(не) убежать от него

Глава 1

Агата Ковальская, Ника Стефан

(не) убежать от него

Мой отец умер полгода назад, оставив после себя маленькую однокомнатную “хрущевку” в самом плохом районе нашего городка. Квартира была напрочь убитая и требовала таких денежных вложений, которых у меня отродясь не было. Продать же ее за более или менее приличную сумму, тоже не представлялось возможным, поэтому мне приходилось жить там, утешая себя, что у меня есть какое-никакое, но жилье.

Я старательно мыла полы, передвигала старую мебель и покупала новые пледы и подушки, чтобы хоть как-то сделать мою халупу похожей на уютный дом. Получалось плохо. Оборванные обои, потрескавшийся от долгой жизни линолеум, ободранные подоконники — все это не просто говорило, а вопило о бедности и даже о нищете.

Моей скромной зарплаты продавца в супермаркете едва хватало на коммуналку, питание и скромную одежду. Зачастую я одевалась в сэконде, и бурно радовалась, когда мне удавалось “поймать” там что-нибудь стоящее, как к примеру, синие левисы, которые я носила с большой гордостью.

Я хваталась за любые подработки, всегда выручала девчонок, которым не хватало законных выходных и они просили меня выйти за них.

— Полечка, ты у нас просто палочка-выручалочка, — обнимала меня довольная Нина, моя напарница, когда я согласилась отработать за нее в праздники, — Чтобы мы без тебя делали? Ты такая лапочка!

— Отдыхай, Нин, — улыбалась я, — У тебя же семья, а мне все равно нечего делать. — Нина, похоже, не догадывалась, что выручаю ее не по доброте душевной, а потому что за работу в праздники, мне заплатят чуть больше положенного, и я смогу наконец купить себе новые кроссовки или зонтик… Да и сумка моя явно просилась на заслуженный отдых, как впрочем и много другое.

Я мечтала, что когда-нибудь у меня будет хорошая работа и я смогу не бояться, что мне не хватит денег, чтобы дожить до получки и смогу покупать то, что мне хочется, не выискивая глазами таблички со скидками, а еще я может быть наконец побываю на море! Хоть недельку, хоть на самом недорогом курорте! Как же мне хотелось увидеть море, пальмы, прогуляться по набережной в красивом платье, чтобы ветер приподнимал мои волосы, а я бы задумчиво смотрела на солнце, тонущее в вечернем море…

Так, мечтая о светлом будущем я и жила. До тех пор, пока настоящее не стало тем самым кошмаром, по сравнению с которым моя бедная, но уютная жизнь, показалась вполне себе нормальной. Во всяком случае, она была стабильной и спокойной

Он пришел поздно вечером. В конце мая поздно темнеет, поэтому я сидела в кухне, не зажигая света и смотрела в приоткрытое окно. Ветерок шевелил занавеску, и с улицы тянуло запахом сирени. Был слышен смех — подростки сидели на лавочке около подъезда и что-то рассказывали, кто-то перебирал струны гитары. Я пила чай и лениво размышляла о том, что нужно постирать наконец занавески — окна постоянно открыты, а на улице пыльно… В дверь позвонили и я, решив, что это соседка, которая заглядывала по вечерам, чтобы посидеть у меня, выпить чаю и отдохнуть от своих деток, открыла

Он буквально вдавил меня в прихожую, заняв собой все небольшое пространство. Высоченный, широкоплечий мужчина, лет сорока, с темными волосами и упрямым подбородком, покрытым щетиной. У него были пронзительные глаза, которые буквально прожигали насквозь и сведенные на переносице брови.

От мужчины пахло дорогим табаком, дорогим парфюмом, большими деньгами и… опасностью.

— Что вам нужно? — пропищала я, надеясь на то, что он ошибся дверью, или подъездом.

— Мне нужна ты! — рявкнул он.

Глава 2

Я отступила в комнату, он шел за мной следом, на его скулах играли желваки, а в глазах плескалась ярость. Боже, у меня вспотели ладони от страха и сердце готово было выскочить из груди.

— За-а-чем я вам нужна? — пролепетала, продолжая пятиться, пока не наткнулась спиной на шкаф. Он навис надо мной, будто скала

— Придется тебе, кукла, ответить за грехи твоего папеньки, будь он не тем помянут. — ухмыльнулся он и ухватил меня за подбородок, — Ничего так, девочка, свежая. — процедил он.

Мне удалось выскользнуть из его рук и я метнулась к окну.

— Я буду кричать. — я рванула на себя оконную раму, она открылась со скрипом и в лицо мне дунул свежий ветерок, — Кто-нибудь вызовет полицию.

— Посмотри в окно, — хмыкнул мужчина, — Там мои люди. Хоть обкричись, никто не посмеет вмешаться. — я выглянула в окно — два внедорожника с тонированными стеклами. Возле машин стояли коротко стриженные парни с широченными плечами, они лениво перебрасывались словами, прислонившись к машинам и посматривали на окна…

Я отшатнулась от окна, судорожно вспоминая, где у меня телефон. Кажется он в кухне. Черт! Как нарочно, я оставила мобильник на кухонном подоконнике…

— Сядь. — мужчина кивнул в сторону дивана и я послушно присела на самый краешек. Может быть это все же какая-нибудь ошибка? И сейчас я все объясню, он поймет и мы с ним расстанемся…

— Это не ошибка. — он будто прочитал мои мысли, — Что ж Аркашка такую убогую хату дочке оставил? — он, прищурившись осмотрел стены, — Столько денег через него прошло, а тебе ничего не перепало, выходит?

— Какой Аркашка?.. — до меня дошло, что он говорил о моем отце, и я быстро его перебила, — Вы точно ошиблись! Папа работал кладовщиком, у него была очень маленькая зарплата и он часто болел… Вы ошиблись…

— Я никогда не ошибаюсь, кукла, — качнул он головой, — И о папе своем выходит, что ты мало знала! — насмешливо продолжил он, — К его лапкам миллионы прилипли. Причем, заметь, чужие миллионы, которые придется отдавать. Тебе, кукла, отдавать.

— Я не кукла! — рассерженно кричу я, — И где же эти миллионы? — я распахнула шкаф, — Ищите! Если найдете — они ваши! Только подумайте, — судорожно вздохнула, — Если бы у нас были миллионы, как вы говорите, жили бы мы в такой нищите?

— Вот то и интересно, — протянул мой “гость”, — Где он схоронил деньги?

— Не было у него ничего. — я так вымотана, что у меня не осталось сил даже на то, чтобы бояться, — Мы с папой никогда не шиковали, у него на лекарства даже денег не хватало, так что вы не там ищите… Если даже вы убьете меня, — я обняла себя за плечи, мне вдруг стало очень холодно, — Вы все равно

— Не боись, поищем. — он бросил на меня такой взгляд, что я съежилась, — И молись, чтобы нашли… иначе придется тебе все отрабатывать, а ты столько не стоишь, кукла, даже, если будешь круглыми сутками… работать. — он опять усмехнулся и схватил меня за руку, — Поедешь со мной.

— Ку-у-да? — прошептала я и мое сердце ухнуло куда-то вниз, — Я не могу, мне завтра на работу.

— Теперь ты на меня работаешь. — процедил он и провел большим пальцем по моим губам, — Будешь делать все, что я захочу, если… если, конечно тебе дорога твоя жизнь, поняла?

— Поняла, но…

— Никаких “но”! — рявкнул он так громко, что я вздрогнула.

В это время в комнату заглянул один из “качков”.

— Демид, там это… — парень с интересом посмотрел на меня, — Ребята спрашивают, долго мы тут будем, а то нас в клубе ждут.

— Клуб сегодня отменяется. — буркнул Демид, — Оставишь тут Севу с Лехой, пусть перевернут все, каждую досочку поднимут… Вдруг тайник какой.

— Понял. — лениво кивнул парень, — А девушка?..

— Куклу забираю. — ухмыльнулся Демид, — В дочки-матери поиграем с ней. Все, Кир, пошли.

Я слушала все это, вытаращив глаза и старалась не расплакаться. Это похоже на кошмарный сон! Разбудите меня! Пожалуйста, кто-нибудь! Это не может быть правдой.

— Не вздумай кричать. — прошипел Демид, вытаскивая меня из квартиры на лестницу, — А то я и с соседями могу разобраться, поняла?

— Да, — сглотнула я, надеясь, что нам на пути встретится хоть кто-нибудь. Хоть один человек, который потом позвонит в полицию и расскажет, как меня увели с собой бандиты… Но было так тихо, будто во всем доме не было никого живого.

Если кто и подавал голос, то это маленькая собачка, которую выгуливала каждое утро пожилая женщина со второго этажа. Собачка храбро лаяла, и даже пыталась рычать…

— Ай Моська, — хмыкнул Демид, когда мы проходили мимо двери, за которой надрывалась собачка, — Маленькая, видать, но храбрая. Уважаю.

Мы вышли во двор и Демид втолкнул меня в машину. Кир прыгнул за руль, я вжалась в угол сидения… В этот момент, я хотела только одного — чтобы все это оказалось сном.

Глава 3

В салоне пахло кожей, табаком и каким-то парфюмом. Демид с Киром и еще один парень, к которого они звали Деном, перебрасывались фразами, смысла которых я совершенно не понимала, будто они говорили на незнакомом мне наречии. Я закрыла глаза и постаралась успокоится.

Я вспоминала нашу с папой жизнь и пыталась вытащить из этих воспоминаний хоть что-нибудь, что говорило бы о больших деньгах… Ничего. Пусто. Мы покупали продукты в самых обычных магазинах, “ловили” скидки, в нашей квартире не было ремонта лет двадцать, если не больше… Я и работать пошла, потому что не могла себе позволить даже учебу в колледже — на бесплатное мне не хватило баллов, а платить было нечем.

— Папа, что же у тебя за друзья такие были? — мысленно обращалась я к отцу, — Почему теперь мне приходится расплачиваться за какие-то твои долги?

Как мне объяснить этому отморозку, что у нас никогда не было не то, что миллионов, но даже сотен тысяч? Я и понятия не имею, каким образом папа мог быть причастен к этим бандитам…

— Приехали, кукла. — обернулся ко мне Демид и выпрыгнув из машины, открыл дверцу с моей стороны, — Вылезай.

— Не надо меня называть куклой. — тихо сказала я, ступая на землю, — Меня Полиной зовут.

— А че! — заржал Кир, — Правда ведь на куклу похожа, на эту, как ее… Барби, вот! Волосы белые, глаза большие, сиськи, попа…

— Хватит ржать, — осадил Кира Демид, — Иди, предупреди Галку, чтобы подготовила комнату для… Полины.

Кир хмыкнул и побежал по ступеням в дом. Я оглянулась — двухэтажный дом, большие панорамные окна, терраса, покачиваются фонарики, в окнах горит свет и мелькают люди. Тихо, все это похоже на красивую картинку чей-то жизни, где есть большой загородный дом, терраса, увитая плющом, мерцают огоньки, где-то слышен смех и стрекочут кузнечики… Но я подняла взгляд на Демида и все очарование этого мгновения рассыпалось, как песочный замок…

— Проходи. — Демид шутовски поклонился, — Добро пожаловать.

Я молча поднялась по ступеням и вошла в дом. Все было так, как бывает в обычных домах — стол, камин, мягкие диваны и кресла, на которых лежали подушки и пестрые пледы, я заметила в окна стеллажи, набитые книгами, подошла ближе.

На полках стояли довольно редкие издания — Золя, Диккенс, Чехов… Я провела пальцем по корешкам, кто бы мог подумать, что такие люди, как этот Демид могут иметь такую библиотеку. Хотя может быть это и не его книги…

— Удивлена? — прервал мои размышления Демид, — Думала, что у меня в доме ружья по стенам и кинжалы висят? — хохотнул он, — Я знаешь ли еще музыку слушаю и…

— Ничего я не думала. — буркнула я и села в кресло, — Мне больше думать не о чем, как о ваших увлечениях… Может вы все же постараетесь понять, что вы ошибаетесь, — я вздохнула, — Я, правда, ничего не знаю ни о каких деньгах! Если бы у меня были деньги, — я шмыгнула, — Стала бы я жить в этой халупе? Вы же сами видели?

— Видел. — кивнул Демид, — Но, что поделать, — ухмыльнулся он, — Нет денег — придется работать.

— Как? — посмотрела я ему в глаза, — Будете забирать мою зарплату? Хорошо, но только мне тогда нужно вернуться домой, потому что мне завтра на работу…

— Помолчи, а? — рявкнул Демид, — На кой мне твоя работа? Сколько ты там получаешь? Полтинник?

— Меньше. — опустила я голову.

— Ну, о том и речь. — кивнул Демид, — Твоей жизни не хватит, чтобы отработать, а тебе ведь еще надо есть и пить… Так что поживешь здесь и будешь работать на меня.

— Не поняла, — я прикусила губу, — Полы что ли мыть? Или белье стирать? Готовить я не очень умею…

— Ты глупая совсем? — поднял бровь Демид, — Полы мыть есть кому, да и повар у меня хороший, а ты будешь радовать меня… Придется тебе поработать, — он бросил на меня тяжелый взгляд, — Поняла?

— Нет. — я сложила на груди руки и изо всех сил постаралась не разреветься, — Если вы хотите, чтобы я с вами… спала, то забудьте об этом. Нет. — комната поплыла у меня перед глазами, — Лучше умереть.

— Ты что, кукла? — прошипел Демид и схватив меня за плечи, рывком поднял с кресла, — Будешь ерепениться, отдам тебя мальчикам на забаву, а они уж придумают,

Я молчала. Он тряхнул меня так, что моя голова чуть не оторвалась от туловища и швырнул обратно в кресло.

— Не рыпайся, кукла. — прорычал Демид, — Лучше смирись, тогда будет не больно, а местами даже приятно. Я умею делать девочкам приятно.

Он развернулся и вышел из комнаты, а сидела, глотая слезы и проклинала свою никчемную жизнь.

В комнату заглянула пухленькая молодая брюнетка.

— Пойдем со мной. — кивнула она мне, — Это ты Полина?

— Да. — прошептала я.

— Я — Галя, — она быстро побежала по лестнице на второй этаж, я едва поспевала вслед за ней, — Вот здесь будет твоя комната, — Галя толкнула светлую деревянную дверь, — Располагайся.

— Спасибо. — я осмотрелась — большая комната, у окна кровать, покрытая пестрым покрывалом, туалетный столик, кресло, небольшой шкаф.

— Вон там дверь в ванную и туалет, — Галя кивнула на белую дверь в простенке, — В шкафу есть одежда, так что можешь переодеться.

— А телефон?.. — робко спросила я, — Можно мне позвонить?

— Чего нет — того нет. — покачала головой Галя, — И вот еще… — она внимательно посмотрела на меня, — Не пытайся бежать. Ничего не получится, только разозлишь Демида.

— И что тогда? — я закусила губу, — Убьет?

— Не убьет, — усмехнулась Галя, — Но… я тебя предупредила, а дальше думай своей головой. Не спорь с ним и все будет хорошо.

Она тряхнула головой и пошла к двери.

— Через час ужин, — обернулась Галя, — Спускайся вниз.

— Я не голодная. — я села в кресло и отвернулась.

— Как знаешь, — вздохнула Галя и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Глава 4

А утром следующего дня пришел он. Демид.

Он подошел к кровати и его губы дернулись.

— Придется тебе постараться, кукла. — тихо сказал он и начал расстегивать рубашку, глядя мне в глаза, — Не нужно брыкаться — я буду нежным… если ты будешь послушной.

— Я не хочу, — выкрикнула я, натягивая одеяло, — Это невозможно! Я не буду с тобой спать! Выйди из моей комнаты! Убери от меня руки!

— Придется. — процедил он и с силой сдернув одеяло, швырнул его в угол, — Не сегодня, так завтра. Не захочешь добровольно — заставлю силой. И помни, девочка, — он наклонился так, что я ощутила запах его парфюма — мятный и свежий с нотками дерева и табака, — я не буду играть с тобой в кошки-мышки. У тебя времени — ровно до вечера. И, если ты продолжишь истерить, то… — он резко выпрямился и усмехнулся, — То ты пожалеешь… Время дискуссий вышло. Теперь ты выполняешь мои условия.

Он вышел из комнаты, хлопнув дверью и я услышала, как щелкнул замок. Я уткнулась в подушку и разрыдалась от обиды и боли.

Неужели все о чем я мечтала, сейчас вот так просто разбилось? Я не увижу море, не надену летящее платье, не пройдусь по белому песку, обжигающим босые ступни? Из-за чего?

Я скрипнула зубами. Не хочу я подчиняться этому мужлану, я не девочка по вызову. Пусть попробует взять меня силой! Как он это себе представляет? Пугать он меня вздумал? Ха! Меня трудно напугать, в конце концов, я свободный человек! Пусть попробует!Сердце колотилось так, что, казалось, треснут ребра.Я представила его руки, его вес, и желудок свело тошнотой. Нет, только не это...

Я лихорадочно натянула на себя одежду и огляделась по сторонам. Должен же быть какой-нибудь выход? Из любой ситуации, даже самой патовой, всегда должен быть выход… Рванула на себя оконную створку — на меня тут же уставился какой-то громила, который сидел на террасе и гладил по загривку большого пса, пес рыкнул, а парень усмехнулся и помахал мне рукой, я тут же захлопнула окно. Что делать?

Я заметалась по комнате, как пойманная в клетку мышь. Думай, Полина, не зря же ты столько книг прочитала!

Холодный ужас сжимал горло. Выхода не было. Окно — сторожевая собака и громила. Дверь — на замке. Мое тело, моя воля — уже не были моими. Они стали предметом торга, угрозы, насилия.

Не хочу! Не могу! — кричало внутри, но крик этот был беззвучным, запертым, как и я. Отчаяние, липкое и холодное, заползало под кожу. Мысли путались, скатываясь в одну черную точку…

Кто такой это Демид и почему он решил, что может вот так просто растоптать меня? Я не знаю, что там его связывало с папой, но я не имею к этому никакого отношения! И не собираюсь расплачиваться за его долги! Прости, папа, но это не моя игра.

Я опять подошла к окну и, спрятавшись за занавеской, оглядела двор. Интересно, просматривается ли территория? Наверняка где-то висят камеры, знать бы еще где. Ни собаки, ни того парня, что ее гладил, не было видно, но это ровным счетом ничего не значило — может они просто сейчас вне зоны видимости. Сидеть и ждать вечера, как забитая овца? Нет.Придется выйти из дома.Хотя бы чтобы понять, с чем я имею дело.

Будь, что будет!

Истерить я не буду, но и покорно идти на поводу у этого Демида, я тоже не стану. Не дождется!

Осторожно спустившись по деревянной лестнице на первый этаж, я пошла на запах еды. Если пахнет едой, то значит там кухня и скорее всего готовит женщина. С женщиной я смогу поговорить и может быть сумею что-то разузнать. Кухня оказалась большой, светлой и уютной. Наверное, в другое время, я позавидовала бы той женщине, которая здесь хозяйничала…

— Доброе утро! — около плиты стояла полная круглолицая женщина, на вид ей было лет пятьдесят, у нее были светлые кудрявые волосы и курносый нос, усыпанный веснушками, — Садись-ка, милая, налью тебе чаю. У меня плюшки поспели. — она вытерла руки передником и поставила на стол блюдо с румяными булочками, — Тебя как звать-то?

— Поля, — улыбнулась я, присаживаясь к столу.

— А я тетя Оля. — она присела напротив меня, подперев щеку рукой, — Ешь, Поля, ешь. У меня плюшки всегда удавались.

— Спасибо, очень вкусно. — булочки, действительно, были вкусными и поняла, что ужасно проголодалась. Напившись чая, я помогла тете Оле убрать со стола.

— Скажите, а я могу выйти прогуляться? — как бы невзначай спросила я, — Хочется воздухом подышать…

— А чего не выйти? — пожала она плечами, — Иди, посиди на солнышке.

— Меня… я видела в окно собаку, — пробормотала я, — Меня не покусают?

— Странно, бойцовские псы… — хмыкнула я.

— Э, да там от бойцовских псов — только рожи зверские, — заливисто расхохоталась тетя Оля, — Они своего хозяина стоят — тот тоже вроде грозен…

— Да? — протянула я, — Мне показалось, что он… опасный.

— Ну для кого-то опасный, а за своих горой стоит… — она отвернулась к духовке, качая головой, — Иди, милая, погуляй, а я мясом займусь.

Я вышла на террасу и зажмурилась от яркого солнца, пахло свежестью и цветами… спустившись со ступенек, я пошла по дорожке, поглядывая по сторонам, людей не было видно, только пчелы кружились над цветами. Я протянула руку к цветку и замерла… навстречу мне по дорожке мчался огромный питбуль. Боже. Что делать? Бежать? Смешно соревноваться в беге с собакой. Пес подбежал ко мне и… сел напротив, высунув язык. Мне даже показалось, что на его, действительно зверской морде, мелькнуло подобие улыбки.

— Ты меня не съешь? — прошептала я, — У меня есть для тебя плюшка, вкусная… — я протянула булочку псу и он осторожно, губами, взял ее, секунда и плюшка исчезла, — Ох, ты обжора, — тихо рассмеялась я, — Значит тетя Оля меня не обманула? И псы эти страшны только с виду? А про хозяина она ведь тоже сказала, что он не так грозен, как кажется. Я потрепала пса по шее, а он вильнул хвостом в ответ

— Гром, ты что, приятель, к девушке пристаешь? — раздался за моей спиной насмешливый голос, — А ты, как я гляжу смелая…

Глава 5

Демид

Тишина. Густая, давящая, нарушаемая только треском поленьев в камине. Я стоял у окна, сжимая в руке тяжелую пепельницу — холодный оникс, гладкий и беспощадный. Как факт. Как долг.

Аркадий.

Имя обожгло изнутри, как кислота. Не просто вор. Не просто крыса, сбежавшая с общаком. Друг. Единственный, наверное, за всю эту поганую жизнь, кому я хоть немного верил за решеткой.

В кабинете пахло дорогим коньяком, кожей и… пылью воспоминаний. Я зажмурился, и тюремная коробка навалилась со всей своей мерзкой реальностью:

Сырость. Вечная сырость бетонных стен, въевшаяся в кости. Скрип нар. Гогот дежурного по коридору. И он — Аркаша. Щуплый, с хитринкой в глазах, но с какой-то дикой, необъяснимой жизненной силой. Как сорняк, пробивающий асфальт. Помню, как он поделился последней пайкой хлеба, когда я после "воспитательной беседы" с паханами лежал разбитый в углу.

— Держись, Демид, — хрипел он, суя мне в руку черствую горбушку. Его пальцы — тонкие, нервные, музыкальные. Он мечтал о скрипке, болван. В зоне!

Я швырнул пепельницу на кресло. Звякнуло. Глухо. Как тогда звякнули наручники на его запястьях, когда его повели в ШИЗО за ту самую пайку, которую он мне отдал. За то, что ослушался "смотрящего". Идиот. Героический идиот.

Мы выживали. Доверяли друг другу глоток воды, кусок сахара, самое сокровенное — мысли о свободе, о женщинах, о том, как заживем по-человечески. Он клялся, что если выберется, найдет свою дочурку, Полинку. Глаза у него светились, когда о ней говорил.

— Умница она у меня, Демид, вся в меня, только красивая.

Красивая. Да. … хрупкая. Как фарфор. И глаза — те же самые, как у отца, серые, с искоркой. Только в них не было его хитринки. Был чистый, животный ужас. И ненависть. Когда я ворвался в ее комнату, когда увидел, как она вжалась в стену… Это был взгляд загнанного зверька. Не воровской дочери. Не соучастницы.

— Папа давно умер! Я ничего не знаю о ваших деньгах!

Ее крик все еще звенел в ушах. Истеричный. Отчаянный. И… правдивый? Чертовски правдивый.

Я подошел к бару, налил коньяку. Жидкий огонь обжег горло, но не смог прогнать холодную струю сомнения. Аркадий исчез. Бесследно. С деньгами. Я искал. Весь общак искал. Нашли только могилу на каком-то захудалом сельском погосте. Пьяный загул, сердечный приступ. Типичный конец для сломленного зоной человека, который не смог вписаться в вольную жизнь. А деньги? Ушли в песок. Или он успел их спрятать? Кому рассказал? Этой… Полине?

— Я ничего не знаю!

Я снова увидел ее у стены. Белое, как мел, лицо. Глаза, полные ужаса. Она скорее предпочтет смерть. Ей противна моя постель. Мои прикосновения. Это ли не самый чистый показатель? Воры, шлюхи, предатели — они цепляются за жизнь, лгут, выкручиваются. Она… оттолкнула меня, зная, что я могу пойти на все.

Она не знала, Демид. Голос в голове звучал настойчиво, противно. Голос разума. Аркаша ее бросил. Как его бросили. Как меня бросили. Он не рассказал ей ничего. Не оставил ничего, кроме фамилии и страха.

Я допил коньяк. Горечь расползалась по всему телу. Не только от алкоголя. От осознания.

Злость. Яростная, всепожирающая злость на Аркадия — за предательство, за воровство, за то, что втянул в это невиновную — все еще клокотала где-то в глубине. Но ее вектор смещался. С Полины — на призрак ее отца. На его глупую, пьяную смерть, которая лишила меня даже права на месть. Кого бить? Кого карать? Мертвеца? Его дочь, которая оказалась просто… пешкой? Жертвой вдвойне?

Я подошел к окну, смотря в темный сад. Там, в комнате, она сейчас одна. Под присмотром Ольги. С мыслями обо мне — чудовище, насильника, убийцы ее надежд.

Я всегда помогал слабым. Старухи, дворняги… Даже в зоне крыс не давил — пусть бегают. Слабых ненавидел, но… не трогал, если не лезли. А она… Она слабая? Да. Физически. Но то, что она не сломалась, нашла в себе силы оттолкнуть… Это не слабость. Это отчаянная сила. Сила, чтобы сказать "нет". Даже ценой всего.

Я не хотел этого признавать. Злился на себя за эту мысль. За эту… жалость? Нет. Не жалость. Переоценку. Я ошибся. Ошибочно нацелил гнев. Сломал не ту, кого нужно.

Придется тебе постараться, кукла. Мои слова ей эхом отдались в памяти. Глупость. Какая теперь "старательность"? Какое послушание? После того, как я силой притащил ее сюда? После того, как я увидел в ее глазах не страх насилия, а тоску по утраченной свободе?

Она не кукла. Куклы не смотрят на тебя с такой ненавистью и… презрением.

Я резко развернулся от окна. Нужно было идти. Проверить дела. Отвлечься. Но ноги не шли. Мысль крутилась вокруг нее. Вокруг ее бледного лица. Вокруг ее дрожащих рук.

Злость утихала. Непрошено, неожиданно,

Я подошел к столу, взял телефон. Набрал номер охранника у ее окна.

— Это я. — Голос прозвучал хрипло. — Девушка… Полина. Никаких эксцессов… не обижать.

Положил трубку. Не добавил "до вечера". Не добавил угроз. Просто… пусть отдыхает.

В камине рухнуло обгорелое полено, рассыпав искры. Как рухнула моя уверенность, что я все контролирую. Что она — просто вещь, компенсация за украденное.

Она была дочерью Аркадия. Дочерью человека, который однажды поделился со мной последней пайкой хлеба в аду. А потом Аркадий обокрал меня, обокрал нас всех.

И я… я чуть не сломал ее окончательно.

Злость еще тлела где-то глубоко — на Аркадия, на мир, на себя. Но нанее… Она гасла. Сменяясь тяжелым, неудобным чувством, в котором не хотелось разбираться. Признаться себе в этом? Ни за что. Но игнорировать факт уже не получалось.

Она не знала. Она просто оказалась на моем пути. Как я когда-то оказался на пути ее отца в тюремной камере. Только он протянул руку. А я — нет.

Я налил еще коньяку. За Аркадия. За его глупую, пьяную смерть. За украденный общак. За его дочь, которая теперь боится каждого моего шага за дверью.

Выпил. Медленно. Ощущая, как жар растекается по телу, но не может прогреть холодное пятно сомнения и… чего-то еще, очень похожего на стыд.

Глава 6

— Ты кто такая? — высокий молодой парень стоял передо мной, сощурившись от солнца. Гром радостно вилял хвостом, умильно глядя на него. Парень совсем не был похож на тех качков, что накануне сопровождали Демида, он скорее напоминал студента-старшекурсника — модные очки в тонкой оправе, и за их стеклами виднелись насмешливые голубые глаза, светлые волосы, джинсы, белая футболка, — Привет! — поздоровался он, — Ты смелая — не испугалась Грома.

— Знаешь, кто-то сказал, что чем больше он узнает людей, тем больше любит собак, — пробормотала я, — И сегодня я в этом убедилась. Некоторые люди меня пугают намного больше.

— О, — усмехнулся парень, — Красивая и умная к тому же… Я — Глеб.

— Полина. — кивнула я, — Ты здесь… работаешь или…

— Боже упаси. Я здесь... отбываю визит вежливости. Мамина воля. — перебил меня Глеб, — Я к дяде приехал. Мама просила ему передать старые бумаги. — он фыркнул, — Ей ведь не объяснишь, что ему не интересны все эти фотографии, письма и всякое такое… А ты? — он с интересом взглянул на меня, — Тоже у кого-то гостишь? Я только пару дней назад приехал, никого не знаю. Люди тут приходят, уходят… — он пожал плечами, — Кто кому кем приходится — шут их разберет.

— Ну… — протянула я, — Вроде, как гощу… кое у кого… Твой дядя — это Демид? — я поняла, что Глеб чем-то напоминает Демида — наверное очень давно тот тоже был таким же, хотя сейчас в это трудно было поверить…

— Ага, — кивнул он, — Демид. Пошли к бассейну пройдем, там можно посидеть под зонтиками, очень жарко. Вон у Грома язык на плече висит.

— Идем. — я подумала, что надо постараться узнать у Глеба, можно ли отсюда выбраться. Похоже, что он пока не знает про меня, и я решила, что это большая удача. Мы пошли вдоль дома по дорожке, выложенной плиткой и я заметила, как из окна на первом этаже на нас внимательно смотрит Галя. Я отвернулась, почему-то от ее взгляда мне стало не по себе.

Около бассейна стояли шезлонги, столики и ротанговые кресла под полосатыми зонтиками. Мы сели за столик. Гром умчался, услышав шорох в кустах.

— Не иначе, как кошка пробежала, — улыбнулся Глеб, — Они с ней вечно носятся друг за другом.

— Он ее не съест? — испугалась я.

— Они спят в обнимку. — рассмеялся Глеб, — Прямо как кошка с собакой.

— Вот странно, — проговорила я, — Собака и кошка нашли общий язык, а люди зачастую не слышат друг друга.

— Да, есть такое, — Глеб внимательно взглянул на меня, — Поля, у тебя что-то случилось?

— Почему ты так подумал? — кисло улыбнулась я, — Это заметно?

— Вообще-то да, — усмехнулся Глеб, — У тебя глаза… больные что ли… прости, — поспешно добавил он, — Это не мое дело.

— Ничего. — покачала я головой, — Всякое навалилось… со всех сторон.

— Значит нужно срочно поднять тебе настроение. — уверенно сказал Глеб.

— Как? — усмехнулась я, — Не думаю, что у тебя получится.

— Чего это? — он снял очки и протер стекла белоснежным носовым платком, — Я вообще-то парень веселый… Слушай, — он водрузил очки на нос, — А что ты скажешь, если я приглашу тебя в кафе? Не подумай ничего такого… просто посидим, выпьем кофе, съедим что-нибудь вкусное, а?

— В кафе? — сердце забилось быстрее. Неужели у меня будет шанс улизнуть отсюда? Нет, вряд ли… Глеб наверняка пойдет к Демиду и скажет ему, что решил пригласить девушку в кафе… — А дядя твой разрешит?

— Ну во-первых, я не мальчик, чтобы отпрашиваться у дяди, — хмыкнул он, — Во-вторых, дядя уехал по делам. Сказал, что приедет поздно. — я почти перестала дышать, ладони вспотели… нужно решаться, пока Демид не вернулся и не пришел ко мне, как обещал…

— С удовольствием. — улыбнулась я, стараясь, чтобы Глеб не заметил моего волнения, — А мы можем уйти… как-то незаметно? Понимаешь, не хочется, чтобы судачили…

— Ой, вы девушки, любите все усложнять! — рассмеялся Глеб, — Ладно, уйдем по-тихому. Я тут нашел одну лазейку… — он хитро мне подмигнул, — Точнее Гром нашел, а я просто шел по его следам. Видишь, — он кивнул в сторону огромного дерева, росшего рядом с высокой оградой, — За этим дубом есть маленькая калиточка. Зачем она там? — он пожал плечами, — Подозреваю, что никто не знает и попросту о ней забыли. Она заросла вьюном… В общем, я толкнул дверь, — он сделал страшные глаза, — А она, хоп! и открылась. Ну я все опять замаскировал, — он смутился, — Прям почувствовал себя скаутом каким-то… Мы через нее выйдем, а там через пару метров трасса. Я машину заранее поставлю. Идет?

— Идет. — у меня пылали щеки от волнения, — Может будет лучше, если ты будешь ждать в машине, чтобы мы не привлекали… внимания? Чтоб уж совсем по-скаутски было, — попыталась пошутить я.

— Точно! — он кивнул, — Тогда, как выйдешь наружу, повернешь направо и иди по тропинке.

— А камеры? — я прикусила губу, — Никто не заметит?

— Во-первых, не думаю, что за деревом есть камера, — Глеб задумался, — Но на всякий случай я на полчасика выключу видеонаблюдение.

— Ты сумеешь? — протянула

— Обижаешь. — Глеб выпятил грудь, — Я — опытный программист, уж с этим примитивом как-нибудь справлюсь. Ну что? Договорились? В семь я буду ждать тебя.

— Договорились. — твердо ответила я.

— Ну и отлично. — он встал, — Ты, кстати, не сказала — у кого гостишь?

— Вот вечером и расскажу. — улыбнулась я, — А то вдруг нам не о чем будет говорить?

— Ладно, — он взглянул на часы, — Пойду тогда проверю машину… Ничего, что я тебя оставлю?

