Не слышу зла

От автора

Айви Фокс

Не слышу зла

Благодарю вас за приобретение «Не слышу зла».

Я рада, что вы с нетерпением ждете продолжения истории мести «Общества».

Хочу напомнить, что в серии «Общество» переплетающийся сюжет, который раскроется полностью лишь в финале. Хотя каждая история сосредоточена на одной паре и заканчивается на счастливой ноте, все загадки разрешатся только в последней книге.

Тем не менее, в этой книге я оставила для вас множество намеков – и несколько ошеломляющих откровений.

Как всегда, я не считаю свои книги мрачными в полном смысле, скорее – в «оттенках серого». Но предупреждаю: здесь затрагиваются темы насилия и жестокости (хотя в основном за кадром).

Если вас это не смущает – приготовьтесь к адской поездке!

Для полного погружения советую послушать плейлист к книге: музыка здесь не случайна.

Истон и Скарлетт не отпускали меня последние месяцы – надеюсь, теперь они завладеют и вашими мыслями на несколько часов.

С огромной любовью,

Айви.

Плейлист

The Devil Within — Digital Daggers

Man or a Monster — Sam Tinnesz feat. Zayde Wølf

Glory And Gore — Lorde

Can I Exist — Missio

Devil’s Playground — Natasha Blume

Black Sea — Natasha Blume

Gods & Monsters — Lana del Rey

Hit Me With Your Best Shot — Adona

Devil Devil — Milck

Trouble — Halsey

All Good Girls Go To Hell — Billie Eilish

Dark Star — Jaymes Young

I Ran (So Far Away) — Hidden Citizens

Black Bird — Evan Rachel Wood

Scars — Boy Epic

Shadow Preachers — Zella Day

Demons — Jacob Lee

I’ll Be Good — Jaymes Young

Church — Chase Atlantic

War of Hearts — Ruelle

Far From Home — Sam Tinnesz

Darkside — Oshins feat. Hael

Sympathy For The Devil — Rolling Stones feat. The Neptunes

Путеводитель по главам для любителей жарких сцен, а также для тех, кто предпочитает их избегать.

Глава 31

“Ад пуст, все демоны здесь”.

— Уильям Шекспир.

Пролог

Эшвилл.

Вечно переполненный до краев навязчивыми клише и до тошноты напыщенными жестами. Уже ничто в этом городе не способно по-настоящему удивить меня. Однако, видя его жадные выходки вблизи, я все еще чувствую, как подкатывает ком к горлу. Казалось бы, рожденный и выросший в этой обманчивой среде, я давно должен был привыкнуть. Но нет.

Единственное, к чему я действительно привык, это к зависти. Она живет, дышит, и если провести в этом городе достаточно времени, отравит каждую твою мысль, каждый поступок.

А как иначе?

Горькая зависть – единственная естественная реакция на жизнь в городе, чья главная цель – собрать как можно больше влиятельных сливок общества. Но даже Эшвиллу нужны элитарные традиции, чтобы удержать этих псевдоаристократов и не дать им забрать свои миллионы и уехать куда-то еще. Как навязчивый любовник, это жалкое место пускается во все тяжкие, лишь бы желанная добыча не вырвалась из его цепких лап.

За долгие десятилетия Нортсайд отточил свое мастерство соблазнения. Он знает наизусть, какие сети плести, чтобы заманить богачей в этот маленький городок Северной Каролины, сделав его для них постоянным пристанищем. Искусство привлекать самых могущественных людей мира – традиция Эшвилла с тех самых пор, как здесь поселилась семья его основателей.

Ричфилды, возможно, наткнулись на этот клочок земли у границ Каролины случайно, но сумели возвысить его, пережив все эпидемии, войны и невзгоды, выпавшие на долю нашей страны. Этот успех превратил их фамилию в символ престижа, способный соперничать с Ротшильдами1 и Вандербильтами2.

Конечно, за долгие годы – будь то через браки или хитрые сделки – их имя должно было раствориться среди других, как это обычно бывает. Но, вопреки всему, фамилия Ричфилдов, как и их амбиции, сохранилась до сих пор. Они – напоминание о том, что истинная американская аристократия определяется кровью, а не девятизначным счетом в банке.

Раз уж богатым и влиятельным тоже нужно вращаться в "правильных" кругах, лучшее место для этого – родина последних наследников Ричфилдов. А если этот городок еще и потворствует всем их грехам и прихотям, что ж, тем лучше для их раздутого эго.

Меня тошнит от всего этого, особенно от семьи, что стоит за этими амбициями. Та грань, на которую этот город готов пойти, продавая душу, ощущается как едкая желчь в горле, перекрывающая каждый вдох. Яркий пример – жалкий ужин, на который мне велели сегодня явиться.

Каждый месяц престижный Ричфилдский загородный клуб тешит самолюбие местной "элиты", устраивая торжественный прием в честь одного из уважаемых жителей Эшвилла. Мероприятие, где льстят, произносят пафосные речи, проводят шикарный банкет и выставляют столько Dom Perignon Rose Gold, что хватило бы потопить небольшую страну.

Если после этого вас не мутит – значит, вас уже ничто не пробьет.

Уставший от фальшивой обаятельной улыбки, я отступаю в темный угол зала и любуюсь нарочито привилегированной картиной. Даже сладко-терпкое шампанское не помогает проглотить эту фальшивую атмосферу. Все разодеты, смеются, потягивают это чудовищно дорогое розовое пойло – и при этом украдкой оценивают каждого гостя взглядом, полным алчного любопытства. Их поверхностные мысли словно пробегаются мурашками по моей коже, покалывая ее поверхностными заботами.

Она одета в дизайнерский наряд?

Он приехал на новой машине?

Куда они поедут на зимние каникулы?

Какая

Эти званые ужины – не более чем жалкая отговорка, чтобы перемывать кости тем, у кого больше денег, и злорадствовать над теми, кто не дотягивает. И, к величайшему разочарованию собравшихся, все они меркнут перед тем, кому посвящен сегодняшний вечер – Ричардом Прайсом.

Он не просто владелец одного из крупнейших банков Америки – на его фоне даже JP Morgan и Merrill Lynch выглядят как детские копилки. И если теми финансовыми учреждениями правят советы директоров, то Прайс может похвастаться тем, что его империя принадлежит лично ему. И однажды все это богатство достанется человеку, который даже не его плоть и кровь – Истону Прайсу, его приемышу.

Но вот в чем дело.

Может, у Эшвилла много грехов, но и у меня их немало.

В конце концов, я – продукт этой среды.

Мое отвращение к тому, как город пресмыкается перед своими богатеями, меркнет по сравнению с омерзением, которое я испытываю, видя, насколько большинство из них недостойны той роскоши, в которой купаются.

Злоба и зависть – мои постоянные спутники, и в этом вся загвоздка.

Я презираю их легкомыслие, но также жажду той власти, что у них в руках.

Истон и его компания – идеальный пример того, насколько несправедлива жизнь. Все они, так или иначе, пустое место, но должен признать: Истон раздражает меня по-особенному. В то время как одни семьи угрожают своим детям лишением наследства, чтобы добиться покорности, Прайс готов положить мир к ногам пасынка – а этот ублюдок имеет наглость плевать ему в лицо. Ну разве это не удар ниже пояса?

Все, что нужно было сделать его мамаше, это раздвинуть ноги, и Истон получил все, о чем только можно мечтать. Включая то, о чем мечтаю я.

Богатство.

Уважение.

Власть.

Некоторые из нас ежедневно пашут, чтобы получить хотя бы крупицу того, что ему достается без малейших усилий. Да, фортуна уже давно благоволит Истону. Но он еще не знает, что удача повернется к нему спиной. Кто-то должен был предупредить его: судьба – капризная сука, и ее благосклонность не вечна.

К счастью для меня, именно я позабочусь о том, чтобы он получил по заслугам. Казино всегда остается в выигрыше, и пришло время Истону расплатиться. Он и его дружки совершили ошибку, когда решили поиграть с моим будущим, и теперь они будут играть по моим правилам, пока не исправят содеянное. Хотя вернуть то, что я потерял той ночью, они не смогут.

Никто не сможет.

Но это не значит, что моя месть не будет сладкой.

Уголок моего рта дергается, когда взгляд падает на первую жертву, и я с наслаждением наблюдаю, как низко пали сильные мира сего.

Финн Уокер расхаживает по залу с высоко поднятым подбородком и каменным выражением лица. Его стоическая маска – жалкая попытка скрыть, что его репутация запятнана благодаря моей маленькой проделке. Он продолжает притворяться, будто все еще часть семьи Уокер, хотя родители не удостоили его ни единым словом за весь вечер. Я не могу сдержать усмешки, зная, что приложил руку к его падению. Он может изображать из себя капитана футбольной команды, короля кампуса, но все знают – это уже не так. Золотой блеск слез с него, оставив лишь ржавчину и потертости.

Девушка с иссиня-черными волосами рядом с ним, то и дело вскидывающая на него большие зеленые глаза и хищно ухмыляющаяся, – вишенка на торте. Финн и Стоун стали неразлучны с тех пор, как я свел их, так что нет ничего удивительного, что этот простодушный дурак приволок свою шлюшку из Саутсайда на это светское мероприятие. Он даже нарядил ее в красивое платье, пытаясь скрыть ее истинную суть – отброса с окраины.

Но, увы, ему не повезло. Эшвилл ничего не забывает так просто. Можно нацепить на свинью самые дорогие украшения, но та, в конце концов, так и останется обычной свинье. Как любил говорить Тедди: "Если щенок родился в конюшне, это не делает его породистым жеребцом".

Пусть выставляет ее напоказ сколько угодно. Мне даже нравится наблюдать, как Финн самозабвенно уничтожает себя, величественно скатываясь вниз по социальной лестнице. Особенно забавляют шепотом брошенные возмущенные комментарии, которые звучат, едва пара отворачивается. Сочту это неожиданным бонусом – еще одним доказательством того, что в этом мире нет неподкупных душ. Может, мне даже стоит быть ему благодарным, ведь его позор вдохновил меня на следующий шаг.

Помимо Стоун Беннетт, здесь есть лишь одна женщина, на которую смотрят свысока, считая ее недостойной вращаться в наших кругах – Наоми Прайс. Мать Истона, хоть и замужем за Прайсом больше десяти лет, так и осталась для всех белым мусором. Если один из богатейших людей США не смог добиться уважения к собственной жене, неужели Финн всерьез думает, что его новоиспеченная пассия получит его?

Глупец.

Чего уж удивляться. Они все такие. Обычные глупцы, разгуливающие с видом королей в ожидании трона. Но в их будущем не будет ни золота, ни бриллиантов – только дороги, покрытые грязью и мусором. Их ждут лишь карающая скверна и отвратительная вонь. Я позабочусь об этом.

Финн получил свое.

Теперь очередь Истона.

Я тихо усмехаюсь, осознавая, насколько это будет чертовски легко. Даже проще, чем с Финном. Все знают слабость Истона – его мамочка и отчим. Одну он любит всем сердцем, другого ненавидит каждой частицей своей темной души. Они его ахиллесова пята, и, к несчастью для него, это вовсе не секрет. Играть на его комплексах будет невероятно приятно, и у меня уже есть идея, как развратить его окончательно. Лишить его короны будет легко, но вот сможет ли он при этом быть мне полезен?

Если моя месть – детская забава, то его задача окажется куда сложнее.

Чтобы уничтожить чью-то репутацию, нужно заставить всех поверить,

Нет лучшего способа осквернить ангела, чем подослать к нему дьявола.

В конце концов, Темный Принц получил свое прозвище не просто так, а за дьявольские выходки и скверный язык. Он вполне мог бы найти им достойное применение.

Но если он, как Финн, не справится с моим заданием, на этот раз я не стану устраивать сюрпризов. Я прямо скажу, какие карты у меня на руках, и посмотрю, хватит ли у них глупости не спасовать.

Тяжело той голове, что носит корону.

Но не волнуйся, Истон.

Я сорву ее с твоей высокомерной головы и отправлю тебя туда, откуда ты пришел.

В Раю нет места дьяволу.

Скоро твоим домом станет Ад.

Можешь быть в этом уверен.

Глава 1

Истон

— Дерьмо! Они мертвы! Мертвы, Истон! Что, черт возьми, нам теперь делать?! – кричит Финн, дергая себя за светлые волосы с такой силой, что будет чудом, если к концу ночи у него хоть что-то останется на голове.

— Заткнись нахуй, Уокер, или я сам тебя заткну! – рявкает Кольт с другого конца комнаты, его лицо выглядит таким же потрепанным, как и рубашка, забрызганная мозговым веществом.

Не желая отходить от Линкольна, Кольт поднимается с колен, где только что сидел рядом со своим устрашающе молчаливым кузеном, чтобы встретиться с Финном взглядом. Я встаю между ними, отвечая Кольту своим собственным ледяным взглядом. Пусть этот ублюдок даст Финну передышку, чтобы тот мог прийти в себя. Не каждому удается сохранять хладнокровие, участвуя в двойном убийстве, как, очевидно, Кольту. Он бросает мне угрожающую усмешку, но возвращается к сгорбленному на полу другу, который сейчас больше всего в нем нуждается, пока я берусь за другого.

Хоть мне и неприятно это признавать, но Кольт прав. Истерика Финна нам не поможет. Чтобы разобраться в этой дерьмовой ситуации, нам нужны ясные головы. Когда я поворачиваюсь к нему, Финн все еще мечется из угла в угол, бормоча что-то бессвязное. Эта херь явно выводит из строя его страдающий СДВГ мозг, из-за чего он не может сосредоточиться на одной мысли достаточно долго, чтобы сохранять рассудок. Страшно представить, что этот кошмар делает с его ранимой душой.

Финн, возможно, и идеально играет роль "железного" квотербека, каким его все привыкли видеть, но мы-то знаем правду. Под этой грубой оболочкой скрывается чувствительная натура, уязвимая и легко поддающаяся влиянию. Кольт и я сотканы из другого, более прочного материала – и, судя по сегодняшнему вечеру, Линкольн тоже. Может, именно поэтому Финн изначально вызвал у меня симпатию. Он напоминает мне, что чистота может существовать в самых неожиданных местах.

Я бросаюсь к нему, хватаю дрожащие плечи Финна и сжимаю их, останавливая его бессмысленную ходьбу. Его неистовые сапфировые глаза сталкиваются с моими стальными. Я обхватываю его шею, прижимая его лоб к своему, но этот чертов трясучка продолжает дергаться, не в силах успокоиться.

Он в шоке.

Черт возьми, мы все в шоке.

Но сейчас мне нужно, чтобы он взял себя в руки – ради всех нас.

— Финн, посмотри на меня. Посмотри на меня, брат! – приказываю я тоном, не терпящим возражений.

Кровавые брызги на его мертвенно-бледной коже придают ему зловещий вид, словно он киллер, только что устроивший бойню в дешевом хорроре. Богатые придурки вроде нас обычно плохо заканчивают в таких фильмах. Надеюсь, в реальной жизни у нас больше шансов.

Я гоню эту идиотскую мысль прочь, понимая, что Финн окончательно сломается, если увидит хотя бы каплю страха в моих глазах.

Он смотрит на меня, и, видимо, мое ровное дыхание и крепкая хватка дают ему какую-то опору, потому что он начинает успокаиваться. Мы стоим так некоторое время, пока его прерывистое дыхание не выравнивается, и он больше не выглядит так, будто его вот-вот вырвет.

— Ты в порядке? – спрашиваю я, когда его тело наконец перестает трястись.

Финн коротко кивает, не решаясь озвучить ложь, которую я от него требую.

Он высвобождается и отступает на шаг, делая все возможное, чтобы дистанцироваться от этого кошмара. Я тяжело вздыхаю и начинаю оценивать масштабы ущерба. По обеим сторонам библиотеки два тела пачкают импортный ковер, их алая кровь пропитывает дорогую ткань. Не та картинка, которую я хотел бы навсегда запечатлеть в памяти, и уж точно не тот способ, каким я планировал закончить субботний вечер. Что за пиздец.

Блядь.

Я все еще пытаюсь осознать произошедшее, когда хриплый голос Линкольна разрезает темноту комнаты:

— Мне так жаль, – шепчет он, все еще склонившись над матерью, чью голову держит на коленях. — Я не хотел, чтобы все так вышло. Прости…

Он вытирает слезы окровавленными ладонями, оставляя на загорелых щеках такие же кровавые разводы, как у всех нас. Мое сердце разрывается на части, когда я вижу, как Линкольн теряет последние остатки своей души. Ему предстоит прожить всю жизнь с осознанием, что это он погасил свет в глазах собственной матери. Как можно существовать с таким грузом вины?

Никак.

Линкольн, каким мы его знали, перестанет существовать после этой ночи.

— Линк... – хрипит Кольт с редкой для него искренней болью, сдвигая брови. — Ты должен отпустить ее.

Никогда не думал, что доживу до того дня, когда Кольт Тернер проявит искреннюю заботу о другом человеке. Но если и есть кто-то, способный пробудить в нем такие чувства, то это его кузен.

Линкольн проводит окровавленными пальцами по своим волнистым волосам, затем целует мать в висок. На удивление твердыми ногами он поднимается в полный рост, выжигая весь кислород в комнате взглядом своих глаз цвета океанской бури. В них мерцает леденящая решимость, от которой у меня по спине пробегает холодок. Я выпрямляюсь, готовясь к тому, что последует дальше. Линкольн медленно обводит взглядом каждого из нас и произносит слова, которые, я знаю, таились на его губах, пока он прощался с матерью:

— Есть только два способа, которыми я могу это исправить. Сдаться или сделать вид, что нас здесь никогда не было.

Вот и все. Двумя фразами Линкольн изменил траекторию нашего будущего. А может, он сделал это двадцать минут назад, когда нажал на курок под челюстью своего отца. Черт его знает. Возможно, Финн и я положили начало этой нашей новой судьбе, когда держали губернатора, помогая Линку размазать его мозги по стене. Даже Кольт приложил руку к нашему новому предназначению, выпустив первую пулю в этого ублюдка.

Хотя последний выстрел сделал Линкольн, мы все сыграли свою роль. Мы все соучастники убийства. Все запятнаны – так почему платить должен лишь один?

— Нас здесь не было, – констатирую я, объявляя единственное решение, с которым смогу жить. Температура в комнате падает на десять градусов под тяжестью моих слов. Я наклоняю голову и смотрю на Финна.

— Нас здесь не было, – повторяет он уже увереннее и кивает Кольту.

— Нас здесь не было, – твердо подхватывает Кольт.

Линкольн обводит взглядом наш маленький братский круг, и в его влажных бездонных глазах смешиваются благодарность, любовь и нескончаемая боль.

— Нас здесь не было, – заключает он.

И этими словами, повисшими в воздухе, мы скрепляем нашу новую судьбу.



Я просыпаюсь в холодном поту – как и каждую ночь стого самогодня.

Провожу рукой по лицу, напоминая себе, что больше не в ловушке того ночного кошмара. Хотя по ощущениям – снова и снова переживаю его, едва только закрываю глаза и теряю бдительность.

Мне нужна чертова сигарета.

Смотрю направо и тяжело выдыхаю, понимая, что не один. Хуже того – я даже не в своей комнате. Две девушки, прижавшиеся друг к другу во сне, по-прежнему не подозревают, что рядом с ними кому-то снились кровь и смерть. Знай они, что разделят постель не просто с заносчивым мудаком, каким меня считают, а с убийцей – вряд ли бы

Не то чтобы я был в состоянии дать им то, чего они хотели.

Я мало что могу вспомнить о прошлой ночи, но точно помню, что мой член категорически отказался участвовать в запланированном ими тройничке. Я позволил им развлекаться друг с другом, а сам просто наблюдал, надеясь, что лесбийские утехи хоть ненадолго выбьют из головы весь этот пиздец, в который превратилась моя жизнь.

Не сработало.

Единственное, что сработало – бутылка Джека, затуманившая разум и давшая передышку от изматывающего внутреннего ада. Но стоило мне отключиться, как все эта тревога снова накрыла меня с головой, вернувшись в подсознание.

Дерьмо. Где, черт возьми, мои сигареты?

Я натыкаюсь взглядом на потрепанные жалюзи и замечаю, что за окном еще темно. Будь мой член в рабочем состоянии, я бы разбудил девчонок и попытался исправить вчерашний провал. Но никакая киска, увы, не поднимет мне настроение. Девушки, вечеринки, выпивка – теперь для меня просто фон. Они лишь заполняют пустоту в голове, ту самую, где воцаряется тишина и раздается шепот, который не заглушить, как ни старайся.

Лжец

Убийца.

Монстр.

Я вскакиваю с постели, стараясь не разбудить голых хозяек, и натягиваю джинсы в прыжке. Хватаю кожанку, футболку, ботинки и выскальзываю в коридор – лучше одеться здесь, чем разбудить их шумом.

Захлопнув дверь, уже в одежде, я обыскиваю карманы в поисках сигарет. Первая же затяжка расслабляет тело, а ядовитый дым смягчает гнетущую пустоту в душе. Прислонившись к стене, отдаюсь во власть никотина, наслаждаясь кратким облегчением. Когда эмоции снова под контролем, отталкиваюсь и спускаюсь к выходу, пока датчики дыма не сработали на всю общагу.

Снова затянувшись, листаю сообщения на телефоне, проверяя, не искали ли меня парни, пока я тут безуспешно пытался развлечься.

И, конечно, стискиваю зубы, когда среди кучи бесполезного спама выделяются три сообщения от мамы и одно от Дика3.

В пером мама напоминает, что приготовила мои любимые ньокки4. Во втором осторожно спрашивает, успею ли я к ужину. В третьем разочарованно сообщает, что оставила для меня тарелку в холодильнике. Мне мерзко от того, что я ее игнорировал, но сообщение Дика быстро заменяет стыд на злость.

"Только настоящие мудаки бегут от ответственности."

Ага, этот ублюдок прямо намекает, что я трусливо сливаюсь, игнорируя маму.

И он не ошибается.

Я и правда мудак.

Но мой драгоценный отчим забывает, что мудак мудака видит издалека.

Пусть Ричард Прайс поцелует меня в зад со своими колкостями. Он для меня – никто. Просто неудачная случайность, в которую влюбилась моя мать. С каких это пор я обязан жить по его правилам? До него у меня не было "мужского примера", который указывал бы, что делать. И мне это было не нужно. Всегда были только мы с мамой против всего мира. Разве это плохо? Конечно, мы не лакомились шикарными блюдами, иногда наш ужин состоял из гриль-сэндвичей, приготовленных из двухдневного хлеба и подозрительного сыра, но мы были счастливы.

Теперь нет.

Можно сколько угодно притворяться, будто мама довольна жизнью. Но я-то знаю, что она несчастна.

А как иначе?

Через пару месяцев у них с Диком будет пятнадцатая годовщина свадьбы. Но сколько бы лет ни прошло – весь Эшвилл по-прежнему считает ее чужой в их богатом, благополучном мирке.

И они правы.

Мы – чужаки.

Мы лишили их желанного трофея.

Здесь полно этих сучек, которые до сих пор не могут пережить, что Ричард Прайс когда-то обратил внимание на мою мать. Все были уверены: когда самый завидный холостяк Нортсайда наконец остепенится, он выберет одну из стерв голубой крови, круживших вокруг него, как стервятники. Но уж точно не мать-одиночку из Бруклина, едва сводившую концы с концами.

Теперь маме больше не приходится мыть чужие унитазы, но весь Эшвилл по-прежнему видит ее на коленях. Либо как шлюху, которая натрахала себе состояние Прайсов, либо как горничную, которой не стоило вылезать из гетто.

Самое худшее во всем этом то, что часть меня жалеет, что она не отказала Дику тогда, много лет назад. Для меня выбор между нищетой и самоуважением очевиден. Я лучше буду гребаным нищебродом, чем стану кланяться кому бы то ни было.

Черт, большинство и на меня бы смотрели с тем же презрением, если бы думали, что им это сойдет с рук. Но я слежу, чтобы не сошло. Да, я сын своей матери, но если она предпочитает подставлять вторую щеку, то я придерживаюсь принципа "око за око". Сунешься ко мне и получишь по заслугам.

Услышу, что какая-то светская львица назвала мою мать шлюхой – и сделаю так, чтобы ее драгоценная доченька стала одной из них.

Какая-то сучка пошутит за завтраком, что моя мама когда-то чистила унитазы в отелях – и ее сын будет чистить мне ботинки на глазах у всех.

Какой-то завистливый урод посплетничает с приятелями на поле для гольфа о том, что мама "умеет стоять на коленях" – и я лично позабочусь о том, чтобы его жена продемонстрировала это мастерство в моей спальне на камеру.

Тронешь моих – и я сделаю все, чтобы уничтожить тебя.

Если бы Дик тратил меньше сил на то, чтобы цепляться ко мне, и больше – на защиту своей жены, возможно, мне не пришлось бы постоянно наводить порядок.

Я распахиваю дверь общежития, и меня окутывает сладкий предрассветный ветерок, охлаждая внезапную ярость. Каждый раз, когда холодает, это напоминает мне о доме. О снеге, о дожде – обо всем том хорошем, что дарит Нью-Йорк. Северная Каролина жаркая, влажная и до тошноты учтивая. Местные, с их сладкими южными акцентами и фальшивыми улыбками, запросто опустят вас в грязь и разнесут ваше имя по всему городу. В Бруклине мы говорили придуркам все, что думаем, в лицо, без этой слащавой, циничной хрени.

Даже после всех ужасов, через которые пришлось пройти моей маме, мысль об отъезде из Нью-Йорка ни разу не приходила ей в голову. Она задумалась об этом, только когда Дик надел ей кольцо на палец. Под ложными предлогами и обещаниями мы собрали вещи и переехали в Эшвилл, даже не подозревая, что меняем крыс, роющихся в мусорных баках, на змей в украшениях от Cartier.

Дик даже пальцем не шевелит, чтобы защитить ее от этих тварей. Вместо этого он бросает ее на

Что это за хрень?

Это что, по его мнению, любовь?

Да пошел он.

Он не имеет ни малейшего понятия о любви. Если бы было иначе, если бы он хоть немного заботился о маме – мы бы жили в Нью-Йорке, где она чувствовала себя в безопасности. Это был наш дом, а он отнял его у нас ради своих социальных и финансовых амбиций.

И теперь кто-то снова пытается отнять у меня дом.

Если я считаю себя мстительной силой, с которой стоит считаться, то Общество меня превзошло.

Я трясу головой, не желая углубляться в эти мысли, и спешу к своему грузовику. Сейчас я могу справиться только с одним пиздецом за раз. К счастью, двадцатиминутная поездка немного охлаждает мой пыл, а музыка по радио помогает отвлечься.

Разумеется, когда я, наконец, оказываюсь в поместье Прайсов, привычная злоба, живущая во мне, снова поднимается.

Я сам виноват. Я мог уехать сразу после школы, приняв предложение Нью-Йорского Университета. Но остался. Остался, потому что, как бы ни хотел сбежать, желание защищать маму сильнее. Она единственный человек на этой земле, которого я люблю больше себя. И даже несмотря на то, что я худший сын в истории человечества, она все равно смотрит на меня так, будто я лучшее, что с ней случалось. Никакие бриллианты, роскошные дома или дорогие путешествия, которыми Дик осыпает ее, не сравнятся с тем, что дал ей какой-то падонок, лишивший ее невинности.

Для нее я всегда буду благословением.

Для Дика – проклятием.

И, как ни странно, в этом я с ним согласен.

Я вхожу в дом и, проходя мимо гостиной, мгновенно чувствую себя дерьмом. Мама свернулась калачиком на диване, с книгой на коленях, при свете настольной лампы.

Черт.

Она не могла заснуть, и это целиком моя вина.

В последнее время она упрямо дожидается меня, если я не отвечаю на ее сообщения. Будто чувствует, что со мной творится что-то неладное, и боится, что однажды я просто не вернусь домой. Я никогда не расскажу ей правду о том, что случилось прошлой весной, но ее интуиция в отношении меня настолько сильна, что ей даже не нужны слова – она просто знает, когда что-то не так.

Честно говоря, именно поэтому я в последнее время и держусь с ней так холодно. Если буду сохранять дистанцию, может, она решит, что я просто веду себя как законченный мудак – просто так, из принципа. Пусть уж лучше думает, что я мудак, чем узнает, что я убийца. Из двух зол я выбираю меньшее.

Я беру шерстяной плед у ее ног и накрываю ее. Наклоняюсь, целую в лоб – и на ее лице тут же появляется легкая улыбка. Даже во сне она будто знает, что я дома, что я в безопасности. А ведь это все, чего она хочет – чтобы я был в безопасности. Меня убивает мысль, что я заставляю ее волноваться, но если бы она узнала, во что мы с парнями влипли, это свело бы ее в могилу. Этого я допустить не могу.

Я направляюсь на кухню – перекусить в три часа ночи, разогрев ее домашние ньокки. Да, теперь у нас есть повара и горничные, но иногда мама все равно берет на себя обязанности домохозяйки – просто чтобы почувствовать себя прежней. Не избалованной королевой, за которую ее держит Дик. Аромат свежего базилика и томатного соуса словно возвращает меня в те времена, когда все было проще. Я набрасываюсь на еду, запивая ее ледяной водой, поскольку на той греческой вечеринке выпил достаточно алкоголя, чтобы мне хватило на несколько дней.

Я беру бутылку с собой в комнату, но замираю в холле.

Дик бережно подхватывает маму на руки и несет ее наверх, в спальню. На нем по-прежнему белая рубашка, черный галстук и брюки – его обычный "рабочий" вид. Видимо, этот засранец засиделся в своем кабинете допоздна, пока я тусил.

Даже на таком расстоянии я слышу, как он шепчет ей на ухо что-то нежное, и она крепче прижимается к его груди, пряча от меня свою милую улыбку. Его темно-карие глаза, еще секунду назад мягкие от нежности, леденеют, когда он замечает мое присутствие.

— Мог бы и позвонить, – бросает он, и на его губах застывает привычная гримаса недовольства.

Ненавижу, что он прав. Я мог бы. Но не стал. Его верхняя губа нервно дергается, когда он видит мое бесстрастное выражение лица.

— Ты ее не заслуживаешь, – рычит он.

— Как и ты, – парирую, не моргнув и глазом.

— Разница между нами в том, что я знаю, что не заслуживаю, – бросает он в ответ и резко отворачивается, поднимаясь по лестнице. Ему больше не интересно, что я могу сказать.

Самое мерзкое то, что это, наверное, единственное, что объединяет нас с отчимом.

Мы оба ее не заслуживаем.

Ей не следовало выходить за него замуж.

А мне вообще не следовало рождаться.

Глава 2

Истон

— Доброе утро, соня, – напевает мама с сияющей улыбкой, когда я вхожу в столовую.

— Доброе, – бормочу я, зевая.

Я подхожу к ней, касаюсь губами ее лба, затем отодвигаю стул и наливаю в кружку густой черный кофе, надеюсь, что он прогонит остатки сна и поможет собраться перед учебой.

— А Ричарду не пожелаешь доброго утра? – она вопросительно приподнимает брови в сторону мужа.

Я бросаю взгляд на отчима, восседающего во главе стола. В безупречном темно-синем костюме он продолжает отвечать на электронные письма в телефоне, совмещая работу с завтраком.

— Доброе,Дик, – усмехаюсь я, зная, как он ненавидит это прозвище.

Он закатывает глаза и бурчит что-то в ответ, даже не отрываясь от экрана.

Я откидываюсь на спинку стула, неторопливо потягивая кофе,

— Тебя что-то беспокоит, Наоми? – поддразниваю я, прежде чем наложить себе яичницу с беконом.

В ее светло-серых глазах сверкают искорки, из-за которых она выглядит моложе своих тридцати девяти лет. А легкий взволнованный смешок, который она издает, только подчеркивает ее детскую непосредственность. После всего того ада, через который прошла, просто чудо, что она сохранила эту чистоту. Я даже не смотрю на Дика, но чувствую, как он убирает телефон, завороженный, как всегда, ее радостью.

— Да так, пустяки. Просто сидела и размышляла тут кое о чем. Поскольку ты проспал большую часть воскресенья, я не смогла тебе сказать, что ходила на бранч с Шарлин Уокер и новой девушкой Финна. Ну и вот, задумалась, когда же настанет тот день, когда мой сын приведет такую же домой?

Теперь уже я закатываю глаза, словно подросток. Я даже не удостаиваю внимания тихий смешок Дика на другом конце стола.

— Стоун такая чудесная девушка. Финну очень повезло, – настаивает мама, хлопая длинными темными ресницами.

— М-м.

— У нее есть сестра?

— Нет, – нарочито четко произношу последнюю букву.

— Точно? – не унимается мама.

— Абсолютно.

— Ну, а подруга?

Господи.

— Оставь его, дорогая. Ты заставляешь парня потеть. Смотрится не очень, – вставляет Дик.

— Очень смешно, – ворчу я, отправляя в рот еще одну вилку еды.

— Ладно, ладно. Больше ни слова, – вздыхает она, делая вид, что сдается. — Но тебе уже двадцать три, малыш. Конечно, ты еще молод, хочешь гулять и все такое. Но, может, хорошая девушка помогла бы тебе выйти из того упадка, в котором ты пребываешь в последнее время.

А, вот оно что. Не просто так она завела этот разговор. Она беспокоится обо мне, и этот внезапный интерес к моей личной жизни – лишь способ выразить свою тревогу.

— Сомневаюсь, что хорошие девушки во вкусе Истона, – вставляет Дик с кривой усмешкой.

Пошел ты, Дик.

— Кто знает? Противоположности притягиваются. Взгляни на нас, – парирует мама с робкой улыбкой.

Я бросаю взгляд на Дика и вижу тот же слащаво-влюбленный взгляд, от которого у меня сразу же пропадает аппетит.

— Все, я пошел, – я встаю, нарочито громко скребя стулом по полу.

— Уже? Но ты даже не доел.

— Все в порядке, мам. Просто куплю что-нибудь попозже в кафе.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать маму в щуку, показывая Дику за ее спиной средний палец на прощание. Она и так переживает – нечего ей напоминать, что мы с ним не в самых теплых отношениях.

Когда беру свои вещи в прихожей, то краем уха слышу, как мама говорит ему, что почти весь день проведет в Первой баптистской церкви. Мои плечи тут же опускаются.

Пока Ричард Прайс покоряет мир и зарабатывает миллионы, моя мать ищет утешения на священной земле. В Нью-Йорке она никогда не была такой набожной. Но за годы в Эшвилле церковь пастора Дэвиса стала ее единственным убежищем – местом, где ее не осудят, не обсудят и не высмеют.

Когда мы только переехали, я иногда ходил с ней на воскресную службу. Но все изменилось, как только я достиг половой зрелости. Я быстро дал понять, что мне нечего делать в церкви. Мама решила, что мое нежелание участвовать в церковных мероприятиях – из-за чувства неуместной вины и неуверенности. Мне стыдно, что я позволил ей верить в эту ложь, но тринадцатилетнему подростку это казалось лучшим оправданием. Признаться, что настоящая причина в том, что у меня вставал каждый раз, когда пел церковный хор, было бы чертовски неловко.

Нет.

Не хор.

Это происходило, когда пелаона.

Девушка с пустым взглядом, грустной улыбкой и ангельским голосом – Скарлетт Дэвис.

"Сомневаюсь, что хорошие девушки во вкусе Истона".

Слова Дика преследуют меня всю дорогу до колледжа. Черт, как бы я хотел, чтобы это было правдой. Жизнь была бы куда проще. Пока мысли о занозе в моей заднице продолжают крутиться в голове, я вхожу в аудиторию, зорко высматривая свою добычу. Ее легко заметить среди оживленных студентов. В своей невзрачной одежде, с привычным хвостиком, Скарлетт сидит, опустив голову, делая вид, что что-то записывает в тетрадь, хотя профессор Донаван еще даже не пришел.

Сколько я ее знаю, Скарлетт постоянно старалась ходить среди нас не оставляя никаких следов своего существования.

Невидимая.

Нежеланная.

Забытая.

Она цепляется за свою невидимость, как за спасательный круг, пробираясь сквозь кишащие акулами воды Нортсайда. Каждый шаг тщательно выверен, чтобы никто не заметил ее присутствия. В этом море тщеславных дебютанток и избалованной элиты, где ценность человека измеряется лайками и подписчиками, Скарлетт остается незамеченной – буквально под самыми безупречно подправленными носами. Как эти безликие стены вокруг, она растворяется в фоне. Настолько, что стоит лишь моргнуть – и ее уже нет.

Но за все эти годы Скарлетт так и не смогла спрятаться от меня. Мои глаза выискивают ее в каждой аудитории. Они выслеживают ее на каждой вечеринке, на каждом мероприятии в Эшвилле, куда меня затягивают обязательства. Это стало моим любимым занятием в мазохистском смысле. В первые минуты, когда я прихожу в новое место, мою кожу покалывает от электричества и бурлящей энергии в бессмысленной надежде, что она будет здесь, только для того, чтобы разбиться о разочарование, когда ее нигде не видно.

Мы с ней живем в разных мирах.

Я не принадлежу к ее миру, а ей в моем точно не было бы места. И все же в ее меланхоличном взгляде всегда было что-то такое, что взывало ко мне. Сколько бы я ни пытался игнорировать то, что спрятано за ее уродливыми очками, ее большие, печальные карие глаза хранили пустоту, которая находила во мне отклик. Пустоту, которая говорит с моей душой, шепча, что она понимает мою тьму – потому что тоже живет среди теней, терзаемая своими призраками. Но какие бы демоны не обитали внутри Скарлетт, я знаю, мои сожрут ее целиком – разорвут плоть и насладятся пиршеством.

Держать ее подальше от

А потом случилосьэто.

С прошлой весны мне стало сложнее сдерживать свою жажду. Мне хотелось почесать там, где зудело, – там, где была Скарлетт. Но я держался, не поддаваясь грязному желанию вытащить ее из темного угла и затащить в мою бездну.

Страдание любит компанию, и я жаждал ее.

А затем Общество нарушило мой хрупкий контроль, напомнив, что наши жизни больше нам не принадлежат. Игра началась в ту минуту, когда мы превратились в их пешки. Они подтолкнули меня к краю моей выдержки, и теперь достаточно легкого порыва ветра, чтобы я сорвался.

Тот самый порыв ветра пронесся сквозь меня в тот день, когда Скарлетт решила заявить о себе. Даже если только чтобы отчитать меня. Как человек, умирающий от жажды, я жадно глотал ее раздражение – до последней капли. Признаю, это было не очень красиво с моей стороны. Я вел себя как последний придурок. Но она и не ожидала другого. Скарлетт никогда не видела моей хорошей стороны. И, вероятно, никогда не увидит. Не знаю, существует ли она вообще. Я убеждал себя, что того короткого общения в аудитории хватит, чтобы утолить жажду моей иссохшей души. Но ошибся. Я должен был слушать тот голос в своей голове, который шептал держать ее подальше от себя любой ценой. Потому что если не буду – она проберется в мое черное сердце, обнажит его и заставит чувствовать то, чего я не хочу. То, чего я не заслуживаю.

Такие чистые эмоции созданы для хороших парней вроде Финна или Линка.

А не для тех, кого создал дьявол.

Не для таких, как я.

Я отвожу взгляд от Скарлетт и осматриваю аудиторию, пока не нахожу Финна на нашем привычном месте. Поднимаюсь по ступенькам, уже готовый сесть рядом с ним, как вдруг движение знакомого хвостика приковывает мое внимание. Я почти прохожу мимо ряда, где сидит Скарлетт, когда ее карандаш падает на пол. Она наклоняется, чтобы поднять его. Черт возьми, я должен пройти мимо. Но вместо этого, мать твою, замираю. Затаив дыхание, я жду, просто чтобы еще раз мельком увидеть ее лицо. И к моему раздражению, когда она выпрямляется, ее темно-карие, как корица, глаза, скрытые за толстыми стеклами очков, встречаются с моими. Я сжимаю кулаки, когда та быстро отводит взгляд, делая вид, что не заметила меня.

Иди дальше.

Сядь рядом с Финном, как и положено.

Не делай этого.

Не смей, черт возьми.

Я продолжаю ругать себя, идя в правильном направлении, но мои ноги явно имеют другое мнение.

Вместо того, чтобы сделать четыре шага к своему ряду, я опускаюсь на сиденье прямо рядом с ней. Она замирает, почувствовав, как мое колено намеренно касается ее. Уголок моего рта дергается, когда она начинает нервно стучать карандашом по тетради.

Она взвинчена.

Вот что я делаю со Скарлетт.

На всех остальных она никак не реагирует. Ее маска остается непроницаемой – бесстрастной, будто она вообще ничего не чувствует. Чистый холст, невосприимчивый к окружающему миру. Но когда к ней приближаюсь я, она вспыхивает всеми цветами радуги, не в силах сдержаться. Становится ходячей бомбой, готовой взорваться от малейшей провокации.

Мне нравится, что я так на нее влияю. Мне доставляет нездоровое удовлетворение осознание того, что только я могу вывести ее из себя. Что справедливо, потому что она тоже приводит меня не в лучшее состояние. Хотя она об этом и не догадывается. Если для меня Скарлетт – открытая книга, то я для нее – раздражающая головоломка, которую она не может разгадать.

Когда она нервно натягивает свои длинные рукава на ладони, меня будто окатывают ледяной водой, возвращая к реальности.

Дерьмо!

Я не должен играть со Скарлетт.

Она и так достаточно сломлена.

Я знаю это.

Я, черт возьми, знаю это!

Однако, когда месяц назад она посмела огрызнуться, между нами образовалась широкая щель, и я не смог удержаться, чтобы не проскользнуть в нее. Не знаю, что на нее нашло в тот день, чтобы впервые за все годы добровольно противостоять мне. Но что-то изменилось. Как будто она дала мне карт-бланш на преодоление невидимого барьера, который мы неосознанно воздвигли.

Она знает, насколько опасна эта игра в кошки-мышки.

Я слежу, а она прячется.

Так было с тех пор, как мне исполнилось тринадцати.

Хотя я никогда не играл с ней так, как мне хотелось. Я сознательно старался не переступать ту невидимую черту, что мы провели.

Но сейчас, наблюдая, как она ерзает на месте, тщательно прикрывая рукавами руки, я вспоминаю, зачем вообще были установлены эти правила. Она сломлена. Я опустошен. Не выйдет ничего хорошего, если смешать эти два состояния.

Я должен встать и оставить ее в покое. Каждая клеточка моего тела кричит, чтобы я ушел. Но вместо этого я глубже оседаю в кресле. В моем кармане вибрирует телефон, и я издаю раздраженный стон, зная, что это наверняка Финн, готовый испепелить меня, если я выкину какую-нибудь хрень. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать его осуждающий взгляд, прожигающий мне спину.

Финн: Ты вообще понимаешь, что делаешь?

Я: Мне скучно.

Финн: Ненавижу, когда ты несешь подобную хрень.

Я: Тогда не задавай вопросы, на которые знаешь ответ.

Финн: Просто тащи свою задницу сюда.

Я: Моей заднице и тут хорошо.

Я: Но мне приятно, что ты уже по ней скучаешь.

Он шлет мне бесконечную вереницу эмодзи средних пальцев, и я не могу сдержать усмешку – его так легко вывести из себя.

Финн: Просто веди себя нормально, черт возьми.

Я: Я всегда нормальный.

Финн: Я серьезно, Ист.

Я: Теперь ты меня утомляешь.

Финн: Как угодно, придурок.

Финн: Не донимай девушку, или я вмешаюсь.

Я сжимаю губы и засовываю телефон в карман, завершая разговор. С тех пор,

Я знаю, что моя стычка со Скарлетт пару недель назад ему не понравилась.

Но для меня ее внезапная дерзость, с которой та тогда набросилась на меня, стала наркотиком, из-за чего у меня сжалось в груди и затвердел член. Ей не стоило начинать со мной спорить. Она могла просто опустить голову и пересесть на другое место, избежав конфликта.

Но она этого не сделала.

Она захотела постоять за себя. Она сама спровоцировала эту ссору, и это меня чертовски завело. Она может сколько угодно притворяться скромной серой мышкой перед всеми остальными – но я-то знаю правду. Ее привычка избегать чужого внимания – всего лишь защитный механизм. Но со мной этот номер не прокатит. Мой пристальный взгляд пугает ее. Но не потому, что она боится меня. А потому, что она чувствуэто– эту вибрацию и напряжение между нами; эту тонкую нить, что обвивает наши шеи, перетягивая их так сильно, что мы не можем дышать. Она чувствовала это всю свою жизнь, и так же, как я, не хочет поддаваться искушению.

Скарлетт – мой запретный плод.

А я – грех, на который она не может решиться.

Я испорчу ее, даже не успев впиться зубами в эту веснушчатую кожу.

Кажется, она чувствует мои мысли, потому начинает нервно ерзать, поправляя очки и откидывая хвостик. Я перекидываю руку через спинку ее сиденья, наслаждаясь дрожью, пробежавшей по ее спине. Я начинаю играть с кончиками ее волос, проверяя, насколько далеко она позволит мне зайти на этот раз. Когда она даже не пикает, я решаюсь на большее и провожу большим пальцем по ее шее.

Мягкая, словно шелк. Точно, как я запомнил.

— Прекрати, – наконец говорит она.

— Заставь меня.

Она сухо сглатывает, не отрывая взгляда от доски, и так крепко сжимает край тетради, что костяшки пальцев белеют – будто это может отвлечь ее. Ее челюсть подрагивает от раздражения и напряжения. Не потому, что мое прикосновение ей противно, а потому, что оно нравится ей куда больше, чем следовало бы. Ее затвердевшие соски, вырисовывающиеся сквозь ужасный свитер, будто ограненные алмазы, красноречиво говорят об этом. Я продолжаю водить пальцами по ее шее, пока ее самообладание не трескается, как хрупкая ветка под напором бури.

Чертовских потрясающая.

Скарлетт поправляет очки, подталкивая их вверх по переносице, а затем грозно тычет в меня пальцем.

— Я сказала, прекрати, – шипит она сквозь зубы.

Я наклоняюсь так близко, что наши носы почти соприкасаются, и ее сладкий аромат цветущей сакуры заполняет мои легкие.

— А я сказал, заставь меня.

Скарлетт бросает на меня ледяной взгляд и отстраняется, резко выпрямляя спину и расправляя плечи – будто возводит вокруг себя неприступную стену. Но то, как она кусает нижнюю губу, избегая моего взгляда, выдает, что ее броня дает трещину.

— Оставь меня в покои, Истон.

Я знаю, что должен. И я это делал. Оставлял ее в покое долгое время. Так почему не могу сейчас?

