Номер люкс: тайны включены в стоимость

ГЛАВА 1

Номер люкс: тайны включены в стоимость

– Привет, – сказал он, – это Михаил, помнишь?

– Какой еще Михаил?! – я возмущенно бросила трубку и с облегчением зарылась в подушку. Но телефон зазвонил опять. Вторую подушку положила на затылок и начала медитировать. У соседей тоже есть телефон. Стены в наших панельных домах звукопроницаемые. Это звонят не мне. Это не звонят. В доме тишина. А что для меня главное, так это нежное, сонное царство. И никто не может мне помешать. Но нет. Звонит, собака. Рванула трубку на себя.

– Ну!

– Злючка Томчик, это Миша. Ты, наверное, спишь?

Чтоб ты сдох.

– Что? Надо?

– Ты не сердись, – зачастил незнакомец. – Я вспоминаю тебя, моя пери, не смог удержаться…

– Я после ночной смены. Мишу не знаю. Вы действительно мне звоните? Уверены?

– Томчик, твой небесный голосок я узнаю даже по телефончику.

Меня терзали ужасные сомнения.

– А кто вам дал этот номер?

– Ой, дорогая, да для настоящего мужчины разве это проблема? Увидел красотку и понял, вот оно счастье! Сразила-таки наповал.

– Счастье есть, – просипела я, лихорадочно соображая, кто это из моих девиц так удружил. Наверное, вновь прибывшая. Правил игры она еще не поняла, а информацией излишней уже владеет. Ох и задам же я ей. Когда высплюсь.

– Мишик, – постаравшись сделать голос приторно-липким, чувственно пропела я. – Женщина устала и хочет бай-бай. Позвони попозже, мы с тобой обо всем переговорим. Счастья.

И пока он не опомнился, повесила трубку. Выключить бы телефон, да не положено. Скоро придет любящая родня, и дневные сны закончатся по техническим причинам. Так что из последних сил – спать.

Мужчина оказался настырным. Он позвонил через час, когда я блаженствовала в ванной. Потом, когда у меня горела яичница. Хотелось забыть о хорошем воспитании и послать куда подальше. Но черт его знает, кто такой этот Миша. Вдруг чей-то высокопоставленный знакомый. Начнется потом: не так сидишь, не так свистишь. Не выдержав пытки телефоном, позвонила своим на работу. Потребовала объяснений (орала как сумасшедшая). Дежурила своя в доску Квасницкая, для близких друзей просто Квася. Слушая мои вопли, подло хихикала. Но все отрицала. Телефонов не давала, Мишек не знает.

Когда работаешь в зоне отдыха, время от времени встречаются такие казусы. Распаренным, отдохнувшим по полной оздоровительной программе мужчинам хочется поговорить о великом. И тут – администратор. Женщина в форме, чистая, красивая, вежливая, образованная, официальная представительница, распорядительница и координаторка. С высшим образованием, среднего возраста, да и чего таить, приятной наружности. Со всеми проблемами – к ней родной. Все претензии – опять же, к ней. Стукнуть кулаком по столу по поводу и без, а она тебе за это чуть ли не в пояс кланяется. Бандитов усмиряет, раны перевязывает, чаи греет, валокордин капает, так что все дороги ведут к ней. Великой и могучей. Ну, по крайней мере, пока утром руководство не приедет.

А зона отдыха у нас – загляденье. Новенькая, с иголочки. Четвертый год работаем, набранные по особым параметрам нашей гранд-дамой. Шикарная женщина. И без всяких страхов и упреков. Так что, когда мужичье разных параметров и высот власти развязно с подружками к нам въезжает, нижняя челюсть у них отвисает. Так как лучше работниц, чем в нашем комплексе, во всем городе не отыщешь. Небольшая гостиница, громадный бассейн с минеральной водой, маленький бассейн с холодной, две сауны, массажный кабинет, парикмахерская, маникюрный зал, тренажерный зал, лесной массив с теремками-коттеджами, очищенное озеро, где зимой каток, а летом рыбки и кувшинки. Даже семья уток плавает. Диких. Номера в гостинице есть попроще, а есть супер-люкс. Инновационное оснащение, со всевозможными новинками науки и техники. Бар, дансинг, два банкетных зала, один из них тайный. Небольшой ресторанчик в русском стиле. Корейский ресторан. Кухня у нас – чудо. Что тоже является заслугой директрисы. Посмотрела она мир и, что смогла, то и воссоздала в отдельно взятом гостиничном комплексе.

Так уж вышло, что администраторы собрались сплошь гуманитарии. А специалистов данных наук готовило всего одно учебное заведение из высших. Так что в разное время мы все по-честному отучились там свои шесть лет. Кто на дневном, кто заочно. За четыре года работы по сменам ряды наши сплотились, характеры закалились. Поскольку в ночное время надеяться было особенно не на кого, кроме себя любимого, портье и иногда охраны. В результате длительного и мучительного отсева, коллектив сформировался маленьким, но стойким. Квася, такой же администратор, как и я. Прозвищу своему обязана не только фамилии, но и тому, что во времена всеобщего обнищания, дабы выделиться, нашила на джинсовую куртку ярко-красные буквы «КВАСЯ» и с гордостью носила целый год. Пока муж куртку не выбросил. Натка – парикмахер. Жутко творческая личность. Как и все мы, так уж подобрались. В смысле гороскопов даже неинтересно, одни Овны и Скорпионы. Жуть. Хотя есть мнение, что в деловом отношении такой союз непобедим.

Дивы наши справляются с жизнью соответственно тяжести материального положения. Кроме Кваси. У которой муж – мечта. Папа – бывший ГЛАВА северного региона. Всего в достатке: счетов разных, дач, квартир, гаражей, машин и бриллиантов. Квася – вечный позор семьи, скелет в шкафу. Потому что больше всего на свете любит всякие приключения и авантюры. На официальных приемах, устраиваемых светской родней, держится принцессой крови, но уж если шлея под хвост…

У остальных с финансами кранты. Нет, еще совсем недавно то, что мы получали в виде заработной платы, вполне подходило для жизни. Но то ли жизнь несется вскачь, то ли потребности опережают возможности. Кто же знает?

Я пританцовывала в условленном месте, куда за мной должен был подойти служебный автобус. Туфли для сегодняшней нежаркой погоды были тонковаты. Все-таки осень есть осень. Водитель, мрачный здоровенный детина, не торопился. Ему что? Он в тепле. А мне пришлось поплотнее укутаться шарфом, но прохладный ветерок все равно пробирал до костей. Права была моя мама. Вот так я отвратительно отношусь к своему здоровью. А скоро вообще зарядят дожди, будет отвратительная погода, с каждым днем все хуже и хуже… Стоп. А ну встряхнулась, привела себя в порядок, улыбнулась предстоящим рабочим будням! Где, елки-зеленые, этот автобус?! Вот если бы пошла пешком, уже была бы ого-го где! В Караганде!

ГЛАВА 2

Ну наконец-то. Работа наша находится за городом, поэтому проблема транспорта всегда актуальна. Проехала КП. И тут я увидела его. Михаила. Стоит с огромным букетом неприлично алых роз и ждет, поглядывая по сторонам. Караул. Меня ждет. Я вспомнила его. В прошлую смену данная личность, находясь в бодром и активном состоянии, приставала с разными нерабочими предложениями. Я вежливо отказывала, проклиная все на свете. В частности себя. Не могла найти работу в публичной библиотеке! Кто дал телефон?!

Он был хорош. Пожалуй, немного старше меня. Судя по лицу. Но фигура не поплыла, а это значит спортивный образ жизни плюс папа с мамой не подкачали. Одет прилично и неброско. Только вот стрижечка коротковата. Да и оттенок подкачал. Рыжий он, что ли? Только бы не бросился при горничных на шею. Разговоров будет на неделю.

Не бросился. Мило поздоровались. Он потихоньку пошел за мной. Пока мы передавали смену и ворчали друг на друга о неубранной посуде, скромно стоял в дальнем углу холла. Только когда предыдущая смена отправилась домой, подошел.

– Томочка, можно вас для конфиденциальной беседы? – Отвел в сторонку, аккуратно поддерживая за локоток. Воспитание, солидность.

– Мне очень неловко, что пришлось навязываться, это вам, – вручает букет, – но, знаете, бывают встречи, которые нельзя упускать. Киваю, а что мне делать? Улыбаюсь. Клиент всегда прав. Особенно богатый клиент. А у этого в данном вопросе, надо полагать, полный порядок. Пытаюсь рассмотреть. Приятный мужчина. Вот только обходился бы без уменьшительно-ласкательных словечечек, словечушенек, а то уже хочется завыть. От тяжести букета уже дрожь в коленках. Вот ведь, нелегкий во всех значениях пациент!

– Я понимаю, все это для вас неожиданно, но Тома, давайте встретимся за пределами вашего рабочего места. Где-нибудь на, так сказать, нейтральной территории.

Соглашаюсь. Он очень подробно объясняет, где будет меня ждать завтра. Вечером, когда отдохну. Потом записывает. Обстоятельный дядечка. А почему бы и нет? Заволакиваю букетище в комнату отдыха, где сразу становится мало места. Плюхаю в кувшин. Заходит портье. Марья Петровна – это образец представительницы коммунального хозяйства, системы гостеприимства. Подтянутая, со следами былой красоты, умело подправленной достойным макияжем, умница и хитрая лиса.

– Ничего себе, сколько деньжищ вбухал. Лучше бы тебе банку меда принес.

– Марья Петровна, я мед не ем.

– Тогда бы курицу, вон ты какая тощая.

Представив на минуту Мишу с курицей, синей и безголовой, вместо букета, я начинаю мысленно кататься от смеха. Но Марью Петровну на мякине не проведешь. Она не собирается занять место за кассой. Она собирается научить меня жизни.

– Когда хоть ты возьмешься за ум? Ведь молодость и юность уже, почитай, в прошлом. В кои-то веки приличный человек ухаживать начал. Ты лицо свое с оскалом представляешь, когда он с цветочками к тебе? Тут и так кругом одни бандиты да алкоголики, или чего похуже. А этот – приятно посмотреть. Рубашка беленькая, сам благоухает. А ты? Смотреть противно. Нет чтобы глазками поводить. Ведь можешь, если захочешь!

Что-то мне эта песня о любви надоела. Я делаю строгое лицо и, подражая нашему непосредственному начальнику Сан Санычу, грозно произношу:

– Это вы к чему меня склоняете, а? Да начальство узнает, и вам не сносить головы. Ведь не зря в смену ставят одну женщину мудрую, как вы, а вторую, какую придется, как я. Ваш недогляд.

– За вами углядишь! – горестно качает головой Марь Петровна. – Ты-то еще ладно, а вот ваша любимая Квася, прости, Господи, вот уж подарок, так подарок. А самое главное, слова не скажи. Как с ней Галина работает? Слезами умывается.

Представить алчную, хищную, худую, как вобла, Галину Артемьевну умывающейся слезами от хитрющей и щедрой Кваси было совершенно невозможно. Но Марь Петровна – оплот местной добродетели, и волновать ее нельзя.

Вздыхая, залезаю в форменный пиджачок. И страшно ругаюсь, увидев пятно на рукаве. Какая-то зараза опять носила мой вместо своего. Надо разобраться. Начинался обычный рабочий день, который не должен был ничем отличаться от многих других таких же дней. Комплекс весь един и неделим, как живой организм. Самая горячая пора на сегодня уже миновала. Все разбужены, горячая вода в кранах не иссякла, значит, умоются, почистят зубки без проблем. Первые, самые не злоупотребляющие, уже потянулись жиденьким ручейком на завтрак. Сегодня дежурит повариха Жанна, а это значит, никаких вам фаршированных блинчиков и омлетов с сыром и помидорами. Яичница с сардельками – и хоть закукарекай. Ого, потянулся второй эшелон. Уже дивы, без макияжа, правда, но на лицах и без того выражение томное. Сейчас будет скандал. Сок только виноградный, апельсин и яблоко не привезли. Точно, как чувствовала.

– Томка, дай телефон. Знаменитости бушуют.

Метрдотель нервно разговаривает минуты три, бросает трубку. Пытливо вглядывается в наши с Марь Петровной, лица. Но мы заняты бумажками, и сорваться на нас неудобно. Значит, попадет официантам. А мы: «Ноу, ноу, ноу». Компетенция не наша, в дела общепита не вмешиваем, поэтому невиновны-с. На территории комплекса работают только проводные телефоны, установленные в четко обозначенных местах. Поэтому никаких сотовых.

Я смотрю заселяемость. Мама дорогая, семьдесят процентов. Норма. К вечеру мест не будет. Надо сверить заявки. Чует мое сердце, Квася в прошлую смену приняла человек на сорок больше и не отметила. Так и есть. Чтоб тебя, родная.

– Марь Петровна, горим?

Удивленный взмах брови-ниточки.

– Томочка, а спортсмены?

Молоток, старушка! Футболисты туманно намекали, что, если все будет нормально, могут остаться еще. Не смешите мои колготки, все нормально! Двадцать здоровых парней, наивно оставленных вчера без присмотра заболевшим тренером. Да и игры сегодня нет. Открываем журнал происшествий. Есть виза охраны.

«О-охрана!» Сегодня дежурят братья-боровички. Они не родственники, просто друзья. Низенькие, коренастые, белоголовые, с крепкими красными щечками. «И ягодицами», – иронизирует Квася.

– Что у нас футболисты вчера делали, как им жилось, отдыхалось?

– Полная программа! – охотно докладывают боровички, как всегда, хором. Все-то они, маленькие, делали вместе, все за компанию. Злые языки утверждали, что не все так искренне и прозрачно в их тесной дружбе. Но мы с Квасей просто категорически отказывались в это верить.

Ясно все, дорогие сограждане! Вчерашняя смена досыта нахлебалась ночных приключений. Они надеются, что спортсменов мы попросим. А следующие заезжие будут тише и незаметнее. Наивные. Как говорит наш Сан Саныч, место у нас зловещее: все только пьют, за бабами бегают и хулиганствами занимаются. Он у нас из военных. Из супертайных войск. С

– Водили девиц, – продают мужскую солидарность боровички. – В холле ковер залили кетчупом. На стену приклеили большую эмблему-самоклейку. Она теперь не отдирается. А на третьем этаже в номере забили унитаз. Сами знаете, чем. Горничная докладную писала.

– Какой кошмар! – ужасается Марь Петровна, в обязанности которой входит продажа санитарного минимума. И, насколько я знаю, «кошмара» там видов пять. В том числе светящиеся.

– Нет, тренер – святой человек, в тяжелом состоянии, а эти! Фу, какой стыд.

– Вот, вот, – потирают ручонки боровички. – А на втором этаже стекло разбили.

Стоп, команда. Стекло – это перебор. Я багровею, боровички трусливо замирают.

– Деньги с разбивших взяли?

– Мы не дежурили, – вопят они хором и выпячивают грудь.

Лампово! Значит, деньги не взяли, чтобы не нарываться на пьяный скандал. Решили потихоньку передать смену и заставить общаться администратора на неприятную материальную тему. К тому времени спортсмены протрезвеют, все забудут и категорически платить откажутся. Охрана сменилась, свидетелей нет. Ответственность несет администратор. То есть я. Стекло в холле дорогое, ползарплаты как не бывало. Фигушки!

– Все докладные мне. Ваш журнал передачи смены тоже. Если вы приняли битое стекло, платить сами будете.

Боровички переглядываются и мрачно косятся на меня. Вечно у меня проблемы с охраной. Выручает Марь Петровна.

– Ребятки, не ссорьтесь. У меня тренерский телефончик, позвоним – выручит. Душа человек, что у него так печень прихватило? Надо ему травок послать, – по совместительству она у нас еще и местный врачеватель.

Медленно, еще в полусне, движется проспавшая команда. Заспанные, печальные образы. Кое у кого на лице отпечаток искреннего раскаянья. Ясно. Много лимонов и минеральной воды. Среди них наш вечный клиент «Никогда так не было». Своему длинному прозвищу обязан любимому выражению известного чиновника: «Никогда так не было, и вот опять». Он печально висит над стойкой, распространяет убийственный запах вчерашнего алкоголя. Глаза красные, разбойничья щетина.

– Томчик, родная. Умираю. Поцелуй на прощанье. В последний раз видишь. Ну, никогда так не было, и вот опять так получилось.

Картинно роняет кудлатую голову на мраморную столешницу. Марь Петровна аккуратно пытается смахнуть платочком этот беспорядок.

– И что тебе дома не живется? Жена молодая, красавица. Чего опять у нас-то, гуляка?

– У меня презентация.

Насколько мне известно, презентации у него каждый день и не по разу. Любит человек общение. Но он не опасен. Пока.

Может, в узких околобандитских кругах его и знают с другой стороны, но для нас он друг, товарищ и брат.

– Томик меня не лю-юбит, – тянет он и пытается потрепать меня по прическе, умильно вытянул губы трубочкой. А вот этого не надо.

– Так, в чем дело мужчина, пройдите! Завтрак стынет, друзья ждут. Да и товарищи не дремлют.

Он отмахивается.

– Волки в Тамбове нам товарищи.

– Иди завтракай, горе луковое! – Марь Петровна делает особенно строгое лицо. – Еще начальство тебя тут увидит. Подумают невесть что. Иди давай.

– Как скажете, девчонки, – обречено кивает «Никогда так не было» и бредет. Но не в ресторан, где все нормальные люди завтракают, а в бар. Лечиться.

– Том, посмотри, он номер до какого оплатил?

– Выгонять будем?

– Еще чего! – Марь Петровна даже подпрыгнула от возмущения. Кто же тогда у нее все левое шампанское вечером скупит. А потом ей же и поставит. – Просто, если загрузка большая, надо оставить парню место. Свой все-таки. Привыкли к нему.

С «Никогда так не было» знакомство и дружбу завела, как обычно, Квася. Уж больно внешность у него была угрожающая и непривлекательная. Прямо скажем, личность на лицо ужасная, добрая внутри. Зато тачка по нашим временам – ничего себе. И он каждый день готов был всех везде возить, ничего не требуя взамен. Кроме дружбы на платонически панибратской ноте. Это потом мы поняли, что совсем трезвым он практически не бывает. Да и глаз один оказался не кокетливо прищуренным, а слепым. Стеклянным, то есть. Квася говорит, бандитская пуля. Но она и соврет – не удивит.

ГЛАВА 3

– Ахтунг!! Шеф!

Боровички вытягиваются в почетном карауле, Марь Петровна замирает с кипой бумаг в руках, я тоже приподнимаюсь. Начальство мы уважаем, ценим. И даже неуместно боготворим. Шефиня улыбается и проплывает к лифту. Как будто и не обратила внимание ни на что, только радостно с нами поздоровалась. Как бы не так! Через пять минут уже две уборщицы драят входную дверь, боровички пыхтя переставляют сдвинутый за ночь диван на свое место. А мне велено в парикмахерскую.

Плетусь к Натке. Она сегодня не в настроении. Ясно, пламенный возлюбленный денег вчера опять не принес.

– И ты представляешь! – возмущается она, разъяренно размахивая одной рукой, потому что второй крепко держит меня за волосы, – еще требует, чтобы в доме было мясо! Мясо! Это за такие-то деньги! Это на мои-то пельмени с капустой! Я ему так и сказала...

Что она сказала, я уже не слушаю. С Наткой давно все ясно. Семь лет она пилит одного и того же мужика за то, что он не зарабатывает. Он неплохо готовит, водит Наткину машину, строит ей всякие бани на даче. Но работать не хочет. Утверждает, что не нашел работу по себе. Время от времени они разводятся и, в зависимости от того, кто организатор, сценарий меняется. Брошенная половина начинает следить, ревновать и закатывать сцены родственникам и близким друзьям. Потом следует бурное примирение, и все становится на круги своя. Если бы они завели себе детей, он бы безропотно их выращивал, и Натка была бы счастлива. Но... этого им Всевышний не дает.

– Ну и как? – заботливо спрашивает Натка, придирчиво поправляя башню на моей голове.

– Класс. Хоть сейчас на шабаш. Все бандиты будут мои.

– Да ладно тебе! – добродушно отмахивается она и тянется своим крепким нерожавшим телом. – Какие еще бандиты? Васятка, что ли?

Вот уж не к ночи будь помянут! С уголовными элементами у нас заключен негласный билль о правах: мы ничего не видим, не слышим, не знаем, а они работников комплекса не обижают. Потому что сегодня ты покуралесил в пьяном угаре, а завтра тобой заинтересуются. Хотя без маленьких и больших неувязочек тоже не бывает. Место у нас такое, эмоционально раскрепощающее, так что иногда даже

Гордо шествую на свое место. И налетаю на Сан Саныча.

– Тамара, что, по парикмахерским шляемся в рабочее время, а? Кто со стеклом разбираться будет? Когда хоть порядок наведете? А еще женщины!

Марь Петровна возмущенно трясет буклями.

– Ну, знаете, не ожидала от вас услышать!

– А вы вот послушайте! Сауна, уважаемая Мария Петровна, не отмыта. В прачечную половина белья не сдана. В ресторане нет апельсинового сока! Витражи в грязных разводах!

– А мы тут при чем! – вопим мы уже хором. Иногда помогает, но не сегодня. Сан Саныч неумолим.

– Либо мы все вместе, единым фронтом. Либо они нас.

Они – это враги. За его спиной тихо, на цыпочках, крадется экспедитор. В руках увесистая упаковка с двенадцатью коробками апельсинового сока. Ему можно только посочувствовать. Сегодняшний скандал скрыть не удастся. Сан Саныч приближается к стойке и тут, нам на беду, на нее, как чертик из табакерки, выскакивает здоровенный таракан.

– А-а-а! – не своим голосом взвывает начальство и начинает бить по столешнице служебной рацией. – Миллионы, мать твою так! А он... здесь. Как прыгнет!

В душе ору. Но ни единый мускул не дрогнет на моем мужественном лице. Таракан с инфарктом юркает в стопу списанных документов, и нет его. Сан Саныч требует воды и сосет валидол. Говорит, ему помогает. Помимо всего прочего, наш скромный руководитель, является поклонником всяких новых веяний. Он читает массу полуфантастической литературы о чудесных научных достижениях и пытается на нашей почве взрастить все самое новое, прогрессивное. Так импортная технология по борьбе с тараканами настолько потрясла его воображение, что он сумел убедить шефиню уплатить жуткое количество безналичных рублей за ее реализацию. Но получил высочайшее предупреждение, что любое насекомое, оставшееся после столь дорогостоящей акции, должно быть им самим поймано.

Теперь нам уже страшно за самого Сан Саныча. Он весь красный, дышит с трудом.

– Немедленно, – пыхтит он, – сию минуту. Если только я найду на рабочем месте.... Только одну крошку... хоть от чего-нибудь...

Мы осторожно осматриваем свои места. И вздрагивая, вспоминаем. Торт! Нам с прошлой смены оставили здоровенный кусок. С очень барского стола. Если он его найдет, нам крышка. А не найдет его только слепой. Мария Петровна берет быка за рога.

– Что вы так волнуетесь! Это вредно! Не нервничайте! Давайте, я вас чайком побалую. Тамарочка! – величаво обращается она ко мне – У нас цветочки в кувшине. Поди, принеси свежей водички.

Намек понят. Нет, старая гвардия – вариант беспроигрышный. Мне нужно немедленно избавиться от кремового угощения прошлой смены. Потому что неисполнение приказов и инструкций карается. Почти смертью. Или тремя часами инструктажа и криками, что мы все – женщины. Лучше смерть. Поэтому за одну секунду до облавы я залетаю в комнату отдыха, выхватываю букет и с размаху прихлопываю им кучу взбитых сливок. Прощай, сладкая радость! Цветы жаль, но шкуру свою еще больше. И торт, зараза, вкусный, наверное. Был.

Бегу быстрее, прыжками, с кувшином за водой. А как? Любимый начальник чая хочет выпить. Рада стараться. Да здравствует Комплекс, самый лучший гостиничный комплекс в области! Да и в мире, наверное.

К нам в каптерку Сан Саныч заходит осторожно, бочком. Не просто ему дались те годы испытаний, когда они с Квасей только привыкали друг к другу. Выгнать он ее не мог, нельзя было. И сейчас нельзя. А сдаться какой-то сопливой девчонке гордость не позволяла. Вот и ведут они до сих пор тихую партизанскую битву. Сан Саныч хищно принюхивается, но ничего из запретных ароматов не улавливает. Постанывая, усаживается за стол и с наслаждением тянет чудный чай с мятой. Ему очень хочется заглянуть за диван, но он стесняется. Как-то в Квасину смену он заглянул, после чего красный, как рак, вылетел из комнаты отдыха, даже не глядя по сторонам. А с Квасей после этого две смены не разговаривал.

– Это еще ничего! – грозилась она. В следующий раз положу туда использованные дамские принадлежности. Будет еще обыскивать!

Сегодня среда, на дворе осень и днем в комплексе тихо. Заезжать начнут ближе к вечеру. Обед проходит без происшествий. Кроме одного звонка. Мне.

– Это Миша, узнала? – журчащий голос. – Скучаю! Не доживу до завтрашнего вечера. Веду себя, как влюбленный подросток. Перед людьми стыдно. Но очень увидеть хочется.

Со скучным лицом слежу за Марь Петровной. Она сосредоточено перебирает счета. За более чем двадцатилетнюю службу в рядах коммунального хозяйства, она носом чувствует человека, желающего потратить немного денег. Не отрывая глаз от бумаг, тихо говорит:

– Не дури, соглашайся. Никто тебя силком в постель не потянет. Иди обедать. Только не здесь. В «Корейский».

ГЛАВА 4

Крохотный «Корейский» зал находится на другом конце комплекса. Он далек от начальства. Работающие там корейские официанты молчаливы, им все равно, от кого получать чаевые. Главное, чтобы вознаграждение было щедрым, в пределах разумного, разумеется. Корейские официанты очень колоритно смотрятся в этой экзотической обстановке. Они как герои дорам: все подобраны одного роста, красивые. Некоторые с очень длинными волосами, заплетенными на макушке в тугие косы. Другие с эффектно окрашенными челками. Мне кажется, гости приезжают не столько отведать национальной кухни, сколько полюбоваться на момчжан (). Все перегорожено бамбуковыми ширмами, и никто никого не видит.

– Угу. В «Корейском». Обед.

– Бесценная! – страстно кричит Михаил, а я уже начинаю сомневаться в его здравом рассудке.

Марья Петровна всплескивает руками. Разумеется, она подслушивала. И теперь собирается участвовать в разговоре.

– И что же это он, мужчина серьезный, за такой пичугой приударил! У тебя же в голове ветер! Чем вы с Квасей своей занимаетесь?! На авто из ада (тьфу на вас!) гоняете по городу? Болтаете, шороху по кабакам наводите? Ну ты еще ладно, хоть книжки иногда читаешь вроде правильные! С дочерью занимаешься. А Квася твоя что?

– А что Квася?

– Ничего, семью позорит! И какую семью!

– Ну, Марь Петровна, я-то тут при чем?

– А ты на нее не смотри. Она и сама по себе прекрасно устроена. А ты?

– А я-то что?!

– А на тебя обратил внимание приличный человек, не гопник, как твой Васька, не голытьба и пьянь, как «Никогда так не было».

Я чувствую, как краснею.

– Марь Петровна. Еще слово. И. Я. Никуда. Не пойду. Это ясно?

Марья обижается, гордо задирает подбородок и цедит, даже не глядя в мою сторону:

– Ну и сиди здесь до старости, бегай перед Сан Санычем, хихикай с «Никогда так не было». Молодость и красота, они не навечно. Заплачешь потом, поздно будет.

– Ну, Марь Петровна, ладно уже тебе! Я же любя!

– Что вы знаете с Квасей своей? Смотри, заберу себе ухажера твоего. А то нам, бедняжкам, что делать? С кем старость коротать?

Ну, уж про старость она загибает. Все знают ее маленькую дамскую слабость. К жгучим брюнетам огромного роста со сросшимися на переносице бровями и тяжелыми кошельками. Которые очень быстро опустошаются. При этом Марья Петровна отнюдь не теряет своей добродетели.

Охрана сосредоточено прохаживается по холлу, всем своим видом показывая служебное рвение. Звонит телефон. Опять мне. Дочь.

– Мамуль, я дома. Поела. Двоек нет. Можно я с бабулей по делам съезжу?

Даю полагающиеся наставления. Мама моя увлеклась йогой, продажей косметологических средств и ЗОЖ. Моя младшая любимая женщина с ней не разлей вода. Теперь она не просто дочка и внучка, она серьезный партнер по бизнесу. И хватка у нее побольше, чем у моей мамы, точно. Обе утверждают, что, применяя целебные омолаживающие средства народной медицины, молодеют на глазах. Дай Бог.

Поэтому дома террор. Потому как кто без пищевых добавок и сои – тот против нас в принципе. Дочери нравятся разные флакончики и красочные каталоги. Девочка она самостоятельная и меркантильная. Быстренько подсчитав предполагаемую прибыль, демонстрирует девичий румянец соседкам и настаивает на чудодейственных средствах. Катька досталась моим бедным положительным родителям совершенно неожиданно. Говоря языком народной мудрости, принесла я им наше пухлое чудо в подоле. Никаких видимых женихов, никаких африканских страстей. Тихая отличница, с учебы – домой. Дома с книжками, подруг нет, некогда потому что. И вот, здрасьте вам. Приехали. Если бы мой папа не был биологом, поставили бы они с мамой на наш балкон чучело, чтобы аистов отпугивать.

Разная у всех молодость, лично у меня не было ни минуты свободного времени. Во-первых, я работала. Секретарем деканата. Здорово? По-моему, отлично. Во-вторых, немного пописывала «в стол». Спрятаны, наверное, эти мои стихи, статьи и рассказы где-нибудь на антресоли. Ждут своего часа. Дождутся ли? В-третьих, успешно обучалась в университете на заочном отделении филфака. В-четвертых и последних, у меня всегда была куча друзей-мальчишек. Меня считали своей и не обижали. Хотя, когда я смотрю на свою фотографию в паспорте, хочется громко рыдать. Откуда у всех юных такие носы и уши? И куда они потом деваются?

Надрывается телефон. Это Квася. Она проснулась и почувствовала приступ ностальгии по родной работе. Постепенно все работники комплекса становятся фанатиками производства. Потому что это образ жизни.

– Команду Мистера Родика видела?

– Нет пока. Опять у нас живут?

– И не только живут, но и как развлекаются! Шикарно!

– Все приехали, без изменения состава?

