя, так и для Гриши. К моменту, как он приехал за ней, она накрутила себя так, что трясло всю от ужаса.

— Привет, жизнь моя, — затушив недокуренную сигарету и, расплывшись в счастливой улыбке, спешит Гриша обнять ее, стоит только подойти.

— Привет, — не может Диля не улыбнуться в ответ, наполняясь, как и каждый раз при встрече радостью и томительным предвкушением.

Уткнувшись носом в ворот потрепанной куртки, чувствует запах сигаретного дыма, стирального порошка и бальзама после бритья, и впервые за день дышит полной грудью, обнимая, будто в последний раз. Сейчас ей плевать на то, что на них с

Гриша что-то весело рассказывает, а Диля смотрит на его руки, расслабленно придерживающие руль, и едва слезы сдерживает, представляя, что теперь начнется. Точнее — закончится.

Вот это все закончится… Голос его прокуренный, шутки дурные, улыбка шалая, наглость немыслимая, сумасшедшая напористость и упрямство, которые поначалу вызывали не то, что недоумение, а самый, что ни на есть страх.

Диля раньше никогда не встречала таких парней, которые не сливаются после первого отказа и которых не смущает абсолютная незаинтересованность девушки. А она правда была совершенно не заинтересована в отношениях, как минимум курса до четвертого, тем более, с каким-то чернорабочим, как бы ужасно это ни звучало. Снобкой Диля отнюдь не была, но все же играть на понижение ей не хотелось. Она как-никак будущий врач, интеллигенция, а тут раздолбанные кроссовки, мозолистые руки-кувалды и мат через слово. Однако, Кобелев своим обаянием, легкостью и простотой без присущих парням его возраста понтов заставил ее позабыть обо всех минусах, сомнениях и прочих “но”. Диля сама не заметила, в какой момент стала ждать их коротких свиданий, засыпать с мыслями о Грише, прикидывая, чем бы его в очередной раз накормить и как обосновать свою щедрость.

Кобелев хоть и был простым в общении, однако, сам по себе простым не являлся. Решительный, гордый, он, явно стыдясь своего безденежья, старался компенсировать, чем и как мог. Всегда подвозил до дома, дарил цветы, сладости, рисовал какую-то романтичную ерунду на снегу под окнами ее квартиры, а главное — соблюдал дистанцию, уважая ее принципы, хотя было видно, как непросто ему даются отношения без физического контакта.

Честно говоря, они и Диле уже тяжело давались, но она боялась, что как только позволит перейти на новый уровень, то все зайдет слишком далеко, а ей так-то до свадьбы не положено ничего серьезней поцелуев и то поцелуи — это уже ее собственное допущение. Но сейчас смотрела на своего Гришеньку, осознавая, на что он ради нее пошел, и понимала, что ради него готова плюнуть на все запреты, на весь мир.

— Жизнь моя, ты чего? Опять кто-то доставал? — заметив ее состояние, хмурится он. Диля качает головой и, прикусив задрожавшую губу, отводит взгляд.

— Зачем ты…. Что ты наделал, а? — шепчет на грани слез.

— А что я наделал? — корчит он недоумение, нервно облизнув четко-очерченные губы, отчего у Дили срывает краник самообладания.

— Не прикидывайся! Весь универ гудит. Только и говорят, что Скударнова избили. Ты в тюрьму хочешь? А со мной что будет, подумал? — взрывается Диля, скатываясь под конец в натуральную истерику. Закрыв лицо руками, она начинает плакать, а Гриша просто теряется.

— Дилар… — ошарашенно смотрит он на нее, не зная, что еще сказать. Припарковывается у первого попавшегося магазина неподалеку от ее дома и, развернувшись, притягивает ее в свои объятия, насколько это вообще возможно в тесном салоне девятки.

— Дилечка… жизнь моя, ну, не плачь, — шепчет он, лихорадочно целуя ее куда придется. — Все нормально будет.

— Что нормально? Меня отчислят, тебя — поса-а-а-адят…

— Никто тебя не отчислит. Ты чего, Диль? Посмотри на меня, — он берет ее лицо в свои мозолистые ладони и заглядывает в глаза.

Диля, чувствует горячее, сигаретно-мятное дыхание на губах и, всхлипнув, смущенно опускает взгляд, не привыкшая к такой близости, а Гриша меж тем продолжает слегка охрипшим голосом.

— Все будет нормально, обещаю. Я же не совсем тупой, чтоб просто его отхерачить в подворотне. Разузнал кое-что сначала у вас в общаге про него через знакомых. Этот пи… в общем, он не только тебя прессовал. Есть еще девчонки… Там такой компромат собрался! И эта мразь знает, поэтому будет молчать. В любом случае, если что не так пойдет, скажешь, что не при делах, что знать меня не знаешь и все.

И все? Серьезно? У Дили разве что дым из ушей не валит.

— Ты совсем что ли? Думаешь, меня только мое отчисление волнует? За кого ты меня принимаешь?

Гриша расплывается в улыбке, позабавленный ее негодованием.

— Ну, дай-ка подумать… — дразнит он и, стерев большим пальцем соленую дорожку с ее щеки, шепчет проникновенно. — Я тебя принимаю…. За Дилечку, жизнь моя, за самую честную, самую скромную, самую красивую девочку на свете, которая только меня и …

— Боже, прекрати, — выдыхает Диля и не в силах противостоять этой улыбке, тоже улыбается, качая головой.

— А то что? Что ты мне сделаешь? — подначивает Кобелев, приблизившись почти вплотную, отчего Дилю бросает в сладкую дрожь. Она смотрит в смешливые, ореховые глаза, будто загипнотизированная, и пульс начинает зашкаливать, а дыхание учащаться.

— Поцелую, — возвращает она Кобелеву его же недавнюю “угрозу” едва слышно, одними губами, на что он усмехается и, трепетно скользя кончиками пальцев по ее щеке, провоцирует:

— Самая-самая красивая и любимая моя девочка.

Диля втягивает с шумом загустевший в миг воздух и, закрыв глаза, подается вперед, касаясь сухих, немного обветренных губ своими.

Сердце в груди срывается, будто с обрыва, и Диля уже хочет трусливо отпрянуть, но Кобелев зарывается рукой в ее волосы на затылке и целует. Томительно медленно, нежно, давая ей возможность сориентироваться и перенять эту несложную, как оказалось, технику, от которой голова начинает кружиться, а тело наполняться сладкой негой, особенно, когда Гриша аккуратно углубляет поцелуй, касаясь ее губ языком, заставляя их приоткрыться и пустить его в рот.

И Диля пускает, едва сдерживая дрожь наслаждения, стоит его языку коснуться ее в чувственной ласке. Правда, не успевает Диля войти во вкус, как позади раздается яростный стук в окно, а после взбешенный голос Алии Омаровны:

— Дилара! Сейчас же выйди из машины!

Глава 21. Флешбэк

Даже в кошмарном сне Диле не мог присниться такой конфуз. Она смотрела в побледневшее от бешенства лицо матери и, представив, что ее ждет, как только выйдет из машины, тут же захотела стать мышкой и умереть прямо здесь же, на месте.

Увы, человечество не для того эволюционировало, выживая в жесточайших условиях, чтобы кто-то из потомков не справился с банальным выбросом адреналина. Хотя встречу с матерью Диля сейчас вполне могла бы приравнять к очередному

— Диль, — недоуменно косится Кобелев на застывшую с пакетами мать, — Это…?

— Моя мама, — сглотнув подступившую тошноту, выдыхает Диля нервно и, ничего более не говоря, покидает салон девятки, ибо доводить мать до белого каления лучше не стоит.

Впрочем, поздно. Как только мороз обжигает и без того раскаленные стыдом щеки, мать, дрожа от ярости, подскакивает вплотную и толкая пакетом в сторону дома, начинает шипеть змеей:

— Живо домой! Позорище! Вот так значит ты учишься?!

— Мама….

— Что “мама”?! Мы тебя для чего отправили в университет? Чтобы ты по мужикам шлялась? — повышает Алия Омаровна голос, заставляя прохожих обратить на себя внимание.

В спину Диле вновь прилетает тычок, отчего пакет, набитый продуктами больно бьет по пояснице, однако подгоняет ускорить шаг отнюдь не это, а невыносимое унижение и стыд.

Перед Гришей ужасно неудобно. Если кто и устроил настоящее позорище — так это мать: этот ее кошмарный, цветастый платок и совершенно дикое, неадекватное поведение, будто у них настолько дремучая семья — просто уничтожали Дилину гордость и достоинство, а ведь по сути все не до такой степени строго и ортодоксально.

Да, традиции, вера, однако папа хоть и чтил, но фанатизмом не страдал, человеком был вполне светским и понимающим. С матерью, конечно, было сложнее, но Диля и подумать не могла, что настолько.

— Что о нас теперь люди подумают?! — будто в подтверждение кричит Алия Омаровна, войдя в раж. — Спуталась с каким-то оборванцем да еще и русским! Это же позор, позорище! Отец с ума сойдет, когда узнает! Ты вообще подумала об этом? А о сестре своей подумала? Ее же теперь, как и тебя, падшей считать будут! Кто ее замуж возьмет, а?! А тебя кто?!

— Я и возьму, че разоралась-то, мать, как резаная? — обрывает материнский визг уверенный, стальной голос Гриши, поравнявшегося с Дилей и демонстративно взявшего ее дрожащую, застывшую руку в свою — горячую и уверенную.

Едва не споткнувшись на ровном месте, Диля тяжело сглатывает и смотрит испуганно на застывшую мать, сверлящую их сцепленные руки ястребинным взглядом.

— Ты возьмешь? — кривит Алия Омаровна губы в презрительной усмешке.

— Возьму, — припечатывает Кобелев без тени сомнения, что у Дили вызывает только желание страдальчески застонать. Не так она рассчитывала получить предложение руки и сердца от любимого. Совершенно не так.

— А кто ее за тебя — босяка, — отдаст? — выплевывает тем временем мать и дергает Дилю за рукав к себе, уже ей презрительно чеканя в лицо. — Я тебя для кого растила? Для первого-попавшегося голодранца что ли? Не дай боже ты ему позволила взять тебя! Я тогда самолично придушу тебя, Дилара!

— Мама, прекрати! — сгорая от стыда, молит Диля.

— Аузынды жап! Будет она мне тут еще разговаривать! Молись, чтобы ничего не было.

— Эй, полегче! Вы совсем что ли?! — рычит Кобелев, помогая Диле удержать равновесие, когда мать снова дергает ее на себя.

— Гриша, не надо, — просит Диля со слезами смущения и пытается выпутаться из крепкой хватки его руки, зная, что мать взбесится только сильнее, если Кобелев продолжит в том же духе.

— Дилара! — давит мать, резко указывая пакетом в сторону дома. — Живо! А ты! Отпусти мою дочь сейчас же!

— Ага, щас! — огрызается Кобелев и заводит Дилю себе за спину.

— Гриша, — пытается она возразить, но он тут же поворачивается к ней и с горящими глазами заявляет:

— Я тебя не отпущу! Даже не думай! Чтоб с тобой там бог знает что сделали?!

— Да что ты несешь, сопляк?! Кто с ней что сделает? — возмущается мать, а у Дили и вовсе дар речи пропадает. Она такой решимости от Гриши совершенно не ожидала.

— То и несу, что вижу! — отрезает он и, скривившись, дает понять, что думает о их укладе жизни. — Слышал я про ваши ебанутые обычаи — гнобить ни за что ни про что девчонок, а то и убивать!

— Да как ты смеешь!

— Гриша, все не так.… — пытается Диля его успокоить, но мать сводит на “нет” все ее попытки.

— Убери руки от моей дочери, орыс проклятый, пока я не позвонила племянникам, и тебе не показали твое место!

— О, ну, вот что и требовалось доказать. Как чуть — так сразу угрозы и толпой гасить! — смеется Гриша наигранно, а Дилю трясти начинает от паники и всей этой ситуации, с каждой секундой все больше выходящей за рамки хоть какой-то нормы.

— Хватит! — взрывается Диля, не в силах больше терпеть. — Мама, приди в себя уже, наконец!

— Я? Я должна прийти в себя, когда моя дочь….

— Ты, мама, ты! Если хочешь, чтобы мы, наконец-то, пошли домой! — отрезает Диля, взывая к здравому смыслу матери. И кажется, вполне успешно, потому что Алия Омаровна недовольно поджимает губы, но ничего не говорит, дав возможность провернуть тот же трюк с Гришей.

— Гриша, пожалуйста, отпусти меня, мы с мамой пойдем домой, — просит Диля спокойно, насколько это вообще возможно в ее состоянии, вот только Кобелев — крепкий орешек и очень упертый, так что приходится пустить в ход тяжелую артиллерию: под возмущенный взгляд матери коснуться его щеки и заверить тихим, нежным шепотом. — Со мной все будет нормально, обещаю. Мама… она просто взрывной человек — не более, но у нас дома вполне цивилизованная обстановка, никто никого не бьет и уж, тем более, не убьет.

— И я типа должен верить? — приподнимает Кобелев скептически бровь и тут же отвечает сам. — Нет, Диль, вместе пойдем, если уж на то пошло. Познакомлюсь с твоим отцом. Представлюсь, как у вас там положено.… это… женихам или кому там… представляться и тогда…

— Каким еще женихам? — вновь встревает мать, а потом и вовсе вызывает у Дили желание суициднуться любым подручным способом. — Опоздал немного, жених у Дилары вообще-то уже имеется.

Глава 22. Флешбэк

Сказать, что Диля в шоке — не сказать ничего. Ей и в голову не могло прийти, что мать поднимет тему со сватовством Айдара.

Диля переводит испуганный взгляд на Гришу, готовая объясниться, да только Кобелеву никакие объяснения не требуются. Он смотрит на ее мать таким взглядом, будто та ему прогноз погоды соседнего региона вещает и невозмутимо тянет:

— И? Меня этот ваш жених должен смутить? Или че?

У Алии Омаровны от такой непрошибаемости разве что челюсть не падает, а у Дили вырывается нервный смешок. Кобелев же продолжает:

— Чхать я хотел на ваших женихов. И на ваше дозволение, если что, тоже. Как мы

Мать приподнимает бровь, мол, “неужели?”, а Диля невольно улыбается, понимая вдруг, что в эту секунду влюбилась окончательно и бесповоротно.

Ибо никто никогда не выбирал ее и не позволял выбирать ей. Всегда либо нужды других были в приоритете, либо традиции, либо вера, либо «что люди скажут», либо еще что-то, но только не ее желания. А Гриша, будто никого и ничего не видит, кроме нее, и это настолько впечатляет, что Диля готова прямо сейчас принять его кошмарнейшее и совершенно неуместное предложение.

— Весело тебе? — обращает Алия Омаровна на Дилю взбешеный взгляд. — Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда отец узнает, что путаешься с каким-то шайтаном. Живо домой! Уже с Рымбаевыми ее сговорили, а она устроила тут…

— Мама, ну, что ты городишь?! Мы с Айдаром просто друзья и…

— Так это Малосольный что ли? — со смешком уточняет Гриша, а потом и вовсе начинает смеяться. — Ну, вы и выбрали, конечно…

— Ой, кто бы говорил! — кривиться мать. — Ты-то у нас кто? Что предложить можешь? Голь перекатная!

Кобелев бледнеет, а у Дили все внутри сжимается. Видеть его униженным невыносимо.

— Мама, прекрати! — цедит она, задрожав от гнева. Ее пусть хает и ругает, но его — не смеет трогать.

— А ты помалкивай, проблемы только создаешь! Через пять минут, если дома не появишься — можешь и вовсе не возвращаться! — отрезает мать и, ничего больше не говоря, разворачивается и уходит.

Диля смотрит ей вслед, и такая тяжесть опускается на плечи, что поднять взгляд на Гришу кажется непосильной задачей.

— Жизнь моя, — аккуратно коснувшись ее подбородка, вынуждает он посмотреть на него.

— Прости за это все, — шепчет Диля со слезами.

Ей так неловко, стыдно и обидно.

За него обидно, за эту несправедливость и шкурное, потребительское отношение матери. Но Гриша качает головой, не позволяя ей продолжить.

— Нет, Диль, не надо, — заключает Гриша ее горящие от стыда и мороза щеки в свои теплые ладони, и смотрит, будто в самую душу. — Тебе не за что извиняться. Твоя мать… Да ну ее к черту! Слушай, я пойду с тобой и поговорю с твоим отцом, и…

— Нет, нет, нет, — лихорадочно качает Диля головой, зная, что вот так, как снег на голову — не лучшее решение.

Она не боится отца, просто его нужно подготовить, дать время обмозговать ситуацию, но не брать нахрапом. Однако, как бы она не пыталась донести сию здравую мысль до Гриши, он ни в какую не соглашается.

“С тобой пойду и точка!”.

Проспорили целую вечность, пока Кобелев не выдал:

— Диль, мы все равно пойдем вместе, даже не пытайся переубедить.

— А как же “мы с Дилей решаем”? — язвит она, исчерпав все аргументы.

— Так и есть, но сейчас ты пытаешься оттянуть неизбежное — это во-первых, а во-вторых, какой бы национальности не был отец, он для своей дочери хочет решительного мужика, готового взять ответственность…

— А ты действительно готов? — все еще не верит Диля, что это не ради того, чтобы сохранить лицо и попросту понтануться.

— А по-твоему, мне заняться больше нечем, как только вокруг не шибко сговорчивой девчонки крутиться?

Резонно, конечно. И Диля все прекрасно понимает — мороки с ней куда больше, чем веселья, однако все равно почему-то задевает.

— Ну, так и найди сговорчивую, — психнув, хочет уйти, но Гриша не позволяет. Вновь заключает ее насупленное личико в свои ладони и с улыбкой заглядывает в глаза.

— Диль, ну ты чего? Я же наоборот… Никто мне не нужен. Только ты одна. С ума по тебе схожу, — выдыхает он хрипло и, наклонившись, касается губами ее губ, постепенно углубляя поцелуй. Нежно, но напористо.

Диля приоткрывает рот, и тут же чувствует, как язык Гриши касается ее неба, завладевая, нежно, сладко охаживая, лаская язык, подстегивая ответить. И Диля отвечает. Робко, несмело, но с каждой секундой включаясь все больше и больше, забываясь настолько, что весь мир отходит на второй план. Остаются только жадные губы и руки ее Гришеньки, его загнанное дыхание и… до Дили не сразу доходит, что это такое твердое прижимается к ее животу, а когда приходит осознание, становится лишь горячее.

К счастью, Кобелев находит силы прерваться. Отстранившись, прислоняется к ее лбу своим и дышит рвано с закрытыми глазами, Диля тоже дрожит, цепляясь обледеневшими пальчиками за его куртку, слушая, как кровь набатом стучит в висках.

Она никогда раньше такого не испытывала, и сейчас не могла поверить, что так вообще бывает.

— Все будет хорошо, — шепчет Гриша, прижимая ее к своей груди, укутывая, будто теплым одеялом своей уверенностью. — Ничего не бойся. Мне плевать, кто там против, и кто к тебе посватался. Я может, Диль, и голь перекатная, и мне нечего пока предложить, но я… Я так сильно.… Так сильно в тебя влюбился, что готов на все, лишь бы только ты счастлива была и ни в чем не нуждалась. Просто доверься мне. Доверься и обещаю, ты не пожалеешь.

И Диля доверилась. Взглянула в ореховые глаза, горящие ради нее, для нее и за нее, и ответила той же решимостью, потому что тоже влюбилась до беспамятства и готова была на все, лишь бы отстоять свое право быть с тем, с кем хочется.

Через страх и мандраж она взяла Кобелева за руку и повела к себе домой.

Отец встретил их неодобрительным молчанием. Видимо, мать уже подала ситуацию со своей колокольни, отчего Диле стало совсем нехорошо, но Гриша, легонько сжав ее руку, не позволил струсить, и как всегда, взял всю инициативу на себя. Знакомство было ужасно неловким. Но Диля принципиально не прятала взгляд, ибо ей нечего было стыдиться. Уж точно не Гришу, не себя и не их влюбленность.

Однако, когда Гриша с отцом ушли в гостиную на разговор, Диля едва с ума не сошла от волнения. Мать же только и делала, что ругала и сыпала угрозы, вплоть до того, что заберет документы из университете и отправит Дилю к бабушке в аул.

Слышать это было не впервой, так что Диля не обратила особо внимание. Все, что ее волновало — это диалог между папой и Гришей, который закончился на вполне доброжелательной ноте. Не чаем с баурсаками, конечно, но отцовской улыбкой и крепким рукопожатием на прощание.

Ничего не понимая, Диля с матерью и сестрой следили за этой картиной с изумлением, не зная, что думать.

— Хороший парень, ответственный, решительный, — резюмировал отец, когда за Гришей, успевшим лишь залихватски подмигнуть Диле, закрылась дверь.

— И

Диля, уже прекрасно понимая, к чему все идет, покачала головой, однако сестра— предательница, исполнила отцовскую волю за нее.

— Ты же сказал, что он хороший! — глядя, как отец отключает ее сотовый, со слезами воскликнула Диля, на что отец спокойно заявил:

— Ну, это еще проверить надо.

Глава 23. Флешбэк

Проверяли Гришу, да и Дилю заодно долго и упорно. Сначала отправили-таки на новогодние каникулы к бабушке в аул, оставив без связи и интернета. Но затея не удалась, Гриша стряс с Айдара адрес и примчался в Казахстан, где они с Дилей провели лучшие дни в своей жизни.

По возвращению домой демонстративно на Гришиной машине, Диля получила от матери разгромный выговор, а отец просто хмыкнул, будто другого и не ждал. Правда, следующие недели возил напару с матерью чуть ли не за ручку в университет, но с Гришей Диля и тут не пропала.

Подгадывая место, время через записки в почтовом ящике, курьеров, сокурсников, они хотя бы на пять минут, но встречались.

Подъезды, магазины, университетская парковка и столовая стали свидетелями их коротких, сумбурных встреч, полных жадных, горячих поцелуев, громких признаний и какого-то сумасшедшего восторга и счастья.

Родительский запрет обострил все чувства, и разжег такую потребность друг в друге, что, казалось, только и жили от встречи к встрече. Однако, вскоре этого стало недостаточно, голод внутри разгорался все сильнее и сильнее. Разговоров урывками становилось уже мало, прикосновений и поцелуев тоже. Диля все чаще опаздывала то на пары, то домой, где ее ждала разъяренная мать, неодобрение отца и злорадство сестры. В конечном счете, не выдержав, они с Гришей вновь взялись за руки, и пошли на поклон к Кариму Ахмедовичу.

На сей раз диалог между отцом и Гришей затянулся надолго. Мать вновь исходила ядом и капала Диле на мозги, а вот сестра была несказанно рада. Гульнару вообще всегда радовали Дилины промахи и неудачи, а Гриша в глазах семьи ничем иным, кроме, как промахом не был.

— Предпочесть Рымбаевым этого босяка без роду, без племени! Это какой дурой надо быть?! Всю жизнь ведь будешь горбатиться с ним, чтоб детей прокормить, а то и вовсе оставит тебя одну без алиментов. С этого орыса станется, глаза хитрющие, блудливые! Ой, наплачешься с ним, Диларка, помяни мое слово, наплачешься! — предрекала мать, посматривая в сторону гостиной, где отец с Гришей все еще беседовали.

— Мам, ну что ты распаляешься?! Диле же нравится все самой, вот и будет, — поддакивала ехидно сестра.

— А нет, как ты только и думать, как бы за Армана Рымбаева замуж выскочить и сесть ему на шею! — огрызнулась Диля и, зеркаля сестру, ехидно добавила. — Только вот у Армана образование есть, и он уже дяде Исмету помогает в бизнесе, а ты ЕГЭ если на тройку сдашь, и то чудом будет.

— И что? У них есть деньги, им мое ЕГЭ никуда не упало. А ты учись, конечно, тебе с твоим русачом придется работать, как ломовой лошади…

— И поработаю, я для того и…

— Ну-ка замолчали! — оборвала Алия Омаровна их спор и очень вовремя, потому что дверь в гостиную открылась, и Карим Ахмедович распорядился, чтобы накрывали к ужину на пятерых.

Когда до всех дошло, что это значит, Алия Омаровна, отшвырнув полотенце, ушла к себе в спальню, а Диля едва не запищала от восторга и радости.

Весь ужин они с Гришей сияли от счастья, не сводя друг с друга влюбленных глаз. Карим Ахмедович над ними посмеивался, а Алия Омаровна кипела, как нагретый самовар, но им с Гришей было плевать на весь мир. Они дорвались.

Наконец-то, свобода: нормальные свидания, неограниченные телефонные разговоры, переписки, общие планы, мечты и любовь, любовь, любовь…

Пусть у Гриши не было больших возможностей, но он всегда старался удивить, порадовать Дилю и превратить даже банальный поход в кино во что-то веселое и милое.

Диле было не просто хорошо с ним, сказочно. Настолько, что порой, когда поцелуи грозились перейти черту, она подумывала, а не плюнуть ли ей на принципы?

К счастью, обстановка, чаще всего, не особо располагала к близости, да и Диля вовремя приходила в себя. Замуж все-таки хотелось выйти по традиции.

Однако, чем больше времени проходило, тем откровенней становились поцелуи, наглей прикосновения, и тормозить все это на самом пике возбуждения было с каждым разом тяжелее, Диля тоже ведь была не железная, гормоны кипели, а видя страдальческое лицо Гриши, и вовсе хотелось поддаться соблазну, ибо помимо собственных ощущений, еще очень сильно давил тот факт, что Гриша старше и у него явно есть опыт, и потребности…

Но Диля принципиально держалась, считая, что, если любит — потерпит. И он действительно терпел, обещая держать себя в руках до свадьбы, которую, к слову, наметили после знакомства семьи Кобелевых с семьей Дили на следующее лето.

Год им давался на то, чтобы проверить чувства на прочность и подкопить денег.

И они справлялись вполне себе отлично с поставленной задачей, пока Диля не познакомилась с друзьями Гриши.

Все было довольно банально: майские праздники, шашлыки, дача родителей одного из ребят, песни под гитару и выпивка рекой.

Вписаться в уже сложившуюся компанию — задачка со звездочкой, тем более, со строгими принципами “не пью, не курю, ни с кем не сплю”, но Диля старалась быть милой и общительной, однако, судя по услышанному позже разговору девчонок, ей это не слишком удалось.

— Ну, Кобелев, конечно, дает… Никогда бы не подумала, что первее всех женится. Такой… кобель ведь! — слышит Диля доносящийся из открытого окна разговор.

— Да наверное, залетели, вот и приходится. В жизни не поверю, что он после всех своих девок на такую скукоту запал.

— Да, ладно, не борьщите, красивая она, бывшие его и в подметки не годятся.

— А кто спорит? Красивая, но никакая. Последняя Гришкина вот огонь была, помните, как они зажигали — вся округа краснела, а эта ни рыба ни мясо, такая правильная, того и гляди, отдельную спальню попросит.

— Вангую, девочки, так и будет.

— Делаем ставки!

Они начинают хохотать, а Диля чувствует, как по щекам пощечинами бьет унижение и стыд. Грязные тарелки, которые она несла в дом, позвякивают в дрожащих руках, и она спешит уйти.

Бросив посуду в раковину на улице, Диля уходит подальше в сад, где

— Жизнь моя, ты чего тут прячешься? — заставляя Дилю испуганно вздрогнуть и торопливо утереть слезы, появляется Гриша из-за кустов жимолости.

Хорошо, что на улице уже темно и ничего не видно, иначе вопросов было бы не избежать. Впрочем, Гриша уже так хорошо поднабрал, что наверняка и при свете не заметил бы. Штормило его неслабо.

— Да вот дышу, небом любуюсь, — выдает Диля первое, что приходит в голову и сама же морщится.

Каким, прости господи, она небом любуется? Немудрено, что ее окрестили “скукотой”.

— А-а, — тянет Кобелев. — Ну, ты если устала и спать уже хочешь, давай, я сейчас спрошу у Пашки про отдельную комнату и пойдешь отдыхать.

У Дили едва не вырывается смешок. Сговорились они что ли?

— Нет, зачем отдельную? Я думаю, ничего страшного не будет, если в одной… поспим, — открещивается она и тут же краснеет при виде того, как у Кобелева вытягивается лицо. Он, кажется, даже слегка трезвеет от удивления.