Я откидываюсь на спинку стула, слегка раздвигая ноги, чтобы коснуться ее колена.

— Просто подумал, может, пересмотришь мое предложение, – дразню я, глядя в потолок, а не на ее лицо без макияжа. Иначе опять начну пересчитывать веснушки на ее носу. Девять, кстати. Да, я бешу ее, но никто не любит подглядывающих придурков.

— Какое предложение? – искренне недоумевает она.

— То, в котором я помогаю тебе вытащить эту палку из твоей задницы старым добрым трахом.

— Боже, ты невыносим. Вопреки распространенному мнению, твой член не обладает магической силой, – огрызается она, и я прищуриваюсь, разглядывая, как кривятся ее губы в форме бантика.

— Попробуй и узнаешь.

Легкий румянец, вспыхнувший на ее щеках, согревает меня изнутри.

— Я уже говорила тебе. Ты будешь последним мужчиной на Земле, с которым я пересплю.

— Продолжай повторять себе это, Скар.

Она резко поворачивает голову.

— В прошлый раз ты сказал, что не знаешь моего имени.

— Мы оба знаем, что это была ложь.

— И что? Ты сказал это только для того, чтобы задеть мои чувства?

— А у тебя есть чувства, которые можно задеть? – игриво приподнимаю бровь.

— Придурок.

— Уже слышал. Может, мне сделать тату где-нибудь на теле, чтобы не забыть? У тебя есть предпочтения?

— Просто отвали от меня, – фыркает она, не теряя запала.

— Зачем? Мне ведь так весело.

Скарлетт сохраняет прямую осанку, но то, как она сжимает карандаш, выдает ее смятение. Я нарушаю правила, и она это знает.

— Думал, у тебя кожа толще, – в моем голосе уже нет прежней насмешливости.

— Мне плевать, что ты обо мне думаешь. Всегда было плевать.

Я наклоняюсь к ее уху, обхватывая шею рукой, не давая ей пошевелиться.

— Вечная лгунья. Хорошие девочки вроде тебя должны знать, что лучше не лгать дьяволу. С теми, кто про это забывает, случаются плохие вещи.

Боль в ее взгляде, которую та не в силах скрыть, давит на меня грузом стыда. Она торопливо собирает вещи, отпихивает мои ноги и вылетает из аудитории. Даже оклик профессора Донована не останавливает ее.

Я запрокидываю голову, закрываю глаза и вдыхаю ее запах, все еще витающий в воздухе – просто чтобы снова помучить себя.

Когда звенит звонок, Финн уже качает головой, ожидая меня.

— Разве я не просил тебя вести себя нормально?

— Не понимаю, о чем ты, – бурчу я, проходя мимо и нарочно задевая его плечом.

— Просто отставь ее в покое, Ист. В кампусе полно девушек, которых ты можешь мучить, – подначивает он мне вслед.

Я не отвечаю.

Какой в этом смысл?

Да, в Ричфилде полно девчонок, мечтающих о моем внимании, но ни одна из них не похожа на Скарлетт. Даже близко.

Я закуриваю

Финн, кажется, собирается вновь отчитать меня, но его отвлекает Стоун, бросающаяся к нему в объятья. Она запрыгивает на него, обхватывает ногами его бедра и целуя так страстно, что явно нарушает все административные правила Ричфилда.

— Привет, красавчик, – задыхаясь, говорит она, после того, как они отрываются друг от друга.

— Привет, негодница, – он улыбается во весь рот.

Любовь в их глаза в равной степени и умиляет, и вызывает тошноту.

— Как-то рановато для живого порно, ребята. Дайте мне хотя бы выпить кофе, и тогда, может быть, я буду готов к шоу.

Стоун поворачивается ко мне, когда Финн ставит ее на землю. Я не упускаю из виду, как он незаметно поправляет штаны.

Дилетант.

— Мечтай, придурок, – насмехается она, шлепая меня по затылку.

— Сегодня все так меня называют. Не пойму, откуда у меня такая лживая репутация, – шучу я, выпуская кольца дыма.

— Очень даже понимаешь, самоуверенный убоюдок, – подкалывает Финн, не отпуская талию Стоун.

Хотя все знают, что Стоун Беннетт занята, Финн не упускает случая подчеркнуть это. Может, он делает это неосознанно, но парень не может находиться рядом с ней, не касаясь ее. Я рад за этого ублюдка. Если в нашей испорченной компании и есть кто-то, кто заслужил немного покоя и счастья, так это Финн.

И Линкольн.

А вот Кольт и я – совсем другая история.

— Куда направляетесь?

— Этот здоровяк тащил меня на занятия, но я считаю, что лучше потратить это время на поход за кофе.

— О, я только за.

— Разве у тебя нет лекции? – обеспокоено спрашивает Финн свою девушку.

— Преподаватель снова заболел. Я вся твоя, квотербек, – кокетливо подмигивает она, целуя его в челюсть.

— Тогда давай поторопимся, пока твой парень не решил, что быстрый перепихон важнее, чем подбросить меня в "Гринд".

— Ты же можешь доехать сам, – надувается он, понимая, что все раскусили его планы раздеть свою девушку перед следующей лекцией.

— И лишить себя твоего общества? – подкалываю я, бросая окурок и придавливая его подошвой.

— Напомни, почему мы дружим?

— О, вот как? Ну ладно. Стоун, солнце, сделай одолжение и пообещай перевернуть мир моего мальчика после кофе, ладно?

Она смеется, но тянет своего парня за рубашку, притягивая его к себе, чтобы что-то прошептать ему на ухо. Финн зажмуривается с глубоким стоном. Когда она отстраняется, на ее лице сияет довольная улыбка, а мой друг явно испытывает боль.

— Давайте уже покончим с этим, – хрипит он, обнимая маленькую татуированную южанку.

Мы уже собираемся пересечь двор, когда громкий свист и зовущий меня по имени голос заставляют нас остановиться. Мы разворачиваемся и видим приближающихся Кольта и Линкольна.

— Куда-то собрались, ребята? – спрашивает Кольт, поравнявшись с нами.

— Просто идем в "Гринд" за кофе. Присоединитесь?

— Вообще-то, думаю, нам лучше пойти ко мне, – вступает Линкольн с улыбкой, не касающейся его глаз.

Блядь. Я знаю этот взгляд.

— Дай угадаю. Нас вызвали на ковер? – хмыкает Финн.

— Ага.

— Итак, чья же теперь очередь быть их маленькой сучкой? – интересуюсь я, гадая, кто следующий на метафорической плахе Общества. Кольт усмехается, а Линк сохраняет каменное выражение лица.

— Черт, – стону я. — Это я, да? Я эта сучка.

Кольт смеется и хлопает меня по плечу своей здоровенной лапой.

— Лучше и не скажешь. Время платить по счетам, Ист.

Ну разве не пиздец?

Глава 3

Истон

Едва мы оказываемся в доме Линкольна, как меня охватывает нервная дрожь.

И гребаная ярость.

Я знал, что Общество еще не закончило с нами, но искренне надеялся, что они дадут нам передышку, прежде чем снова ворвутся в наши жизни со своим очередным больным заданием. Видимо, те, кто стоят за этой зловещей организацией, работают по жестокому графику. Куй железо, пока горячо, верно? Зачем откладывать удовольствие, если его так легко получить сейчас? Они держат нас за яйца и знают это. Я просто не понимаю, откуда они все узнают.

— Где оно? – рявкаю я, едва переступив порог просторного холла.

— У меня в комнате, – логично отвечает Линкольн.

Я хватаюсь за перила и поднимаюсь наверх, чувствуя за спиной присутствие Стоун и Линкольна. Финна и Кольта нигде не видно.

— Куда они подевались?

— Кольту нужно сделать звонок, а Финн пошел на кухню за водой для меня. Расслабься, Ист, – объясняет Стоун, и в ее умиротворяющем тоне явно читается желание успокоить меня.

Черт.

Видимо, я и правда теряю контроль, если даже Стоун Беннетт обращается ко мне с такой мягкостью. Это как раз тот трезвый сигнал, который мне нужен, чтобы немного притушить свою тревогу. Рано или поздно все мы окажемся под прицелом Общества. Стало бы мне легче, если бы следующими выбрали Кольта или Линкольна? Нет. По крайней мере, теперь, когда настала моя очередь играть в их больную игру, я могу контролировать, как именно это будет происходить. Если они думают, что смогут дергать меня за ниточки без сопротивления, то сильно ошибаются.

— Интересно, почему они доставили письмо сюда, а не к тебе домой, Ист? – размышляет Стоун, усаживаясь на край кровати Линкольна, когда мы заходим в его комнату.

Я знаю ответ на этот вопрос.

— Общество не стало бы так рисковать. Помимо вооруженной охраны, у Дика повсюду камеры. Любой, кто входит или выходит, попадает на запись. Этот человек забоится о своей безопасности.

Я умалчиваю о том, что мой дом – настоящая крепость, потому что Дик хочет, чтобы моя мать чувствовала себя в полной безопасности. Она не делает ни шага за пределы территории без двух телохранителей, следящих за каждым ее

— Хм. А почему в этом доме нет системы безопасности? Все-таки это бывшая резиденция губернатора, не говоря уж о твоей матери, – с любопытством добавляет Стоун, бросая взгляд на Линкольна.

Если она ждала ответа от Линкольна, то не получит его. Зато я знаю, почему его отец никогда не устанавливал систему безопасности. Наличие записей всех темных делишек, происходивших в этих стенах, вряд ли помогло бы губернатору на выборах. К тому же, у Ричфилдов своя система безопасности. Просто они не афишируют ее – и на то есть веские причины.

Линкольн открывает ящик тумбочки и протягивает мне зловещий черный конверт с красной печатью Общества. Сургуч сломан – значит, Линкольн уже в курсе, какие грязные планы они для меня приготовили. И внезапно мне расхотелось их выяснять.

— Ну же, открой его, – нетерпеливо приказывает Стоун.

— Кольт и Финн еще не пришли. Подождем их. И потом, разве твой парень не просил тебя не вмешиваться? – парирую я, надеясь, что это обвинение подарит мне еще несколько минут блаженного неведения.

— С красавчиком я разберусь.

Не сомневаюсь. Эта девчонка так охомутала Финна, что тот больше ничего вокруг не замечает. Я рад, что он нашел ту, которая понимает его так же, как мы. А может, даже лучше. Но если она окажется в опасности, Финн никогда себе этого не простит – а я не могу этого допустить.

— Тебе лучше пойти домой, Стоун. Это наша проблема.

— Ни за что. Если на кону свобода Финна, то я здесь до конца. И ни ты, Истон, ни ты, Линкольн, ни даже сам красавчик не заставите меня передумать, – предупреждающе говорит она, тыча пальцем в каждого из нас.

Линкольн усмехается над ее дерзостью, но, по-моему, ему не стоит ее поощрять.

— А теперь открой уже это чертово письмо.

— Истон прав. Мы дождемся Кольта и Финна.

Она вскидывает руки и спрыгивает с кровати, принимаясь расхаживать по комнате. Не знаю, это ее природное нетерпение или влияние Финна. Я уже собираюсь попросить ее успокоиться, как та резко останавливается. Затем она подходит к письменному столу Линкольна и берет в руки рамку с фотографией, заставляя Линкольна мгновенно подскочить к ней.

— Когда она была сделана?

— На Новый год. Нам с Кен здесь по шестнадцать, – объясняет он, и в его голосе слышится тоска.

Мне даже не нужно видеть фотографию – я помню ее наизусть. Нас всех запечатлели в тесной кучке на лужайке перед домом в ожидании фейерверка. Но для Линкольна важны только он и Кеннеди.

— А кто это обнимает Кеннеди? – продолжает допрос Стоун, играя с пирсингом в языке.

— Мой брат, – отвечает Линкольн, забирая фотографию и возвращая ее на стол.

Ее взгляд встречается с моим, и я едва заметно качаю головой.

"Не лезь в это, Стоун", – беззвучно шевелю я губами, умоляя ее оставить расспросы.

Некоторые двери лучше не открывать. А в этом доме большинство из них должны быть наглухо заперты – и Теодор Гамильтон одна из них.

— Я пойду узнаю, почему Финн и Кольт так долго, – бормочет Линкольн, явно больше не желая оставаться в одной комнате с неуемным любопытством Стоун.

Когда дверь за ним закрывается, Стоун буквально распирает от вопросов, которые она жаждет задать.

— Объясни мне эту фотографию, Истон. Брат Линкольна и Кеннеди были близки?

— Любопытство сгубило кошку, милая.

— Во-первых, назови меня милой еще раз и я врежу тебе по башке. Во-вторых, просто расскажи мне вкратце. У них были отношения или нет? – она скрещивает руки под грудью, и ее взгляд ясно говорит: "Зарежу, если не ответишь".

Надо отдать ей должное – девчонка с характером. Раз Линкольна нет рядом, не вижу ничего страшного в том, чтобы заполнить для нее пару пробелов.

— О, это было нечто большее, чем просто отношения. Пока Кен не связалась с этим засранцем сыном сенатора, все думали, что именно Тедди поведет ее к алтарю.

— Настолько серьезно? И это причина, почему они так и не сошлись? Линкольн и Кеннеди, я имею в виду.

Я пожимаю плечами.

— Кто знает, что творится в голове у Линка. Или у Кен, если уж на то пошло.

Мне никогда не было понятно, почему Линк вообще позволил брату вцепиться в Кеннеди. Все знали, что он без ума от нее. Но когда Тедди сделал первый шаг, Линк просто отошел в сторону. Точно так же, как и когда этот ублюдок Томми начал стучаться в ее дверь. Не будь он моим другом, я бы назвал его тряпкой за то, что позволил этим мудакам крутить с его девчонкой. Но я знаю Линка. У всех его поступков есть причина. Просто я не могу понять, какая причина может оправдать то, что его любимая женщина оказывается в чужих объятиях. Но что я знаю? Я не эксперт в делах сердечных – в основном потому, что у меня попросту нет сердца.

Стоун возвращается к столу, не отрывая глаз от фоторамки.

— Он кажется мне знакомым. — Она закусывает нижнюю губу и сводит брови в глубокой задумчивости.

— Кто? Тедди? Может, ты видела его по телевизору или где-то еще, когда... ну, ты знаешь.

Когда этот тупой ублюдок передознулся.

Когда Теодор Ричфилд-Гамильтон умер, нельзя было включить телевизор или зайти в соцсети, чтобы не наткнуться на новости о его безвременной кончине. Весь Эшвилл оплакивал его смерть.

Я? Не особо.

Тедди был законченным подонком, который обожал упиваться страданиями Линкольна. Я ненавидел этого ублюдка. Хотя Линк так и не сделал шаг к Кеннеди, мне никогда не было понятно, почему она встречалась с его мразотным братцем. Но теперь, когда она помолвлена с Томми-боем, на все мои вопросы, кажется, нашлись ответы. По крайней мере, в этом аспекте. У девушки явный типаж – напыщенные плейбои, которым плевать на всех, кроме себя.

Может, Кен думает, что сможет

— Нет. Дело не в этом. — Стоун слегка поджимает губы. — Я чувствую, что ответ где-то здесь... прямо у меня перед носом. Я уверена, что видела его раньше. Просто не могу вспомнить, где. Кажется, он тогда был с Кеннеди. Не уверена. Но эта фотография вызывает у меня сильное чувство дежавю. Я просто не понимаю, почему.

— Все дело в этом чертовом доме, Стоун. Он полон секретов и призраков, которые играют с твоим сознанием.

— Нет. Я вспомню. Чувствую, что должна. Будто это важно, – продолжает она, ее плечи по какой-то необъяснимой причине напряжены.

— У тебя морщины появятся, если будешь вот так хмуриться на эту фотографию, милая. Просто оставь это.

Но Стоун не сдается. Она так погружена в свои мысли, что даже не пригрозила мне расправой за повторное "милая". Чертова девчонка упрямая, как осел.

— Если продолжишь искать неприятности, то рано или поздно ты их найдешь. Оставь Кен и брата Линкольна в покое, – предупреждаю я. — И эту хрень с Обществом тоже.

— Разве ты не знаешь? Я и есть неприятности, Истон. И Общество даже не догадывается, на что я способна.

В этом я не сомневаюсь.

— Просто не делай глупостей.

Она уже собирается что-то возразить, но, к счастью, возвращаются парни, прерывая наш разговор. Финн бросается к Стоун и целует ее так, будто только что вернулся с войны. Он отсутствовал от силы десять минут, но приникает к ее губам, словно их разлука длилась вечность. Клянусь, этим двоим всегда мало друг друга. Это отвратительно, хотя и немного мило. Единственный плюс – Финн, высасывающий из нее воздух, заставил Стоун наконец избавиться от этого въевшегося в ее лицо недовольного выражения. По крайней мере, до тех пор, пока Кольт все не портит.

Кольт оттаскивает от нее Финна, вызывая раздраженный рык нашего здоровяка, и заявляет:

— Попридержи это в себе, Уокер. Мы пришли сюда не просто так, так что давай уже займемся делом.

На меня смотрят четыре пары глаз, и конверт внезапно кажется в десять раз тяжелее. Никогда еще желание выкурить всю пачку сигарет не было таким сильным. Сохраняя каменное выражение лица, я достаю черный лист бумаги, чтобы наконец узнать, какой приговор мне вынесло Общество.

Скарлетт.

Именно ее они выбрали следующей жертвой.

Из всех, на кого Общество могло нацелиться, из всего проклятого населения Эшвилла, с кем они могли приказать мне связаться, Скарлетт была бы последней в моем списке желаний.

Это я навлек на нее беду?

Я знаю, что наша стычка в аудитории профессора Донована месяц назад не осталась незамеченной, но почему, черт возьми, это привлекло внимание Общества? То, что они выбрали Скарлетт, оставляет у меня больше вопросов, чем ответов.

Может, это совпадение? Или они знают о нас больше, чем я предполагал? Сейчас я ни в чем не уверен, и это сводит меня с ума. Я будто проваливаюсь в зыбучий песок, и меня затягивает глубже с каждой секундой, независимо от того, двигаюсь я или нет.

Почему Скарлетт?

Почему именно она?

Хотя, почему тогда они выбрали Стоун? Они просто выбирают наугад, или Стоун все-таки права? Она убеждена, что жертвы Общества не случайны. Может, они выбирают тех, кто в итоге нанесет нам самый сильный удар.

Линк с ней не согласен. Он говорит, что здесь нет никакой логики, ведь Финн не знал Стоун до того, как Общество столкнуло их. Они не могли предугадать, что те влюбятся в друг друга, и последующего хаоса. Я и сам соглашался с Линком, но теперь уже не так уверен. Возможно, наша южанка куда лучше чувствует безумные замыслы Общества, чем мы.

Мы, черт возьми, так и не смогли выяснить, кто эти ублюдки и чего они хотят. Я связался со всеми отбросами, каких знал, но ничего не выяснил. Я искренне надеялся на хоть какую-то зацепку, но, к моему разочарованию, остался в том же неведении, что и раньше.

А теперь они хотят, чтобы я взялся за девушку, от которой старался держаться подальше.

Скарлетт всегда была моей слабостью, от которой я пытался избавиться. Независимо от того, насколько большую дистанцию я устанавливал, всегда было что-то, что тянуло меня к ней – боль, печаль, вина.

Именно это я вижу в ее больших, прекрасных карих глазах. Будто отражение моей собственной боли. Но если я прячу свою за маской равнодушия, Скарлетт носит свою боль под рукавами – в буквальном смысле. Она до глупости открыта, даже если только для меня. Ее боль я разглядел в тот же день, когда мы встретились.

Почему, черт возьми, они выбрали именно ее?!

Если я и не ненавидел их раньше, то сейчас – более чем.

— Ист? – спокойный голос Линкольна вырывает меня из бурного раздумья. Я опускаю взгляд на дрожащие руки и понимаю, что смял письмо. — Все в порядке, брат?

Его пронзительные голубые глаза впиваются в мои, и я отворачиваюсь, прячась от его пристального взгляда. Я бросаю приказ Общества на пол, предпочитая другой яд – закуриваю, прислонившись к стене, в надежде, что друзья не заметят, как я раздавлен.

Стоун поднимает письмо, жадно пробегая глазами по проклятым строкам, а Финн подходит ко мне, останавливаясь в полушаге. Это его молчаливый способ сказать, что он рядом. Что бы не случилось.

— Я знаю эту девушку, – восклицает Стоун, пока Кольт читает через ее плечо те же слова, что теперь выжжены в моей памяти. — Она в моей группе по этике. Всегда тихая, держится особняком. Кажется,

Скарлетт определенно не никто. Во всяком случае, для меня.

— Кто? – переспрашивает Финн, не понимая, о ком речь.

— Скарлетт Дэвис, – вступает Колт, забирая у Стоун письмо. — Племянница пастора Дэвиса, или подопечная, или что-то в этом роде. Хорошенькая, если бы не ее наряды, будто из бабушкиного сундука.

— Черт... – бормочет Финн, наконец сообразив, о ком идет речь. — Эй, ты как? Справишься?

— Я не справляюсь вообще ни с чем, Финн. Но разве у меня есть выбор?

— Может, все не так плохо. Может, тебе нужно сделать что-то простое, – пытается успокоить он, хотя мы оба знаем, ничего простого не будет.

— Ни одно задание Общества не было простым. Иначе ты бы подменил телефон Стоун, когда они тебя об этом попросили, – огрызаюсь я, затягиваясь.

— Это другое. Я уже был влюблен в Стоун. А ты ненавидишь эту девчонку. Разве нет?

Я закусываю губу, чтобы сдержать свой ответ.

Я не ненавижу Скарлетт. Никогда не ненавидел. Я ненавижу то, что она прячет себя из-за чувства вины, с которым живет. Я знаю, каково это.

— Итак, как ты собираешься это разыграть? – спрашивает Кольт, ничуть не обеспокоенный всеми последствиями моего положения.

Сначала мне хочется послать его холодную, высокомерную задницу к чертям и врезать по морде. Но это же просто Кольт. Я не могу наказывать его за то, что он такой, какой есть. Это я в заднице.

— Может, сначала стоит разузнать, во что ты ввязываешься?

— И как мне это сделать? – приподнимаю я вопросительно бровь, глядя на Финна.

— Как мы сделали со Стоун. Попроси своих сомнительных дружков раздобыть информацию об этой девчонке, а потом ненавязчиво войди в ее жизнь.

— Ну да, у тебя-то это сработало просто отлично, – усмехается Кольт.

— Эй, я же заполучил ее, разве нет? По-моему, сработало просто чертовски идеально. – Он широко улыбается, и его взгляд тут же устремляется к его девушку в другом конце комнаты.

— А еще тебя выгнали из дома. Не говоря уже о том, что весь колледж ненавидит тебя за то, что ты бросил футбольную команду, – напоминаю я, но он лишь беспечно пожимает плечами.

— Некоторые вещи стоят того, чтобы ради них потерять другие. Я бы ничего не стал менять.

Меня подташнивает от его сентиментальности, но дурацкая улыбка на его лице и легкий румянец на щеках Стоун не позволяют мне высмеять его чересчур романтичное заявление. Финн всегда был самой чувствительной душой в нашей братской компании. Даже больше, чем Линкольн. Линкольн возводит высокие стены, чтобы защитить себя, а Финн и кирпича в руках не удержал бы. К счастью, Стоун это умеет. Я рад, что они нашли друг друга. Она сумела заглушить шум в его голове, дала ему твердую почву под ногами. Я буду вечно благодарен ей, даже если она тот еще чертенок.

А вот Скарлетт не сможет дать мне такого же успокоения. Особенно когда единственное, что я чувствую, глядя на нее, – это полную беспомощность. Как будто меня затягивает в воронку, стоит ей лишь взглянуть на меня из-под очков. В ней есть сила, которой лучше бы не было. Единственное утешение – то, что все эти годы мне удавалось скрывать от Скарлетт, как она на меня влияет. И я предпочел бы, чтобы так оно и оставалось.

Но, видимо, у Общества на этот счет другие планы.

— Так что ты собираешься делать, Ист? – озвучивает Линкольн вопрос, который вертится у всех в голове.

Я зажимаю окурок между пальцами, пытаясь смириться с ответом. Колесо судьбы уже запущено, и теперь остается только посмотреть, куда оно меня приведет.

— Пожалуй, схожу в церковь.

Глава 4

Скарлетт

Моя кожа вспыхивает жаром, когда его глаза цвета оружейного металла медленно изучают меня. С каждой взятой мною нотой, его коварная усмешка становится только шире, заставляя мои внутренности сжиматься. Я отвожу взгляд от его испепеляющего взора, сосредотачиваясь на нотах в руках, не желая давать ему лишний повод. Но даже не глядя ему в глаза, я чувствую, как мое тело реагирует на этот пристальный, оценивающий взгляд.

Из всех мест, где Истон Прайс мог бы мне досаждать, он выбрал церковь моего дяди. Ну серьезно, это ведь дом Божий! Как этот дьявол в черном может ступать по священным плитам и не вспыхнуть, как факел? Разве это место не должно быть последним, где подобная демоническая сущность захочет появиться?

Черт побери.

Паника из-за того, что Истон явился на службу, превращает меня в истеричную идиотку. Хотя у меня, конечно, есть все основания нервничать. Его ангельские черты, будто выточенные самим Господом, не должны вводить в заблуждение – я не настолько глупа, чтобы поверить, будто он пришел сюда искать спасение. Пусть я и клевала носом во время проповедей дяди, но даже я знаю: самый прекрасный ангел на небесах – тот, что правит адским пламенем. И Истон Прайс, верный себе, считает своим долгом привносить в мою жизнь крупицу этого ада при каждом удобном случае.

Понятия не имею, чем я его обидела.

Ложь. Я точно знаю, почему он смотрит на меня с такой ненавистью.

Но помимо этого, я еще и одна из немногих в Эшвилле, кто не поддался его чарам. Все вокруг уверены, что пасынок Ричарда Прайса не способен на что-то дурное. Но это лишь потому, что никто не хочет злить одного из самых богатых людей на планете. Все надеются, что, если они смогут завоевать расположение Истона, то каким-то образом получат и благосклонность его отчима.

Деньги.

Вот что движет большинством.

Ну и любовь, конечно.

Не то чтобы я была с ней знакома, но десять лет жизни в Нортсайде показали: за власть, которую дают

Ирония в том, что первая порочная душа, с которой я столкнулась, был сам Истон. После той единственной, неприятной встречи он стал тем самым чудовищем с глазами-бурями, что преследует меня в темноте и издевается при каждом удобном случае. Куда бы я ни спряталась – он найдет. Его раскаленный, как расплавленное серебро, взгляд прожигает кожу даже с расстояния в десять футов. Даже когда я закрываю глаза и проваливаюсь в дремоту, он терзает мои сны.

Истон – опасность, от которой не убежать. Он возвращает те самые чувства беспомощности и бессилия, которые я так старалась похоронить. Он – моя погибель. И теперь он пришел в мое священное убежище, чтобы напомнить об этом.

И это все моя вина.

Раньше Истон довольствовался тем, что мучил меня издалека. Все изменилось в тот день, когда я решила противостоять ему в аудитории. Зачем? Почему я не могла просто оставить все как есть?

Потому что ты увидела, как ему больно, и захотела его отвлечь.

Я сбиваюсь на высокой ноте и в наказание впиваюсь ногтями в ладони.

Вот Истон делает со мной. Он заставляет забыть обо всем, кроме него самого. Когда на занятиях по философии у процессора Донавана он заявил, что даже не знает моего имени, мне хотелось закричать, что это ложь. Он знает меня. Возможно, лучше, чем люди, которых я вижу каждый день. Всего одной встречи хватило, чтобы он разглядел то, что я прятала всю жизнь. Мое жалкое сердце до сих пор не оправилось от его непримиримого взгляда, когда он заглянул в самые глубины меня. И нашел их недостойными. Ничтожными. Жалкими во всех смыслах. Он разглядел выжженный черный отпечаток на моей душе – и высмеял его.

Его демоны заткнули бы моих за пояс.

Может, если бы я поступила иначе в тот день…

Постояла за себя.

Постояла занего.

Тогда, может, сейчас мы были бы другими – не прячущимися во тьме, а греющимися вместе на солнце.

А может, он прав: таким хорошим девочкам, как я, не стоит лгать – даже самой себе. Иначе случается плохое. Он доказал это в тот самый день, когда наши взгляды впервые встретились.

— А кто этот прекрасный ангелочек? – спрашивает моего дядю женщина с самыми роскошными черными волосами, которые я когда-либо видела. Ее глаза – серые и кроткие, как у лани. Мне хочется предупредить ее, что не стоит так открыто излучать доброту. В мире есть люди – очень плохие люди, – которые, завидев доброту, проглатывают ее целиком, перемалывая острыми клыками.

— Это моя племянница, Скарлетт, – ровно отвечает дядя Джек.

— Очень приятно, Скарлетт. Я Наоми. Ты здесь на лето?

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут же захлопываю его, когда дядя делает это за меня.

— Нет. Скарлетт теперь будет жить со мной и моей женой на постоянной основе. – Его тон настолько сух, что дама в белоснежном платье с волосами цвета вороново крыла сразу понимает: вопросы кончились.

— Должно быть, ты ровесница моего сына. Тебе двенадцать? Я права?

— Следующей осенью мне исполнится четырнадцать, мэм, – вежливо отвечаю я, едва шевеля губами.

— Хм, – протяжно хмыкает она, разглядывая меня.

Может, я и правда выгляжу младше. Вот только чувствую себя старше. Жизнь распорядилась так, что мне пришлось быстро повзрослеть.

— Вот как? Тогда ты одного возраста с моим сыном. Может, когда начнется школа, ты присмотришь за этим сорванцом? Ему не помешает хорошее влияние.

Она сияет, оглядываясь через плечо, и мой взгляд машинально следует за ее. У самого входа стоит мальчик с растрепанными черными волосами, переминающийся с ноги на ногу. Его глаза умоляют мать поскорее уйти отсюда.

Понимаю.

До переезда к дяде и тете я ни разу не ходила в церковь. Мама всегда говорила, что не нужно ходить на воскресные службы, чтобы быть ближе к Господу. Когда ей требовалось ощутить божественное, она просто пела. Мама чувствовала потребность петь каждый день.

— Скарлетт будет ходить в местную среднюю школу? Если хотите, я могу замолвить словечко в Академии Ричфилд. Они так терпеливы с Истоном – уверена, им понравится такая милая девочка, как Скарлетт. — Она подмигивает мне.

— Не стоит, миссис Прайс. Моя жена Глория будет обучать Скарлетт

Ее безупречно ухоженные брови слегка сдвигаются, но она не возражает. Вместо этого склоняет голову в мою сторону и дарит еще одну мягкую улыбку.

"Пожалуйста, не показывайте эту улыбку миру, мэм. Волки сожрут вас заживо", – хочется взмолиться мне, но я снова сжимаю губы, беспокойно ерзая на месте.

— Скарлетт, милая, не составишь компанию моему сыну, пока он ждет? Мне нужно кое-что обсудить с твоим дядей. Хорошо?

Я смотрю на дядю, ища разрешения, и он коротко кивает. Не понимаю, почему он так напряжен. Дома он совсем другой. Он и тетя Глория с первого дня окружили меня теплом. Пожалуй, он просто хочет, чтобы люди не задавали лишних вопросов о том, почему я здесь. Ведь вопросы требуют ответов, а иногда их слишком больно произносить вслух.

— Ну же, иди. Он не кусается, – с нежностью смеется она.

Я неуверенно подхожу к входу и останавливаюсь в паре шагов от мальчика в черном. Губы сами собой сжимаются, когда я разглядываю его. Июльское утро выдалось жарким, а он одет во все черное – от одного его вида мне становится душно. Или, может, это не от одежды, а от самой мысли о жаре у меня сводит желудок. Я предпочитаю прохладу и дожди этому палящему зною. Ему, наверное, тоже некомфортно. Я натягиваю длинные рукава и съеживаюсь.

С другой стороны, кто я такая, чтобы судить?

— Привет, – бормочу я, поправляя очки, чтобы рассмотреть его получше.

Но если мальчик в черном и разбудил мое любопытство, то мое приветствие он проигнорировал, уставившись куда-то вдаль.

— Я сказала, привет. Ты, должно быть, Истон? – повторяю я на случай, если он не расслышал. — Меня зовут Скарлетт.

— Мне все равно, – фыркает он со скучающим видом, лишая меня дара речи. Ну, почти.

— Это грубо, – слабо защищаюсь я.

— Не может быть грубым то, что правдиво. Тебе стоит попробовать.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как неожиданный жар заливает щеки от его слов.

— Я просто пыталась быть вежливой. Твоя мама попросила составить тебе компанию, пока она говорит с моим дядей.

Истон резко поворачивает голову, чтобы взглянуть на упомянутую женщину, и видит ее погруженной в беседу с моим дядей.

— Мне не нужна нянька. Проваливай.

Поверь, я бы с радостью. Я готова рвануть отсюда и не проводить больше ни минуты рядом с этим невыносимым мальчишкой. Но я дала обещание, а свои обещания я стараюсь держать. Даже если это означает терпеть общество таких придурков.

Я остаюсь рядом и оглядываюсь, пытаясь понять, на что он уставился. Перед нами – пустая парковка. Не самый захватывающий вид. Большинство прихожан уже разошлись и, наверное, вовсю наслаждаются воскресным обедом.

— Ты кого-то ждешь? – спрашиваю я в последней попытке завязать хоть какой-то дружелюбный диалог.

Истон преувеличенно вздыхает и впервые с начала нашего неловкого обмена репликами поворачивается ко мне лицом. Мои губы непроизвольно складываются в недовольную гримасу, когда я осознаю: он так же прекрасен, как его мать. Даже больше. У него ее серебристые глаза, но если ее взгляд полон доброты, то его – пронзительно-наблюдательный. Кажется, будто он видит меня насквозь и может разобрать по частям одним лишь взглядом.

Я сухо сглатываю, пока его глаза скользят по моему телу. Я знаю, о чем он наверняка думает: моя одежда слишком мешковата и уж точно невзрачна. Но мне совершенно плевать на его мнение о моде. В таких вещах я чувствую себя невидимкой. Защищенной. Это мой щит.

Вот только этот мальчик видит меня. Даже когда я пытаюсь спрятаться, он что-то видит. Неужели он видит мою опаленную, почерневшую душу? Нет, не может быть. Но что бы ни привлекло его внимание – я хочу, чтобы он отвернулся.

Прекрати смотреть на меня!

Я уже подумываю вернуться в церковь и попросить дядю отпустить меня одну домой, лишь бы не стоять здесь. Хотя… дядя Джек может рассердиться, если я прерву его беседу с прихожанкой. Да и идти одной не хочется – монстры повсюду, только и ждут, чтобы снова застать меня врасплох. Возможно, один из них сейчас прямо передо мной.

Но смешок, который он издает, продолжая внимательно изучать меня, вызывает во мне не страх, а ярость.

— Что?! – рычу я, раздраженная тем, что этот мальчик считает себя лучше меня.

Это не что иное, как избалованная, привилегированная спесь. Кто-то должен проучить Истона Прайса. Судя по его доброй матери, вряд ли она на это способна.

— Это ты мне скажи. Ты же сама подошла, чтобы потрещать мне на ухо.

— Это не так. Я просто хотела быть милой.

— Держу пари, – снова усмехается он, делая шаг в мою сторону. Я отступаю.

— Это правда.

— Правда? Ну ладно. Тогда будь со мной милой.

— Хах? – вырывается у меня, словно я не расслышала.

— Ты ведь хотела быть со мной милой – так будь. Скажи что-нибудь приятное. Сделай что-нибудь приятное. – Его губы искривляются в улыбке, делая его черты еще прекраснее, что бесит, ведь он явно ненормальный. Я отступаю шаг за шагом, пока не вжимаюсь спиной в стену. Бежать некуда.

Я смотрю ему в глаза, и в моем взгляде – чистая ярость.

— Ну, так что? Будешь милой или нет? – усмехается он, и мне никогда так не хотелось влепить кому-нибудь пощечину.

— Нет.

— Ага, я так и думал. — В его голосе звучит злость, но следующий шаг не соответствует ей. Истон отступает, давая мне пространство, хотя мог бы прижать и запугать сильнее. — Люди добры только тогда, когда хотят чего-то взамен.

Мне хочется закричать, что это неправда, но, вспомнив, во что обошлась доброта моей матери, я не произношу ни слова. Он пристально смотрит на меня, и в его светлых глазах я вижу то же недоумение, что чувствую сама. Между нами повисает долгая тишина, и я не могу разобрать: это бешено стучит мое сердце – или его.

— Что, больше ничего не скажешь?

— У меня вообще пропало желание с тобой разговаривать.

Моя реплика заставляет его верхнюю губу дернуться, и он скрещивает руки на груди.

Нервничая, я пытаюсь держаться. Он всего лишь задира, который хочет увидеть, как я дрожу. Тысяча иголочек пронзают мои внутренности, приказывая бежать и не оглядываться, но я собираю всю свою волю, чтобы изобразить спокойствие, которого не чувствую.

"Ты не можешь меня ранить" – кричит мой взгляд.

"Хочешь поспорить?" – отвечает его.

Не желая затягивать эту неловкую встречу, я поворачиваюсь к дяде, готовая принять наказание за прерванную беседу. Лучше уж это, чем продолжать игру, которую затеял этот бесячий мальчишка.

— Уже сбегаешь?

— Просто устала смотреть на твое тупое лицо, – огрызаюсь я и бросаюсь прочь.

Но мне не удается уйти достаточно быстро. Потому что Истон делает то, чего не должен был делать. То, о чем не мог знать – что вызовет во мне такую панику. Он хватает меня за запястье, не давая уйти, и из моего горла вырывается пронзительный вопль, заставляющий его замереть.

Одного прикосновения достаточно.

Я больше не в церкви дяди Джека.

Переживаю самую страшную ночь в своей жизни.

Пламя обжигает кожу, пока я пробиваюсь сквозь него, крича в немом ужасе. Я снова там – бегу сквозь огонь, отчаянно пытаясь добраться до нее. Мои слезы испаряются от адского жара, но я ползу вперед, приближаясь дюйм за дюймом. Глотаю дым, сражаясь с этим пеклом, зная, что я – ее единственная надежда. И тут я вижу ее. Я вижу ее, но не могу до нее дотянуться. Я не могу дотянуться!

Где-то вдали я слышу слабый голос, зовущий меня по имени.

— Скарлетт.

— Скарлетт.

Но это не она.

Это мальчик с серебряными глазами.

Он зовет меня. Он кричит, пытаясь вытащить меня из огня, который грозит сжечь меня заживо. Но пламя слишком сильное. Оно обжигает. Держит в плену. Не отпускает.

Прошу, отпусти!

Дым разъедает глаза, в горле першит от едкой гари. Я не успеваю. Мы не успеваем.

Помоги мне! Помоги нам!

— Очнись, Скарлетт! Очнись! – не перестает кричать он.

Я протягиваю руку, надеясь, что он достаточно силен, чтобы вытащить меня. Чувствую его касание – осторожное, но твердое. Он шепчет слова ободрения, выводя меня сквозь адское пламя.

Когда я, наконец, прихожу в себя, его рука уже не сжимает мою. Вместо этого его яростно трясет какой-то хорошо одетый мужчину в костюме.

— Что ты сделал, Истон?! Что ты с ней сделал?!

Мне хочется закричать, чтобы он остановился. Что он причиняет ему боль. Но мой голос снова предательски заперт внутри – точь-в-точь как в ту ночь.

— Истон! Что ты, черт возьми, сделал?!

— НИЧЕГО! – орет он, выплевывая это слово прямо в лицо красивому мужчине.

Тот резко разворачивает его ко мне, тыча пальцем в мою сторону.

— И это, по-твоему, ничего?! Да?!

— Я ничего не делал! Клянусь!

Я хочу закричать, что он говорит правду. Да, он был груб, но не хотел причинить мне вред намеренно. Он не знал, что скрывается под моими длинными рукавами, что скрывается в моей израненной душе. Но мое тело не перестает дрожать, будто вот-вот разлетится на миллион кусочков.

— Ричард! Прекрати! Ты делаешь ему больно! – Наоми бросается между ними, отталкивая мужчину.

Сильные руки подхватывают меня, бережно прижимая к груди. Только сейчас я понимаю – все это время я лежала калачиком на полу, словно в припадке.

— Скарлетт? Ты в порядке? – спрашивает дядя с тревогой в голосе.

Точно с такой же, как тогда в больнице – его голос звучал так же, когда он объявил, что теперь мой опекун и забирает меня к себе. Тогда я тоже не могла вымолвить ни слова. Дни напролет я пребывала в оцепенении, думая, что мне становится лучше. Но одного прикосновения хватило, чтобы доказать обратное.

Одно невинное касание – и я снова в том пылающем доме.

Дрожа, я прижимаюсь к дяде, мой взгляд падает на мальчика, которого наказывают за мой срыв. Мать мягко успокаивает его, в то время как мужчина позади нее все еще пылает от ярости.

— Пойдем домой, – слышу я ее шепот.

Она оборачивается, чтобы извиниться перед моим дядей, и говорит, что

Но я вижу только Истона Прайса. Он оборачивается на пороге, прежде чем сесть в роскошный автомобиль, которого еще несколько минут назад здесь не было. Невозможно отрицать неприкрытую ненависть в его глазах, когда он бросает на меня последний взгляд.

Вечная ненависть и глубоко укоренившаяся печаль.

Так много печали, что я задыхаюсь от нее всю дорогу домой.

Я возвращаюсь в реальность, услышав шарканье ног вокруг. Воскресная служба закончилась, и мне даже не пришлось считать секунды, чтобы скоротать время.

Невольно я бросаю взгляд на скамью, где сидел Истон, и ненавижу разочарование, накатывающее на меня, когда его там не оказывается. Не знаю, почему я это чувствую. Никогда не знала. Пребывание под пристальным взглядом Истона выводит меня из равновесия, но я все равно этого жажду. Это стало чем-то, на что я могу положиться, и, хоть я пытаюсь отрицать это, мне будет не хватать его внимания, когда он найдет кого-то поинтереснее, чтобы терроризировать.

А этот день настанет.

Он найдет новую игрушку. Яркую, блестящую, ту, что заполнит ослепительным светом его пустоту.

И это буду не я.

Я опускаю плечи, подбираю ноты и вещи, чтобы пойти домой. И в тот момент, когда собираюсь выпрямиться, по моей шее разливается знакомое тепло. Я оглядываю церковь в поисках его источника.

Как ангел возмездия, Истон стоит в двойных дверях церки. В своем обычном черном одеянии, с опасным блеском в серебряных глазах, он усмехается, словно обещая, что еще вернется.

В какую игру ты играешь на этот раз, Истон, и как мне из нее вырваться?

Глава 5

Истон

— Ист.

— Ист.

— Истон! – кричит кто-то рядом со мной, и тянет меня за локоть, выдергивая из пучины паники и возвращая прямиком в кошмар наяву.

Я резко поворачиваю голову на звук своего имени и натыкаюсь на затуманенные, полные тревоги сапфировые глаза.

— Все хорошо, Финн. Я в норме, – приглушенно говорю я, высвобождаясь из его цепкой хватки, зная, что завтра на этом месте останется синяк.

Финн открывает рот, но замолкает, когда спереди раздается рычащий приказ.

— Пошевеливайтесь, черт возьми! – резко командует Кольт, стараясь не отставать от Линкольна, который почти бежит вглубь дубовой рощи.

Я сжимаю кулаки, но оставляю свое "пошел ты" при себе. Мы идем уже, кажется, целую вечность, но, мельком глянув на телефон, понимаю, что прошло меньше получаса. Я использую фонарик телефона, чтобы ориентироваться в темноте, и Финн не отстает от меня ни на шаг. Мы не сказали друг другу ни слова с тех пор, как покинули то кровавое место преступления.

Я уже готов потребовать перерыв – так как мои поврежденные никотином легкие, кажется, вот-вот разорвутся в груди – как мы, наконец, достигаем места назначения. Тревога накрывает меня с новой силой, когда в двух метрах впереди проступает полуразрушенный деревянный сарай, скрытый в густой чаще.

— Это… то, о чем я думаю? – запинается Финн, его глаза расширяются, отражая мои чувства – отвращение и ужас.

— Да, – хрипит Кольт, направляясь к покосившейся постройке.

Я сглатываю ком желчи, подступивший к горлу, испытывая отвращение от того, на что смотрю – барак для рабов. Черт возьми, почему меня вообще удивляет его существование? Я знал, что поместье Гамильтонов когда-то было одним из крупнейших плантаций Юга, но до сих пор не осознавал всей глубины этого факта.

— Мне казалось, вы говорили, что Ричфилды участвовали в "Подземной железной дороге"5, – сквозь зубы бросаю я, содрогаясь от мысли, что этот сарай до сих пор стоит здесь – немой свидетель жестокости и угнетения.

— Участвовали. Но приходилось соблюдать видимость, – монотонно отвечает Линкольн, и это лишь подливает масла в огонь.

Иными словами: пока его предки освобождали одних измученных душ, других они держали в цепях.

— Кажется, меня сейчас вырвет, – Финн сгибается пополам, упираясь руками в бедра, и его тошнит.

— Почему вы не снесли его?! – взрываюсь я.

Гнев, кипящий под кожей, ослепляет. Но мое отвращение к этому месту даже близко не сравнится со страхом, проступающим холодным потом из моих пор, вызванным тем, что мы сделали всего час назад.

— Дядя Кроуфорд хранил здесь охотничье снаряжение, – объясняет Кольт, и его подрагивающая губа выдает то же отвращение, что чувствую я. Он плюет на землю, проклиная дядюшку, чья душа сейчас летит прямиком в ад.

— Твой отец конченный ублюдок, – рычу я в спину безмолвному Линкольну.

— Был, – поправляет Финн.

— Что?

— Был конченным ублюдком. Теперь он мертв, – повторяет он, поднимая окровавленные руки, словно ставя точку.

— Блядь. Ладно. Давайте просто сделаем то, ради чего пришли, и свалим отсюда.

Кольт исчезает за покосившейся стеной сарая и возвращается с ржавой бочкой. Финн бросает на землю сумку, чтобы помочь ему, а Линк заходит внутрь за чем-то еще.

Я не ступлю в эту хибару.

Ни ногой. Ни за что. К черту это.

— Всем раздеться, – командует Линкольн, появляясь с канистрой бензина в одной руке и бутылкой воды в другой. Его лицо по-прежнему бесстрастно.

— Забавно, но я так и знал, что к концу вечера окажусь совершенно голым. Вот только не думал, что это ты прикажешь мне раздеться, братишка, – выдает Кольт плоскую шутку, выхватывая воду у нашего мрачного друга, чтобы смыть кровь с рук.

