Никому не говори

Пролог

Марина Зимняя

Никому не говори

— Только не промажь, Джерри, — хмыкает Кулак.

Смещаю прицел немного левее. С его лица тут же сползает ехидная улыбочка.

— Ты это… поосторожней, не дури!

— А, что не так? Ты же не сомневался в моей меткости?

— Джерри, давай заканчивать, — нудит Цыплаков, но Вольку по-прежнему не отпускает, крепко вцепился в его плечо, ногой зафиксировал ступни Костылева.

— Ты ничего не хочешь мне сказать, Волечка? — максимально дружелюбно произношу я, улыбаясь самой искренней и приветливой улыбкой.

— Вы деб-б-билы! Вы за-за все ответите! — заикаясь выкрикивает Волька, качнув головой сбрасывает с головы яблоко.

Алина невозмутимо подбирает его и под ржач пацанов устанавливает обратно на голову предателю.

— Д-ду-ура, тебе лечиться нужно!!

— Думаешь? — натягиваю тетиву сильнее.

Вольку начинает трясти. Вскидываю лук и выпускаю стрелу, которая врезается в дерево выше яблока сантиметров на двадцать. Древко стрелы подрагивает, как и коленки Костылева.

— Отпустите его! — командую застывшим и ошарашенным парням.

— Ты совсем дура⁉ — Цыпа размыкает пальцы на Волькином предплечье.

Кулак выглядит не менее ошарашенным, слипся в Волькиным плечом потеряв дар речи. Что бы с ними было если бы стрела пронзила яблоко, как я и планировала. Я бы не промазала, совершенно точно не промазала бы. С такого расстояния я в орех попадаю, не то что в яблоко. Алина вылупив глазища крутит пальцем у виска.

— Выбер, ты совсем? — не своим голосом спрашивает Кулак.

— А что такого? — окидываю непонимающим взглядом присутствующих.

— Я думал ты выпустишь ее в воздух, — блеет Цыплаков. — Костян, пойдем!

Никто не обращает внимания на лежащего под деревом Костылева. По спине бежит холодок, затаив дыхание указываю парням на него рукой.

— Подождите!! — кричу удаляющимся спинам. — Волька! Ты чего?

Костылев закатив глаза, мелко подрагивает конечностями.

— Да, чтоб тебя, Джерри!! Он что припадочный? — пацаны переворачивают бьющееся в конвульсиях тело на бок. Держат его по рукам и ногам.

Что я наделала⁉ Что наделала⁉ Оборачиваюсь по сторонам. Алины уже и след простыл.

— Не сжимайте его! Рубашку расстегните! — кричу я поддерживая голову Вольки.

— Воды! Ему воды нужно дать! — Костик срывается к рюкзаку, валяющемуся неподалеку. Приступ Вольки не собирается закачиваться.

— А если он сейчас кони двинет⁉ — мечется Артем.

— Нельзя воду! — выбиваю бутылку минералки из рук Кулака. Продолжая удерживать голову Костылева на боку. Я уже подсунула под нее свой пиджак и судорожно считаю секунды. Скоро все пройдет. Все пройдет…

— Скорую нужно вызвать! — снова Артём.

— Да, закройся ты! Какая скорая⁉ Все закончится скоро, отведем его домой!

— Вебер, ты совсем двинутая⁉

— Замолкни!

Я знаю, что такое эпилептический припадок. С раннего детства периодически наблюдаю их у матери. Как правило они не длятся более трех минут и заканчиваются сами собой. В вызове скорой необходимости нет. Это я лучше остальных понимаю. Тело Вольки немного расслабляется, он приходит в себя. Смотрит на нас затравлено, собирается что-то сказать. Я сижу перед ним на коленях, пацаны на корточках. Они часто и тяжело дышат. Одна я сконцентрирована и сосредоточена. Костя и Артем одновременно переводят взгляд с лица Костылева на меня.

— Чтоб я еще хоть раз с тобой связался, Джерри, — выплёвывает Цыпа.

— Нас больше в свои игры не втягивай, — добавляет Кулак.

Какими хиленькими они оказались. Всю дорогу пинали Вольку, стращали его и ржали как кони. А сейчас смотрят на меня, как на демона, будто я одна есть корень зла, коими меня считает наша руссичка. С ее идиотской принципиальности и началась вся история травли Вольки. Этот дурачок оказался не менее принципиален, чем она.

— От-т-пус-ти-ти-те… дураки!

Парни поднимаются, продолжают таращиться на него встревоженно.

— И ты-ты-ты дура, тоже от-пу-пу…

Отпускаю его голову подскакивая на ноги. Брезгливо смерив его взглядом отхожу в сторону.

— Иди домой, Костылев. И веди себя хорошо… Понял?

— Да пошла ты! — больше не заикаясь, Волька подскакивает на ноги. — Завтра все об этом узнают, и ты вылетишь не только из школы, но и из сбор-р-р-ной.

— О чем узнают? Парни, вы что-нибудь видели? — бросаю взгляд на нахохлившихся пацанов, они синхронно отрицательно мотают головой.

— Иди домой Волечка и штанишки поменяй.

Волькин взгляд опускается вниз. Пацаны отводят глаза. Продолжаю сверлить его ненавистным взглядом. Не могу сказать, что мне его не жаль. Костылев выглядит жалким. Его приступ напугал бы меня сильнее, если бы я не имела с этим дела. Не думаю, что после этого случая у меня останутся союзники. Что у Артема, что у Кости — один гонор и только. Пустышки… Ну что ж, посмотрим, что будет завтра.

Глава 1

— Загляни, посмотри большая там очередь.

— Что ты опять задумала?

— Ничего, просто посмотри.

— Джерри, сколько можно? Неужели не видишь, что возиться с ней бесполезно. Лизка уже все сочинения за тебя написала. Перепиши и сдай!

Бросаю взгляд на возмущенное лицо Алины. Неужели она не понимает, что это теперь дело принципа. Если я сейчас прогнусь под Мурзу, она выйдет победительницей. После такого только школу менять. Меня это категорически не устраивает. Я в этой школе уже девять лет учусь, а она еще года даже не работает. Возомнила о себе, сука рыжая. Натягиваю козырек бейсболки пониже. Поднимаюсь по ступенькам аптечного пункта. Входить в него не обязательно, остекленная дверь позволяет увидеть помещение полностью. Пристроившись к очереди из четырех человек, Мурзина копается в сумке. Кошелек, наверное, ищет. Интересно, она уже нашла мой подарок?

Как удачно я сегодня заглянула в кабинет биологии. Дежурные наводили порядок в живом уголке, чистили клетки грызунов.

Нашла! Да неужели!

Жаль, мне не видно ее лица полностью. Мурза нервно стряхивает руку, оглядываясь по сторонам. Я думала, она обнаружит сюрприз быстрее. А она домой успела вернуться и даже песеля своего на прогулку вывела. Олеся Юрьевна, к моему удивлению, остается стоять в очереди. Нервно вытирает руки влажными салфетками, держа кошелек под мышкой.

— Ну что красавчик! — подмигиваю молоденькому золотистому ретриверу. Щенок совсем… Месяцев пять от силы. — Пойдем гулять? — отвязываю поводок от перил.

— Джерри, ты что⁈ — Алина отрывает задницу от лавки и бежит ко мне.

— Еще громче, поори!!

Тут же из каждого подъезда по три Джерри с интервалом в пятнадцать минут на прогулку вываливаются. Иногда я ненавижу свое имя. Назвали бы меня Настей какой-нибудь, меньше бы палева было. Жаль, я не знаю его клички. Даю облизать щенку руку. Красавчик… Всегда мечтала о собаке. Еще раз бросив

— Ты собираешься его украсть? — Алинка семенит за мной, продолжая канючить.

— Почему бы и нет… Мурза ведь украла у меня возможность поехать на чемпионат в Словакию.

— Джерри, опомнись, это ведь живое существо, — в глазах Алины испуг.

— Мухина, ты совсем чокнутая? Ты считаешь, что я смогу ему как-то навредить? — ускоряю шаг, собираясь перебежать на другую сторону улицы, как раз горит зеленый свет. На дорогу пес выходить не хочет, дергаю за поводок сильнее. Приходится применить немного силы, он будто бы занервничал.

— Джерри! Давай вернем его! Что ты собираешься делать?

— Отстань от меня. Иди домой!

Уверена, что Алинка меня не сдаст, потому что боится. Она прекрасно знает мой характер. И то, что я не оставлю предательство просто так. Обязательно накажу ее.

— А ты куда?

— Алин, иди домой.

— Ты отпустишь его? — кивает на пса.

Он бежит вперед, ничего не подозревая. Мурза часто гуляет с ним в этом сквере.

— Конечно отпущу. Я не поведу его далеко. Он найдет дорогу назад. А она пусть понервничает немного.

— Да она теперь постоянно нервничает. Ты доведешь ее до дурки.

Что-то не сильно заметно, что она уже на пределе. Было бы так, я давно была бы аттестована. Все, абсолютно все учителя без исключения аттестуют меня без проблем. Всем известно, что я спортсменка и учиться мне некогда. Я живу в таком режиме уже три года, и проблем с учебой у меня еще не возникало. Все учителя достаточно лояльны ко мне. Я ведь не претендую на отлично, мне и трояка за глаза. Одна Мурзина утверждает, что трояки по литературе и русскому я должна заработать. Я пыталась ей объяснить, что я все равно уеду в Германию после одиннадцатого класса. Мне просто нужно дождаться совершеннолетия и все. Но эта коза уперлась рогом: «Ты такая же как все, Вебер. Я не делаю никому исключений. Твое поведение и отношение к учебе разлагает дисциплину!».

Пес начинает метаться. Не могу считать его поведения. Он либо играть хочет и надеется, что я отпущу его с поводка, либо занервничал из-за отсутствия хозяйки.

— Точно отпустишь? — нудный голос Алины, заставляет меня обернуться.

— Да иди ты уже… Отпущу.

Алинка чмокает меня в щеку по привычке. Ненавижу эти телячьи нежности. Но прощаться и здороваться таким образом у нас заведено класса с пятого. Приходится терпеть. Мне все еще нужны друзья и союзники. Если бы не поддержка класса, то в этой войне мне было бы не выстоять. Большая часть моих одноклассников решила принять мою сторону. Мурзина не нравится ни только мне, но и подавляющему большинству учеников. К ней подлизывается только Балабанова, но с ней и так все ясно. Она по жизни такая, абсолютно потерянное для общество существо. И Вовка Костылев. Он ее тоже защищать пытается. Родственники они, что ли… или собираются ими стать. Вроде она с его старшим братом встречается. Котельникова их вместе видела пару раз.

Алинка уже скрылась из виду. Ну и чудненько…

— Ну что, пойдем поищем тебе новый дом? — чешу песика за ухом. Он высунув язык, прикрывает глаза от удовольствия.

Надеюсь ключи от гаража деда Лешки Голикова по-прежнему на месте.

— Ты прости меня, красавчик, — шепотом прошу прощения у песеля, каким-то чудом мне удалось втереться ему в доверие. Несмышленыш совсем… Смотрит на меня так предано, будто бы я каждый день с ним гуляю. — Тебе придется немного посидеть взаперти, — завожу его в темное сырое помещение. Здесь все, как и полгода назад. По осени мы часто собирались в этом месте. Пили пиво играли в карты, пацаны даже пару раз шашлыки жарили на пустыре за гаражами.

Ничего не подозревающий пес следует за мной. Дедовой Волги нет. Неужели утянули ее на металлолом? Яма слегка приоткрыта. Приходится немного сместить доски, настеленные поверх, чтобы закрыть ее. Еще не хватало, чтобы он вниз свалился. Оглядываюсь по сторонам. На стене висит несколько спецовочных курток. Выбираю самую теплую и менее грязную. Бросаю в угол. Поводок из рук не выпускаю. Песик послушно крутится рядом, периодически подскакивая на задние лапы, передними опираясь на меня. Все еще надеется, что я с ним поиграю, глупыш. Жаль еды тут никакой нет. Продолжаю исследовать полки. Нахожу несколько трехлитровых банок с компотом и полсетки пророщенной картошки. Да… не густо.

Скидываю с плеча рюкзак, вытаскиваю из кармашка пол-литровую бутылочку минералки и сахарную булочку, которой я собиралась сегодня пообедать в столовой. Но эта сука мне весь день перегадила, тварь! Кусок в горло не лез. Если отец узнает о моих проблемах в школе, дорога на полигон мне будет закрыта. На мое счастье, он сейчас в Тюмени, в длительной командировке. Раньше лета не вернется. А матери не до меня. Хорошо, что Герман уже студент. Он бы точно растрепал все родителям.

Вытряхиваю из небольшой алюминиевой миски болты и гайки. Выливаю в нее воду из бутылки и ставлю в углу рядом с брошенной курткой. Туда же бросаю распакованную булку. Пес, как и предполагалась, виляя хвостом, бежит за булочкой. Попятившись назад, выхожу из гаража и захлопываю дверь. Жаль, что там совсем темно. Там вроде фонарь аккумуляторный должен был быть. Собираюсь открыть дверь. Но отметаю эту идею. Не факт, что батарея заряжена. Да и на сколько его хватит? Пес начинает скрести когтями дверь и поскуливать. Резким движением дважды проворачиваю ключ в замочной скважине. Подсовываю его под козырек над дверью. На этом месте ключ лежит уже не один год. Скулеж усиливается в моем сердце просыпается жалость. Раздумываю еще пару минут стоя у двери. Рука тянется за ключом. Щенок начинает лаять.

Прости меня, малыш. Я скоро тебя выпущу.

Все же достаю ключ и прячу его в карман. Уйма народа знает где он хранится, боюсь что выпустят тебя раньше времени.

Прогоняя мысли о брошенном щенке, раздумываю над тем, что буду делать дальше. Она сломается. Не выдержит. Пожалеет, что связалась со мной!

Мурза прекрасно знает, кто ее кошмарит. Но доказать ничего не может. Не пойман не вор. В понедельник она опоздала на первый урок. Пришла на пятнадцать минут позже. С лицом белым, как мел, долго смотрела на нас и наши пустые парты. Никто, кроме Балабановой и Костылева, не достал ни учебников, ни тетрадей. С невозмутимым лицом она начала урок литературы, игнорируя полную неготовность класса к занятиям. Она делала вид, что в классе всего два ученика,

Захожу в свой двор. Мысли то и дело возвращаются к запертому щенку. Ладно… Завтра отнесу ему воду и корм. Нужно выйти на полчаса раньше, чтобы успеть к первому уроку. Разве я могу опоздать на диктант, который снова будут писать лишь два человека.

— Да, мам! — телефон трезвонящий в рюкзаке заставляет притормозить около подъездной двери.

— Дочь, ты можешь привезти мне таблетки? У меня почти закончились, а бабушку одну оставить я не могу.

— А Герман не может?

— Я ему звонила. Говорит занят… Как обычно попросил обратится к тебе.

Запрокидываю голову протяжно вздыхая.

— Хорошо. Как дед?

— Все так же, — печально произносит мама. — Бабушка хлопочет над ним. Ну куда ей его самой поднимать? Не могу их пока оставить. От сиделки отказываются.

Зачем она мне это говорит? О том, как чувствует себя дед, я спросила исключительно из любопытства, а вовсе не из вежливости. Интересно, долго он еще будет овощем? Столько лет знать о нас не хотел.

Мама его разочаровала. Вышла замуж за немца, и он от нее отказался. Правда, взял свои слова назад спустя почти двадцать лет. Еще наглости хватило пробивать через папу варианты поездки в Германию на обследование.

Мой отец приехал в Россию по обмену, еще будучи студентом. Встретил маму и сразу влюбился. У них был очень красивый роман. Когда я была младше, мама часто мне рассказывала о том, как зародилась их любовь. Мама не захотела ехать за ним, и он остался. Не понимаю, как можно было совершить такую глупость. Мне кажется, папа недостаточно ее уговаривал. Мог бы быть понастойчивей, и мы с братом появились бы на свет совсем в другом месте.

— Ма, до завтра не потерпит? Давай, завтра после школы привезу?

— Джеррен, завтра ты мне скажешь, что привезешь послезавтра. Ладно… не надо, сама приеду, — говорит раздраженно и обижено.

Я знаю, как она нуждается в этом лекарстве. Она пьет его ежедневно на протяжении нескольких лет.

— Совсем не осталось?

— Две таблетки.

— Хорошо, привезу.

Надеюсь я успею на вечернюю тренировку. Ехать недалеко. Бабка с дедом живут в поселке недалеко от города. Если сяду на какой-нибудь проходящий автобус, то за двадцать минут доберусь до автостанции, а там пешком минут пятнадцать до их дома. Надеюсь, за пару часов я управлюсь.

Открываю квартиру в нос бьёт уже знакомый запах жженой травы.

— Ты совсем охренел? — распахиваю дверь комнаты брата. Белобрысая девка скрывается с головой под одеялом.

— Дверь закрой! — кидает в меня подушкой.

Со злости хлопаю дверью так, что рамки с фотографиями на стене в прихожей слегка покачиваются. Козел! Я никогда не палила его перед родителями, всегда хранила его секреты и прикрывала выходки. Но это уже ни в какие ворота. Он курит прямо дома, даже не скрывает уже… Где он только деньги берет на эту дрянь?

Прибалдевшее лицо Германа высовывается из-за двери.

— Че надо?

— Мама тебе звонила?

— Ага.

— Ты что, не можешь отвезти ей лекарство?

— Джерри, — цокает он выходя из комнаты. — Могу конечно, но как я в таком виде? — приближает свое лицо к моему.

Смотрю в его одуревшие глаза. Ну зачем ты это делаешь? Зачем? Спрашиваю его взглядом.

— Джер, да расслабься ты, — треплет меня за щеку, улыбается. — Я в последний раз, обещаю.

Глава 2

Отталкиваю Германа в строну и дергаю за ручку дверь его комнаты.

— Пошла вон отсюда! — сдергиваю с белобрысой девки одеяло. Она вскрикнув хватается за подушку, пятится спиной к стене, прикрывается ею.

— Герман! Кто это? — девчонка взвизгивает как раненая чайка.

Он стоит опираясь плечом на дверной откос, молча наблюдает за тем, как я вышвыриваю в коридор ее шмотки.

— Герман! Сделай, что-нибудь! — вопит она, когда я стягиваю ее за запястье с кровати.

— Пошла вон, я сказала! Если я узнаю, что это ты снабжаешь его этой дрянью…

— Герман! — не понимая, что происходит пятится к двери.

Он перехватывает ее за талию, смачно целует в щеку.

— Тебе пора, котёнок, — поднимает с пола джинсы сует ей в руки. — Я тебе позвоню, — поймав ладонью зевок уходит на кухню.

Спустя пару секунд он уже гремит кастрюлями и сковородками. Пока девчонка не выпуская меня из виду, скачет на одной ноге надевая джинсы.

Вытряхиваю содержимое ее сумки на пол. Расческа, телефон, полупустой флакон духов, кошелек и куча всякого мусора в виде помятых троллейбусных билетов и фантиков от конфет сыплются на паркет. Взгляд приковывает небольшой стеклянный пузырек. В таких обычно продают валерианку. Подхватываю его с пола, верчу в пальцах в поисках названия лекарства. Но названия нет. Пузырек абсолютно прозрачный, лишь несколько белых небольших таблеток прижаты ватой ко дну баночки.

— Отдай! — пытается выхватить из моих рук находку. Девчонка уже оделась и сгребла весь свой хлам обратно в сумку. — Отдай, дура! Это мое лекарство. У меня приступы тахикардии, я без него не могу.

Разворачиваюсь и иду в туалет. Срываю пластиковую затычку и вытащив вату, высыпаю содержимое в унитаз. Под ошарашенный взгляд белобрысой, нажимаю на кнопку слива.

— Больная, — бормочет она, дергано обувая туфли, и шаря рукой по вешалке в поисках плаща. Меньше чем через минуту девка покидает нашу квартиру с криком. — Никогда больше не звони мне, урод!! — хлопает дверью.

Захожу на кухню, смотрю как Герман уплетает макароны по-флотски прямо из сковороды.

— Холодные ведь, — хватаю сковороду за ручку, с грохотом ставлю на плиту, щелкаю электроподжигом. — Кто это был? — разворачиваюсь к нему.

Брат сидит на табурете подогнув правую ногу под себя, локтями опирается на

— Понятия не имею, — пожав плечами произносит он и улыбается.

Сейчас я вижу, что его глаза слегка прояснились и в них проглядывается другой Герман, тот, которого он не показывает больше никому, его вижу только я. Перемешиваю лопаткой заскворчавшие рожки с фаршем. Достаю из шкафчика тарелку. Накладываю макароны. Ставлю перед ним на стол. Не отворачиваясь, наощупь щелкаю кнопкой электрочайника. Так же на ощупь, достаю большую кружку, не переставая на него смотреть.

— Что⁈ — возмущенно спрашивает он с набитым ртом.

— Зачем ты это делаешь?

— Не понимаю, о чем ты!

— Это она принесла тебе, да?

Гер смеется. Стучит кулаком по груди, когда давится.

— Джерри, ты такая смешная, набросилась на девчонку. А мы с ней даже к главному приступить не успели. Запорола мне всю малину.

— Избавь меня от подробностей, — отворачиваюсь, достаю чай и сахар. Завариваю крепкий сладкий чай.

— Ты понимаешь, что это плохо кончится? — ставлю кружку перед ним.

— Я просто балуюсь, это не опасно. Зато знаешь, какой кайф после, — растягивает губы в широкой улыбке.

— Кайф⁉

— Ага, — продолжает лыбиться как идиот.

— Тогда, дай мне попробовать! — срываюсь с места и бегу в его комнату выдергиваю верхний ящик из тумбочки и тут же оказываюсь завалена на кровать.

— Совсем чокнулась? — рычит Гер скручивая меня в бараний рог. — Даже не думай!!

— Почему? — пытаюсь выкрутиться из его захвата, но безрезультатно. Он сковал меня по рукам и ногам словно спрут, мне даже дышать тяжело.

— Не вздумай! Тебе это не нужно!!

— Тебе тоже!!

— Это мне решать!

— Я прикончу эту суку, это ведь из-за нее ты стал таким! Из-за нее!

— Угомонись!! — шипит мне прямо в ухо. — Не смей даже подходить к ней.

— А вот и посмею! Расскажу, во что она превратила твою жизнь!

— Джерри! — уже не шипит, а рычит мне в ухо. — Я сказал не смей!

— Если я еще хоть раз увижу тебя под кайфом. Я тебе клянусь, я сделаю из этой суки инвалида.

— Джерри!! — лупит ладонью по кровати около моей головы.

— Я не собираюсь смотреть на то, как ты катишься по наклонной. Прекращай или я обо всем расскажу отцу.

Гер утыкается лицом в подушку, смеется. Отпускает меня. Соскакиваю с кровати. Он переворачивается на спину, продолжая ржать. Придурок, снова поймал свои глюки.

— Расскажу, понял!

— Ага… Расскажи, расскажи.

— Гер!

— Что? — перестает смеяться, приподнимается на локтях.

— Хватит… Пожалуйста.

— Тебя мама ждет, — говорит он накрываясь одеялом с головой.

Кроме лекарства, мама надиктовала мне целый список вещей, которые с трудом уместились в здоровую спортивную сумку. Топчусь на остановке в ожидании автобуса. Но за прошедшие полчаса ни один междугородний автобус не показался на горизонте. Странно… Прошлым летом они ходили каждые пятнадцать минут. Может я его пропустила? Нужно было следить за проезжающим транспортом, а не в телефоне копаться. Алина засыпала меня сообщениями. Спрашивает, отпустила ли я щенка. Игнорирую ее. На душе и так погано, а еще она душу травит. Ни чего с ним не случится. Утром я отнесу ему еду и воду. Все с ним будет нормально. Убеждаю себя саму я.

Как назло, мимо проходит женщина, ведет на поводке лабрадора. Бросаю взгляд им в след. Не буду ждать утра, отнесу ему поесть после тренировки. Наконец вдалеке появляется сто двадцать пятый автобус. Старый Пазик, приходится тормозить, выбегая прямо на дорогу. Обычно в поселоки люди ездят с автовокзала. Водители не любят останавливаться в городе. Но на сей раз мне везет, и автобус со скрипом притормаживает, прилично проехав за пределы размеченной остановки.

Свободным оказывается одно единственное место — спиной к водителю. Заплатив за проезд и дождавшись сдачи, плюхаюсь на сидение и моментально жалею об этом. Прямо напротив меня сидит колхозник. Я так прозвала пацана, живущего через три дома от бабки с дедом. Колхозник улыбается мне во все тридцать два, выдергивая из ушей наушники. Сейчас рот откроет. Блин, ни одной бабки вокруг. Я бы с радостью уступила кому-нибудь место.

— Привет!

Меряю его презрительным взглядом не желая отвечать.

— К бабушке едешь?

А то не понятно куда я еду на этой развалюхе. Молчу уставившись в окно.

— Ты к ней случайно не переезжаешь? — кивает на спортивную сумку, стоящую на моих коленях.

Капец, еще минут двадцать здесь трястись. Ненавижу Германа, он мог бы отвезти маме вещи на машине. Для него это был бы сущий пустяк, за час бы управился. Скотина…

— А ты разговорчивая, — усмехается он, вставляя наушники обратно в уши.

Всю дорогу он бросал на меня взгляды, делая вид, что копается в телефоне. Отвратительное состояние, сидела все это время, будто бы под прицелом. Подумала, что он обязательно увяжется за мной следом. Поэтому, выскочив из автобуса, намерено ускорила шаг. Не заметив преследования, обернулась. Колхозник помогал какой-то бабке спустить ее тележку на колесиках, а следом детскую прогулочную коляску. Отвернулась и, быстро зашагав по дороге, вскоре скрылась за углом, решив немного запутать следы. Пойду по Садовой. Так длиннее. Зато он точно меня не нагонит.

Глава 3

Я петляла по кривым улочкам поселка, ругая себя за такую неосмотрительность. Теперь мне придется пройти мимо его дома, потому что я с дуру увеличила себе расстояние и теперь делаю приличный крюк. Голова сама оборачивалась назад, я будто бы чувствовала преследование, но позади меня никого не было. Дура… Нужно было просто ускорить шаг. Добежала бы до дома быстро, сунула маме сумку и сразу бы помчалась назад. До тренировки полтора часа. Не уверена, что теперь успею. Недавно прошедший дождь наделал немало грязи. В городе это почти незаметно. Асфальт и тротуарная плитка почти высохли, оставив на себе лишь небольшие лужицы. Зато проселочная дорога словно вспаханное поле. Лавирую между луж, стараясь не наступить в колею, продавленную широким протектором какой-то грузовой машины.

— А я думаю, куда ты пропала! — широко улыбаясь колхозник опирается на невысокий деревянный забор из потемневшего штакетника. — А ты гуляешь оказывается! Не тяжело? — кивает на сумку, перекинутую за спину. Пришлось поднять ее выше, чтобы не заляпать грязью.

Бросив мимолетный взгляд в его сторону собираюсь перескочить с через лужу, чтобы не обходить ее по кругу, но камень под ногой ползет по грязевой жиже, я на мгновенье теряю равновесие и лечу на землю больно приземляясь копчиком об грунтовую дорогу.

Боль пронизывает позвоночник, зажмуриваюсь стараясь не дышать.

— И чего тебя туда понесло? — колхозник подхватывает меня под мышки

— Не надо, — стиснув зубы отвечаю ему, не позволяя забрать вываленную в грязи сумку.

Скривив странную гримасу, он качает головой и вцепившись в мою руку разжимает пальцы.

— Пойдем доведу тебя, — закидывает сумку себе за плечо, не заботясь о том, что она пачкает его куртку. — Вот пошла бы по Гагарина, давно была бы дома. По Садовой газопровод проложили совсем недавно, еще не успели привести дорогу в порядок, — вещает он совершено ненужную мне информацию.

Подходим к калитке бабушки, он беззастенчиво перекидывает руку за нее и откидывает крючок. Заходит во двор и ставит сумку на крыльцо.

— Ну давай! — улыбается своей идиотской улыбкой. — Приятно было поболтать, — хмыкнув добавляет он.

— Джерри! Это ты? — из-за приоткрытой двери выглядывает мама. — Здравствуй, Богдан! — кивает колхознику, тот кивает ей в ответ. — Погоди, я сейчас деньги вынесу.

— Не надо, — машет он рукой и скрывается за калиткой.

— Какие еще деньги?

— А? — проводив его взглядом, мама переводит взгляд на меня.

— Говорю, что за деньги ты собралась ему выносить?

— Двор он нам выкосил вчера и за забором вдоль улицы траву убрал. Обросли бурьяном. Кто это сделает? Не мне же за косу браться.

— Нужно было Герману сказать, — бормочу я поднимаясь по ступенькам. Мама вздыхает, изображая не лице грустную ухмылку.

— А ты чего такая? — смотрит на мои перепачканные джинсы.

— Упала. Ладно, дай мне что-нибудь переодеться, и я побегу на автобус.

— С бабушкой пойди поздоровайся

— Ага, — отодвигаю прозрачную сетку завешивающую дверной проем.

С приходом весны, бабушка часто держит деверь дома открытой нараспашку. Сетка является преградой для комаров и мух. Захожу на кухню. Поздоровавшись, клюю бабушку в сухую морщинистую щеку.

— Ой! Ты где так перепачкалась! — всплеснув руками охает она, отрываясь от замешивания теста.

— Поскользнулась и упала. Что печь собираешься? — оглядываю тесную кухню.

— Пирожки с капустой. Надя сказала, что ты приедешь. Вот… затеялась.

— Я побегу, ба, — подхватываю со стола яблоко, подкидываю его и ловлю. — Я опаздываю, не смогу подождать, — пытаюсь как можно мягче улыбнуться бабушке. Вижу, как на ее лицо наползает тень. Но стараюсь не обращать на это внимания. Я и так стараюсь быть слишком вежливой с ней. Не хочу расстраивать маму. Вижу, как сникают ее плечи. Коротко улыбаюсь ей и вгрызаясь в яблоко иду в прихожую.

— Ма! Здесь должны быть мои голубые джинсы! Поищи в шкафу. Я пойду пока обувь в порядок приведу! — кричу маме, сквозь дверной проем спальни.

Развернувшись ныряю в мамины домашние шлепанцы, подхватываю грязные кроссовки оставив надкушенное яблоко и телефон на подоконнике в прихожей присаживаюсь перед краном уличной колонки. Приоткрыв воду, начинаю отмывать свою обувь. Взгляд то и дело сам собой устремляется в сторону калитки. Ничего не могу с собой поделать. У меня словно паранойя кокая-то или мания преследования. Все время ощущаю эту тревогу, после встречи с колхозником. Иногда мне достаточно просто пересечься с ним взглядом, чтобы потом меня несколько часов прошивало током. Свалился на мою голову. Я вообще не робкого десятка, могу кого угодно отшить не особо выбирая выражения. Он меня бесит. Бесят его попытки заговорить со мной и странные взгляды, которые он бросает в мою сторону. Но я не могу ничего сказать ему. У меня будто язык отсыхает, а мозг превращается бесформенное желе, не способное сгенерировать ни одного внятного ответа на его, казалось бы ненавязчивое внимание. Более-менее отмыв кроссовки от грязи ставлю их на крыльцо и заглянув в дом зову маму:

— Мам! Вынеси мне вещи!

Аккуратно стягивая грязную одежду, переодеваюсь прямо в прихожей.

— К деду загляни, — умоляюще произносит мама. — Он проснулся. Слышал твой голос.

— Я спешу.

— Уже бежишь? — расстроенное лицо бабушки появляется в дверном проёме кухни. — Хоть десять минут подожди. Никуда твоя стрельба от тебя не денется.

— Я в выходные постараюсь приехать, — обуваюсь, подхватываю недоеденное яблоко и телефон с подоконника.

Мама провожает меня до калитки, сует в руки деньги.

— Зачем ты так, дочка?

— Как? — засовываю несколько бумажных купюр в задний карман брюк.

— Тебе не за что на них обижаться. Не нужно себя так вести. Дедушка совсем сдал, не держи на него зла. А бабушка и подавно, ничего тебе не сделала. Зачем обижаешь стариков?

— Вот именно мама, она ничего мне не сделала? — обнимаю ее и касаюсь щекой ее щеки на прощание. — Я никого не пытаюсь обидеть. Они мне чужие, вот и все… Пока! Звони, если что!

— Подожди! Как Герман? Мне его голос совсем не понравился утром.

Неопределенно пожимаю плечами, пятясь спиной к дороге. Что ей сказать? За два последних месяца она всего три раза была дома. Заскакивала на пару часов, готовила нам горячее и уезжала. Я давно справляюсь с домашними делами самостоятельно. Мы уже привыкли жить с Гером вдвоем. У папы нескончаемые командировки. А мама нянчит отца, который столько лет знать ее не хотел.

Автобус все-таки показал мне хвост. Если бы я не вздумала блукать по поселку, то уже бы ехала в город. От досады хочется выть, особенно после того как я нахожу выгоревшее расписание, болтающееся на доске объявлений. Днем автобусы мотаются туда-сюда часто, а вот после шести вечера ходить они начинают гораздо реже. Следующий, аж через сорок минут. С учетом дороги я доберусь до стрельбища ближе к середине тренировки. Нина Федоровна не любит опаздунов. Да и я перенервничав, вряд ли смогу показать достойный результат. Выходка Германа, поездка в деревню, щенок, беспокойство о котором нарастает все с новой и новой силой. Зачем я это сделала? От досады пинаю камень, валяющийся под ногами. Заберу его домой. Не отпущу сразу. Иначе к чему это все?

В город я добралась в девятом часу. Расписания оказалось неактуальным и мне пришлось ожидать транспорт больше часа. Хорошо, что он вообще был, потому что как выяснилось, этот автобус был последним. После него ни одного рейса. Мне пришлось бы вернуться и остаться на ночь там, а утром вставать ни свет, ни заря и бежать на первый автобус, чтобы успеть в школу.

Забегаю в квартиру, быстро ставлю телефон на зарядку.

— Герман! Гер! — ищу брата по всей квартире.

Его нет дома. Прекрасно! Еще его теперь искать. Бегу на балкон и выглянув на улицу выдыхаю, машина на месте. Значит он просто вышел прогуляться. Скоро вернется.

Выждав полчаса, снимаю телефон с зарядки. Он сел полностью. Мне нужно было как-то убить время сидя на остановке. Подхватываю рюкзак и снова спешу

К гаражам бегу, что есть силы. Сердце колотится как сумасшедшее. Голову сковывает стальной обруч, легкие покалывает, за грудной клеткой горит. Подбегаю к гаражу и устававшись на дверь начинаю шарить по карманам джинсов. Ужас парализует меня.

Только не это! Только не это! За дверью слышу протяжный щенячий скулеж и оседаю на землю. Сглатываю подкативший к горлу ком, снизу-вверх глядя на обшарпанную металлическую дверь. Я не открою ее без ключа. Дрожащими руками расстёгиваю молнию на рюкзаке, достаю телефон и сразу же набираю Голикова. Я позвонила ему четыре раза, но он так и не взял трубку.

Глава 4

О чем я только думала⁉ Набираю номер Лешки снова и снова. Щенок, вероятно, чувствует мое присутствие и начинает скулить еще громче.

— Потерпи малыш! Сейчас я что-нибудь придумаю, — давясь слезами бормочу я, пытаясь расковырять разъеденный коррозией угол металлических ворот.

Небольшой согнутый прут арматуры, подобранный мной рядом с соседним гаражом, не сильно помогает мне в этом деле. Мне ни за что не справиться без инструмента. Набираю Гера, но он, как и Лешка не желает брать трубку. Что же делать? Начинаю царапать прутом шов между блоками. Безрезультатно… Лешкин дед строил гараж на совесть.

Жалобный скулеж щенка разрывает мне сердце. Малыш плачет, скребя когтями о ржавый металл.

Серые сумерки давно сменила черная непроглядная тьма. Я раскапываю острым обломком шифера землю около фундамента. Ладонями выгребаю каменистый грунт, но бетонная стена не заканчивается. Кто знает, как глубоко залит фундамент. Мне кажется, я еще никогда в жизни так не рыдала.

Глупая! Глупая! Какая же я дура! Зачем заперла его?

Продолжаю рыть влажную от дождя землю. Щеночек скулит и плачет. Оседаю прямо на гравий, спиной опираясь на холодные шершавые блоки. Всхлипнув, вытираю руки об куртку. Тянусь к телефону. Не успеваю по новой набрать номер Германа. Дисплей загорается… Звонит мама.

Можно попросить колхозника привезти ключ! Мысль прошивает меня словно молния. Не отвечаю на звонок, генерирую в голове варианты решения этой проблемы. У него есть мотоцикл.

Как только попросить маму, передать ему ключ? Как объяснить это? В том, что он мне не откажет почему-то сомнений нет. Телефон перестает звонить. Затихший щенок, странным образом замолчавший ненадолго, вновь подает голос.

Перезваниваю маме, слушаю короткие гудки. Геру пытается дозвониться. Я ведь так и не сообщила ей, что я дома. Скорее всего она звонила мне, когда я была в дороге, но телефон на тот момент был разряжен. Обычно я сообщаю ей, когда прихожу домой, что со мной все в порядке. С третьей попытки, мне удается до нее дозвониться. В трубке тишина.

— Ма! Телефон был разряжен, — пытаюсь говорить, как можно спокойнее, отхожу на несколько метров от гаража. — Из головы вылетело! Я слишком спешила! Тренировка, потом…

— Джерен, — тихо произносит мама, по телу в тот же миг пробегают мурашки.

Молчу… Шестое чувство подсказывает мне, что скоро мама будет дома. Крупные слезы выступают на глазах, чертя две широкие дорожки по щекам. Они словно прокладывают русло, потому что последующие капли катятся теми же путями, обжигая щеки соленой влагой.

— Мам…

— Он умер дочка, — голос мамы звучит сипло и глухо.

Я слышу грохот пульса в висках и вой щенка за тяжелыми воротами гаража. Присаживаюсь на корточки. На миг мне кажется, что я проваливаюсь в пышную пуховую перину. Опираюсь ладонью о холодную землю. Нет… подо мной по-прежнему сырой гравий, и он твердый, а вовсе не пуховый. Я знаю, что она хочет мне сказать, но молчит. Она жалеет, что я не подошла к нему сегодня. А он ведь ждал…

— Мам, мне очень жаль, — шепчу я сдавленным голосом.

— Где Герман? Почему он не берет трубку?

— Он вышел прогуляться.

— Завтра прилетит папа. Я уже сообщила ему.

— Он что пойдет на его похороны?

— Да, Джерри… Мы же семья.

Совершенно не к месту мне хочется усмехнуться, но я сдерживаю себя. Мама очень страдала от того, что ее отец так странно вел себя все эти годы. Я так и не поняла, к чему была вся его принципиальность. Если в старости он не смог держаться своего мнения. Возможно, думал, что всю жизнь будет молодым и здоровым.

Деда съел рак поджелудочной железы. Мама говорила, что это один из самых болезненных и тяжелых раков. Последние два месяца он жил на обезболивающих, которые ему колола мама. У бабушки после Нового года случился микроинсульт, и мама выхаживала их обоих. Только бабушка пошла на поправку, а дед умер. Последние месяцы мама разрывалась между домом и поселком. Мне сейчас немного стыдно за то, что нередко обижалась на нее из-за недостатка внимания с ее стороны. Все закончилось. Теперь она будет дома. Странно, но мне почему-то не хочется этого…

Разговор не клеится мы обе молчим, пока я не выдаю первую пришедший в голову вопрос:

— Когда похороны?

— В четверг, скорее всего…

Послезавтра⁉ Нет… Я не смогу пойти! В голове настоящий сумбур. У меня смотр! Целый день буду занята. В душе нарастает волна негодования. Скулеж щенка на заднем плане, добавляет волнения и раздражения. Как сказать ей, что я не пойду на похороны?

— Ладно… ложись спать. Пусть Герман позвонит мне утром.

Не прощаясь сбрасываю звонок и шествую обратно к гаражу.

— Да замолкни ты!!! — ударяю ладонью о металл покрытый облупившейся краской.

Упираюсь лбом в холодную воротину. Закрываю глаза, прикусываю правую щеку… Отдушина! С обратной стороны гаража есть небольшое оконце, так называемая отдушина, заложенная кирпичом без раствора. Картинка того, как Леха бьет грецкие орехи половинкой кирпича, снятого со стены, моментально рисуется в голове. Направляюсь к задней стенке гаража, протискиваюсь между ней и соседним строением. Это оконце не увидеть случайно. Лешкин дед сделала его незаметным. Меньше чем через полметра стоит соседний гараж, скрывающий отдушину от любопытных глаз. Конечно, при желании обнаружить ее не сложно, но случайному взгляду ее точно не увидеть.

Встав на цыпочки, вынимаю один кирпичик за другим. Отверстие узкое, но других вариантов нет. Если мне удастся пробраться во внутрь, выйдем мы уже через дверь. Конечно, если запасной ключ на замасленном красном шнурке продолжает висеть на своем месте. Прилично ободрав себе ладони и поранив пальцы, мне все же удается подтянуться и пролезть сквозь дыру. Я проделывала это на каком-то адреналине. Совершенно не чувствовала боли от содранной кожи на животе и ладонях. В помещении темная

— Тише, тише… — пытаюсь угомонить его.

Телефон лежит в рюкзаке на улице. Сейчас бы он мне пригодился. Наощупь обследую стены в поисках запасного ключа. Щенок продолжает прыгать вокруг меня, поскуливая. Наконец заветный шуруп, вкрученный между блоков, находится. Перетираю в пальцах промасленную тесемку. Ключ на месте. Словно гора падает с плеч. Нащупываю замочную скважину и вставляю в нее ключ. Пес лижет мне левую руку, будто не помнит, кто его сюда заточил. Под скрип отворяющейся двери вдыхаю ночной прохладный воздух. Обматываю поводок вокруг ладони, делая его немного короче. Выхожу на улицу. Щенок радуется, подпрыгивая и скуля. Запираю дверь, подсовываю ключик на прежнее место ключа, оставшегося в деревне. Подбираю рюкзак и, потянув путающегося под ногами щенка, направляюсь домой. Уже около подъезда вспоминаю, что не заложила отдушину кирпичами. Возвращаться не буду, я совершенно без сил. Нужно покормить собаку. Да я и сама буквально валюсь с ног.

Германа дома по-прежнему нет. Песель клацает когтями по паркету прихожей, осматриваясь по сторонам и поскуливая. Его радость от освобождения прошла. Он явно надеялся увидеть хозяйку. Бросаю взгляд на настенный часы. Почти час. Затем устремляю взгляд в зеркало. Я еще никогда не была такой чумазой. Спутанные волосы висят сосульками вокруг лица. По щекам тонким слоем размазана грязь, изборождённая ручейками от слез. Глаза красные и воспалённые. Оборачиваюсь на входную дверь. Пес сидит спиной ко мне, устремив взгляд на выход. Иду на кухню, достаю миску и насыпаю в нее корм, который купила сегодня. Ставлю его перед ним. Песель не двигается с места. Я надеялась, что он набросится на еду, но этого не происходит. Он начинает тихо скулить, не так, как в гараже. Там он скулил громко и звал на помощь. Сейчас он скулит тонко и жалобно. Присаживаюсь на пол напротив него.

— Ты тоже не хочешь быть рядом со мной? — спрашиваю у него.

Вой продолжается. Сама не понимаю как, начинаю подвывать ему. По новой, утирая вмиг ставшие влажными глаза. Он скулит, а я плачу. Ничего не могу с собой поделать. Реву и не могу успокоиться. Наревевшись вдоволь, бросаю взгляд на часы. Мы уже полчаса как дома. Хватит! Я израсходовала весь лимит слез на ближайшие годы. Больше я не буду плакать. Иду в ванную и умываюсь. Переодеваю испачканные штаны и куртку. Собираю волосы в хвост, пониже натягиваю бейсболку.

— Ну пойдем… отведу тебя к хозяйке, — отмыкаю дверь и вывожу щенка.

Подхватив тяжёленькое тельце на руки, набираю номер квартиры Мурзиной на домофоне. В голове мелькает мысль. Притвориться, что я его нашла? Нет… Она не поверит. Признаться, во всем? Нет! Станет только хуже. Щенок отзывается громким лаем на ее голос. Быстро привязываю поводок к лавке около подъезда, треплю напоследок его за холку и убегаю.

— Я уже сказала тебе, что не могу пойти! — повысив голос заявляю отцу.

Он не приехал. Не может приехать! Как же⁉ Зачем тогда наобещал маме? Хоть Герман немного очухался. Помогал ей с оргонизацией похорон. Я в этом деле была абсолютно бесполезна. Да и желанием участвовать в этом, признаться честно, не горела. На утро я не пошла в школу, весь день провела на стрельбище. Нина Федоровна ругала меня за пораненные руки. Пришлось наврать с три короба, что упала с велосипеда. Поездку в Словакию я уже пропускаю. Отец отказался финансировать ее из-за проблем с аттестацией в школе. Но поездку в Москву я пропускать не собираюсь. Сегодня смотр и похороны, на которые я не пойду.

— Он мне никто!

— Он отец твоей мамы! Сделай это ради нее!

— Почему ты не приехал?

— Джерен! У меня работа, я не могу ее оставить!

— Даже ради семьи?

— Ради семьи я пашу как проклятый! Все что у тебя есть, куплено на мою заработанные деньги!

— Скажешь если бы он тебя принимал, и вы бы были в хороших отношениях, ты бы тоже не приехал?

Секундной паузы мне хватает понять, что работа подвинулась бы в этом случае.

— Ты не пустил меня на чемпионат! У меня остался всего один шанс поучаствовать в этом сезоне в крупных соревнованиях, и я не собираюсь его упускать!

— Если ты не подтянешь учебу. Ни о каких поездках не может быть и речи.

— Подтяну!

— Джерен, съезди хотя бы на кладбище, поддержи маму.

— Если получится.

— Почему ты такая?

— Какая?

— Черствая…

— Папа, я хотела поговорить с тобой о Германе, — намерено увожу разговор в другую сторону.

— Потом Джерри, мне сейчас некогда.

— Пару минут меня послушай!

— Некогда Джерри, вечером позвоню.

Мама на меня обижена. Герман тоже смотрит осуждающе.

— Что? — выпаливаю я глядя на брата.

Он лишь покачивает головой, кривя разочарованную физиономию. Мама плачет в спальне. Она хочет забрать бабушку к нам, но та отказывается. Говорит, что не сможет жить в квартире. Да и моему отцу это вряд ли придётся по душе.

Гер осушает очередной стакан воды и уходит к себе. Я, подтянув колени к груди, сижу на диванчике на кухне.

Меня отобрали на соревнования. В июне будут двухнедельные сборы. Мне нужно себя показать. Я на хороших позициях, но далеко не на первых. Впереди меня три человека. Нужно много работать, чтобы их обойти. В школу собираюсь с особой тщательностью. Я решила немного сбавить свой гонор. Переписала два сочинения, написанные для меня Лизкой Балобановой. Мне жутко не хочется выглядеть поверженной в глазах одноклассников. В конце концов, выглядеть это будет максимально глупо. Но я выкручусь. Они все такие лошки, что навешать им лапши не составит труда. К тому же все только выдохнут… Пора заканчивать забастовку. Я слишком сильно хочу поехать на соревнования. А если она не поставит мне удовлетворительно, и я не буду допущена к экзаменам, про лук и стрелы я могу позабыть навсегда. Отец считает, что девять классов окончить мало. Я должна перейти в десятый, а после одиннадцатого поступить в универ. Мне придется выполнять эти условия. Я не собираюсь учиться, мне просто нужно дождаться восемнадцатилетия. А потом я могу лететь в Дрезден. Он не сможет меня не отпустить. Отпустит, куда он денется. Он сам обещал мне в детстве, что если я захочу, то буду жить в Германии. Я была там трижды. Отец возил нас с Германом познакомить со своей семьей, и после два лета подряд я проводила у бабушки Фриды.

— Ты быстро сдулась, — хмыкает

— Я не сдулась, я сменила тактику, — вынимаю из сумки тетрадь.

Сегодня у нас нет ни русского ни литературы.

— Вы чего здесь топчетесь? — Цыплаков закидывает руку мне за плечи, тянет на себя.

— Отвали! — отталкиваю его.

— Да вот… Джерри решила за голову взяться, говорит: «Хватит! Повеселились и достаточно. У нас все-таки экзамены впереди.».

— Да, неужели? — ржет Артём. — Не уж-то Джерри переживает за класс!

Вот еще… Цыплаков настоящий придурок. Плевать я хотела на класс. У меня своих проблем хватает. Кто им виноват, что они как стадо тупорылых баранов делают все, что им прикажешь.

— Кого ждем? — позади нас появляется Алина. — Вы опять что-то задумали?

Ну вот только тебя здесь не хватало! Я вообще не собиралась никому демонстрировать то, что я сдалась. Носила бы ей по тихой задания. Она бы рисовала мне тройки. Но по тихой не получилось. Вслед за Алиной к классу подтянулось еще три человека. Всей толпой мы и завалились в кабинет после звонка с шестого урока. Мурзина смерила нас удивленным взглядом, задержав его на мне больше, чем на других. Без лишних предисловий я протянула ей тетрадь с сочинениями. Она молча взяла ее и пролистав, еще раз бросила на меня взгляд. Демонстративно достала из сумки красную ручку и вывела под текстом две жирные двойки. Ребята зашептались. Она закрыла тетрадь и протянула ее мне. Мы смотрели друг другу в глаза еще несколько секунд, прежде чем я вырвала тетрадь из ее рук и вылетела из класса.

— Олеся Юрьевна! — послышался звонкий голос Алины из кабинета. — Вы даже не прочитали!

Что на это ей ответила Мурзина, я так и не услышала. Я вихрем неслась из школы, проклиная эту упертую овцу, возомнившую себя самой умной.

Глава 5

— Джерри, подожди! — Кулак догоняет меня за калиткой школы.

Прицепился, как клещ. В восьмом классе он полгода считал меня своей девушкой. Таскался за мной всюду, приглашал в кафе и кино. Меня по началу раздражало его навязчивое внимание. Но потом я смекнула, что из его ухаживаний можно извлечь неплохую выгоду. И я подумала: «Чего добру пропадать?» Кулак симпатичный и не жадный. Мой авторитет среди одноклассников был и так непоколебим, а тут еще он сам мне на голову свалился. По Кулакову пускали слюни все знакомые девчонки. Не могу сказать, что он уж слишком сильно выделялся внешне. Смазливый, широкоплечий, без отвратительных прыщей, которыми с каждым днем все больше и больше покрывались знакомые парни. На этом его достоинства заканчивались. Хотя нет… Есть у Кулака один козырь в рукаве. Костя — мажорчик местного разлива. Его отец держит несколько продуктовых магазинов в нашем районе, мама — руководитель танцевальной студии, в которую не попасть с улицы без знакомства. Меня устраивал статус девушки Кулака ровно до того момента, пока он не решил перевести наши отношения в горизонтальную плоскость. Нашел шлюшку! Придурок… Целоваться с ним было более-менее сносно. В конце концов, все девчонки из моего окружения только и обсуждали с утра до ночи свои любовные похождения. А мне даже сказать было нечего. Я, как обычно, прикрывалась маской безразличия, изображая из себя все знающую и все попробовавшую. А по факту до пятнадцати лет я даже не целовалась ни с кем ни разу. Вот с Кулаком и попробовала. На самом деле удовольствия в этом деле мало. Не понимаю, откуда столько ажиотажа вокруг этого процесса слюнообмена. Но для закрепления статуса крутой девчонки продемонстрировать свои навыки на глазах у какого-нибудь престарелого синего чулка было необходимо. Вот я и закрепляла время от времени этот статус в коридорах школы на радость Кулаку.

Он плетется за мной следом, а я дико киплю от злости. Кулак знает, что меня сейчас лучше не трогать, но все равно не оставляет меня в покое.

— Костя, свали по-братски, — цежу сквозь зубы не оборачиваясь на него.

— Джер, я кое что придумал… Постой!

Не реагирую на его просьбу, не сбавляя шага иду домой. Мне нужно переодеться и бежать в спорткомплекс, некогда мне с ним разговоры разговаривать.

— Да подожди ты! — дергает меня за руку. Вот это он зря… Ему больше нельзя ко мне прикасаться. Костя сейчас рискует обзавестись приличным фонарём под глазом, а может и не одним. — Мурза, сейчас была не права! — выпаливает он, отпуская мою руку. — Ее нужно проучить! Ты к ней пришла с миром, а она плюнула тебе в лицо. Я знаю, как сделать так, чтобы ее как-следует пропесочил директор. Быть может, даже удастся убрать ее из школы. Нам вернут Аксенову, а с Еленой Палной у тебя никогда проблем не было.

Молча смотрю не него. Кулак расценивает мое молчание, как знак согласия слушать чушь, которую он придумал.

— Схема простая, но очень действенная. Нужно взломать ее соцсети.

Я закатываю глаза и развернувшись продолжаю свой путь всем видом демонстрируя, что меня не интересуют его бредни.

— Да постой ты! Это рабочая схема… Пацаны из шестьсот тридцать восьмой так химичку слили. Нафотошопили ей голых фоток и разместили везде где только возможно. Можно даже кинчик какой-нибудь замутить с ее участием. Есть у меня один знакомый умелец, он такие штуки мастерит. Я могу договориться с ним…

— Кулак, иди письмо Онегина учи, нечего хренью всякой заниматься.

— Джер, я тебя не оставлю! Разве я могу сидеть сложа руки глядя на дичь, которую она творит.

— Костик, иди домой! — треплю его за плечо. — Я ценю твою преданность, но пора заканчивать. Не вижу смысла бороться с ветряными мельницами. Мне нужны эти тройки. Нет смысла продолжать эту войну. Сделай одолжение, напиши в классном чате, что забастовка окончена, пусть все как следует подготовятся к литературе.

— Неужели ты проглотишь ее оскорбление?

— Нет, конечно, — рисую едва заметную улыбку на лице.

— Значит нужно продолжать ее игнорить и кошмарить!

— Мурза сама уйдет из школы.

— Что ты задумала?

— Ничего… Не бери в голову, Кость. Иди учи стихотворение. В понедельник она должна охренеть от того, как сильно мы любим Пушкина.

— Джерри… Ты, наверное, переутомилась, — морщит нос Кулак.