— Ты уверена? — спрашивает со всей серьезностью, будто они не просто поспят в паре сантиметров друг от друга, а займутся, наконец, сексом. Впрочем, для Дили поспать в паре сантиметров друг от друга вовсе не просто. И она бы не рискнула, наверное, но в ушах так и звенит уничижительный хохот.

Безусловно, идти у него на поводу — глупо, но давать лишний повод обсудить их с Гришей личную жизнь совершенно не хотелось.

Так Диля оказалась в тех самых паре сантиметров от подвыпившего Гриши, преодолев которые он начал целовать ее, а она — позволила этим поцелуям зайти дальше, чем всегда: спуститься с шеи, к груди, потом ниже, пока умелые руки ласкали ее через трусики, а в голове набатом било насмешливое “скукота”.

— Надо остановиться, Гришенька, — шептала лихорадочно Диля, подставляясь под горячие губы и умелые ласки. Разум кричал остановиться, но тело…. тело предавало.

— Мы остановимся, жизнь моя, остановимся, — вторил Гриша густым, чувственным голосом, сдвигая ее трусики в бок и продолжая ласкать пальцами, пока она совсем не поплыла, и он не вошел в нее на всю длину.

Боль отрезвила, выдернула из марева наслаждения, но было уже поздно.

Трагедию из этого Диля, конечно же, не делала, но, как и всякая девушка, свой первый раз навсегда запомнила. И запомнила, как обоюдный промах: когда Гриша не сдержал — таки обещание, а она — не смогла остаться верной своим принципам.

Глава 24. Диля

Диля выныривает из воспоминаний с горькой усмешкой, и не сразу понимает, о чем ей толкует Кобелев.

— Ты слышишь меня вообще? — начинает закипать он, сообразив, что она давно уже мыслями не здесь.

— А надо? — иронизирует она, обдавая холодным взглядом.

Гриша с шумом втягивает воздух, будто часами бился в закрытую дверь и, все напрасно. Устало покачав головой, он отходит к панорамному окну и, застыв, устремляет хмурый взгляд вдаль, сунув руки в карманы брюк.

Диля же отрешенно смотрит на широкий разворот плеч и крепкую спину, за которой всегда была, как за каменной стеной, и в тысячный раз мысленно вопрошает.

Чего тебе не хватало? Разлюбил, не догулял, заскучал или ты всегда таким и был?

За последние недели она сотни раз прокручивала эти вопросы в голове и не понимала. Ей казалось, что они, как раз, достигли той гармонии и баланса, к которым так стремились.

Реализовались в своих сферах деятельности, добились материального благополучия, дети-таки подросли и больше не нуждались в них двадцать четыре на семь, появилось, наконец, время и возможности уделить друг другу внимание не впопыхах, едва дыша от усталости, а основательно с той красотой, и размахом, о которых Гриша так часто грезил во времена их юности. Да все получилось так, как даже не было в смелых мечтах, но, видимо, не зря говорят: “Жена познается в бедности, муж — в богатстве”.

Кобелев проверку не прошел, и Диля никак это не может осознать, срастить с тем мужчиной, который мчался за ней через всю страну и шептал: “Я так сильно…. Так сильно в тебя влюбился, что готов на все, лишь бы только ты счастлива была и ни в чем не нуждалась. Просто доверься мне, обещаю, ты не пожалеешь”.

И она действительно за все тринадцать лет ни разу, ни единой минуты не пожалела. Что говорить? Даже сейчас, после всего произошедшего, не изменила бы ничего, от того, наверное, и больно так.

Зверски, невыносимо больно осознавать, что все закончилось. Как минимум, ее вера в этого мужчину, в его любовь и в то, что между ними что-то волшебное, особенное, только их.

Острый на разрыв ком вновь подступает к горлу, а в груди по заветам нетленной Надюхи “прям жгет, как будто жар, вон, с печи сглотнула”. Невозможно не вздохнуть, не выдохнуть, только и остается, что существовать на полувздохе в непроходящем спазме разочарования и боли. А уж, когда Кобелев оборачивается и топит ее в своем виноватом, коньячно-ореховом взгляде, и вовсе…

— Диль, — выдавливает он хрипло и сглатывает тяжело, будто ему не все равно. — Давай уже поговорим нормально.

— А что, ты разве не все тогда сказал? Мне показалось, твоя речь была более, чем исчерпывающей, — рвется из Дили яд обиды и злости от воспоминаний о той проклятой ночи. Кобелев бледнеет, на щеках начинают ходить желваки.

— Я был пьян, — цедит он, будто это все объясняет. Вот только Дилю распаляет лишь сильнее.

— А, ну, точно. Помнится, я уже слышала такое оправдание, — вспоминает она утро после их первой, совместной ночи. Кобелев недоуменно приподнимает бровь.

— Ты серьезно? — уточняет, видимо, сообразив, что она имеет в виду.

— К сожалению, нет. А надо было, — несет Дилю, хоть она так вовсе не думает, но боль кроет с головой, продираясь наружу едкими фразами. — Надо было тогда еще послушать девок тех. Они так красочно рассказывали про твои похождения… Но я наивная была, думала, со мной ты другой, и у нас все по-особенному, поэтому и твои “я был пьян” приняла на ура…

— Так говоришь, — кривится

— Ну, что ты? — скалится Диля сквозь слезы. — Все по любви. У меня уж точно….

— А я что, по-твоему? — вскипает Кобелев. — Тринадцать лет в игры играл от не хуй делать?

— А это я уже не знаю, Гриша. Раньше верила, что любишь, а теперь… теперь не верю. Ни единому твоему слову не верю! — голос срывается, а бессилие и боль горячими, унизительными дорожками стекают по щекам.

— Жизнь моя.… — мгновенно сдуваясь в своем негодовании, с сожалением и покаянием на лице в два счета преодолевает Кобелев расстояние между ними и ошпаривает Дилины плечи прикосновением горячих ладоней до ожога третьей степени, когда сплошное мясо без кожи. Диля тут же отшатывается чуть ли не на метр.

— Не прикасайся ко мне! — цедит, смахивая со злостью проклятые слезы. — И прекрати уже звать меня так!

— А как мне тебя звать, Диль, если я жить без тебя не могу? Не дышу, не сплю, не ем! — медленно надвигаясь, будто хищник загоняя свою жертву в угол, чеканит Кобелев, вызывая у Дили истерический, горький смех.

— Бедный, может, тебя еще пожалеть? — стараясь прикрыть сарказмом свою боль, язвит она, чувствуя лопатками, что упирается в дверь.

— Я любил тебя и всегда буду! Ты единственная женщина, которая мне нужна! — зажав ее собой у двери, шепчет Кобелев проникновенно, обдавая ее жаром своего тела и родным до дрожи ароматом, вызывая у Дили ноющее чувство тоски и в то же время яростное отчуждение напополам с негодованием.

Как у него вообще язык поворачивается?!

— Да неужели? — тянет она со смешком. — А та девка, наверное, мне привиделась, да? Хотя что это я? Это же “а че такова”, верно?

Глава 25. Диля

— Диль…. — в который уже раз поморщившись, тяжко вздыхает Кобелев. — Что ты хочешь от меня услышать? Ну, нажрался я — вот и нес всякую херню!

— Что у пьяного на языке, Гриша, то у трезвого в голове, — отрезает Дилара, вызверившись на это “ну”. Как у него все просто. — Отойди от меня.

Само собой, Кобелев не сдвигается ни на миллиметр. Давит, прожигая горящим взглядом и нависая своей мощной, внушительной фигурой, пришпиливает Дилю к двери, будто бабочку к бархату.

— Ты слышишь меня?! Отойди! — не выдержав, психует она, толкая его в грудь, чувствуя удушье от этой навязанной близости и воспоминаний о той проклятой ночи.

Кобелев реагирует матной тирадой вполголоса. Хоть записывай, ей-богу! Она сама в своем лексиконе нецензурную брань не использует, но кто ей мешает составить сборник и потом продать всем тем женщинам, которые пускают на него слюни? Тираж ни одной сотней разойдется, наверняка. Они ведь, как в той песне, готовы песок целовать, по которому он ходил, а если вспомнить ту рыжую, то не только песок…

Дилара зажмуривается и встряхивает головой в надежде избавиться от преследовавшей уже месяц круглыми сутками картинки, вот только легче похоже от самой головы избавиться, чем от порнушки с мужем в главной роли.

К счастью, Кобелев понимая, что еще секунда, и у нее сорвет все планки, отходит.

Вырвавшись из кокона сильных рук и крепкого тела, становится даже легче дышать, но ненадолго. Следующая фраза вышибает остатки спокойствия.

— И что теперь? Разведемся из-за гребанной пословицы?

Что, простите? Диля смотрит на Кобелева во все глаза и от столь наглющей непрошибаемости не может ни звука из себя выдавить. Разве что только ошарашенный хохот.

Впрочем, чему она удивляется?! Сама ведь про него все сказала, другой вопрос, что до последнего не хотела верить, но Гришенька упорно доказывает тщетность сей затеи.

— Знаешь, лучше бы ты молчал, хоть на человека был бы похож, — выплевывает Диля с отвращением. — Никогда бы не подумала, что полностью оправдаешь свою фамилию.

— Да господи — боже — блядь, я эту девку даже не трахал! — взрывается Кобелев, а Дилю всю передергивает от мерзости.

— Ах, ну какой ты молодец. Спасибо тебе большое! — дрожа от бешенства и желания врезать по наглой, лощенной морде, язвит она. — Удивительно, как сдержался только на глазах жены? Поразительно просто.

— Диль, давай без вот этой хуе…

— Замолчи! — чуть ли не рычит Диля по слогам и сверля его взглядом, пытается понять. — Ты серьезно или прикидываешься? Хотя, знаешь, лучше не отвечай. Не хочу разочароваться еще больше. Просто держись от меня подальше эти дни, а потом катись на все четыре стороны. Разведемся и…

— Тебя несет! — обрывает Кобелев с таким видом, будто говорит с психбольной.

— Несет? — срывается Диля в гомерический хохот. — Нет, Гришенька, пока меня не несет. А вот, когда решу отплатить тебе той же монетой, тогда возможно…

— Херню не мели!

— А что такое? — продолжает она ехидно смеяться, глядя в напряженное лицо. Сейчас Диля даже не блефует. Ей отчаянно хочется, чтобы у него тоже болело, жгло и гноилось внутри. Чтобы он так же на стены лез от безысходности и не знал, что с этим делать, как не знает теперь она, готовая даже попробовать отомстить, если от этого станет вдруг легче.

— Не придуривайся, жизнь моя, — тянет он снисходительно. — Мы оба знаем, что ты никогда не сможешь…

— А давай проверим, Гриш, — обрывая его на полуслове, дерзко бросает Диля, отчего у Кобелева взлетает бровь.

— Ну, попробуй и увидишь, что будет, — вкрадчиво цедит он, делая к ней шаг. Но Диля не пасует, только губы растягивает в вызывающей улыбке. В крови плещется злость пополам с адреналином, и обида, наконец, находит выход. Дергать тигра за усы — вполне себе он.

— И что ты сделаешь? — опьянев от собственной дерзости, входит Диля во вкус. — Окажешь мне услугу и разведешься со мной или что?

Кобелев сатанеет прямо на глазах, а Диля чувствует такое небывалое удовлетворение на грани эйфории.

Оказывается, жалить в ответ очень приятно. Будто тонну обломков, осыпавшихся на голову, скидываешь.

А что будет, если все-таки получить сатисфакцию? — проскакивает шальная мысль на волне зловредного веселья.

Что ни говори, а видеть, как Кобелеву перестает, наконец, быть скучно — это прямо то, что доктор прописал. Хочется наматывать эти нервы— канаты на пальчик и дергать в разные стороны, чтобы вспоминал свою предсказуемую, покорную, верную Дилю и жалел, жалел, жалел до конца своих дней.

Словно в ответ на ее мысли, как только Кобелев собирается что-то сказать, в комнату врываются близнецы и объявляют радостным криком:

— Мама, там дядя Айдар приехал!

Сказать, что это сюрприз — не сказать ничего. Айдар вообще-то не собирался приезжать в ближайшее время в Россию. Диля надеялась, что ничего не

— Да? Отлично, — тянет она с довольной улыбкой и, переведя взгляд на взбеленившегося Кобелева, бросает детям. — Пойдемте встречать.

Она хлопает в ладоши и подгоняет близнецов к выходу, но не успевает сама подойти к двери, как Кобелев хватает ее за предплечье и дергает на себя.

— Ты его сюда позвала? — рычит он едва слышно, глядя на нее сквозь дикий, хищный прищур.

У Дили по коже пробегает мороз, но вместе с тем в груди разливается сладко-пьянящее удовлетворение.

— Нет, Гульнара, наверное, подсуетилась и очень вовремя, — парирует она с издевательской ухмылкой. И будто этого мало, подавшись вперед, выдыхает прямо в лицо звереющему Кобелеву. — Наблюдай, Гришенька.

Глава 26. Гриша

Да он этого “дядю Айдара”…!

Гриша открывает рот, чтобы выдать своей ненаглядной очередную честную тираду насчет “встречать” и тем более “наблюдать”, но слушать его, конечно же, никто не собирается. Диля, эффектно взмахнув волосами, разворачивается и в обнимку с близняшками идет вниз, где людей после недавнего замеса между ею и Геркой значительно поубавилось и осталось лишь старшее поколение, но тише от этого не стало.

Мама с тетей Наташей и тетей Леной стоят у лестницы, встречая нежданного гостя, а тесть с тещей и вовсе чествуют его как родного.

— … дорогой, какой же ты! — восхищается Алия во весь голос. — Как же мы тебе рады! Молодец, что приехал! И правильно сделал! А Гульнара какая умница, что отправила тебя к нам….

Он морщится. Откуда столько, блядь, восторга, интересно? Как сына единственного, которого у нее никогда не было, облизывает, честное слово! За всю жизнь Диларке и доброго слова не сказала, одни претензии да укоры, этому Малосольному же чуть ли не красную дорожку выстелить готова, а того глядишь и сама ковриком расстелиться.

— Да, Айдар, добро пожаловать, — Карим в отличие от жены столько радости не испытывает, но по своему обыкновению приветлив и добродушен. — Заходи-заходи, не стой на пороге. Рассказывай, какими судьбами в родных пенатах? Дилара вроде говорила, что ты прочно у арабов засел и в ближайшее время возвращаться не собираешься.

— Дядя Айдар, мы маму с папой привели! — в голос оповещают дети и, отпустив руки жены, первыми врываются в тусовку в прихожей.

Тагаевы оглядываются, расступаются, ловят их и только после этого глаза цепляются за того, кого Гриша не видел уже давненько и, признаться, не видел бы еще столько же, а желательно всю оставшуюся жизнь.

Что тринадцать лет назад, что сейчас — тощий, субтильный, очкастый. Только лоску во внешке заметно прибавилось, благодаря успешному бизнесу, что неудивительно, учитывая сколько Кобелев вбухал бабла в их с Дилей дело. Да и позагорелее стал в Дубаях своих, этого не отнять. Холеный весь такой, аккуратный, опрятный. Шмотки дорогие, цацки, виниры слепят. Вообще, не знай он, что этот лопух по его жене всю жизнь сохнет, то наверняка со своей легкой руки в другой бы дивизион его записал, ну, тот самый, который с задним приводом, но, нет, Рымбаев давно и прочно зациклен на Диларе.

И сейчас, стоит только ему ее увидеть, сразу же на ней зависает, расплывается в приторно-сладкой улыбке, идиота кусок. Обшаривает стройную фигуру щенячье-нежным взглядом через свои дизайнерские окуляры и с готовностью раздвигает руки в сторону, когда жена, сбежав с лестницы, торопится к нему с объятиями.

— Айдар! Какой сюрприз! У меня нет слов! — смеется она, оказываясь в его руках. — Ты же еще неделю назад говорил мне, что будешь праздновать с невестой и друзьями в Эмиратах!

В ее голосе столько неподдельной радости и счастливого восторга, что за грудиной болезненно тянет, а кровь и без того буйная, взбешенная их разговором, вскипает пуще прежнего. Еще и Рымбаев, смельчак херов, прижимает Дилару к себе крепко, так, словно право на это имеет, прислоняется щекой к ее макушке и прикрывает блаженно глаза. В себя поверил что ли? Или на солнце в Дубае перегрелся? Так Кобелев только будет рад его пыл охладить. Башкой в сугроб. Не в первый раз все-таки, им обоим не привыкать.

— Когда дети сказали, что ты приехал, я даже не поверила им, представляешь? Подумала, разыгрывают! А нет, правда, ты! Надеюсь… — она отстраняется и заглядывает ему в лицо. — Надеюсь, ничего плохого не случилось? Все же хорошо?

Да нихуя тут хорошего, сказал бы Гриша, спроси кто его мнение. Ни-ху-я! Вот абсолютно! Только суть в том, что не спрашивают, но когда для него это было проблемой?

Не думая о том, как выглядит со стороны и насколько еще сильнее разозлится жена, вклинивается между ними, разрывая объятия, и, обхватив за плечи, пришпиливает ее к себе. Пусть только попробует вырваться. Сейчас они не в своей спальне наедине и идти на поводу у ее обиды с отвращением к нему он не собирается. Для всех, включая этого сынка маминой подруги, они — муж и жена, которые души друг в друге не чают и это так, блядь, и останется.

— Жизнь моя, аккуратнее, — протягивает с едкой улыбочкой, не скрывая удовольствия от наблюдения за тем, как Рымбаев меняется в лице при виде него. — Мало ли че он с собой из-за бугра притащил, особенно из обители эскортниц, там же их как собак нереза…

— Хм, ну, конечно, ты же по части эскортниц настоящий спец и знаток, Гришенька, — вставляет жена, процедив так тихо, чтобы было слышно лишь ему, и вцепляется в его руку ногтями что есть мочи. — Я же уже говорила, не трогай меня!

Со стороны в эту минуту они скорее всего выглядят как заигрывающая и милующаяся друг с другом вполголоса парочка, из-за чего теща тут же недовольно хмурит брови и неодобрительно цокает языком, мол, развели тут игрища при всех. А Гришу же наоборот все полностью устраивает, даже несмотря на боль, и он, продолжая как ни в чем не бывало распускать руки, наклоняется и в самое ухо, но так, чтобы было слышно всем, нежно воркует:

— Да ладно тебе, Диль, я же любя, не обижаю я Айдара, не обижаю. Наоборот прям о-о-очень рад его видеть.

И, пользуясь ситуацией, а когда собственно ему еще такой случай в ближайшее время выпадет, звонко и чувственно целует жену в щеку, в опасной близости от губ.

Дилара сразу же вздрагивает всем телом, вытягивается струной, каменеет вся, и награждает его таким ненавидящим, острым, как кинжал, жгучим взглядом, что даже во рту пересыхает. В пору бы одуматься, не обострять, не распалять ее до

И жена, настроенная на него всей собой, реагирует на стихийное бедствие в нем своим и, судя по ощущениям, вспарывает ему ладонь до крови, на что он лишь понимающе усмехается.

Злишься? Злись.

Проклинаешь? Пожалуйста.

Ненавидишь? Твое право.

Что угодно делай, но лишь по отношению к нему одному. Все остальные чисто из мести, чтобы ему кровь свернуть, или вдруг снихуя возникшей симпатии — мимо. Нельзя. Ни за что. Только через его труп и то не факт, потому что и при таком раскладе найдет способ с того света вернуться, чтобы голыми руками любого, кто осмелится на нее глаз положить, задушить.

Глава 27. Гриша

— Ой, а что это тут у вас за движ? — раздается любопытное со второго этажа. — К нам еще гости приехали?

Все поднимают голову вверх, замечая наклонившуюся за перила Маргошу. И только Диля с Гришей не отрывают друг от друга глаз, говоря ими больше, чем за все то время с того гребаного дня, когда все пошло по пизде.

— Да, мой друг Айдар приехал из Дубая. Ты же помнишь его? — обращается она к невестке, не прерывая их зрительный контакт. — Он останется праздновать с нами, — и персонально для него, Гриши, многозначительно и с обещанием. — Будет весело.

Кобелев ухмыляется еще шире, мол, да-да, конечно, как без этого, похуй-пляшем.

Губы от долгожданного прикосновения к ее нежной коже жжет и невысимо тянет продолжить начатое, но уже на совершенно другом градусе, как раньше, когда оторваться друг от друга не могли, голоса срывали, с башнями своими прощались. И приходится вывозить это влечение с соблазном, держать себя, как зверюгу какую-то, на поводке контроля чисто на моральных, приходится тащиться вместе со всеми в столовую, к столу и кормить-поить-развлекать гостя разговорами, раз уж приперся, не сотрешь.

— …ничего не случилось, все хорошо, — давит лыбу он на новый поток вопросов о своем неожиданном визите. — Просто…. — мнется, неуверенно копаясь вилкой в мамином фирменном оливье. — У меня неожиданно изменились планы и, подумав, я решил приехать.

Сидя между ним и Дилей, старательно ее от него закрывая, Кобелев морщится и, таки не сдержавшись, закатывает глаза.

Не, он, конечно, уже давно успел смириться, что Рымбаев, как говорится, не в пизду, не в Красную армию, не в закусь, не в салат, но его вечная манера постоянно тянуть кота за неподходящее для этого места, меньше раздражать не стала. Слишком они разные все-таки. Когда он, Гриша, уже сто раз все решил, сделал и пошел дальше, этот очкарик только чухнулся, что ему делать надо. Правда, по словам жены, спецом был стоящим и лица с сиськами да жопами бабам делал ювелирно, аж очередь выстраивалась. До Дили, которая априори была лучшая во всем, и никто Кобелева в обратном никогда не переубедит, ему, конечно, как через весь Тихий океан баттерфляем, но хотя бы и на том хлеб.

— Заехал сначала к родителям, а там же Арман с Гульнарой, вот она и отправила меня к вам. Кстати… — поворачивается к тестю с тещей. — Гуля попросила вам передать, что они чуть позже к вам в гости заедут, числа четвертого или пятого.

— Да, мы в курсе, Гульнарочка предупреждала, — кивает Алия и подставляет ему ближе тарелку с бутербродами с икрой. — Ты ешь, дорогой, ешь. С дороги же, голодный.

Королевишна Марго, сидящая напротив, недоуменно приподнимает точеную бровь и переводит взгляд с нее на Гришу, спрашивая им “это че щас было, ты понял?”. Он же, подперев подбородок ладонью, молча потирает рот, моля постараться продержать его как можно дольше закрытым и, как бы говоря невестке, мол, лучше не спрашивай, малая, это просто пиздец.

“Дорогой” — пиздец. Алия — пиздец. “Гульнарочка” — пиздец.

Своячница так, вообще, все рекорды по суковатости своей побила. Все никак смириться с Дилиным успехом и счастьем вопреки, стервоза, не может и без конца сует свой нос куда не надо. Завистливая, гнилая, подлая, короче, любимая дочь Тагаевой Алии Омаровны и этим все сказано. С такой сестрицей младшей и врага иметь не надо, честное слово.

Маргошка, поняв его с полувзгляда, тянется к нему своим бокалом с аперолем и они чокаются. Молча. Их лица с субтитрами и так все всем предельно ясно расскажут.

Продолжающий сжигать его заживо взгляд жены с правой стороны прямое тому подтверждение.

— Что, жизнь моя? — улыбается и, поставив бокал со своей излюбленной виски-колой, льнет к ней верным до безобразия псом. — Хочешь, может, чего-нибудь? Салат, бутерброды, сок?

Она, тяжело вздохнув, отрицательно качает головой и подается вперед, чтобы спросить у Рымбаева что-то еще, но Гриша копирует ее движения, не давая возможности на того взглянуть, и продолжает гнуть свое:

— Теть Наташин холодец будешь? А фрукты? Чай? Подожди, я сейчас сделаю, пять сек.

Вскакивает на ноги и, направившись к открытой кухне, принимается деловито стучать ящиками в поисках нужных ингредиентов.

Все, забыв про Айдара, переключают внимание на них и смотрят так, будто их инопланетяне подменили. Одна теща только — с подозрением и недоверием, и это слегка щекочет нервы, потому что, если она узнает правду, дерьма не оберешься. И Диле, наверняка, перепадет, как тогда, когда о их отношениях только узнала. Сколько же та тогда ей наговорила… Гриша все слова до единого до сих пор помнил.

— Гришань, тебя, что, каблук Дилечкин покусал? — беззлобно принимается хохотать Муркина мама, подпихивая его мать, сидящую рядом с ней, локтем. — Светусь, ты только глянь на старшего своего! Когда-нибудь видела его таким?

— Только в своих снах, — подхватывает шутку она. — Сыночка, ты не заболел? Я, конечно, ничего не имею против, наоборот очень даже за, только вы бы предупреждали, что ролями поменялись, а того глядишь и удар от неожиданности схватит.

К их смеху присоединяется Маргоша и выдает в своей манере:

— Дилечка, молю, поделись с секретом! Что ты сделала, что муженек около тебя на задних лапках скачет?

— Ой, дочь,

— Я?! Да я ангел, мама!

— Я тебя рожала и воспитывала, меня-то хоть можешь не обманывать.

В столовой звучит очередной взрыв хохота, а когда он возвращается к столу со свежезаваренным травяным чаем для жены и, не обращая ни на кого внимание, принимается чистить для нее же мандарины, добродушный стеб их непривычного поведения заходит на новый круг.

И понять удивление родни можно, ведь обычно, действительно, все иначе. Дилара, воспитанная в традиционных для ее народа патриархальных обычаях, всегда в первую очередь думала о ком угодно, но не о себе, заботилась о нем, детях, старших, прислуживала, делала все, чтобы окружить семью уютом, а на таких семейных сборищах едва ли сидела вместе со всеми — постоянно что-то приносила-уносила-подрезала-мыла-наливала. В быту же Грише и вовсе говорить ничего не нужно было, жена угадывала его желания с полувздоха, следила за тем, что и в каких количествах он ест, в каком виде одежду носит и в какой идеальной чистоте и порядке живет. Он, конечно, совсем уж бытовым инвалидом не был и мог при нужде сварганить что-нибудь из еды или погладить себе футболку, но с момента женитьбы делал это от силы раза два-три, а после появления возможности нанять помощников по дому и накупить всякой разной лабуды из техники для поддержания порядка в нем вероятность сделать что-либо в быту самому и вовсе сократилась до нулевой отметки. Жаль только, что около Дилечки своей, вот так, как выразилась Маргошка, на задних лапках, как жена сама всегда вокруг него кружилась, раньше не скакал. Как должное эту ее всеобъемлющую заботу принимал, идиот.

Ну, ничего-ничего, сейчас-то, уже все осознав, на одни и те же грабли больше не наступит. Так что держись все кто может, Григорий Кобелев собирается подарить своей жене столько любви и внимания, что даже подкаблучника Светку переплюнет!

— Тебе не жарко? — оглядывается на окно позади них. — В спину не дует?

— Не дует, — выдавливает с натянутой улыбкой Дилара.

— Сахар в чай?

— Нет.

— Подлить, может, еще?

— Я еще не успела выпить тот, спасибо.

— Тогда… — озадаченно чешет затылок липкими от цитрусовых пальцами, не зная, что еще придумать, и в итоге ляпает что первое приходит на ум. — Может, массаж плеч?

Жена, не успев поднести кружку с чаем ко рту, громко ставит ее обратно на блюдечко и, резко повернувшись к нему с явным намерением послать его как можно дальше со своей заботой, но в последний момент передумывает и, повысив голос, зовет:

— Ариша! Сашуль!

Дети тут же прибегают из гостиной и приклеиваются к ней магнитами.

— Пойдете с папой на каток? — ласково проводит по взъерошенным макушкам ладонью и расцеловывает сына с дочкой в пухлые щечки. — Или на горку? Куда хотите?

— На все хотим, — не будь дураком, соглашается сразу на все Санек. Ну, сразу видно его сын. — И на каток, и на горку, и снеговика еще!

— Да! — с радостью кивает Аринка и поворачивается к нему. — Пап, правда, пойдем?