Но никакие шутки не снимут каменную тяжесть с наших плеч – особенно с плеч Линкольна.

В зловещей тишине мы снимаем одежду и бросаем окровавленные вещи в бочку. Не уверен, от чего именно у меня ползут мурашки по коже – от ночного холода или от омерзительности всего этого. В любом случае, я хочу поскорее убраться отсюда.

Линк выливает бензин, пропитывая ткань едкой жидкостью. Его взгляд, пустой и механичный, останавливается на мне – он ждет зажигалку. Линкольн действует на автопилоте, и, учитывая обстоятельства, возможно, это к лучшему. Я чиркаю верной "Зиппо" и бросаю ее в бочку. Жаль расставаться с ней при таких обстоятельствах. Мы молча наблюдаем, как пламя пожирает нашу одежду, и холодный весенний воздух отступает перед жаром костра.

— Нам нужна легенда, – глухо объявляет Линкольн, не отрывая сурового взгляда от огня.

— Мои родители сейчас в Шарлоттсвилле. Можем сказать, что играли в баскетбол в Ричфилде – отсюда наша спортивная форма. В этот час там никого нет, все тусуются на Грик-Роу. Мы немного поиграли, а потом решили заняться... другим видом спорта у меня дома. Я даже вызову пару девушек для дополнительного алиби.

— Не сработает. В твоем доме куча камер наблюдения и круглосуточная охрана. Они могут заметить несостыковки, – отмечает Линк, разрушая мой план.

Как, черт возьми, он это делает?

Мир Линкольна только что рухнул, а он все еще способен рассуждать здраво, выискивая слабые места в нашем алиби.

Но он прав. Оно должно быть железным.

— Мы не можем пойти к Кольту или Финну, потому что их родители дома. Остается только ко мне.

Он прикусывает нижнюю губу и задумчиво морщил лоб.

— Ты сможешь стереть записи с камер?

— Да. И насчет охраны тоже не беспокойся. Я подкуплю их, чтобы те молчали насчет нашей "вечеринки". Когда начнется "жара", они будут вынуждены все рассказать. Все подумают, что мы всю ночь буянили у меня дома, за милю от твоего. Это хороший план, Линк. Просто доверься мне.

Он резко кивает. Я даже не смотрю на Финна и Кольта, чтобы узнать, если у них какие-либо

— Финн, передай мне одежду. Я так замерз, что яйца втянулись до горла, – брюзжит Кольт, не выдерживая гнетущей тишины.

Финн хватает спортивную сумку и швыряет ее к ногам Кольта.

— Они же воняют, чувак, – морщится Кольт, раздавая нам спортивные футболки и шорты в сетку, после того, как мы кое-как смыли с себя кровь. Хотя я сомневаюсь, что во всем мире найдется достаточно воды, чтобы отмыть нас после того, что мы натворили.

— На безрыбье и рак – рыба. Это единственная одежда, которая нашлась у меня в багажнике. Радуйся, что хотя бы такая есть, – огрызается Финн.

— Сойдет, – глухо заключает Линкольн, натягивая потрепанную ткань.

Когда мы более-менее одеты, реальность сваливается на наши плечи тяжелым грузом. Адреналин спал. Теперь то, что мы сделали, становится реальным. И то, что мы собираемся сделать. Мы действительно собираемся избежать наказания за убийство, и самое смешное то, что, думаю, у нас это получится.

Время тянется бесконечно, пока мы наблюдаем, как пламя пожирает улики. Дым, поднимающийся к ночному небу, слишком незаметен, чтобы привлечь внимание. Эти глухие леса – идеальное место для сокрытия нашего преступления. Когда от одежды остается лишь пепел, Кольт заливает огонь водой и опрокидывает бочку.

— А с этим что сделаем? – спрашивает он у Линкольна.

— Закопаем.

— Парни, вы ничего не забыли? – нервно встревает Финн. — А ствол?

— Его мы тоже закопаем.

— Слишком рискованно, – возражаю я.

— Согласен. Но выбора нет. Сотрем отпечатки хлоркой, а когда все уляжется – уничтожим его

окончательно.

Когда все уляжется…

За этой безобидной фразой скрывается чудовищный смысл: нам придется избавиться от орудия убийства, когда убедимся, что копы не идут по следу.

Господи Боже мой!

В какой момент мы вдруг превратились в мафиози?

И все же, один за другим, мы киваем, понимая – другого выхода нет.

— Принесу лопату, – бросает Кольт, направляясь к сараю.

— Черт, не верю, что мы пошли на такое, – шепчет мне Финн так, чтобы другие не слышали.

— Дело сделано. Самое страшное позади.

— Ты уверен?

Дыхание перехватывает, по спине пробирает зловещая дрожь, предупреждая, что худшее еще впереди. Остается лишь надеяться, что мы будем к этому готовы.



Кошмары.

Они преследуют меня.

Я не могу просто закрыть глаза и не пережить ту ужасную ночь снова. Я пытаюсь убедить себя, что мы сделали то, что должны были, чтобы выжить, но эти мысли – словно едкий самообман, призванный успокоить нечистую совесть. Все эти наспех сочиненные оправдания оставляют во рту горький привкус, душат фальшивым отпущением грехов.

Та ночь могла сложиться по-разному, но чья-то смерть была неизбежна – либо их, либо наша. Нам достался менее острый конец обоюдоострого меча, но кровь пролилась с обеих сторон. Их мучения закончились быстро, а наши продолжаются – и все благодаря тайному обществу, которое держит нас на крючке.

Я все еще погружен в свои мысли, направляясь на следующую лекцию, когда чье-то прикосновение к моему плечу вырывает меня из раздумий. Я оборачиваюсь, встречаясь с насмешливой ухмылкой и дерзкими зелеными глазами.

— Как дела, Ист? Сегодня на твоем лице нет обычного "да-кому-какое-дело" выражения. О чем задумался? – дразнит Стоун.

— Мне обязательно отвечать на этот вопрос?

— Ну, не то чтобы обязательно. – Она пожимает плечами, подстраиваясь под мой шаг. — Есть какие-нибудь успехи в отношениях с сам-знаешь-кем?

— А тебе-то какое дело? – я резко останавливаюсь и с подозрением смотрю на нее сверху вниз.

— Просто мне не все равно. Если ты забыл, я знаю, каково это, когда тебя

— Я ни с кем не играю, – фыркаю я. — Во всяком случае, пока.

Прошло больше недели с тех пор, как Общество вышло на связь, и пока все, что я сделал, – это навестил Скарлетт в церкви в прошлое воскресенье. Я не смог заставить себя пойти дальше, но время на исходе.

Чтобы обрести отпущение грехов, ты должен развратить самую непорочную душу.

Они не сказали, что именно от меня требуется, но эта фраза постоянно крутится у меня в голове. Какими бы ни были их планы, конечный результат ясен – они хотят, чтобы я ее уничтожил.

— Бессмысленно избегать неизбежного, Ист. Рано или поздно они заставят тебя сделать шаг. Как заставили Финна. Просто убедись, что сможешь смириться с последствиями.

— Черт, Стоун, еще слишком рано для твоего выступления TED6. В этом разговоре вообще есть смысл? – я хмурюсь, глядя на ее озорную ухмылку.

— Может, я сама с ней сближусь, – мечтательно говорит она, играючи хлопая длинными ресницами.

— Этот номер прокатывает только со здоровяком. Со мной – нет. Так что не везет тебе. Почему ты вообще так заинтересовалась Скарлетт?

— О, не знаю. Просто подумала, что, когда все закончится, ей может понадобиться друг, на которого можно опереться. А друзей у нее, кажется, не так много.

— Ты не из тех, у кого доброе сердце, Стоун. Так какого хрена тебе не все равно? – спрашиваю я резко, раздраженный тем, что она копала под Скарлетт.

— То, что мое сердце не сочится добротой, не значит, что у меня его нет. – Она широко улыбается.

— Не верю. У тебя есть план, и ты считаешь, что Скарлетт может быть тебе полезна.

С тех пор как Финн привел Стоун в нашу компанию, я стал лучше ее понимать – хотя мне и раньше это было несложно. Я хорошо разбираюсь в людях, и с первой же встречи ее прочитал.

Она пройдоха, но не в плохом смысле. Ее хватка вызвана стремлением выжить, и именно это ведет ее к успеху во всем, за что она берется. В ее мизинце больше силы духа, чем во всех этих мажорах с их папиными деньгами. Это мне в ней и нравится. Что мне не нравится, так это то, что она с тем же упорством пытается найти что-то на Скар. Совсем не нравится.

— Финн был прав. Ты чертовски умный ублюдок. – У нее хватает наглости рассмеяться. — Высокомерный манипулятор, но острый на язык.

— Ну охренеть. А теперь выкладывай. Что ты хочешь от Скарлетт?

— То же, что и все мы. Узнать, кто стоит за Обществом.

Господи, эта девчонка.

— Стоун, если Финн узнает, что ты копаешь в этом, у него случится инфаркт. Ты же знаешь, что в этом городе и так хватает трупов. Завязывай и оставь Общество нам.

Я знал, что не стоило брать ее с собой на ту встречу на прошлой неделе. Финн думает, что держать ее в курсе происходящего – это совсем не то же самое, что участвовать в извращенном шантаже Общества. Он уверен, что если она будет в курсе событий, то будет в безопасности. Защищенной. Но это все, на что он согласен в отношении ее и Общества.

Мой друг просто бредит.

Стоун как та чихуахуа с косточкой – чертовски милая, пока не вцепится тебе в задницу, если попытаешься отобрать ее любимую игрушку. Финну следовало бы это понимать. Он может изображать альфу-защитника сколько угодно, но Стоун всегда найдет способ его обойти.

— Ой, да ладно тебе. Я просто познакомлюсь со Скарлетт, и, может, мы станем подружками, будем ходить на двойные свидания и все такое, – дразнит она, нарочито растягивая слова с южным акцентом, кокетливо закручивая прядь волос и прикрывая глаза, словно какая-то светская львица.

Я не могу удержаться от смеха. Мне нравится ее настырность, правда. Она подходит Финну. Держит его в балансе. Дает ему то самое спокойствие, в котором он нуждается, что иронично, поскольку Стоун – это чертова гроза, готовая в любой момент разразиться.

Но Скарлетт?

Скарлетт – загадка. Как и Общество, она хранит слишком много тайн, которые я хочу разгадать. Но я хочу сделать это сам, без чьей либо помощи.

— Веди себя хорошо, Стоун, а остальное предоставь нам.

— Боже, вы, ребята, как заноза в моей заднице. Ист, я не спрашивала твоего разрешения. Я просто поставила тебя в известность из уважения. Потому что ты лучший друг красавчика. Вот и все.

— Стоун. – Я ловлю ее за локоть, не давая развернуться и уйти. — Не делай глупостей. Я серьезно. Если с тобой что-то случится, не уверен, что Финн это переживет.

— Со мной ничего не случится, – она закатывает глаза. — Просто делай, что должен, и я буду делать то, что должна. Этой девушке понадобится поддержка, когда ты с ней закончишь. Так почему бы мне не стать ею?

Почему у меня ощущение, что не только Общество загоняет меня в угол? Я не хочу, чтобы Стоун ввязывалась во что-то рискованное. Она важна для Финна, а значит, важна и для меня. Как сказал Линк, теперь она семья. А мы защищаем своих.

— Ладно, черт с тобой. Ты поможешь мне со Скарлетт, но на моих условиях. Поняла?

— Как скажешь, – она салютует мне с кривой ухмылкой.

Что-то мне подсказывает, что я еще пожалею об этом.

Если бы мне нужно было кого-то подослать к Скарлетт, чтобы завоевать ее доверие, Стоун была бы последней в списке. Кеннеди подошла бы куда лучше. Она умеет очаровывать и растопить любой лед. Скарлетт даже не поняла бы, в чем подвох. Кен умеет заводить друзей – это факт. Но если бы я попросил ее об услуге, то она начала бы спрашивать о вещах, которые мы с парнями как раз тщательно пытаемся от нее скрыть.

Дерьмово держать от нее в тайне нечто столь важное. Кен – одна из нас. Семья. А мы врем ей в лицо, и это неправильно. Но если Стоун я просто хочу защитить, то Кеннеди – обязан. Она для меня как родная сестра, которой у

В отличие от Кеннеди, Стоун втянули в эту мясорубку против нашей воли. Вернее, почти против. Финн сам решил раскрыть ей правду, это был его выбор, не Общества. А вот завербовать ее для помощи со Скарлетт – уже мое решение. Я просто надеюсь, что не совершаю ошибку, втягивая ее в это глубже, чем необходимо.

— Ну, так как будем действовать? – напевает Стоун слишком бодро для собственного блага.

— Следующее занятие у Харпер. Скарлетт будет там. Все, что нам нужно сделать, это сесть рядом и импровизировать.

— И все? Это и есть твой гениальный план? – спрашивает она, не скрывая своего крайнего разочарования.

— У твоего парня же это сработало, не так ли? – подкалываю я. — Может, и мне повезет.

— Слишком не надейся, Истон. Ты не Финн.

Ещё бы. Мой лучший друг, конечно, был полным профаном в ухаживаниях, но сумел пробраться в сердце южанки. Сомневаюсь, что мне так же повезет со Скарлетт.

Мы заходим в аудиторию, и мой взгляд машинально находит ее. Четвертый ряд с конца, фирменный хвостик – Скарлетт, как и предполагалось, сидит в гордом одиночестве. Так ей комфортнее. Вот только сегодня ее комфорту придет конец.

Мы поднимаемся по ступенькам, и Стоун сладким голоском спрашивает у Скарлетт, можно ли занять место рядом. Я не церемонюсь и сажусь без разрешения.

— Спасибо, – говорит Стоун, устраиваясь с другой стороны.

Теперь моя церковная мышка зажата между нами.

— Кстати, я Стоун. Ты же Скарлетт, верно? – ослепляет она ту улыбкой, пытаясь быть милой.

Я закатываю глаза. Стоун не из вежливых, да и Скарлетт тоже не нужна любезность. Ей нужен нажим.

Скарлетт лишь вежливо кивает, затем наклоняется за рюкзаком, делая вид, что ищет что-то внутри – лишь бы не поддерживать беседу. Стоун поворачивается ко мне и пожимает плечами.

"Ты говняный напарник", – беззвучно говорю я.

"Иди в жопу!" – отвечает она.

Хочешь сделать что-то хорошо – сделай это сам.

Я разваливаюсь поудобнее, пока мое колено не касается ее ноги. Она хватает меня за бедро и с силой сдвигает мои ноги.

— Ты совсем? – рычит она.

— А что такого? – дразню я, снова их раздвигая.

Я вижу, как она стискивает зубы, но больше ко мне не прикасается.

Жаль.

Я разваливаюсь на стуле, изучая ее. В своем унылом наряде Скарлетт выглядит так, будто готова заточить себя в монастырь. Ну серьезно, какая нормальная двадцатитрехлетняя студентка носит такое?

Скарлетт, вот кто.

Раз Стоун, похоже, не собирается больше ничего говорить, теперь когда профессор Харпер начала свою лекцию, мне придется встряхнуть ситуацию. Я начинаю играть с ее свободно свисающим хвостом, и кожа на ее шее покрывается мурашками. Мне нравится, что каждый раз, когда я к ней прикасаюсь – даже если просто перебираю шелковистые пряди ее темно-каштановых волос – ее тело реагирует на меня. И я представляю, как еще можно его спровоцировать.

Менее невинными способами.

— Прекрати, – шипит она сквозь зубы.

— Это тебя отвлекает?

— Да. Держи свои руки при себе.

— Зачем? Мне так нравится с тобой играть.

Она поворачивает голову, и ее темные глаза вспыхивают огнем.

— Я тебе не игрушка.

Я наклоняюсь к ее шее, и ее чувствительная кожа тут же покрывается легким румянцем, едва мое дыхание касается ее поверхности.

— Ох, Скар, но так оно и есть. Ты моя самая любимая игрушка, – признаюсь я, и мой голос звучит глубже, чем я ожидал.

— Я пытаюсь сосредоточиться, – выдыхает она, не отрывая взгляда от моего кадыка и стараясь не смотреть мне в глаза.

— Я тоже. Но ты мне мешаешь.

От нее пахнет ее любимым ароматом цветущей вишни – сладко, маняще. Ароматом, так непохожим на саму хозяйку, и в то же время таким ее.

— Ты не можешь продолжать это делать, Истон. Ты постоянно пристаешь ко мне на занятиях. Я могу донести на тебя, ты знаешь? – угрожает она, наконец подняв подбородок и посмотрев мне в глаза.

Я мягко беру ее за подбородок, притягивая ближе, пока мы не начинаем дышать одним воздухом.

— Не думаю, что ты это сделаешь. Тебе нравится, когда я уделяю тебе внимание.

— Чего ты хочешь, Истон? – спрашивает она, не отрицая моих слов. — Просто скажи, чтобы мы могли наконец с этим покончить.

— Я еще не решил. Но, думаю, ты догадываешься.

Я провожу языком по губам, сокращая и без того крошечное расстояние между нами. Аромат ее духов впитывается в мою кожу, и мне интересно, будут ли ее губы такими же сладки на вкус. Я застываю в этом моменте, который сам же и создал, и весь мир вокруг нас растворяется. Так просто было бы наклониться и поймать ее дрожащую нижнюю губу своими.

Просто не двигайся, Скар. Еще немного. Еще немного, детка.

Ее грудь тяжело вздымается под бежевым свитером, сердце колотится в унисон с моим. Я уже готов забыть про осторожность, как вдруг ее ладони с силой упираются мне в грудь. Она впопыхах хватает тетрадь, но через секунду уже сметает все вещи в рюкзак и выбегает из аудитории – точь-в-точь как на прошлой неделе.

— Гладко сработано, засранец, – язвит Стоун, тоже собирая свои вещи, чтобы пойти за Скарлетт.

Я раздраженно выдыхаю, откидываю голову назад и закрываю глаза, наслаждаясь ее цветочным шлейфом, который та оставила после себя.

Ты не сможешь убегать вечно, Скар. Рано или поздно я тебя поймаю.

Глава 6

Истон

Черт бы тебя побрал, Скарлетт!

Моя скромная церковная мышка ловко меня провела, чего я никак не ожидал. После нашей стычки на занятии у Харпер Скарлетт взяла и пропала: до конца недели она не появлялась ни на одном занятии, где мы могли бы пересечься, лишив меня возможности к ней подступиться. Я-то думал, пастор Дэвис человек строгих правил, и она вряд ли осмелится прогуливать, боясь расстроить дядю. Но эта маленькая, кроткая лисичка меня переиграла.

Интересно, что еще она скрывает?

Конечно, не только Скар была в ярости из-за моих домогательств. Стоун тоже устроил мне взбучку. Трещала про то, что мух ловят на мед а не на уксус, что бы этот бред не значил. Мне не нужны мухи. Моя добыча – маленькая, застенчивая мышка в очках, а мышей, как известно, ловят только в мышеловки. Вот только я пока не решил, какую приманку использовать.

Из-за этого прокола мне пришлось пойти по стопам Финна и взяться за слежку. Последние несколько дней я тайком наблюдал за каждым шагом Скарлетт. Вместо того, чтобы использовать связи, которые у меня есть, я решил разузнать все сам – и кое-что в ее жизни оказалось весьма любопытным.

Но в остальном – не о чем.

Кроме занятий, которые она пропустила, чтобы быть подальше от меня, Скарлетт посещала остальные занятия с религиозным рвением. Всегда сидела на задних рядах, стараясь оставаться незаметной. На этой неделе я каждый день видел, как она сидит в библиотеке и ест ланч из бумажного пакета, уткнувшись в учебники. За все время я ни разу не заметил, чтобы она пользовалась телефоном, если не считать пары звонков – наверное, от дяди или тети. Дважды после уроков она ходила на репетицию хора, а потом ехала к пастору на ранний ужин.

Ее рутина, скучная и предсказуемая, меня не удивила. Отсутствие друзей и социальной жизни – постоянный фон ее существования с тех пор, как та десять лет назад переехала в Эшвилл. Я знаю это не понаслышке, поскольку следил за каждым движением этой кареглазой брюнетки и раньше.

Насколько мне известно, за все время, что Скар живет здесь, она подружилась лишь с одним человеком. К моему глубочайшему раздражению, в выпускном классе к ней привязался этот чертов Брэд Петерсон. Тощий заучка в бежевых хаки и скучных поло, под стать своей бледной физиономии. Этот опрятный ублюдок не заслуживал права дышать с ней одним воздухом, но каким-то образом сумел перелезть через те высокие невидимые стены, которыми она ограждала себя от людей. Она впустила его в свою жизнь, и я возненавидел этого тощего засранца всей душой. Я ненавидел каждую улыбку, которую она ему дарила, каждый блеск в глазах, который он у нее вызывал, каждое чертово прикосновение. Я ненавидел его яростью тысячи солнц.

Но ничего не предпринял. Я сам перетрахал пол выпускного класса. По какому праву я мог требовать, чтобы он отвалил от Скар? Что она ему не принадлежит и никогда не будет? У меня не было ни единого аргумента, и я это понимал.

Но однажды ночью, мертвецки пьяный, я навестил этого задохлика. Ворвался на собрание шахматного клуба, прижал его к стене за лацканы и пообещал, что если он хоть раз ее обидит, я разобью ему лицо, переломаю ноги и отрежу пальцы, чтобы он больше никогда не смог играть в свои дурацкие настолки. Не самая эффектная угроза, но сработало.

Мы выпустились через две недели, и я больше не видел его рядом со Скарлетт. Не знаю, рассказал ли он ей о моем визите. Мне должно было быть стыдно, что я отнял у нее единственного друга, но моя ревнивая натура не позволила мне испытать ни капли раскаяния.

И сейчас меня душит та же ревность, пока я следую за машиной Скарлетт, гадая, куда, черт возьми, она направляется в одиннадцать вечера в пятницу – да еще и в платиновом парике и черном плаще.

Да, моя слежка подтвердила некоторые догадки о ее повседневной жизни, но и породила новые вопросы. Например, насчет места, которое она называет домом.

Я был уверен, что Скарлетт до сих пор живет с опекунами, поскольку я знал, что она не живет в общежитии Ричфилда. Но эта теория разлетелась в прах в первый же день, когда я проследил за ней после учебы. Оказывается, совершенно незаметно для всех, и для меня в том числе, Скарлетт живет одна в маленьком коттедже на границе леса Оукли. Настолько уединенном месте, что вокруг – только шелест дикого леса и шорохи его обитателей.

После того как Дик женился на моей матери, я усвоил: приватность стоит дорого. Ее коттедж выглядит так, будто за него пришлось выложить кругленькую сумму. Как у племянницы пастора, одевающейся скромнее нищенки, оказались на это деньги – для меня загадка.

В первую ночь я часами сидел в машине среди деревьев, гадая, к кому она наведалась. Это было единственное логичное объяснение. Но когда ночь сменилась рассветом, мои догадки изменились. Они нарисовали картину, в которую я бы никогда не поверил, не увидь все своими глазами. А после пары звонков с запросами о владельце этой недвижимости мои подозрения подтвердились – это ее дом, каким бы невозможным это ни казалось. Но как она его получила – для меня пока тайна.

Еще одна странность, рождающая в голове самые дикие теории: Скарлетт не выключила ни одной лампы в доме за всю ночь. Как будто темнота была чем-то, что нужно было избегать любой ценой. Так было в ту ночь – и во все последующие.

Но если раньше я был просто озадачен, то сейчас, осторожно преследуя ее машину в направлении гор Блю-Ридж, я и вовсе терялся в догадках.

Куда ты, черт возьми, направляешься, Скар?

Она сворачивает на скрытую дорогу и еще десять минут петляет среди леса, пока не проезжает через широкие черные ворота – распахнутые, будто ждут ее. Я следую за ней с выключенными фарами, но когда впереди вспыхивают яркие огни, сбавляю скорость и прячусь в кустах, чтобы остаться незамеченным. Если до этой ночной поездки я был слегка озадачен, то теперь я в полном недоумении.

Где мы, черт возьми, находимся?

Я окидываю взглядом неожиданную картину, пытаясь разгадать хоть какую-то подсказку. В центре обширного луга, спрятанного в горах, возвышается трехэтажный особняк, от которого так и веет жизнью. Машина Скарлетт скрывается из виду, направляясь к заднему входу роскошного здания.

Пока я жду ее возвращения, выхожу из грузовика, прислоняюсь к капоту и закуриваю, нервно постукивая сигаретой по пачке перед тем, как прикурить. Мне не нравится это чувство – будто меня намеренно держат в неведении. Раздражение нарастает с каждой новой шикарной машиной, проезжающей мимо в сторону этого явно секретного места. Лишь горстка избранных знает о его существовании, и осознание, что меня в их число не включили, бесит. С язвительной усмешкой наблюдаю, как гости передают ключи от авто швейцарам и поднимаются по мраморной лестнице к парадному входу. За час я насчитал семь прибывших – мужчины, кроме одной пары.

Что это за место?

И какого хрена здесь делает Скарлетт?

— К черту это, – хрипло бросаю я, швыряя недокуренную сигарету под ноги, где уже валяется с десяток окурков, и грубо затаптываю ее ботинком.

Простым ожиданием в кустах ответов не добьешься. С новой решимостью я возвращаюсь в грузовик, подъезжаю к таинственному особняку и паркуюсь, игнорируя услуги парковщика. В доме гремят музыка и смех, но высокие двустворчатые окна плотно задернуты темно-бордовыми шторами, скрывая происходящее внутри. На последней ступеньке меня встречают четверо крепких охранников, перекрывающих вход. Если я хочу докопаться до истины, мне нужно попасть внутрь.

— Фамилия, – бросает один из вышибал в смокинге, даже не отрываясь от планшета.

— Прайс, – широко улыбаюсь я, внутренне ненавидя себя за то, что прикрываюсь именем отчима.

Охранник неспешно сверяется со списком и качает головой.

— Вас нет в списке приглашенных.

— Проверь еще раз, – отвечаю с нарочитой надменностью, рассчитывая, что подобное обращение для него привычно. Любая слабина может вызвать подозрения.

— Я вынужден попросить вас уйти, – невозмутимо заявляет он, ни капли не смущаясь. — Возвращайтесь, когда ваше имя появится в списке, или не возвращайтесь вообще.

Вот же сука.

Первый раз в жизни я сознательно использую фамилию отчима, а этот тип даже бровью не повел. Я окидываю взглядом его троих коллег: даже если смогу уложу одного или двоих, четверых не получится. Решаю отступить. По крайней мере, на сегодня.

— Еще увидимся, – бросаю я с темной усмешкой и подмигиваю, разворачиваясь к лестнице.

Но улыбка сходит с моего лица, когда у подножия появляется знакомый полуночно-синий Aston Martin. Стискиваю зубы, наблюдая, как Томми-бой с напускным снобизмом бросает ключи швейцару. Заметив меня, он сокращает дистанцию между нами с вызывающе-презрительной ухмылкой на губах.

— Так-так-так, кого я вижу! Драгоценный бастард Эшвилла.

Я бы с удовольствием размазал его холеную рожу за эти слова, но понимаю: это поставит крест на моих шансах когда-либо проникнуть сюда. Вряд ли избиение единственного сына сенатора Максвелла добавит мне очков. Нужно действовать умнее, а не вестись на провокации этого выскочки.

— Не удивлен, что ты здесь, – отвечаю я с наигранной скукой, игнорируя его выпад.

— Конечно, я здесь. "Латунная Гильдия" принимает только лучших из лучших. А раз ты торчишь снаружи, значит, тебя сочли недостойным. Честно говоря, не удивлен.

Ублюдок.

Но теперь я знаю название этого места. Интересно, что еще этот идиот Томми может мне сболтнуть.

— Что это за место вообще?

— Разве не очевидно? Джентельменский клуб. Для благородных господ, а не для отбросов, – насмехается он, похлопывая меня по плечу, прежде чем двинуться к охране.

— Твоя невеста в курсе, что ты частый гость в борделях? – бросаю я ему вдогонку достаточно громко.

Томми замирает на ступеньке и оборачивается, вся его напускная надменность мгновенно испаряется.

— Кеннеди знает ровно столько, сколько ей нужно знать. И если ты не хочешь, чтобы весь город узнал, что тебя не пустили в самый элитный клуб Эшвилла, советую заткнуться.

Чмошник.

— Максвелл. – Объявляет он у входа, и охранники мгновенно пропускают его, будто это имя – волшебный пароль.

Я возвращаюсь к грузовику и отъезжаю назад в кусты, где продолжаю ждать Скарлетт, с каждой минутой закипая все сильнее. Три часа бесконечной ругани – и когда ее машина наконец выезжает, я уже настолько зол, что готов проломить стену. Но мое путешествие в страну чудес на этом не заканчивается. Скарлетт выбирает совершенно другой маршрут, не тот, которым мы сюда приехали. Она петляет по глухим дорогам, о которых я даже не подозревал, и добирается до своего коттеджа в два раза дольше. Теперь меня мучает не только вопрос, что она делала в этом тайном клубе, но и зачем ей понадобилось так запутывать следы. Зачем ехать час, если можно было добраться за тридцать минут?

Всю эту ночь можно назвать, мягко говоря, странной. Хотя я и намекнул Томми, что это бордель, он не поддался, оставив меня в неведении. Если то, что он сказал, правда – что это что-то вроде клуба для избранных – то что там делала Скарлетт?

Я знаю, что у нее нет лишних денег. Пастор Дэвис не купается в миллионах, как прочие обитатели Нортсайда. Так зачем ей там быть? Может, она там работает? Она ведь зашла не через главный вход, как остальные гости. Логично предположить, что она персонал. Но чем именно она занимается среди этих богатых ублюдков? И не таким ли способом она смогла заработать на этот уединенный коттедж?

Она с ними трахается?

Не потому ли Общество охотится за Скарлетт? Потому что она знает, кто они?

Мой мозг перебирает одну грязную версию за другой, и я медленно схожу с ума. Эта девушка стала еще загадочнее, чем была.

Мне нужны

Сейчас.

И если фамилия Прайс не откроет мне дверь, я точно знаю, какая откроет.

Глава 7

Истон

— Ричфилд, – уверенно заявляет Линкольн, всем своим видом воплощая аристократическую власть, которая принадлежит ему по праву.

Я усмехаюсь в сторону вышибалы, который прошлым вечером не слишком тонко намекнул мне, чтобы я проваливал, – а теперь стоит лицом к лицу с любимцем всего Эшвилла. Он даже не утруждает себя проверкой фамилии Ричфилд на своем планшете, а лишь кивает головой в сторону своих коллег у входа, пропуская нас.

— Говорил же, что мы еще увидимся. – Моя самодовольная ухмылка говорит сама за себя – я откровенно наслаждаюсь тем, какой козырь привел сегодня вечером, и он ничего не может с этим поделать.

Его натянутая улыбка – бальзам на мою мстительную душу.

— Добро пожаловать в "Латунную Гильдию". Для нас честь видеть вас иваших друзейв числе VIP-гостей сегодняшнего вечера, – добавляет он, бросая взгляд на внушительную свиту, с которой явился Линк.

Когда я попросил Линка помочь мне – а точнее, воспользоваться его фамилией – чтобы попасть сюда, я думал, что мы отправимся только вдвоем. Но мне следовало знать, что Кольт не упустит шанса присоединиться, а Финн и Стоун начнут ныть и жаловаться, пока мы не согласимся взять их с собой. Мои друзья – любопытные засранцы. Такие уж мы.

— Благодарю, – отвечаю я, замечая, как Линк пытается скрыть улыбку.

— Просто из любопытства… фамилия Тернер тоже открыла бы нам двери этого подобия игровой комнаты Вилли Вонки?

Вышибала вновь хмурится, явно не испытывая к Кольту того же почтения, что к Линку.

— Да. Открыла бы.

— Почему-то я не удивлен, – сквозь зубы бросает Кольт. — Ну что ж, посмотрим, сколько неприятностей мы тут сможем устроить, а?

Он зол, что его отец знал о "Латунной Гильдии", но скрывал это от него. Если их отношения и без того натянуты, эта деталь точно добавит масла в огонь.

Не то чтобы меня это волновало. Мне и своих "проблем с папочкой" хватает, чтобы разбираться еще и с Кольтом.

— Телефоны, – сухо произносит один из охранников, преграждая нам путь.

— Прошу прощения?

— Телефоны. С ними нельзя.

— Да я ни за что не отдам свой телефон, – упирается Кольт.

— Тогда, полагаю, вы не сможете присоединиться к своим друзьям. Конфиденциальность – наш главный принцип, – настаивает вышибала, потряхивая небольшим ящиком.

— Просто отдай его, Кольт, – приказывает Линк.

— Мне это не нравится, – сквозь стиснутые зубы возражает тот.

— Тебе и не должно нравиться. Просто отдай его.

Глаза Кольта, обычно яркие, как изумруды, становятся холодными, как камни, когда он подчиняется и бросает телефон в ящик. Признаюсь, мне тоже не по себе оставлять свой без присмотра, но что они смогут с ним сделать? Без моего лица разблокировать его не получится. Так что у них в руках окажется просто бесполезный кусок металла – а если это цена входа, так тому и быть.

Когда телефоны всех оказываются в руках "гильдейских" громил, нас наконец пропускают внутрь. Стоит мне переступить порог просторного холла с высокими потолками, как я изо всех сил стараюсь скрыть удивление от увиденного.

— Так вот на что, должно быть, похож Вегас, – восхищенно произносит Стоун, озвучивая мои мысли.

Такое ощущение, будто мы попали в сцену из фильма о Джеймсе Бонде – вот-вот нам подадут мартини "взболтанный, но не смешанный", и мы отправимся на поиски злодея, который непременно раскроет перед нами свои безумные планы до конца вечера. Но такое бывает только в кино, а мы явно не в нем. Это реальная жизнь – даже если сейчас она на нее не похожа.

Спрятанное в горах Блю-Ридж подпольное казино сверкает всеми огнями, какие только можно ожидать от подобного заведения. Блэкджек, крэпс, рулетка, покерные столы, игровые автоматы – чего тут только нет. Все это можно найти здесь, в "Латунной Гильдии".

Это логово греха. Вот что это за место. Азартные игры, выпивка, элитные эскортницы – здесь есть все. И все это тщательно скрыто от посторонних глаз, чтобы любой грех, совершенный в этих стенах, так в них и остался.

Любопытство берет верх над прежней настороженностью: неужели мы наткнулись на излюбленную игровую площадку Общества?

— Добрый вечер, джентльмены. Меня зовут Руби. Я буду вашей хостес7 на сегодня. – Приветствует нас рыжеволосая женщина.

На ней черное платье, настолько прозрачное, что я могу разглядеть очертания ее сосков. Судя по внешности, ей чуть за тридцать – уточненная, с безупречными манерами, несмотря на откровенный наряд.

Я пытаюсь вспомнить, видел ли ее раньше, но, за исключением элегантно одетых мужчин с Нортсайда, женщин здесь трудно опознать.

Хостес приближается к Линкольну, прекрасно понимая, кто здесь главный. Ее томный, обещающий взгляд – чистой воды спектакль. Она и две темнокожие красотки по бокам владеют искусством соблазнения в совершенстве. Их полуприкрытые веки, голодные взгляды – все тщательно продумано, чтобы заставить гостей-мужчин раскрыть кошельки. И, судя по беглому осмотру зала, они отлично справляются со своей задачей.

— Чем "Латунная Гильдия" может порадовать вас сегодня? Азартными играми, шоу… или, может, компанией?

— Все зависит от обстоятельств. Несколько минут назад сюда вошла платиновая блондинка, пробудившая мое любопытство. Она в числе работающих девушек? – спрашивает Линкольн, и его бархатный южный акцент заставляет ресницы Руби трепетать.

— О, ты, должно быть, имеешь ввиду Ангел. Нет, милый. Как бы мы ни хотели заполучить ее, она не продается, – объясняет она, проводя длинным красным ногтем по накрахмаленной рубашке Линка.

Не знаю почему, но ее слова о том, что Скарлетт не продается, вызывают у меня облегчение.

Ангел.

Господи, Скарлетт. Ангел? Серьезно?

Не слишком оригинально, но, полагаю, в таком месте имена не имеют значения.

— Но если тебе приглянулась Ангел, я могу провести тебя в демонстрационный зал, – добавляет Руби, переплетая пальцы с пальцами Линкольна и слегка прикусывая его челюсть.

Эта женщина – сплошная страсть без прелюдий.

Линкольн тихо усмехается, прежде чем крепко

— Пожалуйста. Люблю хорошее шоу.

— Ах, сладкий, я с радостью его тебе устрою.

— Сначала Ангел, Руби.

На ее губах вновь расцветает соблазнительная улыбка, ей кажется, что он уже на крючке.

— Твои друзья присоединятся или мои девочки могут немного с ними поиграть?

— Я бы с удовольствием поиграла, – мурлычет одна из темнокожих сирен, прикусывая губу и бросая взгляд на Стоун.

— Думаю, нас можно убедить. Не так ли, Финн? – подначивает Кольт с томной усмешкой, пока черноволосая искусительница накручивает прядь волос Стоун на палец.

Финн резко бьет Кольта локтем в живот и отбивает руку эскортницы от Стоун.

— Руки прочь, – рычит он.

Чернокожая соблазнительница высовывает язык с преувеличенной надутостью.

— С тобой не повеселишься.

— Да, малыш. С тобой не повеселишься, – дразнит Стоун с самодовольной ухмылкой.

— Я покажу тебе, что такое веселье, – хрипит Финн, хватая Стоун за руку и уводя ее в неизвестном направлении.

— Куда это они? – угрюмо спрашивает эскортница.

— Зная этих двоих, искать любой темный угол, чтобы оттрахать друг друга до потери пульса, — смеется Кольт. — Но не переживай, дорогуша, я смогу тебя развлечь.

— Никто не будет никого развлекать, – строго обрывает его Линкольн, бросая кузену недовольный взгляд.

— Видите?Вот ктотут настоящий зануда. Вы с Истом идите делайте свое дело. А кто-то из нас должен разведать обстановку. Покажите мне тут все, красавицы, – говорит он, обнимая за талию двух девушек и направляется в игровую зону.

Плечи Линка напрягаются, он чувствуя себя неуютно из-за того, что Кольт остается один.

— Он взрослый мальчик, Линк. К тому же, он прав. Кому-то нужно осмотреться, – шепчу я ему так, чтобы Руби не услышала.

Он коротко кивает, затем переводит взгляд на хостес, которая расплывается в улыбке.

— Ну что, начнем?

— Веди, – говорит Линкольн, и на его лице снова появляется улыбка "золотого мальчика".

Мы следуем за Руби через лабиринты роскошного особняка, пока, наконец, не оказываемся в просторном, тускло освещенном зале со сценой. Шелковый занавес скрывает выступающих, и у меня сводит живот от мысли, в какую новую адскую западню я попал. По всему залу расставлены столы, за которыми сидят и оживленно болтают белые воротнички, их лица едва освещены мерцанием свечей.

Хостес подводит нас к нашим местам, и я радуюсь, что это уединенная ложа в углу, где нас не заметят. Линкольн садится рядом со мной, а Руби заказывает нам два джина с тоником.

— Что ж, джентльмены, на этом я вас покидаю. Просто найдите меня, если вам что-нибудь понадобится. – Она подмигивает, наклоняется и целует Линка в уголок губ.

— Кажется, ты понравился Руби.

— Ей нравится моя фамилия, – без энтузиазма отвечает он, оглядывая зал, чтобы оценить посетителей.

Я фыркаю, заметив сенатора Максвелла. Конечно, этот похотливый ублюдок тут. До сих пор не верю, что люди голосуют за этого скользкого типа. Его маленькие глазки-бусинки и брюхо напоминают мне тех педофилов из списка розыска, что вывешивает ФБР. А когда я вспоминаю, что его сын тоже завсегдатай этого клуба, к горлу подкатывает желчь.

— Глянь, кто здесь, – бурчу я Линкольну, кивая в сторону сенатора.

— Не удивлен, – отвечает он, одаривая очаровательной улыбкой официантку, которая принесла нашими напитками.

— Знаешь, когда я был здесь в прошлый раз, Томми-бой тоже был здесь. Сомневаюсь, что он приходил ради шоу, – говорю я с горечью, но Линкольн даже бровью не ведет. — Как думаешь, Кен знает, что ее жених посещает такие места?

— Это не моя проблема, – отрезает он, отхлебывая джин.

Я закатываю глаза, потому что не понимаю, как он может так спокойно смотреть, как девушка, в которую он был влюблен всю свою жизнь, выходит замуж за двуличного ублюдка.

— Может, мне стоит ей рассказать? – добавляю я.

— Сомневаюсь, что это что-то изменит.

— И что это, черт возьми, должно означать?

— Это означает, что я знаю Кеннеди. Возможно, лучше, чем она сама себя. Если она решила выйти замуж за Томаса, то у нее есть на то причины.

— Я думал, замуж выходят по любви.

— Не по моему опыту, – отвечает он с едва уловимой улыбкой.

Дерьмо. Он говорит о своих родителях, а я бы не хотел затрагивать эту тему даже десятифутовым шестом. К счастью, возвращаются Финн и Стоун. Ее щеки раскраснелись, а на лице Финна сияет глуповатая улыбка. Эти двое трахаются как кролики. Мерзость.

— Рад, что вы вернулись вовремя, – говорит Линкольн с широкой улыбкой, и все его тяжелые мысли будто испаряются.

Я завидую ему в этом.

Если его кузен Кольт умеет выключать свои эмоции так же, как кто-то выключает свет, то Линкольн мастерски контролирует каждую на своем лице. Если он хочет, чтобы вы думали, будто он счастлив, в то время как внутри умирает, – он с легкостью это изобразит. Если он ненавидит вас всем существом, но хочет, чтобы вы думали, будто он восхищается вами, – он изобразит и это.

Иногда я задумываюсь, не надевает ли он маску и перед нами. Это глупое, навязчивое чувство, но временами оно всплывает, нравится мне это или нет. Но какую бы версию себя Линкольна не выбрал, у него всегда будет моя преданность. Потому что я всегда буду на его стороне.

— Так что это за шоу? – спрашивает Стоун, хватая мой напиток и отхлебывая.

Эта девчонка чувствует себя как дома. Она понравилась мне с первой минуты. Сама себе хозяйка. Настоящая. Именно такая, какая нужна была Финну. Конечно, как и Кен, она любит совать нос туда, куда не следует. Я все еще считаю, что ей не стоило сюда приходить, но уже начинаю понимать: куда Финн, туда и она, и наоборот. Думаю, дело даже не в любви. Просто так устроены Финн и Стоун.

Не получив ответа, она бьет меня по лбу.

— Эй! – я хмурюсь, потирая ноющее место.

— Не эйкай на меня. Ты же привел нас на эту тусовку. Значит должен быть в курсе всего. Ты хотя бы спросил у Руби, какое отношение к этому месту имеет Скарлетт или Ангел?

— Нет, – бормочу я, раздраженный тем, что эта южанка оказалась расторопнее меня.

— Как думаете, нам покажут стриптиз? –

— Сомневаюсь. Зачем просто смотреть на товар, если его можно сразу купить? – вставляет Линкольн.

— Я думала, ты говорил, что она ходит в церковь, – вклинивается Стоун.

— Видимо, я ошибался, – я закусываю внутреннюю сторону щеки.

Их домыслы терзают мои и без того натянутые нервы, и мне отчаянно хочется закурить.

Какого хрена ты делаешь в таком месте, как это, Скар?

Когда свет становится еще тусклее, и мягкий луч прожектора выхватывает центр сцены, я понимаю – ответ уже близко. Я сухо сглатываю, когда из динамиков раздается музыка. Резкие первые нотыDevil’s Playground от The Rigsмне знакомы, и, когда занавес начинает подниматься, мое сердце замирает от открывшегося передо мной зрелища.

Скарлетт стоит в сверкающем белом платье, опустив голову, сжимая микрофон, и ее чарующий, томный голос начинает петь первые аккорды песни. На ней тот же короткий белый парик, в котором она вышла из дома, глаза закрыты, пока она поет следующую строчку. Блестящие блестки покрывают ее веки, образуя крылья бабочки, и хотя длинное белое платье на тонких бретелях скрывает большую часть ее тела, свет прожекторов оставляет мало места для воображения. Я вижу каждый изгиб, округлость грудей, намек на гладкую кожу снизу. Все это доступно любому взору. Единственное, что действительно скрыто – ее руки, благодаря длинным белым перчаткам до локтей. Если бы не знал, что это та самая скромно одетая церковная мышка, которую я пол жизни избегал, я бы никогда не узнал ее. В отличие от ее мягкого голоса в церкви, здесь он чистый, хриплый, бархатный. Звук ее голоса напрямую ударяет мне в член, и, видя, как остальные посетители ерзают на местах, понимаю – на всех этих старых ублюдков она действует точно так же.

Все внутри меня сжимается, пока она продолжает петь эту мелодичную, чувственную песню. Ее соблазнительный голос заставляет нас следовать за ней в тот самый демонический мир сладких грехов, о котором она поет. А затем, на втором куплете, к ней присоединяются мужские голоса, и трое танцоров с обнаженными торсами появляются на сцене, касаясь ее, как любовники. Я сжимаю кулаки под столом, когда один из них отводит ее волосы, чтобы коснуться губами шеи. Другой медленно проводит руками по ее изгибам, а третий опускается перед ней на колени, его лицо – в считанных сантиметрах от ее обнаженной кожи. Все трое синхронно шевелят губами, подпевая, но только ее голос звучит по-настоящему. Я вижу, как ее соски напрягаются под тонкой тканью платья, когда один из мужчин прижимается к ее груди. Она проводит пальцами по его волосам, ни на секунду не сбиваясь с ритма.

Это одно из самых эротичных зрелищ, что я когда-либо видел. И я ненавижу ее за это.

Где та скромница, что сторонилась любых знаков внимания?

Где та тихая, незаметная студентка в очках и простой одежде, на которую никто не обращал внимания?

Потому что здесь ее точно нет!

Вместо нее – суккуб8, сводящий мужчин с ума и заставляющий их молить о ее внимании. Эта пытка длится еще пять песен, каждая из которых оставляет публику в том же горячем смятении, жаждущем каждого ее следующего слова. Она полностью одета, она всего лишь пела – но у меня такое чувство, будто я только что наблюдал самый откровенный приватный танец в мире.

Когда занавес, наконец, опускается, все вскакивают с мест, аплодируя. Все, кроме нашего столика.

Я в ярости.

Я вне себя.