— Конечно. — кивнула я, — Мне тоже нужно… навести марафет. — Глеб, насвистывая пошел к дому, к нему подбежал Гром, радостно подпрыгивая, а сидела, стараясь унять свое волнение. Неужели у меня получится выбраться из этой тюрьмы? На секунду мне стало стыдно — я собиралась обмануть Глеба, который ни в чем не провинился предо мной, но я отбросила эту мысль — он племянник Демида. И значит один из них.

Глава 7

Я еще немного посидела возле бассейна, потом не спеша вернулась в дом, где тетя Оля меня накормила супом и пирожками. Я поела, стараясь ничем не выдаьб своего волнения.

— Тетя Оля? —

— Да, Полиночка?

— Спасибо. За... за все. — я неловко погладила ее по плечу, — Все было очень вкусно.

— Что ты, милая, на здоровье. — она улыбнулась, растерянно и тепло.

Я опять вышла во двор, в который раз взглянула на часы — без десяти семь. Наверняка Глеб уже должен выключить камеры… если, конечно, он сумеет это сделать… стараясь не думать о том, что меня ждет, если мой план сорвется, я пошла по дорожке, ведущей к бассейну. Я старательно делала вид, что любуюсь цветами, даже пару раз нагнулась к клумбам, искоса поглядывая по сторонам, сорвала пару тюльпанов, погладила их тугие лепестки — цветы были нежные и слегка пахли… подойдя к дереву, я медленно обошла его. Где же эта калитка? Я видела только забор, заросший диким виноградом… я судорожно ощупывала металлические прутья, запустив руку под виноградные плети… Наконец рука коснулась защелки. “Скаут” был прав!

Я изо всех сил рванула щеколду, калитка, скрипнув, чуть приоткрылась, я протиснулась в щель и привалилась спиной к двери, чтобы она закрылась. Отдышавшись, я оглянулась по сторонам — еле заметная тропинка петляла между деревьев… Скорее! Я должна успеть до того, как на шоссе появится Глеб. Выйти на трассу и поймать попутку. Попрошу довезти меня до любого поста полиции. Сердце было билось, в ушах стучало, когда я со всех ног бежала к дороге, к свободе. Мои волосы цеплялись за ветки, но я не обращала на это внимания, я думала только о том, что должна успеть! А что, если Глеб уже ждет? Ну тогда я доеду с ним до этого чертового кафе и попроша помощи! У меня есть только один шанс! Один! Я не могу его упустить. А что будет с Глебом, когда Демид узнает? Он же ни в чем не виноват... Нет, нельзя об этом думать. Выжить. Сначала выжить.

Выскочив на пустое шоссе, я оглянулась — машины Глеба не было видно, но и других машин тоже… дорога была пуста. С чего я решила, что смогу поймать попутку? Я побежала по дороге, задыхаясь, подальше от этого дома, от Демида, от этого ужаса… шоссе свернуло вправо, ремешок моей босоножки зацепился за какую-то ветку, порвался, я подвернула ногу, упала, больно ударившись коленом…

Хромая, я ковыляла по дороге, размазывая слезы, в руке я зачем-то сжимала тюльпаны, будто цепляясь за них, как за тонкую ниточку, которая могла меня вытащить…

Я услышала шуршание шин об асфальт… Сердце упало. Это он. Конец. Он все понял и теперь приехал забрать меня обратно в ад. Я опустилась на колени и закрыла лицо руками. Неужели конец моей свободе?

Машина резко затормозила, я слышала, как открылась дверца, шаги… Я так и сидела, не отрывая руки от лица…

— Похоже тебе не до выбора транспорта, — женский голос, сухой, насмешливый, — Садись, подвезу. — я подняла глаза — женщина лет тридцати пяти, в черном брючном костюме, с безупречной стрижкой на белых волосах, тонкое лицо, чуть длинноватый нос, пронзительные очень светлые глаза, похожие на льдинки, — Ну? Или ты кого-то ждешь?

— Нет… — я вскочила и охнула — нога нестерпимо болела, — Спасибо вам огромное! — я заковыляла к белому автомобилю с затонироавнными стеклами. Усаживаясь в салон, пахнущий дорогой кожей и духами, перед тем, как закрыть за собой дверцу, я наконец выбросила, уже поникшие тюльпаны…

— Пристегнись. — сухо бросила мне моя спасительница, — Как тебя зовут? — машина бесшумно рванула с места.

— По… — я сглотнула ком, стоящий в горле, — Лина.

— Марта. — кивнула она, не поворачивая головы, — Будем знакомы, Лина. — автомобиль Марты уносил меня от дома Демида. Я смотрела в окно, на бегущие сосны, из моих глаз текли слезы и я не вытирала их… я их попросту не замечала.

— Думаю, что нам нужно первым делом показать твою ногу врачу, — я вздрогнула — мне нельзя к врачу! Вдруг Демид будет искать меня и начнет с больниц? Так обычно бывало в фильмах, которые я видела…

— Не надо ко врачу, — замотала я головой, — Ничего страшного. само пройдет.

— Не думаю. — процедила Марта, — У тебя, в лучшем случае, растяжение, в худшем — разрыв связки. — я посмотрела на лодыжку — она, действительно посинела и опухла.

— Но я… — я закусила губу, — Может быть просто наложить повязку?

— Нужно сделать снимок. — Марта бросила на меня быстрый взгляд, — Я отвезу тебя к… своему врачу. Не бойся. У тебя не спросят документы и не сообщат в полицию, даже если ты что-то натворила.

— Я ничего не натворила, — шмыгнула я носом, — Вы не думайте, я просто… просто…

— Потом расскажешь, — Марта вытащила из бардачка пачку салфеток и маленькую бутылку воды, — Вытри лицо. Успокойся. Ты в безопасности. — я поймала свое отражение в зеркале и ужаснулась — дорожки от слез, на лбу царапина, всклокоченные волосы. Я намочила салфетку и принялась вытирать лицо.

— Спасибо. — попыталась улыбнуться я, — Как вы решились затормозить… рядом с таким чудищем? Не побоялись, что я испачкаю салон?

— Знаешь ли, — усмехнулась Марта, — Салон всегда можно почистить… И иногда у меня вдруг бывает импульс, чтобы вытащить кого-то из беды.

— Значит, вы добрый человек.

— Я? — фыркнула она, — Вот уж нет. Я скорее просто прагматик. Мне проще было забрать тебя, чем потом думать, что с тобой случилось. Это я о себе думала, понимаешь?

— Не важно, — улыбнулась я, — Главное ведь, результат? Вы меня… очень выручили. Даже не представляете…

Дорогие мои, хотите прочитать

Глава 8

Демид

— Ты что?! — рычал Демид на Глеба, — Совсем берега попутал, щенок?! Какого черта ты все это устроил?

— Прости, — Глеб сидел перед Демидом, опустив голову, — Я же не знал… хотел просто пригласить девушку в кафе…

— Пригласить он хотел! — Демид налил себе воды и залпом осушил стакан, — Это теперь так модно — отключать камеры и тайком пробираться за забор? Отвечай! — рявкнул он и его глаза налились кровью.

— Ну, Дем, — оправдывался Глеб, — Она такая грустная была, глаза, как у больной собаки, — он вздохнул, — Ну я и решил… развеселить ее немного.

— Развеселил? — Демид сел за стол и потер переносицу, чувствуя, как накатывает знакомая, удушающая волна ярости, но под ней — холодная, острая заноза страха. — А что если эта дура под машину попала? Не подумал? Или ее кто-нибудь… — он стукнул кулаком по столешнице с такой силой, что Глеб вздрогнул, — Там озеро недалеко… если она туда побежала?

— За-а-ачем? — Глеб икнул и уставился на Демида, — Я чего-то не понимаю? Она кто вообще? Почему ты так орешь? И… почему она убежала? — он внимательно посмотрел на него, — Она боялась? Тебя боялась?

— Боялась, — пробормотал Демид, — Именно меня и боялась… — он посмотрел в окно и теперь нам нужно ее найти. Во-первых, у меня остался невыясненным один вопрос… очень важный… ну и я не могу оставить это так. Мне нужно... убедиться, что она цела.

— Почему она тебя боялась? — Глеб прищурил глаза, — Ты… что ты ей сделал?

— Ничего. — процедил Демид, — Ровным счетом ничего. Ее папаша… в общем, тебя это никаким образом не касается. Иди лучше пройдись с ребятами… может след какой… не знаю… до озера дойдите тоже. — Глеб кивнул и вышел.

В дверь осторожно постучали. Демид недовольно поморщился.

— Можно? — Галя бочком проскользнула в кабинет и остановилась у двери, — Демид, ты ничего не ел… Принести тебе ужин?

— Нет! — рыкнул он, — Я не голоден… и вообще, не надо… я знаю, где в моем доме еда. — он сделала акцент на слове “моем” и Галя смущенно опустила глаза.

— Конечно, извини… — пробормотала она, — Я просто вижу, как ты расстроился из-за… нее. Она вообще странная какая-то… — Галя пожала плечами, — Сначала бродила тут, Грома угощала… Разве нормальная рискнет протянуть руку к этой псине? Я вон сколько тут живу и то побоялась бы… вечером цветы нюхала, тюльпаны рвала… на кой они ей сдались?

— Странная говоришь? — усмехнулся Демид, — Грома не боялась? А может просто… не такая, как другие? Поняла, что пес не так страшен, как… — он посмотрел на Галю, — Иди, Галя. Мы все странные, каждый по-своему. Иди.

— Ладно. — поджала Галя губы, — Вас, мужиков, не поймешь… — она развернулась, бормоча себе под нос, — Втемяшится в башку какая-то глупость — и все, поскакали за юбкой, а там ничего особенного…

— Ты не поняла?! — повысил он голос, — Мне нафиг твое мнение не нужно! — Галя пулей выскочила за дверь, вытирая злые слезы. За что он так с ней? Неужели не видит, как замирает ее сердце, когда она с обожанием смотрит на него? Она готова на все за один только ласковый взгляд, а он… Галя вбежала в кухню и плеснула себе воды из под крана.

— Зачем воду пьешь? — тетя Оля вытирала вилки полотенцем, — Давай чаю налью.

— Не надо, — Галя села за стол и закрыла лицо руками, — Ничего мне не надо! И вообще! — она разрыдалась, — Устала я и надоело все! Я тут целыми днями, как белка в колесе — мою, глажу, постели перестилаю… И что в ответ?

— В ответ? — усмехнулась тетя Оля, присаживаясь на стул напротив Гали, — Ты деньги получаешь. — она подперла рукой щеку, — Хорошие деньги, Галь. Моя племяшка воспитателем работает… можешь представить, какая ответственность? А зарплата у нее… вот раздели свою на десять…

— И как же она живет на эти гроши? — подняла глаза Галя, — Ни на что ведь не хватит?

— Так и живет. — отрезала тетя Оля, — Ну, конечно, я помогаю — у меня ведь кроме нее, да ее деток нет никого… Но ты, девка, не дури! — тетя Оля строго посмотрела на Галю, — Я ведь вижу, как ты на Демида поглядываешь. Так вот. Не для тебя он. Запомни это. И тогда все будет хорошо.

— Почему? — взвилась Галя, — Чем я плоха? Не уродка вроде. Молодая, работящая… Что ему еще надо?

— Сердцу не прикажешь. — вздохнула тетя Оля, — Не екает оно…

— Видать от той… екает, — буркнула Галя, — Что в ней особенного? Все, как у всех, а он… я же не дура — сразу смекнула, как он на нее смотрел.

— Не дура, значит смиришься. — тетя Оля встала и посмотрела на часы, — Пойду я, и ты иди… и успокойся. Не будет напрасных ожиданий — глядишь и не разочаруешься.

— Ну это мы еще посмотрим! — выпалила Галя, — Не вечер еще! Где она? Сбежала? — Галя хохотнула, — А я… вот она! Рядом! — тетя Оля покачала головой и вышла…

Глава 9

Я вздрогнула от того, что Марта осторожно тронула мое плечо.

— Приехали, — она внимательно посмотрела на меня, — Сможешь дойти до двери или лучше попросить каталку?

— Мы в больницу приехали? — я огляделась, — Извините, задремала… Попробую как-нибудь сама, — я спустила здоровую ногу на асфальт и попыталась встать — из глаз посыпались искры от боли, — Ой, — я опять села, — Боюсь, что не дойду…

— Сиди. — бросила мне Марта и достала из кармана белый айфон, она быстро нашла нужный контакт, — Алло, Олег. Да я. — она чуть улыбнулась, — Угадал, кое-что случилось. Девушка с травмой голеностопа — растяжение сильное или разрыв связки. Боль сильная. Мы рядом с приемным, но она не может встать на ногу. — Марта кивнула, — Отправишь санитара? Спасибо, дорогой. Я тебя не забуду. А ты… — она опять кивнула, — Нам повезло, что дежуришь. — она усмехнулась, — Я не издеваюсь, просто ты самый лучший доктор из тех, кого я знаю. Ждем. — она положила телефон в карман и повернулась ко мне, — Сейчас за тобой приедет карета и нам повезло, что Олег дежурит сегодня. Это мой знакомый хирург. — добавила она, — Очень хороший доктор и… человек. Так что, можешь быть спокойна — он сделает все, как нужно.

Через пару минут к машине подбежал молодой парень в синей медицинской форме с креслом на колесах, он одним ловким движением усадил меня и быстро покатил к пандусу. Марта шагала следом.

Доктор оказался немолодым человеком с бородкой и усталыми, но добрыми глазами. Он

— Ну-с, — доктор улыбнулся, — Вам, девушка сказочно повезло — растяжение, хоть и довольно сильное, но главное, что нет ни разрыва, ни трещины. — он повернулся к Марте, которая сидела на кушетке и что-то читала в телефоне, — Марта, может быть на пару дней оставить…

— Лину, — напомнила Марта, — Ее зовут Лина. Что скажешь? — она бросила на меня быстрый взгляд. Я замотала головой. — Нет, Олег, спасибо тебе большое, но мы в этот раз как-нибудь без больницы. Ты ведь написал рекомендации?

— Да, — Олег протянул мне лист, — Сейчас мы вам сделали обезболивающее, но не пугайтесь, когда опять будет болеть. Несколько дней придется держать ногу в покое, дааа… — протянул он и улыбнулся Марте, — А у тебя, душа моя, как дела?

— Спасибо, — кивнула она, — Все, как всегда. Работаю. Вернее сказать — пашу. И за себя, и за того парня… — она усмехнулась, — И конца края не вижу… Вроде бы времена меняются, а люди, — она улыбнулась уголками губ, — люди все те же — страдают, ждут помощи, так что, к моему сожалению, без работы мы не останемся.

— Трудно? — тихо спросил Олег, — Ты на себя такую ношу взвалила, не каждый мужик вывезет. — он вздохнул, — Это ведь каждый день среди боли…

— Ну, Олег, — хмыкнула Марта, — Ты вроде тоже не в доме культуры работаешь, так в чем, по большому счету, разница?

— Большая разница, — он покачал головой, — Физическая боль… она не так страшна, как боль моральная. То, что грызет душу труднее вылечить… — он взглянул на меня, — Ну ладно. Я очень был рад повидаться, Марта, хоть повод оказался не слишком радостным. Вам, Лина, желаю скорейшего выздоровления и, если вдруг, тьфу-тьфу, — он постучал по столу, — Станет хуже — обращайтесь. Сева отвезет пациентку до машины…

— Спасибо большое, но я сама, — запротестовала я.

— Не спорь. — перебила меня Марта, — Доктора всегда правы.

Через десять минут, когда мы уже сидели в машине, Марта повернулась ко мне.

— Нужно кому-нибудь позвонить? — спросила она, не поворачиваясь ко мне, — Тебя кто-то ждет? — я помотала головой, — Ты с кем живешь? — она наконец взглянула мне в глаза, — Кто-то ведь за тебя волнуется?

— Никто, — пробормотала я, — Разве, что ищут…

— Зачем? — она постукивала пальцами с безупречным маникюром натурального цвета, по рулю, — Что у тебя случилось? Почему тебя ищут? И кто?

— Я ничего не натворила, — пожала я плечами. Боже, сколько еще раз мне придется ответить на этот вопрос! — Меня ищет один человек, потому что он думает, что я знаю, куда мой отец спрятал какие-то деньги… А я ничего не знаю! — я сжала пальцы, — Отец умер, и я жила… плохо я жила… квартира убогая… — я вспомнила, как Демид приказал парням перевернуть все вверх дном и представила, что там теперь… — И похоже, что теперь у меня нет и этой квартиры. И я не знаю, что мне делать. — выдохнула я.

Марта молча посидела пару минут и включила зажигание. Машина рванула с парковки и понеслась по ночному городу.

— Куда вы меня везете? — тихо спросила я, — В полицию?

— А ты хочешь в полицию? — хмыкнула она.

— Нет наверное, — вздохнула я, — Чем они мне помогут?

— Значит нам туда не надо. — кивнула Марта и свернула во двор.

— Дойдешь до лифта? — Марта открыла машину, — Нам необходим отдых, а потом разберемся.

Квартира Марты оказалась просторной студией на десятом этаже. Панорамное окно, за которым плыл ночной город, усыпанный россыпью огней, было главным и, казалось, единственным украшением. Я замерла на пороге, опираясь на костыль, который мне любезно предоставил Сева.

Внутри было тихо, прохладно и… пусто. Ничего лишнего, никаких сувениров, безделушек, которые обычно любят женщины. Светлый паркет, диван-трансформер бежевого цвета, строгий рабочий стол с мощным монитором и ни одной лишней бумажкой. На кухонном островке стояла современная кофемашина и ваза с живыми орхидеями — единственный намек на жизнь, которая здесь теплилась. Каждая вещь, от напольной лампы до простыней на аккуратно застеленной кровати в нише, дышала дорогой, молчаливой функциональностью. Это была не квартира, а тщательно выверенная оболочка.

Мой взгляд упал на стену. Среди безупречной монохромности висела единственная фотография в тонкой рамке из черного дерева. Марта, лет на десять моложе, с непривычно мягкой, почти счастливой улыбкой. Рядом с ней — высокий улыбающийся мужчина, а рядом — мальчик лет семи, держащий их за руки. Солнечный день, парк, абсолютное, светлое счастье, застывшее в прошлом. Я почувствовала укол стыда — как будто подсмотрела что-то интимное и тут же отвела глаза.

— Можешь принять душ, если хочется. Ванная там. Вот тебе футболка, — Марта протянула сложенную мягкую хлопковую майку без единого логотипа, пахнущую чистотой и чужим, дорогим стиральным порошком.

Я кивнула, взяла одежду и, ковыляя, направилась к двери в ванную. Под струями горячей воды я будто смывала с себя страх, пот и ощущение чужой жизни. Футболка оказалась на пару размеров больше, но в ее мягкости было невыразимое утешение.

Когда я вышла, на столе уже стояла подогретая пицца в картонной коробке и бутылка воды. Есть не хотелось, но я присела к столу, было неудобно отказываться. Мы ели молча, и я чувствовала, как Марта наблюдает за мной.

— Итак, Лина, — голос Марты в тишине студии прозвучал особенно четко. — Ты вымыта, накормлена, тебя принял лучший хирург в городе. Ты в безопасности. — она сделала небольшую паузу, дав этим словам проникнуть в сознание, — А теперь расскажи мне, что случилось. Только честно. Я не люблю гадать и строить догадки. И, поверь, — она чуть склонила голову набок, и свет от монитора холодными бликами лёг на её белые волосы, — Чтобы там с тобой не произошло, я слышала истории и пострашнее.

Я оттянула вырез футболки, будто он меня душил.Голос сначала сорвался на шепот, но я заставила себя говорить громче. Мой взгляд снова скользнул к той фотографии на стене, к тому счастью. Я глубоко вздохнула, подняла глаза на Марту, на эту сильную, одинокую женщину в роскошной, пустой клетке, и начала говорить.

— Это началось с моего отца… — прозвучал тихий, но уже не дрожащий голос. За окном медленно плыли огни города, в котором меня искали…

Когда я закончила, за окном уже начало светать. Марта сидела откинувшись на спинку стула, она прикрыла глаза и на секунду мне показалось, что она задремала. Она не задала ни одного вопроса, ни разу не перебила меня, пока я рассказывала свою историю.

— Значит ты — Полина? — наконец спросила она, — А

— Теперь, — сглотнула я, — Когда вы все знаете… вы наверное хотите, чтобы я ушла? Я понимаю, правда. — я попыталась встать, но она положила руку мне на плечо.

— Сиди. Думаешь, я не догадалась, что ты во что-то вляпалась. когда увидела тебя там, на дороге? — хмыкнула она, — Смешно, если бы меня это напугало. — она подошла к окну и застыла на фоне рассветного города — прямая, как тугая струна, — Ты сказала, что его зовут Демид? — обернулась она ко мне. Я кивнула…

Дорогие мои, хотите, чтобы в следующий раз было опубликовано две главы? Если книга наберет 200 звездочек, то так и будет. Приятного чтения.

Глава 10

Демид

— Что-нибудь нашли? Следы есть? — лицо Демида было серым от недосыпа, под глазами залегли тени, — Неужели человек просто растворился?

— Дем, — начальник охраны положил перед ним несколько снимков, — Вот с камер на дороге получили… Вечер уже был, но этот белый мерс остановился и кого-то подобрал. Номеров не видно, к сожалению. Понятно только, что за рулем была баба — вот здесь видно получше, — он ткнул пальцем в нечеткий снимок, — Блонда в черном костюме.

— Ездили на место, Коль? — встрепенулся Демид, — Може что-то на дороге…

— Нет ничего, — покачал головой Николай, — Пусто… только тюльпаны сломанные валяются, но это же не то, да?

— Тюльпаны говоришь? — Демид вспомнил, как Галя говорила про цветы, которые сорвала с клумбы Полина… он задумался, точно! Она сказала “... цветы нюхала, тюльпаны рвала”, — Так, ищем этот мерс. Обращаем внимание на владельцев женщин, или тех, у кого доверенность. Вот здесь, — он протянул фотографию Николаю, — Девушка странно стоит, у нее похоже что-то с ногой. Проверь на всякий случай все травмпункты и больницы.

— Есть. — Николай кивнул и вышел из кабинета. Дверь закрылась, отсекая последние звуки. Демид провёл рукой по лицу, будто стирая маску начальника. Ощущение было гадкое, липкое. Не злость даже. Пустота. Как будто кто-то выдернул штепсель из розетки, и весь гул ярости, который заглушал всё остальное, разом стих. Остался только холодный осадок. Она сбежала. Ей кто-то помог. А он — нет. Не смог.

Тишина обрушилась на Демида, густая, давящая. Он разложил перед собой фотографии. На первом снимке — смутный силуэт у дороги. На втором — открытая дверь белого автомобиля. На третьем — пятно, которое можно принять за лицо блондинки за стеклом.

Он уставился на это пятно, сжимая челюсти до хруста. Кто ты? Мысль билась, как пойманная муха. Кто эта стерва в костюме, которая посмела подобрать то, что принадлежит ему? Нет. Что… что он считал своим? Долг? Да. Но долг был к Аркашке. А к ней… К ней теперь был долг его, Демида. Долг за испуганные глаза. За то, что он, как последний быдлан, вломился в ее жизнь, как в незапертую квартиру.

Он отшвырнул фотографии. Они рассыпались по столу. Глупо. Слабость. Жалеть крысу, которая удрала из клетки. Надо было не играть в благородство, не давать ей времени. Надо было сразу…

“Придется тебе постараться, кукла”. Его собственные слова вернулись бумерангом, ударив по переносице. Идиот. Ты ей вынес приговор, а теперь сам же и ходишь, не находишь себе места. Сейчас он ненавидел себя за эти слова… жестокие, злые, беспощадные. Она сжалась тогда, как от удара.

Он встал, подошел к бару. Не пить. Просто чтобы занять руки. Взял в руки тяжелую хрустальную стопку. Поставил на место. В голове, против воли, всплыл образ: она не в этой комнате. Она в чужой квартире. Пьет чай. И, наверное, дрожит при каждом шорохе за дверью. Дрожит от мысли о нем. От одной этой мысли что-то едкое и горячее подкатило к горлу. Не желание. Не ярость. Стыд. Горячий, унизительный стыд, которого он не знал со времен первой отсидки, когда паханы заставляли его мыть полы в камере.

Ему было плевать, что о нем думают. Но чтобы его так боялись… Чтобы быть для кого-то не просто опасностью, а ночным кошмаром, монстром из-под кровати… Это оказалось нестерпимо. Потому что это делало его тем самым уродом, от которого когда-то сбежала его мать. Тем самым тираном, на которых он сам объявлял охоту.

Он резко повернулся к окну. Надо было найти. Надо было вернуть. Не для того, чтобы сломать. А чтобы… Что? Сказать “извини”? Рассмеялся бы сам, если б мог. Нет. Чтобы увидеть. Увидеть ее живой и невредимой. Убедиться, что с ней все в порядке. А потом… Потом решить, что делать с этим долгом, с этим проклятым ворованным общаком, который висел на ней, как камень на шее. Может, просто отпустить? Стервец Аркашка все равно в аду уже отбывает свое. Но отпустить — означало признать поражение. Перед людьми. Перед самим собой. Он не мог. Вот и весь его душевный трепет. Проклятый тупик. С одной стороны — железная необходимость вернуть свое, сохранить лицо. С другой — омерзительное, новое для него чувство, что лицо-то он уже потерял, стоило только этой девчонке посмотреть на него своими огромными серыми глазами.

Он ударил кулаком по подоконнику. Тупо, больно. Хорошо. Боль проясняет мысли. Сентименты — в сторону. Работать. Нельзя допустить, чтобы в ее кошмарах являлся он. Он не такой. И никогда таким не был и она должна это узнать. А деньги? А деньги?.. Он их найдёт и сам. А она... она хотя бы перестанет смотреть на него, как на чудовище. Должна же быть какая-то цена у этого её взгляда?

Его взгляд упал на снимок с тюльпанами. Сломанные стебли. Выброшенная красота.

— Ладно, Поленька, — прошептал он в стекло, за которым сгущались сумерки. — Играем. Ты прячешься. Я ищу. Посмотрим, кто кого перехитрит. И кто из нас в итоге окажется в дураках.

Он уже не знал, к кому обращается — к ней, к призраку Аркашки или к самому себе. Но решение созрело, холодное и четкое: он найдет ее. А там будь что будет.

— Глеб? — Демид набрал номер племянника, — Поднимись ко мне. Да. Нужна твоя профессиональная помощь. Какая? — он усмехнулся, — Будем с тобой сайты всех больничек проверять… Не перебивай! — рявкнул он, — К черту их официальные каналы, мне нужны внутренние — те, которыми пользуются сотрудники. Жду.

Глава 11

— Марта, — сглотнула я ком в горле, — Можно я спрошу?

— Спрашивай. — кивнула она и опять отвернулась к окну.

— Почему вы со мной возитесь? Зачем вам все это? — я вздохнула, — Ведь вам было бы

— Проще? — усмехнувшись, перебила она меня, — Ты слишком еще молода и не понимаешь, что проще. — она присела к столу напротив меня, — Видишь ли, Лина, я занимаюсь тем, что помогаю женщинам, попавшим в беду. Кого-то бил или унижал муж или отец… отчим, мать… Бывает, что это не только физическое воздействие, но бывает, что это не только физическое воздействие, но и давление, от которого невозможно спрятаться. Или так называемая “забота”, которая душит крепче удавки. — Марта говорила ровно, без пафоса, будто диктовала медицинское заключение. — У кого-то отняли детей. Кто-то оказался на улице после двадцати лет брака с одной сумкой.

Она взяла со стола свою чашку с остывшим кофе, посмотрела на темную жидкость.

— Я руководитель реабилитационного центра. — В уголке ее губ дрогнуло что-то вроде улыбки. — Мы не даем подаяния. Мы даем инструменты. Крышу над головой — да, но с условием, что ты начнешь работать, учиться или хотя бы ходить к психологу, чтобы перестать прыгать от каждого хлопка двери. Помогаем восстановить документы, найти работу, составить заявление в суд. Иногда — просто выслушать. Без осуждения и советов «вернись, он же любит».

Она замолчала, и в этой паузе было больше смысла, чем в словах.

— Видишь ли, Лина, проще было бы проехать мимо. Закрыть глаза. Сказать: “У каждого своя судьба”. Но тогда… — она медленно поставила чашку на стол, — тогда я должна была бы признать, что все, что я делаю каждый день, все эти папки с делами, суды, изматывающие разговоры — это просто работа. А это не работа. Это — противовес. Каждой сломанной душе, которую ко мне привозят, я могу противопоставить только одно: “Ты не одна. И ты не должна с этим жить”. Это единственный способ не сойти с ума от всего, что видишь.

Она посмотрела прямо на Полю, и в ее ледяных глазах вдруг мелькнуло что-то неуловимо живое. Усталое. Человеческое.

— А с тобой… с тобой было проще всего. Потому что в твоих глазах я увидела не просто страх. Я увидела ярость. А ярость — это уже не жертва. Это топливо. И его очень жалко тушить.

— Ярость? — повторила я, и слово прозвучало странно, будто я в первый раз его слышала. Во мне была дрожь, страх, отчаяние. А она увидела ярость? Я сжала кулаки под столом. Может быть, она была права. Может, там, в самой глубине, куда я сама боялась заглянуть, и жила черная, вязкая ярость. На отца, который втянул меня в это. На Демида. На весь мир.

Марта наблюдала за мной, будто читая эти мысли по дрожащим уголкам губ.

— Готова ли ты изменить свою жизнь, Лина? — спросила она прямо. — Не просто убежать. Не просто спрятаться. А изменить. Это больно. Это значит признать, что все, что было до этого — бедность, страх, эта ваша хрущевка, — это была не вся жизнь, а только ее начало, которое тебе не повезло получить. Тебе придется учиться заново. Доверять. Бороться. И, возможно, даже вернуться лицом к лицу со своим страхом, чтобы наконец перестать от него бегать. Готова?

Я не задумывалась ни на секунду. Внутри что-то щелкнуло, как замок. Я кивнула.

— Да. Готова.

Марта медленно кивнула в ответ, и я увидела в ее взгляде не одобрение, а скорее… уважение. Как будто я только что подписала тяжелый, но честный контракт.

— Хорошо, — сказала она просто. — Тогда начинаем завтра.

Наступила тишина. Отвага, которая на секунду меня переполнила, схлынула, оставив смущение. Я украдкой посмотрела на ту фотографию на стене. На счастливую Марту, которой больше не существовало.

— Марта? — тихо спросила я, не в силах сдержать любопытство и что-то еще, похожее на благодарность, которая искала причину. — Почему вы… почему вы вообще всем этим занимаетесь?

Она не ответила сразу. Ее взгляд скользнул к фотографии, задержался на ней на долю секунды — так быстро, что я почти не успела заметить, как что-то в ее строгом, ледяном лице дрогнуло и вновь застыло. Но я успела.

Потом она резко встала, отвернувшись к окну, где ночной город уже сменялся первыми серыми красками рассвета.

— Может быть, потом расскажу, — прозвучало сухо, почти отрезано. — А сейчас… — она обернулась, и на ее лице снова была привычная маска усталой деловитости. — Сейчас мы должны отдохнуть. Слишком тяжелый был день для обеих. Иди ложись. Твой диван там.

Она не стала ждать ответа, направилась к раковине, чтобы помыть свою чашку. Разговор был окончен. Но в том, как она взглянула на фотографию, и в том, как оборвала себя, было больше правды о ее прошлом, чем мог бы дать любой долгий рассказ. Я поняла, что путь, на который она меня звала, она уже прошла сама. И до конца не дошла. Или дошла, но цена оказалась навсегда вмонтирована в стены этой пустой, безупречной студии и в одну-единственную рамку на стене.

— Спокойной ночи, Марта, — прошептала я.

— Спокойной, Лина, — донеслось от раковины. — И перестань смотреть на меня, как на святую. Я просто делаю то, что должна. Вот и ты теперь будешь делать то, что должна. Начнем с того, чтобы выспаться.

Глава 12

Демид

— Вот оно! — глеб ткнул пальцем в монитор, — Мерс на парковке этой больницы. — он оглянулся на Демида, — Смотри, медбрат с каталкой, девушку посадили… через полтора часа они вышли, сели в машину и уехали.

— Номер так и не видно? — Демид наклонился к экрану, — Можешь приблизить?

— Попробую, — Глеб быстро защелкал по клавиатуре, — Только первые три цифры… к сожалению.

— И этого хватит. — Демид схватил телефон, — Коль, зайди.

Пока Николай подходил к кабинету, Демид не отрывал глаз от экрана. На размытой картинке был момент, когда санитар ловко усаживал в кресло скрюченную фигуру в растянувшейся футболке. Её лицо было почти не разобрать, но по тому, как она обхватила себя за плечи, он безошибочно узнал Полину. Это был тот самый защитный жест, когда он впервые вломился в её хрущевку.

Глеб посмотрел на дядю, на его каменеющий профиль, и тихо спросил:

— Дем, а что ты будешь делать, когда... найдешь ее?

Демид медленно перевел на него взгляд, в котором плескалась холодная сталь.

— Я верну то, что моё. — голос был низким, без интонаций. — И улажу кое-какие недопонимания.

В дверь постучали, и вошёл Николай, всем своим видом излучая готовность к действию.

— Босс, был на месте, по окрестностям прошёлся. Пусто. Ждем указаний.

— Меняй тактику, — Демид отодвинул ноутбук в сторону Николая, показывая на застывшее изображение белого Mercedes. — Вот наша ниточка. Белый мерс, первые три

Николай прищурился, изучая кадр.

— Медики там свои, могу пошарить, кто приезжал с такой тачкой. Но если баба с деньгами и связями...

— Именно поэтому — тихо и через своих, — Демид перебил его, ударяя костяшками пальцев по столу для акцента. — Никакого шума. Никаких вопросов в лоб. Узнай, какой врач принимал девицу с травмой ноги вчера вечером. Кто санитар на снимке. Поговори с ними по-хорошему. Деньги на расходы не ограничены. Мне нужно имя и адрес. Вчера.

Николай кивнул, в его взгляде загорелся азарт охотника, получившего точный след.

— Понял. Через пару часов будет горячее.