Глядя в детские глаза со слегка восточным разрезом, как у Дили, светящиеся восторженным предвкушением, он, конечно, не может отказать. Да, вообще, если честно, своим детям он мало в чем отказать способен, вот уж кто точно из него умеет веревки вить, поэтому, незаметно шепнув Маргоше:

— Малосольного оставляю на тебя. Проверь его компетенцию косметолога как следует, договор?

И, дождавшись от нее преисполненного собственным достоинством кивка, уходит со всей ребятней, способной в силу возраста стоять на своих двоих, на улицу.

Глава 28. Гриша

Вдоволь наигравшись, навеселившись, искупавшись в сугробах, вымокнув и, в связи с этим решив оставить снеговика на попозже, возвращаются в сумерках.

Дети тут же разбредаются по родителям, а он первым делом на кухню, за водой, так как умаяли его мелкие знатно. Давно так с ними не носился… Все некогда было. Работа с утра до ночи, встречи, сделки. Диля к этому списку наверняка сейчас еще добавила бы “шлюхи” и, как бы горько не было это признавать, но, да, в кругах, в которых он в последнее время крутился, без них не обходилось почти никогда. А лучше бы с детьми и с ней побольше времени проводил, соскучился сил нет как.

Тяжелый вздох сам собой вырывается из груди и вместо воды тянет замахнуть залпом что покрепче, но рано да и в одиночестве не комильфо как-то.

— Гришань, ты чего вздыхаешь так тоскливо? — появляется следом за ним теща его самого младшенького, неся в руках детскую бутылочку, соску и сверток из памперса.

Не женщина, а концентрация отменного чувства юмора, неугомонного позитива и залихватского характера с чисто женской мудростью, накопленной за годы непростой, но интересной жизни, нескольких браков и прохождения огня, воды и медных труб. Про таких еще Некрасов писал: “Коня на скаку остановит, В горящую избу войдет”. И пусть Наталья Ивановна в его времена не жила, но Кобелев уверен, что классик русской литературы за образ в этих строках именно ее брал.

— Да я это… Запыхался с чадами нашими, — придумывает на ходу отмазку. — Как тут у вас обстановка, теть утоли-мои-печали-Натали?

Муркина мама задорно смеется, щурит весело голубые, ярко накрашенные глаза и, подойдя ближе, отодвигает пышным плечиком от мойки.

— Ой, Гриша, моя ты радость, какие с тобой могут быть печали?

Он хмыкает не без горечи, вспоминая состояние жены. Как оказалось, печалей по его вине может быть столько, что и захлебнуться в них недолго.

— Все хорошо у нас. Тагаевы с этим… Как его… — хмурится и щелкает пальцами с длинным насыщенно-красным маникюром, пытаясь найти в памяти имя Рымбаева. — Худосочным, прости меня Господи, забыла как звать…

— Айдаром?

— Ага, точно, с ним самым! Ушли на вечерний променад. Точнее, ну, как ушли… Алия запилила и они побежали, понимаешь же, да, — кидает красноречивый взгляд на него. — Диля ушла к себе передохнуть… Выдохнет хоть, пока той нет, послал же Бог, бедной, матерешку… — негодующе цокает языком. — Ленчик с мамкой твоей тоже пошли дух перевести, а то успели уже подустать с утра за готовкой. Марго у себя марафет перед празднованием наводит, Светка с ней наверняка. Остальные тоже вроде по комнатам сидят, аппетит копят да печени готовят перед застольем. А я с доней своей да с Димулей.… Расстроилась она, спускаться к столу, говорит, не хочет.

Теперь черед тяжело вздыхать переходит к ней и Гриша приобнимает ее, успокаивая.

— Не переживай, НатальИванна, я решу.

— Ну, давай, решай, кто против-то.

— Тост за меня за столом

Женщина вновь заходится смехом.

— Обязательно! Сразу два!

— Договорились!

Помыв руки с улицы, поднимается на второй этаж и тихонько, боясь потревожить, стучится в дверь, из-за которой сразу же слышит тоненькое:

— Да?

Просунув голову внутрь, находит невестку с малышом на руках у окна и заводит нараспев свое любимое:

— Мурка-а-а-а, мур-мур-Муре-еноче-ек…

Невестка оглядывается и, увидев его, расплывается в улыбке, вот только глаза все равно грустные, красные, заплаканные.

— Зайти можно, Мил?

— Конечно, зачем спрашиваешь?

Прикрыв за собой дверь, подходит к ней и, заглянув в безмятежное личико трехмесячного племяша, поет вполголоса и ему:

— Мурка-а-а, ты мой коте-еночек.

— Хочешь подержать? — хихикнув, предлагает жена брата и, обращаясь к сынишке, сюскает. — Пойдешь на ручки к дяде Грише, солнышко?

Митюшка, словно поняв о чем она его спросила, ворочается, хлопает глазищами и кряхтит усиленно, вызывая умиленный смех у них обоих.

— Надо же, богатырь какой… — замечает ощутимый вес племяша, осторожно прижимая его к себе.

Так давно таких малюток не держал, что даже страшно, вдруг сделает не то что-нибудь, но тело, как и с ездой на велосипеде, мышечно помнит все и руки сами складываются как надо. Димулька же фокусирует глаза на его лице и, серьезно состроив свою пухлую сладкую мордашку, принимается изучать, из-за чего за ребрами неумолимо теплеет и невольно вспоминается каково это, иметь вот такого крошечного человечка, пускающего слюни, в смешном бодике. Кажется, вот только недавно точно также своих близняшек таскал и налюбоваться на неоспоримо любимые личики не мог, а сейчас они вон уже как вымахали, того и гляди, они с Дилей моргнуть не успеют и уже с их пупсами нянчиться будут. Эх… Может выпросить у жены еще одну ляльку? Они же не старые еще да и на опыте уже после всех племянников и своих чад, к тому же…. Ну, да, мечтать не вредно, конечно. Родит ему Диларка после всего, ага…

— Как ты, вообще, его таскаешь, Мурочка? Руки еще не отвалились?

— Своя ноша не тянет, — улыбается Мила и, получив передышку, устало присаживается на краешек кровати.

Отлипнув от племяша, переводит глаза на невестку, в который раз задавая риторический вопрос себе, Богу, кому угодно — это же за что им, Кобелевым, так с женами подфартило?

Не девочка — картинка. Маленькая, хрупкая, особенно по сравнению с ним, ладненькая такая, красивущая, а характер… Ну, песня! Энергичная в мать, веселая, с душой нараспашку, последнее отдаст, если надо будет, любой разговор поддержит, пошутит, теплом с головы до ног окутает, что никакого обогревателя не надо. Одни глазища ясно-голубые, чистые, невинные чего стоят! Сказочная, как Снегурка. Добрая до невозможности. Родная, будто не Герка — брательник, а она — сетренка. Хотя почему “будто”? Сестренка и есть. Гриша эту девочку, которую еще совсем мелкой, смешной и с двумя забавными хвостиками на голове помнит, с первого взгляда обожает. Не, Аську с Маргошей, конечно, тоже любит, как без этого, просто с Муркой у них коннект полный, абсолютнейший и безусловный. Именно с его легкой руки она Муркой однажды и стала.

Глава 29. Гриша

И сейчас, видя как она расстраивается, грустит и потирает распухший от слез носик, у него внутри все протестует и негодует. Вот как этого ребенка можно обижать? Ну, как?!

— Мурка, ну, не рви ты мне душу, не убивайся так.

— Все хорошо, Гриш, правда, — тут же принимается его успокаивать. — Не переживай за меня.

— Ага, я слепой по-твоему?

Она, влажно шмыгнув носом, опускает глаза на свои аккуратные ладошки, лежащие на коленях.

— Серьезно тебе говорю, Мурен, не стоит эта ху… Кхм… — скашивает взгляд на Митяя, продолжающего его внимательно изучать. — Херота слез твоих. И на Дилю мою не обижайся, хорошо? Прости ее за… — кивает в сторону столовой. — Ну, ты поняла. Она не со зла и не просто языком помолоть, ты же знаешь, да?

— Конечно, знаю. Я на Дилю не сержусь, не думай.

— Вот и правильно, вот и умница! А насчет муженька твоего… Герка же контуженный у нас. Помнишь, рассказывал ту историю, как случайно в детстве его мелкого об косяк приложил?

Люся кивает с невеселой улыбкой и смеется насилу, звуча колокольчиками.

— Так вот он с тех пор такой на голову и отбитый. Игорек подтвердит, если что. Светка вряд ли, потому что, помнится, я тогда его в угол за что-то поставил, а вот Гарик по-любас помнит. У него же вместо мозгов компуктер, — хмыкает, специально коверкает слова, чтобы ее развеселить. — Назови любую дату, время и, вуаля, поисковой запрос выдаст тебе ответ с точностью до миллисекунды.

Димасик в этот момент принимается ворочаться в его руках и, взглянув на него, Гриша на серьезных щах кивает.

— Да, Мить, это я про твоих дядек с папкой говорю. Все, как один, лоботрясы те еще, прикинь? Батя твой так вообще… Ну, ничего, воспитаем его, да, с тобой? Он у нас попляшет, вредина смазливая… Зато с мамой как тебе повезло! Ну, ты посмотри на нее только!

Аккуратно приподнимает малыша, придерживая голову, указывая на невестку.

— Ну, шикарная же, да? А дядя Гриша у тебя, вообще, закачаешься!

Мурка вновь смеется, но уже гораздо искренне и радостнее, чем пару минут назад.

— Ой, Гриш, не смеши, у меня щеки уже болят.

— Пусть болят, если от смеха. Из-за него не стыдно, хотя и не из-за него тоже, что уж тут…

И, посмотрев в девичьи глаза, по-настоящему серьезно, перестав валять дурака, добавляет:

— Мурка, за Геру у тебя тоже прощения прошу. Он идиот. Видимо я упустил что-то в его воспитании…

— Гриша, да что ты, не надо…

— Надо-надо! Еще как надо!

Присаживается с ней рядом и, взяв карапуза одной рукой, второй прижимает жену брата за плечи к себе, успокаивающе поглаживая по волосам, исключительно на правах старшего брата.

— Знаешь, Диля права.… Я не замечал раньше, что он себя, действительно, как сволочь ведет. Она глаза мне открыла.

Люся в его объятиях напрягается, никак услышанное не комментируя, и он продолжает:

— Так что и меня извини за то, что только сегодня увидел. И не молчи больше, когда он ахуе… Точнее, границ не видит. Шли его сразу! Потом научу куда, как Димулька уснет. И мне говори сразу! Обязательно говори! Я вправлю ему мозги, обещаю.

— Не нужно, у нас… — протестует слабо. — У нас все хорошо. Я Геру люблю и…

— Не, Мурен, только не терпи и не скрывай. Поверь моему опыту, это не выход. Лучше сразу его на

В последний момент сам себя тормозит, оставляя свою неприглядную правду при себе, и, словно почувствовав, в эту же секунду раздается тихий стук в дверь и в комнату, как он десять минут назад, заглядывает Дилара.

— Люсь, можно я.… — заметив его, запинается и мгновенно меняется в лице. — Зайду.

Невестка выпрямляется, оглядывается на нее и кивает как болванчик.

— Конечно-конечно, Диля, проходи.

Жена проходит в глубь спальни и, остановившись напротив, одаривает его тяжелым, непримиримым взглядом. Брови свои густые хмурит. Всем холодным видом показывает, что все, ему пора на выход, а еще лучше по-классике — на хуй.

— О, Димка, смотри, еще одна красавица из красавиц пришла! Тетя Диля твоя, узнаешь? — вновь принимается заливать, надеясь свою ненаглядную отвлечь и хотя бы немножко заставить сменить гнев на милость. — Ну, конечно же, узнаешь! Такую да не узнать, да?

Малыш хлопает длиннющими угольно-черными, в Герку, ресницами и скашивает глаза на нового человека в комнате, благодаря чему Дилара заметно смягчается в лице и трогательно улыбается.

— Не, ну, мой пацан! Диль, короче план такой — ты забалтываешь Мурку, а я под шумок смываюсь и переписываю его на нас! Как тебе идея? Делаем?

— Как и все остальные твои идеи в последнее время, Гриша, — процеживает недовольно, не прекращая улыбаться. — Никогда в жизни.

— Ну, нет так нет, твое слово — закон, жизнь моя, — сразу идет на попятную и, легко поднявшись на ноги, передает племянника жене. — Тогда, на, держи, я забалтываю, а ты — беги.

— Гриша! — укоризненно цокает она, принимая ребенка.

Мурка, наблюдая за ними со стороны, уже держится за живот от смеха и выглядит гораздо лучше, чем до его прихода. Хотя бы глазки заблестели да и щеки порозовели. Вот еще бы также подход к Диле найти и, вообще, красота. Слышишь, Дед Мороз, оформи в качестве подарочка под елочку, а? По-братски!

— Ладно, ты права, мы еще своих таких настругаем, а Димасика Гере с Муркой оставим, так и быть.

И, пока ему не прилетело в голову ничего тяжелого за слепой оптимизм насчет “своих”, сматывается сначала к себе, посещает ванную комнату, а потом обратно вниз, на первый этаж, где видит…

Глава 30. Гриша

Немыслимое видит! Его любимый тесть, считайте, почти отец родной, идет, можно сказать, на преступление! Буквально вонзает ему нож в спину! Изменяет их давно устоявшимся отцовско-сыновьим отношениям, из раза в раз уже на протяжении тринадцати лет подкрепляемыми совместной жаркой мяса на всех семейных сборищах, и зовет на улицу возиться с мангалом не его, а… Боже, где валерьянка?! Гришу сейчас удар схватит!.. А Молосольного!!!!!

— Сейчас, Айдарчик, погодь, я куртку накину и пой…

Дилин отец прерывается, когда слышит слоновий топот с лестницы и громогласное:

— Бать, стой!

Карим Ахмедович оборачивается на голос зятя, наблюдая, как тот несется к нему, едва ли не сшибая ступеньки, и качает головой. Взрослый мужик ведь уже, уважаемый человек, отец семейства, а все как тот двадцатилетний пацан, уверяющий в том, что он за его старшую дочь хоть сам под поезд кинется, хоть кого другого скинет, если надо будет, и ни за что и никогда от нее не откажется.

Хотя оно, наверное, так и надо, ведь главное что? Правильно, сердцем не стареть, а его названый сынок сердцем своим лихим будет молод до последнего вздоха.

— А я?!

Наконец, сбегает со ступенек Кобелев и, ничуть не запыхавшись, возвышается рядом с тестем своей шкафоподобной фигурой.

— Гришань, тебе по-родственному, в рифму, или поприличнее? — ржет Тагаев, смотря на него по-отечески добрым взглядом.

— Поприличнее, бать, поприличнее, — хмыкает он. — А то че мы будем чужих людей пугать, — кивает на Рымбавева, специально подчеркивая его птичьи права и свое полное превосходство на этой территории и для Дилиного папы. — Ну что, идем?

— Да-да, идем, сына, идем, куртку мне подай только и сам оденься, а то мне потом дочка голову открутит, как тогда, два года назад, помнишь, когда тебя на улицу в одной футболке выпустил?

Гриша улыбается воспоминаниям о ситуации, которая тогда казалась сущим пустяком, а сейчас отдает горечью и желанием отдать все материальное, что у него есть, чтобы вернуться в тот абсолютно счастливый момент, и, опасаясь, что кто-то может заметить его настоящие эмоции, прячет их, как обычно, за залихватской бравадой и шутками-прибаутками. Помогает тестю одеться, накидывает на себя пуховик и, не жалея силы, якобы по-дружески хлопает Айдара по спине, отчего тот аж летит вперед.

— Ну, что, Исметыч, пойдем из тебя мужика делать? Ой, да стой ты… — ловит его за шиворот легкой, куцой куртежки, в которой у них, в Сибири, разве что только в октябре можно ходить и то мало приятного будет. — Наклюкался что ли уже? Чего на ногах не стоишь?

Айдар, поймав равновесие, выпутывается из хватки и, повернувшись к нему, недовольно сверкает своими мигалкими за стеклами очков, будто это может кого-либо напугать. Пыжится что-то сказать, но на его защиту встает Карим Ахмедович и предупреждающе трясет указательным пальцем.

— Гришка, а ну, не хулигань!

— А че я, бать? Я ничего!

— Ну-ну, я вижу, уголь захвати.

— Слушаюсь!

На улице к вечеру мороз окончательно вступил в свои права и тут же прихватывает щеки, уши, руки.

— Ох, хорошо! — комментирует он, выпуская пар. — Зима так зима, а не то что пески одни и жара за пятьдесят в твоих этих Дубаях, да, Айдар?

Судя по покрасневшему от холода лицу Рымбаева, он в своей обдергайке рад был бы сейчас оказаться именно там, а не здесь, среди высоких сосен, скрипящего под ногами снега и то и дело раздающихся издалека залпов фейерверков. Откуда-то из глубины базы раздается музыка, под которую они трясутся над мангалом, пытаясь его разжечь, и ровно в момент, когда эта операция увенчивается успехом, следом за ними на улицу высыпается передохнувшая и готовая на новые подвиги детвора.

— Деда-деда-деда, пойдем снеговика лепить? — виснет на тесте сын. — Ну, пойде-е-е-ем, ну, пожа-а-алуйста….

— Дедулечка, любименький, пойдем? — липнет с другой стороны дочь и, зная, что дедушка не сможет ей отказать, просительно округляет свои невероятные глазки. — Ты же поможешь нам? У папы не так хорошо получается, как у тебя!

Карим на миг теряется, переводит взгляд с мангала на внуков и обратно, не зная, как поступить.

— Иди, я присмотрю тут за всем, не переживай.

Тесть после недолгих раздумий и очередной волны “деда, родненький пожалуйста!” сдается под уговорами любимых внуков, кивает и,

— Я же, вернувшись, надеюсь, Айдара, прикопанным в ближайшем сугробе, не найду? А то меня терзают смутные сомнения…

— Обижаешь, бать, — также тихо хмыкает Гриша, шутя и не шутя одновременно. — Конечно, не найдешь, ты же меня знаешь, я следов не оставляю.

Карим шутливо-укоризненно качает головой, мол, вот же балбес неисправимый и, окруженный детьми, уходит на задний двор, где снега хватит на целую армию снеговиков.

Кобелев же, оставшись, со своим закадычным, упаси Господь, товарищем, вытягивает из куртки пачку сигарет и молча ему протягивает. Тот не отказывается и, меланхолично смотря на горящие угли в мангале, закуривает. Умело уже так, даже не кашляет, как в тот первый раз, лет десять-одиннадцать назад, когда, по-тупому стремясь ему ни в чем не уступать, попробовал подымить. Гриша даже гордится, потому что, если честно, это именно он научил этого правильного маминого сыночку-корзиночку курить, а еще однажды набухал его так, что тот потом два дня в себя приходил, когда ему самому хоть бы хны было. Правда, до этого, год или два, у них сначала были одни стычки да профилактические вздрючки на тему Дили, напоминающие Рымбаеву о том, что все, поезд ушел, она теперь чужая женщина и нехуй на нее слюни пускать, вместо «привет, как дела?». А потом уже почти что мирное сосуществование в одном пространстве исключительно ради нее же. Да и Айдар подуспокоился, смирился вроде с их браком, перестав каждый раз при встрече щенком по ней скулить. Вдобавок к тому времени Гриша успел подняться, состояние сколотил, клинику первую жене открыл, а после открытия второй в Эмиратах Малосольный и вовсе укатил туда на ПМЖ, женщину себе нашел, жениться собрался. И, чего спрашивается, вернулся сейчас, именно в этот блядски сложный момент, когда и без него, куда не посмотри, все рушится?

— Ну?

— Что?

— Чего приехал? — выдыхает дым Гриша.

Рымбаев молчит, затягиваясь, и берет сигарету в левую руку, пряча озябшую правую в карман.

— Захотел, — отвечает, наконец, спустя несколько секунд.

— Тебя тут никто не ждал, ты же в курсе, да?

— Может, не стоит говорить за всех?

— Айдар, запомни, совет, как хуй, пока не просят, не суй.

Айдар раздраженно дергает плечом и поворачивается к нему, пылая праведным гневом.

— Ты… Ты…

Глава 31. Гриша

Ох, Господи, ну, сколько можно? Тринадцать лет знакомы, а он все достойный ответ придумать не может.

— Да я, дорогой, я. Все, что у тебя сейчас есть — я. В Дубаи тебя отправил — я. Дом вот этот снял за свои бабки на всех — тоже я. Даже очки вот эти… — сохраняя насмешливое спокойствие, кивает ему на нос. — Тоже я купил.

— Неправда, мне их Дилара подарила на день рождение!

— Подарила-то она, безусловно, но в Италии, в бутике, их забирал я и счет оплачивал тоже я. Прости, если в очередной раз сделал больно твоей ранимой впечатлительной психики.

Докурив, Гриша оглядывается и, найдя поблизости стоящую урну, точным броском запускает затушенный о сугроб бычок в нее.

— И? — продолжает злиться его визави, даже забыв о сигарете в своих пальцах и холоде. — Что ты этим бахвальством хочешь сказать?

— Не сказать, а предостеречь тебя, чтобы не забывался. По-дружески, Айдар.

— Да какие мы с тобой, к дьяволу, друзья?!

— Хуевые, согласен, но ради Дили я и с чертом лысым подружусь, не то что с тобой. Между прочим, уже о подарке на свадьбу тебе думаю. Определяйся заранее, что хочешь — котлы дорогие, ювелирку для тебя и невесты твоей или оплаченный медовый месяц на островах?

— Ничего мне от тебя не надо!

— Че это вдруг? Обиделся что ли? Так на правду не обижаются.

Психуя, Рымбаев вспоминает о сигарете, затягивается до фильтра и, поморщившись, выдавливает из себя:

— Не будет никакой свадьбы, ясно тебе?! Не будет!

Гриша удивленно округляет глаза и, даже не пытаясь скрыть свое нешуточное любопытство, интересуется:

— Почему? Ты отменил или невеста твоя?

О мангале из-за столь неожиданных вестей и то забывает!

— Какое твое вообще дело?

— Прямое, мало ли вдруг ты натворил чего криминального и нехорошего, из-за чего даже невеста тебя кинула, а Диля столько сил в ваши клиники вбухала и я нехуево так бабла в них и в тебя, так что уж будь добр, ответь. Мне эти риски репутационные, в конце концов, на кой?

Наверное, имей Айдар возможность, то прямо сейчас, в этом самом мангале и на этих самых углях заживо его спалил бы. Таким взбешенным взглядом в него вперивается, с такой силой руки в кулаки стискивает, что того и глядишь кинется, как мелкая злобная собачонка, но, нет, слишком уж кишка тонка, и у него хватает сил, чтобы только с извечным презрением интеллигенции к пролетариату выплюнуть:

— До сих пор не могу понять, как Диля вообще живет с тобой?! Что она в тебе, плебсе, нашла? Что тогда, что сейчас — быдло, которое только и может что кошельком махать! А забери у тебя его, кем ты без бабок будешь, Кобелев, а? Кем?! Ни воспитания стоящего, ни образования, ни морали! Ни-че-го! Ты — ничто!

Ох, зря он это.… Ох, как, сука, зря.

— Еще одно напоминание: пока ты, весь у нас такой правильный, воспитанный и образованный, якобы до потери пульса Дилю любящий, засунул язык в задницу и позволил тому гондону-преподу до нее домогаться, быдло пошло и стерло его в порошок! — заведясь с полоборота, с угрожающим рычанием привычно предъявляет ему за его самый главный проеб, узнав о котором в момент, когда родители сослали Дилю в аул после вскрытия их отношений, едва башку этому умнику не снес. — Так что, блядь, лучше, как обычно, засунь его в привычное для него место, пока я с тобой то же самое не сделал, что с тем профессором конченным, усек, ссыкло?

Тот бледнеет, выпучивает свои глазенки, хватает ртом воздух лихорадочно, явно пытается придумать ответ, но не может. Потому что гонора дохуя, а как суть да дело — морда в песок и ничего не вижу— не слышу. Потому что понимает, что он — Гриша, прав. Потому что помнит события той давности.

И, нет, Кобелев не имеет в виду, что страх — это что-то зазорное и неправильное. Бояться не страшно, страшно — позволять своему вроде как любимому человеку бояться и подвергать его нешуточной опасности, наблюдая за этим со стороны. Ему, например, вот тоже страшно.

Пиздец, как страшно Дилю

И тогда, тринадцать лет назад, было тоже страшно, хотя, честно говоря, не особо даже этот самый страх и осознавал в тот момент. Забрало упало и все, хана, пишите письма.

Это потом уже, когда казанки от крови отмывал, пришла мысль о том, что будет с мамой и братьями, если тот гондон напишет на него заяву и его закроют, как Диля плакать будет, как с будущим придется попрощаться.

Но как пришла, так и ушла, потому что о сделанном не жалел. А это ссыкло трясущееся о каждом порыве ветра жалел, а Гриша с наслаждением ему при любом удобном и не очень случае напоминал, чтобы не строил из себя невесть кого и держался от Дилечки подальше.

Однажды еще, помнится, ему даже хватило ебанутости оправдаться своим возрастом, мол, молод был, что я мог сделать? Он его тогда чуть не убил, ей-богу. Всей улицей оттаскивали.

Молод, блядь!. Диля тогда еще тоже девчонкой была, причем во всех смыслах, и что бы случилось, не получись у нее вырваться, дать отпор и сбежать? Что?! От такого вероятного развития тех событий Гришу каждый раз холодный пот прошибал, а этот… Ну, не хватает у тебя силенок выйти один на один, хули руки-то складывать? Мог ведь анонимно в деканат написать, в газеты какие-нибудь, в интернете слушок пустить, нанять за бабки шпану какую-нибудь, чтобы они руки марали, в конце концов, папке Дилиному сказать, ведь вхож в семью, а тот бы не хуже его, Кобелева, из того конченного месиво сделал! Но нет же… Еще стоит тут перед ним, рисуется, образованием своим кичится, ебало кирпичом делает, за Дилю втирает….

— А ну пшел отсюда а! — не выдержав, рявкает Кобелев, опасаясь, что, если этот очкушник не исчезнет с глаз долой, то просто напросто размажет его на том месте, где стоит. — Увижу еще раз, что около жены моей шкуру трешь, в бокале с шампанским утоплю, уяснил?

Рымбаев, состроив обиженную до глубины души мину, так и не сумев промолвить ни слова, дает стрекача и, наконец, сваливает, а Гриша, проводив его потемневшим от клокочущей за ребрами злости, замечает, как по подъездной дорожке, откуда-то с противоположной стороны от их домика дефилирует новый кандидат на раздачу фирменных Кобелевских пиздюлей. А они у него что? Правильно, как Рафаэлло, вместо тысячи слов.

— Э! — свистит на всю округу, обращая на себя внимание. — Сюда подошел!

Глава 32. Гриша

Герка оборачивается, смотрит на него пару секунд издалека, прекрасно зная, что его ждет, и бесстрашно, вразвалочку, как на беззаботной прогулке, направляется к нему. Пиздодельный такой, что обосраться. Без шапки, руки в карманах пуховика, всем своим видом дает понять, что ему на все и всех здесь глубоко по букве “ю”.

Гриша наблюдает за ним со своего места, ожидая, пока его величество соизволит к нему подойти, и невольно вспоминает каким этот кудрявый смазливый донельзя засранец был еще лет десять назад, в свои подростковые шестнадцать.

Запредельно выебистым, конечно, этого у них, Кобелевых, не отнять, но не таким попутавшим берега как сейчас. С рождения гордецом, той еще брюзгой и душнилой. Умнее всех в роду, усидчивым в отличие от него, например, или того же Светки, у которых у обоих вечно шило в одном месте покоя не давало, невозмутимее Игорька, у которого при всей его внешней сдержанности нет-нет да проскальзывало чисто Кобелевское “разнесу, блядь, всех!”, маминым любимчиком, что, в принципе, никого не удивляло.