— Костя, хочешь помочь мне. Готовься к литре. У тебя два выходных впереди. И всем нашим скажи, что так нужно. Пусть все подготовятся, особенно Голиков и Цыплаков. Они могут начинать готовиться прямо сейчас.

— Гонишь, что ли? — посмеиваясь говорит Костик.

— Мне некогда. Ты меня задерживаешь! Пока, — чмокаю офигевшего Кулака в щеку. Пусть порадуется, дурачок. Мне очень нужно, чтобы они все подготовились, как можно лучше. Посмотрю, как она будет ставить двойки тем,

Мозг, занятый этими мыслями не успевает дать сигнал ногам, что им следовало бы повернуть на Ленина. Я сто лет не ходила по Профсоюзной. Останавливаюсь, раздумываю пару секунд, но не поворачиваю назад, а делаю уверенный шаг вперед, еще один шаг, потом второй третий… Быстрым шагом прохожу ледовый дворец, даже не скосив на него взгляда. Удивительно, но я ничего не чувствую. Раньше, мне достаточно было лишь издали увидеть здание ледового и мое сердце наполняла жгучая боль и обида. Последние пару лет я по привычке обхожу его другой улицей. Пора прекращать удлинять себе путь. Все закончилось! Рана отболела и зарубцевалась, теперь у меня есть лук и стрелы, все что осталось в прошлом, пора уже придать забвению. На этой мысли, голова сама совершает движение, и я все же бросаю беглый взгляд на место, которое столько лет было моим основным пристанищем. По началу любимым, а со временем ставшем мне ненавистным.

Меня поставили на лед в три года, я должна была осуществить мамину мечту детства и стать фигуристкой. В школу я пошла в восемь, существенно перегнав своих одноклассников в росте, но не в развитии. Полноценно читать, я научилась к концу второго класса, с математикой вообще была труба. Я со слезами на глазах зубрила таблицу умножения между тренировками, но все равно оставалась одной из самых слабых в классе. Зато в девять лет я считалась самой сильной девочкой одиночницей в нашем городе. Меня тренировал лучший тренер. Елена Борисовна забрала меня у Ксении Анатольевны, когда мне было шесть. Можно считать, что именно в этом возрасте и прошла моя любовь ко льду и конькам. Тренер не взирая на мои слезы лепила из меня чемпионку. И быть может я могла бы ей стать, если бы Елена Борисовна не задумала сделать из меня парницу. Взаимоотношение с предложенным мне партнером не заладились сразу. Сейчас я понимаю, что тренируясь у Трубициной мне не удалось бы избежать участи попробовать себя в паре. Мой тренер тренировала не только меня, у ней была целая команда спортсменов. Одним их них был ее внук. Святослав и помог мне завершить мою так и не начавшуюся толком карьеру. Елена Борисовна видела, что он мне не нравится. У нас не было ни контакта, ни доверия. Мы с трудом переносили друг друга, но тем не менее катались и даже начали готовить произвольную программу с довольно сложными поддержками.

У Святослава были очень слабые руки. По его милости я получила перелом лодыжки со смещением и серьезную травму колена. В тот день я не чувствовала боли, мои глаза были совершенно сухими, лишь щеку жгло от пощечины отвешенной мне тренером. Она считала, что я притворяюсь, потому что не хочу кататься со Святом. Шестнадцатое марта стало последним днем, когда я ступала на лед. Вечером того же дня, я оказалась не дома, а в больнице. Елена Борисовна нисколько не чувствуя своей вины в произошедшем звала меня вернуться. Но во мне все давно уже выгорело и потухло…

Мама тоже умоляла меня надеть коньки. Говорила, что все спортсмены проходят через травмы и превозмогают боль. Без жертв не добиться высоких результатов. Отец приводил примеры великих спортсменов, которые зарабатывали медали будучи травмированными. Но я стояла на своем. Я ненавидела это место, это место украло у меня детство, заставило почувствовать себя униженной и никчемной. Это место подарило мне боль и страдание. Дураки те, кто переступая через себя возвращаются в спорт, который делал их столько лет несчастными.

Как жаль, что украденного детства не вернуть. В школе мне не удалось выбиться в хорошисты, о пятерках даже не могло идти речи. Тем не менее это не помешало мне сохранять позиции самой популярной девочки. Все хотели со мной дружить и общаться. Возможно, былые разговоры взрослых о том, что я будущая чемпионка продолжали действовать на детей. Заставляя их думать, что я круче их и поэтому меня нужно держаться.

Пробелы в знаниях давали о себе знать, и я как ни странно затосковала по спорту. Это произошло довольно быстро. Не прошло и года, как я оставила фигурное катание, я нашла для себя другое увлечение. Родители посмотрели на мою идею стать лучницей скептически. Мама и вовсе приняла это за шутку. Отец сказал, сказал, что оплачивать эту блажь не намерен и мне пришлось вывернуть свою копилку. Благо немецкая бабушка дарила мне на дни рождения деньги. Так что, мне было на что, приобрести свой первый лук.

Я слишком тяжело отвоевывала себе этот кусочек спокойствия и умиротворения, чтобы позволить Мурзе испоганить мои планы на будущее. Только натягивая тетиву и фокусируя взгляд на цели я ощущая самую настоящую эйфорию ни сравнимую ни с чем. Стрела, достигшая точной цели впрыскивает в мою кровь сумасшедшую дозу адреналина. Восторг, который я испытываю не передать словами, его нужно прочувствовать. И пусть внешне я всегда спокойна и уравновешена, в такие моменты в моей голове врываются фейерверки. Я доказала себе и докажу остальным, спорт не обязательно должен нести в себе боль и страдание. Не нужно мучить себя, укладываясь на алтарь несбывшихся желаний родителей. Не нужно страдать ради тренера, который не слышит тебя, а лишь требует, требует, требует… Мне по душе дисциплина и концентрация внимания, а не изнуряющие диеты и движение, движение, движение… до потери сознания.

Глава 6

Каждый человек заслуживает шанса, даже Мурза. Нет, я не собиралась спускать ей ее выходку, но попробовать разрешить наш конфликт миром все же решила попытаться. Теперь все зависит только от нее. Если она будет готова закончить войну, которую сама начала. Я, так уж и быть, наступлю себе на горло. Мне не легко далось это решение. В голове клубились десятки вариантов мести, но я решила остыть и придерживаться плана перемирия.

У меня осталось слишком мало времени. Апрель шагнул за середину. Май пролетит как комета. Папа ни за что не оплатит мне поездку на соревнования, если я провалю экзамены и не смогу перевестись в десятый. У него прямо бзик какой-то по этому поводу. «Или

И я бы пошла… На самом деле, пошла бы работать. Только, куда и кем? До совершеннолетия мне еще два года, а мечта добиться высоких результатов в стрельбе все еще теплится в моей душе. Я должна доказать ему, что на многое способна, и я докажу это. В конце концов стрельба из лука — это Олимпийский вид спорта. Уверена, что в Германии мне будет проще развиваться в качестве спортсменки. По крайней мере у меня есть надежда на бабушку, она единственная поддержала мое решение бросить фигурное катание. Только она жалела меня и ругалась с папой, говоря ему, что он отнимает у меня детство.

Записав на диктофон отрывок из «Евгения Онегина», всю субботу прослушиваю его раз за разом, силясь запомнить. Я должна его выучить, во что бы то ни стало. Но моя память напоминает мне решето. Все, что я пытаюсь положить в свою голову, просыпается сквозь него как песок, и я раз за разом, убеждаюсь в том, что я глупая и бестолковая. Не могу запомнить простейших стихов! К вечеру субботы, я готова биться головой об стену. Я была уверена в том, что я справлюсь. На деле же, блею себе под нос, что-то невнятное и буквально киплю от гнева на себя и своих родителей.

Тогда, когда дети учили стихи и потешки, я каталась и оттачивала свое мастерство, когда они учили алфавит и складывали слоги в слова, я продолжала кататься. Начальная и средняя школа, словно ластиком стерта из моей жизни и теперь я, вот уже сутки, зубрю без перерыва несчастный отрывок и запинаюсь на десятой строчке. Не могу шагнуть за «Обман неопытной души…». Хоть там и остались уже в буквальном смысле слезы. Нечего там учить! Все легко и просто до тех пор, пока я не захлопываю учебник и не начинаю извлекать из памяти проклятые строчки.

С точными науками дела обстоят не на много лучше. Но здесь, я все же нахожу время на то, чтобы переписать из решебника хотя бы часть домашки. В принципе у меня со всеми учителями относительный мир. Любви они конечно, ко мне не испытывают, но и топить меня не настроены. Есть пара старых дев, которые нет-нет, да пытаются что-то вякнуть в мой адрес, но их быстро утихомиривает Ларионова. Учитель истории и обществознания питает ко мне явную симпатию, и с того момента, как она заняла должность завуча, моя жизнь в школе стала довольно беспроблемной. Я была уверена в завтрашнем дне, ровно до момента появления Мурзиной. С ней даже Анастасия Игоревна справиться не может и разводит руками. «Джерен, ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Я бы рада помочь, но Олесю Юрьевну тоже понять можно. Она зарабатывает авторитет, ей нельзя сейчас давать слабину. Поднапрягись немного. Очень скоро она адаптируется и поймет кто есть, кто. Как твои успехи, кстати? Слышала ты в Европу собираешься?». Интересовалась историчка остановившись у дверей учительской. О том, что моя поездка в Европу накрылась медным тазом, говорить ей не стала. О чем с ней вообще разговорить, если она меня не слышит.

Домашняя атмосфера тоже не способствует учебному процессу. Мама все воскресенье ругалась по телефону с отцом. Она заметила странности в поведении Германа и требует, чтобы отец нашел время и приехал домой хотя бы на пару недель. Мысленно строю их диалог, исходя из реплик мамы. Отец снова давит на то, что он трудится на благо семьи, а от нее неблагодарной, только и требуется, что за детьми следить, да воспитывать их. То, что Герман давно не ребенок, это не аргумент для него. Он работает, а мы все пользуемся плодами его труда. Этим он, как правило, ставит точку в любом споре.

— Ма, ты принимала лекарство? — наблюдаю за тем как дрожат мамины пальцы сжимающие чайную ложечку. Забираю у нее ложку и размешиваю сахар в ее чашке. Мама отводит глаза. Поднимаюсь и иду в ее спальню, беру блистер с таблетками, несу на кухню. Кладу перед ней, наливаю в стакан воду из графина. — Ты стала забывать принимать лекарства. Так нельзя, ма. А что если приступ случиться в каком-нибудь общественном месте? Или дома, но ни меня, ни Германа не окажется рядом.

Мама выдавливает на ладонь таблетку. Запивает ее водой.

— Джерри, ты знала, что Герман прогуливает учебу? В пятницу звонили из деканата, оказывается он не посещает университет весь второй семестр.

— Нет, он каждое утро уходил на учебу, — усаживаюсь на диван и по привычке подтягиваю колене к груди, обхватывая их руками.

— Я очень волнуюсь за него. Мне не нравится его поведение. Он стал замкнутым и импульсивным. На любое слово, сказанное в его адрес, реагирует агрессивно. Я не знаю, что делать, дочь… Он вроде бы взрослый парень, но я переживаю за него сейчас, куда больше, чем во времена, когда он был ребёнком. Может поговорить с Лерой? Что там между ними произошло? Ведь все же было хорошо, он был так увлечен этой девочкой. Почему они разбежались?

Я еще какое-то время одним ухом слушаю маму, другим аудиозапись «Евгения Онегина».

— Ты слышишь меня вообще? — мама дергает за проводок, выдирая наушник из моего уха. — Где ты летаешь? Я словно со стеной разговариваю! Джерри, как можно быть такой безразличной? Тебе ни до кого нет дела! — резко встав со стула, мама вылетает из кухни, хлопает дверью спальни.

Герман! Герман! В этой семье есть только один ребенок! Закипаю от ее слов, запихивая оба наушника в уши. Включаю воду и быстрыми движениями споласкиваю чашки, после нашего «семейного чаепития». Ставлю их на сушилку и ухожу к себе. Раскрываю учебник и одновременно с прослушиванием, читаю текст проговаривая его в полголоса.

— Ты реально готовишься к литре? — прилетает сообщение от Алинки.

— Да, — отвечаю, ей коротко убирая телефон. Через несколько секунд телефон начинает вибрировать.

— Джерри! Ты серьезно? Кулак приказал всем учить поэму. Говорит, ты попросила. Ты что реально собираешься проглотить те двойки. Я тебя не понимаю.

— И не поймешь.

— Ну пожалуйста, Джерри! Давай еще побайкотируем ее? Мне что всю ночь теперь не спать! Я думала, что он шутит. Ты зря удалилась из нашего чата. Там такие баталии сейчас идут.

— Мне не интересно.

— Хорошо тебе, а вот мне интересно. Ты футболишь его, а он из

— Какого плана?

— Ну как какого? Твоего! Он сказал, что ты собираешься поставить ее на место. Каким образом никто так и не понял, но выучить нужно обязательно. Джер, можно я не буду? Не хочу, поздно уже…

— Мухина, делай что хочешь, нет никакого плана. Я не знаю, что за интриги там плетет Кулак.

— Ну ты же сама сказала, что ты учишь!

— Ну и что?

— Значит есть какой-то план?

Алина бесит меня! Бесит невероятно! С трудом сдерживаю себя, чтобы не выплеснуть на нее весь негатив концентрирующийся во мне после общения с мамой.

— Алина, выучи третью часть, она поставит тебе трояк и все на этом.

— А ты все выучила?

Сбрасываю звонок, оставляя ее последний вопрос без ответа. В голове каша. Но как ни странно, когда я закрываю учебник, вытаскиваю наушники и начинаю рассказывать. Поэма льется сама собой, слово за словом, предложение за предложением. Сама от себя не ожидая, прихожу в невероятный восторг, от того что читаю стихи не запинаясь. Ловлю себя на мысли, что мне нравится, то что выходит, нравится, как они звучат, даже свой собственный голос мне нравится, и то с какой интонацией мне удается произносить слова, тоже мне очень нравится.

Ставлю будильник на пол седьмого, но просыпаюсь за пять минут до него. Вынимаю учебник из-под подушки и трижды пробегаюсь глазами по тексту.

Я выучила! Я все выучила! Звенит в моей голове мой же голос.

На всякий случай снова втыкаю наушники в уши включаю аудиозапись, иду умываться. Дверь в комнату Гера приоткрыта, заглядываю в щелочку. Брат лежит на кровати на животе. Он в футболке и джинсах. Хорошо, что кроссовки снял, явился вчера во втором часу ночи и под мамины причитания завалился спать, не раздевшись и не приняв душ.

Тихонько приоткрываю дверь маминой комнаты. Пахнет сердечными каплями. Мама спит на боку отвернувшись к окну. Тихонько прикрываю дверь. Готовлю себе завтрак, одеваюсь и не вынимая наушники из ушей выхожу за дверь.

Отвратительный запах бьет в нос, когда Мурза распахивает дверь кабинета. Литература первая, я специально решила прийти под звонок, чтобы ни с кем не разговаривать. Класс толпился у двери, все в буквальном смысле отскочили от кабинета закрыв носы и рты ладонями. Я ровняюсь с толпой, рука инстинктивно поднимается и зажимает нос.

— Фу! Кто там сдох⁉

— Ну и вонь! — слышится из толпы.

— П… ц! Я пошел, — изображая рвотные позывы Голиков кривится, удаляясь по коридору.

— Девятый Б! — спокойным холодным тоном произносит Мурза. — Заходим в кабинет!

— Олеся Юрьевна! — верещат Лика и Настя. — Давайте найдем другой кабинет! Мы ведь задохнемся!

Отвратительный запах через раскрытые двери распространяется по коридору. Вонь и правда ужасная. Может мышь сдохла или крыса?

— Вам больше не удастся сорвать ни один урок! С меня хватит! — чеканит Мурза, настежь раскрывая окно около учительского стола. — Вы срываете урок! — стреляет в меня гневным взглядом. Все понятно. Она уже приписала мне это происшествие. Сто процентов решила, что я поймала самую жирную крысу на помойке и умертвив ее засунула в самый дальний угол кабинета. Балабанова делает шаг в кабинет морща нос от отвращения, ее примеру следует Костылев. — Все оставшиеся в коридоре получат энку! — продолжая сверкать гневным взглядом чеканит Мурза. Подталкиваю в спину Мухину.

— Джерри, это ты устроила? — бормочет себе под нос Алина.

— Что устроила? — будто бы не понимая, о чем речь переспрашиваю ее.

Ну конечно же я! Кто ж еще? Класс почти всем составом заполняет кабинет, в воздухе витает отвратительный запах падали. По кабинету прокатывается волна негодования.

— Ставьте мне энку! — поднимаясь из-за парты говорит Цыплаков, подхватив рюкзак, направляется к двери.

Мурзина заглядывать за батареи, распахивает створки встроенного шкафа, выдвигает ящички своего стола. Не обращая внимание на то, что третья часть учеников скрывается за дверью, а оставшиеся находятся на низком старте. Ее движения нервные и дерганые. Мурза без остановки шарит по всем нишам и шкафчикам.

— Лиза сбегай на вахту, спроси занят ли кабинет музыки? — обращается к Балабановой продолжает исследовать кабинет заглядывая в каждый угол.

Балабанова уносится из кабинета и буквально через пару минут, прибегает обратно с ключом от тридцать шестого кабинета. Оставшаяся часть учеников следуя за Мурзой плетется в другой класс. Алинка о чем-то спрашивает меня, болтает без умолку. Я иду следом за остальными. В ушах только цоканье ее каблуков. Все зря… Зря я потратила два дня на подготовку.

Мурзина начинает опрос по традиции с Лизки, следом идет Волька, а потом по журналу. Жду, когда она назовет мою фамилию, но она ее пропускает. Что это значит? Не хочет ставить мне очередную двойку или оставила меня на десерт. Класс худо-бедно рассказывает свои отрывки, ей не удается скрыть удивление. Всякий раз, когда вместо «не готов» или «не готова» ученик произносит первые строчки, она вскидывает удивленный взгляд на каждого. Кого-то слушает до середины, кого-то почти до конца. Все равно на пятерки в нашем классе способны только двое, и они ответили первыми. Все остальные получают четверки и тройки. Даже Мухина, опустив взгляд в учебник и кое-как прочитав несколько строк получила три. Окидываю взглядом класс и делаю то, чего не делала со времен начальной школы, когда я еще старалась учиться и все успевать, поднимаю руку. Мурза смотрит сквозь меня.

— Открываем учебники на странице двести шестьдесят три, — произносит она.

— Олеся Юрьевна!

— Сегодня мы начнем подготовку…

— Олеся Юрьевна!

— Да, Вебер.

— Вы не спросили меня?

— А ты готова отвечать?

— Ну, раз поднимаю руку, значит готова.

— А я не готова тебя слушать, — произносит она опуская взгляд в учебник.

— Я готовилась!

— В самом деле? — смотрит на меня с пренебрежением.

— Да!

— Ладно, давай! — подходит к моей парте и закрывает учебник раскрытый на «Письме Татьяны».

— Слушаю тебя, не отнимай время у класса, нам еще готовиться к сочинению, которое ты все равно писать не будешь.

— Я к вам пишу…

— Давай сократим? Зачем вы посетили нас… Продолжай!

Смотрю в ее глаза, сверкающие злобой и ненавистью.

— Вебер! Я слушаю тебя. Продолжай!

В голове завывает ветер. Абсолютная пустота… Снимаю рюкзак со спинки стула, закидываю его за плечо, беру учебник с парты.

— Сядь на место! — кричит мне в спину, когда я хлопаю дверью кабинета.

Глава 7

Цыплак покатывается со смеху, прифотошопливая голову Мурзы к телу грудастой мулатки.

— Придурок! — отвешиваю ему подзатыльник. — Не

— Джерри, ты мыслишь примитивно. Ну какие листовки? Вся жизнь в интернете. Толку от твоих записюлек? — протяжно хрюкнув выдает Артем.

Кидаю в него огрызком от яблока. Цыплак не успевает увернуться и получает четко в лоб.

— Ты слышал когда-нибудь пословицу: «Что написано пером, не вырубишь топором.»?

Дружно прыснув пацаны начинают ржать в голос, а я вгрызаюсь в новое яблоко закинув ноги на журнальный стол. Мы сидим в Кулаковской квартире и печатаем объявления:

«Отдам коляску…», «Сдам комнату трудолюбивому мужчине за символическую плату», «Отдам почти новый: холодильник, телевизор, микроволновую печь, диван, кровать, велосипед…» и еще уйму всего, что можно отдать абсолютно безвозмездно. «Снимаю порчу, сглаз, приворожу любимого по минимальной цене.», «Штукатур, маляр, сантехник — цена договорная.», «Бесплатно выгуляю вашу собаку.», «Срочно нужны модели на ногти, ресницы, брови, шугаринг…».

В ход пошла вторая пачка бумаги, надеюсь принтер не подведет. К совершенно безобидным на первый взгляд объявлениям присоединятся и другие, которые уже во всю сочиняет Голиков, подключив к данному процессу всю свою озабоченную фантазию.

Мы заклеим ими весь город. Каждый столб и все доски объявлений будут пестрить ее номерами телефонов и адресом. В сквере недалеко от ее дома на заборе, огораживающем фонтан, который реставрировали по осени, но так и не довели до ума Голиков напишет какую-нибудь пошлость красной краской и ей же крупно выведет номер ее телефона. Это исключительно его инициатива, я бы обошлась и без этого, но кто я такая, чтобы препятствовать творческим порывам начинающего аэрографиста.

— Как-то слабенько все это, Джер. Она сменит номер мобильного, домашний просто отключит и дело с концом, — кривится Цыплак.

— Сменит, наверное, — с хрустом откусываю сочную мякоть зеленого яблока. — Но сначала понервничает прилично. А вот адрес то она менять точно не будет. Не сможет она обойти весь город и оборвать каждую бумажку.

— Можно еще в автобусах и на остановках оставить, в магазинах там, где визитки и брошюры оставляют для рекламы, в кафешках, парикмахерских, на почте… — продолжает перечислять Кулак.

— Да ты ж моя умница, — посылаю ему воздушный поцелуй.

Кулак сияет белоснежной улыбкой, добавляя в принтер новую порцию бумаги.

Класс продолжает ее игнорировать. Они такие глупые, все встали на мою сторону после последнего урока литературы, Алина еще про двойки за сочинения всем растрепала. Мои одноклассники посчитали, что Мурза не права и решили меня поддержать.

Ну что ж, спасибо. Всех она не аттестовать не может. В конце концов успеваемость класса — это показатель ее работы. Не знаю куда смотрит директор и завуч, но два аттестованных ученика из двадцати шести — это очень скудный результат. А впереди экзамены.

А на самом деле я добиваюсь ее особой реакции, мне очень нужно, чтобы она на меня замахнулась, а лучше толкнула или ударила при свидетелях. Было бы круто, если бы кто-нибудь заснял это дело. Потом аккуратно посвящу в это Кулака, остальным знать о моих планах необязательно. Пусть трудятся пчелки мои, им еще по городу всю ночь шастать, объявления расклеивать.

Сначала я разозлилась на Костика, за то, что он перепутал мне все планы своей идиотской выходкой. Жуткая вонь в кабинете Мурзы его рук дело. Он закинул за шкаф просроченный суповой набор, который дико вонял в одном из магазинов его отца. Кулак стал свидетелем того, как персонал магазина передвигал холодильники в попытках найти источник смрада. Каким-то образом эти потроха провалились между двух морозильных камер и там протухли. Он признался в этом прилюдно, желая выгородить меня перед одноклассниками, потому что они допытывались у меня, где я взяла дохлую крысу и каким образом пронесла ее в кабинет в выходные.

Пусть Мурза думает на меня. Так даже лучше. Скоро я выведу ее из себя. Чувствую, что осталось совсем немного.

Голиков подсовывает мне свои художества, по-идиотски поджимая губы. Пробегаюсь взглядом по его сочинению и сразу возвращаю лист.

— Ты больной извращенец, — цокаю недовольно. — Ты хоть о чем-нибудь думаешь кроме этого?

— А че не так? — хмыкает недовольно. — Думаешь все прям кинутся вызывать бесплатного сантехника или записываться на халявный маникюр? Вот это тема! — размахивает листом. — Отбоя от желающих не будет, увидишь!

— Делай, что хочешь, — машу ладонью делая вид, что мне все равно.

Сложно не согласиться с этим придурком. Но я лучше изображу безразличие к этой идее. На секунду представляю, что подобного рода звонки поступают мне. Меня тут же передергивает, к горлу подкатывает тошнота.

— Ну так что, печатаем или в топку?

— Делай, что хочешь, — повторяю я, поднимаясь с дивана, направляюсь в ванную.

Мне не нравится это. Все, что я делаю сейчас — подло. Но эта подлость не переходит определенных границ. Пусть это будет на совести Лехи. Я его не просила. Он сам изъявил желание мне помогать.

Глава 8

Я ни о чем не жалею. На войне все средства хороши, а у меня слишком далеко идущие планы на жизнь. Мне нельзя пасовать.

— Джер! Джер! — Оборачиваюсь на голос Лехи. — Ты уже видела? — подсовывает мне телефон. Беру в руки его разбитую, покоцаную трубку, закатываю глаза, увеличивая забор расписанный красной краской. Меня окатывает холодным потом, ладони потеют, рубашка липнет к спине. — Ты дебил? — спрашиваю его тихо, поднимая глаза. — А имя на хрена ты ее написал? — шепчу.

— А че такого? — шепотом возмущается Голиков.

— Придурок! Номера телефона было бы достаточно. Ты бы еще ее фото приклеил!

— А это идея! — восторженно восклицает он чуть громче.

— Уймись, идиот! — цыкаю на него встречаясь взглядом с оглядывающимся Костылевым.

— Че пялишься? — бросаю ему с пренебрежением на соседний ряд. Волька опускает глаза и дальше смотрит в свою тетрадь.

— Удачно, кстати, этот заборчик расположен. Там в двух кварталах ПТУ. Представь сколько желающих…

— Да замолчи ты! — снова затыкаю его шепотом. Бросая взгляд на биологичку занятую проверкой работ.

Я сижу на третьем ряду за предпоследней партой, Голиков позади меня. Весь класс перешептывается передавая друг другу записки. Ирина Сергеевна делает вид, что погружена в проверку лабороторных ашек. Сразу чувствуется, что человек опытный. Ей не важно, каким образом будет написана лабораторная, главное, что она в принципе будет. Тут на пятерки почти никто не претендует.

Сердце начинает стучать быстро-быстро. Голиков тот еще придурок. Его шуточки и подколы в адрес Мурзы всегда были самыми похабными и пошлыми. Пацаны троллят его, утверждая, что он на нее запал. Если это действительно так, то он очень нестандартно демонстрирует ей свою любовь.

Русский

Она сама виновата, — убеждаю себя раз за разом.

Зачем она связалась со мной?

— Джерри, ты уже решила в чем пойдешь на выпускной? — склоняясь над моим ухом шепчет Мухина.

Да какой выпускной⁈

У Алины одна извилина. Больше думать не о чем, как только о выпускном. Все, включая ее уверены в том, что в конце четверти Мурза выставит всему классу нормальные оценки. Никто не позволит ей завалить такое количество учеников. Всем то, возможно, выставит, а вот мне… А вот мне вряд ли.

В субботу итоговое родительское собрание. Мама до сих пор в депрессии после похорон деда и точно на него не пойдет. Она даже знать о нем не должна. Я заблочила номер классной на ее телефоне. Надеюсь, та не станет названивать ей с другого номера. Вообще нашей классручке абсолютно наплевать на то, что творится сейчас в нашем классе. Она не вылезает из больниц, вроде как, лежит на сохранении. Ее обязанности временно возложили на престарелую технологичку, и той так же на нас фиолетово, как и всем остальным. Одна Мурза здесь принципиальная, была бы проще, работала бы спокойно. Но нет! Ей обязательно нужно было лезть в бутылку!

— Сдаем тетради! — голос биологички заставляет очнуться. По классу проносится недовольный, встревоженный гул. Дежурный собирает работы. Звонка еще не было, но гомон в классе стоит такой, что голоса Ирины Сергеевны уже даже не слышно. — Девятый «Б»! Напоминаю, что на следующем занятии будет тестирование, повторите тему: Развитие и смена биогеоценозов. Биологическое разнообразие как основа устойчивости биосферы.

— Ну вы совсем нас не жалеете, Ирина Сергеевна! Каждый урок то лабораторная, то тестирование! Вы знаете, как мы загружены? — нудит Голиков словно он собирается что-то учить.

— Голиков, у тебя подряд две двойки стоят, советую тебе посерьезней отнестись к подготовке.

— Где две, там и три, — вздыхает Леха.

Наконец раздается звонок все подрываются с мест.

— Вебер! Ты помнишь, что ты дежуришь в столовой сегодня? — окликает меня Лизка.

— Помню, — закидываю рюкзак за плечо.

— Хорошо тебе, а меня Лизка в библиотеку в началку записала, — зло сверкает глазами в сторону старосты Мухина. — Купишь мне булочку? Я потом тебе деньги отдам.

— Если не забуду, — направляюсь на выход.

— Джер, не забудь пожалуйста, я не успела позавтракать, все время сожрал гадский макияж, четыре раза переделывала, — жалуется Алина следуя за мной.

Наш класс на этой неделе следит за порядком. Я обычно дежурю в гардеробе. Делаю вид, что дежурю. Просто стою на входе, уткнувшись в телефон, а Кулак или Цыпа, гоняют малышню, не переобувшуюся в сменную обувь. Лизка переделала расписание и внесла мою фамилию в список дежурных по столовке. На самом деле мне все равно, где торчать на перемене, поэтому не стала скандалить с ней. Что-то мне подсказывает, что она этого ждала. Учителя тоже иногда дежурят, у них там какой-то свой график. Я точно знаю, что дежурство Мурзы периодически выпадает на нашу неделю, поэтому есть вероятность, что встретиться с ней, мне удастся еще до урока.

В столовке стоит дикий гомон. На второй перемене кормят начальную школу. Здесь следить не за чем. Они все равно приходят завтракать со своими классными. Дети неугомонно галдят. Столы уже накрыты. Ученики рассаживаются, согласно закрепленными за каждым классом столами.

Бросаю рюкзак на свободный стул и присаживаюсь за стол. Четвертым у нас физика. Пролистываю тетрадь Кулака, он любит физику и всегда делает домашку. Это единственный предмет, по которому у него пятерка, остальные трояки.

Переписываю домашку, чувствуя на себе пристальный взгляд. Губы самопроизвольно дергаются в улыбке. Поднимаю глаза встречаясь взглядом с Мурзой. Она стоит около буфета и сверлит меня тяжелым взглядом. Мне кажется или она неважно выглядит. Губы снова дергаются, и я поджимаю их.

Собранный на твистер высокий пучок выглядит небрежно. Под глазами пролегли тени, отсутствие макияжа слишком сильно заметно. Она прям зеленая, иначе цвет ее кожи не назовешь.

Что Олеся Юрьевна, уже отключила телефоны?

Объявлениям пошли вторые сутки. Вчера у нас не было ее уроков. Все что мы напечатали накануне, пацаны распространили по городу. Сегодня ночью Голиков практиковался в искусстве росписи заборов.

Около буфета начинается какая-то возня. Я откидываюсь на спинку стула, рука сама тянется к телефону. Двое мелких пацанов затеяли драку. Здесь это обычная практика. Очередь в буфет то самое место, где можно и помохаться, и в глаз получить, и даже руку сломать. Был недавно уже случай, правда со старшеклассниками.

Мелкие пацаны сцепились не на шутку.

Привстаю со своего места словно предчувствуя, что сейчас должно произойти что-то очень важное. Быстро разблокировав телефон, включаю камеру.

Пацанята валятся на пол, начиная мутузить друг друга не на шутку. Мурза скачет вокруг них.

Никому нет дела до разборок в очереди в буфет. Столовая словно полный улей жужжит, как единый живой организм. Ощущаю, как начинает сосать под ложечкой, но не от голода, а от предвкушения. Мурза дергает за руку пацана заставляя его оторваться от своего противника. Второй поднимается с пола, но даже не думает успокаиваться. Снова пихает в плечо мальчишку, которого вроде бы успокоила Мурзина. Она говорит ему что-то, тот судя по всему огрызается. Они сцепливаются снова, она снова пытается их разнять. Одновременно удивляюсь и восхищаюсь наглости пацанов. Класс третий на вид, а такие борзые.

И вот тот самый момент, момент от которого внутри меня просыпается радостный трепет. Мурза отвешивает подзатыльник одному из них, резко схватив мальчишку за ухо. Буквально несколько секунд, но каких…

Спасибо тебе Лизка! Сегодня ты собственноручно закопала свою любимую русичку.

Глава 9

Ну что, жизнь налаживается?

С улыбкой от уха до уха покидаю столовую, едва ли не вприпрыжку.

В голове крутится какая-то попсовая мелодия, я не знаю исполнителя, но точно знаю, что у меня давно не было такого отличного настроения.

— Что такое⁈ Что случилось⁈ — удивленно интересуется Кулак, когда я протягиваю ему тетрадь.

— Спасибо, Костик! — буквально висну на нем и звонко чмокаю в щеку.

Кулак обхватывает мою талию, заглядывает в глаза.

— Джер, у тебя все нормально? — в глазах читается тревога, но его губы подергиваются в довольной улыбке.

— Все прекрасно! Все просто замечательно! — не могу обуздать свои радостные эмоции.

Глаза Кости загораются, он слегка подается ко мне, но я выворачиваюсь, не позволяя ему совершить задуманного.

Звенит звонок на урок, коридор пустеет в считанные секунды.

— Расскажешь, что так подняло тебе настроение? — Кулак собирается взять

Поднимаю руки, убираю волосы за уши. Я чувствую легкий укол совести. Не стоило вешаться на него. Сейчас напридумывает себе…

Позади слышится топот. Цыпа несется прямо на нас, скользя стертыми кедами по паркету. Врезается в Костю, едва не сбивая его с ног. Они ржут, как кони и скачут, как макаки пытаясь побороть друг друга.

Ну и чем они отличаются от третьеклассников, устроивших махач в столовке?

Отхожу в сторону, пока эти дебилы не снесли меня с ног.

— Ты купила мне булочку? — позади гундосит Мухина.

— Забыла.

— Ты как всегда! — демонстративно дует губы.

— Девятый «Б»! — окликает нас Мурза, отпирая дверь своего кабинета.

Залипавший в телефоне Голиков спрыгивает с подоконника, улыбается своей похабной улыбочкой и пялится на Мурзу с таким лицом, будто он знает какую-то очень личную ее тайну. К распахнутым дверям подтягиваются все остальные. Непривычно ровная спина Олеси Юрьевны приковывает мой взгляд, она оборачивается, смотрит на меня. Я тоже смотрю на нее нагло и победоносно. Захожу в кабинет с высоко поднятой головой, в то время как ее голова сникает, а плечи слегка сутулятся.

Протухший суповой набор нашли дежурные семиклашки. Это их кабинет, и им пришлось просканировать каждый сантиметр помещения. Кто отодвинул шкаф, история умалчивает, она к нашему немалому удивлению не стала достоянием общественности в широком смысле этого слова. Думаю, Мурзе доложили ее прихвостни, чьих рук это дело, и она предпочла не выносить сор из избы. Не зря же Костян признался при всех, что это его выходка, а вовсе не моя. Мурза не такая уж и дура, и понимает, что с Кулаковым ей точно бодаться не стоит. Его отец в сентябре оказал школе приличную спонсорскую помощь. А в прошлом году, обновил стеклопакеты в восточной крыле второго этажа. Удивительно, что Кулак не отличник после всех вливаний его семьи в обустройство школы. Хотя он и не дурак вроде.

Мурза отворачивается к доске, собираясь записать тему урока. Мел в ее пальцах ломается и кусочек падает на пол. Олеся Юрьевна приседает, поднимает обломок, но покачнувшись опирается ладонью на пол.

Внутри нарастает тревога. От былой радости и след простыл. Никто не обращает внимания, на то что выглядит она болезненно.

Оборачиваюсь назад.

Лизка — ее любимица, листает учебник. Костылев вообще под партой. Шнурки, наверное, завязывает потуже. Ему уже связывали их так, что он даже не заметил. Это было на химии. Вольку вызвали к доске. Ему совсем не дается этот предмет. Он начинает заикаться, краснеть, бледнеть, потеть и теребить вечно замусоленный край рубашки. Цыпа шутил после этого, что он спас его от двойки, потому как Волька кулем рухнул на пол и разбил губу об угол парты соседнего ряда. Кровища хлестала фонтаном. Этот случай весь класс уберег от двоек. Правда буквально на следующем уроке все кроме Балабановой схватили по паре. Вольку химичка пожалела и поставила ему три с минусом.

Мурза делает попытку черкнуть по доске обломком мела. Он скользит не оставляя следа, дергая ее руку в бесполезном движении.

— Лиза, сходи за мелом! — Мурза присаживается за учительский стол, но делает это так неуклюже, что едва не валится на пол.

— Олеся Юрьевна, что с вами? — наигранно обеспокоенный голос Голикова режет тихое монотонное жужжание голосов. — Что-то вас ноги совсем не держат, — с едва заметной ухмылкой продолжает Леха. — Может не выспались?

Кулак и Цыпа синхронно прыскают. Мурза вскидывает на них тяжелый взгляд. Пацаны тушуются, опускают глаза. Кулак чертит на клочке тетрадного листа зигзаги, Цыплаков запрокинув голову, смотрит в потолок делая вид, что тихо насвистывает.

Перевожу взгляд на Мухину. Она нагло жует жвачку и пялится в окно. У десятого сейчас физ-ра на стадионе. Алинке вообще не до урока, там ее любимый Игорек по полю носится. Что она в нем нашла? Безмозглый качок.

Мурза монотонным голосом произносит тему урока. Класс не реагирует на нее, она говорит в пустоту.

Почему она не пожалуется на нас? Уже сотню раз могла бы написать какую-нибудь докладную и нас бы так пропесочили, что большая часть класса точно бы струхнула и взялась за голову.

Дура! Просто она дура… Вот и весь ответ.

Год подходит к концу, наша война не заканчивается. Я пойду ей навстречу и дам возможность свернуть с гиблой для нас обеих дорожки. Покажу видео ей, а не директору как планировала. Вообще я хотела выловить этого пацана и убедить его нажаловаться на нее родителям. Сказать ему, что у меня есть доказательство того, что учительница его избила. Но сейчас, глядя на нее, я большему не хочу этого делать. Это не шантаж, а возможность для нее закончить нашу войну, пусть в ущерб себе самой, но с минимальными потерями. У нее появится веский повод угомониться, и она выставить наконец мне эти несчастные тройки. Всего лишь тройки… Разве я так много хочу?

Звенит звонок. Класс оживает, пацаны срываются с места. Девчонки не торопясь плывут к выходу. Никто кроме Костылева и Балабановой не занимался на этом уроке.

— Олеся Юрьевна, можно вас на минутку? — взглядом указываю Кулаку на дверь. Можно и без свидетелей. Пусть подождет в коридоре.

— Слушаю тебя, Вебер, — бесцветным голосом произносит она собирая тетради в стопку.

— Я хочу поговорить с вами об одном инциденте. Сегодня в столовой…

Мурза вскидывает на меня взгляд, выпрямляется.

— Если хотите, чтобы запись того, как вы бьете ребенка не попала к директору…

— Что ты несешь? — она знает, что я все видела. Этот вопрос лишь жалкая попытка защититься.

— Я сняла на видео то, как вы ударили мальчишку! — вскидываю подбородок, смотрю на нее свысока.

— Не было такого! — взвизгивает она истерично, ее глаза начинают бегать, подбородок дрожит.

— Как это не было? — смахиваю блокировку с экрана. — Это разве не вы? — разворачиваю дисплей телефона к ней.

— Да, что ты за дрянь такая⁈ — вскрикивает Мурза и толкает меня в плечо.

В этот момент в кабинет заглядывает Кулак, парта на которую я опираюсь бедрами ползет по паркету, и я падаю. Приземляюсь я с грохотом, переворачивая стул. Если падать, так делать это эффектно. Я могла бы удержаться на ногах и если бы не Кулак, наверняка удержалась бы. Но она сама виновата. Сколько раз я пыталась сделать ей шаг навстречу…

— Вы чё творите⁈ — кричит он подбегая ко мне.

Морщусь. Я действительно прилично приложилась копчиком. Костик помогает мне подняться.

— Показывай кому хочешь, мелкая дрянь! — не унимается она, сгребая в сумку ручку, футляр с очками,

— Покажу… Можете не сомневаться в этом, — снова морщусь изображая страдание на лице.

— Давай, я в медпункт тебя провожу? — блеет перепуганный Кулак. — Если что! Я свидетель! Имейте это в виду…

Глава 10

— Тишина! — завуч хлопает по столу ладонью, пытаясь привлечь к себе внимание класса. — С завтрашнего дня и до конца четверти русский язык и литературу в вашем классе будет преподавать Тамара Васильевна Лобачёва.

— А где Мур… А куда делась Олеся Юрьевна? — Леха подскакивает с места.

— Сядь, Голиков! — рявкает на него Петровская. — В связи с этим будут внесены изменения в ваше расписание, — продолжает завуч.

— Она что реально в больничку загремела? Лизка говорит, что она под машину вчера попала, — шепчет Мухина склонившись над моим ухом.

Ага… Под машину. Под каток… Молча закрашиваю поля тетради карандашом.

Вчера Мурзе задали такую трепку, что история про то, что она якобы стала жертвой наезда невнимательного водителя, кажется лишь попыткой сместить внимание с ее выходки на более серьезную ситуацию.

Вчера после уроков я посетила кабинет директора, и выложила директрисе всю информацию относительно происшествия в столовке. За мной увязался Кулак и уже он, рассказал, что я тоже стала жертвой неадекватного поведения учительницы. Как итог, директриса принудила Мурзину передо мной извиниться. А о том, что произошло в столовой она попросила никому не рассказывать. Обещала, что обязательно разберется во всем сама, просила не распространяться на эту тему, дабы не привлекать к школе излишнего внимания.

— Джер, — Леха дергает меня за волосы.

— Придурок, — оборачиваюсь назад, перекидываю волосы через плечо. — Чего тебе? — шиплю на него.

— А забор то закрасили. Черной краской. Прикинь…

Отворачиваюсь от него.

— Ну чего ты молчишь, Джерри, ты же явно, что-то знаешь, — не может никак угомониться Алина. — О чем он вообще? Какой забор?

Алина как не от мира сего. Все мыли только о Власове: «Ой, Джерри, он вчера спросил, как у меня дела! Игорь мне улыбнулся. Скоро он пригласит меня на свидание! Как думаешь, что мне надеть: короткое красное платье или белые шорты и черный топ. Джер, ну посоветуй мне что-нибудь…» И так бесконечно! Игорь, Игорь, Игорь, Игорь! Как же она меня бесит!

Завуч продолжает вещать про наше отвратительнее поведение, про слабую успеваемость, про то, что труднее нашего класса еще поискать. Естественно она очень рассчитывает на то, что подавляющее большинство учеников покинет стены школы после девятого класса, так как в десятом нам просто непросто нечего делать.

— Ольга Сергеевна, мы переживаем за Олесю Юрьевну. Ходят слухи…

— А ты не верь всяким слухам, Артем, — быстро затыкает Цыплака Петровская.

— Ну как не верить, если говорят люди! Говорят, что она пацаненка избила вчера, а он сегодня в школу не пришел. В коридорах шушукаются, что ее под домашний арест посадили до выяснения обстоятельств. У пацана сотряс…

— Цыплаков, прекрати нести всякую ересь! Ты лучше бы в учебники чаше заглядывал, чем сплетни всякие собирал — строго произносит Петровская.

— А я слышал, что она массажисткой на дому подрабатывает, — прыснув в кулак, выдает Ежов.

— Ага, массажисткой! С продолжением, — со смехом подхватываю тему еще несколько парней.

— Да, неее… Пацаны! Она же учитель! — задрав указательный палец вверх басит Кулак. — Разве может учитель порочить себя таким делом! Все это просто слухи, — ржет он, нагло глядя на завуча.

— Девятый «Б»! — гаркает учительница.

— Ольга Сергеевна! — с места подскакивает Волька Костылев. Вот… вот… вот всё, что ни говорят, — заикается, — все что они говорят… это наглое вранье. Они сами! Они сами ее довели!

— Довели до чего? — Цыпа оборачивается назад, смотрит на Вольку, взглядом приказывая ему заткнуться.

— Это все из-за Вебер!! — неожиданно вскрикивает Волька перестав заикаться. — Она весь класс заставила игнорировать Олесю Юрьевну.

— Что значит заставила? — я больше не могу сидеть молча. — Кого это я заставляла ее игнорировать? — прожигаю в Вольке взглядом дыру.

— Да они все тебя слушаются!

Ну ничего себе ты осмелел.

— Ребят, о чем он? — смеюсь окидывая взглядом класс.

— Костыль сегодня в ударе. Походу для храбрости чего-то хлебнул, — по классу разносится голос Голикова.

— Так, успокоились! Прекратите срывать мне урок!

— Так вы ж не руссичка, Ольга Сергевна. Разве может учитель географии преподавать русский язык?

— Еще одно слово, и ты будешь болтать за дверью, — Петровская забирает у Лизки учебник, листает его. Страница двести сорок семь, упражнение четыреста пятнадцать.

— А я ручку забыл, — продолжает Цыплак.

— Вышел за дверь! — не поднимая на него глаз, произносит завуч.

— Они на ее уроках вообще не занимались! — не может угомониться Костыль.

— Костылев, задержись после урока, — произносит Ольга Сергеевна.

Остановившись у двери Цыпа жестом показывает, что ему звездец если он еще раз откроет рот.

Сгорбившись Волька опускает взгляд, пряча под парту явно вспотевшие ладони.

Мне совершенно наплевать по какой причине Мурза отсутствует в школе. Главное, что с другим учителем мне будет гораздо проще решить вопрос своей аттестации. К тому моменту, когда отец вернется из командировки мне нужно, чтобы эта проблема была решена. За экзамены я не переживаю. Все сдают, и я сдам. Учителя сами заинтересованы в том, чтобы в школе было как можно меньше неудов.

Костыль бы только помалкивал. Эти разборки сейчас мне совершенно не к чему. Учиться осталось чуть больше месяца. Пусть эта дура отсидится, хоть на больничном, хоть где… Мне плевать! Лишь бы не отсвечивала.

— Только не промажь, Джерри, — хмыкает Кулак.

Смещаю прицел немного левее. С его лица тут же сползает ехидная улыбочка.

— Ты это… поосторожней, не дури!

— А, что не так? Ты же не сомневался в моей меткости?

— Джерри, давай заканчивать, — нудит Цыплаков, но Вольку по-прежнему не отпускает, крепко вцепился в его плечо, ногой зафиксировал ступни Костылева.

— Ты ничего не хочешь мне сказать, Волечка? — максимально дружелюбно произношу я, улыбаясь самой искренней и приветливой улыбкой.

— Вы деб-б-билы! Вы за-за все ответите! — заикаясь выкрикивает Волька, качнув головой сбрасывает с головы яблоко.

Алина невозмутимо подбирает его и под ржач пацанов устанавливает обратно на голову предателю.

— Д-ду-ура, тебе лечиться нужно!!

— Думаешь? — натягиваю тетиву сильнее.

Вольку начинает трясти. Вскидываю лук и выпускаю стрелу, которая врезается в дерево выше яблока сантиметров на двадцать. Древко стрелы подрагивает, как и коленки Костылева.

— Отпустите его! — командую застывшим и ошарашенным парням.

— Ты совсем дура⁉ — Цыпа размыкает пальцы на Волькином предплечье.

Кулак выглядит не менее ошарашенным, слипся в Волькиным плечом потеряв дар речи. Что бы с ними было если бы стрела пронзила яблоко, как я и планировала. Я бы не промазала, совершенно точно не промазала

— Выбер, ты совсем? — не своим голосом спрашивает Кулак.

— А что такого? — окидываю непонимающим взглядом присутствующих.

— Я думал ты выпустишь ее в воздух, — блеет Цыплаков. — Костян, пойдем!

Никто не обращает внимания на лежащего под деревом Костылева. По спине бежит холодок, затаив дыхание указываю парням на него рукой.

— Подождите!! — кричу удаляющимся спинам. — Волька! Ты чего?

Костылев закатив глаза, мелко подрагивает конечностями.

— Да, чтоб тебя, Джерри!! Он что припадочный? — пацаны переворачивают бьющееся в конвульсиях тело на бок. Держат его по рукам и ногам.

Что я наделала⁉ Что наделала⁉ Оборачиваюсь по сторонам. Алины уже и след простыл.

— Не сжимайте его! Рубашку расстегните! — кричу я поддерживая голову Вольки.

— Воды! Ему воды нужно дать! — Костик срывается к рюкзаку, валяющемуся неподалеку. Приступ Вольки не собирается закачиваться.

— А если он сейчас кони двинет⁉ — мечется Артем.

— Нельзя воду! — выбиваю бутылку минералки из рук Кулака. Продолжая удерживать голову Костылева на боку. Я уже подсунула под нее свой пиджак и судорожно считаю секунды. Скоро все пройдет. Все пройдет…

— Скорую нужно вызвать! — снова Артём.

— Да, закройся ты! Какая скорая⁉ Все закончится скоро, отведем его домой!

— Вебер, ты совсем двинутая⁉

— Замолкни!

Я знаю, что такое эпилептический припадок. С раннего детства периодически наблюдаю их у матери. Как правило они не длятся более трех минут и заканчиваются сами собой. В вызове скорой необходимости нет. Это я лучше остальных понимаю. Тело Вольки немного расслабляется, он приходит в себя. Смотрит на нас затравлено, собирается что-то сказать. Я сижу перед ним на коленях, пацаны на корточках. Они часто и тяжело дышат. Одна я сконцентрирована и сосредоточена. Костя и Артем одновременно переводят взгляд с лица Костылева на меня.

— Чтоб я еще хоть раз с тобой связался, Джерри, — выплёвывает Цыпа.

— Нас больше в свои игры не втягивай, — добавляет Кулак.

Какими хиленькими они оказались. Всю дорогу пинали Вольку, стращали его и ржали как кони. А сейчас смотрят на меня, как на демона.

— От-т-пус-ти-ти-те… дураки!

Парни поднимаются, продолжают таращиться на него встревоженно.

— И ты-ты-ты дура, тоже от-пу-пу…

Отпускаю его голову подскакивая на ноги. Брезгливо смерив его взглядом отхожу в сторону.

— Иди домой, Костылев. И веди себя хорошо… Понял?

— Да пошла ты! — больше не заикаясь, Волька подскакивает на ноги. — Завтра все об этом узнают, и ты вылетишь не только из школы, но и из сбор-р-р-ной.

— О чем узнают? Парни, вы что-нибудь видели? — бросаю взгляд на нахохлившихся пацанов, они синхронно отрицательно мотают головой.

— Иди домой, Волечка, и штанишки поменяй.

Волькин взгляд опускается вниз. Пацаны отводят глаза. Продолжаю сверлить его ненавистным взглядом. Не могу сказать, что мне его не жаль. Костылев выглядит жалким. Его приступ напугал бы меня сильнее, если бы я не имела с этим дела. Не думаю, что после этого случая у меня останутся союзники. Что у Артема, что у Кости — один гонор и только. Пустышки… Ну что ж, посмотрим, что будет завтра.

Глава 11

— Папа, что ты делаешь⁈ Прекрати! Папа, прошу тебя не надо! Пожалуйста! — бросаюсь на отца пытаясь остановить этот кошмар. Его длинные руки словно гибкие плети обрушивают на Германа одну оплеуху за другой. Отец отталкивает меня, швыряет в сторону как тряпичную куклу.

— Роберт, хватит! — в углу опустившись на корточки рыдает мама. — Прекрати… — зажав ладонями рот, пытается заглушить всхлипы.

— Ах ты паскуда! Ах ты дрянь неблагодарная, — отец продолжает лупить Германа, тот даже не пытается сопротивляться. — Я тебя… Я тебя в психушке закрою. Сгниешь у меня в четырех стенах… — ревет отец, как раненый зверь.

Я снова бросаюсь на него.

— Мама! Он же убьёт его!! — оборачиваюсь.

Мама лежит на полу. Бросаюсь к ней. Пытаясь облегчить настигнувший ее приступ. Отец прекращает избиение Германа, приходит ко мне на помощь…

Я вернулась домой в самый разгар бойни. В коридоре до сих пор валяется отцовский чемодан, его пиджак брошен на пол. Поднимаю его с пола, вешаю на плечики и убираю в гардероб. За стеной стонет Герман. Я уже обработала ссадины на его лице и дала ему таблетку обезболивающего. Мне кажется у него сломано ребро или несколько ребер, но отец запретил вызывать скорую. В спальне плачет мама, отец в полголоса говорит о какой-то больнице.

Папа не должен был прилетать сегодня. Но по обрывкам фраз я поняла, что Гер каким-то образом умудрился снять крупную сумму с его счета. Отец отреагировал моментально. Вылетел домой первым же рейсом. Я догадываюсь, на что Гер потратил эти деньги. Скорее всего он задолжал их кому-то. Герман никогда не работал, но жил очень вольготной жизнью. Я не раз заставала его под кайфом. Где-то же он брал деньги на эту дрянь. Выходит, что занимал.

Волнения, терзающие мою душу всю дорогу домой отошли на второй план. Я запретила пацанам бить Вольку, сказала, что напугаю его так, что он больше никогда рта не откроет. Велела привести его в заброшенную часть парка, работы по его преображению начались лет пять назад, но заморозились. Теперь городской парк разделен на две части, одна благоустроенная с мощёнными дорожками, подстриженным газоном и освещением, а вторая отгорожена забором и зелёной изгородью. Там Волька и получил свой урок. Сиди и молчи в тряпочку, тем более, что тебя никто ни о чем не спрашивает. Нечего геройствовать, особенно если понимаешь, что силы не равны.

От мыслей меня отрывает звонок маминого телефона. Стандартная мелодия раздается за дверью и обрывается через пару секунд. Сердце отчего-то замирает, а затем разгоняется до нереальной скорости. Застываю на месте вытянувшись в струну. В голове сам собой начинается обратный отсчёт: десять, девять, восемь, семь, шесть…

— Джерррррри!!! — слышу жуткий вопль отца и стиснув челюсти крепко зажмуриваю глаза.