— И Коль, — Демид остановил его, когда тот уже разворачивался к двери. — Это — не грубая работа. Это — тонкая. Я не хочу, чтобы наша птичка вспорхнула, потому что кто-то наступил на хвост ей или её новой подруге. Чистая разведка. Ясно?

— Как божий день, — хмыкнул Николай и вышел, мягко прикрыв дверь.

В кабинете снова повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом системного блока. Глеб нерешительно покашливал.

— Дядя Дем… А если она не захочет возвращаться? Она же так испугалась...

Демид отвернулся к окну, где уже разгоралось утро. Его отражение в темном стекле было неразборчивым и тяжёлым.

— Она уже боится достаточно, — тихо, будто про себя, произнёс он. — Теперь ей нужно перестать. Или хотя бы понять,когоименно ей стоит бояться на самом деле. А для этого её нужно найти. Всё остальное — потом.

Глеб молчал, переваривая слова. Он видел, как напряглись плечи Демида, как тот снова сжал кулаки, упершись ими в подоконник.

— Ты думаешь, это игра в кошки-мышки? — Демид обернулся, и в его глазах не было ни злости, ни привычной насмешки. Там была усталая, холодная серьезность, от которой у Глеба похолодело внутри. — Что я один такой упоротый, готовый горы перевернуть из-за какой-то девчонки и украденного бабла?

Он тяжело вздохнул, и этот звук был похож на стон.

— Деньги, которые прилипли к ее папаше, Глеб… Они были не его. И не мои. Они былиобщие. И очень, очень большие. Слишком большие, чтобы о них можно было просто забыть. — Он подошел к столу и сел, глядя прямо на племянника. — Пока я ее ищу — она в относительной безопасности. Потому что я… — он на секунду запнулся, подбирая слово, — я заинтересован в ней живой. Мне нужны ответы. А им…

Он резко провел рукой по лицу.

— Им ответы не нужны. Они давно все для себя решили. Аркадий украл. Дочь Аркадия — последняя зацепка. Если зацепка исчезает… — Он посмотрел на Глеба так, что тот невольно откинулся в кресле. — То исчезает и необходимость в ней. Понимаешь? Есть люди, для которых вопрос решается куда проще и радикальнее. И еслионинайдут ее раньше меня… — Демид замолчал, давая словам впитаться. — Я не смогу поручиться даже за то, что от нее вообще что-то останется. Это не угроза, малец. Это математика. Логика нашего… бизнеса.

В кабинете стало тихо. Гул компьютера превратился в навязчивый, тревожный фон.

— Так что да, — продолжил Демид тише, возвращаясь к монитору с изображением белого мерса. — Мы должны найти ее первыми. Не для того, чтобы запугать. А для того, чтобы успеть закрыть ее от всех остальных. Спрятать так, чтобы уже никто и никогда не нашел. Даже я… если будет нужно. Не хочу брать на душу еще один грех.

Он посмотрел на Глеба, и в его взгляде была странная смесь решимости и чего-то, что очень походило на тяжелое, неохотное признание.

— Вот и вся моя благородная миссия. Спасти от волков ту самую овцу, которую я сам и загнал в лес. Весело, да? Так что кликай дальше, племяш. Каждая минута на счету.

Глава 13

Тишина в студии Марты была иным, новым видом одиночества. Не таким гнетущим, как в доме Демида, а стерильным, как в музее после закрытия. Я лежала на диване, прислушиваясь к звукам чужого жилья: гулу лифта, мерным шагам Марты в спальне, далекому гудку машины с улицы.

Мой телефон — старый, дешевый “кирпичик”, который я успела схватить, убегая, — лежал рядом, черный и безмолвный. Марта сказала, что пользоваться им опасно, что его могут отследить. Она обещала купить “чистый” утром. Марта мне сказала, что такой телефон невозможно отследить, но все же лучше его поменять. “Береженого бог бережет, — хмыкнула она. — Лучше не включай.”

Но я не могла не смотреть на экран, на котором так и оставалась картинка с папой, сделанная в парке много лет назад. Это была вся моя прежняя жизнь — одно старое фото в мертвом телефоне.

Внезапно экран вспыхнул слепящим белым светом. Завибрировал, издав тихий, но пронзительный в тишине писк. Неизвестный номер.

Сердце упало, замерло, а потом заколотилось так, будто хотело вырваться через ребра. Он . Это мог быть только он. Он нашел номер. Всего за сутки.

Я протянула дрожащую руку, не в силах отвести взгляд. Принять? Отклонить? Если отклонить, он поймет, что я вижу звонок, что я здесь, что я жива... и будет звонить снова. Бесконечно.

Палец сам, помимо воли, рванулся к экрану и смахнул в зеленую иконку. Я поднесла трубку к уху, не в силах вымолвить ни звука.

Тишина. Потом — ровное, тяжелое дыхание. Не его. Чужое.

— Полина? — прошипел низкий, незнакомый голос. В нем не было ни угрозы, ни гнева. Только ледяная, деловая констатация. — Слушай внимательно. Твоего друга Демида больше нет в игре. Мы ведем счет теперь. У тебя есть ровно двадцать четыре часа, чтобы вспомнить, куда папаша припрятал то, что ему не принадлежало. Или мы поможем тебе вспомнить. Где бы ты ни была, мы тебя найдем. Первый и последний разговор.

Щелчок. Гудки.

Я сидела, замороженная, с ледяной трубкой у уха. Гудки превратились в противный, назойливый писк. Демида... больше нет в игре...

Значит были те, кто страшнее. И они вышли на связь первыми.

Я бросила телефон на ковер, как раскаленный уголек, и вжалась в спинку дивана, обхватив себя руками. В горле стоял ком, а в голове гудел только один вопрос: “Больше нет в игре” — это как? Убит? Схвачен? Или… он просто отступил, бросил меня на произвол судьбы? Хорошо это или плохо? Ведь он мой враг? Но что-то мне подсказывало, что сейчас мне нужно бояться не его.

Я закрыла глаза, и перед ними встал

Дверь в спальню Марты тихо открылась. Она стояла на пороге в темном халате, ее белые волосы серебрились в свете уличного фонаря из окна. Она смотрела не на меня, а на упавший на ковер телефон, с которого все еще доносился писк отбоя.

— Кто звонил, Лина? — ее голос был тихим, но в нем не было и тени сонливости.

Я не могла говорить. Я лишь покачала головой, закусив губу до крови, чтобы не разреветься от беспомощного ужаса.

Марта медленно подошла, подняла телефон. Ее пальцы быстро пробежали по экрану, проверяя номер. Ее лицо оставалось каменным, но в уголках губ залегла тонкая, напряженная складка.

— Голос? — спросила она отрывисто.

— Незнакомый, — выдохнула я. — Сказал… что Демид “выбыл из игры”. Что у меня сутки, чтобы вспомнить про деньги. Или…

Я не стала договаривать. Марта и так все поняла. Она выдохнула, долгим, усталым выдохом, и впервые за все время я увидела в ее глазах не лед и не решимость, а что-то похожее на… усталое знание. Как будто она ждала этого. Как будто это был знакомый, предсказуемый шаг в давно известной ей игре.

— Значит, добрались, — прошептала она почти беззвучно. Она подошла к окну, отдернула край шторы и выглянула в ночную тьму, застыв в напряженной позе. — Они работают быстро.

— Кто “они”, Марта? — мой голос сорвался на шепот. — Вы знаете?

— Я знаю этот типаж, — она бросила через плечо, не отрывая взгляда от улицы. — Безликие. Эффективные. Дорогие. Нанимаются для решения “проблем”, а не для вопросов. Если они нашли твой номер…

Она резко оборвала себя и повернулась ко мне. В ее глазах горел холодный, практичный огонь.

— Здесь тебе больше не безопасно. Даже я не могу гарантировать. Они не будут стучаться в дверь, Лина. Они просто войдут. Когда им будет удобно.

Она подошла к своему рабочему столу, рывком открыла нижний ящик. Достала оттуда маленький, плоский черный блок — рацию или трекер — и пачку наличных в плотной резинке.

— Слушай и не перебивай, — ее тон не допускал возражений. — Через пять минут мы выходим. Я отвезу тебя в одно место. На сутки. Максимум на двое. Там будут еда, вода и дверь, которая закрывается изнутри. Ни телефона, ни интернета. Ты не выходишь и никому не открываешь. Даже мне. Я приду за тобой, когда будет безопасно. Или…

Она замолчала, и это “или” повисло в воздухе тяжелее любых слов.

— Или не приду, — закончила она за себя. — Тогда у тебя есть деньги и инструкции, что делать дальше. Включая контакты людей, которые помогут тебе исчезнуть по-настоящему.

Она сунула деньги и прибор мне в руки. Мои пальцы онемели и не слушались.

— А что будет … а что с вами? — с трудом выдавила я.

— Со мной? — Марта коротко усмехнулась. — Со мной они пока не решатся связываться. У меня есть… страховка. Но твое присутствие здесь сводит ее эффективность к нулю. Одевайся. Очень быстро.

Я металась по студии, натягивая ту же одежду, в которой приехала, мой мир снова рушился, но теперь с калейдоскопической скоростью. Марта стояла у входной двери, прислушиваясь, ее рука лежала на замке.

— Марта, — я остановилась посреди комнаты, сжимая в кулаке пачку денег. — А… а что с Демидом? “Выбыл из игры” — это… они убили его?

Она посмотрела на меня долгим, пронзительным взглядом, в котором было что-то невысказанное. Словно она взвешивала, какую правду я смогу вынести.

— Не знаю, — наконец сказала она честно. — Но если эти люди взялись за дело, то для них “выбыть” — это навсегда. Держись за эту мысль, если хочешь выжить. Он — твое прошлое. Теперь думай о будущем. Идем.

Она повернула ключ, приоткрыла дверь на цепочку и заглянула в темный коридор. Казалось, она что-то увидела или услышала, потому что замерла, превратившись в статую. Потом медленно, бесшумно закрыла дверь и повернулась ко мне. На ее обычно бесстрастном лице читалась тревога.

— Изменение планов, — ее голос стал тише шепота. — Мы не пойдем к лифту. — Она взяла меня за локоть и потянула обратно, вглубь квартиры, к большому панорамному окну. — Ты боишься высоты, Лина?

Я, не понимая, посмотрела на нее, потом на окно, на темный провал десятого этажа.

— Что? Нет, но…

— Отлично, — она рванула рычаг, скрытый под подоконником. Раздался тихий щелчок, и секция панорамного окна — целая глухая стеклянная панель — отошла на едва заметных петлях, открывая узкую металлическую площадку. Снаружи пахло ржавчиной, бетонной пылью и холодом высоты. — Потому что теперь у нас только один путь. Наружу.

Она буквально вытолкнула меня за собой на эту площадку. Нога, обернутая тугой повязкой, горела огнем, но от страха я почти не чувствовала боли. Под ногами скрипнула решетка. Я инстинктивно вжалась в холодную стену дома, стараясь не смотреть вниз, в темную пропасть, где тускло светились редкие фонари двора.

За нами, из квартиры, донесся приглушенный удар — не в дверь, а во что-то тяжелое и деревянное. Значит, они уже ломают мебель, преграду. Скоро поймут, где мы.

Марта, не теряя ни секунды, захлопнула стеклянную панель. Раздался тот же щелчок — теперь мы были отрезаны. Она потянула за собой неприметную ручку, вделанную в стену, и часть бетонной плиты перед нами опустилась, превратившись в крутой, почти вертикальный металлический трап, уходящий в черноту под нами. Это была не лестница, а скорее скоба-ход, по которому можно было только спускаться, цепляясь руками и ногами.

— Вниз! — ее команда была сдавленной от напряжения. — Не смотри вниз, смотри на перекладины перед собой. Руки не отпускай! Я буду сверху.

Сзади, сквозь бронированное стекло, уже виднелись тени, мелькнул луч фонарика. У нас не было выбора.

Я перевела дух, схватилась за первую холодную перекладину и, забыв о боли в ноге, о страхе, о всем на свете, начала спускаться в черную, зияющую пасть технического колодца. Опустив здоровую ногу, я искала опору, а больную, одетую в тугой бандаж, волочила за собой, цепляясь за перекладины почти одними руками.

Ветер гудел в этой стальной трубе, завывая, как в аэродинамической трубе. Сверху заскрипел металл — Марта, закрыв за собой люк, начала спуск следом. Мы опускались в полной темноте, если не считать тусклое, зеленоватое свечение аварийных светодиодов где-то в бездне. Каждый шаг отдавался глухим эхом по всей шахте. Казалось, этот звук

И тогда, снизу, прямо из-под нас, донесся звук. Не ветра. Четкий, металлический скрежет. Как будто кто-то тоже взялся за лестницу. Но снизу.

Марта замерла у меня над головой. Ее дыхание, до этого ровное и сдержанное, стало резким.

— Тише, — ее шепот был едва слышен сквозь вой ветра. — Не двигайся.

Мы застыли, две мыши на металлической стене, зажатые между преследователями сверху и кем-то… или чем-то… в темноте под нами. Скрип повторился. Ближе. Кто-то карабкался нам навстречу.

Познакомимся с Мартой?

Глава 14

Скрип повторился. Ближе. Прямо под моей ногой хрустнула сварка. И из темноты, в метре ниже, донесся голос. Низкий, сдавленный яростью и усилием, но узнаваемый до мурашек.

— Наверх возврата нет, — прошипел он. — Они уже в шахте над вами. Есть только один путь. Вниз. Вместе со мной. Решайся, Полина. Сейчас.

Мое сердце, которое уже колотилось как бешеное, на секунду замерло. Не от страха. От дикого, нелепого облегчения. Он жив. Голос в трубке лгал. И тут же, вслед за облегчением, накатила новая волна ужаса. Он здесь. В метре от меня. В этой черной трубе. Он нашел нас.

— Демид, — вырвалось у Марты сверху, и в ее голосе не было удивления. Была холодная, быстрая оценка ситуации. — Ты один?

— Сейчас — да, — последовал отрывистый ответ. — Но через две минуты здесь будет ад. Они спускаются сверху. И их больше. Двигайтесь!

Сверху донесся уже не приглушенный, а четкий, зловещий лязг — кто-то грубо открыл секретный люк в квартире. Луч фонаря мелькнул над головой Марты, скользнул по стене рядом со мной. Время кончилось.

Я замерла, разрываясь между двумя полюсами страха. Сверху — безликая угроза, обещавшая стереть меня с лица земли. Снизу — Демид. Мой личный кошмар, который вдруг стал единственным просветом в этой бетонной могиле.

Я посмотрела вверх, на смутный силуэт Марты. В тусклом свете я увидела, как она резко кивает. Не мне. Ему.

— Ладно, — ее голос был ледяным и четким, как приказ. — Выводи. Но когда мы будем в безопасности, ты все объяснишь. Каждое слово. Что это за люди и что им нужно. Понял?

Снизу донеслось что-то вроде короткого, хриплого смешка.

— Мечтать не вредно. Сначала — выбираемся живыми. Полина, бросай ногу вниз! Я тебя подхвачу!

Его команда была такой же грубой, властной и не терпящей возражений, как и тогда, в моей квартире. Только сейчас в ней не было злой насмешки. Была какая-то дикая, животная urgency. Инстинкт самосохранения кричал во мне, чтобы я не слушалась, чтобы отпрянула. Но другой, более древний инстинкт — инстинкт выживания — уже заставлял мои мышцы подчиняться.

Я оторвала дрожащую руку от перекладины, нащупала ногой пустоту под собой и… отпустила опору.

Я не упала. Мою талию с хрустом обхватила железная рука, резко прижав к чьей-то твердой, напряженной груди. Пахло потом, металлом и… да, тем самым парфюмом. Мятой и табаком. В кромешной тьме это было единственное, что связывало этого человека в стальной ловушке с тем чудовищем из моего прошлого.

— Держись, — бросил он сквозь зубы, и я почувствовала, как напряглись его мышцы под моими руками. Он начал спускаться с удвоенной, почти безумной скоростью, неся нас обоих на себе. Марта, пригнувшись, двигалась следом, её дыхание было ровным и зловеще спокойным.

Над нами раздался выстрел — глухой, приглушенный стенами, но от этого не менее страшный. Пуля, со звоном отрикошетила от бетона, упала куда-то в темноту ниже.

— Быстрее! — рявкнул Демид, и в его голосе впервые прозвучала не ярость, а что-то другое. Что-то очень похожее на страх. Не за себя. За то, что он сейчас несет возле своего сердца.

Мы падали в темноту. Не падали — летели вниз по лестнице, сбиваясь с ног, царапая локти о бетон, и Демид держал меня так крепко, будто я была частью его собственного тела, которую он не отдаст никому. Шум погони гремел сверху, но с каждым поворотом узкой шахты он отдалялся, растворяясь в гуле нашего бешеного спуска.

Наконец, его ноги с глухим стуком встретили не перекладину, а бетонный пол. Он поставил меня на ноги, но не отпустил, поддерживая под локоть, пока мир не перестал плыть перед глазами.

— Здесь, — он рванул на себя тяжелую, заляпанную краской дверь, и нас окатило волной прохладного ночного воздуха. Во дворе-колодце между корпусами стояла невзрачная серая иномарка. Марта выскользнула следом, мгновенно окинула взглядом пространство, и ее пальцы сомкнулись на моей другой руке.

— В машину. Быстро, — скомандовал Демид, заталкивая меня на заднее сиденье. Марта прыгнула рядом, хлопнула дверью. Через секунду Демид уже сидел за рулем, двигатель взревел, и мы рванули с места, вылетая из двора в узкий переулок.

Вот тогда и наступила тишина. Приглушенная шумом мотора, шин об асфальт, моим собственным неровным дыханием. Я сидела и не знала, куда смотреть. На его затылок, на сведенные судорогой плечи в темной куртке? Или на профиль Марты, которая, откинувшись на спинку сиденья, смотрела в боковое окно, будто просто ехала домой после работы?

Я невольно сжала ее руку, ищущую опору. Она повернулась. Ее глаза в отблесках уличных фонарей были спокойные и усталые. Она не сказала ничего вслух. Только медленно, почти незаметно, пожала плечами. А потом ее губы беззвучно сложились в два слова: “Не бойся”.

Но как не бояться? Через два сиденья от меня сидел человек, из-за которого вся моя жизнь полетела под откос. Он только что спас меня. Или забрал себе? Машина мчалась по ночному городу, сворачивая с широких проспектов в темные промзоны, и я не знала, куда. Мне оставалось только смотреть на его руки, уверенно лежащие на руле, и на отражение его глаз в зеркале заднего вида. Он не смотрел на меня. Он смотрел на дорогу, но в каждом его взгляде, брошенном в зеркало, читалась та же тревожная, лихорадочная энергия, что и в шахте.

Машина резко свернула на какую-то заброшенную территорию, заросшую бурьяном, и остановилась в тени огромного, похожего на призрак, цеха. Двигатель заглох. Тишина обрушилась, на этот раз настоящая, густая и звенящая.

Демид не двигался, уставившись в лобовое стекло. Потом он тяжело выдохнул, опустил голову на руки, все еще сжимающие руль.

— Ладно, — сказал он в тишину, голос охрипший от напряжения. — Выбрались. Пока. — Он повернулся, облокотившись на подголовник своего сиденья, и его взгляд, тяжелый и усталый, перешел с Марты на меня. — Теперь вопросы. Начну я. Кто, черт возьми, эта твоя новая подруга, Поленька, и почему у нее в

Дорогие мои, не жалейте звездочек для книги! Они греют душу автора.

Глава 15

Марта даже не повернула головы. Она смотрела в темное окно, где проплывали скелеты заброшенных цехов.

— Почему в моей квартире есть то, что есть, тебя не касается, — отрезала она, и ее голос был плоским, как лезвие. — Это моя страховка. От мира, в котором водятся такие, как ты. И такие, как те, что были наверху.

Я ждал взрыва. Рыка, угроз, того самого густого, удушливого гнева, который я так хорошо узнала. Но Демид лишь коротко, беззлобно хмыкнул.

— С такой страховкой, дамочка, точно не пропадешь. Уважаю. — В его голосе прозвучало что-то вроде… одобрения? Он уважал силу, даже направленную против него. Это было ново и пугающе. — Но сейчас не до разборов твоего быта.

Он перевел взгляд на меня, и вся мягкость исчезла. Взгляд стал жестким, деловитым, как у хирурга перед сложной операцией.

— Слушай сюда, Полина, — сказал он, и мое имя на его языке уже не звучало как оскорбление. Это был просто факт. — Мы тебя выдернули. Но это пауза, а не финал. У тех, кто звонил, руки длинные, и они не шутят. Для них ты не человек. Ты — актив. Последний актив покойного Аркадия. И если актив не приносит дивидендов…

Он не стал договаривать. Вспышка памяти: холодный голос в трубке. “Поможем вспомнить”. Мне стало дурно.

— Единственный твой шанс, чтобы они от тебя отстали навсегда, — продолжил он, не отрывая пронзительного взгляда, — это вернуть то, что взял твой батя. Все до копейки. Не мне. Им. Потому что это их правила. Играешь — либо возвращаешь ставку, либо расплачиваешься по полной.

Мир снова сузился до одной невыполнимой задачи. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Я же говорила! Я ничего не знаю! — голос мой сорвался, став тонким и жалким. — Если бы знала, разве стала бы жить в той конуре? Разве папа стал бы умирать в муниципальной больнице, если бы у него были миллионы?

— Люди прячут деньги по-разному, — парировал Демид, но без прежней уверенности. — Может, не успел сказать. Может, не хотел втягивать. Но факт в том, что они никуда не делись. И пока они не найдены, ты — живая мишень.

И тут вмешалась Марта. Она медленно повернулась, и в свете одинокого уличного фонаря, пробивающегося в стекло, ее лицо казалось вырезанным изо льда.

— Значит, твой гениальный план, — ее слова падали, как капли жидкого азота, — заставить ее рыться в памяти под дулом пистолета, пока за ней охотятся? Блестяще. Стресс — лучший друг воспоминаний, не так ли?

Демид стиснул зубы, на скуле запрыгал желвак.

— Есть варианты лучше? — бросил он вызов.

— Есть, — Марта не моргнула. — Мы ее прячем. Глухо. Надолго. А ты, со своими… ресурсами и мотивацией, продолжаешь искать эти деньги в физическом мире. Ты же обыскал ее квартиру. Обыщи жизнь ее отца. Его друзей, его прошлое. А она, — ее взгляд скользнул по мне, — наш последний свидетель. Возможно, ключ. Но ключ не сломанный от страха. Сломанный ключ в замке не повернется.

Они смотрели друг на друга — бандит и женщина-крепость, и между ними пробегали невидимые токсичные разряды. Но в этой вражде была какая-то странная, зыбкая договоренность. Общая цель.

— Ладно, — наконец проворчал Демид, отводя взгляд. — Будем по твоему. Я займусь поисками. Но, — он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то почти человеческое, — тебе все равно придется напрячь память, Полина. Всю. Каждую его странность, каждую прогулку, каждый раз, когда он задерживался или говорил что-то непонятное. Запиши все. Мы сопоставим. Это твоя работа теперь. Работа на свою жизнь.

Он завел двигатель. Машина тронулась, увозя нас из промышленной зоны в спящий город.

Я смотрела в окно на проплывающие огни, чувствуя странную пустоту. Страх никуда не делся. Он был теперь другим — не острым, как нож, а разлитым, как яд, по всему телу. Но вместе с ним пришло что-то еще. Ощущение… участия. Пусть ужасного, вынужденного, но участия в собственной судьбе. Меня не просто таскали, как мешок. Мне дали задание. Безумное, невозможное, но задание.

“Вспомнить все”.

Я закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти лицо отца. Не больное, измученное, каким он был в конце. А другое. Живое. И впервые за долгое время я подумала о нем не с тоской, а с отчаянной, сосредоточенной надеждой.

Папа… Что ты наделал? И, ради всего святого, куда ты все спрятал?

Машина свернула с асфальта на грунтовку, ведущую в тёмный частный сектор.

— Куда мы? — тихо спросила я, не узнавая местность.

— В единственное место, о котором сейчас не знает никто, кроме меня, — отрубил Демид, не глядя в зеркало. — К тёте Оле.

У меня ёкнуло сердце. К той самой круглолицей женщине с плюшками, которая говорила, что Демид “за своих горой стоит”. Значит, он считал её “своей” до конца. И теперь вверял ей меня.

Домик оказался маленьким, деревянным, с кружевными занавесками и палисадником, пахнущим влажной землёй и сиренью. Тётя Оля открыла дверь, не удивившись ни ночному визиту, ни нашему виду. Её взгляд мягко скользнул по моему бледному лицу, повязанной ноге, задержался на напряженном лице Демида.

— Заходите, родные, с дороги-то, — сказала она просто, как будто мы заскочили на чай. — Самовар поставлю.

— Оль, ненадолго, — голос Демида звучал непривычно мягко, почти с извинением. — Девчонку нужно пристроить. Тише воды, ниже травы. Никому ни слова.

— Знаю я, как хранить молчание, Демочка, — она кивнула, и в её глазах мелькнула твердая, стальная прожилка, которую я не видела на кухне его дома. — Комнатка наверху свободна. Иди, милая, устраивайся.

Я прошла внутрь, оставляя их говорить в прихожей. За моей спиной услышала его сдавленный шёпот:

— За ней смотри, Оль. Днём и ночью. Это… это теперь самое важное.

И её тихий, без колебаний ответ:

— Живой будет, Демид. Всё будет как надо.

Поднимаясь по скрипучим ступенькам в маленькую, пахнущую сушеной травой комнату, я поняла одну вещь. Я сбежала от одного плена, чтобы добровольно войти в другой. Но этот новый плен был другим. Его стенами были не железные прутья, а тишина, страх и тяжелый долг моего отца. И моими надзирателями были теперь не только Демид и его люди, но и моя собственная память, которую я должна была заставить говорить.

Глава 16

Я проснулась от солнца, пробивающегося сквозь занавески и улыбнулась — на секунду мне показалось,

— Полиночка, проснулась? — заглянула ко мне тетя Оля, — Вставай, я блинов напекла. Ты с чем любишь — с вареньем или со сметаной?

— Можно и с тем и с тем? — рассмеялась я, — Как я давно блинов не ела!

— Вот и хорошо. — кивнула тетя Оля, — Спускайся тогда, пока не остыли — блины надо есть горячими.

Блины оказались необыкновенно вкусными, чай с листьями смородины ароматным и горячим и тетя Оля так трогательно подкладывала мне блинчики и пододвигала вазочки с вареньем, что я расстрогалась до слез.

— Спасибо, тетя Оля, — я накрыла ее шершавую ладонь рукой, — Я будто у бабушки побывала… правда!

— На здоровье, милая, — улыбнулась она, — А на обед я тебе супчик куриный сварю, у меня кура деревенская есть — это не сизый цыпленок из ваших супермаркетов. Увидишь, какой получится суп! Ум отъешь. Демид всегда мою стряпню хвалит.

— А Демид… — осторожно спросила я, — Вы его давно знаете?

— Давно, — кивнула она, — Он... Демид Михайлович... — начала она осторожно, оглянувшись на дверь, будто боясь, что он материализуется из воздуха, — Не простой человек, Полиночка. Жизнь у него... тяжелая выдалась. Очень.

Она помолчала, собираясь с мыслями, продолжая нежно втирать крем.

— Мать его... красавица была, но ветреная. Отца он не знал. А когда Демиду лет семь было, она нового мужчину нашла. Того Демид раздражал. Вот она и... отдала его. Дяде своему, в деревню. На перевоспитание. — Оля сжала губы, — А дядя тот... жестокий был мужик. Пьяница. Воспитывал ремнем. Да и не только ремнем. Голодом, холодом, побоями... Демид маленький, бывало, неделями в холодном чулане сидел за малейшую провинность. За то, что хлеба лишний кусок взял. За то, что посмотрел не так.

Я слушала, не шевелясь. Картинки вставали перед глазами: испуганный мальчик в темноте, пьяный крик, свист ремня. Моя собственная боль на мгновение отступила, вытесненная этим чужим, но таким ярким страданием.

— Потом, как подрос, он сбежал, — продолжила тетя Оля, ее голос дрогнул, — В город. Там... попал не в ту компанию. Ребята лихие. Кражи, разбои... В шестнадцать лет первый раз за решетку сел. Там... — она махнула рукой, словно отгоняя муху, — там свои законы. Жестче дядиных. Выжил. Выкарабкался. Стал... авторитетом. Большим. Оттуда, из тюрьмы, вышел другим. Жестким. Холодным. Доверять никому не умеющим.

Она вздохнула глубоко, поставила банку с вареньем на полку.

— Но душа-то... она не каменная, видно. Особенно у таких, кто сам через ад прошел. Он... не терпит, когда слабых обижают. Видела, как он дворовых псов кормит. Или старуху Матрену из соседнего дома — ей пенсию денег дает, продукты, лекарства купит, если надо. Помогает... по-своему. Тихо, без показухи. — тетя Оля посмотрела мне прямо в глаза, — И еще... он панически не терпит лжи. Обмана. Предательства. Это для него... как красная тряпка. Кто его обманет — тому конец. Он ненавидит фальшь больше всего на свете.

Она встала, вытерла со стола и продолжила, — Я его не оправдываю, Полиночка. Ничего не оправдываю. Грех на грехе. Но... он не монстр из сказки. В нем много боли. И злобы на весь белый свет. А ты... — она запнулась, — ты ему приглянулась. Сильно. Он таких... ярких, непокорных... любит. Покорить. Приручить. Думает, может, так свою пустоту заполнит. — тетя Оля покачала головой,

Она вышла, оставив меня наедине с хаосом мыслей и чувств.

Детство в чулане. Побои. Тюрьма. Ее слова висели в воздухе, тяжелые и неудобоваримые. Я смотрела на свою перевязанную ногу — символ отчаяния, моей слабости. А он... он выжил. Выковал себя в аду. Стал сильным. Жестоким. Но... помогает слабым. Ненавидит ложь.

Я сидела, глядя в окно, но не видела ни цветущей акации, ни солнца. В голове звучали её слова: “Ты ему приглянулась. Сильно... Покорить. Приручить”.

Меня охватила не злость, а какая-то липкая, тошнотворная ярость. Я не вещь. Не дикий зверь для его коллекции. И если уж я должна “вспоминать”, то начну не с отца, а с себя. С того, что могу контролировать.

Я поднялась, схватила со стола блокнот и ручку, которые Марта сунула мне в сумку “Записывай всё — это помогает”, и прошла в маленькую гостиную. Я села за стол и вывела сверху: “Что я знаю о Демиде”.

Боится предательства больше всего.

Помогает слабым (старуха, собаки).

Уважает силу (Марту).

Связь с моим отцом — тюрьма, долг, но и... дружба?

Это была не просьба о помощи. Это была карта врага. Или... человека, чьи правила игры я теперь вынуждена понимать. И, судя по всему, человек этот был совсем не злодеем… Просто у него так сложилась жизнь — он должен был выживать. А пока я писала, в голове, словно вспышка, мелькнул забытый образ: отец, за год до смерти, нервно перебирает старые ключи на связке. “От дачи, — буркнул он, заметив мой взгляд. — Давно продана, а ключи выбросить рука не поднимается”. Зачем ему были нужны эти ржавые ключи?.. Новые хозяева наверняка поменяли все замки…

В прихожей резко, без предупреждения, щелкнул замок. Я замерла, вжавшись в спинку стула. Из прихожей послышались сдержанные голоса: басистый ворчун тёти Оли и низкий, узнаваемый тембр.

–...ничего нового, Оль. Ни одной зацепки. Как в воду канули.

— А она там, в гостиной. Пишет что-то. Всё думает.

Шаги приблизились. В дверном проеме возник он. Демид. В простой черной футболке, с тенью щетины на щеках, с лицом, измученным бессонницей. Он остановился, увидев меня за столом с блокнотом. Его взгляд упал на открытую страницу. Я инстинктивно прикрыла её ладонью, но было поздно. Он прочитал заголовок: “Что я знаю о Демиде”.

На его лице не было ни гнева, ни насмешки. Только усталое, безразличное любопытство.

— Ну? — хрипло спросил он. — И что же ты там узнала, Полина? Какого монстра раскопала?

Глава 17

Я замерла у окна в гостиной, сердце скатилось в пятки. Он. Опять.

Но голос звучал не так, как обычно. Он был тихим, сдавленным усталостью.

— Оль, приехал отдохнуть. Иначе сойду с рельсов, — бросил он тете Оле, которая заглянула в комнату. — Можно у тебя перезагрузиться на денёк? — в мой блокнот Демид больше не заглянул.

— Конечно, Демочка, конечно, — засуетилась тётя Оля. — Я очень рада, милок. Ты как раз к обеду.

Я приготовилась к худшему. К его тяжелому взгляду, к вопросам про воспоминания, к ощущению себя пойманной птицей. Но в дверь вошел другой человек. Вернее,

— Устроим пикник, — сказал он, направляясь обратно к машине. — Такого шашлыка, как я делаю, вы точно не пробовали. Буду вас кормить.

И пошел выгружать из багажника сумки-холодильники. Я стояла на крыльце, не зная, что делать. Он привез мясо, чтобы жарить шашлык? Этот человек, который мог внушать леденящий ужас?

Тетя Оля весело суетилась вокруг, разгружая маринад, овощи. Демид вынес тяжёлый мангал во двор, и я, не думая, сделала шаг, чтобы придержать калитку. Он проходил мимо, и его плечо на секунду коснулось моего. Прикосновение было мимолетным, чисто физическим, но от него по коже пробежал разряд. Не страха. Чего-то другого. Я резко отпрянула, чувствуя, как кровь бросается в щёки.

— Нога болит? — спросил он, уже ставя мангал, и в его голосе не было насмешки, было простое участие.

— Нет, я… ничего, — пробормотала я.

Он разжег угли с сосредоточенным видом ученого, а потом принялся нанизывать мясо. Делал это ловко, автоматически. Я сидела на скамейке в тени яблони, украдкой наблюдая. Без куртки, со засученными рукавами, он казался… обычным. Сильные, с четкими венами предплечья, уверенные движения. Неожиданно он поднял голову и поймал мой взгляд.