По внешности с нравом и то выделялся, потому что красивыми, миловидными чертами лица, густотой и курчавостью волос пошел именно в ее родню, а если точнее, то в бабку, что была им знакома лишь по рассказам да пожелтевшим фотографиям и тоже отличалась красотой, неуемной гордостью и удивительно скверным характером. Мама говорила, что в деревне на нее другие бабы все порчу с несчастиями насылали, а мужики порог обивали и в речку шли топиться, когда отказ получали. Вот и за Герасимом с лет одиннадцати девки табуном ходили да сверстники, несогласные с таким положением вещей, все возникали. И, если с последним проблема решилась легко и просто, ведь не каждый был готов встретиться с целыми тремя старшими братьями и Геркиной тяжелой рукой, то вот с первым…

Сколько Гриша нотаций всем братьям не читал об осторожности, предохранении и последствиях в виде детей, младшенький все равно каким-то образом умудрился лохануться и заделать себе с Муркой сына, при этом особо того не желая. Ни сына, ни Мурку в качестве жены и матери своего ребенка.

Но залет есть залет и ответ за него держать надо, как ни крути. И Гера держал, не без Гришиного влияния, конечно, и, кажется, обиды на него за принуждение к женитьбе. Все волком смотрел, сквозь зубы разговаривал да вон на Люсе, как оказывается, отыгрывался. Брыкался еще, будто его на черте лысом женили, ей богу, а не на красавице с характером-м-мечтой. А она любит ведь, это невооруженным взглядом видно, всем своим сердцем нараспашку любит, только вот он куда смотрит, хер его, гения, разберешь. Ну, идиот же!

— Але, ты там уснул что ли? — гаркает, не сдержавшись. — Поршнями шевели!

У Геры же в отличие от Малосольного очко перед ним не играет, а вот желание старшего брата лишний раз побесить еще как, и он вместо того, чтобы ускориться, специально шаг замедляет.

Гриша, прикрыв глаза, с шумом выдыхает.

Господи, если ты есть, убереги дурака от участи Каина и не дай удавить этого пиздюка с психу.

А когда открывает, то видит, что младшенький уже подошел и встал напротив, бесстрашно вперив в него показательно равнодушный взгляд. Кобелев-старший встречает его прямо, не поддаваясь на его крючок деланого похуизма и не пряча свое им недовольство. Так и стоят какое-то время, молча играя в гляделки и привычно проверяя друг друга на прочность, пока оба также привычно не понимают, что это бесполезно. Одного же поля ягоды, в конце концов.

— Ну, давай, поясняй, — начинает Гриша, вытаскивая из кармана пачку сигарет и закуривая вторую в надежде хотя бы немного успокоиться.

— Что?

— За поведение свое ебанутое.

Герка саркастически хмыкает и глубже запускает руки в карманы куртки

— Объяснительную писать или покаянием на коленях обойдемся?

— Зубы мне тут не скаль, а то ты меня знаешь, пересчитаю без проблем, только с моими отношениями с математикой потом не удивляйся, если парочки не найдешь.

Брат, точь-в-точь как он пару минут, тяжело вздыхает, нисколько не впечатлившись угрозами, и, откинув голову назад, переводит взгляд на звездное небо. Весь такой “как же меня все заебало”, хотя по факту не успела его еще жизнь поиметь как следует. Из единственных потрясений — неожиданная папкина смерть в пятнадцать лет и не самое простое материальное положение, которое Гриша успел вытянуть на более-менее нормальный уровень к его восемнадцати, а к двадцати и вовсе ему “все в шоколаде” организовал. Так что все его эти вздохи он в гробу видал! Молоко на губах не обсохло, а все туда же. Сопляк!

Глава 33. Гриша

— Герасим-будь-ты-не-ладен, не буди во мне зверя! Харэ уже из себя мученика строить! Тоже мне, нашелся, бедный. Как жену, три месяца назад родившую, третировать так это он сразу, а как ответить нормально за поведение свое, так одни вздохи только и слышу. Еще и на Дилю мою наехал, в край уже, щенок, оборзел!

— А кто ее просил лезть?! — вскидывается, не в силах удержать за своей нарочитой безразличностью настоящие эмоции.

— Ах, кто просил?! — не может не принять близко к сердцу и взрывается пуще прежнего. — Что-то ты об этом не интересовался, когда она между своими парами домой бегала, чтобы жрачку приготовить, когда маму в больничку положили, лишь бы только ты, придя со школы, не сидел голодом, когда ночами напролет помогала тебе к ЕГЭ по английскому готовиться, а потом шла невыспавшаяся в универ, когда, блядь, меня держала, чтобы я тебе башку за Муркин залет и те слова твои ебучие про нее не проломил. Или это другое, скажешь?! Ну, конечно, когда удобно, что с него пылинки сдувает, так его величество на все согласен, а когда что-то не нравится, то сразу — не лезьте, сам разберусь. Не, нормально ты, малой, устроился, нормально. Красавчик просто!

Гера сжимает челюсть, играя желваками. Выбуривает на него своими светло-карими, посылая по всем известному маршруту. Но молчит, потому что, как бы не трясло и не хотелось, а сказать нечего. Потому что все перечисленное правда. Потому что к нему в комплекте с безденежьем, лихим характером и одними надеждами на светлое будущее вместо реальных перспектив шли трое разновозрастных трудных пацанов и нуждающаяся в заботе и помощи мать, хорошо сдавшая после смерти отца и впахивания на заводе, которых Диля полюбила, приняла как родных и ни разу за всю их совместную жизнь им слова против не сказала. Заботилась, последнее отдавала, семьей своей считала, а он… Сучонок неблагодарный!

— Корона не жмет, нет? Задница на трон влезает? Шея на нас, простых смертных, не затекает смотреть? А то ты скажи, Гер, мы тебе массаж во все руки сделаем!

— Не перегибай, окей? Я не….

— Ну, что ты, что ты, видел бы ты себя со стороны, малой, то понял бы, что я еще преуменьшаю.

— И? Это воспитание просто так, чтобы языком на правах старшего помолоть, или от меня что-то еще требуется, кроме как постоять смирно?

— Вот же…! — Гриша одним щелчком выкидывает сигарету и, резко вскинув руку, дергает младшенького за шею к себе. — Герыч, твою дивизию, ты спецом нарываешься или че? — рычит в родное лицо. — Думаешь, я тут ради своего удовольствия что ли надрываюсь? Думаешь, мне в кайф смотреть на твое ебнутое поведение? Думаешь, мне вот оно надо, да, отчитывать тебя, лба? Мозги вруби! Правильно Диля сказала, не хочешь Мурку, не по сердцу она тебе, заставили тебя жениться, окей, хорошо, не люби, но уважать-уважай, понял? Она сына тебе родила! Хотя бы ради него ее цени и как человек себя веди, а не мразота последняя!

Герка прожигает жестким, пронзительным, непримиримым взглядом, отражающим его точно такой же взгляд, и явно столько ему хочет сказать, предъявить, к ответу призвать, но они оба понимают, что слова словами, а уже все случилось. И Димка, и обручалка на пальце, и Мурка в качестве жены. А после драки, как известно, кулаками не машут и правого с виноватым не ищут.

— На меня обиду затаил? Я понимаю и принимаю. Считаешь мир несправедливым? А справедливости, вообще, не существует, прикинь? Хотел бы время вспять повернуть и переиграть все? Поверь мне, малой, здесь я тем более понимаю тебя как никто, — выдавливает из себя с сожалением и горечью, которой внутри столько, что она уже отравой стала. — Но, как бы хуево не было, сделанного не изменить и винить в этом только себя следует, а не других, в особенности тех, кто тебя любит и ответить не может.

Разжимает пальцы, отпуская брата, и отступает назад. Потревоженный вулкан в груди отчаянно бурлит, разгоняя раскаленную кровь по всему телу, и уже мороз не мороз, и ветер не ветер. Наверное, останься он сейчас в одном исподнем и то сибирской стужи не почувствовал бы.

Блядство какое, надо же.… Тошно пиздец.

Загребает пятерней белый, кристально-чистый снег и прикладывает к лицу, охлаждая пыл. Кожу тут же обжигает холодом и дыхание сбивается. Взгляд проясняется, избавляясь от красной пленки. Сердце, разногавшееся на эмоциях, похлеще скоростного болида на гонках, замедляется, успокаиваясь, но тут же тревожно сжимается, когда Гера, наблюдающий за ним со стороны, не расшаркиваясь, в лоб спрашивает:

— Что случилось?

Глава 34. Гриша

Гриша скашивает на младшенького глаза, замечая то, как внимательно тот считывает каждое его движение, как хмурится обеспокоенно и без особого труда выхватывает главное — что-то не так. Ему, кажется, что он даже видит, как у Геры работают шестеренки в его гениальной голове, одно складывается к другому, выстраиваясь в цепочку, и система выдает результат “стоит доебаться, от нас что-то скрывают”.

Разглядел все-таки. Уловил. Умник какой, посмотрите на него только.

Кобелев-старший, сглотнув, стряхивает растаявший снег с ладоней и, не парясь, вытирает их о джинсы. Это не особо помогает, но так похер, что он просто забивает. Руки не отвалятся и ладно.

— мГриш? — так и не дождавшись от него ответа, переспрашивает брат.

— Че тебе, Герасим-пойдем-забор-покрасим?

— Случилось что, спрашиваю?

— Ничего не случилось.

— Пиздишь.

— Поговори мне еще! — угрожает скорее рефлекторно, чем осознанно. — Нет, все-таки проебался я с твоим воспитанием, надо было поро…

— Да-да-да, пороть, на горох с гречкой ставить и на праздники подарки не

— Тьфу-тьфу-тьфу, — стучит себе по голове и кидает на него возмущенный взгляд. — Сплюнь! Нормально все у Дили с близнецами и я здоров как бык.

— Тогда что не так? Почему на измене весь?

Гриша вздрагивает, напрягается, разворачивается к нему резко и уже собирается выпалить паническое: “Откуда ты знаешь?!”, как до него доходит, что это просто фраза такая. Выражение, мать его!

Ооох, великий, могучий русский язык… Он же сейчас чуть паничку не схватил!

Дергает молнию на курточке вниз, шумно втягивает носом воздух и отрицательно качает головой, сам себе поражаясь. Это же надо собственноручно довести до того, что теперь от любого, даже самого отдаленного намека на свой мерзкий левак, в штаны наложить готов.

— Гриш, ну, епрст, ты будешь мне отвечать? — не успокаиваясь, лезет под шкуру Гера, кажется, придумав еще кучу вариантов того, в чем именно заключается его проблема.

Только Кобелев готов поставить на кон, что брат думает о чем угодно, но не о том, что на самом деле случилось. И это хорошо, наверное, хотя на деле, конечно, от хорошего лишь буква “х”. Хуево, одним слово.

— Малой, вот чесслово, все нормалды у меня. Лучше, давай, будь паинькой-заинькой и иди в дом. Перед Муркой извинись там, с Дилей поболтайте, чтобы за столом все себя хорошо чувствовали и не сидели как неродные. Новый год на носу. Дед Мороз тебе уже Муму в мешке своем тащит, только не топи его, окей? Он же старался все-таки… Из своей этой сказочной страны тебе его нес! — младшенький закатывает глаза, давая понять, на чем он его шутки вертел. — А у меня это.…

Кивает на мангал, тянется к карману за еще одной, уже хер пойми какой по счету сигаретой, как в поле зрения попадается следующий счастливчик, выкрутивший сектор “П”, то бишь пиздюли, на его барабане в игре “огребут все и даже слова угадывать не надо”.

Игорек. А если помнить о его депутатских корочках, то исключительно по имени-отчеству, на вы и шепотом.

Выходит из дома с задней двери дома, накинув на плечи свое пальто, и, остановившись у перил открытой террасы, опирается на них локтями, погруженный в свой телефон. Читает что-то в нем усиленно, щурится недобро и тут же быстро печатает ответ, не замечая никого вокруг, что невольно вызывает смутные сомнения. Потому что Гриша уже однажды видел его таким. Примерно лет десять назад. Когда даже подумать не мог, что это может ему как-либо аукнуться в будущем. Подумаешь, ну, влюбился братишка в шлендру одну и влюбился. С кем не бывает? Благо, Бог его от нее отвел все-таки, с Ассолькой вон свел, дочку подарил, ан нет… Шлендры, оказываются, как бумеранг, имеют свойство возвращаться и такой кипиш навести, что теперь, вон, приходится молить Новый год наступать как можно медленнее, чтобы развод оттянуть.

— Гарик! — зовет негромко, потому что тот стоит неподалеку и смысла глотку рвать нет.

Но второй по старшинству Кобелев на него и глазом не ведет, продолжая быстро водить пальцами по экрану.

— Игорь! — вторит ему Гера уже значительно громче спустя несколько секунд безрезультатного ожидания.

Тоже мимо. Не видит и не слышит.

Что же она там тебе такого пишет, а, братишка, что ты даже оторваться от телефона не можешь?

Гриша, скрипнув зубами, оглядывается и, снова зачерпнув своей огромной пригоршней снег, быстро лепит увесистый снежок, сощуривается, прицеливаясь, и отправляет тот в полет.

Бац! В яблочко!

Игорь, от неожиданности едва не уронив телефон, подпрыгивает на месте, по инерции ведет плечами, стряхивая с правого снег, и только потом вскидывает голову в поисках того, кто так непростительно начхал на его чиновничий авторитет. Гриша же, встретив его взгляд, расплывается в многозначительной улыбке и пальчиком подзывает к себе, мол, давай-давай, дружок, подходи, базар есть.

— Гриха, ты бухой уже что ли? — недобро щерится брат, раздраженно вытирая попавший на открытую шею снег.

— Иди сюда, родной, поболтать нужно.

— Это подождать не может?

— Не может, — с нажимом. — Иди сюда, сказал, не ломайся, — и пока тот, состроив недовольную мину, спускается, поворачивается к Гере и просит. — Малой, если не в падлу, сходи глянь как там Карим с ребятней, ок? Посмотри, не умотали они его там еще или уже пора на помощь идти.

Младшенький подозрительно сужает глаза и, как в детстве, обиженно дует губы.

— Выгоняешь? Мне же уже не пять лет, чтобы “взрослые” разговоры не слушать.

— А ведешь себя на все три, между прочим, — не упускает возможности поучить. — Ну, по-братски прошу, Гер. Если у бати давление подскочит, а я не усмотрю, то Алия с меня и Дили шкуру снимет, ты же знаешь.

— Ой, ладно! Так и быть! Только не думай, что тему замяли.

— Да-да-да, окей.

Гера сваливает на задний двор, по пути перекинувшись с Игорем парой слов. О чем именно они говорят Кобелев-старший из-за расстояния не слышит, до него доносится только “удачи” и “чокнутее, чем обычно”.

— Что с тобой? — впрягается Гарик, едва подойдя. — Чего малого тиранишь?

— Затиранишь его, ага, как же, а тебе его только бы защищать вечно!

— Ты его избаловал, а я виноват?

— Я избаловал?!

— Ну, а кто из нас самый старший?

Из-за этой непробиваемой логики и полной невозмутимости в кофейно-карих глазах Гриша даже теряется.

Шельма какая, а! Ну, истинный чинуша! Где сядешь, там и слезешь, а потом еще на таких “денег нет, но вы держитесь” в новостях любуешься.

— Игорек, во сколько, говоришь, у нас президентом можно стать?

— По закону от тридцати пяти.

— А тебе хоть сейчас можно, вот реально, любой факт или слово в свою пользу вывернешь, зараза.

— Я сочту это за комплимент, — довольно хмыкает тот.

— Лучше следи за своей бляди…

Гриша, не успев договорить, закрывает рот да так резко, что аж зубы щелкают, и проглатывает что хотел сказать изначально, потому что видит за высокой фигурой брата неожиданно приблизившуюся Аську.

Тоненькая, светленькая, со снегом сливается. Правда, как снежинка. Еще и подкралась так бесшумно, будто во время снегопада неслышно на рукав пуховика упала…. А светло-зеленые глаза умные, мудрые не по годам и будто их обоих насквозь видят, отчего не по себе становится и хочется виновато опустить взгляд. Кутается зябко от ветра в одну мамину шаль и на его непринужденную улыбочку не ведется, смотря серьезно и проницательно.

— Ась, ты чего раздетая выскочила? По муженьку что ли уже своему соскучилась?

Глава 35. Гриша

— Нет, мама Света попросила сходить и проверить как у вас дела, нужно ли что или нет, — Ассоль придерживает руками свои шикарные кудри, потревоженные ветром, и тянет добродушную, дежурную улыбку, которая не касается ее глаз. — И, да, конечно, соскучилась. Игорь так внезапно исчез….

Брат поджимает губы, снимает с плеч пальто и молча закутывает ее в него, не торопясь ни объяснять, ни опровергать, ни оправдываться. А Грише же неуютно и не по себе от этой напряженной атмосферы между ними, в которой они живут с первого дня своих отношений, усиленно делая вид, что для них это норма. Одно из условий брачного контракта, так сказать. Вместо любви — расчет, вместо нежности — холодное молчание, вместо доверия — пустота в сердце и подрагивающим голосом “скажи, если задержишься на работе”, когда никакой работы и в помине нет. Казалось бы, это не брак, а пытка, но нет, по-крайней мере, для Игоря точно, а вот о Снежинке сказать подобное язык не поворачивался. Слишком уж много прятали за собой светлые глаза и всегда неестественно прямая спина.

— Да это я его сюда вытащил, — не придумав другого варианта разрядить обстановку, брякает Кобелев-старший первое, что приходит на ум, неловко посмеиваясь. — Скучно одному стоять.

— И как? Теперь тебе повеселело, Гриш?

Да что же это такое? Не глаза, а детектор лжи! Интересно только, где в своих музыкалках и театрах так смотреть научилась? Не скрипачка, а агент разведки какой-то.

— Э-э-э-э, да, еще бы, ты же знаешь Гарика, такой шутник, обхохочешься!

— Мгм, вот и именно, что обхохочешься. Ладно, я пойду. Скажу маме, что вы в порядке и вам ничего не нужно.

Оставив в звенящей тишине между строк “кроме совести”, уходит по тому же пути домой, Игорек, видимо, утратив все желание с кем-либо и как-либо общаться сваливает следом за ней, а Гриша остается на пару с мангалом сбавлять пыл и пытаться вернуть себе хотя бы внешнее, но все же спокойствие, не выдав при этом всех своих растревоженных разговорами и воспоминаниями демонов.

Таки, наконец, разобравшись и с мангалом, и с шашлыками, и поболтав с тестем, ничуть не удивившемуся исчезновению Малосольного ни о чем и обо всем одновременно, Кобелев по его же приказу идет домой, где утренне-дневное застолье уже обернулось вечерним. Их женщины, включив на фоне советскую классику, носятся туда-сюда, готовясь к празднованию, и, проверив на нем степень солености, остроты и прочих вкусовых ощущений у нарезок с тарталетками, благосклонно отправляют наверх — в душ и собираться к празднованию.

— Не опаздывай, Гринь, первый тост, как и обещала, будет за тебя! — кричит ему вдогонку Наталья Ивановна, успевая одновременно и внука на руках держать, и ими же что-то замешивать в большой миске.

Вот что значит накопленный годами опыт!

Освежившись и смыв запах дыма, он, стоя в одних трусах в их с женой спальне, пытается побороть гладильную доску, собрав ее в надлежащий для глажки вещей вид, не прищемив себе пальцы при этом, и тем самым показать этой хераборе кто в доме хозяин, как дверь в комнату открывается и внутрь вплывает свет его очей. Путеводная звезда его жизни. Единственная женщина, с которой он хотел, хочет и будет хотеть дожить до конца своих дней.

Дилара. Диля. Дилечка. Жена.

В умопомрачительном приталенном блестящем черном платье длиной до середины бедра. Длинные расклешенные рукава, квадратный вырез, открывающий сногсшибательный вид на зону декольте. Стройные ножки обтянуты черным капроном. Копна густых волос шелковистым водопадом лежит на плечах. В мочках ушей бриллиантовые серьги, на шее золотая цепочка, на тонких пальчиках…

Замершее от ее потрясающего, эффектного внешнего вида сердце ухает вниз, будто кто-то подрезал ему стропы.

Пусто на пальцах. Ни обручального, ни помолвочного. Ничего.

И это “ничего” не ожидавшему удара Грише словно с вертушки прописывает. Стоит, обтекает и вдох сделать не может, пялясь на ее чистые от украшений ладони.

Вот так, да, жизнь моя?! Вот так? Интересно, давно сняла? Сразу в тот день, когда его с той поблядушкой увидела? Когда впервые подумала о разводе? Или сегодня, когда Малосольный приехал?

Наблюдай, говорит.

Будет, говорит, весело.

Ахуеть как весело, ага. Уржешься прямо. Он сейчас животик надорвет от веселья и заодно сердце выхаркает, а то что-то как-то больно. Давит там, за ребрами. Щипцами раскалеными контроль плавит.

Раньше Гриша как-то не акцентировал на цацках внимание. В Диле был уверен так, как в себе уверен не был, и знал, что она его никогда, ни за что и ни на кого не променяет. Даже если снимала кольца, то в основном из-за работы, в быту порой меняла на другие, более подходящие к тому или иному образу и обязательно подаренные им, он же свое не снимал никогда. Жаль только наличие обручалки мало кого останавливало. И, как бы еще тяжелее не было это признавать, его не остановило тоже.

И что теперь делать? С силой что ли ей его надеть? Предъявить за его отсутствие? Скандал устроить? Что?! Как этого зверюгу, воющую от ревности, бессилия и безнадеги в башке, заткнуть?

— Жизнь моя… — выдавливает хрипло.

Жена на него даже голову не поворачивает. Лишь глаза в его сторону скашивает на мгновение, скользит по нему, больше раздетому, чем одетому, равнодушно-холодным взглядом и тут же отворачивается, полностью сосредоточив внимание на своем чемодане.

Комната в двадцать квадратных метров, максимум, свободного места из-за мебели и того меньше, а они будто на разных континентах находятся. На разных концах света. В противоположных друг от друга вселенных. Чужие. Как никогда, даже до первой встречи, чужие.

Пиздец.

— Диля… — зовет снова, напрочь забыв про гладильную доску, утюг и свою мятую одежду.

Что сказ. ать хочет? А хер знает. Просто не может молчать. Не может. Пусть за них двоих Диля помолчит, а он…

Гриша бросает одежду на кровать и подходит к ней, как и был — в одних боксерах. Шаг, еще один… На третий уже должен быть рядом с ней, вплотную, но жена, перестав копаться в вещах, резко вскидывается, грозно хмурит брови

— Еще один шаг, Кобелев, и я за себя не ручаюсь. Надоело! Надоело, слышишь?! Надоел этот цирк! Дай мне вздохнуть уже спокойно! Хотя бы в эту ночь, в Новый год, не порти мне год еще до его нача…

— Я тебя люблю, Дилар, — прерывает искренне, не в силах удержать это банальное, для них уже привычное, но, кажется, сейчас очень нужное признание.

Диля задыхается. Проглатывает слова. Смотрит на него снизу вверх неверяще, обвиняюще, больно и хочется отвернуться от этого невыносимого взгляда, виновато опустить глаза, потому что это тяжело, тяжелее, чем вагоны разгружать или на стройке впахивать две смены подряд, но он не позволяет себе такой роскоши. Смотрит в ответ, прямо, и принимает-принимает-принимает, что у нее в душе с сердцем пылает.

Стоит перед ней, безоружный, готовый забрать все ужасное, выдержать любой удар словесный или физический, ответить за каждый свой проеб за тринадцать лет без исключения. Без одежды, брони из юмора, шуток, силы своей немереной и непробиваемой, излишней самоуверенности, с которыми по жизни шел, просто потому что ничего другого за душой не имелось, а выживать как-то надо было.

Открытый, честный, настоящий. Такой, кого только она одна, наверное, и знала.

— Давай поговорим, а? Пожалуйста.

— Ты… — тяжело сглатывает. — Ты совсем уже? Сейчас? Когда до курантов меньше двух часов осталось? Да и…. О чём? Ну, о чем, Гриш? Не сходи с ума и меня не своди! У меня уже не осталось никаких…

Зная, что наверняка отхватит за самоуправство, наклоняется, обхватывает ее миниатюрную ладошку в свои лапы и аккуратно, но настойчиво, прижимает к своей голой груди с левой стороны. Кожа к коже. Линии судьбы, жизни, ума, сердца к четырехкамерному мотору, который ради нее однажды завелся и так теперь ни разу и не останавливался.

А без нее… Что без нее будет?

Ни сердца, ни разума, ни жизни, ни судьбы.

Потому что все это до единого в нем — она.

Она, она и еще раз она. Всегда она.

Глава 36. Гриша

— Дилечка… Ты же чувствуешь, да? Слышишь? Как для тебя бьется? Я не вру. Я, правда, тебя лю...

— Отпусти меня! — разъяренной кошкой шипит жена, не позволяя договорить. — Что ты за человек-то такой, Гриша?! Сколько раз я сказала тебе не трогать меня?! — с силой тянет свою ладонь на себя, пытаясь вырваться. — Ты специально добиваешься, чтобы я сейчас забрала детей и пешком отсюда ушла, лишь бы только тебя не видеть, или что?!

Не получив желаемого, она принимается не тянуть, уже дергать, а когда и это не помогает, просто берет и шлепает его от бессилия свободной рукой по голой груди. Не больно, с ее-то комплекцией едва ощутимо даже, просто... Просто страшно. Пиздец как страшно, что теперь будет так всегда. Что она не будет его будить по утрам поцелуем, отвечать на СМС в течение дня о том, как у нее дела, и ждать поздними вечерами с работы, чтобы побыть вместе хотя бы пару минут. Что будет вот так вот чураться его, избегать как огня, не переносить буквально на физическом уровне, когда еще совсем недавно не только на этом самом физическом уровне, но и на других совпадали по всем фронтам.

— Жизнь моя… — на выдохе, с надеждой и просьбой. — Диля, ну, нужно же поговорить, ты же понимаешь.

— Если очень хочется, поговори с братьями, друзьями своими, которые, помнится, тогда вместе с тобой ни в чем себе не отказывали на “сделке”, психолога найми себе, в конце концов. А я все сказала да и ты в тот день, уверена, тоже, просто сейчас признаться себе в этом не можешь, поэтому говорю в последний раз — отпусти меня немедленно! Иначе я, правда, заберу детей и уйду. Не шучу.

Гриша ждет, отсчитывает про себя секунды, медленно разжимает пальцы, надеясь, что вот сейчас, нет, вот сейчас, нет, точно в следующую секунду, случится новогоднее чудо и жена все-таки позволит объясниться, захочет услышать не тот бред, который нес на пьяную голову, и тем более не те ебучие бессмысленные оправдания, что пришли первыми на ум после, когда еще не успел осознать весь масштаб пиздеца, а правду.

Но, нет, стоит только хоть немного ослабить хватку, как жена выдергивает ладонь, пронзает его тяжелым, ненавидящим влажным взглядом, огибает едва ли не по стеночке, лишь бы только никак с ним больше не соприкасаться, и несется на всех парах к двери. Гриша смотрит ей вслед брошенной в лесу в дождь псиной, беспомощно сжимая и разжимая руки в кулаки, перебирает в мыслях кучу вариантов, действий, решений, чтобы Дилару остановить, и с паникой понимает, что ничего из этого не подходит. Совершенно нечего. Потому что изначально проебался по-крупному и делал все не то, не так и не в то время не в том месте. А теперь вот, стоит, как дурак, и только и может, что глазами ее провожать да пытаться себя на месте удержать, чтобы не осложнять.

Нужно придумать что-то еще, пока совсем не стало поздно. Нужно. Только что? Что?! Естественно, не отпускать ее. Нет! Ни за что! Легче выйти на мороз как сейчас есть, в одних трусах, и заснуть сном младенца. Закрыться им что ли в комнате, чтобы, наконец, поговорить нормально? Или…

И, стоит ему только об этом подумать, как Диля, нажав раз на ручку двери, два, три, так ее и не открывает, просто потому что та не поддается.

Попробовав еще раз с большей силой и пылом, но так и не добившись желаемого, она оборачивается к нему и вне себя от злости цедит:

— Кобелев, ты…. Ты… У меня нет слов! Что за цирк ты вечно устраиваешь, а?!

Гриша непонимающе моргает.

— Я?

— Ну, не я же! Почему ты просто не можешь меня услышать?! Думаешь, что вот это… — кивает на дверь. — Тебе как-то поможет? Ни стыда, ни совести, ни мозгов! Открой эту чертову дверь! Сейчас же!

— Жизнь моя, всем, чем хочешь клянусь, я здесь не при ч...

— Да, да, да, а я, как обычно, дура дурой, тебе охотно верю! Ты будешь ее открывать или нет?!