– Без. Да и кто им нужен? Кроме нас, конечно.

Мистер Родик был Родионовым. Он извечно сопровождал американскую делегацию, разъезжающую с нефтяными делами по северу нашей области. Никогда не пропускал случая завезти свой маленький мужской коллектив немного расслабиться в нашей обители. С его слов, отдыхал душой и мог расслабиться только здесь. Каждый в отдельности и все вместе они были колоритной компанией. Высокий белокурый и порядочный Стив. Взбалмошный юный шоколадный Джамайка. Солидный здоровенный Билл в круглых очках и с лихо закрученными кверху тонкими усами а-ля Сальвадор Дали.

Бородатый Мистер Родик без конца хохмил то по-русски, то по-английски. В День Независимости они разводили на берегу озера небольшой костерчик, что-то чертили на песке и ставили маленькие американские флаги. После чего пели нестройными голосами гимн и угощали всех желающих шампанским. С одним условием – пить из горлышка. Желающие выдыхали пену через нос, и все веселились. Кто как умел.

У американцев чувствовалось страстное желание стабильности. Заказывали они всегда одни и те же номера, ели те же блюда, парились в одной и той же сауне. По слухам, оплачиваемые дамы также были у них одни и те же. Чего не знаем, того не знаем.

– Стив – прелесть, – заявляет Квася.

Молчу. Что я могу ей ответить? Квася задумала недоброе. Бедный Стив.

– Я вчера смотрела фотки, он показывал: такой домина во Флориде!

– А почему не в Рио-де-Жанейро? – криво усмехаюсь я.

– Это же не там? – удивляется моей неосведомленности Квася. – И еще он любит гольф.

– Мне уже падать в обморок от счастья?

– Том, ты чего?! Слушай, а знаешь, кто сталкерит Большого Билла? Умрешь!

Большой Бил по наивности в первый приезд заявил, будучи очень нетрезвым, что больше всего на свете ему хочется жениться на русской красавице. Из всей команды он единственный представитель иностранного клана неженатых мужчин. Что было! Претендентки слетались со всей области. Живая очередь! Трагедии и крики над озером: «От чего люди не летают как птицы?!»

Очнувшийся от пьяной амнезии Билл, вопил, с перепугу все перепутав, на плохом английском и хорошем русском, что его неправильно поняли. Он просто, в качестве примера. Нормальный персонал комплекса валялся от смеха месяц. Ненормальный ждал своего часа. Когда посторонние были выдворены за досягаемые пределы и пара-тройка заездов американцев уже прошли без эксцессов, кое-кто из персонала стал проявлять дружескую заботу о «бедном несчастном заброшенном душке». Душка так постепенно обнаглел, что начал вести себя, как королевская особа. Билл наслаждался проявлением знаков внимания к своей персоне в самых неожиданных местах. И, по заявлениям сплетника Родика, в Америке бесстыдно распускал легенды о своей привлекательности среди рашн герлз. Вообще-то наша смена наблюдателей просто еще раз убедилась, что мужские компании сплетничают ничуть не меньше, чем женские. А может, и больше.

Мы с Квасей искренне веселились, когда Билл притаскивал нам глубоким вечером пакеты с плюшками от почитательниц и просился посидеть часочек в нашей комнате, так как его номер был оккупирован.

– Зоя!

– Да ты что!?

Зоя – наша достопримечательность. Бухгалтер до кончиков ногтей, у которого чувство ответственности обычно перебивает все остальные. Так же она являет собой пример воинствующей девственницы. Не знаю, как в плане физиологической девственности, но морально она была чиста. При ней Сан Саныч сникает

– Ты представляешь, подкарауливала его в коридоре, как будто пришла делать инвентаризацию. Он, доверчивый, впустил ее в номер. Ты умрешь! Они вместе спустились к ужину! К ужину! И вообще, я подозреваю, сегодня она все еще там! Нет, ты представляешь!

Я совершенно не представляю Зою в качестве коварной соблазнительницы. Марь Петровна пожала плечами:

– Чему вы так удивляетесь? Умненькая девочка, пора устраивать свою судьбу. Это что ты, что Квася, до седых волос будете над приличной партией хихикать. Одна так и проживет короткий бабий век со своим алкоголиком. А ты в девках помрешь. Хоть раз для приличия надо фамилию сменить. Обедай иди. Да хоть губы-то накрась.

ГЛАВА 5

Михаил ждал меня у входа. С таким же огромным букетом. Дубль два. Смешно. Пришел, увидел, и все. Она упала к его ногам после второго букета. Он накрыл ее пакетом. Что ж. Все сходится. У гостей нашего комплекса нет возможности для длительных прелюдий. Надо быстро победить и ехать дальше, в поиске новых приключений. А у работницы комплекса профессиональная деформация. Никому не верю, ничего не слышу, никому ничего не скажу. Поэтому приезжие – это не серьезно. Местные надежнее. Наверное. Или нет.

В «Корейском» стоит полумрак. Чуть дымят сосуды с благовониями. Фонарики разливают мягкий оранжевый свет.

Оранжевые салфетки в тонких бокалах завернуты в виде цветов лотоса. Традиционные, как маленькие пиалы, чашки. Пахнет острыми пряностями. Играет нежная азиатская музыка. Михаил на фоне этого благолепия смотрится вполне сносно.

– Тома, я давно за вами наблюдаю. Вы такая таинственная, хрупкая. Я готов Вам помочь, укрыть от ненастья. Вам совершенно не место в этой клоаке.

Я улыбаюсь и натренированно смотрю ему в переносицу. Киваю головой на каждое слово. Защитник. Благодетель. А руки у него ухоженные, без следов тяжелой физической работы. Хотя о чем это я? Те, кто с физической работой, к нам не ездят.

Он берет мою руку, начинает гладить пальцы, завораживающе глядя в глаза. Это он меня обольщает. Мама дорогая! Вдруг обольстит! И что тогда? Что скажет Марь Петровна? А Сан Саныч? Люди добрые, что же это делается, прямо среди белого дня, бесстыжая администраторша тянет в постель почтенного гостя нашего комплекса. Причем сейчас и здесь.

– Том! А ты о чем сейчас думаешь? – Михаил с интересом смотрит мне в лицо. – У тебя вид такой, э-э-э, значительный.

– Прости-те, думаю о превратности судьбы.

Михаил заинтригован.

– И что там, с превратностью?

– «Судьба ведет того, кто согласен, и тащит того, кто сопротивляется».

– Шекспир? – с уважением говорит Михаил.

– Почти. Сенека.

Молчи, дура, говорю я сама себе. Что я за наказание такое.

Официант с длинной черной косой приносит салат из побегов бамбука и черных грибов. На овальном блюде королевские креветки, запеченные на углях. Утка по-пекински. Блинчики на блюде выглядят обворожительно. У-у, девушка, как вас обедают! Ну, Марья Петровна, глаз-алмаз. Миша вынужден отпустить мою руку и взяться за палочки. С интересом повертел, попытался использовать, как острогу при ловле рыбы. Тут же возник официант с европейскими приборами. Что ж, покажем дяденьке класс. В принципе, палочками даже кашу и борщ есть можно. Если предварительно потренироваться. А еще лучше съездить пару раз, к основателям всего этого великолепия. Мишик смотрит на меня с нескрываемым восхищением.

– Томочка, вы волшебница. Я же прекрасно помню вас года три назад. Небо и земля.

Стоп. С чего бы это ему меня помнить? С нами, так называемым персоналом, случайные заезжие не церемонятся. А уж как отпраздновали, так и совсем из сердца вон, с глаз долой.

Поглядываю на дяденьку с интересом, не забывая культурно, но резво уничтожать деликатесы. Совесть надо иметь, Марья тоже голодная. Обеденное время у нас одно на двоих, если я вовремя не вернусь, она останется голодной. Плохо это, голодный человек – злой человек. Михаил странный какой-то. Просто герой-любовник доперестроечного периода. Еще стихи читать начнет. Но без поэзии обошлось. Три года назад я даже территорию комплекса знала плохо. Казалось, выйди за крыльцо административного корпуса, и все. Потеряна навеки.

– Мы ведь у вас с самого первого дня останавливаемся. Если высокие гости – только к вам. И всем коллегам приезжающим рекомендуем.

Утка по-пекински – блеск. Я улыбаюсь, киваю. Пусть поговорит. Уплачено. Но он уже жить не может, чтобы не хватать меня за руку.

– Сразу видно, у вас душа чистая. А здесь, кто только не бывает. Вам нужно совсем другое.

Решительно пресекаю попытки очернительства моего любимого места работы.

– У нас интересно. За четыре года со всеми знаменитостями увиделись. С теми, что стараются быть поближе к народу. А кроме того, кому еще нужен человек с филологическим образованием и жилищно-финансовой проблемой? И кто сможет предоставить мне такой график работы? Тут сутки через трое. Платят вполне прилично.

Михаил огорченно всплескивает руками.

– Какое вы, в сущности, еще дитя! Да зачем же думать об этом! Пусть мужчины решают эти проблемы!

Может, я и ошибаюсь, но тебя, уважаемая, приглашают в содержанки. Причем достаточно эффектно. Ох, держись Тома. Вот так и попадают в сексуальное рабство. Согласился на утку по-пекински, а, глядишь, на завтра из тебя самой нетаймори ( сделали. Надо держать ухо востро!

После традиционного зеленого чая следуют заверения в искренней преданности. Вежливо, но решительно откланиваюсь. Нет, провожать меня не надо. У нас с моралью строго. Очень благодарны-с. Завсегда вы к нам заходите.

Я еще даже не добежала до административного корпуса, а уже вижу Марью, машущую мне рукой с крыльца. Вот конспираторша, попадемся – влетит обеим. У Марьи горят глаза, даже шея от волнения покрылась красными пятнами. Она ждет моего рассказа так, как будто сейчас узнает продолжение одного из ее любимейших сериалов. В экстазе.

– А ты?!

– А я так и говорю. Думаю о вечном.

– А он?!

– А он

– Да ладно! Вот так сразу. А ты?!

– А я улыбаюсь.

– А он?!

– А он, Марь Петровна, я думала, руку мне откусит. Мне вообще даже перед официантами было неудобно. Как схватил и...

– Заткнись. Просто, заткнись. Подумай, какая цаца. И что?! Какой мужчина! Ну, если ты и этого упустишь, заберу себе без угрызения совести! Потом локти еще кусать будешь. Футболисты твои выехали, тренер деньги за стекло привез. Уже вставляют новое. К Сан Санычу из УВД пришли. Прикидываются, что просто приятели.

С органами правопорядка у нас вежливая взаимная неприязнь. Любой приход со стороны властей говорит о том, что у нас что-то нарушается. Или в самом ближайшем времени нарушится. После, как правило, следуют длительные и жесткие санкции в отношении нарушителей. А кто у нас нарушитель? Правильно, рабочие и служащие, которые безобразно относятся к своим должностным обязанностям на своем же, заметьте, рабочем месте. Нам конец.

Звонит Сан Саныч и ледяным тоном велит подготовить анкеты всех отдыхающих с такого-то числа по такое-то. От «А» до «Я». Мы с Марьей зарываемся в кипу бумажек, чихая от пыли и пачкая белые форменные блузки. Я прокалываю палец ржавой скрепкой, вспоминаю судьбу отца великого поэта и проклинаю все на свете. И тут началось! Первая партия отдыхающих не входит, она влетает в холл, сметая все на своем пути. Люди уже достаточно разогреты в предвкушении веселья. Гам стоит такой, что, пролети над нами боевой вертолет, никто даже ухом не поведет.

ГЛАВА 6

Оставляю Марью Петровну воевать с бумагами, кидаюсь оформлять, выдавать, взимать и организовывать. Выскочивший на шум метрдотель надежно схвачен организатором празднования и теперь освободится только к утру. Дамы, несмотря на осеннюю погоду и, прямо скажем, не Парижские проспекты, все до одной в длинных норковых шубах и туфлях на высочайших шпильках. Брильянты затмили люстры раз и навсегда. Представляю, сколько будет завтра работы у сантехников, когда их будут хватать за все чувствительные места из-за затонувших в бассейне драгоценностей. В программе никакого ресторана, только фуршет в комнате отдыха. Но какой! Фортиссимо! Сауна. Бассейн. Коттеджи. Интересно, а куда они в сауне будут шубы класть, на деревянную вешалочку? Русского человека победить нельзя: он в оперу – на джипе, а в баню – в мехах. Когда шикарная компания рассосалась в объятиях комплекса, в холле остался только один молодой человек. Небрежно дошел до стойки, навис и смотрит презрительно-выжидательно.

– Работаете по предварительным заявкам?

– Разумеется.

– Телефончик разрешите?

Мрачно даю аппарат. И уже знаю, чем это закончится. Действительно, через пару минут Сан Саныч дает распоряжение разместить. Скрежещу зубами, так как и без того скудный запас оставшихся незаселенными номеров практически истощен. А впереди еще ночь. Со всевозможными звонками от самого разнообразного начальства и просто очень важных людей. Кроме того, рабочий день еще не закончен. Руководители наши на месте, а это значит, что пока основной удар незапланированных отдыхающих придется по ним. А нам – рикошетом.

Молодой человек в желтой куртке дорогой кожи небрежно достает фирменный, очень солидный бумажник и наглядно демонстрирует, что у него в нем находится. Находится там много. Мы с портье беспристрастны. Нейтральны. Толерантны. Первое правило – клиент при желании может даже снять перед тобой трусы, а ты должен смотреть сквозь него и только спросить: «Ключик сейчас возьмете или чуть позже?» Молодой человек разочарован нашей реакцией. Поэтому решает объяснить ситуацию словами.

– Друзей не застал, пока жду, решил расслабиться. Не желаете присоединиться?

Вопрос мне, плюс выразительный взгляд и жест бумажником. Делаю самые прозрачные глаза, которые только возможны у живого человека. Не понимаю. Наивна-c. Человек вздыхает и отходит к охране. Там боровички и приезжий долго шепчутся. Боровички опасливо посматривают на меня. Как будто никто не знает, о чем они там договариваются. Если есть средства – товар всегда найдется.

Холл опять заполняется. Следующая команда не похожа на предыдущую. Все чинно-благородно. В меру спортивно-нарядно. С такими клиентами работать приятно. Банкетный. Сауна. Бассейн. Административный комплекс.

Потом приехали спортсмены. Зал. Бассейн. Сауна. Главный корпус. Ужин особый.

Затем бандиты. Сауна. Коттеджи. «Корейский». Бассейн. Биллиард.

Потом группа нынешней «золотой молодежи», то есть мажоров. Потребовали все самое лучшее.

Комплекс откровенно трещит. Еще пара заказов сауны, и бандитов подсадим к чопорным дамам с брильянтами.

Марья Петровна благоговейно считает выручку. У нее есть банковская машина, но она ей не доверяет. Считает, кстати, вручную быстро и даже красиво.

Не глядя в мою сторону, говорит:

– Чует мое сердце, смена будет, не приведи Господи.

Эту фразу я уже начинаю ненавидеть. Потому что нюх у моей напарницы, как у собаки. Тут к нам за стойку прискакивает Сан Саныч и шумит: почему его распоряжения не выполняются?! Доколе?! Люди ждут!

Марья Петровна, ни слова не говоря, показывает на калькуляторе сумму выручки. Начальство становится на цыпочки и только не начинает отгонять от нас мух опахалом. Но гневался он зря: в нашем архиве никто не разбирается лучше, чем Марья Петровна. Любой заявленный документ будет найден и предоставлен для дальнейшей обработки.

Через пару минут подходят два молодых подтянутых чела. Оба в штатском. Здороваются. Вежливые. Марья Петровна церемонно склоняет голову, но улыбаться не торопится. Ого. Личный осмотр.

– Нам нужно переговорить с администратором.

Переглядываемся с портье. Молча. Она делает еле уловимый знак бровями: «В комнату отдыха не ходи». Насмотрелась кина о подслушивающей и подглядывающей аппаратуре! Нет, не дошли мы еще до такого великолепия. Беру ключ от свободного номера на первом этаже и веду туда официальных гостей. Парни моего возраста, один, пожалуй, даже слегка помладше. Недорогие костюмы отутюжены, белые рубашки, темные галстуки, брюки со стрелкой. Молодцы.

– Наслышаны изрядно, но у вас впервые. А здесь действительно работают самые красивые женщины. У вас на конкурсной основе трудоустройство? Типа кастинга?

Можете смеяться, сколько хотите, но такие комплименты с разной интонацией я слышу каждую смену не по одному разу. И, самое интересное, что это правда. Внешняя привлекательность персонала – маленькая дамская слабость нашей шефини. Даже дамы солидного возраста имеют отпечаток былой красоты. А уж о нас с Квасей и говорить нечего. Красавицы. Особенно поутру. Или с перепою. Но все равно приятно. Тот, что постарше, предъявляет капитанское удостоверение. Какие люди. Чего это мы опять натворили?

– Тамара Дмитриевна, вспомните. Эти люди часто появляются в вашем комплексе?

В руке сами собой появляются фотографии. Одного взгляда достаточно,

– Кажется, пару раз я их видела, – осторожно начинаю я. Отрицать бесполезно, все равно какая-нибудь горничная проболтается.

– С кем они приезжали? Как часто? Ничего не передавали через вас или ваших коллег? Часто ли звонили по межгороду? Куда? Когда?

– Если вы назовете фамилии, – еще более осторожно говорю я, намекая, что уж мне-то они неизвестны, – можно будет посмотреть анкеты или телефонные счета.

Парни переглядываются. Потом снова обращаются ко мне, сияя улыбками:

– Тома, у нас же неофициальная беседа. Ты можешь просто поделиться своими впечатлениями. Диктофонов у нас нет, можем карманы вывернуть. Надо помочь. Это преступники, у нас к их образу жизни есть серьезные претензии. И нам, конечно, разглашать не полагается, но если мы все вместе, всем миром не решим формирующуюся проблему, то ваш чудный комплекс вляпается. И ваша прекрасная шефиня полетит вверх тормашками без выходного пособия. Назревает некрасивая ситуация. Ну?

Баранки гну. Нашли дурака. Защиты свидетелей у нас нет, не было и не будет. Я в задумчивости закатываю глаза и тяну:

– Приезжали с женщинами, какими – не помню. В бассейн ходили. В сауну. За номера расплачивались наличными. В ресторане, баре долгов не оставили. Драк не устраивали.

– Все?! – разочарованно откидывается на спинку стула капитан.

– Все! – честно вздыхаю я и добавляю, указывая на желтокурточного клиента. – А вот этот прямо сегодня заехал.

Парни прощаются. Младший выходит, старший мнется у двери. Преданно смотрю в глаза представителю власти.

– Том, ты на меня очень обижаешься?

Голос интимный и виноватый. Если бы я не сидела, свалилась бы. Точно. Много работать – вредно. Слуховые галлюцинации.

– Нет, – истинную правду отвечаю – Чего в жизни не бывает.

– Вот и хорошо, – капитан несмело улыбается. – Ты во сколько завтра со смены домой поедешь?

Внутренне цепенея, внимательно рассматриваю человека. Невысокий, щупленький, с острым носиком. Никаких заметных достоинств, кроме телячьих глаз. Ресницы длинные, черные, загибаются красиво. Не иначе бывший ухажер какой-нибудь подруги. Или, что еще хуже, Квасин знакомый. Из давних пор. Судя по молящему взгляду должен мне что-то. Хоть бы денег. И отдал бы. По-моему, считает лучшим другом. Не помню, хоть убей. Профессиональная деформация, целыми сменами сверяем личность по данным паспорта и все, следующий. Столько лиц, поток! Надеюсь, я с ним не спала? А то неудобненько получится.

– Нас автобус возит. С моралью строго.

Капитан оживляется:

– Так я ведь по делам службы. Так сказать, работа с массами. Во сколько?

– В девять, – покорно отвечаю я и начинаю закипать.

Капитан уходит. Я в задумчивости беру телефон. Где же я его видела? На чьем-то дне рождении, что ли? Или, может, они своим отделом у нас праздновали, а после со всем персоналом братались? Точно, амнезия. Сегодня звезды складываются для меня однозначно: мужчины сыплются, как из рога изобилия. Все самое лучшее плывет к моему шалашу. Звоню Квасе. Она хохочет уже менее весело.

– Эй, и они спрашивают о Чико и еще об одном сегодняшнем клиенте.

– Ты с ума сошла, – шипит подруженция, – не по телефону. Я к вам вечером приеду.

ГЛАВА 7

Чико – это наше наказанье. Он кавказского происхождения, при этом, какого – непонятно. Избалованный, человек настроения. Страшные приступы бешенства чередуются с не менее жуткими нежностями, что еще хуже. Обычно все это усугублено алкоголем, финансовым благополучием и тем, что его все боятся. Ни один человек полицию на его концерты вызывать не будет: очень хочется подышать целым носом и жевать своими зубами. Отношения у меня с ним неровные. Познакомились мы бурно, в первую же мою смену. Квася, вышедшая на данное место на два дня раньше, как раз вводила меня в курс комплексных дел. Так пришлось: произошло массовое увольнение работников, и Квася с двухдневным опытом стала прям старожилом.

Мы мило поболтали об общих университетских знакомых, перемыли косточки нынешнему начальству, просто хихикали. Квасю вызвал Сан Саныч, и я за стойкой осталась одна. Всего на несколько минут. Надо заметить, портье тогда еще не было. Перебирала бумажки на столе. Мужчину я заметила, когда на меня упала тень. Вежливо улыбнувшись, как учили, угодливо спросила:

– Вы что-то хотели?

Жуткое существо с изрытым оспинами темным лицом, совершенно алыми глазами, в надвинутой на лоб вязанной шапке, хищно таращилось на меня. В распахнутой дубленке, на кустами выглядывающих из джинсовой рубахи волосах, лежал золотой крест с распятым Христом, чуть ли не в натуральную величину.

– Ишь, ты – блондиночку взяли. Я много чего хочу от тебя, свежее мяско… Можешь начать с ...

Далее существо выдало такое! Хоть мне было и не семнадцать, а вопрос, откуда берутся дети, уже проверен на практике, мир моих сексуальных фантазий данное количество образов не вмещал. К тому же чудище протянуло ко мне свою квадратную лапу с короткими сосискообразными пальцами. Сверкнул золотой перстень с брильянтом не меньше ногтя на большом пальце. Я, онемев, оглохнув, буквально взвилась над креслом и отскочила к стене.

– Ты чего это, как от чумы шарахаешься? Умная?! Да я тебя сейчас...

Существо по-звериному пригнуло голову и обнажило желтые зубы. Я беспомощно посмотрела на охрану. Тогда мне еще казалось, что меня должны защищать представители нашей службы безопасности. Глупенькая. Тут я совершила самую большую ляпу, какую только могла. Пронеслась в комнату отдыха и закрыла деверь на защелку. Фанерную дверь на защелку от тараканов. Удар ноги, и дверь рассыпалась, обдав меня белой пылью и щепками, как домик Ниф-Нифа. Разъяренный рев животного. Я огляделась. Вооружиться было не чем, но просто так отдать свою жизнь в первый день на новом рабочем месте не хотелось. Пришлось схватить самовар. Кипящий самовар – не хило. Лучшего все равно ничего не было. Помощь пришла откуда не ждали. Существо издало экающий звук и побагровело. Толстенная цепь впилась ему в горло. Отважная Квася всем своим сорокакилограммовым весом повисла на агрессоре. Визжа, как заведенный будильник. Мужчина попытался скинуть ее, но не тут-то было. Раз! – взмах когтистой лапкой, и дорогая итальянская дубленка разорвана на спине по шву. Два! – и крест летит в одну сторону, цепь – в другую. Три! – и мужчина швыряет Квасю через плечо. Она сбивает меня, и мы кувыркаемся на диван. А самовар летит существу под ноги и

Мужик трезвеет и зол, как черт. Он толькопонимает, что на него напали сумасшедшие бабы. Но они лежат и орут, кругом белый день, и что с ними делать мокрому царю в порванной дубленке, не понятно. Рявкнув, что он с нами сделает, когда встретит, существо исчезает. Квася трясет рукой. Ногти оторваны до мяса, обильно капает кровь. Вспомнив, что к диплому о высшем филологическом прилагается удостоверение младшего сержанта медицинской службы, оказываю первую помощь. Самовар цел. Наводим порядок. Приходит гонец от атакующей стороны. Находим и возвращаем цепь и крест. Тихо прощаемся с жизнью. Но ничего не происходит. Чико появляется через месяц. В костюме и с двумя разодетыми блондинками. Ведет себя как истинный джентльмен. Перед блондинками представляет меня лучшей знакомой в этом комплексе. Постоянно извиняется перед ними за сервис. Только глаза. Там, внутри, глубоко – пустота. Пугающая.

Если он будет смотреть на тебя не отрываясь, впадешь в транс, как кролик перед удавом. Целых два года после этого в мою смену он не проявлял себя. Но того, что я слышала от официантов, массажистов и других работников, хватало. Не дай Бог. Квасю он тоже не трогал, она – девушка-табу. Но через два года сошлись-таки наши пути-дорожки. Тогда же я познакомилась с Васькой.

Самый заполошный день, какой только можно себе представить. Заезд. Заказ на весь комплекс для одной организации. Как обычно, никто не знает точное количество приезжающих. Мест катастрофически не хватает. Тем более, приехавшие не могут разобраться, кому по чину что полагается. Полагается, конечно, всем все самое лучшее. Чего опять-таки не хватает. Бегаем в мыле весь день и вечер. Потом отключили горячую воду. Комплекс взвыл. Пока ликвидировали аварию, пока всех успокоили. В ресторане – не протолкнуться. Приехали бандиты и очень возмущались, что даже поесть негде. Накормили у арендаторов. Приехали представители администрации и возмущались, что, вот так у нас всегда! Накормили, развеселили. Охрана ночью взмокла, растаскивая особо неустойчивых гостей по местам их проживания. Причем половина не помнила, где проживает и с кем. Покинутые половины гневались и требовали прекратить произвольные замены. Оббегая в десятый раз этаж, где соседи жаловались на шум, дебоширов я не обнаружила. Зато увидела дверь нараспашку в пустом номере. Свет горел, но вещей и следов присутствия проживающих не было. Костеря охрану, портье и жизнь в целом, схватилась за ручку... и лечу внутрь, аки чайка. Дверь захлопывается, и любимый Чико возникает перед моим обалдевшим взором. Он в том самом состоянии, когда лучше смерть, чем такой секс. Бросается, но и я уже не та, что два года назад. Уворачиваюсь и вспрыгиваю на подоконник. Благо, окно открыто. Потом решительно ступаю на широкий карниз. Карниз устойчивый, но идти по нему к другому открытому окну равносильно самоубийству. Остается только надеяться, что Чико остынет. Но он не намерен отступать. Вот он появляется совсем рядом и улыбается своей мерзкой ухмылкой.

– Учишься летать, птенчик?

Я крепко держусь за раму, откинувшись всем телом в пустоту. Если она не закрыта на шпингалет, разбиться я, может, и не разобьюсь, но переломаю себе все кости. Кричать можно, но бесполезно. Марья далеко, охрана не услышит. А посетителям нет ни до кого дела. Чико, продолжая улыбаться, достает сигарету, опирается на подоконник, закуривает.

– Не налеталась? Залазь обратно. Сама, сама. Давай, не капризничай. Я старый уже, мне много не надо. Так, проучу тебя маленько. Ну?

Руки немеют быстро. Ноги дрожат. Надо было хоть туфли снять! Пытаюсь встать поудобнее, нога подворачивается, и моя английская туфля с самой надежной колодкой в мире с печальным стуком падает вниз. А я окончательно повисаю на руках, так как опора потеряна. Не могу поверить, что все это происходит со мной. Ночь уже светлеет, после прокуренного и затхлого воздуха административного здания здесь можно дышать, наслаждаясь свежестью. Ветер гладит лицо, отсюда виден весь комплекс. «Корейский» горит оранжевыми круглыми фонарями, трепещут флажки. Огоньки коттеджей, застывший очень зеленый лес. Красивые клумбы, чистые дорожки с белыми бордюрами. Чико ухмыляется и прижигает мне большой палец сигаретой. Больно, черт. Но падать не хочется, а обратно я не полезу.

– Я все еще жду. Ну, блондиночка? Мне ведь надоест. А хуже будет только тебе. Ты слышала меня?! Ты!.. Я что тебе сказал?! Сюда иди, или сам все кости переломаю, хватит из себя целку корчить!!

Силы почти оставили меня, пальцы печет. Но возвращаться нельзя. Дело не в самом процессе. После подобных случаев оставаться в комплексе все равно будет невозможно. Дама, поучаствовавшая в подобном эксцессе, не будет оставлена без внимания. На счет кары законной не тешу себя: не получится из меня героя нашего времени. Медленно клонюсь вниз. В голове – сумбур. Все вертится: так и не успела своей Катьке зуб вылечить у хорошего стоматолога. Кто теперь с ней церемониться будет?

На меня снизу смотрит человек. Всего минуту. Потом заходит в здание. Последняя надежда умирает. Наверное, подумал, милые бранятся – только тешатся. Пальцы печет уже невыносимо. Да, Космодемьянская мне близко не сестра. Крепко зажмуриваю глаза, сильнее откидываюсь назад, чтобы не смог схватить за волосы. Внезапно боль прекращается. Марья молча вцепляется в меня. Но она легкая. И я непроизвольно тяну ее за собой. Она уже высунулась из окна до пояса, но не отпускает. Из-за ее спины вылетает здоровенная рука, и мы мгновенно оказываемся в номере. Обе. Марья Петровна рассматривает мои пальцы и причитает. Чико в комнате нет. Незнакомец исчезает и через минуту появляется с початой бутылкой водки. Наливает полный стакан, протягивает мне.

– За здоровье новорожденной!

Сам выпивает из горлышка. Потом небрежно приглаживает пятерней шикарную русую шевелюру, улыбается по-мальчишески легко и интересуется:

– Здорово струсила?

Я киваю головой. Зубы стучат по стакану. Незнакомец сделал еще один глоток и поставил бутылку на стол. Тогда он еще столько не пил. Мог остановиться. Подмигивает бедовым зелено-карим глазом и исчезает. Как оказалось, ненадолго. Я не ожидала, но мы скоро встретились вновь. И встречались почти два года. Тайно.

ГЛАВА 8

Команда Мистера Родика вваливается с песнями и плясками. Первого, кого я вижу, так это Билла. Очки блестят, тонкие усы воинственно топорщатся вверх. Почему-то он напоминает лихого таракана.