Взгляд против воли прилипает к полоске кожи снятой с какого-то неведомого животного. Теперь она темная гибкая и словно живая. Все замирает, воздух сгущается до состояния вязкого и липкого сиропа.

Он не посмеет. Он не сделает этого… Пячусь назад до тех пор, пока спина не упирается в стену. Где-то за дверью снова плачет мама.

Облизываю вмиг пересохшие губы, пытаясь поймать взгляд отца.

Этого не будет. Отрицательно качаю головой…

В ушах начинает звенеть тишина. Время расщепляется, оно тянется и рвется одновременно. На самом же деле все происходит со скоростью мысли: «Сейчас будет больно!»

В последнее мгновенье между замахом и ударом рождается странное, нелепое

Взмах. Удар.

Удар обрушивается на меня жгучей, пульсирующей болью. Инстинктивно прикрываю лицо руками, сжимаясь в комок. Тяжелая пряжка рвет кожу на тыльной стороне ладони, это могла быть моя щека. Горло сжалось выдав лишь приглушенный хрип. Второй удар приходится по плечу… Падаю на пол поджимая ноги, сворачиваюсь в клубок. Я не буду просить у него пощады… У меня больше нет отца.

Я чувствую лишь жгучий стыд за свою беспомощность и жжение на коже. Мне гораздо больнее от унижения, которое я пережила, нежели от физической боли.

— Дети, что же вы творите? — раскачиваясь из стороны с сторону сидя на кровати Гера, стонет мама.

Брат спит, отвернувшись лицом к стене. Я разглядываю в зеркале свое преображение. Первой мыслью было уйти из дома. Просто схватить первые попавшиеся вещи и уйти в никуда. Сейчас из дома ушел отец. Могу ли я надеяться, что сделал он это на всегда? Вряд ли…

Осторожно касаюсь пальцами рассечённой скулы. Под глазом уже наливается синяк.

Входная вверь хлопает. Отец вихрем залетает в комнату.

— Поехали, — хватает меня за руку, но застывает взглядом на моем лице. Лицо отца каменеет, мышцы челюсти напрягаются.

— Что… красивая? — вырываю руку, делая шаг назад. — Никогда! Никогда, слышишь⁈ Не смей больше прикасаться ко мне! Не смей меня трогать! Больше я такого не стерплю, в следующий раз я тебе отвечу и тебе вряд ли понравится мой ответ, — чеканю каждое слово глядя ему в глаза.

— Из лука пристрелишь? — цедит сквозь зубы.

— Нет, — отворачиваюсь к зеркалу, — побои сниму.

— Это не мои дети! — вопит отец на кухне. Они снова сцепились с мамой, причем мама в кой то веки встала на нашу сторону. — Мои дети не могут себя так вести! Один наркоман, по другой колония плачет! Это все твое воспитание!!

— А твое воспитание тогда где⁈

Ложусь позади Германа, обнимаю брата, утыкаясь лицом между его лопаток. Он дышит прерывисто и беспокойно, мне хочется погладить его по голове, но я лишь крепче прижимаюсь к нему стараясь согреть его дрожащее тело.

Не буду я ни перед кем извиняться, а крыса Мухина мне за это ответит. Тварь!

Глава 12

Мне казалось, что страшнее того, что случилось со мной после того жуткого вечера, уже ничего не случится. Как же сильно я ошибалась. Я никогда не прощу отцу ни ту порку, ни унижения прилюдных извинений перед Мурзой и Волькой. Все это было как во сне. Поверить не могу, что он заставил меня это сделать. Он просто меня сломал. Сломал, как и мой лук вместе с моими стрелами, полностью уничтожив мою жизнь.

— Я не пойду ни в какую школу! Что за бред⁈ — с грохотом ставлю на стол чашку с чаем. Он расплескивается через край, оставляя на столе темную лужу. — Я не собираюсь поступать ни в какой университет. Я вообще не собираюсь больше учиться!

Мы как образцово показательная семья завтракаем все вместе. Жаль, что от семьи здесь ничего не осталось, одна лишь оболочка. Мама снова пересолила кашу, такое ощущение, что она вообще не с нами, ее приступы обострились и повторяются чаще обычного. На прошлой неделе было два, а на позапрошлой четыре.

Герман теперь похож на гуманоида. Его только две недели назад, как выписали из больницы. Он сильно похудел, осунулся, почти не разговаривает и не выходит из своей комнаты. Отец перевел его на заочное обучение, теперь ему незачем покидать квартиру в принципе.

Я тоже просидела все лето взаперти. Мне больше некуда ходить. Спасибо моему дорогому папочке. Он не пожалел свою дочь и ославил ее на весь город так, что теперь даже то к чему я не причастна вешают на меня.

Кто поджог заброшенные склады на окраине города? Я! Кто ж еще⁈

Кто изрисовал стену детской поликлиники похабными изображениями и надписями? Тоже я. Во мне же с рождения живет художник, который рвется из меня наружу при любом удобном случае и нет бы рисовать как все нормальные дети, в рисовальных кружках на акварельной бумаге, я рисую там, где меня накроет вдохновение. Вот свежевыкрашенная стена поликлиники, находящейся по соседству с нашим домом подвернулась. Чем не холст?

Голиков повесил свою выходку на меня и все поверили. В первую очередь поверил отец, ведь он обнаружил в моей комнате толстовку, перепачканную черной краской и не важно, что эта черная краска закрасила красную. Факт остаётся фактом. Я даже возражать не стала.

Кто два года назад битой разгромил старую девятку, припаркованную рядом с гаражами? Ее хозяин попал в больницу и больше полугода не мог забрать свою машину, а когда пришел за ней, забирать пришлось просто груду металлолома. Вот здесь не я. Но по моей наводке. Это ж тоже случилось в нашем районе, а того, кто это сделал так и не нашли.

Все это дошло уже до какого-то абсурда, что еще немного и мной начнут пугать детей, позабыв о наскучившем всем бабайке. «Не будешь делать уроки, придет Джерри с луком и поставит тебе на голову яблоко. Не будешь нормально кушать, с тобой случится тоже самое. Будешь плохо себя вести, вспоминай Джерри и то, что случилось с ней, после ее выходок.»

Из истории с Волькой раздули такую бучу, я даже стала героиней пабликов местных СМИ, просто чудо какое-то, что это не распространилось шире. И мне не пришлось сидеть на диванчике в каком-нибудь «Пусть говорят» и доказывать всем свою правоту. Я и сама понимаю, что не права. Но признаваться в этом не собираюсь. Я поступила так, как поступила. Все! Нечего больше обсуждать!

— Ты будешь делать то, что я тебе говорю, — отец закидывает в рот кусок омлета, жует. На меня не смотрит, смотрит в телефон, одновременно с едой пролистывая новостную ленту. — Если я сказал, что ты должна окончить одиннадцать классов, значит ты их окончишь, — отпивает кофе, поднимает на меня глаза. — Я не буду содержать дармоедку. Окончишь школу, поступишь в университет, получишь образование и вперед на вольные хлеба! Дальше я умываю руки. Но до тех пор, пока ты на моем полном содержании ты будешь меня слушаться. Вам было дано достаточно свободы и что из этого вышло? — смотрит мне в глаза пристально.

— Если ты забыл, меня исключили из школы, — складываю на

— Если ты забыла, я решил эту проблему.

Отец действительно ее решил. Аттестат об основном общем образовании я получила, не побывав ни на последнем звонке, ни на выпускном. Я ни дня больше не ходила в школу и даже экзамены не сдавала. В своей школе я появилась лишь раз, в его сопровождении, тогда, когда зажили ссадины на моем лице, тогда, когда я пережила самое жуткое унижение в своей жизни.

Окидываю взглядом сидящую за столом семью. Мама кутается в теплую кофту и смотрит в окно. Конец августа, а она мерзнет. Это же ненормально замерзать, когда на улице плюс двадцать восемь. Перед ней рядом с неотпитым ни разу кофе стоит тарелка с нетронутой овсянкой. Мама сильно похудела, под ее глазами залегли темные круги. Сейчас ей ни за что не дашь сорок лет, на вид ей не меньше пятидесяти. Герман тупо пялится в свою тарелку, как ребенок ковыряясь в каше. Эта гробовая тишина бесит. Мне хочется сбежать в свою комнату, накрыться с головой одеялом и крепко уснуть. Хочется забыться и представить, что мне не шестнадцать, а хотя бы шесть. Хочется видеть улыбающиеся лица. Красивую маму с укладкой и макияжем, веселого, живого Германа, который как комбайн постоянно жует, каждые полчаса заглядывая в холодильник. Хочется забраться на колени к отцу, обнять его, уткнуться носом в колючую шеку, вдохнуть аромат его парфюма вперемешку с запахом табака и дыма и нажаловаться ему на тренера, показать ссадину на коленке и похвастаться своими успехами.

— Я не буду ездить в ту школу.

— Не езди, можешь перебраться к бабушке, а на выходные приезжать домой, — отец продолжает с аппетитом уплетать свой завтрак.

— Сплавить меня решил? — перекидываю взгляд на маму, на ее лице по-прежнему ноль эмоций.

— Когда тебе уже дойдет, что во всех твоих бедах виновата только ты сама, — отец подаётся ко мне, смотрит через стол, сверля взглядом. — Если бы не бабушка Наташа, вышла бы из школы со справкой.

— Ты хотел сказать, ели бы не твои деньги…

— Ели бы не мои деньги и не старания человека, сорок лет отработавшего в той школе. Ты можешь себе представить какой это стыд, просить за такую внучку?

— И дочку, — фыркаю, отворачиваясь к окну. — Ну простите… какая есть!

Глава 13

2 сентября

Хмурое сентябрьское утро повисло над моей головой тяжелым, серым, промозглым покрывалом. Сложно поверить, что меньше недели назад я ехала сюда задыхаясь и плавясь в салоне допотопного пазика.

Всю ночь по старой, шиферной крыше дома барабанил дождь. Он и сейчас идет, но гораздо тише. Воздух пахнет сырой землей, раскисшей от влаги и запахом бабушкиного двора. Этому месту присущ определенный запах и сейчас он настолько густой и концентрированный, что его не возможно не чувствовать. Это место никогда не ассоциировалось у меня с чем-то приятным. Я не проводила у бабушки Наташи каникулы и выходные в детстве. Но те редкие моменты, в которые мама пыталась навести мосты с дедом, совершенно бесполезно используя меня с Гером, для возобновления общения, въелись мне в память вместе с этим запахом. Я узнаю его из тысячи, как запах Питерского метро или аромат лукового пирога бабушки Фриды. Здесь пахнет перезрелыми яблоками, разбившимися о землю под раскидистой кроной старой яблони, прелой травой, птичьим двором и ароматом сладкой сдобы.

— Джерен, а как же завтрак⁈ — позади послышался суетливый, слегка подрагивающий голос бабушки Наташи.

— Я не завтракаю, — бросила ей через плечо, намереваясь шагнуть под упругие струи дождя.

— Не выдумывай! Давай, живо на кухню! — с кухни почти сразу донеслось позвякивание посуды.

Молча сделала второй шаг, сбежав с крыльца, накинула капюшон толстовки на голову.

— Ну куда ты, Джерри? — разочарованный голос бабушки настиг меня у калитки. Обернулась на секунду, мазнув по ней взглядом. — И без зонта! Вернись хоть за зонтом! — бабушка перетаптывалась с ноги на ногу под козырьком прикрывающим старое деревянное крыльцо.

— Не растаю, — бросила ей, выскользнув за калитку.

Проигнорировать ее совсем, не вышло. Да я и не задавалась такой целью. Мне просто пока некомфортно рядом с ней. Она для меня чужая… Я вижу, как она старается наладить со мной контакт. Вижу, как пытается угодить, как заглядывает мне в глаза словно извиняясь за все годы прохладного отношения.

Бабушка решила проблему моей аттестации, не без отцовской финансовой поддержки конечно, но все же. В городе меня не взяли ни в одну школу, а здесь помог ее немалый учительский стаж, если бы не он, то и здесь бы мне ничего не светило, ну либо отцу пришлось бы попрощаться с еще более внушительной суммой. Думаю, он до конца своих дней будет напоминать мне о том, благодаря кому я получила эти никчемные бумажки.

Передо мной нарисовалась улица. Широкая грунтовая дорога была покрыта пятнами луж, дрожащих от бесчисленные ударов тяжелых капель. По правую и по левую сторону шли соседские дворы, деревянный штакетник заборов сменялся, сплошными лентами металлических листов профнастила. Школа находилась в десяти минутах ходьбы быстрым шагом. Я проигнорировала первое сентября сославшись на головную боль, бабушка не стала настаивать, и я провалялась в постели почти до полудня. Вечером позвонил отец и устроил мне очередную выволочку. Снова давил на то, что я живу на его содержании, но к концу разговора, сбавил тон и просто попросил меня взяться за голову. Не ради него, не ради себя, а хотя бы ради мамы. Все произошедшее сильно ударило по ее здоровью. Потеря отца, зависимость Гера, да ещё тут я со своим отчислением, конечно же она пережила сильный стресс. Отец сказал, что хотел бы положить ее в клинику, но она противится, поэтому попросил хотя бы мне постараться не трепать ей нервы, ведь с Гером все сложно. Он снова пропадает неизвестно где, домой является через день, через два и никакие отцовские отповеди на него не действуют.

Перескакивая с камня на камень, дабы не запачкать белые кроссовки в раскисшей земле, двигаюсь в направлении школы. Это не загибающаяся деревня, обычный поселок за городом, в котором селятся люди, ценящие тишину. Здесь полно современных домов, выстроенных в последние годы, но асфальтированных дорог почти нет. Асфальт проложен ровно до автостанции, до которой следует рейсовый автобус, а дальше грунтовка. Я могла бы каждый день ездить из дома, закладывая на дорогу лишние сорок минут времени, но жить дома я больше не хочу. Да собственно говоря, меня никто и не уговаривал остаться. Геру

Голова всю дорогу так и норовит обернуться назад. Делаю над собой усилие, чтобы не повернуть ее. Ощущение, что бабушкин сосед плетется следом, не покидает меня до самой калитки.

Мы не общаемся. Даже не здороваемся, но я все время чувствую, что он крутится где-то неподалеку и подглядывает за мной. В первую ночь я не задернула ночные шторы и проспала до утра с распахнутым окном. Было очень душно, и я спала без одеяла. Длинная футболка служившая мне ночной сорочкой задралась, и я светила трусами даже не подозревая, что кое-кто шарится по нашему двору. Оказывается, Колхозник притащил бабушке сбежавшую курицу, которая сделала подкоп под забором и чуть не была растерзана его собакой. В полудреме я слышала, как надрывался соседский пес и как спустя время звякнул засов калитки. Меня не покидает ощущение, что он смотрел на меня. Я проснулась не потому, что выспалась, а потому что почувствовала себя неуютно и захотела укрыться.

Трехэтажное здание из красного кирпича предстает передо мной спустя десять минут. И зачем я вышла так рано? Ныряю в распахнутую калитку, меряя шагами пространство школьного двора. Толстовка на мне промокла насквозь, скинув с плеча рюкзак снимаю ее на ходу, проскальзывая за дверь. Охранник не тормозит меня, но в здании удивительно безлюдно. Бросаю взгляд на большие настенные часы, понимая, что я не просто пришла слишком рано. Я пришла одна из первых.

Глава 14

— Привет! — над моим ухом раздается знакомый голос и меня тут же передергивает.

Поворачиваю голову, слегка поднимая взгляд. Так и знала, что он шел вслед за мной. Колхозник улыбается во все тридцать два, с его челки падают капельки воды, он взъерошивает мокрые волосы, брызги летят на меня.

Недовольно хмурюсь и отворачиваюсь от него продолжая бесцельно пялиться в информационный стенд с расписанием.

— Ты будешь учиться в десятом «А», — Колхозник поднимает руку и тычет пальцем в верхнюю часть стенда. — Хочешь, я проведу для тебя экскурсию?

— Не надо. Разберусь как-нибудь, — фотографирую свое расписание и убрав телефон в задний карман джинсов, иду в направлении широких двухстворчатых дверей.

— Десятый в этом году один. Всего семнадцать человек набралось, — Колхозник идет рядом, даже не думая от меня отставать.

— Слушай, — останавливаюсь, поворачиваюсь к нему, пытаюсь взглянуть в его глаза, но почему-то тут же отвожу взгляд. — Не таскайся за мной… Мне не нужна компания, — отвернувшись, ускоряю шаг.

Колхозник остается стоять на месте. Позади слышатся шаги и громкие разговоры. Слегка оборачиваюсь дойдя до угла и приостановившись на секунду. Около Богдана стоят две девчонки. Высокая блондинка на каблуках и в экстремальном мини. И точно такая же цапля, но брюнетка. Темненькая одета поприличней, но смеется как лошадь, активно жестикулируя рассказывает, что-то моему Колхознику.

Заворачиваю за угол, поднимаюсь на второй этаж. Школа мало чем отличается от моей прежней. Может быть размером слегка, а так, те же стены, та же череда дверей с номерами кабинетов, те же облезшие, жесткие лавки вдоль стен и пожухшие цветы в кадках. Бросаю рюкзак на подоконник, остановившись напротив кабинета русского языка. Увеличиваю расписание на телефоне, едва сдерживая стон разочарования, сегодня: русский, физкультура, химия, физика, литература и алгебра. Чует мое сердце, что пятница будет одним из моих самых нелюбимых дней недели. Хотя любимых дней в стенах школы у меня не может быть в принципе. Хорошо, что впереди два выходных. Я решила смотаться домой. Возьму кое-какие вещи и взгляну на маму. Может действительно попытаться уговорить ее лечь на обследование.

Потихоньку мои новые одноклассники подтягиваются к кабинету. На мое счастье, они не отличаются особой общительностью. Так, стреляют в меня взглядами исподтишка, но не подходят. Продолжаю смотреть в окно, изредка поглядывая на кучкующихся парней и девчонок.

— Ты новенькая? — передо мной возникает долговязый додик, по всей видимости мнящий себя местным Казанова. Парень опирается плечом на стену, разглядывает меня сверху вниз. — Мирослав, — продолжая улыбаться, представляется он.

— Мир, ты где? — тут же доносится с другого конца коридора. Цокая каблуками в нам летит та самая блонди, которая притормозила Колхозника. Девчонка виснет на парне, он обнимает ее за талию, притягивая к себе. — Это Виталина.

Девчонка взглядом спрашивает у него: «Кто это?». Переводит взгляд на меня. — Новенькая. Тебя кажется Джерен зовут, так ведь? — долговязый продолжает лыбиться как идиот.

— Так ведь, — отвечаю ему сухо, тяжело вздохнув.

Когда уже прозвенит этот гребаный звонок?

— Народ, подходите знакомиться!! — выкрикивает парень, обращая на себя внимание остальных одноклассников. — Это Джерен.

— Да мы, собственно говоря, в курсе, — из толпы вываливается невысокий, круглолицый пацан с раскосыми глазами и приплюснутым носом. — Елисей, — тенят мне мелкую пухлую кисть.

Прячу ладони в задних карманах. У меня совершенно нет желания, прикасаться к посторонним людям. Обойдемся без этого.

— Саня.

— Рита.

— Настя.

— Илья… — окружив меня в полукольцо, начинают представляться мои новые одноклассники.

— Ты внучка Осиповой?

— Угу, — подтверждаю коротким кивком.

Бабушка ушла из школы, когда заболел дед. Неудивительно, что они ее знают.

— Тогда понятно, — хмыкает Елисей, но я бы скорей назвала его монголом или Мамаем.

— Что тебе понятно? — впиваюсь в его лицо цепким взглядом.

— Блатная, — тянет со смешком узкоглазый.

Закатываю глаза. Можно подумать бабушка у меня не историю преподавала, а была как минимум директором этой школы.

— А ты реально белке в глаз из лука попадаешь? — подает голос мелкий шкет, выглядывающий из-за пухлой девчонки, имя которой я не запомнила.

— Никогда не стреляла в белок.

— Сдались ей твои белки! — тут же вставляется Елисей. — Если что, мы все про тебя знаем, — улыбается он, обнажая редкие зубы. — Че в городе, все школы дали от ворот поворот?

Не успеваю ответить на его вопрос, по барабанными перепонкам бьет дребезжащий звук звонка.

А дальше все как обычно. Сижу одна, за последней партой. Сама с собой играю в крестики нолики на полях тетради. Руссичка — суетливая бабулька эпохи мамонтов, не обратила на меня никакого внимания. Первые пятнадцать минут неустанно поздравляла всех

Я сегодня без формы поэтому физкультуру провожу сидя на лавке. Парни играют в баскетбол с одиннадцатым классом, одним из учеников которого оказался Колхозник. Ничего удивительного. Большая часть учеников ушли из школы после девятого. Оставшихся объединили в один класс. Так было в прошлом году, точно так же случилось и в этом.

Немного поодаль от меня сидят мои одноклассницы, судя по их внешнему виду, они не жалуют треники и кроссы.

— Давай позовем?

— Да ну.

— Ну, а что? Нам два года учиться вместе.

Одна из девчонок двигается ко мне.

— Джерен, мы хотим собраться завтра у Мира. Ты с нами? — смотрит на меня приторно улыбаясь.

— Я завтра в город.

Рядом со мной, на лавку падает Мирослав. Он весь взмокший, но улыбается так, словно чувствует себя неотразимым. Он закидывает руку мне за плечи и притягивает к себе. Веду плечами, высвобождаясь, отодвигаюсь, всем видом показывая, что трогать меня не стоит.

— Девчонки позвали тебя?

Неожиданно ему в голову прилетает баскетбольный мяч. Парень заваливается за лавку, ударяясь затылком об стену.

— Полунин! — орет психованный физрук.

Мирослав подскакивает и подхватив мяч несется на середину зала, где физрук во всю отчитывает Колхозника не стесняясь в выражениях.

Спустя минуту, Колхозник падает на лавку рядом со мной.

Девки помчались вслед за подбитым Казанова в медпункт, поэтому я сижу одна.

— Он уже звал тебя к себе?

— Тебе то что?

— Если позовет, не ходи.

— Тебя спросить нужно? — поворачиваюсь к нему, смотрю на слегка раскрасневшееся лицо и влажную челку.

Колхозник пристально на меня смотрит, сглатывает, не отводя взгляда от моего лица, чертит зубами по нижней губе, на мгновенье оставляя на ней бледные следы. Смотрю на него так же пристально. Пусть он первый отведет взгляд. От чего-то чувствую легкое покалывание и тепло на щеках.

Да чего ты пялишься? Не смотри на меня! — хочется возмутиться, но я молчу, стараясь не раскрыть свое из неоткуда взявшееся смущение.

— Чего расселся, Полунин⁈

Меня спасает вопль физрука.

— Не ходи, — произносит он, поднимаясь с места. Отворачивается и идет в центр зала.

Глава 15

День кажется бесконечным. Чувствую полное равнодушие ко всему, что меня сейчас окружает. Не знаю, что я буду делать здесь целых два года. Может еще не поздно подать документы в какой-нибудь колледж? Мне вообще все равно куда, но я понимаю, что мне нужно приобрести профессию, чтобы стать самостоятельной. Жаль, что отец не позволит мне уйти из школы. Его дочь не может учиться в какой-нибудь бурсе. Она должна получить высшее образование и точка. Он просто помешан на этом. И не важно, что это образование будет липовым, ведь не быть мне никогда академиком. Отцу важны бумажки. По его мнению, так он исполнит свой родительский долг, прежде чем полностью снимет меня с содержания.

Как это отвратительно звучит «снять с содержания». Иногда мне кажется, что родив детей, мои родители перепутали понятия воспитание с понятием дрессировка.

Убираю тетрадь в рюкзак, готовясь покинуть класс. Последний урок был самым длинным и нудным. Но именно на нем мне удалось как следует рассмотреть всех одноклассников и составить у себя в голове их психологические портреты. Пацаны мало чем отличаются от Кулака, Цыпы и Голика, плюс минус все одинаковые, в этом классе есть даже Волька, но зовут его Петя Петюнов. Девки все аля крыса Мухина, на уме одни шмотки, да разговоры: маникюр, макияж, бровки, реснички… Есть правда одна ни на кого не похожая. С ней никто не общается, а она и не ищет общения. Только посматривает исподтишка на звезданутого Мирослава и отвечает на каждом уроке так, словно она не человек, а компьютер.

Мой взгляд задержался на Любе Сорокиной еще на первом уроке. Она так сильно отличалась от всех остальных, что не заметить ее было невозможно. И дело даже не в ее старушечьих тряпках и странной прическе. Волосы Любы были подстрижены так, словно она сама подстриглась. Либо это с ней сотворил мастер, которому бы следовало оторвать руки. Дело в ее поведении. Кого-то она мне явно напоминала. Взгляд, движения, интонация голоса… было в ней, что-то невыносимо знакомое. То, что заставляло меня постоянно поглядывать на нее.

— Пялься на нее поменьше, — позади послышался противный голос Мамая. Елисей ему подходит так же, как Иван африканцу. Обернулась на его голос. Пацан прошелся пухлой ладошкой по короткому ежику волос на своей макушке, стрельнул взглядом в Сорокину, суетливо задвигающую стулья за парты. Похоже она сегодня дежурная. — Она это… — почесал затылок, — шизофреничка короче.

— Мне это зачем?

— В смысле? — Мамай удивленно вылупился на меня.

— Мне зачем эта информация? — быстрым шагом направилась к двери.

— Наверное ты должна знать о таком. Она иногда бывает агрессивной.

— Чего ты мне чешешь⁈ — поморщилась и ускорила шаг.

— Серьезно! Она дважды в год в больничке лежит. Осеннее и весеннее обострение. Слышала о таком?

— Мне это неинтересно.

Через секунду к нам присоединились еще несколько человек. Они начали наперебой обсуждать завтрашний сбор:

— По сколько скидываемся?

— По пятихатке!

— Что ты на пятихатку купишь?

— Ну так на одну не купишь…

— Купишь на две, — пацаны ржали и несли какую-то ерунду, окружив меня с обоих сторон.

— Девки опять на халяву… — набычился Мамай.

— Джерен, мы тебя ждем. Девчонки у нас никогда не скидываются. Мы угощаем, — Мирослав растянулся в слащавой улыбочке. — А как тебя дома зовут?

Бросила на него косой взгляд, не желая отвечать на вопрос.

— У тебя красивое имя, но можно ведь как-то попроще. Джерри, например. Можно звать тебя Джерри?

— Зови, — равнодушно ответила я, мысленно радуясь показавшейся вдалеке крыше бабушкиного дома. Сейчас мы разойдемся в разные стороны, и они от меня отстанут.

Но отставать от меня никто не спешил. Я шла домой в сопровождении пятерых галдящих парней обсуждающих намечающуюся пьянку.

— Здрасьте, Наталья Ивановна, — Мирослав повис на нашем заборе, заметив во дворе бабушку.

— Здравствуй, Мирослав, — бабушка копалась в огороде, но заметив нас, распрямилась и подошла к изгороди.

— Здрасьте.

— Здрасьте, — пробубнили все остальные себе под нос, не разделяя энтузиазма Мирослава пообщаться с

— А мы вот Джерри решили проводить.

Я уже захлопнула калитку и направилась к крыльцу.

— Отпустите ее завтра погулять с нами на пару часов? Мы не допоздна если что, погуляем и проводим ее. Обещаем не задерживаться.

Я аж вросла ногами в бетонную дорожку. Еще этого не хватало! С чего они решили, что я нуждаюсь в том, чтобы меня отпрашивали?

— Если Джерри хочет, пусть идет, — бабушка пожала плечами стянув с рук рабочие перчатки.

— Джерри, я зайду за тобой завтра в пять.

— Я же сказала, что уезжаю. Завтра меня здесь не будет, — процедила сквозь зубы от раздражения.

— Куда ты собралась? — поинтересовалась бабушка.

— Домой.

— Доча, привет! Как твой первый учебный день?

Обернулась на голос грустно улыбающейся мамы, вышедшей на крыльцо.

— Ну так что? Заходить за тобой завтра? — Мирослав перевел взгляд с бабушки на маму, а потом на меня.

— Джерри, ты можешь пойти погулять. Почему нет? — мама снова выдавила из себя вымученную улыбку.

Что вообще происходит? Когда это я кого-то спрашивала?

У нас не было так заведено. Обычно я просто предупреждала маму, что ухожу куда-то. Ну, на крайний случай звонила, предупредить, что задерживаюсь и то не всегда.

— Заходи, Мирослав. Она выйдет, — ответила за меня бабушка, добив меня окончательно.

Теперь я точно пойду, но не для того, чтобы им угодить, а для того, чтобы они больше не смели распоряжаться моим временем и решать за меня. Ну я вам устрою!

Мирослав попрощался с бабушкой, кивнул маме и махнул ладонью мне на прощание.

— Пойдем в дом скорей! Я пюрешку приготовила и гуляш потушила. Голодная ведь? — мама снова попыталась мне улыбнуться и увлечь за собой, подхватив мою руку своей холодной ладонью.

— Что происходит? Почему ты здесь?

— Навестить вас решила. Чего ты удивляешься?

— Как Герман?

— Он снова в больнице, — мамин голос сорвался. — Папа уехал в Тюмень, его срочно вызвали на объект. Я пока поживу с вами, — мама суетливо металась по кухне, собираясь накрыть на стол.

— Мам, сядь. Я не хочу пока есть. Бабушка зайдет, пообедаем вместе, — обхватив ее тонкие плечи, попыталась усадить маму на стул.

Она села и сникла еще больше. Ее плечи опустились, ресницы на опущенных глазах задрожали, губы тоже вздрогнули.

— С Гером все плохо?

Мама кивнула.

— Его закрыли в той же больнице, что и летом?

Еще один кивок.

— Отец не вернется в скором времени? Он уехал надолго?

Мама подняла на меня пустой, усталый взгляд, но ничего не ответила. Снова подскочила и принялась нарезать хлеб.

О том, что мои родители развелись я узнала спустя несколько часов. Мама шёпотом обсуждала с бабушкой раздел имущества, а я лежала на диване обняв ногами подушку, притворяясь спящей.

Глава 16

— Как тебе школа? Ребята вроде неплохие. Ты подружилась с ними? — мама разговаривала со мной так, словно я пошла не в десятый класс, а в третий.

Суетясь на кухне, она то и дело застывала то у раскрытого холодильника, то у распахнутого шкафчика силясь вспомнить зачем она туда заглянула. Мама выглядела откровенно плохо. Ей давно следовало бы покрасить волосы, да и о маникюре она явно забыла, ее руки никогда не выглядели так неопрятно. Вся одежда на ней висела мешком, а на щеках рдел нездоровый румянец.

— С чего ты взяла, что они неплохие? — я срезала ножом тонкий ломтик яблока, отправила его в рот.

— А с чего ты решила, что нет? — мама резко обернулась, задев рукавом теплого, махрового халата стеклянную солонку, та тут же грохнулась на пол, разлетевшись на мелкие осколки. Соль рассыпалась по всей кухне.

— Когда вы развелись? — я поднялась с места и поплелась в кладовку за совком и щеткой. — Я слышала ваш разговор вчера, — вернувшись, присела на корточки, начала сметать осколки вперемешку с солью на совок.

— Джерри, наш брак давно трещал по швам. Такой исход был закономерен. Но папа все равно останется твоим папой…

— Прекрати!! — швырнула совок вместе с щеткой на пол. — Мне не шесть лет. Ты можешь общаться со мной как со взрослым человеком?

Мама осела на край кухонного уголка, опустила голову.

Ну сколько можно⁈ Сколько можно страдать⁈

Я устала смотреть на ее унылое лицо, устала от непрекращающейся тревоги за брата. Устала от навязчивой заботы бабушки. Устала от взглядов соседского пацана, от которых я чувствую себя неприятно странно. Сердце сначала подскакивает к самому горлу, а потом сделав кувырок, падает куда-то в желудок. Я чувствую себя уязвимой. Чувство смущения, в принципе чуждое мне, обволакивает меня плотным туманом. Мне не нравится это состояние. Я не чувствую, что я — это я, когда ощущаю его присутствие неподалеку.

— Вы продаете квартиру?

Мама отрицательно покачала головой.

— Отец предложил пустить в нее квартирантов. От твоего содержания и содержания Германа он не отказывается. Будет обеспечивать вас до тех пор, пока вы учитесь, до тех пор, пока не встанете на ноги. А я… А мы с ним уже чужие люди. Мне нужно подыскивать работу, дочка.

Мама говорила, говорила, а я ее не слушала. Я пристально смотрела в окно, наблюдая за тем как Колхозник работает в своем огороде вместе с дедом. Он ловко орудовал каким-то длинным ножом похожим на мачете. Рубил им у самой земли пожелтевшие стебли кукурузы. Затем собирал сноп из пары десятков этих палок и уносил их куда-то. Куда мне не было видно. Наши огороды разделяла сетка рабица, но он уносил их дальше, скрываясь за баней.

На столе завибрировал мой телефон. Я сбросила вызов. Не сложно было догадаться, кто скрывался за этим незнакомым номером. Время почти пять. Значит за мной пришли.

— Джерри, там ребята пришли! — с улицы донесся голос бабушки. Она как обычно вся в делах, тоже, как и соседи чистила огород. Может помочь ей?

— Давай я лучше тебе помогу! Только скажи, что нужно делать, — обратилась я к бабушке, появившейся на пороге.

— Да нечего там уже делать, — улыбнулась она, поправив съехавшую назад косынку. — Беги погуляй. Ребята пришли… некрасиво будет. Тебе нужно с кем-то общаться.

— Даже не переоденешься? — полетело мне вслед от мамы.

— Зачем? — обернулась на ее голос.

На мне были синие джинсы и черный лонгслив, серую толстовку я сдернула с крючка в коридоре.

— Ну ты же девочка, — мама криво улыбнулась.

— Ты тоже, — окинула ее взглядом.

Мама резко изменилась в лице.

В сердце что-то кольнуло.

— Ты считаешь, что он поэтому меня бросил? — пробормотала себе под нос она.

— Нет! Он бросил тебя, потому что он козел.

— Я так считаю и мнения своего менять не собираюсь!

Нырнув в кроссовки выскочила за дверь, боковым зрением поймав взгляд Колхозника.

— Привет! — наигранно весело поздоровалась с Мирославом и Мамаем.

Дом Мира располагался на Восточной улице и стоял среди новостроек самым первым. Сразу было понятно, что за высоким кирпичным забором живут непростые смертные.

— Проходи, — Мир открыл передо мной высокую, коричневую калитку, украшенную вензелями ковки. — Скоро все подтягиваться начнут. Лис, сгоняй за углем, он в гараже.

Мамай тут же сорвался с места и помчался выполнять повеление Мирослава.

— Лис? — переспросила я его удивленно.

— Елисей — лис. Не повезло пацанчику с именем. Родители перемудрили, — подавился смешком Мирослав. — У него батя русский, а мать таджичка или узбечка… не знаю, — отмахнулся он. — Ща мясом займемся. Падай куда-нибудь, — стрельнул взглядом в беседку примыкающую к кирпичному мангалу.

Вскоре двор начал наполняться уже знакомыми мне лицами. Сюда пришли не только мои одноклассники, но и часть одиннадцатого класса. Я видела их вчера на физкультуре. Из колонок долбил американский реп. Во дворе зажглось искусственное освещение. Я сидела откинувшись спиной на кирпичную колонну, зажав в руке банку безалкогольного пива, делая вид, что потихоньку тяну его, хоть не сделала ни единого глотка. Так было проще всего. Я могла бы отказаться, поскольку пиво терпеть не могу, но я знаю, что за этим последовало бы. Ненавижу излишнее внимание и уговоры.

Вокруг было шумно. Народ веселился. Запах подгоревшего мяса щекотал ноздри. Ко мне несколько раз подсаживались пацаны, пытаясь завести разговор. Но на них хорошо работал мой фирменный взгляд под названием от… бись. Коротко взглянув на дисплей телефона я решила, что мне пора. Два часа уже вышли, и мне прилично надоела эта компания. Я собиралась задержаться подольше. В идеале поднакидаться чуток. Чтобы ни у мамы, ни у бабушки больше никогда не возникло желания отправлять меня на гульки. Я выдернула из валявшейся на столе пачки сигарету, прикурила ее от брошенной тут же зажигалки. Хоть табаком провоняюсь как следует, чтобы им было за что на меня поругаться. Сигареты оказались слишком крепкими, меня затошнило после первой затяжки.

— У-у-у-у… Народ! Кто пришел!!! — перекрикивая музыку на весь двор раздался голос Мира.

Все кругом заулюлюкали, но я не сразу поняла причину поднявшегося ажиотажа.

— Любаша, Люба, Любочка! Любовь моя неземная, — обняв за шею смущающуюся Сорокину, Мирослав вел ее к беседке.

На девчонке было надето черное трикотажное плате чуть выше коленей, колготки в сетку, старомодные туфли на каблуках и узкая явно тесная для ее достаточно пышного верха, серая джинсовая курточка. Смущенно потупив взгляд она позволяла ему себя обнимать, подстраиваясь под его шаг.

— Мы с Любочкой теперь вместе, — гоготнул Мир, бросив взгляд на висящую на каком-то парне Виталину. Та засмеялась уткнувшись носом в шею пацана. — Вот такие дела, — чмокнул в щеку рдеющую Сорокину. — А еще среди нас сегодня есть новый человек. Кто еще не познакомился с Джерри? — все начали оборачиваться. — Народ, а вы в курсе, что Джерри крутой стрелок?

— Слышали, слышали, — по кругу пошли смешки.

— Джер, ты не против продемонстрировать нам свой талант? — музыка стала тише, все взгляды были направлены на меня, а я смотрела на то, как Мир вытаскивает арбалет из кофра. — Это правда не лук…

Нужно было уйти раньше.

Мирослав сделал освещение ярче, во дворе стало светло как днем.

Раньше я бы ни за что не отказалась пострелять, но не теперь. Теперь все изменилось…

— Ну Джерри! Покажи класс!! — народ вокруг загалдел так, что мне захотелось закрыть ладонями уши.

Мамай как верный паж своего хозяина метнулся в противоположный конец двора, таща за собой картонную мишень.

— Мне пора домой! — не прикасаясь к протянутому мне арбалету, направилась к калитке.

— Не спеши! — Мир дернул меня за руку. — Ты пришла в новый коллектив. Неужели ты не хочешь, чтобы тебя в нем приняли? Посмотри, как у нас хорошо! Мы предлагаем тебе дружбу, Джерри!

— Отвали!

Передо мной возник парень, минуту назад тискающий Виталину.

— Чего ты разнервничалась? — попытался коснуться моей щеки. Шлепнула его по ладони. До слуха начали доноситься смешки.

Тут же толкнула его в грудь, пытаясь освободить себе путь.

— Какая дерзкая! — захохотал Мир. — Любашка, любовь моя, ты где? — мерзкий ржач долбил по ушным перепонкам.

Кто-то подтолкнул к нам Сорокину. Она пошатнулась на каблуках, но Мир вовремя подхватил ее под локоть.

— Люба готова поучаствовать в шоу! Да, любимая?

Мое сердце начало колотиться быстрее, круг из парней окружающих нас начал смыкаться. Кто-то из девчонок, начал протестовать.

— Ребята, хватит! Ну классно же отдыхали! — послышалось из компании девчонок.

— Пусть продемонстрирует какая она крутая. А то смотрит на всех, как на дерьмо, а сама ничего из себя не представляет, — скрестив на груди предплечья, выдала Виталина.

Я снова попыталась прорваться сквозь толпу. Но их было слишком много. Один из подвыпивших парней, обхватил локтем мою шею притянув к себе точно так же, как Мир Любу, когда он вел ее к нам.

— Стасян, отпусти ее! Ну! Ты чего пугаешь девчонку? — мне снова попытались всучить арбалет.

Оттолкнув прилипалу, снова попыталась рвануть к калитке.

— Джерри! Куда ты? — мне в спину полетели смешки. — Ты не хочешь с нами дружить? Зря! Мы классные! Будешь жалеть потом!

Мне снова перегородили путь.

— Мир, ну достаточно уже! Отпустите ее! — снова голоса девчонок.

— Ты не хочешь устраивать шоу? Очень жаль, — Мирослав выпятил нижнюю губу. — Но шоу все равно будет. Не такое эффектное как хотелось бы, — его глаза засверкали сумасшедшим блеском, — но хоть что-то. Жаль конечно, мы на тебя так рассчитывали. Любаша, ты где? — отвернулся от меня. — Любаш, танцевать будем? — музыка стала громче. Люди вокруг меня рассосались. Я выдохнула и рванула к калитке.

— Умница моя, лови!

Обернулась на дикий гогот. Мир кинул кусок шашлыка на землю под ноги Любе, как собаке. Она медленно опустилась на колени, собираясь встать на четвереньки.

Ноги сами рванули обратно.

— Ты че творишь⁈ — с разбегу толкнула его в грудь. — Встань! — заорала на Сорокину, она уже вцепилась зубами в мясо изображая рык. — Встань, дура! Ты че творишь⁈ — метнулась к ней.

Громкая музыка, смех, визг. Куда я попала?

— У Любы сегодня задача развлекательная, не вмешивайся не в свое дело, — мне в локоть вцепился Мамай. Ударила по его жирной ладони, вырвав руку. Моя рука сама потянулась к уже заряженному арбалету, лежащему на столе.

— Народ! Джерри передумала! Любаша, фу!

Сорокина подскочила на ноги.

Она реально душевнобольная. Ее глаза блестели ненормальным блеском, дерганные движения выдавали проблемы с

Мир кинул в нее яблоко. Она попыталась его поймать, не поймала. Подобрала с земли, ожидая следующей команды хозяина.

— Давай сначала в мишень! — хохотнул Мир. — Я все-таки люблю Любочку. Думаю, тебе следует потренироваться.

— Мир, это уже не смешно! — завопила одна из девчонок.

— Че ты вякаешь весь вечер! Не нравится, вали отсюда, — на нее тут же прикрикнула Виталина.

Глава 17

Яркий искусственный свет жжет сетчатку даже сквозь опущенные веки. Холодный приклад арбалета противно липнет к вспотевшей ладони. Метал пахнет маслом и еще чем-то сладковатым и тошнотворным. Если бы в моих руках оказался лук, я разнесла бы здесь все за считаные секунды. В первую очередь погасила бы свет, потом заткнула бы музыку, прошлась по батарее бутылок и в финале пощекотала бы нервишки этому уроду.

Не думаю, что он стал бы так лыбиться если бы стрела просвистела в пяти сантиметрах от его уха. На столе валяется четыре болта, один уже заряжен. Я бы могла осуществить все вышеперечисленное, но арбалет заряжается дольше лука. Если быстро, то вручную, но вручную невозможно точно отцентровать тетиву, а я не планирую никого убивать.

Толпа дышала одним огромным ртом, издавая низкий вибрирующий гул, который отдавался в грудной клетке одновременно сдавливая ее и распирая. Басы музыкальных динамиков били так, что казалось, что воздух стал вязким как кисель, в нем тонули крики и смех.

На лбу проступила испарина. По спине вдоль позвоночника прокатилась капелька пота, в итоге впитавшаяся в пояс джинсов.

— Давай, Джерри! — дикий крик вперемешку со свистом.

Мне было непонятно столь сильное возбуждение. Это ведь просто выстрел. Выстрел по обычной мишени. Пока по обычной. Они ведь явно жаждали другого зрелища.

Перед глазами поплыли круги. Пальцы онемели. Я развернулась на пятках и прицелилась в толпу.

— Воу, детка! — заорал Мир от восторга.

Я сместила прицел на него. Он засмеялся.

Никто не испугался. Они не верили, что я смогу выстрелить в них. Звон бьющегося стекла отвлек меня на секунду. Кто-то уронил бутылку.

— Дайте ему яблоко! — заорала я стараясь перекричать музыку.

— Детка, мишень там! — кто-то из парней сделал шаг в мою сторону, я перевела прицел на него. Он застыл на месте.

Глаза подвыпивших парней горели, дебильные шуточки сыпались одна за одной. Девчонки наблюдали за происходящим молча.

— Люба, отдай ему яблоко! — снова заорала я.

Народ начал потихоньку рассасываться отходя подальше от взятого на мушку Мирослава.

— Ну крута! Крута! — медленно захлопал он, скривив губы в улыбке. — Ты перепутала цель, детка! — Мир кивнул в сторону.

Скосила взгляд, заметила как Люба вытянулась в струну, встав спиной к тонкому стволу сосны. Поставила яблоко себе на голову.

— Да, стреляй уже! — воздух вспорол высокий, мерзкий голос Виталины.

Я резко повернулась на голос и нажала на курок.

Дикие вопли вперемешку с отборным матом смешались в один сплошной неразделимый гул. Но этот гул остался позади и доносился до слуха уже лишь отголосками.

— Да сними ты их! Ноги переломаешь, — я тащила за собой по улице вырывающуюся Сорокину, вцепившись в нее как в трофей. — Не реви! Закройся уже, дура! — остановилась, встряхнула ее, попытавшись заглянуть в лицо. Мимо нас пронеслась машина скорой помощи, но я не задержала на ней долгого взгляда.

— Он больше меня не позовет! — девчонка попыталась меня оттолкнуть, но я крепко вцепилась в ее предплечья, снова встряхнув как куклу.

— Они чем-то напоили тебя?

На ее подбородке скорей всего останется синяк от моих пальцев. Сорокина крутила головой и выла, не позволяя мне посмотреть на ее зрачки.

— Отстань от меня! Отстань! Ты все испортила! — заорала она диким криком и толкнула меня, что есть сил. — Теперь он не позовет меня больше! Все из-за тебя! Из-за тебя! Теперь ты изгой! И я тоже, потому что пошла с тобой!

Я не верила своим глазам и ушам. Передо мной стояла девчонка с искромсанными волосам, с грязным лицом от потекшей косметики. Стояла и заламывая руки орала, что я изгой. Это говорила она. Та, которая пятнадцать минут назад ползала на четвереньках по земле и вгрызаясь зубами в кусок мяса, рычала.

Я смотрела на нее опешив. Вся одежда на мне взмокла от пота, глаза жгло так словно в них насыпали соли. Губы отказывались двигаться. Язык онемел. Больше всего на свете мне хотелось послать ее к черту, но вместо этого я спросила ее:

— Где ты живешь? Давай я отведу тебя домой.

— Отстань! Не подходи ко мне никогда, поняла! — она отшатнулась от меня, как от прокаженной. — Даже не надейся, я не буду с тобой дружить!

Вот здесь я не выдержала и рассмеялась. Похоже я начала приходить в себя.

— Иди домой, Любочка, — засмеялась я еще громче. — Не переживай, мне не нужны друзья!

— Ты пожалеешь о том, что сделала, — процедила она и растерев по щекам тушь, поплелась обратно.

Только теперь я поняла, что ревела она не от испуга, а из-за того, что не хотела со мной уходить.

Глава 18

Ноги гудели и просили покоя, но я не могла остановиться. Бесцельно шагая по темным улицам, я не спешила домой. Я бродила по безлюдному, словно вымершему поселку, в трех кварталах от бабушкиного дома, намеренно не переходя условную черту. Я не хотела возвращаться домой.

Вокруг тишина. Вечер темный. Воздух плотный и ватный. Беззвездное небо похоже на старое стеганое одеяло. Оно висит очень низко и давит на голову.

Музыка, гремящая на весь поселок стихла. Легкая усмешка коснулась моих губ, когда я вспомнила охреневшее лицо Виталины. Ее реакция была вполне ожидаемой, но я все равно не без удовольствия буду вспоминать ее квадратные глаза и дикие вопли. Болт вылетевший из арбалета всего лишь снес алюминиевую банку с какой-то бурдой, стоящую на столе рядом с ней. А воплей было столько, словно я выбила эту банку из ее руки.

Я потеряла счет времени и если бы не легкий озноб, холодящий меня под слегка влажной одеждой, я готова была бы бродить так до утра.

Где-то вдалеке залаяла собака. Слух напрягся сам собой, и я расслышала отдаленный шум трассы.

Из куста сирени, растущего по-над покосившимся забором заброшенного двора донесся шорох. Треснула старая ветка и этот треск заставил меня остановиться. Сердце глухо стукнуло где-то в горле. Воздух вырвался из груди рваными толчками. Перед глазами возникла скорая помощь, пронесшаяся около часа назад вдаль по улице.

Первая мысль — мама! Ноги сами сорвались с места.

«Быстрее! Быстрей!»

Быстрые шаги пульсом отдавались в висках. Я шла быстрым шагом, пытаясь унять разбушевавшееся сознание. С ними все нормально, помощь могла понадобиться кому угодно.

Уже на повороте в наш проулок мне почудились шаги за спиной. Инстинктивно обернулась, поймав взглядом тень старого тополя похожую на сгорбившуюся старуху. Взгляд просканировал темноту улицы. Никого, только серое полотно дороги, лужи, тускло отражающие далекий фонарь, да безмолвные силуэты деревьев.

Заржавевшая металлическая задвижка калитки почему-то не поддалась мне. Пошарила ладонью за калиткой попытавшись нащупать крючок служивший дополнительным запором. Крючок бесполезно болтался в своей петле издавая легкое бряцание ударяясь об металл. Пришлось навалиться на шершавую поверхность и снова дернуть задвижку. Калитка отворилась сопровождая это действие противным скрипом. За забором послышался злобный рык собаки. Соседский двор тонул в кромешной тьме. Под козырьком низко нависавшим над крыльцом дома, тускло горела лампочка.

— Джерри, это ты? — из-за приоткрывшейся двери послышался голос бабушки. — Ребята тебя проводили? — не дожидаясь ответа продолжила она, придерживая рукой пошатывающиеся перила, спустилась с крыльца сделав несколько шагов ко мне навстречу. — Как погуляла? — словно не замечая моей немоты сыпала вопросами бабушка, снимая с колышка перевернутый горлом вниз трехлитровый баллон. — Совсем памяти нет, — покачала головой, — сегодня же суббота. А у меня из головы вылетело, что по субботам Людмила мне молоко оставляет. Мирона Иваныча в больницу увезли, давление у него подскочило. У меня все и вылетело из головы, думала с ним ехать придется, но Богдан сам поехал. Ему еще днем нехорошо было, — не переставала вещать бабушка.

На душе отлегло. Скорая приезжала к соседям. Значит мама в порядке.

— Не хочешь со мной пройтись? — бабушка кивнула в сторону калитки.

— Ба, я нагулялась. А мама, где?

— Мама спит. Ты ее не буди только.

Показалось, что в ее глазах проскользнула тревога.

— Ладно. Не буду, — пожала плечами я.

Я быстро приняла душ, забросив свои взмокшие вещи в стирку. От голода сосало под ложечкой, ноги сами повели меня на кухню. Распахнув холодильник, поняла, что не смогу ничего съесть, тошнота подступила к горлу, как только я мысленно вернулась на пару часов назад. Я пыталась убедить себя, что ничего не произошло, что мне просто нужно лечь и дождаться, когда сон сморит меня, но сон не шел, и сердце все равно было не на месте.

К этому невозможно привыкнуть за неделю.

Распахиваю глаза, пялюсь в белый потолок. Повторный крик петуха раздается с новой силой, заставляя пространство вокруг содрогаться от этого звука. Самое обидное, что это не бабушкин петух. Наш, наверное, немой, я ни разу не слышала, как он поет. Самый горластый петух на деревне живет во дворе Колхозника, он начинает орать чуть свет каждый божий день. Похоже он просится в суп. Я бы только ради этого разок улыбнулась Колхознику, только бы не просыпаться каждый раз под эти вопли.

Закутываюсь в одеяло накинув его на голову. Шлепаю босыми ногами по холодному деревянному полу. Слегка сдвигаю занавеску, выглядываю на улицу. За окном удивительно прозрачно. Осень уже тронула траву первой сединой. От влажной перекопанной земли в огороде, поднимается легкий парок. Приоткрываю створку окна, тяну носом запах. Кажется, я начинаю к нему привыкать.

Петух смолк.

Прислушиваюсь к тишине раннего утра. На кухне начинает бормотать телевизор. Бабушка или мама уже готовят завтрак, мой желудок отзывается на эти мысли легким урчанием.

В голову снова лезут события вчерашнего вечера, но я гоню их прочь. Теперь я знаю, что из себя представляют люди с которыми мне предстоит видеться каждый день. Не буду думать о них хотя бы в выходной.

— Доброе утро, — забираюсь с ногами на кухонный уголок, приветствуя бабушку забалтывающую тесто на блины.

— Доброе… Выспалась? — улыбается мне бабушка, не отвлекаясь от дела.

— У мамы все нормально? — ломаю в ладони сушку, закидываю четвертинку в рот. — Я вчера заглянула к ней, у нее пахло успокоительными каплями.

— Ей нужно свыкнуться, Джерри, — не поднимая глаз произносит бабушка, начиная интенсивнее работать венчиком. — Не поможешь мне? Ты умеешь? — кивает на тонкую сковороду блинницу.

Поддев зубочисткой край зарумянившегося блина, переворачиваю его подхватив отошедший от сковороды край пальцами.

— Надо же, — улыбается бабушка. — А, я так и не научилась руками переворачивать. Всю жизнь лопаткой, — бабушка режет зелень. Она уже натерла сыр и нарезала ветчину. Сегодня на завтрак у нас будет не каша.

— Я недавно научилась, — наливаю на сковороду следующую порцию жидкого теста. — Герман любит блины с творогом. Когда мама жила здесь, я пекла пару раз, только он не поверил, что они домашние, — усмехаюсь, вспоминая реакцию брата.

Он и правда решил, что я их заказала. Интересно, как он? Нужно узнать можно ли его навестить. Я бы напекла для него блинов с творогом и сказала бы, что купила их по пути.

Бабушка заворачивает начинку в блины, я допекаю последний.

— Накинь халат. А лучше оденься.

— Зачем?

— Отнеси Богдану. Он вчера в первом часу домой на такси вернулся. Узнай, как там Иваныч.

Бабушка говорит, а у меня ни с того ни с сего начинает частить пульс. Во рту пересыхает. Язык прилипает к небу.

Мне вообще не нравится эта затея. Но в голову не приходит ни одной адекватной причины, чтобы отказать бабушке в ее просьбе.

— Давай! Давай! Отнеси пока горячие. Пусть позавтракает парнишка.

Понятия не имею, что со мной происходит, но я послушно плетусь в свою комнату переодеваться.

— Ба! А собака⁈ — возвращаюсь обрадовавшись, что идти не придется.