— Э-э-э… — озадаченно чешет затылок, не зная, то ли радоваться неожиданной возможности остаться наедине в замкнутом пространстве, то ли готовиться к жертвоприношению, конечно же, в качестве жертвенного козла во имя женской обиды.

Жена, и без того будучи, мягко говоря, на взводе, сейчас рвет и мечет и, не дождавшись, пока до него дойдут ее

— Стой-стой, жизнь моя, подожди, — в два шага оказывается рядом с ней. — Ты же сейчас так убьешься…

— Открой. Дверь. Немедленно.

— Хорошо-хорошо, — готов согласиться на что угодно, лишь бы только она не причиняла боль сама себе. — Давай, я посмотрю.

Потирая ушибленное плечо, Дилара отходит в сторону и зорко следит за каждым его движением, но это, к сожалению, не помогает, потому что при близком осмотре и попытках ее открыть дверь не поддалась и ему тоже.

— Кажется, замок сработал, закрылся и….

— Сам? Ты меня, правда, за дуру держишь? Хотя зачем я спрашиваю, если уже и так знаю ответ.

— Я тут ни при чем, честно. Видимо, механизм сработал, когда ты зашла, а я же уже был тут, ты помнишь.

Жена закатывает глаза, ожидаемо не веря ни единому его слову.

— Ладно, хорошо, допустим, мне все равно. Просто открой ее и я уйду.

— Чем? Ключей у меня нет.

Можно, конечно, применить старый проверенный дедовский способ — силу, к тому же и дверь хлипенькая, его напор точно не сдюжит, а еще можно прикинуться идиотом и побыть со своей ненаглядной наедине подольше. И он, безусловно, тот еще мудень и идиот, но не настолько, чтобы хотя бы не попробовать воспользоваться этой возможностью.

— Диль, а, может, это знак? — незаметно делает шажочек к ней, приближаясь. — Знак, что нам нужно поговорить?

Полоснув по нему беспощадным воинственным взглядом, жена выпрямляет плечи, упрямо вздергивает подбородок и, четко проговаривая каждую букву, с больным удовольствием произносит:

— Да, Гриша, это знак, но не для “поговорить”, а как еще одно подтверждение того, что мы разные люди. Где я вижу измену, ты не видишь там ничего из ряда вон выходящего, когда я говорю “не трогай меня”, ты слышишь что угодно и кого угодно, но не меня, когда мне совсем не до шуток, ты ведешь себя как клоун. Жаль, что я поняла это лишь спустя тринадцать лет. Случись это раньше, а лучше всего, если бы, вообще, мы не встретились и не приходилось этого понимать, то я наверняка была бы гораздо счастливее и не участвовала против своей воли в твоем дешевом спектакле. Вот такой вот, дорогой мой в ближайшем времени бывший муж, знак.

Кобелев останавливается как вкопанный, сжимает челюсть, ощущая, как от каждого слова, которыми она отхлестала его, будто пощечинами, его накрывает маревом из негодования, раздражения и ярой, неуправляемой обиды.

Не вижу и не в слышу, значит, да?

Как клоун, видите ли, в дешевом спектакле!

Жалеет она! В ближайшем времени бывший, блядь!

Ага, щаззз! С хуя ли баня пала? Никогда, ебись оно все раком, этому не бывать!

— Не хочешь открывать сам? Хорошо, я сделаю это сама, — спокойно пожимает плечиками она, словно не замечая его состояние, оглядывается и, протиснувшись между ним и дверью, проходит вглубь комнаты.

Берет его лежащий на прикроватной тумбочке телефон подрагивающими пальцами, что выдают ее с головой и дают понять, что все Диля на самом деле прекрасно понимает, замечает и его, как себя, чувствует, просто делает вид, что ей побоку. Затем вводит пароль и, без труда смартфон разблокировав, не на шутку удивляется. Думала, что сменил? Не-е-ет, все тот же, раньше скрывать было нечего, а теперь и подавно. Не ожидала увидеть на обоях ее фото с детьми? Ну, а что? Имеет право, как сходящий с ума в переносном и прямом сейчас смысле по своей семьей муж и отец. Ждала, что он, испугавшись, кинется его у нее отбирать? Смешная какая, надо же. Всю жизнь был готов отдать и отдавал все, только бы она была счастлива, а в эту минуту вдруг переобулся бы?

Ну-ну, пусть думает что хочет. Один раз ее саму, Тагаевых-старших, да блядь всех вокруг убедил, что серьезен? Убедил. На целых тринадцать лет хватило. Значит убедит снова, только на этот раз на всю оставшуюся жизнь!

И никто его не остановит.

Никто. Даже сама Дилара.

Глава 37. Гриша

— Алло? Светик, ты слышишь меня? Отлично, можешь, пожалуйста, помочь? У нас в спальне дверь захлопнулась, а ключей нет. Посмотри их где-нибудь внизу, хорошо? Не ломать же ее, да, и не сидеть в новогоднюю ночь с.… — косится в его сторону. — Кхм, взаперти.

Брат ей что-то отвечает и сбрасывает вызов, после чего Диля возвращает телефон на место, садится с неестественно прямой спиной на кровать, закидывает ногу на ногу и обхватывает колени сжатыми в замок добела пальцами. Вся такая недоступная, неприступная, холодная, тогда как у самой внутри конец света не хуже, чем у него. И кто кому еще спектакли показывает, надо разобраться.

— Жизнь моя, повторяю, тебе от меня не отделаться, — говорит так, будто сваи вколачивает. — Хочешь не хочешь, а мы все равно поговорим. Развода не будет. Потому что я тебя люблю, потому что я тебя ни за что не потеряю и потому что не жалею ни об одной секунде за эти тринадцать лет с тобой. Точка на этом.

Жена нервно и едко усмехается, смотря прямо перед собой, в панорамное окно, на высокие заснеженные сосны, подсвечиваемые праздничными гирляндами и фонарями во дворе.

— Да хоть все знаки препинания перечисли, Гриш, мне все равно. Я буду делать только то, что я и никто другой считаю нужным, а тебе пора бы перестать терять со мной время и найти место для ночевки.

Теперь черед усмехаться переходит к нему.

— А я уже нашел, не переживай.

Диля резко поворачивает голову в его сторону, видит кривящиеся в усмешке губы и, кажется, прежде чем сама успевает подумать, ревностно выпаливает:

— Ну, и с кем же?

Что и требовалось доказать. Все равно ей, конечно. Настолько “похую”, что похоже, если хоть маленький намек на какую-нибудь левую бабу от него услышит сейчас, то в горло голыми руками вцепится.

— Не скажу, а то вдруг ревновать будешь.

— Гриша!

— Что? Или ты передумала и все-таки хочешь, чтобы я спал с тобой, в одной кровати? Если, да, то можешь даже ничего не говорить, просто дыши, я уже приму это за знак согласия.

Секунда, вторая, третья и жена, окончательно психанув, швыряет в него его же так и неглаженной одеждой, которую он ловит в полете и кидает на гладильную доску.

— Все тебе смешно, да? Весело?!

— Сдыхать так с музыкой, жизнь моя. А без тебя я

— Оно и видно, прямо сейчас без сознания рухнешь.

В этот момент за дверью раздаются шаги, звук провернувшегося в замке ключа и на пороге появляется лыбящийся во все тридцать два зуба Светка в парадно-выходном наряде со шлейфом Маргошиных духом в несколько метров.

— Чета Кобелевых-старших, а вот и я. Прошу на выход, вас уже все заждались внизу.

Дилара вскакивает на ноги и, пылая гневом, тут же устремляется на выход. Брат, не ожидав увидеть ее такой, испуганно жмется к двери, а то мало ли, вдруг и он под горячую руку попадется, и бросает на него вопросительный взгляд, мол, че у вас тут стряслось. Гриша, не обратив на его немой вопрос внимание, говорит жене вслед:

— Ладно-ладно, жизнь моя, уговорила, сегодня буду ночевать с Айдаром в гостиной, поддержу бедолагу после разрыва.

Та уходит, не оборачиваясь, лишь, кажется, плечи слегка расслабляет, глубоко вздыхает и спускается по лестнице вниз.

— Че-че-че? Какой разрыв? — тем временем цепляется за слова брательник и округляет глаза. — Любимку нашего бросил что ли кто-то и поэтому он заявился сегодня?

Кобелев-старший переводит взгляд на своего в данный момент самого любимого братца, который еще не успел ничего натворить и его из себя вывести, сгорающего от любопытства, и понимает, что все-таки правы те, кто говорит, что самые большие сплетники — это мужики. Светик прямое тому подтверждение. С детства был любопытным до всего, знал все и обо всех, обожал трепаться и даже, повзрослев, выбрал профессию, косвенно, но все же связанную со сплетнями и слухами.

— Интересно, Свят?

— Конечно!

— Тогда погладь мне шмотки и я расскажу.

— Гринь, ты серьезно? — тут же куксится младший. — По-твоему, мне что, все еще четырнадцать что ли?

— Для меня ты всегда останешься пацаном, таскающим мои сигареты втихую, чтобы в школе старшакам втридорога продавать, а потом на выручку с Геркой на пару мороженое лопать.

— Да это всего два раза было!

Гриша со смешком фыркает, взглянув на него с видом “кому ты это заливаешь”.

— Ну, ладно, не два, чуть больше, — соглашается, понимая, что кто-кто, а самый старший брат его, как облупленного знает. — Но рабочая же схема, согласись! Ты меньше курил, а Гера, объевшись тогда, до сих пор сладкое на дух не переносит. Одним выстрелом двух зайцев! КПД запредельный!

— Вот и сейчас я тебе предлагаю то же самое. Гладишь, слушаешь меня и узнаешь че там у Малосольного стряслось.

Светка ломается несколько секунд для виду, но любопытство сильнее, и все-таки берется за утюг.

Спустя десять минут в выглаженной одежде и с недовольным отсутствием подробностей отмены свадьбы Рымбаева братом в обнимку Гриша спускается вниз, где родня уже расселась по местам.

Тесть сразу же впихивает ему рюмку с водкой со словами:

— Штрафная за опоздание, сына, давай-ка, до дна.

Брат под шумок сматывает, так как пить за свои уже пару месяцев как тридцать так и не научился, как бы он его не старался в этом деле натаскать, и почти к этому делу не прикладывался.

— Тост за тебя без тебя уже прозвучал, так что, давай, дорогой, теперь твой черед слово держать, — весело голосит Наталья Ивановна с противоположного конца стола.

— Теть Натали, ты же мне обещала два тоста!

— Гриня, у нас с тобой вся ночь впереди, не переживай, успеем и три раза.

Глава 38. Гриша

Все смеются, а он находит глазами жену, сидящую между его мамой и Маргошиной, что так себе новость, на самом деле, ему хочется ее себе под бок, но подальше от Айдара, которого теща усадила рядом с собой, и то хлеб. Она к всеобщему веселью ожидаемо не присоединяется и на него не смотрит, делая вид, что следит за тем, чем заняты близнецы.

— Ладно, если так, — соглашается, поднимая рюмку. — За мою самую лучшую на свете жену. Диля, спасибо за эти тринадцать счастливых лет и наперед спасибо за всю оставшуюся жизнь рядом с тобой. Люблю тебя.

Родня одобрительно растягивает “о-о-о-о” и с удовольствием его тост поддерживает, кроме самой Дили, которая лишь подносит бокал с шампанским к губам и, пока никто не заметил, тут же ставит его обратно.

Ладно. Хорошо.

Хорошо. Ладно.

Это ожидаемо.

Впрочем, как и ее нежелание сидеть с ним рядом, когда мама приказывает ему сесть на ее место, а сама уходит к Игорю с Ассоль. Жена терпит ровно полчаса его присутствия и принимается бегать от стола на кухню и обратно, что-то поднося, убирая, меняя грязные тарелки на чистые и так далее, из-за чего он, не ища легких путей, кидается ходить туда-сюда за ней с целью помочь, но больше из-за неопытности мешая. Потом Диля, устав бегать от него, пересаживается ближе к Мурке под предлогом помочь с малым, который хотел быть вместе со всеми и забил на свой сон похлеще Малосольного на закусь, что со страдальческим видом опрокидывал в себя одну рюмку за другой под незатыкающуюся и что-то важно вещающую ему Алию. Затем, когда Димка таки укладывается и Гера с женой и с ним уходят наверх, чтобы малого уложить, его ненаглядная прячется за Аську, тихо с ней о чем-то переговариваясь вплоть до самых курантов. А после поздравления — шум-гам, смех, пожелания, звон бокалов и всей оравой на улицу на центральную площадку базы отдыха для созерцания приготовленных администрацией фейерверков, где перемешиваются с другими компаниями и поздравления с весельем, смехом и шумом заходит на второй круг.

Дети, будучи в восторге от такого активного движа да еще и от возможности не ложиться спать по своему обычному графику, восторженно пищат на каждый залп и до последнего не хотят возвращаться обратно, умудрившись подружиться с ребятней из соседнего домика и их неповоротливым французским бульдожкой с судьбоносной, а иначе и не скажешь, кличкой Муму.

— Так, Герку к этому песику не подпускаем! — ржет на всю округу Светка, за что под всеобщий хохот получает от младшенького целый сугроб за шиворот.

С горем пополам, но все-таки вернувшись к себе, все дружно, и без того будучи хорошо навеселе, принимают решение выпить еще, потом еще и еще. Звучат тосты, разговоры, шутки, смех. Родня искренне счастлива и, глядя на их радостные лица, слушая смешной из-за пьяного тумана в голове говор и проникшись этой семейной, праздничной атмосфере, Гриша расслабляется. Привычно берет на себя роль души компании и главного заводилы, юморит напропалую и вспоминает кучу историй, что отзываются теплом в сердце.

Все-таки как же хорошо, кто бы только знал!

— Да она в туалет наверняка убежала, Гришань, — смеется над его потерянным видом Елена Сергеевна. — А ты уже все, готов весь мир перевернуть. Сейчас вернется твоя суженная, не переживай так. Иди покури лучше, вернешься и она уже за столом будет, вот увидишь.

Рассудив, что Маргошина мама фигни не посоветует, он, слегка пошатываясь от выпитого, следует ее совету и направляется на выход, не потрудившись накинуть на себя что-то сверху.

— Иди, я тебя догоню, — бросает ему вдогонку Игорь, пытаясь уговорить их с Асей дочурку перехотеть заводить такого же бульдога, как у соседей.

Мороз, стоит выйти наружу, щекотно цепляет за кожу и мгновенно пробирается под одежду, но Гриша, разгоряченный алкоголем и весельем, его толком не замечает. Глубоко вздыхает, фокусирует плывущий взгляд на ближайшей сосне и хлопает себя по карманам в попытках найти пачку сигарет, но не находит. Видимо, осталась в доме.

Чертыхнувшись, разворачивается было обратно и в этот момент до него доносится дрожащий от слез и холода Дилин тонкий голосок:

— …мне так больно, Айдар! Чудовищно больно! Не спать, ни есть, ни дышать не могу! Перед глазами двадцать четыре на семь он и та шлюха… Каждый раз меня с меня будто кожу сдирают заживо, стоит только вспомнить! Я так больше не могу… Не хочу… Я так устала это все чувствовать! У меня нет сил… Просто их нет! Всегда думала, что у нас получится пережить все вместе — и плохое, и хорошое, но сейчас… — влажный всхлип и выбивающее дух. — Нет. Это… Это, кажется, конец.

У него за грудиной леденеет, будто наизнанку все нутро в этот трескучий мороз вывернули. Обрывается в неизвестно какой раз за день. И летит, летит, летит вниз… Сейчас разобьется. Вот-вот. Уже сейч…

— Это не конец, Диля! Это начало, понимаешь? И у тебя, и у меня! Вместе! То, что у нас у обоих в один и тот же момент времени случились разрывы отношений, это же не просто так! Это судьба! — Малосольный аж захлебывается от восторга. — Он же изначально был тебе не пара! А я… Я всю жизнь только с тобой хотел быть, только о тебе мечтал и только тебя лю…

— Айдар, подожди, не…

— Любил! Всегда! Только тебя!

— Айдар, я…

Не помня себя и не замечая ничего вокруг, Гриша, подскальзываясь на скользком покрытии террасы, несется в другую ее часть, откуда раздаются голоса, и, вылетев на заднюю сторону дома, видит как его жена.… Его любимая жена сидит в объятиях другого мужчины, который целует ее в…

Глава 39. Гриша

В щеку. Как детсадовец.

Но Грише похуй.

Даже один неровный вздох в ее сторону — это уже приговор, а он только рад взять на себя роль палача и, в один прыжок оказавшись рядом, отрывает Рымбаева от Дили, вздирая его вверх за шиворот, и с удовольствием прописывает ему, ничего не понимающему, промеж глаз с левой. Легонько, но душевно. Помятуя о том, что левый коронный, а правый похоронный. Ломает ему очки, разбивает нос, следом сразу же одаривая унизительной затрещиной в качестве передышки между куда более серьезными ударами, и бешено рычит в перекошенную от боли и страха, залитую кровью харю:

— Ты труп, Рымбаев! Я тебя прямо тут, сука, урою!

Планку срывает и Гриша бьет еще и еще.

Малосольный изо всех сил пытается ему ответить или хотя бы вырваться, но это и так было невозможно, учитывая разницу в их физической силе и телосложении, а когда у него от лютой ярости, ревности, безудержной дури вместо здравого смысла просто напросто слетает крыша и подавно.

— Такую “судьбу” устрою, что отпевать тебя, уебок, придется! На части разорву! Хлебало твое, которым ты мою… МОЮ ЖЕНУ, гнида, — орет во всю глотку, жестко встряхивая за одежду болезненно стонущего в голос Айдара, который повисает в его руках, как тряпичная кукла. — …целовал, сожрать тебя же заставлю! А лучше, блядь, бродячим собакам скормлю!

— Гриша! — верещит испуганно где-то поблизости жена. — Отпусти его! Отпусти-отпусти-отпусти!

Но он не слышит. Не думает. И силы больше не отмеряет. И задыхается… Зверем ревет что-то, что сам не осознает, движимый лишь одним желанием — уничтожить, в клочья порвать, наказать. Видит перед собой только как это ничтожество радуется их проблемам, как его Дилю обнимает, как губами своими ебучими к ней прикасается, а в мыслях взрывающим перепонки “это конец” ее голосом.

Это конец… Это конец… Это конец….

И он наверняка бы точно для Рымбаева через пару минут настал, не оттащи его, выпрыгнувшие из дома на Дилин крик братья в сторону.

— Гриха, тихо! Тихо! Харэ! — хрипит от натуги Игорь, пытаясь его удержать. — Все! Еще один удар и он ляжет, не встанет больше! Оно тебе надо?!

— Да я его из него фарш сделаю! Мне похуй! Убью тварь!

Выпутывается из их хватки, расталкивая от себя, и снова рывком дергается к Рымбаеву, отчего тот в паническом страхе отбегает назад, запинается о свои же ноги и валится на снег, ошалело смотря на него с четким пониманием, что, да, прав Игорь, не встанет он больше, если Гриша до него дорвется, но в последний момент, буквально в шаге от него, братья успевают своего старшего перехватить и оттащить снова.

— Отпустите! Отпустите, блядь, сказал!

Но младшие свою первую ошибку не повторяют и держат его стальным хватом. Выбежавшие на шум во двор женщины визжат. Диля, спустившись по стеночке на пол, плачет навзрыд, что отдает ему по нервным окончанием нестерпимой болью.

— Да за какие ты мне грехи-то послан, Кобелев?! Что я такого сделала, что Всевышний послал мне тебя? — горько всхлипывает между рыданиями. — Я же просто тебя любила, а ты… Ты….

— А я нет, по-твоему?! — взревев раненным зверем, безуспешно дергается уже к ней, но не с целью причинить боль, а чисто на инстинктах, просто потому что иначе не может. — Нет?! Поэтому решила с этим ссыклом зажиматься втихую? Это твоя ответка, да, Диль?!

— Мы просто говорили и…

На террасу последними выбегают Тагаевы-старшие. Алия, увидев плачевное состояние Рымбаева, с визгом, оскорблениями и проклятиями в Гришину сторону тут же кидается к нему, а тесть наоборот на подмогу братьям-Кобелевым.

— Сына, ты че? — хватает его за щеки, вынуждая посмотреть на себя — бледного и не на шутку встревоженнего. — Тихо, успокойся, слышишь?

— Говорили?! Говорили?! — не замечает его усилий он, не отрывая воспаленных глаз от жены. — Да в гробу я видал такие разговоры, блядь!

— А че такова? — возвращает она ему его же слова, с помощью Аси поднимаясь на ноги. — Я же с ним не трахалась! — ломано смеется, захлебываясь от слез. — Это же ничего не значит, если по твоей парадигме жить, Гришенька!

— Диля!

— Ну, что “Диля”? Ну, что?! Тебе можно мне изменять, а мне нет?! Притом что я в отличие от тебя, правда, ничего не неподобающего не сделала. Даже сейчас… После всего… Не могу, представляешь? Не могу ни тебя, ни себя предать! Не могу-у-у…

Диля утыкается невестке в тонкое плечо и снова плачет навзрыд, уже сама не замечая, что в пылу эмоций только что вынесла всю неприглядную правду про него на всеобщий суд.

Время замирает. Лица родни в шоке вытягиваются. Мама, тоже бегущая к нему, чтобы успокоить, останавливается и, покачнувшись, хватается за сердце, неверяще смотря на него. Невестки прижимают ко ртам ладони и неосознанно льнут к Диле, поддерживая. Маргошина мама ахает. Наталья Ивановна тяжело вздыхает.

— Ахуеть, — комментирует младшенький себе под нос.

— Пиздец, — вторит ему Светка, смотря на всех круглыми глазами.

Игорь угрюмо молчит, потому что чем-чем, а супружеской изменой его точно не удивить, только бросает быстрый взгляд на жену и снова поворачивается к нему.

— А я говорила! Говорила, что от этого орыса проклятого ничего хорошего не будет! Говорила, что хлебнешь с ним горя! Но нет же, зачем мать родную слушать?! — довольно верещит теща, смотря на него чуть ли не с победой в глазах. — А я сразу, по одному взгляду на него поняла, что мало того, что босяк без роду, без племени, так еще и блудливый как…

Ее прерывает его мама, которая, продолжая держаться за сердце, со всхлипом, едва слышно спрашивает:

— Сынок, это… Это правда? Ты… Ты… Изменил?

Все переводят на него взгляд в ожидании ответа.

И, если вид рыдающей в голос жены вспарывает нутро ржавым тупым ножичком, то разочарование в материнских глазах и осознание, что теща, которую он всю их с Дилей совместную жизнь воспринимал, как обычную противную, чуть что истерящую тетку, которая не дружит с головой и которую приходилось терпеть, все-таки оказалась права, проходит по открытым ранам вагонами с солью.

— Мам…. — голос ломается.

И нет сил. Не хватает духа признаться вслух, но матери этого и не требуется. Она по его глазам, больным, загнанным, виноватым все понимает.

— О, Боже… — шепчет на выдохе. — Как же ты… Как же ты мог, Гришенька?

Глава 40. Гриша

Он зажмуривается от боли, а когда вновь распахивает глаза, то видит напротив пораженно замершего от услышанного тестя, который тоже все прекрасно понимает. Бледнеет еще сильнее, каменеет лицом, смотрит на него так… Так… Как никогда не смотрел. Даже в первую встречу и то гораздо приветливее его встречал. И, как отец, Гриша тоже его понимает, но как человек, которому Карим Ахмедович стал вторым папой, которого он уважал всей душой и любил как родного, не может его взгляд выдержать и отводит глаза в сторону.

— Отойдите.… — хрипло приказывает Тагаев его младшим.

— Дядя Карим, подожди, не руби с… — пытается разрулить ситуацию Игорь, но тот перебивает его, жестко повторив:

— Я. Сказал. Отойдите.

Братья, как бы сильно его не уважали, слушаться не собираются и стоят стеной.

— Отойдите, — просит Гриша надтреснуто.

— Гринь… — Светик обеспокоенно заглядывает ему в лицо.

— Сделайте, как он сказал.

Младшие, подчинившись, синхронно разжимают пальцы и также, будто всю жизнь репетировали, отступают в стороны.

— Батя… — выдавливает с трудом он, смотря на тестя сверху вниз нагадившим в кровать щенком.

— Батя? Батя?! У тебя совесть есть?! — срывается на крик Карим и, как и он сам пару минут назад, не жалея силы, прописывает ему пощечину. — Предатель! — бьет по другой щеке, разбивая обручальным губы в кровь. — Дрянь такая! Что ты мне обещал тогда, а?! Что?! — хватает его за грудки и грубо встряхивает. — Что моя дочь горя знать не будет, что ни одной слезы из-за тебя не прольет, что счастливой ее сделаешь, на руках носить будешь, весь мир вокруг нее закрутишь! Было же? Было?! А, ну, отвечай!

Гриша молчит и с готовностью и пониманием принимает еще несколько ударов. Ему даже не больно… Внутри, где уже все в месиво из-за слез жены, разочарования родни и чудовищных размеров вины, больнее. Там уже агония. Она душит спазмом и ответить, как следует, не получается, лишь кивнуть.

— Сучонок неблагодарный! — выплевывает с отвращением ему в лицо. — Да она.… Она же ради тебя против всех нас пошла, против культуры своей, против традиций! Все, что у нее было, тебе отдала! Всю себя тебе подарила! А ты…! Вот так ты ей отплатил, кусок дерьма?!

Не в силах выдержать его свирепого, справедливо обвиняющего взгляда, Кобелев виновато опускает голову, незаметно останавливая взмахом ладони дернувшегося было к ним с намерением вмешаться Геру.

— Как только совести хватило сегодня заявиться как ни в чем не бывало?! Как?! Кем ты себя возомнил, а? Тьфу! Мерзость! Совсем связь с реальностью потерял?! Ты на что надеялся?! Что Диля тебя простит?! Ни за что! Не бывать этому! Я не разрешу, понял меня?!

— Это только ей решать, бать, — вскидывается упрямо и тут же получает новую затрещину, из-за которой на мгновение глохнет.

Звон в ушах стоит такой силы и зрение плывет, что приходится проморгаться, чтобы вновь на тесте сфокусироваться.

— Закрой свой рот! У тебя был шанс! Был! Я тебе самое дорогое, что у меня есть доверил, а ты о мою дочь ноги вытер, думаешь, меня колышет что ты там о моих словах теперь думаешь?! Думаешь, я снова позволю тебе хотя бы на шаг к Диларе приблизится?! Скажи матери и детям своим спасибо, что на месте тебя не прикончил, как крысу, и держись от нашей семьи подальше! Вали ко всем чертям, паскуда! Еще раз увижу рядом с дочерью голыми руками с лица земли сотру!

Отпихнув его от себя, тесть разворачивается и шаткой походкой направляется к Диле в истерике, которую Ася вместе с остальными, поддерживая, тянет в дом. Теща, вскочив, бежит следом, продолжая сыпать проклятиями на всю округу.

— Мам, Свет… — непривычно бледная Маргоша, подбежав к маме, подхватывает ее под руки и мягко подталкивает по тому же направлению. — Пойдем, а? Пойдем… Я тебе валерьяночки накапаю,

Мама, покачиваясь, подчиняется и скоро во дворе остается лишь он с братьями, Рымбаев, продолжающий валяться на снегу да внезапно обозлившийся ветер, треплющий одежду так, что, кажется, еще чуть-чуть и в клочья ее разорвет. Но и Малосольный, еле как поднявшись на ноги, хочет смыться, из-за чего Гриша, так и не утолив жажду крови, дергается к нему, но Игорь перекрывает путь и настойчиво отрезает:

— Да пусть съебывает куда хочет. Не до него сейчас, Грих.

Кобелев-старший смотрит на брата полубезумным, чумным взглядом, словно и не узнавая родное лицо перед собой, и воспаленный мозг вдруг напоминает уже о ранее выстроенной, но слегка позабытой в сегодняшней суматохе цепочке.