Я возбужден до предела.

— Малыш, – стонет Стоун на ухо Финну, и в ее голосе звучит та же боль, что и во мне.

— Я тебя понял, негодница, – хрипло бормочет он, поднимаясь. — Нам нужно отойти на минутку, — бросает он нам, крепко держа Стоун за талию.

— Да просто свалите уже, блядь! – кричу я, разозленный тем, что им приспичило трахаться после выступления Скарлетт.

— Прости, чувак, – Финн пожимает плечами, ему хватает приличия выглядеть смущенным, пока Стоун утаскивает его за собой.

Линкольн тихо посмеивается, и мне нужно собрать всю волю, чтобы не вмазать своему лучшему другу по морде.

— Чего ржешь?

Он качает головой, но эта ехидная ухмылка говорит сама за себя.

К черту! Я уже собираюсь наброситься на него, когда появляется Кольт – его волосы всклокочены, как будто за них держалась какая-то девчонка, пока он ее трахал.

— Пора уходить, – говорит он жестко.

Я полностью с ним согласен, но, кажется, причины у нас разные.

— Что случилось? – обеспокоено спрашивает Линкольн.

Кольт хватает со стола стакан Линкольна, одним глотком осушает джин и со стуком ставит его обратно.

— Это место официально потеряло для меня свою привлекательность, – он вытирает рот рукавом.

— Скажи уже прямо.

— Здесь мой отец.

— Может, он пришел на шоу, – пытается успокоить Линкольн.

— Мы оба знаем, что этот ублюдок пришел сюда не для того, чтобы смотреть, как кто-то танцует.

— Поет. Она не танцевала. Она пела, – пытаюсь я оправдать Скарлетт.

Но кого я обманываю? Скарлетт только что заткнула за пояс все порно, что я смотрел с двенадцати лет.

— Да мне насрать. Мне нужно свалить отсюда, пока я не натворил такого, о чем мы все будем жалеть.

Это значит, что Кольт взорвется и разнесет этот особняк к чертям собачим.

— Ладно, уходим.

Линкольн поднимается с места, кивком указывая мне следовать за ним. Я медленно иду позади, но в самый последний момент, когда уже собираюсь выйти, снова начинает играть музыка. Занавес поднимается, и на этот раз Скарлетт – в длинном облегающем черном платье и черном парике, к счастью, одна на сцене.

Когда она запевает первые строкиThe Devil Within, в моей голове рождается идея – такая, что не только удовлетворит Общество, но и доставит мне огромное удовольствие.

Попалась, ангелочек. Скоро ты будешь умолять о дьявольской милости.

— Куда это ты? – Линкольн хватает меня за руку, видя, что я разворачиваюсь обратно в зал.

— Думаю, я дождусь конца второго сета и поздравлю Ангел с выступлением, – отвечаю я с хищной ухмылкой.

— Так вот как ты собираешься это разыграть?

Я пожимаю плечами.

— Есть

Линкольн задумчиво проводит пальцами по подбородку, но не возражает. Его взгляд переключается на Кольта – тот вот-вот сорвется.

— Подожди здесь.

— Линк…

— Просто дай нам пять минут, Кольт. Не делай глупостей.

— Ничего не обещаю.

Линкольн раздраженно выдыхает и кивает в сторону бара, где стоит Руби.

— Иди поговори с ней, Ист, но постарайся сделать это побыстрее.

Раз уж Кольт на взводе, Линк не оставит его одного. Меня это устраивает. Я лучше работаю в одиночку.

Я подхожу к хозяйке вечера, которая зорко следит за залом. Руби, должно быть, та самая мадам, которая держит все под контролем – и девушек, и гостей в дорогих костюмах.

— Передумал насчет компании на сегодняшний вечер? – кокетливо спрашивает она, заметив мое приближение.

— Вообще-то, я хотел бы сказать пару слов вашей главной исполнительнице.

Ее брови резко сдвигаются, лицо становится закрытым.

— Это невозможно.

— И почему же?

Она обвивает руками мою шею – якобы соблазняя, но на самом деле отвлекая – и, касаясь своим носом моего, шепчет:

— Наш Ангел готовит перышки к полету. Мы не можем ее беспокоить. К тому же, насколько я помню, ты здесь с Ричфилдами, но не один из них. Мы делаем исключения лишь для VIP-персон.

Я стискиваю зубы, но улыбаюсь самой обаятельной улыбкой.

— Что ж, значит, нам просто нужно это исправить, верно?

Глава 8

Истон

Я жду до последней минуты, прежде чем зайти в аудиторию. Мне не удалось добиться от Скарлетт объяснений насчет ее ночных похождений в прошлую субботу, но это не значит, что я не попытаюсь вытянуть из нее правду при свете дня.

Как я и ожидал, Скарлетт сидит в одиночестве, уткнувшись носом в свою верную тетрадь. Я поднимаюсь по ступенькам и занимаю свободное место рядом с ней. Почувствовав мое присутствие, она поднимает голову, и ее темно-карие глаза встречаются с моими – в них читается отвращение. Она напрягается, но тут же возвращается к конспекту, делая вид, будто меня здесь нет.

Так дело не пойдет.

Я с шумом захлопываю ее тетрадь и наклоняюсь к ее шее. Ее спина мгновенно выпрямляется, словно по струнке, а взгляд упорно устремлен к доске впереди.

— Уходи, Истон. Это даже не твой предмет.

Она права. Не мой. Но на прошлой неделе она не появлялась на тех лекциях, где мы пересекались, так что теперь я решил сменить тактику.

— Мне больше понравился твой субботний наряд, – шепчу я ей на ухо, наблюдая, как ее фарфоровая кожа мгновенно покрывается румянцем от моего дыхания.

Это ложь, но мне хотелось вызвать у нее реакцию.

Ее губы сжимаются, когда я откидываюсь назад и демонстративно оглядываю ее с ног до головы.

В отличие от той ночи в "Латунной Гильдии" сейчас на ней привычный "камуфляж". Безупречно собранный хвост придает ей строгий, деловой вид. Объемный свитер успешно скрывает все те соблазнительные изгибы, от которых у тех идиотов текли слюни. А завершает образ ее фирменный аксессуар – толстые очки в темной оправе, прячущие ее лучшую черту: большие, выразительные карие глаза. Я представляю, как они расширяются, когда она собирается кончить.

Никто не представляет эту версию Скарлетт.

Никто, кроме меня.

— Скажи, тебе доставляет нездоровое удовольствие осознавать, что ты всех дурачишь?

Она продолжает молчать, высокомерно подняв подбородок и уставившись вперед. Меня бесит, что она не смотрит на меня, когда я с ней говорю. Бесит настолько, что я хватаю ее за подбородок и резко поворачиваю к себе, вырывая у нее легкий вздох.

— Тебя это заводит? Выставлять всех вокруг дураками?

— Единственный дурак здесь – ты, – шипит она, и в ее глазах плещется чистая ненависть.

— Да неужели? – я усмехаюсь, приближаясь так близко, что чувствую аромат ее лосьона с запахом сакуры. — Я не дурак, Скар. Я знаю, чем ты занимаешься по ночам. И если не будешь вести себя хорошо, я расскажу об этом всему миру. Начиная с твоего дядюшки-пастора.

В ее взгляде мелькает тревога, но она мгновенно маскирует ее презрением.

— Я не понимаю, о чем ты, – лжет она сквозь зубы, вырывая подбородок из моей хватки.

— Понимаешь. Но если хочешь играть в эту игру – посмотрим, кто окажется победителем.

— Я с тобой ни во что не играю.

— О, а как бы было весело, если бы поиграла, – провоцирую я. — Только не в этом своем чопорном образе. Ангел, однако… с ней я бы поиграл с удовольствием.

Надо отдать ей должное – она даже бровью не ведет от моих слов.

— Повторяю, я не понимаю, о чем ты. Просто уйди, Истон, – сухо отвечает она, бросая на меня равнодушный взгляд.

— Нет, не думаю, что сделаю это. У меня на нас с тобой есть большие планы.

— Меня это не интересует.

Мой взгляд скользит к ее губам с четким изгибом "лука Купидона", нижняя из которых пухлее верхней. Я снова беру ее за подбородок, но на этот раз провожу большим пальцем по этой самой нижней губе, и ее мягкость возвращает воспоминания о том, как она выглядела той ночью – словно бесстрашная богиня в полупрозрачном белом платье. Мой член дергается, давая понять, что воспоминания об этой картине не принесут мне никакой пользы. Тем более, он вполне доволен и тем, что сейчас надето на Скарлетт.

Я наклоняюсь ближе. Ее грудь учащенно вздымается, глаза расширяются, когда мои губы оказываются так близко, что почти чувствуют жар ее дыхания. Я могу это сделать. Просто наклониться и положить конец своим мучениям. И ее.

— Ист. Не надо. Пожалуйста.

Это чертово "пожалуйста" заставляет меня отстраниться и в бессилии откинуться на спинку кресла.

Я знаю, что для нас уже слишком поздно.

Карты уже розданы, и Общество решило все за нас. Хочу я разрушить жизнь Скарлетт или нет – это больше не мой выбор. В конце концов, она будет играть в их грязную игру. Как послушная маленькая мышка, она съест хлебные крошки, которые приведут ее к погибели.

Я подавляю угрызения совести – такие чувства мне сейчас ни к чему.

Мне нужна холодная голова.

Или это я использую ее?

Я поворачиваю голову и смотрю на эту скромную, закрытую девушку, которая не была такой неуверенной, когда пела перед толпой возбужденных незнакомцев, позволяя им жадно разглядывать себя.

Это я втянул нас в эту историю, или ты, Скар?

Кого мне винить, когда все это закончится?

Себя за то, что я разбил твое сердце, или тебя за то, что ты разбила мое?

Всю оставшуюся неделю я держусь подальше от цели Общества. Не потому, что хочу, а потому, что нужно дать Скарлетт немного пространства. Ровно столько, чтобы она собралась с мыслями и была готова к встрече со мной, когда я решу взять инициативу в свои руки.

Она знает, что мне известно о ее выступлении в "Латунной Гильдии". Пусть эта мысль гложет ее изнутри. Уже одно осознание того, что она занимается этим – черт знает как долго – сводит меня с ума. Почти как сейчас, пока я наблюдаю, как она садится в машину и уезжает на свой пятничный концерт. Как только огни ее задних фар исчезают из виду, я с силой захлопываю дверь своего пикапа и направляюсь к ее дому.

Руби сказала, что Ангел не продается, но тогда откуда у нее деньги на этот коттедж? У нее что, есть гребаный папик или что-то в этом роде?

Нет.

Это не похоже на Скар.

Откуда тебе знать?

Блядь!

Я взбегаю по трем ступенькам на ее крыльцо, пытаясь сохранить хладнокровие. Нужно сделать то, что задумано, не слушая предостерегающие голоса в голове. Телефон звонит как раз в тот момент, когда я собираюсь вскрыть замок. Я ругаюсь сквозь зубы, но отвечаю по громкой связи, чтобы не отвлекаться от дела.

— Где ты? – спрашивает Финн.

— Тебе не понравится мой ответ.

На том конце провода раздается долгий, преувеличенный вздох.

— Ты не можешь быть в клубе, я только что оставил Линка внизу на кухне.

— Нет. Меня определенно там нет.

— Ты делаешь какую-то глупость, не так ли?

— С чего ты взял? Глупости – это твоя специализация, не моя.

— Очень смешно, придурок. Ладно. Не хочешь говорить – не надо. Просто будь осторожен. Эти ублюдки из Общества не шутят.

Как будто я не знаю.

— Финн, как бы я ни любил наши разговоры по душам, сейчас я собираюсь положу трубку. Руки заняты.

— Неважно. Напиши, когда закончишь.

У меня уходит несколько попыток, прежде чем я наконец проникаю внутрь. Как всегда, Скарлетт оставила свет выключенным – она не любит возвращаться в темноту. Она боится мрака, тогда как я, напротив, нахожу в нем уют. И, осматривая ее дом, я понимаю, что это лишь одно из многих наших различий.

Дом уютный, хоть и слишком девичий на мой вкус. Я брожу по гостиной, пытаясь прочувствовать свою "добычу", но ничего не привлекает моего внимания. Словно весь интерьер скопирован из каталога Pottery Barn9. Ни фотографий, ни личных вещей. Кухня такая же – домашняя, уютная, но совершенно никак не отражает Скарлетт.

Затем я иду в ванную и открываю аптечку. Ее рецепты на Золофт10 и Ксанакс11 недавно обновлены, а вот Амбиен12 почти закончился. Я на собственном опыте знаю, как Скарлетт страдает от панических атак, но за последние годы она научилась держать их под контролем. Видимо, эти таблетки помогают – или хотя бы дают ей выспаться.

Если бы все наши проблемы решались так же просто, Скар.

Я заглядываю в ее спальню, и меня окутывает аромат весенних цветов. К моему раздражению, член тут же напрягается от этого запаха. Я подхожу к кровати, сажусь и роюсь в ящиках тумбочки, пока не нахожу в глубине одного из них "лучшего друга" любой девушки – вибратор. Губы сами собой растягиваются в дьявольской ухмылке, когда я беру в руки игрушку, которая доставляет ей удовольствие. Он не такой внушительный, как настоящий, но, возможно, для нее сойдет.

Ах, Скар. "сойдет" и "идеально" – это две совершенно разные вещи.

Скоро ты это поймешь.

В голову просачиваются образы, как она ласкает себя на этой самой кровати. Я облизываю губы, представляя, как у нее сбивается дыхание, когда она играет с клитором и вводит в себя свой верный вибратор. Если при входе в комнату я был лишь наполовину возбужден, то теперь мой член полностью готов к действию. Я сжимаю его, чтобы облегчить напряжение, и ложусь на ее постель. Аромат цветущей сакуры, исходящий от ее покрывала, снова ударяет в ноздри.

Она не приводит мужчин к себе домой.

Это я знаю точно.

Но встречается ли она с кем-то в том клубе?

До меня доходит, что моя скромная церковная мышка по-прежнему остается загадкой, которую я жажду разгадать. Которую ядолженразгадать – ради нас обоих. Потому что, боюсь, Стоун может быть права. Может, у Общества есть какая-то извращенная причина преследовать Скарлетт, помимо желания сделать нашу жизнь адом. Может, она связалась с одним из тех богатых ублюдков в клубе, а потом бросила его, и теперь они мстят? Или, может, изначально отказала кому-то?

Какой бы ни была причина, мне неприятно думать о Скар с кем-то другим. Я предпочитаю, чтобы она была одинока – как и я. Пусть кончает от своих пальцев, как ей заблагорассудится, главное – чтобы это были ее пальцы, и только ее.

Под всей этой уродливой одеждой, которую она упорно надевает в колледж, у Скарлетт чертовски красивое тело, за которое можно умереть. То первое платье, в котором она вышла

Острое желание закурить заставляет меня подняться с ее кровати, прежде чем я оскверню ее простыни, оставив на них свой запах в качестве "гостевого подарка". Пульс учащается, и сдерживаться становится все сложнее, но я не настолько больной ублюдок, чтобы реально это сделать, как бы сильно не манила меня эта идея.

Я выхожу на крыльцо, закуриваю и думаю о том, что через пару часов Скарлетт вернется домой – возбужденная после сегодняшнего выступления. Ненавижу, что не могу увидеть, как она властвует на сцене своим голосом и грациозными движениями, но тащить Линка с собой в качестве "сопровождения" – не вариант. Придется найти другой способ. И, как бы мне ни не хотелось в этом признаваться, я уже знаю, кто обеспечит мне доступ за двери этого клуба.

Я выдыхаю, наблюдая, как клубы табачного дыма покидают мои легкие и растворяются в холодном октябрьском воздухе, уносясь в сторону леса Оукли.

Я и не подозревал, насколько ты была близка к нам в ту ночью, Скар.

Но, как выяснилось, Общество оказалось еще ближе.

Так много вопросов остаются без ответов, когда речь заходит об этих ублюдках, и каждый раз, когда нам кажется, что мы разгадали хотя бы один, на его месте появляются два новых. Меня раздражает тот факт, что мы до сих пор даже не представляем, кто скрывается за Обществом. Я знаю, все заняты попытками вычислить, кто эти ублюдки, но пока мы лишь бьемся в закрытую дверь. Каждый, к кому я обращался, давал один и тот же ответ: "Общество – не более чем старая городская легенда Эшвилла". Однако последние месяцы ясно дали понять, что это не так.

Нашим единственным прорывов, как ни странно, стало обнаружение "Латунной Гильдии".

Интуиция подсказывает мне, что Общество как-то связано с этим подпольным клубом. Уверен, они даже не предполагали, что я обнаружу их греховную игровую площадку, когда отправили черный конверт с требованием выполнить их задание. Но я нашел. И был бы идиотом, если бы не копнул глубже. Кто знает, сколько еще тайн скрывается за его стенами?

Это будет справедливо, не так ли?

Раскрыть самые гнусные секреты наших шантажистов – достойное возмездие.

Все, что мне нужно – это время.

Время и Скарлетт.

И прямо сейчас я работаю над тем, чтобы заполучить последнее.

Глава 9

Скарлетт

Весь день я чувствую на себе чей-то взгляд.

Так продолжается уже довольно долго. Я пытаюсь убедить себя, что это паранойя, что ПТСР снова играет со мной злую шутку, но после тех намеков Истона в аудитории мне следовало бы довериться интуиции.

И все же меня не покидает тревога. Я знаю, каково это – оказаться в центре его внимания. По спине пробегают электрические разряды, кожа будто заряжается нерастраченной энергией.

Но сейчас это по-другому.

То гнетущее чувство, что преследует меня последний месяц, призывает к осторожности. Оно велит быть начеку. Давящая тяжесть отпускает меня только в "Латунной Гильдии". По иронии судьбы, именно на сцене, где видна всем, я чувствую себя в безопасности. Пока я здесь – мне ничто не угрожает. Но стоит сойти со сцены – и я снова беззащитна.

Я как раз размышляю, какой дорогой сегодня вернуться домой, когда тихий стук в дверь гримерки отвлекает меня.

— Войдите.

Дверь открывается, и я вижу в зеркале знакомое отражение. Одетая в потрясающее серебристое платье, Руби входит в комнату с теплой улыбкой на губах – такой, какую она дарит только "своим" девочкам.

— Сегодня ты была восхитительна, Ангел, – напевает она, гордо произнося мой сценический псевдоним, который дала мне сама.

Руби дает всем своим подопечным псевдонимы и почти заставляет нас клясться на крови никогда не раскрывать наши настоящие имена. Фальшивые имена и фальшивые улыбки – наш щит, чтобы сохранить личную жизнь в тайне. И я полностью за.

— Спасибо, Руби. Рада, что тебе понравилось.

Она подходит ближе и начинает вынимать шпильки, которыми я закрепляю парик во время выступлений. Я позволяю ей помочь и принимаюсь смывать блестки с лица.

— О чем задумалась? – спрашивает она, идеально подведенная бровь изящно изгибается, пока та изучает мое мрачное отражение.

— Ни о чем. Просто устала, – лгу я.

Нет смысла тревожить Руби своими переживаниями. Я и так знаю, что она скажет: попытается успокоить, убедить, что мне ничто не угрожает, что никто в "Латунной Гильдии" не посмеет мне навредить, и все это лишь в моей голове. Но я-то знаю правду. Каждый в этом мире готов причинить боль другому. Мир полон хищников, ищущих идеальную жертву. Моя задача – быть умнее и не попасться.

— Твой покровитель спрашивал о тебе сегодня.

Мое лицо вытягивается.

— И что ты ему ответила?

— Что после такого выступления тебе наверняка нужно отдохнуть.

— Спасибо, – бросаю я ей слабую улыбку.

— Он заботится о тебе, ты же понимаешь?

Я сжимаю губы, и она замечает печаль на моем лице.

— Все не так, и ты это знаешь.

— Должно быть, какого-то так и было. Иначе зачем ему столько для тебя делать? – искренне любопытствует она.

Для Руби секс всегда сделка. Будь то обмен сердцами, услугами или деньгами. Сколько бы я ни не говорила, что у меня с Оуэном ничего не было в обмен на его благодеяния, она мне не верит.

— Потому что я напоминаю ему о ней, – честно отвечаю я.

Она вздыхает.

— Знаю, тебе не нравится, когда я об этом говорю, но каждый раз, когда ты на сцене, я вижу в тебе ее. Как будто смотрю на приведение.

— Но я не приведение, Руби. Я еще дышу, а она… ее больше нет, – мой голос дрожит, и на глазах наворачиваются предательские слезы.

— Ох, детка, прости. Мне не стоило поднимать эту тему.

— Где сейчас Оуэн? – пытаюсь я перевести разговор с мамы.

— Уехал. Но

— Если, конечно, жена отпустит.

Руби закатывает глаза.

— Этой женщине плевать, куда ее муж пропадает по ночам. Будь он моим, я бы ни за что не выпустила его из постели, не говоря уже о том, чтобы позволить ему бегать по всему городу.

Я кусаю нижнюю губу. Руби права, но даже если их брак дал трещину, это не значит, что мне стоит в него вмешиваться. Оуэн и так сделал для меня достаточно, и все потому, что я напоминаю ему о прошлом. О том, что он не может забыть. И как бы я ни старалась отпустить это, у меня тоже не получается оставить все в прошлом.

— Значит, сегодня едешь домой? Уверена, что не хочешь развеяться с моими девочками?

Я смеюсь.

Да ни за что на свете. Прогулки с Руби и ее девочками – верный способ навлечь на себя неприятности, а они мне ни к чему. На сцене я могу позволить себе быть другой, но за стенами клуба я боюсь, что меня узнают. Я неустанно работала, чтобы избежать этого.

— Завтра рано вставать – помогаю дяде.

— Ах да, благочестивый пастор Дэвис, – насмешливо мурлычет Руби. — Держу пари, эта палка до сих пор торчит в его заднице.

— Не будь такой. Он хороший человек, Руби. Он приютил меня, когда у меня никого не осталось.

— Знаю, детка. Но он видит мир только в черном и белом, не различает полутонов. Я не понимаю таких мужчин. Я, знаешь ли, обожаю греховные цвета, – она игриво подмигивает мне в зеркале.

— Значит, я не увижу тебя в церкви в воскресение? – дразню ее я.

— Я грешу каждую ночь недели, так что не вижу в этом смысла. Я была бы лицемеркой, если бы просила отпущения грехов утром в воскресенье, а вечером снова принималась за старое. И получала бы от этого удовольствие, – она широко улыбается моему отражению. — Ладно, с волосами закончено. Остальное доделаешь сама. Еще раз – сегодня ты была потрясающей, дорогая. Мне не терпится узнать, что ты приготовила на завтра.

Я улыбаюсь ее грациозной фигуре в зеркале, пока она выходит из моей гримерки, а затем возвращаюсь к тому, чтобы снять оставшуюся часть маскировки. Закончив, я накидываю черный тренч, ниспадающий чуть ниже колен, и хватаю бейсболку, чтобы прикрыть волосы. Контактные линзы я оставляю – очки слишком легко меня выдадут.

Как обычно, я выхожу через черный ход и жду, пока один из охранников махнет мне. Убедившись, что никто не выходит одновременно со мной, я бегу к машине, быстро сажусь за руль и отправляюсь в путь. Каждое мое движение отточено до совершенства – даже такая простая вещь, как поездка домой. Сегодня, как и планировалось, я выбираю другой маршрут – через Саутсайд, на случай, если кто-то решил проследить за мной из клуба. Насколько я знаю, такого еще не случалось, но даже один раз – это уже слишком.

Когда я наконец добираюсь до своего маленького убежища, живот сводит судорогой.

Что-то не так.

Я еще даже не подошла к крыльцу, но уже знаю, что что-то не так. Подозрения подтверждаются, когда вставляю ключ в замок и понимаю, что дверь не заперта. Я точно помню, что закрыла ее перед уходом, поэтому одной рукой я нащупываю в своей сумке перцовый баллончик, а другой сжимаю телефон, готовая мгновенно набрать 911.

"У тебя паранойя, Скарлетт. Наверное, ты просто забыла запереть дверь. Это просто твои страхи играют с тобой. Здесь никого нет",– повторяю я про себя, пытаясь сохранять спокойствие, но отлично понимая: лучше перестраховаться.

Медленно, едва дыша, я вхожу в дом и осматриваю гостиную. Все на своих местах, но в воздухе витает смесь ароматов, которые слишком знакомы, чтобы их игнорировать – пряная гвоздика, густой дым и дорогая кожа.

Напряжение в плечах тут же спадает, и я ослабляю хватку на баллончике. Я прохожу через коридор вглубь дома, к своей спальне. Обычная паника при мысли о вторжении куда-то испарилась, и все потому, что я уже догадываюсь, кого найду внутри. Теплый дым и аромат гвоздики – его верная визитная карточка.

Я открываю дверь в спальню, и, как и ожидала, на краю кровати, полулежа, опираясь на локти, меня встречает самодовольное лицо Истона Прайса.

— А вот и мой любимый ангелочек, – усмехается он.

Я бросаю сумку на пол, но не выпускаю баллончик, а телефон кладу на туалетный столик. Пистолет под подушкой манит меня, но я отгоняю эту мысль. Истон больше лает, чем кусается.

Да и жаль портить такую красивую обертку.

— Это незаконное проникновение. Я могу пристрелить тебя на месте.

— Для этого тебе сначала придется достать пистолет, – он похлопывает по подушке за своей спиной.

— Ты рылся в моих вещах?

— Немного порылся, – признается он, и на его губах расцветает дьявольская ухмылка.

Вместо паники меня охватывает ярость: он вторгся в мое личное пространство.

— Зачем ты здесь?

Пожалуй, мне стоило спросить, как он вообще узнал, где я живу, но для такого изворотливого и хитрого человека, как Истон, найти мой дом, должно быть, было плевым делом.

— Разве не очевидно? Я хочу, чтобы ты солгала мне насчет того, где была сегодня вечером.

Он прекрасно знает, где я была, но, как всегда, Ист любит играть со мной. Каким-то образом он узнал о "Латунной Гильдии" и моей связи с этим местом, и теперь получает какое-то больное удовольствие, тыча мне этим в лицо. Не то чтобы я не ожидала, что он рано или поздно обо всем узнает. Там собираются самые влиятельные и могущественные мужчины обеих Каролин. Рано или поздно слухи дошли бы и до Истона. И как только бы он увидел мое выступление, он бы узнал меня, несмотря на макияж и костюм. Я могу скрыть, кто я, от всех в Эшвилле, но только не от него. Он всегда видел меня насквозь, как бы я ни пыталась спрятаться.

Я наблюдаю, как он играет с пряжкой ремня, его наглая ухмылка не исчезает, а взгляд скользит по моему телу – от кедов до дурацкой бейсболки.

— Я не буду ждать ответа вечно. Ты можешь солгать мне, Скар. У тебя это так хорошо получается.

Я стискиваю зубы, чтобы не выпалить это вслух.

— Убирайся с моей постели, – приказываю я, сокращая расстояние между нами ровно настолько, чтобы пнуть его по ботинку.

— Не хочу. Мне здесь очень нравится. – Он еще больше разваливается на кровати, раскинув руки и демонстрируя напряженные мышцы предплечий. Мне приходится прикусить щеку изнутри, чтобы не пялиться на него.

— Я вызову шерифа, – грожу я, стараясь, чтобы голос не дрогнул перед этим ослепительным зрелищем.

Истон выглядит чертовски хорошо на моей кровати.

— И что ты ему скажешь? – вызывающе парирует он, развеивая мои глупые девичьи фантазии.

Его могут называть Темным Принцем Эшвилла, но я не беспомощная принцесса, ждущая спасения – особенно когда единственная опасность в этой комнате он сам.

— Скажу, что ты вломился в мой дом. Это незаконное проникновение. Уголовное преступление. Такое не замнешь, сколько бы денег у тебя ни было и кем бы ни был твой отец.

Я знаю, что это привлекает его внимание – он приподнимается с кровати, но остается сидеть на краю. Его темные глаза полны ярости, которую, кажется, можно ощутить кончиками пальцев.

— Я скажу ему, что ты сама меня пригласила.

— Это ложь.

— Разве? Раз уж я не успеваю за тобой, почему бы мне не позаимствовать что-то из твоего арсенала?

— Отлично. Просто скажи, чего ты хочешь?

— В эту минуту… не уверен, – шепчет он, и его взгляд снова скользит по моему телу.

Я уже собираюсь снова приказать ему уйти, как он дергает меня за тренч и усаживает к себе на колени.

— Отпусти, – рычу я, пытаясь вырваться, но его хватка слишком сильна.

— А то что?

Перцовый баллончик все еще в моей руке, и он чувствует, как я меняю положение. Легким движением он выхватывает его и отшвыривает на другой конец комнаты. Одной рукой он прижимает меня к себе, обхватив за талию, а другой сжимает мою шею.

— Сними это.

Я судорожно сглатываю от его хрипловатой команды, сердце колотится как бешеное.

— Что снять?

— Не испытывай меня, Скар. Эту дурацкую бейсболку. Я хочу, чтобы ты ее сняла.

Скар.

Даже когда он произносит сокращение моего имени с такой враждебной требовательностью, я все равно таю в его объятиях. Та власть, которую я позволяю ему над собой иметь, глупа и безумна, но Истон всегда притягивал меня. Он мог дергать за струны моего сердца или рвать их, но я все равно позволила бы ему сделать самое худшее.

Я медленно снимаю бейсболку, и мои длинные волосы рассыпаются по плечам. Его облегченный вздох разрывает мое сердце на части. Ненавижу, как легко он это делает, даже не прилагая усилий.

— Счастлив? – сухо бросаю я.

— Ты станешь меньше меня уважать, если я скажу "да"? – парирует он с невеселым смешком.

Истон утыкается лицом в изгиб моей шеи, и я невольно подаюсь вперед, давая ему больше пространства. Он играет с прядями моих волос, крепче сжимая мое бедро, вдыхая мой запах. Истон всегда мог мучить меня по своему желанию, но это? Это уже чистой воды ад.

Внутри меня все сжимается, когда его большой палец скользит по моей шее к подбородку, а затем оттягивает нижнюю губу. Силой воли заставляю себя не закрывать глаза, хотя мой язык уже в дюйме от того, чтобы попробовать кусочек рая. Он продолжает исследовать текстуру моих губ, его дыхание обжигает кожу.

— Зачем ты это делаешь, Скар? Зачем скрывать от меня то, что я все равно узнаю?

— Я не понимаю, о чем ты.

— Хватит игр! – рычит он, крепко сжимая мой подбородок. — Ответь.

— Нет, – резко отрезаю я, не показывая и тени страха.

Но если честно, Истон пугает меня до чертиков. В его глазах – опасность. Меланхолия, которую я прекрасно знаю. Я вижу ее в своем отражении каждый раз, как смотрю в зеркало. Она рождена болью, мучениями и, главное, секретами, которые разъедают душу, если их не раскрыть. Какими бы ни были секреты Истона, я не могу стать их частью. Мне хватает своих, не нужно, чтобы его груз давил на меня еще сильнее. Потому что если это случится, я утону, пытаясь спасти его. Забуду о своих кошмарах, лишь бы избавить от них его. Если мы откроем друг другу свою тьму, я захлебнусь в этом ядовитом болоте. Я не могу этого допустить, как бы он ни соблазнял меня нырнуть в его бездну.

— Где ты была? – спрашивает он после долгой паузы.

Там, где ты не сможешь меня найти.

— Жаль, что я пропустил твое сегодняшнее выступление. Но ты сама меня вынудила, – продолжает он, не дождавшись ответа. — Скажи, тебе нравится, когда все эти мужчины смотрят на тебя? Это тебя заводит?

Я пытаюсь вырваться из его объятий, но он слишком силен.

— Ты меня не знаешь, – огрызаюсь я.

— О, но я знаю. Можешь врать себе сколько угодно, но я тебя знаю.

— Думаешь, ты меня пугаешь?

— Да, – без эмоций констатирует он.

Он прав. Пугает. Но это не обычный испуг, и он это знает.

— Просто скажи, чего ты хочешь, и покончим с этим. Я устала. Хочу принять душ и лечь спать.

— Это приглашение? – усмехается он, его теплое дыхание щекочет мне кожу.

— Нет, – фыркаю я.

— Чего ты боишься? – его вопрос застает меня врасплох.

Чего я боюсь?

Всего.

Я слаба и вечно напугана, а Истон силен и уверен в себе. Может, я даже завидую ему. Но больше всего меня пугает то, как моя кожа оживает, когда он рядом – даже когда тот ведет себя как полный козел.

— Я больше не хочу играть в твои игры, Ист. Просто уходи, – повторяю я, на этот раз глядя ему прямо в глаза.

Его стальные глаза

Не целуй меня, Ист.

Пожалуйста, не целуй.

Он читает мою немую мольбу, но все равно приближается к моим губам.

Прошу, не надо. Ты уничтожишь меня, если сделаешь это.

Его палец нежно проводит по моей щеке, и тело тут же жаждет большего.

— Зачем? Почему сейчас, Ист?

Мне не нужно объяснять вопрос. Мы так долго держались друг от друга подальше. Почему именно сейчас он решил все изменить?

Он поднимает меня со своих колен и откидывается на кровать, закрывая глаза предплечьем. Я остаюсь сидеть рядом, уставившись в потолочный вентилятор, судорожно сглатывая, пытаясь вернуть кислород в легкие.

— Потому что мы в дерьме, Скар. Так или иначе, этим все и закончится.

Отчаяние в его голосе пронзает меня. Я закрываю глаза, сосредотачиваясь на дыхании, но вздрагиваю, когда Истон резко притягивает меня к себе. Он утыкается в мою шею, запуская пальцы в волосы.

— Но это уже не важно, – шепчет он мне на ухо. — Потому что ты и я... это... было неизбежно.

Его губы касаются участка кожи за моим ухом, и по телу пробегают разряды, но он тут же встает с кровати, оставляя меня с широко раскрытыми глазами, затаившей дыхание и сбитой с толку.

— Видишь ли, теперь ты стоишь у меня на пути, Скар. И все, что мне остается, – это сломать тебя.

— Нет, если я не сломаю тебя первым.

Он бросает мне свою самую устрашающую ухмылку, но она не достигает его холодных серых глаз.

— Не могу дождаться, когда ты попытаешься.

Глава 10

Истон

Я лежу в постели и наблюдаю, как облако дыма растворяется над моей головой, с ужасом думая о том, что мне предстоит сделать. Последние несколько дней я откровенно тянул время и сам это прекрасно понимаю. Так происходит всегда, когда мне нужно сделать что-то ненавистное, а в данном случае – просить Дика о чертовом одолжении. Может, на этот раз он не оправдает данное ему прозвище и просто даст мне то, что я хочу, без лишних разговоров.

Маловероятно.

Но попробовать все же стоит.

Я тушу сигарету, прежде чем выйти из своей комнаты и спуститься вниз. Если хочу поговорить с отчимом наедине, субботнее утро в его кабинете – идеальный вариант. Этот человек – закоренелый трудоголик, так что он точно там. Хотя зачем ему эти бесконечные часы работы? Сколько можно богатеть? Его маниакальное стремление быть лучше конкурентов, хоть и вызывает уважение, также выводит меня из себя, поскольку с тем же гребаным рвением он мог бы постараться осчастливить мою мать. Но у Дика всегда были неправильно расставлены приоритеты.

Подойдя к двери, я стучу лишь один раз. Не хочу давать ему достаточно времени, чтобы отказать мне во входе в его "святая святых". Я вхожу в его кабинет с видом хозяина этого места и опускаюсь в мягкое кресло перед его столом. Я расставляю ноги и откидываюсь назад с самой дерзкой ухмылкой вместо приветствия. То, что мне нужно одолжение, не значит, что я буду вежлив.

— Что тебе нужно, Истон? Я занят.

Он даже не поднимает глаз от монитора.

Ага, ты вечно занят, Дик.

— С чего ты взял, что мне что-то нужно? – спрашиваю я, смахивая несуществующую ворсинку с плеча.

Он откидывается в кресле, скрестив руки на груди, и изучает меня холодным взглядом:

— Ты почти не заходишь в мой кабинет. А когда заходишь – у тебя всегда есть причина. Так что на этот раз?

Я хрущу костяшками, сдерживая желание послать его к черту или заявить, что мне ничего от него не нужно. Потому что прямо сейчас – нужно. И причина серьезная. Подавление гордости оставляет горький привкус на языке, но если хочу сегодня вечером увидеть Скарлет, придется проглотить и это.

— Мне нужно, чтобы ты внес мое имя в список для "Латунной Гильдии".

— Нет, – отвечает он, тут же возвращаясь к работе.

— И почему, черт возьми, нет? – резко возражаю я, чувствуя, как закипаю.

Он даже не поднимает головы, будто не слышит моего возмущения, и я продолжаю:

— Знаю, ты уже чертовски древний, Дик, но, кажется, со слухом у тебя все в порядке.

Он фыркает – единственная реакция, которой я удостаиваюсь.

Знаю, что этот придурок не старый – ему чуть за сорок. С его внешностью Джоша Дюамеля отчим прекрасно осознает, что в самом расцвете сил. Но все равно приятно поставить его на место. Этому заносчивому мудаку не помешает ложка скромности, и я с радостью ее поднесу.

Я нетерпеливо барабаню пальцами по подлокотнику, пока он продолжает игнорировать меня.

— Тебе же это ничего не стоит. Пара звонков – и мое имя в списке. Я же не прошу тебя продать почку.

Наконец, он отрывается от работы, упираясь локтями в стол и складывая руки перед собой.

— Зачем? – резко спрашивает он, и его бесстрастное лицо ничего не выражает.

— Что, зачем?

— Я не собираюсь спрашивать тебя, как ты узнал об этом заведении. Ты слишком умен, чтобы какие-то секреты этого города долго оставались для тебя тайной.

Абсолютно верно.

— Но я спрашиваю – зачем? Зачем тебе посещать "Латунную Гильдию"? И не вздумай говорить, что ради первоклассных шлюх, потому что я знаю, ты можешь получить их бесплатно.

Уголок моих губ дергается в усмешке. Большинство родителей не разговаривают так с детьми. Но у нас с отчимом особые отношения. И главное – мы никогда не ходим вокруг да около.

— Меня не интересует их "меню".

— Так я и думал. Тогда что тебя интересует?

— Скажем так, у меня есть личные дела с одним из завсегдатаем этого места, и мне

— Понятно, – бормочет он, потирая подбородок. — И ты не можешь разобраться с этими "делами" вне клуба?

— Нет.

— Хм. Видимо, ты не так изобретателен, как я думал.

Ублюдок.

— Вместо того чтобы задавать двадцать гребаных вопросов и заставлять меня прыгать через обручи, может, в этот раз ты просто сделаешь мне одолжение без лишнего геморроя?

Воцаряется тяжелая пауза. Мы смотрим друг на друга, не моргая. На минуту мне кажется, что он снова откажет. Чего я, впрочем, и ожидал. Дик живет, чтобы портить мне настроение.

Я уже готов смириться и попросить Линкольна снова пойти со мной, как вдруг Дик берет телефон, что-то печатает и через несколько секунд получает ответ.

— Готово. Ты в списке, – заявляет он и возвращается к ноутбуку.

— Спасибо, – бросаю я, и это "спасибо" звучит для него так же фальшиво, как и для меня.

Я встаю и направляюсь к двери – большего от нашего общения ждать не приходится.

— Истон, – окликает он меня, когда моя рука уже на ручке.

Я стискиваю зубы – ну конечно, этот ублюдок не мог просто так сделать мне одолжение. Я поворачиваюсь с каменным лицом, готовый выслушать все, что он скажет, лишь бы поскорее покончить с этим.

— Не знаю, во что ты вляпался, но в этом клубе полно сомнительных ублюдков.

— Забавно, что ты это говоришь, ведь, насколько я заметил, большинство из них выглядели точь-в-точь как те ублюдки, с которыми ты играешь в гольф по воскресеньям, – парирую я, скрещивая руки на груди и облокачиваясь о дверной косяк.

Он даже не улыбается, отвечая с упреком:

— Заключать сделки на поле для гольфа и в борделе – две совершенно разные вещи.

— Неужели?

И это не бордель, мудак. Обычный клуб, черт возьми.

— На поле они знают, что я ожидаю честности и уважения. А в таком клубе… заплатить, чтобы вдвоем трахнуть одну из шлюх в честь сделки – это уже не та благородная этика, верно?

Он прав, но я скорее сдохну, чем соглашусь с ним.

— Не все должно крутиться вокруг сделок, Дик.

— Вот тут ты ошибаешься. Все сводится к сделкам. Что бы ты ни затеял, убедись, что все козыри у тебя. Большинство из них играют не по-правилам.

— Я тоже.

— Вот именно, – хрипло бурчит он, раздраженный тем, что до меня не достучаться.

— Поэтому твоего имени и не было в списке? Не хочешь ассоциировать себя с этими… как ты их назвал… сомнительными ублюдками? – спрашиваю я из чистого любопытства.

С тех пор как я взял фамилию Прайс, у меня не было запрета на вход ни в одно заведение. Ни в бары, ни в ночные клуба, ни даже в трусики. Черт, мне достаточно было назвать фамилию – и двери (или ноги) распахивались передо мной с самой сладкой улыбкой. Если все эти "большие шишки" любят посещать такие места, то почему он нет?

— Как-то ты притих, Дик. Вопрос несложный.

— Меня нет в списке из уважения к твоей матери, – сухо бросает он, словно мне и так должно быть понятно.

— Сомневаюсь, что ее это сильно расстроит. В любом случае, она вряд ли в курсе, где ты проводишь большую часть своего времени.

— Есть разница междугдеикакя его провожу.

— Что ж, как скажешь. Мы закончили? – вызывающе приподнимаю бровь.

— Да, закончили.

— Так я и думал.

Я выхожу из кабинета, чувствуя себя на десять фунтов легче, теперь, когда точно знаю, что смогу увидеть выступление Скарлетт сегодня вечером. Я достаю свой телефон и вижу, что до ее шоу еще добрых двенадцать часов, а значит, мне нужно чем-то занять голову, чтобы не сойти с ума от ожидания.

Я:Где ты?

Финн:У Линка.

Разумеется. С тех пор, как отец выгнал его, особняк Линкольна стал его постоянным пристанищем. Хотя это даже к лучшему. Линкольн, живущий в полном одиночестве в этом чертовом доме – уже само по себе неправильно.

Финн:Мы все здесь. А ты где?

Я:Только что закончил с твоей мамочкой. Буду через 30 минут.

Финн:*эмоджи средних пальцев*

Я усмехаюсь, хватаю свои вещи и направляюсь в поместье Гамильтонов. Пальцы непроизвольно сжимают руль, когда я проезжаю скрытую грунтовку, ведущую к коттеджу Скарлетт у входа в лес Оукли.

Скоро увидимся, Скар.

Двенадцать минут спустя я подъезжаю к воротам с фамильным гербом Ричфилдов и замечаю на подъездной дорожке пару знакомых машин. Значит, Финн не шутил, когда сказал, что "все здесь". Хотя меня это не удивляет. С тех пор, как началась вся эта история с Обществом, дом Линкольна стал нашим штабом, где мы собираемся, чтобы разобраться в этом дерьме.

Открыв дверь и войдя в прихожую, я слышу смех из гостиной. Прислонившись к косяку, наблюдаю, как Стоун учит Кеннеди как нокаутировать парня. На экране телевизора застыл кадр из "Бойцовского клуба" – видимо, оттуда они и черпали вдохновение.

— Черт, Кен! Зачем тебе такие длинные ноги, если ты не собираешься ими пользоваться? – поддразнивает Стоун, ловко уворачиваясь от неуклюжих выпадов запыхавшейся Кеннеди.

— Стой на месте, тогда узнаешь!

— Ага, как же. Давай, Барби, покажи, на что ты способна.

— Тебе повезло, что ты мне нравишься, – хрипит Кеннеди, сгибаясь, чтобы перевести дух.

— Даже если бы ты попыталась, тебе не поймать меня. Вы, северяне, совсем хиленькие. Ну давай же, ударь меня!

Кеннеди бросается на эту южанку, но Стоун и правда слишком проворна – взлетает на диван, затем перепрыгивает через него, ловко уворачиваясь от ее хватки.

— Это нечестно! Ты просто мелкая, поэтому такая быстрая.

— Не-а. Она жилистая. Тебе просто нужно сбить ее с толку, детка, – говорю я, привлекая их внимание. — Помни, настоящая война ведется вот здесь. – Я тычу пальцем в висок, чтобы донести суть.

— Истон!!! – кричит Кеннеди и тут же бросается ко мне, обхватывая за талию.

— Девчонка

— Ага. Наша Барби, конечно, знает, как играть в психологические игры с этими богатенькими дебютантками, но ей не помешает уметь постоять за себя и среди парней. Девушке лишняя безопасность не повредит.

— Неужели? Раньше у тебя с этим проблем не было, – поддразниваю я ту самую девчонку, которая в детстве постоянно ввязывалась со мной в драки.

Кен всегда давала мне и остальным парням прикурить. И если память мне не изменяет, однажды она даже подбила Кольту глаз, когда тот в восьмом классе ущипнул ее за задницу.

— Ну, моим навыкам это точно не навредит, верно? – подмигивает она и плюхается на диван. — А ты, – начинает она, грозно тыча пальцем в усмехающуюся южанку, — ты же знаешь, как я ненавижу это прозвище.

— Ну да! Потому то я так тебя и называю. Кто-то же должен пощипать перышки нашей принцессы, – дразнится Стоун, доставая две бутылки воды и протягивая одну Кеннеди.

— Ну вот, видишь, с кем мне приходится общаться? – отвечает Кен с широкой улыбкой, ее ни капли не задевают подколы Стоун.

— Я вижу лишь двух прекрасных дам, готовых резвиться. Удивлен, что никто не предложил вам побороться в грязи… или не начал снимать вас на видео.

— Кольт, возможно, на что-то такое намекал.

Бьюсь об заклад, намекал.

— А где остальные?

— У бассейна.

— Хм.

Стоун бросает на меня предупреждающий взгляд, незаметный для Кеннеди. Раз она здесь, парни, вероятно, решили, что задний двор – единственное место, где можно говорить без риска, что она подслушает. Уверен, Стоун специально занимает ее внутри.

Черт.

Если Кеннеди когда-нибудь узнает, что творилось у нее под носом, нам всем придется несладко за то, что мы держали ее в неведении. И то, что Стоун учит ее бить парней по яйцам, и вовсе не сулит ничего хорошего. Ее левый хук и без того убийственный.

— Что с тобой? В последнее время ты хмуришься даже больше Кольта. И, должна сказать, это тебе не идет, – заявляет Кеннеди, заметив, как изменилось мое выражение лица.