— Том не покусает. Хороший пес, — не отвлекаясь от дела произносит она. — Если боишься, покричи. Богдан рано встает.

Глава 19

Том значит…

Да уж. Кто вообще так называет собак? Гром, Зевс, Рекс, Джек… Да этих кличек миллион! Причем вообще тут Том⁈

Стою напротив соседский калитки не решаясь толкнуть ее. Она не заперта и войти во двор не составит никакого труда, но я не могу сделать этого шага. И дело даже не в собаке, наблюдающей за мной, дело в каком-то внутреннем тормозе, не позволяющем мне сдвинуться с места.

Я смотрю на молодую немецкую овчарку, а она смотрит на меня. Пес лежит на крыльце охраняя вход в дом. Смотрит на меня своими умными, грустными глазами и молчит.

Ну! Залай уже

Мой язык отказывается называть Колхозника по имени. Может попробовать фамилию?

Так и мнусь у калитки. Кручу в голове фразу, которую нужно будет произнести в момент, когда я всучу ему тарелку. Ну до чего же дурацкая затея посетила бабушкину голову!

С неба начинает накрапывать дождик.

Замечательно! Просто прекрасно!

Злюсь на себя. Ну, что сложного то?

Толкают калитку, делаю шаг во двор. Одновременно с этим пес поднимается. Уши Тома напрягаются и чуть подаются вперед, золотисто-карие глаза впиваются в меня мертвой хваткой. Наверное, именно так работает закон подлости, вот если бы мне нужно было незаметно проникнуть в дом, собака бы сразу подняла шум, и хозяин бы тот час высунулся бы на ее лай.

Дождь уже не накрапывает, а срывается с довольно приличный силой. Нехотя плетусь по дорожке, собираясь нырнуть под козырек над дверью.

Ну что, будем знакомы… Том, — улыбаюсь песелю и протягиваю руку к его морде.

Конечно же я его не боюсь. Ну разве может такой добряк покусать?

Осторожно касаюсь его влажного носа. Его поза становится еще более сосредоточенный. Мои пальцы все еще пахнут блинами, но я уверена, что он учуял этот запах едва я переступила порог бабушкиного дома. Плюхаю тарелку с румяными конвертиками на широкую перекладину перил. Ныряю рукой под полотенце, вытаскиваю один блинчик.

Пес берет еду удивительно бережно. Теплые, влажные губы едва касаются кожи, мягко подхватывая блинчик. Чувствую его горячее дыхание и сильный, частый стук сердца. Он жует, довольно прикрывая глаза, а потом снова переводит взгляд на мои руки. Следом за первым блинчиком исчезает второй, третий, четвертый… Том лижет шершавым языком мою ладонь, захватывая промежутки между пальцами. Мне становится щекотно, но я все равно не убираю руку, наслаждаясь моментом чистой, искренней благодарности.

— Давай, хоть пару штук оставим твоему хозяину? — с нескрываемым удовольствием произношу я.

— А я уже успел расстроиться, что мне не достанется, — слышу позади себя и резко оборачиваясь на насмешливый голос.

Колхозник стоит у крыльца опираясь рукой на перила. На нем костюм цвета хаки и высокие резиновые сапоги. Отец обычно в таком виде ездил на рыбалку, хотя скорее всего рыбалка была лишь предлогом свалить из дома. Ему совершенно не шел такой прикид. А вот Колхозник смотрится в этой одежде вполне гармонично. Именно сейчас я подмечаю цвет его глаз. Карие с легкой зеленцой. Взгляд цепляется за самодельную корзину, сплетенную из алюминиевой проволоки. Она на треть заполнена раками.

— Видишь, он славный пес… А ты боялась, — Колхозник обходит крыльцо и высыпает содержимое корзины в глубокий эмалированный таз. Включает колонку и наполняет таз водой. — Я думал, не решишься войти, — вскидывает на меня насмешливый взгляд, моет руки под садовым краном.

— Бабушка тебе передала, — стреляю взглядом в почти опустевшую тарелку.

Полотенце больше не накрывает горку, а лежит вровень с бортиком невысокой тарелки.

— Спасибо! — продолжает улыбаться как идиот.

Чтобы занять себя чем-то, чешу Тома за ухом, прижимая собачью морду к ноге. От него веет теплом и надежностью. Вот от какого бы подарка я никогда не отказалась, так это от собаки. Но у отца аллергия на шерсть, по крайней мере он всегда так говорил.

Колхозник вытирает ладони прямо об куртку и шагает к крыльцу, продолжая улыбаться и бесить меня еще больше. Заглядывает под полотенце. Подхватывает один из двух оставшихся блинов и откусывает от него половину. Жует.

— Сама готовила?

Игнорирую его вопрос. Я ведь должна была, что-то спросить у него…

Бегаю глазами по его физиономии, пытаясь вспомнить о просьбе бабушки.

— Бабушка интересовалась самочувствием твоего деда. С ним все нормально? — выдаю на одном дыхании.

— Нормально. Полежит пару дней и выпишется. Его в больнице не удержать. Вон, закидки меня проверять отправил, — кивает на таз с раками. — Так что долго болеть он не намерен. — Никогда бы не подумал, что ты умеешь готовить, — Колхозник принимается за второй блинчик.

— Так я и не умею, — фыркаю и спускаюсь с крыльца. — Бабушка приготовила, — бросаю уже через плечо, замечая, как Колхозник, перестав живать вытягивает изо рта длинный волос.

«Подвяжи волосы! Подвяжи волосы…», — звучит в моей голове бабушкиным голосом.

Последние блины наполняла начинкой я. Потому они и оказалась сверху.

— Спасибо, Джерен! Очень вкусно! — кивает он мне.

Чувствую, как краска заливает лицо, мне кажется, что даже уши у меня сейчас вишневого цвета. Ускоряю шаг желая быстрее покинуть этот двор. Неожиданно он обгоняет меня и преграждает мне путь.

Мое лицо горит адовым пламенем, и даже дождь разошедшийся не на шутку не остужает моих щек.

Я никогда не краснею. Что за напасть⁈ Мне чуждо любое проявление стыда и смущения. Но в его компании, я имя своё забываю и боюсь рот открыть, потому что не хочу проблеять какую-нибудь несуразицу, как овца, а потом крутить в голове ситуацию и думать, о том, как бы повела себя нормальная Джерри. Что бы сказала, как бы посмотрела…

Ну ведь это же просто Колхозник! Деревенщина в резиновых сапогах.

Беру себя в руки, стряпаю на лице надменное равнодушие.

— Ты занята вечером? — спрашивает беззаботно, но мой слух улавливает едва заметную дрожь в голосе, а взгляд легкое смятение в его глазах.

— Занята, — отрезаю коротко, и словно почувствовав под ногами почву, от того, что уловила его уязвимые эмоции, обхожу его.

— А днем? — кричит он мне в спину уже куда более уверенно. Руку дам на отсечение, он снова лыбится.

Захлопнув калитку Колхозника, марширую к своей. Но и в своем дворе мне от него никуда не деться.

— Может сходим куда-нибудь? — кричит мне из-за забора, а я молюсь, только бы это не расслышала бабушка. Мне за глаза хватило вчерашней принудительной прогулки.

Вихрем проношусь по двору, стараясь как можно скорее зайти в дом.

Хлопаю дверью и падаю на нее спиной. Мне настолько досадно, что хочется что-нибудь грохнуть об пол. Окидываю взглядом прихожую и понимаю, что здесь я не могу этого сделать.

— Это ты, Джерри? — из глубин дома доносится голос бабушки.

А кто ж еще⁈ — хочется выкрикнуть грубо, но и здесь я себя сдерживаю.

— С Мироном Ивановичем все нормально, через пару дней планирует выписаться из больницы. Колх… Богдан, — его имя звучит очень странно, язык словно пружинит об нёбо на букве «н», — передал тебе большое спасибо, — говорю нарочито вежливо и скинув обувь скрываюсь за дверью своей комнаты.

Ноги сами несут меня к окну. Острожно отодвигаю портьеру,

Глава 20

— Ба, а где мама? — смотрю на бабушку, задремавшую на диване в гостиной. Бабушка не спеша перемещается в сидячее положение, моргает, пытаясь прогнать сонливость.

Весь день я не высовывала носа из своей комнаты и только ощущение непреходящей внутренней тревоги заставило меня вылезти из укрытия, в котором я сидела под предлогом подготовки домашнего задания к завтрашнему дню. К слову сказать, я не записала ни одной домашки в школе и не добавилась в классный чат. Весь день я тупо пропялилась в учебник биологии не прочитав ни строчки, периодически переводя взгляд на окно, из которого была видна часть соседского огорода.

— Нужно ей позвонить, — бабушка вынимает телефон из кармана халата. — Она в город решила смотаться, да вот задерживается что-то.

— Она поехала к Герману⁈ — выходит слишком возмущенно, досада и без того точившая мое нутро ощущается еще сильнее. — Почему она не сказала? Я бы съездила с ней.

Мама выглядела уставшей и словно приболевшей. Я не думала, что она могла бы сегодня пойти куда-то, а тем более поехать в город.

— И к Герману тоже, — бабушка поднимается, ковыляет к двери. — Может чаю попьем?

Следую за ней, продолжая возмущаться внутри себя. Адрес она мне не говорит. Все время увиливает от ответа. Подозреваю, что на сей раз отец упек Гера не в больницу, а в какой-нибудь рехаб, и находится он явно не в часе езды, а гораздо дальше.

Кто-то стучит в дверь и мое сердце делает сальто подпрыгнув до самого горла. Руки сами собой начинают одергивать шорты, суетливо сдергивают резинку с растрепавшегося хвоста, приглаживаю волосы. Стреляю глазами по углам комнаты, подмечая легкий беспорядок. Смахиваю на ладонь валяющиеся на столе крошки. Закидываю в раковину грязную чашку, она звякает об лежащие в мойке тарелки. Открыв кран, мою посуду. Вода шумит и не позволяет мне толком расслышать голоса пришедшего, но я и так знаю, кто явился. Чувство того, что сосед теперь не оставит меня в покое окатывает мое тело кипятком.

— Джерри, ты поставила чайник? — кричит бабушка из прихожей.

— И правда занята, — слышу за спиной насмешливый голос Колхозника и выключаю воду. Оборачиваюсь. — Хозяйка, соли не найдется? — басит он, окидывая меня взглядом.

Широкая длинная футболка почти полностью скрывает мои шорты. Чувствую себя полуголой и от этого чувства мне становится зябко. До такой степени зябко, что я ощущаю, как мои предплечья и голые ноги покрываются гусиной кожей.

Из ванной доносится шум воды и бабушкин голос.

— Спасибо, Богдан! Только зачем так много? — бабушка заходит на кухню, вытирает руки об полотенце висящее на крючке при входе. — Богдан рыбу принес, — зачем-то поясняет мне она. — Ты присаживайся, присаживайся, — бабушка подталкивает Колхозника к столу. Тот скосив на меня взгляд протискивается между столом и диванчиком, усаживается.

На нем черная футболка и серые спортивные штаны. Волосы взъерошены, словно он только проснулся. Если бы я не знала его, то, пожалуй, сочла бы симпатичным. Мухина бы точно отнесла бы его к первой категории. У ней все парни делились на четыре категории. Первая — высокие, спортивные, с красивой улыбкой и нагловатым взглядом. Вторая — все тоже самое, но менее симпатичные, как правило, в силу возраста. Всем им, по ее мнению, для перехода в первую категорию, нужно было всего лишь на всего повзрослеть. Третья — это обыкновенные пацаны вроде Цыпы и Голика. И четвертая — это все остальные: пухлые, мелкие, прыщавые, кривозубые те, у которых просто нет шансов добиться ее расположения. Кулак в ее рейтинге занимал место в категории под номером два, но она обещала отправить его на повышение, как только он немного повзрослеет и малость подкачается. Почему я думаю сейчас об этих предателях?

— Джерри, поухаживай за гостем. Давай, давай, наливай чай! Погрей блинчики. Может суп разогреть? — бабушка суетится у распахнутого холодильника.

— Не, я только чай. Спасибо! — Богдан улыбается бабушке. Она ставит контейнер с блинами на стол.

С недовольным лицом плюхаю перед ним тарелку и кружку с кипятком. Ставлю на середину стола сахарницу и коробку с чайными пакетиками.

— Джерри… — осуждающе смотрит на меня бабушка. — Завари чай, — продолжает смотреть на меня с осуждением.

— Мне некогда. Тебе сколько сахара? — спрашиваю у бабушки, собираясь закинуть в ее кружку чайный пакет.

— Я не буду. Себе сделай. У меня теперь работы на весь вечер, — кивает головой в сторону ванной, улыбаясь. — А ты посиди, поболтай с Богданом. Занятая… — покачав головой, произносит она.

Колхозник уже закинул чайный пакет в свою кружку, телепает его в кипятке, дергая за ниточку. Смотрит на стол и лыбится, поджав губы.

Так и треснула бы по его лохматой башке. Приперся тут!!

— Блины погрей!

Собираюсь сунуть контейнер в микроволновку.

— На сковороде обжарь! Что с тобой? — произносит в полголоса.

Мне хочется провалиться под пол. Зачем она его пригласила? Ну принес он эту рыбу. Ну и что⁈ Я вон блины ему утром носила. Считай, что честный обмен.

— Богдан не хочет блины, — неожиданно для себя выдаю я и чувствую, что начинаю покрываться пятнами. Ладони начинает чесаться, прядь волос, упавшая на лицо, щекочет щеку.

— Хочу! — выкрикивает Колхозник и поворачивает голову к бабушке. — Мне ваши блины очень нравятся. В этот раз они даже вкуснее чем обычно, — произносит он, скашивая на меня взгляд.

— Это потому что их Джерри пекла, — бабушка расплывается в довольной улыбке.

Ни с того ни с сего у меня начинает подрагивать правое веко. Никогда такого не было. Клянусь! В первый раз я нервничаю так сильно, что в буквальном смысле не узнаю себя. Я потею, бледню, краснею… И все из-за чего? Точней из-за кого⁉ Уму не постижимо. Даже когда я шла в школу под конвоем отца, я не чувствовала ничего подобного. Мне конечно было ужасно досадно, обидно, больно и противно. Я была настолько зла, что казалось, что я ненавижу весь мир, а он ненавидит меня. Но даже тогда мне удалось сохранить на лице непробиваемую, равнодушную маску и ни словом, ни взглядом, ни движением не выдать своего внутреннего состояния. Сейчас же я чувствую себя натуральной лохушкой, а самое отвратительное, что я вижу, как он читает мое состояние. Потому и лыбится постоянно, чувствуя мою уязвимость перед собой.

— Ладно ребята, чаевничайте, — с усмешкой говорит бабушка и уходит из кухни с таким лицом, словно она, только что узнала, какой-то секрет и ей резко стало весело.

— Пойдем завтра в кино

— Надя, что случилось⁈ — из прихожей доносится взволнованный голос бабушки, и я покидаю кухню, радуясь, что у меня появилась возможность сбежать.

Глава 21

В этом году непривычно холодный сентябрь. Жаркое, душное, совершенно невыносимое своим зноем лето испарилось как облачко пара, образующегося от моего дыхания. Прячу озябшие руки в карманы ветровки, сминая в пальцах подкладу куртки.

— Эй, Вебер! Куда так притопила? — слышу в спину, но не реагирую на оклик, лишь только ускоряю шаг.

Позади слышится топот, нагоняющих меня ног. Останавливаюсь и резко разворачиваюсь на месте.

— Че надо? — делаю несколько шагав навстречу троице.

Ника, Аня и Олеся останавливаются в шаге от меня, скалятся оборачиваясь назад. Ждут указаний своей королевы. Виталина не торопится. Не идет, а плывет на своих высоченных каблуках, улыбается наигранно демонстрируя свое особое положение среди этих шавок.

— А ты куда так торопишься, дорогуша? — Ника и Аня слегка расступаются позволяя Виталине занять место между ними. — Что, думала отсидишься дома несколько дней и все забудут о твоей выходке? — Вита разговаривает нараспев, тянет слова будто они резиновые, рассматривает свой маникюр пока говорит. Это выглядит немного забавно. Только мне сейчас не до забав… — Девочки, вам не кажется, что Джерен мне кое-что задолжала? — таким же дурацким голосом произносит она, наконец оторвав взгляд от своих когтей.

— Что, например? — кривая усмешка дергает уголок моих губ.

— Для начала извинения, а дальше посмотрим на твое поведение.

Тяжело вздохнув, разворачиваюсь собираясь уйти, но кто-то резко дергает меня за куртку сзади. Рывок за волосы заставляет мою голову запрокинуться назад. Неожиданная боль ошпаривает голову кипятком. Пытаюсь вырваться, но тут же получаю удар по голени, лечу на землю. Удары сыплются со всех сторон, прячу лицо за предплечьями. Удар в живот выбивает из моих легких глухой вскрик. Не в состоянии сделать вдох, хватаю ртом воздух ощущая новые и новые удары.

— Тащите ее! — слышится где-то в стороне.

Меня тут же подхватывают под руки, волоком тащат через дорогу. — Пустите, суки! Вы за это ответите! — наконец ко мне возвращается голос и силы, пытаюсь вырваться, но чья-то грязная ладонь накрывает мой рот. Они гораздо крупнее меня и силы не равны. Аня и Ника волокут меня в заброшенный двор, третья шавка подталкивает меня в спину. Вита руки не марает, идет впереди, толкая покосившуюся, заржавевшую калитку заброшки.

Кое-как мне удается оттолкнуть одного из моих конвоиров. Мой локоть врезается ей в живот, заставляя ослабить хватку. Вырывав руку луплю кулаком по лицу вторую пиявку, но третья снова хватает меня за волосы, заставляя громко вскрикнуть от боли.

Я снова на земле, но на этот раз лицом вниз. Девки лупят меня молча. В безветренном воздухе слышны лишь звуки ударов и их сбившиеся дыхания.

— Лицо не трогать! — визг Виталины режет слух острой бритвой. — Хватит!! Достаточно… — звучит спокойнее и на тон ниже.

Твари тут же реагируют на ее приказ оставляя меня в покое.

Все тело ломит от жуткой боли. Кажется, на мне не осталось ни одного живого места. Спина, живот, ноги, руки и даже грудь будто одна сплошная гематома. Кожа головы горит огнем словно с меня только что сняли скальп. Переворачиваюсь на спину, широко распахнув глаза. Их режет от песка, как от соли. По ясному небу плывут перистые облака, пытаюсь сфокусировать взгляд на белой полосе, оставляемой самолетом. Осторожно нащупываю кусок стекла, который выхватил мой взгляд, когда я летела на землю. Я заприметила его за доли секунды, но схватить не смогла. Скребу пальцами по земле, острые края осколка впиваются в кожу.

— Ну как ты? — надо мной склоняется Вита. На ее лице нарисовано ложное волнение. — Девочки, вы похоже переборщили! — произносит взволнованно, но это волнение лишь игра, ее выдают, искрящиеся счастьем глаза. — Извини, они немного перегнули, — подает мне руку она.

Игнорируя ее жест поднимаюсь с земли, держа на мушке притаившуюся у ветхого забора троицу. На Виту поглядываю боковым зрением. Осколок режет ладонь, но я по-прежнему крепко сжимаю его.

— Вообще-то, ты меня разочаровала, — надув губы, гундосит Виталина.

Я все еще не восстановила дыхание, рука прижимается к животу, пульсирующему от боли.

— Я думала, ты будешь сражаться как амазонка, а ты сразу свалилась как куль с мукой. Спортсменка… — хмыкает она, — получается без оружия, ты ничего не можешь.

— Ходи и оборачивайся, сука, — мой голос совсем на себя не похож, но я и не пытаюсь придавать ему грозной тональности. Адская боль продолжает прошивать мое тело.

— Аха-ха-ха-ха-ха!!! Чего ты там пищишь⁈ Девочки, вы слышали, она мне угрожает? — продолжает покатываться со смеху эта дура.

Делаю резкий выпад в ее сторону и обхватив локтем шею, прижимаю к себе. Грязное стекло касается ее щеки. Она выше меня на полголовы, да еще на своих ходулях, но мне удается зафиксировать ее в совершенно неудобном для нее положении.

Троица стоит у забора, не решаясь сдвинуться с места.

— Отпусти ее! — выкрикивает, кажется Ника.

Вита скосив взгляд на зеленое бутылочное стекло, похоже забыла, как дышать, вся замерла в немом ожидании.

— Полегче, Вебер! — голос Мамая звучит откуда-то из-за забора. Ржавая калитка скрипит, привлекая к себе всеобщее внимание. Мамай заходит во двор.

— Пусти, дура, — пытается шипеть Вита.

Ее тело словно одеревенело, она стоит согнувшись в три погибели и еле дышит. Я же, больше не чувствую боли, сжимаю ее еще крепче, но на стекло стараюсь не давить.

— Я тут кинчик снял, — улыбается Мамай редкозубой улыбкой и делает взмах трубкой. — Девки, ну и жесткач вы тут устроили. Не зря физ-ру прогулял. Ой, не зря! Отпусти ее, Вебер. Нахер тебе проблемы? Если что, у меня все зафиксировано. Хоть щас в ментовку побои снимать.

— Банадак, ты охренел⁈ — вопит кто-то из девок.

— Елисей, ты больной что ли? Какая ментовка? Ей нужно было преподать урок!

Вита начинает ерзать.

— Пусти, — блеет еле слышно.

— Лучше это засними! — орет третья. — Мы оружие не применяли! А она, получается, уже второй раз не с голыми руками!

— Да, отпусти ты ее! Говорю же, щас натворишь дел на адреналине! — повышает голос Мамай. — Дергайте отсюда, курицы! — прикрикивает на девок. — Без вас разберемся.

— Бандак, удали видео! — Ника не собирается покидать двор.

— Да, валите вы уже, — цедит сквозь зубы Виталина, продолжая стоять оцепенев от страха.

— Покажи, что ты снял! Подойди, — произношу слегка вибрирующим голосом.

— Думаешь брешу? Смотри! — делает несколько шагов в нашу сторону, демонстрирует мне увеличенное изображение, заснятое издалека. За двором почти ничего не разобрать,

— Скинь мне его.

— Диктуй номер.

— Ты его знаешь.

— Не знаю. Зачем мне он? — с ухмылкой произносит Мамай.

— Пиши, — диктую номер, пытаясь прислушаться к сигналу телефона. Он лежит в кармане ветровки, по нему несколько раз прилетело ногой так, что возможно, он больше не жилец. Но телефон вздрагивает, запустив по моему телу волну мурашек, пробудившихся ни с того, ни с сего.

— Отправил. Пусти ее, — Мамай смотрит мне в глаза, слегка приоткрыв пухлый рот. Только сейчас мне доходит почему его голос так странно звучит. Он всегда дышит ртом, у него заметно искривлена носовая перегородка. Нос ломаный и ломаный достаточно жестко.

Ослабив хватку, позволяю Витке дернуться в сторону, но стекло держу наготове.

— Больная!! — выплевывает она, спотыкаясь на каблуках отбегает к забору, пятится к калитке.

— Иди уже! — подгоняет ее Мамай. — Дергай отсюда! Джерри сейчас вооружена и очень опасна, — выдает с усмешкой, протягивая мне мой рюкзак, который по всей вероятности, он подобрал на дороге. Протягиваю руку, подхватываю испачканный в грязи рюкзак.

Витка материт меня за забором.

Вытаскиваю телефон из кармана. Смахиваю блок с разбитого дисплея.

«НИЧЕГО НЕ БЫЛО», — красуется на экране вместо видео.

Вот сученыш, — поднимаю на него глаза.

— Девки перегнули. Но ты сама виновата. Тебя хотели принять как свою, а ты Витке на хвост вздумала наступить. Вот теперь пожинай плоды своей самоуверенности. Я бы на твоем месте, сам к ней подошел и извинился. Может еще подружками станете. Ты ж должна понимать, что тебе с нами два года чилить… или чалить, — добавляет, выдержав паузу. — Решай сама…

Глава 22

— Джерен! — окликает меня Мамай, когда я подхожу к калитке, слегка оборачиваюсь, замерев на ходу. — Ты ведь с бабушкой живешь? — молча упираюсь ладонью в изъеденный ржавчиной металл. — И с мамой… так ведь? — такое ощущение, что я только что получила пулю в затылок, но все еще жива. Во рту моментально появляется привкус соли. Прикушенная изнутри щека, начинает пульсировать. Наваливаюсь на шершавую поверхность, и выскальзываю на улицу.

К чему он это спросил? Все знают, что я внучка учительницы. Но мама… Причем тут мама?

Меня начинает потряхивать от догадки, назойливо долбящей в висок. Это ведь деревня. Пара улиц, три двора… здесь все друг друга знают.

Тело охватывает слабость. От лёгкого головокружения плывет в глазах. Нужно ускориться. Вполне возможно, что шестой урок уже закончился. Не хватало попасть ему на глаза в таком виде. Ускоряю шаг, практически переходя на бег. Хватит с меня того позора. Ноги пружинят от гравийной дороги, чувствую каждый острый камень под тонкой подошвой кед, но все равно бегу. Бегу, что есть сил.

— Джерри, это ты? — крик доносится из летней кухни.

Быстро взлетаю на крыльцо дома, на ходу стягивая испачканную в грязи куртку. Сразу несусь в ванную, радуюсь, что не попала на глаза бабушке. О маме не думаю. С ней я в ссоре. Да и не заметила бы она ничего, у ней другая беда — Герман. Ей, как обычно, не до меня.

Стаскиваю с себя грязные вещи. Сразу засовываю в стиральную машинку джинсы и ветровку. Водолазка и носки летят в корзину. Тру мылом руки. Грязь набилась под ногти. В ход идет старая зубная щетка. Поднимаю взгляд в зеркало и не раздумывая шагаю через бортик ванной. Резко дергаю штору, обрывая четыре кольца…

— Джерри, — бабушка стучит в дверь, когда я отключаю воду. — У тебя все нормально? — завернув волосы в полотенце, соорудив на голове тюрбан и запахнув плотнее мамин махровый халат, выглядываю из ванной. Машинка переходит в режим полоскания, громко накачивая воду в барабан.

Кивком спрашиваю у бабушки, что она хотела.

— Ты так пронеслась быстро, — бабушка смотрит на меня очень внимательно.

— Да? Я тороплюсь просто. В школе игра. Наши парни играют в баскетбол с интернатовскими. Я хотела сходить. Решила принять душ после физкультуры, — выскальзываю за дверь, шлепая босыми ногами по полу. — Мама, где?

— В магазин пошла.

Замираю в дверях в свою комнату.

— Зачем? — спрашиваю не оборачиваясь.

— За подсолнечным маслом, — отвечает бабушка. — Джерри, прекрати на нее обижаться, — вкрадчиво произносит она. — Маме сейчас тяжело. Мы должны ей помочь, пережить это сложное время.

— Маме давно пора взять себя в руки, — сдергиваю с полки шкафа джинсы, с плечиков кофту. Бросаю одежду на кровать.

То, что она устроила в воскресенье невозможно забыть. Я бы хотела стереть себе память и забыть этот эпизод своей жизни навсегда. Я даже не знаю, что страшнее то, что это в принципе произошло или то, что всему этому стал очевидцем Колхозник. Казалось бы, мне должно быть безразлично, что он может подумать о нас, но мне к сожалению, не все равно. Мне настолько не все равно, что хочется выть. Хочется рвать и метать! Хочется провалиться сквозь землю!

Мама явилась домой настолько пьяной, что едва держалась на ногах. Видимо валяться в грязи у нас семейное, а еще… с ней случилось то, что произошло с Волькой после приступа эпилепсии, виной которому стала я. На ее голубых джинсах, этот позор был виден куда сильнее чем на темных форминых брюках Вольки. А Колхозник вышел следом за мной. Да еще бросился помогать ей подняться с пола. Она ведь грохнулась сразу, едва переступила через порог. Естественно бабушке было не до соседского пацана. Она чуть с ума не сошла от волнения за маму. А вот я сгорала от стыда в буквальном смысле. К утру у меня поднялась температура и продержалась два дня. Еще три я просидела дома симулируя болезнь. Но в понедельник врач местной поликлиники меня выписал, не найдя причин для продления больничного. Мне пришлось идти в школу. С того вечера я ни разу не пересеклась с соседом, потому что не высовывалась на улицу. А сегодня решила сбежать с физ-ры, уверенная что он за мной не увяжется, поскольку Колхозник отличник и он точно не станет прогуливать химию, стоящую у одиннадцатого класса последним уроком.

Постояв с минуту у кровати, закидываю одежду обратно в шкаф.

— Ты передумала идти?

— Да! — хлопаю дверцей.

— Может поможешь мне тогда? Я с картошкой затеялась, там немного перебрать осталось.

— У меня уроков много, — начинаю выкидывать на стол учебники из грязного рюкзака.

— Что с твоей сумкой? — бабушка смотрит на разводы грязи.

— Что с моей сумкой? — поднимаю на нее взгляд.

— Почему она в таком состоянии?

— Не понимаю, о чем ты.

— Джерри, неужели ты не видишь, что она

— Нет, не вижу, — сверху учебников летит толстая общая тетрадь для всех предметов сразу.

— Ты же взрослая девушка!

— Ты знаешь, что я не хочу ходить в школу! Не лезь ко мне со своими нравоучениями, ладно? Скажи спасибо, что я вообще ношу это все с собой!

— Это нужно в первую очередь тебе!

— Мне не нужно! Я не хочу! Мне противно здесь находиться! Я ненавижу этот дом! Ненавижу школу! Ненавижу отца, из-за которого я здесь! Ненавижу маму, которой на меня наплевать! Оставь меня в покое, пока я не возненавидела тебя!!

— Джерри! Что ты такое говоришь⁈

— Уйди! Оставь меня в покое! — слезы бегут по щекам. Вытираю глаза запястьями. Я до сих пор чувствую резь в глазах, поэтому слез выскальзывающих из глаз гораздо больше чем должно быть. Бабушка делает шаг ко мне, я отступаю назад. — Я сказала уйди и оставь меня в покое! Всем плохо! Маме плохо! Герману плохо! Одной мне хорошо!! Одна я всем что-то должна! Уйди!

В выходные я слушала бабушкины нотации по поводу того, что я должна учиться. Учиться именно в школе, потому что так хочет отец. Колледж он мне оплачивать не станет, а бюджетное место мне не светит ни в этом, ни в следующем году. Пока я учусь он помогает нам финансово. Сдаю экзамены, поступаю в университет, за который он согласен платить, живу дальше на его обеспечении, это его условие. Брошу учебу, мы останемся без средств к существованию. На бабушкину пенсию мы не проживем. Я несовершеннолетняя, Герман нуждается в терапии, мама ни дня в жизни не работала и работу для нее нужно еще поискать. Бабушка хотела вернуться в школу, но на ее место уже взяли молодую учительницу. Теперь она может пойти разве что гардеробщицей или уборщицей, на край помощником повара в школьную столовую.

Слезы продолжают жечь глаза. Отворачиваюсь. Слышу, как начинает лаять соседский пес. Колхозник вернулся из школы.

— Я погрею тебе обед, — тихо произносит бабушка.

— Не хочу.

— Джерри, прекрати, — она сжимает мои плечи подойдя сзади. — Всем сейчас тяжело.

— Ага, — киваю, дергая плечами, сбрасываю ее руки. — Пожалуй, я схожу на игру, — снова сдергиваю с полки одежду.

— Поешь сначала.

Жду, когда бабушка покинет комнату и только потом начинаю переодеваться. Ощущения меня не подвели. Все тело, особенно бедра и живот в синих пятнах. Я не разглядывала их в ванной, а теперь не могу отвести взгляда от синяков. Сейчас мне кажется, что лучше бы я еще раз перенесла побои, чем снова и снова вспоминала позор, который пережила в прошлое воскресенье.

Глава 23

В хлам изгрызаный колпачок ручки наконец отваливается от корпуса, слетая с резьбы. Стержень проваливается, оставляя вмятину на странице раскрытой тетради.

В комнате полумрак. Сквозь едва заметную щель между темных штор мне виден кусочек двора. Не нашего… соседского. Нашего тоже конечно, но именно часть соседского огорода постоянно магнитит мой взгляд, не позволяя сконцентрироваться на задании. Все тело ломит от тупой, ноющей боли. Пытаюсь отвлечься, вновь и вновь вчитываясь в задание, но ничего не выходит. Взгляд мечется между мелким шрифтом решебника, пустым листом в клетку и узкой прорехой между двух задернутых штор.

Желудок требует ужин, но вместо того, чтобы пойти на кухню и нормально поесть, я сижу на старом деревянном стуле, подтянув колени к груди и грызу соленую соломку, завалявшуюся в моем рюкзаке еще, наверное, с весны.

Бабушка дважды звала меня пообедать. Мама давно вернулась и гремит на кухне кастрюлями. Теперь она все время, что-то готовит. Вероятно, пытается быть полезной. Вот только есть ее стряпню некому. А если учесть то, что ее кулинарные шедевры с каждым днем становятся все менее съедобными, бабушке в пору заводить поросенка.

Некогда хрустящий крекер, стал совсем дубовым, но я упорно не хочу подниматься с места. Яркая вспышка света под навесом соседского двора, заставляет мое тело дернуться, как от удара тока. Я подаюсь вперед и отодвигаю штору на несколько сантиметров в сторону. Одновременно с этим гашу лампу. До слуха доносится лай собаки и бряцание металла об бетон. Этот звук заставляет меня подскочить с места. Колики пробегают по телу от ног, до самой макушки. Я слишком долго сидела в неудобной, неподвижной позе, теперь кажется, что у меня отнимаются ноги.

Концентрирую слух на бряцание металла, подмечая тихий жалобный скулеж.

Его что, посадили на цепь?

Дергаю штору в сторону, полностью открывая окно. Мое внимание словно раздваивается: одно ухо слушает, как мама жалуется на меня бабушке, другое, как жалобно поскуливает Том. Открываю окно, перевешиваясь через подоконник. Мне ни черта не видно. Да и звуки затихли. Пес замолк. Сейчас слышно только кваканье лягушки из канавы, пролегающей вдоль дороги.

Первый порыв выбраться во двор через окно, гасит боль, простреливающая ребра. Надеюсь они не сломали мне их. Эта боль возвращает меня на полдня назад. В голове сами собой рисуются планы возмездия. Я этого так не оставлю. Выловлю их по одной…

Глубоко вдохнув, забираюсь на подоконник. Собираюсь спрыгнуть вниз.

— Джерри! — мама зовет из кухни. — Ты есть сегодня собираешься? — судя по приближающимся звукам, она идет ко мне. Так и есть. Дверь открывается в тот момент, когда я спускаюсь на пол и захлопываю окно. — Давай на кухню, — кивком приглашает меня покинуть комнату.

— Я не голодная, — усаживаюсь за письменный стол.

— Джерри, прекрати! Хватит уже! Ты всю жизнь теперь будешь на меня обижаться.

— Я не обижаюсь на тебя, — принимаюсь переписывать условия уравнения.

Она не помнит всех подробностей своего падения. Думает, что она тихо вернулась домой, искупалась, переоделась, легла спать и проспала больше суток. То, как мы с бабушкой отмывали ее и приводили в чувства осталось за границами ее памяти. Естественно, теперь она недоумевает, от того что я отказываюсь с ней разговаривать. Я просто не могу себя заставить. Мне трудно забыть то, что забыть невозможно. Внутри меня все еще сидят горечь, обида и жгучий стыд.

— Пойди поешь. Ты совсем на себя не похожа стала, — мама собирается опуститься на кровать, и чтобы предотвратить это, я выпаливаю:

— Сейчас приду!

Так и не успев присесть, мама покидает комнату.

В одной кастрюле лежат давно остывшие котлеты. Во второй склеившиеся макароны бантики. Мама продолжает наводить суету на кухне, совершено непонятным мне образом, она умудряется творить вокруг себя вместо порядка хаос. Именно хаос и беспорядок. Иными словами — бардак. Бабушка ведет себя достаточно терпеливо, но даже по ее лицу нет-нет проскальзывает недоумение. Бабушкина

Беру тарелку, кладу на нее две котлеты. Бросив взгляд на начищающую духовой шкаф мать, кладу еще две.

— Я в комнате поем, — прохожу мимо нее.

— А гарнир? Там еще салат на столе! — летит мне вслед.

— Не хочу, — захлопываю за собой дверь.

Тарелка с грохотом приземляется на подоконник. Натягиваю толстовку, морщась от простреливающей ребра боли. Осторожно открываю окно…

— За что тебя так наказали? — шепчу, просовывая руку сквозь сетку, бросаю котлету лежащему рядом с будкой Тому.

Пес тянется лапой к котлете. Не достает. Начинает скулить, скребя цепью об бетон.

— Подожди. Я сейчас что-нибудь придумаю, — кручу головой по сторонам, пытаясь высмотреть какую-нибудь палку. На глаза попадает черенок прислонённый к стене сарая.

Просовываю черенок от граблей в сетку подталкивая котлету к псу. Длины хватает едва-едва. Пес помогает мне лапой, подгребая котлету к себе. Клацает зубами.

Вот бы погладить его. Если бы не цепь, он бы ко мне подошел. Закидываю ему следующую котлету. Том подскакивает и не прикасаясь ко второй котлете, начинает потявкивать, радостно виляя хвостом.

Котлета продолжает лежать у лап собаки нетронутой.

— Он больше не будет ваших кур драть. Не нужно его травить, — шепчет Колхозник мне на ухо, подкравшись сзади. Я вся цепенею застыв на корточках у межи. — Видишь, я принял меры.

Медленно поворачиваю голову.

— Привет! — Колхозник стоит позади склонившись надо мной. Снова лыбится.

Вот, что ты улыбаешься⁈

Подскакиваю на ноги. Он в этот момент зачем-то подается ко мне. Я ударяюсь головой об его челюсть. Отскакиваю назад, хватаясь рукой за лоб.

Колхозник смеется, потирая подбородок.

— Ты что здесь забыл? — цежу злобно сквозь зубы.

— К Наталье Ивановне заходил. Смотрю, а ты пса моего травишь. Решил предупредить тебя, что возмещу ущерб за задушенных кур. Курятник ваш починить надо, в выходные займусь.

— Я его не травила, а угощала, — стреляю глазами в глубокую тарелку, стоящую в траве у сетки.

Колхозник поднимает с земли тарелку. Делает вид, что принюхивается.

— Сама готовила? — подхватывает котлету, откусывая от нее половину. Его глаза округляются, выражение лица перестает быть веселым.

Перекидываю взгляд на Тома, он продолжает сидеть поскуливая, но ко второй котлете не прикасается.

— Влюбилась что ли? — с трудом проглотив котлету, произносит Колхозник прочищая горло. — Водички бы теперь. Не вынесешь?

— Дома попьешь! — забираю у него тарелку, шагаю к своему окну.

— Тебя подсадить?

Игнорируя его предложение, забираюсь в комнату обратно через окно.

Глава 24

Мама шмыгает носом и прячет взгляд. Она снова плакала ночью. Я слышала ее всхлипы и даже собиралась зайти к ней в комнату, но не зашла. Постояла у двери минут десять, мне показалось, что она успокоилась, и я вернулась к себе, досыпать свою бессонную ночь. Я вставала, чтобы выпить что-нибудь обезболивающее, но не нашла бабушкину аптечку. Мне казалось, что она всегда лежала на кухне, на второй полке в последнем верхнем шкафчике у окна. Но ни в нем, ни в каком-либо другом шкафчике, аптечки не оказалось. Я проверила все полки на кухне и в ванной, но то, что искала, так и не нашла. А будить бабушку не захотела, расспросы относительного моего самочувствия мне были совершенно не к чему.

— Сколько у тебя сегодня уроков?

— Шесть. Как всегда, — размазываю подтаявшее сливочное масло по тосту, отпиваю крепкий, приторно сладкий чай.

— Поела бы нормально, до обеда голодная будешь.

— У нас разве есть нормальная еда? — откусываю уголок бутерброда.

Мамины плечи напрягаются, ладонь проходится по лицу, словно снимает маску.

— Я пересолила фарш вчера. Я знаю… Поняла потом, когда тебя накормила. Давай, омлет сделаю?

— Не хочу, — хрущу поджаренным хлебом. Засохшая корка больно царапает горло, с трудом сползая по пищеводу. — Я тороплюсь.

Я на самом деле припаздываю сегодня. Я специально ждала, когда Колхозник покинет двор. Тянула время. Как только скрипнула соседская калитка и послышался лай Тома, я покинула комнату, чтобы приступить к завтраку, который ем через силу. Исключительно ради того, чтобы не истощать как мама и не превратиться в такую же мумию. Я и так похудела на пять килограмм с весны.

— Я съезжу в город сегодня. Мне нужно оформить санкнижку.

— Зачем? — нехотя пытаюсь поддержать разговор.

— На работу требуется.

— Ты собираешься выйти на работу? Куда?

Мама мнется. Ее пальцы обхватывают пустую мочку уха. Только сейчас я замечаю, что на ней нет привычных сережек. Последние несколько лет мама носила одни и те же серьги, никогда их не меняя, хотя у нее было достаточно украшений. Глаза бегают по ее лицу и рукам. Колец тоже нет. Помолвочное с бриллиантом и толстый обруч обручального бесследно исчезли с безымянного пальца, оставив на нем две белые полосы. Странно, что раньше я не обращала на это внимания. В принципе, ничего странного. Они ведь развелись…

— В школу… — мама оторачивается к окну.

— В какую школу? Кем? — перестав жевать интересуюсь я, делая глоток чая.

— В твою школу, Джерри. Бабушка договорилась…

— Кем⁈ — горячий чай становится в горле.

— В столовую, — мама опускает голову.

— В смысле⁈

— Помощником повара. Деньги небольшие, но…

— Мама, ты издеваешься⁈ — подскакиваю с дивана. Мама смотрит на меня неморгая. — Да твою стряпню есть невозможно!! — знаю, что раню ее сейчас, но после ее выходки и после странного намека Мамая, мне совершенно не нужно, чтобы она работала в школе.

— Я не буду готовить. Готовить будет повар. Мое дело будет заниматься заготовками и мыть посуду.

— Отлично!!! Просто замечательно! Мыть посуду! — всплескиваю руками.

В кухне появляется бабушка.

— Джерри, почему ты себя так ведешь? — вмешивается она.

— Моя мать посудомойка в школьной столовке. Сейчас умру от этого счастья! — не могу успокоиться я.

— Не посудомойка, а кухонный рабочий!

— Ага! Помощник повара! Супер!!! — показываю два больших пальца. Внутри все кипит. — Что, больше никакой работы не осталось? Давай в дворники пойдем или в уборщицы⁈

— Джерри, тебе нечего стыдиться! Работать не может быть стыдно.

— Ну да! Все профессии важны, все профессии нужны, — киваю выбираясь из-за стола.

— Дочка, нам нужно на что-то жить!

— Ты сдала квартиру?

— Сдала, но это сущие копейки.

— Вы мне каждый день мозги моете, что если я не буду учиться, то отец не будет помогать нам деньгами. Вот… я учусь! Что вам еще надо⁈

— Он будет помогать тебе, — поправляет меня мама. — А мне, на что жить прикажешь? Мне сорок лет. Ни дня рабочего стажа.

— У тебя высшее образование!

— А опыта ноль… — тихо произносит мама.

— Бабушка договорилась, — мама снова опускает голову. — Рядом с домом и ездить никуда не надо.

Не найдя больше слов срываюсь из кухни. Вихрем проношусь по коридору. Накидываю ветровку, подхватываю кое-как отчищенный от грязи рюкзак.

— Джерри, подожди! — слышу вслед, но ждать и не думаю, на ходу трамбуя пятки в кроссовки, выскакиваю за калитку.

— Доброе утро! — салютует ладонью Колхозник и снова лыбится.

Да чтоб тебя! Сколько ты еще будешь скалиться глядя на меня?

— Не доброе!! — рявкаю на него и быстро выхожу на дорогу. Он следует за мной.

— Я хотел тебя спросить, какие тебе нравятся цветы? Только не говори, что любые. Такой девушке как ты, не могут нравиться любые цветы. Боюсь промахнуться и попасть не в милость. Ты и так меня не очень то жалуешь.

— Промахнуться с чем?

— С букетом.

— Каким еще букетом? — останавливаюсь. Колхозник становится напротив меня.

— Который хочу тебе подарить. Я хотел бы за тобой ухаживать, — простодушно пожимает плечами.

Гнев полыхающий во мне адским пламенем непроизвольно трансформируется в смущение. Чувствую, как мое лицо заливает краской, отвожу взгляд, стараясь побороть в себе странные ощущения. Еще тебя мне не хватало для полного счастья.

— Чертополох, — произношу, уставившись в его глаза. — Мне нравится чертополох.

— Принято, — расплываясь в новой улыбке произносит Колхозник. — Пойдем? Мы и так опаздываем. Звонок уже прозвенел.

— Иди. Нам с тобой не по пути, — продолжаю стоять на месте.

— Собираешься прогулять?

— Не твое дело.

— Чертополох… мне нравится, — усмехается Колхозник. — У тебя очень красивое имя, но ты сама дала себе прозвище, — улыбнувшись еще раз произносит он, и подмигнув мне, направляется в школу.

Выждав пару минут плетусь следом.

Глава 25

Сбавляю темп подходя к калитке школы, на секунду замирая у входа. Ноги начинают гудеть, боль в теле обостряется с особой силой. Разговаривая с Колхозником я успела позабыть, что чувствую себя побитой собакой, но стоило ему уйти, на теле заныл каждый синяк и каждая ссадина.

Урок алгебры в самом разгаре. Стучу в дверь, заглядывая в кабинет.

— Извините за опоздание. Можно войти?

Пожилая дама в серой вязаной кофте в катышках, строго смотрит на меня поверх очков, нервно встряхивает начесом седых волос.

— Нет! — резким голосом гаркает она и продолжает скрипеть мелом по зеленой, затертой доске.

Ну нет, так нет… — прикрываю дверь и иду к подоконнику, на ходу расстегиваю рюкзак, ищу телефон. Заглядываю во все кармашки, но телефона не нахожу. Возвращаюсь в гардероб. Наверное, я оставила его в кармане ветровки.

Спускаюсь вниз, прохожу мимо дремлющей за столом гардеробщицы. Поднимаю ветровку с пола, вешаю ее на крючок, оглядываюсь по сторонам. Странно. Я повесила ее на крючок сама. Бабка спала и меня не заметила. На самом деле здесь полное самообслуживание. Тетка сидит за столом исключительно для проформы. Вытаскиваю из кармана телефон и иду к кабинету географии, она как раз будет вторым уроком.

— Не пустили? — Колхозник стоит прислонившись бедром к подоконнику напротив кабинета географии, подкидывает и ловит шоколадное яйцо. Само собой, снова лыбится.

— Тебя смотрю, тоже, — прохожу мимо него, бросаю рюкзак на подоконник следующего окна.

— Коренькова никогда не впускает опоздавших, — идет ко мне, продолжая подкидывать и ловить киндер сюрприз. Становится напротив меня и протягивает его мне.

Демонстративно отворачиваюсь, игнорируя его жест.

Жду, что он скажет что-нибудь, пытаясь предугадать его реплику.

Он молчит. Выжидаю с минуту и нервно оборачиваюсь назад, собираясь отправить его куда-нибудь подальше. Нечего меня преследовать! Ходит за мной, будто ему медом намазано!

— Что ты за мной таскаешься⁈ — выпаливаю оборачиваясь. — Ты мне не нравишься и никогда не понравишься! — произношу вполголоса, ловя взглядом спокойное, равнодушное лицо, уткнувшееся в телефон. Он так и стоит опираясь плечом на стену позади меня, но общаться со мной похоже больше не собирается. Колхозник поднимает взгляд, выдергивает из ушей проводки наушников. Смотрит на меня.

— Ты что-то сказала? — интересуется слегка вскинув подбородок.

Собираюсь повторить все тоже самое, глядя ему в глаза, но язык словно одеревенел. Делаю глубокий вдох, отвожу взгляд.

— Ты можешь уйти? — цежу недовольно.

— Куда? — он убирает телефон в карман, сосредоточенно смотрит мне в глаза.

Пытаюсь смотреть мимо него, но ничего не выходит. Так или иначе я пялюсь на него, снова подмечая новые и новые особенности и нюансы его внешности. Раньше я не замечала темную точку на его правой щеке, такое ощущение, что родинка появилась совсем недавно. Белый тонкий шрам пересекающий уголок верхней губы тоже видится мне впервые. Левая бровь пересечена шрамом пошире. Взгляд снова притягивает золотистая радужка его карих глаз.

— Куда угодно, — произношу твердо.

— Мне никуда не надо, — уголки его губ дергаются вверх.

— Прекрати меня преследовать!

— Преследовать? — переспрашивает удивленно.

— Ты постоянно за мной таскаешься! — выпаливаю возмущенно.

— Я⁈ — продолжая удивляться, таращит на меня глаза.

— Ну не я же за тобой хожу! Иди к своему кабинету! Сюда чего приперся?

— Так я и пришел, — разводит руками он.

— Всё моё расписание выучил, да?

— Зачем мне его учить? — Колхозник откровенно издевается надо мной, снова сверкает лучезарной улыбкой.

— Какой у тебя следующий урок?

— Английский в двадцать втором, — кивает на дверь кабинета соседствующую с дверью кабинета географии. — Я же сказал, Коренькова никогда не впускает опаздунов.

— Коренькова это кто?

— Химичка.

Чувствую, как меняется выражение моего лица.

— А яйца ты с собой просто так таскаешь? — смотрю на киндер лежащий на подоконнике рядом с моим рюкзаком.

— А как без них? Эм-м-м… Они как бы моя неотъемлемая часть, — чешет затылок, поджимает губы, продолжая смеяться глазами.

Отворачиваюсь, ощущая, как краска заливает лицо. С каких пор меня смущает такая фигня?

— Очень остроумно, — выпаливаю на автомате и мысленно луплю себя по губам. Зачем я вообще рот открыла⁈

Громкое дребезжание звонка спасает меня из идиотской ситуации. Подхватываю рюкзак с подоконника, тут же срываясь с места.

— Джерен! — кричит он мне в спину. Не знаю зачем оборачиваюсь. Делаю это самопроизвольно. — Ты забыла! — кидает мне киндер сюрприз. Рука сама ловит шоколадное яйцо в яркой обертке. — Расскажешь потом, что было внутри, — подмигивает мне, отталкиваясь от стены.

Коридор заполняется учениками. Колхозник скрывается в двадцать втором кабинете.

Глава 26

— Я сижу одна! — демонстративно задвигаю стул, пресекая попытку Мамая расположиться рядом со мной за последней партой.

В кабинете географии я оказалась первой. Спустя несколько минут, в класс стали подтягиваться мои новые одноклассники. Парни кидали мне короткие приветствия, будто мы знакомы много лет. Девки демонстративно игнорировали меня, искоса поглядывая в мою сторону,

Усмехнувшись, Мамай выдвигает задвинутый мной стул и в наглую усаживается рядом со мной.

— Лучше тебе дружить со мной, мышь, — говорит шепеляво, в узких щелках его глаз читается надменная насмешка. Он ждет реакции с моей стороны, но он действительно застал меня врасплох. Он назвал меня мышью, такое я слышу в свой адрес впервые и действительно теряюсь, не сразу находя слова для ответа.

— Тебе лучше следить за своим языком, а еще лучше совсем не разговаривать со мной и держаться от меня подальше, — снимаю со спинки стула его рюкзак и бросаю вперед, там еще полно пустых парт, но рюкзак приземляется на парту к Сорокиной, занявшей вторую парту перед учительским столом. На первой сложены стопки контурных карт и рабочих тетрадей, иначе она сидела бы за ней.

Мамай скалится, поглядывая на Мирослава, сидящего уткнувшись в телефон.

— Мир, она не хочет со мной дружить! — с наигранной обидой произносит он. Мирослав поднимает глаза.

— Отстань от нее, — хмыкает он, возвращая взгляд на дисплей своего телефона.

Короткая перемена заканчивается быстро. Поэтому на ближайшие сорок пять минут я могу расслабиться. Четверка является после звонка, но раньше учителя, поэтому они беспрепятственно занимают свои места, не забыв посмотреть в мою сторону по несколько раз каждая. Все-таки чувствуется, что они слегка побаиваются меня. Вот и правильно, пусть ждут, я еще не решила, как отомщу им.

Урок заканчивается слишком быстро. Монотонный голос географички неожиданно перебивает звонок на перемену. Не знаю, как я буду существовать здесь ближайшие два года, мне уже хочется лезть на стену. Не только от скуки, но и от нервного напряжения. Мамай с Мирославом не переставали болтать весь урок, то и дело поглядывая в мою сторону. Отвратительное чувство тревоги, как капля ударяющаяся об голову во всем известной китайской казни, нарастала с каждой минутой все больше и больше.

И вроде бы ничего не происходит. Меня никто не трогает, со мной не пытаются заговорить, даже учителя ведут себя так, словно меня нет, но мне все равно тревожно. Зачем он спросил меня о маме вчера? Этот вопрос не дает мне покоя.

Чувствую себя экспонатом в музее. Вокруг царит незамолкающий гул и каждое слово в нем, словно камушек в мою сторону. Чувствую, что все окружающие люди обсуждают меня. Они шушукаются поглядывая на меня, улыбаются, так словно знают обо мне, что-то стыдное.

Может я накручиваю себя?

Что если Мамай видел ее валяющейся в какой-нибудь канаве? Я преувеличиваю, такого не может быть. Нет, пожалуй, я преуменьшаю, состояние, в котором мама явилась домой было близко к бессознательному.

— Есть разговор, — передо мной возникает Мирослав, он слащаво улыбается поглядывая в сторону своего пажа. Мамай сидит в противоположном углу пока еще полупустого класса, копается в телефоне делая вид, что не смотрит на нас. Молча смотрю на Мирослава скрестив на груди предплечья. — Помощь твоя нужна, — продолжает так, словно мы с ним приятели и не так давно не было того представления, в которое он пытался меня втянуть, пытаясь вынудить поразвлекать толпу. — Ты конечно провалила свое посвящение, но я готов дать тебе еще один шанс, за одну маленькую, — показывает пальцами расстояние в сантиметр, — услугу, — расплывается в коварной улыбке. — Кстати, я могу помочь тебе наказать этих дур. Толпой на одного, это подло, — качает головой. — Сильно тебя отбуцкали? — оглядывается на Мамая, делающего вид, что он не пытается подслушивать и занят своими делами. — Короче, нужно проучить одного человечка, — нагибается, опираясь локтями на мою парту. — Мне нужен снайпер, а ты меткая, — лыбится, — и классная, — окидывает меня сальным взглядом, от которого хочется блевануть. — Прогуляемся в одно местечко после уроков?