Он вспоминает, как окончательно придя в себя после того загула и, поняв, что Диля по своей воле точно никак не могла в том гадюшнике оказаться, особенно в тот момент, когда какая-то шлюха ему, бухущему вдрызг и ничего не соображающему, берет в рот, копается в памяти и вместе с тем копает подо всех кто там был в поисках того, кто слил где он и с кем жене. Перебирает всех. Партнеры по бизнесу, с которыми в тот день и отмечал удачную сделку, персонал клуба, шлюхи. И в числе последних находит имя той, которая однажды чуть их с Игорем до братоубийства не довела и которую спустя столько лет да сильно в подпитии даже не узнал. А еще чуть позже узнает, что чуйка не подвела и именно эта тварь все подстроила. Именно она. Отомстить захотела, эго свое потешить да и просто так, потому что проблядь последняя. А Игорек с ней… Снова. Гриша это тоже узнал и еще пару часов хотел у него за это спросить, но Аська помешала, а теперь.…

Его накрывает снова и он вцепляется уже в брата.

Сгребает его за грудки и тянет на себя, глаза в глаза, потому что в отличие от Малосольного никто из них четверых задохликами не был и уж кто и способен дать ему серьезный отпор, так это точно младшие. Другое дело, что вот так, на грани, до красного марева перед глазами, они никогда не сталкивались. По пустякам всяким, в детстве, да, бывало, а так… Когда всю злость с болью выместить хочется да еще и за дело, ни разу.

— Гринь, ну, твою ж налево, ты с катушек совсем слетел что ли? — подлетает к ним первым Светка, но Гриша его не слышит.

Он лихорадочно смотрит в родные глаза напротив и видит, что Игорек понимает. Понимает! Понимает, блядь, за что он его так!

— Ты.…! — выдыхает ему в лицо. — Твоя блядина мне жизнь сломала, а ты до сих пор с ней путаешься?! Ты… Ты еблан, Игорек?!

— Гриха, ты же понимаешь, что суть не в Ленке? — бесяче спокойно, ничуть его напора не испугавшись, спрашивает тот. — Думаешь, не слей она тебя Диле, то что-то бы изменилось? Поверь мне, брат, нихуя бы не изменилось. Факт есть факт независимо от того стало бы о твоем леваке известно или нет.

— Ты ее защищаешь еще?! Ты ахуел?! Думаешь, если сам налево ходишь к этой бляди, то теперь можешь меня поучать?!

Игорек усмехается. Жестко так. Пугающе даже. По-акульи. И тем же хладнокровным тоном протягивает:

— Я ее не защищаю. Наоборот я тебе обещаю, что она за все ответит. За прошлое и настоящее. За все.

— Ты ебанулся?! Избавься от нее, блядь! Убери уже эту суку от нас!

— Да вы оба, кажется, ебнулись в край! — снова встревает Свят и таки умудряется между ними залезть, разнимая. — Что происходит, вообще?! — в панике смотрит то на одного, то на второго. — Какие леваки?! Вы серьезно? Гарик, ты тоже что ли?

Гриша с Игорем молчат, тем самым подтверждая, что, да, в семье не без урода, а иногда и не без двух, из-за чего Светик, окончательно обалдев от происходящего, оформляет себе фейспалм, а стоящий рядом и нервно курящий Герка с сарказмом комментирует:

— Ебануться можно. Дожили. А еще нотации читаете, что жен любить, ценить да уважать надо. Мне Мурка, как кость в горле, а я о леваке ни разу не думал.

— Я не читал, с меня взятки гладки, — сардонически хмыкает Игорь и протягивает к младшенькому руку. — Сигарет дай. Две.

Берет одну себе, другую всовывает ему и еще раз обещает:

— Ленка пожалеет, что к тебе сунулась.

— Будто мне это теперь поможет!

Гриша, не удержавшись на ногах, валится на землю со стоном и, обхватив голову руками, принимается раскачиваться как сумасшедший.

Что делать?

Что. Ему. Теперь. Блядь. Делать.

Глава 41. Гриша

Грудь горит. Руки ходуном ходят. Глаза слезятся.

И не вздохнуть, не выдохнуть.

Даже представить себе, визуализируя самый худший сценарий, который сейчас разыгрался, не мог, что будет настолько хуево. А Дилины слова, что въелись в него ртутью, все звучат на подкорке.

Это конец. Это конец. Это конец.

И, да, Игорь прав, даже если бы его шмары Ленки не было в том клубе или была, но не стала сливать жене, то особо ничего бы не изменилось. Была же та шлюха с его членом во рту? Была. Хоть де-юре, хоть де-факто ситуация от этого не меняется. Измена остается изменой. Он предателем. И точка.

Не запятая и даже не многоточие, а точка, жирная.

— Гриха, — Игорь присаживается на корточки рядом с ним, обхватывает ладонью за затылок, останавливая, и прижимается к его лбу своим. — Все хорошо будет. Решим. Переиграем в нашу пользу.

Когда речь заходит о близких, он не церемонится. С моралью и этикой не спорит. Просто игнорирует и прет напролом, лишь бы только проблему разрулить. И сейчас не исключение. Щурится задумчиво, подключая свой встроенный в голову, кажется, еще с детства компьютер, и перебирает про себя варианты, параллельно утешающе похлопывая Гришу по загривку.

— Как ты этот пиздец переиграешь? — Гера повторяет его позу, но с другой стороны. — У тебя машина времени есть? Или скажешь, что это не он кого-то там оприходовал, а его? Руки заломили и как давай им обездвиженным пользоваться, так что ли?

— Ой, малой, не нагнетай! — Свят садится напротив и, зачерпнув снег, мечется, не зная куда приложить, между его кровоточащей губой и сбитым в хлам о Рымбаева костяшками, в итоге остановившись на первом. — Гарик хоть что-то предлагает.

— Че он предлагает? Конкретика где?

— В пизде! Ты че прицепился-то? Весь день

— Я сейчас тебя утоплю!

— Заткнулись, — не повышая тона, осаждает младших Игорь. — Оба.

Братья послушно затыкаются и сидят рядом с Гришей по кругу, защищая от ветра и подставляясь под его напор сами. Он же ни слова из их перепалки разобрать не может. Ни слога. Ни буквы.

В голове пустота, от которой завыть, как волчаре дикому, на луну тянет, и все это ебучее:

Это конец. Это конец. Это конец. Это ко…

Ты же несерьезно, жизнь моя? Ты же просто на эмоциях, да? Ты же… Ты же не решила все за двоих, даже не выслушав толком?

….нец. Это конец. Это конец.

Гриша закрывает лицо и орет в них ревом подстреленного медведя. Голос срывает. Но не помогает. Не помогает, сука! Легче не становится.

— Встаем, — командует Игорь на правах единственного адекватного на данный момент старшего. — Холодрыга лютая. Еще надо раны Гришкины обработать да и остальных проверить.

Наверное, не подними они его, то он сам бы он встать не смог и так бы и просидел на снегу до посинения в прямом смысле. Но братья держат крепко, упасть больше не позволяют и тащат его в дом, где при одном взгляде на происходящее хочется все-таки вернуться на то место, где сидел, и там и остаться в надежде, что хотя бы так родным не будет из-за него настолько плохо и больно.

Диля уже не плачет, просто сидит на стуле гранитной статуей, укутанной в целых два теплых пледа, закрыв глаза. С одной стороны ее обнимает Ася, напротив на корточках, положив подбородок ей на колени, Маргоша, сзади обеими руками за плечи Мурка, а с другого бока мама. Не ее, его. Плачет, гладит ее по белым ладоням и что-то тихо-тихо говорит. Алия же мечется вокруг них, как стервятник, продолжая проклинать и оскорблять весь их Кобелевский род, не останавливаясь даже для вдоха. Карим сидит рядом, уткнувшись в сложенные в замок, подрагивающие руки, и также крепко зажмурившись.

Едва дойдя до двери с поддержкой младших, но, увидев жену, неосознанно и вполне уверенно шагает по направлению к ней.

Что хочет сделать? Что сказать? На колени рухнуть? Волосы на голове вырвать? А это поможет? Спасет их? Или так, только воздух сотрясет да еще сильнее ее отца разозлит?

— А, ну, стоять, — перерезает ему путь Муркина мама, не дав и двух шагов сделать.

— Теть Наташ…

Объяснять сил нет, ему просто нужно к ней. К жене. К своей Диларе. Поймите вы уже!

— Я все понимаю, дорогой, понимаю, но ты себя видел, вообще? Весь трясешься, в крови. Хорошо, что детей соседи позвали на прогулку с их псом, иначе при виде тебя они бы еще всю жизнь потом заикались. И без того перепугались, бедные. Леночка вместе ними ушла, она почти не пила, так что не переживай, малые под присмотром.

Он кивает. Да, хорошо. Это правильно, что не видят. Ему еще потом, лет через десять перед ними за все сотворенное ответ держать. В глаза как-то смотреть…

— Пойдем, — Наталья Ивановна тянет его за собой, подальше от стола и остальных. — Пойдем, говорю! Мальчики, помогите, надо же ему раны обработать. Зятек, аптечка на столе на кухне, тащи все сюда. Светик, переодеться ему принеси что-то и одеяло захвати, накроем, чтобы согреть, а то обморожение еще будет, не дай Бог. Игорек, в гостиную его. Живо. Цыгель-цыгель!

Младшие исполняют ее приказ беспрекословно. Гера притаскивает аптечку. Свят сменную футболку, но забыв об одеяле, стучит себе сокрушенно по лбу, и бежит за курткой, потому за ней ближе, чем обратно на второй этаж. Игорь усаживает его на диван в гостиной и замирает в двух шагах, наблюдая за манипуляциями тещи брата. Морщится, когда она обрабатывает Гришины раны, ведь это даже вот так, на расстоянии больно ощущается, но он сам этого не чувствует. Ни боли, ни жжения, ни холода. Внутри, да, больно, а снаружи, так, хуйня. Он лишь изворачивается, но не от того, чтобы неприятных ощущений избежать, а чтобы Дилю смочь увидеть. Проверить как она. Алию заткнуть, в конце концов, чтобы перестала чесать языком и болью родной дочери упиваться.

— Пойду я, выпью, — вдруг выдает почти непьющий Светка. — На трезвую это все… — машет рукой вокруг себя. — Не вывожу. Кому-то еще принести?

— Мне, — кивают синхронно Игорь с Герой.

— Гринь? Тебе, может, тоже, а? Обезбола ради?

Он отрицательно качает головой и хрипит:

— Алие передай, чтобы рот закрыла, или я не посмотрю на то, что она Дилина мать. Жене и без нее плохо.

— Эм, я, пожалуй, перефразирую, чтобы не усугублять. Она же бешеная. В горло еще вцепится.

Что он там в итоге говорит, никому не слышно, но теща все-таки затыкается, и младший возвращается вполне довольным собой с бутылкой водки наперевес.

— А рюмки? — морщится брезгливо Герка.

— А что, нами, братьями родными брезгуешь что ли? Так пей, принцесса!

— Да ты задрал, Светлый!

— Это ты задрал! Все ему неладно! Гарик, хера ли ты его так разбаловал?

— Я?!

— Гриня невменозе, мне больше предъявлять некому.

Они, как дети малые, пускаются в очередные разборки, пытаясь привычным способом сбросить нервяк, и по очереди из горла и без закуски, как заправские алкаши, отчаянно морщась, прикладываются к бутылке.

— Не буду спрашивать как это произошло, Гришань, — под их срач тихо проговаривает Наталья Ивановна, пытаясь остановить кровь в ране на губе. — Сама знаю, как это бывает. Мне изменяли, сама изменяла… Что с той, что с другой стороны — полная лажа, если ты, конечно, не конченый мудила, которому на всех плевать и которому в кайф родным делать больно, а ты у нас не такой. Не подарок, конечно, но точно не гондон. Я просто… — вздыхает и смотрит ему в глаза. — Хочу, чтобы ты знал, что все, что там на стороне, оно Дили не стоит. Семьи твоей. Их любви. Поверь мне, как бы не тянуло… Не стоит. Тебе так повезло свое найти, а свое же бесценно.

— Я… Знаю. Знаю. Теперь точно.

— Это хорошо.

— Теть Наташ, а как… — сглатывает и смотрит на нее с надеждой. — Как мне ее вернуть, а? Как прощение заслужить?

— А я почем знаю? Будь я на Дилечкином месте, то послала бы тебя сразу, а она другая. Вон, даже позволила тебе еще это шоу для нас устроить, чтобы никому праздник не портить. Так что…. Не знаю, правда. Все ведь в ваших руках. Придумаете что-нибудь. Если

— Нет. Не отпущу. Ни за что.

— Ой, ишь ты, разошелся! Ну-ну, успокаивай себя. В любом случае Диле решать, Гриш. Не тебе, как бы не хотелось обратного, сечешь?

— Она будет моей женой до конца моих дней, сколько бы их там не осталось, — давит упрямо.

— Не каркай, дурак! — Наталья Ивановна легонько шлепает его по плечу. — Беду накличешь еще! Тьфу-тьфу-тьфу…. Парни! — оборачивается к братьям. — А ну по лбам своим дубовым постучали!

Младшие, не спрашивая зачем и для чего, дружно делают то, что им сказали, вызывая у нее смех.

— Нет, ну, все же вы Кобелевы… Кобелевы!

Глава 42. Гриша

Закончив с его ранами, Муркина мама идет с аптечкой к Кариму, а Гриша плетется за ней, к жене, чтобы… Сделать хоть что-то. И пусть опять нарвется на гнев тестя, укоры Алии и разочарование мамы. Пусть. Заслужил ведь. Диле и себе жизнь испортил, родным праздник и в целом…

А если…

Останавливается столбом, из-за чего идущие следом младшие, налетают на него по очереди.

А если этот Новый год был последним в таком составе?

А если… Если в следующем ее рядом с ним уже не будет?

Это осознание едва не подкашивает ноги.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Это не конец. Не конец. Не конец.

Не конец же?

Пожалуйста.

— Диля… — зовет надтреснуто.

Она вздрагивает и медленно открывает глаза. Ее отец рядом тоже вскидывается, готовый, как и обещал, на все, только бы удержать его от нее на расстоянии, но все они замирают, прислушавшись к неожиданно раздавшемуся в эту секунду крику откуда-то с улицы.

— Папа! Папа! Папа!

Их с Дилей глаза одновременно распахиваются.

— Дети! — выдыхают в голос.

И вместе, забыв обо всем дурдоме вокруг них и между собой, вылетают наружу, мчась на голоса сына с дочкой, которые находятся ревущими белугой на берегу озера в двух шагах от их дома в железной хватке бледной, как снег вокруг, Маргошиной мамы.

— Что случи… — начинает Дилара, но, проследив за взглядом тети Лены, бледнеет сама, будто врастая в землю.

Гриша же этого не замечает, падает с разбега перед близнецами на колени, ища причину истерики.

Напугал кто-то? Обидел? Упали? Сломали себе что-то? Что?!

Но нет. Целые. Теплые комбезы в порядке. Лица только красные от мороза и слез, но это не смертельно. Тогда в чем, черт возьми, де…

— Гриша…. — от Дилиного голоса нутро сводит судорогой. — Гриша, там… Там…

Он непонимающе вскидывает глаза на нее, видит, что она смотрит ему куда-то за спину, откуда слышатся странные оры с визгами, поднимается на ноги, оборачивается и… Замирает сам, наблюдая за тем, как Малосольный, в конец офонарев, телепает по поверхности озера за тем самым французским бульдогом по кличке Муму под крики собравшихся у кромки льда паникующих людей.

— Ты идиот? Провалишься же! Уйди оттуда сейчас же! Здесь лед в трещинах!

Но Рымбаев, не слушая предостережений, отчаянно шатаясь с бутылкой, судя по очертаниям, вискаря, неизвестно откуда им взявшегося, упрямо прет вперед, что-то бормоча себе под нос. Что именно — не разобрать, ветер доносит только:

—...докажу… не ссыкло…

Следом за ними из дома прибегают все остальные, за исключением Мурки и мамы, и, как и они, столбенеют от увиденного.

— Всевышний, помоги… Айдар… — пищит теща, поднеся к лицу ладони, сжимающие концы своего очередного цвета вырви глаз платка.

И стоит ей только подать голос, как лед под этим придурком ломается, и он уходит с головой в ледяную воду.

Крик заполняет округу.

Собака, стоя видимо на участке, где лед толще, заливается лаем.

— Нет… Нет… Нет! — кричит Диля и срывается с места, но Гриша машинально перехватывает ее, не дав и шага сделать.

— Нет! Он же умрет! Он замерзнет! Захлебнется! Он… Он погибнет!

— Стой! Куда собралась?! — гаркает, прижимая ее, брыкающуюся, к себе.

Айдар в этот момент всплывает на поверхность, хватает ртом, воздух, машет руками и с писком:

— Помо…

Снова уходит под воду.

Жена после этой невеселой картины принимается вырываться с пущей силой.

— Отпусти… Гриша, отпусти! Ему надо помочь! Почему все стоят и смотрят?!

И все, как по команде отмерли, пока Гриша не гаркнул:

— Я сказал, стоять! Сам этого придурка вытащу!

И, отпустив жену, под ошарашенные взгляды родни принимается стягивать с плеч куртку, кутает в нее свою ненаглядную, выскочившую на мороз в одном платье, и рявкает:

— Чтоб здесь стояла и не дергалась, поняла?!

Это безумие. Прямой билет на тот свет, но однажды Гриша пообещал сделать для своей жены все, и будет верен этому слову до конца своих дней, раз уж с самой верностью вышел проеб, даже если этих самых дней осталось меньше нуля.

— Подожди надо же как-то по-другому… — лихорадочно качает головой Дилара, наблюдая за тем, как он скидывает ботинки, но замолкает, когда Гриша прижимается к ее губам в быстром, жестком поцелуе.

Напоследок, ибо нет времени по-другому, иначе Малосольный окочурится.

Братья тоже что-то кричат о том, что сейчас вызовут МЧС, кто-то из них бежит искать какую-то длинную палку, кто-то созывает простыни тащить и связывать, чтобы если проваляться оба, вытянуть, Гриша осторожно, но быстро, понимая, что счет идет на секунды, под еще более истошные крики ложится на лед, молясь о том, что ползет по участкам, где толщины хватит, чтобы выдержать его немаленький вес, и наивно надеясь вытащить Малосольного, не прыгая в воду, но удача в первый день нового года явно не на его стороне.

Сначала слышится предупреждающий треск, а потом лед под ним расходится и Гриша тоже оказывается в воде.

Даже вздох сделать не успевает, а в ледяной ловушке дыхание сразу же перехватывает. Сердце заходится в панике. В кожу словно миллиарды острых иголок проникают. Голову сдавливает обручем и… И тишина. И темно. Здесь оказывается чертовски темно.

Мышцы груди и живота непроизвольно сокращаются, рот открывается и вода мгновенно льется в горло и он, испугавшись, в пару движений поднимает себя на поверхность. Выныривает. Откашливается. Судорожно втягивает воздух и, стараясь не уходить снова вниз, оглядывается в поисках Малосольного.

Смотрит вправо, влево, позади себя и ниче.… Вот он!

Пытается всплыть, извиваясь как уж на сковороде, но не успевает, наверное, судорога перехватывает, и вновь идет камнем на глубину.

Гриша за ним. Мышцы из-за резкого сужения сосудов и нарушения кровообращения больно колет. Все тело, кажется, пульсирует. Паника подступает к горлу, норовя забрать контроль, но

Хватает его, уже, по всей видимости, задубевшего в край и оттого заторможенного, неповоротливого, отупевшего от страха еще сильнее, чем обычно, и пытается поднять наверх уже их обоих, но это оказывается не так-то просто, потому что Рымбаев вместо того, чтобы позволить себя спасти, паникует, истерит и едва не утягивает их еще глубже.

А сил все меньше. От нехватки воздуха в глазах темнеет. Боль из-за холода лютая, за гранью, и терпеть ее невозможно. Просто нереально.

Но там, на берегу, Диля, сын с дочкой, братья, вся остальная семья.

Он не может позволить себе сдохнуть вот так, на их глазах, да еще и из-за этого долбаеба!

Нет у него такого права.

Просто нет.

Но как же ему тяжело, кто бы только знал. Как же больно.

Глава 43. Гриша

Айдар с каждой секундой все тяжелее и неуправляемее. Он бьется в его руках, захлебываясь, и стоит им оказаться над водой надсадно кашляет, выплевывая то, что успел наглотаться.

— Если… Если ты… Еблан… — стуча зубами, выдавливает с трудом Кобелев. — Не перестанешь мне мешать… Я оставлю тебя здесь… Понял?

И на остатках сил, на характере своем диком, упрямстве догребает до корки льда, самой ближайшей к берегу, надеясь на наличие у Малосольного хоть каких-то мозгов, чтобы тот его услышал и вел себя смирно, на свою удачу, на веру жены в него.

С облегчением выдыхает, когда цепляет ногами дно, и стараясь не терять скорость, прет вперед.

— Не… Не броса…. Не ост… — блеет синюшними губами Рымбаев, когда он, зацепившись за длинную, найденную где-то братьями палку, с помощью них же, готовых броситься за ним под лед, выползает из проруби, а Рымбаев так и остается в воде, не в силах подняться самостоятельно.

— З-з-з-зат-т-ткн-н-нись-сь, — приказывает Гриша и за шиворот с рыком вытягивает его наверх следом за собой.

Слава всем богам, на этом участке лед выдерживает их обоих, и ползком, не выпуская из своей мертвой хватки спасенного гондона, которого бы сам с удовольствием оставил там, откуда вытащил, добирается до берега, где их уже ждут.

Криков не слышит. Боли из-за переохлаждения уже не чувствует, но руки и ноги все равно сковывает, замедляя движения. Сердце тарабанит так, будто хочет от своего свихнувшегося хозяина сбежать и больше никогда не возвращаться. И он его прекрасно понимает. Сам, если бы мог, по съебам дал, но в том-то и дело, что не может.

Лишь разжимает закоченевшую ладонь на одежде Рымбаева и под все тот же ор и заливистый лай Муму, вернувшегося на берег самостоятельно и даже лапы не замочившего, распластывается на снегу, промокнувший, продрогнувший, совершивший невозможное ради своей ненаглядной, ну и чисто потому, что хоть он и мудак, но мудак человечный и к Малосольному по-своему привык.

— Вы оба на все голову ебанувшиеся! — истерично надрывается кто-то, наверное, из администрации базы отдыха. — Меня посадят из-за вас!

Тянет рассмеяться, но воздух обжигает горло. Дерет легкие. Застывает на мокрой коже и одежде инеем. И вместо смеха выходит какое-то полуживое карканье.

Тело сотрясает крупная дрожь, которую он не может контролировать. Перед глазами плывет. И, кажется, что вот-вот отъедет за реальностью следом, но пощечина обжигающе горячей по сравнению с его температурой тела ладони перехватывает его на полпути.

— Не смей отключаться! — приказывает жена, склонившись над ним, и то ли для закрепления результата, то ли просто потому что хочет и имеет такую возможность, кто знает, чему там в ее меде столько лет учили, отвешивает еще одну.

Бледная, осунувшаяся, за одну ночь похоже скинувшая половину своего и так небольшого веса. Одни глазища остались. Заплаканные. Больные.

Как же Гриша эти глаза любил, кто бы только знал. На все был готов… Хотя тут он уже повторялся, да. Но что поделать, если это чистая правда?

— Ты слышишь меня? Гриша! Слышишь? Ответь!

— С-сл-л.… — послушно мычит, но выходит что-то нечленораздельное.

Их окружает кто-то еще. Слышатся голоса братьев, забывших с перепуга нормальную речь и общающихся исключительно трехэтажным. Его вздергивают с земли, поднимая на ноги, кутают во что-то, тянут, но ноги не идут, подгибаются обессиленно и он снова бухается на снег на колени.

— Пожалуйста, потерпи, — просит Дилара, находясь где-то поблизости, но не в его поле зрения, и в ее словах звучат новые слезы.

Нельзя до них доводить. Никак нельзя. И так все глаза выплакала.

— Гришенька, чуть-чуть осталось. Скоро станет легче.

Кивает. Точнее просто роняет голову вниз, не в силах поднять ее снова, и просто надеется, что жена его поймет.

Хорошо, жизнь моя. Для тебя что угодно, помнишь?

— Заносите его. Раздевайте! Быстро! — командует жена братьям, затаскивающим его в дом. — Наталья Ивановна, ванна. Негорячая. Не больше восемнадцати градусов! У вас же есть термометр, да?

— Есть-есть, Димкин. Сейчас все будет.

— Девочки, успокойте маму Свету. Папа, сладкий чай или воду с сахаром и солью. Тоже не горячие! Мама… Мама… Мама, да закрой ты уже рот! Не хочешь помогать, тогда уйди и не мешайся! А ты… — поворачивается к нему, сгруженному неподвижным, обессиленным кулем на первый попавшийся стул, которого младшие усиленно пытаются вытряхнуть из одежды. — Ты мне ответишь. За все.

Ее глаза обещают пытку. Проклинают. А он, любуясь ею, готов что угодно вытерпеть.

Если тебе так станет легче, жизнь моя…

Обязательно!

Без бэ, так сказать.

Отвечу. Как дышать только вспомню и отвечу.

Глава 44. Диля

Ну, вот и все. Всем оказана первая помощь, а кому и вторая, местного врача проводили, детей уложили, теперь оставалось только дождаться утра и отвезти Кобелева с Айдаром в больницу, чтоб все проверить, да как-то до этого самого утра дотянуть и умом не тронуться.

Мыслей громадье и все жалящие, беспокойные, противоречивые.

Диля тяжело вздыхает, переводит взгляд на закутанного в кучу одеял Гришу, и внутри все сжимается от ноющей боли.

Провоцировать Кобелева она не собиралась, хотела просто поговорить с другом, который ее всегда понимал и поддерживал, хотя Гриша постоянно твердил, что тот просто выжидает удобный момент. Диля не верила, как не верила про нет-нет, да проскальзывающие у Айдара в адрес Гриши нелицеприятные прогнозы. В итоге: и друг, и муж оказались правы, а она — в дураках или попросту дура: ни дружбы теперь, ни брака, только сплошное разочарование.

Зря они, конечно, с

С одной стороны — вот он ее Гришенька — тот, которого полюбила, что готов ради родных и близких в огонь и воду, не думая о себе. А с другой — перед глазами тот пьяный в умат, разнузданный незнакомец, едва стоящий на ногах и барагозящий свое мерзкое “А че такова?”.

Как его забыть? И надо ли? Кто вообще из них теперь Гриша? Оба? И что с этим делать? Послать к черту и развестись, поставив на проверенное “изменил раз — изменит два”? Или пойти более сложным путем и не перечеркивать одной ошибкой все былое, хорошее, а дать шанс?

Диля едва не рычит от тупика, в который каждый раз заходит в своих мыслях. И поняв, что только сильнее измучает себя, встает с кровати, проверяет еще раз Кобелева, а после идет проверить детей, где застает Наталью Ивановну, поглаживающую, видимо, только-только заснувшую Аришеньку по волосам.

— Пойдем, а то проснется, — шепчет мама Мурки, аккуратно поднимаясь с кровати.

— Что-то случилось? Я не слышала, что она звала, — обеспокоенно спрашивает Диля, когда они обе выходят в коридор.

— Все нормально, я мимо проходила, она попросила воды принести. Немного поболтали с ней о случившемся, успокоила ее, и она заснула. Не переживай, — заверяет ее Наталья Ивановна, но у Дили, конечно же, сердце не на месте. Дети все видели, слышали, как это теперь на них отразиться — не ясно.

— Я тебя умоляю, Диларка, — закатывает глаза Наталья Ивановна, — ничего страшного. Дядьку спасали, считай, благое дело. При нас раньше курам бошки отрубали, и нормально — выросли, живем, а тут щас чуть что и сразу психологи какие-то, детская травма, и чуть ли не сломанные жизни. Не дыхни на них, не перни, а стрессоустойчивость где возьмут? Выйдут в большую жизнь тепличными, и окочурятся на первой же сложности.

— Ты, как Гриша, — с усталой улыбкой отзывается Диля. Возражать и развивать тему нет никаких сил, да и не слишком-то хочется. В целом, Наталья Ивановна права, а нюансы на то и нюансы, да и у детей очень избирательная память, и своеобразное восприятие в таком возрасте, они на следующий день могут и вовсе забыть, что дядя Айдар тонул, а отец его спасал или отнестись к произошедшему, как к веселому приключению. Но, конечно, Диля не собиралась пускать их состояние на самотек. Будет наблюдать, держать руку на пульсе, если вдруг произошедшее негативно скажется на их психике.