— Очень смешно, Кен.

— Да не парься. У него просто проблемы с девушкой, – вставляет Стоун, и это объяснение мгновенно переключает внимание Кеннеди с истинной причины моего мрачного настроения. Стоун и не подозревает, что только что создала монстра одной этой фразой.

— С девушкой, говоришь? – Кеннеди уже сияет, и в ее глазах буквально вспыхивают звездочки.

Господи.

— Даже не начинай, Кен. Я слишком трезв для допроса.

— Это будет безболезненно, обещаю! Я ее знаю? Она учится с нами? Где вы познакомились? Она уже знакома с твоей мамой? Имя. Просто назови мне ее имя, Ист!

— Нет. Разве вам не надо продолжить смотреть фильм, снимать TikTok, или еще что-нибудь? – ворчу я раздраженно.

— Видишь? Ты превращаешься в настоящего угрюмого осла. Тебе это не идет, Ист. Я скучаю по своему другу.

На хрен мою жизнь.

Я подхожу к дивану и целую ее в макушку.

— Все в порядке, Кен. Стоун права. Мне просто нужно разобраться с одной девушкой. Ты будешь первой, кто узнает, когда все уладится. – Даю ей отговорку, которую она хочет услышать, а краем глаза замечаю, как ее новая татуированная подруга молча корчится от моего вранья.

Ага, как будто мне нужна еще одна причина, чтобы чувствовать себя дерьмом.

— Если захочешь поговорить, ты же знаешь, что я всегда рядом, правда? – спрашивает она искренне, ее большие голубые глаза полны неподдельной заботы.

— Знаю, Кен.

— Я всегда прикрою спину своим парням. – Она сладко улыбается.

Это правда, и этот груз вины буквально съедает меня заживо.

Если бы я не знал ее лучше, поклялся бы, что Кеннеди в курсе, что мы что-то от нее скрываем, и теперь специально давит на жалость, чтобы пытать меня. Измученный чувством вины, я делаю вид, что бью ее в челюсть, и подмигиваю как можно очаровательнее.

Она с улыбкой поворачивается к экрану, а Стоун через плечо беззвучно шевелит губами: "Ну ты и придурок".

"Да заткнись ты уже", – отвечает мой взгляд.

Это она виновата, что вплела Скарлетт в разговор, чтобы объяснить мои перепады настроения.

Хотя нет.

Виновато это гребаное Общество.

Вот кто действительно ответственен за все это. За все секреты, которые я вынужден хранить от тех, кто мне дорог, и за все, что они заставят меня сделать со Скарлетт. Так или иначе, они пожалеют, что связались со мной. За каждую каплю крови, которую они выжмут из меня, я возьму с них вдвойне – пока их вены не опустеют.

Но чтобы это осуществить, мне нужно выяснить, кто они. И "Латунная Гильдия" кажется идеальным местом для начала поисков ответов.

Глава 11

Истон

Как только я прохожу через двойные двери "Латунной Гильдии", ко мне уже направляется неизменно приветливая рыжеволосая хозяйка заведения, грациозно покачивая бедрами.

— Мистер Прайс. Как же приятно снова вас видеть. Я уже начала волноваться, что ваше рвение стать членом нашего клуба не так велико, как казалось при нашей последней встрече, – напевает Руби, одаривая меня кокетливой улыбкой, от которой, должно быть, у большинства мужчин подкашиваются колени.

— Поверьте, в вашем клубе действительно есть кое-что, что пробудило у меня интерес.

— Дайте угадаю? Вы здесь, чтобы снова увидеть Ангел? Она производит сильное впечатление, не так ли?

Я отвечаю кривой усмешкой, не испытывая ни малейшего желания делиться с Руби тем, насколько сильное впечатление произвела на мою жизнь ее звездная исполнительница.

— Что ж, вы как раз

— Столик в углу? – спрашивает она, и я киваю, благодарный за ее интуицию: она сразу поняла, что мне нужно уединенное место, откуда я смогу незаметно осматривать зал.

Этот клуб – связующее звено между Обществом и Скарлетт. Осталось только выяснить, что именно их связывает.

Как только я устраиваюсь за столиком, Руби заказывает мне джин с тоником и оставляет одного. Когда официантка приносит заказ, я достаю сигарету, но ее тут же выхватывают у меня из рук.

— Курить вредно. Разве твоя мамочка тебе об этом не говорила? – шутит Томми-бой, опускаясь на стул напротив и ломая сигарету пополам. При виде его надменной рожи с самодовольной ухмылкой у меня сводит челюсть, но я лишь откидываюсь на спинку кресла, будто мне все равно.

— Для парня, который собирается жениться в следующем году, ты уж больно часто посещаешь это заведение.

Я знаю, что "Латунная Гильдия" – это не только девочки, но когда Томми-бой хмурится, а его глупая улыбка исчезает, я испытываю удовлетворение, в котором так нуждался.

— Как говорится, пока кота нет, мыши веселятся.

— Так вот кто ты, Томми-бой? Грызун?

Его верхняя губа дергается, но он игнорирует мое замечание.

— Скажи-ка, Кен знает, что ты проводишь ночи с эскортницами? – продолжаю я, триумфально изогнув бровь.

— У нас с Кеннеди договоренность. Ей все равно, чем я занимаюсь, главное – чтобы в конце я всегда возвращался к ней.

Я сжимаю кулаки под столом, но сохраняю невозмутимое выражение лица.

— В этом я очень сомневаюсь.

Кеннеди – собственница. Не может быть, чтобы ее устраивало, если ее жених трахает все, что движется. Разве что… ей действительно все равно. Но тогда зачем выходить за этого придурка?

— Похоже, я знаю свою невесту лучше, чем ты думаешь, – усмехается он, и в его светло-карих глазах вспыхивает насмешливый огонек.

— Готов поспорить на левое яичко, что она бросит тебя еще до свадьбы. Она слишком хороша для тебя.

У этого засранца хватает наглости рассмеяться мне в лицо.

— Вот тут ты ошибаешься. Кеннеди – моя вторая половинка. Ты просто один из многих идиотов, которые отказываются понимать, что мы созданы друг для друга. Но ты поймешь. Если бы я был на твоем месте, я бы поостерегся заключать такие пари. Когда-нибудь найдется сумасшедший, который примет твой вызов. – Его глаза победно сияют.

Я уже готов послать его ко всем чертям, но что-то позади привлекает его внимание, и он резко встает.

— Приятного просмотра.

Я показываю ему средний палец и закуриваю новую сигарету. Делаю долгую затяжку, украдкой наблюдая, как Томми-бой пробирается на другой конец зала, где сидит сенатор Максвелл – конечно же, в компании двух блондинок с кукольными личиками. Томми-бой наклоняется к его столику и что-то шепчет отцу, после чего отвратительная улыбка сенатора становится еще шире. Не могу поверить, что Кен собирается добровольно вступить в эту семью. Они подонки. Мне все равно, сколько у них денег и престижа. Они – худшее, что может предложить человечество – высокомерные ублюдки. Они считают, что весь мир должен пасть перед ними на колени, лишь бы удовлетворить их интересы, не заботясь о том, кого придется растоптать ради своей цели.

Я тушу сигарету, все еще кипя от злости, когда свет в зале гаснет окончательно. Единственным сигналом к началу шоу становится узкий луч прожектора, падающий на занавешенную центральную сцену. Сначала раздается меланхоличная мелодия пианино – одна одинокая клавиша за другой. Затем, когда занавес медленно раздвигается, вступает ее бархатистый, чувственный голос. Прожектор расширяется, и в его сиянии предстает моя девушка в длинном кроваво-красно платье и черном парике, ласкающая микрофон, будто давно потерянного любовника.

От одного только ее голоса по моему телу пробегает электрический разряд. Мои жадные глаза скользят по ее соблазнительным изгибам, а сердце бешено колотится в груди. Ее веки по-прежнему опущены, пока она продолжает тихо петь, и каждая нота звучит еще сладострастнее предыдущей, даже если слова песни совсем не об этом. Сегодня она выбрала томную, дразнящую версию хита Пэт БенатарHit Me With Your Best Shot.

Я судорожно сглатываю, когда она наклоняет голову набок, ее глаза все еще закрыты, а на губах играет соблазнительная улыбка. Ее легкие, как перышко, пальцы скользят вверх и вниз по микрофонной стойке, посещая в голове каждого мужчины в зале самые похабные мысли. Она ласкает ее с нежностью и вниманием, дразня публику, продолжая свою вызывающую игру.

Моя грудь сжимается, когда ее большие карие глаза наконец открываются – и останавливаются на мне, будто она знала, что я буду ждать ее здесь. И когда она затягивает припев, бросая вызов герою песни, чтобы он поразил ее своим лучшим выстрелом, я понимаю, она и правда знала.

Когда чья-то рука тянет ее за волосы, заставляя запрокинуть голову назад и отвести от меня взгляд, меня накрывает вихрь эмоций – разочарование, похоть, ревность, но прежде всего ярость. Она продолжает прижиматься к своему танцору, его руки жадно скользят по ее телу – ровно так же, как жаждут мои. Сегодня на сцене с ней только один партнер, но на мой взгляд, и одного слишком много. Его пальцы впиваются в ее талию, губы приникают к шее, пока она выдыхает очередную провокационную строчку.

Сегодня я пришел сюда, чтобы посмотреть, кто будет в зале и кто уделяет ей особое внимание, но вместо этого застыл, прикованный к каждому движению Скар. Музыка нарастает, такая же нетерпеливая, как и мужчина за ее спиной. Его ладони скользят вверх и вниз по ее телу, имитируя то, как она ласкает свой микрофон. Скар позволяет ему исследовать себя, и с каждым прикосновением ее голос становится все более хриплым.

Когда она внезапно хватает его за волосы, заставляя танцора опуститься перед ней на колени, я вскакиваю с места, не желая видеть, что будет дальше. Моя ярость – это живое, дышащее существо. Чудовище, которое вот вот вырвется из клетки, выбежит на эту чертову сцену и оторвет его руки от того, что принадлежит мне.

Сжатый в комок бешенства, я вырываюсь из темного зала, но ее песня все еще звенит

— Истон? – раздается встревоженный знакомый голос.

Я отступаю на шаг, пытаясь разглядеть сквозь кровавую пелену, в которую погрузила меня моя церковная мышка.

— Мистер Ти? – хрипло спрашиваю я, слишком злой, чтобы удивиться встрече с отцом Кольта.

— Ты в порядке, сынок? Выглядишь так, будто готов спалить тут все дотла.

Оуэн Тернер сжимает мои плечи, не подозревая, что я так и поступлю, если немедленно не уйду. Он смотрит в сторону зала за моей спиной, вопросительно сдвинув брови.

— Куда ты так спешишь? Не понравилось представление?

— Все было прекрасно. Просто вспомнил, что мне нужно быть в другом месте, – отвечаю я, высвобождаясь из его хватки и растягивая губы в наибезмятежнейшей ухмылке.

— Хм, – он явно не верит мне.

— Мне действительно пора. Рад был вас видеть, мистер Ти, – бормочу я, и даже сам слышу, насколько фальшиво это звучит.

Я не жду продолжения этой неожиданной беседы и стремительно ухожу. Мне нужно остыть, прежде чем совершу какую-нибудь глупость. Я должен простой уехать домой, или позвонить Финну или Линку, чтобы они уговорили меня не лезть на рожон. Эти мысли крутятся у меня в голове, когда я сажусь в грузовик и уезжаю как можно дальше от "Латунной Гильдии" – но в итоге оказываюсь у коттеджа Скарлетт.

Блядь.



Все, что я могу сейчас делать, это смотреть на два тела, лежащих на полу. Мои дрожащие руки поднимаются ко лбу, но я тут же отдергиваю их, когда чувствую на коже кровь и кусочки мозгового вещества.

Черт возьми.

— Неужели это, мать твою, действительно только что произошло?! – хрипло выкрикивает Финн, теряя рассудок, вцепляясь в свои волосы и мечась по комнате.

Сейчас у меня нет слов, чтобы его успокоить. Это полный пиздец, и какие бы красивые слова я ни подобрал, они не смогут представить то, что мы натворили. Пока Финн сходит с ума, я стою в оцепенении, переключая внимание на двух других моих лучших друзей.

Глаза Линкольна дикие, безумные, а на идеальных, словно у модели, чертах Кольта застыло выражение ненависти. Я подхожу к Линку на дрожащих ногах и кладу руку ему на плечо.

— Линк?

Он никак не реагирует на то, что я его зову. Он просто смотрит на своего мертвого отца, лежащего на полу, его руки все еще в крови матери.

— Линкольн? – пробую снова, на этот раз встряхивая его за плечи.

Туман безумия в его океанских глазах немного рассеивается, он несколько раз моргает, глядя в мою сторону, но остается жутко молчаливым – и это пугает меня еще сильнее.

Мой лучший друг не видит меня. Он видит только смерть и разрушение, которые мы сами создали.

— Надо вызвать полицию, – выпаливает Финн, звуча так же невменяемо, как я себя чувствую, продолжая метаться по углам комнаты.

— Нет, – твердо отвечает Кольт, наклоняясь, чтобы поднять пистолет, который только что разнес наше будущее в щепки.

Он засовывает его за пояс, затем подходит к нам с Линком, отталкивает меня в сторону и остается с кузеном один на один. Я настолько в шоке, что мне даже все равно, что этот мудак только что грубо толкнул меня.

— Линк, возьми себя в руки и скажи, что нам теперь делать! – приказывает он.

Но Линкольна здесь нет. Он заперт в кошмаре, который сам же и создал. Линк резко поворачивает голову, смотрит на свою мать в другом конце комнаты и издает душераздирающий вопль. Этот вопль будто из фильма ужасов – мурашки бегут по коже, горло сжимается, дышать становится трудно.

— Прекрати! – Кольт снова встряхивает его. — Просто, мать твою, очнись, Линк! Все уже сделано. Теперь вытащи нас из этого дерьма! – командует Кольта с ледяной решимостью в голосе.

Если Кольт Тернер стал гребаным голосом разума – это темный день для всех нас.

Линк прижимается виском к виску своего кузена, по его лицу катятся яростные, беззвучные слезы. Когда он поднимает голову, от друга, которого я знаю, остается лишь пустая оболочка. Но, по крайней мере, его разум вернулся.

— Просто позволь мне попрощаться, – шепчет он Кольту, и тот тут же расслабляется, в то время как мы с Финном переглядываемся в полном недоумении. — Дай мне поцеловать маму на прощание, а потом я скажу, что нужно делать.



Я чувствую, как кто-то трясет меня, пытаясь вытащить из той ужасной ночи и вернуть в знакомую обстановку. Я пытаюсь отогнать размытые образы двух мертвых тел, когда в поле моего зрения появляются темно-карие глаза.

Скар.

Я снова смыкаю веки, позволяя цветочному аромату ее духов вернуть меня домой, подальше от всех прошлых прегрешений.

— Я знаю, что ты не спишь, Истон, – она издает милое фырканье, заставляя мои губы растянуться в улыбке. — Теперь это будет традицией? Я возвращаюсь домой, а ты лежишь на моей кровати и ждешь?

— Может быть, если ты захочешь, – дразню я, устраиваясь поудобнее в ее постели.

— Очень смешно.

— Можешь присоединиться, если хочешь.

— Я хочу, чтобы ты перестал вламываться в мой дом, пока меня нет!

— Значит, когда ты дома – можно?

— Ты невыносим. Я не могу с тобой разговаривать, когда ты в таком состоянии.

— Не понимаю, на что ты намекаешь, Скар. Я совершенно разумен.

— Ох! Просто вставай уже.

Она толкает меня, заставляя открыть глаза и увидеть ее недовольное лицо. Даже с нахмуренными бровями Скарлетт остается самым прекрасным зрелищем, которое мне доводилось видеть. Я сдерживаю улыбку и не спеша изучаю каждую ее черточку. Пока я спал, она успела переодеться в мешковатый спортивный костюм. Парик с сегодняшнего выступления давно снят, и на его месте роскошные каштановые волосы ниспадают на плечи великолепными волнами. На ее милом маленьком носике сидят очки, даже если сейчас он задран кверху – она делает вид, что злится на меня за вторжение в ее личное пространство. Но я-то знаю лучше. Ее недовольный взгляд – всего лишь спектакль. Скарлетт может ненавидеть факт моего незапланированного вторжения, но я знаю, она тайно ждала моего следующего визита.

Откуда знаю?

Потому что я тоже отсчитывал дни. Наше влечение всегда было тихим, скрытым желанием, которому, как мы оба знали, лучше не поддаваться. Один неверный шаг – и мы утонем в этом, позволив ненасытному чувству затмить разум и инстинкт самосохранения. Ненавидеть Скарлетт всегда было одним из моих любимых занятий, и на то были причины. Признаться в чем-то большем – опасность, которой никто из нас не хочет поддаваться. Но искушение здесь, на поверхности, жадно требует внимания. И сейчас, лежа на ее кровати, когда она сидит в нескольких дюймах от меня, я изо всех и сил пытаюсь не попасться в эту ловушку.

— Ты не собираешься уходить, верно?

— В конце концов. Но не сейчас.

Она нервно кусает нижнюю губу, пока я закидываю руку за голову, ожидая ее следующего хода.

— Мы прекрасно справлялись. Зачем сейчас это менять?

Ее плечи опускаются, что заставляет меня насторожиться – я слышу истинный смысл за ее вопросом. Мы годами не переступали опасную черту в наших отношениях. Нарушить этот баланс – значит столкнуться с последствиями, к которым никто из нас не готов. К сожалению, те, кто вынудил меня действовать в отношении Скар, как раз те, о ком я предпочел бы, чтобы она не знала. Но интуиция подсказывает, что Скарлетт, возможно, знает о Обществе больше меня. Мне нужно выждать время, прежде чем намекнуть ей о шантаже. Если повезет, возможно, она сама расскажет о своей причастности, и мне не придется раскрывать свои карты.

— Я уже говорил тебе, – отвечаю я после паузы.

— Единственное, что ты сказал – это то, что мы в дерьме.

Боже.

Когда Скар ругается, мой член мгновенно пробуждается, болезненно упираясь в молнию черных джинс. Я подавляю стон и замираю, вместо того чтобы обхватить его, как он того требует.

— Все в дерьме, Скар. Просто нужно понять, какое именно тебе по вкусу, – отшучиваюсь я с ухмылкой Чеширского кота.

— Хватит твоих острот, Ист. Просто скажи, зачем ты здесь.

— Разве не очевидно? Чтобы увидеть тебя.

— Ты уже видел меня сегодня. – Она пронзает меня своим надменным взглядом.

— Да, видел, – дразню я, проводя пальцем по ее ноге.

Ее щеки розовеют, а челюсть слегка расслабляется – ровно настолько, чтобы вдохнуть воздуха и сохранить самообладание. То, как ее тело реагирует на меня, доказывает – она не так невинна, как пытается казаться. Особенно после сегодняшнего шоу, я знаю, моя церковная мышка хранит от меня секреты.

— Ну, так кто это был? – спрашиваю я нежным, как бархат, голосом, хотя в горле уже завязывается узел.

— Кто был, что? – она хлопает ресницами за стеклами очков.

Мой взгляд скользит по ее телу к промежности, рука следует за взглядом, пока большой палец не касается самого сокровенного.

— Просто любопытно, кто был здесь первым.

Ее лицо отражает целую гамму эмоций – застенчивость, смешанную с возбуждением под маской отвращения и ужаса. Она шлепает меня по руке, ее взгляд становится острым как бритва.

— Это не твое дело.

Я провожу тем же пальцем по нижней губе, в моем взгляде читается веселье.

— Это был тот ботан из выпускного класса, не так ли? Который уехал учиться в Бостон. Я видел, как он ходил за тобой по пятам, будто потерявшийся щенок. Я немного разочарован, что ты отдала себя тому, кто, вероятно, понятия не имел, как заставить девушку кончить.

Ее глаза на мгновение расширяются, но тут же сужаются, бросая мне колкий взгляд.

— Он был единственным? Или ты разрешила одному из тех богатых ублюдков из "Латунной Гильдии" попробовать твою киску? Может, одному из своих танцоров? Они слышали, как ты кричишь, когда кончаешь, Скар?

Она сжимает хрупкие кулаки, давая понять: если я не заткнусь, то не выйду из этого дома без пощечины.

— Не твое дело, кого я подпускаю с своему телу.

Этой фразой она намеренно пытается вывести меня из себя. И, черт возьми, у нее получается. Лихорадочная ненависть охватывает меня, как плющ, сжимая горло

— А теперь слушай меня внимательно. Твоя киска больше не в свободном доступе. Никто не прикоснется к ней – даже близко не подойдет – без моего разрешения. Ты, мать твою, поняла?

Она фыркает, и я притягиваю ее ближе, пока наши лица не оказываются в дюйме друг от друга.

— Ты принадлежишь только мне. По крайней мере, пока я не наиграюсь. – Я добавляю эту колкость назло, чтобы уязвить ее гордость – ведь моя уже рухнула в бездну ревности.

— Ты слишком высокого мнения о себе, не так ли, Ист? Осторожнее. Когда-нибудь тебя свергнут с этого пьедестала.

Единственная, кто на пьедестале – это ты. А я идиот, который тебя на него вознес.

— Закончил со своими детскими требованиями? – парирует она, не впечатленная моими угрозами. — Если да, тогда уходи. Я с тобой закончила.

— Забавно, что ты так говоришь, Скар, потому что я с тобой еще не закончил. – Я хватаю ее за затылок и крепко целую в висок, оставляя ее глаза широко открытыми под стеклами очков. Я спрыгиваю с кровати, создавая дистанцию, прежде чем сделаю или скажу что-то необратимое. Но внутренний ублюдок, который хочет, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним, не может удержаться и бросает последнее обещание: — Мы только начали игру, Скар. Точи свои когти. Обещаю, однажды они оставят следы по всей моей спине.

Она отворачивается, лишая меня удовольствия от борьбы. Это извращенно и безумно, но я не знаю, какая Скарлетт нравится мне больше – та, что прячется, зная, что не убежит, или та, что набирается смелости сразиться со мной своим острым язычком, готовым вспороть мне живот и утолить голод.

Ясно одно: каждая грань Скар сводит меня с ума. Чем дольше я нахожусь с ней рядом, тем сильнее чувствую, как скольжу вниз, ныряя в то, чего мы всегда избегали.

В прошлый раз я сказал ей, что это неизбежно.

Мы оба должны были прочесть предупреждение в этих словах.

Глава 12

Скарлетт

После того, как Истон дважды вломился в мой дом, ему хватило ума, чтобы держаться на расстоянии всю неделю. Он не пришел на воскресную службу и не садился рядом со мной на общих занятиях. Но я все равно чувствовала его пристальный, неотступный взгляд.

Однако теперь в этом взгляде появилось что-то новое. Нечто иное.

Настойчивое.

Даже уязвимое.

Он играет на моей слабости к нему, обращаясь к той темной части моей души, что узнает его мрачную натуру. Как резцом, последние недели он методично разрушал мою защиту, и я не знаю, что вызвало эту его новую настойчивость. Но одно ясно – что-то произошло с Темным Принцем, пробудив в нем нетерпение в отношении меня. Годами мы прекрасно существовали в нашей игре в кошки-мышки, но теперь его хищнические инстинкты работают на полную мощность. Как бы я ни отрицала, мне всегда нравилось быть избранной добычей Истона.

А теперь он уверен, что уличил меня во лжи.

Он думает, что, раскрыв мой секрет, получил надо мной власть. Забавно, ведь я всегда чувствовала себя привязанной к этому дьяволу с серебряными глазами. Невидимая нить неизменно тянула меня к нему, и с каждым искусным рывком он затягивал меня глубже во тьму. С каждым днем петля вокруг моего сердца затягивается туже, и если он не отпустит, мы оба падем жертвами этого соблазнительного принуждения.

Все, что мне остается – дать ему отпор, которого он жаждет. С кем-то другим я бы уже махнула белым флагом и забилась в свой уединенный уголок, слишком напуганная монстрами, что прячутся за яркими улыбками и мягкими речами.

Но только не с Истоном.

Никогда с Истоном.

С ним я точно знаю, с каким злом имею дело. Как я не могу скрыть своих демонов, так и он – своих. К тому же, ему слишком нравятся мои когти, чтобы я могла сдерживаться. Он мог изменить правила нашей игры, но я давно усвоила: чтобы выжить, нужно приспособиться.

Приспосабливайся или умри.

Разве не так звучит поговорка?

Так я и поступлю. Я приму новые правила, которые он установил, и дам ему сражение, которого он так жаждет. Мне останется положиться на единственное оружие, что у меня есть.

Я знала, Истон не упустит возможности продолжить мои мучения. И что может быть лучше для этого, чем прийти в "Латунную Гильдию" и наблюдать за моим выступлением? Как и в прошлый раз, я попросила Руби посадить его за тот же угловой столик и сообщить мне, как только он появится. Я хотела точно знать, где он, пока я на сцене.

Яркий свет прожекторов часто мешает разглядеть зал, поэтому помощь Руби была лучшим решением. К счастью, она воздержалась от миллиона вопросов, хотя тревога в ее глазах была очевидна. Однако ее напутствие перед выходом на сцену не было таким уж тонким.

— У тебя здесь все хорошо складывается, Ангел. Не разрушай это из-за угрюмого брюнета со светлыми глазами. От таких мужчин всегда больше проблем, чем пользы.

Проблемы.

Если бы она только знала, что Истон Прайс – нечто гораздо большее, чем это зловещее определение. Он – персонификация греховной опасности. И как мотылька к пламени, меня неудержимо тянет к этому соблазну. Он зовет меня на каком-то первобытном уровне, и никто – кроме него – не способен понять эту потребность во мне. Он шепчет мне истины, что знаем только мы вдвоем.

Я тоже испорчена.

Твое уродство идеально сочетается с моим.

Я здесь не для того, чтобы починить тебя. Я здесь, чтобы разбить все до последнего кусочка, пока они не соединятся с моими

Так что пусть Истон дразнит меня своим тревожащим присутствием сколько угодно – теперь я готова ответить тем же. Сегодня я решила: не склонюсь, не отступлю. Не буду больше прятаться. Если он жаждет моего огня, я охотно исполню его желание.

Сегодня я поведу в этом танце с дьяволом.

Сегодня гореть будет он.

Мое сердце учащенно бьется, когда я заканчиваю песню, что должна была стать финальной в сегодняшнем выступлении. Легкая испарина на лбу выдает мое предвкушение, а живот сводит от нервного напряжения. Но я справлюсь. Я репетировала эту песню весь день специально для него. Я знаю ее наизусть. Я готова. По моей спине пробегает внезапный холодок от осознания, что на этот раз именно я затеяла игру.

По мере того, как белый свет прожекторов сменяется соблазнительным золотым, тень за моей спиной специально создаются таким образом, чтобы мое платье телесного цвета казалось прозрачным, будто я обнажена перед всем залом, несмотря на обильные стразы. Как только танцоры занимают свои позиции для финального номера, я едва заметно киваю координатору за кулисами, давая сигнал выключить музыку.

Я склоняю голову и сжимаю микрофон, готовая начать войну.

Чувственное вступление срывается с моих губ, вызывая дьявола по имени. Я напеваю о том, каким умным он себя считает, и открываю глаза, бросая в сторону Истона свою версию его кривой усмешки. Я вижу, как он ерзает на месте, недовольный моим откровенным, дразнящим взглядом. Сегодня он не сможет спрятаться от меня. Он у меня под прицелом, и я буду заманивать и провоцировать его каждой интонацией своего голоса.

Его пристальный взгляд прикован ко мне, когда я начинаю петь припев, в то время как танцоры начинают теребить мое платье, их руки скользят по моему телу в такт музыке. Но я не чувствую их прикосновений. Все, что я чувствую – это жар взгляда Истона, прожигающий мою и без того горящую кожу, в то время как он проводит языком по нижней губе, все его внимание сосредоточено только на мне.

Мягкий свет прожекторов позволяет мне разглядеть публику у моих ног, но я вижу только его. Я наблюдаю, как Темный Принц постепенно теряет рассудок с каждым словом, что я пою специально для него. Есть особое наслаждение в том, чтобы видеть, как мой мучитель безмолвно страдает, и я не припомню ничего прекраснее.

Великолепное зрелище.

Одной дрожащей рукой он откидывает назад свои черные, влажные от пота волосы, в то время как другая сжимает колено, пытаясь остановить его дрожь. Я сохраняю ритм, мой голос становится низким и хриплым, а внутри все сжимается от желания.

После нашей стычки на прошлых выходных я хотела спровоцировать его, зная, что эта песня сделает свое дело. Но вот я стою на подкашивающихся ногах, задыхаясь от тех греховных обещаний, что мечут в меня его стальные серые глаза. Его темные, развращающие обеты достигают меня с каждым моим словом.

Мне стоило бы закрыть глаза, чтобы защититься от этого проникающего взгляда, но, черт возьми, я не в силах отвести свой взгляд. Когда он кусает нижнюю губу, я чувствую, как его зубы впиваются в мою плоть. Когда он дергает себя за волосы, я чувствую, как его властная хватка откидывает мою голову назад. Я вижу, как он сжимает колено, и чувствую это на своей шее. Завороженно наблюдаю, как он резко вдыхает, лишая меня воздуха.

Я хотела заставить Истона Прайса извиваться на своем месте, но он, даже не стараясь, поменял нас ролями. Когда я напеваю последний куплет, послание в его взгляде ясно. Оно напоминает истину, о которой я должна была помнить, прежде чем играть в игры дьявола.

Я страдаю – ты страдаешь.

Твоя агония – моя агония.

Мы две стороны одной медали.

Не забывай об этом.

С последней нотой зал взрывается аплодисментами, и я изо всех сил стараюсь держаться, не подавая виду, что это шоу было не для них. Мой бунт предназначался только ему – и он больно ударил меня по самолюбию.

За кулисами меня снова поздравляют с отличным выступлением, но все, чего я хочу, – это сбежать в гримерку и побыть наедине с собой. То, что я задумала как пощечину Темному Принцу, обернулось каким-то извращенным предвкушением между нами. Я чувствовала его голодный взгляд на своей коже, каждую угрожающую усмешку, что прожигала меня со сцены. Даже не прикасаясь ко мне, он сумел проникнуть внутрь и посеять хаос.

Я закрываю дверь гримерки и на минуту прислоняюсь к ней, пытаясь успокоить дыхание. Но как бы я ни старалась, эта животная энергия все еще будоражит мои чувства. Я сажусь перед зеркалом и беру салфетку, чтобы смыть макияж, как вдруг дверь с грохотом распахивается. В отражении я вижу разъяренные серые глаза Истона. Он захлопывает дверь и приближается ко мне, его взгляд в зеркале не отпускает меня.

— Тебе не стоило сюда приходить, – шепчу я, уже без той бравады, что была у меня на сцене.

— А тебе не стоило позволять первому встречному трогать тебя так, как я только что наблюдал, но вот мы здесь, Скар.

— Это часть работы.

— Правда? А доводить до стояка каждого мужчину в зале тоже входит в твои рабочие обязанности?

Я невольно облизываю губы, и его взгляд сразу же опускается на них, заставляя мое сердце биться чаще.

— Моя работа – развлекать. Вот и все.

— Твоя работа – доводить меня до исступления.

Я слабо и сбивчиво смеюсь, когда он подходит еще ближе.

— За дверью полно женщин, которые помогут тебе с этим, – парирую я, делая равнодушный жест.

— Меня не интересует то, что они могут предложить.

Его рука обхватывает

— Не знаю, какую версию тебя я ненавижу больше, – хрипит он, и в его взгляде пылает вожделение. — Трусливую церковную мышку, пугающуюся собственной тени, или эту накрашенную богиню.

— Какая жалость. А я в равной степени ненавижу все твои версии, – огрызаюсь я, но мой голос звучит слишком хрипло, чтобы быть убедительным.

— Неужели? – насмехается он, читая ложь в моих глазах.

— Да, ненавижу.

— Хм, – хмыкает он, не ослабляя хватку на моей шее.

Он швыряет влажную салфетку с моих колен на туалетный столик и одним плавным движение разворачивает меня в кресле. Я сглатываю пораженная тем, как легко он управляется со мной, не отпуская горло. Не знаю, почему я удивлена. Опыт Истона в обращении с женщинами общеизвестен. Каждая услышанная мной сплетня о его похождениях лишь подтверждала, насколько хорошо он знает женское тело. И сейчас, когда одним прикосновением он заставляет меня гореть, я понимаю – слухи не лгали.

— Так значит, ты лишь ненавидишь меня? – дразнит он, приподняв бровь.

— Да, – лгу я.

Он улыбается. Будто я только что сделала ему подарок.

— Давай проверим это, – в его голосе звучит смертельная угроза.

Его рука скользит вниз по моей груди, пока не находит чувствительный сосок. И тогда я осознаю, в какой опасности нахожусь.

— Не похоже на ненависть, – издевается он, когда мой сосок затвердевает под его пальцами.

— Это не из-за тебя. Ты сам сказал – последний час ко мне прикасались танцоры. Мое тело просто еще не отошло от этого.

На его великолепном лице появляется усмешка, и меня охватывает страх, предупреждающий, что не стоит так легкомысленно дразнить дьявола. Он накаляется ближе, его колено резко раздвигают мои ноги. Горло сжимается, а во рту резко пересыхает от угрозы в его глазах.

— Значит, это всего лишь физиология?

— Да.

Он облизывать губы, и теперь уже я завороженно слежу за ним. Верхняя губа Истона изогнута в форме идеальной V, указывая на полную нижнюю – соблазнительную, так и манящую укусить. Я сглатываю, изо всех сил стараясь не потянуться к его губам, пока его рука скользит вверх по моему бедру через разрез платья. Он приподнимает ткань, обнажая влажное пятно на моих трусиках.

— Не похоже, что я никак на тебя не влияю.

— Ты вызываешь у меня лишь отвращение.

Когда его большой палец тереться о влажную ткань, я подавляю стон, рвущиеся из горла. Ненавижу, как мое тело придает меня, показывая, какая я лгунья.

— Твоя киска говорит обратное.

Мое лицо останется каменным, даже если тело предательски реагирует.

— Упрямая маленькая стерва, – усмехается он с той греховной ухмылкой, которая так характерна для Истона.

Я сохраняю невозмутимый вид, чтобы он не увидел, что его слова действую на меня не меньше, чем его руки. Но, к сожалению, у меня вырывается вздох, когда он резко притягивает меня к краю кресла, так что я почти соскальзываю на пол.

— Что ты делаешь? – лепечу я, когда он раздвигает мои ноги шире и опускается на колени.

На его губах играет дьявольская улыбка, а взгляд прикован к моей влажной промежности.

— Хочу попробовать твою ненависть на вкус. Убедиться, что она так же сильна, как ты утверждаешь.

Я кусаю щеку, пока его руки скользят вверх по моим бедрам, оставляя мурашки. Он пристально смотрит на меня, ожидая, что я велю остановиться. Но когда я ничего не говорю, его улыбка становится еще опаснее. Не отводя от меня взгляда, он сдвигает трусики в сторону. Его большой палец начинает играть с моими половыми губами, покрываясь моими соками. Затем он убирает палец, оставляя меня с мучительной пустотой, только чтобы медленно облизать его у меня на глазах – и мое желание вспыхивает с новой силой.

— Твоя киска на вкус совсем не как ненависть, Скар. Скорее, как желание почувствовать мой член внутри.

Я так сильно прикусываю язык, что во рту появляется привкус железа.

— Я ошибаюсь?

— Да, – бросаю я с наигранной уверенностью.

— Лгунья, – усмехается он, прежде чем склониться и провести языком по всей длине моей щелочки.

Голова сама запрокидывается назад, когда Истон начинает ласкать меня языком. Его движения сводят с ума – уверенные, намеренные, будто он хочет превратить меня в лужицу желания. А его низкий стон лишь подстегивает меня двигаться ему навстречу.

— Блядь! – рычит он.

Я вскрикиваю, когда он срывает с меня платье, разрывая его посередине, а затем с той же звериной силой рвет трусики. Его язык снова насилует мои чувственные складочки, кусая клитор с новой яростью. Мои груди тяжелеют, требуя той же ласки, что он уделяет моей киске. Без стеснения, я сжимаю ее, играя с сосками так, как хотела бы, чтобы это делал он. Из меня вырывается досадный стон, когда перчатки на моих руках мешают ощутить желаемое трение.

Истон поднимает свой взгляд и видит, что я делаю. Его самообладание исчезает. Он поднимается во весь рост, подхватывает меня и отшвыривает кресло с такой силой, что оно с грохотом ударяется о стену. Я упираюсь ладонями в столик, но колени подкашиваются от его горящего взгляда.

— Можешь ненавидеть меня сколько угодно, Скарлетт, но ты сделаешь это с моим членом внутри, – рычит он, расстегивая ширинку и высвобождая свой возбужденный член.

Он выглядит огромным и разъяренным, от чего мои глаза округляются. Я неуверенна, что эта штука поместится в моем неопытном теле. Он срывает с меня остатки платья, затем расстегивает лифчик, оставляя на мне лишь перчатки и туфли. Он разворачивает меня, заставляя прогнуться, подставив задницу, и вынуждает смотреть на нас в зеркало.

— Скажи мне остановиться, если не хочешь этого, – хрипит он, впиваясь пальцами в мои бедра. — Скажи, что ненавидишь меня. Скажи это!

— Я ненавижу тебя, – шиплю я, шире раздвигая ноги и подставляя ему себя.

Он усмехается, достает презерватив из кармана и швыряет его на столик.

— У тебя есть десять секунд, чтобы надеть эту штуку на меня. Иначе я трахну тебя без защиты.

В отражении зеркала я вижу, как он насмешливо приподнимает бровь, но в его взгляде тут же вспыхивает желание, когда я обхватываю основание его члена, после того как надела на него презерватив. Я разворачиваюсь к нему спиной, задрав задницу, молча приказывая ему делать со мной все, что он захочет. Он снова шлепает меня ладонью, уже сильнее, и я тихо вскрикиваю, понимая, что завтра на этом месте окажется след. Он хватает мой светлый парик, наматывает его до запястья и заставляет меня смотреть на него через зеркало. Я вижу, как он морщится от прикосновения к синтетике, но это не охлаждает его пыл.

— Покажи мне свою ненависть, а я покажу тебе свою, – шепчет он мне на ухо, касаясь набухшего клитора кончиком своего члена, и скользит между моих влажных половых губ.

— Сделай это, – приказываю я.

Одним резким движение он входит в меня заставляя мой крик застрять в горле. Его висок прижимается к моему плечу, и на мгновение он замирает, словно осознавая всю значимость этого момента. Мои потяжелевшие веки закрываются, а пальцы в перчатках впиваются в поверхность туалетного столика. Кажется, будто Истон одним толчком разрывает меня на части. Сладострастная боль заставляет все мое тело трепетать от наслаждения, жаждая всей полноты его наказания.

— Я так и знал, – хрипло выдыхает он, словно от боли. — Я, черт возьми, так и знал.

Я слишком поглощена ощущением его внутри себя, чтобы даже подумать о том, что он имеет ввиду.

— Посмотри на меня, Скар.

Я пытаюсь открыть глаза, чтобы повиноваться, и застываю с полуоткрытым ртом при виде этого дикого, богоподобного создания позади меня. Он снова дергает за мой парик, заколки впиваются в кожу головы, чтобы я не отводила взгляда. Убедившись, что я не осмелюсь отвернуться, он начинает медленно двигаться, но этот неторопливый темп длится недолго. Прежде чем я успеваю опомниться, Истон уже яростно берет меня сзади. Мое дыхание сбивается, а пальцы впиваются в край столика, чтобы удержать равновесие. Он отпускает мои волосы, хватается за бедра и продолжает безжалостно вколачиваться в меня. Мои дрожащие коленки подкашиваются от этой ярости, но Истон не позволяет мне упасть.

На протяжении всего этого он не отрывает взгляда от моего отражения. Раскаленная сталь его глаз пронзает самые темные уголки моей души, требуя от меня большего, чем я готова отдать. Его резко очерченная линия челюсти напрягается с каждым толчком, а на висках проступают капли пота. Все мое тело содрогается, когда одна из его рук отпускает мое бедро, и ловкие пальцы касаются клитора, выжимая из меня новые стоны. Его прерывистое дыхание смешивается с моим, и электричество между нами лишь нарастает.

Это больше, чем ненависть.

Это годы разочарования и гнева, вымещаемые на нищих телах с каждым безумным движением. Эта жестокая расплата похожа на священное искупление – цена, которую мы оба должны заплатить за то, что так долго отказывали себе в том, чего тайно желали.

Мое тело становится его игрушкой, пока он вытягивает из меня новые стоны страсти. Он погружается в меня до предела, вонзая зубы в мое плечо, и я громко кричу. Моя рука в перчатке впивается а его темные волосы, дергая за них без сдержанности, отвечая ему той же смесью боли и удовольствия, которую он так искусно мне дарит.

Истон приподнимает меня, прижимает к себе и продолжает погружаться в мою влажную плоть. Моя грудь вздымается в предвкушении его следующего движения, а мышцы его предплечий напрягаются, когда мои внутренние стенки начинаются сжиматься вокруг него.

— Посмотри на меня, Скар, – повторяет он хрипло.

Его пронзительный взгляд, исполненный несравненной красоты расплавленного серебра, обдает меня пламенем, словно он наслаждается тем хаосом, который творит с моим телом. Это разрушает все стены, что я воздвигала годами, чтобы не допустить именно этого – того, как дьявол растлевает мою душу.

— Скажи, ты ненавидишь меня сейчас? Скажи этого, когда кончишь со мной внутри себя.

Грешная дрожь пробегает от пят до самого позвоночника, и я чувствую, как из моей груди рвется громкий стон.

— Соври мне, Скар. Дай мне попробовать твою ложь на вкус, – хрипит он, облизывая мою шею, играя с клитором так, что перед глазами вспыхивают ослепительные искры. — Черт возьми, Скар. Скажи это, детка, – умоляет он грубым шепотом, и от того, как близок он к пику, я сама лечу в пропасть.

Я больше не могу сдерживать нахлынувшую волну экстаза и кричу слова ненависти, хотя знаю – ничто столь прекрасное не может быть осквернено ложью. Он входит в меня еще дважды, прежде чем его собственный оргазм достигает кульминации, увлекая нас обоих в сладострастную бездну.

Мы вместе переживаем волны оргазма, цепляясь за остатки рассудка, пока туман страсти не рассеивается. В гримерке воцаряется тишина, и лишь наши отражения в зеркале продолжают этот безмолвный диалог. Я полностью обнажена, а Истон все еще в своем черном костюме.

Я отшатываюсь, когда он отпускает меня, но быстро прихожу в себя, уже тоскуя по той близости, что только что была между нами. Пытаясь успокоить сердцебиение, я наблюдаю, как он завязывает презерватив и выбрасывает его в урну. Я не поворачиваюсь к дьяволу, заставившему мое тело петь для него. В отражении зеркала я вижу, как мы вновь надеваем свои маски, притворяясь, что возвращаемся к привычной роли.

Но это бесполезный обман.

Мы оба знаем, что только что выпустили на волю то, что годами держали взаперти.

Это не ненависть.

Это никогда не было ненавистью, как бы мы ни старались убедить себя в обратном.

Но мы оба понимаем – дать этому название значит разрушить все.

Отрицание и ложь – единственное, что еще защищает нас от опасной правды.

И кто знает, как долго мы сможем продолжать эту игру.

Глава 13

Скарлетт

— Скарлетт? Ты слышала хоть слово из того, что я сказал? –

— Что? – рассеянно бормочу я.

— С тобой все в порядке? У тебя лицо раскраснелось.

Я инстинктивно прикрываю щеки ладонями, пряча румянец от проницательного взгляда дяди.

— Я в порядке. Просто впитываю твою мудрость, вот и все, – торопливо объясняю я, изо всех сил стараясь не ерзать на церковной скамье, пока откровенно лгу ему в лицо.

С тех пор, как провела вчерашний вечер с Истоном, мои мысли разбегаются в разные стороны. Слушать, как дядя Джек репетирует воскресную проповедь, – сейчас явно не главное по сравнению с воспоминаниями, которые так свежи в моей памяти.

Не веря моим словам, дядя пристально смотрит на меня, оценивая мое взволнованное состояние. Что ж, так мне и надо, раз я так нагло лгу ему, оправдывая свое невнимание.

Даже после всех этих лет, что он меня растил, дяде так и не удалось сделать из меня ту благочестивую племянницу, о которой он мечтал. Да, я могу играть свою роль в церковном хоре и усердно помогать ему и тете Глории с различными церковными мероприятиями, но ему так и не удалось полностью обратить меня в свою веру. Он говорит, что причина моей не слишком ревностной веры в том, что во мне слишком много от мамы. Иногда он произносит это с нежностью. В другие разы это звучит скорее как проклятие.

— Хм, – задумчиво хмыкает он, пытаясь понять, что на этот раз отвлекло меня от его наставлений.

Я делаю вид, что поправляю свитер, опуская голову, чтобы он не смог прочесть, что на самом деле занимало мои мысли, пока он произносил слова проповеди. Вряд ли дяде понравилось бы узнать, что в то время, как он говорил о том, как не поддаться грехам, я была полностью поглощена грехом, который совершила меньше суток назад.

— Как я уже сказал, кажется, миссис Прайс подъехала к заднему входу. Не могла бы ты помочь ей разгрузить машину? Уверен, ей не помешает лишняя пара рук, чтобы перенести костюмы и сладости для школьников из начальной школы Саутсайда, – объясняет дядя, снова берясь за свой блокнот с проповедью.

— Конечно, дядя Джек.

— Спасибо.

Я слабо улыбаюсь ему, встаю со скамьи и направляюсь к заднему входу нашей уютной церкви. Прежде чем выйти, останавливаюсь, чтобы собраться с мыслями, прислонившись щекой к прохладной кирпичной стене. Встреча с Наоми Прайс сейчас, пока я нахожусь в адском круговороте воспоминаний о вчерашних греховных событиях, потребует от меня немалой выдержки.

Я натягиваю рукава свитера на запястья, убедившись, что резинка удержит их, пока буду помогать ей переносить подарки на Хэллоуин для малообеспеченных детей Эшвилла. С того самого дня, как я с ней познакомилась, Наоми Прайс делала для общины больше, чем кто-либо.

Большинство богатых жителей Нортсайда предпочитают просто выписать чек в качестве помощи тем, кому повезло меньше. Однако мать Истона считает, что уделить свое время – не менее важно, чем сделать денежное пожертвование. Именно поэтому она бывает в церкви моего дяди так же часто, как и я.