Какой же он отвратительный, а главное ж уверен в своей неотразимости.

— Нет, — коротко произношу я, продолжая равнодушно смотреть на его противную физиономию.

— Что нет… не прогуляемся или не поможешь? — его взгляд становится колючим и надменным.

— Не то и не другое.

— Уверена? — бросает короткий взгляд в сторону Бандака.

— Да, — не желая тратить слова на общение с ним, отвечаю я.

— А может подумаешь хорошо? — Мирослав обходит мою парту становясь у меня за спиной, склонившись надо мной, демонстрирует видеозапись на телефоне, на котором чётко видно, как я целюсь арбалетом в толпу. Видео взято с камер наружного наблюдения в его дворе. Мирослав жмет на боковую кнопку прибавляя звук. Мало того, что изображение достаточно четкое, так еще и звук… Отсчитываю секунды до момента как визг Виталины перекричит музыку. Видео обрывается как раз на этом самом вопле. — Подумай хорошо, может нам действительно лучше дружить, — скалится он, убирая телефон в карман.

Звенит звонок на урок. Класс моментально заполняется учениками, а я сижу словно пыльным мешком прибитая и думаю о том, что видеозапись с пьяной, невменяемой мамой навряд ли поставила бы меня в такое положение.

— Вебер, подожди! — Мир нагоняет меня на лестнице, когда я спускаюсь на первый этаж в гардероб.

— Я не буду тебе помогать, мне плевать на то, чем ты собрался меня шантажировать, — Мир оттесняет меня в угол лестничной клетки. Толкаю его в грудь, не позволяя зажать себя у стены.

— Какая дерзкая, — ржет он, повторяя попытку. По лестнице снуют ученики не обращая на нас внимания.

— Отвали! — снова толкаю его. — Чего вы ко мне привязались?

— Да, нравишься ты мне, что тут непонятного, — ржет этот придурок. Его смех обрывается ровно через секунду, когда он, а не я оказывается прижат к стене. Колхозник давит на его шею предплечьем, и бьет в живот, заставляя его тут же согнуться пополам и кряхтя разразиться матом.

— Пойдем, — подхватывает меня под локоть.

— Сука, я тебя раскатаю, — шипит Мирослав.

Полунин отпускает мой локоть и хватает Мирослава за воротник поло. По лестнице продолжают носиться ученики, я тоже следую их примеру, быстро скольжу кедами по ступенькам, спускаясь вниз.

Моя куртка находится не сразу. Мне приходится обратиться к дремлющей гардеробщице. Она отдает мне мою бежевую ветровку всю перепачканную в грязи.

— Я устала поднимать ее с пола. Пришей петельку, — бубнит бабка. Смотрю на ворот куртки с оторванной петлей и надорванной подкладой.

— Кто это сделал⁉ — показываю ей, возмущаясь.

— А я почем знаю? — выдает бабка. — Я три раза ее с пола поднимала!

— Вы что не видели, кто порвал мою вещь⁈

— А ты не кричи! Не кричи! Раскричалась! Ты что тут одна единственная, — уперев руки в бока верещит бабка.

— Что случилось? — Колхозник забирает из моих рук ветровку, осматривает ее. — Держи, — сделав несколько шагов в сторону, сдергивает с крючка свою

— Не надо!

— Ну не станешь же ты надевать грязную куртку? — продолжает всучивать мне в руки свою вещь.

— Так дойду, — собираюсь сорваться с места, он перехватывает мою руку, набрасывает мне на плечи куртку, смотрит на меня с сожалением в глазах. — Там дождь, — за окнами и правда шумит дождь. Осень в этом году сырая и холодная.

— А ты? — скашиваю взгляд в сторону бабки, которая уже преспокойно разгадывает сканворд за своим столом, нацепив на красный, мясистый нос очки.

— А я так, — Колхозник улыбается, снова смотрит на меня своим фирменным взглядом. — Он больше к тебе не подойдет, — слегка склоняется надо мной. — А если вздумает снова обидеть, скажи мне. Ладно?

— Я сама разберусь, — собираюсь скинуть с плеч его куртку и вернуть ее ему.

— Давай, быстрей, — хватает меня за руку. От чего я столбенею как соляной столп. Его крепкая ладонь сжимает мои пальцы сначала довольно сильно, но потом слегка отпуская. — Провожу тебя. Мне еще вернуться придется.

— Не нужно меня провожать!

— Да, пойдем уже, — тянет меня в сторону выхода.

Глава 27

За окном непроглядная чернота, раздираемая на части яркими, искривленными венами молний. Эта гроза забрала мой сон.

Стук дождя по крыше — не ровный и убаюкивающий, а злой, настойчивый, зубастый. Он барабанит по старому шиферу дробью, похожей на торопливый стук чьих-то костяшек в дверь. Капли не просто падают, они вгрызаются, бьют с остервенением, словно пытаются проломить хрупкую защиту дома. Иногда порыв ветра швыряет в окно целую пригоршню воды, и та звучит как резкий неожиданный выдох — «Ах!».

На душе тяжело и зыбко, как и в этом разбушевавшемся небе. Сердце бьется где-то в горле, отдаваясь в висках в такт особо сильным ударам капель по жесткому отливу под окном.

Подсознательно я уже готова, к тому что завтра меня ждет день, который не принесет мне ничего хорошего. Стараюсь не думать о том, что теперь я на крючке у этих подонков, но эти мысли не смещают в сторону, даже мысли о брате, по которому я жутко скучаю.

Мне не хватает Германа. Особенно сейчас. Мы никогда не были настолько близки, чтобы считаться образцово показательными братом и сестрой, но связь между нами была всегда. Особенно раньше. Тогда, когда еще Герман был нормальным и не катился по наклонной. Я всегда знала, что могу пожаловаться ему на свои неудачи, могу просто выговориться, а он меня послушает. Он никогда не говорил много, но мог замечательно слушать, не перебивая и не насмехаясь над моими казалось бы детскими проблемами. Он слушал всегда сосредоточенно, а потом говорил: «Я в тебя верю, Джер! Ты надерешь всем им задницы!» — смеялся и дергал меня за хвостик или косичку, или трепал распущенные волосы. Мне очень не хватает его этого: «Я в тебя верю…» Потому что сама я в себя больше не верю. Я на дне.

Душа ждет плохих вестей. Предчувствие говорит, что все самое страшное впереди и эти страхи связанны не только с семьей, но и с школой. Местом, которое стало моей тюрьмой на ближайшие два года, и я должна отбыть это наказание, чтобы получить возможность стать самостоятельной. На самом деле я жуткая трусиха. Я в жизни не заработала ни копейки и мне безумно страшно сейчас перечить отцу, ведь без его финансовой поддержки нам придется действительно несладко. Как это унизительно бояться потерять поддержку человека, который сломал твою судьбу, прошелся по твоим мечтам в грубых ботинках, растоптал все планы и надежды, а потом бросил, не оставив возможности, на реализацию мечты, которая навсегда останется несбыточной.

Телефон лежит рядом на тумбочке, черным молчаливым прямоугольником. Экран безжизненен, но мне почему-то кажется, что сейчас он вспыхнет, разрезав темноту не менее пугающе, чем молния. Дождь стучит: тук-тук-тук… Ветер бросает в окно воду жменями. Экран загорается яркой вспышкой, заставляя меня вздрогнуть всем телом.

«Ты посмотрела, что внутри?» — вопрос из четырех слов, заставляет мое сердце биться быстрее. Моментально вспотевшие ладони, сжимают край одеяла. Экран гаснет.

Колхозник сегодня обнаглел в край. Мало того, что притащил меня домой за руку, не реагируя на мое сопротивление. Он еще и попрощался со мной совершенно непривычным образом. Поцеловал меня в щеку у калитки, заставив одновременно офигеть и онеметь. Похоже он очень в себя поверил, раз перешел к активной фазе наступления.

«Как ты можешь спать в такую грозу? Ты ведь не спишь? Уверен, что не спишь.» — загорается на экране спустя пару минут.

Меня одолевает внутренняя щекотка. Теперь я не усну, даже если прекратится гроза.

К шуму дождя и ветра присоединяйся лай собаки. Резко сажусь в постели, прислушиваясь к шорохам за окном. Что если он вздумает прийти? Да, нет… Не в такой дождь и не в три часа ночи. Новый раскат грома, отдается в ушах громким, грохочущим выстрелом. Том лает еще громче.

Это он из-за грозы, — пытаюсь успокоить себя. — Он ведь совсем молодой пес, вчерашний щенок. Конечно он боится грозы.

Тук-тук-тук… Это точно не дождь. Подскакиваю с постели, на ходу натягивая футболку пониже, слегка сдвигаю занавеску в сторону.

Отрицательно мотаю головой, глядя на вымокшего, улыбающегося Колхозника, стоящего за окном. Читаю по его губам: «Открой!» и перевожу взгляд на внушительный, колючий букет чертополоха в его руке. Колхозник проводит ладонью по заливающемуся дождем стеклу. Подсвечивая себя фонариком телефона.

Я теряюсь. Зачем я встала? Нужно было делать вид, что я сплю и не слышу его. Меня бросает одновременно и в жар, и в холод. Он продолжает стоять под дожем, терпеливо ожидая, когда я открою окно. Еще раз отрицательно кручу головой и задергиваю штору. Он стучит по окну сильнее. Пальцы мнут плотную ткань, снова сдвигая ее в сторону.

— Иди домой, — произношу подавшись ближе к окну.

Он должен меня понять, ведь я не только произношу это, но еще и указываю ему на его двор. Он же, вместо того, чтобы уйти, еще раз настойчиво шлепает ладонью по стеклу. С трудом разбираю фразу, которую он произносит. Темнота и льющаяся с неба вода не позволяют не разглядеть, не расслышать, но мое шестое чувство подсказывает мне, что он намерен добиться своего любым способом. Он поворачивает голову в сторону входа и направляется к двери, что заставляет меня моментально сорваться с места и кинуться сломя голову к входной двери, пока он не поднял бабушку или маму. Они то в отличие от меня спят. А что если

— Ты нормальный⁈ — зло выплевываю ему в лицо.

Сырость моментально пробирает меня до костей. Просторная футболка выполняющая роль сорочки, совершенно бесполезная тряпка в такую погоду. Ветер забивает дождь на крыльцо, я вымокаю фактически моментально. Босые ноги сами поднимаются на носочки, пытаясь минимизировать контакт с мокрым, холодным настилом крыльца.

— Я знал, что ты не спишь! — с его волос стекает вода, капли бегут по лицу, сбегая по шее за ворот футболки. Он тоже выскочил налегке, в шортах и белой майке, которая облепила его торс как вторая кожа. Он протягивает мне букет. — Не дотерпел до завтра! Осторожно, о-о-о-очень колючие, — вкладывает мне в руку стебли, обмотанные пленкой в несколько слоев.

Я смотрю на букет, Колхозник смотрит на меня. Поднимаю глаза в тот момент, когда он резко подается ко мне и молниеносно касается моих губ своими холодными, мокрыми и дрожащими. Всего секунда, не больше.

— Я зайду за тобой утром. Не убегай, ладно? — смотрит на меня быстро моргая. Мне ничего не остается, как коротко кивнуть и скрыться за дверью.

На контрасте с улицей в доме тепло, даже жарко. Жесткие листья, не спрятанные за пленку, колются, заставляя держать цветы от себя на расстоянии. Щекотка, просыпающаяся внутри, в те моменты, когда Колхозник появляется поблизости, похоже стала моим хроническим заболеванием.

Глава 28

Я уже поняла, что молчание и игнор, это неудачный способ избавиться от навязчивого внимания Колхозника. Я решила поговорить с ним, поэтому избегать его сегодня не буду. В конце концов он неплохой парень. Я попытаюсь объяснить ему, что он мне совершенно неинтересен и безразличен.

— Джерри, ты проснулась? — слышу протяжный голос бабушки, раздающийся на весь дом.

— Да! Я в ванной! — отвечаю молниеносно, испугавшись, что бабушка решит заглянуть в мою комнату.

Я совершенно не переживаю по поводу беспорядка, который я устроила вывалив из шкафа всю одежду, но не хочу, чтобы она увидела цветы. Я не убрала за занавеску букет, который поставила в трехлитровую банку, предварительно вылив из нее остатки вишневого компота. Надеялась, что бабушка не проснется так рано, но бабушка не изменяет себе. Чуть свет, она уже на ногах. Я встала в начале седьмого, для того, чтобы вымыть голову и привести себя в порядок. Не хочу выглядеть бледной чуханкой. Ни у кого в школе даже мысли возникнуть не должно, что им удалось меня запугать или вывести из равновесия.

Из душа бежит теплая вода. Склонившись над ванной, вспениваю шампунь на волосах, мысленно поскуливая от боли. Гематома под ребрами ныла всю ночь и не позволяла мне улечься на живот. Сейчас я особо ярко чувствую эту боль, но все равно, дважды намыливаю и смываю шампунь с волос и только после этого с облегчением разгибаюсь.

— Что ты будешь на завтрак? — бабушка стоит у двери. — Будешь яичницу? Может оладушек напечь? Ты чего подскочила так рано? — продолжает стоять над душой бабушка.

— Сделай мне пару бутеров и достаточно, — выхожу в коридор, по пути наматывая на голову полотенце. — Мама спит? — вскидываю на нее взгляд.

Бабушка кивает и отворачивается от меня, совершенно не протестуя по поводу бутербродов.

Захожу в комнату и первым делом, убираю букет за занавеску, опустив его со стола на пол. Коричневая портьера слегка топорщится, укладываясь поверх пышных листьев, но в целом цветы заметны, только при внимательном рассмотрении.

Я выгляжу бледной. Разглядываю свое лицо впритык приблизившись к зеркалу. Под глазами пролегли темные круги, скулы заострились, а щеки будто бы впали. Выворачиваю на стол свою косметичку, беру тональный крем, тушь. Спустя минуту возвращаюсь за щипчиками. Я совершенно себя запустила, на мои брови невозможно смотреть. С весны к ним не прикасалась.

— Джерри, я хотела тебя попросить… — бабушка заглядывает в комнату, от чего я дергаюсь и мажу щеточкой от туши по нижнему веку сведя насмарку все мои старания замаскировать тени под глазами. — У вас сегодня фотографирование, что ли? — позабыв, о чем хотела меня попросить, интересуется бабушка, пока я убираю следы туши с кожи ватной палочкой.

— Какое фотографирование? — поворачиваюсь к ней.

— Да, действительно, какое фотографирование, — отмахивается бабушка, — ты ведь еще не выпускница. Я хотела попросить тебя зайти на почту после школы. Сейчас принесу извещение. Там письмо заказное, нужно забрать.

— Хорошо, заберу, — бормочу я, скосив взгляд на занавеску, за которой прячутся цветы.

Перерыв все вещи, я так и не нашла ни одних целых капроновых колготок. У меня точно была новая пачка, но куда она запропастилась, я так не поняла. Те, что я нашла, никуда не годятся, не буду же я ходить в колготках с затяжками. Стараясь не разбудить маму, роюсь в ее комоде.

— Что ты ищешь? — мама приподнимает голову, медленно моргает.

— Ничего, спи… — бормочу себе под нос, продолжая исследовать ящики.

— Джерри! — слегка прикрикивает она, поднимаясь с кровати, пошатываясь на ватных ногах, идет ко мне, не позволяя мне дернуть верхний ящик комода, придержав его ладонью. Смотрит на меня возмущенным взглядом. — Что ты ищешь в моих вещах? — повышает голос.

— Хотела одолжить у тебя колготки, — отвечаю язвительно, меня моментально выводит из себя ее взвинченное настроение.

— Ты могла бы просто попросить! — мама собирается приоткрыть ящик, который не позволила мне вытащить, но я резко толкаю его ладонью, задвигая обратно. — Уже не надо, — выхожу из ее комнаты.

— Джерри! — летит мне в спину. — Возьми!

— Не надо! — повторяю снова.

Мама идет следом за мной, заходит в комнату. Я рассовываю по полкам вещи не реагируя на нее. Она кладет на кровать новую упаковку с черными колготками.

— Забери, я передумала!

Это была плохая идея. Я очень редко ношу юбки. С чего вдруг, сегодняшний день, должен стать исключением. Злюсь не на маму, а на себя, но выходит так, что отыгрываюсь сейчас на ней.

— Что это у тебя? — мама собирается дернуть в сторону занавеску, за которой прячется букет.

— Не трогай! — в два шага пересекаю комнату и отталкиваю ее руку.

— Что ты прячешь⁈ — игнорируя мой протест, мама отдергивает в сторону занавеску. Ткань цепляется за колючки на листьях, банка переворачивается, вода растекается по полу, под снопом завалившихся на бок цветов.

Я подхватываю букет на руки не взирая на шипы и колючки.

— Я сказала не трогай!! — кричу на нее,

— Я принесу тряпку.

— Я сама уберу! Выйди и не заходи ко мне в комнату больше! Поняла⁉ — чувствую, как соль начинает щипать глаза.

— Ты чего завелась, дочь? — мамин взгляд бегает по моему лицу.

— Что тут у вас происходит? — в дверном проеме появляется бабушка. — А чертополох откуда?

— По пути из школы нарвала, — проношусь мимо нее, собираясь найти половую тряпку.

Меня трясет мелкой дрожью, сердце неистово колотится, а синяки на теле горят так, словно кто-то поджаривает меня паяльной лампой.

— Джерен, я уберу! Сядь позавтракай, — бабушка снова за моей спиной. — Слышишь меня! — продолжает ходить за мной по пятам.

— Да, оставьте уже меня в покое!! Просто отстаньте от меня! — голошу я, начиная рыдать. — Просто, оставьте меня в покое!! — сажусь на корточки, зарываясь пальцами в еще влажные волосы. Реву белугой. Слезы капают на пол: кап-кап-кап…

— Внуча… — бабушка пытается поднять меня за плечи, — ты чего, внуча?

— Ничего! — сбрасываю с плеч ее руки и шмыгнув за дверь ванной, запираю ее.

Глава 29

Бабушка оставляет свой пост около двери минут через десять. Я слышала, как она тяжело вздыхала стоя за стеной, больше никаких вздохов я не слышу, зато слышу, как она переговаривается с мамой вполголоса, пытаясь убедить ее выяснить, что со мной происходит.

— Что тут выяснять? Она всегда была сложной, а тут еще возраст такой противный и обстоятельства. Сама же видишь, насколько сильно поменялась наша жизнь. Естественно, она бунтует, ей все не нравится!

— У меня предчувствие, Надя… Как бы не случилось никакой беды. Что это за психи? Еще нервного срыва нам не хватало. Поговори с ней по-матерински, может она поделится с тобой. Меня ведь даже слушать не будет, а ты все-таки мать…

— Перебесится, — доносится из дальней комнаты. — Роб, конечно повел себя слишком радикально, но в этом я с ним солидарна. То, что она натворила ни в какие ворота не лезет. А если бы она убила этого мальчишку или покалечила. Мама! Да, я как подумаю, чтобы было если бы…

Включаю холодную воду, ее шум заглушает их разговор.

Я бы не промахнулась, — твержу про себя. — Я даже мысли такой не допускала, что я могу промахнуться, — умываюсь ледяной водой, наконец успокоившись окончательно.

— Я не буду завтракать, — кидаю бабушке выходя из ванной, на ходу собираю высокий хвост из все-еще влажных волос.

— Выйди из моей комнаты, — произношу спокойно и хладнокровно глядя на маму, продолжающую сидеть на моей кровати.

— Как ты со мной разговариваешь? — шепчет она, тяжело вздыхая.

— Выйди! Мне нужно переодеться, — стою на своем.

— Джерри, так больше не может продолжаться, — она опускает взгляд. — Почему ты так себя ведешь? Ты же понимаешь, что мне сейчас очень тяжело. Герман на лечении… — она перемещает взгляд на окно.

— Чего ты от меня хочешь? Что бы я тебя пожалела?

— Чтобы ты меня поддержала, — тут же произносит она. — Ты не разговариваешь со мной. А когда смотришь на меня, я не вижу в твоих глазах ничего кроме упреков. Да! — она подскакивает с кровати. — Я плохая мать! Я знаю! — произносит излишне эмоционально.

Усмехнувшись, покачиваю головой.

Мне больше не десять лет, ма…

Лет до десяти подобная манипуляция срабатывала на ура. Тогда я бросалась ее обнимать и говорила, что она самая лучшая мама.

Мама смотрит на меня укоризненно.

— Не парься, — отворачиваюсь от нее. — Я к тебе без претензий, ты можешь жить как хочешь, делать, что хочешь, работать, где хочешь… — стягиваю через голову футболку, но резко спохватившись, что раздеваюсь лицом к не зашторенному окну, прижимаю футболку к себе поворачиваясь к окну спиной, а лицом к маме. — Не обращай на меня внимания. Я живу с тобой ровно до совершеннолетия.

Мамин взгляд впивается в мой живот. Скомканная ткань прикрыла грудь, но не скрыла синяк размером с крупное яблоко, украшающий мой живот.

— Что это⁈ — вскрикивает она, пытаясь выдернуть из моих рук футболку. Не позволяю ей это сделать. Пальцы срастаются с плотным трикотажем в единое целое. — Что это такое, я тебя спрашиваю⁈ — мама осматривает мои бедра, на которых тоже виднеются синяки, правда не такие яркие и на контрасте с животом почти незаметные.

— Упала, — спокойно произношу я, стараясь вести себя расслабленно, как ни в чем небывало.

— Как можно так упасть? — мамин взгляд продолжает метаться по моему телу.

Отворачиваюсь от нее, задергиваю штору. Отбрасываю футболку в сторону. Быстро надеваю лифчик и заранее приготовленную рубашку.

— Футбольный мяч в живот прилетел, — пожимаю плечами, — удар был настолько сильным, что сбил меня с ног.

Мама молчит.

Я застегиваю пуговички на рубашке.

Неужели поверит?

А я бы поверила в такое, будь я на ее месте? Нет… не поверила бы…

Застегиваю последнюю пуговичку. Иду к кровати, подхватываю с нее упаковку колготок, которые не собиралась надевать. Рву тонкую пленку, извлекая картонку из пачки.

— Ладно, одевайся, — бормочет мама, опуская глаза. — Болит? — спрашивает уже в дверях.

— Не-а, — поворачиваюсь к ней улыбнувшись.

— Нужно быть аккуратней, а если бы он прилетел тебе в лицо.

— То сломал бы мне нос, — улыбка сама растягивается на губах.

В том, что по спортивной площадке летают мячи, тоже я виновата. Не тот человек, который его пнул, не случай, из-за которого это могло произойти, а я… Я должна быть аккуратней.

— Ну хоть пару раз укуси, — бабушка топчется рядом со мной, пока я набираю в банку воду, подсовывает мне бутерброд на блюдце.

— Я же сказала, не буду, — ухожу к себе, ощущая, как на бедрах колышутся складки юбки-тенниски. Я носила ее в восьмом классе и сейчас явно выросла из нее, но я все равно решила остаться в ней. В конце концов, если меня не пустят в школу из-за неподобающей длины мне же лучше. Вернусь домой и больше сегодня в школу не пойду. Устанавливаю банку на стол. Осторожно вставляю в широкое горлышко колючие стебли. Пурпурная бахрома лепестков над колючей шишечкой кажется такой нежной. Осторожно касаюсь ее пальцами, приближаюсь к цветку лицом и вдыхаю тонкий едва заметный аромат. Мне четко слышится запах меда, пудры и подсохшей травы. Вкусный запах. Еще раз глубоко вдыхаю его аромат.

— Джерри! Ты еще не ушла? — кричит бабушка из коридора. — Тут Богдан пришел. Спрашивает, дома ли ты, — бабушка заглядывает ко мне в комнату. Пальцы сильнее чем нужно сжимают последний стебель цветка. Колючки цепляются за

— Богдан, заходи, она у себя, — бабушка пропускает Колхозника ко мне в комнату.

— Привет! — улыбается мне он, пока я засовываю последний стебель в банку, предварительно оторвав его от рукава.

Колхозник плюхается на мою кровать, откидывается спиной к стене, смотрит в потолок, улыбается.

— Отлично выглядишь, — смотрит на окно, прикрытое занавеской, закусив уголок нижней губы.

Мое лицо моментально вспыхивает огнем.

Я закрашу это долбаное окно краской. Неужели он видел?

— Мог бы подождать меня за двором, — пытаясь унять откуда не возьмись появившуюся дрожь в голосе. Отворачиваюсь. Хватаю расческу, принимаюсь расчесывать хвост.

— Мог бы, — продолжает улыбаться он, смотрит на цветы. — Теперь так и буду делать, — стреляет взглядом в меня.

Он приперся проверить, не выбросила ли я цветы. Вот же…

— Ну что, пойдем? — поднимается с кровати он.

— Ребята, попейте чая? До занятий еще двадцать минут, тут идти то от силы десять быстрым шагом. Я уже налила, — бабушка мнется в дверях.

Колхозник переводит на меня взгляд. Цокаю про себя. Он же вечно голодный, лопает все, что не приколочено.

— Ладно, — бросаю рюкзак на стул. — Пойдем, попьем, — выхожу из комнаты, чувствуя спиной его взгляд. Машинально одергиваю юбку. Зря я, наверное, ее надела, но переодеваться теперь как-то глупо…

Глава 30

— Почему ты плакала? — Колхозник склоняется над моим ухом, в тот момент, когда я подношу кружку с чаем к губам.

— Я не плакала, — поворачиваю голову, смотрю на него в упор.

Между нашими лицами не больше двадцати сантиметров. Его взгляд мечется между моими глазами и губами. Сердце подскакивает к горлу. Горло перехватывает спазмом, а дыхание становится рваным… то учащается, то замирает.

Отклоняюсь назад, откидываясь спиной на спинку дивана. Колхозник отстраняется на секунду позже, отводит взгляд в сторону.

— Ешь, — киваю на тарелку с бутербродами.

Сама подхватываю бутер с маслом и сыром, откусываю крошечный кусочек. Делаю вид, что жую.

— Я не голодный, — Колхозник подпирает ладонью подбородок, смотрит на меня. — Просто решил составить тебе компанию.

— Жуй, давай, неголодный! — закатываю глаза.

Не буду же я ему признаваться, что согласилась на завтрак из-за него. Колхозник улыбается и протягивает руку к тарелке. Взгляд цепляется за его длинные пальцы и идеально ровные ногти. Мне становится даже немного стыдно за отсутствие маникюра на своих руках. Откуда у него такие ногти? И ресницы? И волосы? Это вообще нормально, когда у какого-то Колхозника такая грива? У меня по сравнению с ним три пера на голове…

— У нас сегодня совместная физ-ра, — произносит прежде чем откусить от бутерброда.

— Я не иду, — отпиваю чай, кладу свой недоеденный бутер обратно на тарелку. Я даже есть при нем не могу. Мне кусок в горло не лезет. Боюсь поперхнуться.

Колхозник в два укуса расправляется с хлебом с маслом и сыром. Делает большой глоток чая. Отпивая сразу полкружки.

— Давай, не пойдем вместе?

— Вместе вряд ли получится. Но мы можем не идти по отдельности, — поднимаюсь из-за стола, смахиваю с подола невидимые крошки.

— Тебя отпустят погулять вечером? — словно не понимая моего посыла произносит он.

— Я ни у кого не спрашиваю, — направляюсь к двери. Руки сами придерживают колыхающиеся складки юбки сзади.

— Вот и отлично, — нагоняет меня. — Значит отпрашивать у мамы тебя не придется.

— Вот этого точно делать не надо, — цежу сквозь зубы.

— Понял, не дурак, — улыбается он. — Ты ни у кого не отпрашиваешься, — улыбается.

Что меня дернуло надеть эту юбку? Скрючившись в три погибели, пытаюсь обуться и не засветить трусами. Хорошо, что колготки плотные, но все равно они полупрозрачные. Кое-как изловчившись тянусь к рюкзаку, который держит Колхозник в правой руке. Он заводит руку за спину и снова растягивается в улыбке.

— Ты серьезно? — пытаюсь скривить недовольную гримасу, но внутри снова щекотно. Я до сих пор так и не поняла, приятна мне эта щекотка или нет. Скорее нет. Я чувствую себя не в своей тарелке, когда просыпается это ощущение.

— Позволь мне побыть джентльменом, — медленно растягивая слова изрекает Колхозник и открывает передо мной дверь.

Хорошо, что мама меня не провожает. А бабушка уже копается в огороде.

— С тебя такой же джентльмен, как с меня благородная дама, — пытаюсь забрать у него свой рюкзак, но он ловко отводит руку, не позволяя мне за него схватиться. — Ну мы же не в первом классе, — цокаю недовольно.

— Да? А мне иногда кажется, что в первом, — бросает мне обернувшись, отворяет калитку.

— На что ты намекаешь?

— Подумай, — пожимает плечами.

— Хочешь сказать, я веду себя как ребенок.

Он снова пожимает плечами, слегка обогнав меня, идет спиной вперед, закидывает на плечо мой рюкзак вторым слоем на свой.

— Говори, о чем сейчас думаешь!

— Какая разница, — снова эта коварная улыбочка, и он разворачивается лицом в одно направление со мной. Под ногами скользит вымокшая от ночного дождя земля. Стараюсь ступать как можно осторожней, чтобы не испачкать обувь.

— Чего ты улыбаешься? — останавливаюсь перед широкой лужей, преградившей нам путь.

Он не спрашивая обхватывает меня за талию и в три шага преодолевает узкую бровку суши, пронеся меня над водой, ставит на землю. Его рука отпускает меня не сразу. На несколько секунд задерживается на моих ребрах, прямо под грудью. Ахаю от резко прострелившей боли, похоже он принимает этот «ах» на свой счет. Его глаза загораются еще более ярким блеском, лицо подается ко мне. Резко отпрянув, разрываю наш зрительный контакт.

— Ты и сегодня собираешься опоздать на первый урок?

— Почему нет? — цепляет мою руку, сплетая наши пальцы.

— Да ладно! Ты же отличник. На медаль идешь.

— Откуда ты знаешь?

— Слышала… — не знаю куда деть глаза, дергаю руку, но он крепко в меня вцепился, не отпускает.

— Ты мне нравишься.

Ну что со мной происходит? Я топчусь на месте не зная куда себя деть. Я ведь далеко не робкого десятка. Почему не могу отшить его, как отшивала того же Кулака.

— А ты мне… — облизываю вмиг пересохшие губы. — А ты мне нет! — вскрикиваю еще раз, дергая руку.

На этот раз, пальцы беспрепятственно выскальзывают из его ладони. И дело не в том, что они у меня почему-то вспотели. Он отпустил меня. Улыбка на его лице становится грустной, огонь в глазах гаснет.

— Совсем? — переспрашивает тихо, опустив взгляд на землю.

Молчу. Губы онемели и отказываются шевелиться.

— Ты хороший парень, Богдан, — бормочу тихо, так же, как и он уткнувшись взглядом в сырую землю. По телу бежит холодок, синяк под ребрами напоминает о себе ноющей болью. — Я не хочу тебя расстраивать и обижать не хочу.

— У тебя кто-то есть? — звучит ровно, даже слегка равнодушно.

— Да, — лгу не раздумывая.

Он всегда меня дико бесил. Бесил своим существованием в соседнем дворе. В нашу первую случайную встречу я назвала его про себя Колхозником. Пусть им же он остается и дальше. В моей жизни и так достаточно потрясений и проблем. Еще не хватало поощрять его внимание. Напридумывает себе неизвестно чего… А мне оно надо? Не надо. Мне бы день продержаться, да ночь простоять. Пережить эти паршивые два года и уехать куда-нибудь подальше. Мне никто не нужен, я хочу быть сама по себе и ни от кого не зависить. Не хочу быть такой же, как мама. Я боюсь себя, боюсь своей реакции на него. Мне нужно отключить все чувства и включить голову.

— Жаль, — горько усмехнувшись произносит он и делает шаг в направлении школы.

Иду следом за ним опустив голову. В горле стоит ком, легкие распирают ребра. Сердце бьется в горле, на глаза набегают слезы. Ну почему мне так больно и горько? Это ведь всего лишь Колхозник.

К крыльцу школы мы подходим молча. Я была уверена, что он донесет мой рюкзак до кабинета, но он отдает мне его в раздевалке.

— Пойду… — вздохнув, произносит он.

— Иди, — с трудом выдавливаю из себя и провожаю взглядом его спину.

Глава 31

Смотрю в пол не в силах поднять глаза. Он ушел, на ходу вставляя наушники в уши. Я не смотрела ему вслед, но чувствовала, что он больше не обернется. Я видела, как дрогнул его подбородок, когда я сказала, что он не нравится мне. Все внутри сжалось, съежилось, скрутилось в тугой жгут. В голове закружились мысли: «Может зря я так? Мы ведь могли бы просто дружить… Почему нет? Он ведь мог бы выслушивать иногда меня, как Герман. Я могла бы выгуливать Тома или просто играть с ним изредка. Вовсе необязательно ведь встречаться?». Но тут же внутренний голос холодный и черствый вмешался в монолог моих мыслей: «Он ведь не захочет просто дружить! Что если спустя некоторое время я пойму, что задыхаюсь, что он раздражает меня свей назойливостью и правильностью одновременно.» Я поступила правильно. Ему же лучше. Зачем разбивать сердце хорошему мальчику?

— Почему без сменки? — кто-то гаркнул мне в спину, отчего я вздрогнула и обернулась назад. — И что за внешний вид⁉ Ирина Христофоровна увидит, отправит переодеваться! — крупная женщина в сером халате с красным одутловатым лицом в рытвинах, одной рукой сжимала чиренок швабры, другой упиралась в правый бок. — Я тебя здесь не видела раньше. Новенькая, что ли?

— Ага, новенькая, — попыталась протиснуться мимо нее, чтобы выскользнуть из-за зарешёченного помещения гардероба. Она слегка отклонилась назад, не позволяя мне совершить маневр.

— Ты чья будешь? Или приезжая?

— Пустите! Звонок прозвенел! Я опаздываю на урок.

— Да, что ты говоришь! Деловая! Шастают тут без сменки, голыми задницами сверкают. Здоровые лбы, а никакого уважения к чужому труду.

— Женщина, отойдите! — оглядевшись по сторонам, повысила голос. В гардеробе никого не было, в холле тоже было пусто.

— Какая я тебе женщина! Тамара Егоровна меня называй! Ишь, хабалка! — тетка начала наступать на меня, как огромная серая гора. — На, вот! — всучила мне замызганную, деревянную ручку швабры. — Мой!! — в лицо ударил гнилостный дух перегара. Я отпрянула назад, поборов приступ вмиг подступившей тошноты к горлу.

— Еще чего⁈ — попыталась вернуть ей инструмент. Тетка крепко вцепилась в мое запястье.

— Мой, я сказала! В край охамели уже! На улице грязища, а они как шастали по лужам, так и прутся в помещение. Бессовестные!! — указала взглядом на светлый линолеум в следах от грязной обуви.

— А я здесь причем⁈ — даже не пытаясь говорить тихо, выдала я. — Я одна, что ли без сменки? У меня обувь чистая! А мыть пол, это вообще-то ваша работа!

— Поглядите на нее! — лицо тетки стало багровым и еще более отталкивающим. — Какая-то сикуха, будет мне указывать, что я должна делать! Ты должна носить сменную обувь! Где твоя сменка, где⁈ — она схватилась за лямку моего рюкзака. Липкий страх, окутал меня с головы до самых пяток. Спятившая тетка зачем-то пыталась отнять мой рюкзак. Швабра с грохотом свалилась на пол, я попыталась оттолкнуть ее от себя, но не тут то было.

— Я тебя сейчас, как кошонка поганого мордахой макну в эту грязь, паразитка! — тетка схватила меня за шею и попыталась наклонить. От ее халата несло потом и застарелым запахом прогорклого масла. Она так крепко в меня вцепилась, что возможности выкрутиться практически не представлялось.

— Пусти, чокнутая! — шипела сквозь зубы, объятая диким страхом, оказаться лицом на полу. — Пусти, — нога поползла по скользкому полу, слезы подобрались к глазам. — Пусти! — я дернула ногой, угодив ей в ведро с водой. Емкость с грязной водой опрокинулась, разлившись болотом под ногами.

Тетка отпустила меня, заматерившись сквозь зубы.

— Что здесь происходит? — в дверном проеме отгороженного решеткой помещения, стояла директриса. — Тамара Егоровна, я вас спрашиваю, что здесь происходит? Вебер, ты почему не на уроке? — окинув меня скептическим взглядом, перевела взгляд на уборщицу.

— Да, вот, ходят тут без сменки, бессовестные, — опустив взгляд, тетка елозила тряпкой по разлитой луже.

Меня трясло мелкой дрожью, дыхание сбилось, а шея сзади горела огнем.

— Джерен, быстро на занятия! — еще раз стрельнув в меня взглядом произнесла директор.

— Нет уж, ни на какие занятия я не пойду! Вызывайте полицию!

— Что? — обе женщины впились в меня удивлёнными взглядами.

— Не вызовите… — кивнула. — Я найду к кому обратиться! — кое-как совладав с дыханием, произнесла твердо.

— Вебер, стой! — теперь за запястье меня схватила другая рука. — Объясни, что тут произошло?

— Что произошло? Да, ничего не произошло, — затараторила тетка. — Я спросила, где ее сменная обувь, а она хамить начала!

Глаза сами взметнулись вверх, зачем-то оглядев периметр помещения. В правом углу я заметила глазок камеры. Как я не догадалась, найти его, когда кто-то топтался по моей куртке.

— Посмотрите запись! — указала взглядом в правый угол.

— Да она нерабочая, что там смотреть! — тут же пробормотала уборщица. — Иди уже, нахалка! Устроила тут погром, сколько теперь убирать.

— Нерабочая? — перевела взгляд на директрису. — Я напишу на вас заявление! — пальцем указала на тетку, полностью успокоившись. — Пусть полиция разбирается, что тут рабочее, а что нет.

— Вебер, успокойся. Пойдем со мной, — директриса кивнула в сторону выхода.

— Ирина Христафоровна, да что с ней разговаривать! В какую полицию она пойдет⁉ На юбку

— Тамара Егоровна! — голос директрисы эхом разнесся по пустому безлюдному помещению. — Вы тоже идете с нами.

— А кто порядок здесь наводить будет? Сейчас мальцы прибегут с физкультуры, поубиваются ведь на мокром полу.

— Тамара Егоровна, — процедила директор повелительно и зацокала каблуками в направлении приемной.

Я не чувствую никакого удовлетворения. Шея до сих пор горит, отвратительное ощущение унижения стискивает горло стальным обручем, даже не смотря на то, что уборщицу заставили передо мной извиниться. Директор обещала ее наказать, но просила не выносить эту ситуацию на всеобщее обозрение. Я набралась наглости и попросила прокрутить в ускоренном темпе запись трехдневной давности. Так я узнала, кто сорвал мою ветровку с крючка и потоптался по ней ногами. Об этом тоже меня просили не распространяться. Обещали наказать виновного и привлечь к ответственности, только бы я молчала.

Директор изменилась в лице, увидев Сорокину топчущую мою куртку. А я почему-то совсем не удивилась. Не могу сказать, что я подозревала ее, но шоком, как для директора, для меня это не стало. Наши разборки растянулись почти на целый час. Поэтому я стою в коридоре второго этажа и наблюдаю в окно урок физкультуры, который вопреки ненастной погоде проходит на улице. На заасфальтированной баскетбольной площадке десятый и одиннадцатый класс. Я не свожу взгляда с Колхозника. Он классно играет и сильно выделяется на фоне остальных пацанов. Так же хорошо сложен разве что один парень из одиннадцатого, но у него совершенно несимпатичное лицо, даже некрасивое, пожалуй. Парни играю на улице, а девок не видно. Значит они занимаются в зале. У меня нет никакого желания спускаться в спортзал, но Сорокину выцепить все-таки хочется. Я не могу проглотить это. Может я и спишу ее поведение на то, что она шизичка, но поговорить с ней хочу.

Скользя гладкой подошвой кед по слизанным полукруглым краям ступеней, замираю на лестничном пролете, наткнувшись взглядом на занимательнейшую картину в окне. На шее Колхозника висит какая-то девка. Он делает оборот вокруг своей оси, придерживая ее за талию, ставит на землю. Она стоит ко мне полубоком и говорит что-то очень эмоционально, параллельно жестикулируя руками. А он стоит, слушает и… улыбается ей.

Глава 32

— Очень плохо, Вебер. Очень плохо, — учительница перечеркивает последнее задание на моем листке. Я так привыкла, что мои работы никто не проверял, что снова повторила привычную для себя схему. Тупо переписала подобные задания из ГДЗ, даже не утруждая себя попытками попробовать решить по аналогии. — Думаешь самая умная? — смотрит на меня с издевкой. Нужно было сдать пустой лист и не позориться. Весь класс затих уставившись на меня, стоящую около стола учителя, как на суде. — Экзамены тоже так сдавала? — продолжает осуждающе на меня пялиться. Если бы я вообще их сдавала! Отец принес мне готовый аттестат и еще какие-то бумажки. Я даже не заглядывала в них. Дверь в класс приоткрывается, в кабинет заглядывает зареванное лицо Сорокиной. — Проходи, Люба, — произносит училка, снова переводя на меня осуждающий взгляд. — Тут даже двойку ставить не за что…

Да когда она уже заткнется⁉

Шаркающей походкой мимо меня проходит Сорокина, кидая в мою сторону косой взгляд.

— Тебя директор вызывал? Что-то случилось? — переключается на нее учитель.

— Все нормально, — Люба опускает голову. — Просто хотела поговорить со мной.

— Ладно, иди, — отмахивается от меня. — Садись к Любаше.

— Зачем?

— Садись, я сказала!

— Я не хочу с ней сидеть! — Сорокина подскакивает на ноги.

— Люба, ты чего? — учительница смотрит на нее удивленно.

— Не сажайте ее ко мне! Я не буду с ней сидеть!

— Да я сама с тобой сидеть не буду, больная! — прохожу мимо нее. Класс начинает гудеть.

— Вебер! — взвивается голос училки.

— Что? — оборачиваюсь на ее крик.

— Немедленно, извинись перед Любой! — чеканит слова, словно шагает по плацу.

— Нет, — усмехнувшись присаживаюсь на свое место.

— Извиняйся!!

— Не буду, — откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди. — За что я должна извиняться? За правду? Она больная и ей не место среди нормальных людей!

— Вон из класса!

— Не выйду, — отрицательно качаю головой. — Если кому и стоит извиниться, то это Сорокиной нужно извиняться передо мной. Мы с Любой отлично знаем за что… Да, Любочка? — произношу с издевкой.

Сорокина стоит около своей парты в пол-оборота ко мне. Белая как мел, нервно жует щеку и бегает глазами по классу. На секунду ее взгляд задерживается на Виталине, потом по очереди проходится по великолепной троице Виткиных шавок. Мне и без этого было ясно, кто за всем этим стоит, но теперь я лишний раз убедилась в своей правоте.

— Ну это уже слишком! — на весь класс раздается голос Виталины. — В чем ты ее обвиняешь?

— Думаю, ты в курсе.

— Знаешь, что! — Витка подскакивает с места. — Ты здесь никто! Прошли те времена, когда тебе все сходило с рук. Тут все знают, чем ты прославилась, дураков нет! Мы не позволим тебе обижать Любу. Она же как ангел. Мухи не обидит! — произносит слащавым голосом. — Имей в виду, здесь тебе ничего не сойдет с рук. Мы защитим Любу.

Вот же лицемерка!

— Достаточно, Вита! Вы срываете мне урок. На перемене будете разбираться, — ворчит учительница и подносит к парте Сорокиной лист с заданиями. — Дома решишь, завтра принесешь.

Спустя пару минут звенит звонок на перемену. Сорокина вылетает из класса первая. Подхватив лист с заданиями и рюкзак, из которого она так и не успела ничего достать, поскольку дежурный вызвал ее к Ирине Христофоровне. Я закидываю тетрадь в сумку и медленно поднимаюсь с места наблюдая за скучковавшейся шайкой куриц. Они косятся на меня, но не подходят. Наконец, от толпы отделяется Витка и как только учительница покидает кабинет, направляется в мою сторону.

— После уроков ждем тебя на заброшке. Ты знаешь это место, — произносит надменно. Вероятно, она имеет в виду двор со старой развалюхой, в который они затащили меня толпой.

— Обязательно приду, — закидываю рюкзак за плечо. — Отойди, — взглядом требую освободить мне проход.

— Вебер, тебе лучше с нами дружить, — летит мне в спину.

— Мы уже подружили… дважды, — бросаю, обернувшись назад.

— Как знаешь… — цедит сквозь зубы Виталина.

Да что им от меня нужно⁉

Быстрыми шагами покидаю класс. Мирослав пружинит от стены, подстраивается под мой шаг.

— Классно выглядишь? — окидывает взглядом мои ноги. Меня передергивает от его мерзкого голоса. Больше никогда не надену юбку. — Витка точит на тебя зуб. Жизни тебе не даст. В последний раз предлагаю тебе помощь, — улыбается отвратительно гадко.

— Отвали…

— Зря ты так, — хмыкает Мир, —

— Мечтай дальше, — кто-то слегка задевает мое плечо, опережая меня в узком коридоре. По телу пробегает дрожь, не могу понять мне холодно или жарко, кончики пальцев леденеют, а вот ладони становятся влажными. Он прошел мимо и даже не обернулся…

— Вот увидишь, так и будет. Еще умолять меня будешь. Загнобят тебя девки. Выживут из школы.

— Отвали от меня, Мирослав, — продолжаю провожать взглядом спину Колхозника.

— Дура ты, Вебер! Но красивая, поэтому я дам тебе еще один шанс, — подмигивает мне пятясь назад. Показываю ему фак. Мирослав ржет. Неожиданно Колхозник разворачивается и быстрым шагом идет назад. Мир встречается ему первым, и он сходу толкает его в грудь. Снова между ними завязывается потасовка. Парни толкаются и матерятся. Колхозник смотрит на него с ненавистью, а Мирослав продолжает ржать как припадочный, толкает его в ответ. До настоящей драки не доходит, их разнимает физрук неожиданно вышедший из учительской.

— Что ему от тебя нужно? — обращается ко мне.

— Тебе какое дело? — собираюсь проскочить мимо, но Колхозник хватает меня за руку.

— Отпусти! — толкаю его свободной рукой, пытаясь вырваться.

— Подожди! — продолжает крепко держать меня за предплечье. — Не общайся с ним!

— Тебя забыла спросить с кем мне общаться!

— Джерен! — смотрит на меня серьезно, сведя к переносице брови.

— Пусти, — наконец вырываю руку. — Ты кто такой, чтобы указывать, с кем мне общаться, а с кем нет? Будешь овце своей приказывать, а мне не надо!

Боже! Да, что я несу? Зачем я вообще рот открыла⁉

Брови Колхозника ползут вверх, глаза удивленно округляются.

— Какой овце?

— Никакой! — ускоряю шаг, пробираясь сквозь толпу учеников. Как же стыдно!! Он сейчас решит, что я ревную его.

Колхозник снова хватает меня за руку, тащит за собой. Подошва кед отказывается цепляться за натертый паркет, скользит вслед за ним. Колхозник затаскивает меня в какой-то класс. Просит трех пацанят покинуть кабинет ненадолго. Пацанам лет по двенадцать, они слушаются его беспрекословно.

— Объясни, — наконец отпускает меня и прижимает ладонью дверь, всем видом показывая, что он не выпустит меня из класса.

Внутри все сжимается в огромный ледяной кулак. В груди разрастается ком мешающий вдохнуть, чувствую, как к лицу приливает жар. Кажется, что я стою на люке, который вот-вот откроется, и я провалюсь сквозь землю. Я сейчас бы отдала очень многое, чтобы так и случилось, но чуда не происходит. Я очень злюсь на него за то, что он заставляет меня чувствовать все это, но на себя я злюсь ничуть не меньше.

— Ты видела меня с Евой? На физкультуре, верно? — его губы дергает гадская улыбка.

— Понятия не имею, о чем ты! Открой дверь! — дергаю ручку на себя. Дверь лишь слегка покачивается, но не распахивается.

— Ревнуешь? — теперь его гадская улыбка растянута от уха до уха.

— Кого, тебя⁈ — произношу как можно надменнее, нацепив на лицо маску отвращения.

— Не ревнуй! Она мне нравится гораздо меньше чем ты!

Делаю глубокий вдох и так и замираю с открытым ртом. Что он сказал?

— Я пошутил! — его смеющиеся взгляд мечется по моему лицу.

— Открой дверь, придурок! — пытаюсь повиснуть на его руке. Он пользуется этим, обхватывая меня второй рукой за талию, притягивает к себе.

— Ну чего ты вредничаешь? — шепчет на ухо. — Все равно же сдашься, — от его самоуверенного тона сводит скулы.

— Не дождёшься, — шиплю, пытаясь выкрутиться.

— Я терпеливый, — чмокает меня в затылок.

Глава 33

Теперь я знаю, что такое эмоциональная изоляция. Это когда вокруг тебя два десятка людей, но все ведут себя так, словно ты пустое место. Сейчас я как-никогда понимаю Мурзу. Не так давно я устраивала для нее нечто подобное. Кажется, меня настигла карма. Все это ничто иное как плата за мои преступления. Если раньше на меня косо глядели только девки, то сейчас к ним подключились пацаны. Похоже, что все они пляшут под дудку Мирослава и Мамая. Парни меня игнорируют. Мне бы радоваться тому, что все эти люди оставили меня в покое, но покой, похоже, мне только снится. На парной лабораторной ко мне не подсел ни один человек. В итоге учительница практически силой посадила ко мне Сорокину. Та шарахалась от меня как черт от ладана, вела себя крайне неадекватно.

На физике меня как назло вызвали к доске. Отсидеться не вышло. Физик мучил меня минимум пол-урока. Я честно пыталась выжать из себя хоть какие-то знания, но это было непросто, а еще очень унизительно. Потому что стоять перед всем классом и чувствовать себя никчемной тупицей не так то просто. В старой школе у меня не возникало подобных проблем. Учителя отлично знали меня и подыгрывали мне во всем. Таких унижений, как сейчас я не переживала никогда. Я чувствовала себя голой и проклинала свой утренний порыв одеться так непрактично. Эти двадцать минут экзекуции показались мне настоящим адом. Какая-то тварь плевала мне в спину жеванные бумажки. Я чувствовала, как мне прилетает по ногам всякий раз оборачиваясь на класс. Дед в толстенных окулярах не замечал этого. Когда в очередной раз я почувствовала плевок и вытащила из волос мерзкий комок бумаги я обернулась и закричала: «Кто⁈ Кто это делает⁈» Физик опешил, а класс загудел перебрасываясь смешками.

От нервного напряжения у меня разболелся живот, к горлу стала подкатывать тошнота. Потянуло поясницу. Я словно проглотила огромный булыжник, ощущение тяжести и дискомфорта сводили меня с ума. Неожиданно мне на память пришелся мой календарь.

«Только не это! Пожалуйста, только не это!» — думала я, пока рука хаотично шарила по кармашкам рюкзака без толку.

Оставался всего один урок. Уйти с него я не могла, не потому что не хотела прогуливать, я не хотела, чтобы они думали, что я сбегаю. Лучше бы я сбежала! Лучше бы ушла…

На мне короткая серая юбка. Я сижу за последней партой и мечтаю, чтобы последний урок не заканчивался никогда. Я не знаю, как я поднимусь и пойду через класс, а еще очень злюсь на себя за то, что не взяла с собой спортивную форму. Как я пойду по школе, а потом по улице? Мне очень трудно сейчас держать лицо, но я стараюсь из-за всех сил не показывать своей паники.

— Часовникова, кто у вас сегодня дежурный? — англичанка убирает очки в футляр, звенит звонок с последнего урока.

— Веткин и Евлегин, но их нет сегодня.

— Назначь дежурного, не оставляйте кабинет в таком состоянии, — учительница окидывает взглядом полностью исписанную мелом доску.

— Я подежурю, — с места

— Пусть Вебер дежурит, — Виталина оборачивается ко мне.

С трудом борю в себе желание возразить, но здравый смысл побеждает мое возмущение. Пусть все уйдут. Мне всего лишь нужно дождаться, когда прозвенит звонок на седьмой урок и добежать до туалета, чтобы застирать юбку. Как пойду в мокрой юбке домой, не хочу даже думать. Главное убрать это позорное пятно. Ну почему я не надела черные брюки? Почему не взяла другой рюкзак, в котором наверняка было все необходимое, чтобы избежать такой ситуации.

— Джерри, подожди! — слышу крик позади себя, но лишь ускоряю шаг.

Ну за что мне все это? За что? Я снова готова разрыдаться и провалиться сквозь землю.

Колхозник догоняет меня у калитки школы. К счастью он смотрит мне в лицо. Может ничего не заметил? Мокрая ткань холодит бедра. Главное вести себя естественно. Может он ничего не заметит. Пятно до конца не отстиралось, но стало гораздо бледнее. По коридором я прошла развернув юбку задом наперед и прикрыла его рюкзаком. Идти так по улице, показалось странным, поэтому я развернула юбку и пошла через школьный двор, будто ничего не случилось.

— Светлана Юрьевна попросила помочь тебе с алгеброй.

— С чего вдруг?

— Она знает, что мы соседи. Спросила, не общаемся ли мы, — Колхозник шагает рядом со мной, продолжая смотреть мне в лицо. Это очень странно, обычно он смотрит на меня так, словно сканирует с ног до головы. — Если у тебя есть трудности, обращайся. Разберем непонятные тебе темы.

— Спасибо, я сама разберусь со своими трудностями, — продолжаю держать с ним зрительный контакт.

Будто мне позора мало. Я все равно ничего не пойму. Выглядеть тупой не хочу.

— Зря ты так… Я ведь помочь хочу. С Евой раз пять позанимался, она последнюю контрольную на пятерку написала.

Ну уж нет! Сейчас ты меня не поймаешь! Пусть внутри меня и полыхает адское пламя, но виду я не подам. С Евой он позанимался! Козел! Вот и дарил бы Еве чертополох за пятерку!

— Я же сказала, сама разберусь, — цежу сквозь зубы и ускоряю шаг, а затем тут же его замедляю.