— Чего уставилась? Никогда живого бандита не видела? — спросил он. Но в его глазах не было злобы. Был усталый, какой-то внутренний юмор.

— Видела, — выпалила я. — Но того не кормили блинами и не заставляли жарить шашлык.

Он фыркнул, и уголок его губ дрогнул. Это было почти что улыбка.

— Тётю Олю расстраивать — себе дороже. Она меня этим шампуром прибьёт, если что не так, — он кивнул в сторону дома, где наша спасительница уже накрывала на стол на веранде. — У неё принципы. Гость должен быть сыт и доволен. Даже если гость — отморозок.

Он сказал это так просто, без самоуничижения и без бравады. Просто факт. И это обезоружило.

Шашлык получился невероятным. Мы ели на веранде, и Демид рассказывал тёте Оле какую-то историю про ремонт в одном из своих “заведений”, намеренно сгущая краски и изображая из себя беспомощного простака, которого все обманывают. Тётя Оля качала головой, приговаривая: “Ах ты, горемычный мой!”, а я не могла сдержать улыбку. Он был смешным. Игривым. Я видела, как он внимательно слушает ее рассказы про соседей, как кивает, как подливает ей чай. Это была не показуха. Это была какая-то простая, сыновья забота.

Когда солнце начало клониться к закату, и тётя Оля пошла заваривать новый чай, мы остались вдвоём. Молчание повисло неловкое, но уже не враждебное.

— Спасибо, — тихо сказала я, не глядя на него.

— За шашлык? Не за что.

— Нет. За то, что… дал передышку. И себе, и мне.

Он повернулся ко мне, облокотившись на перила. Его лицо в золотом свете заката казалось менее резким.

— Самому надо было. Иначе крышу снесет, — он вздохнул. — Эта вся беготня, поиски… Это жесть. Иногда надо просто посидеть в тихом месте. И пожарить мясо.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то оценивающее, но уже не пугающее.

— А ты, Полина… Ты сильная. Я сначала думал — сломается. А ты… держишься.

От этих слов внутри что-то ёкнуло — тепло и тревожно одновременно. Я смотрела на него, на этого “отморозка” с усталыми глазами, который только что хлопотал у мангала, и чувствовала, как земля уходит у меня из-под ног. Я должна была его ненавидеть. Бояться. А я… я слушала его. Смеялась его шуткам. Замечала, как ловко он двигается. Как пахнет его кожа — не только парфюмом, но и дымом, и солнцем.

Это осознание накатило волной холодного ужаса. Страшнее, чем когда он врывался в мою комнату. Потому что этот страх был направлен внутрь. Мне он нравится. Нравится этот другой, сегодняшний Демид. И этот другой был частью того первого. Их нельзя было разделить.

— Мне страшно, — вырвалось у меня шёпотом, само по себе.

Он нахмурился.

— Я же сказал, здесь безопасно. Мои люди…

— Не поэтому, — перебила я, поднимая на него глаза, полные смятения. — Мне страшно от… всего этого. От того, что происходит.

Я не могла сказать правду. Но он, кажется, понял что-то. Его взгляд стал пристальным, проницательным. Он медленно кивнул, как будто услышал неозвученные слова.

— Да, — тихо согласился он. — Страшно. Но иногда надо просто пожарить шашлык. И пережить один день. Потом — следующий. Иначе сойдешь с ума.

Тётя Оля вышла с подносом, и момент разбился. Но что-то внутри уже сдвинулось, обрушилось, изменилось навсегда. Я сидела рядом с человеком, который был моим кошмаром, и понимала, что страх постепенно замещается чем-то другим. Чем-то тёплым, сложным и пугающе притягательным. И это было самым опасным из всего, что со мной случилось.

Глава 18

Как ни странно, заснула я мгновенно. Первый раз за все то время, как меня увезли из дома. Скучала ли я по дому? Если честно, то не очень. По большому счету наша квартирка никогда не ассоциировалась у меня с понятием дома. Дом — это то место, где тебя любят и ждут, где тебе тепло и уютно, куда хочется возвращаться по вечерам и где тебя всегда поймут, нальют тарелку горячего супа и большую кружку с чаем, и никогда не упрекнут, даже если ты не прав.

Наш с папой дом был странным — неуютным и холодным, таким же, как и мы с ним — неустроенным и неухоженным, растрепанным, со старыми обоями и скрипучим полом.

— Ничо, ничо, Поля, — приговаривал папа, — Подожди чуток. Будет и на нашей улице праздник. Мы с тобой еще заживем! Домик купим у моря, виноград посадим или инжир.

— Пап, какой инжир? — смеялась я, — У нас с тобой даже огурцы не росли на даче, а ты про инжир с виноградом говоришь…

— Поль, будут деньги — все вырастет, — папа вздыхал, — Наймем спецов — они все сделают, не сомневайся даже.

— А деньги нам с неба упадут? — хмыкнула я, — На наши с тобой зарплаты даже герань для подоконника не купишь, не то что виноград. А уж про домик у моря — это несбыточные мечты… Лучше не думать о таком.

— Думать, Поля, всегда нужно. — папа погладил томик Достоевского, который постоянно читал, — Из любой ситуации есть выход. Всегда. Ты мне веришь?

— Верю, — отмахнулась я, — Ты салъдись лучше поешь. Что ты там пытаешься узнать, в книге? Перечитываешь ее в который раз?

— В этой книге, Поля,

Я резко открыла глаза в темноте, и мысль ударила, как ток: Книга. Та самая, потрепанная...Что если в этой книге было что-то, что могло помочь? Не зря же он не выпускал ее из рук. Достоевский. Преступление и наказание. Символично. Я вскочила с кровати и подошла к окну, прислонилась лбом к прохладному стеклу. Что делать? Пойти и разбудить Демида, который спал на первом этаже или дождаться утра? Может быть все это только мои фантазии и Достоевский тут ни при чем? Нет. В любом случае, Демид должен решить сам — стоит ли все это внимания или нет.

Тихо, стараясь не шуметь, я спустилась по скрипучей лестнице вниз и прошла на веранду, где на диване спал Демид. Он лежал, закинув руку за голову, вторая рука свешивалась на пол…

Я присела на корточки... и не успела даже подумать, что делать, как он вздохнул во сне и повернулся на бок. Его свесившаяся рука теперь лежала в сантиметре от моей ноги. Я замерла, боясь пошевелиться. Вдруг его пальцы, теплые даже во сне, коснулись моей босой ступни. Я ахнула, но он не проснулся. Его рука просто легла поверх моей ноги, тяжелая и теплая, будто ища опоры. Я остолбенела. Глупость, случайность, но от этого прикосновения по всему телу разлилось странное, сковывающее тепло. Я не могла двигаться. И не могла уйти.

— Демид, — прошептала я, наконец, еле слышно.

Он что-то пробормотал во сне и открыл глаза. Сначала взгляд был пустым, потом сфокусировался на моём лице, потом опустился... на свою руку, лежащую на моей ноге. Он не отдернул её. Просто поднял на меня глаза, и в них читалось не смущение, а какое-то глубокое, усталое понимание.

— Ночные визиты, Поля? — спросил он хрипло. — Или кошмар приснился?

— Не кошмар, — выдохнула я. — Книга. Я вспомнила про папину книгу.

Он медленно сел, провёл рукой по лицу. Сонливость как рукой сняло. В его глазах зажегся тот самый острый, аналитический огонёк, но без злобы.

– “Преступление и наказание”? — уточнил он. Я кивнула. Он тяжело вздохнул. — Аркашка и его философия... Ладно. Рассказывай. Что именно он говорил?

— Он говорил, что в ней ответы на все вопросы, — торопливо выпалила я, вставая, чтобы разорвать этот странный физический контакт. Его рука медленно отодвинулась, оставив на моей коже ощущение тепла и тяжести. — Он постоянно её перечитывал. И называл “великой”. Мне кажется… я думаю, это не просто так. Возможно, там есть что-то. Заметка, пометка, ключ…

Демид смотрел на меня не мигая. В его лице шла борьба между скепсисом и азартом охотника, наконец учуявшего слабый, но реальный след.

— Ты где её видела в последний раз? — спросил он отрывисто.

— На полке в нашей комнате. Наверху. Она должна была остаться там, когда… — я замолчала, вспомнив, как его люди переворачивали квартиру.

— Когда мы всё вверх дном перевернули, — закончил он за меня, и в его голосе мелькнула тень раздражения на самого себя. — Значит, либо она всё ещё там, либо её уже нет. — Он встал, потянулся, и кости хрустнули. — Одевайся. Теплее. Едем.

— Сейчас? Ночью? — я невольно отступила на шаг.

— Ночью тише и меньше глаз, — он уже натягивал куртку. — И у нас, может, не так много времени, если твоя догадка верна. Только тихо, чтобы Ольгу не будить.

Через десять минут мы выскользнули из дома в промозглый предрассветный туман. Я сидела в машине, кутаясь в его старый свитер, который он швырнул мне перед выходом — “Надень, замерзнешь”. Он вёл машину молча, сосредоточенно, его профиль в свете фар был резким и напряженным. Город проносился за окном пустыми, сонными улицами, пока мы не свернули в знакомый, убогий район.

Сердце начало колотиться чаще, когда я узнала дома. Вот он, мой двор. С облезлой детской площадкой и разбитыми фонарями.

— Дальше пешком, — глухо сказал Демид, глуша мотор в переулке.

Мы вышли. Воздух пах сыростью и помоями. Он шёл чуть впереди, его тело было готово к любому движению. Я взглянула на пятиэтажную серую коробку.

— Вон тот. Третий подъезд. Четвертый этаж.

— Я помню. — буркнул Демид. Он пристально посмотрел на окна, особенно на одно — темное, с приспущенной старой ролетой. Моё.

— Ладно, — он кивнул, разворачиваясь обратно к машине. — Поехали.

Я замерла на месте.

— Как “поехали”? Мы же за книгой…

— Не сейчас, — его голос стал низким и резким. Он схватил меня за локоть и повлек за собой. — Нельзя.

— Почему?! — я попыталась вырваться, но его хватка была железной. — Она же там! Мы можем быстро!

— Потому что там они, Полина! — он прошипел, втолкнув меня на пассажирское сиденье и хлопнув дверью. Сам запрыгнул за руль, завел мотор, и мы рванули с места. В зеркале заднего вида наша хрущевка быстро уменьшалась.

— Кто “они”? — спросила я, чувствуя, как подкатывает тошнота.

— Те самые, кто звонил, кто ломился к Марте. Или их люди. Или кто-то ещё, — он лихо вырулил на пустую трассу, ведущую из города. Его пальцы белели на руле. — Возле твоего подъезда стоит машина. Не моя. Та, что обычно за Волком закреплена. Значит, они тоже вышли на эту квартиру. Возможно, уже всё обыскали. А возможно, сидят в засаде и ждут, когда появишься ты. Или я. Сунуть тебя туда сейчас — всё равно что под дуло пистолета толкнуть. Я для того тебя оттуда вытаскивал?

Он говорил жёстко, но в его словах не было злости. Была холодная, ясная констатация смертельной угрозы. И что-то ещё… странная забота. Он думал о моей безопасности не как об активе, а как о… человеке, которого нельзя подставлять.

Я молча смотрела в окно, глотая ком в горле. Книга была так близко. И снова недосягаема.

— Что же теперь? — прошептала я.

— Теперь думаем, — он ответил, и в его голосе появился знакомый, расчетливый металл. — Если Волк заинтересовался твоей конурой — значит, у него есть информация, которой нет у меня. Значит, мы где-то отстали. Или твой папаша оставил зацепки не только в книге. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Тебе нужно вспомнить еще раз. Всю его жизнь. Каждую мелочь. Потому что теперь это гонка. И нам нужно бежать быстрее.

Он свернул на проселочную дорогу, скрываясь от возможных хвостов, и в свете фар замелькали мокрые от росы поля. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и понимала, что наша передышка закончилась. Началась война. И я была в её центре — с забытой книгой в разгромленной квартире

Глава 19

Тошнота подкатила к горлу…

— Останови, — выдавила я и почти вывалилась из резко затормозившей машины. Холодный воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Мир завертелся. Я сползла на колени в мокрую от росы траву у обочины и меня вырвало. Не от еды — от всего: от страха, от бессилия, от этого бесконечного кошмара.

Сзади хлопнула дверца, быстрые шаги. Я почувствовала его руку на своём плече.

— Эй, полегче…

— Не трогайте меня! — крикнула я, с силой отбрасывая его руку. Слёзы, наконец, хлынули потоком, горячие и горькие. — Уходите! Уходите все! Будьте вы прокляты!

Я вцепилась пальцами в холодную, колючую траву, как будто это была последняя связь с реальностью, и зарыдала. Не тихо, а навзрыд, срывающимся от ярости и боли голосом.

— Вы отняли у меня всё! Понимаете? Всё! Вы… он… Вы превратили меня в… в эту! — я ударила себя кулаком в грудь. — Вы отняли даже мой жалкий дом! Теперь он не просто убогий! Он — ловушка! Место, куда нельзя вернуться! Вы отняли даже память об отце! Я теперь… я теперь помню не то, как он гулял со мной в парке и катал на каруселях! Не то, как читал мне сказки! Я помню, что он оказался вором! Что он обманул, украл и бросил меня одну разбираться с вами, с его долгами, с его преступлениями! Вы отняли у меня моего папу! Оставили только вора Аркашку! Как мне теперь жить с этим?!

Я кричала в предрассветную тишину, в пустоту полей, и эхо уносило мои слова в темноту. Демид не ушёл. Он стоял в двух шагах, молча, опустив руки. Он не пытался меня поднять или утешить. Он просто стоял и слушал. И в его молчании было что-то, от чего становилось ещё горше и ещё страшнее.

Когда рыдания сменились сухими, надрывными всхлипами, я услышала, как он тяжёло опустился на корточки рядом. Не касаясь меня.

— Знаешь, что самое дерьмовое? — его голос прозвучал тихо, без интонаций, будто он говорил сам с собой. — Ты права. На все сто. Он был вором. Он украл у меня. У других. И кинул тебя под раздачу. И я… — он сделал паузу, и в ней слышалось что-то похожее на стыд. — Я стал тем самым уродом, которых всегда ненавидел. Который врывается в чужую жизнь и всё ломает. Как тот мой дядя. Только с деньгами и под более красивым соусом.

Я подняла на него заплаканное, опухшее лицо. Он не смотрел на меня. Он уставился куда-то в темноту за полем, и в свете габаритов его лицо казалось высеченным из камня — жёстким и бесконечно усталым.

— Мой дом тоже отняли, Полина, — сказал он так тихо, что я еле расслышала. — Только давно. И я тоже помню не сказки. Я помню запах чулана. И вкус крови на губах. И то, как мать отвернулась. Так что… добро пожаловать в клуб. Клуб тех, у кого отняли прошлое. Остаётся только одно — либо сдохнуть здесь в этой траве, либо выжить. И построить своё. Новое. Пусть даже на костях и обломках.

Он медленно поднялся, протянул мне руку. Не для того, чтобы поднять силой. Просто протянул. Выбор был за мной.

— Книга ещё там. И Волк ещё там. И деньги где-то там. И твой отец, каким бы он ни был, хотел для тебя счастья. Даже если путь к нему лежит через дерьмо. Вытирай лицо. И решай. Либо мы затаимся и будем ждать, пока нас найдут. Либо… — он не договорил, но в его взгляде вспыхнула знакомая, опасная искра. Искра вызова. Искра атаки.

Я смотрела на его руку. На руку человека, который всё и разрушил. И который сейчас, кажется, предлагал не починить, а построить заново. Вместе. Пусть и из самых чёрных, самых грязных кирпичей.

Я глубоко, с дрожью вдохнула и, стиснув зубы, взяла его за руку. Его пальцы сомкнулись на моих, крепко, почти больно, но это была не ловушка — это была опора. Он поднял меня на ноги так легко, будто я ничего не весила. Я не смотрела на него, вытирая рукавом свитера грязные слёзы и следы рвоты с подбородка.

В машине я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Тело дрожало мелкой, лихорадочной дрожью, а в голове стоял гул, как после взрыва. Но под этим гулом было что-то новое. Не спокойствие, нет. Но и не прежний парализующий ужас. Пустота, из которой можно было начать строить.

Тихо работал мотор, за окном проплывали серые поля, и вдруг я услышала его смех. Тихий, сдержанный, беззлобный.

— Чему смеетесь? — прохрипела я, не открывая глаз.

— Да так, — он сказал. — Просто думаю. Жить и всё время бояться — нельзя. Себя загнать можно. Вот так, как ты только что. В землю вжаться и сдохнуть. Я так не умею. Не научен. Меня учили другому: если боишься — нападай. Если нельзя напасть — отдыхай, копи силы. Но никогда — не бойся просто так. Страх — это топливо. А не тюрьма.

Я молчала, прислушиваясь к его словам. Они были чужими, с другого полюса жизни, но в них была своя, страшная логика.

— Поэтому сейчас, — продолжил он деловито, — мы приедем к Оле. Ты умоешься, придёшь в божеский вид, поешь супчика её волшебного. А к вечеру мы поедем в загородный парк.

Я открыла глаза и уставилась на него. Он смотрел на дорогу, и на его губе играла та самая странная, почти что улыбка.

— В парк? — переспросила я растерянно. — Зачем?

— Кататься на каруселях, — невозмутимо ответил он, поворачивая руль.

Я думала, что ослышалась. Но нет. Он сказал это совершенно серьёзно.

— Вы… что, с ума сошли? — выдавила я. — Какие карусели? Там же Волк, там… книгу нужно…

— Книгу никто не унесёт, пока мы не приедем её забирать, — перебил он. — А Волк и его люди не будут искать нас в парке аттракционов в рабочий вечер. Это последнее место, куда они сунут нос. Правила маскировки просты: чтобы спрятаться, нужно быть там, где тебя не ищут. А нас будут искать в подворотнях, на вокзалах, в дешёвых мотелях. Не на каруселях.

Он на секунду отвёл взгляд от дороги, бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд и потянулся к солнцезащитному козырьку. Откинул его, и передо мной оказалось маленькое зеркальце.

— Вот, полюбуйся, — сказал он. — На своё отражение. На бойца. Такой сейчас

Я посмотрела в зеркало. И чуть не ахнула. Растрёпанные, грязные от слёз и травы волосы. Заплывшие, красные глаза. Бледное, перекошенное страданием лицо. Я и правда была похожа на жалкое, затравленное существо, выброшенное на обочину жизни.

— Вот видишь, — его голос прозвучал без насмешки, констатируя факт. — Поэтому — умыться, поесть, отдохнуть. А вечером — парк. Чтобы вспомнить, как это — просто жить. Хотя бы на час. Чтобы страх превратился в злость, а злость — в силу. Поняла? И еще… давай уже на “ты”, ладно?

Я смотрела в зеркало на своё искажённое отражение, потом на его профиль — сосредоточенный, твёрдый, решительный. Он предлагал не бегство. Он предлагал тактику. Странную, безумную, но тактику. И в его безумии была ледяная, железная уверенность, которая вдруг начала передаваться и мне.

Я медленно, почти ритуально, закрыла зеркальце.

— Поняла, — тихо сказала я. И впервые за долгое время это не было словом жертвы. Это было согласием солдата, получившего приказ. Пусть и самый странный приказ в жизни: идти на карусели, чтобы подготовиться к войне.

Глава 20

Мы вернулись к тете Оле, и мир снова сузился до размеров ее уютной, пахнущей пирогами кухни. Я думала, Демид пошутил. Или сказал про карусели в каком-то переносном, безумном смысле, который понятен только ему. Я устроилась на стареньком диванчике на застекленной террасе, укутавшись в шерстяной плед, и попыталась читать какую-то книжку, которую нашла на полке. Слова плыли перед глазами, не складываясь в смысл. Внутри была та самая пустота, которую он назвал “строительной площадкой”. Тихая, холодная и готовая принять любую форму.

Когда его шаги раздались на террасе, я вздрогнула. Он стоял, уже в куртке, и смотрел на меня тем же оценивающим, деловым взглядом.

— Пора.

Я уставилась на него, не понимая.

— Куда?

— В парк. Я же говорил. Карусели ждут.

В его голосе не было ни капли иронии. Только та самая железная решимость. Из кухни выглянула тетя Оля, вытирая руки о фартук. Она посмотрела на Демида, потом на мое потерянное лицо, и просто кивнула.

— Поезжайте. Отдохните. Вы оба на нервяке. Воздух, движение… вам полезно.

Она говорила так, будто речь шла о прогулке для поправки здоровья, а не о бегстве от преследователей. В ее тоне была такая незыблемая, домашняя уверенность, что возражать казалось кощунством.

Парк встретил нас яркими, мигающими огнями. Бывший загородный, ныне почти заброшенный, он работал вполсилы. Рев моторов картингов, визг тормозов “американских горок” и навязчивая, веселая музыка — всё это создавало сюрреалистический фон. Мы шли по аллее, и Демид молча купил два мороженых в вафельных стаканчиках. Я взяла свое автоматически, чувствуя, как холод щиплет пальцы.

Потом были карусели. Старые, скрипящие, с облупившимися конями и зверями. Он сел на огромного тигра рядом с моей ланью. Музыка заиграла, платформа закружилась, и мир превратился в калейдоскоп огней, темного неба и его неподвижной фигуры рядом. Ветер дул в лицо, холодный, живой. И вдруг из горла вырвался звук. Сначала неясный, потом превратившийся в смех. Настоящий, безудержный, почти истеричный от нелепости всего этого. Он обернулся, и я увидела, как его каменное лицо дрогнуло, и он тоже рассмеялся — низко, глухо, но искренне.

Мы катались на всем, что еще работало. На качелях-лодочках, которые раскачивались так высоко, что казалось, вот-вот перевернутся, и сердце замирало от восторга и страха. Мы ели сладкую вату, и она липла к щекам. Я смеялась, и этот смех очищал что-то внутри, смывая горечь и страх, как мощный, освежающий ливень. Я оттаивала. По-настоящему. Чувствовала каждую клеточку своего тела — живую, усталую, но живую.

Потом мы стояли у парапета, глядя на темный пруд, где отражались мигающие гирлянды. Демид доедал свой стаканчик, его взгляд был расфокусированным, устремленным куда-то в прошлое.

— Знаешь, для таких, как я, в детстве сладкая вата была чем-то вроде сказки, — сказал он неожиданно, голос его был ровным, но в нем что-то дрогнуло. — Видишь только издалека, на праздниках, у других детей. Розовое облако на палочке. Пахнет жженым сахаром и другим миром. Миром, где у детей бывают карманные деньги на всякую ерунду. Где можно просто захотеть — и получить.

Он смял пустой стаканчик, шуршащий звук странно громко прозвучал в воздухе.

— Один раз я стащил деньги у матери. Не много. Как раз на вату. Наказали, конечно. От души. Но вату я все-таки попробовал. Она оказалась липкой, слишком сладкой и таяла во рту быстрее, чем успевал понять вкус. Почти как это вот всё, — он махнул рукой, обозначая огни парка, наш побег, всю эту сумасшедшую авантюру. — Миг — и нет ничего. Только липкость на пальцах.

Я молчала. Что я могла сказать? Мои детские воспоминания о парке, даже испорченные, были о другом. Они были о безопасности. Даже если она оказалась иллюзией. Его слова повисли между нами, острым холодным лезвием, разрывающим нашу хрупкую, новую легкость. Моя собственная вата вдруг показалась безвкусной. Я чувствовала её липкие нити на губах, как доказательство какой-то чужой, украденной радости.

Он взглянул на мое лицо, наверное, увидел в нем замешательство и тень вернувшейся тяжести. Щелкнул языком, не то с досадой, не то с презрением к самому себе.

— Ладно, не обращай внимания. Старые песни. Идем, попробуем еще чего-нибудь бесполезного и яркого, пока есть возможность.

И он пошел вперед, к тиру, оставив меня наедине со стаканчиком, с медленно тающей сладостью и с пониманием, что его раны куда глубже и старше моих. Дрожь, пробежавшая по моей спине, была уже не от холода и не от страха, а от смутного сочувствия, которого я совсем не ждала.

Потом он подвел меня к тиру. “Дартс, воздушка, выбей приз”, — прочитал я на выцветшей табличке. Демид взял в руки пневматическую винтовку, щелкнул затвором с таким видом, будто делал это каждый день. Его движения были точными, выверенными. Выстрелы прозвучали быстро, почти слитно. Все мишени упали. Бородатый мужик-администратор что-то пробормотал и полез за огромным, почти с меня ростом, плюшевым медведем цвета кофе с молоком.

Демид взял его и молча сунул мне в руки. Я уткнулась лицом в мягкую, чуть пахнущую пылью и чужими руками шерсть. Счастье нахлынуло такой теплой, простой волной, что перехватило дыхание. Я подняла на него глаза, чтобы сказать спасибо, чтобы улыбнуться той самой, первой за долгое время, настоящей улыбкой.

И слова застряли в горле.

Его лицо, только что расслабленное, с остатками улыбки

Глава 21

— В машину, быстро, — бросил мне Демид и пошел к воротам. Я бежала за ним, задыхаясь от волнения.

— Ты что-то увидел? — бормотала я, — Скажи, что там было?

— Потом, Полина, — рявкнул он, — Надо убираться отсюда. Брось ты этого медведя!

— Нет, — замотала я головой, — Не брошу! — он перехватил у меня игрушку и потащил меня за руку.

Холодная рукоятка двери машины, знакомый лязг замка. Я потянула ее, все еще ощущая на губах приторную сладость ваты и смешанное чувство легкости и тревоги. Опустилась на пассажирское сиденье, которое мирно скрипнуло. Прежде чем захлопнуть дверь, инстинктивно обернулась, бросив взгляд на заднее сиденье.

Там, прислонившись к стеклу, сидел мой плюшевый свидетель сегодняшнего безумия. Огромный медведь цвета кофе с молоком. Одна его черная стеклянная бусина-глаз ловила отблеск уличного фонаря и сверкала темным, наивным пониманием. Он смотрел на меня, и в этом взгляде был целый мир, который мы только что покинули: визг каруселей, свист ветра в ушах на качелях, глухой стук пуль по жестяным мишеням в тире, липкие пальцы. Он был абсурдным, нелепым и бесконечно дорогим якорем в этом шторме. Символом часа, когда можно было просто бояться высоты, а не людей.

Демид завел мотор, и я уже собралась пристегнуть ремень, когда тень закрыла свет.

Не одна. Сразу несколько.

Они материализовались из темноты, словно вырастая из самого асфальта — плотные, безликие силуэты. Дверь со стороны водителя рывком распахнулась, и чья-то сильная рука вцепилась в куртку Демида, грубо выдергивая его из машины. Я вскрикнула, но мой крик был заглушен хриплым: “Не дергайся, крошка, будет хуже”. Со стороны пассажира дверь тоже открыли. На меня пахнуло перегаром, дешевым табаком и потом.

— Вылезай, красавица, с гостинцем, — прорычал низкий голос. Медведя выхватили из салона первым. Мой крик, когда его грубо швырнули на мокрый асфальт, был беззвучным. Он упал плашмя, и его блестящий глаз-бусина, тот самый, что секунду назад ловил свет, уставился в черное небо. По его боку, цвета кофе с молоком, теперь расползалось грязное пятно. Какая-то детская, иррациональная жалость, острее страха за себя, сжала мне горло. Это было не просто уничтожение игрушки. Это был плевок на тот единственный час, где мы смеялись, где я дышала полной грудью, где он, этот дурацкий медведь, был символом победы — пусть и в тире, пусть и временной. Они отняли его так же легко и цинично, как отняли у меня отца, дом, покой. Просто выкинули в грязь.

Потом скрутили и меня. Ладони, залепленные пластырем, бесцеремонно ощупали руки, заломили за спину. Скотч хрустнул на запястьях, полосой впился в рот. Все произошло за двадцать секунд. Тише, чем выключение двигателя. Эффективнее, чем облава. Последнее, что я увидела, прежде чем меня грубо развернули к фургону, — это одинокая игрушка, лежащая под колесом чужой машины. Капля дождя упала ей прямо в стеклянный глаз.

Меня втолкнули в глухой черный фургон, стоявший вплотную к нашей машине. Демида — следом. Он не кричал. Он молча, тяжело дышал, и в этом дыхании слышалось не столько страх, сколько ярость, которую сковывали стальные пальцы. Дверь захлопнулась, отрезав последнюю полоску света с улицы. Фургон рванул с места. Мы катились по кочкам, падали на жесткий пол, ударяясь плечами, головами. В кромешной тьме не было ни времени, ни пространства, только рев мотора, вибрация металла и запах бензина, мазута и чужой паники. В грохочущей темноте фургона, при каждом толчке, я чувствовала не только боль от ударов о металлический пол. Я чувствовала тупую, ноющую пустоту там, где минуту назад на заднем сиденье лежало теплое, глупое доказательство, что жизнь может быть и другой. Их жестокость была точечной: они знали, что бить надо по самому беззащитному. По тому, что делает человека человеком. По памяти о каруселях.

Поездка длилась вечно. Или пять минут. Потом фургон остановился, двигатель заглох. Нас вытащили, протащили по какой-то земле — сперва асфальт, потом щебень, потом хрусткий бурьян. Ключ звякнул в замке, скрипнула тяжелая дверь.

И вот мы внутри.

Это был не тот дом. Совсем не тот.

Тот дом Демида был теплым и уютным, жилым и дышащим теплом и запахом выпечки. Этот… это была разлагающаяся плоть. Заброшенный дачный дом, может, бывший щитковый барак. Воздух стоял спертый, пропитанный запахом сырой штукатурки, мышиного помета, старой печной золы и чего-то кислого, забродившего. Под ногами скрипел рассохшийся, местами провалившийся пол, укрытый слоем пыли и грязи. Стены, обшарпанные, с осыпавшимися обоями в жутких цветочках 70-х, были испещрены надписями, похабными рисунками и темными разводами от протечек. На потолке чернело большое пятно плесени, похожее на карту неведомого континента.

Нас бросили в середину комнаты, бывшей, вероятно, гостиной. В углу валялась опрокинутая печка-буржуйка с оторванной трубой. Единственным источником света была масляная лампа, поставленная на ящик из-под пива. Её неровный, прыгающий свет выхватывал из мрака обломки мебели: сломанный стул с торчащей пружиной, как кишка, пустые бутылки, груду тряпья в углу. Окна были заколочены гнилыми досками, сквозь щели которых пробивался бледный свет уличного фонаря, стоявшего где-то вдали.

Бандиты молча расселись на единственной целой лавке у стены. Их лица в пляшущем свете лампы казались вырезанными из желтого воска — безэмоциональными, усталыми. Они просто ждали. Ждали Волка.

Я стояла, всё ещё со связанными руками, и дрожала. Но теперь не только от страха перед неизвестностью. От этого места. Оно втягивало в себя тепло, надежду, саму жизнь. Оно было не просто укрытием — оно было символом конца. Тупика. Здесь не было дорогих обоев, которые можно сорвать. Здесь всё уже давно умерло и медленно превращалось в прах.

Я украдкой посмотрела на Демида. Он стоял чуть впереди, как бы прикрывая меня собой. Его профиль в полусвете был резок, как лезвие. Он не смотрел на бандитов. Он изучал комнату. Его взгляд скользнул по заколоченным окнам, по слабому месту в полу, по груде бутылок в углу. Он не оценивал убожество. Он искал выход. Оружие. Возможность. Даже здесь, в этой гниющей пасти, его ум работал, просчитывая шансы.

И в этом контрасте — между мертвым домом и его живым, яростным вниманием — моя дрожь немного утихла. Сменилась леденящим спокойствием. Мы были в логове зверя. Но даже здесь, среди этих черных, грязных

Дверь с скрипом открылась, впустив поток ледяного воздуха и новую, широкую тень. Шаги, тяжелые и неспешные, застучали по гнилому полу.

Он пришел.

Глава 22

Волк оказался высоким молодым мужчиной с безупречной стрижкой и ухоженной бородкой. Дорогой костюм идеально сидел на его накачанной фигуре. Я во все глаза смотрела на этого блондина, будто бы сошедшего с обложки журнала — по моим представлениям так выглядит успешный бизнесмен, но никак не криминальный авторитет. Эта нестыковка между внешним лоском и обстановкой гниющего дома была пугающей сама по себе.

— О, Демид, — радушно улыбнулся Волк, обнажив белые, ровные зубы. — Сколько лет, сколько зим! Давно не виделись.

— И еще бы столько же не видеть, — процедил Демид. Его голос был тихим и плоским, как лезвие. — Что за цирк ты устроил?

— По-моему, аттракционы — это твоя прерогатива, — хмыкнул Волк и повернулся к хмурому мужчине с безобразным шрамом на щеке. — Бек, развяжи наших гостей. И посади за стол. Вежливо.

Тот молча кивнул, и через мгновение мои запястья, перетянутые скотчем, освободились. Я судорожно потерла онемевшую кожу, сплела пальцы, но дрожь не унималась. Легкий толчок в спину от Бека заставил меня сделать шаг к столу, за которым уже восседал Волк.

— Так вот ты какая, Аркашина дочка, — протянул он, изучая меня взглядом, в котором не было ни капли тепла, лишь холодное любопытство. — Не зря папаша твой старался, деньги наши прятал… — он присвистнул, игриво, и от этого стало еще страшнее. — Для дочки, значит, старался.

— Слушай, Волк, — Демид смотрел на него исподлобья, не отводя глаз. — Аркашка сволочью был, но она ничего не знает. Думаешь, я сидел бы и ждал, если бы она хоть что-то могла сказать? Мы в их халупе все вверх дном перевернули. Там чисто.

— Там чисто, — с готовностью согласился Волк, его улыбка стала тоньше. — Но это не значит, что она ничего не знает. Слышишь, девочка, придется тебе вспомнить. — Он произнес это мягко, почти ласково, но от этих слов у меня по спине пробежали мурашки. Я окончательно, костно поняла: этот человек в дорогом костюме пойдет на все. И ждать пощады не стоит.

— Ты чего молчишь, а? — продолжил он, наклоняясь чуть вперед. — Боишься? Это правильно. Меня стоит бояться. Потому что я никого никогда не жалею. — Его голубые глаза, такие светлые и ясные, сверкнули ледяной искрой. — Никого и никогда. Понятно?