– Тамарка! – кричит Родик. – Мы сегодня гуляем! Пошли с нами, брось ты эту стойку.

Я скромно улыбаюсь и машу им рукой. Тут мой рот непроизвольно приоткрывается. Если не сказать, челюсть моя

Мрачнею. Ночная смена только началась, а как разобраться с ретивыми поклонниками, по-своему распланировавшими мое рабочее и свободное время? В полупустой холл входит семья: родители и дочери-подростки. Девочки – близнецы. Одинаковые светлые волосы до плеч, высокие лбы, большие карие глаза. Картинки. Женщина выглядит их старшей сестрой. Морщин почти не видно, но усталость прожитых лет из глаз не убрать. Мужчина подходит ко мне, отмечает бронь. У них заказаны люксы и маленький банкетный зал. На сегодня это самый дорогой заказ. Ничего себе!

Мужчина берет ключи, пропуска, и они уходят. Через пару минут он спускается и спрашивает, где можно купить цветы. Звоню. Заказываю. Прошу подождать.

Маленькой скаковой лошадью забегает Квася. Она проносится в комнату отдыха, здороваясь направо и налево. Бумаги на наших столах взлетают от порыва ветра. Марья Петровна ворчит.

В комнате Квася уже уселась на диван, закинула ногу на ногу, сверкнув бельем, и задымила. Сколько курит эта женщина! Нормальный мужик уже давно скопытился бы. Квася родом с Дальнего Востока. Отец у нее долго там что-то возглавлял, потом добровольно сослался в Сибирь. Кожа у нее бледно-желтая, глаза черные и раскосые. Стрижка под мальчика. По утрам стоит посмотреть, как, дабы не утратить привлекательности, она рисует свои очи на ощупь. Это называется сделать ласточку.

– Ну и что у тебя сегодня за приступы амнезии? – требовательно спрашивает она и даже подается вперед. – Кого ты, не зная, как, окрутила?

В отличии от меня, Квася запоминает всех и вся с первого раза. Это я могу вежливо кивать и добротно выслушивать человека, не в состоянии сказать, откуда я его знаю. За смену столько лиц проходит перед глазами. А за четыре года?!

Для начала всесторонне обсуждаем Михаила. Квася морщит лобик.

– Помню, помню! Северянин. Здесь в частых и продолжительных командировках. Одно время дружил с «Никогда так не было». Богатый, зараза. Но не зацепишь. Не тот.

Мрачно рассказываю сцену обеда. У Кваси загораются глазенки.

– Да ты что?! Неужели его так пробрало? Ты посмотри, а? Вперед и только вперед! Не догонишь – хоть согреешься. Не вздумай упустить, а то сама подберу.

– Будешь второй, – хамлю я. – Первой застолбила в случае отсева Марья Петровна.

– Марья мне не конкурент, – отмахивается Квася. – Билла с Зойкой видела? Каково, а?

– Начальство узнает – конец связи, – констатирую я.

Сказано было раз и навсегда: по номерам с отдыхающими не шляться, и все. Самое большее, что можно себе позволить, – скромный дневной обед. И то, упаси Бог, увидит Сан Саныч – визгу будет дня на три. А если в баре в шумную компанию присели – пишите письма.

– Телефон твой новенькая дала, – утвердительно кивает Квася. – Кому еще надо? Так ведь и какому-нибудь вражьему сыну тайну откроет. Надо ее воспитывать.

– Надо, – соглашаюсь я. – Слушай, а ты капитана полиции не помнишь? Дохлый такой, с челкой?

Квася подпрыгивает, отчего столбик пепла падает ей на свитер.

– Ну тебя, Томка! Только полиции нам не хватало. А его-то ты где взяла?

– Не виноватая я. Он сам пришел, – цитирую без энтузиазма. – Чико ищут.

– И очень хорошо. Может, найдут, упрячут подальше и на подольше.

Квася мрачнеет. Да, данная фигура ни у кого радостных воспоминаний не вызывает.

– Что Квас поделывает?

– А что ему делать? Пьет.

Будучи удачливым предпринимателем, единственным сыном обеспеченных и влиятельных родителей со связями, Квасин муж имел один русский недостаток: он пил. Все и везде. Всегда. Деньги в семье водились, и Квася могла кататься как сыр в масле, даже не глядя в сторону комплекса. Но она с завидным постоянством ходила на работу и даже не думала о судьбе домохозяйки. Дочь их – ровесница моей Катьки – почти полностью принадлежала бабушкам и дедушкам с двух сторон.

Квася думает. Лоб наморщен, глаза косят, дым трубой. Настоящая азиатская Бакши Но ее неуемная энергия буквально опрокидывает мужчин от шести до шестидесяти. Я не знаю пока ни одного представителя мужского племени, который бы остался равнодушен к этому объединению стихий. Если еще добавить, что она на выклянченные у мужа деньги совсем недавно приобрела алый Опель Кабриолет и гоняет сама, можно себе представить, жутко спотыкаясь на наших ленивых полицейских и страшно ругаясь на дорожные колдобины.

– Ты на машине?

Задумчивая Квася кивает. Потом поднимает на меня свои хитрющие азиатские глаза.

– Извини, подруга, но из полицейской практики помню только одно. Вспоминай. Ты устроилась на работу. Новогодняя смена. Ну?

Комплекс тогда был совсем новеньким. Мне по жребию выпала смена в самый Новый год. Народу было тьма. Праздновали даже в бассейне. В двенадцать все во фраках и вечерних туалетах выстроились перед часами в ресторане.

Мне в помощь выделили наряд молоденьких курсантов. Капитана среди них не помню. С преступностью по тем временам было круто, поэтому ждали инцидентов. Но все прошло более-менее гладко. Кроме одного: в мой бокал шампанского какой-то гад вылил водки. В общем, как смену сдала, до сих пор поражаюсь.

– Не было капитанов, – вздыхаю я.

– Тамара! – зовет Марь Петровна.

Выхожу на рабочее место. У стойки Васька. Живи он где-нибудь в другом мире, может, и было бы ему счастье. Громадный атлет, правильные черты лица. Ожившая античная статуя. Совсем не глуп. Первое мое впечатление – в таком большом теле должно быть большое доброе сердце. И прошло немало времени, пока я рассмотрела ту же черную пугающую пустоту в прищуренных усталых глазах. Совсем как у Чико. Увидела, что он не может находиться в помещении с закрытыми дверьми. Обратила внимание, как легко, без затруднений, одним движением пальцев открывает железные крышки пивных бутылок. Медленно, наслаждаясь каждым глотком, пьет водку. Мне потом всегда было больно смотреть на него. Такой человечище, не найдя себе лучшего применения, неотвратимо двигался в никуда.

Улыбается одними губами. Перегибается через стойку и ставит передо мной бутылку шампанского.

– Выпейте, девчонки. У нас сегодня праздник.

– Что ты! – Марья всплескивает

Зря торопится. Он уже не видит ее.

– Тамара? Поговорим?

Обречено плетусь за ним. Все давным-давно обговорено и решено. Если бы он был вполне трезв, прошел бы мимо, поздоровался, и все. А теперь придется слушать, что он обо мне думает. Кивать в нужных местах.

Он всегда появляется внезапно, как черт из табакерки, ломая привычный ход моей жизни. Снова этот взгляд, эта смесь силы и какой-то отчаянной, почти детской обиды.

– Давно тебя не видел, Том. Уезжал. Не хочешь спросить, как съездил?

– Как съездил, Вась? – выдавила я, стараясь сохранить нейтральный тон.

– А ты знаешь, удачно. Возможно, заведу себе новых друзей, – в его голосе прозвучала какая-то угроза, словно эти новые друзья – еще один способ держать меня в поле зрения.

– Я рада за тебя, – соврала я.

– Еще скажи, что ты мной гордишься, – усмехнулся он.

– Я тобой горжусь, Вась.

– Ты как здесь? Никто не обижает?

– Нет. Никто. Все отлично, – заверила я.

– Отлично, это хорошо. Что полиции от тебя надо?

И сразу этот переход к делу. Он никогда не забывает, кто он есть и зачем пришел.

– Проводили опрос, Чико ищут.

– Спохватились. Он уже далеко, наверное. А что за хахаль у тебя новый?

В его голосе звучит ревность, и мне неприятно. С какой стати он полез в мою личную жизнь?

– Просто. Никакой. Не хахаль.

– Смотри, будет хамить, обращайся. Мы тут собираемся на море рвануть. Не хочешь со мной? Можешь и Квасю свою взять, за компанию.

На море я бы не отказалась, но не с ним.

– Нет, не получится.

– Дурная ты, Томка, баба. Все тебе не так. Все не как у людей. Чего это «Никогда так не было» к тебе сюда зачастил?

– Нет. У него свой интерес, – возразила я.

– Развели тут проходной двор. Саныч куда смотрит? Я заеду к тебе, как-нибудь. Соскучился. Мы ведь не чужие, Том. Правда? – в его голосе зазвучали нотки былой нежности, и мне стало не по себе.

– Неправда. И заезжать не надо. Зачем. Мне работать, я пойду, – мямлю я, пытаясь смыться.

– Подожди. Постой еще немного со мной. Саныч возражать не будет.

– Я. Буду возражать. Неудобно, на работе, – твердила я, как заведенная.

– Да пусть смотрят. Или тебе со мной стыдно стоять? Ладно, иди. Иди, иди. Не задерживайся.

– Слушай, но ты тоже здесь не один, – заметила я.

– Нет, не один. Но ты же со мной не будешь. Я так понимаю, ни здесь, ни где-либо еще. Так что все, иди работай. Иди, иди.

Я развернулась и быстро пошла прочь. Он знал, как задеть меня, как выбить из колеи. И самое противное – у него получалось. Я и действительно не могла быть с ним. Но и выбросить его из головы я тоже не могла. Но только из головы! Чудной Васька. Запоминающийся, как бы я ни старалась это отрицать.

ГЛАВА 9

Иду, чувствуя на своей спине его взгляд. Недобрый, ох недобрый. После истории с Чико он считается моим теневым заступником и благодетелем. А, как известно, за все надо платить. Быстро идет время. Совсем недавно этот человек казался мне воплощением детских грез о благородных пиратах и честных разбойниках. Но время неумолимо. Розовый туман рассеялся. Я вижу, что его дамы становятся раз от раза все моложе и моложе, ведь на них легче произвести впечатление. Не нужно напрягаться. Машины меняются, но как-то все не то. Молодые мужчины более разборчивы и развиты. Их дети учатся за границей. А что Ваське делать на престижных курортах? Пить ту же русскую водку, но по другим ценам?

К счастью, в компании, где он празднует, заметили отсутствие уважаемого человека. Длинноногая дива в красном выбегает в холл и, возмущенно хлопая глазами, замирает в отдалении. Прямо перед мои носом мелькает желтая куртка. Охрана призывно вскидывает вдогонку руки. Куда же ты, счастье, куда? Но счастье глухо к призывам. Вихрем заносится в лифт и исчезает. Недоуменно смотрю на пару темных капель на полу. Кровь? Откуда?

Время позднее. Размещаю еще пару-тройку заявленных граждан и призывно улыбаюсь Марь Петровне. Она с пониманием кивает и выставляет мою любимую вывеску. Извините, мест нет. Комплекс полностью задействован. В ресторане ностальгически всплакивает шансон. Бар отвечает самбой. Интересно, что в «Корейском»? Сейчас можно включить телевизор. Затишье ненадолго. Скоро состояние эйфории у большинства перейдет в стадию угнетения, а то и агрессии. И тогда начнется.

Из бассейна приходит медсестра, она же массажист. Дамы среднего возраста занимают комнату отдыха и гоняют чаи. Мы с Квасей шушукаемся, разрабатывая коварные планы на отпуск, который когда-нибудь обязательно будет. Дверь медленно открывается, и в холл собственной персоной вплывает Приблуда. Самое интересное, что это ее настоящая фамилия. Хороша чертовка. Рост под сто восемьдесят. Отличная спортивная фигура. Темные гладкие волосы собраны на затылке в целомудренный узел. Черные цыганские глаза. Кожаная юбка заканчивается там, где начинаются чулки на узорной резинке. А про ее сапоги до тех же резинок ходят легенды. Бармен клялся, что в мрачное утро, когда все крупные деньги просто взяли и отменили, Приблуда все проспала. Притащившись в бар залить горящие трубы, расстегнула сапог, стала вытаскивать и перечитывать презренные купюры. Тут он ее и огорошил. Жрица любви взвыла. А она-то, наивная, страшно радовалась неожиданной щедрости скуповатых клиентов. Страшные проклятия перемежались клятвами в следующий раз обобрать их как липку.

Приблуда царственно подходит к стойке.

– Девчонки, огоньку не найдется?

Квася подпрыгивает на метр вверх, страшно вращая глазами. Понятия о субординации у нас железные, никакого общения с данным контингентом нет, не было и не будет. Приблуда это прекрасно знает. Квасю она терпеть не может и поэтому, нагло тараща невинные глаза, тянет сигарету.

– А ну брысь отсюда! – Квася демонстративно прячет зажигалку в карман.

– Ой, нервная ты стала, – тянет Приблуда и, покачивая бедрами, отходит к охране. Боровички краснеют и подталкивают ее в угол. Шептаться.

Квася не может успокоиться.

– Нет, ты подумай! Совсем обнаглела! Как у себя дома, когда хоть у нас полиция нравов будет работать, как везде в нормальных странах.

Услышав о полиции нравов, охрана на цыпочках перемещается в самый дальний угол холла, перепрятывая

Звонит телефон. Беру трубку. Сквозь треск еле слышный шепот.

– Что?! – яростно обвожу глазами холл. – Говорите громче!

Треск. И стон. Чувствую, как на голове у меня зашевелились волосы, потому что это слово нельзя перепутать ни с каким другим:

– Помогите мне... Номер...

– Охрана! – кричу звенящим, не своим голосом.

– Боровички встряхиваются и несутся за мной. – Один! – на бегу объясняю я. – Второй пусть на КП звонит.

Квася, птица моя верная, пыхтит рядом. На лифт надежды нет. Народ гуляет. Огонек безнадежно застрял у отметки четвертого этажа. Прыгаем через ступеньку, голова к голове. Дверь номера закрыта. За ней – тишина. Шутка?! В недоумении переглядываемся. И я понимаю, что забыла запасной ключ. Осторожно стучу в дверь. Ни звука. Беспомощно озираюсь на своих помощников.

– Сходить? – изъявляет готовность боровичок.

И тут раздается звук. Он тихий, но настолько зловещий, что у меня по спине бегут ледяные мурашки. Как будто кто-то за дверью скребется о порог. Короткими мужскими ногтями. Глаза у Кваси из азиатских становятся европейскими, она молча указывает пальцем на пол. Из-под двери медленно расползается темное пятно. Охранник отшвыривает меня, резко рвет дверь на себя. Она вместе с куском опанелки вываливается наружу. В лицо ударяет терпкий запах. Наверное, так пахнет на бойне. Не может быть в человеке столько крови. Желтая куртка валяется на полу, парень лежит у порога, скрючившись, вытянув левую руку. Правая замотана двумя полотенцами, больше похожими теперь на бордовых медуз. По всему номеру лужи крови. Даже на стенах и потолке брызги. Охранник склоняется над проживающим.

– Быстро простыню тащи!

Срываю простыню.

– Помоги, мне одному не затянуть.

Ничего не соображая, механически выполняю требующиеся от меня действия. Держать здесь. Тут крепко. Тянуть. Квасю рвет в ванной. Невольно смотрю на лицо пострадавшего. Что же он мне так не понравился? Совсем молодой парень. Лицо белое, с лиловыми губами. Из-под прикрытых век чуть желтоватые белки глаз. Боровичок весь в крови, у меня руки липкие, но смотреть на них я даже не буду.

– Тамарка, тяни сильнее, и не вздумай грохнуться.

– Он у нас не помрет?

Боровичок зло матерится.

– Пусть только попробует! Столичная штучка, черт! Поперся! Бабки карман жали. Да держи ты, мать твою так!

Раненый сильно вздрагивает всем телом. Мы невольно отклоняемся назад. Полуцелой рукой он протягивает мне детский кошелечек с Микки Маусом на кармашке. Микки здорово не повезло, он весь в кровавых сгустках.

– Прибери, заберу потом. Никому не говори и не теряй, – сипит клиент. Выглядит он плохо, совсем. Я придерживаю испорченную вещь двумя пальцами. С нее капает. Хозяин-барин. Приберу.

Топот по коридору. Никогда я еще так не радовалась властям.

На дрожащих ногах плетусь по четвертому этажу. В кабине лифта на полу уютно спит дама. Нога в нарядной туфельке надежно заблокировала дверь лифта. Трясу даму за плечо. Она подскакивает, как пружина. Мой внешний вид произвел впечатление. Сочувственно мне улыбается, подмигивает и спрашивает:

– Куда поедем?

– Вниз.

Она кокетливо улыбается и нажимает перламутровым ноготком кнопку первого этажа. Когда выхожу, бросает мне вслед:

– У вас на груди… грязь…

Я киваю, а она, послав всем воздушный поцелуй, отправляется на том же лифте вверх. Замечательно.

У меня на груди темно-красное густое пятно. Я уже два раза вымыла голову. Стою, подставив лицо горячим струйкам душа. Пострадавшего увезли. Завтра будет более-менее ясно, дешево ли он отделался. Номер опечатали. Сан Саныч с ума сойдет: столько испорченного инвентаря. По новым гостам белье с кровью санобработке не подлежит. Да, новичок где-то неудачно похвастался своим материальным положением. Денег и документов при нем не обнаружено. Уже. Но все-таки это не повод тыкать живого человека холодным оружием… А вообще-то у нас место тихое. Завтра будет разборок с разговорами на всех возможных и невозможных уровнях. А мне-то что?

В сотый раз подношу руки к лицу. В нос ударяет теплый сладко-соленый запах. В сто первый раз сгибаюсь. Но спазмы уже ничего не дают, кроме горького вкуса во рту. Уйду в библиотеку, гори оно все синим пламенем.

Мегерой бреду на рабочее место. Марья Петровна молча подает стакан с корвалолом. Спасибо, родная, чтоб я без тебя делала.

– Квася уехала?

– А кто ее знает.

Договариваемся не гнать коней. Кошелечек сполоснули, как могли, по поверхности. Он оказался и ничего так, голубенький. Шариковой ручкой написано у самого замка «Лена» круглым, совсем детским почерком. Внутри (ну конечно же мы туда залезли! Просто из интереса) какая-то хрень: Zip-диск и липкая грязная брошка с каким-то неестественно большим стеклом. «Больше молчим, умнее кажемся!» – ворчит Марья. Оставленную вещь регистрировать в журнале не стали, завернули в вонюченькую тряпочку и засунули в сейф в уголок. Дождется, поди, своего хозяина. И сейф пусть потренируется, а то там почему-то вечно пустые бутылки и связка ключей, забытых жильцами.

ГЛАВА 10

Выползаю на крыльцо подышать. На стоянке Квасин кабриолет. Ясно. В машине дрыхнет. Хоть бы не задохлась. Несмело подходит сторож.

– Том, чего у вас там?

– Да клиент сам себе пытался аппендицит вырезать и руку сильно порезал.

– A-а, – с пониманием тянет сторож и теряет к предмету всяческий интерес. – Удачно?

– Завтра увидим.

Нет мне сегодня покоя. Марья Петровна потчует чаем «Никогда так не было». Вот уж чью противную морду я сегодня совершенно не намерена терпеть. Причина неслыханного гостеприимства ясна: воинственно поблескивают две бутылки шампанского. «Никогда так не было» весел и почти трезв. Он машет руками, рассказывая очередную байку, которую сам и придумал. Завидев меня, расплывается в счастливой улыбке.

– Томчик! Я вот Марье Петровне рассказываю о себе. Скромный парень. Стеснительный. Много повидавший. Пишу книгу. Трактат. Об искусстве любви. Ты как к искусству?

Демонстративно усаживаюсь за стол и начинаю готовиться к завтрашнему отчету. «Никогда так не было» обиженно замолкает, но ненадолго.

– Богиня! – говорит он кому-то, кого я не вижу. – Какое бедро! А грудь!

Поднимаю голову. В холле стоит мать девочек-близнецов. По неуверенным жестам понимаю, что стадия угнетения на подходе. Колье на шее не подделка. Что-что, а на такие вещи здесь глаз набиваешь очень быстро. Ну уж еще одного несчастного случая я не допущу. Боровички делают мне успокаивающий жест – проследим. Набираю банкетный. Трубку берут сразу. В мужском голосе тревога и решительность. Прошу подойти к администратору. Если господин

Мужчина появляется через мгновение. Ему не надо ничего объяснять. Твердо берет женщину под руку, и они уходят. Марья Петровна бесстрастно комментирует:

– Это еще только начало.

В ресторане внезапно рявкает фоно, а потом чистый голос нашего солиста начинает вибрирующую песню о любви. «Никогда так не было» мрачно смотрит на меня.

– Слушай, у тебя папа-мама был? Почто такой злой, как собака? Томка, тебе надо мужика. Ты звереешь. Так как все остальные при деле, предлагаю свою кандидатуру. Я смирный, талантливый, денежный…

– …женатый и пьющий! – возмущенно заканчивает Марья Петровна. – Ты чего пристал? Попил чаю, и иди гуляй дальше. Еще и Приблуду прихвати. Она сегодня без дела шляется. Надоела.

– У-у, – тянет «Никогда так не было», – она дама серьезная. С такими шалопаями, как я, не водится. Пойду заливать шары, раз меня здесь никто не любит.

– Искусство любви! – возмущается Марья Петровна. – Сам хоть понял, что сказал? Он знает, что это за выражение?

Мне становится интересно. Глядя на Марь Петровну, которая все время просчитывает в уме варианты обогащения, не верится, что она знакома с этим искусством.

– Марь Петровна, а вы сами?

Она недоуменно смотрит на меня, шевеля губами, чтобы не сбиться в подсчетах. Потом недовольно фыркает.

– Нет, наверное, всю свою жизнь таких молодых идиоток, как ты и Квася, стерегла. Я знаешь, какая была!

Но даже послушать умных людей мне сегодня не суждено. Телефон звонит, как пожарная сирена. Массажист требует прибытия администратора и представителей охраны в бассейн. А там-то что, Господи, может случиться?

В напарники мне достается все тот же боровичок. Чистый костюм на нем явно с чужого плеча. Позаимствовал у другой смены. Да, на мне тоже чужая форма. Она на мне, как черкесское седло на несчастной корове. Все, как всегда.

Комплекс когда-то должен был стать святой святых высшего эшелона власти. Чуть ли не президентского уровня. Именно поэтому иногда можно часами расхаживать по комплексу, даже не подозревая, что он забит под завязку. Столько тайных троп, переходов и ответвлений, что, попадись к нам маньяк-убийца, ни в жизнь его правоохранительные органы не найдут. А я время от времени продвигаю мысль, что, если и прятать трупы, так только у нас. Даже имею пару идей. Объявление, что ли, дать? О платных услугах?

К бассейну ведет подземный переход. Просто и без затей. Нас встречает расстроенная медсестра.

Зал уже пуст, только на скамейке, опустив руки, сидит, если мне не изменяет память, сам заказчик. Народ, видимо разбрелся по коттеджам на ночлег. Подходим, интересуемся. Заказчик трагическим жестом указывает на бассейн. Смотрю и не верю своим глазам. Оптический обман. В зеленоватой водяной глади плавает женщина. Широченная шуба из голубой норки колоколом расходится по воде. Переглядываемся с обалдевшим боровичком. Он делает судорожное глотательное движение, кашляет, прочищая горло, и твердо произносит:

– В костюме ни за что не полезу. Парни убьют.

И начинает раздеваться. Заказчик вздрагивает, затравленно оглядывается. Вскакивает, подбегает к краю бассейна, простирает руки.

– Уйди противный.

Дама переворачивается на спину, и я вижу туфли на шпильке. Совершенно не понятно, как она не пошла на дно еще до нашего прибытия. Как не понятно и то, почему ее не спасает сам спутник. Плавать, наверное, не умеет.

Массажист в полголоса рассказывает о семейной ссоре, закончившейся таким знаком протеста. Бог ты мой! Есть же люди, которых совершенно не интересует судьба норковой шубы после банкета.

– А почему он раздевается?

Боровичок ворчит:

– Воду люблю холодную.

Дама сурово приказывает, хлопая потекшими кукольными глазками.

– Мальчик, дорогой! Быстрее, быстрее! Я тороплюсь!

Боровичок плюхается в воду и решительно хватает даму за меховой рукав. Но это не входит в ее планы. Дама визжит и пытается поймать охрану за чуб.

– Кошмар! Что ты там стоишь?! – это уже к заказчику. Заказчик заламывает руки, он выглядит очень уставшим и несчастным.

Боровичок демонстративно отпускает рукав, и дама погружается с головой. Может, наконец, придет в чувство. Хоть ненадолго. Выныривает, теперь безропотно позволяет отбуксировать себя к лестнице. Но, поднявшись на твердую почву, позиции она не сдает.

– Безобразие! Вы за это ответите! – и вытягивает ножку, с которой течет вода. – Да вы хоть знаете, сколько стоят эти туфли! Меня чуть не утопили!

Мне кажется, что у охраны сейчас будет инфаркт. Но тут заказчик обнимает свою спасенную мечту и начинает что-то шептать ей на ухо. Думаю, что-то приятное. Потому что дама делает в нашу сторону благосклонный жест. Свободны, мол. После чего зачерпывает в кармане шубы и выплескивает в нашу сторону подмокшие зеленые купюры.

– На чай, за находчивость.

В холл возвращаемся молча. Боровичка трясет. Причем больше от избыточных чувств, чем от холода. Нас догоняет заказчик, отводит в сторону охрану и о чем-то быстро говорит.

Боровичок мотает головой, лицо у него каменеет. Но заказчик не отстает. В конце концов боровичок кивает, и они расходятся.

Охрана подходит ко мне бочком и протягивает несколько купюр.

Некрасиво, противно, но деньги мне нужны. Беру.

– О бассейне молчим?

Охранник кивает. В глаза друг другу не смотрим. Черт бы побрал нашу нищету.

ГЛАВА 11

Половина четвертого. Самое жуткое время из всей смены. Глаза слипаются, и даже сидя засыпаю над документами и вижу сон. Кто как, а я в это время выдаю ключи. Увиденное так реально, что в ужасе подскакиваю. Какие ключи?! Нет мест! Свет в холле приглушен, слышно, как народ в ресторане собирается расходиться. Гремят отодвигаемые стулья, плечики в гардеробе позвякивают. Последней выходит Васькина компания. Меня им из-за стойки не видно. Юная дива в алом платье с разрезом до интимного места, как величайшую ценность, двумя руками поддерживает обнимающую ее громадную лапищу. Будем надеяться, что на сегодня их праздник окончен.

Боровички присели на мягкую мебель и дружно засопели. Приблуды не видно, а это значит, нашла работу на сегодня. Глаза сами собой закрываются. Сегодняшних переживаний даже больше, чем хотелось бы. Медленно погружаюсь в сон. Кто-то отчаянно начинает трясти дверь. Она не закрыта, но открывается совершенно в другую сторону. Из комнаты отдыха вылетает всклокоченная Марья Петровна. Боровички стоят по стойке смирно, непонимающе оглядываясь. Наши парадные двери пытается выломать сторож со стоянки. Он подвывает, коротенькие волосенки стоят дыбом, глаза, пожалуй, сейчас выскочат из орбит. Охрана кидается ему на выручку. Чуть не сбив их своей тушей, сторож, тихонько

– Ну все, белка пришла в кишлак! – ставит диагноз Марь Петровна.

Берет чашку с корвалолом и отправляется к страждущему.

– Что у нас плохого?

Сторожа на стоянке у нас не задерживаются. И это несмотря на хорошую зарплату, неофициальную поддержку теневых кругов и непыльную работу. Ведь посторонних на территории комплекса фактически нет. КП все-таки.

Выпив лекарство, сторож, о лоб которого вполне можно ломать кирпичи, не волнуясь о состоянии мозга, истерически всхлипывает, пускает носом пузыри и указывает в направлении стоянки:

– Там!

Охрана переглядывается, берет дежурный фонарь и отправляется на место происшествия. Минут через двадцать возвращаются в еще более мрачном настроении.

– Ну?!

– Мужики! – Сторож в искреннем жесте прикладывает руки к левой стороне обширной груди и преданно смотрит на меня. – Вот те вот! Спать собрался, думаю, дай еще раз обойду. Пошел. Слышу, кошки орут. Ну, думаю, весна...

– Осень! – вяло подсказывает боровичок.

– Ну! Смотрю: девчонка стекло лобовое на Ниссане моет. Ну, думаю! Да…

– Чего да-то, чего не так? Мыла плохо?

– Да я откуда знаю! Подхожу, странная какая-то. В белых носках. Говорю: «Ты чего здесь, мать твою?» И тут!

– Что тут-то?! Она тебя ведром огрела что ли?

– Что, что! – взрывается сторож – Она посмотрела на меня, рукой так махнула, и все.

– Что все-то?

– Что, что? Исчезла.

– Точно, белая горячка. Пить надо меньше. А еще на работе, – зевает Марь Петровна. – Вам там собаку надо завести, а то вы с пьянкой своей все с ума на стоянке посходили. Куда только ваши смотрят?

– Уволюсь, – мрачно говорит сторож, нахмурив кустистые брови. – Предупреждали ведь. Не верил. Ну его все в... А кошки тогда откуда?!

Кошки – бич комплекса. Кто только умудряется их прикормить? Из всех соседних деревень сбегаются. Гоняем вертких тварей. А как они кучно за ним бежали, а?! Так, стоп. Только этих мыслей мне на сегодня еще не хватало. Усаживаюсь за стол и таращусь в бумаги. Ничего не соображаю. Решено, тридцать минут сплю, а потом... И вот, когда я уже проваливаюсь и все тело охватывает приятная истома... На меня кто-то смотрит. Резко открываю глаза. Повиснув на стойке, умильно улыбаясь всеми своими белыми зубами, подперев небритую щеку кулаком и покачиваясь, стоит «Никогда так не было». Он посылает мне воздушный поцелуй и басит:

– Девки, я пришел похрустеть капустой. Номер дайте, а? Спать охота. Птички вы мои синекрылые.

И кто только установил, что в университетах не проходят ненормативную лексику?!