На перекрестке стоит часть моих одноклассников. Кажется, они поджидают меня. Паника внутри разрастается с геометрической прогрессией.

— Прохладно сегодня, — Колхозник зачем-то смотрит в небо и снимает ветровку, остается в черном поло с короткими рукавами. Забирает у меня рюкзак. — Накинь, — предлагает мне набросить на плечи свою куртку, поверх моей короткой косухи. Она укрывает меня словно пледом, полностью прикрывая мой позор. Спустя пару секунд мы проходим мимо толпы, каждый шаг отдается гулким ударом моего сердца.

— Спасибо, — шепчу пересохшими губами не в силах поднять глаз.

Глава 34

На кухне царит напряженная, сухая суета. Бабушка мелькает мимо меня погруженная в свои мысли. Мама сидит за столом подперев голову рукой и смотрит на стол. Она смотрит в одну точку не реагируя на меня. Воздух в доме кажется густым и хрупким будто бы стеклянным.

Я стою в дверном проеме кухни. Меня буквально распирает от потребности, чтобы хоть кто-нибудь спросил у меня: «Ну как дела?»

— Давно ты вернулась? Я не видела, как ты вошла, — бабушка поворачивается ко мне.

— По какому поводу снова траур? — глядя на маму, подхожу к столу, протягиваю руку к корзинке с кусочками уже заветренного хлеба, вероятно оставшегося от завтрака. Отщипываю небольшие кусочки и закидываю их в рот. В горле по-прежнему стоит тошнота, но желудок отчаянно просит еды.

Мама продолжает молча смотреть в одну точку. Мне хочется схватить ее за плечи и встряхнуть. Встряхнуть так, чтобы она наконец пришла в себя. Я знаю о ком она думает сейчас.

— Германа не отпускают из больницы, — траурным голосом произносит она. — Ему там очень плохо, Джерен, — мама роняет лицо в ладони. — Я сегодня была у него. Он очень плохо выглядит, — мама всхлипывает. — Он просил забрать его, а врач не отпустил, — мама запрокидывает назад голову, смотрит в потолок. — Твой отец запретил пускать меня к нему. Я больше не смогу видеть своего ребенка! — снова горький всхлип.

По телу расползается странная вибрация. Во мне борются совершенно противоречивые чувства. С одной стороны, мне жаль брата, и я тоже хотела бы, чтобы он вернулся домой. Но с другой стороны, у Германа не ОРЗ и не ангина, его болезнь гораздо серьезнее. Она не лечится в домашних условиях. В данной ситуации я скорее приму сторону отца, хоть и ненавижу его всем сердцем. Если мамины визиты мешают его выздоровлению, значит ей не нужно ездить к нему.

— У Германа зависимость, мама, а не разбитая коленка. Нужно набраться терпения и подождать. Я тоже скучаю по нему, но не истерю же по этому поводу круглые сутки.

— Ему там плохо!!

— Конечно ему там будет плохо, он ведь не в санатории, — не дожидаясь пока мне кто-нибудь предложит обед сама начинаю рыскать по кастрюлям.

— Я супчик сварила! — спохватывается бабушка, всплеснув руками. — Садись, я налью.

— Я сама, не суетись, — бросаю бабушке и тянусь за тарелкой.

— Бедный мой мальчик, бедный мальчик, — начинает причитать мама.

— Хватит уже! Без твоего нытья тошно!

— Джерри! — осуждающе прикрикивает на меня бабушка.

— Что, Джерри⁈ — не выдерживаю я. — Как вы заколебали меня! Как я от вас устала! — резко ставлю на стол тарелку, суп расплескивается по скатерти. — Сколько можно ныть⁉ Возьми уже наконец себя в руки! Каждый день одно и тоже. Я не хочу сюда возвращаться! Через силу иду домой!

— Ты бессовестная эгоистка! — взвизгивает мама. — Думаешь только о себе. Пока твой брат…

— Когда я говорила вам, что с Германом творится, что-то неладное, вы меня не слышали. Ты нянчилась со своим отцом, который двадцать лет знать тебя не хотел, а папа постоянно меня затыкал, прикрываясь занятостью. Вам столько времени не было до нас дела, а теперь я эгоистка. Пусть будет так! А ты тогда кто, мама⁈ — застыв на месте мама смотрит меня выпученными глазами, перестав всхлипывать. — Ты любишь только себя. Тебя заботит только то, что чувствуешь ты. Ты ведь даже не Германа жалеешь сейчас, а себя! Ты несчастная! За что на тебя бедную свалилось столько бед⁈ — качаю головой перестав бороть подступающие к глазам слезы. — Если у меня когда-нибудь будут дети, я сделаю все, чтобы не стать для них такой матерью, как ты! Я тебя нена…

— Достаточно, Джерри! — на меня прикрывает бабушка. — Ты будешь жалеть о своих словах!

— … ненавижу! — произношу твердо. — Ты загубила мою жизнь своим равнодушием.

— Джерен! — голос бабушки

— Да пошли вы обе! — взмахом ладони переворачиваю тарелку с супом. Брызги летят на мои домашние трикотажные брюки, бульон стекает со стола, разливаясь по полу. Срываюсь с места и схватив первую попавшуюся куртку выбегаю из дома.

В лицо бьет прохладный, сырой воздух. Он словно пропитан густым зернистым туманом, обволакивающим все вокруг тяжелый пеленой. Хватаю влажный воздух ртом пытаясь продышаться. Я не жду, что кто-то побежит вслед за мной, но спазм образовавшийся в горле заставляет меня остановиться. Я оборачиваюсь на дверь. Из дома доносятся громкие крики. Мама ругается с бабушкой, а может бабушка просто утешает ее так громко. Делаю шаг вниз со ступенек, затем еще один… выхожу со двора. Я бреду по дороге вытирая рукавом куртки лицо. Это ветровка Колхозника, я повесила ее в коридоре, чтобы отдать завтра утром. Он не попросил ее назад, когда довел до калитки, а я не стала возвращать. Мелкие камешки попадают в мамины домашние тапки, вонзаясь в кожу колючими шипами. Я иду по дороге к пруду. Иду неспешно, словно жду, что кто-то меня окликнет. Оборачиваюсь назад, но позади никого. Истерика внутри меня затихает. Прохладный ветер холодит горящие щеки. Туман трансформируется в мелкий моросящий дождик. На пруду есть старая, заброшенная лодочная станция. Пару лет назад мы с Германом исследовали это место. Он готовил сюрприз для своей девушки, хотел переплыть с ней на противоположный берег, на котором ее должен был ждать какой-то сюрприз. Не так давно Гер был классным. Он постоянно что-то выдумывал, я даже немного завидовала его фантазии и жизнерадостности. Он оказался слишком ранимым, не смог справиться с предательством Лерки. Он покатился вниз по наклонной в тот день, когда она его бросила.

Если станция по-прежнему в заброшенном состоянии, я посижу в ней. Может даже переночую, почему бы и нет. Мои шаги становятся увереннее. Окончательно успокоившись, я жалею, что не обулась поудобнее и не оделась потеплее. Идея найти для себя укромный уголок, кажется просто отличной и у меня даже поднимается настроение, когда я вижу перед собой серое, деревянное строение у дощатой пристани.

Вздрагиваю от звонкого лая, раздающегося из лесопосадки, оборачиваюсь.

— Том! — вскрикиваю радостно, узнав в несущейся мне навстречу овчарке, соседского пса. — Привет! — треплю его холку позволяя облизывать руку. Похоже от меня пахнет пролитый супом, и он его учуял. — Прости, нет у меня ничего… — присев на корточки глажу его серую шерсть. Дождик усиливается. Бросаю взгляд в сторону покосившегося деревянного строения. — А хозяин твой где? — Том начинает громко лаять.

Нехорошее предчувствие царапает нутро. Поднимаюсь с корточек и медленно иду к будке. Том идет рядом со мной виляя хвостом.

Рамы без стекол забиты фанерой, местами она разбухла и отстала от деревянной обрешетки.

Я застываю в метре от ветхого строения, из которого доносятся вполне очевидные звуки. Том снова начинает лаять, заглушая слова, произносимые высоким женским голосом. Внутри все холодеет, сжимается и кажется, что кто-то только что зарядил мне с ноги в солнечное сплетение.

Глава 35

Делаю крошечный шаг к будке и два назад. От частого дыхания начинает покалывать легкие. Кончики пальцев немеют, затылок наливается свинцом. Стою в паре метров от будки, Том трется об мои ноги. В ушах стоит гул, поначалу мне кажется, что это шум пульсирующей крови в моей голове, но спустя несколько секунд я понимаю, что эти звуки, ни что иное, как рев двигателей каких-то машин. Оборачиваюсь назад с ужасом отмечая, что по накатанной к пруду колее несутся два квадроцикла. Ноги сами срываются в сторону леса, когда я понимаю, кто управляет первым квадриком. Я мгновенно узнаю Мирослава. Круглая, подстриженная почти под ноль башка Мамая мелькает позади Мира. С ними еще двое парней и судя по крикам и громкому смеху им очень весело. Не проходит и минуты, как я начинаю жалеть, что побежала. Нужно было вломиться в будку. Убила бы двух зайцев сразу: испортила бы Колхознику всю малину и точно избежала бы преследования четырех отморозков. Они видели меня и очевидно узнали. Под ногами хрустят сухие ветки, за спиной раздается свист и приближающееся рычание моторов. Толку бежать от них в лес. Они ведь на вездеходах. Останавливаюсь добежав до невысокого овражка, по левую и по правую сторону от меня заросли колючей ежевики. С досадой смотрю на сбавивших скорость парней, ищу глазами Тома, но его нет. Испугался, наверное.

— А кто это у нас тут по лесу гуляет? — Мир спрыгивает с перепачканного в грязи квадроцикла, сидящий позади него Мамай остается на месте. Два взрослых парня, явно не школьники, переглядываются переговариваясь вполголоса.

Сказать, что я испытываю сейчас дикий ужас — ничего не сказать. Я в панике. Внутри все трясется и вибрирует.

— Пацаны, познакомьтесь это Джерри! — Мирослав оборачивается назад. Два здоровенных лба начинают ржать, Мамай давится ухмылкой.

— Кто? — похабно хмыкнув, выдает один из незнакомцев.

— Джерри! — продолжая лыбиться как идиот, Мир подходит ко мне, нависает надо мной, заставляя слегка отступить назад. — Имя такое, придурки! Сокращенно от Джерен. Джерен у нас наполовину немка, верно? — подается еще ближе ко мне.

Толкаю его в грудь. Пытаюсь собраться, но тело все равно бьет мелкой дрожью. «Они ничего не сделают мне, ничего не сделают…» — повторяю, как мантру.

— Прокатимся? — Мир пытается зацепить пальцами прядь моих волос, отбиваю ладонью его руку. — Строптивая кобылка, — снова хмыкает Мир, оборачиваясь к своей компании.

— Отойди от меня, — шиплю, стараясь не выдавать своего страха.

Сделаю хотя бы мизерный шаг назад и сорвусь в овраг. Этот урод этим пользуется и похабно улыбаясь, снова тянется к моему лицу.

— Еще раз коснешься меня, и я сломаю тебе руку.

— Вай, какая грозная! Боюсь, боюсь! — ржет он, поднимая ладони вверх. — Ты забыла, что у меня есть на тебя компромат.

— Засунь его себе в задницу!

— Я бы на твоем месте был поосторожней в высказываниях, — довольный своим положением, оборачивается к парням.

Сердце неистово колотится, губы немеют, бросаю взгляд на землю, в метре от меня лежит толстая сухая ветка, но она вряд ли сможет послужить мне средством защиты. Один из взрослых парней спрыгивает с квадра и вальяжной походкой направляется к нам.

— Лошара ты, Мир… Кто так девушек на прогулку приглашает? — по мере того, как он приближается к нам, я понимаю, что он достаточно взрослый. Ему явно больше двадцати лет. — Поехали с нами, мы тебе такое место покажем, всю жизнь вспоминать будешь, — оглядывая меня с головы до ног, замирает

— Мы тебя не обидим, — к первому присоединяется второй, он на голову ниже своего друга, но более коренастый и крепкий.

Парни переглядываются, наслаждаясь моим смятением.

Делаю шаг вперед, пытаясь проскользнуть между ними, но кто-то хватает меня за руку выше локтя.

— Пусти! — начинаю брыкаться я. Захват становится крепче, кто-то из них перехватывает мою талию, бьюсь и брыкаюсь, мне хочется закричать, но голоса нет. — Пустите! Пустите! — пытаюсь кричать громко, но в итоге из горла вырывается лишь невнятное сипение. Волосы падают на лицо, зубы вгрызаются в грубую грязную ладонь. Слезы застилают глаза.

Громкий лай Тома…

Чей-то крик…

Вопли в перемешу с матом…

Мое тело летит на землю, голова ударяется об выступающий из земли узловатый корень старого дерева.

— Бл… ть! А-а-а-аа! Сука! Тварь! А-ааа-аа-а! — вопит Мир, катаясь по земле. Пес таскает его за руку, вцепившись зубами в куртку. — Да что вы смотрите, уроды! — Мирослав в одиночку пытается отбиться от собаки, пока его друзья вертят головами по сторонам и не решаются подойти к разъяренному псу. Один Мамай носится вокруг, то замахиваясь на пса веткой, то опуская руку.

— Том! Том! — кричу я, хватая собаку за ошейник, тяну его на себя.

Парни, которые только, что пытались затащить меня на квадрик, прыгают на свой транспорт и дают по газам.

— Твоя собака⁉ — с ненавистью шипит Мир, полулежа буксуя ногами по земле отползает назад, держится за прокушенную руку.

— Мир, в больницу надо! — Мамай помогает ему подняться, ведет к квадроциклу.

— Ты мне за это ответишь, Вебер, — Мирослав сплёвывает на землю.

Крепко обнимаю Тома, носом утыкаясь в его шею. Рыдаю.

Глава 36

Домой я неслась сломя голову, не оглядываясь назад. Том не захотел идти со мной. А тащить его за ошейник, оказалось не так уж и просто. Посидев со мной несколько минут и позволив выплакаться, в его густую, жесткую шерсть, Том потянул меня назад к водоему. Я была не готова встречаться лицом к лицу с Колхозником, особенно теперь…

Уговоры и обещания накормить его чем-нибудь вкусным не сработали. Пса так и тянуло к лодочной станции, а мне хотелось убраться отсюда как можно скорее.

Меня не было дома около полутора часов. Никому из моих домашних даже в голову не пришло поинтересоваться где меня носило. Бабушка, по своему обыкновению, занималась садом и огородом на заднем дворе. Мама была занята телефонным разговором в своей комнате. Меня все еще колотил озноб, и я была рада, что мне не пришлось объяснять своего состояния. Хотя думать, что кого-то оно действительно интересует, на самом деле наивно.

Даже находясь в собственной комнате не могу найти себе места. Как заведенная хожу по комнате, отдернув в сторону занавеску, смотрю в окно.

Мамин бубнеж за стеной невероятно раздражает. Я слышу лишь отголоски, но складывается впечатление, что я знаю, о чем она говорит. Она снова донимает звонками отца. Мне хочется закрыть ладонями уши, сесть на корточки, а лучше забиться куда-нибудь в угол или как в детстве, залезть под кровать.

— Ненавижу тебя… — доносится из-за стены. — Это ты во всем виноват! Ты…

Если я сейчас соберу вещи и уйду… Интересно, как быстро они обратят внимание на мое отсутствие? В один момент я даже делаю несколько шагов к шкафу, с намерением вытащить из него свою большую спортивную сумку. Распахиваю дверцы шкафа, замирая взглядом на полках с одеждой.

А разве мне есть куда идти?

Руки опускаются вдоль тела безжизненными плетьми. Смежная комната наполняется тишиной. Из соседского двора доносится лай. Том вернулся… Сердце подскакивает к горлу как попрыгунчик. Спешу к окну, чтобы задернуть ночные шторы, но вместо того, чтобы закрыть окно от посторонних глаз, я приоткрываю створку, сконцентрировав слух на разговорах доносящихся с улицы.

Дед Колхозника разговаривает с бабушкой. Они перебрасываются короткими фразами. Обоняние улавливает, тонкий, пока что едва уловимый запах костра. Приоткрываю окно чуть по шире.

— Не сгорит, Наташ… Слишком сыро. Подождала бы пока проветрится, пообсохнет бурьян.

Что отвечает ему бабушка, я не слышу. Ветер уносит ее негромкий голос, не позволяя мне расслышать, что она говорит.

— А внучка, что ж? Городская…

Слов бабушки я снова не слышу.

— Ладно, скажу Богдану. Он искал подработку. Если погода даст, то на выходные… В субботу он вроде чинит твой курятник, — дед почему-то смеется. — Тогда огород будет копать в воскресенье…

Захлопываю окно, нервно задергивая занавеску. В субботу и в воскресенье меня здесь быть не должно. От того, что мне совершенно некуда податься у меня сводит скулы, словно я только что съела самый кислый в мире лимон.

— Джерен, — мама приоткрывает дверь, но в комнату не заходит. — Ты дома?

Да неужели⁉

— Завтра у меня первый рабочий день. Как у тебя дела с успеваемостью? К чему мне готовиться? — звучит так, словно говорит не человек, а умирающий лебедь.

— Тебя волнует моя успеваемость⁈ — едва не прыснув от истерического смеха, выдаю я. — А больше тебя ничего не волнует⁈

— Джерен, мне не до твоих претензий.

— Не волнуйся, мама. Я не буду тебя позорить. Я учусь только на четыре и пять. Каждый урок тяну руку, но учителя в курсе, что я все знаю на отлично, поэтому совсем не спрашивают меня, — выпячиваю нижнюю губу, изображая обиду.

— Ты никогда не изменишься, — уголки маминых губ ползут вниз.

Я подхожу к двери, кладу на ручку ладонь.

— Что-то еще?

Мама отрицательно качает головой, я дергаю дверь на себя, но тут же распахиваю ее.

— Давай сделаем вид, что мы не знаем друг друга? Я не буду позорить тебя, а ты меня? — Мамины глаза начинают быстро моргать.

Вот только слез опять не надо. Ты ведь предпочитаешь не видеть мои, а я твои тоже видеть не желаю.

— Джерри, — шепчет мама одними губами.

— Не разговаривай со мной в школе. Я упрощу тебе эту задачу, не буду приходить в столовую. Нам обоим так будет проще.

По маминой правой щеке сползает одинокая, крошечная слезинка.

Ком образовавшийся в горле душит. Но я борюсь с собой, не позволяя глазам намокнуть.

С минуту мы молча смотрим друг на друга, в итоге мама отворачивается и уходит опустив голову. Только увидев ее ссутулившуюся спину, я позволяю себе еле слышно шмыгнуть носом и закрыть дверь.

Потолок кажется таким низким, мне чудится, что он вот-вот раздавит меня, поэтому я отворачиваюсь к стене и смотрю на потертые бумажные обои в

Как стереть из памяти этот день? Каждый раз мне кажется, что хуже быть уже не может, но каждый новый день приносит мне все новые и новые проблемы. О том, что со мной могло случиться в лесу, стараюсь не думать, о том, что происходило на лодочной станции не думать не получается.

Чертов Колхозник, как же я тебя ненавижу!

Переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в подушку. Скулю, прикусив изнутри щеку. Рука нащупывает под подушкой крошечную канарейку Твити из Луни Тюнз. Я вытащила ее из шоколадного яйца, которое подсунул мне этот козлина. Кулак до боли сжимает головастую птичку, вздрагиваю от тихого скрежета по стеклу. Быстро вытираю лицо ладонями, подрываюсь с кровати.

— Чего тебе? — резко выпаливаю, глядя на улыбающуюся морду Колхозника, стоящего за окном.

— Да так… соскучился, — пожимает плечами он и кладет на подоконник шоколадку.

Перевожу взгляд с его лица на яркую сиреневую обертку. К горлу моментально подкатывает тошнота. Чувствую, как начинают неметь, а затем дрожать губы.

— Я тебе уже сказала, что ты не нравишься мне! Чего ты сюда таскаешься⁈ Отвали от меня! — подхватываю с подоконника шоколадку и вышвыриваю ее из окна.

Колхозник пялится на меня удивленно, словно совсем не ждал от меня подобной реакции.

— Какая муха тебя укусила? — он резко запрыгивает на кромку фундамента, не успеваю захлопнуть окно, его рука не позволяет мне этого сделать. — Что случилось⁈

— Ничего не случилось! Проваливай! — пытаюсь разжать его пальцы, крепко вцепившиеся в оконную раму.

— Объясни нормально! Что случилось?

Слезы ручьями бегут по лицу, мне никак не унять их течение. Нос заложило, дышу ртом, наверняка я выгляжу сейчас просто ужасно.

— А-а-а… Понял! — кивает он. — Ну в принципе раз в месяц, я могу потерпеть, — хмыкает снисходительно.

Мне сразу доходит его не слишком завуалированный посыл. Все тело окатывает кипятком.

— Не надо меня терпеть! — отступаю от окна, тянусь к банке, в которой стоят колючки, подаренные им мне накануне. Не чувствуя шипов дергаю их на себя, а затем припечатываю ими его прямо в грудь. — Забери свой веник и больше никогда не подходи ко мне. Понял?

— Хорошо… Больше не подойду, — кивает он и спрыгивает с фундамента.

Цветы падают на землю… В его удаляющуюся спину летит мелкая желтая птичка.

Глава 37

Мокрая от утренней росы трава, холодит голые ступни в бабушкиных шлепанцах. Собираю рассыпавшиеся стебли еще не увядшего чертополоха, валяющегося в траве под моим окном. Колючки впиваются в кожу и цепляются за рукава толстовки, накинутой поверх пижамы. Недалеко от соседской межи бабушка соорудила кучу из сухостоя и бурьяна, убранного с территории заднего двора. Дед Колхозника оказался прав, ничего не сгорело. Слишком сыро… Собираюсь пополнить гору веток и стеблей колючками, бросаю их наверх, один стебель цепляется за рукав, оставаясь при мне. Он отрывается с треском, острые шипы, будто бы цепляются из последних сил за меня, но я слишком решительно настроена. Как от сердца отрываю его от себя и швыряю на самый верх кучи. В груди саднит, глаза снова щиплет от соли. Последняя веточка упорно не хочет со мной расставаться, она не долетает до верхушки, сваливается вниз к моим ногам. Отрываю от нее самый пышный бутон и быстро убираю его в карман, швыряю стебель обратно, на сей раз он приземляется на самый верх.

Руки быстро исследуют пожухшую траву под моим окном. Передвигаюсь гусиным шагом стараясь, рассмотреть каждый сантиметр земли поросшей дерном.

— Да где же ты? — бормочу себе под нос.

Выпрямившись, продолжаю раздвигать траву ногой, но ничего не нахожу.

Она же яркая… Разве можно ее не заметить?

Жалобный скулеж Тома заставляет меня отвлечься от дела. Мне очень хочется подойти к сетке, но я слышу, как кто-то ходит по соседскому двору. Скорее всего это дед Колхозника. Здесь все встают с петухами, и я тоже. Слышу, как позвякивает алюминиевая миска пса. Значит дед его кормит. Голова сама оборачивается в сторону их двора.

По спине пробегает неприятный холодок. Завтрак для Тома вынес не дед, а Колхозник и сейчас он смотрит на гору сухого бурьяна, собранного вчера бабушкой, и на свой букет, который ее венчает.

Отворачиваюсь и ухожу в дом быстрым шагом так и не разыскав Твити. А собственно говоря для чего я ее ищу? Мне ничего от него не нужно! Рука сама нащупывает небольшой бугорок в кармане кофты, будто пытается удостовериться, что бутон при мне.

Его тоже выбросить нужно, — убеждаю себя я, но рука не решается нырнуть в карман.

Пусть лежит, это ведь совершенно ничего не значит…

Первое сообщение прилетает мне на подходе к школе. Это видео файл. Я намеренно его игнорирую, понимая от кого он пришел. Мирослав теперь точно не успокоится. Это запись того представления с арбалетом и это очень плохо. Не думаю, что найдется хотя бы один человек, готовый погладить меня по голове за такие фокусы. Быстро пересекаю школьный двор, ощущая, как в кармане вздрагивает телефон от еще одного смс.

Куртку в гардеробе не оставляю, я теперь ученая. Перекинув ее через предплечье поднимаюсь на второй этаж, иду в кабинет биологии, на ходу вынимая телефон из кармана.

«После первого урока, придешь в мужскую раздевалку», — написано с повелительной интонацией.

Чувствую себя марионеткой в руках маньяка. Руки моментально холодеют, в душу как приведение пробирается страх. Я даже не знаю, что страшнее последствия после обнародования данной записи или больная фантазия этого ублюдка. Даже думать боюсь, какую гадость он задумал.

В кабинет захожу не поднимая головы. Глядя себе под ноги, прохожу между рядами слушая тишину. Когда я подходила к кабинету, из класса доносились голоса. Как только я сделала шаг внутрь, голоса моментально затихли. Эта тишина повисла тяжелой свинцовой тучей под потолком. Тревога намертво въелась в мое сознание. В тот момент, когда я присаживаюсь за стол, звенит звонок. В кабинет тут же залетает биологичка. Плюхает на первую парту стопку тетрадей.

— Люба, раздай! Здравствуйте, ребята! — она тут же поворачивается к доске и начинает размашисто писать мелом тему урока.

Сорокина послушно поднимается с места и начинает расхаживать по классу раздавая одноклассникам тетради для лабораторных работ.

— Так! Внимание на доску! Сейчас я вкратце поясню вам задание. Работа большая, но вы должны управиться за один урок…

К моей

— Люба! — окликаю ее.

— Что? — оборачивается она нервно.

— Подними… — произношу грозным тоном.

— Сама подними, — бросает она через плечо и садится на свое место.

— Нет! Ты подними! Ты специально бросила ее на пол! — поднимаюсь с места.

— Так! В чем дело⁈ — учительница поворачивается к классу, поправляя очки на переносице.

— Джерри уронила тетрадь и хочет, чтобы я ее подняла, — опустив голову произносит Сорокина тихо.

— Вебер, в чем дело?

— Я ее не роняла. Она сама ее бросила и ушла, — стою я на своем.

— Она врет. Люба дала тетрадь ей в руки, я видела, — доносится с соседнего ряда. Виталина смотрит на меня с прищуром.

— Так, Вебер, ты срываешь мне урок! Подними тетрадь и записывай тему, — биологичка смотрит на меня рассерженно.

В горле пересыхает, от напряжения сковывает затылок. Медленно наклоняюсь, продолжая с ненавистью смотреть на Сорокину, поднимаю тетрадь.

Учительница отворачивается к доске, продолжая чертить какую-то схему. По классу расходится шепот.

Зачем я ее подняла! — злюсь на себя, ломая карандаш в пальцах.

Внимательно оглядываю всех присутствующих. Смешки и перешёптывания продолжаются. Мирослава нет. Мамай сидит в одиночестве, косится в мою сторону с ехидной улыбочкой.

— Тишина! — командует преподаватель и положив мел на доску, принимается объяснять задание.

Не знаю, что я получу за эту роботу, но я очень рассчитываю на трояк. Хочу я этого или нет, но учиться я вынуждена. Поэтому приходится поднапрячь мозг. Работа объемная и биологичка позволяет дописать ее на перемене. И все равно я едва успеваю, от спешки даже забываю о приказе Мирослава спуститься в раздевалку.

«Лучше бы ты пришла…»

Следующее сообщение не заставляет себя долго ждать. Я получаю его уже в кабинете русского языка. Преподавателя еще нет, ученики тоже частично отсутствуют, хоть звонок на урок и прозвенел несколько минут назад.

«Подойди к Сорокиной и дай ей пощечину.»

По телу пробегает дрожь. Я не открываю этого сообщения, мне достаточно всплывшего на экране уведомления.

«Я знаю, что ты прочла. Не пытайся сделать вид, что не видишь.»

«Мыша, ауууу!!!»

Сердце грохочет разбиваясь об ребра.

«Кстати, мне наложили четыре шва, и ты мне за это ответишь, сука.»

Вслед за этим сообщением прилетает фото перебинтованной руки.

«Хочешь, чтобы я повторил свой приказ?»

«Ок. Мне не сложно, но имей в виду, если не будешь подчиняться, задания будут становиться объемнее, но на первый, раз так уж и быть, сделаю тебе поблажку. Достаточно всего одного хорошего леща. Только теперь не в классе, а в коридоре, на большой перемене.»

«Я не буду этого делать.» — дрожащие пальцы быстро скользят по дисплею.

«Будешь!» — приходит мгновенно.

«Нет! Можешь показывать запись кому хочешь.»

Мне кажется, он сам побаивается ее демонстрировать.

«Ты передумаешь.»

В кабинет входит учительница и я откладываю телефон в сторону.

Глава 38

Я не слышу ни единого слова учителя. Смотрю на нее, и вижу ее как будто за бронированным, глухим стеклом. Ее губы шевелятся, а звука нет. Меня лихорадит в прямом смысле этого слова. Чувствую себя как при температуре под сорок. Пару раз я была в таком состоянии и оба раза я попадала в больницу. Мама не могла сбить температуру самостоятельно. Я была маленькой, но отлично помню, как мама нервничала глядя на термометр, обтирая меня влажным полотенцем, ожидая скорую помощь. Ладони холодеют, ногти становятся синими, одновременно с этим меня бросает в пот, на лбу и спине проступает испарина. Живот скручивает острым спазмом, тяну носом кислород, но полноценно вдохнуть не выходит. По телу пробегают острые колики, когда дверь в класс приоткрывается и в кабинет заглядывает Мирослав.

— Ольга Сергеевна, извините за опоздание. Был у врача, — он поднимает руку, демонстрируя учительнице перебинтованное предплечье.

— Мирослав, что случилось? — обеспокоенно произносит она. — Входи, конечно!

— Бродячая собака напала, — Мир проходит в класс, садится рядом с Мамаем. — Шесть уколов теперь придется колоть, — произносит страдальческим тоном. — Четыре шва наложили…

— Какой кошмар! — ужасается преподаватель.

Она еще покачивает головой некоторое время, пока по классу проходится гудящая волна голосов.

Мирослав оборачивается и пристально на меня смотрит.

— Привет, мышь… — произносит одними губами, но так выразительно, что я понимаю его не услышав ни звука.

Сердце то ускоряется, то перестает биться. Живот болит просто невыносимо. Из окоченевших пальцев вываливается ручка, падает на парту и катится по ней, пока не сваливается на пол. Звук выходит невероятно громким. Будто упала не тонкая пластиковая трубочка, а увесистый стальной стержень. На этот звук оборачивается весь класс, учительница тоже обращает на меня внимание.

— Вебер, с тобой все хорошо? — она смотрит на меня пытливым взглядом.

— Да… все нормально, — резко наклоняюсь и подхватываю непослушными пальцами ручку с пола.

Но тут же роняю ее, и она прокатываете под партой, отдаляясь от меня. Пытаюсь достать ее ногой, вытягивая ступню, но впереди сидящая девчонка, имя которой я так и не запомнила, приподнимает стул и словно нечаянно ставит на нее металлическую перекладину, соединяющую ножки стула. Пластик хрустит под ее весом, она делает вид, что не замечает этого.

Отлично! Моя единственная ручка раздавлена. В рюкзаке валяются две половинки сломанного карандаша. Больше ничего пишущего у меня с собой нет.

— Вебер, почему ты не пишешь? — обращается ко мне учительница спустя десять минут.

— У меня нет ручки, — пожимаю плечами, понимая насколько глупо звучит такой ответ для старшеклассницы.

— Но язык, то есть. Попроси у кого-нибудь, — останавливается около моей парты.

Молчу. Просить что-либо у этих людей… Нет, это выше моих сил.

— Дайте, кто-нибудь ручку Вебер! — громко говорит учительница, но ни одна живая душа, даже ухом не ведет. — Неужели ни у кого нет запасной ручки? — грузной походкой учительница проходит между рядами. — Люба! — обращается к Сорокиной.

— У меня нет… запасной, — вжав голову в плечи Сорокина смотрит перед собой.

— Возьми! — Ольга Сергеевна громко шлёпает ладонью на стол ручку, вытащенную из сумки.

Приходится встать с места.

Я что, зверушка какая-то⁉ Почему они смотрят на меня, как на какую-нибудь рептилию, с любопытством и отвращением одновременно.

— Живей, Джерен. Что за день сегодня, все какие-то заторможенные?

Дисплей телефона загорается, как только я опускаюсь обратно на стул.

«Я дам тебе право выбора…»

Бросаю взгляд в сторону Мировской парты. Он смотрит вперед. Здоровая рука находится под партой, перебинтованная лежит на столе.

«Выбирай, дать оплеуху Сорокиной или поцеловать Петюна. И то и другое нужно сделать

Вижу, как сотрясаются его плечи и плечи Мамая от немого смеха.

Больные…

Отталкиваю телефон от себя. Он вздрагивает очередным сообщением.

«Ну что решила?»

«Пошел на х… й!»

«Думаю, что очень скоро на х… й пойдешь ты! И не на один. Готовься!»

«Оставь меня в покое! Можешь разослать видео всем на свете. Мне плевать,» — ком в горле разрастается до гигантских размеров, чувствую, что задыхаюсь.

Его отец мент. Это инцидент с Волькой мой отец смог замять. Сейчас я понимаю, что если бы Волька написал бы на меня заявление, взял бы в свидетели Кулака, Цыплака и Мухину, то у меня бы были большие проблемы с полицией. Я очень легко отделалась, все могло бы быть гораздо серьезнее. В данном случае меня точно попрут из школы, отец лишит меня содержания, и я пойду работать официанткой в какую-нибудь забегаловку.

А может это выход? Может так будет лучше? Я не хочу находиться среди этих людей. Но все равно мне страшно… Страшно оказаться одной и без финансовой поддержки, сесть на шею пенсионерке, на шее которой и так уже сидит моя инфантильная мать. Она сегодня пошла на работу, ушла из дома на два часа раньше меня, но я уверена, что она долго не продержится. Мама ни дня в жизни не работала, она не потянет тяжелый физический труд, все это дело нескольких дней, максимум пары недель…

Звонок дребезжит настолько громко, что хочется закрыть уши ладонями. Мое тело противится и не хочет вставать с места. От затылка и до самого копчика не позвоночник, а металлический лом. Не двигаясь с места продолжаю сидеть, провожая взглядом выходящих из кабинета одноклассников. Мирослав и Мамай не спешат выходить, когда из кабинета выходит последний человек, Мамай встает из-за парты и идет к двери, выходит в коридор и захлопывает дверь, оставляя меня и Мирослава наедине.

Мир поднимается с места и направляется ко мне. Берет стул и развернув его задом наперёд садится на него, упираясь локтями в спинку. Смотрит на меня ехидным взглядом.

— Что выбрала? — улыбается гадко.

— Я не буду выполнять твои задания. Я тебя не боюсь, — произношу максимально ровным и уверенным голосом, но внутри меня все дрожит и вибрирует.

— Будешь!

— Нет!

Мирослав ухмыляется.

— Ты не в том положении, чтобы вы… ться!

— Травить Сорокину больше неинтересно? Вы нашли новый объект для травли в моем лице?

— Ты сама не захотела вливаться в коллектив. Сейчас бы классно тусила со всеми, но… — он разводит руками, — но ты не захотела становиться частью нашего общества.

— Можно просто оставить меня в покое?

— Нет, ты должна заплатить за это, — он поднимает руку.

— Я заявлю на вас всех. И на девок, и на тебя с дружками. Синяки еще не сошли.

— Не-а, — цокает, — не заявишь. Кстати, как поживает твоя псина? — от его гадкой улыбки сводит скулы.

— У меня нет собаки.

— Я знаю. Я про кобеля твоего соседа. Смотри… как-нибудь проснешься с утра, а его нет.

Внутри все обрывается, сердце снова меня предает, начинает колотиться как заведенное, заставляя меня затаить дыхание.

— Не трогай собаку, — качаю головой из стороны в сторону.

— Я не собираюсь его трогать, но покормить чем-нибудь вкусненьким очень даже могу.

— Пожалуйста, не надо, — голова продолжает совершать отрицательные движения.

— Вот видишь, ты уже говоришь мне пожалуйста, — хмыкает этот урод. — Так кого ты выбрала, Сорокину или Петюна?

Глава 39

Меня тошнит от мыслей, роящихся в моей голове. Не перестаю повторять про себя:

Я не буду этого делать! Не буду! Не буду!

Мир велел мне подняться на третий этаж на большой перемене. Как же отвратительно это звучит «велел», но по-другому ведь и не скажешь.

Я не буду ни чьей дрессированной зверушкой. Понимаю, что за первым выполненным заданием последует, второе, третье… десятое. Мне не отделаться от него никогда. Ведь он нашел мое слабое место.

— Вебер, вот ты где! — поворачиваю голову, наблюдая за тем как в мою сторону косолапой походкой топает Мамай.

До чего же он противный. Здесь вообще нет приятных людей. Даже Колхозник оказался лживой, двуличной тварью.

Молча меряю его взглядом, отворачиваюсь, продолжаю смотреть в окно. Мамай подходит ко мне, останавливается напротив.

— Мир попросил передать тебе, что он не шутил. Я бы не стал кобениться на твоем месте. Вообще-то Сорокина заслужила хорошего леща. Ты думаешь ее кто-то заставлял топтать твою куртку или бросать на пол твою тетрадь? Она только кажется овечкой, поверь… Все ее выходки исключительно ее инициатива.

— Она душевнобольная! — не выдерживаю я. — Не боитесь, что вам прилетит бумеранг за такие выходки?

— Ой, кто бы говорил! Поглядите на нее! Святая… — посмеивается Мамай. — Душевнобольные должны быть изолированы от нормальных людей, а раз уж она живет среди здоровых, то пусть ведет себя адекватно.

— Вас всех нужно изолировать, — выплевываю я раздражённо.

Мамай усмехается.

— Мне жаль тебя, Вебер, не приживешься ты здесь. Забрала бы ты документы пока не поздно, — перекатываясь с носков на пятки, с пяток на носки произносить он, оттопыривая кулаками карманы брюк. — Не хочешь лупить Сорокину, осчастливь Петюна, — едва не хрюкнув от смеха, выдает он. — Прикинь, как он офигеет!

— Я в ваши игры не играю, — отворачиваюсь от него, становясь к нему спиной.

В коридоре очень шумно, пытаюсь абстрагироваться от собственных мыслей вслушиваясь в окружающий меня шум.

— А он ведь тебя спас, — как змей шипит мне на ухо Мамай. — Только подумай, чтобы было если бы не Полунинская шавка. — По спине бежит холод. Чувствую, как начинают дрожать конечности. — Рассказать тебе одну историю? — Отрицательно кручу головой, цепенея от омерзительного чувства страха. — У Мира есть старший брат, лет пять назад он с друзьями вляпался в одну историю. Не буду вдаваться в подробности, чтобы сильно тебя не пугать, но накосячил он прилично. Короче его батя все вывернул так, что он вообще оказался не приделах, а девчонку… ну ту, с которой произошёл весь сыр бор, так ославили, что ей уехать пришлось. Короче, ты очень легко отделалась. Мир отбитый, — качает головой. — Не забывай о том, кто протянул тебе лапу помощи, — шепчет мне на ухо. Меня передергивает от его противного дыхания, обдавшего мою щеку. Инстинктивно вытираю ладонью щеку, словно на кожу попало что-то ядовитое. Мамай хмыкает и отстраняется. — У тебя есть еще десять минут. На третьем этаже в левой рекреации пацаны играют в настольный теннис. Там сейчас почти весь класс. Приходи и ты.

От шума крови стучащей в висках кружится голова.

Мимо меня снуют ученики, шум перемены заполняет пространство, до обоняния доносятся ароматы столовой, и моя тошнота усиливается еще больше. Проскальзываю мимо входа в столовку стараясь не оборачиваться.

Сухое, звонкое «цок, цок… цок», как трель похожая на дробь пулемёта или начинающийся град, стучащий по крыше. За столом стоят двое, я не всматриваюсь в их лица, оглядываю пространство коридора отмечая своих одноклассников. Здесь не носятся и не стоят на головах, как на первом и втором этаже. Здесь хозяйничают старшеклассники. Шумно так же, как и во всей остальной школе, но резких движений не наблюдается. Основная часть собравшихся наблюдает за игрой, остальные рассредоточились небольшими группками по всему пространству. Мир стоит у подоконника, обняв за плечи и притянув к себе хохочущую Виталину. Ее подружки крутятся рядом, Мамай сидит на лавке в углу рядом с кадкой, в которой чахнет полуживой фикус. Уложив голень правой ноги на колено левой, пялится в телефон, не обращая ни на кого внимания. Сорокина что-то зубрит, уткнувшись носом в учебник и забившись в угол. Петюнова нахожу не сразу. Он так же, как и Сорокина стоит в гордом одиночестве, но в противоположном углу. Как будто бы прячется за толпой девчонок то ли восьмиклассниц, то ли девятиклассниц, не знаю… Он мелкий, тощий и самое отвратительное — прыщавый. Желудок каменеет, по пищеводу ползет горечь…

Только бы не блевануть! Только бы не блевануть… — не перестаю повторять про себя, резкими движениями рассекая тяжелый и плотный воздух.

Каждый последующий шаг в его сторону короче предыдущего, стопорюсь в паре метров от ничего не подозревающего Петьки. Глаз цепляется за знакомую фигуру. Колхозник подпирает плечом стену, склонив голову над телефоном. Буквально на секунду он поднимает взгляд на меня и тут же опускает его. Замираю на месте на несколько секунд, разворачиваюсь и несусь, как метеор в сторону Любы.

Глава 40

— Пойдем! — я резко хватаю за руку Сорокину, вытягиваю ее из угла, волоком тащу за собой. Она упирается и кричит:

— Куда ты меня тащишь, дура! Пусти!

Волоку ее к лестнице. Кровь продолжает шуметь в ушах заглушая все шумы вокруг нас.

— К директору! Сейчас расскажешь ей все, — оборачиваюсь назад на секунду. Взгляд мельком улавливает несколько любопытных лиц, включая Настю, идущую вслед за нами.

— Что расскажу? Отвяжись! — пытается разжать мои пальцы, но я крепко вцепилась в ее запястье и не намерена его отпускать.

— О том, что было на вечеринке… Расскажешь, кто подстрекает тебя пакостить мне.

— Не буду я ничего рассказывать, отстань от меня! — Сорокина выглядит немного крупнее меня, но физически сопротивляться мне ей не удается. Едва не спускаю ее с лестницы, сама дважды поскальзываюсь на скользких ступенях. Снова голова поворачивается назад. Позади никого, только мелкие пацанята снуют по лестнице как мышата, играя в какую-то игру.

— Отстань от меня, больная! — взвизгивает она и останавливается посреди коридора как вкопанная.

Моя ладонь встречается с ее щекой раньше, чем мой мозг успевает это осознать. Звук выходит сухим и резким. Внутри меня кипяток. В моем движении нет силы тяжелого молота, есть хлесткость плети. Острая вибрация, бегущая от подушечек пальцев к запястью, заставляет меня разжать пальцы на ее запястье. Я оборачиваюсь назад и сразу встречаюсь с растерянным взглядом Колхозника. Он медленно идет по коридору, его лицо непривычно серьёзное и угрюмое. Я не вижу, но чувствую присутствие других людей, Настя не единственная, кто решил прогуляться вслед за нами, но я вижу только его, от чего кипяток внутри меня мгновенно меняет температуру превращаясь в лед так быстро, что у меня перехватывает дыхание, словно я только что вдохнула морозный воздух выйдя на улицу из теплого помещения.

Сорокина прижимает к щеке ладонь, смотрит на меня ошеломлённым взглядом. Ее губы дрожат, глаза блестят, мгновенно становясь влажными.

Я теряюсь буквально на несколько секунд, но тут же беру себя в руки.

— Иди! — толкаю ее в плечо.

Шокированная Люба слушается меня беспрекословно.

Колхозник проходит мимо нас, его взгляд иглами впивается в мое лицо.

— Люба! Постой! — кричит Виталина нам вслед. — Куда это вы? — за ней словно из неоткуда возникает еще несколько человек из нашего класса, включая гадко улыбающегося Мирослава.

— К директору, — Люба отнимает от покрасневшей щеки ладонь.

Оборачиваюсь назад, неосознанно ищу взглядом Колхозника, но его нигде нет.

— А пойдемте! Пойдемте, пойдемте к директору, — язвительным тоном скрипит Виталина. — Все видели, как Вебер ударила Любу?

Люба мгновенно приободряется, расправляет плечи, чувствуя за собой поддержку кивающих и галдящих одноклассников.

Лед внутри меня трескается и рассыпаться на острые осколки.

— Ну… чего ждем? — изогнув бровь Виталина смотрит на меня с прищуром.

— А пойдемте!

По коридору проскальзывают смешки.

— Откуда в тебе столько самоуверенности? — хмыкает Мирослав.

— Приготовь свой компромат, сейчас будешь демонстрировать его директрисе, — произношу твердым голосом глядя на Мирослава и уверенно шагаю по коридору в сторону приемной.

За спиной слышатся шепотки. Сорокина получает новые инструкции, но мне плевать. Плевать ровно до того момента, пока ко мне не приходит осознание того, что в школе находится моя мама и в случае, если разборки наберут обороты ее явно поставят в известность, но понимаю я это ровно в тот момент, когда открываю дверь приемной и спрашиваю у секретаря на месте ли Ирина Христофоровна.

Всякий раз, когда я думаю, что хуже случившегося ничего быть не может, я должна вспоминать этот день. Ни мои извинения перед Волькой и Мурзой, ни пьяная выходка мамы, опозорившая меня перед Колхозником, ни избиение на заброшке и даже не случай в лесу неподалеку от лодочной станции, никогда не станет в один ряд с тем, что я пережила сегодня. В этом отвратном дне есть только один положительный момент. Я могу больше не волноваться за Тома. Я рассказала директору, чем угрожал мне Мирослав, рассказала при всем классе и теперь есть надежда, что он не решится, на то, чем пытался меня шантажировать. Он все отрицал и называл меня чокнутой, называя мои обвинения бурной фантазией. Свои сообщения он удалил. Как я и предполагала, Мир и сам не горел желанием обнародовать видео со своей вечеринки. Достаточно было сегодняшнего инцидента, чтобы на меня ополчился весь класс включая директора. Все мои

Я больше не пойду в школу. Все… хватит с меня этих унижений. Утром я позвоню отцу и объявлю о своем решении. Жить здесь я тоже не буду. Пусть мама выпроваживает квартирантов, я буду жить в своем доме хотят они этого или нет. Поищу вариант поступить в какой-нибудь колледж второй волной, если не получится, пойду работать официанткой. Попрошу у бабушки Фриды денег на первое время, она мне не откажет. А если откажет, продам что-нибудь. Я все решила и менять своего решения не собираюсь. Лежу свернувшись калачиком и вздрагиваю от каждого шороха. Прислушиваюсь к вою соседского пса, к бряцанию цепи, к его короткому лаю.

Сажусь в кровати.

Он ничего не сделает ему, побоится.

Том всегда ведет себя так по ночам.

Ложусь снова. Прикрываю веки.

Слышу скрип двери и мягкие шаги по дощатому полу. Я не хочу разговаривать с ней. Я вообще не уверена, что прощу ей когда-нибудь сегодняшний день. Смыкаю веки плотнее.

— Джерри, — мама осторожно касается моего плеча. — Джерри, ты спишь? — ее голос звучит очень обеспокоенно. — Джерри, проснись, — пытается меня разбудить. — Дочь, ты не знаешь где Герман?

Резко распахиваю глаза, сквозь сумрак смотрю в стеклянные глаза мамы. Она комкает на груди халат, смотрит на меня испуганно.

— Третий час ночи, а его все еще нет. У него выключен телефон. У тебя нет номера девочки, с которой он встречается?

Глава 41

— Ба, она ночью искала Германа! — хожу по пятам за бабушкой, пытаюсь убедить ее в том, что маме не нужно идти сегодня на работу.

Я очень боюсь, что у нее снова начнутся приступы эпилепсии. Мне кажется она перестала принимать лекарства. Я не слежу за этим. Мама взрослый человек и привыкла сама заботиться о своем здоровье, но то, что произошло сегодня ночью, это не просто звоночек, это звенящий в набат колокол. У нее серьезные проблемы и у нас вместе с ней, хоть сейчас она и ведет себя, как ни в чем не бывало. Мама продолжает хмуро смотреть на меня, но о Германе даже не вспоминает.

— Джерри, у нее был просто тяжелый день, — шепчет бабушка. — Сейчас ведь все нормально. Надя, не забудь зонт, — бабушка выглядывает в окно, — вон как тучами небо заволокло.

Ночью я отвела ее в постель, попутно объясняя, что Герман сейчас живет в другом месте. Я не стала уточнять где именно, взгляд у нее и так был испуганный, пришлось немного приврать. Спустя пару часов мама проснулась и теперь ведет себя так словно этого разговора не было. Удивительно, как ей вообще удалось уснуть, она отключилась минут через пятнадцать, после того как ее голова коснулась подушки, а я так и просидела рядом с ней почти до рассвета, борясь с жуткими мыслями, кружащими в моей голове.

— Она пьет таблетки? — зужу на ухо бабушке.

— Пьет — нервно произносит она.

— Ты уверена?

— Ты ищешь проблему не там, где следует. Лучше бы за голову взялась. Что ты там вчера учинила? Довела мать, теперь ходишь умничаешь.

— Ну конечно! Кто во всем виноват⁉ Я виновата! — раздражённо всплескиваю руками.

Слышу, как затворяется входная дверь. Мама ушла… Ну и пусть идет! Я ей не нянька!

— Я смотрю, ты в школу сегодня не собираешься? — язвительным тоном произносит бабушка.

— Я в нее не собираюсь в принципе, — забираюсь на диван с ногами. Щелкаю пультом, чтобы чем-то занять руки.

— Ты издеваешься?

— Это вы все надо мной издеваетесь! Я же сказала, что не хочу в нее ходить! Все равно мне не сдать экзамены и не поступить в вуз!

— И что планируешь делать?

— Работать пойду, — отворачиваюсь от бабушки.

— Кем, позволь спросить?

— Придумаю что-нибудь. Не волнуйся на твоей шее сидеть не собираюсь!

Бабушка накрывает ладонью лицо.

— Может хватит? Возьмись уже за голову наконец, потом будешь жалеть об упущенном времени. Ну не сложилось у тебя со споротом, — бабушка присаживается рядом со мной, — жизнь же на этом не закончилась. Без образования никак, Джерри, — бабушка качает головой.

— У мамы есть образование… А толку?

— Мама доверилась не тому человеку, — отворачивается, смотрит в окно. — Полжизни ему посвятила и осталась ни с чем. Ты тоже, как она хочешь?

— Ба, я не пойду туда больше… — отрицательно качаю головой. — Мне плохо там, тяжело…

— Джерри, пусть это будут самые большие трудности в твоей жизни, — скептически произносит она. — Ты ведь сама не подарок. Может нужно быть поприветливее с новыми одноклассниками. Они же вроде пытались с тобой подружиться, разве нет? А что касается этой девочки… Сорокиной. Ты поступила очень плохо. Зачем ты ударила ее, все ведь знают, что она болеет.

Молча смотрю на бабушкино усталое лицо. Рассказать обо всем? Нет, не хочу. Разве она поверит? Перевернет все так, словно я сама зачинщик всех своих неприятностей. Я почти уверена в этом.

— Давай глазунью тебе поджарю?

Так же молча отвожу взгляд от ее лица. Смотрю в пол.

Сомнения по поводу того, что самостоятельная жизнь мне пока не по зубам не перестают одолевать меня. К ним теперь добавилось волнение по поводу состояния мамы. Вот как сейчас уйти? Если бы еще бабушка

Выглядываю в окно, пытаясь разглядеть Тома за сеткой рабицей, разделяющей наш и соседский двор. Как на зло пса не видно. Ночью он подвывал и поскуливал, а сейчас молчит. На душе тревожно.

Набрасываю на плечи толстовку, попутно нащупывая в кармане увядшее соцветие чертополоха. Сую ноги в бабушкины резиновые тапки. Шлепаю по мокрой траве, останавливаюсь под своим окном. В паре метров от межи так и лежит несожжённая куча бурьяна с рассыпавшимся по верху чертополохом, похоже ее не скоро удастся спалить. С неба начинает накрапывать дождь. Голые ноги в коротких пижамных шортах, моментально покрываются гусиной кожей. Подходить к сетке не спешу. Ногами раздвигаю кустистый дерн, заодно пытаясь высмотреть желтенькую фигурку канарейки.

Делаю несколько шагов к меже.

— Том, — зову шёпотом, с досадой вспоминаю, что не прихватила с собой угощение. — Том, отзовись! — произношу чуть громче продолжая подкрадываться к сетке. — Тооом, — зову еще раз. Мое сердце обрывается и падает в пятки. Том лежит за будкой, я вижу только кусочек его хвоста. Меня вмиг охватывает дикая паника, оцарапывая ладони об проволочную сетку, перебираюсь через забор. — Том! — подбегаю к нему.

Пес лениво поворачивает голову в мою сторону. Нехотя поднимается, смотрит на меня грустными глазами. Рядом с ним перевернутая миска с сухим кормом. Ощупываю его морду. Пытаюсь вспомнить каким должен быть нос у больной собаки. Его нос слегка влажный. Что это значит, он здоров или нет? Пес пару раз проходится шершавым языком по моей ладони, глажу его голову, всматриваюсь в грустные глаза.

— Богдан! — кричу на весь двор. Хотя, чего я его зову, можно ведь позвать деда. — Мирон Иваныч! — кричу и стучу кулаком в дверь. Мне никто не спешит открывать, волнение нарастает с новой и новой силой, оборачиваюсь назад. Том снова лежит, уложив грустную морду на передние лапы.

Решительно жму на ручку и дергаю дверь на себя, она легко поддается мне. Внутри все сотрясается мелкой дрожью, делаю осторожный шаг внутрь.

— Мирон Иваныч! — произношу достаточно громко, застыв на пороге тесной прихожки. Передо мной возникает Колхозник, он трет устало глаза и щурится, смотрит на меня примерно так же, как его пес: хмурым, печальным и слегка болезненным взглядом.

— Том заболел… кажется, его отравили, — начинаю без предисловий и тут же делаю шаг назад, разворачиваюсь и бегу к будке. Колхозник выбегает следом за мной.

— С ним все нормально, — он слегка замедляет шаг, останавливается в паре метров от нас, не спеша подходить ближе.