А может, причина в том, что в этих стенах она чувствует себя желанной, в отличие от внешнего мира, который не всегда к ней благосклонен. Я прекрасно понимаю ее чувства. Пусть я и не истинная последовательница веры, но, по крайней мере, церковь дяди дает мне то укрытие, в котором я нуждаюсь.

Как ни странно, то же самое дает мне и "Латунная Гильдия".

Я трясу головой, прогоняя эти мысли, и прохожу через зал для собраний, чтобы выйти наружу. Но едва я оказываюсь у задней двери, как замираю на месте, решив, что мне, должно быть, мерещится.

Вот же дерьмо на палочке.

Что он здесь делает?

Я закусываю нижнюю губу, наблюдая, как Истон помогает своей матери выгружать из багажника машины коробки разных размеров.

— Скарлетт, дорогая, куда нам это сложить? – встречает меня Наоми своей широкой, фирменной улыбкой.

Меня всегда удивляет, когда я вижу этих мать и сына вот так вместе. Если Истон – это тьма и сплошные тени, то его мать – теплый, яркий свет. Более странного тандема я еще не встречала.

— В актовый зал, миссис Прайс. В машине есть еще что-то, с чем я могу помочь? – спрашиваю я, отчаянно стараясь не смотреть на парня, стоящего за ее спиной.

— Нет, дорогая. Как видишь, сегодня со мной мой верный помощник, – напевает она, подмигивая сыну. — Просто покажи нам дорогу, Скарлетт, а мы последуем за тобой.

Я спешу провести их в зал, где те могут оставить свои подарки. Наш актовый зал не очень большой, но в нем достаточно места для встреч и воскресной школы для детей прихожан перед основной службой дяди. Обычно тетя Глория занимается этим, а я играю на гитаре, помогая малышне проснуться и настроиться на воскресное богослужение.

Пусть я и не всецело предана семейной вере, но всегда рада любому поводу спеть. И, по мнению моего дяди, это единственный приемлемый способ использовать мое музыкальное призвание. По его мнению, любое другое применение моего голоса сулит неприятности. И он видит в моей матери прекрасный пример того, что может пойти не так, если я попробую применить свои таланты в чем-то менее богоугодном. Узнай он о моих выступлениях в "Латунной Гильдии" – уверена, это свело бы его в могилу раньше времени.

— Не могу дождаться, чтобы увидеть лица ребят, когда мы раздадим им эти подарки на следующей неделе, – задумчиво начинает миссис Прайс, раскладывая купленное на большой белый стол. — Разве эти рюкзачки в виде жутких тыкв не очаровательны? Я просто влюбилась в них! Они идеально подойдут для того, чтобы наполнить их костюмами, раскрасками, карандашами и кучей сладостей для малышей. Работы предстоит немало, но я уверена, что справлюсь со всем к концу дня.

— Я могу помочь, если хотите?

— Ты уверена? Похоже, работы тут на несколько часов. Разве у тебя нет планов на субботний вечер, дорогая? После долгой учебной недели тебе наверняка хочется отдохнуть. Я не хотела бы отнимать твое свободное время, Скарлетт.

— Все в порядке, я помогу, миссис Прайс.

— Только если ты точно уверена.

— Абсолютно точно, –

У меня полно времени до сегодняшнего выступления. Одно из преимуществ работы в подпольном клубе – мои шоу начинаются лишь тогда, когда добропорядочные прихожане Эшвилла уже давно спят, даже не подозревая, чем занята племянница пастора.

— Я ненадолго отлучусь поговорить с твоим дядей и сразу вернусь, – говорит она, направляясь внутрь. — Истон, ты идешь?

— Нет. Я останусь и помогу Скарлетт.

— Неужели? – она заинтересованно смотрит на нас, подняв бровь.

Я не решаюсь обернуться, чтобы увидеть выражение лица Истона. Вместо этого я лихорадочно распаковываю конфеты, будто это самое сложное задание в мире.

— Разве что Скарлетт не захочет моей помощи, – слышу я его ответ и мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что он бросает в мою сторону свою дьявольскую ухмылку.

— Не глупи. Конечно, она захочет, – игриво парирует его мать. — Дайте мне десять минут, и я мгновенно вернусь.

Когда она, наконец, оказывается вне пределов слышимости, я выдыхаю воздух, который неосознанно задержала. Я оборачиваюсь и встречаюсь лицом к лицо с тем самым бесстыдным искусителем, что стоит передо мной.

— Зачем ты здесь? И не вздумай говорить, что помогаешь матери, потому что раньше тебе было на это насрать.

— Ццц, Скар, – он машет пальцем перед моим лицом, делая шаг ближе. — Что подумает твой дядя, услышав, как ты тут сквернословишь?

Кончики моих ушей пылают от его упрека. Я скрещиваю руки на груди, надеясь, что этот жест защитит меня от его нападок.

— Просто уходи, Истон. Уверена, в субботний вечер у тебя есть дела поважнее.

— Ты права. Есть. Но мои дела начинаются только после полуночи.

Мои щеки вспыхивают от его намека.

— Если ты ждешь повторения вчерашнего, то можешь не надеяться.

Он убирает выбившуюся прядь моих волос, и от этого нежного прикосновения у меня перехватывает дыхание.

— Когда мне понадобится, чтобы ты лгала – я попрошу.

— Я не лгу.

На его губах снова расцветает та развратная, чуть искренняя улыбка, от которой у меня подкашиваются ноги, а внутренности превращаются в кашицу.

— Ответь мне на один вопрос. Что бы сказал твой дядя, узнав, чем ты занимаешься по ночам?

— Он тебе не поверит, – бросаю я уверенно, отбивая его руку.

— Я могу быть весьма убедительным. Тебе ли не знать, насколько, – шепчет он.

Я отворачиваюсь, не желая продолжать этот разговор, но он резко дергает меня за локоть, прижимая спиной к своей груди. Я закрываю глаза, чувствуя его дыхание на своей шее.

— То, что произошло между нами – только начало. Нельзя годами размахивать блюдом перед голодающим и не ожидать, что рано или поздно он его попробует.

Его нос скользит к чувствительному участку у меня за ухом, заставляя все мое тело содрогаться в предвкушении.

— Разве ты не голодна, Скар? Разве мы не достаточно долго лишали себя этого?

— Истон, не надо.

— Чего не надо? Тебе нужно быть более конкретной, – он намеренно растягивает слова.

Я пытаюсь собрать в голове хоть одну связную фразу – такую, что вселила бы в него страх Божий, раз уж святость этого места не действует. После долгой паузы он, наконец, выдыхает и отпускает меня. Я медленно разворачиваюсь к нему. Мы стоим так близко, что наши дыхания смешиваются.

— Спасибо.

— Мне не нужна твоя благодарность.

— Чего же тогда ты хочешь?

— Исправить то, что я должен был исправить давным-давно.

И прежде чем я успеваю его остановить, он резко дергает меня за свитер, притягивая к своим губам. Шок от нежности его поцелуя мгновенно растворяется в нарастающем стуке сердца. Я тону в этой сладости, не находя сил отстраниться. Он не пытается углубить поцелуй – лишь закусывает мою нижнюю губу, отчего по бедрам пробегает дрожь. Я так поглощена его губами, что замечаем звук каблуков лишь когда он уже отрывается от меня.

— В прошлый раз мне этого не досталось, и это сводило меня с ума.

Мне хочется смеяться и плакать от этих слов одновременно, но вместо этого я отступаю, создавая между нами дистанцию, которая должна вернуть ощущение безопасности.

Но кого я обманываю?

Никакая дистанция не защитит меня от того, что я почувствовала за один наш поцелуй. Он продолжает вбивать гвоздь за гвоздем в крышку моего гроба, разрушая мою решимость держать нашу тягу взаперти.

С каждым шагом он поднимает ставки – и теперь мне придется играть с ним наравне.

Я лишь молюсь, чтобы у меня хватило сил противостоять ему. Потому что сейчас я не чувствую, что они у меня есть.

А может, их и не было никогда.

Глава 14

Истон

Я сижу за столиком, завороженный голосом Скарлетт, продолжающей свое выступление на сцене. Каждая соблазнительная нота, срывающаяся с ее губ, заставляет меня вспоминать, как ее тело растворялось в моих объятиях сегодня днем, когда я ее поцеловал. Я старался, чтобы наш поцелуй был как можно более целомудренным, но даже этого оказалось слишком.

Где-то в глубине души я понимаю – этого никогда не должно было случиться. Это безрассудно, позволить желаниям взять верх надо мной, особенно когда все мои мысли должны быть сосредоточены на задании Общества – каким бы дерьмовым оно ни было. Но, как и в прошлый раз, я позволил моменту увлечь меня. Это глупо. Импульсивно. И все же я здесь, отсчитываю минуты до конца ее выступления, только чтобы снова поглотить ее.

Я неподвижно застываю на месте, позволяя ее чарующим словам прожигать мне душу. Ее хриплый голос действует на меня каким-то странным образом. Так было всегда. В детстве, когда мама таскала меня в церковь, единственным лучом света в этом скучном мероприятии была возможность услышать, как поет Скарлетт. Даже на святой земле ее голос рождал во мне греховные мысли. Теперь, когда она выросла и поет слова, наполненные для нее смыслом, я снова пленен каждым слогом, слетающим с ее губ. Моя рука дрожит от жажды запечатлеть ее именно такой – в ее стихии. Скарлетт полна ослепительных красок, когда выплескивает свою душу, нота за нотой.

Я замечаю, что сегодня она выступает без танцоров, обычно сопровождающих ее шоу. Но даже без их цепких рук во мне поднимается уродливая ревность, омрачая момент.

Я достаю сигарету и закуриваю, надеясь, что дым приглушит мое раздражение от того, что Скарлетт отдает частичку себя тем, кто этого недостоин. Что непросто, ведь она выглядит как настоящая богиня – в сверкающем белом наряде, словно ангел, сошедший с небес, чтобы пленить каждого грешника в этом зале.

Глоток джина с тоником, который я делаю, не приносит ответов на обрушившиеся вопросы:

Зачем ты здесь, Скар?

Как, черт возьми, ты стала звездой "Латунной Гильдии", если еще несколько недель назад я не знал о существовании этого клуба?

Это место не для застенчивости, за которой ты прячешься, как за щитом.

Здесь ты желанная, заставляешь этих ублюдков вожделеть тебя, воображая, как ты используешь свой рот не только для пения.

Так какого хрена, Скар?

Как ты можешь отдавать им частицу своей души?

Когда Скарлетт заканчивает песню, я разрываюсь между двумя вариантами: уйти и утонуть в ревности или дождаться конца шоу, чтобы устроить ей засаду в ее гримерке. Но новая песня – о том, как все хорошие девочки попадают в ад – решает за меня. Прошлым вечером она сделала меня музой одной из своих песен, и сегодня все повторяется. Ее взгляд, полный дерзкого веселья, буравит меня, пока мелодия одинокого Люцифера окутывает зал. Ее тело покачивается в такт, а голос продолжает соблазнять.

Моя маленькая мышка хочет поиграть.

Я позволяю ее словам омывать меня, погружаясь в транс под ее чарами. Когда шоу заканчивается, я возбужден и жажду надругаться над ее телом так же основательно, как она смогла над моей душой, даже не прикоснувшись к ней.

Я уже собираюсь встать, когда периферийным зрением замечаю знакомую фигуру. Сенатор Максвелл подзывает хостесс клуба, словно Руби – его домашняя собачка. Я остаюсь в ложе и наблюдаю, как рыжеволосая женщина улыбается сенатору, а затем шепчет что-то Скарлетт, не дав ей уйти за кулисы.

На лице Скарлетт появляется привычная маска сдержанности, когда та кивает Руби. Затем она сходит со сцены с той грацией и уверенностью, которые моя церковная мышка обычно прячет при свете дня. Я сжимаю бокал, наблюдая, как она идет через зал. Одни хвалят ее талант, другие просто пожирают глазами.

Когда Скарлетт подходит к столику сенатора и садится рядом, его голодный взгляд скользит по ее телу, прежде чем он наклоняется и что-то шепчет ей на ухо. Она не ведет и глазом, когда его палец касается ее обсаженного плеча, но я не так равнодушен к этому прикосновению.

Как мазохист, я остаюсь на месте, наблюдая, как омерзительный отец Томми заискивает перед Скарлетт. Из-за расстояния я не слышу их разговор, но суть и так ясна. Она привлекла внимание сенатора, и когда его рука опускается на ее колено, я не могу сдержаться. Мне нужно убраться отсюда к чертовой матери.

Скарлетт – никакой не ангел.

Она всего лишь наемная искусительница в этом вертепе Иезавели13.

Я встаю и ухожу, заставляя себя не оглядываться на тошнотворную сцену в другом конце зала. В ярости я мчусь по коридорам, как вдруг в поле моего зрения мелькает знакомый силуэт.

— Кеннеди? – тихо произношу я, пытаясь нагнать движущуюся фигуру.

Только за поворотом, увидев Джефферсона, болтающего с одной из девушек клуба, я понимаю – это был он, а не моя подруга.

Я, должно быть, окончательно рехнулся, раз начал видеть галлюцинации.

И во всем виновата эта гребаная Скарлетт Дэвис.

— Истон? – окликает меня Джефферсон, заметив, как я застыл посреди просторного фойе. — Я все гадала, когда же ты найдешь это место, – шутит он, подмигивая девушке, которая повисла у него на руке, пока сокращает расстояние между нами.

— Я бы нашел его гораздо раньше, если бы кто-то удосужился мне о нем рассказать.

— Прости, Ист. Только не ненавидь меня слишком сильно. Это место предпочитают не афишировать. Я сам узнал о нем лишь несколько месяцев назад благодаря Томасу. Видимо, внести мое имя в список было его подарком перед вступлением в семью.

— Ага, – хрипло бросаю я, раздраженный упоминанием еще одного ублюдка Максвелла.

— Еще же рано. Ты уже уходишь?

— Похоже, сегодня мне не по вкусу то, что "Гильдия" может предложить, – отвечаю я, даже не пытаясь скрыть горечь от только что увиденного.

— Тогда, может, выпьем? Мы с тобой сто лет не общались. Если уж на то пошло, я и Линкольна с ребятами редко вижу – разве что мельком в кампусе.

— Мы были заняты.

— Слишком заняты, чтобы пообщаться со старым другом?

— Ладно. Почему бы и нет, – фыркаю я.

Он игриво шлепает девушку по заднице, отправляя ее прочь, и ведет меня в другой зал – к рядам игровых столов с баром в конце. Усевшись на высокие стулья, мы заказываем по не разбавленному бурбону.

— Это место давольно серьезное, а? – бросаю я Джефферсону, наблюдая, как вокруг проигрывают целые состояния.

Эти же ханжи обычно морщат носы, когда моя мать

— Обычный вечер в Эшвилле, – усмехается он, чокаясь со мной. Я опрокидываю стакан залпом и стучу им по стойке, жестом приказывая бармену повторить.

— Хм. Значит, ночка выдалась не очень, да? Не хочешь рассказать, в чем дело?

— Не особенно.

— Как знаешь. Я более чем рад просто выпить и полюбоваться видом, – он смеется, подмигивая одной из полураздетых девушек, снующих по залу.

— Ладно, если хочешь поговорить, давай поговорим. Скажи, зачем ты вообще тусуешься с этим придурком? Ты же не похож на Томми-боя, Джефф. Так в чем дело?

Он тяжело вздыхает, внезапно теряя весь свой задор.

— Он женится на моей сестре, Ист. Станет частью семьи.

— Родственники не обязаны ладить, – усмехаюсь я.

— Может, в твоей семье. В моей – обязаны. Отец хочет, чтобы этот брак состоялся.

— Так вот почему Кен выходить за этого жополиза? Ради папочкиного расположения?

— Не у всех есть роскошь игнорировать родителей и сохранить при этом наследство. Мой отец – человек строгих правил. У него есть планы на наше будущее. И сенатор – часть этих планов, – объясняет Джефферсон с каменным лицом.

— Звучит как-то... бездушно.

— Не бездушно. Прагматично. Мы не как ты. У нас нет крупных трастовых фондов, на которые можно положиться.

— Твой отец неплохо устроился.

— Да брось, – усмехается он между глотками. — Он всего лишь один из сотрудников Фонда Ричфилдов. И он ненавидит себя за это.

— Почему? Никогда не понимал его неприязни к ним.

Честный вопрос. Общеизвестно, что декан Университета Ричфилд не особо жалует семьи Линкольна и Кольта. Ходят слухи, что свою должность он получил лишь благодаря дружбе покойной жены с матерью Кольта. После ее смерти его отношение к Ричфилдам резко охладело. А когда брат Линкольна покончил с собой, все связи и вовсе оборвались.

— Эшвилл – маленький городок. Наши родители выросли вместе. Для Нортсайда нормально желать провала другим, пока сам карабкаешься вверх. У отца был шанс, и он его упустил. Теперь очередь Кеннеди, и он не допустит той же ошибки.

— Это ее жизнь, – горячо возражаю я, не в восторге от его слов. — Кеннеди должна сама решать, с кем ей быть.

— Она и решила. Выбрала Томаса.

— А если бы она выбрала другого? – настаиваю я.

— Выбрала, помнишь? Но он умер.

— Верно. – При этом упоминании у меня сводит скулы.

— У каждого есть прошлое, Ист. Лучшее, что можно сделать – забыть и двигаться дальше.

Некоторые из нас не в силах забыть прошлое, которое им досталось.

— А что насчет тебя? У папочки и на твой счет грандиозные планы? – подкалываю я вместо того, чтобы озвучить настоящие мысли.

— Он хочет, чтобы я стал успешным юристом. Проще простого, да? – он смеется над собственным сарказмом.

— А ты этого хочешь?

— Неважно, чего хочу я. Ты вообще меня слушал? Мы с тобой из разных миров.

— Этот разговор портит весь кайф, – ворчу я, снова осушая стакан.

— Ты сам его начал, – усмехается он, следуя моему примеру.

Мы задумчиво разглядываем пустые бокалы, погруженные каждый в свои мысли. Не знаю, куда унесся Джефферсон, но в последнее время мои мысли вращаются вокруг двух тем. Я либо схожу с ума из-за Скарлетт, либо пытаюсь вычислить, кто стоит за Обществом.

И обе эти темы вызывают у меня мигрень.

— Могу я задать тебе еще один вопрос? – нарушаю я молчание, вспоминая нашу последнюю встречу.

— Валяй.

— Почему тебя так беспокоили отношения Финна и Стоун? Тогда в "Гринд" ты явно был не в восторге от этого.

— И ты винишь меня? Все, что случилось с ним после того, как он связался с этой южанкой – уже достаточная причина. У Уокера было блестящее будущее. Все знали, что в следующем году он выйдет в проф-лигу, и что у него крепкая семья. А теперь взгляни на него. – Он качает головой, делая глоток из своего стакана. — Его все ненавидят за то, что он бросил команду. Даже отец выгнал его из дома. Он стал изгоем. И ради чего? Ради девчонки? Я этого не понимаю.

— Ты говоришь так, будто Стоун во всем виновата. Хотя она вообще тут ни при чем, – защищаюсь я, чувствуя, как во мне закипает желание заступиться за друзей.

Я всегда предпочитаю говорить все людям в лицо, а не за за их гребаными спиной, когда они не могут себя защитить. Джефферсон должен бы уже это знать.

— Не смотри на меня так, Ист. Ты же понимаешь, что я прав.

— Да ты вообще не в себе. Стоун не имеет никакого отношения к падению Финна.

— О, да неужели? Тогда кто же? – спрашивает он с недоверчивым взглядом.

Общество, вот кто, придурок.

Но я не говорю этого вслух. Джефферсон может и не законченный мудак, но он не из моего круга. Особенно если тусуется с Томми. Черт. Если даже Кеннеди не знает о вмешательстве Общества в наши жизни, то уж ее брату-близнецу я точно не стану раскрывать душу. Спасибо, но нет.

— Так я и думал, – бормочет он, принимая мое молчание за согласие. — Уокер идиот, раз променял все это на какую-то южанку.

Его пренебрежительный тон в адрес девушки Финна заставляет меня сжать кулаки. Уже во второй раз он уничижительно отзывается о ее происхождении. Но я не позволю этому его дерьму оставаться безнаказанным.

— Осторожнее, Джефф. Ты выставляешь напоказ свое белое привилегированное чванство. Говорю прямо – если еще раз проявишь неуважение в сторону моего друга, я не стану ограничиваться словами. Ты меня понял?

— Иисус. Иногда я забываю, что ты янки14 и предпочитаешь разбираться кулаками. Я ничего такого не имел в виду. Просто констатирую факты. Никаких претензий к девушке. Уверен, под всеми этими татуировками скрывается настоящая жемчужина.

— Иди ты на хрен, Джефф. Знаешь что? Будь Стоун с Нортсайда, ты бы сам вился вокруг нее.

У ублюдка хватает наглости закатить глаза – точь-в-точь как его сестра.

— Какое значение имеет любовь? Каждая любовная история со временем превращается в трагедию.

— Звучишь, как законченный циник. Может, Томми повлиял на тебя сильнее, чем я думал.

— А может, это я на него влияю, – самодовольно усмехается он.

— Вы, Райленды, все с приветом, вы в курсе?

— Только не Кеннеди. Она единственная нормальная, – парирует он без тени улыбки.

Что ни говори о Джефферсоне Райленде, он типичный сноб из Эшвилла, готовый продать душу ради карьеры. Но черт возьми, ради чести сестры он готов свернуть горы. И это, к счастью для него, единственное качество, которое я в нем уважаю.

— Ты хороший брат. Даже если иногда порешь чушь.

— Мы близнецы. Нет ничего, чего бы я не сделал для нее. Даже если придется терпеть двуличных ублюдков, лишь бы убедиться, что ее репутация не пострадает.

— Ага! Наконец-то правда всплыла. Ты ненавидишь Томми не меньше нашего, да?

— Нашего? То есть тебя и парней? – приподнимает он бровь, но меня это не смущает.

Я не выдаю государственную тайну. Я ненавижу Томаса Максвелла-младшего каждой клеткой своего тела. Я кричал бы об этом с крыш, если бы мог. Вряд ли для кого-то это станет новостью.

Когда я только переехал в Эшвилл, мы с этим ублюдком постоянно сидели в карцере, не в силах удержаться от драк. Он считал меня отбросом, я его – избалованной сволочью. Мы переросли мордобой, но иногда так и тянет разбить его холеную рожу.

У Кольта и Линкольна свои причины ненавидеть сына сенатора – и все они связаны с сестрой Джеффа. Если он хочет делать вид, что не понимает нашей неприязни к его будущему шурину – его право. Мне все равно.

— Просто скажу – если Томми-бой решит прогуляться с короткого пирса в долгий путь, я не стану по нему горевать.

— Мрачновато.

— Я мрачноватый парень, Джефф, – подмигиваю я.

— Неважно. Пока Томас хорошо относится к моей сестре и обеспечивает ей светлое будущее, я с ним в хороших отношениях. Если Кеннеди счастлива, счастлив и я.

— А что, если ее счастье с кем-то другим? – бросаю я, наблюдая, как долго он сможет сохранять невозмутимость.

Его хмурый взгляд говорить мне о том, что он не так слеп, как притворяется.

— Это не так.

— Откуда тебе знать?

— Сестра доверилась бы мне.

— Братья и сестры иногда хранят друг от друга секреты, – ухмыляюсь я, провоцируя, пока его щеки не приобретают все оттенки красного.

— Может, и так. Но не Кеннеди. Она никогда ничего от меня не скрывала. И не начнет сейчас.

Я вступаю на опасную территорию. Мне хочется, чтобы он прозрел и понял – Линкольн в тысячу раз лучше подходит его сестре, чем Томми. Но если ни Кен, ни Линк не решаются признать свои чувства, то с какой стати я буду ворошить это с ее братом?

Я уже собираюсь сменить тему, чтобы успокоить Джефферсона, как чье-то нежное прикосновение к плечу заставляет меня обернуться. Карие глаза Скарлетт полны вины, а ее зубы нервно закусывают нижнюю губу.

— Я думала, ты уже ушел.

Ревность, ненадолго утихшая во время разговора с Джефферсоном, вновь бьет меня по лицу, напоминая, что еще один из мерзких Максвеллов положил глаз на девушку, которая ему не принадлежит.

— Мы можем поговорить? – ее голос звучит неуверенно.

— Не в настроении для разговоров, – хмурюсь я.

— И ты говоришь, что Томми – засранец? Иди и выслушай прекрасную даму, – шепчет мне на ухо Джефф, снова оживившись.

Я раздраженно вздыхаю, осушаю стакан бурбона, оставленный на стойке бара, и поднимаюсь со стула.

Скарлетт делает шаг назад, в то время как Джефферсон одаривает ее сияющей улыбкой.

— Ты сегодня прекрасно пела. Я видел лишь часть выступления, но и этого хватило, чтобы оценить твой талант.

— Спасибо, – тихо отвечает она, опустив глаза, вновь превращаясь в свою застенчивую версию.

— У тебя поистине божественный дар, – продолжает он, пытаясь польстить.

Ага, нет уж, на моих глазах этот номер не пройдет.

— Было приятно, Джефф, – вставляю я, обнимая Скарлетт за талию и давая понять, что она занята. — Еще увидимся.

— Нет, если я замечу тебя первым, – шутит он, но у меня больше нет времени, чтобы тратить его на брата-близнеца Кен.

Сейчас я весь во внимании Скарлетт, и, клянусь Богом, она даст мне ответы на некоторые вопросы.

Начиная с того, какие у нее отношения с Сенатором-гребаным-Максвеллом.

Глава 15

Истон

Я следую за Скарлетт в фойе клуба, наблюдая, как новые посетители с северной части города входят с характерной развязной походкой, готовые предаться греху. Будь то азартные игры, пьянство или плотские утехи – каждый, проходящий через массивные двустворчатые двери, явно жаждет всех пороков, что может предложить это место. Единственное, чего жажду я, стоит прямо передо мной в белом парике и вызывающе коротком платье.

Скрестив руки, я прислоняюсь к стене, создавая между нами безопасную дистанцию. От нее буквально волнами исходит тревога, но, к ее несчастью, я слишком зол, чтобы облегчить ее переживания.

— В чем дело? – напрямую спрашивает она, ее большие карие глаза не отрываясь изучают мое хмурое лицо.

Даже если бы моя злость не была столь очевидной, она все равно почувствовала бы мое состояние. Еще одна гребаная черта Скарлетт, которую я одновременно люблю и ненавижу. Как человек, которого я годами держал на расстоянии, может понимать состояние моей души лучше, чем те, кого я знаю всю жизнь? Наверное, это какая-то симбиотическая связь. Мне никогда не нужно было быть частью жизни Скарлетт, чтобы знать, что таится в ее сердце – будто ее муки и надежды каким-то образом отражают мои. По крайней мере, так я думал. Теперь я не уверен.

— Ты злишься.

— С чего бы мне злиться?

— Не знаю. Ты мне скажи, – парирует

Поскольку на ней все еще то самое откровенное белое платье с выступления, можно с уверенностью предположить, что Скарлетт покинула Сенатора буквально перед тем, как найти меня. Ноздри непроизвольно раздуваются при омерзительном образе его рук на ней, навсегда врезавшемся в память. Этого достаточно, чтобы свести с ума любого.

— Ты никогда не стеснялся в выражениях, Истон, так зачем вдруг начинать сейчас? – упрекает она, словно уловив мои мысли.

— Хорошо. Хочешь поговорить? Тогда начинай, – огрызаюсь я, проводя языком по передним зубам.

— Не здесь, – возражает она, бросив быстрый взгляд по сторонам. — Встретимся у меня дома.

Мне стоит отказаться.

Мне стоит собраться и избегать любых совместных встреч. Она опасна для моего рассудка. Но, с другой стороны, Общество – не менее опасно.

Ведь именно поэтому я здесь, верно? Не чтобы следить за Скарлетт или требовать отчета о ее действиях, а потому что они привели меня к ней. Меня должна волновать лишь одна вещь – выяснить связь между Обществом и Скарлетт. Если сделаю это, то приближусь к раскрытию того, кто эти ублюдки. То, как ис кемона проводит время, должно волновать меня в последнюю очередь, а не быть приоритетом.

— Ладно, – сдаюсь я сквозь стиснутые зубы

— Хорошо. Встретимся у главных ворот через двадцать минут, – объясняет она, поворачиваясь ко мне спиной и направляясь в гримерку.

Я ругаюсь себе под нос, пока парковщик подгоняет мой грузовик. Когда он появляется, я закипаю в ожидании Скарлетт. Когда та, наконец, приходит, я следую за ее машиной, совсем не удивляясь, что она выбирает окольный путь к своему дому. Эта ее привычка только подогревает мое любопытство, дополняя ее кучу секретов, которые она скрывает.

Как только мы оказываемся у ее дома, она приглашает меня внутрь, и я осознаю, что впервые нахожусь здесь по приглашению – прогресс по сравнению с моими обычными взломами. Хотя и чувствую некую неловкость. Я предпочитаю заставать Скар врасплох. А сейчас кажется, будто это она заманивает меня в ловушку.

— Дай мне минутку переодеться, и мы поговорим. Я бы сказала чувствовать себя как дома, но это бессмысленно, поскольку ты и так здесь хозяйничаешь. – Ее застенчивая улыбка, которую она пытается скрыть, слегка растапливает мою ледяную маску. Неужели так выглядит подкаблучничество?

Не уверен. Лучше спросить у Финна – он в этом эксперт.

Если бы я не был так зол, то просто последовал бы за Скар в спальню и заставил раздеться передо мной. Но поскольку я все еще в скверном настроении, для нее будет безопаснее, если я остыну вдали от ее обсаженного тела.

Вместо того, чтобы ждать в гостиной, я выхожу на веранду и закуриваю. Заметив пепельницу на круглом столике и записку с моим именем в центре, невольно улыбаюсь. Я докуриваю вторую сигарету, когда слышу, как открывается сетчатая дверь.

— Эти штуки тебя убьют, ты в курсе?

— Мне уже говорили, – огрызаюсь я, выпуская идеальное кольцо дыма и тушу окурок.

Я не поворачиваю голову в ее сторону, но сильный аромат ее цветочного шампуня выдает, что она приняла душ. Надеюсь, она смыла все следы ублюдочного отца Томми.

— Хочешь что-нибудь выпить? – спрашивает она, не в силах отключить врожденное южное гостеприимство.

Алкоголь сегодня не будет моим другом. Легкого опьянения от выпивки с Джефферсоном более чем достаточно. Выпью еще – и могу потерять контроль над своей яростью.

— Нет. Все в порядке.

— Ты голоден? Я могу сделать нам блинчиков. Заходи, Ист. Позволь мне тебя накормить, – сладко говорит она, нежно касаясь моего предплечья.

Мои глаза невольно находят ее. Черт, я живу ради того, чтобы видеть, как они загораются от одного только прикосновения ко мне.

Да, у меня определенно проблемы.

— Конечно, – хрипло соглашаюсь я, следуя за ней на кухню.

Я сажусь за ее уютный столик для завтраков, а она начинает готовить нам перекус. Мы не произносим ни слова, пока она занята делом, но эта тишина лишь подпитывает мои навязчивые мысли о всех ее маленьких секретах. Например, как, черт возьми, она вообще смогла позволить себе этот коттедж? Не на зарплату же певицы из клуба. Конечно, там ей неплохо платят, но явно недостаточно для такой недвижимости. И это еще один ошеломляющий вопрос – как Скарлетт вообще получила работу в "Латунной Гильдии"?

Чтобы отвлечься от сомнений по поводу девушки, которой был увлечен большую часть своей взрослой жизни, я встаю и начинаю мыть клубнику, которую она достала из холодильника. Стараясь не мешать ей, я нарезаю ягоды, украдкой бросая на нее взгляд. Она выглядит расслабленной. В простых спортивных штанах университета Ричфилд и с волосами, собранными в небрежный пучок, ее легкие движения на кухне кажутся такими естественными. Эта картина домашнего уюта немного сбивает мою агрессию.

Главным образом потому, что я знаю: Скарлетт очень похожа на меня.

Нам трудно расслабиться, особенно в компании. Мы показываем другим только то, что хотим, чтобы они видели, всегда держа оборону, чтобы никто не мог добраться до нашего истинного "я". Скарлетт притворяется тихой и застенчивой, чтобы не привлекать внимание, а я веду себя как дар Божий, хотя на самом деле я – то, чего вообще не должно было существовать. Это изматывает – играть выбранные роли. Видеть ее такой спокойной рядом со мной раскалывает мое черное сердце пополам, уничтожая остатки гнева, который я испытывал ранее.

Вскоре она ставит на стол две тарелки с блинчиками, украшенными клубникой и взбитыми сливками. Первый же кусочек заменяет сладостью всю горечь от воспоминаний о ее общении с Максвеллом. Время от времени я замечаю, как она смотрит на меня из-под опущенных ресниц, и в ее темно-карих глазах читается миллион вопросов.

— Ты снова в очках, – неожиданно замечаю я, протягивая оливковую ветвь, в которой она так нуждается.

— Я надеваю линзы только на работе.

— Ты и одеваешься там по-другому. На сцене ты выглядишь как совершенно другой человек.

— В этом и смысл. Иначе какой был бы толк?

— И в чем же твой смысл? – я откидываюсь на спинку стула, гадая, будет ли она откровенна.

— Я хочу петь и сохранять анонимность. Вот и все.

Я слышу правду в ее словах,

— Ты поешь в церковном хоре. Там ты не скрываешься.

— Разве? – в ее взгляде мелькает грусть.

Да, Скар. Ты тоже мастерски прячешься у всех на виду.

Мы с тобой одного поля ягоды.

— Знаешь, большинство людей жаждет славы, демонстрируя свои таланты. Почему для тебя так важно, чтобы никто не знал, что это поешь ты?

— Потому что никогда не знаешь, кто может за тобой наблюдать, – шепчет она, опуская взгляд в тарелку, не позволяя мне увидеть другие истины в ее глазах.

Ее ссутулившиеся плечи говорят мне – на сегодня это все. Я знаю Скарлетт достаточно хорошо, чтобы понимать: некоторые вещи она должна раскрыть добровольно. Каковы бы ни были причины ее тщательно продуманной маски, она пока не готова в них признаться.

Но у меня есть время. Вся жизнь, чтобы разгадать загадку по имени Скарлетт Дэвис.

Есть лишь один вопрос, на котором я хочу услышать ответ прямо сейчас. Иначе окончательно сойду с ума, пытаясь понять, зачем она общалась с Максвеллом.

— Знаешь, Скар, если твоей целью было скрыться от ублюдков, то у тебя это чертовски плохо получается. Судя по сегодняшнему вечеру, ты привлекла внимание самого большого мерзавца в обеих Каролинах. И это я еще мягко выражаюсь. – Я демонстрирую ей свою белозубую ухмылку, прежде чем откусить еще кусочек.

— О ком ты?

— Ты прекрасно знаешь, о ком. Сенатор.

— Хм, – бормочет она.

— Тут есть какая-то история? – я хрущу шеей, чувствуя, что могу выплюнуть этот восхитительный десерт, если она ответит утвердительно.

— Никакой истории, Истон. Он просто один из VIP-гостей клуба, который иногда доплачивает, чтобы потешить свое эго.

— Бьюсь об заклад, ты отлично справляешься с этой работой.

— И что это должно значить? – она широко раскрывает глаза, явно шокированная.

Черт.

— Ничего. Я не имел в виду ничего плохого. Довольна?

Между нами повисает тягостная пауза. Мы оба бесцельно ковыряем еду на тарелках, избегая говорить о главном – о моей иррациональной ревности, этом пятитонном слоне в комнате, мешающем нам обсуждать действительно важные вещи.

— Ты поэтому ушел? Потому что я общалась с Сенатором и его сыном?

Чертов ублюдок! Томми тоже там был?!

Конечно был. Джефферсон упоминал об этом, пока мы напивались. Слава богу, я не видел их вместе собственными глазами. Увидь, как этот мерзавец касается хотя бы волоска на голове Скарлетт – я не отвечал бы за свои действия.

— Они два куска дерьма. Ты же знаешь это, да?

— Забавно. Кое-кто мог бы сказать то же самое о тебе.

— И был бы прав. Плохие люди – они и есть плохие люди.

— Если мне не стоит с ними общаться, значит, мне нужно держаться подальше и от тебя? – она вызывающе приподнимает бровь.

— Если бы ты была умной, то да.

— Значит, теперь я тупая? Это то, чем ты хочешь заниматься весь вечер – оскорблять меня? – кричит она, больше не в силах сдерживать свой вспыльчивый характер.

— Да нет же, черт возьми! – я в отчаянии хватаюсь за волосы.

— Тогда чего ты хочешь?

Я смотрю на наполовину съеденную еду, чувствуя, как в животе образуется пустота.

— Не знаю, Скар. Дай мне минутку остыть, ладно? Можешь мне это позволить? Я чувствую, будто тону.

— Почему?

Господи, эта девчонка и ее бесконечные вопросы.

Она что, брала уроки у Кеннеди и Стоун без моего ведома?

— Я задала тебе вопрос, Истон. Почему ты чувствуешь, что тонешь?

— Потому что не знаю, как вести себя с тобой! – вырывается у меня, удивляя нас обоих.

— Веди себя естественно.

— Да? Как ты себя со мной? Какая из твоих версий настоящая?

— У меня нет версий, Истон. Я просто... я.

— Да это же гребаная ложь, – фыркаю я. — В колледже ты – испуганная мышка, вечно прячущаяся, а в клубе превращаешься в настоящую нимфу. Я за тобой не успеваю.

— Никто тебя об этом и не просит! – она резко встает из-за стола.

Прежде чем она успевает отстраниться, я хватаю ее за руку и усаживаю к себе на колени. Она бьет меня по груди, пытаясь вырваться, но я не поддаюсь. Уткнувшись носом в изгиб ее шеи, я вдыхаю цветочный аромат ее шампуня, и это мгновенно успокаивает мое состояние. Скарлетт постепенно расслабляется в моих объятиях, ее дыхание становится прерывистым от возникшей между нами близости.

— Почему ты так поступаешь?

— Я ревную. Я хочу, чтобы настоящая ты принадлежала только мне, – искренне признаюсь я, нежно целуя ее в шею.

— Настоящую меня ты возненавидел бы.

— Это невозможно.

— Это правда. Я трусиха, Ист. А ты – притягательная сила, которая ничего не боится.

— Это неправда.

Ты вселяешь в меня ужас, Скар.

Я беру ее за подбородок и провожу пальцем по нижней губе. Она тихо вздыхает, приоткрывая пухлые губы в ожидании моих ласк. Ее веки чуть прикрываются, и она смотрит мне в глаза. Она хочет, чтобы я поцеловал ее. Но я не могу. Она просит слишком многого. Целуя Скарлетт, я чувствую, что отдаю ей больше, чем готов отдать. Она уже пробралась в мое сердце. Я не могу впустить ее и в душу. Если сделаю это, она увидит, насколько я недостоин даже прикасаться к ней, не то что любить.

— Последняя песня... она была для меня? – мягко спрашиваю я, пытаясь сменить тему, мой палец теперь скользит вдоль ее шеи.

Она кивает, и в ее глазах появляется тот самый блеск, который пронзает меня насквозь.

— Тебе понравилось?

— Да.

— Спой для меня, Скар.

— Что? – она нервно смеется.

— Ты слышала. Я хочу, чтобы ты спела для меня.

— Что ты хочешь услышать?

— Что угодно. Я просто хочу послушать твой голос.

Я целую ее плечо, поощряя быть смелее. Она делает паузу, начиная отбивать ритм, и я завороженно наблюдая, как мелодия начинает звучать у нее в голове еще до того, как та начинает петь первый куплет.

Как и она сама, выбранная песня полна меланхоличной красоты. Ее бархатистый томный голос поет о черном дрозде, терпеливо ждущем своего часа. Я прижимаю ее к себе, закрыв глаза, позволяя ее голосу окутать меня теплым коконом. Мне хочется верить, что я – тот самый дрозд из ее песни, и она примет меня с распростертыми объятиями, когда я решусь взлететь. Пальцы Скарлетт запутываются в моих волосах, вызывая дрожь, пока я прижимаюсь головой к ее груди. Ее сердце бьется в такт мелодичному голосу.

Когда последний куплет заканчивается, я все еще чувствую, как ее слова витают в воздухе, приковывая меня к этому моменту. Я поднимаю взгляд, желая сохранить эмоции, пляшущие в ее глазах, запереть их там, где никто не сможет причинить им вред. Незримое чувство заряжает пространство между нами электричеством, отчего в джинсах становится тесно.

— Чего ты хочешь теперь? – запинается она, опуская ресницы за стеклами очков.

— Чего-то слаще этих блинчиков.

— Сомневаюсь, что на моей кухне найдется что-то слаще.

— Хочешь поспорить?

Я отодвигаю тарелки, одна из них со звоном падает на пол, и поднимаю ее за талию, усаживая на стол. Мои руки скользят вверх по ее бедрам, и я облизываю губы, представляя, как ее кожа покрывается мурашками от моих прикосновений. Ее глаза расширяются, когда мои пальцы достигают резинки ее спортивных штанов.

— От этого нужно избавиться, – заявляю я.

Скарлетт нервно хватается за подол свитера, удерживая его на месте, пока я стягиваю с нее штаны и бросаю их на пол. Ее трусики блестят, а упругие соски уже заметно выделяются под плотной тканью свитера Университета Ричфилда. Не спеша, не отрывая от нее взгляда, я спускаю трусики по ее ногам и добавляю их к одежде на полу. Она сидит, полуобнаженная, затаив дыхание в ожидании моего следующего шага.

Я целую ямочку у основания ее горла, пока мои руки скользят вниз. Когда я достигаю небольшого треугольного участка с волосами, легонько провожу пальцем по влажной щелочке, одновременно покусывая ее шею. Затем впиваюсь в нее зубами, и ее тихий стон мгновенно отзывается в моем члене. Она крепко держится за край стола, чтобы сохранить равновесие, когда ее голова запрокидывается назад, давая мне больше пространства для игр. Ее роскошные шоколадные волосы вырываются из тугого пучка, рассыпаясь шелковистыми волнами по спине.

— Так чертовски красива, – бормочу я, опускаясь на корточки.

Нетерпеливый, как никогда, от того, что Скарлетт так открыта и покорна, я начинаю яростно работать языком в ее центре. Она издает еще один стон – прекраснее любой песни, которую она могла бы спеть. Я продолжаю, пока она держится за мои волосы для опоры. Я хватаю ее за пятки и ставлю их на край стола, раздвигая ноги шире, чтобы лучше рассмотреть ее киску. Меня встречают мягкие розовые губки, умоляя продолжить начатое. Я нежно провожу носом вдоль ее щелочки, вдыхая аромат, прежде чем мой язык возобновляет атаку. Каждый из ее громких стонов подстегивает меня продолжать. Я прижимаю язык к ее набухшему клитору и начинаю трахать ее пальцами. Когда ее внутренние стенки начинают сжиматься вокруг моих пальцев, я понимаю – она близка к кульминации. Я продолжаю играть с ее сокровенным местечком, пока стол под нами не начинает дрожать, едва выдерживая мощь ее оргазма.

После того, как она кончает, я вытираю рот предплечьем и поднимаю ее со стола, ставя на пол.

Но ненадолго.

— На колени, Скар.

Мне нравится ее бунтарство, но вид того, как она покорно опускается на колени, я буду помнить, даже когда окажусь на смертном одре. Она расстегивает мои джинсы, пропуская ремень в нетерпении, и высвобождает мой член, который жаждет ее рта. Не отрывая от меня взгляда, она начинает играть кончиком языка с моей головкой.

С тех пор, как был подростком, я предоставлял этот момент миллион гребаных раз. Скар на коленях, смотрящая на меня через стекла очков в черной оправе, с желанием проглотить мой член. Я сжимаю руки в кулаки, надеясь не кончить в тот момент, когда ее пухлые губы обхватят меня.

Когда она берет меня в рот, мои веки тяжелеют, но я не могу оторвать взгляда от этого великолепного зрелища. Я позволяю ей взять инициативу в свои руки, пока она исследует мою длину языком, втягиваю щеки. Моя выдержка лопается, когда та начинает мурлыкать вокруг меня. Мои пальцы впиваются в ее волосы, направляя ее заглотить меня целиком. Она позволяет трахать ее рот без ограничений, и слишком скоро я чувствую приближение развязки.

Я тут же беру ее за подбородок, освобождая свой член. Поднимаю ее, и она мгновенно обвивает мои бедра ногами. Я осыпаю ее челюсть и шею поцелуями, пока мы идем в ее спальню. Я бросаю Скар на кровать и она со слабым смешком отскакивает от матраса. Я переворачиваю ее, чтобы ее сладкая попка оказалась передо мной, и шлепаю по одной из ягодиц, любуясь, как мои пальцы оставляют розовые отпечатки на кремовой коже. Я снова целую ее в шею и опускаюсь ниже. Мне хочется сорвать с нее этот чертов свитер, но я знаю – это поднимет тему, к которой Скарлетт еще не готова. Да и к тому же, если я даже попытаюсь затронуть сейчас эту тему, это приведет к полному облому.

— На колени, – повторяю я хрипло, доставая презерватив из кармана.

Моя послушная девочка выполняет приказ. Встав на четвереньки, она смотрит через плечо в ожидании, пока я надеваю презерватив. Мои руки вцепляются в ее талию, кожа горит от нетерпения. Я в хожу в нее одни уверенным движением, заставляя нас обоих ахнуть от наслаждения.

Она чертовски узкая. Это сводит меня с ума. Ее киска создана для меня – затягивает, удерживает в своих влажных тисках и дает надежду, что однажды я окажусь достоин такого дара. Я кряхчу от облегчения, запуская руку в ее волосы и находя там настоящий шелк вместо синтетического парика, который был на ней сегодня.

Я безжалостно трахаю

Любить Скарлетт так, как умею только я.

Наши тела продолжают дрожать, последствия такого оргазма в новинку для нас обоих. Скар всегда была скромницей, и я сомневаюсь, что у кого-то до меня получалось довести ее до такого. Но я? Я перетрахал пол Эшвилла, и ни одной женщине не удалось так меня уничтожить.

Мы валимся на кровать, задыхаясь, наши сердца не спешат успокаиваться. Она молча лежит, пока я встаю, чтобы пойти в ванную. Я выбрасываю презерватив, беру небольшое полотенце и смачиваю его теплой водой. Когда возвращаюсь, Скарлетт все еще смотрит в потолок. Раздвинув ей ноги, я аккуратно вытираю ее. Затем бросаю полотенце на пол и ложусь рядом.