Уже утро. Сквозь светлые жалюзи робко пробивается сырой осенний свет. Стою на крыльце, кутаюсь в Марьину кофту. Почему-то последние часы смены всегда даются мне с трудом. Начинает давить спящая сном праведников гостиница. Кажется, что я чувствую запах дыхания всех постояльцев одновременно. На стоянке сторож забыл выключить прожектор, и ненужный свет нелепо смотрится в голубоватой дымке. Кабриолета нет. Когда только Квася успела смыться? Местная дворняга подбегает ко мне, услужливо заглядывая в глаза и радостно виляя хвостом. Но до завтрака еще далеко и объедков у меня нет. Хлопает дверь. Кого это понесло в такую рань? Девочки-близнецы в светлых спортивных костюмах. Волосы собраны в балетные шишечки, улыбаются мне приветливо. С отцом. Значит, мать спит. Смотрю им вслед. Бегут, выбрасывая тонкие породистые ножки. Влажные асфальтовые тропинки, белые бордюры. Три неторопливо удаляющихся силуэта. Я очень люблю свою работу, хотя иногда лучше бы и не знать оборотной стороны медали.

ГЛАВА 12

Комплекс оформлен в псевдопатриархальном стиле: громадные цементные вазоны выкрашены в белый цвет, белые массивные перила и смотровые площадки украшены тяжелыми шарами. Поздние осенние цветы выступают яркими всплесками на этом великолепии. Агроном у нас прекрасный – гордость комплекса. Слышу далекие, но неуклонно приближающиеся шорохи метлы. Дворники вышли на уборку вверенной территории. Скоро придет автобус с первой сменой горничных, и жизнь начнется сначала. Всегда привлекала идея начала жизни с чистого листа. Она вселяет в нас надежду на то, что после самых тяжелых испытаний приходит исцеление и обновление. Подобно Фениксу, восставшему из пепла, мы все-таки можем восстановиться после потерь и неудач, став сильнее и мудрее. Вера в возможность перерождения дарит нам силы двигаться вперед, даже когда кажется, что все потеряно. Напоминая, что жизнь, подобно траве, всегда пробивается сквозь самый твердый камень.

В холле меня встречает умытая, свежая, как майская роза, Марь Петровна. Никаких тебе припухлостей и красных глаз. Что значит высший пилотаж и опыт! А вот боровички изрядно помяты сегодня. Им досталось. Проковыляла, гремя ведром, тетя Паша, уборщик цоколей и холлов. Надо проследить, чтобы она сначала вымыла нашу комнату отдыха, а потом уже общественный туалет. Ей-то все равно. А мне нет. Дружно погогатывая, вываливаются из лифта родиковские иностранцы. Зойки с ними нет. Хоть бы успела, дурища, до прихода начальства удрать к себе в бухгалтерию. Интересно, охрана доложит о ее маленьких дамских слабостях? С иностранцами все ясно: спорт и здоровье на первом месте. Все бегут. Догонят они близняшек с отцом или нет? Подходит тетя Паша и брезгливо швыряет на стойку крупную серьгу, которая нешуточно блестит в утренних лучах. Заношу находку в журнал. Тетя Паша расписывается. За находку положены премиальные. Все учитывается и суммируется. Есть среди наших работников такие, что могут ходить целыми днями по закуткам и дорожкам, пытливо всматриваясь под ноги.

– Почему объяснительные не пишем? – даже голос у Марьи Петровны без хрипотцы. А ведь утренний кофе еще не выпит. Без объяснительных на планерку лучше не ходить. Оставят после работы, а там и автобус уйдет.

Боровички достают по листу, высунув кончики языков, начинают строчить. Да уж. Они и в самом деле у нас двое из ларца. Вот интересно, а с женами они как общаются, совместно? Что-что, а после работы в комплексе каждый служащий может написать любую объяснительную на заданную тему. Даже куда дели луну.

В ресторане гремят кастрюли. Уж сегодня-то я надеюсь на вкусный завтрак!

–Том, – боровичок заглядывает мне в глазах и, такое впечатление, что готов по- собачьи завилять хвостиком. – Как пишется: «обриченный» или «обреченный»?

– Через «е», – не отвлекаясь от собственной писанины, говорю я. – А кого обрекли-то?

Боровичок конфузливо пожимает плечами.

Вот это я в нашей охране не люблю. Тебя просят констатировать события? Констатируй. Нет, человек чуть не умер, а сам виноват. Обреченный потому что!

– А ты, кстати, о чем с ним договаривался?

– Я?! – пугается боровичок, импульсивно делая шаг назад. – Да мы просто так разговаривали. Ни о чем.

– Ну, ну, – многозначительно говорю я.

Боровичок делает еще шаг назад и начинает шептаться с напарником. На меня они бросают пугливые взгляды. Хотя знают прекрасно – своими домыслами я ни с кем делиться не буду.

Сыто потягиваясь и только не мяукая, мимо нас проходит Приблуда. На выход. Посылает охране воздушный поцелуй. Охрана плюется. Шумной толпой заполняют холл приехавшие первым рейсом горничные. Начинается новый день.

Все. Моя смена закончена. Эстафету приняла хмурая, не выспавшаяся Квася. Да, нелегко ей придется сегодня, ночь проторчала у нас в гостях. А сегодня на смену, будьте добры. Сан Саныч отшипел свое на планерке. Выхожу и вижу поджидающую меня новенькую Ладу Калину. Это мне сегодня еще с капитаном общаться. Бреду, еле переставляя ноги. И буквально натыкаюсь на перегородившего мне дорогу руководителя стоянки. Настроен он невесело.

– Ты сегодня дежурила? Что там у моего опять приключилось?

Рассказываю увиденное и услышанное. Без комментариев. Спортивное лицо омрачается нелегкими думами.

– Ума не приложу, что с ними делать! В этом году двенадцатый сторож уходит. Сами друг друга пугают россказнями, а потом, что малые дети.

– Собаку вам надо! – авторитетно заявляю я. – Большую. Только, если она по ночам гавкать будет, я первая докладную напишу.

– Собаку?! – задумчиво произносит руководитель и оглядывает стоянку, видимо, подбирает размеры животного. – Гавкать...

Он внимательно смотрит на меня. И я вдруг понимаю, о чем он думает. Что более экономично: отучить собаку лаять, или же администраторов – писать докладные? В размышлениях отступает в сторону, давая мне дорогу. А сам долго еще стоит. Считает.

Капитан весел. В машине пыльно, спинка переднего сиденья присутствует чисто символически.

– Едем быстро, но аккуратно, – заговорщицки подмигивает он мне. Мычу в ответ что-то нечленораздельное. В сон тянет ужасно. И совершенно непонятно, какую тайну он собирается у меня выпытать под маской заботы и давнего знакомства.

– Том, а ты совсем не изменилась, – вкрадчиво начинает он. – Все такая же. Симпатичная. И не поправилась, это здорово.

Чело его омрачает печаль. Видимо, все его знакомые женщины медленно, но верно прибавляют в весе каждую неделю. Украдкой присматриваюсь. Ну не помню я остроносенького капитана. Личико мелконькое, губки узенькие. Злой, наверное.

– Ты знаешь, – щебечет он, лихо обгоняя громадный Камаз, – я тогда все стремился к тебе, думал. Даже несколько раз хотел позвонить. А потом, сама понимаешь. Семья, дети, работа. Времени в обрез. Но как увидел – вспомнил. Так стыдно стало. Ведь должен был, должен!

Что же он мне должен-то, сердешный? Пытаюсь отвлечь его от навязчивой идеи раскаяться до конца. Вот уж чего мне совсем не хочется, это вспоминать какие-нибудь жуткие истории. Будем считать, что в пятом классе он у меня списывал математику.

– Да что там! – машу рукой. – Меня саму вон как закрутило, понесло. Работа у нас – бег на длинную дистанцию с препятствиями.

–Ты замужем? – осторожно спрашивает он и руки на руле замирают. Не доедем.

– Нет, что ты, – утешаю я. – Мне все не до того.

Он облегченно вздыхает. Мама дорогая, он что, был в меня влюблен? В том же пятом классе? Поездка тянется невыносимо долго. Капитан зудит. Вздремнуть невозможно. Он увлеченно рассказывает, как ему повезло. Жена, ребенок, любимая работа. Киваю и поддерживаю. Увидев родной подъезд, готова его расцеловать. Капитан мрачнеет.

– У тебя когда следующая смена?

– Вообще-то мы сутки через трое.

Я уже стою и готова откланяться. С великой благодарностью.

– Я приеду.

Мне остается только пожать плечами. И потащиться на свой этаж. Лифт не работает. А кто в этом сомневался? Дома никого. На кухонном столе – записка. Одна новость хуже другой: «У нас завелись муравьи. Рыжие и черные. Черных больше. Тебя вызывают в школу. В 19:00. Целуем». Муравьи, как и школа, – это судьба. Не миновать. Зато какой предлог, чтобы не выслушивать сегодня вечером еще одного зануду. Перед тем, как лечь спать, выключаю телефон. Ну, кто теперь кого?

Все рождение Катьки проходило под девизом «Да здравствует головотяпство и разгильдяйство». Я писала диплом. Научный руководитель был деканом факультета. Самое главное для дипломника, считал он, это железная дисциплина и никаких поблажек.

О компьютерах тогда можно было только мечтать. Мне родители где-то нашли знаменитую тогда на всю страну электрическую машинку «Ятрань». Вот на ней я четырьмя пальцами и пыталась изобразить нечто научно-необычное. С творческим подходом. И надо же было так случиться, что в нашей малогабаритной квартире точно в это же время грянул гром. Мой восемнадцатилетний братец решил жениться. По вселенской любви. На женщине, которая была старше его лет на пять. Сказать, что родители были в шоке – значит не сказать ничего. Брат младший, любимый, разумеется, умный и талантливый. Каждый добивался, чтобы я перешла на именно его сторону. Никаких условий для научной работы! Пока они решали эту проблему, я переселилась к подруге в общежитие и мирно печатала свои листочки. Не задумываясь ни о каких сторонах жизни. Пока моя подруга, будучи женщиной со стажем, не задала мне прямой вопрос.

Который начинался со слова «Почему?..» Следующий ее вопрос был: «А когда?»

Вопросы мне не понравились. Напомню то время: всякие там консультации только по месту прописки. Уже в регистратуре тебя испытывают на прочность, сначала проверяя штамп проживания, а потом и регистрацию брака. Так как с браком было никак, шлейф осуждения преследовал до кабинета, где в очереди встречались сплошь почтенные матроны из твоего подъезда. Мамина коллегу и мама мальчика из твоего класса, с которым ходила в кино.

Из плохих болезней медицине было известно только три. Все они считались неизлечимыми. Страшные плакаты украшали коридоры. Чтобы неповадно было.

Опытная подруга договорилась. Нужно было проскользнуть в кабинет, не имеющий отношения к предмету беспокойства. Оттуда позвонят, куда надо. Ты пришел, получил кайф, пакет-букет, и ушел. С направлением в нужное место в нужное время. Все было по плану. Пришла, прошла, позвонили, меня тут же вызвали. Стесняясь и краснея, назвала фамилию, место учебы. Собиралась поделиться проблемой. Но тетка в белом

Водрузившись на кресло, в ужасе ждала. Трусливая мыслишка, что всё вот сейчас и будет, не давала покоя. Уговаривала себя, что сначала будет осмотр, советы и т.д. Тетка, натянув перчатки, колдовала над покрытым салфеткой столом. Чем-то звякала. Боже ты мой! Не оборачиваясь, она еще раз для верности спросила:

– Ты Тамара? От Нади?

Внезапно онемев, я попыталась привстать и подобострастно кивнуть. Елки-моталки! Ну, я правда была Тома от Нади. Тетка хмыкнула и... начала что-то наливать. У врача данной направленности я находилась впервые и задумалась, что о таком начале меня не предупреждала даже опытная подруга. А зря.

– Лежи тридцать минут.

Тетка задвинула меня ширмой. Я лежала вверх ногами, направив интересное место в окно, не закрывающееся даже легкой шторой. Консультация, разумеется, находилась на первом этаже жилого дома. Я терялась в догадках. Ноги постепенно немели. Тетка вызывала по очереди тех, для кого кресло не нужно. Меряла животы, ругала отожравшихся на вольных хлебах. Угрожала госпитализацией. Через тридцать минут она отодвинула ширму и избавила меня от малоприятной процедуры. Одевалась, скромно подходила к столу, где она что-то писала.

– Через день еще придешь. После обеда. Сама вызову.

Нелегкая дернула меня за язык.

– А простите, что это мы сейчас делали? – скромно поинтересовалась я, ожидая самого невероятного, но радостного ответа.

Она оторвалась от написания карточки. Посмотрела на меня внимательно. На лице была плохо скрытая досада.

– Тома?

– Тома.

– От Нади?

– От Нади.

– Чего тогда выкаблучиваешься?! – возмущенно пропыхтела она.

Но мне удалось заронить сомнение в ее душу. Она еще раз внимательно посмотрела на меня и заинтригованно спросила:

– Делали-то мы ванночку. А ты что думаешь?

– Так я это, – окончательно потерялась я. Кто знает, может, эти ванны – часть ритуала, – в смысле, чтобы посмотрели.

– Что посмотрели?

– Насчет беременности, – выпалила я и багровела.

– Тома, – медленно констатировала тетка.

– Тома.

– От Нади?

– От Нади?

–От Надежды Филипповны?

– Нет, – окончательно испугалась я и назвала отчество.

Тетка отодвинула стул. Казалось, что через пару мгновений я буду убита. Но она вдруг начала хохотать так, что лицо ее потемнело. Пот большими каплями потек по трясущимся щекам, и все дородное тело содрогалось.

– Что ж ты, милая, молчала?! А если бы я тебе, попутав, аборт сделала бы?

– Так ведь я, – мялась, угодливо хихикая, – думала, может, это... ну, подготовка...

– Подготовка! – рявкает тетка. – А ну живо на кресло!

Так я узнала, что моей Катьке уже восемь недель.

Тетка выписала направление. Мы договорились, что все анализы я пройду сейчас, а сразу после защиты – к барьеру. Мы учли все, кроме одного. Декана срочно вызвали на конференцию в Москву. Защиту отложили еще на три недели. Лет мне было относительно мало. Тогда казалось, что это судьба.

ГЛАВА 13

Будильник звонит долго и противно. В полусне бреду в ванную. С отвращением плещусь в холодной воде. Рисую себе глаза. Принимаю вид кающийся и, о да, обреченный. Впереди песня моей жизни – школа дочери.

Классный руководитель пылает праведным гневом. Катерина скромно стоит за дверями. Учится мой ребенок неровно. Все, что ей интересно – без проблем. Но если где-то нужно слегка наступить себе на горло и, преодолевая отвращение, выучить – увольте.

– Она же девочка! Ей еще учиться и учиться! А она?

Киваю. Соглашаюсь. Пылаю праведным гневом, с тоской думая, что доказать моей Катьке что-либо совершенно бесполезно. Она вот такая, и все. В довершении ко всему классная кладет передо мной здоровенный плакат. Узнаю фломастер своей дочери. Пишут трафаретом. Умные пошли. Читаю. Падаю в обморок. Классная пытается меня утешить.

– Я не говорю, что это все придумала и написала она одна. Их в классе собралась целая команда! Но какая осведомленность! Откуда, интересно? И, представьте себе, пожилому человеку! Нет, у всех идет борьба с двоечниками, а в нашем классе? Учатся еще ничего, но! Поведение, это ужасно! Примите меры!

– Знаете, – осторожно ною я, пытаясь вызвать сочувствие, – воспитываю ее одна, все время на работе. Доходы ограничены.

Говорят, еще совсем недавно такой аргумент считался железным. Но уже не в наше время.

– Бросьте! – машет рукой классная. – А кому сейчас легко? Вы что думаете, в семьях, где есть отцы, больше детьми, что ли, занимаются? Еще неизвестно, кому повезло. А потом, вас когда обокрали?

– Меня?!

Оторопело смотрим друг на друга. Оказывается, Катерина, узнав, что меня вызывают, набралась наглости подойти к преподавателю и трагическим голосом выдала: «Пожалуйста, не беспокойте маму. Ее на работе ограбили, унесли все служебные деньги. Она каждую ночь плачет».

Видимо, меня начинает слегка трясти и да, немного беспокоить, потому что классная хватает меня за руку и говорит, скорбно глядя мне прямо в глаза.

– Вы только ее очень не ругайте. Самое главное, чтобы не оттолкнуть от себя ребенка. А то и до подворотни не далеко. И до крыши!

Вот и воспитывай после этого! С одной стороны – примите меры. С другой – не ругайте. Просто убью, и дело с концом.

Катерина пыхтит в своей комнате. Вся семья из-за наказания теперь неделю не будет смотреть телевизор. А у меня до сих пор перед глазами плакат, на котором розовым фломастером выведено: «Софья Павловна – лесбиянка». Действительно, откуда такая осведомленность?

Звонок в дверь. Кого еще принесло? Принесло Квасю и... Михаила. Стараясь не выцарапать дорогой подруге глаза, ласково спрашиваю:

– А разве ты не на смене?

Она нежно мне улыбается и тянет своим девичьим прокуренным голоском:

– Я только на минутку, Ми-шу проводить. Меня такси внизу ждет. Ми-ша так просил, неудобно отказать.

В косых Квасиных глазах пляшут черти, сама она еле сдерживается, чтобы не отчебучить что-нибудь этакое. Исподтишка показываю ей кулак. Она морщит свою азиатскую рожицу и высовывает язык.

Слишком поздно я замечаю, что в щели под дверью светится заинтересованный Катькин глаз. Квася улетает. Михаил, как фокусник, достает букет роз. Но вручает не мне, подлиза несчастный. А моей очарованной маме. Катерина как ни в чем не бывало гордо выходит из своей комнаты. Не замечая моего тяжелого взгляда, светски здоровается. Получает красивую шоколадку и победоносно уходит. С папой здороваются за руку. Родители в трансе. Неужели этот

Благодетель мнется у порога и улыбается мне, демонстрируя прекрасные зубы. Скрепя сердце приглашаю выкушать чая. На кухню. Родители на цыпочках удаляются, взволнованно переглядываясь. Плотно закрываю дверь кухни. Ставлю расписные чашки, щедро лью заварку и кипяток. Усаживаюсь напротив, глаза в глаза. Бесцеремонно спрашиваю:

– Ну?

– Том, извини. Звонил весь день и вечер. Телефон у тебя не отвечает. Хорошо, что подруга дежурит. Иначе не нашел бы.

Медленно мешаю чай маленькой мельхиоровой ложкой. Жду продолжения. Внимательно рассматриваю гостя. А почему, собственно, я решила, что он намного старше меня? Просто рыжий со светлой кожей и зеленоватыми глазами. Морщин много, но это, скорее, издержки жизни, чем возраст. Причесочка только вот… Слишком спортивная. Наводит на размышления. Видимо, взгляд мой красноречив. Он давится чаем и преданно смотрит мне в глаза.

– Я не бандит. И не девиант. Просто лысый. Вот.

Наклоняет голову. Буквально подсовывает ее мне под нос. Он действительно лысый. Конспирация. Мне стыдно.

– А я худая. Футболку поднять?

Миша вторично давится чаем. Мотает головой. Набираюсь наглости и спрашиваю. До всего мне есть дело, маленькой.

– А тебе что, в нашем городе делать совсем нечего? Вчера весь день за мной таскался, сегодня? Ты же в командировке?

Он смущенно пожимает плечами.

– Сам не пойму. Нет, все самое важное под контролем, конечно. А вот к тебе прилип. Сто раз видел, общались – ничего. А тут после сауны кровь в мозги...

– Или чего другое, – хамлю я.

Но он на все согласен. Смеется.

– Или чего другое. Глянул – оторопел. У тебя поляков в роду не было?

– Поляков?! Почему поляков? Зачем и каких? – оскорбляюсь за свою великорусскую породу. – А надо?

– Да необязательно, конечно. Ты не представляешь! Мы с мужиками балагурим, ты глаза поднимаешь…и как будто светишься изнутри, когда я смотрю на тебя. До сих пор не пойму, как на ногах устоял.

Слушаю. Хорошо излагает, кучно. За четыре года я таких витиеватых комплиментов наслушалась – могу романы писать. В стихах. Даже розой, полной росы в пустыне, называли. Как только не назовешь, когда душа просит поэзии, а кругом только за деньги. А это все так грубо, грубо! Зачем только для этого домой ездить? Цветочки ведрами?

Михаил смотрит на меня просительно. Терпеливо мешаю чай, жду продолжения.

– Тамара, ты подожди меня прогонять. Я ведь события не тороплю. Присмотрись. Давай культурные мероприятия освоим. Вот что ты любишь?

– Что я люблю? Я много чего люблю. Путешествовать, например, точно люблю. В театр не пойду. Мне настрой нужен. В кино – смешно. На танцы? Весь город хохотать будет. Тамарка из комплекса с ума сошла. Турбаз мне на работе вполне хватает. Кабак – о нет!

Дурные мысли написаны у меня на лице, потому что Миша улыбается и предлагает сам:

– Давай съездим в Москву. На пару дней. После следующей смены. У мамы твоей я отпрошу.

–У меня ребенок от рук отбился, – вздыхаю я. – Москва – это хорошо. Давно не была. Говорят, там сейчас прямо заграница…

– С ребенком разберемся, – твердо говорит Михаил. – Это я тебе обещаю. Но Москва теперь не заграница, там теперь совсем другая планета.

Наивный. Вздыхаю. Разобраться с моей Катериной под силу только какому-нибудь Верховному главнокомандующему. Тут меня осенило.

– Паспорт покажи!

Михаил безропотно, как само собой разумеющееся, достает краснокожую книжицу. Тэк, все по правильному. Прописан. Разведен. Ребенок старше моей Катьки. Подарок судьбы. За что со мной так?! За что мне такое счастье?! Сейчас разрыдаюсь.

Классическое прощание. Вся семья в коридоре. С папой за руку, маме ту же руку целуем, Катерине пожелание расти большой. Мне нежный взгляд. Хитер бобер. Мама идет со мной на кухню.

– Тамара, мне надо с тобой поговорить.

Сегодня вечер вопросов и ответов.

– Тамара, так нельзя. Уходи с этой работы. Ты на всех мужчин смотришь, как на потенциальных злодеев. Это ненормально. Вот я тебе специально из газеты вырезала.

Мама специально для меня вырезает адреса и телефоны новоявленных психотерапевтов. Считает, что со времен Катерины что-то сдвинулось в моей голове.

ГЛАВА 14

Не могу сказать, что я от этого не страдаю. Просто как-то само собой получилось, что не было у меня мечтаний о принце на белом коне. Друзей из мальчишек – сколько хочешь. Школу закончили, в институты разбрелись, письма из армии получала, отвечала. Но не представляла, что кто-нибудь из них будет мелькать перед моими глазами всю сознательную жизнь. Свидания с такими же неопытными студентами, поцелуи на лестничных клетках, но не более того. Страстные признания мужской стороны. Томные ответы от меня. Никто меня не обижал. Слушая ровесниц, которых хватали и тащили где-нибудь в темных углах, искренне удивлялась. До комплекса меня даже никто не обругал матерно. Да что не обругал! Кое-какие выражения, устроившись на данную работу, я вообще расшифровывала, как иностранные. Фантазии не хватало.

Пока мои родители женили брата, жила у подруги. В моде тогда были спортивные костюмы. У меня был шикарный темно-зеленый, под велюр. В нем я лихо проходила все лето и осень. Так как в нашей трехкомнатной квартире жило тогда три семьи, переодевались все в ванной. Пришла – из одного спортивного костюма в другой. Полный порядок. Маме хватало забот с новой невесткой. Невестку женщиной-вамп я не считала. Поэтому, когда я в декабре заявила своим, что исчезну на неделю, никто не удивился. Все просто решили, что мне вечная толкотня на кухне и в туалете стала действовать на нервы. Уж если быть совершенно откровенной, она была на год моложе меня и очень любила моего характерного братца. Так что совет да любовь.

После университета осталась я работать на кафедре лаборантом. Кто обращает внимание на лаборанта? Если она, конечно, не опаздывает на работу и выдает нужные пособия. Когда я пришла к декану с заявлением о предоставлении мне декретного отпуска с приложением больничного листа, у него был шок. Он долго смотрел в больничный лист и спрашивал, может, ошибка?

–Тебе что, через неделю рожать?

Я смущенно кивала. Он съел валидол и грозно посмотрел на меня:

–Ты почему все КЗоТы нарушаешь, а? Да меня из-за тебя общественность загрызет! Ты когда должна была в декрет уйти?!

– По новым правилам, если я в силах, имею право. А мне деньги нужны.

Тут декан

– Кто он?! (Этот подлец?) Если среди наших, примем меры.

Я ужаснулась. Не хватало еще показательного собрания.

Повестка дня:

1) Кто обманул бедную Тому?!

2) О повышении морального уровня лаборантов.

Деликатно отказалась от предложенной помощи. Декан провожал меня до первого этажа. Дай ему волю, он нес бы меня на руках. Хороший он все-таки мужик. Наверное. Прощаясь, от души сказал:

– Коляску не покупай. Коляска завсегда от факультета.

Потом хитро по-мужицки щурился и оглядывал меня еще раз.

– Ну, ты, Томка, стерва. Я-то, старый маразматик, думал, ты наконец в женское тело входить начала, а то все как ручка от швабры. А она рожает. Ну ты даешь! Вот наших научных клуш удар хватит!

Говорили, университет гудел месяц.

За неделю я легла в роддом, сообщив об этом только брату и его жене. Родители узнали о появлении Катерины уже по факту. Даже не хотелось представлять, что было. Я этого не видела. Но после роддома вернулась в уже опустевшую квартиру. Брат жил отдельно, сваты постарались, а скоро и мама с папой переехали в квартиру бабушки, она уже не могла жить одна. И я стала богатой невестой, с квартирой. Родители обожали мою дочь, и поэтому не важно было, кто где живет. Катерина кочевала от одних родственников к другим. Вот как-то так.

Хотелось бы мне этого или нет, но скоро опять предстояло заступать на смену. Когда-то мне казалось, что сутки через трое – просто сказочные условия. Но теперь многое изменилось в моем представлении мира. Первые сутки после смены я спала каким-то глубоким тяжелым сном. Вторые все еще до конца не отошла и бродила мутным призраком. А на третьи – все самое главное. Это и стоматолог дочери, и продуктовые магазины, да и маникюр, в конце концов. Так незаметно подходила следующая смена.

Комплекс почти заполнился, а это не могло не радовать. Видела на завтраке девочек-близнецов и их отца. Значит, остались и отдыхали по всей программе. Мать с ними на завтрак не спустилась. От сменщицы уже знала их историю. Рассказы о жизни клиентов удивительно быстро распространялись среди персонала. Может, оттого что здесь невозможно было ничего утаить. Может, оттого что просто выхода в административном комплексе всего два: один центральный, другой для выноса мусора, из мусоросборника. А так, как мусоросборник был мрачным местом, все входили и выходили через центральный. И поэтому все было видно и слышно. Кто, с кем, куда.

В славной, очень обеспеченной семье пять лет не было детей. Благополучие достигло пика. За достаточно большие деньги была проведена процедура, которая тогда уже никого не удивляла. В результате вместо желанного одного родились сразу две девочки. С одним «но»: они обе были глухими. От рождения.

Каждый переносит испытание так, как может. Обычно в семьях тот, кто сильнее поддерживает другого. А иногда бывает иначе: сильнейший отталкивает слабого, взваливает на свои плечи все тяготы и тащит, не оглядываясь назад. А слабый, лишившись последней поддержки, медленно опускается вниз. Чаще сильнее оказываются женщины. Но не в данном случае.

Девочки и отец посещают спортивные залы разных направленностей. Бассейн, сауны, массажный кабинет. Бегают утром наперегонки с американцами. Улыбаются идеальными улыбками. Мать во второй половине дня спускается в бар. Перед закрытием туда же приходит муж и уводит ее. Даже не знаю, кому я больше сочувствую в этой ситуации. Как-то холодно между ними все. Очень холодно. Правильные и приличные объединились и презирают того, кто катится вниз. А когда она скатится, что будет? Дочери без матери, отец без жены? Хотя, может, это и нормально. Чужая жизнь – потемки.

ГЛАВА 15

За романом Зойки и американца внимательно следит весь комплекс. А отношения между ними расцветают пышным цветком. Или мне так кажется? И на самом деле все не так взаимно и безоблачно? Уже тихонько поговаривают. Скоро начальство раскроет глаза и увидит непорядок. У Приблуды крупные проблемы: появились две молодые конкурентки. Охрана хранит нейтралитет. Приблуда грозится подать жалобу в профсоюз по месту работы. Марья Петровна гневно отчитывает горничную, которой наплевать.

– Да неужели у вас дома сантехника в таком же состоянии?!

– Да я вообще в частном доме живу.

Что можно объяснить человеку, которого в этой жизни устраивает все? Если не на кого дома поорать, можно, конечно, здесь потопать ногами. Но унитаз от этого чище не станет. Оклад у горничных твердый, а премиального фонда не существует. Бедный Сан Саныч!

Приезжает Квася, привозит мне дорожную сумку, набитую всяким тряпьем. Что и говорить, на тряпки у меня денег не хватает. С Квасей мы одного размера, так что в случае чего, одевает, как фея из сказки.

Копаемся в сумке.

–Ты что, совсем?! Почему все красное-то?

– Будешь, как струйка томатного сока.

– Ни за что!

– Будешь, как миленькая. Это тебе не капитана очаровывать. Михаил – мужик солидный. Везет же дурочке. Чего он на тебя клюнул?

– Вот только попробуй разболтать по всему комплексу.

– Да брось ты, я – могила.

– Знаю я тебя. Могила! И джинсы красные?! Ни за что!

– Ой, подожди, – ускакала в машину.

Прискакала. Еще и красная бейсболка!

– Сделаешь хвост, губки накрасишь, и все, наши победили. Томка, не будь упрямой скотиной! Хоть потом повеселимся нахаляву. Тебе что, жалко?

– Вот о чем я с ним буду говорить, а?

– Ты же не разговаривать с ним едешь! Тебя на свидание мужик в Москву везет. Уж извини, подруга, но ведь он мог бы, собственно, тебя, как капитан, домой повозить пару раз и предложить машинно-половую жизнь. Ты не девочка. Зачем ему романы крутить?

– Квася, ты невыносима!

И так жизнь не малина, нет, последней надежды лишит.

– Ладно, у тебя тут свои дела. Я домой поехала. Мне дочь сегодня подсунули. Квас, как обычно, в стельку. У нас тут все как всегда?