— Посмотри на него! Он выглядит больным и от еды отказался.

Колхозник очень удивляет меня. Как можно так равнодушно себя вести?

— Он отличный манипулятор. Просто он протестует. Не хочет сидеть на цепи.

Его голос звучит так безразлично, что мне становится не по себе.

— Мне кажется тебе не нужна собака, — подцепив пальцами тугой ошейник, пытаюсь отцепить от него карабин. — Пожалуй, я заберу его себе.

Брови колхозника взметаются вверх, он подходит ближе и скрестив на груди руки, смотрит на нас удивленно. Карабин очень тугой, и мне не сразу удается с ним справиться.

— Больше ничего прихватить с собой не хочешь? — продолжает пялиться на меня круглыми глазами. Том от моих действий заметно оживился и даже весело размахался хвостом. — По-моему он выздоровел… — хмыкает Колхозник, как только я освобождаю пса от цепи, он рвется в сторону и начинает гарцевать по огороду как заведенный.

— Не сажайте его на цепь! — возмущаюсь громко. — Неужели не видно, что он страдает. Зачем вообще заводить собаку если не можешь создать для нее нормальные условия! — продолжаю выкрикивать направляясь к сетке. Перемахнуть через забор одним махом мне не удается, толстовка цепляется за торчащую проволоку. Колхозник подходит и помогает мне отцепить зацепившуюся ткань. Мой взгляд падает на землю, за забором валяется увядший бутончик выпавший из кармана. Колхозник нагибается раньше, чем моя рука проскальзывает сквозь звенья сетки. Он сжимает в пальцах цветок, оборачивается назад. Том продолжает носиться по двору.

— Ты сказала, что его отравили, — произносит настороженно.

Вытащить кисть из крошечного звена оказывается сложнее чем проскользнуть ей вперед. Кручу ладонь, выпрямляя пальцы. Колхозник хватает мою руку и крепко сжав мои пальцы в своей ладони, не отпускает меня.

— Попалась, — посмеивается ехидно. — Почему ты решила, что Тома отравили? Почему пришла его проверять?

— Пусти, — шиплю сквозь зубы.

Я просто в ужасном, просто в отвратительном положении. Я угодила в капкан и самостоятельно выбраться из него не смогу.

— Не отпущу пока не скажешь, что тебя заставило заявиться ко мне во двор с утра пораньше.

— Мирослав обещал отравить твою собаку, если я не ударю Сорокину.

Какой смысл скрывать, я вчера объявила об этом директору.

Колхозник меняется в лице, но вместо того, чтобы отпустить мою ладонь, он сжимает ее еще крепче.

Глава 42

Кожа горит от ссадин и мелких царапин. Выдергивая из сетки руку я совсем не заботилась о том, чтобы сделать это как можно аккуратнее. Перед глазами так и стоит довольная физиономия Колхозника, а за спиной звучит громкий, недовольный лай Тома, которого снова сажают на цепь.

— Джерен! — Колхозник громко кричит мне в спину. — Не переживай за него! Завтра я починю ваш курятник, подлатаю забор и отпущу его. Это вряд ли поможет удержать его в пределах двора, но хоть ваши куры останутся целы.

Не оборачиваясь дослушиваю его, замерев около входной двери.

Завтра суббота, он обещал бабушке привести в порядок сарай. В голове моментально восстанавливается хронология недавних событий. Шмыгаю за дверь так и не обернувшись.

— Ты чего по улице голышом бегаешь? — бабушка скептически осматривает мои голые ноги в коротких трикотажных шортах. — Завтра сляжешь с температурой.

Хорошая идея, — думаю я, проскальзывая в ванную.

Из зеркала на меня смотрит серое, невыспавшееся лицо, волосы выбились из хвоста, под глазами синие круги.

Ну красота, что тут скажешь, — открываю воду и мою руки, умываюсь и приглаживаю распушившиеся волосы.

— Завтрак на столе! — кричит за дверью бабушка. — Поешь и собирайся, ничего не хочу знать про твои «не хочу, не буду»… Школа — это твоя работа, Джерри, — вещает за дверью прописные истины бабушка, пытаясь внушить мне их, как маленькому, несмышлёному ребенку…

В школу я решила сходить исключительно из любопытства, мне было интересно, как поведет себя Полунин, что будет делать с информацией, которую я ему выложила. Речь все-таки шла о жизни его питомца, не проглотит же он так просто такие заявления в свой адрес.

Я оделась, собрала волосы в

— Джерри, ты еще не ушла? — послышалось из коридора. Бабушка заглянула в комнату, неся в руке деньги. Несколько купюр по сто рублей. — После школы забеги к Ларисе, она передаст тебе чеснок на посадку. Памяти совсем нет, помню, что оставляла семена, а куда их подевала не знаю.

— Если не забуду, — взяла купюры и сложив их пополам, сунула в задний карман.

— Уж не забудь, будь добра, — недовольно пробормотала бабушка покачав головой, очевидно поняла, что я не собираюсь выполнять ее поручение.

Чтобы убить время, навела порядок в комнате, по ходу дела посматривая в окно. На улице было тихо, только редкие жалобные поскуливания Тома рассеивались туманом в влажном воздухе, пропитанном запахом сырости, прелой древесины и земли.

— Джерен, опоздаешь! — до слуха донеслись недовольные интонации бабушки, грохочущей банками в кладовой.

Время шло, внутри меня нарастала тревога. Она раздувалась внутри как шарик, теснивший легкие, тем самым не позволяя дышать мне полной грудью. Я ждала, когда наконец скрипнет соседская калитка, чтобы медленно досчитать до ста и только потом выйти следом.

Нужно было подождать еще пару минут, — с досадой отметила я, глядя на то, как Колхозник разговаривает с девчонкой, отойдя буквально на несколько метров от моего двора.

Живот скрутило мгновенно, будто кто-то внутри сжал тугую пружину. Я сделала медленный шаг, хотя сердце забилось быстрее, тревожно и глухо. Мне хотелось пройти мимо, сделав вид, что я их не вижу, но ноги словно приросли к земле.

Девчонка вдруг дотронулась до его плеча, просто, легко будто имеет на это полное право. В этот момент всё внутри взорвалось. В ушах зашумело, в груди стало тесно от нарастающей злости.

Колхозник повернулся, голова девчонки последовала его примеру.

— Идем? — взглянув на меня, Полунин кивнул в улицу, так словно мы договорились, что он меня подождет.

Захотелось сказать, что-то едкое, колкое, чтобы стереть с его лица привычную улыбку. Едва не открыла рот, чтобы ляпнуть что-то вроде: «По-моему, у тебя есть компания!» Но я вовремя сжала губы, не позволив ни единому звуку вырваться наружу.

Сейчас меня мучил только один вопрос. Он был с ней или с кем-то другим?

Девка продолжала улыбаться, как дурочка поглядывая то на меня, то на него.

Этот вопрос проник в мои мысли и укоренился в них ядовитым плющом. Девочка чем-то напоминала мне Мухину. Такая же кокетливая улыбка, светлые волосы, лежащие по плечам легкими локонами, большие серые глаза. Симпатичная, назвать ее красивой у меня не повернулся бы язык. Она выглядела милой, даже смазливой что ли… и явно потратила не мало времени, чтобы выглядеть так, как она выглядела сейчас.

— Я Ева, — девчонка расплылась в доброжелательной улыбке, я лишь мазнула по ней равнодушным взглядом. Краем глаза заметила, как с ее лица сползла приветливая улыбка.

Они сразу же подстроились под мой шаг. Колхозник шел между нами. Время от времени он касался костяшками своих пальцев моей ладони, как бы невзначай, типа случайно. При каждом подобном прикосновении меня прошивало током, от чего мои щеки горели, глаза бегали, а дыхание стало прерывистым и поверхностным. Мы шли молча, девчонка заметно скисла, Колхозник даже не пытался завести разговор, он просто смотрел на меня искоса и снова улыбался. А мне дико хотелось двинуть ему между глаз.

— Ты сегодня придешь? — Ева подала голос, замурлыкав как кошка.

Грудь сдавило, в глазах замельтешили мошки.

— Нет, извини, не получится, — улыбнулся ей и подхватил меня под локоть. — С тобой все хорошо? — заглянул мне в глаза.

Молча дернула плечом, освободившись от его руки. Только сейчас осознав, что мы стоим в школьном холле. Зачем я вообще остановилась? Нужно было идти не обращая на них внимания.

— А завтра? — не унималась девчонка.

— Завтра я тоже занят, Ев. Давай дистанционно, ты скинь мне задания, в которых ты плаваешь. Ладно?

— Хорошо, — опустив глаза произнесла она. — Ну, я пошла?

— Иди, — Колхозник тут же перевел взгляд на меня.

— Давай, договоримся… — он отвел взгляд, бросив его на лестницу.

Я тоже обернулась, успев заметить на ней Мирослава в компании Мамая. Колхозник тут же сорвался с места и зашагал быстрым шагом к подъему на второй этаж.

— Вебер, зайди ко мне! — послышалось позади. В дверях приемной стояла директриса и скрестив на груди предплечья, смотрела на меня тяжелым, рассерженным взглядом. — Люба Сорокина попала в больницу. Вчера вечером мама вызвала ей скорую помощь. Возможно у нее сотрясение, — строгим голосом отчеканила Ирина Христофоровна.

— А я то здесь причем?

— Джерен, я не хочу, чтобы вчерашнее происшествие вышло за стены школы. Я поговорю с ребятами, но… — она нервно отвела взгляд. — Ты должна поехать в больницу и пообщаться с Любой. Мне жаль твою бабушку, — покачала она головой, — она так за тебя просила, а теперь… — снова тяжелый вздох.

— Сотрясение от того, что я шлепнула ее по щеке? — мой голос был полон возмущения. — Да она прикидывается! Ей сказали, притвориться и она притворилась!

— Большая половина класса подтвердила, что ты ее ударила.

— Да⁉ Считайте, что я ее не ударила, а погладила, — я рванула наверх водолазку, слегка оголив живот, с которого почти сошел синяк, еще желтеющий довольно внушительным пятном. — Знаете, что это такое?

Директриса захлопала глазами.

— Потрудись объяснить, — произнесла сдавленным голосом.

— А давайте позовем сюда…

— Ирина Христофоровна, у нас ЧП! — в кабинет директора ворвалась молодая учительница. — Касьянов без сознания. Идемте скорее…

Глава 43

— Да не переживай ты так, — Ева взглянула на меня, нарисовав на лице ехидную улыбочку. — Все с ним будет нормально…

Наверное, полшколы сейчас прилипло к окнам восточного крыла, наблюдая за тем как избитый Мирослав прихрамывая и подволакивая ногу садился в черный внедорожник своего отца. Колхозник шел позади него, покорно усаживаясь на заднее сидение автомобиля. Я тоже не была исключением, так же, как и все я была зрителем странного спектакля. Как рядом со мной оказалась фанатка Колхозника не знаю, но первый урок явно прошел мимо не только нашего класса.

— С чего ты взяла, что я за него волнуюсь? На самом деле мне очень жаль, что он так быстро очухался…

— Да, я не о Мире, — хмыкнула девчонка и отвернувшись от окна, подпрыгнула и села на подоконник, расправила складки юбки, снова взглянув на меня. — Я же не слепая, — продолжила она, пока я застыв в немом

— Да, я как-то не напрягалась, — пожала плечами не понимая зачем я продолжаю общение с ней. Нужно скорее уйти, пока я не сказала ничего лишнего. Еще передаст Колхознику…

— Тебе не интересно, почему? — прозвучало мне в спину, когда я отвернувшись уже была готова уйти. Первый урок все равно прогулян, я бы сейчас отсиделась в столовой где-нибудь за углом или широкой колонной, но там ведь мама, так что нужно придумать другое место, где можно скоротать время.

— А тебе так хочется мне рассказать? — обернулась, не совладав со своим любопытством.

Ева спрыгнула с подоконника, стрельнув глазами по сторонам, по коридору еще сновало несколько человек, поэтому она подошла ко мне поближе.

Мне не хотелось демонстрировать свое любопытство. Более того, мне совсем не нравилась эта девчонка, но внутри все так и зудело от недостатка информации. Я чувствовала себя слепой и совершенно дезориентированной в пространстве, которое никак не хотело принимать меня за свою. Врать себе, что я за него не переживаю было бессмысленно, а поскольку со мной в кой то веке захотел пообщаться кто-то из местных, глупо было не воспользоваться моментом. То, что, я не прочь ее выслушать она поняла, по моему взгляду, я по-прежнему сохраняла молчание, но шаг сбавила.

— Богдан и Мирослав братья, — заговорщицким тоном произнесла Ева, слегка подавшись ко мне. Она пялилась на меня своими огромными круглыми глазами и явно ждала реакции.

На самом деле реакция была, но очень глубоко внутри меня. Почему-то мне показалась, что она не дружит с головой. Тут же в моей голове возник вопрос: «Не слишком ли много вокруг меня шизиков? Может я и сама уже того…»

— Ага, как Зита и Гита, — ляпнула первое, что пришло в голову, хоть я никогда и не смотрела этот фильм.

— Не-а, — тихо хихикнула она. — Они двоюродные. Их мамы родные сестры.

Я никогда не задумывалась над тем, почему Колхозник живет с дедом. Мне казалось это абсолютной нормой.

— Мир ненавидит Дана, это всем известный факт, — почему-то она замолчала. Я же молча ждала продолжения. — Тебе не интересно? — вероятно она решила меня подразнить, не такая она уж и дура, по глазам видно. — Богдан тоже терпеть не может своего братца…

Она говорила медленно, растягивая слоги и выдерживая между словами паузы.

Я не знаю, чего она ждала от меня, но явно не безразличного выражения лица с тенью легкого раздражения.

— Алексей Сергеевич хорошо относится к Богдану и знает, что его не так просто вывести из себя. Если Мир получил от него по морде, значит было за что… или за кого, — она грустно вздохнула, посмотрев на меня исподлобья. — Тебя здесь невзлюбили, — она резко сменила тему, но тут же замолкла.

— С чего ты взяла?

Она улыбнулась краешками губ.

— Странная ты. Я представляла тебя немного другой.

Я не удержалась от удивленного взгляда.

— Первого сентября, все только о тебе и говорили. Тебя очень ждали, — загадочно произнесла она. — Ты классно стреляешь.

— Ты была на вечеринке?

Девчонка закусила губу и отвела взгляд.

— Нет, слышала, что ты выбила банку из руки Виталины.

— Это не правда, банка стояла на барной стойке. Она не держала ее в руках.

— А весной… Ты реально, выпустила стрелу в яблоко стоящее на голове у пацана?

— Тоже ложь… Стрела вошла в ствол дерева, прилично выше яблока.

— Ты могла бы быть здесь звездой, — снова криво улыбнулась девочка.

— Спасибо, звездой вашей деревни мне быть неохота, — сама не поняла, как начала общаться с ней.

— Маслова, чего гуляем? — рядом с нами возникла высокая, сердитая женщина в сером кардигане и старомодной коричневой юбке. — Какой класс? Фамилия? — тут же наехала на меня. Ева моментально растворилась, я даже не поняла, куда она юркнула. Я тоже хотела уйти, но женщина придержала меня за руку. — Новенькая? — оглядела меня сканирующим взглядом с головы до ног. — Ты у меня не все книги получила, я тебя вспомнила, — тут же кивнула она. — Пойдем выдам тебе оставшуюся часть учебников. Напомнишь, чего тебе не хватило?

— Обществознания, кажется, — я попыталась вспомнить, каких книг мне еще не додали. Но в голове было пусто. Новая информация, была слишком необычной, и я еще не поняла, как мне к ней относиться, скорее всего нужно расстраиваться. На секунду мне стало даже жаль Колхозника. Родственников не выбирают конечно, но ему явно не повезло с братом, пусть он и двоюродной, все равно брат ведь. Хотя… чего его жалеть, зато выйдет сухим из воды, если его болтливая подружка не насочиняла сказку об их родстве на ходу. Странные они все здесь…

Глава 44

Солнечный зайчик словно маленький разведчик, скользнул по подоконнику, перепрыгнул на край одеяла, и бесцеремонно устроился прямо на моей щеке. Он был таким теплым и настойчивым, что мне впервые за последние месяцы показалось, что сегодняшний день не сулит мне никаких бед и неприятностей, а значит я смогу вздохнуть полной грудью и насладиться редким теплом осеннего солнышка. Теплый луч пробившийся в комнату мягко и настойчиво вытягивал меня из объятий сна. Сегодня была удивительно спокойная ночь, кажется мне даже ничего не снилось. Я наконец-то выспалась.

По дому плыл тяжелый, ванильный и маслянистый запах сдобного теста. Желудок моментально заурчал, а рот наполнился слюной. Запах был таким густым, что казалось, его можно было потрогать рукой. Он был липким, сладким и обещал хрусткую корочку.

Не смогла не отметить, что впервые за долгое время я почувствовала желание съесть, что-то вкусное. Я спрыгнула с постели и первым делом раздвинула шторы, впустив в комнату настоящий сноп солнечных лучей. От чего-то мне захотелось улыбнуться новому дню. Не знаю почему, может потому, что вчерашний день в школе прошел непривычно спокойно, не смотря на драку, случившуюся на первом уроке. Мирослава в классе не было, и я чувствовала себя абсолютно непринужденно. Девки меня не цепляли, Мамай даже в сторону мою не смотрел. Директриса меня больше не дергала, происшествие с Сорокиной моментально отодвинулось на второй, а быть может и на третий план. Маму в школе я даже не видела, она тихо работала на кухне и это вполне меня устраивало.

С улицы послышался протяжный вой дрели, я аж подпрыгнула на месте, в считанные секунды оказавшись у окна.

Все ясно… Теперь мне дошло, ради кого бабушка затеяла пироги. Я так и стояла бы за занавеской продолжая следить за Колхозником, орудующим ножовкой и шуруповертом, если бы дверь моей комнаты

— Проснулась, соня-засоня, — простонала она. — Помоги мне немного… Что-то плохо мне, — она слегка закинула мою постель покрывалом и грузно опустилась на кровать.

— Давление? — будто зная, что делать, я рванула на кухню. — Ты приляг! Какие таблетки тебе принести? Мама где? — я уже во всю рылась в пластиковом контейнере, служившем бабушке аптечкой.

— Да выпила я уже таблетку, — послышалось из комнаты. — Мама в город поехала. Ты последи там за пирогами. Там осталось только один противень вынуть, а другой поставить. Проследи, чтобы не сгорели.

Я все же набрала стакан прохладной воды и отнесла его бабушке. Ну кухне стояла невыносимая духота, не удивительно, что ей стало плохо.

— Сейчас полежу с полчаса и в огород пойду, — бабушка сделала небольшой глоток воды.

— Вот еще, прям горит у тебя этот огород. Никуда он от тебя не денется, — поставила стакан на тумбочку.

— Погоду сейчас сложно поймать. Посмотри, как распогодилось. Беги, пироги проверь.

Я вытащила противень с румяными пирожками, плюхнула его на решетку газовой плиты и тут же отправила в духовку противень с пухлыми завитками с изюмом и маком. Бабушка звала такие булочки улитками.

Не дожидаясь пока остынут, подхватила пышущий жаром румяный пирожок и положила его на стол, чтобы остыл немного. Тут же щелкнула кнопкой чайника.

— Богдана позови! — донеслось из моей комнаты.

— Зачем? — рванула к себе, на ходу стягивая пижамные шорты, сдернула со спинки стула черные легинсы.

— Что, зачем? Парень уже три часа работает на нашем дворе.

— Да прям! Я его только услышала…

— Так он не шумел, потому что ты спала. Как пришел, сразу спросил, спишь ли ты. Грядку вон под чеснок мне вскопал. Это я ему сказала, что ты проснулась, десять часов уже, как-никак, — стрельнула взглядом в настенные часы, — вот он и завел свой инструмент.

Кажется, у меня тоже подскочило давление. Я залпом допила воду, принесенную бабушке, под ее удивленный взгляд.

— Мама надолго? — попыталась сменить тему, засуетилась около распахнутого шкафа.

Сдернула одну футболку с плечиков, потом другую, в итоге остановилась на клетчатой рубашке, решив сменить легинсы на серые джинсы. Быстро расчесала волосы, завязав их в хвост. Тут же распустила и заплела косу, даже не думая о том, что сейчас я в комнате не одна, и бабушка внимательно на меня смотрит.

— Пойду, проверю вторую партию, — произнесла я ощущая, как загораются мои щеки от пристального бабушкиного взгляда.

Булочки поднялись еще больше, склеившись между собой, подрумянились, но еще не были готовы.

— Богдан, передохни чуток!

Чуть не уронила сахарницу, услышав бабушкин голос. Похоже она решила позвать его через мое окно. Я все-таки рассыпала сахар, впрочем, как и заварку, которую собиралась насыпать в заварочный чайник.

— Не суетись, — в дверном проеме кухни показалась бабушка, — отказался. Говорит, сначала закончу с курятником, потом чай попью.

Мне стало легче, наверное, потому что я не дышала толком, щемящее за грудью чувство отпустило, и я спокойно села за стол.

— Ты будешь чай? — подвинула по столу кружку, предназначающуюся Колхознику.

— Попью, — бабушка тяжело опустилась на стул, — раз налила. Попью и пойду чеснок сеять, — вздохнула бабушка.

— Дался тебе этот чеснок! Вот скажи мне честно, сколько тебе этого чеснока надо? Гораздо проще купить. Не понимаю, зачем ты возишься с этим огородом.

— Так земля есть, вот и вожусь. Что ж, пусть бурьяном порастет по-твоему?

— Я же видела, сколько ты собралась его сажать. Целый пакет!

Вчера я все-таки исполнила бабушкину просьбу и зашла к ее знакомой за семенами.

— Излишки продам. Какая-никакая копейка, — пожала плечами бабушка.

— Иди отдыхай! Посажу я твой чеснок…

— Джерри! — голос Колхозника звучал с насмешкой, отчего мне захотелось подхватить неразбитый ком земли и запустить в него. — Ты не правильно делаешь!

— Да, что ты⁈ — не смога сдержаться от издевки в интонации.

Не мое это, копаться в земле. Вроде бы ничего сложного, но и приятного мало. В перчатках втыкать мелкие зубки в рыхлую землю было совершенно неудобно, пришлось их снять. Как буду отмывать руки, понятия не имею. Грядка кажется бесконечной, я устала сидеть на корточках и выглядеть при этом не как гопник, щелкающий семечки. В легинсах было бы самое то. Вот зачем я переоделась?

— Ты половину воткнула вверх тормашками, — Колхозник присел рядом со мной и зачерпнул из ведерка горсть чесночных зубков. — Вот так надо, — взяв зубчик за хвостик, воткнул его в рыхлую землю намеченного рядка. Затем второй и третий на расстоянии гораздо большем, чем втыкала зубки я.

— Какая разница⁈ — не смогла не возмутиться.

Колхозник лишь снисходительно улыбнулся и принялся выдергивать все, что я на втыкала.

— Хочешь выгулять Тома сегодня вечером? — он поднял на меня хитрый взгляд.

— Ты не можешь выгулять его сам?

— Хотел тебя попросить, мне казалось, тебе будет в радость.

— А ты не пойдешь?

— А ты хочешь, чтобы я пошел с вами?

— Нет.

— Тогда не пойду, — он опустил взгляд и принялся ловко, как по линейке пересаживать то, что я насажала. — Я буду занят, — снова стрельнул в меня взглядом.

— Хорошо, выгуляю, — старясь следовать его примеру, я принялась за посадку чеснока.

Колхозник продолжал молчать, изредка косо поглядывая на меня. Так продолжалось минут десять.

— А чем ты будешь занят? — не выдержала я, вопрос зудел на кончике языка, и в конце концов сорвался с него.

— Я пошутил… Я совершенно свободен, — расплылся в широкой улыбке он. — Сходим на озеро?

Глава 45

Мама целый день не брала трубку. Я старалась не подавать виду, но внутри себя я очень тревожилась за нее. Пару раз спросила бабушку, не звонила ли она ей. Она сказала, что возможно мама останется у подруги и приедет только завтра вечером. Бабушка попросила не названивать ей и дать немного развеяться. Всем иногда нужно развеяться. Может ей действительно пойдет на пользу смена обстановки. Как бы я не обижалась на нее, но в глубине души я жалела мать. Ее жизнь действительно рухнула и на этих руинах, ей приходится строить новую жизнь.

— Ты куда собралась? — бабушка остановила меня в дверях, к сожалению, мне не удалось выйти незамеченной.

— Прогуляюсь.

— Одна?

— Да, — невозмутимо солгала я.

Бабушка улыбнулась.

— Джерри, я знаю, что тебе нравится Богдан, я ведь не слепая, — пожала она плечами. Я тут же вспыхнула, не найдя, что ответить. — Ты взрослая девушка и тебе вовсе необязательно скрывать свою симпатию от близких. Богдан хороший парень. Гуляйте. Дело молодое.

— Не придумывай. Я просто выгуляю

Бабушка снова снисходительно улыбнулась.

— И откуда в тебе это стеснение? — хмыкнула себе под нос. — Ты вроде бы у нас не робкого десятка, — повернувшись, удалилась на кухню. — Хороший парень, внучка! — голос ее звучал громче обычного, даже не верилось, что несколько часов назад ей нездоровилось. — Одобряю! — прозвучало на весь дом.

— Очень нужно мне твое одобрение, — пробормотала себе под нос с досадой.

Колхозник ведь тоже видит, как я краснею, бледнею и начинаю заикаться в его присутствии от этого мне было невыносимо обидно. Интересно это когда-нибудь закончится? Чувствую себя неполноценной. И это чувство мне совершенно не нравится.

Я не хотела идти на озеро и даже ответила резкое «нет» на его приглашение. Но потом подумала, что здесь и сходить то некуда. Бродить с собакой на поводке по улицам сомнительное удовольствие. Другое дело отпустить его побегать вволю. А на озере, как раз есть такая возможность.

Колхозник вместе с Томом стояли у моей калитки. Он снова выглядел так, будто не вкалывал у нас во дворе большую половину дня. Это супер способность такая, что ли? Я после этой грядки полтора часа отмокала в ванной, потому что была чумазой как трубочист. Во что превратились мои бедные руки — это вообще отдельная история. А этот стоит, жует соломинку, цветет и пахнет, снова улыбаясь как дурачок.

Колхозник молча протянул мне петлю обыкновенного кожаного поводка. Том разве что не плясал на задних лапах, вертел хвостом и радостно поскуливал. Не удержалась и потрепала его по холке.

— Пошли, — Колхозник стрельнул взглядом на дорогу. Я пожала плечами и сделала шаг вслед за рванувшим с места псом.

— Том, стой! Стой, кому говорю! — кричал Богдан, пока пес несся как угорелый по направлению к озеру, я бежала следом крепко держа поводок. Хорошо, что я догадалась накинуть петлю на запястье, иначе Том бы вырвался и унесся бы прочь. Представляю насколько комично это выглядело со стороны. Стрелой несущийся по дороге пес и я следом за ним. Колхозник бежал рядом, то и дело пытаясь отнять у меня поводок, но я решила ему его не отдавать. Почему бы не побегать, что такого!

Как только впереди показался берег озера, Том сбавил скорость и перешёл на шаг.

— Отпусти его, пусть бежит, — он забрал у меня поводок и отщёлкнул карабин.

Мне почему-то хотелось смеяться. Давно я так не бегала, даже дыхание слегка перехватило, но я не подала виду. Колхозник к моему удивлению и вовсе согнулся пополам, упирая ладони в колени, пытался отдышаться.

— Слабак, — засмеялась я.

Мне было приятно хоть в чем-то почувствовать превосходство.

— Иди сюда, — Богдан резко выбросил руку, но его пальцам не удалось ни за что зацепиться, он лишь схватился за воздух, потому что я резко отскочила назад и рванула с места.

Я снова бежала, но бежала не от преследования, а просто так, потому что мне хотелось бежать. Просто потому, что я чувствовала себя свободной как ветер, который трепал мои распущенные волосы. Мне хотелось смеяться, я чувствовала себя на вершине триумфа, такие ощущения мне давали разве что самые точные попадания в центр мишени. Колхозник отставал буквально на пару метров. Я снова чувствовала себя первой. Неожиданно Том резко выскочил передо мной из лесной просеки, я попыталась сменить траекторию, но тут же была поймана и повалена на траву.

Я пыталась выпутаться из его рук исключительно из вредности. Мне не хотелось так просто сдаваться ему, ровно так же, как не хотелось, чтобы он меня отпускал. Колхозник задорно смеялся, дыша мне в шею, мне было одновременно щекотно и приятно от его горячего дыхания. Время на миг остановилось, когда нависнув надо мной он замер, глубоко и пронзительно заглянув мне в глаза. Я видела свое отражение в его зрачках. Мое сердце отплясывало какой-то невероятно быстрый танец. Мои веки моргнули раз… другой, потом и вовсе сомкнулись. Губы опалило горячее дыхание и едва заметное мимолетное касание. Распахнув губы, вдохнула полной грудью, по-прежнему не размыкая век. Второй поцелуй был менее осторожным, но почти таким же мимолетным как первый. Распахнула веки, встретившись с ним взглядом. Колхозник смотрел на меня пронзительным взглядом и словно не дышал. В третий раз он подался ко мне до того, как я успела прикрыть веки и этот поцелуй показался мне настоящим взрывом, ярким фейерверком, разрядом электрического тока. Мне казалось, что я никогда не целовалась до этого момента.

Высоко в небе сверкнула молния, где-то вдалеке раздался громкий раскат грома, небо в момент заволокло темными тучами, а он продолжал целовать меня. Я отвечала на его поцелуи не замечая шелеста полузасохшей травы, которую начал трепать в миг поднявшийся ветер. Раскат грома повторился. Том заскулил, где-то поблизости. С неба начали падать тяжелые, свинцовые капли дождя. Капли стали гуще и увесистей, они звонко ударялись об водную гладь озера в совокупности с громом и ветром создавая непередаваемую какофонию звуков.

— Побежали, — Колхозник подскочил и потянул меня за руку.

Словно дезориентированная в пространстве я не сразу поняла, куда он меня ведет. Том бежал впереди, то и дело оборачиваясь назад лаял после каждого раската грома. Дождь усилился. Казалось, что небо прохудилось и решило выплеснуть на нас, многолетний запас воды.

— Тут есть одно место. Переждем дождь там, — прокричал он, перекрикивая ветер и гром.

Я резко выдернула руку из его ладони и сбавила шаг. Смысла где-то укрываться я больше не видела. Мы оба уже промокли до нитки, лучше сразу идти домой. Тем более что Том, испугавшись грома, бежал рядом с нами и его не нужно было звать и уговаривать вернуться.

— Ты чего? — он попытался схватить мою ладонь.

— Ничего! Отстань!

Он все же схватил меня за предплечье, преградив мне путь.

— Что опять не так⁈ — он смотрел на меня рассерженными глазами. Дождь стекал по его лицу, сделав черную челку неестественно длинной.

— Отпусти! — попыталась выдернуть руку, но вместо того, чтобы меня отпустить, он лишь резко рванул в сторону будки лодочной станции, буквально волоча меня за собой силой.

Я попыталась дернуться еще раз… другой, но силы были не равны, поэтому мне пришлось против воли последовать за ним.

В будке было темно, сквозь заколоченные окна не проникал дневной свет, воняло сыростью и плесенью. Колхозник подтолкнул меня к грубо сколоченной лавке, расположенной у стены. Сам сел на старый деревянный стул, резко выдернув его из-за разбухшего дсп-шного стола советских времен. Том лежал в дверях, оставшихся распахнутыми на треть.

— Ну? — вопросительно изогнув бровь

Я же, вцепившись взглядом в рваный, синий квадратик фольги, валяющийся около лавки сгорала от злости и негодования. Я встала с места, но тут же была прижата к шершавой деревянной стене.

— Мы не уйдем отсюда, пока ты мне не объяснишь свое странное поведение. Ты реально странная, Джерри! — повысил голос он, продолжая прижимать меня к стене, перехватив мои руки.

— Отстань, — прошипела ему в лицо.

— Нет!

— Отвали!

— Да ты только что сосалась со мной! А теперь брыкаешься!

— Отвали, — злость бурлила во мне как лава в вулкане. Беспомощное состояние совсем не пугало, но заставляло чувствовать себя жалкой и бессильной. — Я сказала, отстань, — процедила сквозь зубы.

Признаться, в том, что ревную его, было немыслимо.

— Ты пи… ц какая странная! Я тебя не понимаю!

— И не поймешь! — дернулась снова, взгляд словно магнитом приковал синий квадрат фольги.

Колхозник тоже бросил взгляд на пол, носок его кеда резко пнул упаковку под лавку.

— Твое⁈ — это была не я, это говорил кто-то за меня.

— С чего ты взяла? — Колхозник изменился в лице, усмехнулся.

— Зачем ты его спрятал⁈ — это тоже была не я. Я бы никогда не опустилась до выяснения отношений, тем более с ним.

— Чтобы ты не смущалась! — его плечи дернулись вверх.

— С кем ты был, с Евой?

— Ты о чем вообще⁉ — Колхозник не понимающе уставился на меня.

— Я дура по-твоему? Таскаешься за мной и параллельно… — последнее слово крутилось на языке, но так и осталось несказанным. Он быстро заткнул мне рот поцелуем.

Зубы вонзились в его нижнюю губу, и я тут же ощутила острую боль от ответного укуса. Толкнула его в грудь, но он словно скала продолжал прижимать меня к стене.

— Ревнуешь, — Колхозник пробормотал мне в губы упираясь лбом в мой лоб. Я снова толкнула его. — Чего ты себе напридумывала?

— Ничего, отстань! Отвали от меня! — разросшийся в горле ком не давал нормально дышать, губа пульсировала резкой болью.

Богдан слегка отстранился, позволив мне шагнуть в сторону и оттолкнуться от стены. Я вытерла набежавшие на глаза слезы, коснулась пальцами пульсирующей от боли губы.

— Придурок, — пробормотала себе под нос.

— От дуры слышу, — послышалось позади. — Дождь закончился, — произнес он куда громче и сунул мне в руку поводок.

Глава 46

— Джерри, постой! — позади раздался высокий голос Евы, догоняющей меня у входа во двор школы. — Ты одна? — словно пытаясь удостовериться в том, что зрение ее не обманывает произнесла она, повертев головой по сторонам. — Богдан, все-таки разболелся?

Я замедлила шаг.

Он что, болеет? Я даже не предполагала такого варианта. То, что в воскресенье он ни разу не попался мне на глаза было странно конечно, но я решила не демонстрировать своего беспокойства и гуляя по двору старалась делать вид, что не поглядываю на сетку, разделяющую наши огороды. Нет и нет, может уехал куда-нибудь…

— Я звонила ему вчера. Он сказал, что свалился с температурой и скорее всего пропустит несколько дней, — Ева говорила, не обращая внимания на мое молчание. — Могу я попросить тебя передать ему кое-что? Я бы сама занесла, но я сегодня только на первый урок иду. Физичка такая вредная, лучше ее уроки не прогуливать без уважительной причины. Потом сразу домой, а из дома в аэропорт, — широко улыбаясь продолжала она. — Мама горящую путевку урвала, летим в отпуск. Две недели на море! Красота! — Ева вложила мне в руки пакет. — Только не забудь, ладно?

— Хорошо, передам, — скинув с плеча лямку рюкзака, сунула в него мягкий сверток замотанный в черный пакет.

— Спасибо, Джерри! Ты настоящий друг! — еще раз широко улыбнувшись, Ева ускорила шаг, а после звонка зазвеневшего на весь школьный двор и вовсе перешла на бег, на ходу придерживая складки своей короткой юбки.

Колхозник звонил мне дважды, в субботу вечером, примерно через час, после того, как мы вернулись с прогулки, и в воскресенье утром. Оба звонка я проигнорировала, как и сообщение, состоящее из двух слов: «Как дела?».

Ну не присмерти же он в конце концов! Захотел бы узнать, как у меня дела, пришел бы лично. Как бы я не пыталась отрицать это, но я очень хотела, чтобы он пришел.

Зачем? Не знаю! Просто так!

Я ускорила шаг. Не то чтобы я слишком сильно рвалась на урок, но прогуливать алгебру мне не очень хотелось. Каждую энку необходимо отработать дополнительным заданием, а зашедшие в класс после учителя на уроки не допускаются.

Мне повезло, учителя в классе еще не было. На меня уставилось почти двадцать пар глаз, среди которых я сразу выцепила взглядом Сорокину. Она свои бесстыжие глазенки сразу опустила, а потом и вовсе отвернулась к окну. Уже по сложившейся традиции меня встретили молча. Я спокойно прошла между рядов и села за свою парту. Почти в тот же момент в класс забежала математичка и на ходу начала урок, проигнорировав перекличку.

Мирослав отсутствовал. Колхозник прилично разукрасил его морду. Наверно стремно ему ходить с фонарями под глазами, да еще и с перебинтованной рукой от укуса Тома. Мамай сидел один бесцельно малюя ручкой на полях тетради.

— Елисей, где учебник? — учительница остановилась рядом с его партой. Я пыталась вчитаться в задание, данное учителем, но как обычно ничего не понимала.

— У Касьянова, — пробормотал Мамай недовольно, оторвав глаза от своих иероглифов.

— Пересядь к Джерен, — кивнула она в мою сторону.

— Я лучше к Любе сяду, — Мамай подхватил свой рюкзак и поплелся к первой парте. Сорокина съежилась и отодвинулась от соседнего стула.

— Какой ты умный! К Вебер иди садись! Будешь сейчас все списывать у Сорокиной. Деловой! — покачала головой учительница.

— Светлана Юрьевна, извините, но лучше поставьте мне сразу двойку. К Вебер я не сяду!

— В чем дело, Елисей⁉ Чего ты как дите малое? Прекрати срывать мне урок!

Елисей сел обратно на свое место, скривив недовольную мину.

— Сядь к Джерен, я сказала! — Светлана Юрьевна повысила голос, удивленно уставившись на Мамая.

— Пусть Петюнов сядет, — он развернулся и забрал учебник у Петьки, с которым на алгебре сидела Настя. — Настюх, пересаживайся! — похлопал он по соседнему стулу. Ни на одной парте не было двух учебников. Здесь мало кто носил полный комплект книг.

— А что сразу я? Я тоже не хочу с ней сидеть! — Петька аж подорвался с места.

— Вы издеваетесь? Что вы тут устроили?

— С ней никто не сядет, — подала голос Виталина, обернувшись на меня.

— Десятый «А»! — учительница снова повысила голос.

Класс затих,

Внутри меня все бурлило и клокотало. Я и сама не села бы за одну парту ни с одним из них.

— Десятый «А»!

Все до одного сидели молча и не двигались с места.

— Я не буду продолжать урок, пока вы не объясните мне свое поведение.

— Может она вшивая, — хихикнул кто-то из девок, я не успела понять кто.

— Или лишайная, — добавили с другого ряда тихо, но достаточно слышно. По классу пробежали смешки.

— Прекратите немедленно! — вытаращив глаза, заголосила учительница. — Что за класс? Нужно было всех до одного выпроводить после девятого!

Внутри все ходило ходуном. Не помня себя я подскочила с места и подхватив рюкзак выскочила из класса. Быстрым шагом пересекла коридор и пулей спустилась вниз по лестнице. Я не знала, куда иду, я просто шла вперед, надеясь, что ни одна живая душа сейчас не возникнет на моем пути.

Уже через пару минут, я пожалела о своей реакции. Они ведь именно этого и добивались. Нужно было игнорировать их. Досада душила меня, наполняя рот горечью, а глаза непрошенными слезами.

Когда я стала такой размазней⁈ Что мне эта кучка насекомых⁈

Юркнув под лестницу, я пыталась выровнять дыхание и привести себя в норму. Мне жутко хотелось пить, а кулер здесь был только в столовой. От перспективы попить прямо из-под крана в замызганном туалете, затошнило…

Шел первый урок, в столовой не было ни души. А рядом с кулером ни одного стакана. Даже буфет еще не начал свою работу, поэтому купить воду возможности не было.

Лучше бы я перетерпела! Лучше бы сдохла от жажды и обезвоживания! Картина, представившаяся моим глазам запомнится мне надолго. Сегодня я начала ненавидеть маму еще больше…

— Я ненавижу тебя! — кричала я в трубку дозвонившись до отца. — Ненавижу, слышишь⁈ — давилась душившими меня слезами.

— Джерри, объясни толком, что случилось? — с наигранным беспокойством интересовался отец.

— Ты знаешь, что сейчас делает мама⁉ Знаешь, что с ней происходит⁉

— Прекрати кричать! Я на работе!

— Мама теперь тоже на работе! А знаешь, где она работает? Посудомойкой в школьной столовке! Слышишь? Посудомойкой! А знаешь, что она еще делает кроме работы? Знаешь? Я тебе скажу, что! Она бухает!! Бухает с уборщицами! — от последнего всхлипа, перехватило дыхание.

Отец молчал. Я тоже замолчала. Перед глазами плыла улица, я шла посреди дороги, не сразу заметив выскочивший из-за поворота автомобиль. Старая, раздолбанная иномарка, почти не сбавляя скорости объехала меня по обочине. Из открытого окна посыпались маты.

— Джерри! Джерри! — из трубки донесся громкий голос отца.

Я отключила телефон, сунула его в карман куртки и сошла на обочину, дабы больше не испытывать судьбу.

Глава 47

— Привет, Джерри! Как у тебя дела? — мерзкий голос Мирослава ударил по барабанным перепонкам.

Придя домой я сразу включила телефон. Дом был заперт на ключ, бабушка куда-то ушла не предупредив. Вероятно, собиралась вернуться домой до моего прихода из школы. Почему я приняла вызов с незнакомого номера? Наверное, потому, что надеялась услышать голос Колхозника и решила, что звонит мне именно он.

— Мне доложили, что ты сбежала с уроков. В чем дело? Тебя кто-то обижает? — продолжил придуриваться он. — Ты не молчи, расскажи обо всем своему дружку. Уверен, он все решит, он же может! — по ту сторону трубки послышался шакалий смех. — А-у-у… Ты меня слышишь?

Я молча сбросила звонок и кинула телефон на кровать.

Выскочившая из-за поворота машина привела меня в чувства. Взяв себя в руки я попыталась проанализировать увиденное в столовке, точнее на кухне. Мама была в компании трех женщин и какого-то деда. Я видела только край накрытого стола, но я не могла ни с чем перепутать звон рюмок и хмельные голоса, ее голос. В прошлой жизни подобная ситуация была бы до абсурда немыслимой, теперь это наша реальность.

С улицы послышался лай Тома, я потянулась к рюкзаку, чтобы достать пакет.

Не заглядывай! Не заглядывай в него, — повторяла как мантру, но в пальцах уже шуршал узел черного целлофанового пакета.

Дрянь! Мелкая, гадкая, дрянь! — я швырнула на пол футболку Колхозника, стиснув зубы, пнула ее в противоположный конец комнаты.

Я знала наверняка, что эта вещь принадлежала ему. Ни один раз видела его в ней.

Меня совершенно не волновал вопрос, когда эта вещь оказалась у нее. Эгоистка, живущая во мне шестнадцать лет, давным-давно присвоила его себе и случилось это не пару недель назад, не месяц назад и даже не полгода. Теперь я осознаю это как никогда.

Зачем он так смотрит на меня? Зачем? Зачем заставляет чувствовать себя такой слабой и беспомощной? Он просто издевается надо мной! Смеется!

Новая волна истерики накрыла меня с головой. Я ненавидела себя за эту слабость. За эти чувства, которые невозможно было в себе подавить. И если вчера во мне зародился крохотный росток сомнения, я решила, что на лодочной станции мог быть кто угодно, а Том просто сбежал, то сегодня эта сука выдрала этот росток с корнем. Он такой же как все. Я для него лишь недоступный трофей, потому он и кружит вокруг меня, пытаясь взять измором.

— Ты заболела? Почему так рано вернулась домой? — развернулась к дверям, опешив от его наглости. Колхозник стоял в дверном проеме моей комнаты, заложив руки в карманы. — Я стучал, — тут же добавил он и зашел, сделал несколько шагов ко мне, бесцеремонно приложив ладонь к моему лбу. Я отшатнулась назад не позволив ему приложиться к моему лбу еще и губами.

— Подруга твоя попросила передать, — наклонилась и подобрав с пола футболку, припечатала ее к его груди. — Я на твоем месте использовала бы эту тряпку по назначению. Мыть пол ей будет не очень удобно, зато подвязывать рассаду самое то.

Колхозник беззвучно рассмеялся, обнажив ряд белых, ровных зубов, задрав подбородок, уставился в потолок.

— Поможешь порвать? — сунул мне ее в руки.

Поморщившись, отшвырнула ее от себя.

Колхозник не стал, поднимать серую тряпку с пола, вместо этого плюхнулся на мою кровать и оперся спиной на стену, вытянув ноги как у себя дома.

— Мы отмечали последний звонок на речке. Ездили на Белую косу. Евкин сарафан унесло течением. Ее не пустили бы в автобус в купальнике, — иронично выгнув брови, Колхозник смотрел на меня со снисхождением.

Его спокойный голос и нарисованная на лице усмешка, действовали на меня как красная тряпка на быка. Внутри крутился настоящий торнадо.

— Ты единственный, кто мог дать ей свою одежду⁉ — взвизгнула я и чуть было не

Колхозник оттолкнулся спиной от стены, уперся локтями в колени, потер ладонями лицо:

— Вот нахера мне все это? — пробормотал себе под нос, тяжело вздохнув. — Тебе ведь шестнадцать, верно? — поднял на меня глаза.

Я стояла посреди комнаты и хлопала глазами. Спазм перехвативший горло парализовал меня всю.

— Так какого хера ты ведешь себя как семиклассница? — поднявшись в полный рост, навис надо мной.

— Вали! — толкнула его в грудь. — Выметайся! — снова толкнула его. Он даже не пошатнулся, зато перехватил в воздухе мои кисти.

— Сколько? — он держал мои руки, заставляя меня отклоняться назад. — Сколько тебе нужно времени, чтобы принять тот факт, что я тебе нравлюсь⁉

— Проваливай! — процедила сквозь зубы, истерично втягивая носом воздух, пытаясь не разрыдаться.

— Знаешь, я, пожалуй, подожду… пока ты хоть немного повзрослеешь. Ревность — это прикольно конечно, но не тогда, когда она доходит до абсурда.

— Вали! И не смей приходить сюда. Даже в сторону мою не смотри… — кричала я, закусив губу, содрогаясь от немого рыдания.

Глава 48

Две недели спустя

Безвыходных ситуаций не бывает, так говорит тот, кто никогда не попадал в капкан. Не в тот капкан, в который попадают звери, у них по крайней мере, есть шанс из него выбраться, пусть даже они лишатся из-за этого лап. Судьба уготовила мне другой капкан и мне из него не выбраться никогда. Этот капкан не щелкает сталью, он не оставляет кровавых следов на снегу. Он захлопывается внутри, медленно, как дверь склепа.

Мама сидит на кухне и смотрит в одну точку на обоях. Она уже не спрашивает который час, не собирается за Германом в садик, не вспоминает своего отца, которого уже нет в живых, но она считает иначе. Она не помнит, что я ее дочь. Впрочем, как и через раз узнает свою собственную мать. Иногда она зовет меня именем своей школьной подруги. Иногда просит меня присмотреть за ее маленьким сыном, пока она сбегает в магазин, чтобы купить чего-нибудь к чаю. Она тут же забывает об этой просьбе и подскочив с места, начинает сдирать с окна, кажущиеся ей грязными шторы, порывается перегладить белье, вывалив на пол из шкафа стопы бабушкиных простыней и пододеяльников. Мама не в себе вторую неделю…

— С этим нужно, что-то делать, — осторожно прикрываю дверь в бабушкину комнату. На ней давно нет лица, она похудела, осунулась и состарилась лет не десять.

— Джерри, это просто затянувшаяся депрессия.

— Ба, я боюсь… Я боюсь, что она сделает с собой что-нибудь.

Она совсем не говорит об отце. Может она его забыла? А если вспомнит. Если вспомнит, то нас ждет катастрофа. Информация о том, что у отца недавно родился сын, ранила маму, но не убила. Думаю, она была в курсе наличия у него второй семьи. Контрольный выстрел нас ждал чуть позже, когда отец сообщил, что намерен продать нашу квартиру, отправить Германа в армию, а меня забрать к себе. С последним пунктиком вышла неувязка, его новая жена оказалась сильно против присутствия в ее семье трудного подростка, и папа сразу сменил риторику. Он пообещал купить мне на совершеннолетие маленькую квартиру студию и оплатить обучение в университете, в который я поступлю после окончания школы.

Я стараюсь не думать об этом, отец умер для меня в тот момент, когда я поняла, что у меня больше нет матери. Теперь у меня есть взрослый ребенок и пожилая женщина с давлением, надорванным сердцем и повышенным сахаром.

Герман через пару недель пойдет топтать сапоги. Я виделась с ним один раз, выпросила у бабушки адрес и съездила к нему в лечебницу. На территорию меня не пустили, мы пообщались через забор. Герман совсем не похож на себя прежнего. Он стал очень худым, неестественно длинношеим. Ему никогда не шла короткая стрижка, он был подстрижен почти под ноль, от этого казался совсем не симпатичным, даже отталкивающим и слегка пугающим. Он сделал вид, что рад меня видеть, пытался шутить, спросил, почему я не принесла ему, чего-нибудь вкусного. А я бы принесла, но бабушка сказала, что передачки там запрещены. Мне стало стыдно, что я пришла с пустыми руками, разговор у нас совсем не клеился. Брат делал вид, что он не против пойти послужить, попросил, успокоить по этому поводу маму, не волноваться о нем и больше не приходить. Отец должен сам забрать его из клиники и Герман решил, что родителям лучше не пересекаться.

— Что ты предлагаешь? Я уверена это пройдет… — заламывая руки бабушка смотрит на меня с надеждой. — Ей нужны положительные эмоции. Все будет хорошо, я же присматриваю за ней.

Бабушка наотрез отказалась вести маму в больницу. Я и сама не в восторге от этой перспективы, меньше всего мне хотелось бы, чтобы все узнали, что моя мать шизофреничка. Все считают, что моя мать обыкновенная алкоголичка, пусть считают так дальше.

Я открыла глаза, еще до того, как поняла, что именно не так. Сердце ударилось об грудную клетку тяжелым камнем. Ступни опустились на прикроватный коврик, его мелкий ворс был не мягким, а почему-то колючим и жестким. Пять шагов до двери, тихий скрип петель, семь шагов по коридору, из бабушкиной спальни доносится тихое сопенье, еще пять шагов, холодная ручка маминой двери обжигает пальцы могильным холодом. Одеяло откинуто в сторону, простыня смята. Холодная. Будто ее давно здесь нет. Мамины тапочки стоят у кровати ровно, как по линейке. Махровый халат висит на спинке стула. Сердце ударилось об ребра еще несколько раз и затихло…

Метнулась к прихожей. Дверь на улицу приоткрыта. Глухая и беззвёздная ночь дышит выстуженным октябрьским дыханием. В голове не паника. Паника — это роскошь, которую отныне я не могу себе позволить.

— Мама! Мама! — мой голос звучит приглушенно и хрипло. Волосы ветром рвет в сторону. Они хлещут по лицу как тяжелые, мокрые веревки. — Мама! — голова поворачивается несколько раз, направо, налево.

Куда? В какую сторону она пошла?

Я не бегу по холодной подмёрзшей земле, я лечу, не ощущая под босыми ногами острых граней мелкого гравия.

— Мама! — я кручусь вокруг собственной оси на перекрестке. Срываюсь в улицу, добегаю до тупика и несусь обратно. Ветер раскачивает ветви деревьев. Приглушенный свет редких фонарей плывет, тени бесятся и ломаются. В ушах свист, сквозь этот свист я слышу собственное дыхание — рваное, всхлипывающее,

— Мама! Мама! — голос срывается, ветер крадет звук, разрывая его в клочья. Сердце бьется в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Что если я ее не найду? Что если она ушла в лес, к озеру, к трассе?

Всеобъемлющий ужас заставляет меня бежать еще быстрее. Я чувствую, как кожа на ступнях рвется, но не ощущаю боли.

Мама, найдись! Прошу тебя, умоляю! Только найдись! Не оставляй меня. Я так люблю тебя, мама!

Ее силуэт вдалеке едва заметен, но я его вижу. Я бегу на пределе возможностей, боясь, что он исчезнет во мгле. Мама стоит посреди дороги, ее сорочка развивается на ветру обвивая ее тонкую, хрупкую фигуру.

— Мама! — вскрикиваю в последний раз и едва не сбив ее с ног, обхватываю руками ее тонкие плечи. Плачу. Упираюсь носом в ее холодную, впалую щеку, рыдаю, глажу спину с острыми выпирающими позвонками. — Никогда, больше так не делай! Никогда! Слышишь? — держу в ладонях ее лицо, смотрю в глаза, а в них пустота…

Глава 49

Порой жизнь преподносит нам уроки, которые мы не сможем забыть никогда. И не важно, отличник ты или двоечник, важно то, как ты усвоишь этот урок. Как ты его проживешь. Я считала, что мое наказание за выходки, которые я творила в прошлой жизни это травля в новой школе. Я снова ошиблась, мое наказание, это постоянно присутствующий в моей голове страх, что мама навсегда останется такой, какой она стала. Я постоянно задаю себе один и тот же вопрос: «Что было бы, если бы я не думала лишь только о себе одной?»

Если бы я не пыталась всеми правдами и неправдами доказать всем, что я чего-то стою. Если бы поддержала маму, и попрощалась с дедом, как она хотела. Если бы не смотрела на нее как на врага, а попыталась понять.

Мне всегда казалось, что мама не любит меня. Я и сейчас чувствую это. Ведь о Германе она спрашивает постоянно, а на меня смотрит как на знакомую, с которой она встретилась случайно и решила из вежливости поздороваться с ней. Да, мои ощущения меня не обманывают, мне больно и горько от этих мыслей. Но есть одно, но… Даже если она действительно совсем не любит меня, я все равно ее люблю не смотря ни на что…

Накидываю капюшон на голову и ускоряю шаг, я намеренно вышла из автобуса раньше на две остановки. Сразу заметила его любопытную морду в конце салона.

— Джерен, подожди! — Колхозник нагоняет меня на пешеходном переходе.