— Да, — выдохнула я, сглатывая тугой, горячий ком в горле. — Я понимаю. Но и вы поймите… я правда ничего не знала о делах папы. Он мне ничего не рассказывал.

Волк внимательно выслушал мои запинающиеся слова, его лицо оставалось невозмутимым и вежливым. Он достал из внутреннего кармана пиджака шелковый платок и начал медленно, тщательно протирать пальцы, будто только что дотронулся до чего-то грязного.

— Видишь ли, Полина, — заговорил он тихо, задумчиво, — я склонен верить Демиду. Он профессионал. Если он говорит, что в доме чисто, значит, так оно и есть. Но. — Он отложил платок в сторону и посмотрел на меня, и в этом взгляде не осталось ничего человеческого. — Это не отменяет простой истины: твой отец украл у меня очень, очень много денег. И они никуда не исчезли. Они где-то есть. И если ты, его единственная родственница, его кровиночка, о них не знаешь, то кто же знает? Может, он оставил подсказку. Игрушку. Записочку в старой книге. Что-то, что значит всё для тебя и ничего — для постороннего.

Он жестом подозвал Бека. Тот подошел и молча положил перед Волком на стол тяжелый, тупой тесак, какой используют для разрубки мяса. Лезвие было матовым, неочищенным.

— Я не люблю долгих уговоров, — вздохнул Волк, как человек, вынужденный делать неприятную, но необходимую работу. — Они нервируют и меня, и моих гостей. Поэтому давайте ускоримся. Демид, ты мне как брат, но бизнес есть бизнес. — Он повернулся к Демиду. — У тебя есть до того, как я сосчитаю до пяти, чтобы убедить свою подопечную быть более сговорчивой. Если нет — Бек прострелит тебе коленную чашечку. На левой ноге. Я считаю, это справедливо, ты же левша? Потом, на твоих глазах, мы начнем отрезать от мисс Полины небольшие, не жизненно важные кусочки. Начнем, пожалуй, с мизинца на левой руке. Он маленький, незначительный. Возможно, после него она всё вспомнит.

Воздух в комнате перестал существовать. Ледяная волна накатила на меня, сдавив виски. Я уставилась на тесак, потом на неподвижное лицо Демида. Он не дрогнул. Только его глаза, темные и горящие, впились в Волка с такой ненавистью, что, казалось, должны были его испепелить.

— Волк, ты сумасшедший ублюдок, — тихо сказал Демид.

— Один, — начал счет Волк, его голос был мелодичным и спокойным.

— Он ничего не оставлял! Я тебе говорю! — закричала я, но мой голос был слабым, полным слез.

— Два.

Демид молчал. Его челюсть была сжата так, что выступили белые пятна на скулах. Он смотрел на меня, и в его взгляде я прочитала не просьбу, а мучительную невозможность что-либо сделать.

— Три.

Бек невозмутимо взвел затвор пистолета. Сухой, металлический щелчок прозвучал громче любого крика.

— Она не знает! — рявкнул Демид, делая шаг вперед. Двое других бандитов тут же схватили его за плечи.

— Четыре.

И во мне что-то порвалось. Не страх за себя. Страх за него. За то, как его тело обмякнет от боли. За то, что он останется калекой из-за меня. За то, что я буду смотреть, как ему ломают жизнь по частям. И только потом начнутся мои собственные мучения. Это был расчетливый, идеальный удар по моей психике.

— КНИГА! — вырвалось у меня срывающимся, истеричным криком. — Есть книга! Старая, в кожаном переплете! Достоевский!

Волк медленно, с театральным разочарованием, выдохнул.

— Пять. — Он сделал паузу. — Ну вот. Совсем другое дело. Какая книга, Полина? Говори. Подробно. И помни, если ты врешь, следующая цифра будет “шесть”, а у Демида будет прострелено уже два колена.

Я рыдала, слова путались, вылетали обрывками. Я рассказала про Достоевского, про то, как папа говорил, что это великая книга и постоянно ее перечитывал, про то, что я только недавно об этом вспомнила… Демид сидел, опустив голову, его плечи были напряжены до дрожи. Он проиграл этот раунд. Проиграл из-за моей слабости. Из-за того, что Волк правильно нашел рычаг — не мою боль, а мою неспособность вынести чужую.

Когда я закончила, в комнате повисла тяжелая тишина. Волк задумчиво постучал пальцами по рукоятке тесака.

— Видишь,

Нас повели вниз, к машинам. Дверь в фургон, куда нас затолкнули, с грохотом захлопнулась. Я прислонилась к холодной стене и, наконец, дала волю рыданиям.

— Я… я не могла… он бы тебя…

— Заткнись, — раздался в темноте его голос. Он был хриплым, усталым, но без злости. — Ты сделала то, что должен был сделать любой нормальный человек. Ты купила нам время.

— Какое время? — всхлипнула я. — Они сейчас всё найдут!

— Возможно, — сказал он, и я услышала, как он медленно садится на пол напротив. — А возможно, нет. Ключ-то от сейфа не в книге. И сейф еще нужно найти. И чтобы его найти, Волку еще придется со мной поговорить. Так что выдыхай. Война только начинается.

Глава 23

Нашу квартиру, вернее, то, что от нее осталось, заполнили чужие, тяжелые шаги. Волк не спеша прошелся по комнате, где еще валялись следы прошлого обыска, с любопытством разглядывая старые фотографии на стене. Его взгляд скользнул по моему школьному портрету, но не задержался. Он был здесь за делом.

— Книга, — напомнил он, обращаясь ко мне, но смотрел на Демида. — Где она?

Я молча кивнула в сторону книжного шкафа. Бек грубо подтолкнул меня вперед. Я повела их к старому книжному шкафу, сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Рука сама потянулась к знакомому корешку — потрепанному, темно-бордовому. “Преступление и наказание”. Я вытащила том и подала Волку. Пальцы дрожали.

Он взял книгу с таким видом, будто принимал важный документ, отошел к окну, где свет был лучше, и начал медленно, тщательно листать. Тишину нарушал только шелест страниц. Я стояла, боясь пошевелиться, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Демид находился в двух шагах, его руки были связаны за спиной. Он не сводил глаз с Волка, и по напряженной линии его плеч я понимала — он пытается просчитать каждый вариант, каждое движение.

Вдруг листание прекратилось. Волк замер, склонившись над разворотом. На его губах появилась тонкая, довольная улыбка. Он аккуратно, кончиком ножа, поддел что-то в корешке — и оттуда выскользнул пожелтевший, сложенный в несколько раз листок. Он развернул его. Я застыла. Это была схема — кривые линии, обозначавшие, как я поняла, дачный участок, и пометка в углу: “Под камнем у яблони. Ключ от сарая”.

— Остроумно, — произнес Волк, поднимая на меня глаза. В них светился холодный, хищный интерес. — “Под камнем”. А сарай на схеме не подписан. Где этот сарай, Полина?

— Я… я не знаю, — пролепетала я. — Я не помню… Папа редко брал меня туда в последние годы.

Он изучающе посмотрел на меня, потом на Демида, который упрямо молчал, глядя в пол.

— Ладно, — вздохнул Волк, пряча записку во внутренний карман. — Разберемся на месте. Вперед.

Дорога на дачу была кошмаром. Мы ехали в своем фургоне, но теперь с нами сидели Волк и Бек. Демид молчал, уставившись в зарешеченное окошко. Волк, напротив, был разговорчив.

— Так кто купил дачу у твоего бати, Полина? — спросил он бесстрастно, глядя на мелькающие за окном огни.

— Я не знаю точно… Какие-то люди. Из города. Он продавал, чтобы закрыть долги, кажется.

— Живут там сейчас?

— Не думаю… — я сглотнула. — Папа говорил, что они хотели все снести и построить что-то новое. Дом там был старый.

Волк кивнул, удовлетворенный. Его взгляд стал пустым, он что-то обдумывал.

Когда мы свернули на знакомую, разбитую грунтовку, у меня сжалось сердце. Вот он, поворот. Ряды дач, погруженные в ночную дрему. Наш участок.

Машины остановились в отдалении, погасили свет. Мы вышли. Воздух пах сыростью, прелой листвой и далекой гарью.

Все было не так. Совсем не так.

Дома, нашего старого, покосившегося, с резными наличниками, — не было. На его месте высился бетонный остов какого-то нелепого, недостроенного замка с зияющими пустотой окнами. Бросалось в глаза варварство, а не обновление. От сарая, того самого, старого, пахнущего сеном и краской, где я однажды нашла гнездо ласточек, и следа не осталось — только утоптанная земля да куча щебня с торчащими ржавыми гвоздями.

— Ну что ж, — тихо произнес Волк, оглядывая место. — Весело. Ищем яблоню и камень.

Мы бродили по участку с фонарями. Яблоня, старая, полузасохшая, еще стояла на краю, у забора. Волк направил луч света под ее корни. Камней было много. Он приказал Беку и другим переворачивать каждый. Земля была влажной, холодной. Через десять минут Бек, крякнув, приподнял плоский, поросший мхом валун. Под ним — маленькая, заржавевшая жестяная коробочка из-под леденцов. Волк нагнулся, поднял ее, открыл. Внутри, на бархатной, истлевшей подкладке, лежал единственный старомодный ключ с витой ручкой.

Он взял его в руки, потом медленно обвел лучом фонаря пустырь, где был сарай, и новый, нелепый дом.

— Ключ есть, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало раздражение. — А сарая нет. Прекрасно.

Он шагал по участку, свет фонаря выхватывал кусты смородины, груду кирпичей, старую ванну, брошенную в углу. И вдруг луч остановился. В самом дальнем, заросшем бурьяном конце участка, там, где раньше был огород, виднелся сколотый бетонный круг, почти полностью скрытый крапивой и лопухами. Старый колодец. Сверху он был наглухо прикрыт тяжелой бетонной плитой, похожей на крышку склепа.

Волк подошел ближе, осветил плиту. Она лежала неровно, будто ее двигали с места и бросили обратно. По краям виднелись свежие, по сравнению со старой грязью, царапины.

— Любопытно, — произнес он, и в его тоне снова появилась та самая, ледяная заинтересованность. Он обернулся к своим людям. — Сдвиньте это. Давайте, живей!

Бек и еще двое бандитов, тяжело дыша, уперлись в скользкую от мха плиту. Раздался скрежет камня по камню. Плита с грохотом съехала в сторону, открывая черную, бездонную пасть колодца. Оттуда пахнуло затхлым холодом и сырой глиной.

Волк подошел к краю, направил фонарь вниз. Луч света рассек тьму, выхватив из мрака влажные, поросшие плесенью стены, обрывки какой-то проволоки…

И вдруг он замер. Его поза изменилась, стала собранной, как у охотника, почуявшего дичь.

— Что там? — выдавила я, не в силах сдержаться.

Он не ответил мне.

— Демид, — сказал Волк, и в его голосе прозвучало нечто новое. Не злорадство, а почти… уважение. — Похоже, твой Аркашка оказался хитрее, чем мы думали. Там внизу… не сейф. Там дверь.

Глава 24

Я на миг замерла. Неужели там, внизу, папа что-то прятал? Мне не верилось, что он мог хранить что-то ценное на проданной давным-давно даче. Глупцом его точно нельзя было назвать. Он понимал, что те люди, которые купили наши сараи, гордо называемые дачей, наверняка захотят построить новый дом. Стал бы он так рисковать? Сомневаюсь.

— Волк, — прошипел один из бандитов, по кличке Серый, — Там… — он кивнул в сторону забора, — Шум какой-то. Вдруг соседи нас застукали и в ментовку звякнули?

— Ничего не слышу, — буркнул Волк, не отрываясь от колодца. — Тебе, Серый, вечно что-то мерещится… Ну иди, глянь, если бока не жалко. А вы, — он бросил взгляд на Бека и рыжего щуплого парня, — Найдите лом, будем Аркашкину нычку вскрывать.

Бек молча кивнул и поднял с земли тяжелую монтировку, взвешивая ее на ладони. Серый, хмурясь, поплелся к калитке, до половины вытащив из-за пояса пистолет.

И в этот миг тишину ночи разорвали три быстрых, приглушенных хлопка. Тх-тх-тх. Негромкие, если не знать, что это такое. Но я знала. Демид, стоявший рядом, вздрогнул всем телом, как от удара током.

Серый не издал ни звука. Он просто странно, по-кукольному, сложился пополам и исчез за забором. Только легкий стук его тела о землю долетел до нас.

— Что?.. — начал было рыжий парень.

На этот раз выстрелы были громче. Стекло в одном из окон недостроенного дома звонко осыпалось внутрь. Рыжий вскрикнул и повалился на землю, хватаясь за ногу. Бек с ревом бросился в сторону, к груде кирпичей, паля на ходу куда-то в темноту за участком.

Все случилось за секунды. Мир сузился до вспышек в темноте, до криков, до запаха пороха и влажной земли. Я вжалась в холодную стену бетонного остова, не в силах пошевелиться. Это была не полиция. Полиция не стреляла бы так тихо сначала и так беспорядочно потом.

В голове метались обрывки мыслей.Кто? Новые бандиты? Конкуренты Волка? Еще хуже? Глупая, детская надежда, что нас спасут, тут же была раздавлена леденящим страхом. Спасение от Волка могло прийти в лице кого-то, перед кем Волк покажется просто злым, но предсказуемым соседом.

Демид рванулся ко мне. Его связанные за спиной руки не давали баланса, он почти упал, пригнувшись.

— Вниз! К колодцу! — прохрипел он, толкая меня плечом.

— Там же Волк! — зашептала я в ужасе.

— А здесь нас сейчас порешат, как тараканов! — его голос был жестким, без вариантов.

Мы поползли, прижимаясь к грубой бетонной стене. Волк, пригнувшись у колодца, стрелял из своего пистолета в сторону дороги. Его лицо в отблесках выстрелов было сосредоточенным, почти спокойным. Он заметил наше движение. Его взгляд скользнул по нам, оценивающе, холодно. Он не стал стрелять. В его глазах я прочитала ту же стремительную калькуляцию, что и у Демида: пока не главная угроза, пусть отвлекают.

Бек, укрывшийся за кирпичами, внезапно вскрикнул и замолчал. Его монтировка с глухим стуком упала на землю.

— Все, сволочи, кончаем игру! — крикнул Волк своему последнему подручному, раненому рыжему. — Отходим к лесу за участком! Тащи ногу!

Но рыжий не двигался. Он лежал, свернувшись калачиком, и тихо стонал.

Демид толкнул меня к черному отверстию колодца. Оттуда тянуло леденящим, могильным холодом.

— Вниз! — приказал он.

— Я не могу! Там темно! Там…

— Полина! — его окрик врезался в сознание, как нож. Это был приказ.

И я полезла. Нащупала ногой скользкие, холодные выступы старой кирпичной кладки внутри колодца. Руки цеплялись за сырую, покрытую слизью стену. Я проваливалась в черноту, в запах гнили и вековой пыли. Сверху, сквозь грохот выстрелов, донесся голос Волка, странно спокойный:

— Умная девочка, Демид. Прячь свою пешку. Мы еще вернемся к этой партии.

Потом сверху свалился Демид. Он не лез, он скорее упал, сгруппировавшись, но все равно больно ударился о дно рядом со мной. Мы сидели в ледяной, жидкой грязи, в абсолютной, непроглядной темноте. Где-то над нами, за круглым лоскутом ночного неба, бушевала чужая война. А мы сидели в ее гниющем, холодном чреве. Новые люди пришли не помогать. Они пришли зачищать территорию. И теперь мы были в ловушке между двумя огнями. Только один был явным и знакомым. А второй — безликой, безмолвной смертью, стрелявшей из темноты. И я боялась его гораздо больше. Грязь на дне колодца была ледяной и жидкой, как растаявший снег, пропитанный гнилью. Я дрожала всей спиной, прижавшись к сырой кладке. Демид, тяжело дыша, повернулся ко мне спиной.

— Руки… попробуй развязать, — его голос был сдавленным от боли и напряжения.

Я с трудом нащупала в темноте скотч на его запястьях. Ногти скользили по гладкой поверхности, не находя зацепки. Сверху доносились приглушенные звуки: быстрый, нервный топот, короткие, отрывистые крики, хруст гравия под колесами отъезжающей машины. Потом еще один выстрел — одинокий, словно точка в конце предложения. И наступила тишина. Такая густая, что в ушах начал звенеть собственный испуганный пульс.

— Скорее, — прошептал Демид, и в этом шепоте была настоящая, неприкрытая тревога.

Я вцепилась в скотч зубами. Пластиковая лента впилась в губы, но я тянула, пока во рту не стало горько от клея и крови. Наконец, край поддался. Я с яростью принялась рвать ослабленное место, пока пальцы не нащупали узлы. Они развязались мокрыми, послушными.

Демид резко вдохнул, когда кровь хлынула к онемевшим рукам. Он тут же схватил меня за плечо, прижимая к стене, заслоняя собой от отверстия колодца. Мы сидели, не шевелясь, слушая тишину. Сколько прошло времени — минута, пять, десять? Казалось, вечность.

И вдруг сверху упал луч света. Ослепительный, холодный, он выхватил нас из темноты, как двух жалких, перепачканных в грязи крыс. Мы зажмурились.

— Поднимайтесь. Быстро. — Голос был мужским, громким, без эмоций.

Я посмотрела на Демида в свете фонаря. Его лицо было бледным, в грязи, но глаза сузились, оценивая ситуацию. Он кивнул мне, коротко, резко.Деваться некуда.Он полез первым, давая мне опору, его пальцы, все еще плохо слушались, цеплялись за выступы. Я поплелась за ним, чувствуя, как каждая мышца ноет от холода и напряжения.

Наверху нас встретили трое. Все в черном, с каменными лицами. Один из них, самый высокий, кивнул в сторону забора.

— Вечер добрый, — произнес он странно

Мое сердце, уже привыкшее забиться в горле от страха, на мгновение замерло. Кто “они”? Кому мы сдались?

Из-за угла разрушенного дома, плавно ступая по разбитому кирпичу, как по ковровой дорожке, вышла женщина. Луч фонаря скользнул по замшевым ботинкам, по бежевым брюкам, по тонкому кашемировому пальто, наброшенному на плечи поверх свитера. И остановился на лице.

Это была Марта.

Глава 25

— Марта?! — воскликнула я, кидаясь к ней на шею, — Но как?.. Ты здесь?!

— Лина, ты меня задушишь, — хмыкнула Марта, прижимая меня к себе, — Я тоже очень рада тебя видеть.

— Удивила, дамочка! — криво улыбнулся Демид, — Как это тебя занесло в такие дебри?

— Кто бы говорил! — фыркнула Марта и обернулась к тому высокому мужчине, который вытащил нас с Демидом из люка, — Стас, я надеюсь, что твои головорезы были вежливы?

— Обижаешь, сестренка, — пожал он плечами, — Мы привыкли работать культурно. — я переводила взгляд с Марты на этого Стаса — он назвал ее “сестренкой”?! Боже, неужели Марта как-то связана со всеми этими людьми?

— Лина, сделай лицо попроще, — Марта слегка прикоснулась к моей ледяной ладони, — Не волнуйся — я никак не связана с Волком. Не волнуйся — я привыкла помогать людям… за очень редким исключением. — хмыкнула она.

— Опачки, — прищурился Демид, — Значит Стас Снег — твой брат?

— Представляешь? — кивнула Марта, — И замечу тебе, что именно это спасло вам жизнь. Вряд ли Волк оставил бы вас в живых… Не нужны ему свидетели. Тем более после того, что он нашел…

— А он нашел то, что искал? — Стас кивнул на колодец, — Неужели Аркадий там деньги держал? Не дурак вроде был…

— Кто его знает, — пожал плечами Демид, — Надо спуститься и посмотреть. Мы там в темноте ничего не заметили.

— Марта, — голос мой был сиплым от слез, — А как вы узнали, что мы… здесь?

— Проследили от твоей квартиры, — ответил вместо Марты Стас, — Прости, но раньше мы не могли объявиться.

— Господи, — я дрожала от холода, — Вы все… вы готовы на все ради денег! Вам плевать на людей! Вам нужно найти эти чертовы деньги, которые, по-вашему убеждению, украл папа?!

— Слышь, девочка, — подал голос пожилой мужчина, который до этого момента молча курил одну сигарету за другой, — По — твоему — деньги — это фантики, так? И ничего, что твой папа, — он презрительно сплюнул, — Спер у нас всех эти “ничтожные” бумажки?! У меня сын болен — опухоль у него… А на операцию денег нет. А ты тут глазки таращишь — как вы можете? неужели ради денег?.. — его слова ударили по мне, как кулаком в солнечное сплетение. Все мои обиды, весь страх — вдруг смялись в один тугой, жгучий комок стыда. Я увидела не бандита. Я увидела сгорбленного, седеющего мужчину, в глазах которого была та же беспомощная ярость, что и у меня, только направленная не на Волка, а на моего отца.

— Колян, ты не кати на девчонку, — Стас хлопнул его по плечу, — Она ни при чем тут. Она не знала о том, кем был ее папаша. Видел, как она жила? — Колян хмуро кивнул, — Погоди чуток. Поможем мы твоему пацану. Если даже не найдем эти бабки, то скинемся… кто сколько может.

— Я тоже в деле. — коротко кивнула Марта, — У меня много докторов знакомых. Мы сделаем все возможное. Обещаю.

— Во, — хмыкнул Стас, — Марта у нас слов на ветер не бросает.

— Спасибо. — буркнул Колян и отвернулся. Мне показалось, что он вытер слезы.

— Вы… простите, — обратилась я к нему, — Я и правда ничего не знала…

— Проехали. — Колян взял в руки фонарь, — Шеф, спускаемся?

— С богом. — кивнул Стас.

Стас первым ловко спустился в черную пасть колодца. За ним, кряхтя, последовал Колян, крепко зажав в зубах фонарь, чтобы руки оставались свободными. Сверху доносились их приглушенные голоса, скрежет металла и тяжелое дыхание.

— Дверь на запоре, — донесся снизу голос Стаса. — Старинный такой замок. Колян, давай монтировку.

Послышался громкий треск рвущегося дерева и лязг оторванного механизма. Моё сердце бешено колотилось. А вдруг там действительно деньги? Что тогда? Этот Стас, называвший Марту сестрой, вряд ли просто отдаст их нам. А если там пусто? Тогда гнев Коляна обрушится на меня с новой силой.

— Ну? — крикнула Марта, пригнувшись к отверстию.

— Пустота, — раздался снизу разочарованный голос Коляна. — Пыль, паутина… и какая-то жестянка.

Через минуту они поднялись наверх. Стас вытирал грязные руки о брюки. В руках Коляна, аккуратно обернутая в тряпицу, чтобы не оставить отпечатков, была старая, помятая жестяная банка из-под растворимого кофе. Он поставил её на плиту колодца. Все столпились вокруг.

Стас, натянув на руку край свитера, приподнял крышку. Внутри, на желтой, выцветшей прокладке, лежал один-единственный предмет.

Ключ.

Маленький, аккуратный, сделанный из светлого металла. На его изящной головке был выгравирован логотип — стилизованный щит с лавровой ветвью и цифрой “17”.

— Банковская ячейка, — без эмоций констатировал Демид. Он стоял чуть поодаль, и его лицо в свете фонарей было непроницаемым. — Узнаваемый дизайн. Старый образец.

— Какого банка? — спросила Марта, нахмурившись. — Этот логотип мне не знаком.

— И мне, — хмуро отозвался Стас, поворачивая ключ в руках. — Ни один наш банк так свои ключи не делал. Это что-то частное. Или очень старое. Может, даже не российское.

— Значит, Аркашка не просто спрятал деньги, — тихо произнес Колян, и в его голосе снова прозвучала горечь. — Он их запрятал. Сначала в колодец ключ от сейфа, потом в сейф ключ от ячейки. Круговая порука какая-то.

Я смотрела на этот маленький блестящий ключик. Он казался таким незначительным, таким хрупким. Но он был последней ниточкой, связывающей отца с теми деньгами, которые сломали столько жизней. И с моей.

— Что теперь? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло. — Банк неизвестен. Город большой. Искать иголку в стоге сена?

— Не в стоге сена, — поправил Демид. Он подошел ближе и посмотрел на ключ. — А конкретный банк, который использовал такие ключи лет пятнадцать-двадцать назад. Их список можно сузить. Но это время. И доступ к базам. — Он перевел взгляд на Стаса. — У Волка такие возможности есть. И он теперь знает про колодец. Он вернется сюда с людьми и найдет след. Дырку от банки.

Стас тяжело вздохнул, закурил.

— Значит, у нас небольшой фор. Пока он собирает людей и соображает, что делать дальше. — Он бросил взгляд на меня, потом на Демида. — Вам светить теперь нельзя нигде. Волк своего не упустит. Вас обоих в расход.

— У меня есть место, — негромко сказала

— А мы с Коляном прикроем следы здесь, — кивнул Стас. — Завалим колодец обратно, заметем. Пусть Волк поломает голову.

— А если вы найдете банк? — спросила я, глядя на ключ в его руке. — Что тогда? Вы заберете все?

Стас посмотрел на меня, потом на Коляна. Пожилой мужчина молча смотрел в землю, его плечи поникли под тяжестью безнадёжности.

— Сначала — операция пацану, — твердо сказал Стас. — Остальное… будем считать по факту. Твой отец должен был многим. Надо разобраться. — Он сунул ключ в внутренний карман куртки. — А пока что — вы едете с Мартой. Исчезаете. Демид, ты согласен?

Демид медленно кивнул, его взгляд скользнул по мне.

— Альтернатив не вижу. Но учти, Марта, — он прищурился, — если это ловушка, мне терять нечего.

— Ох, успокойся уже, — вздохнула Марта. — Если бы я хотела тебя сдать, я бы дала Волку добить тебя в колодце. Поехали. Машина за поворотом.

Она взяла меня под локоть, и ее прикосновение, обычно такое теплое, сейчас казалось ледяным и чужеродным. Я шла, оглядываясь на темный остов дома, на колодец, который уже засыпали землей и щебнем. Внутри, в кармане у Стаса, лежала последняя надежда Коляна и последняя тайна моего отца. Ключ, который не открывал дверей, а только запутывал путь. Мы уезжали в неизвестность, а за нами, как тень, тянулся вопрос: что важнее — спасти одного ребёнка или расквитаться за грехи прошлого? И где в этой чёртовой головоломке было место для меня?

Глава 26

Как ни странно, но я сразу же заснула, как только голова коснулась подушки. Дом, в который мы приехали, был маленьким, но уютным. Я так устала, что ничего толком не рассмотрела. Марта проводила меня в маленькую спальню, где стояла высокая кровать с горой подушек. Я утонула в мягкой перине и проснулась только тогда, когда солнце заглядывало в окно.

Я вышла из комнаты. Было приятно ступать босыми ногами по деревянным доскам, выкрашенным светлой краской, пол был теплым и гладким. В кухне Марта сидела за столом и чистила картошку.

— Доброе утро, — улыбнулась я, — Хорошо, что ты не уехала. — я присела напротив нее и взяла второй нож, — Я помогу.

— Отлично. — кивнула она, — А то я буду возиться до обеда — отвыкла, можешь себе представить? Кто бы мог подумать… — пробормотала она и поставила на плиту большую чугунную сковородку. — Сейчас Стас с Демидом проснуться, позавтракаем… ну и мы тронемся. А вам придется здесь пожить пару дней. Надеюсь, что тебе не будет скучно. Там, — она кивнула в сторону комнаты, — много книг. Наша бабушка любила читать и мы со Стасом привозили ей новинки. — Марта улыбнулась. — Хорошее было время…. — протянула она, растапливая на сковороде масло.

— Ты скучаешь по бабушке? — осторожно спросила я, нарезая картошку соломкой.

— Конечно, — вздохнула она, — После того, как ее не стало, я вдруг поняла, что стала взрослой. Наши родители рано умерли и бабушка с дедом их заменили.

— А что было потом? — я вытерла стол. — Вы со Стасом… такие разные.

— Люди все разные. — пожала плечами Марта. — Жизнь вообще штука непредсказуемая. Я много училась. Всегда мечтала стать нужной людям, а Стас… ему не повезло. Но он по большому счету хороший человек. Тебе странно это слышать? — усмехнулась она, — Но вот бывает и так… Когда я осталась одна… — она нахмурилась, — Стас меня вытащил из… я не понимала, зачем мне жить… понимаешь, в один миг я потеряла смысл жизни… — она закусила губу и отвернулась к окну, но я успела заметить, что по ее щеке катится слеза, — Ты не думай, — Марта криво улыбнулась, — Все в прошлом, я справилась. Значит и ты справишься. Поверь, мы, женщины, на поверку оказываемся куда сильнее мужиков.

— Наверное, — пробормотала я, — Никогда об этом не думала. Я вообще мало, что видела в жизни. Дом, работа, кино по выходным… книги читала. Жили с отцом бедно, а теперь оказывается, что у него была куча денег… — я вздохнула, — Но почему он тогда не помог мне? Ведь видел, как тяжело мне приходится.

— Ну во-первых, он не мог, — Марта высыпала в картошку нарезанный лук и чеснок, — Деньги эти, Лина, не его. Они принадлежат людям. Как он мог их тратить? И вообще, если честно, то я не совсем понимаю, на что он надеялся?.. — она задумчиво переворачивала поджаренные ломтики картошки деревянной лопаткой, — Ведь опытный был человек. Как можно так безрассудно подставлять единственную дочь? Может еще кто там замешан…

— Какие запахи!.. — в кухню вошел Стас. — Это просто сказка! Марта жарит картошку на бабулиной сковороде. Сто лет не ел картошечки жареной! А если ты еще найдешь помидорчики соленые и огурчики!.. — он закатил глаза, — То я обещаю исполнить любые твои желания.

— Хм, — фыркнула Марта, — Лина, ты свидетель. — я кивнула, а Марта торжественно водрузила на стол банку с соленьями. — А еще у меня есть капуста и грибы, — она вытащила из холодильника миску с квашеной капустой и небольшую банку с грибами, — Грузди! — хмыкнула она, — Что скажешь, Стасик?

— Скажу, что ты волшебница! — Стас сел за стол, — Эх, жалко, что такая закуска пропадает… Сейчас бы стопочку беленькой, холодненькой, прозрачной! — вздохнул он.

— Стопочки оставим на потом. — буркнул Демид, — Не до того сейчас. — он взглянул на меня, — Ты как тут?

— Нормально, — пожала я плечами. — Во всяком случае лучше, чем вчера.

— Вот правильные речи. — кивнул Стас. — Сейчас мы все завтракаем, а потом поговорим о делах. — он взял в руки вилку и подцепил большой темный гриб, — Эх, как же это все же вкусно! — зажмурился он, — Разве сравнится все это — он обвел глазами стол, — С их омарами? Нет, не сравнится. Вот это — настоящая еда.

— Хватит тебе, — Марта добродушно ткнула Стаса локтем, — Это ты так рассуждаешь, потому что у тебя есть выбор — картошки пожарить или в ресторане каре ягненка поесть, а если бы, кроме картошки ничего не видел…. — она пожала плечами, — То другие бы песни запел.

— А я тоже люблю картошку, — улыбнулась я, — Ну может я просто не пробовала никогда этих… омаров. — Стас рассмеялся и я покраснела от смущения — Боже, что я несу… Они говорят о выборе между картошкой и ресторанами, а мой выбор всегда был между картошкой и макаронами. Я снова почувствовала себя не в своей тарелке, инопланетянкой, залетевшей в чужую, непонятную вселенную. Типа, глупая девушка,

— Предлагаю выпить чаю. — Марта хлопнула рукой по столу и я будто очнулась. — Дел полно. Нужно составить план действий. Демид, ты согласен? — ее глаза опять были холодными и острыми, как льдинки. — Стас? — мужчины молча кивнули и Марта поставила перед ними бокалы с чаем.

Глава 27

Марта со Стасом уехали, а мы с Демидом остались в этом стареньком доме, словно оторванные от всего мира.

Незаметно наступил вечер.

Мы сидели на террасе, не зажигая света. В траве стрекотали кузнечики, маленькие блестящие букашки летали вокруг цветущих кустов сирени.

— Как на нашей даче, — прошептала я, — Мы вот так же сидели по вечерам и папа что-нибудь мне рассказывал. Он знал множество историй. Сотни книг прочитал…

— Да, сказочник он был знатный, — хмыкнул Демид, — Такого напридумывает, что непонятно, где там правда, а где ложь.

— Вот вы все его ругаете, — рассердилась я, — Говорите, что он вор. Мол, Аркашка вас обокрал! Но откуда вам известно, что это именно он украл эти деньги?! Что, если его кто-то подставил? Почему вы все называете его вором? Лично ты видел, что он спрятал эти деньги?!

— Остынь. — голос Демида был спокоен и холоден, — Если он не крал деньги, то почему все нити ведут к нему? В его книге подсказка, где найти ключ. На его даче спрятан этот чертов ключ. Придется тебе, Полина, признать, что твой отец вел нечестную игру. И ладно бы, он обманул только нас, — вздохнул Демид, — Он тебя подставил. Ведь знал, — он стукнул кулаком по столбику перил, — Знал, что тебя найдут! Прекрасно понимал, что тебе грозит… — он сплюнул и встал, — Мне жаль, но он поступил, как крыса… — я не могла больше это слушать и сорвавшись с места, — побежала сквозь кусты. Я бежала, не разбирая дороги, ветки хлестали меня по лицу и цеплялись за платье, но я не обращала на это внимания — мне было все равно. Я хотела убежать на край света. И пусть моя, едва зажившая нога, отчаянно болела. Пусть мне будет больно! Я заслужила! Меня даже отец, которого я так любила, даже он предал меня!

Я не заметила, как тропинка побежала под откос, и кубарем скатилась вниз. Рыдая, я лежала на прохладной траве и изо всех сил колотила кулаками по земле. Мне было так плохо, как никогда в жизни. Чем я заслужила все то, что произошло со мной? Я стала отверженной, той, которая скитается и прячется в чужих домах! За что мне все это? Хватит с меня. Я не хочу искать эти деньги, которых может и не существует, я не хочу больше прятаться и пугаться каждого шороха… Я вернусь домой и… крепкие руки подхватили меня. Я бешено вырывалась из стального объятия Демида, стараясь укусить его.