– Ага.

Комплекс бушует. В «Корейском» ни одного свободного места. Стоянка под завязку. Бассейн откуплен до утра. Всегда бы так.

– Тамара?

– Да?

У стойки незнакомый человек.

– В ваше дежурство ранили человека. В номере. Мне бы хотелось с вами переговорить.

– Я уже все рассказала. Компетентным органам. И некомпетентным тоже.

Парень морщится. Достает паспорт и предает его через стойку.

– Я его брат. Пожалуйста.

Пересказываю уже в сотый раз все, что видела, слышала и

Он кивает, лицо его ничего не выражает. По каким-то едва уловимым деталям понимаю, что он человек далеко не средней руки. Выглядит он старше того, в желтой куртке. И намного серьезнее.

– Спасибо, – говорит он по окончании рассказа, – вы мне очень помогли.

– А как он, ничего? – осторожно спрашиваю я. Выражение лица собеседника остается холодным и спокойным.

– Ничего, перевезем домой, как только будет возможно. Он в коме. Всего доброго.

Исчезает. Выхожу на крыльцо подышать. Сегодня уже прохладно. Люблю смотреть на заполненный корпус в темноте. Он светится всеми своими окнами. Дворец во время праздника. А это значит, поживем еще немного. В одном из окон свет? Ранний, странный. Ночник с собой привези, что ли? Или с фонариком общаются? Кому что нравится. На пару минут в окне мелькает силуэт. Меня как будто ударили током. Что-то не то. Слишком знакомое. Слишком опасное. Кожа невольно покрывается мурашками. Мне страшно. Силуэт исчезает и мой страх вместе с ним. Это нервы. Просто нервы.

Появляется нетрезвый клиент, потерявший ключ. Потом – потерявший спутника. Потом спутницу. Потом выключили свет. Наконец-то включили.

Бочком подходит охранник и шепчет:

– Том, тебя в номер Василий зовет? Пойдешь?

Совсем с ума сошел? Охрану привлекает. Скрежещу зубами, скрипя сердце, но поднимаюсь. Есть люди, с которыми худой мир лучше доброй ссоры. У двери останавливаюсь. Контрольное оглядывание. Нет, кажется, никто не видит. С тяжелым сердцем стучу и поворачиваю ручку двери.

– Вот и Тома.

– Виделись.

Разумеется. Брат пострадавшего. Вот теперь будет допрос с пристрастием. Надеюсь, без физического воздействия. Очень надеюсь. Пыток я не люблю. Вот никак не люблю.

Сегодня Васька величествен и авторитетен. Пересказываю в сотый раз то же самое.

– Я это уже слышал!

– Тома, подумай. Надо помочь человеку.

– Мне нечего добавить.

– Василий, она твоя знакомая. Поговори с ней сам. С меня хватит. Хватит. Я точно знаю, что он привез это с собой. И я найду того, кто причастен. Вдруг. Здесь. На него напали. И почему никто ничего не слышал и не видел.

– Если я что-то и сделала не так, то только одно. Слишком быстро прибежала. И выкупалась в кровищи. Спасибо, что помните.

Язык мой – враг мой. Приезжий делает резкое движение в мою сторону, Васька удерживает его. Повисает молчание.

– Только поэтому, запомни, – потрясая у моего носа указательным пальцем, говорит брат пострадавшего – только поэтому я веду с тобой разговоры, хрен знает, зачем. Но терпение мое не безгранично.

– Иди, Тома. У человека горе. Иди.

Возвращаюсь к Марье. Она понимающе кивает.

– Том, не дергайся. С Василием осторожно. Не зли его. Ну рассказала, тебе-то что? Парень, говорят, в коме. И как там дальше, что будет, неизвестно. И, что самое главное, никто ничего не видел и не слышал. Как всегда.

– А Васька решил разобраться, так как он может все. Буквально крестный отец какой-то, мафия бессмертна, и до всего-то ему есть дело, маленькому. И я-то прямо в его армии, в его подчинении.

– Том, – вдруг говорит мне Марья, – а в чьей ты армии? Ты за кого вообще-то, на чьей стороне?

– Я на своей стороне, Марья Петровна. На своей.

– А тогда зачем тебе лишние волнения? Да тебе-то что, ты вот завтра уйдешь со смены, и все. – Пока есть время, иди, вздремни. Ты нервная сегодня.

Я ворочаюсь на узком топчанчике в комнате отдыха. Миллион мыслей крутится в моей голове. Кто я, где я, зачем я. Чего всем от меня надо. Живу, никого не трогаю. Может, мне надо начинать починять примус. А может, какая-то Аннушка уже разлила на лично моем пути свое масло? Засыпаю, засыпаю, сплю…

– То-ома.

Я открываю глаза. Светает. Почему Марья меня не будит? Не было большого наплыва посетителей?

– То-ома.

Выхожу. Марья уснула за столом, опустив голову на руки. Охрана – откинувшись в креслах. Ни одного постороннего звука в комплексе. Смены, выпадающие на такую ночь, случаются редко. На фоне светлеющих витражей темной громадой стоит Васька. У дверей – брат пострадавшего. Увидел меня – выскочил на крыльцо. Васька подает мне ключ. Протягиваю руку. Его пальцы крепко сжимают мои. Он притягивает меня к себе.

– Том.

Его губы опускаются на мою шею. И, надеюсь, не оставят следов.

– Я скучаю, – вторая рука медленно движется по водолазке. – Почему мы ссоримся, последнее время, малыш?

Амбре: вчерашний алкоголь, перемешанный с запахом одеколона и табака.

– Том. Я тебя уважаю, правда. Вот только язык бы тебе вырвать острый. Но мне нравится. Иногда.

Он осторожно начинает прижимать меня к себе. Демонстрация силы на тонких дамских костях. Взгляд становится осмысленным. Никогда нельзя сказать, насколько он пьян или придуривается.

– Если ты все-таки что-то вспомнишь, расскажи мне, ладно? Это будет наш секрет. Ладно?

– Ладно. Все?

– Не сердись, малыш. Ты же знаешь, тебя никто здесь не обидит. Знаешь?

Да. Я знаю.

ГЛАВА 16

Тороплюсь, выскакиваю на крыльцо, но наш дежурный автобус уже махнул мне крылом. Стою со своей дорожной сумкой. Выхода нет, придется ехать с капитаном.

– Зачем тебе в аэропорт?

– Командировка.

– Какая у тебя может быть командировка?

– Обмен опытом.

– Выдумываешь все. Как смена прошла?

– Нормально, без инцидентов. '.

Без инцидентов.

Мишка стоит у входа. Длинный, подтянутый, тоже в бейсболке. Лысину закрывает. Капитан округляет глаза, но молчит. Благодарю, хватаю сумку и, не оглядываясь, бегу. Бессовестная мерзавка! А что делать, что делать. Надо новые туфли купить, в этих бегать неудобно.

Взгляд капитана прожигает мне спину. Они что, сговорились все? Спина у меня не казенная.

– Привет! – улыбается Мишка. – Ого, какая ты. Фонарик. Привет, фонарик!

– Вам, мужчина, паспорт показать? Чтобы вы узнали фамилию мою, отчество?

Солнце, пробиваясь сквозь огромные окна аэропорта, играло на лицах, но мое сердце немного ныло от волнения. Мы летим в Москву. С Михаилом. «Паспорта, пожалуйста», – услышала я монотонный голос девушки за стойкой регистрации. Мне все-таки придется показывать свой паспорт. Михаил протянул свой следом. Получив заветные посадочные талоны, мы направились к досмотровому контролю. «Досмотр», – пробормотала я, слово-то какое, почти заклинание. Меня всегда трясет в таких местах. Михаил заметил мое волнение, сжал руку: «Не паникуй,

Проскользнув через рамку металлоискателя (слава Богу, ничего не запищало), я наблюдала, как он аккуратно складывает в пластиковый лоток ноутбук, телефон и ремень. И вот мы уже в накопителе.

В просторном зале, наполненном людьми, гулом разговоров и объявлений, мое внимание сразу привлекла она. Девочка. Подросток, наверное. Вся в черном. Черное худи, капюшон которого закрывал половину лица, черные джинсы и высокие кеды. Она сидела прямо на видавшей виды дорожной сумке и читала. Книга была огромной, толстой, с черной обложкой, которая будто поглощала свет. Золотыми буквами на ней было написано одно слово: «Скарлетт».

Я смотрела на нее, и не могла отвести глаз. Михаил, заметив мой взгляд, приобнял за плечи: «Что там такое?» «Смотри, странная девочка», – шепнула я, кивнув в сторону читающей. «Сидит прямо на полу и читает. Книга тяжелая. Наверное, не вошла в сумку. И пришлось ее читать здесь». Михаил усмехнулся: «Может, ей просто нравится читать? Может, она так отделила себя от всех, от нас, от всего мира, Тома. И ей хорошо».

Интересно, смогу ли я отделить себя от всего мира и делать то, что мне нравится. Только мне и никому больше, чувствовать какой-то таинственный и недоступный мир, скрытый под капюшоном и черной обложкой книги о женщине, которая не боялась идти вперед, чего бы это ей не стоило. Всегда…

Москва потрясла меня. Я в столице. С мужчиной, который хотел мне понравится. А я нравлюсь ему.

Старый Арбат. Измайловский парк. Патио пицца. Мы брели, взявшись за руки, как влюбленные подростки. И никому не было до нас никакого дела. Как же хорошо. Нас остановил очень смуглый высокий красавец с кипой бумажек в руках, в белой куртке, улыбался застенчиво:

– У вас такая приятная семейная пара. Мы приглашаем только семейные пары на собеседования. Вас интересует вопрос недвижимости на Кипре?

Мишка серьезно смотрит на меня.

– Вас интересует?

– А вас?

В номере мы оказались поздним вечером, совершенно без сил. И совсем неромантично завалились спать. Оба.

Реакция на любой посторонний ночной звук у меня профессиональная. Кто-то включил воду. Я вскочила. Мишки рядом не было. В ванной журчала вода. Решил поплескаться? Слишком непонятные звуки для мытья. Но подглядывать за мужчиной в ванной? Любопытство не порок. Но...

Сгорая от стыда, заглядываю. Он стоит у раковины и... стирает носки. С ужасом оборачивается ко мне. Краснеет даже спиной.

– Я не могу оставлять их грязными. Ну, считай, что это мой главный недостаток, – виновато разъясняет он.

Я на цыпочках возвращаюсь в постель, ныряю под одеяло и неожиданно для себя начинаю хихикать. Снова и снова представляю длинную нескладную фигуру у раковины. Когда его холодная нога скользит по моей смех уже невозможно сдержать.

– Эй, – говорит Мишка, – я уже здесь, перестань хихикать, это неприлично. В постели с незнакомцем. Не забывай, мы первый раз одни. Может, я стесняюсь.

– Слушай, – с трудом сдерживая смешки, говорю я – А ты не пробовал жениться еще раз? Чтобы было, кому носки стирать?

– Ты понимаешь, – говорит он серьезно, – на ком хочу жениться, носки не стирают, а кто стирает – лучше пусть меня расстреляют. Может, ты меня поцелуешь?

– Может.

– А может...

– Ну, не знаю, мы так мало знакомы...

– Эй?

– Что?

– Ты обещала показать, какая ты худая.

– Неужели?

– Это нечестно. Я тебе лысину показывал.

– Хорошо, – согласилась я. – Надо быть честной. Смотри внимательно.

ГЛАВА 17

– Знаешь, из нашего окна видно Кремль. Уже утро.

– Знаешь, ты похожа на губную гармошку.

– Почему?

– Не знаю. Ты любишь, когда тебе пальцы на ногах целуют?

– Честно?

– Честно.

– Не знаю, не пришлось попробовать.

– Так! – сердито сказал он. Я даже подпрыгнула, от неожиданности. – Вот я так и знал, что ты девственница. И что я теперь скажу твоим родителям? Как в глаза буду смотреть? Но отступать некуда, давай сюда ногу.

Он отправил меня за бутылкой вина. В буфет. Когда я вернулась, разговаривал с кем- то по телефону. Я не узнала его голос. Он пять раз сказал одно и то же слово, как пролаял. Я даже не могла себе представить, что он может так говорить. Слово это было «нет».

Увидев мои круглые глаза, он сделал ободряющий жест – не бойся. Потом положил трубку. Помолчал.

– Том, тебе придется улететь одной. У меня дела.

Опять помолчал.

– Я знаю, что это свинство. Пойми, ладно?

Я взяла в ванной невостребованные до того стаканы. Он пропихнул пробку в бутылку. По-нашему, по-крестьянски.

Мы сидели на совершенно смятой и расхристанной гостиничной кровати. Одному Всевышнему известно, сколько до нас еще пар любили, плакали и пили вино на этой кровати. Сколько детей на ней было зачато, сколько невинностей потеряно, сколько судеб разбито. Я поднимаю граненый стакан и подношу его к Мишкиным губам. Он свой – к моим. Брудершафт наоборот.

– Будем знакомы? На счастье.

Целуется он замечательно. И кровать совсем не продавлена. Совсем.

Обратно я лечу одна. Рядом со мной сидит настолько высокий человек, что мне даже страшно смотреть на него. Пришлось бы закинуть голову, чтобы увидеть лицо.

– Вас провожал муж?

Я удивленно смотрю на него. Вот уж не думала, что моя скромная персона заслуживает чужого внимания. Он болезненно улыбается.

– Просто мне всегда интересно смотреть на такие пары, как ваша. Высокий мужчина и совсем маленькая женщина. Как странно. Мне всегда хотелось, чтобы моя половина могла посмотреть мне в глаза.

Пожимаю плечами. Что я могу сказать. Цепенею перед высокими женщинами. Но считаю, что каждый имеет право на существование. В смысле, я тоже. И на счастье. Смотрю на него внимательно. Он слишком бледен. Глаза лихорадочно блестят, руки нервно сжимают газету.

– У вас что-то случилось, – догадываюсь я. – Что-то плохое. С женой?

– У нее всегда были комплексы. Всегда. Слишком большой размер ноги. Слишком высокий рост. Она даже пыталась сутулиться. Но тренер замечательный. Держала девчонок в кулаке. Мы играли от разных команд. Баскетбол. Все было ничего, все налаживалось. Она просто расцвела. Потом эта травма. Спускалась по лестнице, подвернула ногу. Думали, ерунда. В травматологии сразу сказали, перелом, серьезный. Операция, аппарат Илизарова. Целый год простоя. Она не сможет больше играть. А теперь она говорит, что не хочет жить. Вот

Я смотрю ему вслед, и меня накрывает. С головой. Я знаю, что скоро забуду его имя и черты лица. В чем смысл, если даже простая случайность может обрушить мир человека, лишить его надежды, вообще всего? Отогнала навязчивые мысли, иду к выходу. Memento mori, – эта фраза-заклинание, напоминает о конечности всего сущего. Можем ли мы в конечном счете по-настоящему понять чужую боль или каждое страдание – это замкнутый мир, в который нет доступа никому, кроме его обитателя. Иногда странные встречи в пути становятся отражением экзистенциальной драмы, напоминая о том, что жизнь – это хрупкий дар, который нужно ценить. Каждую минуту. Нам всем. И мне тоже. Мне – особенно.

В аэропорту набрала знакомый номер. В Москве долго не отвечали. Наконец, я услышала его голос. Искаженный плохой связью, со множеством посторонних звуков, достаточно злой голос.

– Я слушаю.

– Мишка! – закричала я.

– Господи, откуда ты? Что случилось?

– Мишка! – голос мой сорвался, и заготовленную фразу я проскулила. – Я тебя, наверное, люблю. Ты там это, береги себя, ладно?

Слышался треск, он молчал. Было такое ощущение, что в номере был кто-то еще. Чужой.

– Хорошо, – сказал он глухо и отключился.

Надо же, мне больно. Кто бы мог подумать.

Как я хочу на работу! К Квасе, к Марье Петровне. Где все ясно и не нами заведено. Я не заплачу. Это слишком просто. явиться домой с заплаканными глазами. Ничего не случилось. Живы будем – не помрем. Как-нибудь перезимуем. А там и лето.

ГЛАВА 18

Стоя на условленном месте, нервно поглядываю на часы. Автобус-развозка запаздывает, но я не особо расстроена. Октябрь щедро рассыпал вокруг краски: багряные, золотые, охристые листья кружат в медленном танце, прощаются с теплом. Воздух прозрачный и свежий, наполнен легкой грустью уходящего лета.

Долгое отсутствие на работе ощущалось странной пустотой. Москва затянула меня в свой водоворот, а Михаил заставил вспомнить какие-то совсем забытые нежные ощущения. Но за это время я успела соскучиться по привычной рутине, по знакомым лицам, по этим коротким перерывам на болтовню и кофе, разговорам с коллегами и, конечно же, по Квасе. Как же я по ней соскучилась! Странно, как быстро человек привыкает к определенному ритму жизни. Я вспоминала смех Зойки из бухгалтерии, ее постоянные шутки и оптимизм, который заражал всех вокруг. Хотела увидеть хмурое лицо Сан Саныча, нашего сурового стража порядка, всегда погруженного в свои мысли и подсчеты. Даже сварливая Марь Петровна с ее фирменными пирожками и нотациями казалась сейчас мне чуть ли не родной.

Эта пауза в работе заставила меня посмотреть на жизнь совсем под другим углом. Я поняла, что мне не хватает не только профессиональной реализации, но и простого человеческого общения. Иногда нужно немного отдалиться, чтобы по-настоящему оценить то, что имеешь. А Мишка… А что Мишка? Он мне ничего не должен, а за все, что было, большое ему человеческое спасибо. Мерси, как говорят французы. Наверное, говорят.

Наконец вдалеке показались знакомые очертания автобуса. Сердце слегка забилось от предвкушения. Впереди ждал новый день, задачи, встречи… И, надеюсь, много знакомых, улыбающихся лиц. Ох, Квася говорила, что после смены поедем разогнать тоску. Да. Надо ее разогнать. Я так считаю. До конца смены осталось ровно двадцать пять часов. Один запасной.

– А это что еще за памятник? – возмущенно воскликнула. Квася, ни на минуту не отцепляя своих тонких лапок от руля. Мы уже достаточно утомились, разъезжая по всему городу в поисках достойного веселья. Везде нам был не рай: где только свои, где пусто и неинтересно. Натусик уже клевала носом на заднем сидении. Квася смяла и выбросила пустую сигаретную пачку, открыла бардачок, взяла следующую.

– Ты что, не предупредила, что сегодня у тебя выходной?

Капитан стоял, печальный и одинокий, около своей чистенькой машинки. У входа в великий и могучий комплекс, к которому, как оказалось, ведут все дороги.

Важная Натка, со своим шикарным бюстом предложила.

– Ой, девоньки! Давайте возьмем Томкиного ухажера с собой. Пусть свою ласточку на стоянку поставит. Будет потом нас развозить.

– Сейчас! – взвилась я. – Своих ухажеров за стол сажай.

– Ой, да брось ты. Жалко, что ли? Откуда деньги у бюджетника? А все веселей. Или у тебя на вечер другие планы?

– Точно! – хлопнула узкой ладошкой Квася. – Я тогда сегодня напьюсь.

– Я тебе напьюсь! – хором сказали мы. Хуже пьяной Кваси только пьяный Квас. Но это не легче.

– Нашли извозчика, – фыркнула Квася, – сказала напьюсь, и дело с концом.

Высунула хитрую азиатскую рожицу в окно и низким картавым голосом пропела:

– Молодой человек!

– Да не пойдет он, – безнадежно заныла я.

А он согласился. Слишком быстро для верного мужа и доброго семьянина.

Увидев нашу веселую компанию, бармен несколько побледнел. С одной стороны, по утверждению работников общественного питания, там, где появлялась наша троица, народ к разврату готов. Бегом. Как муравьи. Выручка льется рекой. Все чудачатся, и никто никуда не уезжает. А если и уезжает, то только после шести утра. С другой. темп веселья был стремителен и непредсказуем. Битую посуду мы оплатили, вот только лично на нас много не заработаешь. Капитан нырнул за столик и слился со стеной. Спрятался, как мышка. Квася шикарным жестом сбросила свою шубу. Бармен позеленел. Послал к нам на переговоры ученика-официанта.

– Девчонки! Хоть шубы давайте в подсобку унесу. И сумки. И кошельки. Не дай Бог, пропадет что, вы с меня голову снимете. Завтра, конечно, извинитесь, но у меня сердце слабое. Тем более в комплексе последнее время что-то странное творится. Домовой, что ли, завелся? То холодильник ночью вскрыли – никто не видел. Сигнализация не сработала. То аптечка исчезла. Странно. Что дамы пить будут?

– Дамы будут коньяк, – надменно соблаговолила Квася, – и при нас откройте.

– А мужчинка у нас непьющий. Он смотрящий, – пропела Натка, ненавязчиво потерявшись о локоток мужчинки теплой грудью.

Капитан шарахнулся, но деваться ему, родимому, было некуда.

Красивую бутылку открыли перед бдительным узким взором. Золотился лимон, фруктовый салат был красиво выложен

– Кто есть кто? Кто орел, кто решка?

–Я орел! – завопила Натка.

– Ладно, я решка. – вздохнула я.

Монетка блеснула и спряталась в смуглой ладони.

– Решка! Иди, пляши с кавалером

Кавалер, как по команде, вскочил и галантно предложил руку. Мелодия мало напоминала танго, но он упрямо двигался своим путем.

– У вас всегда так? – ледяным голосом поинтересовался капитан.

– Почти.

– И тебя все это устраивает.

– Все это – моя жизнь. Изо дня в день. Вот уже много лет.

– Ты бы могла работать по специальности. В приличном месте.

– Во-первых, не могла бы по причине нехватки средств к существованию. Во-вторых, мне действительно здесь интересно. В-третьих, твое занятие так же далеко от детского сада, как и мое.

– А эти твои подруги?

А что подруги? Обе, между прочим, с высшим образованием, интеллектом не обижены.

– Распущены, вульгарны...

– Самостоятельны и надежны. В отличие от многих мужчин.

Он дернулся всем телом. Танцевальные движения стали какими-то металлическими. Совершенно безжизненными. Но нас выручила Натка.

– Жу-жу-жу! – запели со сцены, и она с визгом выскочила размять молодые полненькие ножки. В мужчинку вцепились крепкие ручки, и он оторопело прыгал под пчелиную песню. Обалдев окончательно, добежал до стойки и запил нервы стаканом сока. Под следующие стонущие мелодии выплыло и их Квасное величество. Поводя узкими плечами и жеманно улыбаясь, завибрировала в мигающем свете. Хороша, чертовка.

Он меня застал врасплох. Почему я здесь, а не в школе, не в институте, не в библиотеке, не дома с любимым мужем и кучей ребятишек? Да потому что все в моей жизни идет само собой, и когда кто-нибудь в очередной раз говорит: «Какая сильная женщина!», мне хочется вцепиться ему в физиономию. Потому что ни разу еще жизнь не дала мне ни одного шанса отступить и сдаться на милость ну хоть кому-нибудь. Я могла миллион раз выйти замуж за кого попало. Но, когда Квася приходит на работу и почти радостно демонстрирует мне фингал под глазом и новое кольцо, я не хочу. Когда мимо меня одни и те же мужчины проводят по субботам детей в бассейн, а в понедельник – Приблуду в сауну, я не хочу. Когда я с остервенением лопаю чудную билловскую выпечку, я не хочу учиться готовить. Да, я хочу быть счастлива. Но уже никогда не смогу сидеть в четырех стенах и, как собака, бросаться на звонок. И служить, чтобы получить дежурный поцелуй в щеку. Да, на сегодняшний день мое состояние нельзя назвать стабильным. Ни материально, ни социально. Но я состоялась. И так себе нравлюсь, как никогда в юности. Потому что уже могу сказать «нет» тогда, когда считаю нужным. И сказать «да», тем, кого хочу. Вот возьму и выпью стакан коньяка.

– За вас, дорогие женщины!

– Томка с ума сошла! – вопит Натка. – Чокается с бутылкой! Ой, не могу!

Коньяк не обжигает, он тихо разжигает мое горло и колет язык. Голова проясняется, и я уже всех их люблю. Безумную мою Квасю, Натку, добрую растяпу, и даже этого снежного человека капитана. Мир становится лучистым и теплым, как подсолнух. Танцы сменяют друг друга. Капитан покорно танцует с нами по очереди. Я смотрю, как Квася обольстительно изгибает свое хищное тело в его рабоче-крестьянских руках с квадратными ладонями. Незаметно к нам подкрался «Никогда так не было». Он затолкнул что-то громоздкое под стол и теперь пихает меня локтем, заговорщически показывая глазами. Посмотри. Наклоняюсь и... вижу большого зеленого попугая в блестящей клетке.

– Говорящий. Ужасно дорогой. Дарю.

– Ага, – пугаюсь я, – еще черепашку бы взяла. А тут вон, какая зверюга. Ее виноградом и миндалем кормить надо. А нам самим жрать скоро будет нечего. Где взял?

– Выиграл.

Попугай трясется, свирепо моргает круглым глазом, рявкает грубым мужским голосом: «ЛОХМАТАЯ!» – а затем потише отвечает сам себе усталым женским голосом: «Падла!»

Помимо пьянства, «Никогда так не было» – страстный поклонник казино. И весьма успешный поклонник. Но попугай?!

– Ну, возьми! – канючит он. – У меня он сдохнет. Жена из него суп сварит из любви ко мне. Соседи сами голодают. А я буду его у тебя контролировать. Ежедневной инспекцией. Не отдавать же обратно? Жалко.

– Как ты еще слона не выиграл? Или крокодила? Вот бы Марью порадовал.

«Никогда так не было» хитро смотрит на меня прищуренным глазом.

– Зачем тебе крокодил? Вон у тебя какой ходит. И чего к тебе привязался? A-а, наверное, задание. Через тебя Чико обнаружить. Вот он и следит, чтобы тебе, как приманке, ничего не угрожало.

Я краснею. Капитан уже намозолил всем глаза. А обо мне, наверное, половина думает, что старательно стучу. Куда следует. И докажи, что не верблюд. Точно завербуют. От расстройства незаметно выпиваю еще коньяка. Теперь голова легкая, и хочется хулиганства, безобразничать. «Никогда так не было» смотрит на меня внимательно. Капитан возвращается за стол, удивленно косится на непрошенного гостя, но ничего не говорит. Тот демонстративно приглашает меня.

Танцует он прекрасно. Легко, в его руках чувствуются и нежность, и забота. Ощущение, что ты единственная. А, собственно, большинству женщин ничего больше не нужно. Теперь понятно, почему дамы от него млеют и гоняются за ним. Да и жена, наверное, знает, почему всегда так его ждет. И никогда не разыскивает в комплексе. Насколько я знаю, с Наткой у него назревает роман. Запретный плод сладок, чужая женщина совершенно необходима.

– Слушай, Том, а правду говорят, что у тебя с Васькой что-то было?

Они сегодня решили все меня доконать.

– А что бы ты хотел от меня услышать?

– Ну! Надулась! – смеется он и не отпускает меня, продолжая танцевать следующий танец. – Я бы хотел, чтобы вы расстались навсегда страшными врагами и, если здоровались, то только потому, что мамы вас хорошо воспитали. Усекла?

– Усекла. А ничего, что мы просто умерли в один день? На поле боя, по разную сторону баррикад?

– Надо запомнить. И кому-нибудь тоже так сказать, – серьезно говорит он. – А если я к тебе попристаю?

– Поприставай. Только я все Натке расскажу, она тебе глаза выцарапает. А Квася говорит, что у тебя спина

– Вот зараза! Врет! Путает. Нет, правда рассказала? А я, как дурак, скрываю! Ну, прости тогда. Не рассчитал, что вы хорошие подруги. Вот ведь могила! Хоть кроме спины ни о чем не говорила? А то я уже не тот, что в молодости, мне стыдно.

– Нет, – быстро говорю я и опускаю глаза, так что его здоровый глаз выпучивается. Нежные какие все, впечатлительные. Слова им не скажи. А туда же… Наскоро дотанцевав, схватив попугая, он откланивается и планирует побег.

Теперь стыдно мне. Продала Квасю. Попугай укоризненно качает головой. «Никогда так не было» вздыхает.

– Унесу в «Корейский». Может, возьмут. Томка, проводи меня.

Под пронзительным Наткиным взглядом тащусь к выходу. Он стоит на крыльце с блестящей клеткой. Помятый, почти трезвый.

– Вы сильно не напивайтесь. А то приду, а комплекса, как не бывало. И Квасю за руль не пускайте. Доверяю тебе, как самой благонадежной боевой подруге. И крокодила своего опасайся. Мутный он.

Мне холодно. Попугай нахохлился и что-то бормочет. «Никогда так не было» подходит совсем близко. Попугай чешет лапой клюв.

– Том, жаль. Ведь никогда не знаешь, где оно, счастье. Но не грусти, успею – забегу проведать. И ты это...

– Что?

Он молчит. Машет рукой, делает шаг в сторону, потом возвращается и быстро говорит.

– Запомни, если правда о Чико с тобой будут говорить, не вздумай ввязаться. Чико – псих. На тебя у него зуб давний, сама знаешь. А Васька... Вот все сошлось. Приезжие в бешенстве. Расчет не случился. Очень ценные вещи исчезли. Бес-след-но. Не знаю я, не уверен уже. Не всегда он поможет. Или вообще не поможет. По крайней мере тебе.

– А ты? – нагло спрашиваю я.

Он грустно улыбается, клетка звенит.

– Так ты знаешь, я же так, просто мимо шел.

– Что мне, пять лет? Но все равно спасибо. А может, домой рванешь? Ждут ведь?

– Ждут, – кивает он. – Ну, я пошел. Ни к кому не приставайте.

Он идет по дорожке с белыми бордюрами к далеким оранжевым фонарикам. Вопли попугая долго еще слышались из темноты. В траве журчат сверчки, а мне так хочется напиться и ни о чем не думать.

ГЛАВА 19

Над нашим столом, покачиваясь на своих длинных рабочих ногах стоит Приблуда. Косенькая Квася, забыв на время чины и ранги, вполне дружески беседует с ней. На сегодня мне только этого еще не хватало. Капитан с искренним ужасом смотрит на это нечто, способное заслонить небо. Не могу переносить запах, который идет от нее. Дорогие духи в сочетании с мятной жвачкой, потом и густым запахом женщины. Туфли на высоченном каблуке. Кокетливо достает тонкую коричневую сигарету и тянется через стол к капитану. Грудь ее опасно нависает над столом, и через декольте демонстрируются трусы. Не говоря уже о других прелестях. Натка хихикает, толкает меня в бок. Она раскраснелась и обмахивается чистой тарелкой, как веером. Приблуда бросает насмешливый взгляд на мою злую физиономию и, покачивая бедрами, удаляется. Работать.