— Как там архаровец наш? — спрашивает тем временем Наталья Ивановна.

— Пока тьфу-тьфу, но еще рано что-то говорить. Серьезного обморожения, конечно, нет, но последствия все равно нельзя исключать, поэтому надо будет съездить в больницу.

— Ой, ну дай бог, обойдется. Сама-то как?

Диля по инерции уже готова отмахнуться, мол, все в порядке, но ловит проницательный и в то же время такой всепонимающий взгляд, что разыгрывать типично-вежливенькую карту пропадает всякое желание. Сдувается она, как воздушный шарик, который так и не завязали и, потупив взгляд, признается тихо:

— Не знаю. Мотает из стороны в сторону. Перед вами всеми стыдно ужасно. Не знаю, как в глаза буду смотреть, когда все проснутся...

— Ну, здрасьте — приехали! Ты мне это брось, не знает она, — возмущенно обрушивается на нее Наталья Ивановна. — Ишь, чего удумала. Как всегда смотрела, так и будешь! Нечего тут стыдиться. Уж точно не тебе.

— Ну, я же этот цирк допустила, — с невеселой усмешкой корит себя Диля. — Если бы не я…

— Ой, прекрати. Всякое в жизни бывает, а уж в семьях и подавно. Все мы люди, все ошибаемся. Не ошибается только тот, кто ни хрена не делает. В конце концов, ничего такого, с чем нельзя справиться, не произошло.

— Ну, как раньше-то уже не будет. Тех отношений, того доверия, уважения.… — не в силах скрыть сожаление, опускает Диля взгляд, проглатывая острый, вставший в горле ком, но Наталья Ивановна в очередной раз удивляет своим пониманием вещей.

— И не надо, — заявляет она абсолютно невозмутимо, будто развернувшийся скандал — ерунда какая-то. — Будут новые, с учетом по-новой снятых с нас мерок. Все ведь меняется, Дилечка. Мы год за годом проживаем новый опыт, это накладывает отпечаток, следовательно и любые отношения не стоят на месте. Люди слишком зацикливаются на прошлом: на то, какими раньше были, а мы не под колпаком живем, меняемся так или иначе в чем-то. Вот ты же тоже далеко уже не та робкая девчонка, что десять лет назад, и я тоже за эти годы обросла чем-то новым. Поэтому сожалеть о том, что нынешняя версия не сходится с первоначальной нет никакого смысла, знакомься с ней, узнавай, насколько она тебе подходит и действуй. В этом, собственно, и заключается рост и развитие отношений, о которых все талдычат. Но, что я тебе рассказываю, ты сама все знаешь. Просто отбрось всю эту ерунду на тему “неудобно и стыдно”. Мы — семья, а в семье людей принимают такими, какие они есть, да и сейчас это неважно, мы вас любим и, конечно, очень сильно переживаем за обоих, но главное — вам разобраться между собой, а мы любое ваше решение примем. Так что думай, в первую очередь, о себе, моя хорошая, о том, как тебе будет легче, лучше. Готова ли ты дать шанс и попытаться построить что-то уже не с тем борзым Гришкой, покорившим тебя упрямством и настойчивостью, а с вот этим — состоявшимся Григорием Александровичем, у которого за спиной море побед, поражений и один хороший проеб по отношению к тебе.

Диля, хмыкнув, кивает, ибо сказать ей по сути нечего. Никто ей не ответит, станет ли для Кобелева ее прощение шансом или же он расценит его, как зеленый свет для дальнейшего лядства, а сама она не знает, чему верить.

Кобелевским речам, вызывающим у нее лишь отторжение напополам с раздражением или его отчаянной готовности без раздумий умереть ради одной ее просьбы? От этого ведь тоже просто так не отмахнешься, верно?

Глава 45. Диля

Поболтав

Мерцающая елка и гирлянды на окнах, иронично скандирующие “С Новым годом, с новым счастьем!”, кажутся какой-то насмешкой.

Диля невольно хмыкает, глядя на расплывающиеся огоньки. Да уж, счастья две тысячи двадцать шестой отсыпал со старта — не унести. Под этой тяжестью не то, что думать, дышать тяжело. Впрочем, сейчас Дилара уже не чувствовала ничего, кроме вылизывающей тело усталости, находя в ней свое спасение от выедающего сплина.

В кухню она входит обесиленная и без задней мысли, поэтому не сразу замечает силуэт за столом.

— Господи! — едва не подпрыгнув на месте, хватается она за сердце.

— Нет, Дилечка, всего лишь я, — мягко отзывается Ася и щурится, когда Диля включает декоративное освещение над плитой и разделочными поверхностями кухонного гарнитура.

— Ой, Ась, напугала. Ты чего в темноте сидишь, как вампир?

— Да не спится что-то, — пожимает она плечами и делает глоток вина.

— Ну да, после такого уснешь…. — хмыкает Диля и неловко отворачивается. Ей ужасно не по себе. Как вспомнит этот безобразный скандал и свое собственное унизительное положение, свидетелем которого стали абсолютно все без исключения, так хочется просто исчезнуть.

— Тебе нечего, Дилар, стыдиться, — как и всегда, прочитав ее без слов, произносит Ася. Диля невесело усмехается, но уже в следующую секунду застывает с чайником в руке и пытается осознать, ей сейчас послышалось или она правда услышала это тихое “Хотя я тебя, как никто, понимаю”.

Отставив чайник, Диля поворачивается к невестке и неверяще смотрит на нее, на что уже Ася, не скрывая горечи, улыбается сквозь подступившие слезы, от которых у Дили внутри все сжимается.

— Да, — отвечает Ася на немой вопрос. — И мой туда же. Хотя был ли он вообще мой? — тихо вопрошает она в никуда и задумчиво переводит взгляд на открывающийся вид за панорамным окном.

Диля же, забыв про чайник, да вообще про все на свете стекает пристукнутой массой на соседний стул и тоже устремляет взгляд вдаль, где на горизонте потихонечку начинает загораться первый день в году.

— Знаешь, я думала, у нас давно все наладилось и теперь по-настоящему, думала, у него появились ко мне какие-то чувства, во всяком случае это ощущалось именно так, потому наверное и больнее, — продолжает меж тем Ася изливать душу. — Не дай он мне надежду, эта переписка с его Леной — она бы так меня не надломила, а теперь… не знаю, как быть, что делать…

— Вот и я не знаю, — хрипло отзывается Диля, разделяя Асину боль. Неловкость в их горькой тишине сходит на «нет», в остатке лишь молчаливая поддержка с глубинным пониманием друг друга и сожалением о том, что остается где-то позади и больше не повторится.

Наверное, именно это потерянное в Дилином случае, а в Асином — несбывшееся, сложнее всего простить, не говоря уже о том, чтобы отпустить и построить что-то новое на обломках былого.

— Как ты узнала? — спрашивает Ася и Диля понимает, что в этом нет праздного любопытства, скорее попытка сверить опыт.

— Одна из клиенток моей клиники в качестве эскорта присутствовала на вечеринке по случаю выигранного фирмой Гриши тендера и прислала мне видео с припиской «это, случайно не ваш муж, Дилара Каримовна?».

— Вот сучка! — врывается в их тихую, пропитанную болью беседу яростный голос Маргоши, застывшей вместе с Муркой на пороге.

— Извините, девочки, подслушивать не хотели, просто решили выпить чего-нибудь, — неловко оправдывается Люся, поджимая с сожалением губы, но Диля чувствует такое опустошение и принятие своего незавидного положения преданной женщины, что лишь отмахивается. Сгорел сарай — гори и хата.

— Да теперь уж что — итак все все слышали. Проходите, — усмехнувшись, кивает она на пустующие стулья.

Девочки гуськом заходят в кухню. Мурка начинает суетится, организовывая себе и Диле чай, Маргоша садится напротив за стол и прикладывается к бокалу Аси, пока Люся любезно не ставит перед ней чистый.

— А как эта шлендра узнала, что Гриша твой муж? — возвращает Марго разговор в прежнее русло, на что Люся недовольно цыкает:

— Рит!

— Что? Я же ничего та...

— Да все нормально, — останавливает Диля разгорающийся спор. Ей, наверное, даже нужно выговориться. Устала она все это в себе хранить, надорвалась вся, измаялась.

Люся зыркает на Маргошу строгим, рассерженным взглядом и, подав себе и Диле чай, садится рядом с лучшей подругой.

— Наверное, сопоставила фамилии, — пожимает Диля плечами, возвращаясь к вопросу, а потом вспоминает, глядя на Асю. — Кстати, там еще была эта Лена, может, она подсказала…

— А она там что забыла, она же в Москву переехала? — недоуменно хмурится Марго. Историю любви Игоря и побрякушки Ленки, бросившей его ради лучшей жизни, знали в их семье все. Игорьку тогда не хило так башню срывало, и творил он всякое — на Асе вот женился, например, а теперь снова — на те же грабли, идиот. У Дили зла не хватает.

Глава 46. Диля

— Ну, так сделку-то праздновали со столичными воротилами, вот им столичных шлюх и выписали, — выплевывает она, не скрывая омерзения от всей этой ситуации и, поморщившись, делает глоток чая с мелиссой, пытаясь перебить тошнотворное послевкусие.

— Капец! — неверяще качает головой Мурка. — Слушайте, а может, эти шлюшки просто состряпали видос: ну ракурс там подобрали, нейросеть подключили? Легко же сейчас все это забацать. Давайте Гере покажем, он в два счета вычислит ИИ это или нет.

— Кстати, тема, — подхватывает Муркин энтузиазм Маргоша. — Ленка эта вполне могла зуб на Гришу заточить, он же ее отвадил от Игоря, когда у нее в эскорте не заладилось и она решила вдруг вернуться. Кто знает, что у этой дуры в башке?

Маргоша смотрит на них так, словно решила теорему Ферма, а Диле и тепло, и горько на душе от их попыток зацепиться хоть за что-то, что опровергнет причастность Гриши к измене, но увы.

— Именно поэтому, сразу после сообщения я поехала туда и убедилась во всем сама, — признается Дилара с тяжелым вздохом, не оставляя камня на камне от надежд невесток, как не осталось ни одного от ее собственных в ту ночь.

Девочки заметно сникают и, тяжело вздохнув, с сожалением смотрят то на Дилю, то на Асю, на что та поднимает бокал с ироничным смешком:

— За скорое пополнение в рядах разведенок!

— Ты уже решила? — удивляется Мурка.

— А чего мне ждать?

— Но, ведь переписка — это еще не… ну, не совсем… измена, наверное, — видимо, сама не до конца определившись, лопочет

— Ну, для кого “не”, а для кого “достаточно”, — пожимает Ася хрупким плечиком. — Тут ведь все зависит от того, как на это посмотреть. Вот, если бы он сдуру с кем-то переспал по-пьяни, я бы еще подумала, особенно, если раскаивается и готов сделать все, чтобы вернуть, а вот так, когда изменяют осознанно, головой — это куда серьезнее, лично для меня, но я никому ничего не навязываю.

Диля мысленно хмыкает, намек более, чем прозрачен, но она не злится, скорее задумывается, однако не в рамках “ а ведь могло быть и хуже”, просто раз уж разговор зашел, почему бы и нет? Надо признать, в логике Аси есть немалая доля истины. Когда “головой” — страшнее, хотя еще недавно Диле казалось, что, если бы Кобелев по любви с кем-то был, она бы поняла, а так… Да, не понимает, но принять, как будто легче.

— По мне, что то — херня, что это. Я бы в любом случае развелась, но прежде, заставила бы Светика пройти десять кругов ада, чтоб сука тысячу раз пожалел, — воинственно заявляет Маргоша, вызывая у всех тихий смех, ибо кто-кто, а их королева себе не изменяла.

— Светик у тебя не такой, — с теплой улыбкой заверяет ее Ася, похлопав по плечу.

— Ну, не знаю, — тянет Маргоша. — Если даже Гриша “такой”, то, похоже, надо всех Кобелевых на вшивость проверять.

— Гера мне точно не изменяет, — открещивается Мурка, на что Маргоша закатывает глаза и уже слегка поддато припечатывает:

— Гера твой просто мудак, каких свет не видывал, его и проверять не надо.

— Рит, давай, без этого. Он — отец моего ребенка.

— Вот только, что отец, а как он к тебе относится….

— Это наше дело. И дома он не такой.

— Ой, правда? Ну, надо же как он хорошо маскируется.

— Что ты от меня хочешь?! — огрызается Люся, повышая голос. — Я его люблю.

— А себя ты любить не пробовала?

— Маргош, хватит, — тормозит ее Диля, понимая, что еще чуть-чуть и их Мурка, переполненная гормонами, вновь впадет в истерику. Рита, взглянув на подругу, тоже это понимает и с видом “я умываю руки”, опрокидывает в себя остатки вина.

— Знаете, девочки, — нарушает Ася опустившуюся тяжелой плитой тишину. — Я вам так скажу, спорить бессмысленно. Каждая пара индивидуальна, это тонкие, интимные настройки, поэтому это и называется личной жизнью: все выстраивается так, как лично вам ок. А все эти рассуждения измена — не измена, простительно — непростительно — это пустое бульканье в воде. Вы никогда не сможете натянуть свой комфорт на другую пару. У всех свои правила, болевые точки и свои представления о любви, измене и прочем. Поэтому пусть каждый остается при своем, если ему так комфортнее.

Ася запивает свой монолог остатками вина и, поднявшись из-за стола, пошатываясь, уходит, за ней вскоре следует Маргоша.

Диля с Муркой, молча, встречают рассвет, погрузившись каждая в свои мысли. Диля думает, что Ася права. Слушать чьи-то мнения, чьи-то советы, опыт, вести все эти философские разговоры — верный шанс запутаться еще больше, а она и без того, будто паучиха в собственной паутине, осталось только на листочек выписать и составить рейтинг плюсов и минусов того или иного решения. Пожалуй, это даже неплохая идея.

А если уж совсем без заморочек, можно просто подкинуть монетку и, как там говорят, пока она летит, ты уже знаешь ответ. И Диля знает, но все еще не уверена, что он верный.

Глава 47. Диля

Утро первого января в семье Кобелевых начинается далеко за полдень и крайне натужно. На завтраке все как-то интуитивно стараются не касаться произошедшего скандала: кто-то делает вид, что ничего не произошло и пытается говорить о чем-то отстраненном, кто-то напротив загружен сверх меры и неловко молчит, кто-то приходит в себя после бессонной ночи и алкогольных излишеств, а кто-то — занят своими делами. Тем не менее, настроение у всех минорное, одни дети бегают, как ни в чем не бывало и не понимают, что это взрослые сидят такие пристукнутые.

Диле больно видеть эту атмосферу всеобщей подавленности, и она прячется за звонками своим сокурсникам, чтобы отвезти затемпературявших и не приходящих в себя Айдара, и Гришу в больницу, и передать под ответственность знакомых, проверенных врачей.

— Ладно, собирай, Дилар, ребятишек, поедем, а то подхватят еще, не дай бог, заразу, раз эти дурни свалились, — объявляет Карим, поднимаясь из-за стола, обращая на себя внимание всех. — Пусть у нас погостят, пока вы там решаете свои дела.

Он тяжело вздыхает, а Диля неловко кивает, тяжело сглатывая острый, колючий ком и уже поднимается, чтобы выполнить волю отца, но тут раздается едкий голос матери:

— А что там решать? Столько лет прожили, вместе с нуля поднялись, столько моя дочь с копейки на копейку перебивалась, пока этот… на ноги встанет, а теперь, когда встал — какие-то посикушки будут этим пользоваться, а она на алименты жить? Нет уж...

— Мама, давай, я как-нибудь сама разберусь, — обрывает ее Диля устало. После бессонной ночи ей только споров с матерью не хватало для полного комплекта.

— Знаю я, как ты разберешься, разобралась уже, — как всегда никого не слыша и не замечая, продолжает Алия Омаровна. — А я говорила тебе — занимайся мужем, а не ерундой страдай! Кому вот ты с двумя детьми теперь нужна?

От столь бестактного заявления у всех глаза лезут на лоб, а Диле хочется провалиться сквозь землю. Пусть дремучесть ее матери и зашоренность уже давно стали семейным мемом, но это — уже перебор.

— Да хоть бы и сектам. Орифлейму там, например, эйвону, — разряжает готовую взорваться всеобщим негодованием обстановку Гера и, как ни странно, у него это получается, хотя прорвавшийся сквозь напряжение коллективный смех скорее результат скопившейся неловкости и стресса, тем не менее, он каким-то странным образом объединяет и позволяет всем, наконец, выдохнуть. Разговоры становятся свободнее, голоса бодрее, улыбки шире.

Диля тоже выдыхает и пусть злость на мать за то, что та вытрясла перед всеми ее исподнее, не становится меньше, однако пекущий щеки стыд под теплыми, всепонимающими, полными поддержки взглядами потихонечку утихает, и на его место приходит понимание, что вот она — ее семья и, как минимум, из-за этого жалеть, что однажды встретила Кобелева, не стоит.

Впрочем, чего врет? До прошлого месяца Диля ни о чем, связанном с Гришей, не жалела и считала себя вполне счастливой женщиной. Может, именно поэтому сейчас так больно.

Больно падать с той огромной высоты, на

— Не руби с плеча, — словно читая ее мысли, шепчет мать перед отъездом, пока отец укладывает в багажник своего Лексуса чемоданчики детей. — Не верится, что говорю это, но Кобелев…. неплохой мужик. Работящий, домовитый, состоятельный. Где щас такого найдешь? А шляются они все, так что менять шило на мыло нет никакого смысла. Один раз, как говорится, не… сама знаешь что. Не глупи, такими мужиками не разбрасываются.

С этими словами Алия Омаровна клюет на прощание шокированную дочь в щеку и садится в машину. Диля же еще долго, глядя вслед и махая детям рукой, пытается переварить сие напутствие.

Кто бы мог подумать, что перво-наперво Гриша обретет поддержку в лице тещи?! Уж точно не Диля.

Впрочем, наверное, это ожидаемо. Мать всегда была человеком прагматичным, деньги для нее во многом решали вопрос, но чтоб настолько, что “орыс” вдруг стал “неплохим мужиком”, у Дили это безумие в голове не укладывается.

В дом она заходит слегка потерянной и попадает, что как говорится, с корабля на бал.

Родственники суетятся, распределяя, кто куда поедет и с кем. Само собой, планы у всех нарушились, и теперь приходилось форсировать события. Диля наверняка почувствовала бы себя виноватой, если бы у нее были силы, но все, что есть она бросает на то, чтобы сбить температуру бредящему Кобелеву, параллельно продолжая обзванивать сокурсников, работающих в терапии. Узнав, что один из них сегодня дежурит в областной больнице, сообщает родне и просит Геру с Игорем подготовить машины, чтобы отвезти больных.

— Игорь, я заказала билеты, вылет сегодня в 23 ч, не опоздай, — сухо бросает Ася, когда Кобелев-средний встает, чтобы выполнить просьбу Дили.

— А вы что, тоже уезжаете? Я думала, хотя бы денька два у меня побудете, — подает слабый голос совершенно разбитая Светлана Григорьевна, Ася, не глядя на напряженно замершего мужа, с сожалением поджимает губы.

— Прости, мамочка, но у меня перенесли выступление на третье января, поэтому придется вернуться пораньше.

— Вообще — то у меня были другие планы, — цедит сквозь зубы Игорь, прожигая жену только ей понятным взглядом, на что она едва заметно усмехается уголком рта и абсолютно спокойно парирует:

— Пусть будут, я им, как и всегда, не мешаю, но у меня теперь свои.

Кобелев, побледнев от вспыхнувшей в глазах ярости, явно хочет что-то возразить, но взглянув на подозрительно нахмурившуюся мать, лишь играет желваками и, бросив многозначительное “мы еще поговорим”, уходит на улицу, хлопнув со всей дури дверью.

Все, как по команде, вздрагивают и недоуменно смотрят друг на друга, мол, его-то какая муха укусила. Диля с девочками тяжело вздыхают, прекрасно понимая подоплеку.

Глава 48. Диля

— Ну, и начало года! Сплошные нервы, — резюмирует Наталья Ивановна, покачав головой и поцокав— повздыхав, распоряжается. — Так ладно, Мурик, давай-ка тоже собираться, отвезу вас с Димулей домой, пока вы еще с Геркой не развелись.

Марго хмыкает, явно собираясь ляпнуть что-то саркастичное, но Мурка вовремя показывает ей кулак, а после идет собирать сына. Родители Маргоши тоже спешат к себе собирать сумки. Светик с Геркой уходят подготовить машины.

Светлана Григорьевна же смотрит на оставшихся в гостинной невесток и не может сдержать слез.

— Мамочка, ну что ты? — подскочив, спешит к ней Ася и, присев на корточки, берет ее руки в свои. — Не расстраивайся, пожалуйста.

— Как же не расстраиваться, милая, если все рушится? Если эти идиоты теряют таких женщин?! Я же не слепая, вижу, что и у вас разлад, ведь так?

Она вроде бы все понимает, но смотрит, тем не менее, с надеждой, которую Асе приходится разрушить.

— Мне жаль, мамочка, но я сделала все, что в моих силах для этого брака. Мне банально больше нечего предложить, — признается она с горькой усмешкой, а Светлана Григорьевна, погладив ее по щеке, кивает.

— Знаю, моя хорошая, знаю.

Она тяжело вздыхает, но не выдержав, все равно вновь заходится в слезах, у Дили сердце рвется на куски при виде этой картины, и хочется Гришу с Игорем предушить за одно это. Преодолевая разделяющее расстояние, она обнимает свекровь со спины и пытается ободрить женщину, ставшую ей ближе матери.

— Мамочка, ну прекращай, — шепчет, вдыхая аромат пачули, исходящий от темных кудрей. — Как бы не сложилось, мы никуда не исчезаем. Ты — лучшая бабушка для наших детей и лучшая свекровь, мы тебя очень любим и всегда будем рядом.

— Я вас тоже очень люблю, девчоночки мои. Пусть у вас все будет замечательно. Как бы там не было, мой дом всегда для вас открыт, но…. — она всхлипнув, с шумом втяшивает воздух и собравшись с силами, тихо произносит. — Я знаю, что многого прошу, но пожалуйста, пообещайте.… пообещайте, мои дорогие, дать шанс этим поганцам, если они его заслужат. Поверьте, иногда людям надо давать возможность исправить ошибки, если они искренне раскаиваются. Да, разбитая ваза уже не станет прежней и можно, конечно, выбросить вашу историю, в надежде начать новую, но ведь можно и собрать, соединив золотыми швами, сделав вазу еще красивее. Вы же слышали про философию кинцуги? Ничто не разбивается непоправимо. Думаю, японцы знают в этом толк. Просто пообещайте подумать, уйти всегда успеется.

Светлана Григорьевна замолкает, глядя на них с надеждой, от которой щемит в сердцах Дили и Аси. Переглянувшись, они кивают, но скорее, чтобы успокоить свекровь, чем с обещанием, ибо их гэп на подумать напрямую зависит, как она сама заметила, от того, насколько "поганцы" его заслуживают. Сейчас все, чего они заслуживали по мнению Аси и Дили — это быть убитыми с особой жестокостью. Грише, к счастью, как всегда, повезло — вовремя подсуетился, а вот у Игоря все было впереди.

Через полчаса собранные Кобелевы замирают во дворе и бурно прощаются, обещая встретиться на ближайшем дне рождении и, конечно, писать в семейном чате. На душе у каждого осадок и тяжесть. Этот Новый год, однозначно, не войдет в топ лучших, но то, что запомнится навсегда и многое изменит — факт, однако, каждый понимает, как бы там не было, они — семья, а нормальная семья не бывает без конфликтов, более того, она должна быть конфликтной, если ее составляют личности.

Главное во всем этом — быть вместе ведь именно это и делает семью семьей. И все — от родителей Маргоши до Светланы Григорьевны, — надеялись, что их родным людям удастся исправить ошибки, простить друг друга и сохранить те узы, что связывают всех гораздо крепче крови — уважение и радость в жизни друг друга. Но,

Посигналив оставшейся на базе Асе с дочкой, они разъезжаются кто куда. Игорь с Дилей везут Гришу в областную больницу, за ними следом Гера со Светиком везут тушку Айдара.

Глядя на бредящего от температуры мужа, Диля едва не впадает в панику. Даже профессиональное понимание проблемы ничуть не помогает ослабить скрутившийся в животе узел страха.

Что, если у него будут серьезные осложнения? Что, если он вообще умрет? Что, если они не успеют вовремя добраться до больницы? — кружат назойливыми мухами мысли. В эту секунду все обиды, боль и злость отходят на второй план, остается лишь одно желание — чтобы этот невозможный мужчина жил и портил всем кровь дальше, потому что без него все теряло смысл.

К счастью, доезжают они довольно быстро по пустующим дорогам и на входе их встречает сокурсник Дили с медбратьями.

Гришу с Айдаром определяют в разные палаты, проводят необходимые процедуры, диагностику, и когда удается, наконец, сбить температуру, Дилю немножечко отпускает из тисков страха.

Убедившись, что кризис миновал, она договаривается с сиделкой и решает съездить домой, поспать немного, отвести заодно вещи, а ближе к ночи уже вернуться в больницу. Братья Кобелевы тоже разъезжаются по своим делам, оплатив Грише и Айдару вип-палаты.

Однако едва Диля успевает сомкнуть глаз, как ей звонит ее сокурсник, а следом за ним и сиделка.

Спросонья Дилю мгновенно накрывает ужасом, и она, прокручивая сотню вариантов за секунду, дрожащими пальцами никак не может нормально провести по дисплею, чтобы ответить на звонок.

— Да! — срывается голос на хрип, как только она принимает вызов.

— Диля, твой муж.…

— Что? — подскакивает на кровати, глядя в темноту с колотящимся где-то в горле сердцем. — Что с ним?

Глава 49. Диля

— Он сбежал! — огорошивает Дилю сокурсник и ныне лечащий врач Гриши — Руслан Аркадьевич.

— К-Как… сбежал? — выпадает она в осадок.

От Кобелева, конечно, всякое можно ожидать, но чтобы настолько… Уму непостижимо!

— А вот так! — продолжает докладывать обстановку Руслан. — Очнулся, давай тебя звать, сиделка ему говорит, что ты ушла. И все — мужику просто сорвало башню. Начал рваться куда-то, материться, что-то бухтеть, что ты его оставила, бросила… Не знаю, что у вас происходит, но, видно, мужа застращала знатно.

У Руслана вырывается смешок, словно это была удачная шутка, а у Дили разве что глаза на лоб не лезут от столь беспардонного и беспочвенного заявления. Открыв возмущенно рот, она застывает в гардеробной у полки со спортивными штанами и забывает даже, зачем сюда ворвалась минута назад. Благо, сокурсник не развивает тему.

— В общем, пока сиделка бегала меня искала, твой дал деру и не просто, а стащил из ординаторской вещи одного дежурного врача. Естественно, тот сразу же начал звонить в полицию, я пытался его отговорить, но у парня там паспорт в куртке, карточки, ну и, сама понимаешь….

Нет, Диля ни черта уже не понимает. Голова идет кругом от всего этого дурдома, а страх за Кобелева, разгуливающего сейчас где-то в куртке с чужого плеча с высоченной температурой и полицейской погоней за спиной, очень плотно перекликается с потребностью прибить этого идиота, прости господи.

Ну, вот что за человек неугомонный?! Почему все всегда надо сделать по-своему? Как она вообще с ним столько лет прожила и не поседела?! Это же какой-то кошмар! И Диле ничуть не льстит, что Кобелев ради нее готов преодолеть невозможное, но не отпустить. Ну, или просто злость и страшное беспокойство затмевают на данный момент все чувства.

Вот где его теперь искать? Как? И все ли вообще с ним в порядке? — крутится на репите.

Диля заканчивает разговор с Русланом, обещая компенсировать его коллеге доставленные неудобства, тот в свою очередь желает удачи в поисках беглеца, чтобы найти его раньше полиции. На это Диле остается лишь иронично хмыкнуть, ибо что-что, а зная эффективность работы нашей доблестной, шансы преуспеть более, чем высоки.