— Чего тебе? — останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. — Чего ты за мной увязался? Оставь меня в покое! Отвали! — разворачиваюсь, собираясь продолжить свой путь. — Прекрати меня преследовать! А то…

— А то, что? — хватает меня за руку, разворачивая лицом к себе. — Я знаю куда ты ходишь.

Электрический разряд прошивает меня с головы до пят. Затаив дыхание, жду что он скажет дальше. Но он молчит, сканируя мое лицо тяжелым взглядом.

— Я могу сохранить это в тайне, а могу…

Не позволяя ему договорить, испуганно мотаю головой из стороны в сторону.

— Никому не говори! Пожалуйста…

Мы не общались больше месяца. Первые несколько дней меня буквально съедала обида. Я чувствовала себя тупой истеричкой, понимая, что во многом он был прав на мой счет. И все равно я не готова была признать своей неправоты. Я вела себя так, как чувствовала, так, как подсказывало мне мое сердце. Сейчас, я смотрю в его глаза и не верю, что он сможет так со мной поступить. Это шутка. Глупая, совершенно несмешная, идиотская шутка. Колхозник никому не расскажет. Это ведь Колхозник… Разве может он поступить со мной так жестоко?

— Не расскажу, но при одном условии, — его глаза моргают несколько раз, он отводит взгляд, вдыхает носом холодной воздух и выдыхает его ртом. Нервничает…

Я и вовсе забыла, как дышать. От меня только отстали в школе, им надоело отсутствие реакции с моей стороны. Тупые издевки, пошлые шутки, только-только почти что сошли на нет. Никто больше не рискнул причинять мне физический вред. После того как Колхозник избил Мирослава, никто не осмелился даже подойти ко мне близко. Но морально меня продолжали травить. Причем все, даже ущербный Петюнов, над которым потешались ничуть ни меньше, чем над Сорокиной и тот, периодически вставлял свои пять копеек. Возможно, у меня выработался иммунитет к одноклассникам, которых можно сравнить, разве что, с бактериями живущими под ободком унитаза. То, что случилось с мамой для меня подобно взрыву ядерного реактора. Неприятности в школе по сравнению с ним, жалкий пшик газировки. И тем не менее, мне страшно даже думать о том, как эта информация повлияет на мою дальнейшую жизнь. Ведь я прекрасно осознаю, что я не в том положении, чтобы спорить сейчас с отцом и бросать школу, только потому, что я считаю, что она мне не нужна.

— Чего ты хочешь? — повторять свою просьбу, кажется совсем унизительным. Поэтому я сразу перехожу к делу. Я не хочу еще раз, демонстрировать ему свою растерянность и свой страх, поэтому концентрируюсь и беру себя в руки. Само собой, это лишь моя внешняя оболочка. Внутри себя я трясусь, как трусливый заяц. Я понимаю, что рано или поздно все узнают, где находится моя мама, но лучше пусть это случится как можно позже. Я просто не вынесу сейчас новой волны прессинга.

Колхозник мешкает, отводит взгляд в сторону.

— Ты никому ничего не расскажешь, — я собираюсь сделать шаг, но он снова перехватывает мой локоть, не позволяя мне сдвинуться с места.

— Думаешь? — его глаза бегают по моему лицу, не позволяя мне поймать его взгляд.

— Уверена. Пусти, — дергаю локтем.

Его губы вздрагивают от едва заметной улыбки. Почему-то мне становится жутко.

Что… если я ошибаюсь?

Глава 50

— Прежде чем распускать сплетни о моей маме, усвой одну очень важную информацию…

— Какую?

— Не знаю, в курсе ли ты… Но я неплохо владею луком и арбалетом.

— Ты пытаешься мне угрожать? — Колхозник смотрит на меня с непроницаемым лицом. Уверена внутри себя он покатывается со смеху.

— Что ты… Ни в коем случае. Я просто предупреждаю тебя, о том, что ты пожалеешь если откроешь рот.

— А если рот открою не я? Если об этом узнает еще кто-нибудь, ведь я же как-то узнал…

— Никто кроме тебя не шастает за мной по пятам. Так что имей в виду, в случае чего я

— Тогда не вижу смысла делать из этого тайны. Раз я буду виноват в любом случае.

Со всей силы толкаю его в грудь. Я едва сдерживаю себя, чтобы не в вцепиться ему в лицо. Боюсь, что очень скоро я окажусь в соседней с мамой палате. Мои нервы давно на пределе, я устала держать все в себе.

— С сегодняшнего дня все должны знать, что мы встречаемся.

— Еще чего? — снова толкаю его, он отшатывается назад, но не пытается перехватить мои руки.

— Это мое условие. Я никому не скажу, обещаю. Все и так узнают. Это лишь вопрос времени.

Я продолжаю его толкать, он пятится назад спиной к дороге. Нас оглушает громкий сигнал автомобиля, тронувшегося от светофора. Я хватаю его за руку, дергаю на себя, так оказываюсь в его объятьях. В полуметре от нас проезжают машины. Стою вжав голову в плечи, меня трясет мелкой дрожью. Колхозник крепко обнимает меня и что-то бормочет в мою макушку, гладит по спине.

— Мне очень жаль твою маму, Джерри, — доносится до моего слуха. — Я же вижу, как тебе тяжело. Позволь мне помочь тебе…

Мне очень хочется плакать, но слез нет, они давно кончились. Глаза нестерпимо жжёт, моргаю, чтобы хоть как-то их увлажнить, но ничего не выходит. Мои губы дрожат вместе с подбородком. Колхозник обнимает меня еще крепче.

— Надо же… ты не толкаешься, — тихо бормочет он, потихоньку ослабляя объятия.

— Я жду, когда ты от меня отцепишься, — произношу без злобы, скорей по привычке.

— Никогда не отцеплюсь.

— Не обманывай.

— Это правда.

— Неужели, за какой-то месяц, я стала достаточно взрослой для тебя?

Ну почему с ним всегда так? То, о чем не хочу говорить, вырывается само собой. То, о чем сказать хочется, произнести не выходит.

Как хорошо, что он молчит. Вот за это спасибо. Делает вид, что не слышит, но в душе он точно улыбается.

— Идем? — его ладонь опускается к моей ладони. Наши пальцы переплетаются. Поднимаю голову, смотрю в его глаза и тут же опускаю взгляд.

— Идем… — говорю тихо и слегка сжимаю его пальцы. — Подождешь меня за забором? — мне не хочется больше сопротивляться ему. Будь, что будет. Даже если спустя месяц ему надоест играть роль благородного принца, я не буду об этом жалеть. Сейчас мне нужен человек рядом. Нет, не так… мне нужен именно Колхозник. А если он разобьет мне сердце, я знаю где достать арбалет.

Легкий едва слышный стук в окно, заставляет, меня оторвать голову от подушки. Я опускаю ноги на пол и спешу к окну. Колхозник уже стоит на фундаменте. Едва я раскрываю створки окна, мне в руки попадает тяжелый рюкзак.

— Если ты забыл, у нас в доме есть дверь, — произношу я, принимая рюкзак.

— Первый час ночи, — он пробирается внутрь. — Разве можно в такое время ходить в гости к приличным девушкам?

— Скотина! — бормочу недовольно, одергивая короткие пижамные шорты.

— Давай не будем заставлять волноваться твою бабушку. Я и так сегодня у вас прописался.

На самом деле Колхозник ушел от меня в десятом часу. Он притащил с собой кучу тестов по алгебре и объявил бабушке, что с сегодняшнего дня он мой репетитор. Я думала, что он шутит, но не тут то было. Он на полном серьезе разложил на моем письменном столе свои книжки и около трех часов методично вбивал в мою голову информацию, в которой я не то, что плаваю, я тону. Я вообще ничего не понимаю, но он утверждает, что все задания однотипные и если решить пару сотен вариантов, то экзамен сдастся сам собой, а у меня на минуточку еще два года в запасе.

Всю обратную дорогу из города мы молчали. Богдан подождал меня за забором лечебницы. Я побыла у мамы около пятнадцати минут. Она выглядела гораздо лучше, улыбнулась мне, с удовольствием съела свою любимую шоколадную конфету. Почему-то ей нельзя ничего приносить. Нянечка, которая вывела ее ко мне сделала вид, что не заметила, как я кладу в карман ее халата несколько конфеток. Одну из них мама съела при мне. Она снова меня не узнала, я по-прежнему для нее всего лишь подруга. Зато о Германе она спросила дважды. Она волновалась, что он сейчас совсем один. Я ее успокоила, заверив, что за ним присматривает бабушка. Об отце по-прежнему ни единого слова. Будто его и не было в ее жизни, впрочем, как и меня…

Колхозник разбирает свой рюкзак, не могу не удивиться его содержимому.

На столе стоит его фонарь. От его мягкого света по стене расползаются тени. На столе появляется огромный мусорный мешок черного цвета, Колхозник стелет его как скатерть, хитро поглядывая на меня.

— Надеюсь ты не собираешься организовать романтический ужин?

— Он будет позже и на моей территории.

— Приличные девушки, не ходят в гости к парням без сопровождения. Поделишься со мной своей подругой? Мне нужна компаньонка.

— Мы обойдемся без третьих лиц, — на столе возникает белый, керамический цветочный горшок. Пакет с землей. Бутылка воды. Упаковка каких-то семян.

— Это вместо цветов?

— Это лучше цветов, — улыбается он. — Кстати вот, под окном валялась, — вкладывает мне в ладонь канарейку из киндера.

— Это укроп или какой-нибудь крест салат? — киваю на белую пачку без названия.

— Будешь поливать, узнаешь, — насыпает в горшок землю из пакета. Она слегка рассыпается на расстеленный пакет.

Он берет мою руку, и высыпает в ладонь несколько крошечных семечек.

Я осторожно высыпаю их в небольшое углубление в земле. Богдан прячет их под рыхлой землей. Мое сердце колотится быстро-быстро, птичка, зажатая в правой руке, прижатой к сердцу оживает и начинает проситься наружу.

Глава 51

Это так непривычно, странно, ново и как будто происходит не со мной. Я иду рядом с ним и чувствую, как замедляется мир. Его ладонь — надежная, теплая, чуть шершавая словно держит не только мои пальцы, а все мое колотящееся сердце. Мне хочется улыбаться солнцу, ветру, небу и всей вселенной. Разве могла я подумать когда-то, что моя неприязнь к Колхознику трансформируется во влюблённость. А может даже в любовь?

— Богдан, подожди, — слышится позади. Инстинктивно сжимаю его ладонь крепче, теснее прижимаясь к нему плечом. Вместе с ним оборачиваюсь назад.

— Привет! — здороваюсь с Евой первой, следом за мной приветствие произносит Богдан.

С ее лица сползает улыбка, она беззастенчиво смотрит на наши переплетенные пальцы.

— Чего это вы? — поднимает взгляд на наши лица. — Любовь — морковь, — играет бровями, хихикает, пытаясь

— Чего хотела, Ев? — Богдан высвобождает свою ладонь, я успеваю разволноваться и успокоиться за доли секунды, когда его руки оплетают мою талию.

— Хотела вернуть тебе тетрадь, — копается в сумке, — но похоже я забыла ее. Ладно… Ты будешь вечером дома? Я занесу.

— Завтра отдашь.

— Она точно тебе не нужна?

— Не нужна, Ев, не парься.

Ева заметно сникает, опускает взгляд, закусывает губу.

— Ты сможешь завтра помочь мне…

— Не сможет! — тут уже не выдерживаю я.

Вот липучка! Неужели не ясно, что здесь тебе больше ловить нечего. Испарись! Исчезни!

Она переводит взгляд с моего лица на лицо Колхозника. Его молчание тут же выводит меня из себя. Наступаю ему на ногу, спиной чувствую, как напрягается его торс.

— Я готовлю к экзаменам Джерри, прости, но теперь у меня совсем не будет времени на занятия с тобой.

Он еще извиняется перед ней!

Сильней впечатываю пятку в носок его кроссовка.

— Ладно… Пока, — расстроенно произносит она, разворачивается и уходит.

Толкаю локтем его в бок, поворачиваюсь недовольно.

Колхозник улыбается, сверкая довольными глазами.

Высказать свое недовольство не решаюсь, но он все понимает по моему взгляду.

— Не ревнуй, — шепчет мне на ухо, запуская по моему телу табуны мурашек.

— Вот еще! Делать мне больше нечего! — настроения как не бывало.

Колхозник разворачивает меня лицом к себе, не выпуская из кольца рук, чмокает в нос.

Она ведь смотрит? Ну конечно она наблюдает за нами. Сама тянусь к нему и целую. Сначала едва заметно касаюсь его губ, потом целую по-настоящему, ощущая, как его объятия становятся крепче.

В классе царило привычное оживление, но как только я шагнула за дверь, кабинет наполнила плотная, вязкая тишина, словно кто-то пультом отключил голоса и галдеж всех присутствующих.

Я проследовала к своей парте, как обычно делая вид, что все окружающие меня люди пустое место. До моего слуха начал доноситься шёпот, затем смешки. Спинным мозгом почувствовала неладное. Неужели они уже знают?

— Минутка тишины! — Мирослав, несколько раз громко хлопнул в ладоши. Все затихли, мое напряжение возросло во стократ. В класс вошла географичка. — Ирина Сергеевна, можно я займу пять минут времени вашего урока? У нас очень важный вопрос, на перемене всех не соберешь.

— Мирослав, в темпе, — буркнула учительница не став ему прекословить.

— Все мы в курсе, что на осенних каникулах мы планировали посетить турбазу «Серебряный бор». У нас осталось не так много времени, чтобы провести его вместе. Скоро будет не до отдыха, в одиннадцатом классе нам вряд ли удастся собраться всем составом. Подготовка к экзаменам… — продолжал разглагольствовать Мирослав.

— Касьянов, ближе к делу! — недовольно пробормотала учительница, размещая на доске карту.

— В нашем классе есть человек, который не имеет возможности поехать с нами, — Меня бросило в холодный пот, голова закружилась, я единственная, кто проигнорировал сбор денег на эту поездку, — предлагаю всем скинуться на поездку Джерри. Кто сколько может, — он бросил в мою сторону сочувствующий взгляд. — Если кто-то не в курсе, мама Джерри тяжело больна и сейчас находится в больнице…

— Господи, что случилось? — тут же оживилась географичка, вскинув на меня обеспокоенный взгляд.

Меня колотило от холода и одновременно бросало в жар, спина под плотной рубашкой покрылась липким потом.

— Может сердце? У моей тети недавно был сердечный приступ, — до слуха донесся писклявый голос Виталины. — Джерри, если нужна помощь, ты только скажи! Вдруг понадобится операция, — продолжала она.

Класс загудел, как пчелиный рой.

— Джерри!

— Джерри…

— Джерри… — разносилось ото всюду.

Мне хотелось зажать уши руками и зажмурить глаза.

Географичка сочувствующе покачала головой еще с минуту. Потом прикрикнула, призвав к тишине.

— Джерен, пусть твоя мама поправляется. Такая молодая… Неужели сердце?

Забыв, как дышать, я сидела с ровной спиной и онемевшим лицом. Она смотрела на меня и ждала ответа. Поборов приступ паники, я едва заметно кивнула.

— Ее мама лежит в психушке, — четко произнесла Люба, уперев в меня ненавистный взгляд.

— Сорокина, умолкни… Сама-то давно там была? — Мирослав срежиссировал настоящий спектакль. Он снова таращился на меня во все глаза, ждал реакции.

В голове не было ни одного подходящего ответа. Сказать, что они лгут, только выставить себя еще большим посмешищем. Промолчать, тоже так себе вариант. Встать и выйти? Что мне делать? Что?

Пересохший язык прилип к такому же пересохшему небу. Хоть бы учительница уже прекратила этот балаган.

— Так, хватит! Сегодня мы не будем начинать новую тему, займемся закреплением пройденного материала.

— Можно я выйду! — с трудом подняв руку, проблеяла я.

— Выйди, — кивнула учительница.

На негнущихся ногах я покинула класс, в котором остались все мои вещи включая телефон. Выкрашенная стена коридора, холодила мою взмокшую спину. Я стояла и смотрела в одну точку, точнее на кусочек облупившейся краски на противоположной стене. То чего я боялась последние две недели случилось. Ну и что теперь? Ничего… Поговорят и заткнутся.

Глава 52

— Вебер, я тебя не аттестую! — Я сижу на лавке у стены спортзала, физрук смотрит на меня сведя брови к переносице и нервно трясет бульдожьими щеками. — Ни одного норматива не сдала. Четверть прошла, ты ни разу не явилась на урок в форме.

— У меня справка.

— Какая?

— Желтая! — кричит Мамай на весь зал, кучка насекомых, называемых моими одноклассниками взрывается хохотом. — Сергей Иваныч, как думаете, шизофрения передается по наследству?

— Бандак, умолкни! Что за идиотские вопросы? — брызжет слюной физрук.

Медленно тяну носом воздух, представляя, как натягивается тетива, как стрела вздрагивает, отрываясь от своей опоры, как стремительно достигает цели… Смотрю на Мамая, стараясь не выдать ни единой эмоции. Мой позорный побег из класса на географии, был последним разом, когда эмоции взяли надо мной верх. Больше такого не повторится.

— Осталось два урока, завтра можешь сдать прыжки в длину, в пятницу ведение мяча и броски в кольцо. Без спортивной формы даже не подходи. До чего же наглые пошли девки… — продолжая возмущаться физрук, наконец, отходит от меня, даже не бросив взгляда в сторону замечательной четверки под предводительством Витки. Они так же, как и я не занимались ни на одном уроке, но к ним почему-то претензий нет.

— Шу-шу-шу-шу-шу… Бу-бу-бу-бу, — доносится отовсюду. Они словно ползучие твари не замолкают ни на минуту. В ушах постоянно стоит гул. Хоть бы и правда умом не тронуться.

Не хочу жаловаться Богдану, впереди еще три урока, мне нужно как-то их пережить. Боюсь, что рассказывая ему, не выдержу и разревусь. Лучше буду пока молчать и постараюсь не пересекаться с ним. А может он и

Избегать Колхозника не так-то просто. Он знает мое расписание как свое, поэтому после того, как звенит звонок с урока, я сразу же натыкаюсь на него на выходе из спортзала.

— Как дела? — слегка обеспокоенно смотрит на меня, подхватывая мою руку.

— Нормально, — пожимаю плечами, пытаясь не выдать своего истинного настроения. Он крепко держит мою ладонь, продолжая обеспокоенно зыркать на меня.

— Они обижают тебя?

— С чего ты взял? Все нормально, — к горлу подбирается ком.

— Елисей растрепал или Мир?

— О чем ты?

— Джерри, мать Елисея работает в психбольнице, а его бабка в местном магазине.

— Причем тут его бабка?

— При том, что они отлично знают твою маму.

Меня снова бросает в пот. Как-то раз Мамай трепался с Мирославом сидя позади меня. Он рассказывал ему, что моя мама пыталась украсть в магазине бутылку водки. Его бабка ее пожалела и не стала вызывать ментов, все-таки моя мать дочка учительницы — уважаемого человека.

Чего мне стоило тогда не вцепиться в морду этого урода. Я держалась из последних сил, стараясь не реагировать на их разговор. Почему-то я была уверена, что он сочинил это, чтобы вывести меня из себя, я не верила, что мама способна на кражу в магазине. Моя мама, в принципе, ни на что противозаконное не способна. Думала я тогда, считая это невозможным.

— Ты тоже от него узнал?

— Нет, я случайно подслушал твой разговор с бабушкой, а потом проследил за тобой.

Почему-то мы не обсуждали этот вопрос до этого момента. Но сейчас проговаривая мою проблему в слух мне было легче на душе от того, что у меня есть человек, с которым я могу обсудить это. С бабушкой не поговоришь, она сразу начинает плакать.

— Ты главное не ведись на провокации. Я разберусь с ними, — Богдан крепче сжал мою ладонь.

— Мне плевать, — попыталась растянуть на лице улыбку. — Плевать на то, что они говорят. Не волнуйся об этом. Лучше помоги мне после уроков.

Богдан перевел на меня удивленный взгляд.

— Подежурить за тебя?

— Точно, я же вроде как дежурю по понедельникам, — усмехнулась я. И это тоже он знает.

В опустевшем классе висит тишина, слышно, как тикают часы над доской и шуршит за окном ветер. Тряпка, скользящая по доске, оставляет за собой влажные разводы. Мел пылит, наполняя пространство особым запахом, присущим только школе.

Богдан закидывает на парты перевернутые стулья, поправляя пляшущие ряды столов.

— У тебя на щеке мел, — слышу шепот позади себя, оборачиваюсь.

— Где?

— Здесь, — он проводит горячими пальцами по моей скуле, — теперь и здесь есть, — Богдан подается ближе ко мне, склоняясь надо мной.

От него пахнет мятной жвачкой и легким, свежим ароматом парфюма, который я так и не смогла разгадать. В классе прохладно из-за открытой форточки, но мне кажется, что вокруг нас тропики. Его аромат смешался с запахом меловой крошки и мокрой доски. Кто-то пробежал по коридору мимо класса, следом послышался еще топот.

— Пойдем на площадку? — нервно улыбнулась я, прерывая наш зрительный контакт. Не знаю, что именно, но что-то смутило меня. Нам не впервой оставаться наедине, но почему-то именно сейчас, мне стало как-то особо волнительно и трепетно внутри.

— Пойдем, — словно очнувшись от морока, он слегка отстранился назад. — Нужно заглянуть в спортзал, взять мяч, — он забрасывает свой рюкзак за плечо, следом подхватывает мой.

Облизываю пересохшие губы, наблюдая за его резкими движениями.

— Я передумала. Давай завтра? — кокетливо улыбнувшись пытаюсь его подразнить.

— Ну уж нет. Ты сама напросилась, — Богдан широко улыбается, распахивая передо мной двери класса.

Удастся ли мне его провести? Он же сразу меня раскусит.

И снова моя ладонь в его руке. Мы шагаем по коридору, тесно соприкасаясь плечами. Мне так хорошо рядом с ним. Так тепло и уютно и одновременно с этим волнительно и немного странно. Странно то, что мне совершенно не стыдно перед ним за маму.

Солнце катится к закату, школьная площадка пуста. Ветер раздувает мои волосы, бросая челку мне на глаза. Безуспешно пытаюсь убрать их за уши, ведь новый порыв ветра не заставляет себя долго ждать.

— Не нужно его бояться, — смеется Колхозник, снова бросая мне мяч. Пока что мне удается изображать из себя неумеху. На самом деле я попадаю в кольцо десять из десяти раз, но ему пока знать об этом не следует. Богдан становится позади меня. — Обхвати его вот так, пальцы широко… — его голос над моим ухом снова будит во мне сладкую, тягучую истому. — Главное — работа ног. Немного согни колени и… мягко выталкивай мяч вверх, — Делаю корявый бросок. Мяч летит в край щита. — Ну… почти, — терпеливо произносит он, идет за мячом. Богдан бросает идеальный «трехочковый», сетка приятно шуршит. Обреченно вздыхаю, делая вид, что расстраиваюсь. — Давай, еще раз с моей помощью, — он снова становится позади меня. — Я придержу мяч снизу, а ты бросай…

На пятой или шестой попытке я случайно выхожу из роли. То ли я слишком сильно увлечена его близостью, то ли это происходит случайно. Фактически не глядя, я отправляю мяч в сетку и не дожидаясь его реакции, вскрикиваю:

— Это случайность! — кажется я краснею до кончиков ушей, щеки полыхают огнем.

— Ах ты мошенница, — Богдан отрывает меня от земли, обхватив мою талию.

— Это правда случайность, — хохочу извиваясь от щекотки. Его пальцы бегают по моим ребрам как по струнам гитары. — Хватит! Пожалуйста, хватит!

— Дан! — кто-то окрикивает его, мы оба поворачиваемся на голос. — Может сыграем четыре на четыре, пацаны еще не ушли, — кричит одноклассник Колхозника поднимая мяч с площадки. — Джерен, ты как, не против?

— Играйте, — с досадой, поправляя задравшуюся ветровку.

— Присоединишься к нам? — снова обращается ко мне.

— Я не умею, — собираюсь покинуть площадку, Колхозник придерживает мою руку.

— Давай, сыграем разок?

К площадке подтягиваются еще пятеро парней, поглядывающих на меня с любопытством.

— Не переживай… Мы так, на лайте, без жести, — произносит прервавший нас парень.

Закатываю глаза, подавляя в себе коварный смешок.

— Ну, давайте… сыграем разок, — стягиваю с плеч ветровку, — без жести, — бросаю взгляд на Колхозника. Он как обычно улыбается во все тридцать два.

Глава 53

Мы идем очень медленно, хотя могли бы дойти до дома за десять минут. Осенний воздух, прозрачный, холодный и кристально чистый. Утыкаюсь замерзшим носом в ворот куртки, смотрю под ноги. Мою правую ладонь согревает горячая рука Богдана, левая спрятана в карман. Мы молчим почему-то. Он лишь поглядывает на меня время от времени, а меня дико смущают эти

Мы отлично поиграли, поначалу мне поддавались немного, но парни быстро смекнули, что играть со мной в поддавки необязательно. Я внимательно всматривалась в их лица, гадая между делом, был ли кто-нибудь из них у Мира в тот вечер или нет. Мне показалось, что нет.

Так же молча мы продолжаем стоять у калитки, будто ни один из нас не готов попрощаться раньше другого.

— До завтра, — произношу первой, решив прервать тишину.

Том тут же подает голос, мы оба поворачиваем головы на его лай.

— Может пройдемся еще до озера? — предлагает Богдан.

— Давай! — быстрей чем следует соглашаюсь я и снова вспыхиваю, ощущая, как становится жарко под курткой. — Рюкзак только оставлю, — киваю на свой двор.

— Оставь у меня, скажешь бабушке, что делала со мной уроки.

Треплю за холку радостного Тома, чувствуя себя безгранично счастливой. Его шершавый язык проходится по моим ладоням, пока Богдан затворяет калитку. Я еще не была у него в гостях. Обычно он приходит ко мне. А ведь тут еще его дедушка, спохватываюсь в последний момент.

— Слушай, давай я все-таки домой забегу, бабушку предупрежу. Встретимся через пять минут, — собираюсь рвануть к калитке. Он ловит мою ладонь.

— Наталья Ивановна, не теряйте Джерри, она у нас, — кричит Богдан во все горло заметив бабушку за забором.

Она что-то отвечает ему. Я не слышу ее, слышу только шум крови в висках.

— Сейчас поужинаем и выгуляем его, — Богдан подталкивает меня к двери.

Дед Мирон высовывается из-за дверного проема своей комнаты.

— Здравствуйте, — здороваюсь с ним, он добродушно кивает мне.

— Дед, есть что перекусить? — Богдан уже громыхает чем-то на кухне.

Уровень неловкости достигает максимального уровня, когда дед Мирон, тепло улыбнувшись мне, проходит следом за внуком. Я разуваюсь, вешаю на крючок куртку, натянув рукава водолазки до кончиков пальцев, иду на щелкающие и стукающие звуки. Сразу подмечаю, что Колхозник пытается спрятать следы беспорядка, нередко царящие не кухне. Пока внук сметает со стола крошки и прячет в раковине грязную посуду, дед вытаскивает из холодильника кастрюлю.

— Борщ? — Колхозник заглядывает под крышку. — Ты будешь? — бросает взгляд на меня.

Отрицательно мотаю головой, продолжая растягивать рукава, кажущиеся теперь просто бесконечными.

Дед бросает на него недовольный взгляд.

— Кто так к столу приглашает? — бормочет сердито. Колхозник тушуется. — Конечно будет. Джерен, я варил этот борщ по рецепту жены, — ставит его на плиту, щелкает поджигом. — Конечно это лишь жалкая копия ее кулинарного шедевра, но ее борщ ты не пробовала…

— Дед, мы сами, — перебивает его Богдан.

— Сами вы сейчас бутербродов нарежете, — фыркает недовольно. — Сало достань, — Колхозник переводит косой взгляд с него на меня.

Я отрицательно покачиваю головой.

— Доставай, говорю! И варенье абрикосовое захвати к чаю, — дед нарезает бородинский хлеб, вынимает из хлебницы половинку батона и отрезает несколько ломтиков. — Ну-ка помоги мне, внучка, — кивает на холодильник, достань сметану и масло.

Пока Богдан спускается под пол, выполняю распоряжения деда.

— Чай заварить сможешь? — обращается ко мне. Киваю поглядывая на него. — Похозяйничай тут, похозяйничай немного, — дед принимается чистить чеснок. По кухне ползет его аромат, смешивающийся с теплым паром вырывающимся из носика закипающего чайника. Я беру маленький фарфоровый заварник, окатываю его кипятком. Позади меня возникает Колхозник и распахнув шкафчик, достает из него коробку чая.

— Да не этот! — цокает на него дед. — С чабрецом и мятой достань, — в моих руках оказывается пакет другого чая, вероятно собранного дедом Мироном самостоятельно.

Простой стол выглядит так аппетитно, а я такая голодная. Запах чеснока разбудил мои вкусовые рецепторы, теперь я буквально давлюсь слюной. Сижу за столом с идеально ровной спиной, стараюсь есть медленно и аккуратно, гипнотизируя тонкие белые ломтики с розовыми краями. Дед Мирон сел ужинать с нами, скорее всего для того, чтобы проследить, чтобы мы все съели. Точнее не мы, а я. Потому что Колхозник работает ложкой достаточно шустро и смотрит на меня уже без всякой неловкости.

Дед берет ломтик хлеба и натирает его край чесноком, затем мажет его тонким слоем горчицы, сверху кладет пару ломтиков сала, смачно откусывает и вздрагивает, прочищая горло.

— Ядреная! — комментирует остроту горчицы. — Да поухаживай ты за девушкой! — возмущенно ругает внука, верно расценив, то с каким интересом я смотрела на его бутерброд.

— Я сама, — ловко проделываю все те же самые действия, стараясь не переусердствовать с горчицей.

Откусываю небольшой кусочек. Это очень вкусно. Кусаю еще раз. Из глаз едва не брызгают слезы, но я жую глядя на удивленное лицо Колхозника.

— Наш человек, — басит дед, — Богдан тащи горлодер!

— Дед, Джерри такое не будет.

— Неси сказал!

На столе появляется банка с розово-белой субстанцией.

— Мы хотели выгулять Тома, — пытаясь остановить нашу трапезу, говорит Богдан.

— Дай человеку поесть нормально.

— Это очень остро, — предупреждает меня Богдан, когда я отвинчиваю крышку с банки.

— Ешь варенье, — бросает дед внуку.

— Варенье я тоже буду, — машу на лицо от очередной остроты. — Что это такое?

— Хрен с томатом, — отвечает мне дед, мотая седой бородой, закидывая в рот сало.

Остаток борща я доедаю в лет за считаные секунды, пытаясь остудить пламя, бушующее у меня во рту.

Богдан протягивает мне кусочек батона, намазанного сливочным маслом, смотрит на меня одновременно с сочувствием и смехом в глазах

Чай был очень вкусным, варенье просто божественным, байки Мирон Иваныча очень веселыми, а вся атмосфера такой домашней, что мне совсем не хотелось уходить домой.

— Том, наверное, обиделся на нас, — принимаю из рук Колхозника теплую толстовку.

— Надень, так теплее будет, у воды всегда холодней, — послушно натягиваю на себя кофту. Озираюсь по сторонам, рассматривая его комнату. Над письменным столом висит стеллаж, одна его половина забита книгами, а вторая… Верчу в руках крошечную модельку самолетика.

— Это кукурузник? — поворачиваюсь к Богдану.

— Ага. А это… — он поочерёдно берет в руки одну за другой моделью, рассказывает мне о каждой с таким интересом, что я теряюсь от такого количества новой информации.

— Ты, наверное, в детстве мечтал стать пилотом? — беру в руки модель самолета Ан-12.

Колхозник хмыкает что-то себе под нос, вздыхает.

— Или… все еще мечтаешь, — осеняет догадкой меня.

Глава 54

Середина декабря

Я не завидую ему… Нет! Конечно нет!

Но почему тогда, стоит ему завести разговор о поступлении в университет гражданской авиации, внутри меня словно загорается лампочка не теплая и светлая, а противная и зеленая. Я понимаю, что это нехорошее чувство, но ничего не могу

А может это не зависть, а просто я не хочу его терять? Не хочу, чтобы он уезжал за тысячи километров. Хочу, чтобы всегда был рядом со мной. Но разве можно так рассуждать, если любишь человека? Я, наверное, никогда не смогу ему признаться в этом, по крайней мере сказать о своей любви первой. Но то, что я чувствую к Богдану невозможно описать словами. Когда он рядом внутри меня разливается тепло, от макушки до самых кончиков пальцев. Становится спокойно и уютно. Я перестаю контролировать себя. Могу дурачиться и смеяться или наоборот грустить после общения с мамой, ощущая его поддержку.

Герман оказался не годен к службе в армии и даже связи отца не смогли этого изменить. Я виделась с ним всего один раз. В начале ноября, он съездил к маме и навестил нас с бабушкой. Он даже не остался переночевать, уехал через пару часов, объявив, что нашел работу и ему срочно нужно ехать в Москву. Я очень обиделась на него. Он просто бросил нас и пропал. Первое время я пыталась до него дозвониться, но все мои попытки оказались тщетными. Мама приняла его за отца и ей стало хуже. Две недели мне не позволяли видеть ее, а когда она немного оправилась после их встречи, мама стала еще более потерянной и беззащитной. Бабушка говорила, что мы заберем ее домой к Новому году, но боюсь этим надеждам пока не суждено сбыться.

Я не знаю, как бы я сейчас жила без Богдана. Иногда мне безумно хочется заявить ему о своих чувствах, но я боюсь оказаться смешной и нелепой. Боюсь, что он не правильно меня поймет и откажется от своих планов. Он наивно верит, что мы расстанемся всего на один год, что я приеду к нему после одиннадцатого класса.

— Мы на озеро! — кричу бабушке облачаясь в пуховик.

— Шапку надень! — бабушка выглядывает из кухни, — я к Ларисе схожу на часок, если что, не теряй меня.

Киваю бабушке и выскальзываю за дверь. Легкий морозец щипает щеки. Шагаю по расчищенной от снега дорожке к калитке, выйдя за двор вспоминаю, что забыла телефон.

— Привет, — звучит одновременно, наши губы соприкасаются в легком касании. Том пляшет около нас, ему не терпится сорваться с места.

— Телефон забыла, вернусь.

— Пойдем, ты ведь предупредила бабушку, — Богдан подхватывает мою руку, не позволяя вернуться.

Декабрьский вечер опускается на озеро, подсвечивая лед холодным сиреневым закатом. Мы идем, как обычно, держась за руки. Том бежит впереди, нюхая снег.

— Интересно, Елисея исключат? — поворачиваюсь к Богдану.

Он пожимает плечами.

В моем классе снова переполох. На сей раз, в центре внимания не я и не Сорокина. Мамай натворил дел и теперь может вылететь из школы, а может даже получить срок.

Теперь я отлично понимаю, на что рассчитывали мои однокласснички, надеясь на то, что я вступлю в их ряды. Оказывается, Мамай перевелся в эту школу в восьмом классе. Его семья переехала из другого района, потому что в прошлой школе он сам был объектом травли. Моими руками он собирался отомстить своим обидчикам. Его очень впечатлила моя выходка с Волькой и заручившись поддержкой Мирослава, он попытался втянуть меня в эти дела. На самом деле их дружба кажется мне очень странной, хотя учитывая то, что Мамай очень хитро пресмыкался перед Миром, облапошить этого дурака ему не составило никакого труда. Он игрался с Касьяновым как с марионеткой. А вот пользоваться арбалетом его отца не научился, за что теперь обязательно поплатится.

Рев квадрацикла стартующего с места раздается как гром среди ясного неба. Мирослав гарцует в сугробах, отъезжая от лодочной станции. Том лает, скалясь на его ревущий транспорт.

— Какие люди! — кричит он, притормаживая около нас. — Чур, то моя добыча! — тычет пальцем в небольшую полынью, около камышей. — Сейчас за винтовкой сгоняю.

Богдан перебрасывается с ним короткими резкими фразами. Я всматриваюсь в даль, ища глазами его добычу. Утка что ли?

— Том! — с ужасом смотрю на то, как пес трусит по льду в сторону полыньи. — Том, стой! — не раздумывая бросаюсь следом за ним, надеясь догнать его до того, как он доберется до хрупкой кромки.

— Джерри, стой! — кричит Богдан. — Том! Фу!

Но пес лишь ускоряет свой шаг.

— Джерри, ложись на живот и ползи назад, — перепуганный голос Богдана, вибрирует в ушных перепонках.

— Том, пожалуйста, стой! — зову его тихо, опускаясь на четвереньки, ложусь на живот.

— Джерри, назад! Назад!! — кричат уже два голоса.

Хлоп!! Лед трескается резко словно тонкий стеклянный стакан, в который плеснули крутой кипяток. С резким всплеском пес уходит под воду.

— Том!! — хриплю я и по-пластунски ползу к нему.

— Джерри!! — слышу в последний раз, прежде чем острые иглы ледяной воды впиваются мне вовсе не в кожу, а сразу в кости.

Чувствую глухой удар в грудину, будто кто-то со всей силы ударил в солнечное сплетение. Вода под тонким слоем льда, кажется черной, как расплавленное стекло. Она мгновенно заполняет легкие спазмом: выдохнуть нельзя, вдохнуть — значит захлебнуться. Том бьётся где-то рядом, под водой. Одной рукой хватаюсь за острый обломок льда, другой пытаюсь притянуть пса к себе, ухватив за лапу. В панике он отталкивается от меня, заставляя нас обоих погрузиться под воду с головой. Слышно только глухое бульканье и звон в ушах, вода попадает в нос, пытаюсь закричать, вынырнув на поверхность, но снова погружаюсь, поэтому вместо крика делаю очередной глоток воды. Тело перестаёт слушаться через пару ударов сердца. Это не боль — это паралич. Мышцы сводит судорогой, словно их выкручивают ломом. Когти Тома царапают мое лицо, голова врезается в лед, вода больше на кажется мне ледяной, она кажется мне крутым кипятком, тем самым, который плеснули в тонкий стеклянный стакан и поэтому он треснул.

Глава 55

Начало июля

Сквозь щели в ставнях уже лезут золотые полосы, они жесткие как проволока и колючие, как шипы чертополоха. За окном орет истеричка-иволга, и даже в тени под навесом температура, наверное, под тридцать. На градуснике, который висит на веранде, ртуть уже заползла на двадцать седьмую отметку. А будет еще хуже. Я это знаю.

Я натягиваю старые джинсовые шорты, слишком тесные в бедрах, но выцветшие до приятной мягкости. Надеваю серую футболку Колхозника, ту самую, которую когда-то предлагала ему порвать на

Я завязываю спереди узел, слегка оголяя живот. Волосы собираю в тугой пучок, пару раз задевая пальцами шрамы от когтей Тома на виске и скуле.

Выхожу из дома. Воздух бьет в лицо, как из открытой духовки. Пахнет нагретой смолой, сухой пылью и… малиной. Черт… Даже отсюда из-за поворота, где ее не видно, я чувствую этот запах. Сладкий, густой, немного приторный, как сон, который помнишь, но не можешь повторить. Правда это бабушкины посадки.

Те побеги, которые мы высадили по весне с Колхозником, вряд ли дадут в этом году плоды. Хотя он утверждал, что это особый сорт, и мы обязательно соберем урожай и этим летом тоже. Богдан притащил в мою комнату какую-то лампу, а я исправно опрыскивала торф пульверизатором и уже через три недели, мы увидели первые листья. Мне не верилось, что из них что-то выйдет. Теперь наблюдаю высокие толстые побеги усыпанные шипами. Приседаю на корточки. Сглатываю удушливый ком моментально скопившийся в горле. Две спелые ягодки прячутся под широким листком. Они совсем не похожи на ту малину, которой засажен бабушкин сад. Они гораздо крупнее и немного другого цвета. Раздвигаю пальцами листья, считаю ягоды. Дыхание перехватывает. Перестаю считать, когда дохожу до двух десятков. Все-равно я не съем ни одной из них. Нельзя брать радость с того, что было посажено на двоих. Выпрямляюсь и делаю несколько шагов в направлении бабушкиного малинника. Эти ягоды я тоже не стану есть. Соберу их для мамы.

Комар тонко поет около уха. Отмахиваюсь от назойливого насекомого. Как робот срываю сочные, мускусно пахнущие ягоды и кладу их в пластиковое ведерко, подвешенное на проволочный крючок прицепленный к шпалере.

В соседнем дворе лает Том. Все мое нутро просит, обернуться назад, бросить взгляд на прозрачную сетку, но я не буду этого делать. И плакать тоже не буду. Предательская слезинка, все же срывается с ресниц и бежит по щеке. Солнце моментально высушивает ее. В голову снова лезут воспоминания:

'— Быстрей! Быстрей! Она синяя, бл… ть, она синяя вся! Снимай скорей с нее все. Только не спи! Только не спи! Слышишь, дура!

Я в сознании, но парализована холодом. Парализовано абсолютно все тело и язык в том числе. Белое как мел лицо Богдана склоняется надо мной, с его волос бежит вода. Он молчит. Боже, почему он молчит? В глазах страх, на лице немая маска ужаса. Он начинает тормошить меня как куклу, стягивает пуховик. Единственное что я вижу сейчас это синее небо, белый снег и то как Мирослав стягивает с себя одежду.

— Быстрее! Быстрей! — скачет он на одной ноге, выбираясь из утепленных штанов. — Ты тоже раздевайся, дебил! Не тупи, Дан, окоченеешь в мокрых шмотках! — на снег рядом с моей головой падает сухая одежда. Через секунду, слышу рев квадрацикла.

— Где Том? — с трудом шевелю губами. Богдан кутает меня в сухую одежду, растирает ноги, натягивает на них длинные спортивные штаны. Его трясет. Пытаюсь сказать, что я в порядке, но получается лишь невнятный всхлип. Он подхватывает меня на руки, крепко прижимает к себе. Слышу как грохочет его сердце. Рядом раздается лай Тома.

— Быстрее! Быстрей! — Мир помогает ему поднять меня на квадроцикл. — Я приведу его! Гони! — пинает колесо своего зверя и ловит за ошейник мокрого, трясущего шерстью пса…'

В школу я пришла уже после зимних каникул. Все кругом было таким странным, совсем другим, словно я попала в зазеркалье и видела всех вокруг наоборот. Богдан проводил со мной все свободное время, но ни разу не обмолвился о том, что между ним и Мирославом закончилась вражда. Из-за чего она началась, я узнала гораздо позже и не от него. В мае, когда одиннадцатый класс полным ходом готовился к последнему звонку, мама Мира подловила меня около школы, попросив уделить ей пару минут, парой минут конечно не обошлось. В тот день она посеяла в моей душе семена, которые дали первые всходы буквально через неделю, еще через неделю их корневая система окрепла, а еще через две — появились первые листья, а затем и плоды.

Колхозник никогда не рассказывал мне, но теперь я знаю, что его родителей не стало, когда ему было шесть. Еще шесть лет он жил и воспитывался в семье тети, родной сестры его матери, которая являлась мамой Мирослава. Мира злило и раздражало слишком заботливое отношение родителей к так называемому бедному родственнику. Их отношения становились все хуже и хуже и в один момент, Колхозник ушел к деду. Дед Мирон сильно пил, тяжело переживая свое одиночество. Утрата единственного сына, а спустя время и утрата жены пустили его жизнь по наклонной. Он не хотел брать на себя ответственность и несколько раз отправлял внука обратно. Но Колхозник оказался настырным. Последние несколько лет дед Мирон не прикасался к бутылке. Я почти сразу поняла, к чему она ведет. Хотя не скрою, мысли порвать с Колхозником посещали меня и до этого разговора. Я оттягивала этот момент, мысленно убеждая себя, что это все лирика. Никому не нужные розовые сопли. Мне ведь хорошо рядом с ним и ему хорошо рядом со мной. Хорошо ведь!

О том, что он решил поступать в аграрный институт в нашем городе, я узнала в апреле и малодушно обрадовалась этому. Выходит, не просто так я дала ему такое прозвище. Но я ведь знала гораздо лучше других, о чем он мечтает на самом деле, родители Мира тоже знали и даже готовы были платить за его обучение, если он вдруг не сможет поступить на бюджет. Выходит, осуществить свою мечту ему мешала только я. Девушка, которая вслух не могла признаться ему в своих чувствах, хоть и слышала о его чувствах к ней, каждый божий день. Он не хотел уезжать далеко из-за меня.

Жаркое солнце словно задалось целью высушить землю до состояния пустыни. Цепляясь голенью за колючий побег расправляю поливочный шланг, вода в малинник течет беспрерывно, перекладываю его под «наш» малиновый куст и все же срываю ягоды аккуратно укладывая их сверху уже собранной малины.

Том стучит металлической чашкой об бетон. Наверное,

— Тише, — прикладываю палец к губам, крадусь по соседскому двору.

Разве Том был когда-нибудь послушным? В тот момент, когда я подхватываю с земли миску и несу ее к уличному крану. Пес начинает громко, радостно лаять.

— Том, тише! — возмущаюсь в полголоса. Кожей чувствую пристальный взгляд в спину, но не оборачиваюсь до тех пор, пока вода не наполняет емкость.

— Пес умирает от жажды, а хозяину дела нет. Тебя бы выставить на такой солнцепек, — бросаю короткий взгляд назад, особо не задерживаясь на его лице. Корочка на разбитой брови уже отпала оставив легкий розовый шрам, никаких других последствий его драки с Кулаком больше не видно. Кулак очень удачно объявился в моей жизни, до него я рассматривала в качестве жертвы друга Колхозника, но до последнего не решалась использовать его, хотя подмечала интерес Руслана ко мне еще с осени. Осторожно ставлю миску с водой около пса. Вода хлюпает под его языком. Выпрямляюсь в полный рост, чувствуя, как трясутся поджилки. — Да не смотри ты на меня так! — раздраженно закатываю глаза. — Неужели ты думал, что это навсегда? Ты сам виноват, что нафантазировал себе всяких небылиц, — развожу руками. Между нами расстояние в пару метров, хоть бы он не услышал, как колотится мое сердце. — Поставь себя на мое место, — я издеваюсь над нами обоими, убеждая себя, что так нужно. — Вот ты бы кого выбрал: агронома или будущего юриста с квартирой, машиной и папочкой, готовым выполнить любую прихоть своего чада, — мне самой от себя противно, но он сам виноват. Не был бы таким упертым, мне не пришлось бы идти на крайние меры. Вот я бы точно не отказалась от переезда в Германию, если бы меня туда кто-то позвал. Но у меня ведь мама… и бабушка… и брат, на которого невозможно положиться. Зачем жить не свою жизнь, если ты можешь выбрать свою? Ту, о которой всегда мечтал. Колхозник продолжает смотреть на меня с презрением, молчит. Сама от себя не ожидая, делаю несколько шагов к нему буквально впечатываюсь в его грудь. Обхватываю ладонями его лицо, смотрю в глаза. — Ну чего ты молчишь? Скажи, что-нибудь! Скажи, что я сука, дрянь, продажная шкура, — пальцы впиваются в его скулу, смотрю в его глаза. Он осторожно касается моих запястий, убирая мои руки от своего лица.

— Ты хотела, что бы я уехал? — произносит ровно, его голос спокойный и твердый в отличие от моего.

— Мне все равно. Делай, что хочешь! — пожимаю плечами, отступая назад.

Колхозник усмехается и отводит взгляд. Он все понял, плохая из меня актриса. Этот план лишь в мыслях казался отличным. Мне нужно было его уязвить, обидеть, унизить растоптать его чувства, и я это сделала. Он никогда меня не простит.

— Ты перестаралась, Джерри, — хмыкает снова, — но… своего добилась. Надеюсь будущий юрист с квартирой и машиной, сделает тебя счастливой.

— Дурак, — бормочу себе под нос, опустив полные слез глаза.

— От дуры слышу, — пауза… длиною в целую вечность. — Не лазай больше через забор, можешь ходить к Тому через калитку, завтра меня уже здесь не будет.

Не нахожу что сказать, просто киваю, по-прежнему не поднимая на него глаз.

Эпилог

Десять лет спустя

Как обычно распахиваю глаза ровно в четыре двадцать девять. Ровно за минуту до будильника. За окном еще черно, на автомате тянусь к телефону, жму на боковую кнопку в ту самую секунду, когда начинает звонить будильник.

Арчи уже на ногах, он тычется носом в мою ладонь, и смотрит на меня говоря взглядом: «Доброе утро, Джерри! Я готов к новому дню, и ты давай шевелись.» Словно в подтверждение этих слов, он снова поддевает носом мою руку. Когтистые лапы стучат по ламинатной доске, пес хватает зубами форменную рубашку, стягивая ее с плечиков висящих на ручке шкафа. Тащит ее к кровати.

— Встаю! Встаю! Прекрати протирать пол моей одеждой, — возмущаюсь на пса, которому не терпится ехать на службу.

Бреду на кухню преследуемая своим конвоиром. Первым делом насыпаю корм Арчи, наливаю ему воду. Кофе пью стоя у окна, наблюдая за горящими огоньками еще ночного города. За одно проверяю погоду: от нее зависит то, как сегодня будет нюхать мой пес. Заканчиваю завтрак и провожу осмотр слизистых Арчи, похлопываю его по бокам. Наношу легкий макияж, одеваюсь. В шесть нам нужно быть в зоне прилета международных рейсов. Арчи обожает свою работу. А я обожаю свою служебную овчарку. Чувствую легкий укол в сердце. Вот как я его оставлю? Разве я смогу? До момента нашего расставания от полугода до года. Ровно столько ему отмерил ветеринар. Арчи старый пес, скоро будет не годен к службе. Сразу вспоминается мое тяжелое расставание с Томом. Оно было невыносимо трудным. Я уже решила, что заберу его, но содержать в квартире две собаки вряд ли смогу. Придется отвезти его за город. А может буду жить с двумя собаками. Герман бы сейчас обязательно пошутил на эту тему. Сказал бы, что нормальные старые девы заводят себя несколько кошек, но я никогда не была нормальной. Со старой девой он тоже перегибает, я все-таки целых полгода была замужем. О чем я только думала? Не знаю… наверное, думала, что уже пора. А раз зовут, наверное, стоит согласиться.

— Рядом! — командую Арчи, выходя из квартиры. Цокот его когтей сейчас перебудит всех соседей, нужно ли говорить, что нас здесь не очень то жалуют. Впрочем, мне все равно… Спускаемся во двор. Открываю машину, приглашая его на заднее сиденье.

Дорога по городу занимает не больше сорока минут, пес спрыгивает на парковку весело виляя хвостом. Ну какой он старичок? Мальчишка! Может мне еще удастся уговорить врача продлить срок его службы на годик другой.

Лента багажа ползет, пассажиры еще сонные, а для Арчи это уже охота. Нас почти сразу вызывают на подозрительный чемодан. Арчи садится в полуметре. Посадка четкая без суеты. Это его «доклад». Я легко считываю его сигналы: если чуть ускорил дыхание ему интересно. Если замер, то что-то нашел.

Таможенник вскрывает чемодан. Внутри манго, оно пропитано запрещенным составом, это не первый случай. Поэтому я сразу составляю акт. Награждаю Арчи

До обеда все гладко, без происшествий. В пять нас ждет инспекция грузового терминала, а пока мы можем перекусить. Взглядом подзываю Арчи к себе, он понимает меня без слов, идем в направлении служебного помещения.

Гоню прочь странное чувство, будто кто-то за мной наблюдает. Оно возникло минут десять назад, теперь от этого ощущения сосет под ложечкой. Примерно то же самое я чувствовала много лет назад, когда была преследуема настырным мальчишкой, с которым у меня была любовь. А ведь первая любовь не ржавеет, вроде так говорят. Быть не может… Голова сама оборачивается назад. Мой пес в отличие от меня спокоен. Я работаю здесь почти полтора года, по началу я фантазировала о том, что могу встретить его здесь, но быстро отмахнулась от этой навязчивой мысли. Даже если мы окажемся в одном месте в одно и то же время, вероятность того, что наши взгляды пересекутся равна одному проценту из ста. Здесь столько народа, что себя потерять можно, не то что найти кого-то случайно.

Мы ни разу не виделись с нашей последней встречи. Не списывались, не созванивались и, наверное, здорово изменились. Через бабушку я узнавала о некоторых подробностях его жизни, дед Мирон ей рассказывал. Сама спросить у Мирона Ивановича о его внуке я ни разу не решилась. Герман перевез нас в Подмосковье сразу, как только я окончила одиннадцатый класс. Бабушка поначалу не хотела ехать, умоляла оставить маму с ней. Герман убедил ее, что здесь маме будет гораздо лучше и оказался прав. Мама живет свою новую жизнь в новом месте и даже нянчит внука. Кто бы мог подумать, что попав к клинику для зависимых Герман встретит там человека, который поможет устроить жизнь ему и его близким.

Голова не прекращает вертеться по сторонам, словно она на шарнире.

— Джерри! — слышу громкий вскрик и замираю на месте.

Накрываю ладонью рот и срываюсь с места.

Десять лет! Боже! Десять лет, как один день! Мне кажется, он совсем не изменился. Врезаюсь в Колхозника на полном ходу, обнимаю его и только спустя несколько секунд подаюсь назад, осознав странность своего поведения. Арчи словно приревновав лает на него. Прошу его замолчать.

— П-при-привет… — наконец выдаю, отлепив от неба пересохший язык.

— Привет, — улыбается он, глядя на меня тем же самым смеющимся взглядом.

— Ну ты и вымахал! — со все дури луплю его по плечу, готовая тут же рухнуть в обморок от своей выходки.

Он ни капли не изменился и вряд ли подрос хотя бы на сантиметр. Что я несу? Похоже синдром присутствия Колхозника будет преследовать меня всю жизнь.

— Ты тоже, — смеется он. — Тебе очень идет форма.

— И тебе… Тебе тоже очень идет форма.

Мой цепкий взгляд впивается в его правую руку, на безымянном пальце нет обручального кольца.

Ну и что? Может он просто не носит его. Я ведь тоже не носила. Оно мне мешало. И вообще, о чем я думаю? Я ведь смертельно обидела его много лет назад. Но мне ведь тоже было плохо! Будто я с великим удовольствием встречалась с Кулаком, демонстрируя всем, что мы пара.

Его глаза бегают по моему лицу, губы улыбаются. Неловкая пауза затягивается.

— Мы шли на обед. Составишь нам компанию?