Капитан извиняется и выходит из бара. Бутылка пустеет. Натка выплясывет с чужой компанией. Выставив округлые локотки, игриво поводя большой грудью. Данная часть ее невысокого тела является предметом зависти и вожделения. При названии размера лица соперниц вытягиваются. Квася неприлично дрыхнет, откинувшись в мягком кресле и скинув туфли. Народу уже все равно, никто ни на кого не обращает внимания. Делаю знак бармену, он поднимает брови, но наливает мне полный бокал искомого. Да, буйных нас здесь не жалуют. Ну и ладно.

Что за история у меня была с Васькой? Просто история. После акробатических этюдов с Чико, уверенность в том, что атлета я увижу еще, ни на минуту не оставила меня. И не ошиблась. В следующую смену он подошел к стойке, как старый добрый друг. Только даже когда он улыбался, где-то в глубине глаз не таял ледок. Человек оценивал ситуацию. Потом он сказал фразу, которой верит девять женщин из десяти. Обманываются и снова верят. По крайней мере, делают вид, что верят. Про то, что теперь меня никто не обидит. И что он меня никому не отдаст. Все здорово, кроме одного: у меня был антидот. Иммунитет. Противоядие. Потому что я знаю: отдадут и даже не спросят, кому.

В этой истории всего было помаленьку. Отношений, ревности, глупых сцен, клятв, страстных объятий, случайных мест, пьяных истерик, и ужасающая пустота. Когда после свиданий хочется отмотать киноленту назад, отрезать ножницами и сжечь. На медленном огне. Потом хуже, он начал демонстративно мне изменять, а мне вдруг стало совершенно все равно. И это доводило его до бешенства, до исступления. В таком состоянии он становился опасен. Трудно было понять, что ему нужно от меня? Кроме физиологического результата, разумеется. Совместные выходы на люди? Галочка напротив конкретной фамилии? Скука и удовлетворение самолюбия? Что мне нужно было от него? Уверенность в завтрашнем дне, защита, слова. Обычные мужские слова. Что в моей жизни все теперь будет хорошо. «Как-нибудь перезимуем». Еще помню сахар. Когда его не было в магазине нисколько. Какой-то очередной бум. Я хорошо помню, как он пришел, и карманы его необъятной куртки оттопыривались. Потому что в каждом была коробка сахара. Белыми кусочками. А еще он так хорошо умел смеяться, невозможно было не рассмеяться вместе с ним.

В самом начале наших отношений в квартире, куда он меня привез, отключили свет. Мы зажгли конфорку старой газовой плиты. Голубоватый огонек хоть как-то разгонял мрак. Маленькая розово-голубая корона огня освещала наши лица и скорбный интерьер чужой кухни. С посудой, чужими вышитыми полотенцами и где-то шуршащими тараканами. В темноте он напоминал огромного сиамского кота. Зеленоватые глаза светились на темном лице.

Я сидела напротив. Позже он скажет, что чувствовал мой страх. И это чувство обжигало его не меньше, чем холодный ветер за окном. Он потом так и сказал, что чертов стыд жег его изнутри. Думал, что я его стыжусь.

– Чего молчишь? Боишься меня? – задал он мне дурацкий вопрос. – Том, я не хочу тебя пугать, наоборот. Хочу, чтобы ты хоть немного мне поверила, привыкла что ли.

– Не совсем, – пропищала я в ответ, глядя в пол.

– Не надо было мне тебя сюда привозить, – тихий выдох. – Зачем все это? Если бы я понимал, что происходит в моей чертовой жизни, то не сидел бы

Никогда позднее он не был со мной так откровенен, осторожен, терпелив и по-своему нежен. Встал, будто пружина распрямилась, подошел и опустился передо мной на колени и все равно был выше меня. Заглянул в глаза, взял мои руки в свои. Он и сам чувствовал неловкость.

– Хочу, чтобы ты была моей, – выдохнул, – чтобы ты ни о ком не думала, только обо мне. Я решу все проблемы. Мне нужна только ты. Я хочу тебя. Хочу твоего тепла, ласки, внимания. Хочу, чтобы ты увидела во мне не только дурацкого защитника, но и… человека, что ли. Я, хочу тебя всю, но еще больше хочу, чтобы ты сама добровольно пришла ко мне.

– Так в чем же дело, – трусливо говорю я, кивая на стол с фуршетом. – Ведро водки, и нет проблем.

На минуту он отпустил меня, улыбнулся, но глаза его не подобрели.

– Нет, это не то. Только тело. Оно у меня уже есть. Я хочу все остальное тоже. Твою душу, твои мысли, твои чувства. Может, не сейчас, чуть позже. Но я возьму все. Не люблю, когда кусками.

Я сидела, затаив дыхание. Он сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться. Заставил себя отступить. Смотрел на меня, боролся с собой.

– Ладно, – сказал он хрипло. – Прости. Я… погорячился. Сам себе опять все испортил. Как обычно.

Он смотрел на меня и на пару минут стал таким, каким мог бы быть. Каким я хотела бы его видеть. Если бы воспитывался в другой семье. Вырос в другом обществе. Или родился в другом краю. Видеть в нем того другого человека невыносимо. Начинаешь задавать себе ненужные вопросы. Думать о том, как все могло бы быть. И как можно все исправить. Никак. Кажется, это называется мечтами.

А тогда я сказала правду, что, черт возьми, чувствовала. Что я тоже страдаю, и мне также хочется любви, просто не умею все это нормально выразить. И да, я подлая душонка, не сказала ему только одного, что любви хочу не с ним. Много позже он и так все понял. Сам.

А тогда он был так рад, все закружилось-понеслось, и вот у нас даже осталось время поболтать на философские темы. Он сидел, в полутьме сверкая глазами на темном лице, как сиамский кот. Упрямо доказывал свое:

– Люди не меняются.

– Но мы всегда разные. Я совсем не такая, какой была еще год назад. И, если бы меня встретили те, кто хорошо знал по институту, не узнали бы. Все вокруг происходит слишком быстро, приходится подстраиваться, меняться.

Он улыбался, непрестижное золото тускло блестело во рту.

– Это все ерунда. Когда я освободился, смотрю, YouTube, а я не знаю, что это такое. Потом «Одноклассники» появились, потом «ВК». Ранее такого не было. Теперь есть. Сейчас я уже в курсе, но я не изменился. И ты не меняешься. И никто не меняется. Пока жизнь идет ровно, без сюрпризов, каждый в своей маске, всем все нравится. Все друг другу в рот смотрят. Но, как только станет хоть немного припекать, все. Начинается цирк. Маски долой! И как же тогда все удивляются, а что случилось?! А ничего не случилось. Жизнь, она такая, Том, проверять любит. Расслабляться нельзя. И не верь никому.

– А тебе.

– И мне! Да, я не ангел во плоти. И, может, мне больше других верить не стоит.

Он тянет ко мне руку. Больше всего на свете мне хочется отпрянуть. Но покорность – главная добродетель. И да, несколько лет он был моей каменной стеной, даже когда мы окончательно расстались. Все по-честному. Мне даже нечего ему предъявить. Все условия с его стороны были выполнены. Я тоже сделала все, что смогла. Надо просто пережить то, что не в силах изменить.

Однако вернемся к сегодняшнему веселью. Возвращается капитан. Неодобрительно смотрит на Натку, с отвращением на похрапывающую Квасю. С тихим стоном реагирует на мой почти пустой бокал.

– У тебя проблемы с алкоголем.

– У меня проблемы с жизнью.

Он бледнеет и чуть слышно говорит:

– Я знаю. Поехали.

Расталкиваем Квасю, отцепляем Натку от пылкого юного воздыхателя. Домой.

Квасины каблуки смотрят в разные стороны. Она пыхтит и старается идти ровно. Натка слабеет и просто повисает на капитане. Мне хочется завыть, или зареветь, или сделать что-нибудь очень сумасшедшее. Но сегодня не мой день. Девчонки засыпают на заднем сидении. Лицо капитана кажется вытесанным из мрамора. Он не смотрит на меня и молчит. Но это к лучшему.

Первой доставляем Квасю. Но разбудить ее практически невозможно. Натка просыпается и начинает нам помогать. Внезапно Квася вскакивает, обводит нас ошалевшим взором. Ее взгляд останавливается на капитане. В затуманенном алкоголем мозге рождаются дикие образы. Квася кидается на капитана молча и остервенело. Острые коготки оставляют параллельные царапины на чисто выбритой щеке. В короткие волосы вцепляются смуглые пальцы. Тут уже не до шуток. Надо спасать растерявшегося капитана, которого, наверное, никогда не били женщины. Натка повисает на капитанской шее, стараясь не позволить ему совершить плохой поступок. Я волоку упирающуюся и страшно ругающуюся Квасю по темной лестнице, забыв о лифте. Наконец мы у заветной двери. Отнимаю у нее ключ. Встряхиваю и пытаюсь внушить план действий:

– На цыпочках заходишь, Кваса не трогаешь и потихоньку ложишься спать в зале. Поняла?

Она вполне разумно кивает. Я осторожно открываю дверь, аккуратно запихиваю ставшую смирной Квасю внутрь, закрываю и прислушиваюсь. Тишина. Ну и очень хорошо. Хоть что-то прошло, как положено. Когда я прохожу один лестничный пролет, слышится страшный грохот и жуткие вопли. Взлетаю обратно. Дверь открыта.

Кто же мог предположить, что Квас в этот вечер решит начать клеить обои в коридоре? Ведро с клеем стояло на пороге в зал. Я застаю уже конечную сцену. Обойным клеем залито все. Квася пытается встать, но это совершенно невозможно, учитывая скользящие свойства данной жидкости и степень ее опьянения. Великолепная шуба во время бесплодных попыток подняться насквозь пропиталась. Квася матерится, стоя на четвереньках. Над всем этим Содомом, сложив гордо руки на груди, стоит Квас. С презрительным выражением лица. Наконец Квасе удается доползти до ванны. Она встает там на шатающихся ногах и жалобно спрашивает:

– Томка, как ты думаешь? Если я шубу вымою водой и щеткой, она не облезет?

– В стиральную машину запихай, – величественно говорит Квас

Мы начинаем хохотать до колик в животах, сгибаясь пополам, брыкаясь ногами. До слез. Уверена, пара соседей вызывает скорую помощь, пятую бригаду, полицию и пожарных одновременно.

Когда я наконец спускаюсь вниз, капитан представляет из себя жалкое зрелище. Натка – дама любвеобильная. Он совершенно обмусолен.

У моего подъезда остановка конечная. Осматриваю своего несчастного спутника. Он весь в помаде, с оцарапанным лицом и всклокоченными волосами. Нечего с бабами связываться. И вообще, порядочный семьянин должен быть вечерами в кругу семьи.

Искренне благодарю за приятный вечер.

–Тамара.

Останавливаюсь. Оборачиваюсь.

– За что вы меня так ненавидите?

– Да кто тебя ненавидит? Почему тебе так хочется с нами общаться?

Он неопределенно пожимает плечами.

– Мне интересно, как ты живешь. Кто твои друзья.

– Зачем?

– Хочу исправить то, что еще можно исправить.

– А вот спасать меня не надо. Я в порядке. А даже если и не совсем, то это не твое дело. И вообще ничье, кроме меня.

Он отворачивается. Потом глухо спрашивает:

– Разреши мне у тебя умыться. Я не могу в таком виде приехать домой.

Хорошенькое дельце. Так родители изменят свое мнение обо мне на противоположное. Но отступать некуда.

Капитан зыркает по сторонам с видом опытного сыщика. Взгляд его натыкается на заброшенного громадного, плюшевого зайца.

– У тебя ребенок?

– Ребенок, ребенок. Иди умывайся и постарайся не разбудить весь дом.

– Достань утюг, я рубашку застираю. И дай полотенце.

– Может, тебя еще собственноручно вытереть?

Я напряженно жду в кухне, когда освободят мой санузел.

Он выходит с рубашкой в руках. Умело и ловко просушивает ворот.

– Том, у тебя кто, мальчик или девочка?

– Девочка, девочка.

– У меня тоже. Слушай, только не обманывай. Ты ведь меня не помнишь?

– Помнишь, не помнишь. Иди давай. Я спать хочу.

– Значит, не помнишь.

– Надеюсь, я с тобой не спала?

– А я тебя никогда не забывал, – говорит он, уже взявшись за ручку двери, – но ты очень изменилась. Побила тебя жизнь.

– Побила, побила, – выпроваживаю его я.

Потом сажусь на кухне и не могу понять, отчего у меня так дрожат руки. Наверное, от усталости. Дурацкий день. И этот… капитан. Вот умеет же разбередить душу! Найти ту самую точку, на которую надавить. Что за человек такой? Почему ему всегда надо копаться, задавать лишние вопросы? Ему какое дело, есть у меня ребенок или нет? Словно он имеет право судить, оценивать. Его любопытство не просто раздражало, оно заставляло меня вновь переживать давно забытые моменты. Моменты, о которых я предпочитала не вспоминать. Имею право.

ГЛАВА 20

На смену я приползаю. Голова трещит. Сан Саныч делает презрительную физиономию. В каком виде Квася, я представляю. Болеет она еще больше, чем я. Вернее, если бы у меня было такое похмелье, общество трезвости получило бы еще одного члена в свои ряды.

А народ идет дружными рядами. Комплекс очень быстро заполняется. Марья считает купюры, шевеля губами и время от времени просматривая их на свет. Новомодной технике она тоже не больно-то доверяет. Звонит внутренний телефон. Сан Саныч трагическим голосом уведомляет, что к нам едет ревизор. Из пожарной команды.

Проверяющий толст, лыс, румян и очень весел.

– Ну-с, девочки, – игриво потирает он ручонки и подмигивает Марь Петровне. – Что мы будем делать в случае возгорания?

«Бросать все и драпать», – мрачно думаю я. Но отвечаю обреченно заучено.

– А теперь, – говорит он, – посмотрим, как вы умеете пользоваться огнетушителями.

Ну все. Ногтей – как не бывало. Пожарник бегло осматривает меня и начинает скрупулезно объяснять Марье, что делать. Так, кости его не возбуждают. А вот дородности блондинистой Марьи Петровны с начесом и стрелами Амура – это для него, как конфетка. Добродетельная Марья делает вид, что не замечает, что к чему. Поэтому, когда она совершенно случайно роняет огнетушитель на ногу инструктору, все выглядит очень достоверно. Как в жизни. Почти.

Потрепанные, но непобежденные, возвращаемся мы за стойку, где до нас царствовал Сан Саныч. И нашел кучу огрехов. Ношусь с тряпкой и щеткой. Марья, скрежеща зубами, перекалывает в папочках документы. Смотрит на меня уничтожающе.

– Ты никому ключи не давала, без оформления?

Сердце мое падает. Что за черт?

– Никому. Что, опять?

В номере накурено, объедки. Кровать вся в непонятных потеках, раковина разбита. Точно домовой.

– И это еще не все, – пожевав губами, выдает Марья. – То, что ты хотела сохранить и когда-нибудь вернуть-таки хозяину, исчезло.

Ноги перестали меня держать.

– Да в смысле?!

– В коромысле! – еле слышно рычит Марья и оглядывается. Такого испуганного взгляда, я у нее еще не видела. – Делать-то чего будем, если он очнется и заявится, а?

Но я уже практически собрала волю в кулак.

– Ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знаем. И баста!

Незаметно подходит вечер. Сегодня выезжают девочки-близняшки. Отец приносит ключи. Мне в глаза он не смотрит, женщина быстро преодолевает расстояние от дверей лифта до входных. Девочки подходят к стойке, улыбаются, одновременно прикладывают правую руку к губам, потом к сердцу. Я невольно повторяю этот жест. Удачи вам. У дверей они еще раз вскидывают руки в прощальном жесте. Пока.

Приезжает Квася. Но сегодня мне не хочется ее видеть. Это уже какое-то совместное проживание, а не дружба. Она вяло тащится в бар. Попить пивка. Вот и славно. Мы с Марьей крутимся, как заводные. Насчет мрачного прогноза моя портьешка молчит. И за это спасибо. Только неприятностей мне сегодня не хватало.

Поднимаю глаза и вижу Зойку. Она беспомощно озирается. Билла нигде нет. Только не это! Еще одной дамской трагедии я уже больше не переживу. Она тоже исчезает в баре. Может быть, Квася сможет ее утешить? Надеюсь, это так.

Отчеты, бумаги, пустографы. Сколько же километров писанины я начертала за четыре года? А сколько таблиц эксель, будь они неладны? Бесконечное множество точек, запятых и т.д. и т.п. Охрана с надменным видом проверяет карты гостей на входе. Порядок важнее всего.

С совершенно безумными глазами забегает Квас. Он не может сказать ни слова, только хватает открытым ртом воздух и показывает жестами: «Где она?» Указываю направление.

Марья поднимает брови. Когда все это кончится? Сколько будут семейные истории будоражить тихую гавань?

Гавань не хочет утихомириваться. Кто-то в бассейне

– Е-мое! – завопил тот, резко затормозил и остервенело толкнул догонявшего.

Слышится страшный хруст ломающегося дерева. Два мускулистых тела падают на обломки, обливаясь кровью. Над ними, высоко подобрав юбку, дабы не забрызгать ее всякими жидкостями, стоит разъяренной фурией метрдотель. Сказав сначала все плохие слова, которые она узнала, видимо, еще в детстве, подводит итог:

– Мальчики! Быстро платите за стульчик! Не создавайте прецедента!

– Чего?! – возмущается тот, что лежит справа. – Да его подкрутить, и порядок!

Но метрдотель – дама опытная и беспощадная. Деньги содраны с особой жестокостью. Драчуны подняты, отряхнуты и даже умыты. Мне нравятся работники ресторана, которые с одинаковым вежливым выражением лица натирают фарфор и окровавленные лица бандитов.

Квася, не обращая внимания на уборщицу, вяло водящую тряпкой по полу, делает мне непонятные знаки. Выхожу из-за стойки и замечаю перепуганного Кваса. Что еще там стряслось?

Квас рассказывает, стуча зубами. Отекшая морда его бледна. По его словам, ехал он себе спокойненько. И не то, чтобы пьяный. Так, пивка выпил. Пару бутылок

«Десять!» – безжалостно констатирует Квася.

Глядь, стоит человек. Голосует. В милиционерской форме. Квас совсем было проехал, но неудобно как-то.

Квася стонет и хватается за голову.

Остановился и решил вернуться. Задним ходом.

«Чтоб ты сдох!» – с чувством говорит Квася.

Человек обрадовался и побежал навстречу. Быстро так. Ну и встретились. Человек упал. Квас сбежал. До ближайшего телефона-автомата. Оттуда дрожащим голосом вызвал скорую и покаянно позвонил в ГАИ. Сказал, что на его глазах сбили вашего человека. И дал Квасин рабочий телефон. Если что.

– А если что, это что! – вопит Квася, забыв приличия.

– Я растерялся, – лепечет Квас, и по его заросшим щекам текут настоящие слезы. – Ты же знаешь, какой я впечатлительный!

– Томка, – Квася хватается за мой форменный пиджак, как утопающий за соломинку. – Спасай. Дай на время своего капитана. Посадят идиота!

– Я не специально! – воет Квас. – А какой у вас капитан? Где взяли?

– Заткнись! – уже во весь голос визжит Квася. Я делаю шаг назад, только скандала на работе мне не хватало. Семья умоляла меня долго и предано. Звоню. Скрежеща зубами, прошу. Да, вот такая я, паучиха, как что-то надо мне, все обиды забыты. А сама-то совершенно без вкуса и желания помочь. Собственно, и без совести тоже.

Капитан появляется подтянутый и аккуратный. Как-будто и не час ночи. Слушает страшную историю с начала. Берет Кваса за шиворот и уводит. У дверей Квас затравленно озирается и умоляюще тянется к Квасе.

– Если что, ты там это...

– Иди, иди! Скотина! – напутствует его мрачная любимая, жадно прикуривая. – Глаза бы на тебя не смотрели. «Если что». Расстреляют – цветочки на могилу принесу, не беспокойся.

Квас истерически всхрапывает, но капитан решительно увлекает его за собой. Марья потрясенно качает головой.

– Девчонки! Вы почему такие несчастливые, а?

Мордочка Кваси внезапно искривляется, узкие глаза наполняются слезами. Она торопливо затягивается и смущенно сморкается.

– Марь Петровна, вот как жить дальше, а? Вот сил больше нет.

Умудренная дама снисходительно смотрит на молодую коллегу.

– Да это разве неприятности, милая? Потерять человека – вот это беда. А куда твой Квас от тебя денется?

– Да в том-то и дело! – восклицает Квася, и сигарета ломается в ее острых пальцах.

А дальше смена как смена, люди заезжают, выезжают. У кого день рождения, у кого деловые переговоры, жизнь идет своим чередом.

Кто-то осторожно постучал по стойке. Выхожу. Ноги мои налиты свинцом, голова гудит. Охранник делает знак: тихо. В былые времена я бы взбрыкнула. Что за секреты? Но не сегодня. Не сегодня. Наклоняюсь, покорно подставляя ухо. Достойное завершение сегодняшнего сумасшедшего дня. Прошу Квасю и Марь Петровну подготовить прием. Киваю охраннику.

Мы вместе поднимаемся в лифте на необходимый этаж. Напротив номера Билла, скорчившись на полу, сидит Зойка. Тихое поскуливание наполняет мою окончательно надорванную душу тупой безысходностью. Мы осторожно поднимаем ее. Поддерживая с двух сторон, заставляем идти прямо. Она повинуется, как тряпичная безвольная кукла. Мы укладываем ее в комнате отдыха и понимающе переглядываемся с Марьей. Своих надо покрывать, пока это возможно. Отдохнуть сегодня не придется – надо караулить Сан Саныча. Который иногда любит устраивать облавы. Квася дымит, как паровоз. Азиатские глаза почти совсем исчезли, превратившись в узкие щели. Боевая машина смерти, бронепоезд в боевой готовности. Зойка беззвучно плачет легкими, пьяными слезами. Утешать ее я не могу. Не умею. Свет в холле уже погасили, последние посетители давно покинули ресторан. Со стоянки слышен собачий вой. Сторож не захотел отвязать на ночь своего Барбоса. А кто не любит свободу?

Комплекс затихает. Марья прикорнула на уголке кушетки в комнате отдыха. Квася заняла ее место за стойкой, совсем по-уголовному пряча сигарету в ладони. Я с содроганием думаю о недосчитанном отчете. А внешний вид – просто фантастика. С такими мешками под глазами, не лицом комплекса, а пугалом работать. Даже охрана не перешептывается. Меня клонит в сон, но мы не сдадимся. Внезапно Квася принимает стойку охотничьей собаки. Вытягивается в струнку, глаза горят, ноздри раздуваются. Острые мелкие хищные зубки показываются из-под вздрагивающих губ. Опасное ночное существо. Через холл крадется Билл. Он видит нас и, ничего не подозревая, победоносно выбрасывает вверх большой палец в известном жесте. Очки его радостно сверкают. Лихо подкрутив усы и распахнув объятия, он направляется к Квасе.

Реакция последней предсказуема, но все равно я не успеваю среагировать вовремя. Коробка с чеками и квитанциями взмывает вверх, и миллион подотчетных документов снежным потоком ударяют в лицо злополучного Дон Жуана. Белые чеки носятся снежным вихрем по холлу, вскочившая охрана недоуменно вертит головой, протирая глаза.

– Вай? – потеряно квакает Билл.

Квася выдает длинную и неприличную фразу, где самыми доступными словами являются «гладиатор» и «кобель».

Мы всей сменой становимся на колени и начинаем собирать многочисленные финансовые документы, старательно заглядывая

– Мазахист хренов! – презрительно заключает она и уходит. На этот раз надолго. Спать в свой кабриолет.

Под утро прибывает довольный Квас. Пострадавший жив, сломанное ребро повреждением не считает. Совершенно не помнит, что с ним произошло. В связи с алкогольным опьянением. Квас поклялся быть его лучшим другом. И он слишком большой трус, чтобы не сдержать своего обещания. От счастья, что все обошлось, Квас проходит в «Корейский» и, думаю, он вернется домой через пару дней.

А вот я хочу домой. В свою маленькую крепость. Хочу спрятаться от всех. Просто тихонечко почитать, выспаться, чтобы без всяких скандалов. Чтобы все было чинно и даже местами благородно. Мечты, мечты.

ГЛАВА 21

Следующие несколько дней проходят в тумане. В буквальном смысле. Отдыхающих немного, но люди все солидные, без неприятностей и глупостей. Сан Саныч получил благодарность от паспортного стола за бдительность. Он горд и обещает всех перепремировать. Зойка ходит прямая, подбородок вскинут выше обычного. Юбки стали намного короче. Намного.

Не могу понять, что с Квасей. Она как будто вся состоит из колючей проволоки – не прикоснись. Мишка не звонит, не пишет писем, не шлет телеграмм. Все, что произошло в далекой Москве, было давно и неправда. За синими морями, за семью замками. Катерина умница, хоть она меня не расстраивает. Нет конца серым будням, все одно и то же, одно и то же.

В очередной раз в очередную беспокойную ночь Марья выделила мне час поспать. Но не успела я закрыть глаза и провалиться в лучшую вселенную, как свет вспыхнул вновь. Привычно вскочила. Квася. Она бледна, без привычной ласточки на лице, с ней дочь. Несмотря на достаточно прохладную погоду она в легкой джинсовой рубашке и домашних тапках. Дочь ее одета ненамного теплее. В руках у Кваси паспорт, свидетельство о рождении и ключи от кабриолета.

– Томка, я уезжаю.

– Ты что, с Квасом поссорилась? Давай ключ от номера дам, спите. Утром помиритесь.

– Том, я совсем уезжаю. В Америку. Во Флориду.

– Ты, мать, головой не ударялась? Какая Америка? Квас-то где?

– Дома. Я ему сказала. Если он слышал.

– Что?

– Что теперь люблю другого человека.

Представляю себе пьяного Кваса, храпящего в дырявых носках на диване, и косенькую Квасю, гордо говорящую: «Другого человека».

– И? Он что?

– Сказал, забирай своего ребенка и валите к другому человеку. Ну и вот.

– Ты с ума сошла? Куда ты поедешь? Я сейчас медсестру позову. Мы тебя повяжем.

– Том. Я правда. Уезжаю. С Биллом. Пока в Москву. А уже оттуда, как Бог пошлет. Кто знает, может, еще вернусь.

Девочка Кваси шмыгает носом, заспано хлопает глазами.

– Том, я тебе от машины ключи оставлю? Отдашь. Если что.

– Квася!

– Том, ну хоть ты меня не рви. Нас машина ждет. Я позвоню.

Выхожу за ними вслед. У крыльца действительно стоит такси. И Билл. Он помят и испуган. Но настроен решительно. Квася клюет меня в щеку твердыми губами и падает в машину. Билл захлопывает дверь.

Квася… уезжает. В Америку. С каким-то мужиком, о котором я толком ничего и не знаю. Квася! Моя Квася, с которой мы делили последний кусок пирожка, с которой вместе ревели над мелодрамами, с которой… много еще чего делали совсем недавно. С кем я теперь буду трепаться по ночам? Кому расскажу о своих дурацких проблемах на работе? Кто поддержит меня в трудную минуту? Кто, в конце концов, напоит меня чаем с лимоном, когда я заболею? Злость душит. На Квасю, на этого ее американца, на весь этот мир, который так несправедлив. Хочется кричать, топать ногами, разбить что-нибудь. Но вместо этого я стою и тупо смотрю. Квася открывает окно и смотрит на меня, она как будто решает, говорить что-то мне или нет. Вздыхает и молча закрывает окно. И я долго смотрю вслед габаритным огням.

И в этот момент в моей памяти всплывает лицо Михаила. Мимолетный роман, который так и не перерос во что-то большее. Но как мне тепло рядом с ним, с таким заботливым, понимающим. Может быть, стоит ему позвонить? Просто сказать: «Привет». Услышать его голос. Просто… попытаться.

– Господи!

Оборачиваюсь. За мной, выстроившись, стоит вся наша смена. Марья Петровна зажала рот рукой. Боровички стоят по стойке смирно. Тетя Паша крестит дорогу.

– Тетя Паша! – кричу я и голос мой срывается до визга. – Только вымой сегодня пол! Своими руками...

Марья Петровна жалостливо машет рукой.

– Да дай-то Бог, чтобы все получилось!

Медленно кружусь по пустому холлу. Охрана дрыхнет, Марья тоже. Не знаю, о чем думать, что делать, и вообще…

Утром прикатывает раскаявшийся Квас. Молча грохает мне за стойку сапоги Кваси и детскую цветную куртку.

– Ладно, Томка, позови моих. Дочери в школу.

– Их нет, – лицо Марьи ничего не выражает. Только деловая информация.

Квас сердито отмахивается.

– Ладно вам, ну чего пристали? Помиримся. Давайте ключи. У моей и так по русскому одни двойки.

– Их нет. Уехали.

– Томка! – звереет Квас. – Дай ключи от их номера. Разнесу вашу халабуду раз и навсегда. Что, блин, за привычка, в чужие дела лезть?

Подходит тетя Паша. Потом боровички. Квас вдруг теряется под сочувствующими взглядами. Озирается. Видит Сан Саныча. Хватает его, как котенка. За плечо.

– Что тут за черт у тебя происходит?!

– Что тут у вас? Тамара, быстро ко мне.

Делаю несколько обреченных шагов и вижу капитана, настырно ожидающего меня. Показываю ему на Сан Саныча и развожу руками. Извини, любимый, дела. Угадайте, кого я увидела через час, когда Сан Саныч и Квас выжали меня, как лимон? Мне никто не верит. А я действительно ничего не знала про Квасю и Билла. Вот не знала, и все. И даже если бы мне кто-нибудь рассказал об этой ситуации, я вряд ли поверила бы. «Не тот человек! – сказала бы я. – Вы ее не знаете!» Ну и кто из нас дурак, спросите вы?

ГЛАВА 22

Первый раз мы ехали не ранним утром, а днем. Как люди. Больше всего на свете мне бы хотелось свернуться клубочком и, уткнув в подмышку нос, уснуть. Не было

– Машину надо помыть. Я быстро. Закрой окно.