— Пусти! — кричала я, захлебываясь слезами, — Ненавижу! Ненавижу вас всех! Вы!.. Ты… ненавижу! Вас всех!

— Тсс, — он прижимал меня к себе, — Успокойся, Поля! — Демид качал меня, словно ребенка, — Тише, милая, тише! Все будет хорошо, ничего… вот увидишь, все пройдет…

— Что пройдет? — я молотила кулаками по его груди, — Что ты знаешь?! Мой отец ни разу мне куклу хорошую не купил! А оказывается, что он был богат! Теперь ты мне говоришь, что все пройдет?! Ненавижу!

— Мы найдем эти чертовы деньги, — Демид не выпускал меня и я чувствовала, что слабею, мои рыдания превратились в судорожные всхлипы, — Ты тоже получишь свою долю и купишь себе куклу. — он улыбнулся и поцеловал меня в макушку, — А хочешь я куплю тебе эту куклу прямо завтра, а? Тебе какие нравятся? С темными волосами или с белыми?

— Никакие мне не нравятся! — шмыгнула я, — Ничего мне от вас не нужно! Я опустил руки. хочу домо-о-ой! — слезы опять брызнули из моих глаз, — Понимаешь, я просто хочу домой?! Я не могу вот так скитаться, как бездомная! У меня есть квартира и я хочу туда вернуться! Понимаешь?! Я хочу домой!

— Потерпи чуть-чуть, — Демид шептал, прижимая меня к себе, я слышала, как бьется его сердце и меня это успокаивало… мой сердце тоже забилось в такт:

— Стук…

— Стук…

— Стук… — стучали два наших сердца и мне казалось, что это отдается эхом в ночи. Словно сейчас существовали только мы двое и все остальное замерло где-то там, за пределами этой реальности…

— Почему ты так говоришь? — пробормотала я, — Ты меня успокаиваешь, а ведь я дочь… твоего врага. Ты должен ненавидеть меня!

— Ты — это ты. — выдохнул Демид, — Да и отец твой… он мне тогда здорово помогал. Не знаю, что бы со мной там стало, если бы не он.

— Правда?

— Зуб даю. — кивнул Демид и усмехнулся, — Поль, обещай, что не будешь больше убегать? Старый я уже, носиться за тобой. — он тихо рассмеялся и отпустил меня, и меня обдало холодом ночного воздуха — и куда более страшным холодом одиночества.

Я не выдержала и снова прижалась к нему…

— Можешь обнять меня? — прошептала я, — Мне холодно… — он коротко вздохнул и обнял меня. Теперь это было другое объятие — бережное и нежное, становясь моей единственной стеной против всего мира. Демид гладил меня по спине, а я… я закинула руки и обняла его за шею.

— Поля, — глухо проговорил он, — Ты сейчас не понимаешь, что делаешь и…

— Понимаю, — пробормотала я, — Сейчас я понимаю, что делаю. — я потянулась к нему губами… его губы были твердыми, но очень нежными. От него пахло табаком, и каким-то парфюмом и это был самый прекрасный аромат, который я когда — либо знала, — Поцелуй меня. — выдохнула я. Этот поцелуй был таким невероятным, что мои колени подкосились исердце упало куда-то вниз, в тёмную пустоту, а потом взмыло обратно и застучало, выбивая новый, лихорадочный ритм. И его сердце тут же откликнулось:

— Стук, стук…

— Стук, стук… стук— стук…

Глава 28

Утром меня разбудили громкие голоса, доносившиеся с улицы. Я отодвинула занавеску, и увидела Стаса, который что-то рассказывал, размахивая руками. Демид сидел на перилах, держа в руке незажженную сигарету, и внимательно слушал его. Он заметил меня и слегка улыбнулся. Я тут же опустила занавеску. Сердце бешено застучало. Вчера ночью все казалось правильным и простым, будто по-другому и быть не могло,

“Возьми себя в руки, — приказала я себе, — Вспомни Марту — вот у кого надо поучиться! Всегда спокойна и сдержанна.”

— Поля, — стукнул мне в дверь Демид, — Идем пить чай. Стас кое-что выяснил. Думаю, что тебе тоже будет интересно.

— Ага, — кивнула я вышла из комнаты. Он стоял перед дверью и мне было ужасно страшно поднять на него глаза, но когда я все же решилась и наши глаза встретились… я поняла, что все мои страхи были напрасны — я утонула в тепле и нежности…

— Выспалась? — тихо спросил он и пригладил кончиками пальцев мои волосы. Я молча кивнула и улыбнулась.

— Вы где там? — крикнул Стас из кухни, — Чайник два раза скипел.

— Доброе утро. — поздоровалась я и села за стол, — Так что там вы узнали? — Стас молча посмотрел на меня, потом перевн взгляд на Демида, который старательно резал хлеб на доске и хмыкнул.

— Ну вы даете, — пробормотал он и я покраснела. — Ладно, рассказываю, — он шумно отхлебнул чай, крякнул, — Горячий, зараза, — и отодвинул бокал в сторону. — Короче. Мы проверили все банки, которые сдавали в аренду ячейки. Подобные ключи были у трех. Путем исключения, остался только один. — он взъерошил волосы и вздохнул, — Потому что один из трех больше не существует вообще, второй подмял под себя один банковский монстр, а вот третий вполне себе жизнеспособен и даже здравствует.

— А что, если ключ… — Демид налил чай в бокал и поставил передо мной, — Как раз из первых двух банков? Тогда что? Все пропало?

— Давайте начнем с третьего. — Стас соорудил себе бутерброд с сыром, — Тем более, что у меня там есть свой человечек. Он без лишних вопросов все разузнает, ну и… — он вздохнул, — Если ключ, конечно, их. Ежели нет, то будем думать дальше. Но я парень фартовый. — усмехнулся он, — Всегда надеюсь на удачу.

— Это от большого фарта ты чуть не помер, когда тебе башку проломили? — беззлобно поддел его Демид, — Или ноги помнится ты ломал… Не каркал бы.

— Ладно. — кивнул Стас, — Не буду. У нас у всех есть, что вспомнить… правда?

— Это точно, — вздохнул Демид, — Но сейчас хотелось бы обойтись без потерь.

— Это как? — испугалась я, — Если это опасно, то может мы просто забудем про эти деньги? Ну их…

— Нельзя, — покачал головой Стас, — Во-первых, нам всем они нужны… деньги эти, будь они неладны. А во-вторых, — хмыкнул он, — Их ищем не только мы.

— Что за банк? — Демид убрал со стола бокалы и посмотрел на Стаса.

— Банк в общем-то мелкий… — Стас положил на стол какой-то буклет, — Но за ним стоят о-о-очень серьезные люди.

— Понятно. — Демид внимательно прочитал брошюру, — Питер?

— Он самый. — Стас кивнул и пропел, — Ленинград, Ленинград, я еще не хочу умирать… — у него оказался красивый голос и мелодию он вел верно.

— Как поедем? — Демид встал, — Самолеты отпадают?

— И поезда тоже, мать их. — вздохнул Стас.

— Тогда машина?

— Думаю, что без вариантов. — кивнул Стас. — Кого берем с собой? Марту? Она у нас башковитая.

— Я не против. — Демид потер переносицу, — У меня племянник… — бросил он взгляд на меня, — Дурак конечно, но гений компьютерный… как думаешь, понадобится нам такой специалист?

— Гений говоришь? — протянул Стас, — Но дурак?

— Ну как дурак, — пожал плечами Демид, — Молодой он. Нл сечет в технике. Проверено.

— Ладно. — Стас хлопнул рукой по столу. — Тогда звони своему гению. В ночь будем выдвигаться. Договорись, где мы его подхватим.

— А я? — пробормотала я, — Меня вы ведь не ставите одну?

— Ты с нами. — отрезал Демид, не дав Стасу ответить. — Это решено.

— Ну раз решено, то… — Стас поднял руки, — Как скажете. — он вышел.

— Думаешь, все получится? — прошептала я, — А вдруг…

— Никаких “вдруг”. — глаза Демида были стальными. — Даже не думай, что не получится. Как бы не повернулось, — вздохнул он, — Все закончится хорошо. Мы с тобой поедем к морю. Будем лежать на белом песке и пить шампанское.

— Не люблю шампанское, — рассмеялась я, — Оно невкусное.

— Ты просто вкусного не пробовала. — Демид на секунду обнял меня и шепнул, — Ты еще так много всего не пробовала, малышка… — он резко отодвинулся от меня и стремительно вышел на улицу. В окно я видела, как они со Стасом что-то укладывают в багажник большого внедорожника, подкачивают колеса, кому-то звонят… Я решила, что нужно собрать еду в дорогу, и нарезала бутерброды, заварила чай, налила его в большой термос, который стоял на шкафу. Потом, подумав, я сложила все это в дорожную сумку, сунула туда полотенца и салфетки и пошла в комнату, чтобы собрать свою нехитрую одежду.

Я села на кровать и огляделась — еще один дом, из которого я уезжаю… Вернусь ли я когда — нибудь сюда? Кто знает…

Глава 29

Питер встретил нас промозглым ветром, серым хмурым небом и непередаваемым питерским ароматом, который не спутаешь ни с чем.

Я во все глаза смотрела на гранитную набережную, где гордые сфинксы снисходительно смотрели на нас, словно мы были песчинками среди этой вечной красоты.

— Ты когда-нибудь здесь была? — спросила Марта, увидев мое восхищение.

— Очень давно, — кивнула я, — Со школьной экскурсией. Но всегда мечтала вернуться сюда. Этот город… он не такой, как другие.

— Это правда. — улыбнулась Марта, — Обожаю Питер. — она секунду пос=молчала, — Хотя с этим городом у меня связаны не только приятные воспоминания…

— А я приезжал сюда на “Алые паруса” — Глеб поправил очки, — Так классно было! — он постучал по плечу Демида, который сидел на переднем сидении, рядом со Стасом, — Дем, а давай в пончиковую заедем, а? Здесь такие пончики! — закатил он глаза.

— Кто о чем, а ты все про жратву, — беззлобно ответил Демид, — Давайте сначала проверим, что там с квартирой… все же снимали по интернету — вдруг что не так… а потом посмотрим.

— Ну ладно, — протянул разочарованно Глеб, — Но все же нужно позавтракать…

— Ты все бутерброды смолотил, — хмыкнул Стас, — В одно… лицо. И опять голодный?

— Я молодой растущий организм. — фыркнул Глеб и уставился в окно.

Квартира оказалась на последнем этаже стандартной панельной девятиэтажки где-то на самой окраине Купчино. Вид из окон открывался на такой же серый дом, детскую площадку с одинокими качелями и грозовое небо, готовое разрыдаться холодным дождем. Внутри пахло средством для мытья полов, старым ковром и

Стас, окинув комнаты оценивающим взглядом, кивнул:

— Сойдет. На пару дней. Марта, поехали. Чем раньше нащупаем контакт, тем лучше.

Марта лишь поправила сумку на плече, её лицо было сосредоточенным, деловым. Она бросила на меня быстрый взгляд.

— Не открывайте никому. Отдыхайте.

И они ушли, оставив в квартире тишину, нарушаемую лишь гулом лифта в подъезде.

Глеб, осмотрев кухню и найдя на полке забытую пачку печенья, немедленно ее уничтожил, запив чаем из пакетиков. Потом сладко зевнул.

— Ребят, я пас. Мозг после дороги в ступоре. Мне бы час, максимум полтора, — он заглянул в комнаты и выбрал ту, что поменьше. — Разбудите, если что. А лучше не будите.

Дверь прикрылась. И наступила тишина. Настоящая, гулкая, заполняющая собой всю пустоту чужой квартиры.

Я осталась стоять посреди гостиной, не зная, куда себя деть. Спать не хотелось. Было чувство, будто мы все затаились перед прыжком, и любое движение может всё испортить. Я подошла к окну, провела пальцем по холодному стеклу. Питер раскинулся где-то там, за бетонными коробками, недоступный и чужой. Город-загадка, в котором, возможно, лежал ключ ко всем нашим бедам.

Сзади послышались мягкие шаги. Я не обернулась. Я чувствовала его приближение каждой клеточкой кожи, натянутой, как струна. Он подошел вплотную, его тепло уже касалось моей спины. Потом его руки легли мне на плечи — нежно, но весомо, с такой несомненной правомочностью, что у меня перехватило дыхание. Он медленно, без слов, развернул меня к себе.

В его глазах не было вопросов, не было утренней нежности. Была та же усталость, что и у меня, та же настороженность зверя в клетке, и в то же время — странное, абсолютное понимание. Ему тоже не нужны были слова. Все они уже были сказаны ночью, а сейчас наступило время тишины.

Он взял мою руку и повёл к дивану. Мы сели. Не рядом, а так, что я оказалась полубоком к нему, а его рука легла на мои плечи, притягивая к себе. Я не сопротивлялась. Уронила голову ему на грудь, туда, где под толстовкой отчётливо слышался стук сердца. Тот же ритм, что и вчера. Тот же якорь.

Мы так и сидели. Я слушала его дыхание и биение его сердца, а он, кажется, просто смотрел в стену, перебирая варианты, просчитывая риски. Его пальцы временами слегка шевелились, проводя по моей руке. Это было не лаской. Это было бессознательным движением, подтверждающим: я здесь. Ты здесь. Мы — одна команда, одна крепость против всего этого хаоса снаружи.

За окном пошел дождь. Первые тяжелые капли забарабанили по стеклу, затем ливень хлынул стеной, отгораживая нас от всего мира серой, шумной пеленой. В квартире стало совсем темно. Мы не зажигали свет. В этом сумраке, в этом ритмичном шуме дождя, в тепле друг друга было какое-то первобытное, глубокое спокойствие. Все страхи, все “вдруг” и “а что если” отступили, стали чем-то внешним и пока несущественным.

Я не знала, сколько прошло времени. Возможно, минут двадцать, может, час. Я начала дремать, ощущение безопасности было таким непривычным и сильным, что тело само начало отключаться.

И вдруг — резкий, сухой стук в дверь. Не звонок, а именно стук — отрывистый, властный.

Мы вздрогнули одновременно. Демид мгновенно встал, его тело напряглось, как пружина. Он сделал мне жест рукой:тихо, сиди. Сам бесшумно подошёл к двери, заглянул в глазок.

Его плечи немного опустились, но напряжение не спало. Он откинул засов и открыл дверь.

На пороге стоял Стас. Без Марты. Его дорогое пальто было намокшим, лицо — серым от усталости и злости. Он шагнул внутрь, хлопнул дверью и, не снимая обуви, прошел в гостиную. Его взгляд скользнул по мне, по Демиду.

— Ну что, отдохнули? — его голос был хриплым. — Отдых окончен. Проблемы. Большие.

Глава 30

Слово “проблемы”, произнесенное таким тоном, повисло в воздухе ледяной глыбой. Я инстинктивно встала с дивана, ощущая, как спина снова покрывается мурашками. Отдых окончился, даже не успев толком начаться.

— Какие проблемы? — спросил Демид, его голос был низким и ровным, но я уловила в нём ту же настороженную готовность, что и у меня.

Стас провел рукой по лицу, смахивая капли дождя или усталость.

— Наш “человечек” в банке. С ним был договор на завтрашнее утро. Только что прилетела инфа — у него внезапный “отпуск”. Завтрашним утром он уже будет в аэропорту, с билетом в одну сторону. Понимаешь? Он сматывается.

— Значит, нужно встретиться сегодня. Сейчас, — мгновенно отреагировал Демид.

— Уже договорились. Марта его держит в кафе в центре. У него два часа до отъезда на подготовку. Больше он не может. — Стас посмотрел на часы. — Нам надо быть там через сорок минут. Движение мертвое.

Демид кивнул, уже поворачиваясь ко мне, но я опередила его.

— Я еду с вами.

Это прозвучало не как просьба, а как заявление. Я устала быть пассивным грузом, которого прячут и с которым носятся. Если это мой отец, мои деньги и мой ад, я хочу видеть всё своими глазами.

— Нет, — ответил Демид. Одно слово. Твёрдое, как удар топора. В его глазах не было даже тени сомнения. — Ты остаешься здесь. С Глебом.

— Но я… — попыталась возразить я, — Я тоже…

— Это не обсуждается, Полина, — перебил он, и в его голосе впервые за сегодня прозвучала сталь, та самая, что была в нём в подвале у Волка. — Там может быть всё что угодно. Не место для тебя. Глеб!

Он резко развернулся и направился к комнате, где спал племянник. Через минуту оттуда послышались недовольное мычание и звуки спешного одевания. Стас, тем временем, уже стоял у двери, нервно похлопывая ключами по ладони.

Демид вернулся в гостиную, ведя за собой сонного и недовольного Глеба. Парень моргал, пытаясь собраться.

— В чём дело? Что опять случилось?

— Слушай сюда, — Демид взял его за плечи и тряхнул. — Мы уезжаем. Ты остаешься с Полиной. Головой отвечаешь за неё. Никто не входит, никто не выходит. Никаких звонков в домофон, никаких “это сантехник”. Сидите тут, как мыши. Понял?

Глеб, наконец, протрезвел от серьёзности в голосе дяди. Он выпрямился, кивнул.

— Понял. Ясно. Никого не пущу. А если вы…?

— Мы вернёмся, — отрезал Демид. Он подошёл ко мне. Его взгляд смягчился на долю секунды, но голос не дрогнул. — Дверь на замок. Жди. Это самое важное, что ты можешь сейчас сделать.

Он, кажется, хотел что-то ещё сказать, но лишь сжал мою руку в

Я стояла, прислушиваясь к затихающим в лифте шагам, потом к рёву заведенного внизу мотора, который быстро растворился в шуме дождя. Тишина в квартире стала тяжелой, зловещей, полной недосказанности.

Глеб, зевнув, повалился на диван и через минуту уже что-то увлеченно листал в своём телефоне, полностью погрузившись в цифровой мир. Его задача была проста: стеречь. И он её выполнял.

А я… Я была снова в клетке. Пусть и безопасной. Меня оставили, потому что я — слабое звено. Потому что я могу расплакаться, запаниковать, сделать что-то не так. Гнев, горячий и беспомощный, подкатил к горлу. Я сжала кулаки, глядя на запотевшее окно, за которым бушевал чужой город, решающий нашу судьбу без нашего участия.

“Жди”, — сказал он. Это было самое трудное задание из всех. Просто ждать, когда другие будут разгребать твой собственный кризис. Я ненавидела это чувство. Ненавидела эту пустую квартиру, эту тишину, этого равнодушного подростка на диване и свое собственное бессилие.

Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то там, в сердце промозглого Питера, они сейчас решали, быть ли нам дальше свободными, или навсегда остаться в этой погоне. А я могла только ждать. И чувствовать, как тикают часы, отмеряя время до чего-то страшного или, может быть, до спасения. Но это “может быть” висело в воздухе, такое же хрупкое, как паутина на мокром стекле.

Тиканье настенных часов слилось с шумом дождя за окном в один монотонный, нервный звук. Час ожидания растянулся в вечность. Глеб, вначале уткнувшийся в телефон, начал явно беспокоиться. Он похаживал по комнате, заглядывал в пустой холодильник и наконец, остановившись посреди гостиной, объявил:

— Все, приплыли. В желудке сосет так, что думать невозможно. Я быстро — в магазин. Он в этом же доме, на первом этаже. Пять минут, не больше.

Мое сердце екнуло. Я резко замотала головой.

— Нет. Демид сказал никуда не выходить.

— И помереть с голоду, значит? — Глеб фыркнул, уже натягивая кроссовки. — Я не железный. Да и тебе, наверное, есть хочется. Быстро, я же говорю.

Он говорил это уже из прихожей, с явным намерением выйти. Паника, холодная и острая, ударила в виски. Оставить его одного? Отправить? Нет. Но и остаться здесь одной, зная, что он пошел на ненужный риск…

— Ладно, — выдавила я, вскакивая с места. — Но я иду с тобой.

Это было неразумно. В тысячу раз неразумнее, чем послать его одного. Но логика отступила перед всепоглощающим страхом — страхом остаться в этой пустой квартире с мыслью, что на улице с Глебом может случиться что-то плохое. И чувством вины, если это произойдет.

Глеб пожал плечами, как бы говоря “твое дело”. Мы вышли в подъезд. Запах сырости, старых сигарет и чего-то химического ударил в нос. Глеб бодро зашагал вниз по лестнице, я — следом, прислушиваясь к каждому шороху.

Распахнув тяжелую входную дверь, мы вывалились под серый, моросящий навес питерского неба. Холодный воздух обжег лицо. Магазин “Продукты 24/7” светился желтым пятном слева. Глеб уже направился к нему.

И в этот миг я увидела машину.

Черный, полированный внедорожник, приземистый и дорогой, как бронированное животное. Он был припаркован через дорогу, и из него, откинув водительскую дверь, выходил человек. Высокий, в идеально сидящем темном пальто. Свет уличного фонаря выхватил безупречную стрижку, профиль с ухоженной бородкой.

Волк.

Он что-то говорил через плечо, обращаясь к темноте на заднем сидении, и его лицо, такое спокойное и деловое, было повернуто прямо в сторону нашего подъезда.

Время остановилось. Звуки — шум дождя, гул далекой трассы — исчезли, затянутые ледяной ватой ужаса.

Я рванулась вперед, не думая, схватила Глеба за рукав куртки и с силой, которой сама от себя не ожидала, дернула его назад, за бетонный выступ подъезда. Мы вжались в холодную, шершавую стену. Глеб ахнул от неожиданности, но я уже прижала палец к его губам, глядя ему прямо в глаза. В них читался сначала испуг, потом недоумение, а потом, когда он проследил за направлением моего смертельно бледного лица, — леденящее понимание.

Мы не дышали. Из-за угла доносился звук захлопнувшейся машины и четкие, мерные шаги по мокрому асфальту.

Сердце колотилось так громко, что мне казалось, его слышно на всю улицу. Я медленно, миллиметр за миллиметром, высунула голову из-за укрытия, чтобы одним глазом увидеть, куда они идут.

Волк и его спутник, тот самый хмурый Бек, шли к соседнему подъезду. Но их взгляды, острые, как лезвия, скользили по фасадам, по окнам, по темным проемам подъездов. Они искали. И они были здесь, в двух шагах.

Я отпрянула назад, прижавшись спиной к стене. Мои пальцы все еще сжимали рукав Глеба. Второй машины я не видела. Но она должна была быть. Где-то рядом.

Глава 31

— Ты что? — прошептал Глеб, — Что стряслось? Почему мы прячемся?

— Нас ищут, — прошипела я, — Нужно предупредить Демида. Вдруг он вернется. У тебя есть телефон?

— Есть, — кивнул Глеб, Только Дем не велел его включать. Сказал, что на самый крайний случай.

— Сейчас именно этот случай. — отрезала я, — Быстро звони и скажи, что Волк уже здесь… или лучше отправь сообщение, вдруг нас услышат. — я закусила губу. Мне было страшно стоять здесь, но еще больше я боялась того, что Демид со Стасом вернуться и тогда… я не хотела даже думать, что тогда может произойти! Мы с Глебом просто обязаны предупредить Демида.

— Все, прошептал Глеб, — Я скинул Демиду сообщение и он ответил, — Глеб повернул ко мне экран телефона, где было написано несколько слов, — Уходим, быстро. — я кивнула и мы побежали к остановке.

Мы неслись по мокрому асфальту, не разбирая дороги, просто подальше от того проклятого дома. Дождь, теперь уже мелкий и назойливый, залеплял глаза. Глеб, запыхавшись, выкрикивал названия улиц, сверяясь с картой на телефоне, пока мы не выскочили к широкой, пустынной набережной. Ветер с Финского залива ударил в лицо, резкий, соленый, неся с собой запах водорослей, ржавого металла и свободы.

Вдалеке, у старых, полуразрушенных причалов, маячил силуэт небольшого баркаса. Возле него виднелись две фигуры.

— Туда! — схватив Глеба за руку, я потащила его по скользким гранитным плитам.

По мере приближения фигуры обретали черты. Демид, в темной куртке, и плечистый мужчина в потрепанном морском дождевике. Увидев нас, Демид резко шагнул навстречу. Его лицо было каменным от напряжения, но в

— Молодцы, что догадались, — его голос был хриплым от ветра. — Всё. Быстро на борт. Дядя Коля, отчаливаем, сейчас же!

Моряк, Дядя Коля, лишь кивнул, бросив на нас оценивающий взгляд, и ловко отдал носовой конец. Мотор баркаса рыкнул, черная вода за кормой вскипела пеной.

— Что будем делать? — прошептал Глеб, уже на палубе, хватая Демида за рукав. — Кто они такие? Мы еле ноги унесли!

— Это было… страшно, — прошептала я, всё ещё дрожа от адреналина. Сердце колотилось где-то в горле. — Вдруг бы ты вернулся… — голос дрогнул. Я не хотела даже думать, что могло бы произойти.

— Напиши Стасу, — кивнул Демид Глебу, — Они не собирались возвращаться в квартиру, но береженого, как говориться…

Баркас, набирая ход, отходил от огней города в серую, штормовую мглу залива. Питер превратился в зубчатое черное привидение на горизонте.

— Отправил сообщение Стасу, — выдохнул Глеб. Через минуту телефон тихо вибрировал. Он взглянул на экран и показал нам. Ответ был лаконичен: “Поняли. Исчезаем. Будьте осторожны. С.”

Я закрыла глаза, позволяя слабому, нервному облегчению смыть часть ужаса. По крайней мере, они предупреждены. По крайней мере, мы не на суше, где Волк мог бы нас взять как мышей в ловушке.

Демид взял у Глеба телефон, вынул батарею и сим-карту и одним движением швырнул их далеко в темные воды. Потом подошел ко мне. Ветер трепал его волосы.

— Рассказывай. Что видели?

Я рассказала. Про черный автомобиль, про профиль Волка в свете фонаря, про шаги двух человек. Демид слушал молча, не перебивая, его лицо в свете навигационных огней баркаса было похоже на маску — жесткую, непроницаемую.

— Хорошо, — сказал он, когда я закончила. — Значит, он нашел квартиру быстро. Слишком быстро. — Он бросил взгляд на Дядю Колю у штурвала. — У них есть кто-то, кто дает информацию. Или они нас вели от самого начала.

От этой мысли стало еще холоднее. Я обхватила себя руками.

— Куда мы теперь? — спросила я, глядя на непроглядную тьму впереди.

— Туда, где не ищут, — глухо ответил Демид, поворачиваясь лицом к ветру. — У Дяди Коли есть место. Я должен быть спокоен за вас с Глебом. — он вздохнул, — Тебе, племяш, придется сегодня ночью поковыряться в компьютере, а завтра… завтра Марта пойдет в банк. Пан или пропал.

Баркас резал волны, унося нас прочь от кошмара, в сердце бушующей воды. И я понимала — бегство не закончилось. Оно просто сменило форму. Теперь мы бежали не по улицам, а по самой границе между жизнью и холодной, бездонной пустотой.

Баркас с глухим стуком борт о борт причалил к покосившимся, скрипучим сваям заброшенной пристани. Место выглядело забытым Богом и людьми: облупившаяся краска, ржавые кнехты, темный силуэт какого-то сарая вдали. Ветер выл в расщелинах досок, но после открытой воды здесь, в узкой протоке между островами, казалось почти тихо.

— Пока тут, — коротко бросил Демид, помогая мне сойти на шаткие доски. Его рука крепко сжала мою, не давая оступиться. — Дядя Коля знает это место. Никого тут нет.

Мы вошли в низкое, пахнущее рыбой, старым деревом и уютом печного дыма помещение. Видимо, когда-то это был домик смотрителя или рыбацкая избушка. Дядя Коля, не тратя слов, сразу занялся буржуйкой, и скоро по потрескивающим дровам поползло живительное тепло.

Усталость накатила на меня волной, заставляя веки слипаться, но сон был невозможен. Где-то там, на материке, рыскал Волк. А здесь, в этой запертой тишине, мы были как в аквариуме — в безопасности, но и в западне.

Демид, сбросив мокрую куртку, достал из непромокаемого мешка ноутбук. Он поставил его на грубый стол, где Дядя Коля уже расставил кружки с дымящимся чаем.

— Есть связь, — сказал Демид, не глядя ни на кого, подключая к компьютеру маленький, неприметный модем. Экран ожил, отбрасывая синеватый свет на его сосредоточенное лицо. Он повернул ноутбук к Глебу, который сразу оживился, потирая руки. — Пора работать, племяш. Всё, что сможешь найти по этому банку. Всё. Схемы, владельцев, историю, связи. Особенно — кто из сотрудников имеет доступ к приватным ячейкам старого образца. Любую зацепку.

Глеб кивнул, его пальцы уже порхали над клавиатурой, а глаза, отражая свет экрана, потеряли подростковую рассеянность и стали острыми, как скальпель. Он что-то бормотал себе под нос, открывая какие-то окна, вводя строки кода.

Я села на лавку у печки, сжимая в ладонях горячую кружку. Демид подошел, прислонился к косяку рядом, скрестив руки на груди. Он смотрел не на Глеба, а в темное окно, за которым шумел ветер.

— Завтра Марта пойдет в банк, — тихо проговорил он, будто думая вслух. — С ключом и легендой. Если доступ есть, и если… — он не договорил.

— Если что? — спросила я, тоже почти шепотом.

— Если нас не опередили. И если в ячейке не лежит просто записка “ищите в другом месте”. — Он вздохнул, и в этом вздохе было столько усталой горечи, что мне захотелось встать и обнять его. Но я не двинулась с места. — Я верю в удачу, но проклятый Аркашка умел её испытывать.

— Может, я… могу чем-то помочь? — робко спросила я, глядя на Глеба.

— Можешь, — Демид обернулся ко мне. В его взгляде не было насмешки, только деловитость. — Свари ему еще чаю. И принеси вон ту папку с бумагами, что у меня в рюкзаке. Там распечатки по старым счетам. Может, Глеб сможет их с чем-то сопоставить.

Я кивнула, чувствуя странное облегчение от того, что мне дали задание. Пусть маленькое. Пусть не героическое. Но это был вклад. Действие, а не ожидание.

Пока я возилась у печки, Глеб вдруг ахнул.

— Дем! Смотри!

Демид двумя шагами был рядом. Я замерла с заварочным чайником в руке.

— Я полез через старые архивы… тут есть упоминание о ревизии приватных депозитарных услуг… пять лет назад, — Глеб тыкал пальцем в строчки на экране. — И есть список ячеек, доступ к которым был “приостановлен по требованию клиента”… и вот, смотри, — он увеличил шрифт, — номер 17. Логотип с щитом. Это наш банк. Ячейка 17 была заморожена. Но не закрыта.

Демид наклонился ближе, вглядываясь.

— По чьему требованию?

— ФИО не указано. Только номер договора и отметка: «распоряжение оформлено через доверенное лицо. Юридическая фирма “Вегас Консалт”. — Глеб поднял на Демида взгляд. — Знакомо?

Лицо Демида стало каменным.

— Знакомо, — произнес он с

В домике повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев в печке. Значит, отец не просто украл деньги. Он украл их у Волка и спрятал в его же собственной, заброшенной ячейке. Это было не воровство. Это была война. И мы, сами того не желая, стали в ней главными пешками.

Демид выпрямился, и в его глазах вспыхнул знакомый, опасный огонь.

— Хорошая работа, Глеб. Теперь ищем всё, что можно, по этой фирме “Вегас Консалт”. Кто был их клиентом тогда. И кто мог быть тем самым “доверенным лицом”. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалось что-то помимо решимости. Нечто вроде азарта. — Завтра Марте понадобится не просто ключ. Ей понадобится целая легенда. И мы должны её придумать. Прямо сейчас.

Глава 32

Плед уже не спасал от внутренней дрожи. Я сидела, прижав колени к подбородку, и смотрела, как синий свет от экрана ноутбука выхватывает из темноты напряженные лица. Глеб, склонившись, что-то быстро печатал, изредка бормоча под нос. Демид стоял у его плеча, неподвижный, как скала. Тишину нарушал только треск дров в буржуйке да свист ветра в щелях.

— Вот, — голос Глеба прозвучал негромко, но так, что все вздрогнули. Он откинулся на спинку стула, проводя рукой по лицу. — Докопался. Ячейка № 17. Депозитарный сейф старого образца, аренда оформлена на… как и думали, ООО “Вегас Консалт”.

Он перевел взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что-то странное — не страх, а скорее изумление.

— Арендатор имеет право назначать доверенных лиц с правом доступа. Их два. — Глеб щелкнул мышкой, выведя на экран скан нечеткого документа. — Первый: “Волков Артем Игоревич”. Сокращенно подпись — “А. Волков”.

Имя прозвучало как выстрел в тишине. Волк. Он был вписан официально. Значит, деньги изначально были или его, или проходили через него. И он имел на них все права.

— А второй? — тихо спросил Демид. Его голос был ровным, но я видела, как напряглись мышцы на его скулах.

Глеб еще раз посмотрел на меня, словно проверяя, готов ли я.

— Второе доверенное лицо… “Ковалева Полина Аркадьевна”.

Воздух вырвался из моих легких со свистом. Я уставилась на экран, на свою фамилию, напечатанную казенным шрифтом. Отец. Он вписал меня. Не в завещание, не в страховку, а в доверенность к криминальной ячейке.

— Но это не все, — продолжал Глеб, увеличивая часть документа. — Для доступа по доверенности “Ковалевой П.А.” прописан особый протокол. Помимо оригинала доверенности и паспорта… требуется устное предъявление контрольного слова или фразы. Оно было установлено при оформлении доверенности и хранится в зашифрованном виде в отдельной базе. Без него — доступ для этого лица блокируется, даже с паспортом. Система запросит его у сотрудника, сотрудник введет в терминал.

— Контрольное слово… — прошептала я. В голове закрутился вихрь из обрывков детства: прозвища, названия книг, смешные фразы отца, его любимая шутка…

— Значит, это ты, — глухо произнес Демид. Он отвернулся от экрана и посмотрел на меня. В его взгляде была та же ледяная, знакомая ярость — но теперь смешанная с беспомощностью. — Он подставил тебя по полной. Даже не подставил — назначил главным ключом. Играл в свою игру до конца.