— Что мы делаем, Истон? – задумчиво спрашивает она.

Мы одновременно поворачиваемся на бок. Я снова провожу большим пальцем по ее нижней губе, так же, как нежно и податливо она целовала меня днем в церки ее дяди.

— Разве это важно?

Она закрывает глаза.

— Нет, – шепчет она, но я чувствую, как эта ложь касается моей кожи, проникая внутрь.

То, что произошло между мной и Скарлетт, случилось задолго до того, как Общество вмешалось в наши жизни. Возможно, когда свели нас, они сделали мне одолжение – и в то же время обрекли на погибель. Скарлетт всегда была моей слабостью. Слабостью, которую я держал на расстоянии – и не без причины. Я всегда знал: если позволю себе быть с ней, то потеряю в ней себя. Стану лгать себе, будто заслуживаю ее, хотя прекрасно знаю, что это не так.

Она тоже это знает.

Может, она и лежит в нескольких дюймах от меня, но стены между нами уже снова возводятся. Я чувствую, как она отдаляется. Когда она, наконец, поворачивается ко мне спиной, неумолимый кулак сжимает мое сердце, и боль от его хватки становится невыносимой.

Мне стоит уйти.

Мне стоит уйти, пока я не причинил нам еще больше вреда.

Но я не могу сдвинуться с места.

— Я не знаю, что мы делаем, – говорю я, ненавидя каждую секунду, что нас разделает эта каменная стена.

— Я тоже не знаю, – ее ответ едва слышен.

— Хочешь, чтобы я ушел?

— Да, – бормочет она, но я не отдаляюсь.

Вместо этого я обнимаю ее и с облегчением вздыхаю, чувствуя, как она снова расслабляется в моих руках.

— Тогда я уйду, – говорю я ей.

Она коротко кивает, но затем кладет свои руки поверх моих.

Сегодня ночью я никуда не уйду.

Не уйду.

Не сегодня.

Возможно, никогда – и это пугает меня больше всего на свете.

Потому что за такое короткое время Скарлетт подтвердила все мои многолетние подозрения. Она – часть меня, и если я продолжу идти этим путем, то не смогу отпустить ее, даже зная, что должен.

Общество сказало, что для искупления моих грехов я должен развратить самую непорочную из душ.

Они сказали, что мое искупление начнется со Скарлетт.

Но дело в том, что на ней оно и закончится.

Глава 16

Истон

— Вижу, ты как обычно хмуришься, – выговаривает мне Кеннеди, когда я вхожу в "Гринд".

Я не вижу, но ощущаю, как она закатывает глаза, пока я подсаживаюсь к ней в нашу привычную кабинку.

— Хватит меня донимать, Кен. Дай хотя бы кофе выпить, прежде чем выслушивать твои жалобы. Слишком уж рано для этого, черт возьми.

— Уже одиннадцать, Ист! Практически обед, – отчитывает она, отбрасывая длинные светлые волосы с плеча, чтобы я как следует разглядел ее недовольную гримасу. — И вообще, что ты здесь делаешь? Разве сейчас ты не должен быть на истории? Финн вроде бы говорил, что у вас сегодня тест.

— Следишь за мной, детка? Как мило.

Я пытаюсь ущипнуть ее за обе щеки, но она шлепает меня по рукам.

— Ты же знаешь, что Прайс взбесится, если ты завалишь еще один предмет.

— Мне абсолютно плевать на мнение придурка Дика.

Я разваливаюсь на сиденье, не испытывая ни малейшего желания обсуждать отчима. Одна головная боль за раз – мой принцип. А в последнее время этих "головных болей" у меня стало больше, чем я могу вынести. Я всю ночь не спал, думая о Скарлетт. Провел бессонные часы в попытках понять, как заставить ее открыться мне – и, надеюсь, рассказать, что связывает ее с Обществом, – без того, чтобы спрашивать напрямую. Мне точно не нужно добавлять к этому еще и разочарование отчима.

— Она права. Ты явно заставляешь Кольта побороться за первое место в категории "угрюмых" – вставляет Линк с насмешливой ухмылкой.

— Иуда.

— Ой, ну хватит, Ист. Ты же знаешь, что если у тебя проблемы с девушкой, ты всегда можешь прийти ко мне, – Кеннеди оживленно поднимает брови.

— Ты ни слова от меня не услышишь, крошка. Так что хватит выуживать.

— Хмф! С тобой вообще не веселело! – она надувает губы и скрещивает руки на груди.

— А он вообще когда-нибудь веселится? – добавляет Линк с тем же

Я машу официантке, и она кивает, давая понять, что сейчас подойдет.

— Вам что-нибудь заказать, или трепаться обо мне достаточно для утоления вашего аппетита?

— Закажи мне еще кофе. Я скоро вернусь, – говорит Линкольн, прежде чем извиниться и направиться в туалет.

Глаза Кеннеди незаметно скользят за задницей моего лучшего друга, но я все равно ловлю этот томный взгляд.

— Что?! – резко обрывает она, сужая глаза, когда я бросаю ей проказливую ухмылку, давая понять, что поймал ее с поличным.

— Ничего. Просто… для девушки, которая после выпуска сразу же пойдет под венец, ты слишком часто заглядываешься на моего друга.

— Я вообще не понимаю, о чем ты. – Она поджимает губы, и ее южный акцент становится таким протяжным, что сразу ясно – я задел ее за живое.

— Конечно, не понимаешь, – усмехаюсь я, когда подходит официантка, готовая принять заказ.

"Гринд" забит привычной толпой из Ричфилда – вокруг стоит гул оживленных голосов, давая мне передышку от собственных сумбурных мыслей. И нет ничего более отвлекающего, чем проводить время с друзьями, где мы притворяемся обычными студентами, которых не шантажируют убийством. Хотя бы на час.

Когда приносят наш кофе, Кеннеди отхлебывает свой макиато, делая все возможное, чтобы игнорировать мою все еще довольную ухмылку. Я уже собираюсь подколоть ее еще раз, как вдруг девушки за соседним столиком начинают трещать так громко, что не обратить внимания на их разговор просто невозможно.

— О боже, ну правда! Он такой горячий! Жаль, что я не настолько сумасшедшая, чтобы встречаться с ним. Ну серьезно, кто на это пойдет? Только тот, у кого есть желание умереть. Я права? – визгливо тараторит одна из них, и ее пронзительный голос буквально сверлит мне барабанные перепонки.

— Ну, не знаю, – вторит ей ее не менее раздражающая подруга. — Я бы без колебаний трахнулась с Линкольном Гамильтоном. Он потрясающе красив. Еще и чертовски богат.

— Не-а. Я – нет. Мне все равно, даже если он красив или богаче самого Бога. Он – сплошные неприятности.

— Да ладно тебе, Тиффани, ты преувеличиваешь.

— Разве, Лиса? Все, с кем он контактирует, умирают. Типа, в прямом смысле – буквально мертвы.

— Это вообще не так, – вяло защищает та, которую зовут Лиса.

— Так! Ты же слышала слухи. Никто, кто живет в поместье Гамильтонов, не задерживается там надолго. Я слышала, особняк проклят – там полно призраков всех, кто умер в его стенах. Линкольн либо следующий в очереди в "Клуб мертвецов", либо устроит сцену прямо из "Сияния"15. Кто знает? Может, уже устроил, – заявляет Тиффани, – которую я мысленно окрестил первоклассной стервой, – несмотря на скепсис подруги.

— Ты и твои теории заговоров. Он потерял всю семью. Ты правда думаешь, что он как-то к этому причастен?

— Ладно, может, это перебор. Возможно, он не виноват в этих загадочных смертях, но он все равно, блин, жуткий. Ну серьезно, кто вообще захочет жить в таком доме? А вдруг призраки, которые там обитают, вселятся в него? Представь, что ты его девушка и остаешься у него на ночь. Ты думаешь, что спокойно уснешь, а потом – бам! – и он вонзает тебе нож в спину.

— О господи, Тиффани, тебе пора перестать смотреть все эти хорроры. Они тебя параноиком делают, – хихикает Лиса. — Да и какая разница? Я точно знаю: если бы Линкольн Гамильтон хоть дважды на тебя посмотрел, ты бы уже висела на нем. Даже не вздумай врать, сучка.

— Ага, я бы его так отымела, – она щелкает пальцами для выразительности. — Может, даже уговорила бы вписать мое имя в завещание. Чтобы, когда он сыграет в ящик, все деньги Ричфилдов достались мне.

— И хороший член, пока ждешь, – добавляет вторая.

Обе заливаются истерическим смехом, привлекая внимание окружающих посетителей. Этого хватает, чтобы пустоголовые дурочки перешли на шепот, избавив нас от необходимости слушать каждую тупую фразу, вылетающую из их ртов. Я бросаю взгляд на окаменевшую Кеннеди и вижу в ее глазах чистый яд.

Дерьмо.

— Не делай этого, Кен, – предупреждаю я, хватая ее дрожащую руку, чтобы удержать на месте.

В ее хищном, кошачьем взгляде читается лишь одно – она мечтает вскочить и вмазать каждой по лицу. Может, даже выцарапать им глаза. Будь ее воля, Кеннеди сожрала бы их заживо, так что, учитывая все обстоятельства, я восхищаюсь ее самообладание и желанием оставаться на месте.

Конечно, будь мы в безлюдном месте, она уже ринулась бы в бой. Но мы в переполненном кафе, а значит, еще до первого удара вся округа – включая ее не слишком понимающего декана-отца, и напыщенного кретина-жениха – уже знала бы об этом. Объяснять им, что ее спровоцировало, было бы… неловко. И она это прекрасно понимает.

Я наблюдаю, как краснота постепенно сходит с ее щек, и, убедившись, что она не наделает глупостей, я отпускаю ее дрожащую кисть. Под столом она хрустит костяшками, сохраняя для посторонних вид образцовой леди.

Но я знаю Кен. Под этой милой южной оболочкой бурлит ярость. И когда этот сдерживаемый гнев прорвется… мне будет жаль того, кто окажется на его пути.

Когда Линкольн возвращается и садится, то мгновенно считывает напряженную атмосферу.

— Что я пропустил?

— Ничего. Кен, как обычно, меня достает. Верно, детка? – я играючи толкаю ее плечом.

Линку и так несладко. Нет смысла сыпать соль на рану, рассказывая, что какие-то дуры поливали его грязью за спиной.

— Вообще-то, мы обсуждали Хэллоуин, – неожиданно заявляет Кеннеди, оживляясь и придвигаясь к Линкольну.

— Мы что? – удивленно моргаю я.

— Ага, – она растягивает "а" на конце, бросая через плечо взгляд, приказывающий играть по ее правилам.

— И что там с Хэллоуином? – ухмыляется Линк, отхлебывая кофе.

— Думаю, нам стоит устроить вечеринку.

— Вечеринку? – как попугай повторяю я, не понимая, к чему она клонит.

— Да, Истон. Вечеринку.

— Окей, я за. Где? – оживляется Линк, всегда готовый поддержать любую идею Кен.

— В твоем доме, конечно же, – сияет она, томно опуская длинные ресницы.

Бедняга даже не подозревал, куда это приведет.

— В моем доме?

— В его доме?

— Да! Боже, вы оба иногда так медленно соображаете, –

— Я могу придумать много вариантов получше, – бормочу я себе под нос, получая удар каблуком по ноге.

Черт, забыл, что она дерется грязно.

— Ну, так что думаешь?

Линкольн лишь пожимает плечами, но улыбка не сходит с его лица. Он никогда не сможет отказать Кеннеди. Скажи она, что хочет вечеринку на Луне – он бы и там ее организовал.

— Но только по приглашениям, разумеется. Чтобы создать ажиотаж. Так все захотят попасть. Открытый вход будет не так привлекателен.

— Как скажешь, милая. Ты здесь главная.

— Видишь, Ист? Вот как надо обращаться с дамой. Записывай, – она самодовольно подмигивает мне.

— Да уж, особенно учитывая, как это "сработало" для Линка в прошлом, – саркастически парирую я, но тут же вспоминаю, что с этими двоими лучше помалкивать. Нога Линкольна резко бьет меня по голени, а каблук Кеннеди в тот же миг впивается в мой палец, заставляя расплачиваться за свой длинный язык. — Твою мать! – вскрикиваю я от боли.

Кеннеди лишь криво ухмыляется и тут же переключается на планы вечеринки, увлекая за собой Линка. Я наблюдаю, как бедняга готов ползать перед ней на коленях, исполняя любой каприз. Не желая снова нарваться на ее гнев, я даже не спорю, когда она требует привести с собой пару. Лишь покорно киваю, надеясь, что это спасет остальные пальцы ног от ее убийственных каблуков.

Мы не успеваем опомниться, как время давно перевалило за обеденное, напоминая, что пора возвращаться в кампус, если не хотим прогулять еще одно занятие.

Сделав несколько шагов от кафе, Кеннеди замирает:

— Ой, какая же я растяпа! Я кое-что забыла внутри.

— Подождать тебя? – галантно предлагает Линк.

— Нет, все в порядке. Идите, я вас догоню.

— Хорошо, я подгоню машину, – он поворачивается и направляется вниз по тротуару.

— Встретимся в кампусе! – кричу я ему вслед. Он кивает и продолжает свой путь.

Я же остаюсь на месте, наблюдая через витрину, как Кеннеди возвращается к нашему столику – точнее, к тому, что за ним. Я вижу, как Тиффани и Лиса бледнеют с каждым ее словом. Ее лицо сохраняет сладкое, как пирог, выражение, но я уверен – слова далеко не столь приятны. Не могу сдержать усмешки, когда одна из девушек начинает рыдать, а другая бежит в туалет – наверное, блевать. Довольная, Кеннеди выпрямляется и выходит на улицу, сияя улыбкой.

— Полегчало? – спрашиваю я с ухмылкой.

— О да, значительно.

После этого небольшого инцидента оставшаяся часть дня показалась пресной. Ситуацию не улучшало и то, что у нас со Скарлетт не было ни одного общего занятия. А поскольку сегодня у нее репетиция хора, после пар я остался без дела. Дел, конечно, хватало – например, отогнать мой пикап в автосервис в Саутсайд, – но сегодня мне было не до этого.

Внезапно до меня дошло: с тех пор, как в нашей жизни появилось Общество, все наши мысли крутились только вокруг него, не оставляя места ничему другому. Я даже не помню, когда в последний раз брал в руки чистый альбом, чтобы просто рисовать все, что придет в голову. Если не считать набросков профиля Скарлетт в тетради во время бесконечных скучных лекций профессора Донавана, у меня совсем не осталось времени заниматься тем, что я люблю больше всего.

Пока мы не покончим с Обществом раз и навсегда, ни у кого из нас не будет такой роскоши, как свободное время.

С этой мыслью я еду к Линкольну, надеясь, что мы сможем разузнать что-то новое о нашем зловещем враге. Проезжая через ворота, я замечаю знакомый "Порше" рядом с "Ягуаром" Кольта, и это пробуждает мое любопытство. Войдя внутрь, я слышу смех Стоун где-то наверху – значит, Финн сейчас чем-то занят и не сможет объяснить, почему его любимая машина снова в его владении.

Поскольку машина Кольта тоже была у дома, начинаю искать его в огромном особняке. В конце концов я нахожу своего друга с голым торсом, растянувшегося на шезлонге у бассейна и впитывающего витамин D, чтобы его пресс выглядел еще привлекательнее. Кольт всегда был самовлюбленным ублюдком, но, наверное, я бы тоже таким был, будь я словно сошедшим с обложки журнала.

— Ты в курсе, что уже октябрь? Никто не ждет, что ты будешь загорелым, – подкалываю я.

Он просто показывает мне средний палец, не открывая глаз, наслаждаясь последними лучами солнца Северной Каролины.

— Только что видел тачку Финна снаружи. Что за дела?

— Его старик приходил сегодня. Думаю, "Порше" – это его способ вернуть расположение Уокера.

— Судя по твоему тону, не сработало, – усмехаюсь я, опускаясь в шезлонг рядом с ним.

— А ты как думаешь? – Кольт открывает глаза, уголок его губы кривится в брезгливой усмешке. — Не виню Финна за то, что он хочет видеть, как его отец ползает на коленях. Хэнк заслужил попотеть. Я бы поступил так же, будь я на его месте.

— Но в этом и разница между отцом Финна и твоим. Твой никогда не попытался бы выгнать тебя.

— И что, я должен быть благодарен? Уверен, у старика такая мысль возникала миллион раз. Просто Колин держит его на коротком поводке.

Я ничего на это не отвечаю. Я понимаю, почему Кольт не в восторге от своего отца, но его неуважительные слова о матери режут мне слух. Возможно, потому что я готов отдать жизнь за свою. Сомневаюсь, что Кольт когда-либо пожертвовал бы собой ради кого-то.

Хотя нет, это неправда. Он сделал бы это ради Линкольна.

Наверное, в каком-то смысле он уже это делает.

Кстати, о Линкольне…

— Я подумывал съездить в Шарлотт. Составишь компанию?

— Я сейчас немного занят, – зевает он, потягиваясь и снова закрывая глаза.

— Занят он, черт возьми, – смеюсь я, пиная ножку его шезлонга.

Я встаю и швыряю ему в лицо его же рубашку. Он ловит ее с раздраженным ворчанием.

— И что такого важного в Шарлотте, ради чего нужно ехать два часа?

Я игнорирую его недовольный тон и нависаю над ним, заслоняя солнце, чтобы тот понял: он едет,

— Поедем в их библиотеку, поищем информацию про Общество.

— Тогда я вынужден вежливо отказаться. Благодарю.

— Я не спрашивал. Все должны вкладываться в общее дело, Кольт. Раз уж эти ублюдки еще тебя не отметили, самое меньшее, что ты можешь, – изучить их.

— Черт возьми, вы все реально портите мне жизнь в последнее время.

— Да что ты? – смеюсь я.

— Да. Ты со своими поездками в занудную библиотеку, Финн со своим вечным нытьем.

— О чем ты, Кольт? Объясни, потому что не все мы говорим на языке придурков.

— Иди на хрен, – он снова показывает мне средний палец, но хотя бы начинает надевать футболку. — Перед тем, как его старик приехал, этот болван не закрывал рта, твердя, что что-то не сходится. Бесился, что Общество до сих пор не прислало нового письма с требованиями. Говорил, это плохой знак или что-то в этом роде.

— Мне кажется, первое письмо было достаточно ясным.

— Но не для Финна. Клянусь, если бы хотел слушать бесконечный бред, я бы остался дома с сестрами. Слава богу, приехал его отец и переключил его внимание на другое.

— Хм. Думаешь, он рассматривает вариант вернуться домой?

— Ты серьезно? – Кольт смеется, застегивая рубашку. — Я бы лично надавал этому идиоту, если бы он попытался. Пусть его старик пострадает от чувства вины подольше.

Я не разделяю жажду мести Кольта. Если Финн хочет вернуться домой – это его право. Но, несмотря на попытки отца загладить вину, мне кажется, Финн не скоро соберется обратно. Особенно если считает, что это снова привлечет внимание Общества к Стоун. Он никогда не рискнет ее безопасностью.

— Ну что, поехали или как? – Кольт встает во весь свой метр восемьдесят семь, будто только что сошел с обложки.

Даже если бы у Кольта не было богатства Ричфилдов за спиной, его внешность открыла бы перед ним любые двери. С темно-каштановыми волосами и пронзительными зелеными глазами он – предмет зависти для одних и презрения для других.

Хотя я чаще тяготею к обществу Линкольна и Финна, это лишь потому, что с ними я еще могу притворяться хорошим человеком. Время с Кольтом напоминает мне, что это не так. Мы с ним одного поля ягоды. Может, я и вспыльчив, в то время как он холоден как лед, но мы оба – мудаки, и знаем это.

Следующие пару часов мы болтаем о всякой ерунде, пока едем в Шарлотт. Как я знаю, Линкольн заказал на Amazon все книги о тайных обществах и все, что связано с Эшвиллом. Но пока ни в одной из них не нашлось ничего о проклятии нашего существования. Я заранее провел небольшое расследование и выяснил, что в публичной библиотеке Шарлотта хранятся уникальные материалы по истории и фольклору Северной Каролины. Возможно, это окажется погоней за призраками, но вдруг там найдется редкое издание, в котором кто-то в прошлом проговорился об этой тайной организации.

По прибытии мы направляемся к стойке регистрации и просим дежурного библиотекаря подсказать нам нужный раздел, конечно же, не упоминая само Общество. Кольт, как обычно, включает все свое обаяние, заявляя, что собирает материалы для диссертации, и просит любые доступные книги. Как всегда, его флирт дает результат – она распечатывает список возможных источников. Несколько книг оказались на руках, но после того, как Кольт оставляет ей свой номер, она обещает сообщить, когда их вернут. Взглянув на список из сотни с лишним названий, я предвкушаю долгий-предолгий день.

После бесконечных, изматывающих часов сидения на одном месте без видимого результата, я решаю, что необходим перерыв.

— Мне срочно нужно покурить, – я разминаю затекшую шею.

— Да, мне тоже не помешает передышка.

Мы встаем и направляемся к выходу, когда Кольт вдруг хватает меня за плечо, останавливая на полпути.

— Будь я проклят.

— Что? – растеряно спрашиваю я, поворачиваясь, чтобы проследить за его взглядом. — Погоди... Это разве не профессор Харпер?

— Она самая, – он облизывает губы и направляется к ней.

— Куда это ты, черт возьми? – тихо шиплю я, стараясь не привлекать внимание других посетителей.

— Она в моем списке.

— В каком еще списке?

— В черном списке. Она поставила мне двойку за последний экзамен.

— Если бы ты уделял ее лекциям столько же внимания, сколько ее ногам, может, и не поставила бы, – подкалываю я.

— А в чем моя вина? Это она приходит на занятия, выглядя, как чертова госпожа. Как тут сосредоточиться?

— У меня четверка, так что я справился, – дразню его я, зная, что вообще не готовился к экзамену.

Он бросает на меня убийственный взгляд и продолжает двигаться к преподавательнице по этике.

Профессор Харпер в изящных очках с кошачьей оправой быстро делает заметки в ноутбуке, аккуратно перелистывая страницы книги, которой, кажется, не меньше сотни лет. Кольт демонстративно покашливает рядом с ней, но она не обращает на него внимания. Он делает это снова, и мне приходится подавить смех, кашлянув в кулак. Наконец, она оборачивается, и на ее лице появляется раздраженное выражение при виде нас.

— Мистер Прайс. Мистер Тернер. Вы двое далековато забрались от дома, не находите? – бросает она, возвращаясь к записям.

— Мы могли бы сказать то же самое о вас, профессор, – парирует Кольт, одаривая ее своей самой обезоруживающей улыбкой.

Ох, братан.

— Я живу в Шарлотте, мистер Тернер, – насмешливо отвечает она.

— Немаленький путь до Эшвилла, однако.

Я хмурюсь, наблюдая непривычную для Кольта потерю уверенности.

— Какого хрена с тобой происходит? – беззвучно шевелю я губами, но он отмахивается от меня так же легко, как профессор Харпер от него.

Он снова кашляет, и она поднимает на него взгляд, еще более раздраженный, чем прежде.

— Вы хотели обсудить что-то еще, мистер Тернер? Напомню, мой кабинет в Ричфилде открыт для студентов с двух до четырех. Предлагаю вам воспользоваться этим временем, поскольку, как вы можете видеть, сейчас я не на работе.

Я вижу, как его резко очерченная челюсть напрягается, а ноздри раздуваются от ярости. Я хватаю его за плечо,

— Мы просто хотели поздороваться, профессор. Ничего больше. Пойдем.

— Хорошего вечера, джентльмены, – отрезает она, уже погрузившись в свои дела.

Я уже готов увести Кольта, когда профессор Харпер переворачивает страницу древнего фолианта – и меня будто парализует. На развороте во всю страницу изображен крупный, хорошо знакомый символ, мгновенно приковывающий все мое внимание.

Я узнал бы эту зловещую пентаграмму где угодно.

Кольт тоже ее замечает, и, когда мы отходим от профессора, нас обоих переполняют эмоции. Мы приехали сюда в надежде найти зацепку об Обществе – и, как ни странно, возможно, случайно наткнулись на нее.

Единственная загвоздка в том, что похоже, мы не единственные, кто капает под наших шантажистов.

Профессор Эмма Харпер тоже идет по их следу.

Глава 17

Скарлетт

"Мне не следовало сюда приходить"– думаю я про себя, когда передо мной возникает чудовище в виде дома Линкольна Гамильтона.

Помимо взрывов хохота, доносящихся изнутри, бывшая резиденция губернатора и правда выглядит как дом с привидениями. Дымовые пушки, жуткая музыка, громко льющаяся из динамиков по всему двору, искусственная паутина, резные тыквы и скелеты, украшающие ухоженный газон. Но больше всего леденит душу зловещая тьма, что ждет меня внутри.

За каким чертом я позволила Истону заманить меня сюда? Да еще и в субботу!

Пришлось солгать Руби, сославшись на недомогание, лишь бы не идти сегодня на работу. Она была не в восторге – Хэллоуин привлекает в клуб толпы клиентов, и все они ждут развлечений.Онтоже вряд ли обрадуется, что я не появилась.

Вздох.

Не говоря уже о том, что, если бы мне пришлось потратить один из своих редких выходных, я бы с радостью провела его дома, нежась в ванной с хорошей книгой. Но вместо этого я здесь, в этом костюме ангела с длинными рукавами, выполняю прихоть Истона и изо всех сил стараюсь не выглядеть белой вороной.

Дрожа от нервов, я делаю последние шаги к входу – и тут же сталкиваюсь с печально известной Кеннеди Райленд и хозяином этого показного мероприятия.

— Добро пожаловать в "Эшвиллский дом ужасов"! – приветствует меня Кеннеди с планшетом в руках и ослепительной улыбкой на лице. На ней желтый комбинезон из "Убить Билла", в то время как Линкольн щеголяет в костюме Тора с молотом и всем прочим. — Но прежде чем войти и испытать свою жуткую судьбу, ты должна назвать секретный пароль.

— Чего? – я запинаюсь, потому что понятия не имею, о чем она.

— Не обращай на Кеннеди внимания. Она имеет виду, что ты должна назвала свое имя, чтобы мы могли вычеркнуть его из списка гостей, – поясняет Линкольн.

— А… Ладно. Скарлетт, – тихо бормочу я.

— Скарлетт Дэвис? – уточняет Линкольн с любопытством.

— Да. Это я.

— Рады тебя видеть. Твой кавалер очень ждал твоего прихода.

Слава богу, моя венецианская маска скрывает верхнюю часть лица – по крайней мере, он не видит, как я краснею от его слов.

— Это та самая девушка Истона? – переспрашивает Кеннеди Линкольна с неподдельным азартом, подпрыгивая на месте. Я еще не встречала никого, кто излучал бы столько безудержного веселья. Это даже пугает.

Я нервно пинаю воздух, радуясь, что она задала вопрос ему, а не мне.

— Не знаю, – он нежно приподнимает ее подбородок. — Спроси у нее самой.

Я вдруг чувствую, будто подглядываю, когда Кеннеди закусывает губу, глядя в мягкие глаза Линкольна, прежде чем вспоминает о моем присутствии и резко поворачивается ко мне. Ее голубые глаза по-прежнему сверкают, пока она осматривает меня с ног до головы, и я вижу, как вопрос буквально жжет ей язык: действительно ли я девушка Истона? Решаю взять инициативу в свои руки, пока она не озвучила догадку.

— Мы просто друзья. Если Истон вообще способен на дружбу, – бормочу я последнюю часть себе под нос.

— О-о-о, эта вечеринка становится все интереснее! – визжит она от восторга, и Линкольн снова улыбается. — Он просто взбесится, когда увидит твой костюм! Правда, Линк?

— Ему точно понравится, – соглашается он.

— Ну, чего ты стоишь? Заводи свой миленький маленький зад внутрь! Твой дьявол где-то здесь. Уверена, ты его сразу заметишь. – Она подмигивает.

Я хмурю брови в недоумении, но ничего не отвечаю. Светские беседы – не мой конек, поэтому решаю посмотреть, какие жуткие трюки с приведениями для меня приготовил этот дом, чем притворяться, будто во мне есть хоть капля общительности.

Чем дальше я продвигаюсь внутрь, тем сильнее нарастает мое беспокойство от количества людей, слоняющихся в темноте. Я перехожу из комнаты в комнату, слыша смех и визги гостей, и чувствую себя еще более чужой – все вокруг чувствуют себя комфортно, а у меня сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Леденящий кровь крик, доносящейся сверху, заставляет меня вздрогнуть, и я проклинаю Истона за то, что тот меня сюда затащил.

Ты могла отказаться. Ты пришла, потому что сама захотела.

Мне чудится, будто он шепчет эти слова мне на ухо.

Я трясу головой и продолжаю осматривать этот пугающий дом. После нескольких неверных поворотов я оказываюсь одна в маленькой пустой комнате в конце коридора. Здесь особенно страшно – кажется, шумная толпа заполонила весь дом, кроме этого места.

В каждой комнате вдоль стен стоят столы с напитками и угощениями, и эта не исключение. Вместо пунша, который наверняка на девяносто процентов состоит из водки, я беру запечатанную бутылку воды, надеясь, что она утолит сухость в горле. Может, пунш придал бы мне храбрости, но я никогда в жизни не пробовала алкоголь. И уж точно не стану начинать в таком месте, где мне и так не по себе.

У меня начинает сводить желудок, когда минуты идут, а я не встречаю ни души. Снаружи дом казался огромным, но с таким количеством людей, не ожидала, что попаду в такое уединенное место. Здесь даже музыка едва слышна.

Прежде чем окончательно заблудиться, я решаю вернуться и попытаться найти дорогу к выходу. Но, развернувшись, чувствую, как по спине пробегает холодок. Я судорожно сглатываю, заметив краем глаза чью-то темную фигуру, смотрящую прямо на меня.

— Кто здесь?

Ответа нет.

Я делаю еще один шаг, но леденящее чувство чужого присутствия заставляет меня споткнуться, и бутылка с водой выпадает из рук. Одной ладонью я хватаюсь за стену, чтобы удержать равновесие, а другую прижимаю к груди, под которой бешено колотится сердце.

— Эй? Кто здесь? – снова спрашиваю я, понимая, как это глупо.

Я знаю, что здесь кто-то есть.

Я чувствую на себе чей-то взгляд.

— Это не смешно!

Паника начинает нарастать, когда низкий, зловещий смех отражается от стен вокруг меня. Эхо знакомой угрозы сжимает горло, а травмированный разум терзают старые страхи.

Я ускоряю шаг, надеясь, что ноги сами выведут меня к безопасности, которую может дать только свет. Я бы побежала, если бы не боялась в таком состоянии упасть лицом в пол. Сердце бешено колотится с каждым поворотом, а ужас растет из-за невозможности найти выход к людям. Волосы на затылке встают дыбом, когда за спиной раздается чье-то хриплое дыхание. Кровь стынет в жилах, а по щекам катятся горячие слезы. Сдавленный всхлип срывается с моих губ, когда я натыкаюсь на стальную стену, и чьи-то руки смыкаются у меня за спиной, заключая в клетку.

Уперевшись ладонями в чью-то грудь, я запрокидываю голову и встречаюсь взглядом с глазами цвета холодного металла. Сердцебиение замедляется, когда я вдыхаю знакомый аромат гвоздики, дыма и дорогой кожи. Я прижимаюсь к нему изо всех сил, надеясь, что его демоны смогут подавить моих.

— Почую ты дрожишь, малышка? – спрашивает Истон, обнимая меня так же крепко.

Я наконец-то даю волю слезам, чувствуя себя в безопасности в его объятиях.

— Скарлетт? Поговори со мной.

— Просто выведи меня отсюда. Пожалуйста.

Он отстраняется, но тут же переплетает свои пальцы с моими и уверенно ведет меня через этот лабиринт. Разглядывая его костюм со спины, я наконец понимаю, на что намекали Кеннеди и Линкольн. На Истоне его обычная черная футболка и джинсы, и лишь единственная деталь, выдающая костюм, – ободок с дьявольскими рогами, венчающий его иссиня-черные волосы. Я сочла бы это забавным, если бы до сих пор не ощущала отголоски пережитого ужаса. Когда он внезапно останавливается и начинает водить рукой по стене, мое замешательство на время вытесняет страх.

— Истон?

Он подмигивает мне, прикладывая палец к своим соблазнительно полным губам, которые так и хочется поцеловать. Я стискиваю зубы, когда часть стены с легким скрипом отъезжает в сторону. Молниеносным движением он затаскивает меня внутрь, и потайная дверь закрывается. Здесь еще меньше света. Мы погружены в абсолютную тьму, и, если бы он не держал меня за руку, я бы свернулась калачиком и зарыдала.

— Открой глаза, Скар.

— Не могу.

— Можешь.

— Нет! – кричу я, и снова начинаю дрожать.

Он притягивает меня к себе, не давая впасть в панику.

— Послушай меня. Эти голоса в твоей голове – всего лишь голоса. Они не могут причинить тебе вреда. Никто больше не сделает тебе больно. Обещаю.

— Обещания созданы для того, чтобы их нарушать.

— Я когда-нибудь тебе лгал?

— Нет.

— Тогда доверься мне. Просто доверься.

Твердость его рук придает мне сил. Я медленно открываю глаза и вижу, что он достал свой телефон, чтобы осветить пространство вокруг. Облегчение, наконец, согревает мои продрогшие кости.

Я смаргиваю слезы, ненавидя себя за то, что он видел меня в таком состоянии. Темнота пугает меня, но в объятиях Истона даже самый жуткий страх меркнет перед тем, что пробуждают во мне его прикосновения.

— Что это за место? – икаю я, вытирая остатки слез под маской.

— Позволь мне показать, – он шепчет мне на ухо, и по спине пробегает уже не леденящий, а сладостный трепет.

Мы идем по темноту коридору, крепко держась за руки, пока вдали не появляется крошечный лучик света. Я вырываюсь вперед, жадно устремляясь к нему. Когда мы достигаем источника, у меня раскрывается рот: перед нами огромное окно, за которым – как я успеваю понять – гостиная Гамильтонов.

— Они нас видят? – спрашиваю я, указывая на костюмированную толпу по ту сторону стекла.

— Нет.

— Я не понимаю, – бормочу я, когда он снова берет меня за руку и ведет к следующему просвету. На этот раз перед нами открывается огромный зал, где все танцуют и веселятся. — Как они могут не видеть или не слышать нас, если мы их можем?

— Видимо, так были спроектированы эти потайные ходы, – объясняет он, не отрывая от меня взгляда. Видя, что я все так же сбита с толку, он подводит меня к следующему окну – с видом на пустую библиотеку. — Видишь ли, Ричфилды когда-то участвовали в "Подземной железной дороге", и им приходилось следить за гостями, чтобы убедиться, что никто не раскрыл их тайну. Держу пари, они прятали множество людей в этих самых коридорах.

— Погоди, но дом же перестраивали. Зачем сохранять эти ходы, если в них больше нет нужды?

— Думаю, слежка вошла у них в привычку. Собирать чужие секреты – давняя традиция семьи Ричфилд. От некоторых привычек трудно избавиться. – Он игриво щелкает меня по носу костяшкой пальца.

— Хм… Ты и Линкольн играли здесь в детстве? Так вы узнали об этих ходах? – спрашиваю я, пытаясь отвлечь его. Мне и так достаточно тревожно, а его намеки лишь усугубляют мое хрупкое состояние.

— Нет. Я даже не спрашивал его, знает ли он о существовании этих коридоров.

— Правда? Тогда откуда ты о них знаешь?

— Однажды я проследил за старшим братом Линкольна, Тедди. Он меня не заметил, но я его заметил, – объясняет он, но едва эти слова срываются с его губ, мысли уносят его куда-то еще – в место, которое, кажется, его несколько тревожит.

— Истон? Все в порядке? – обеспокоено спрашиваю я, прижимая раскрытые ладони к его груди в надежде вернуть его из мрачных мыслей.

Он поднимает мои руки к губам, целует костяшки пальцев, а затем прижимает их к своим щекам. Я уже собираюсь снова спросить,

Финн Уокер и Стоун Беннет, сплетенные в страстном поцелуе, вваливаются в комнату. Их костюмы – один из самых удачных парных образов на этой вечеринке. В сетчатых колготках, шортах и футболке "Маленький папин монстр", да еще и с бейсбольной битой в руке, Стоун в роли Харли Квинн выглядит просто бомбезно. Ее бойфренд Финн в образе Джокера в исполнении Хита Леджера и вовсе сводит с ума. И судя по тому, как они путаются сорвать друг с друга одежду, их поцелуй вот-вот превратится в живое порно, что заставляет меня сглотнуть и отступить на шаг от одностороннего окна.

Но у Истона другие планы. Он резко притягивает меня к себе, так что моя спина плотно прижимается к его груди, и теперь я вынуждена смотреть на происходящее по ту сторону стекла. Стоун стягивает с Финна рубашку, и они, не отрываясь друг от друга, движутся к ближайшему дивану.

— Нам стоит уйти.

— Тссс, – шепчет он мне на ухо, обжигая кожу горячим дыханием. — Мы же не пропустим самое интересное.

Я пытаюсь вырваться, но он вцепился меня как плющ. Я уже собираюсь возразить, как вдруг он начинает водить кончиком носа по нежной коже за моим ухом – будто знает, что от этого у меня подкашиваются ноги.

— Просто смотри, – воркует он, облизывая кожу, проводя языком вниз, медленно опускаясь к шее.

Я кусаю щеку изнутри, лишь бы не выдать, как это приятно. Мой взгляд снова скользит в сторону библиотеки – как раз в тот момент, когда Финн рвет сетчатые колготки Стоун, разводит ее ноги и склоняется между ее бедер.

— Это неправильно, – бормочу я, но мой упрек звучит скорее с придыханием, чем строго.

— Как и всегда быть паинькой. Ты ведь знаешь это не хуже меня,Ангел, – насмехается он, прежде чем вонзить зубы в мое плечо.

Хотя он только что и намекнул, что хочет, чтобы мы подглядели за его друзьями, мне кажется, что его больше занимает моя шея, чем шоу по ту сторону стекла.

Громкий шлепок возвращает мое внимание к библиотеке. На округлой заднице Стоун виднеется отпечаток ладони Финна, когда он поднимает ее с дивана и ставит на колени.

— Малыш, – мурлычет она, бросая на него вызывающий взгляд через плечо. — Если ты сейчас же не трахнешь меня, я закричу.

— Ты и так будешь кричать, негодница. Я позабочусь об этом.

Его рука начинает скользить между ее бедер. Стоун тихо вздыхает, когда его пальцы касаются ее киски, и внизу моего живота разгорается жгучее желание. Я ерзаю, бедра сами ищут трения, а Истон тем временем покусывает мочку моего уха.

— Тебе больно, Скар? Хочешь, чтобы дьявол забрал твою боль?

Я сглатываю, пульсация между ног становится только сильнее.

— Скажи, чего ты хочешь, и, возможно, я дам тебе это.

— Этого, – выдыхаю я, не отрывая взгляда от пары передо мной.

— Ты уверенна, что хочешь мой член, а не мой рот?

— Разве я не могу получить и то, и другое? – я поворачиваю голову, чтобы встретиться с его пылающим взглядом.

— Сними маску, – приказывает он, задирая мое платье до пояса. Прохладный воздух касается разгоряченной кожи. Маска падает на пол, и он отодвигает мои трусики в сторону. Его пальцы скользят между моих влажных складок, и он сразу же чувствует, как я возбуждена.

— Ты все еще ненавидишь меня, Скар? Это влага – от ненависти?

— Я могу ненавидеть тебе и хотеть одновременно, – признаюсь я на выдохе.

— Вот оно как, – бормочет он, кривя губы в хищной ухмылке.

Его пальцы начинают играть с моим клитором, а губы приникают к шее – он вечно направит оставить на мне свои следы. Это происходит всегда, когда мы вместе. Он безжалостно трахает меня, оставляя удовлетворенной и помеченной его губами. Таков уж метод Истона.

Единственное, чего мынеделаем – не целуемся в губы. Мы сделали это только однажды, в актовом зале моего дяди, и к моему горькому разочарованию, он больше не повторял этого. Что-то подсказывает мне, что для него даже один поцелуй – уже слишком много близости. Как забавно: я боюсь такой простой вещи, как темнота, а он боится обычного поцелуя.

Ну мы и парочка.

Я запрокидываю голову ему на плечо, пока он продолжает играть на моем теле, как на скрипке. Я знаю, он хочет, чтобы я смотрела на его друзей, но сейчас его рук мне более чем достаточно.

— Как же ты пахнешь, – ворчит он, царапая кожу зубами, в то время как его пальцы доводят меня меня до края.

— Как? – хриплю я, впиваясь в его черные шелковистые волосы.

— Как самый сладкий грех. А я просто дьявол, который должен проглотить его целиком.

Веки закрываются сами собой, колени дрожат, кто-то кричит "пожалуйста" – то ли Стоун умоляет Финна, то ли это я. Но вдруг Истон отстраняется меня от себя, обрывая наслаждение и оставляя в ярости от неудовлетворенности. Он облизывать губы, стаскивает с меня трусики и наклоняет меня таким образом, что мои ладони упираются в стекло. Раздвинув мои ноги, он сжимает ягодицы, не оставляя мне выбора.

— Интересно… – в его голосе звучит озорная нотка. — Если я возьму тебя прямо здесь, ты произнесешь мое имя, задыхаясь от наслаждения, или прокричишь его?

— Думаю, ты никогда этого не узнаешь, – бросаю я вызывающе.

— Ох, Скар. Мы оба знаем, что нет ни одной части твоего тела, которую я не попробую. Включаю эту попку.

— Я бы хотела посмотреть, как ты попытаешься, – дразню я.

С дьявольским блеском в глазах, он падает на колени и прижимается лицом прямо к моему заднему входу.

— Истон! – взвизгиваю я, немного обеспокоенная тем, где находится его лицо.

— Ш-ш-ш, – отвечает он, проводя ладонями вверх и вниз по моим бедрам. — Не двигайся.

— Что..? – я запинаюсь, но тут же прикусываю язык, когда он со всей силы шлепает меня по заднице.

— Какая же ты красивая… – хрипло бормочет он. — Держись за окно, чтобы не упасть.

— Что? Зачем? Что ты собираешься делать?

— Разве не очевидно? Я собираюсь взять то,

— Истон, не смей, – протестую я.

— Держись, – повторяет он, и в следующую секунду его язык скользит по моей чувствительной киске – от начала до конца, задерживаясь на узкой дырочке. Ощущение влажного тепла поначалу кажется странным, но когда он вводит в киску два пальца, а язык продолжает играть у узкого входа, из моего рта вырывается томный стон.

— Ты заставляешь меня грешить каждый день, Скар, – хрипло шепчет он, продолжая ласкать меня языком сзади и трахать пальцами, превращая меня в ненасытное месиво.

— Истон! – выкрикиваю я, когда он добавляет третий палец, касаясь большим пальцем моего тупого колечка. — О Боже мой!

Мне едва хватает сил не рухнуть на пол, когда оргазма разрывает меня надвое.

Он поднимается во весь рост, и в его взгляде читается та самая опасная испорченность, которую я так хорошо знаю. Раздвинув мои ноги еще шире, он кладет руку мне на затылок и наклоняет меня вперед, пока мой лоб не прижимается к холодному стеклу. Волосы падают мне на лицо, скрывая мою реакцию на его властность.

Без единого предупреждения его огромный член резко входит в меня, вырывая из груди громкий крик – смесь легкой боли и дикой страсти.

Боже, как же хорошо чувствовать его внутри.

— Черт! Дай мне посмотреть на тебя, – почти мучительно просит он, крепко сжимая мое бедро и дергая за волосы, чтобы я обернулась через плечо.

Я не могу ничего сделать в такой позе, чувствуя, что Истон сейчас единственный, кто командует моим телом.

Как только его серые, хищные глаза встречаются с моими, наша взаимная жажда и вожделенен усиливается в десять раз. Я действительно не знаю, что делать с эти осознанием, прямо сейчас я слишком возбуждена, чтобы думать. Каждый его толчок сводит меня с ума, оставляя в голове лишь одну мысль: я нуждаюсь в нем.

Я так в нем нуждаюсь.

Я уже так близко, что мне все равно, превратилось ли мое тело в его игрушку. Он дергает меня за волосы до боли, впиваясь пальцами в бедра, оставляя следы – но мне это даже нравится. Пусть делает со мной все, что хочет. Пусть разорвет меня на части, лишь бы продолжал заставлять мое тело петь для него.

Я выкрикиваю его имя, кончая, и погружаюсь в сладострастное блаженство, которое может подарить только он. Он продолжает владеть мной, разворачивая и надавливая на плечи, заставляя опустится перед ним на колени.

— Заставь меня кончить, – рычит он, проводя твердым, обнаженным членом по моим губам.

У меня даже не хватает сил упрекнуть его за то, что он тот надоел презерватив. Вместо этого я покорно раскрываю губы, чтобы взять его целиком. Всего за два движения он кончает мне в рот, и я глотаю, пока его пальцы нежно перебирают мои волосы.

Он поднимает меня на дрожащие ноги, и мы смотрим друг другу в глаза, пытаясь отдышаться.

Столько слов застревает между нами, но ни у кого из нас не хватает смелости их произнести. Мой взгляд падает на его губы, и мне отчаянно хочется, чтобы он меня поцеловал. Но вместо этого он проводит большим пальцем по моей нижней губе, а затем крепко прижимает к своей груди.

Приподняв мой подбородок, он целомудренно целует меня в висок, а его серебристые глаза скрываются целый мир боли и неуверенности.

— Ты, черт возьми, преследуешь меня повсюду, Скар. Мне тебя вечно мало.

Забавно.

Я думала о том же.

Глава 18

Истон

Я держу Скарлетт за руку, пока мы идем по потайному проходу. Найдя дверь, ведущую на кухню Линкольна, я провожу пальцами по щели в подвижной стене кладовой, пока та не скрипит и не открывается. Как и ожидалось, здесь никого нет, но громкая музыка, грохочущая по всему дому, говорит мне, что вечеринка в самом разгаре.

— Ты и твои друзья, несомненно, выбрали идеальный дом для Хэллоуина, – тихо шутит она, стараясь казаться беззаботной, но не в силах скрыть дрожь в голосе.