Губы капитана превратились в тонкую щель. Нарушение правил порядка. Разочарованный фургончик долго бибикал нам, а мальчишки махали руками. Капитан взял пластиковое ведро и решительно потопал к далекой мелкой лужице среди куцых кустов. Потом он вдохновенно окатывал машину. С ожесточением тер губкой и без того блестящую поверхность. Если бы только мог, он не менее старательно лил бы воду на черную мою душу и оттер ее. До бела.

Вода стекала по ветровому стеклу, и очертания маленького капитана с упрямой челкой, пытающегося по-своему переделать плохой мир, становились размытыми и далекими.

Я вспомнила его. Только теперь.

Близилась к завершению эпопея моего высшего образования. До великих госэкзаменов наша студенческая группа не позволяла себе ничего. Совсем. Но, когда омытые слезами результаты экзамена стали известны, лед тронулся. Решено было отметить. Местное общежитское братство выделило для этой благородной цели отдельную комнату. Деревенские заочники натащили сала и здоровенных кур. Смущенно брякнули сказочную бутыль с самогоном. Северяне гордо треснули по столу трехлитровой банкой паюсной икры и осетром. Лица кавказской национальности приволокли десятилитровую канистру настоящего белого виноградного вина, сулугуни, мешок неизвестных в нашем городе орехов и сладостей. Коренное татарское население презрительно сощурилось и выставило вкуснейшую конскую копченую колбасу, а также еще что-то здоровское, но непонятное. Каждый из присутствующих привел с собой всех имеющихся и вновь приобретенных друзей-приятелей. В общем, праздник был в разгаре. Когда все наплясались, наелись, выпили достаточно для одного вечера, стало скучно. И тут не пропускающий ни одного подобного гуляния комендант предложил:

– Чего долго думаете? Играйте свадьбу! Вон невест сколько!

Мы с подруженцией были ответственными за выпечку, поэтому носились с блинами да пирогами. И надо же было мне в тот момент залететь в комнату с огромным блюдом свежатинки… Судьба моя решилась мгновенно, без лишних вопросов. Вторую жертву выловили из знакомых чьих-то знакомых: тонкий бледный паренек в очень чистой, но изрядно поношенной рубашке.

Идея была принята с восторгом и реализована в полной красе. Гвалт стоял ужасный. Девицы бросились меня наряжать. Парни уволокли жениха в соседнюю комнату. Видимо, давать практические советы. Все мазали друг другу черным брови, красным щеки. Оборвали герань, собрали все искусственные цветы, тюль с окна превратилась во флердоранж. Поверх моих джинсов натянули белую простыню, изобразив банно-римский вариант. Выклянчили у отличников дорогое издание Истории Древней Руси с изображением Николая Чудотворца на обложке. Ввалившиеся мужчины с гордостью представили жениха. Несчастный был в бабочке, клетчатой кепке, с красной искусственной розой за ухом. И огромном, доходившем ему до колен, чьем-то черном пиджаке. Нас грохнули на колени, благо кто-то жалостливый подложил подушку. Благословили книгой. После чего мы холодно расцеловались и напялили друг другу кольца. Он мне – семь металлических неделек, я ему – громадный, серебряный перстень с жутким синим камнем.

После обряда веселье закипело с новой силой. Пелись застольные на всех имеющихся языках, плясались танцы от народных до всенародных. Как рядом со столами, так и на столах. Разбушлатившийся комендант притащил из склада коробку с конфетти и серпантином, комната поплыла в разноцветных переливах. Дым от множества сигарет стоял под потолком синей завесой. Вдруг нас подхватили и с воплями «Банзай» зашвырнули в соседнюю комнату. В замке трижды повернулся ключ. Началась наша брачная ночь.

Уже тогда общага была старей поповой собаки. После шумной прокуренной комнаты нас встретил чистейший прозрачный воздух. Вопли гуляющих достигали этих стен, но казались далеким эхом. Май только вступал в свои права. Деревья подернулись легкой дымкой. Клумбы заботливо вскопаны, но на них зелень еще не проклюнулась. Мы сидели на подоконнике, свесив ноги. Как Кай и Герда. Между нами стоял общипанный горшок герани. Моя фата то взлетала в темноте снежным парусом, то окутывала нас. Жених решительно сбросил чужой пиджак и укрыл свою невесту.

– Тебе везет. Скоро отмучаешься. А мне еще трубить. Я же после армии.

Мне он показался моложе.

– Ты у нас учишься?

Он покачал головой.

– А живешь в городе? Местный?

– В общаге. Только не в этой. Они нам поесть чего-нибудь дали?

И мы пошли уничтожать приданое. Бог послал нам половину курицы, кусок пирога, пару яблок и бутылку портвейна. Я напялила жениху на голову фату, он мне – бабочку. Из имеющихся вещей в комнате нам досталось два огромных изношенных тапка. По одному на брата.

Жених ел аккуратно, но я, видела, что он голодный. Чтобы не смущать, я, чавкая и обливаясь соком, вгрызалась в яблоко. Он терпел, но недолго. Через пару минут мы уже лупили друг друга подушками. Потом жених вскочил на подоконник в развевающейся фате. В правой руке – горшок с геранью, в левой – куриная нога. За ухом все так же воинственно торчала искусственная роза. Храбрый оловянный солдатик. Блока он читал вдохновенно. Но Лорку лучше. Намного лучше. Я опустилась на колени и сотворила что-то вроде намаза. Стало тихо. Я подняла голову. Жених сидел на подоконнике, уперев подбородок в острые колени. Фата вьюжным облаком закрывала его. Упрямая челка, темные, блестящие, грустные глаза. Маленький мальчик, которого украла Снежная Королева. Разбила ему сердце и забыла. Одного в темноте. Мои губы сами сказали:

– Иди сюда.

– Ты должна была меня предупредить! – возмущенно сказал он, отодвигаясь.

Я недоуменно смотрела на строгое, отстраненное лицо. Реакция была страной. Нежным мой возраст можно было назвать с большой натяжкой. Самостоятельные решения такого плана казались естественными.

– Для меня все это очень серьезно. И ответственно. Ко многому обязывает.

Маленький правильный мальчик. С серьезными, далеко идущими планами. Порывисто обнял меня и твердо решил:

– Распишемся. Тебя больше никто не обидит, – и облегченно вздохнул. Долг был исполнен.

– Меня никто не обижал.

– А

Хрустели деревянные перекрытия под чьими-то маленькими лапками. Жуки грызли старое дерево, и сыпалась труха. Как песок. Общага угомонилась и дышала, словно беспокойно спящий человек.

Кто из женщин знает, почему именно он? Наверное, у кого-то есть разумное объяснение, почему вот этот, а не тот? Я не знаю.

Мы навели возможный порядок в комнате. Фата стала занавеской. Герань встала на шкаф. Только вот из комнаты пропала одна постельная принадлежность. Бесследно и навсегда. Жених встал на подоконник, раскинул руки, оглянулся на меня. Если потом я и вспоминала его, то только таким.

– Проснитесь, графиня, рассвет уже полощется! – сказал он и прыгнул. Я подбежала к окну. Внизу была клумба. Была. Жених грязный, как черт, но живой и здоровый.

– У нас проверка. Мне надо бежать – опаздываю. Я буду ждать тебя завтра, нет, уже сегодня, в пять у ящика. Какие ты любишь цветы?

Оказывается, когда светает, в старых кустарниках поют неизвестные пичужки.

Откуда у него деньги? Я вздохнула и, навалившись животом на подоконник, выдохнула:

– Черемуху. Говорят, уже цветет.

– В пять, – он смотрел на меня твердым взглядом мужчины, который все уже решил. На много лет вперед. Маленький бедный мальчик, который так ждал Снежную королеву.

Доехав домой в полдень, свалилась спать. Подпрыгнула в половину пятого. Наспех навела красоту и помчалась на свидание. Около почтового ящика за ночь расцвела маленькая яблонька одного со мной роста. Сначала я ходила. Потом тупо стояла, считая распустившиеся бутоны. Удивительно, как весна преображает даже такие неказистые веточки. Просто белый платочек. Через полчаса я опустилась на корточки и заплакала. Просто так, от жизни. Потом, всхлипывая и размазывая дешевую тушь по лицу, пошла жаловаться подружке на превратности судьбы.

Он позвонил через неделю. Когда моя подушка уже высохла, а диплом стал неудержимо приближаться.

– Не говори ничего! – придушенно кричал он. – Меня не отпустили! Я все объясню. Завтра! Там же! Прости меня! Пожалуйста!

И отключился. День прошел в каком-то безумии. Ночью я не спала. Утром встала, когда все уже ушли на работу. Добежала до входной двери. Чтобы остановиться как вкопанная. Ключей в моем кармане не было. На всякий случай подергала дверь. Позвонила родителям. Отец был на выезде, у мамы большое совещание. Брат – неизвестно, когда придет со своих занятий. В общаге никто не подходил к телефону. Я вылетела на балкон и поразмахивала вдаль руками с седьмого этажа. Бабки внизу покрутили у виска указательным пальцем.

Я села на кухне. Поставила напротив себя будильник. Когда он радостно пропиликал пять вечера, взвыла. И мне томно ответили с соседней крыши чужие коты. Через час раздался звонок.

– Дома? – спросил ледяной голос.

Тысячи женщин смогли бы ответить, две тысячи, десять тысяч. А я не сказала ничего. Меня обожгло. Холодом. И гудки. Холодное сердце с осколком зеркала.

В восемь пришел брат, а я поскакала к ящику. Издали увидела мою бедную яблоньку. Белый платочек. А вокруг целый воз изломанной, изодранной черемухи. Всхлипывая, подобрала несколько уцелевших веточек. Они еще долго горько пахли на моем письменном столе. А потом мой брат решил жениться.

ГЛАВА 23

Машина сияла. Всегда восхищаюсь людьми, способными сохранить в чистоте и аккуратности свою одежду. Даже выполняя довольно грязную работу. На рубашке капитана не было ни пятнышка.

Как, наверное, во всей его жизни. Кроме меня.

Он плюхнулся в машину и требовательно уставился круглыми Катькиными глазами. Упрямая челка падала на изрезанный тонкими морщинами лоб.

– Я никогда не простил себе, если бы с тобой произошло что-то плохое. Знаешь, я ведь когда жене предложение делал, должен был ей все рассказать. А я до сих пор, когда спрашивают, какой раз женат, вздрагиваю. Как подумаю, что ты пережила в этом комплексе...

Я внимательно смотрю на человека, чей упрямый лоб вижу уже десятый год у своей дочери. У которой всегда все решено на десять лет вперед. Говорят, что раз в тысячу лет параллельные линии пересекаются. А потом опять идут, не мешая друг другу. Параллельно, каждая своим путем. Я улыбаюсь, а он морщится.

– Когда увидел тебя, во мне все перевернулось. Ведь ты же жила рядом, в этом городе. Все могло быть по-другому. Все. Почему ты стала такой? Я мог бы тебе помочь! Вот как мне теперь жить? А вдруг это из-за меня у тебя жизнь не удалась? Я обещал тебя защищать!

Он беспомощно хмурится и жалобно заканчивает:

– Я очень люблю свою жену. И ребенка.

– Хорошо, – сдаюсь. – Я тоже очень люблю одного человека и своего ребенка.

Капитан с надеждой смотрит на меня.

– Значит, у тебя тоже нормально? По крайней мере будет? Поклянись!

– Слово грузина. А сейчас я хочу домой. Бай-бай.

Огонь полыхает в его глазах. Имя ему – надежда.

– Скажи, а ты не думала... не сразу, конечно, когда-нибудь... Все-таки поискать себе другую работу?

– Обязательно, – обещаю я. – Читаю объявления и даже выписываю нужные телефоны.

Капитан недоверчив, но ему так хочется, чтобы все было правильно!

– Знаешь, – напряженно говорит он, – если бы ты мне сейчас сказала, чтобы я ушел из семьи к тебе, – кадык его в ужасе дергается, – я бы ушел.

Мне почему-то очень ярко представляется эта сцена. Капитан с чемоданами у порога, его жена с грудным ребенком на руках. Все трое в слезах. «Любимая, – обреченно говорит капитан, – сама понимаешь, грехи молодости. Но я всегда буду о тебе помнить». Все падают без чувств. Тут звонит телефон. Капитан слушает, лицо его светлеет. «Любимая! – восклицает он. – Нам опять повезло! Отравление грибами в местах общественного питания». Все смеются, обнимаются и плачут. От счастья. Потому что его не может не быть.

У моего подъезда он долго неловко трясет мою руку. Все с той же надеждой. Прощается. Навсегда. Заискивающе смотрит в глаза.

– У тебя есть мой телефон? Если буду нужен, обязательно звони! Обязательно! Примчусь!

Я поднялась на свой седьмой этаж. Выглянула в окно. Он стоял, задрав голову. Увидел меня, замахал рукой. Маленький ледяной мальчик, который так и не дождался свою Снежную Королеву. Может, и к лучшему. Я помахала ему в ответ. Прощайте, елки и серые волки.

ГЛАВА 24

По комплексу бродил совершенно пьяный Квас. Зависал над

Время от времени Квас приставал к охране:

– Вот скажите мне, чего ей, паскуде, еще не хватало?

Охрана мялась в растерянности.

Капитан больше не появлялся. В серых буднях смена шла за сменой. Вестей от Мишки не было. Пару вторников я еще оставляла бронированным его любимый номер, потом прекратила приносить ущерб любимому предприятию. Скоро зима клиентов стало меньше. Пошли скорпионовские дни рождения. Народ гулял редко, но остервенело.

Всю очередную смену Квас подкарауливал, не позвонит ли мне Квася. Даже один раз попытался выхватить телефонную трубку из рук. Охрана его жалела. «Никогда так не было» приставал к одиноко забредшим чужим путанам. Гостиница полупуста.

Он позвонил в самый тяжелый час моей ужасной работы. Когда голова не просто клонится к столу, а, не успеешь опомниться, уже видишь сны. Голос далекий, через помехи.

– Не теряй меня. Скоро приеду.

– Номер оставить?

Помолчал.

– Думаю, на месте разберемся.

И через сутки приехал. Я открыла дверь. Все полетело, закружилось. Сквозняк. Он приехал. Ко мне.

– Есть два современных понятия, о которые я постоянно разбиваюсь. Русский бизнес и старые друзья. Ну никак не могу приспособиться. Ведь, кажется, знаешь человека, но нет, все, как всегда. Только вздохнешь свободно: кажется, пронесло. Бац – и все сначала. Ты как отнесешься, если я буду разнорабочим, например? Знаешь, они прожили в нищете и согласии всю жизнь и умерли в один день. От голода. Очень романтично.

– А у меня есть варианты?

– А вдруг тебе подвернется заграничный миллионер?

Я представляю Билла и качаю головой.

– Миллионер – это талант. Я бездарность.

– Хоть одна радостная новость за последнее время. Говорят, не везет в делах, повезет в любви. Ты как к этому относишься?

Как я к этому отношусь? Как я вообще к нему отношусь?

– Знаешь, – сказал он, – ты стала похожа на Ослика Иа.

– Это потому, что она ко всем придирается? – загорелись глазищи моей Катерины. – Бабушка говорит, ей замуж надо.

– Зачем? – испугался Мишка.

– Чтобы ее муж лупил по пятницам, – авторитетно заявила моя коза, демонстративно игнорируя мое пихание под столом, – а она бы была совершенно счастлива.

– Ну, – облегченно вздохнул суженый-ряженый, – в смысле пятниц можете быть абсолютно спокойны. Сделаем.

– Слушай, – спросил он, когда родители забрали Катерину к себе, – у вас, девушка, вообще с личной жизнью как?

– Как у всех. Редко, но с удовольствием.

– Клиенты привязываются?

– Обязательно.

– О душе подумываете?

– Преимущественно после того.

– А не вместо?

– И не рассчитывайте.

– Я вам официально предлагаю, – откашлявшись, подвел он итоги, – важное мероприятие.

– В смысле брак по расчету? – ответила я.

– Зачем столько цинизма? Поездку на пять дней. Почти как у Аллы. Но у нее только три счастливых дня. Так что у тебя фора.

Мы шептались, как два школьника, уткнувшись друг в друга носами.

Хитрая лысая башка пахла хорошим кремом для бритья и лосьоном. Кому как, а себе я напоминала Пяточка. Который внезапно получил свой воздушный шарик. Правда, не долго длилось счастье, если мне не изменяет память. Независимо от меня вырвалось:

– Слушай, а зачем тебе, собственно, все это надо? Процесс-то и так пошел. Носки я каждый день стирать не умею. И не хочу.

– А тебе никто и не доверит. Тебе Бог дал руки косы плести, а тебе мои носки подавай! А вообще, кто его знает. Нравится быть хорошим. Хоть иногда. Напущу тумана, а ты мне веришь.

– Верю, – честно призналась я.

– А потом, не здесь же тебя соблазнять. Родители за стенкой. Нет, дело-то житейское, понятно. Все в хрущевках выросли и на посторонние скрипы не отвлекаемся. Но хочется чего-то этакого! Черемухи, например.

Кажется, я вздрогнула. Многовато для такого периода совпадений. Дамы чувствительные. Он прижал меня плотнее своими длиннющими, костлявыми руками. Вот только мышцы не для картинки. Для дела.

– Значица, – решила уточнить я, – туточки вы нас домогаться не будете. В связи с квартирным вопросом?

– Нет, ну ром отдельно, бабу отдельно. Тут – будем, а соблазнять – это уже по приезде в Сказочную страну. Там и пятница как раз подвернется. Потренируемся. А сейчас я буду гестапо, а ты...

– Нет, – зашептала я. – Это я буду Чапаев, а ты – тачанка...

И почувствовала его пальцы.

– Замолчи, – Сказал мужчина. – Бедный мой Ослик Иа.

ГЛАВА 25

Осталось совсем немного. Нужно было договориться об отпуске с Сан Санычем. А, учитывая все происходящее, это будет не просто. Но делать нечего, пришлось идти на поклон.

– Да вы с ума посходили, что ли? Одна в какого-то усатого американского таракана вцепилась, все кинула, вплоть до родного мужа и собственных трусов. Вторая ходит еле живая от любви. Сглазили наш комплекс какие-то нехристи. Девки, я на вас паранджу надену, – причитал Сан Саныч.

– Я быстро, всего одну смену пропущу.

– Придется новенькую ставить через сутки. Ты сама-то представляешь, каково ей, бедолаге, придется?

– Да я потом все праздники работать буду. Совершенно бесплатно. Честно-честно.

– Ага. Сейчас. Бескорыстная ты наша. Кто тебе поверит. Замуж-то хоть собираешься?

– Не-а, – честно ответила я.

– Пороть вас некому, – вздохнул Сан Саныч и исправил красным маркером график. – Глаза бы на вас не смотрели. Если потом твои родители нагрянут – сама разбирайся. Мне Квасиного мужа хватает. Не знаю, как отвадить.

Родители нас благословили. Рейс был прямым. На иностранной таможне – ужасная жара. Порядочки ничуть не лучше, чем у нас. Та же толпа и медленные, внимательные таможенники. Плюхнулись в автобус. Вытягиваю шею, стараюсь увидеть море. Оно выходит резким полукругом, и оторваться от него невозможно. Автобус легко карабкается между покатыми горами. Они совсем другие, чем у нас на Кавказе. Земля на разломах ярко-красная.

Въезжаем в курортный городок. Кругом соломенные подстилки, надувные матрасы, вольготно одетые (раздетые) люди. Улочки такие узкие, что автобус с трудом пробирается по ним, чудом не задевая балконы соседствующих зданий. Дороги вымощены крупным булыжником. Нас высадили на вершине высокой горы. Где-то внизу, далеко шумело море.

– Чего это? – невежливо

Михаил выглядел несколько смущенным.

– В агентстве сказали, что отель находится в ста метрах от моря.

– Отель?!

Чистенькое беленькое здание действительно находилось в ста метрах от моря. Только оно стояло над морем. На отвесной горе. И было чем-то вроде пансионата средней руки для местных работяг. Но какая разница. Я в отпуске!

Комнатка нам досталась чудная: с одной стороны был склад, а с другой подсобная комнат для уборщицы и ее инвентаря. А уборка, как известно, начинается в пять утра. Прямо на нашем балконе располагался динамик ниженаходящегося бара. А веселье у людей принято до четырех утра. Единственное, что компенсировало все – дивный вид из окна. В сиреневой дымке прямо на песчаном берегу поднимались небоскребы. Необычное, слишком синее море, слишком спокойное высокое небо, по которому целыми днями носились неугомонные, разноцветные дельтапланы и парашюты. Прицепившись к тонким оградительным линиям, скользили на водных лыжах бесстрашные любители острых ощущений. Практически весь наш номер занимала огромная кровать. От окна до двери. Плацдарм.

Режим жизни очень меня устраивал: подъем в одиннадцать утра, с двух дня до восемнадцати ноль-ноль – сиеста, потом гулянье до четырех утра. Мой любимый график!

ГЛАВА 26

– Прыгай! – потребовал Мишка.

Он заволок меня на небольшую вышку в бассейне. Сам сиганул красивой ласточкой и теперь требовательно махал мне рукой. Сверху он выглядел смешной рыжей лягушкой. Почему-то я трусила. Но назвался груздем – полезай в корзину. Заорав во всю мощь своих бронхитных легких, я, размахивая ногами, рухнула в спокойную водную гладь. Попутно треснув любимого пяткой по макушке. Отчего чуть не произошло утопление на водах. Только когда мы оба всплыли и перестали топить друг друга, я поняла, что верхняя часть купальника давно плавает самостоятельно в стороне.

Потом мы валялись на белых шезлонгах. Прямо надо мной была небольшая изогнутая сосна. Длинные, не наши, иглы падали на мое лицо. Наверное, так можно пролежать всю жизнь. Может, вот оно – счастье? Которого не может не быть?

Холодильника нам не полагалось. Фрукты охлаждаются в ванной, идем мазать друг друга кремом. Возлюбленный сгорел. Его рыжая тонкая кожа не выносит средиземноморских лучей. Михаил морщится и толкается. Крем размазывается по нему блестящими потеками. Под моими ладонями тело его кажется горячим. А его ладони прохладными. Губы теребят ухо.

– Интересно, – усмехается он, – а вот если наш роман на этом и закончен. Что ты будешь потом вспоминать?

– Тебя, – честно ответила я и подумала о сосне на фоне сапфирового неба. С которой падают длинные зеленые иглы.

– У тебя всегда была такая маленькая грудь?

– Нет, это запасная. А вообще-то, до тебя никто не жаловался. Мужчина, а у вас с нами роман?

– Это я из скромности. Про грудь, – подлизывается Мишка.

– А ты скромник? – хихикаю я.

– Разумеется. Культивирую у тебя комплекс неполноценности. В результате ты от меня никогда не уйдешь. Потому что кому еще нужна такая? А мне нужна.

От уголков глаз бегут по улыбающемуся лицу морщинки. Мужчина мой весь сгорел и цветом напоминает вареного рака. Ох уж эти рыжие-бесстыжие! Он лежит поперек нашей широченной кровати, но пятки у него все равно свешиваются.

– Я хочу у тебя спросить, – бубнит он в подушку.

– О чем?

– О чем, о чем! Сама бы могла догадаться!

Я на минуту задумываюсь и выдаю скороговоркой:

– Не была, не привлекалась, не участвовала, не дева, второй, за тридцать, сто шестьдесят четыре, сорок восемь, гетеросексуал, дочь, мать, люблю.

– Вареники?

– Тебя.

– А почему?

– Потому что ты потратил на меня кучу денег и свободного времени. Взять тебя на содержание, устроить на работу, ухаживать, когда ты состаришься, я не смогу, поэтому, полагаю, ваше ко мне отношение как к женщине, в целом, положительное.

Мужчина вскакивает так быстро, что я чудом успеваю пригнуться, чтобы не врезаться головой в потолок. Сидеть на шее у лежачих ста девяноста восьми сантиметров – это одно. А кувыркнуться с них вниз головой – совсем другое. Но меня успевают схватить за коленки. Так и повисаю.

– У нас с тобой, как у тех рокеров: «И у меня, метелка, та же фигня». Тебе удобно?

– Удобно. Только непонятно. Зачем мы сюда ехали, если тебе места надо меньше, чем обычно.

– Удержишься? Голову не разобьешь? Обними меня.

– Не дождетесь.

– Том?

– М?

– Я тебе уже говорил?

– Что?

– Что ты лучше всех?

– Я знаю.

– Пойдем так на балкон.

– Арестуют за безнравственность.

– Скажи: «Люблю безумно, навсегда, только тебя». Меня, меня, меня!

– Навсегда, никого кроме! А теперь ты.

– Угу.

– Что – угу?

– Ты такая большая, а мужикам веришь.

В ответ истошно заверещал динамик.

– Ну все, – сказал любимый мужчина, – вопли от страсти и любви ко мне разрешаю. Кричи.

ГЛАВА 27

Солнце пекло нещадно. Маленький мотик напоминал пони, на котором ехал дядя Степа с подружкой. Мы взбирались вверх по спиралевидной дороге, вырубленной в известняке. Белая пыль оседала на нас щедрым маскировочным материалом. На вершине холма стояла маленькая корчма, стилизованная под древнюю харчевню. Выбеленная изнутри и снаружи, с развешенными по стенам арбалетам, чучелами птиц и зверей, сетями и другими непонятными, давно забытыми вещами. Нам принесли херес, и улыбчивый смуглый хозяин решительным жестом развел его в наших стаканах. Водой. Так здесь принято. Мы чокнулись.

– Будь! – улыбнулся Мишка.

– Буду! – подняла свой тост я.

Плющ обвивал бамбуковую веранду, на Мишкино лицо падала полосатая тень. Губы чуть потрескались от жары, даже лысина загорела смешным красным загаром северянина. Белая известковая пыль превратила ресницы в светлых махаонов. В большом стакане розовое вино светилось и отбрасывало блики на белую скатерть. Далеко вниз вели широченные ступени, вырубленные прямо в горе, засыпанные землей и заботливо культивированные местными огородниками. В глубине корчмы на маленьком черно-белом экране женщина в перевернутой лодке хрипло пела о любви, зачерпывая воду породистой узкой ладонью. Над ней плыл маяк, вода просвечивала под ним. А может, она пела о памяти. О том, что в ней остается, а что исчезает. Бесследно.

Я посмотрела Михаилу в глаза. Как заколдованные мои губы сказали сами:

– Ты лучше всех. Навсегда.

Он заискивающе поклонился, сбитый с толку торжественностью момента.

– Старая скво,

Я прошла мимо сотни витрин, сверкающих различными предметами немыслимой роскоши. Кроме этой. Плоскую, ярко-синюю бутылку из рифленого стекла, наполненную парафином, я увидела издалека и, несмотря на подтрунивание спутника, купила на память. Когда в номере в сумерках я зажгла эту стеклянную свечу, сказка вернулась ко мне. Синие сполохи кружились по стенам, по подушкам и превратили наши лица в маски инопланетян.

– Не знаю, что и сказать, – развел руками Мишка. – С каждым днем мне все больше хочется, чтобы ты мешала мне жить всегда. Как бы тебя еще больше приручить?

Мне хотелось спросить: «Куда же еще больше?», но он закрыл мне рот рукой. Чтобы я все не испортила. Язык мой – его враг. Но не всегда.

В день отъезда я проснулась рано. Как от толчка. Солнца еще не видно, но очень светло. Море накатывалось мелкими волнами, оставляя на пляже сухие столбики водорослей. Пол балкона приятно холодил ноги. Полотенце, вывешенное нами сушиться, унесло ветром, и оно теперь болталось на маленькой пальме. Что-то беспокоило меня.

Оглядевшись, я поняла, что. На нижнем балконе танцевал загорелый мужчина. Движения были грациозны и значимы, босые ноги отбивали такт одному ему слышимого ритма. Глаза закрыты, лицо выражает то чувство, которое всегда называли страстью. Взмах длинных темных волос, запрокинутый подбородок, чувственный рот. Вокруг бедер небрежно обмотано полотенце. Я неприлично заглянула с балкона и зачаровано смотрела на это чудо. Внезапно из окна выныривает смуглая тонка рука и прикасается кончиками пальцев к плечу танцора. Он замирает, потом нежно прижимает руку плечом к щеке. Я на цыпочках крадусь в свою комнату. Там поперек нашей широкой кровати спокойно спит высокий лысо-рыжий мужчина. Пятки, ладони и часть интимных мест оставались естественного цвета, а в остальном он был так же загорел, как и неизвестный танцор. И, мне кажется, так же красив. По крайней мере, для меня. Навсегда?

В полусне возлюбленный обнимается. Ты мой маленький, черный гринго.

В аэропорту родного города Михаил ведет себя странно: пристраивает меня в уголок и исчезает. Выгляжу я странновато: вся в пакетиках, с нетипичным для данного времени загаром и слишком довольной физиономией. Для нашего нестабильного времени.

Михаила приходится ждать долго. Я начинаю томиться, тихо проклиная всех мужчин сразу и своего в отдельности. Наконец-то он появляется. Но это совсем не тот человек, с которым мы еще сегодня утром валялись на засыпанной песком простыне. Жесткий, весь погруженный в себя, сквозь загар проступают темные пятна на скулах. От висков вниз пролегли дорожки пота, но он их даже не замечает.

– У тебя есть деньги?

Комок застревает в горле. Почему-то казалось, что мы вместе доедем до моего дома. Где нас ждут. Двоих. Но он остается здесь. Потому что так надо. Без комментариев.

Он ушел заниматься своими делами, а я осталась ждать такси. Вот тогда-то рядом бесшумно остановился Maybach. Черный, лоснящийся, словно хищник, до этого момента припаркованный в стороне. Стекло медленно опустилось. Васька. Вот как раз его-то мне здесь и не хватало. Он смотрит на меня с какой-то странной смесью обиды, насмешки и сочувствия в глазах. Наблюдал, значит. Видел, как мы с Мишкой столько времени бегали тут с перекошенными лицами

– Замерзла, Том? – хрипло спросил он. – Подвезти до дома?

Сопротивляться не было сил. Я кивнула, потом села в мягкое кожаное кресло, чувствуя, как тепло обволакивает тело. Maybach плавно тронулся с места, унося прочь от аэропорта, прямо в объятия прошлого, от которого я так отчаянно пыталась убежать. В салоне Maybach повисла тишина, прерываемая лишь тихим мурлыканьем мотора. Я старалась не смотреть на Ваську, не отрываясь от окна, в котором мелькали огни приближающегося города.