— Но это же шанс! — раздался спокойный голос Глеба. Его лицо было сосредоточенным, деловым. — У нас есть законное основание для доступа. Больше, чем у Волка. Его данные — всего лишь одна из доверенностей. А данные Полины — с усиленной защитой. Отец явно хотел, чтобы в конце концов доступ был у неё.

— Он хотел, чтобы она полезла в пасть ко льву! — резко оборвал его Демид, ударив кулаком по столу. Чашки звякнули. — Банк, где Волк, возможно, своих людей имеет! Где он нас уже ищет! Она придёт, назовет свою фамилию, и её просто выведут через чёрный ход прямо к нему в руки!

— Не выведут, — покачал головой Глеб. — Это респектабельный банк, пусть и мелкий. Там камеры, протоколы. Не вокзальная камера хранения. Насильно увести клиента — огромный скандал. Рисковать они не станут. Но Демид прав в другом… — он посмотрела на меня. — Ты должна будешь пройти одна. И сказать это слово. Перед камерой, перед сотрудником. Мы не сможем быть рядом. Никто.

Желудок сжался в ледяной комок. Одна. Войти туда, где тебя могут уже ждать. Стоять у стойки, пытаться вспомнить какое-то слово из прошлого, которое может оказаться неправильным… Это был кошмар.

— А если… если я не вспомню? — сорвалось у меня.

— Тогда доступ будет отклонен, — пожал плечами Глеб. — И, скорее всего, система отправит уведомление основному арендатору. То есть Волку. О попытке доступа.

Стас, молча куривший у двери, хрипло рассмеялся. Они с Мартой приехали полчаса назад и теперь включились в наш разговор.

— Красота. Игра на выбывание. Вспомнила — получаешь сюрприз. Не вспомнила — сигнализация воюет. Нам в любом случае крышка, если рядом будет его человек.

— Тогда нужно идти не завтра, — сказал Демид. — Нужно идти прямо сейчас. Пока они считают, что мы в панике и в подполье. Пока не усилили наблюдение. У них есть адрес съемной квартиры, но они не знают, что мы уже что-то нашли. — Он подошёл ко мне и опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне. Его глаза искали мои. — Поля. Ты слышала, что он говорил? Какие-то особенные слова, фразы, которые повторял? Что-то, что мог бы использовать как пароль?

Я закрыла глаза, пытаясь заглушить панику и прорваться сквозь шум воспоминаний. Папа… Он говорил много. “Моя золотая”, “ласточка”, “зайка”… Но это слишком просто. Он любил цитаты… “Человек — это звучит гордо”… Нет. Он что-то говорил про корабли, про удачу… “Попутного ветра”… В голове был хаос.

— Не знаю, — выдохнула я, чувствуя, как накатывают слёзы бессилия. — Я не знаю, Демид! Он мог использовать что угодно! Дату моего рождения? Название нашей старой дачи? Кличку нашей собаки, которая умерла, когда мне было десять? Как угадать?!

— Не угадать, — тихо сказала Марта. — Вспомнить. Он не стал бы использовать случайное слово. Он использовал бы то, что связано с тобой. Что знаете только вы двое. Подумай, Полина. Не как взрослая женщина в осаде. Подумай как его дочь. В самом светлом воспоминании о нём. Что он сказал бы тебе в такой момент? Не как вор, прячущий деньги. А как отец, дающий тебе ключ?

Я подняла на неё заплаканные

Слово само всплыло из глубин памяти, тихое и теплое, как тот давний солнечный зайчик.

– “Лети”, — прошептала я. — Он говорил: “Лети, птичка! Не бойся, лети!”

В комнате повисла тишина.

– “Лети”? — переспросил Глеб. — Одно слово?

— Или “птичка”, — пожала я плечами. — Или целая фраза… Я не знаю.

— Проверить можно только одним способом, — Стас бросил окурок и раздавил его каблуком. — Всё, решайтесь. Сидеть здесь — значит дать Волку время на подготовку. Или мы пытаемся сейчас, на удачу и авось, или мы забываем про эту ячейку и уходим в глухое подполье навсегда.

Все взгляды были на мне. На мне одной. Демид смотрел на меня, и в его глазах я видела не приказ, а вопрос. И мучительное желание сказать «нет».

Я глубоко вдохнула, вытирая ладонью мокрые щёки.

— Я поеду. Попробую. Слово… будет «Лети».

Демид закрыл глаза на секунду, будто принимая удар. Потом кивнул, коротко и резко.

— Хорошо. Но по моим правилам. Марта, ты едешь с ней, но остаешься снаружи, в машине на движке, в двух шагах от входа. Стас, ты обеспечиваешь периметр. Глеб, ты здесь, на связи, мониторишь все, что можно, вокруг этого адреса. Малейшее движение — криком кричи. — Он взял моё лицо в свои ладони. Его пальцы были холодными, но твёрдыми. — Ты заходишь, делаешь что должно, и сразу выходишь. Никаких разговоров, никаких задержек. Паспорт у тебя есть. Всё.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Страх сковал горло. Но под ним, слабым, едва теплящимся огоньком, было что-то ещё. Решимость. И странное, щемящее чувство — будто сейчас, в этот самый момент, я наконец-то услышу последнее послание отца. Каким бы оно ни было.

Дорогие мои, приглашаю вас в нашу с Агатой Ковальской книгу " Похищенная. Осколки моей жизни"

Еще вчера я была красавицей, гордостью семьи, желанной гостьей на всех модных тусовках, сегодня я не знаю где я и что со мной будет завтра…

Я огляделась — полутемное помещение, окон не видно, тишина, тишина эта давила даже больше, чем если бы вокруг все шумело, довольно прохладно, скорее холодно, почему же так холодно, на улице жара…

Что-то лязгнуло, я повернула голову на звук — то открылась дверь, вошел незнакомый мужчина, уселся на скамью, стоявшую вблизи моего неудобного ложа, сложил на груди руки и сказал:

— Ну, здравствуй, Дарья, добро пожаловать в ад!

https:// /shrt/jPoT

Глава 33

Решение было принято, но его реализация повисла в воздухе ледяным грузом. “Сейчас” означало не “сию секунду”, а “сегодня, после подготовки”. И первой частью этой подготовки, как заявила Марта, поднявшись с места, был мой внешний вид.

— В банк, дорогая, в потрепанных джинсах и футболке, которая пахнет дымом и страхом, не ходят, — сказала она, оглядывая меня с ног до головы критическим взглядом. — Тебя должны воспринять как молодую женщину с положением. Или хотя бы как человека, у которого есть серьезные основания требовать доступ к ячейке. Мы едем в магазин.

— Это лишний риск, — мрачно буркнул Демид, но Марта лишь отмахнулась.

— Риск — это привлечь внимание своим видом нищенки у дверей респектабельного учреждения. Полина должна слиться с их клиентурой. И я пойду с ней. Буду твоей теткой, или сестрой, что ли. Поддержка, так сказать, моральная. И взгляд со стороны.

Мысли путались. Идти покупать платье, когда за тобой, возможно, уже охотятся, казалось верхом безумия. Но в словах Марты была своя, чёртова логика. Я представляла, как захожу в мраморный холл банка в своих мятых вещах — меня бы либо вывели, либо запомнили слишком хорошо.

Стас выделил нам наличные из плотной пачки.

— Только без фанатизма, но и не экономьте, — бросил он. — Постарайтесь не увлекаться шопингом, а то знаю я вас… — Марта лишь хмыкнула, но ничего не ответила.

Демид молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. Он не одобрял, но доверял Марте.

Мы выехали на удивление спокойной улицу в центре, где даже в этот будний день блистали витрины бутиков. Марта вела машину уверенно, выбрав не самый пафосный, но солидный магазин с лаконичной вывеской. Ветер стих, сменившись мелкой, почти невесомой моросью, которая делала городскую подсветку размытой и таинственной.

Войдя внутрь, меня обволокло тепло и запах дорогой кожи, тканей и едва уловимых духов. Тихая классическая музыка, мягкий ковёр, безупречная вежливость продавщицы, которая, взглянув на нас, не выказала ни тени сомнения. Марта сразу взяла инициативу в свои руки.

— Нам нужен деловой костюм или элегантное платье-футляр для молодой леди. Сдержанные цвета. Качество, — сказала она, и её тон не оставлял пространства для вопросов.

Меня замеряли взглядом, а потом мягко увели в примерочную. Марта отбирала вещи сама, без долгих раздумий: шерстяной темно-синий костюм с тонким поясом, белую шелковую блузу, пару туфель на невысоком, но уверенном каблуке — “чтобы не споткнуться и не выглядеть девочкой”. Она отвергала слишком яркое, слишком откровенное, слишком модное.

— Ты не должна выделяться, — объясняла она, пока я в очередной раз выходила из примерочной, чувствуя себя переодетой куклой. — Ты должна выглядеть так, будто бываешь в таких местах раз в месяц по необходимости. Спокойно, уверенно, немного отстраненно. Если не знаешь, что ответить — закатывай глаза и вздыхай — типа, как вы меня все достали!

В конечном итоге остановились на том самом синем костюме. Он сидел безупречно, подчеркивая фигуру, но не облегая. Ткань была плотной, дорогой, она словно обнимала меня, создавая невидимый, но ощутимый барьер между мной и миром. Блуза добавляла лёгкости и света. Туфли, к моему удивлению, оказались удобными. Марта купила еще и тонкий шелковый шарф, качественную сумочку через плечо, куда можно было бы аккуратно сложить паспорт и доверенность.

— Волосы нужно убрать, — размышляла она вслух, глядя на меня. — Аккуратно, но не строго. И немного косметики. Только тушь и помада нейтрального оттенка. Не для красоты, а чтобы не казаться прозрачной.

Всё происходило с такой оперативностью и четкостью, что у меня не оставалось времени на панику. Это был ритуал перевоплощения. С каждой новой деталью гардероба, с каждым её замечанием я чувствовала, как отступает Полина в старых джинсах, запуганная и растерянная. Её место постепенно занимала другая — холоднее, собраннее, чья дрожь была спрятана под слоем дорогой шерсти и шёлка.

Когда мы вышли из бутика, я несла в руках пакет

В машине Марта протянула мне компактную пудреницу с зеркальцем.

— Посмотри на себя. И запомни это выражение лица. Ты не просишь. Ты приходишь за своим. Ты знаешь, что делаешь. Даже если не знаешь. Банковский служащий — не враг. Он просто функционер. Твоя задача — пройти через него к своей цели, не оставив в его памяти ничего, кроме стандартного образа клиента. Ни дрожи в руках, ни бегающих глаз. Ты предъявляешь документы, называешь номер ячейки, отвечаешь на вопрос по протоколу. Всё. Не болтать. Не улыбаться нервно. Вежливо, сухо, по делу. Если что-то пойдёт не так, ты просто разворачиваешься и уходишь. Я буду ждать у входа.

Она говорила, а я смотрела в зеркальце. Отражение смотрело на меня чужими, подведенными глазами. “Лети”, — подумала я вдруг, глядя на это отражение. И впервые за сегодняшний день уголки моих губ дрогнули не от страха, а от чего-то вроде решимости. Да, отец дал мне этот ключ. Возможно, это была ловушка. Возможно, отчаяние. Но сейчас это был мой ход. И я должна была сделать его безупречно.

— Я готова, — сказала я, закрывая зеркальце. Голос звучал тише обычного, но без дрожи.

Марта внимательно посмотрела на меня и кивнула.

— Тогда поехали.

Глава 34

Дорога к центру города казалась бесконечной, но в то же время, промелькнула одним мгновением. Каждый красный свет, каждый поворот заставлял сердце биться неровно, предательски громко в тишине салона. Я сжимала сумочку на коленях так, что костяшки пальцев побелели. Внутри лежали паспорт и сложенный вчетверо листок — распечатка той самой доверенности, которую Глеб вывел на экран. Бумага казалась раскаленной.

— Дыши, — тихо сказала Марта, не отрывая глаз от дороги. — Не задерживай дыхание. Тебя начинает колотить.

Я попыталась сделать глубокий вдох, но он вышел сдавленным, как стон.

Марта на секунду отвела руку от руля, порылась в бардачке и достала небольшой, изящный флакон без этикетки.

— Дай сюда твою руку.

Я машинально протянула ей запястье. Она брызнула на кожу одну-две капли прохладной жидкости. Сначала ничего, а потом аромат раскрылся — холодный, как горный воздух, с лёгкой горьковатой пряностью и намёком на дым. Он был сложным, абсолютно чужим и невероятно стойким.

— Хороший аромат — это как скафандр, — сказала Марта, возвращая флакон. — Он окутывает. Отделяет тебя от всего лишнего, создает твоё личное пространство. Запах страха, пота, дешёвого мыла — он предатель. А вот этот… этот говорит, что ты здесь главная. Даже если внутри всё замирает.

Я поднесла запястье к лицу, вдыхая. Аромат действительно обволакивал. Он был как та самая новая одежда — еще один слой защиты, невидимая маска уверенности. С каждым вдохом холодные ноты словно заглушали панический звон в ушах.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что. Просто помни — ты не одна. Я здесь. Демид и Стас следят за периметром. Глеб видит все камеры в радиусе двух кварталов. Ты — лишь видимая часть операции. Самая важная, но прикрытая со всех сторон.

Она свернула на тихую, вымощенную брусчаткой улицу и плавно остановила машину в полутора десятках метров от невысокого, но солидного здания из темного камня и полированного дерева. Над дверями — лаконичная вывеска с тем самым знаком, щитом с лавровой ветвью.

Банк выглядел закрытым, частным, неприметным. Таким местом, куда не заходят просто так.

Мотор работал на холостых. Марта не гасила зажигания.

— Я буду прямо здесь. Не смотрю на тебя, чтобы не привлекать внимания. Но я здесь. Ровно пятнадцать минут с момента, как ты скроешься за дверью. Если ты не выйдешь — я врываюсь. Если что-то пойдёт не так — просто развернись и иди. Не беги. Иди гордо. Как будто передумала. Поняла?

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. Горло пересохло. Пятнадцать минут. Вечность и миг.

— Поля, — её голос стал мягче. — Он выбрал тебя. Не Волка. Тебя. Доверься этому выбору. Хотя бы сейчас.

Я закрыла глаза, еще раз глубоко вдохнув свой новый, “космический” аромат. Вспомнила отца. Не вора Аркашку, а того папу, который смеялся на каруселях. “Лети, птичка!”. Возможно, это была не забота. Возможно, это была его последняя, отчаянная партия в шахматы, где я должна стать ферзем. Но сейчас это не имело значения. Имел значение только этот момент. Этот вход.

Я открыла глаза.

— Я готова.

— Тогда удачи.

Я нажала на ручку двери, вышла на сырой, прохладный воздух. Дверь машины тихо захлопнулась за мной, отрезая последний клочок привычного мира. Не оглядываясь, я направилась к зданию банка.

Ноги в новых туфлях шли твердо, не спотыкаясь. Я чувствовала, как мягкая ткань платья облегает колени, как ветерок шевелит аккуратно убранные волосы. Я смотрела прямо перед собой на массивную дверь с бронзовой ручкой.

Шаг. Ещё шаг. Я не думала о Волке, о пуле, о ловушке. Я думала о том, как не сбиться с шага. Как дышать ровно. Как не уронить сумочку.

Я подняла голову чуть выше. Плечи сами собой расправились. Выражение лица — как в зеркальце у Марты. Спокойное. Немного отстраненное. Деловое.

Вот и дверь. Я протянула руку, почувствовала тяжелый холод бронзы. Натянула на себя.

Тёплый воздух, пахнущий древесиной, кофе и деньгами, встретил меня. Тихий гул голосов, щелчок клавиатуры. Просторный холл в стиле модерн, несколько столов, за одним из которых сидел мужчина в идеальном костюме. Его взгляд скользнул по мне — оценивающий, но вежливый.

Я сделала шаг внутрь, позволив двери плавно закрыться за моей спиной. Звуки улицы стихли. Я оказалась в ином мире. Теперь всё зависело от того, насколько убедительно я смогу здесь играть.

Я направилась к стойке, откуда на меня уже смотрел тот самый сотрудник. На его нагрудном бейдже мерцало имя: “Антон С.”.

Все прошло как в тумане, сквозь который я двигалась на автопилоте, заученно повторяя действия. Вежливый кивок сотруднику. Четкое:

— Добрый день. Мне необходим доступ к депозитарной ячейке номер семнадцать. Паспорт и доверенность, положенные на стойку уверенным движением. Сотрудник, тот самый Антон, взял документы, бегло проверил, кивнул.

— Пройдемте, пожалуйста. Следуйте за мной.

Его кабинет был небольшим, звукоизолированным. Он сел за компьютер, начал вводить данные. Я сидела напротив, спина прямая, руки сложены на коленях, сжимая сумочку. Аромат Марты холодным кольцом окружал меня, но внутри все сжималось в ледяной ком. Сейчас. Сейчас он спросит.

— Доступ для доверенного лица предусматривает дополнительную верификацию, — произнес он, глядя на экран. — Потребуется контрольное слово. Пожалуйста, назовите его.

Воздух перестал поступать

И в этот миг перед внутренним взором всплыло не его смеющееся лицо на ярком солнце. Всплыл другой образ. Вечер. Я, подросток, рыдаю над сломанной старой куклой — единственной памятью о маме. Отец сидит рядом, неловко обнимая меня за плечи. Он не говорит “не плачь” или “купим новую”. Он говорит тихо, с какой-то невероятной для него серьезностью: “Запомни, дочка, без Веры никуда. Это самое важное”. Я тогда подумала, что он говорит о вере в Бога, и удивилась. Но он смотрел не вверх, а на фотографию мамы на комоде. Мамы, которую звали Вера. И в его глазах была не религиозность, а тоска, боль и… обещание. Обещание, которое он давал ей, умершей, и мне, живой.

“Лети” было словом из детства. А “Вера”… Это было слово из самого сердца. Из той самой “самой важной” истины, которую он пытался передать. Ключ не к деньгам. Ключ к пониманию. К доверию. Кней.

У меня было меньше секунды. Сотрудник уже поднял на меня вопрошающий взгляд, его пальцы замерли над клавиатурой.

Я выдохнула. И сказала четко, без тени сомнения, глядя ему прямо в глаза:

— Вера.

Мое собственное сердце остановилось. Я совершила прыжок в пропасть, проигнорировав все логичные подсказки. Я поставила все на одно слово — на память, на боль, на любовь.

Антон перевел взгляд на экран. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он ввел слово. Прошла вечность в два щелчка клавиш.

Затем раздался мягкий, но отчетливый сигнал одобрения — негромкий, мелодичный звук. На экране что-то сменилось с красного на зеленое.

Сотрудник кивнул, поднялся.

— Проверка пройдена. Следуйте за мной, пожалуйста, в депозитарный зал.

Я встала, и ноги чуть не подкосились — от чудовищного облегчения. Я угадала. Нет. Я не угадала. Я вспомнила. Отец оставил ключ не в детской радости, а в самой глубокой, горькой и важной своей правде. Он доверил это мне.

Я прошла за сотрудником по тихому коридору, уже не замечая роскошной отделки. Во мне бушевало одно чувство: я была права. Я сделала шаг не просто к деньгам, а к нему самому. К тому, кем он был на самом деле. И теперь, что бы я ни нашла в той ячейке, это уже не имело прежнего значения. Главный ответ я уже получила.

Глава 35

Депозитарный зал оказался небольшим, затянутым в гулкую тишину и мягкий свет софитов. Антон провел меня к металлической ячейке с выгравированной цифрой “17”, вставил свой ключ, попросил меня сделать то же самое с моим. Дверца открылась беззвучно. Он отступил на почтительное расстояние, дав мне уединение.

Я заглянула внутрь. И на мгновение меня охватило острое, почти детское разочарование.

Там не было гор аккуратных пачек, как в кино. Лежало несколько толстых, перетянутых банковской лентой кип. Небольших. Тех самых, что называют “пачка”. Рядом с ними — обычный бумажный конверт формата А4 и длинный плоский пакет из плотного коричневого пластика, застегнутый на молнию.

Я машинально взяла деньги и конверт, пакет. Вес денег в руке был ощутимым, но… не таким уж и огромным. Этого хватило бы, может быть, расплатиться с долгами отца, но не стать богачом. Вот оно? Ради этого весь ужас? — пронеслось в голове.

Я положила всё в сумку, кивнула сотруднику. Он сопроводил меня обратно к выходу, произнёс что-то вежливое. Я отвечала автоматически. Всё существо рвалось наружу, подальше от этих холодных мраморных стен.

Когда дверь банка закрылась за мной, и я сделала первые шаги по брусчатке к машине Марты, внутри всё дрожало. Не от страха, а от нахлынувших чувств. Марта, увидев мое лицо, ничего не спросила, просто тронулась с места, плавно смешиваясь с потоком машин.

— Всё в порядке? — наконец тихо спросила она, когда мы отъехали на безопасное расстояние.

— Не знаю, — честно выдохнула я, прижимая к груди сумку. — Там… не так много денег. И ещё кое-что.

Только в полутемном, уютном салоне машины, под мерный шум двигателя, я решилась вынуть конверт. На нём было написано родным, чуть угловатым почерком:”Моей Полинке. Только ей”.

Пальцы дрожали, когда я вскрывала его. Внутри лежало несколько листов, исписанных тем же почерком. Я прижала их к коленям, отогнула первый лист. И погрузилась в голос отца, которого не слышала годами.

“Здравствуй, моя девочка. Если ты читаешь это, значит, ты смогла. Значит, ты оказалась умнее и сильнее, чем я думал. И прости меня. Прости за всё, что пришлось через это пройти. Я писал это письмо в страхе, что ты его никогда не получишь, и в надежде, что получишь именно ты, а не кто-то другой…”

Он писал без оправданий, но с болью. Что ввязался в игры не по себе, что хотел обеспечить нашу жизнь, сорвать куш и исчезнуть. Что деньги Волка были не чистыми, что он, отец, решил их “перенаправить”. Но всё пошло не так. Волк заподозрил. Началось давление.

“Я пытался играть в свою игру, но игроком был никудышным. Главной своей ошибкой считаю, что втянул в это Демида. Хороший парень. Жесткий, но с сердцем. Он был в отчаянном положении, а я воспользовался этим, предложив ему работу — найти “пропажу”. Надеялся, что он сможет меня прикрыть, запутать следы. Прости меня и за него… В нём есть честь. Найди его, если сможешь, и передай слова прощения от старого подлеца…»

Слезы текли по моим щекам беззвучно, капая на бумагу. Он все понимал. Он знал. Он сожалел.

Письмо было тёплым и разбивающим сердце. Он вспоминал маму, вспоминал мои первые шаги, говорил, что образ моего детства был единственным светом в его последние годы. Что слово “Вера” он выбрал не случайно — это был его крик в пустоту, его попытка оставить мне не только деньги, но и напоминание о самом важном. О том, что без веры — в себя, в добро, в любовь — всё теряет смысл.

А потом он перешёл к самому главному. Деньги в ячейке — лишь малая часть. Тот самый “первоначальный капитал” Волка. Отец не смог им воспользоваться, но и вернуть не мог. Они были здесь, как доказательство, как козырь на случай, если все раскроется.

“Но для тебя, дочка, я приготовил другое. То, что они не найдут никогда. То, что чистое. Твоё”.

Я открыла коричневый пластиковый пакет. Внутри

И последняя строчка письма:“Это от мамы. И от меня. Лети, птичка. Теперь ты можешь. И помни — Вера — это ты. Ты — моя вера. Прости”.

Я сложила письмо, прижала ладони к лицу. Рыдания подступали комом к горлу — от горя, от облегчения, от любви и от бесконечной тоски. Он помнил. Он думал обо мне. Он запутал всё в клубок, из которого едва выбрались живыми, но в самом центре этого клубка оставил для меня правду и свободу.

Марта молчала, давая мне выплакаться. Когда спазмы стихли, и я сидела, уставшая и пустая, глядя в промозглое питерское окно, она наконец заговорила, и её голос прозвучал неожиданно тихо, без привычной стальной уверенности.

— Мой брат, Стас… он вытащил меня из петли, когда я уже не хотела жить. — Она говорила медленно, как будто ковыряя старую, плохо зажившую рану. — Это была не романтическая история. Это была боль, которая всегда будет со мной… сколько бы времени не прошло. — она помолчала пару секунд и продолжила, — Ты помнишь, ту фотографию, которая висела в моей квартире? Там мы втроем… — я кивнула, — Мой муж… сын… мы ехали после отпуска… мы были такие счастливые. Кирюшка, сын… — Марта сглотнула и ее голос дрогнул, — Спал на заднем сидении. Он так и не проснулся… фура… водитель был пьян. Он тоже погиб на месте, как и… а я выжила… я тогда потеряла все… жизнь, надежду, любовь… это больше, чем деньги, Лина, поверь мне. У меня забрали веру. Всю. Я была как ты сейчас, только без письма. Без ключа. Совершенно пустая.

Я обернулась, чтобы посмотреть на неё. Она смотрела на дорогу, но её взгляд был обращен внутрь себя.

— Стас нашел меня. Не дал сломаться. Не потому что мы такие уж дружные. А потому что… он знал, каково это. И он дал мне выбор: сломаться или жить. Я выбрала жизнь. И стала той, кем стала. “Помогать людям за редким исключением”. — Она горько усмехнулась. — Исключения — это такие же ублюдки, как тот… водитель. И как Волк. Я помогаю Стасу не из любви к семейному бизнесу. Я отрабатываю долг. А силы берегу для другого — чтобы вытаскивать таких же, как я когда-то, из той ямы, где нет ни надежды, ни веры.

Она замолчала. В салоне повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только шумом мотора. Её откровение было похоже на письмо моего отца — болезненным шрамом, внезапно показанным при свете дня.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — тихо спросила я.

— Потому что ты нашла не только деньги, Полина. Ты нашла объяснение. И, кажется, прощение. У меня его нет. И, возможно, никогда не будет. Но видеть, как кто-то другой… находит кусочек своей правды… это заставляет думать. — Она вздохнула. — И ещё потому, что твоя история на этом не закончилась. С этим, — она кивнула на сумку с ключ-картой, — начинается новая. И тебе нужно решить, кто ты в ней. Жертва с деньгами? Или человек, который может всё начать с чистого листа. Как когда-то хотел для тебя твой отец.

Мы ехали дальше, в сгущающиеся сумерки. У меня в сумке лежали деньги, которые не решали всего, ключ к новой жизни и письмо, которое было дороже всего этого. А рядом со мной была женщина с своей темной, незажитой раной. Глава подходила к концу, но внутри всё только начинало новое, сложное движение.

Дорогие мои, приглашаю вас в нашу с Агатой Ковальской книгу " Похищенная. Осколки моей жизни"

Еще вчера я была красавицей, гордостью семьи, желанной гостьей на всех модных тусовках, сегодня я не знаю где я и что со мной будет завтра…

Я огляделась — полутемное помещение, окон не видно, тишина, тишина эта давила даже больше, чем если бы вокруг все шумело, довольно прохладно, скорее холодно, почему же так холодно, на улице жара…

Что-то лязгнуло, я повернула голову на звук — то открылась дверь, вошел незнакомый мужчина, уселся на скамью, стоявшую вблизи моего неудобного ложа, сложил на груди руки и сказал:

— Ну, здравствуй, Дарья, добро пожаловать в ад!

https:// /shrt/sH3S

Глава 36

Тишина в комнате казалась густой, тягучей, как сироп. Я сидела на краю жесткого дивана, положив перед собой на низкий столик три предмета, которые перевесили в моей жизни все — пачки денег, ключ-карту и письмо. Последнее я уже не сжимала в руках — оно лежало сверху, сложенное, как святыня. Следы слез на бумаге уже высохли, только размытые буквы напоминали о них.

Марта сидела напротив, ее лицо было маской, за которой все еще бушевали демоны, выпущенные на волю ее собственными словами. Стас стоял у окна, отодвинув занавеску и смотрел на то, как капли дождя стекали по немытому стеклу. Демид, прислонившись к косяку двери в кухню, молча курил, его взгляд был прикован ко мне. Глеб щелкал клавишами ноутбука в углу, синий свет экрана выхватывал его сосредоточенное, бледное лицо.

Я обвела взглядом всех и начала говорить. Голос звучал тихо, но, к моему удивлению, ровно.

— Я не могу забрать это себе. Это нечестно.

Я коснулась пальцем пачек денег.

— Их, наверное, хватит, чтобы помочь сыну Коляна. По-настоящему помочь. Не скинуться, а оплатить все: лечение, лучших врачей, реабилитацию. И чтобы что-то осталось на его будущее.

Потом я посмотрела на Марту.

— А тебе… тебе, чтобы не “отрабатывать долг”. Чтобы открыть новый центр. Помогать людям, потому что ты хочешь и можешь, а не потому что должна. Чтобы у тебя наконец-то появилось что-то твое. Хорошее.

Взгляд перешел на Стаса.

— Вашим людям — за риск, за работу. И вам, конечно же.

И, наконец, на Демида. Его лицо в полумраке было нечитаемо.

— И тебе. Твоя доля самая большая. Без тебя я…

— Мне ничего не нужно.

Он отрезал фразу так резко, что я вздрогнула. Он сделал последнюю глубокую затяжку, раздавил окурок в пепельнице на полке и сделал шаг вперед, в круг света от лампы.

— Ни копейки, Поля. Забудь.

— Но почему? — голос мой дрогнул, в нем прозвучала уже не логика, а почти обида. — Это же справедливо! Ты столько сделал, ты рисковал…

— Справедливо? — Он усмехнулся коротко и беззвучно. — Справедливо — это чтобы у тебя все было. Целиком.

В его словах не было пафоса. Только простая, железная констатация факта. И от этого в горле снова встал ком. Он отказывался не из гордости. Он отказывался, потому что это было частью его личного кодекса, странного и непонятного, но незыблемого.

— Прекрасный порыв, Лина, — сухо вступила Марта. Ее голос вернул в комнату ощущение холода. — И смертельно опасный. Ты думаешь, Волк, узнав, что ты получила доступ к ячейке, с которой у него связаны все надежды, просто разведет руками и уйдет? Эти деньги, — она указала на стол, — и особенно то, что в Швейцарии, — теперь не подарок судьбы. Это мишень у тебя на лбу. И у всех, кто рядом.

— Она права, — пробурчал Стас, не отрываясь от окна. — Деньги в Цюрихе — это красивая картинка. Чтобы их получить, нужно светиться на всех радарах: ехать, встречаться с управляющим, проходить проверки. Пока мы тут решаем, кому сколько отсыпать, Волк уже стягивает кольцо. Он не дурак. Он знает банк. Знает, что доступ был. Он либо ждет у выхода, либо уже давит на того самого Антона, который тебя впустил. — он наконец обернулся, и его лицо было серьезным. — У нас нет суток, Полина. У нас есть часы. Чтобы исчезнуть. Надолго.

Их слова обрушивались на меня как ушат ледяной воды, гася слабый огонек надежды на справедливый раздел, на исправление ошибок прошлого деньгами. Я почувствовала, как почва уходит из-под ног. Опять. Всегда. Как только появляется просвет — его тут же захлопывают.

— Шеф, — тихо, но отчетливо произнес Глеб из своего угла. Все головы повернулись к нему. — Кажется, ты угадал про давление.

Он повернул ноутбук к нам. На экране была карта города, и одна точка мигала красным.

— Это отслеживающий сигнал. Я поставил его на номер того сотрудника, Антона, на всякий случай. Сигнал только что резко пришел в движение. Не в сторону дома. Он едет куда-то на окраину, причем очень быстро. И… — Глеб щелкнул клавишей, — его личный мессенджер, который я… э-э-э… тоже отслеживаю, взорвался сообщениями от одного анонимного аккаунта. Последнее: “Не тяни. Где они?”

В комнате повисла мертвая тишина, которую разрезал только гул процессора ноутбука. Мои благородные порывы сгорели дотла за секунду, оставив после себя пепел чистого, животного страха. Они уже взяли его. Или взяли в клещи. И он, испуганный, повезет их прямо сюда. Или начнет говорить.

— Собираемся, — сказал Демид. В его голосе не было ни тени сомнения или паники. Только действие. — Берем только необходимое. Деньги из ячейки, документы. Карту и данные по Швейцарии — Глебу в шифрованный накопитель. Сейчас же.

Все зашевелились, кроме меня. Я смотрела на это письмо, на эти деньги. Они не давали свободы. Они приковывали цепями. Отец хотел как лучше. Он оставил мне “Веру”. Но в мире, где правит Волк, одной веры оказалось мало. Нужна была сила. Или хитрость.

— Подождите, — сказала я. Мой голос прозвучал громче, чем я ожидала.

Демид, уже направлявшийся к своей сумке, замер.

— Мы не будем бежать, — выговорила я, с трудом формируя мысли в слова. — Не будем снова менять одну конуру на другую. И делить мы пока ничего не будем. Мы не можем этого сделать.

Я подняла глаза и встретила его взгляд.

— Он оставил мне не только деньги. Он оставил контакты человека в Цюрихе. — я вынула из кармана небольшой листок бумаги, и протянула Демиду, — Вот — это лежало в том же конверте, что и письмо… Это координаты управляющего, которому доверял отец. Мы свяжемся с ним. Не для того, чтобы бежать туда. А чтобы… нанять его.

Стас хмыкнул, но в его взгляде мелькнул интерес.

— Нанять? Для чего?

— Для того, чтобы говорить с Волком не с позиции загнанной крысы, — сказала я, и странное спокойствие начало растекаться по мне, вытесняя панику. — А с позиции стороны, у которой есть серьезный актив и серьезный представитель. Чтобы предложить ему сделку. Не отдавать все. Но… выкупить нашу свободу. Легально, через адвокатов, с документами об отказе от претензий. Часть денег из Швейцарии — ему, как “возврат долга”. Остальное… остальное будет работать на то, о чем я говорила. Но через фонды, анонимно. Чтобы нельзя было проследить.

Я говорила, и сама поражалась, откуда во мне эти слова. От отца? От его умения запутывать следы? Или это была моя собственная, только что родившаяся воля — не убегать, а попытаться диктовать условия?