Тем не менее, вопрос “как” остается со звездочкой.

Куда бежать, кому звонить, что вообще делать?

Дилю начинает накрывать паникой, стоит только представить варианты развития событий, если Грише станет плохо или он заблудится, будучи не в себе. Пальцы сами находят Игоря в списке контактов, но Диля вспоминает, что они сейчас с Асей летят домой и набирает Светику, однако не успевает сказать ни слова, как раздается звонок в дверь.

Сердце пропускает удар, а в душе подснежником распускается надежда.

Диля летит на крыльях интуиции в прихожую и, не глядя в камеру, открывает дверь, точно зная, кого увидит.

Наверное, она еще никогда не испытывала такого всеобъемлющего облегчения и радости, ловя лихорадочный, совершенно поплывший от температуры, упрямый взгляд. Едва справляясь с волнением, она вгрызается зрачками в выстиранное, обескровленное лицо Кобелева с неровными красными пятнами от мороза и не может сдержать слез.

Живой, невредимый, — эта пробежавшая в голове скоростным поездом мысль провоцирует пущенный из груди пулей всхлип, который в свою очередь разжигает слегка притихшую злость.

— Ты! Ты совсем с ума сошел?! Что ты творишь?! Сдохнуть хочешь? — задрожав, шипит Диля, не находя других слов.

— Хочу, если тебя не будет рядом, — шепчет Кобелев заплетающимся, будто пьяным языком, и едва не сползает на пол. Диля вскрикивает и бросается на помощь.

Обхватив его за крепкий торс, с трудом удерживает на ногах. В нос ударяет незнакомый, чужой аромат парфюма, и она только сейчас обращает внимание на злосчастную куртку, которая Кобелеву, судя по покрасневшим, обмороженным запястьям, явно мала. Про остальное и вовсе говорить не приходится: шапки нет, только капюшон, штаны тонкие, домашние, на ногах, к счастью, ботинки, но то, что Гриша в очередной раз подверг свое здоровье риску и усугубил состояние сомневаться не приходиться. Горит весь так, что Диля, даже не прикасаясь к коже, чувствует этот изматывающий, болезненный жар.

Чертыхнувшись, она мысленно прикидывает, что у нее есть в аптечке и какая аптека неподалеку круглосуточная. Скорую, судя по всему, нет смысла вызывать, в больницу Кобелева теперь не затащишь, да и с учетом заявления в полицию, лучше пусть дома лежит — здоровее и целее будет.

С этими мыслями, подгоняя и тормоша его, кое-как совместными усилиями удается зайти в квартиру. Гриша обессиленно прикрывает глаза и, навалившись своей раскаченной девяносто килограммовой тушей, зажимает Дилю у стены.

— Так вкусно пахнешь.… — хрипло шепчет, уткнувшись носом ей в волосы и со свистом втягивая воздух. У

— Прекрати, ты бредишь…

— Тобой, — касается он губами ее шеи, явно будучи совершенно не в себе. — Не могу без тебя. Хоть, что со мной делай, не могу…

Глава 50. Диля

— Гриша…. — Диля, тяжело вздохнув, прикрывает глаза и, помявшись, все же просто позволяет этой минутной близости случиться.

Да, вынужденно, но, если честно, ей самой нужна передышка.

Горячее, свистящее дыхание Гриши рассыпается мурашками по коже и оказывает на взвинченные нервы, удивительно, но седативный эффект, как и очертания родной до дрожи фигуры, накрывшей ее уставшее, истосковавшееся по этому внушительному присутствию тело. Оказывается, она скучала.

Теперь, когда все, что нарывало внутри, вырвалось наружу, и злость с обидой не отравляет каждую клетку, Диля чувствует это очень отчетливо.

Это не прощение и не обещание чего-то, просто штиль и банальное принятие того факта, что скучать и нуждаться в человеке, с которым прожил столько лет и которого до сих пор любишь — нормально.

— Ну, все, давай, — берет она себя в руки и хлопает по сильному плечу, — тебе нужен постельный режим.

— Ты мне нужна, — продолжает Гриша упорствовать и сходить с ума, вот только у Дили нет больше ресурса на какую-либо драму. Выгорела вся от беспокойства и страха за него. Единственное, что хочется — спросить “Почему?”, а в остальном… что еще выяснять? То, что он сожалеет и боится потерять — очевидно, но опять же “Почему?”. Любит потому что?

Сомнительно, но видимо, и так бывает. В любом случае, сейчас выяснять это нет никакого смысла. Вот придет в себя, тогда и поговорят, наконец, спокойно, а пока...

— Гриш, — пытается она отстранить его, но он ни в какую.

— Я тебя не отпущу. Хочешь гони меня, хочешь ругай, посылай, все равно не отступлюсь! — упрямо качает он головой, глядя ей в глаза.

— Господи, Кобелев, — закатывает она свои, — прекрати, пожалуйста, этот пафос. Сколько можно? Я устала, понимаешь, Гриш, устала!

— А что мне делать? Молча, стоять и смотреть, как ты подаешь на развод?

— А ты рассчитывал на что-то другое, когда изменял мне? — огрызается Диля уже по привычке, хотя абсолютно нет никакого желания лезть в бутылку и крутить эту пластинку по десятому кругу.

Гриша застывает, лицо бледнеет еще на полтона, и кажется еще чуть-чуть, и он просто-напросто упадет в обморок, но нет, это же Кобелев — держится.

— Ни на что я не рассчитывал, Диль. Не было там ни расчета, ни ума, ни, тем более, сердца… Я просто… — он замолкает и, прикрыв глаза, вздыхает, собираясь с остатками сил, чтобы, наконец, честно, без балагурства, притворства и самоуверенности признаться. — Я просто тупорылый еблан. Знаю, что все испортил, и ты меня вряд ли простишь, но не могу опустить руки и сдаться, понимаешь? Не могу. Никогда ничего не боялся. А теперь боюсь. Боюсь, что больше не смогу тебя обнять, поцеловать, не услышу твой смех над моими дебильными шутками, не увижу улыбку, не поговорю с тобой.... Меня рвет на части, и... я не знаю, куда бежать, за что хвататься, вот и творю всякую херню. Я сожалею! Так сильно сожалею, что просто еду мозгами. Прости меня! Прости, жизнь моя…

Он опускается на колени, а Диля прикусывает задрожавшую губу и, зажмурившись, качает головой, не в силах смотреть на его покаяние. Печет в груди, разъедает, но эта боль она не злая, не обидная, а будто бы очищающая.

— Встань, пожалуйста, я тебе прошу, — шепчет сквозь слезы, — К чему это все? Думаешь, мне нужны киношные жесты и геройские выходки? Думаешь, я, как в восемнадцать, впечатлюсь, все забуду и прощу?

Из нее рвутся слезы, но она не дает им волю. Стирает упрямо, раздраженно, сама не зная, что ей вообще нужно. Ее бесит собственная неопределенность, когда не можешь ни отпустить, ни простить, ни принять, ни забыть и только и делаешь, что изводишь саму себя.

— Не думаю, Диль, просто иначе не умею, — меж тем хмыкает невесело Кобелев и поднимает виноватый взгляд. — Только вот так — нахрапом, упрямо, как баран, грубо, нагло, пошло... Если бы не ты, не твое спокойствие, мудрость давно бы пропал. Ты — моя тихая гавань, мой голос разума, мое все... Я пропаду без тебя, так и буду влипать во всякую дичь….

— Ты же понимаешь, что это манипуляция? — всхлипнув, замечает Диля. Она, наверное, никогда не устанет поражаться этому человеку. Не мытьем — так катаньем. Но в этом весь он, такого она его и полюбила.

— Да и плевать, только бы ты простила, — будто в подтверждение ее мыслей, заставляя усмехнуться, бросает Гриша со всей горячностью своей порывистой, нетерпеливой натуры и тут же добавляет, зная ее не хуже Дили. — Хотя нет… не прощай, не давай мне спуска. Мучай, наказывай, проверяй — все, что угодно, но не бросай. Знаю, что тупо, безмозгло все проебал. В самом прямом смысле этого слова, но я больше всего на свете хочу исправить эту ошибку. Очень хочу, жизнь моя. Ты и представить не можешь, как я хочу все исправить. Если бы можно было, я бы отдал все, что у меня есть, чтобы вернуться в тот вечер и… неважно. Это уже неважно. Прости меня! Прости! Я не знаю, что мне делать без тебя, я просто не умею без тебя жить. Господи, блядь, что мне еще сказать, что сделать, я не знаю, Дилар, просто не знаю!

Кобелев оседает на пол и, обхватив голову руками, начинает смеяться на грани какой-то истерики, отчего у Дили все нутро сводит болезненной судорогой.

Видеть его таким у своих ног невыносимо, но в то же время от этого совершеннейшего бессилия становиться чуточку легче, словно на воспаленную рану наложили, наконец, повязку.

Глава 51. Диля

Диля не знает, сколько времени они торчат в прихожей, застыв вот так — вывернутым наизнанку изорванным одеялом — все еще одним на двоих, но в конечном счете отступившая на фоне сильнейших переживаний болезнь берет свое, и Грише становится плохо.

Всю ночь Диля проводит у его постели, сбивая жар и успокаивая, потому что Кобелев каждые полчаса в бреду подскакивает и ищет ее. Этот совершенно бессознательный, инстинктивный страх производит на Дилю гораздо большее впечатление, чем все сказанные слова, потому что такое не сыграешь. Уж точно ни когда температура под сорок.

И Диля верит. Верит каждому

Когда под утро удается, наконец, сбить температуру, и Гриша, измучившись, впадает в глубокий сон, Диля напротив взбудораженная всем произошедшим, не может сомкнуть глаз, смотрит на осунувшееся, изученное до каждой микрочерточки родное лицо и понимает, что, наверное, впервые видит Гришу настолько уязвимым, открытым. Раньше, несмотря на искренность, он все равно сохранял этот свой залихватский образ “мне все нипочем”, все равно оставалась тонкая грань, за которой никому не было ходу, а теперь — наносное смыто страхом потерять и отчаянием, и Диля впервые видит своего мужчину без прикрас, а еще то, как сильно он в ней нуждается.

Она и не подозревала, что настолько. Как и не подозревала о своей нужде в этой душевной наготе, когда нутро наружу, нараспашку.

Казалось, за годы совместной жизни уже видели все, узнали друг друга от и до, притерлись каждый уголком, каждой выбоинкой, четко-распределили роли, обязанности, отточили взаимодействие, быт. И вроде бы все так, но Диля всегда думала, что, несмотря на равенство, к которому она так стремилась, ее положение более зависимое: она в большем восхищении, больше нуждается, больше любит, менее интересная. Однако, это не вина Кобелева, напротив — он всегда давал понять, что она — особенный человек в его жизни, просто таково всеобщее заблуждение, что если энергия человека направлена больше внутрь, чем наружу, значит он какой-то скучный, робкий, слабый. Сейчас же Диля убеждалась, что это не так, она чувствовала себя скалой, которая в любом случае выстоит, а вот Гриша, подобно морю, без земной границы, мог потопить и себя, и все вокруг.

И да, ей, конечно, как всякой женщине жалко было своего дурака, и хотелось лететь, спасать его, обгоняя рассветы, но первостепенным было все же то, что осознавая вдруг по-настоящему свою значимость в этих отношениях, ей стало жизненно необходимо узнать, какими они могут стать, будучи осознанными для нее в такой степени: как будут ощущаться, в каком направлении пойдут, смогут ли в полной мере стать доверительными, равными, близкими. Пусть ее вполне устраивало то, что было раньше и делало счастливой, но ведь на пустом месте измен не бывает, если, конечно, человек не патологическая сволочь.

Кобелев таким не был, и Дилю не мог не мучить вопрос: в какой момент что-то пошло не так, и почему она не заметила?

В общем, маячившее уже которые сутки “Почему?” вновь вылезло на первый план и явно собиралось стать краеугольным камнем зреющего решения, но его пришлось отложить до лучших времен, ибо следующие дни стали полнейшим сумасшествием.

Не успев поспать и пары часов, Дилю разбудила ни свет— ни заря заявившаяся полиция.

Ох, что ей только не пришлось выплясывать и сочинять, чтобы Гришу оставили в покое и не нарушали его постельный режим.

Разборки с поездками в участок затянулись на несколько часов и продолжились бы наверняка до самого вечера, если бы Диля не подключила младшеньких Кобелевых. Само собой, молва о Гришиных приключениях пошла в семейный чат, и начались бесперебойные звонки то от одних, то от других.

Объяснять все по десятому кругу Диле в какой-то момент надоело, тем более, зная, что родственники наверняка обсудят еще по триста раз ситуацию между собой, она решила сделать себе одолжение, просто-напросто отключив телефон. Ей и без того забот хватало. На последнем издыхании, она поехала ближе к вечеру и навестила Айдара, который, к слову, чувствовал себя в отличие от Кобелева куда бодрее и даже пытался случившееся перевести в шутку, но Диля для себя уже приняла четкое, взвешенное решение.

Если любовь способна многое вынести, то дружба — куда более тонкая, эфемерная вещь, не терпящая фальши, а то, что Айдар все это время маскировал свои чувства, набиваясь в друзья, было для Дили ничем иным, как фальшью, поэтому будущее их отношений виделось ей исключительно в рамках делового партнерства и не больше.

Озвучивать это она, конечно же, не стала. Больница не место для подобных разговоров, но понять, что как раньше уже не будет, все-таки дала.

Безусловно, было горько и тяжело. Столько лет ведь рука об руку…. Но, пожалуй, так будет лучше для всех. Айдар перестанет надеяться, а она — испытывать чувство вины, что всегда преследовало ее, ибо неравноценность их отношений и отдачи, как ни крути, ощущалась. Странно, что она никогда особо об этом не задумывалась, принимала, как само собой разумеющееся. Впрочем, она вообще в суете и рутине мало о чем задумывалась, а теперь не знала, как перестать.

Мысли роились разъяренными пчелами и жалили все новыми и новыми откровениями о себе самой, окружающих людях и просто о жизни, о том, какой она бывает неоднозначной, сложной, похожей на уравнение, правильный ответ на который так никто никогда и не даст.

В этом круговороте размышлений, уходе за Гришей, воспоминаниях о совместных прошедших годах и понимании, что все то хорошее, что было за эти тринадцать лет и есть по своей сути в ее муже, для нее не перечеркивается одной ошибкой, проходит несколько дней.

Грише становится гораздо лучше, и он уже не спит беспробудным сном все двадцать четыре часа с перерывами на прием лекарств, а вот Диля наоборот — вымотавшись, впадает в спячку. В одну из таких она засыпает прямо на диване в гостинной под шум телевизора, а просыпается от умиротворяющей тишины и тепла, что окутывает тело воздушным, пуховым одеялом.

Диля открывает глаза и встречается с пристальным взглядом Гриши, полным нежности и чего-то настолько всеобъемлющего, что внутри все начинает звенеть кристально чистым хрусталем, под которым только что смахнули застарелую пыль обыденности, в которой давно не находилось места столь трепетным моментам, а теперь, будто заново все: родинка под правым глазом, вертикальный залом между бровями или как в косметологии принято называть — “морщина гордеца”, что в случае Кобелева на все сто соответствует действительности. Гриша — гордый до жути, может, поэтому ему так тяжело было признать свою ошибку.

А впрочем, что додумывать? Пусть расскажет сам.

Глава 52. Диля

— Разбудил тебя? — нарушает он их комфортную тишину хриплым шепотом, что очень органично вплетается в освещенную ночником обоюдную задумчивость. Диля качает головой.

— Как себя чувствуешь?

— Лучше. Спасибо, что позаботилась.

— А могла не? — поддевает Диля беззлобно, на что Гриша хмыкает и разводит руками с тяжелым вздохом человека, который сдался на милость победителю, который

— Не знаю, жизнь моя, ничего уже не знаю…. Ты скажи?

На несколько секунд вновь повисает многозначительная тишина, Диля смотрит в усталые, измученные болезнью и виной глаза, и задает свой главный вопрос:

— Почему?

Гриша, прекрасно поняв, что имеется в виду, коротко усмехается и, покусав нижнюю губу, вновь тяжело вздыхает.

— Думаю, причина настолько тупая и банальная, что тебе станет смешно.

— Ну, ты за прошедший месяц ничего умного и оригинального не сказал, и как видишь, я серьезна, — отзывается Диля иронично, драмой и истерикой она сыта по горло, хотелось бы вразумительного диалога. Гриша, оценив шутку, смеется.

— Знаешь, ты всегда была той женщиной, что спускала меня с небес на Землю.

— Так тебе не хватало восхищения?

— Наоборот — его стало так много вокруг, особенно, в последнее время, что я начал отъезжать от реальности. Все пели мне дифирамбы, лизали зад при каждом удобном случае, лебезили и готовы были на все, что угодно, лишь бы быть рядом, и я….

Кобелев вновь горько ухмыляется и отводит взгляд.

— Я всегда думал, что меня не понесет, как всех этих бедолаг, дорвавшихся до больших денег, что я морально сильнее, на порядок адекватнее, порядочнее, и знаю всему цену. Но оказывается, дойдя до уровня, когда можешь себе позволить на цены не смотреть, в какой-то момент забываешь, что и сколько стоит.

Он морщится, а Диля сглатывает острый ком, вдруг осознавая, что действительно за последний год замашки Кобелева сильно изменились, риторика стала резче, безапелляционней, поведение развязней, Гриша стал нетерпим ко всему, что шло вразрез его желаниям и пониманию вещей. До серьезных скандалов между ними не доходило лишь по той причине, что Диля была слишком погружена в дела расширения сети клиник и, собственно, поэтому многого не замечала. Так, видимо, и упустила первые звоночки.

— Дело вовсе не в том, что ты меня в чем-то не устраивала или наш брак или… по каким там причинам еще шляются? — продолжает Гриша свою исповедь. — Просто, я… забылся, заигрался во вседозволенность, пропитался этим дерьмом, где всякое блядство и непотребство настолько нормализованы и легализованы, что даже не подлежат обсуждению. И это не оправдание, я просто рассказываю, как есть. Весь этот месяц я много думал о нас, о том, как так получилось и вообще, как изменилась наша жизнь, да и мы с тобой, и знаешь… Все, как будто, пошло куда-то не туда. Каждый из нас настолько зациклился на своей работе, на себе и своей жизни, что карьера стала самоцелью. Не знаю, как ты, а я будто потерялся. Все время деньги, схемы, сделки, махинации, откаты, деньги, схемы, сделки, махинации, откаты и так по кругу. Я перестал чувствовать себя человеком. Исключительно хищником, которого все боятся и которому, чтобы не заскучать, надо постоянно чего-то достигать. И мне, конечно же, нравилось это постоянное ощущение победы и власти, оно очень пьянит, в какой-то момент кажется, что ты можешь гнуть под себя весь мир, как тебе хочется. В конце концов, а че такова? Могу себе позволить. Кто мне запретит?

Он кривит губы в ироничной улыбке и качает головой, Диля же неопределенно хмыкает. Пусть ей неприятно осознавать, что причина действительно банальна, но она понимает, о чем Гриша говорит и, наверное, даже признает — их действительно обоих развело в последнее время по разным сторонам, каждый сконцентрировался на своих победах, своем “я”, а семья…. А что ей будет? Ждала раньше, подождет и сейчас. Вот только раньше было ради светлого будущее. Теперь же “светлое будущее” наступило, а просвета так и не случилось, все сузилось исключительно до амбиций каждого.

Работа ради работы, как правильно заметил Гриша, а в остатке из точек соприкосновения — быт, обязанности, секс на скорую руку скорее для здоровья, чем из чувств и бесконечная усталость, после которой быть вовлеченным в дела друг друга просто не получается.

— Мне не хватало твоей мудрости, выдержанности, трезвого взгляда, — вторя ее мыслям, берет Гриша ее руку в свою. — Это не обвинение или намек на что-то. Нет. Я проебался по полной программе, и виноват. Но я хочу, чтобы ты знала, я никогда не сравнивал, не искал лучше и вообще не думал о других женщинах. Это дерьмо не про тебя, а про то, что я — долбаеб, не справившийся с собственный успехом. Будь я на твоем месте, наверное, послал бы его. Но ведь ты не я. Ты — гораздо умнее, а я — хоть и идиот, но идиот, который умеет учиться на своих ошибках. Поэтому прошу тебя, дай ему шанс, дай нам с тобой шанс вспомнить, зачем мы все это наживали и столько работали. Дай нам шанс на жизнь, о которой мы с тобой мечтали.

Могла ли Диля ему отказать? Конечно. Но сейчас она не отказывала в первую очередь себе в той вере, что еще теплилась в ней, глядя в эти открытые, лишенные привычной самоуверенности глаза, будто ничейного, уличного пса, который молит тебя забрать его к себе домой.

— Хорошо, давай попробуем, — выдыхает она едва слышно и сжимает горячую ладонь, глядя, как потухший взгляд загорается счастливым блеском, а вместе с ним что-то такое обнадеживающее зарождается в ее собственной душе. Еще совсем крошечное, хрупкое, которому придется пробиваться через асфальтированные пласты недоверия, вскипающей по временам обиды, злости и физического отторжения, но под неустанной заботой столь решительного, упрямого, а главное — любящего человека, как Кобелев, вполне имеющее шансы окрепнуть и вновь расцвести на обломках былого.

Эпилог

4 месяца спустя

— Папа, это что, квадроцикл? — крича на весь двор, несутся Саша с Аришей наперегонки, не отрывая взглядов от прицепа позади Рейндж Ровера.

Гриша, довольный реакцией на сюрприз, улыбается во все тридцать два и, потрепав восторженных детей по макушкам, спешит Диле навстречу.

— Привет, жизнь моя, — забирает он у нее огромный букет роз и, наклонившись, целует в губы с чувством и желанием, что теперь перманентно накрывало их обоих с головой, будто им снова по двадцать.

За эти месяцы они прошли непростой путь от полнейшего физического отторжения и брезгливости со стороны Дили, до сегодняшней, кипящей в венах потребности друг в друге, словно весна случилась не только за окном, но и в их отношениях: цветущая пышным, сочным цветом, набирающая космический рост и силу, которую у них едва получилось контролировать.

Вот и сейчас с трудом отрываются друг от друга, вспоминая, что вообще-то находятся на улице и в нескольких метрах

— Саша, еб твою ма….

— Гриша! — тут же обрывает Диля и едва слышно, насмешливо добавляет. — Так-то еще не еб.

У Кобелева на мгновение разве что лицо не вытягивается, а потом он заливисто хохочет.

— Ну, я собираюсь в ближайшее время исправить этот косяк, — шепчет проникновенно и, подмигнув, уходит снимать детей с прицепа.

Диля, слегка зардевшись, качает головой, а уже через секунду сама готова материться, ибо букет небрежно брошенный на прицеп, валится на асфальт.

— Гриша, елки-палки!

— Ну, я же не специально, жизнь моя, — разводит он руками, на которых, как обезьянки повисли неугомонные двойняшки. Диля тяжело вздыхает, глядя на свою любимую троицу, бросившуюся уже через секунду играть в салочки, и поднимает букет, окидывая его хмурым взглядом.

Похоже, придется заезжать за новым. Дарить свекрови мятые, пыльные розы на юбилей — так себе жест.

— Дети садитесь в машину, иначе опоздаем к бабушке! — распоряжается Диля, но ее будто не слышат. — Гриша, ну что за ерунда?! Приедем на дачу, и сколько хотите носитесь!

— Так, дети, все, не злим маму, — перехватив Аришку и усадив себе на плечо, останавливает Кобелев баловство, и усаживает хохочущих детей в машину под строгим надзором жены, которую чмокает в насупившийся носик прежде, чем сесть за руль.

И все, Диля разом сдувается, единственное на что ее хватает — это не расплыться улыбающейся лужицей, но миссия невыполнима, когда дело касается детей, весело щебечущих обо всем вокруг, что Гриша активно поддерживает, вникая во все, что те говорят.

Вообще он, как и собирался, сбавил обороты в работе, и теперь много времени посвящал семье, Диля тоже старалась не отставать и, наверное, именно это обоюдное стремление во многом помогло им наладить тот неловкий поначалу контакт.

— Ты расскажешь мне, наконец, что это за история с “болезнью” мамы, а то Ася пишет спрашивает, а я не знаю, что отвечать, — когда дети переключаются на игры в планшете, спрашивает Диля у Гриши. — Что вы опять мутите с Игорем? Сначала у него были выборы, теперь это, а дальше что? Очередной скандал и испорченный праздник? Мало было Нового года?

— Не нагнетай, жизнь моя. Им надо дать возможность поговорить нормально, выяснить все. Любят же друг друга.

— Угу, Игорь так любит, что надо сильно постараться, чтобы это понять, — скептически отзывается Диля, не разделяя Гришины миротворческие идеи, тем более, зная решительный настрой самой Аси, но опять же переупрямить Кобелевых, если они что-то задумали — очередная невыполнимая миссия.

— Вот и постараемся, — подтверждая ее мысли, парирует Гриша с энтузиазмом. — Даже, если и скандал, ничего страшного, зато разберутся. Мы же разобрались.

У Дили вырывается смешок. Аргумент, конечно, тот еще, но, наверное, стоит признать, что без того новогоднего спектакля и последующих событий, послуживших катализатором, они бы с Гришей, если ни расстались, то раза в три медленнее пришли к тому, к чему пришли сейчас.

— Вы своими постановками точно маму до сердечного приступа доведете, — пускает она тяжелую артиллерию, но Кобелев не был бы собой, если бы у него не было все схвачено.

— Мама в курсе происходящего и она в деле, — подмигивает он, а у Дили глаза на лоб лезут.

— Так она и в прошлый раз была в курсе, получается?

— Нет, тогда я ничего не продумал и действовал на авось.

— М-м-м, а теперь значит, ошибки учтены?

Гриша на это только разводит руками, мол, сорри, не мы такие — жизнь вынуждает, а Диля в очередной раз неодобрительно качает головой.

— Что мне мешает рассказать про ваш сабантуй Асе? — спрашивает она лукаво, чтобы так сказать, в очередной раз спустить своего самодура с небес на Землю, а то смотрите-ка, продумал он все.

— Возможно, вера в то, что мы Кобелевы — не совсем пропащий народ? — нахально предполагает он.

Что ж, резонно. Диля действительно верила, ибо с одним она вместе повзрослела и стала той, кто она есть сейчас, другие — выросли на ее глазах и, надо признать, не без ее участия и вклада, а она вкладывала лишь самое лучшее. Насколько оно дало свои плоды — вопрос спорный, но надеяться-то можно.

Вскоре они подъезжают к даче. Гриша, сигналя на всю округу, оповещает об этом. Пока он паркуется в веренице машин у коттеджа с огромной верандой, на которой уже расположилась вся их огромная, шумная семья, некоторые выходят их встречать на улицу.

— Тёщенька, золотая моя, любимая, — голосит Гриша, выпорхнув из машины и не заметив Алию Омаровну в числе встречающих.

После того, как он узнал, что она стояла горой за то, чтобы его капитал и так уж и быть он вместе с ним, оставался в семье, любовь его к теще приобрела особую ласку и нежность.

— Помилуй Всевышний, лучше бы ты с ним развелась, — открещивается она, раздраженно поправляя платок после Гришиных объятий, полных неизбывной зятьковской любви.

Все разражаются веселым смехом, и Диле тоже смешно, а еще легко-легко.

Больше нет неловкости и стыда за свое решение дать Кобелеву шанс, она перестала загоняться, как в первое время, по поводу, кто и что скажет.

В конце концов, жизнь одна и прожить ее стоит так, чтобы ни о чем не жалеть. Пока спустя четыре месяца полет нормальный, а дальше время покажет, но Диля точно знает, что никогда не пожалеет о том, что смогла сохранить хотя бы на день свою потрясающую семью, что сейчас смеялась, шутила, спорила, суетилась, готовясь отмечать юбилей свекрови.

И пусть что-то не у всех гладко, не так, как прежде: отец, например, больше не называет Кобелева “сыном”, но зато Грише теперь уж точно не скучно — есть куда стремиться и куда направить свою энергию, а Диле…. Диле просто хорошо быть среди своих родных и любимых людей, которые, она надеялась, однажды решат свои разногласия, и смогут также наслаждаться собственным выбором, как это делает сейчас она.

Конец