– Расстроилась, Том? – вдруг нарушил тишину Васька. – С принцами такое случается. Дела королевские, они такие, все всерьез.

У меня не осталось сил даже огрызнуться. Васька усмехнулся, но промолчал. Через некоторое время он добавил, не отрывая взгляда от дороги:

– А вот я, Том, никогда бы так не поступил. Я тебя ценил, между прочим. Ты знаешь.

Он замолчал, давая время осмыслить его слова. Потом повернул голову, и я невольно встретилась с ним взглядом. В его глазах плясали знакомые черти, я почувствовала, как по телу пробегает предательская дрожь. Ну, только этого еще не хватало! Не доедем! Он снова отвернулся к дороге. Я протянула руку и коснулась его плеча. Кончиками пальцев ощутила напряженные мышцы под тонкой тканью.

– Вась… – тихо позвала, и собственный голос показался мне чужим, – ну будь ты человеком. Не смейся. Мне… мне больно. Правда.

Не ждала от него сочувствия, не надеялась на понимание. Васька молчал, и это молчание казалось невыносимым. Прошла целая вечность, прежде чем он медленно ответил, не поворачивая головы:

– Я и не смеюсь, Том. Так, накатило. Извини.

В нем чувствовалась такая глухая тоска, что я не убрала руку с его плеча, и напряжение постепенно покинуло нас. Ехали молча. Все-таки трудно быть человеком. Всем.

Дома мне никто не задал вопросов, и очень быстро меня оставили в покое. Кроме Катерины. Она подползла ко мне под бочок, обняла и счастливо заснула. Ее теплая ладошка закрыла мой нос и рот, поэтому пришлось чуть закинуть голову, чтобы слезы не намочили ее.

ГЛАВА 28

В комплексе ничего не изменилось. Только в предчувствии скорых всенародных праздников контингент отдыхающих несколько рассеялся. Прошло всего пять дней, но у меня не проходит ощущение нереальности происходящего. Нет Кваси. Нет Мишки. Марья ходит злая и сварливая. Нет капитана. Натка лежит в больнице: Бог наконец-то дал ей шанс, хочет использовать его. Доходы комплекса поползли вниз. Сан Саныч каждую свободную минуту бежит к нам и искательно заглядывает в глаза. Ну как? Сколько?

– Сколько есть, с тех деньги и берем! – огрызается Марья.

Смена тянется тоскливо. Работники томятся. Все привыкли к бесконечной череде событий, а тут штиль. Горничные ругаются из-за белья. Как будто кто-то посторонний живет в номерах. Без оформления. И жутко свинячит. Сами, наверное, не отмечают заезд, потом начинается. Сантехники попивают втихаря. Охрана от безделья готова влезть на стенку. Работники общественного питания переловили и обкормили всех кошек в округе. Огромный лохматый Барбос на стоянке, обожравшийся дармовых костей, не лает, а томно взгавкивает. Новый сторож прогуливается по территории с угрожающе оттопыренной курткой на боку.

Марья вытаскивает принесенный из дома пакет и начинает нервно вязать, демонстративно разложив клубки на видных местах.

– Видала?!

Они дефилируют по холлу, подходят к нам. Губы у Марьи практически исчезают. Своих в обиду не даем. Клубки от ее резких движений разлетаются в разные стороны. Квас неотрывно смотрит на свою спутницу. Вот уж точно, имя ей – добродетель! А та, скромно облокотившись на стойку, поигрывает ключами на пальцах.

– Вот, – говорит она, ни к кому не обращаясь, – машину купили. BMW– хорошая машина. Кто в наших условиях на кабриолетах ездит? Грязь-то собирать. После Нового года продадим.

Марья резко встает и скрывается в комнате отдыха. Я погружаюсь в чтение документов и чувствую, как медленно краска заливает мои щеки. Счастливая, почти семейная пара чинно движется к выходу. У самого входа Приблуда роняет дорогую кожаную сумку. Мелочевка с грохотом и свистом раскатывается по полу. И самой яркой вещицей оказывается голубенький детский кошелек с Микки Маусом. Приблуда зыркает на нас не по-доброму. Сгребает мелочевку, и была такова. Я еще ниже наклоняюсь над документами. И не позволю, чтобы слезы капали на фирменные бланки. Ни к чему-с.

Темнеет. Иду по осиротевшим дорожкам. «Корейский» закрыли на санитарные дни. Официанты закрутили длинные черные косы на затылках, обвязали головы банданами и, засучив рукава, драят свое азиатское царство. Фонари, как огромные апельсины, лежат на крыльце. Золотые крылатые драконы покрыты белой пеной. Последнее время похолодало. Скоро выпадет снег, а там и до Нового года недалеко.

Квасин кабриолет все еще на стоянке. Черный верх натянут от непогоды, колеса подспущены. Не вполне отдавая себе отчет, подхожу. Пытаюсь заглянуть через стекло. Вдруг произойдет чудо, и Квася просто дрыхнет, откинув сиденье. Сколько безумных, хохочущих километров проехали мы на этом блестящем сокровище?

– Томка, ты чего здесь?

Подпрыгиваю от неожиданности. «Никогда так не было» стоит с другой стороны машины. Всклокоченный, как обычно.

– Хочешь, внутри посидим?

– Хочу.

Он уходит и возвращается с ключами. В машине пахнет подвалом и чуть-чуть забытыми духами. На сиденье водителя смятая пустая пачка из-под сигарет.

– Сторожа больше не увольняются?

– Да вроде нет.

– А с чего все началось? Старая история. Мальчик с девочкой дружил. Очень дружбой дорожил. Приехали, выпили, закусили. Мест не было. Девчонка устала. Уложил в машине. А похолодало резко, и ни ветерка. Печку включил на полную. Сам пошел догуливать. И разгулялся, забрел к знакомым, уснул. Видимо, что-то было не так с машиной. Когда на следующий день спохватились – все уже. Вот тебе и «никогда так не было, и вот опять так получилось». С тех пор, говорят, ходит здесь. Многие видели. Говорят, не к добру.

– Случайность.

– Как и все остальное в этой жизни.

Мимо нас, не замечая, с неподвижным стеклянным взглядом бредет уже совершенно пьяный Квас. Останавливается, мычит что-то нечленораздельное. Резко наклоняется, хватает камень и бросает его в неповинный блестящий бок. Плюет и медленно тащится дальше.

«Никогда так не было» мрачно смотрит ему вслед из-под бровей.

– Еще один психически больной.

– Еще?

– Ну, Чико-то все еще не нашли. Сто раз уже весь комплекс перетряхнули. Последняя история совсем плохая. Когда он шлюхе два часа зубы выбивал. а потом тупым ресторанским ножом ей косу отрезал, никто не удивился. Ну, поплевались. Потом он жену с пятого этажа выбросил. Она, бедная баба, у его же родни пряталась. В гипсовом корсете, с переломанными ногами. Говорят, тогда психиатр приезжал, предупредил парней, сегодня она, а завтра вы. Решайте. В больничке его никто держать не будет. Больно надо. Они не поверили. Сначала. Потом поверили. Да уже счет шел 0:2. В пользу Чико.

– Не слышала.

– А ты вся с головой в свой омут. Погубят тебя мужики, Томка. Хоть бы меня приголубила, что ли? Я надежный.

– Слушай, а если Чико действительно такой больной, столько всего вытворил, причем и среди себе подобных, почему…

– А кто связаться захочет? У них свои порядки, свой клан, особый. Нормальный-ненормальный, какая разница? Это всех подряд свидетелей убирать придется. Иначе можешь сам себе ямку выкапывать. Достанут, и поедешь к дедушке на небо не целым, а так, частями. Родство. Но его все равно ищут. Менты и другие люди. Найдут. Или те, или другие.

Слушай, – оживляется он, – а мне вдруг ни с того ни с сего вопросы задают. О тебе. Что у нас общего, чего хожу, о чем болтаем. Мне так понравилось! Теперь уже мне кажется, что мы очень друг другу подходим. Прямо очень. Ты же помнишь, я не безнадежен, пишу трактат. Об искусстве любви.

Я криво усмехаюсь.

– И что, страшно?

– Нет, забавно. Все тут свои люди, и про твоего тайного Санту все знают. Просто помалкивают, и правильно делают. Мы же в разных весовых категориях, и вид спорта у нас отличается. Нет, не так. Его спортивная команда уже практически дисквалифицирована. Спишут не сегодня, так завтра. По возрасту. А моя еще ничего, побегает, погарцует. Может, пора подумать о замене? Я молодой. Про Квасю забудь, я еще ничего. А человек все равно уйдет из большого спорта. Скоро. Хотя под горячую руку можно и отхватить, конечно. Не хотелось бы.

– Так ты тогда меньше на глаза попадайся.

– Так в комплексе, ты же знаешь, у всех везде есть глаза. А ходить я буду, где хочу и болтать буду, с кем нравится. Вот с тобой, например.

Пробую перевести разговор на более безопасную тему:

– Что-то слышно о пострадавшем, который жил у нас? Тот, в желтой куртке?

Он внимательно смотрит на меня, невесело усмехается.

– А чего интересуешься, позволь спросить? Знаешь чего?

Качаю головой почти искренне. «Никогда так не было» печально смотрит в окно.

– Видишь, в чем дело, не буду тебя утомлять подробностями, меньше знаешь – крепче спишь. Молодой привез как бы предложение одним серьезным людям от других серьезных людей. Что-то там с большой партией ценных вещей. Драгоценностей. Раритетных. С документами и образцами. И вот буквально перед назначенной встречей он попадает в неприятности. В результате

Он поворачивается ко мне, а его ненастоящий глаз смотрит куда-то в сторону.

– А вот мне интересно, если бы ты что-то знала, сказала бы мне или нет? Ну, что ты своему дяде ничего не сказала, по крайней мере добровольно, это уже ясно. Видишь ли, все опрошенные товарищи в голос утверждают, что ты в какой-то момент была с молодым один на один. А то, что пропало, не просто бизнес-ценность, это как бы показатель, что в городе никто ни за что не отвечает. И никто ни для кого не авторитет. И дядька твой сдулся. Так-то!

Мне становится неуютно и холодно, пора возвращаться. Неохотно выхожу из машины, приветствую сторожа. Он важно кивает, Барбос, высунув язык, лежит около лестницы. Оборачиваюсь. «Никогда так не было» сидит в кабриолете и грустно машет мне рукой. «Мама, я отъезжаю». Тут я вижу кое-что еще. Дыхание у меня перехватывает, закрываю глаза, мотаю головой. Нервы, нервы. Пора на рабочее место.

Из-под низкого дна кабриолета что-то белеет. Как будто кто-то маленький прячется за машиной. Только о ногах забыл. В снежно-белых носочках.

Впереди у меня была длинная череда дней, похожих один на другой. Без Сказочных стран и волнующих приключений.

Пару раз мелькал Васька. Совершенно трезвый, очень вежливый, сосредоточенный, неразговорчивый. И страшный. Глаза от меня прячет.

– Том, новостей нет?

– Нет.

– Сердишься?

– Нет.

– Ладно, свои люди – сочтемся.

Перевод: «Правда ведь, Тома, сочтемся?» Надеюсь.

В один из дней он подходит к стойке, наклоняется и тихо говорит мне в ухо.

– Скажи, что это не ты. Просто скажи. Если окажется, что ты при делах, я тебе не завидую. Пострадаешь. Оба сдохнем.

И пошел, размашистым уверенным шагом. Управился. Спасибо.

Квас жутко разругался с Приблудой. Последняя бежала, в гневе прихватив столько имущества, сколько могла унести. Девка – огонь.

ГЛАВА 29

Дневной сон после смены похож на омут. Ты падаешь в него, отупев от бессонницы и ненужной суеты. Он смыкается над головой, и ты погружаешься все глубже и глубже. Туда не доходят звуки, и он никогда не приносит облегчения. Тупо таращусь в свой потолок. С кухни доносятся звонкие голоса. С кем-то чирикает моя Катерина. Полный дом гостей. Все, как всегда.

Мрачно тащусь на кухню. Сидит бледный Михаил, распивает чаи, черпая вишневое варенье прямо из банки. Катерина забралась с ногами на табуретку и заливается смехом. Завидев меня, верные друзья притихли. Михаил серьезно смотрит на Катерину и говорит ей строгим голосом:

– Девочка, девочка! А разве я тебе не говорил, чтобы ты не открывала посторонним? Извини, мне надо поговорить с твоей мамой.

Дочь гордо встает и, не удосужившись взглянуть на меня, уходит.

Я смотрю в окно. Серое небо, серые дома. Михаил уже пережил все то, что теперь рассказал мне. А я пытаюсь представить себя на месте его бывшей жены. Мне хорошо известны эти движения. От плиты к окну. От окна к плите. Перевернула картошку, посолила, закрыла крышкой. К окну. Катерина в песочнице. Сверху она кажется еще меньше, но ее темную склоненную голову я узнаю из тысячи других. Она возится со своими сверстниками, то испуская воинственные кличи, то дружески осыпая песком воображаемых противников. К плите. Картошка. К окну. И так изо дня в день. Представляю, как я смотрела бы в окно и видела, как на моего ребенка упала чья-то тень. Тень взрослого человека. Потом раздается непонятный для меня звук, мой ребенок падает. Что бы я делала? Бежала бы, забыв про лифт, перепрыгивая через ступени? Вызывала скорую и милицию? Обезумев, кричала в окне. Неужели мне никто не поможет?

На мое плечо легла его рука. Как хорошо уткнуться ему в грудь, утешить свое взбесившееся сердце. Это не со мной, это не с Катькой, с нами ничего такого не может случиться. Никогда. Все живы и здоровы. Даже этот ребенок, которого я никогда не видела. Уже все в порядке. Пришел человек и навел порядок. Как мужчина.

– Все эта моя дурацкая уверенность, что до конца из них никто не пойдет. Что все уладится. Пусть не сразу, но уладится. Но ничего у меня не вышло. Не знаю, устроит ли тебя то, что теперь у меня, в общем-то, ничего нет. Кроме меня, конечно. Вот.

У мальчика пуля сорвала полоску скальпа. Останется шрам. Нужна пластика. Уход, деньги. Но это все уже ничего. Уже жить можно. Нужно просто все это пережить, перетерпеть.

– Зато привезу тебе какой-нибудь подарок. Что-нибудь этакое. Только скажи, что именно.

– Что-нибудь для счастья бедной женщине. Сам приезжай. Ну, в крайнем случае цветочек. Аленький!

Я уже устала. От всего сразу. Год у меня какой-то сложный. Волнительный.

– Том, – говорит испугано Мишка, – Том, а ты мне веришь? Что я все это не выдумал?

Я вспоминаю тень на моей Катьке. Трясу головой. Не хочу об этом думать.

– А врать тебе для чего? С какой целью.

– Да не врет он, я понимаю.

Наглая Катерина высовывает голову из-за двери. Не в силах удержаться, задает волнующий ее вопрос:

– Миш, а ты теперь будешь сидеть на маминой шее?

– Катя! – взрываюсь я. Воспитала, на свою голову.

– Буду, – смеется Михаил. – Но очень недолго. Честно-честно.

Мне вдруг так жалко стало. Себя.

– Почему co мной все время происходят какие-то истории?

– Ну со мной-то тебе повезло. Город говорит, – подмигивает Миха.

– Ты все время куда-то уезжаешь, уезжаешь... Все приезжают, уезжают...

– Том, у тебя работа такая. Завязывай, мне и так тебя жалко, не рви сердце.

– Миш, а ты правда приедешь?

– Правда, правда.

– Миш, только жить пока будем в нашей ванной. Других местов нет. Как у Зощенко.

– А что делать, Том? А кому сейчас легко? Дело-то житейское.

– За имеющиеся сейчас ваши наличные могу предложить только свое цыплячье тельце.

– Ничего, вот маленько разбогатеем, откормим тебя. Будешь большой красивой женщиной. А то показывать страшно. Хоть в кармане носи. Как губную гармошку. У тебя почему ноги холодные? И нос?

– Миш, ты что, греться сюда пришел?

– Греться, греться. Не будь ленивой

– В том смысле, ложитесь поудобнее, может быть, оргазм вас захлестнет?

Его губы нашли мои. Слов не стало. Зачем?

ГЛАВА 30

Незаметно подошел Новый год. Закончилась предпраздничная суета. Нарядили елки дома и на работе. Горничные-старушенции лазят по высоченным стремянкам приклеивая на блестящие нити кусочки ваты. Местные самородки разрисовали окна гуашью и налепили бумажные снежинки. Всюду гирлянды. «Корейский» сверкает и переливается, хотя до Восточного Нового года далеко. Но конкуренция, конкуренция! Сан Саныч сошел с ума и запаял весь административный комплекс бронированными дверями. Выходов только два, а после его экспериментов даже мусор пришлось выносить тайно, пока никто не видит, через центральный холл. Шефиня обещает после праздников пришпилить его выговорами, как мотылька.

Посыпались заявки на проведение праздников в комплексе. В общепите. Гостиницы и бассейн закрыты – нет клиентуры из расчета на две недели. Совершенно некстати полетело отопление. Работники ресторана и бара взвыли. Вот только административный корпус одиноко темнеет среди всеобщей праздничной суеты. Ни одно окно не горит. А мне придется дежурить в Новый год. Расчет за Счастливую страну.

Оставив Катерине кучу подарков под елкой, перецеловав всех домашних, плетусь на работу.

Смену мне передают до неприличия выпившие администратор и портьешка. Обе они новенькие, проведение праздников и предпраздничных дней для них в новинку. Вот и сломались. Сан Саныч благоразумно промолчал на планерке. Но будьте спокойны, потом они свое получат. По самую макушку.

Мы с Марьей бездельничаем. У руководства сокращенный рабочий день. Даже самые работоспособные убежали готовить праздничные столы и подарки. Мы нарядили чисто для себя роскошную еловую ветку. Водрузили на стойку деда Мороза с развратно накрашенной Снегурочкой. Вечером зажгли мою синюю свечу. Красиво. Марья Петровна достала из своей огромной сумки баночки и кастрюльки, я – красивую посуду и торт. Шампанского у нас море. Все дареное. Запасенное с давних времен.

Охрана долго переминается с ноги на ногу, в конце концов не выдерживает. Уж очень тоскливо показалось им в пустом здании с двумя стервозными женщинами. К тому же, если я не ошибаюсь, их ожидают жены. Или те, кто планируется для жен. Когда стрелки часов неумолимо приблизились к пятнадцати минутам двенадцатого, боровички повисли над стойкой. Умоляющие взоры. Только до трех. Мы закроемся на ключ, да и денег в кассе все равно нет. Все точки закрыты. Мы в здании останемся совершенно одни. Если не считать пары кошек.

Марья, перед тем как разлить шампанское и прибавить звук телевизора, закрывает на замок ключи от номеров и помещений.

Слышу, как она ворчит. Безумные наши сменщицы в предпраздничном экстазе опять что-то не учли или перепутали. Не можем досчитаться ключей.

– Чего-то в супе не хватает, а Марь Петровна?

– Да ладно, потом разберемся. Ты что, переодеваться не будешь? Новый год, девушка.

– Нас все равно никто не видит. Зачем?

– А зачем жить, все равно помрем? Быстро!

Путаясь в застежках, напяливаю припасенное, нарядное. Действительно, праздник. Могу себе позволить. Марья закрывает входную дверь. Витрина пуленепробиваема, несмотря на прозрачную сущность. Замок не просто надежен – вечен.

Мы застываем перед телевизором с тонкими стаканами. Начинают бить куранты. Громогласное «УРА» из «Корейского» доносится даже до нас. Начинает звонит телефон. Все, кто празднует дома, поздравляют смену. Такова наша традиция. Михаил не звонит, но это ничего. Зато звонит капитан, долго дышит, официально поздравляет и облегченно вешает трубку. Звонит Катерина:

– Мамочка, люблю, люблю, люблю, целую, жду! Все понравилось, он звонил?

Отвечаю, целую трубку.

А Марье звонят уже внуки. Как быстро идет время. Для женщин.

Усаживаемся перед телевизором, поедая деликатесы и разные вкусности. Холодно. Заворачиваемся в большие гостиничные пледы. За витринными стеклами холла тихо падает снег. Крупные пушистые хлопья. Красивый, чистый праздник. Неприятные скребущие звуки. По стеклу. Вставать мне лень, но звук неприятен. Марья начинает ворочаться и укоризненно поглядывает на меня. Встаю. Плед тянется за мной мохнатым шлейфом, подметая пол. Крыльцо освещено множеством гирлянд, спрятанных в витринах. Перед стеклянной дверью сидит на задних лапах кошка и передними скребется. Ужасный звук. Как будто точит когти.

– Брысь! – кричу я и шлепаю ладонью по стеклу.

От неожиданности животное взмывает сначала ввысь, потом в сторону, поднимая тучу снежных брызг. Но за секунду до этого я все-таки вижу на ступеньках и крыльце, совсем в стороне от двери, следы. От маленьких босых ног. Ветерок подхватывает снежную пыль, и крыльцо опять становится белым. Нетронутым. Нервы мне точно придется подлечить. Получить квалифицированную помощь.

В телевизоре красивые женщины в шикарных туалетах поют, танцуют и страстно целуются с бесподобными мужчинами. Обожаю фундук в шоколаде. Марья доливает мне шампанского. Буклей у нее сегодня нет.

Сквозь тональный крем не проступают морщины, стрелы Амура в полумраке уже не так беспощадны. Серые северные глаза без защитного выражения мягко блестят. Стаканы в наших руках запотели и, кажется, плачут.

– Марья Петровна, а кем ты работал до комплекса?

– Администратором в гостинице.

– А до того?

– Администратором в другой гостинице.

– Ну а до того? После школы?

Она поворачивает на свет тонкий бокал. Пузырьки медленно поднимаются на поверхность и даже взлетают над ней. Марья улыбается сама себе. И я понимаю, почему некоторые мужчины превращаются в соляные столбы. Если, конечно, она захочет, чтобы на нее обратили внимание.

– Я танцевала.

– Где?

– В разных местах. В разных ансамблях. Тогда это было почти неприлично. Смешно.

Я задаю провокационный вопрос. Марья – вдова.

– А ваш муж?

Она улыбается. Поворачивает стакан. Лучик золотого света вырывается из тонкого стекла и чертит на стойке непонятные знаки.

– У нас была копилка. Как в тех фильмах, большая глиняная кошка с узкой дыркой на голове. Подарок на свадьбу. От любящих родственников ненаглядной невестке. Для благополучия. Муж любил старинные монеты. Очень старые, редкие и дорогие. Нумизмат. Странное хобби. Он разглядывал их часами. Наигравшись, складывал в копилку. И все, потом покупал другие. У него вошло в привычку усаживаться в старое кресло-качалку, ужасно скрипучее, раскачиваться, резко выбрасывать руки, хватать свою кошку. Она тяжестью своей оттягивала ему руки, останавливая качалку. Тогда он смеялся. Почти счастливо. Но никогда у него и мысли не было разбить ее или просто вытащить оттуда монеты. Однажды он раскачался, подхватил копилку. Но она оказалась легкой. Он резко откинулся назад, потерял равновесие, упал. Кошка разбилась на мелкие черепки. Копилка была

– А монеты?

– Их не было.

Она говорит очень спокойно, улыбаясь сама себе. Шампанское пузырится в стакане, на экране мелькают счастливые лица. А за окном идет снег, заметая все следы.

– Том, – голос у Марьи спокойный и даже немного сонный. – Ты же знаешь, что кошелек у Приблуды. И ты понимаешь, где она его взяла? А также, кто у нас залез в сейф и взял его. Украл. Себе?

Я делаю вид, что сплю. Марья пыхтит и брякает посудой. Потом затихает.

Не могу понять, от чего я проснулась. Концерт кончился, и идет какой-то старый фильм. Опять этот звук. Чертова кошка на этот раз пытается пробраться через мусоросборник. Сейчас застрянет там и будет орать. Интересно, захочет ли кто-нибудь из охраны лезть в вонючую и склизкую трубу мусоропровода в Новогоднюю ночь. Ну почему до этого гнусного животного не доходит, что в «Корейском» намного больше остатков, чем у нас. Скребется, зараза.

В мусоросборнике, узкой полутемной комнатенке, еще холодней, чем в холле. Крышка мусоропровода задвинута. Разумеется. Никто не будет сбрасывать мусор в пустой гостинице. Круглая крышка находится на уровне моей груди, жерло направлено в пол. Сейчас обломаю себе все ногти, пока открываю засов. О, если я ошибаюсь. И это крыса, а не кошка! Но крыс у нас нет. Сан Саныч гарантировал. Ага, как и тараканов. Дыхание превращается в пар, сил у меня маловато для холодного металла. Наконец засов с жутким скрежетом поддается. Отталкиваю крышку, быстро отдергиваю руки, чтобы не испачкаться.

Из мусоросборника что-то падает на пол, звуки застывают где-то вверху моего горла. Мусоросборник плывет перед глазами. Наклоняюсь и поднимаю голубой детский кошелек, у замочка написано шариковой ручкой «Лена». А из узкого железного тоннеля повисли длинные пряди черных волос. Через мгновение оттуда вяло откидывается женская рука с неестественно развернутыми в суставах пальцами и окровавленными ногтями. В тусклом свете жутко сверкают Квасины часы. Вот они глухо падают на пол. Великоват браслетик.

Кажется, что, оторвавшись от пола, я лечу обратно, как стрела. Но это мне только кажется. Ноги отказываются повиноваться, и каждый шаг приносит сильный приступ тошноты. Пространство передо мной вдруг начинает сужаться, пока не превращается в узкую сияющую щель впереди. Больше всего мне хочется упасть, свернуться и уснуть. Ничего не слышать и не видеть. Пытаюсь кричать, но воздуха не хватает. Колени подламываются, я шлепаюсь на пол, но не прекращаю ползти к свету, тянусь к нему всеми своими дрожащими мышцами. Я уже в холле, у запасной лестницы, еще чуть-чуть, и заору во все горло. Марья мне поможет. Железные пальцы хватают меня за шею и рывком поднимают над землей. В нос ударяет запах немытого потного тела, старого алкоголя и сладковатый дух какой-то травяной дряни. Я ослепла. Оглохла. И остатки моей жизни сосредоточились под этими тисками. Кажется, скоро я почувствую хруст своих позвонков. Чтобы я не отвлекалась, в бок мне упирается холодный жесткий предмет. Мокрые губы дышат мне в ухо:

– Давай кошель и ключ от входной двери. Быстро и тихо.

В телевизоре Гурченко поет о пяти минутах, холл залит предрассветным снежным светом. Марья в комнате отдыха похрапывает на кушетке. Носками дотягиваюсь до пола и медленно передвигаюсь к стойке. Время замедленной съемкой тянется с каждым моим вздохом. Но я слышу. Я слышу самый лучший звук в моей жизни. Шаги по запасной лестнице. Кто-то перескакивает со ступеньки на ступеньку и внезапно останавливается. Меня резко разворачивают от стойки. На верхней ступеньке запасной лестницы стоит «Никогда так не было».

Они вскидывают руки одновременно, выстрелы почти сливаются. Чико переступает с ноги на ногу, блестящие ботинки с острыми носами скрипят. Над его головой взлетает темный фонтан. Мелкие кусочки горячей темно-красной каши покрывают мое лицо и плечи. Он делает шаг назад, сильно сжимая мою шею. Потом падает. Я валюсь рядом и только стараюсь, чтобы непонятная красно-желтая лужа не докатилась до меня.

– Томка!!!

Марья вихрем вылетает из комнаты и столбенеет. «Никогда так не было» осторожно спускается по лестнице. Руку он не опускает. Оружие направлено в голову Марьи.

– Господи! – сдавленно стонет она и прячется за стойку. Нашу картонную стойку.

Рука «Никогда так не было» находится в полуметре от моего лба. Я не в силах отвести глаз от черноты дула, заслонившего от меня все. Я не вижу его лица, но знаю, что оно изменилось. Все планы его изменились. Действия по мере необходимости. Наверно, я его не узнаю. Если увижу.

Потом что-то происходит. Он неловко прячет оружие, перепрыгивает через огромную, расползающуюся все дальше лужу. Подхватывает валяющийся кошелек, сует его в карман. У входной двери оборачивается. Это совершенно другой, незнакомый мне человек. Лицо его страшно.

– Ключ.

Не поднимаясь из-за стойки, Марья кидает. Он ловит на лету, жестко говорит.

– Позвоните через тридцать минут. Ясно?

Марья плачет за стойкой. Дверь хлопает, через пару минут со стоянки раздается звук отъезжающего автомобиля. Колеса свистят на поворотах. Тогда я начинаю кричать. Кричу долго, чувствуя, как тянутся и рвутся связки. Марья хватает кувшин, бегает вокруг меня и поливает водой. Но мы знаем: скоро придут наши.

Когда прибежали наши, мы с Марьей лежали в комнате отдыха, обнявшись как сестры, подвывая, размазывая по лицу общие сопли и слезы. Наступил Новый год.

ГЛАВА 31. Последняя

Горло у меня замотано теплым платком. Дышать практически невозможно. Пыхчу, как паровоз. Плюс ко всем моим страданиям ангина. Так что я на больничном. А потом буду в отпуске. Решил Сан Саныч. Марья тоже валяется с давлением. И еще неизвестно, выйдет она на работу или нет. Шея у меня не поворачивается. Такое впечатление, что голова растет прямо из плеч. Выйду ли я на работу? Не знаю. Я думаю пока. Квасин кабриолет нашли через неделю далеко от города. Перевернутым и искореженным. Салон весь в крови. «Никогда так не было» больше никто не видел. Капитан попытался вызвать меня на откровенный разговор, но напоролся на мою маму. Надеюсь, теперь пропадет навсегда. Детей своих в нашей семье защищают до последней капли крови. Я хожу в маске, чтобы не заразить Катерину. Она меня жалеет. Собственноручно давит клюкву для морса.

От Кваси пришло письмо. С маленькой фотографии смотрит наше чудо-юдо. На ней бабская длинная юбка в клетку. В руках какой-то сачок. Пишет: «Это я желуди в

Позвонили в дверь. Открываю. Стоит Мишка. В своей длинноносой бейсболке. Уши красные, сам в тонкой куртке. От его гладкой физиономии пахнет морозом и почему-то березовым соком. Он смотрит на меня бесстыжими глазами и неуверенно хихикает:

– Вот он и вернулся. Не прошло и года.

Потом лезет в карман и достает губную гармошку.

– Это тебе. Счастье любимой женщины. Целую. Пух.