Демид долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

— Рискованно. Он может не пойти на переговоры. Может решить просто забрать все силой.

— Но сейчас у него нет всего, — парировала я. — У него есть доступ к испуганному клерку и, который абсолютно ничего не решает и возможно, к нашим старым следам. У нас есть ключ к настоящим деньгам. И… — я осторожно коснулась края письма, — возможно, информация, которую он не захочет обнародовать. Отец что-то знал о нем. Он написал: “есть козырь на случай, если все раскроется”. Мы должны найти этот козырь.

Марта внимательно изучала мое лицо.

— Ты готова играть в эту игру, Полина? Это не карусели. Здесь ставка — жизнь.

— Я готова перестать бегать, — тихо ответила я. — Я хочу домой. Но не в ту квартиру, где меня найдут. А в свою жизнь. И чтобы вам всем… чтобы у вас тоже появился шанс ее начать. Не из-под палки. Не из чувства долга. А просто.

Демид вздохнул, тяжело, как будто снимая с плеч невидимый груз.

— Ладно. Твоя игра, — сказал он. — Но мои правила безопасности. Глеб, выходи на связь с Цюрихом. Только через максимально защищенные каналы. Марта, Стас — нам нужно новое, абсолютно чистое место на сутки. Чтобы подготовить “посылку” для Волка. И найти тот самый “козырь”. Копаем все, что осталось от “Вегас Консалт” за те годы. Должны быть цифровые следы, черновики, что угодно.

Комната снова наполнилась движением, но теперь это было не хаотичное бегство, а подготовка к операции. Страх никуда не делся. Он сидел внутри холодным камнем. Но поверх него появилось что-то новое — хрупкое, но твердое ощущение контроля. Пусть иллюзорного. Но своего.

Я взяла письмо отца,

И пусть у меня не было ответа на все вопросы. Но теперь был план. И люди, которые, по странному стечению обстоятельств, стали моей странной, разбитой, но — семьей.

Глава 37

Дача подруги Марты оказалась просторным, пахнущим деревом и воском домом с видом на лесное озеро. Тишина здесь была умиротворяющей, нарушаемой лишь шелестом листьев и криком птиц. Мы были в безопасности. На время.

Глеб устроился в кабинете с видом на воду, его пальцы уже летали по клавиатуре, устанавливая связь с Цюрихом. Стас и Марта обсуждали что-то вполголоса на веранде. А Демид… Демид будто растворился в этом пространстве. Он был здесь, физически — проверял замки, осматривал периметр, молча пил кофе у огромного окна. Но между нами выросла невидимая стена. Толще и прочнее, чем та, что была в начале, когда мы были по разные стороны баррикады.

Я ждала день. А на второй, когда он, стоя на крыльце, в сотый раз смотрел в лесную чащу, я не выдержала.

— Демид.

Он не обернулся, только плечи слегка напряглись.

— Нам нужно поговорить.

— Говори, — его голос был плоским, без эмоций.

— Не так. Глядя друг на друга.

Он медленно повернулся. Его лицо было усталым, а в глазах — та самая отстраненность, которая колола мне сердце острее любой угрозы Волка.

— Я… я не понимаю, — начала я, сбивчиво. — Ты отдаляешься. Словно я сделала что-то не так. Я обидела тебя своим… планом? Этими деньгами?

Он резко, почти болезненно усмехнулся.

— Обидела? Нет, Поля. Ты ничего не сделала. Ты всё сделала правильно. Умно. Взросло. Именно так, как и должен был поступить человек, получивший такой… билет в жизнь.

Он сделал шаг ко мне, и в его глазах вдруг вспыхнула такая неприкрытая боль, что я инстинктивно отступила.

— Не понимаешь? Скоро, очень скоро, Глеб договорится, юристы оформят, и ты получишь свои миллионы. Чистые, легальные, красивые. Ты купишь себе тот самый домик у моря. Не в Крыму, а где-нибудь в Италии, наверное. Будешь пить то самое шампанское, которое тебе понравится. Загорать на белоснежном песке. Жить. Настоящей жизнью. Без страха, без грязи, без людей вроде меня.

Каждое его слово било, как молоток, вбивая гвозди в крышку того общего будущего, о котором я уже почти смела мечтать.

— А я… — он развел руками, и в этом жесте была вся его привычная сила и вдруг — беспомощность. — Я кто? Бывший бандит. Наемник. Человек, который ломал чужие жизни за деньги. Чья самая светлая ночь была в вонючем баре после удачной “разборки”. У меня на руках — грязь, которая уже не отмывается. В голове — места, куда лучше не заглядывать. Я — с того берега, Полина. С того, где люди не строят дома, а прячутся в них. Не покупают билеты, а подделывают документы. Мы не ровня. Мы никогда ими не были.

Он говорил это не с вызовом, не со злостью. Он констатировал, как приговор. И это было в тысячу раз хуже.

— И что? — вырвалось у меня, и голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Ты думаешь, эти деньги… этот “билет” стирают всё, что было? Они стирают тот подвал? Колодец? Твои руки, которые меня держали, когда я была в панике? Твою спину, которую ты подставлял под пули? Ты думаешь, я забуду, кто ты, потому что у меня появится счет в банке?

Я подошла к нему вплотную, заставляя встретиться взглядом, игнорируя сжимающееся от боли сердце.

— Ты не бандит. Бандит — это Волк. Ты… ты был солдатом в чужой войне. И ты вышел из неё. Сейчас. Со мной. Или ты хочешь сказать, что всё это — тайком вытащить меня, отбить, не спать ночами — это тоже было просто “работой”? Просто “чувством долга”?!

В его глазах промелькнуло что-то дикое, почти яростное. Он схватил меня за плечи, но не грубо, а с какой-то отчаянной силой.

— Нет! Не было! Для меня это не было работой с той самой ночи на даче! Но ты забыла, как ты со мной познакомилась?! Забыла, КАК я ворвался в твою жизнь?! Что тебе наговорил… А я не могу забыть, Полина. И в этом-то и весь ужас, Поля! — Его голос сорвался на хриплый шепот. — Я втягиваю тебя в свою трясину. С каждым днём, что ты рядом со мной, ты становишься… своей. В этом мире. А ты должна быть в другом! Ты заслуживаешь другого! Светлого, чистого, простого человека, который будет знать, как правильно пить это чертово шампанское и не будет вздрагивать от хлопка на улице!

— А если я не хочу “другого”! — крикнула я, и слёзы, наконец, хлынули потоком. — Я не хочу простого! Я хочу того, кто видел меня в самой страшной грязи и не отвернулся. Кто знает цену и деньгам, и страху, и… и вере. Я хочу тебя. С твоей грязью, с твоим прошлым, со всей этой тьмой. Потому что в этой тьме ты стал для меня самым ярким светом. Понимаешь? Самый-самый. И никакие миллионы его не заменят. И да, я прекрасно помню, КАК мы с тобой познакомились, — усмехнулась я, — Это было… не так, как должно было быть, но! — я всхлипнула, — Я счастлива, что это было! Потому что ты мне нужен! Ты! А не какой-то “правильный”!

Я замолчала, задыхаясь от рыданий. Его пальцы разжались на моих плечах, соскользнули вниз, сжали мои ладони. Он стоял, опустив голову, и дышал тяжело, будто только что пробежал марафон.

— Я тебя ломаю, — прошептал он. — Даже сейчас. Своими руками. Ты могла бы улететь, начать всё заново…

— Без тебя — это и не начало вовсе, — перебила я, вытирая лицо. — Это бегство. А я устала бегать. Я хочу строить. И хочу строить с тобой. Если… если ты хочешь.

Он долго смотрел на наши сплетенные пальцы, на его большие, шершавые руки, покрытые мелкими шрамами, и на мои, всё ещё дрожащие.

— Я не знаю как, — признался он наконец, и в его голосе впервые зазвучала не железная уверенность, а сомнение. — Я не умею строить. Только ломать.

— Научишься, — сказала я просто. — Я научу. Мы научимся вместе.

Он не ответил.

За окном темнело. На озере зажглась первая звезда, отражаясь в черной воде. У нас не было плана на завтра, только хрупкая, выстраданная правда сегодня. И этого, впервые за долгое время, было достаточно.

Дорогие мои, приглашаю вас в книгу Агаты Ковальской. " Развод. Забыть и не простить".

https:// /shrt/jfRv

— Ты посмотри на себя, — заявил мне мой благоверный, после того, как я застукала его с секретаршей, — Ты уже забыла, когда красила волосы… — он презрительно скривился, — Про фигуру я лучше промолчу — сама все видишь в зеркале. И тебя удивляет, что муж заглядывается на молодых и стройных девушек?

=====

Муж, мать, дети — все, кого Лена считала своей опорой, в один день становятся по другую сторону баррикад. Предательство раскрывает горькую правду — её давно перестали видеть и уважать. Теперь у неё есть только она сама. И этого достаточно, чтобы начать революцию. Сначала — внутри себя. Потом — для всех, кто недооценил тихую домохозяйку с сильным характером.

Глава 38

Тишину кабинета разрезал резкий, победный щелчок Глеба по клавише Enter. Он откинулся в кресле, смахнул волосы со лба и обернулся к нам. Его глаза, покрасневшие за ночь около монитора, радостно горели.

— Нашел, — произнес он хрипло. — Полный комплект. Не просто намеки. Доказательства.

Мы столпились за его спиной. На экране мелькали сканы контрактов, выписки со счетов, расшифровки переговоров, где фигурировал голос, похожий на голос Волка. Глеб кратко резюмировал, водя указкой по экрану:

— Он десятилетиями вел двойную игру. Обманывал своих же компаньонов по “общему делу”, отмывал деньги не только через “Вегас Консалт”, но и через сеть подставных фирм в Прибалтике. Прикарманивал огромные проценты. Здесь, — Глеб открыл файл, — список людей, которых он “кинул”. Некоторые исчезли. Другие сидят, отбывая срок за его дела. Если это отправить нужным людям… ему конец. В лучшем случае — пожизненное. В худшем… его же “коллеги” разберутся быстрее и жёстче любого суда.

В воздухе повисла тяжелая, звонкая тишина. Это была не просто информация. Это было оружие. Мощнее пистолета.

— Назначаем встречу, — твёрдо сказала я. Голос прозвучал глухо, но я чувствовала, как вся внутренняя дрожь собирается в один твёрдый, холодный комок решимости в груди. — Предъявляем ему это. И предлагаем сделку.

Демид, стоявший у окна, резко обернулся.

— Какую еще сделку? У нас есть всё, чтобы его уничтожить.

— Нет, — покачала головой я. — Мы предлагаем четкий, деловой обмен. Он получает назад свою условную “долю” из швейцарских денег — как символический возврат того, что отец взял. И мы передаем ему оригиналы всего компромата. Он подписывает бумаги об отказе от любых претензий ко мне и ко всем, кто со мной. Мы стираем цифровые копии при нём. И мы расходимся. Навсегда.

— Он не согласится, — мрачно проворчал Стас, изучая файлы через плечо Глеба. — Такие люди на слово не верят.

— Он согласится, — возразила Марта. Её голос был спокоен и аналитичен. — Потому что это его единственный шанс получить хоть что-то и при этом сохранить лицо и жизнь. Полный крах ему не выгоден. Он прагматик. Он выберет меньший ущерб.

— Это ловушка, — отрезал Демид. Он подошёл ко мне вплотную, и в его глазах бушевала знакомая буря — ярость, смешанная с беспокойством. — Он не станет играть по твоим правилам. Он захочет забрать всё. И тебя в придачу.

— Поэтому мы не берём с собой денег, — объяснила я, выдержав его взгляд. — Только документы. Компромат в распечатанном виде и на флешке. Мы показываем ему, что у нас есть. Обсуждаем условия. Как только он подписывает отказ и мы убеждаемся в безопасности перевода его доли — оригиналы и флешка его. Это встреча для переговоров, не для обмена.

— Место, — хмуро сказал Стас. — Где?

Он вышел в соседнюю комнату звонить по своим каналам. Через полчаса у нас был контакт. Волк ответил почти мгновенно, словно ждал. Встреча была назначена на сегодня же, на вечер. Место — заброшенный сквер на самой окраине города, у старой, неработающей котельной. Пространство открытое, но безлюдное после семи.

— Идеальное место для засады, — скрипе зубами, произнес Демид, изучая карту на телефоне. — Полная просматриваемость, чтобы видеть подходы, и ноль свидетелей. Он хочет нас контролировать. Я против.

— Он хочет чувствовать себя в безопасности, — поправила Марта. — И показать силу. Но он будет один. Мы договорились.

— Договорились! — Демид с силой швырнул телефон на диван. — Ты веришь его слову? После всего?

— Я верю в его жадность и в его страх, — тихо сказала я. — И в то, что у нас есть то, чего он боится больше пули. Мы должны это сделать. Чтобы закончить. Раз и навсегда.

Я видела, как он борется с собой. Как его инстинкты кричат о danger, а разум вынужден считаться с моим решением. Он смотрел на меня, и в его взгляде была та же мука, что и тогда, на даче, когда он говорил о неравенстве наших миров.

— Если что-то пойдёт не так… — начал он.

— Тогда действуем по твоим правилам, — перебила я.

Стас вернулся, кивнул. Всё было готово. Оружие при себе, рации, машина наготове в пяти минутах ходьбы. Глеб оставался на базе, наш ангел-хранитель в эфире, готовый в любую секунду запустить “спасательный” протокол — рассылку компромата по заранее подготовленным адресам.

Перед самым выездом я зашла в комнату. Надела темный, неброский свитер и куртку. В карман положила маленькую, но тяжёлую флешку и сложенную вчетверо распечатку — выжимку самого убойного компромата. Это было холодно и тяжело. Сейчас это было моим единственным щитом.

Демид ждал у машины. Он молча взял моё лицо в ладони, посмотрел в глаза долгим, пронзительным взглядом, словно пытаясь запомнить или вложить в меня часть своей силы. Потом просто сказал:

— Следуй за мной. Держись рядом. И не геройствуй.

— Обещаю, — прошептала я.

Мы ехали в тишине. Сумерки сгущались, окрашивая город в сизые, мрачные тона. Стас за рулём был сосредоточен и молчалив. Марта на пассажирском сиденье перебирала четки — жест, которого я за ней никогда не замечала. Демид сидел сзади со мной, его рука лежала на моей, теплая и твердая, но всё его тело было напряжено, как струна, готовясь к рывку.

Сквер оказался ещё более унылым и безжизненным, чем на картах. Ржавые качели, разбитые бутылки, высокие, нестриженые

Она стояла прямо и спокойно, как будто вышла на вечернюю прогулку. Я пыталась дышать ровно, копируя её позу, но сердце колотилось где-то в висках, флешку я сжимала в ладони, ощущая её острые грани.

Ровно в назначенное время из-за угла котельной вышел он. Один. В темном пальто, руки в карманах. Волк. Он медленно шёл по направлению к нам, его лицо в сгущающихся сумерках было спокойным, почти дружелюбным. Но это спокойствие было страшнее любой угрозы. Оно было спокойствием хищника, уверенного в своей силе.

Он остановился в десяти шагах.

— Полина Аркадьевна. Марта. Пунктуальность — признак уважения. Я ценю это.

Его голос был ровным, вежливым, и от этого по спине пробежал ледяной сквозняк. Это было не начало переговоров. Это была церемония. И я, сжимая в потной ладони флешку-щит, вдруг с абсолютной ясностью поняла: Демид был прав. Это будет не просто разговор…

Глава 39

Голос Волка был ровным, вежливым, и от этого по спине пробежал ледяной сквозняк. Это было не начало переговоров. Это была церемония.

Я вынула из кармана флешку, сжимая её так, что пластик треснул.

— Вот всё, что у нас есть на вас. Имена, счета, расшифровки. Мы передадим вам оригиналы. А также перечислим вашу долю со швейцарского счета — как возврат того, что взял отец. Все. Взамен вы подписываете отказ от претензий и исчезаете. Навсегда.

Волк смотрел на флешку, потом медленно поднял глаза на меня. И… рассмеялся. Тихим, искренним смехом, от которого кровь застыла в жилах.

— Наивная. Наивная дурочка. Впрочем, твой отец был таким же. Романтик. Вы так и не поняли главного.

Он сделал шаг вперёд. Марта инстинктивно встала между нами, но он её просто не заметил, его взгляд сверлил меня.

— Я не ждал, пока Аркадий украдет. Я ему подсунул эти деньги. Подставил счета. Сделал так, чтобы все нити вели к нему. Он был идеальным козлом отпущения. Немного авантюрист, много амбиций, дочка на шее… Он проглотил наживку, даже не поперхнувшись.

Мир вокруг поплыл. Земля ушла из-под ног.

— А… а деньги? — прошептала я. — Те, что в Швейцарии?

— Твой папаша был не только шахматистом, но и чертовски талантливым биржевым игроком, — сказал Волк с каким-то почти отеческим одобрением. — Мою “долю” он, конечно, просадил. А свою… свою он сумел приумножить. Превратил в состояние. И если ты думаешь, что я позволю его дочке просто уйти с этим наследством… то ты и правда законченная дура.

Он двинулся ко мне с грацией змеи. Его рука метнулась, сокрушительным ударом отшвырнув Марту в сторону. Я даже вскрикнуть не успела, как его железная хватка сдавила мне горло, а к телу прижалось лезвие холодного, как лед, ножа.

— Поедешь со мной, принцесса. И если хочешь дышать — все перепишешь на меня. Каждый цент. Сейчас же.

“Демид”, — пронеслось в ошалевшем мозгу. Но Демида рядом не было. Было только лезвие у горла и дыхание Волка в волосах.

И тут из-за кустов сирени, будто из самой тени, вырвалась черная молния. Демид. Он бесшумно влетел в Волка сбоку, всем телом, сбивая с ног. Нож чиркнул по моей шее, оставив жгучую полосу, но не вонзился. Я рухнула на асфальт, захлебываясь воздухом.

Драка была короткой, жестокой и без правил. Два зверя, сошедшихся в смертельной схватке. Не боксёрские удары, а рвущие движения, захваты, попытки добраться до горла, до глаз. Демид молчал, стиснув зубы, его лицо было искажено холодной яростью. Волк, тяжелее и массивнее, рычал, пытаясь использовать свой вес. Они катались по земле, по грязи и осколках бутылок.

Я отползла, не в силах отвести глаз, сердце колотилось где-то в ушах. И тогда я увидела Бека. Он вынырнул из-за угла котельной, сжимая в руке другой нож, и бесшумно, как тень, понёсся к сцепившимся на земле фигурам, целясь в спину Демида.

“Нет!” Крик застрял в горле. Со стороны аллеи, дробно стуча каблуками по асфальту, рванулась Марта. Из сквера бежал Стас… Но я была ближе.

Я не думала. Тело двигалось само. Я вскочила на ноги и бросилась наперерез, в последний отчаянный прыжок. Когда рука Бека уже заносилась для удара, я вцепилась в нее обеими руками, всем своим весом повиснув на ней, как бульдог. Костяшка хрустнула под моими пальцами. Бек взревел от неожиданности и боли, лезвие бритвенно блеснуло у меня перед лицом и рванулось вниз — но траектория сбилась. Вместо спины Демида оно с размаху прочертило длинную, глубокую рану на его плече.

Демид ахнул, но не от боли — от ярости. Он одним движением сбросил с себя Волка, вскочил и, не меняя инерции, врезал Беку в челюсть коротким, чудовищным ударом снизу. Тот отлетел и рухнул без движения.

Но в этот момент Волк, тоже поднявшийся, выхватил пистолет. Время замедлилось. Я видела, как его палец ложится на спуск, направленный в Демида. В глазах Демида — не страх, а ясное, ледяное принятие.

И в эту долю секунды воздух разорвали сирены. Резкие, воющие, оглушительно близкие. Свет мощных фар выхватил из мрака нашу сцену: Демида с окровавленным плечом, Волка с пистолетом, меня, все еще держащую руку Бека, Марту, замершую в нескольких шагах.

— Полиция! Брось оружие! На землю!

Голос, усиленный мегафоном, прокатился по пустырю. Волк замер. Его идеальное, холодное лицо впервые исказила гримаса чистой, бешеной ненависти. Он посмотрел на меня, потом на пистолет в своей руке, на сходящие кольцом синие вспышки. Расчетливость перевешивала ярость. Медленно, демонстративно, он разжал пальцы. Пистолет глухо шлепнулся в грязь.

Он не смотрел на подбегающих копов. Он смотрел на меня.

— Это ещё не конец, Птичка, — прошипел он так тихо, что, казалось, слова долетели только до меня. — Ты теперь моя. Навсегда.

Его скрутили, грубо прижали к капоту машины. Всё вокруг погрузилось в хаос криков, радиофицированных переговоров, шагов. Ко мне подбежал Демид, хватая за руку, оттаскивая в сторону, прикрывая своим телом. Его рука на моей спине была мокрой и теплой от крови — его крови.

Я смотрела, как Волка увозят в машине с решеткой. Никакого облегчения не было. Была только пустота, звон в ушах и ледяное эхо его слов в мозгу: “Ты теперь моя”...

Дорогие мои, приглашаю вас в книгу Агаты Ковальской.

https:// /shrt/cGeU

— Ты посмотри на себя, — заявил мне мой благоверный, после того, как я застукала его с секретаршей, — Ты уже забыла, когда красила волосы… — он презрительно скривился, — Про фигуру я лучше промолчу — сама все видишь в зеркале. И тебя удивляет, что муж заглядывается на молодых и стройных девушек?

=====

Муж, мать, дети — все, кого Лена считала своей опорой, в один день становятся по другую сторону баррикад. Предательство раскрывает горькую правду — её давно перестали видеть и уважать. Теперь у неё есть только она сама. И этого достаточно, чтобы начать революцию. Сначала — внутри себя. Потом — для всех, кто недооценил тихую домохозяйку с сильным характером.

Глава 40

Эти три месяца пролетели и тянулись бесконечно. Сначала были больничные стены, запах антисептика и тупая, ноющая боль в шее, где лезвие оставило тонкий, как ниточка, шрам. Его почти не было видно, но я чувствовала его всегда — ледяное прикосновение в моменты тишины.

Потом началась другая, изматывающая работа. Бесконечные кабинеты следователей, повторение одного и того же, как мантры: “Он подставил моего отца. Деньги были его. Это была ловушка”. Я произносила это, глядя в безликие камеры, на суровые лица людей в форме, на равнодушные глаза судей. Мир делился на две реальности: в одной я ходила по коридорам судов, подписывала бумаги, возвращала свое имя и честь отца — шаг за шагом, кирпичик за кирпичиком. В другой, ночной, я снова падала на асфальт, снова задыхалась, снова слышала шепот у виска: “Ты теперь моя”. Я просыпалась с криком, вцепившись в подушку, и тогда в дверном проеме возникала тихая тень Демида. Он не всегда подходил близко, иногда просто стоял на страже, молчаливый и надежный, давая мне знать, что кошмар остался там, за порогом, и сюда не пройдет.

Физические раны затянулись быстро. Душевные — медленнее. Страх отступал не по линейке, а клочьями: вот я уже могу спать с выключенным светом, вот не вздрагиваю от резкого стука, вот впервые засмеялась над шуткой Глеба и почувствовала, что смех — настоящий. Марта стала моим ангелом-хранителем и адвокатом в одном лице, Стас — громким, но верным щитом. А Демид… Демид был тишиной после урагана. Той самой землей под ногами, которая когда-то уходила, а теперь, наконец, стала твердой.

И вот, спустя эти три долгих и коротких месяца, мы сидели на веранде в его доме. Я смотрела на все совершенно другими глазами — этот дом, тогда казавшийся мне тюрьмой, теперь был просто уютным и теплым домом, в котором пахло выпечкой и мастикой, где горел камин, а в книжных шкафах стояли книги.

— Между прочим, именно твой отец научил меня читать, — усмехнулся Демид, — Ну то есть читать в обычном смысле слова, я естественно умел, но книги в руки не брал, — он задумался, — Аркадий тогда сказал, что книга может спасти человека… и, наверное, он был прав. Я тогда начал читать запоем все подряд… Эх, — Демид вздохнул, — Умный был мужик… жалко, что не дожил он…

— Жалко, — эхом повторила я, — Мне его очень не хватает.

— Лина, — Марта сегодня надела красивое сиреневое платье, и выглядела очень молодо, — Мне кажется, что тебе обязательно нужно закончить институт. Ты должна работать вместе со мной в новом кризисном центре — это все же наше общее с тобой детище. Что скажешь?

— Я подумаю. — улыбнулась я, — Только не уверена, что потяну…

— А я уверена. — кивнула Марта, — Ты очень сильная. Хоть и выглядишь, как фея, но в этой фее стальной стержень. Так что я не сомневаюсь в тебе.

— Даа, — Стас поднял бокал, — Предлагаю тост. За Полину. Эта девчонка оказалась…

— Железной леди? — фыркнул Глеб, — Или там Матой Хари?

— Сам ты… эта харя, — Стас нахмурился, — И не перебивай старших, не по чину тебе. И еще… — он вздохнул, — Мне сегодня один кореш звонил. Там Волк в перестрелке убит. При попытки побега. Ему пожизненное светило, ну он и решил, что или пан или… Ну и вот. Надеюсь, что будет гореть в аду. — все замолчали. И даже Глеб перестал жевать и отложил вилку в сторону, — Ладно, — Стас улыбнулся, — Живые должны думать о живых. Марта вон кризисный центр открыла, Колян мальчонку лечить повез, я еду путешествовать. — он мечтательно закатил глаза, — Всегда мечтал посмотреть на пирамиды, пройтись по Манхеттану, посидеть в кафе на берегу Сены… Эх, буду ездить по миру! Сколько всего интересного я пропустил. А ты, Демид? Куда деньги потратишь? Неужто в пенсионный фонд положишь?

— Ну до пенсии еще далеко вроде мне, — усмехнулся Демид, — Я уже потратил…

— Опачки! — Марта подняла бровь, — Расскажешь?

— Сейчас. — кивнул он и вышел. Мы переглянулись.

Через пару минут Демид вернулся и положил передо мной простую картонную папку, завязанную веревочкой.

— Что это? — подняла я на него глаза, — Не понимаю…

— Это твое. — он сел за стол и залпом выпил стакан воды, — То, что не успел сделать для тебя Аркадий. Твой дом.

— Мой дом? — у меня пересохло во рту. Я развязала тесемки и открыла папку — там лежали какие — то бумаги, перед глазами все плыло — я не могла сосредоточиться, чтобы прочитать, — Объясни, пожалуйста, — я посмотрела на Демида, — Я не понимаю… — Марта заглянула мне через плечо и улыбнулась.

— Демид купил тебе дом, Лина, — она обняла меня, — Кажется это пригород Сочи, так? — Демид кивнул.

— Это хороший дом. — сказал он, не глядя на меня, — Не дворец, конечно, но вполне приличный. Охраняемый поселок, вид на море, сад… даже небольшой бассейн под окнами. Ты ведь об этом мечтала, Поля? — наконец он поднял на меня взгляд, — Я должен был… в память об Аркадии… и вообще, ты столько плакала из-за меня… — он отвернулся.

— Поль, а ты нас в гости пригласишь? — Глеб широко улыбнулся, — Я тебе там помогу камеры по периметру расставить и связь наладить хорошую… — Марта фыркнула, а Стас расхохотался.

— Устроим новоселье! — он подмигнул мне, — Полинка, ты теперь у нас не будешь помещицей! Супер.

— Но… — я покачала головой, — Это как-то неожиданно… Зачем ты… Демид, не надо было…

— Надо. — отрезал он, — Ты имеешь право жить так, как должно было быть с самого начала. Так, как хотел твой отец. Так, как ты мечтала. Ты это заслужила. Именно ты. И я тут ни при чем. Это твой дом. Только твой. Теперь никто не посмеет вломиться к тебе и прогнать из дома, никто не скажет, что твой отец вор…

— Да, прошептала я. И это для меня дороже всех денег в мире. Знать, что папа все же был хорошим человеком, хоть иногда делала ошибки… — я встала и подошла к Демиду, — Есть только одно… — я положила руки ему на плечи, — Одно маленькое “но”. Мне не нужен этот дом, это море… вообще все… без тебя. — я сглотнула ком, — Понимаешь? Я приму это, если ты будешь рядом.

— Поля… — начал Демид глухо, — Ты не должна так говорить. Ты еще очень молода и…

— И? — я улыбнулась, — Молодость, к сожалению, проходит, а я хочу взрослеть, а потом и стареть рядом с тобой… — было так тихо, что если бы пролетел комар — мы бы его наверняка услышали. Будто весь мир ждал, затаив дыхание, что ответит мне Демид.

— Ты ведь помнишь… читала “Войну и мир”? — вдруг спросил Демид. Я молча кивнула, — Как Пьер говорил Наташе? Если бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире… как то так, — Демид вздохнул, — То прямо сейчас бы просил твоей руки.

— Знаешь, Демид, — тихо рассмеялась я, — Я не буду ждать второго тома и скажу “да”! Вот прямо сейчас, при свидетелях! И только попробуй отказаться!

— Не посмеет. — расхохотался Стас, — Мы под присягой подтвердим, что он обещал жениться!

— И он не посмеет разбить сердце девушки. — кивнула Марта.

— А я хочу в гости в Сочи! — завопил Глеб. Потом посмотрел на нас с Демидом и завопил, — Горько!

Эпилог

Шесть лет спустя

Мое утро начинается с шума волн за окном и луча солнца, который настойчиво щекочет веко. И с тихого топота маленьких ног по коридору. Я приоткрываю один глаз как раз в тот момент, когда дверь спальни со скрипом приоткрывается, и на пороге возникает силуэт в пижамке с единорогами.

— Мама, папа спит? — шепотом, который слышно на весь дом, спрашивает Верочка.

Демид, притворявшийся спящим, тут же “просыпается” с комедийным вздохом.

— Ой-ой-ой, на меня, кажется, напала пятилетняя цепкая обезьянка! — гремит он и, прежде чем она визгнет от восторга, уже ловит ее в охапку, поднимая к потолку.

Я смотрю на них, улыбаясь, и думаю, что мое сердце, наверное, давно должно было разорваться от такого количества любви, но оно только крепчает, становясь вместилищем для всего этого счастья.

Пока Демид вступает в переговоры о количестве блинчиков на завтрак, я выхожу на террасу. Воздух пахнет морем, жасмином и кофе, который уже заварила наша добрая фея-тетя Оля. Гром, наш немолодой уже богатырь, важно лежит на солнышке, но один его глаз приоткрыт и следит за кошкой Маркизой, вальяжно вылизывающей лапу, сидя на перилах террасы. Стоит ей спрыгнуть — и старый воин превратится в резвого щенка, готового к ритуальной погоне, которая всегда заканчивается ничьей.

Это наш мир. Тихий, прочный, настоящий.

После завтрака Демид, как обычно, уходит в свой кабинет — он консультирует несколько строительных компаний по безопасности, выбирая только те проекты, в которые верит. А я веду Верочку в сад, а потом еду в город, в наш центр.

Тот самый, филиал который мы открыли с Мартой три года назад. “Яблоня” — так мы его назвали. Место, где можно укрыться в тень, набраться сил и снова зацвести. Я теперь не просто соучредитель, а дипломированный психолог. Моя дипломная работа была о посттравматическом восстановлении. Я знаю об этом все. И из книг, и из собственной жизни.

Жизнь наших друзей, как и наша, обрела свою правильную орбиту.

Стас, наш вечный романтик, прислал вчера очередное видео из Испании. На фоне розового заката над морем он обнимает улыбчивую Кармен, а на столе перед ними — паэлья размером с телегу. Он счастлив, и это видно за тысячи километров.

Марта, наша несгибаемая Марта, теперь возглавляет целую сеть кризисных программ. Ее энергия способна заряжать города. Она приезжает к нам каждые два месяца — “подзарядиться тишиной”, как говорит, и наобниматься с Верочкой — своей крестницей.

Глеб, тот самый озорной гений, превратил свой талант в империю цифровой безопасности. Его офисы есть в Берлине и Сингапуре, но на звонок он отвечает через мгновенно, а на день рождения Веры примчал лично с метровым плюшевым динозавром.

А Колян… Мы получили от него открытку на прошлой неделе. Его сын, тот самый мальчик, за лечение которого когда-то боролись все, заканчивает в этом году факультет биологии. На фотографии они стоят вместе — два богатыря, и в глазах отца больше нет той вечной тени отчаяния. Только гордость.

Иногда, в самые тихие вечера, я думаю об отце. О том, что он все видит. Видит этот дом у моря, о котором мечтал для меня. Видит свою внучку, в чьем упрямом подбородке есть что-то от него. Видит, что его дело — помогать людям — живет и во мне, и в Марте. И мне кажется, он одобряет. Он спокоен.

Сегодня такой вечер. Мы ужинаем на террасе. Верочка, накормленная и убаюканная морским воздухом, дремлет у Демида на коленях. Он тихо напевает ей что-то, поглаживая по спинке, и смотрит на море, где закат разливает по воде золото и пурпур.

Я наблюдаю за ними, чувствуя под ладонью на животе легкое, едва заметное движение — тайну, которую храню весь день. Нового жителя нашего маленького вселенной. Сердце переполнено до краев.

— Дем, — тихо говорю я.

Он оборачивается, и во взгляде его уже нет той прежней стали, только глубокая, теплая усталость и бездна нежности.

— Я тут подумала… Нас будет четверо скоро.

Он замирает. Понимание загорается в его глазах медленно, как самый первый, самый яркий луч зари. Он осторожно, чтобы не разбудить Веру, прижимает ее к себе и протягивает ко мне свободную руку. Его пальцы крепко сжимают мои.

— Назовем Аркашей, если мальчик? — шепчу я ему на ухо. — Пусть знает, в честь кого его назвали. Самого честного и смелого романтика на свете.

Демид молча прижимает губы к моей ладони. Он не говорит вслух “спасибо”. Он говорит все это своим взглядом, этим тихим счастьем на его суровом, любимом лице. Говорит морем за спиной, смехом нашей дочери во сне, теплым светом в окнах нашего дома.

Штормовое море молодости осталось далеко позади. Теперь у нас — штиль. Золотой, глубокий, выстраданный штиль. И мы плывем по нему вместе. Домой.

Конец.