Я никогда не чувствовал себя более беспомощным, чем когда увидел, как она переживает одну из своих панических атак в одиночестве, в комнате прислуги. Это вернуло меня в тот день, когда мы впервые встретились. Как она пыталась быть доброй ко мне, пока я вел себя как обычный мудак. Все пошло прахом, когда она застряла в ловушке собственного разума из-за того, что я неосознанно сделал. Я наблюдал, как ее демоны пожирают ее, не желая отпускать. Я видел, как моя боль отражается в ее больших карих глазах. Было ужасно осознавать, какое облегчение я почувствовал от того, что больше не одинок. Что где-то в этом ужасном мире есть тот, кто понимает, каково это – жить с чудовищами внутри себя.

И с каждой новой встречей мне кажется, будто мы приближаемся к краю чего-то неизбежного. Каждая воображаемая стена, которую мы построили, чтобы наши демоны не сталкивались друг с другом, будто исчезает, и каждое прикосновение приближает их к запретной встрече. С самой первой минуты знакомства мы пытались защитить свои сердца именно от этого, но теперь это кажется неминуемым.

Моя душа все еще болит от того, как ее остекленевшие глаза умоляли меня поцеловать ее. Черт, как же я хотел это сделать. Хотел положить все на кон и прикоснуться губами к ее губам. Но в итоге струсил. Не смог заставить себя наклониться и взять то, что всегда должно было принадлежать мне. Потому что для этого пришлось бы признать то, что я изо всех сил пытался скрыть от нас обоих.

Я люблю ее.

Всегда любил.

Но такой, как я, не заслуживает любви, только мучений.

Скарлетт – жертва, а я – доказательство того, что настоящее зло существует.

Она опускает голову, будто читает каждую тревожную мысль в моей голове.

— Хочешь остаться здесь или пойдем куда-нибудь еще? – спрашиваю я, гадая, не будет ли ей слишком тяжело оставаться здесь с ее травмированной психикой.

—

Я подавляю стон, который рвется наружу. Я все еще чувствую, как ее идеальные губы, похожие на лук Амура, обхватывают мой член. Я точно не против сбежать с этой вечеринки, чтобы повторить все это у нее дома. Если я недостоин сердца Скар, то хотя бы ее тело – пока она позволяет – должно утолить мою жажду.

Но она права.

Скарлет, наверное, по пальцам одной руки может пересчитать, на скольких вечеринках она была за всю жизнь. Уже то, что она вообще пришла, о многом говорит. Я не сомневаюсь, что она здесь из-за меня. Так что моему желанию снова завладеть ее ртом придется подождать. Сначала я должен вознаградить ее за храбрость и показать ей, как можно хорошо провести время.

— Тогда, думаю, пора познакомить тебя с моими друзьями, – подмигиваю я, когда мы возвращаемся на вечеринку.

Ее губы кривятся в улыбке, а щеки заливает прелестный розовый румянец.

Порой она настолько болезненно застенчива, что не может попросить о том, чего действительно хочет. Мне бы это казалось милым, если бы временами не бесило. Она приучила себя к такому поведению. Ее истинная натура – не та робкая мышка, которую она показывает миру. Это всего лишь одна из многих масок, за которыми та прячет свое настоящее "я".

Каким-то образом она внушила себе, что если будет делать себя достаточно незаметной, никто не обратит на нее внимания. Ее застенчивость – лишь побочный эффект этой игры. Я знаю, что внутри нее бьется сердце свирепой богини – той, что сожжет мир дотла, если ей дать шанс. Когда она на сцене, поет от души, я вижу проблески той женщины, которая умирает от желания открыться. Но, как и я, она скована своим прошлым, вынужденная быть той версией себя, которую этот гребаный мир не сожрет заживо.

— Пошли, – говорю я с легкой улыбкой, кивая ей, чтобы та шла за мной, и переплетаю свои пальцы с ее, обожая, как идеально они совпадают с моими.

Когда мы поворачиваем за угол в направлении, где кипит основное веселье, я замираю на месте, заметив две знакомые фигуры в нише неподалеку. Кольт прижимает Кеннеди к стене, его рука нависает над ее головой, а она неуверенно смотрит в его суровое лицо.

Блядь! Только не снова.

— Подожди здесь. Если станет невмоготу – позови меня, – приказываю я, оставляя растерянную Скарлетт на месте, а сам иду разбираться с этим бардаком. Я не хочу оставлять Скар одну, но и не хочу, чтобы у нее был билет в первый ряд на это дерьмовое шоу.

Я медленно подкрадываюсь к ним, пытаясь подслушать их напряженный разговор, прежде чем окончательно прервать его. Кольт и Кеннеди настолько поглощены друг другом, что даже не замечают моего приближения. К счастью, коридор окутан тем же темно-синим светом, что и весь дом, создавая жутковатую хэллоуинскую атмосферу, которая успешно скрывает мое присутствие от этой странной парочки.

Приблизившись, я понимаю, что выражение Кольта не такое уж угрожающее, как я сначала подумал, а скорее разбитое и потерянное. Одного этого достаточно, чтобы включить все мои сигналы тревоги, но я вижу то же самое страдальческое выражение на лице Кеннеди. Я прочищаю горло, привлекая их внимание, и Кольт мгновенно опускает руку, давая Кеннеди пространство.

— Все нормально? – спрашиваю я, и мой тон ясно дает понять, что то, что происходит между ними, далеко от того, чтобы быть нормальным.

— Конечно, – Кеннеди бросает мне свою привычную фальшивую улыбку, ту, что она оттачивала годами. Она запросто может заставить тебя поверить во что угодно одной лишь своей ослепительной улыбкой. Я знаю это лучше других – ведь большинство своих уловок она освоила благодаря мне. Жаль, но на меня ее фокусы не действуют.

— Ты в этом уверена? – я скрещиваю руки на груди, сверля взглядом разъяренного Кольта.

— Не говори глупостей. Все в порядке, – напевает она, стараясь отмахнуться от моих подозрений.

Да уж, очевидно, что все совсем не в порядке.

Когда голос Кеннеди взлетает на октаву выше – это верный признак того, что она взвинчена. И не нужно быть гением, чтобы понять причину. То, о чем говорили Кен и Кольт, задело ее за живое. Даже гадать не приходится, что именно он мог сказать, чтобы так ее расстроить.

Она заглядывает за мою спину и машет Скарлетт, которая все еще нервно переминается с ноги на ногу в нескольких шагах от нас. На губах Кеннеди снова играет искренняя улыбка.

— Знаешь что? Я еще не успела как следует познакомиться с твоей новой подружкой. Самое время официально принять ее в нашу компанию, не находишь? – она подмигивает мне и пытается пройти мимо.

Но я успеваю схватить ее за локоть, прежде чем та делает шаг, и пристально смотрю в ее широко раскрытые голубые глаза.

— Ты точно в порядке, Кен?

На этот раз ее ободряющая улыбка искренняя, но во взгляде все равно читается легкая тень грусти.

— Все хорошо, Истон, – она кивает. — Просто внезапно пересохло в горле. Я просто утащу твою спутницу и спрошу, не хочет ли она чего-нибудь выпить, пока вы, мальчики, беседуете.

— Ладно, только будь с ней поласковее. Не спугни ее, ясно?

— Ничего не обещаю, – озорно предупреждает она. — Если решу, что она тебе не подходит, то девчонка сделает то, что должна. Ты же понимаешь.

Если Кеннеди заподозрит, что Скарлетт меня недостойна, то без колебаний спровадит ее куда подальше. Я в этом уверен. Кен всегда была предельно требовательна в отношении нашей четверки и мастерски чуяла даже слабый запах лжи. Она без раздумий уничтожит любую угрозу, если решит, что мы слишком ослеплены чувствами или страстью, чтобы разглядеть подвох. Но, наверное, так и должны вести себя в семье – прикрывать спину и защищать, даже когда для тревоги нет причин.

— Она хорошая девушка, – уверенно говорю я.

— Ах, милый, все мы на поверхности кажемся хорошими, – она похлопывает меня по плечу и грациозно направляется к Скарлетт. Я киваю в знак согласия, когда Кен

— Не хочешь объяснить, что тут, черт возьми, вообще происходит?

Кольт даже не моргает в ответ на мой обвиняющий тон.

— Понятия не имею, о чем ты.

— Не смей мне врать, мудила. Сегодня я не в настроении терпеть твое дерьмо, – рычу я, тыча пальцем ему в грудь. — Я думал, ты завязал с этим.

— Это не твое дело, Ист, – сквозь зубы отвечает он, прислонившись к стене.

— Не делай того, о чем потом пожалеешь.

— Поздно. Занимайся своими делами, а Кен предоставь мне, – отмахивается он.

Как всегда, самодовольный засранец.

Я сокращаю дистанцию между нами, вставая с ним лицом к лицу. Остальные десять раз подумают, прежде чем связываться с этим надменным чудовищем, но на меня Кольт никогда не действовал так же устрашающе, как на других. Один дьявол не загонит в угол другого – мы оба выкованы в одном пламени.

— Это не должно повториться. Ты меня слышишь? – предупреждаю я.

— Да пошел ты.

— Боже, Кольт, ты всегда был упрямым, но не тупым. Что, если бы вас увидел Томми? Или ее брат? Ты в курсе, что эти ублюдки сегодня здесь?

— Как будто мне есть до них дело, – усмехается он, проводя рукой по темным волосам.

— Да? А если бы вас застал не я, а Линкольн? – рычу я, и наконец на лице этого высокомерного кретина появляется что-то похожее на раскаяние.

— Если бы она хотела его, то была бы с ним. Но она не с ним, верно? Она помолвлена с этим недоразумением Максвеллом.

— Знаешь что? Беру свои слова назад. Ты и правда тупой, как пробка! Тебе хотя бы раз приходило в голову, что она не с Линком потому чтоонсам нажимает на тормоза?

Он опускает голову, пытаясь скрыть болезненный блеск в своих изумрудных глазах.

— Не будь мудаком, брат. Ты же знаешь, она – единственное, что для него важно. Рано или поздно Линк перестанет валять дурака и скажет Кен об этом прямо. И когда это случится, она выберет его, а не кого-то другого. Она любит его.

— Думаешь, я этого не знаю?! – выкрикивает он, отталкиваясь от стены.

Я гашу его ярость, кладя руки ему на плечи.

— Думаю, иногда ты пытаешься об этом забыть.

Он фыркает, бросая на меня слабый, совсем не в его стиле взгляд. Это истинное свидетельство мучений, которые он испытывал дольше, чем хотел бы признать.

— Когда все стало таким… хреновым?

— Разве все не всегда таким было? – пожимаю я плечами.

Он тяжело выдыхает.

— Да пошло оно все, – хрипит он, и в его глазах снова появляется знакомый всем безумный блеск. — Иди к своей девчонке. А мне нужно пойти и найти что-нибудь, чтобы притупить эту хрень.

— Как скажешь.

Он стремительно исчезает в коридоре – вероятно, в поисках теплого тела, которое смягчит его мрачное настроение. Меня прозвали Темным Принцем, но все почему-то не замечают, что Кольт такой же мрачный и одинокий, как я. Возможно, даже больше. Но у меня и своих проблем хватает, чтобы тратить время на переживания о его уязвлянном эго.

Я отправляюсь искать Скарлетт и нахожу ее молча стоящей рядом с Кеннеди в холле, пока моя подруга оживленно болтает с Финном и Стоун. Я уже собираюсь подойти и подразнить Скар – ей явно неловко смотреть им в глаза – но кто-то опережает меня.

— И кто это тут у нас такая? – раздается за ее спиной раздражающе бархатистый голос.

В маске из "Призрака Оперы" Томас Максвелл-младший смотрит на мою девушку так, будто она – закуска, а он чертовски голоден.

— Это Скарлетт. Подруга Истона, – сухо сообщает Кеннеди, и в ее голосе явно сквозит раздражение: маска не скрывает, как его глаза скользят вверх-вниз по фигуре Скарлетт.

По сравнению с другими полураздетыми девушками на вечеринке, ее наряд более чем скромен. В длинном белом платье до щиколоток, она является воплощением того, как должен выглядеть падший ангел. Единственное, чего она не учла при выборе наряда, это флуоресцентного освещения в некоторых комнатах, из-за которого ее белое платье кажется прозрачным, отчетливо выделяя кружевной лифчик и трусики под ним.

— Неужели? – протягивает Томми-бой, странно заинтересованный. — Приятно познакомиться, Скарлетт. Хотя мне кажется, мы уже встречались.

— Она в группе у Харпер по этике. Может, там, – пытается отвлечь его Кеннеди, замечая, как Скарлетт замерла в присутствии ее жениха.

— Нет, не там. Я редко появляюсь на лекциях этой всезнайской сучки. Особенно после того, как она завалила меня в прошлом семестре.

— Может, в церкви? Мой дядя Джек служит в Первой баптистской церкви на Уолнат-Гроув. Возможно, там мы и пересекались, – вставляет Скарлетт, но ее голос звучит не так уверенно, как хотелось бы.

— Точно не в церкви, – усмехается он, обвивая руками шею Кеннеди.

Я вижу, как та напрягается, но затем намеренно расслабляется в его объятиях.

— Где-то еще. Просто не могу вспомнить, где именно. Сними маску, милая. Может, если я увижу твое лицо, то вспомню.

— Не снимай, – резко приказывает Стоун, давая понять, что не в восторге от жениха Кеннеди. — И ее зовут не "милая", а Скарлетт.

Томми сверлит ее взглядом, но Стоун и бровью не ведет.

— Где Джефф? Разве вы не должны были прийти вместе? – спешит сменить тему Кеннеди.

— Я не нянька твоему брату, детка. Последний раз я видел его в компании отбросов с Саутсайда. Линкольну стоило бы тщательнее следить, кого он пускать в свой дом.

— Не могу не согласиться, – рычит Финн с угрозой. — Некоторым стоило бы выучить правила приличия, прежде чем выпустить их из клетки.

Стоун хватает Финна за руку, чувствуя, что он готов разбить Томми нос за его малейшую реплику в ее адрес.

— Пойдем на улицу, красавчик. Мне нужно подышать свежим воздухом, чтобы не задохнуться от здешнего отвратительного, претенциозного смрада, – вставляет Стоун. — Скарлетт, ты с нами?

Я расслабляюсь, когда Скарлетт оживленно кивает и спешит к

— Пойдем со мной.

Я подчиняюсь без лишних вопросов – буря в его взгляде говорит сама за себя. Мы поднимаемся на второй этаж, но я замедляю шаг, когда Линк доходит до конца коридора и открывает дверь, которая была заперта много лет.

— Что происходит, Линк?

— Сам посмотри.

Он отступает, пропуская меня в старую комнату его брата Тедди. Зловещая аура этих стен мгновенно вызывает мурашки по коже. Но осознание того, что его брат умер именно здесь, меркнет перед тем, что я вижу.

На стене, чем-то очень похожем на кровь, нарисован символ Общества. А под зловещей пентаграммой – одна фраза, призванная вселить в нас ужас: Все зло должно умереть.

Блядь.

Блядь.

Блядь!

— Они были здесь, – выдавливаю я.

— Кто знает, может, все еще здесь.

— Ладно, дай мне подумать, – хриплю я, не в силах оторвать взгляд от кровавой стены.

— Я весь внимание.

— Хорошо, Кеннеди была помешана на списке гостей, верно? Значит, у нас есть перечень всех, кто переступил порог. Это уже что-то.

— Или Общество просто наняло кого-то для этой грязной работы, – Линкольн раздраженно морщит нос, глядя на "произведение искусства", теперь украшающее его стену.

Когда Общество проделало нечто подобное с зеркалом в ванной Финна, следы их шантажа было легко стереть. Но здесь все иначе.

— И все же, они облажались. Это хорошо, Линк.

— Ты думаешь, это хорошо?! Они осквернили комнату моего покойного брата! – кричит он, теряя самообладание.

Ярость, пылающая в его океанских глазах, напоминает мне его взгляд в ту роковую ночь – и все мы помним, чем это тогда закончилось.

Дерьмо.

Я спешу закрыть за нами дверь, пытаясь ограничить этот бардак стенами комнаты.

— Как они вообще сюда попали? Разве дверь не была заперта?

— Они вскрыли замок. Я пытался снова ее запереть, но они заблокировали его шпилькой.

Мой взгляд снова скользит к угрожающей надписи на стене, и меня осеняет.

— Ты думаешь о том же, о чем я?

— Почти уверен, что да.

— Они знали Тедди, – подтверждаю я вслух свои подозрения.

— Я тоже так думаю, – спокойно отвечает он, к нему возвращается рассудительность.

— Это еще одна зацепка, Линк. Они обложилась, оставляя нам следы из хлебных крошек. Нам остается только собрать их и посмотреть, куда они приведут.

— А если они приведут туда, куда нам не захочется идти? – мрачно спрашивает он. — Я смирился со смертью брата. Зачем они намекают…

— А если в их намеке есть доля правды? Что если Тедди не покончил с собой?

— Он этого и не делал. Он умер от передоза, Ист. Это был несчастный случай. Я видел это собственными глазами. Общество просто пытается всколыхнуть мои старые раны.

— Верно, – я закусываю губу, понимая, что мерзавцы добились своего – Линкольн выглядит так, будто готов кого-то убить.

Снова.

Я понимаю его потребность верить, что брат не сам свел счеты с жизнью. Но я не так уверен, что Общество не могло быть причастно к его смерти. Использование слабости Линкольна – жестоко, но чертовски умно. Тедди всегда был болезненной темой для Линка, даже до смерти. Как рана, которая лишь воспаляется от каждого прикосновения, никогда не заживая до конца. Теодор Ричфилд-Гамильтон навсегда останется незавершенным делом для младшего брата – делом, которое никогда не получит развязки.

По правде говоря, я ненавидел этого типа. Когда он откинулся, я подумал: "Скатертью дорожка". Он был истинным сыном губернатора Гамильтона – брал что хотел, когда хотел, не считаясь ни с кем. И на протяжении многих лет я видел, как он ранил Линкольна больше, чем кто-либо. Но мой друг оставался верен этому ублюдку, даже когда тот этого не заслуживал. В этом разница между нами: я вижу людей такими, какие они есть, а Линкольн – какими они могли бы стать. Он видит хорошее во всех, и я не хочу лишать его этой веры, даже если она слепа.

Хм.

— Возможно, мы неверно трактуем послание, – размышляю я, подходя ближе к стене.

— О чем ты?

— Как там звучит легенда об Обществе? Они выбирают только первенцев влиятельных семей, верно? А если твоего брата посвятили в их ряды?

— Он бы сказал мне, – отрицает он, качая головой.

— О, да? Как сказал, что собирается просить руки Кеннеди у ее отца, хотя знал, что ты влюблен в нее с детства?

— Ист! Не начинай! – рычит он на меня.

— Знаю, ты не хочешь этого слышать, но признай – Тедди всегда был сомнительным типом.

— Он был моим братом.

— Как и мы, – сухо замечаю я. — Только мы всегда прикрывали твою спину. А он нет. У него были секреты, Линк. Мы все знали это. Возможно, это просто еще один из них, – я указываю на пентаграмму на стене. Линк смотрит на кровавые слова, издевающиеся над нами.

— Ты хочешь, чтобы я покопался в прошлом брата, – наконец понимает он к чему я клоню.

— Если тебе тяжело, я могу сделать это за тебя.

Он качает головой.

— Нет, я сам. Возьму Кольта в помощь.

Я напрягаюсь.

— Возможно, это не лучшая идея.

— Почему? – он поднимает бровь в недоумении.

Что я могу сказать бедняге?

Изучение прошлого его брата-неудачника означает неудобные вопросы к Кеннеди. А с Кольтом в качестве напарника это может привести к катастрофе. Как сказать это, не возбудив любопытства Линка?

Кольт может быть таким же самовлюбленным ублюдком, как Тедди, но у него все же есть сердце – разрывающееся между любовью к кузену и девушке, которая должна быть ему как сестра. Судя по сегодняшнему вечеру, Кольту стоит держаться подальше от Кеннеди, чтобы предотвратить еще один смертельный грех. Потому что, если Линкольн узнает правду – он убьет его.

— Думаю, таланты Кольта лучше направить на расследование того, что мы нашли в Шарлотте, –

— Ты прав. Кольт и так будет занят. Как и ты, – он тяжело вздыхает.

— О чем это ты?

— Общество не просто оставило свой знак на моей стене, Ист. Они оставили и кое-что для тебя, – он бросает на кровать черный конверт, который вручает судьбу Скарлетт в мои руки.

Глава 19

Истон

И вот все начинается.

Я наконец-то получил приказ от Общества начать игру.

Потребовалась недюжинная выдержка, чтобы дождаться утра и вскрыть конверт – узнать, что эти ублюдки задумали для меня и Скарлетт. Но с домом, полным шумных пьяных студентов, и Скарлетт, нервно ожидавшей меня внизу, мы с Линкольном решили, что разумнее разобраться с этим наедине, без лишних глаз.

Я стараюсь сохранять равнодушный вид, глядя на зловещий черный конверт на столе Линкольна, но это лишь маска. Каждый раз, когда Общество дает о себе знать, я чувствую, как ледяная рука сжимает мне грудь: какой новый ад они для нас приготовили? Они любят играть с нами. После того, как им сошло с рук то, что они сделали с Финном, издевательство над нашими жизнями стало их любимым развлечением. Им плевать, кто пострадает, – главное, чтобы все шло по их сценарию. И сейчас их мишени – я и Скарлетт.

Что вообще могла сделать Скарлетт, чтобы их разозлить?

Постепенно я склоняюсь к мысли, что теория Стоун не лишена смысла: наши "метки" – первые ключи к разгадке личности членов Общества. Конечно, Стоун и Скарлетт – полные противоположности: одна груба и прямолинейна, а другая изо всех сил старается оставаться незаметной. Но между этими девушками и кукловодами, дергающими нас за ниточки, должна быть какая-то связь.

Стоун с ее дерзким нравом могла ненароком нажить себе врага в Обществе – словом или поступком, о котором даже не подозревает. Но Скарлетт? Единственное, что привлекает к ней нежелательное внимание, – ее выступления в "Латунной Гильдии". Хотя интуиция подсказывает и мне, что этот клуб – связующее звено, версия все равно кажется натянутой. Никто не догадается, что чувственная женщина на сцене, с бархатным голосом и грешным телом, – на самом деле племянница пастора. Скарлетт тщательно хранила свою анонимность, как и обещала.

Так что же я упускаю?

— Ты вскроешь эту чертову штуку или нет? Это напряжение уже действует мне на нервы, – возмущается Кольт, размахивая руками.

— Финна и Стоун еще нет, так что придержи коней, – отвечает за меня Линкольн, выглядя странно собранным – куда собраннее, чем прошлой ночью.

Как и Кольт, я на нервах, жажду разорвать конверт и увидеть, какой дьявольский план приготовило для меня Общество.

К черту это.

Я подхожу к столу и беру проклятый конверт.

— Что ты делаешь? А как же Финн и Стоун?

— Кто знает, может, они сейчас трахаются, как кролики, а я тут схожу с ума. Потом им все расскажем.

— Это его шоу, братишка. Пусто он уже покончит с этим, – поддерживает меня Кольт.

Не дожидаясь согласия Линка, я вскрываю конверт – и тут же теряюсь. Как и ожидалось, внутри лежит фирменный черный лист с золотым тиснением – эмблемой Общества, – но вместе с ним и маленькая черная флешка.

— Что за хрень? – рявкает Кольт, подходя ближе, чтобы рассмотреть ее.

У меня точно такие же мысли.

— Вот это новшество, – Линкольн задумчиво проводит рукой по подбородку.

Кольт тут же хватается за ноутбук Линка, чтобы вставить флешку.

— Стой! – я бросаюсь к нему, выхватывая ее прежде, чем он успевает наделать глупостей. — Нельзя использовать его компьютер. Ты же видел, что они сделали с телефоном Стоун. Эти мрази разбираются в технологиях – или наняли того, кто разбирается. Мы не знаем, что на этой флешке. Может, вирус или шпионское ПО, которое сольет все, что есть у Линка на ноуте. Включи мозги, Кольт, – горячо объясняю я, шлепнув его по лбу.

— Меня уже тошнит от этих ублюдков и их игр. И как мы тогда узнаем, что там?

Все взгляды обращаются к Линкольну, который что-то набирает в телефоне.

— Готово. Заказал новый ноутбук – на всякий случай. Осталось подождать два часа.

Храни Бог Amazon Prime и состояние Ричфилдов.

— Ладно, раз с этим разобрались, хотя бы письмо прочти.

Я коротко киваю Кольту и разворачиваю черный лист.

Я хмурю брови, пытаясь расшифровать это загадочное послание.

— И что, черт возьми, это вообще значит? – не сдерживается Колт, и в его голосе слышится недоверие.

Сегодня утром он особенно напряжен. Надеюсь, это не связано с Кеннеди. Проблема в том, что я, как человек наблюдательный, замечаю скрытые желания еще до того, как они становятся тайнами. Кольт скрывал свои столько, сколько я себя помню. Я думал, он переступил через это, но после вчерашнего стало ясно – вряд ли. Если он наделает глупостей, то потеряет их обоих. Они любят друг друга, даже если не признаются в этом. Но стоит в эту смесь добавить Кольта – и мир рухнет в пучину боли.

— Не знаю. Но, полагаю, ответ будет на этой флешке, – объясняет Линкольн, возвращая меня к реальной угрозе.

— Меня уже тошнит от этих гребаных загадок. Клянусь, когда я вычислю, кто за этим стоит, я убью их.

Праздная угроза Кольта будто понижает температуру в комнате, напоминая, как мы вообще оказались в этой ситуации.

— Мы пока не знаем, кто стоит за Обществом, но я догадываюсь, как они узнали о том, что произошло той ночью. Они были в доме все это время. Бесит, что до меня это только сейчас дошло, – объясняю я, нащупывая сигареты в кармане кожаной куртки, перекинутой через спинку стула.

— Ты ошибаешься. Кроме нас, в доме никого не было.

Я прикуриваю, затягиваясь своим вторым любимым ядом, готовясь объяснить то, что осенило меня только прошлой ночью, когда я показывал Скарлетт скрытые ходы. Но спокойный Линкольн неожиданно опережает меня:

— Истон говорит о помойных тоннелях в доме, верно?

Я смотрю на его невозмутимое лицо, и по спине пробегает холодок.

— Ты знал?

— Да.

— Почему ты ничего не сказал?

— Тоннели – охраняемая тайна семьи Ричфилд. Я не мог рассказать об их существовании. Я даже и не подозревал, что ты о них знаешь, пока ты сам не намекнул.

— Ты что, блядь, шутишь? – спрашиваю я, потрясено смотря на человека перед собой новыми глазами.

Кто ты вообще такой, Линк?

На его лице нет ни стыда, ни сожаления за сокрытие такой тайны.

Ничего.

— Ты расстроен.

Это не вопрос, а констатация – и мне противно, как спокойно это произносит мой лучший друг.

— А разве не должен?

— Нет. У каждой семьи есть тайны, Ист. Даже у твоей. Не сердись на меня за то, что я пытался сохранить свои, когда ты сам держишь свои при себе.

Стиснув челюсти, я иду в ванную, чтобы смыть окурок, надеясь, что короткая прогулка охладит мой гнев. У меня противоречивые чувства насчет того, что Линк что-то скрывал. Мы подставляем ради него шеи, а он не считает нужным быть откровенным во всем.

Но он прав.

У меня есть свои тайны.

Тайны, о которых не знают даже лучшие друзья, так что было бы лицемерием требовать, чтобы Линкольн вывалил все свои скелеты из шкафа. А учитывая, что он Ричфилд – их там должно быть немало.

Когда я возвращаюсь в комнату, Кольт нехарактерно молчалив, смотрит в окно на бескрайние дубовые рощи Оукли, а Линкольн стоит посередине комнаты, ожидая меня.

— Все в порядке?

— Честно? Не уверен.

Поникнув, он опускает голову, впервые проявляя проблеск раскаяния.

— Есть вещи, которые ни я, ни Кольт никогда не сможем обсудить, Ист. Особенно когда дело касается наследия нашей семьи.

— Звучишь как Общество, – язвительно бросаю я, но тут же жалею, увидев, как печаль затуманивает его голубые, как океан, глаза. — Я не это имел в виду.

— Нет, это. И ты прав. Возможно, это карма настигает меня. Уверен, моя семья не раз стояла по ту сторону шантажа. Ты и сам видел. Эти тоннели использовались для слежки не только за знакомыми, но и друзьями. Возможно, даже родными. Рано или поздно кто-то должен был повернуть ситуацию против нас.

— Никто не заслуживает этого, Линк. Особенно ты.

— Уверен?

Я открываю рот, чтобы возразить, но сжимаю губы. Не уверен, что кто-то из нас не заслуживает того, через что мы проходим. На наших руках кровь.

А Линкольн… по уши в ней.

Не желая продолжать разговор, я говорю, что пойду посмотреть, что задерживает Финна и Стоун, и выхожу.

Спустя два часа, у поместья Гамильтонов останавливается грузовик UPS, доставивший новый ноутбук – исключительно для просмотра загадочной флешки Общества.

Теперь, когда с нами Финн и Стоун, мы ждем, пока Линкольн запустит компьютер. Он вставляет флешку, и в комнате повисает зловещая тишина. На ней только одно видео.

— Только у меня сейчас сердце будто выпрыгнет? – нервно смеется Стоун, а Финн, мрачнея, обнимает ее за талию.

— Ты готов? – Линк оборачивается ко мне.

— Просто включай уже.

Он кивает, нажимает play и отходит, чтобы мы все могли видеть происходящее. Золотая пентаграмма занимает весь экран.

Затем все становится черным.

— Оно вообще работает? – спрашивает Кольт, в тот же момент, как Финн просит прибавить звук.

Сначала я не могу понять, на что именно мы смотрим, но звуки из динамиков говорят сами за себя. Опознаю стоны и хрюканье, когда на экране проявляются силуэты двух тел, сплетенных на кровати.

— Они что, трахаются?

— Похоже на то, – равнодушно отвечает Линкольн, без энтузиазма кузена.

Когда женские стоны становятся громче – в такт движениям мужчины сверху – у меня холодеет затылок. Он резко переворачивает ее, заставляя оседлать себя, и длинные черные волосы женщины скрывают оба лица. Лишь когда ее партнер наматывает пряди на запястье и грубо откидывает их назад, мы видим лицо женщины.

— Твою ж мать! – кричит Финн. — Истон, отвернись! Черт! Не смотри! Выключите! Выключите! – продолжает орать он, заслоняя экран собой, пока Линкольн пытается дотянуться до ноутбука.

Но уже поздно. Я все видел.

Я срываюсь с кровати и бегу в ванную, желудок выворачивается наизнанку.

Они прислали запись с моей матерью.

С моей гребаной матерью!

Я убью их! Я убью их всех!

За моей стеной слышен шепот, в то время как Финн остается рядом со мной.

У меня такое чувство, будто весь мир перевернулся, оставив меня в хаосе.

— Это был Прайс? – спрашивает Кольт, появляясь в дверном проеме.

— Разве это важно? – язвительно парирует Финн.

— Еще как. Если у матери Истона есть любовник, Прайс ее сожрет. И я бы его понял.

Я поднимаюсь с колен и полощу рот. Голова пульсирует от только что увиденного, а картинка продолжает прожигать мозг.

— Должно быть, это был отчим. Мать никогда не изменит Дику.

— Не сомневаюсь. Судя по стонам, ей слишком нравится, чтобы менять игрока, – усмехается Кольт.

Все вокруг становится красным. Я бросаюсь на него, сжимая его горло, и мы валимся в комнату.

— ЧТО ТЫ, БЛЯДЬ, ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛ?!

Мои пальцы впиваются в его глотку, его наглые зеленые глаза расширяются, рот ловит воздух, а ногти царапают мои руки. Финн и Линкольн пытаются оттащить меня, но моя яростная сила сильнее. Только удар лбом в мой нос заставляет ослабить хватку.

Кровь стекает по моему лицу, пока Финн удерживает меня, а Линкольн становится между мной и моей целью.

— Еще одно слово о моей матери – и ты труп, ублюдок!

Кольт, наконец, выглядит виноватым, потирая покрасневшую шею.

— Я пошутил,

Я внимательно смотрю на этого придурка и вижу, что он говорит правду. Он просто не может не быть бесчувственным кретином, выбалтывая любую гадость.

Линкольн усаживает меня на кровать, а Финн приносит мокрое полотенце. Только сейчас замечаю: Стоун исчезла. Как и ноутбук.

— Кому-то надо досмотреть видео, – смущенно объясняет Финн. — Решили, что тебе будет легче, если это сделает она.

Верно. Кто знает, какие еще "сюрпризы" там есть.

— Чего ты хочешь? – настойчиво спрашивает Линкольн.

— Я хочу, чтобы все эти ублюдки из Общества были мертвы. Вот что.

— Обещаю, ты получишь свою месть.

— Получу? Пока что все козыри у них.

Он вздыхает, проводя рукой по золотистым волосам.

Кольт стоит у двери, соблюдая дистанцию. Финн, напротив, берет мою куртку, садится рядом и протягивает сигарету. Он ненавидит, когда я курю, но сейчас мне нужно хоть что-то, чтобы заглушить мерзость вокруг.

— Ты понимаешь, что они сделают это видео достоянием всего Эшвилла? – тихо говорит он, разделяя мою боль.

— Мать будет опозорена.

— Думаю, это и есть их цель, – мрачно добавляет Линкольн.

— Не бей меня снова, но я должен это сказать. Если на видео не твой отчим – это больше чем просто позор. Прайс подаст на развод. Он слишком горд, – объясняет Кольт, виновато хмуря брови.

— Это Ричард. Готов поспорить на свою жизнью, это он.

— И все же, его лица не видно, Ист. Многие решат обратное.

Черт. Он прав.

Даже если это Дик – сплетни добьют его самолюбие. Не говоря уже о репутации компании. Он может любить мою мать, но работа для него всегда на первом месте.

— Зачем они выбрали ее? Почему она?

— Из-за твоей реакции. Потому что из-за нее тебе будет больнее всего, – тихо говорит Линкольн. — Они взяли нас за яйца. После того, как Финн не выполнил их требования, они перестали церемониться.

— Какого хрена они от меня хотят?

— Разве не очевидно? – безрадостно отвечает Линкольн. — В письме сказано: "Дайте нам ваше – или мы покажем наше. Они хотят видео со Скарлетт.

— Выбор прост, брат – либо она, либо твоя мать. Решай, кто из них сможет пережить позор. Как только это дерьмо окажется в сети, его уже не удалить. Оно останется там навсегда, – вступает Финн. Он присаживается передо мной на корточки, сжимает мои колени и смотрит мне прямо в глаза, в его взгляде читается глубокая печаль. — Решение за тобой. Кого ты готов защитить? А кого отдашь на съедение волкам?

— Да зачем ты вообще его об этом спрашиваешь? Кого волнует эта племянница пастора? – возмущенно спрашивает Кольт.

— Истона волнует. Разве нет? –грустно вставляет Линкольн.

Финн кивком подтверждает его догадку – Скарлетт значит для меня больше, чем просто очередная жертва Общества.

Но это было до того, как они тронули мою мать.

— Нет. Я разберусь.

Я чувствую, как их скептические взгляды прожигают меня насквозь, но они не понимают одного – моя мать уже перенесла больше страданий, чем мне доведется пережить за две жизни. Я не позволю подвергнуть ее такому унижению – разрушить ее мир с такой жестокостью.

Не снова.

Если для защиты матери мне придется растоптать свое сердце – пусть будет так. Скарлетт никогда мне этого не простит, но я всегда знал, что в конечном итоге уничтожу ее. Просто не представлял, что это будет так больно.

Чтобы защитить женщину, подарившую мне жизнь, я должен уничтожить ту, что дала мне надежду.

— Ты уверен?

— Да, – сквозь стиснутые зубы говорю я. — Они хотят секс-видео? Я дам им это проклятое видео.

Глава 20

Скарлетт

Стук в дверь моей гримерной мгновенно вызывает улыбку на губах.

Истон.

Прошла целая неделя с нашей последней встречи. Он не появлялся ни на занятиях, ни где-либо еще в кампусе, насколько мне известно. Нелегко признать, насколько сильно я тосковала по Темному Принцу Эшвилла, как остро ощущала его отсутствие. То, что Истон дал мне передышку, означало лишь одно – он понимал: мне нужно время осмыслить происходящее между нами. Тревожно осознавать, что он лучше меня чувствует, чего я на самом деле хочу.

Но я устала ждать.

Я была готова спросить у кого-то из его друзей, все ли с ним в порядке, но его сообщение о том, что он придет на мой концерт сегодня вечером, развеяло все тревоги. Однако моя глупая улыбка меркнет, когда дверь открывается, и вместо серебристых глаз, по которым я так скучала, меня встречают глаза цвета лесной зелени.

— Оуэн... – я запинаюсь от неожиданности, поспешно накидывая халат.

— Скарлетт, – улыбается он, приближаясь и оставляя целомудренный поцелуй на моей щеке. — Я думал, работа здесь хоть немного избавит тебя от скромности, но, вижу, ошибался, – шутит он, слегка потянув за пояс моего шелкового халата.

— Не знала, что ты придешь сегодня.

— К сожалению, я не смог отказать себе в таком удовольствии. Да и соскучился по твоему пению.

Его мягкая, искренняя улыбка мгновенно разряжает мое напряжение.

— Если бы ты предупредил, я бы подготовила что-то специально для тебя.

Оуэн обожает, когда я исполняю"Черный Дрозд" Beatles. Моя мама пела мне эту песню как колыбельную. Только после ее смерти я узнала, что это было их с Оуэном общим сокровенным воспоминанием, которое она старалась сохранить, напевая мне ее каждый вечер.

Когда Истон попросил меня спеть для него той ночью на кухне, я сама удивилась своему выбору. Для него это могло быть просто балладой, но для меня она символизировала заключенную в клетку любовь, жаждущую свободы. Я не позволяю себе задумываться, что это значит. Ясно лишь одно – Истон умеет вытягивать из меня то, чего я сама не ожидаю. Даже в таком простом деле, как выбор песни.

— Обещаю, в следующий раз предупрежу заранее, – Оуэн выводит меня из раздумий. —

— Не понимаю, о чем ты. У меня нет ухажера, – напряженно парирую я.

Я спешно поворачиваюсь к туалетному столику, делая вид, что снимаю макияж, лишь бы избежать его испытующего взгляда.

Оуэн мастерски распознает ложь, а я всегда была ужасной лгуньей.

— Уверена? Истон Прайс, кажется, совсем от тебя без ума, – проницательно замечает он, кладя руки мне на плечи и вынуждая встретиться с его отражением в зеркале.

— Откуда ты знаешь?

Всезнающее выражение на его красивом лице заставляет мысленно дать себе пощечину за такой глупый вопрос. Оуэн Тернер знает все. Рано или поздно слухи о моих отношениях с Истоном должны были достичь его ушей. Его миленькие шпиона прекрасно справляются со своей работой.

Мне ли не знать.

Ведь я одна из них.

— Он не станет проблемой? – его тон становится строже, пронзительный взгляд изучает мое лицо в зеркале.

Я отрицательно качаю головой.

— Хорошо. Мы ведь не хотим, чтобы мимолетный роман разрушил весь наш прогресс. Особенно сейчас, когда мы так далеко продвинулись.

Я хмурюсь от его туманных намеков.

— И что это за "прогресс"? – я нервно тереблю розовый пояс халата.

— Не беспокойся об этом, дорогая. Просто продолжай делать то, что делаешь, а остальное предоставь мне. – Он игриво ухмыляется, начав вынимать шпильки из моих волос.

Хотя я уже год работаю в "Латунной Гильдии" – клубе, которым Оуэн владеет, – о чем знают очень немногие, – многое остается для меня загадкой. Я привыкла к его неожиданным визитам на мои выступления, после которых следует допрос: что я видела или слышала за время его отсутствия.

Первый раз это выбило меня из колеи. Оуэн предложил мне петь, как я всегда мечтала, без риска быть узнанной. Гарантировав полную анонимность, он убедил меня работать в его клубе. Тогда он не требовал ничего взамен, но вскоре я обнаружила подвох в нашей тайной сделке.

После второго, а затем и третьего "допроса" я научилась быть внимательнее и подслушивать. Я тщательно запоминала все, что могло заинтересовать Оуэна. Даже незначительные детали – я рассказывала все. Я никогда не знала, что именно он ищет. Моей задачей было добывать информацию. Особенно, когда Руби просила меня составить компанию VIP-гостям клуба. Каждый раз, когда я дословно передавала услышанные разговоры, на его лице появлялась довольная улыбка.

Когда Оуэн вынимает последнюю шпильку из моей прически, его пальцы мягко скользят по моим волосам, старательно распутывая пряди. Я чувствую, как от его щемящей грусти мой затылок покалывает, пока он берет расческу и начинает осторожно причесывать меня. Я не произношу ни слова, с тревогой ожидая, когда он выйдет из ностальгического транса, надеясь увидеть перед собой того человека, которого я знаю и люблю. Закончив, он медленно поворачивает мое кресло к себе, бережно прикасаясь к моим щекам. Эта нежность в его глазах смущает меня – потому что я знаю: сейчас он видит не меня.

— Ты так похожа на Анджелу, – шепчет он, и я сглатываю ком в горле. Но так же внезапно, как погрузился в воспоминания, он выныривает из них, отпускает мое лицо и отступает на шаг. — Прости. Не хотел тебя смущать.

Ты никогда этого не хочешь, но все же всегда это делаешь.

— Я знаю, – бормочу я вместо того, чтобы озвучить свои мысли.

— Просто с каждым годом это поразительное сходство становится все очевиднее, – вздыхает он. — Я скучаю по своей лучшей подруге, Скарлетт. Я доверял ей свою жизнь. Надеюсь, она видит, что я сделаю все, чтобы позаботиться и о том, что она оставила после себя.

— Я знаю, – угрюмо повторяю я.

К сожалению, я уже выучила эту скорбную тираду наизусть. Не понимаю, зачем он повторяет ее каждый раз в такие моменты. Чутье подсказывает: он убеждает не меня, а себя.

— Я не хочу, чтобы ты думала, будто мои чувства к тебе – нечто большее, чем просто забота.

— Я так не думаю, Оуэн, – стараюсь успокоить его я, сжимая его руки в своих.

Когда мама уехала из Эшвилла, она отвернулась от семьи, но не от Оуэна. Он всегда был важной частью моей жизни – звонки, открытки на дни рождения, рождественские подарки, неожиданные визиты в Лас-Вегас. До переезда к дяде он был единственным по-настоящему близким мне человеком. Я знаю – его чувства ко мне отеческие, ничего больше.

Но иногда, совсем иногда, когда он видит в моих чертах мамино отражение, я задумываюсь:

Кого он видит перед собой – девочку, которую учил кататься на велосипеде в пять лет, или призрак потерянной любви, шанс на которую уже не вернуть?

— Так, Истон, значит? – его тон становится беззаботнее, пытаясь сгладить неловкость. — Ты уверена, что этот парень тебе подходит?

Да.

Нет.

— Не знаю, – наконец признаюсь я, пожимая плечами.

— Будь осторожна, Скарлетт. Я знаю этого парня давно. В нем сидят демоны.

— Разве они не сидят в каждом из нас в той или иной степени?

— Да, но некоторые не могут вырваться из их цепких лап. Не позволяй себе слишком глубоко проникать в его жизнь. Не уверен, что ты выберешься.

Я хмурюсь от его зловещего предостережения, но прежде, чем спросить, что он имеет в виду, в дверях раздается покашливание.

— Ну разве не миленько? – хрипит Истон, прислонившись к косяку.

Сердце подскакивает к горлу от радости видеть того, кто незаметно пробрался в мое сердце, но тут же сжимается от ненависти в его взгляде. Только сейчас я осознаю, что все еще держу Оуэна за руки. Я резко отпускаю их, поправляя халат.

— Добрый вечер, Истон. Понравилось шоу? – дружелюбно спрашивает Оуэн.

— Я успел только к финалу. Должен сказать – не впечатлило, – рычит он, не отрывая от меня мрачного взгляда.

— Жаль. На вкус и цвет, как говорится. Но голос у Скарлетт – ангельский, отсюда и сценическое имя, – Оуэн подмигивает мне, не понимая, что это лишь сильнее злит Истона.

— Оставлю вас наедине. До скорого, дорогая, – он целует меня в щеку перед уходом.

Проходя мимо Истона, Оуэн усмехается про себя, забавляясь разъяренным дьяволом, которого оставляет мне в компанию. Как только дверь

— И что это, блядь, было?! – кричит он.

Он редко теряет самообладание, но когда набрасывается на меня, запах алкоголя изобличает причину его ярости.

— Ты пьян.

— Я, мать твою, в бешенстве! Скажи мне, какого черта здесь делал отец Кольта?!

— Он просто поздравлял меня с выступлением, – лгу я.

— Чушь собачья!

— Истон. Иди домой. Я не буду разговаривать с тобой, пока ты в таком состоянии.

— Ты трахалась с ним?! – его вопль повергает меня в шок.

— Что ты сказал?

— Ты слышала! Ты трахалась с ним?!

Звук пощечины, которую я наношу ему по щеке, оглушает нас обоих, но после такого обвинения он заслужил это и даже больше.

— Уходи, пока не сказал того, о чем мы оба пожалеем.

Хотя мне кажется, он уже перешел черту.

Темные круги под его глазами – ничто по сравнению с бурей в его взгляде. Он не в себе. Будь он трезв, то понял бы, насколько абсурдно сейчас звучит.

— Так ты сделала это? – на этот раз хрипло произносит он, и его ровный тон заставляет мое сердце биться быстрее. — Где ты это сделала, а? Вот на этом туалетном столике? У стены? На этом диване? Где, Скар?! – он хватает меня за предплечья, так сильно дрожа от ярости, что начинает трясти и меня.

— Убери от меня свои руки, Истон. Сейчас же! – сквозь стиснутые зубы приказываю я.

Он смотрит на меня с отвращением в своих потрясающих серых глазах, прежде чем отпустить.

— Как ты могла?

— Я могла бы задать тебе тот же вопрос, – горько отвечаю я, надеясь, что он не слышит боли в моем голосе.

— Знаешь что? К черту это и к черту тебя! Я даже не знаю, кто ты теперь.

— А я знаю, кто ты?! Просто уходи, Истон, – кричу я, чувствуя, как наворачиваются слезы. — Ты и так натворил достаточно.

— Думаю, ты права. Мне стоит уйти. Здесь для меня все равно больше ничего нет, – бросает он, прежде чем выбежать так же стремительно, как ворвался в мою жизнь.

Так уж повелось – Истон переворачивает мой мир с ног на голову, оставляя после себя лишь руины.

И я должна ненавидеть его за это.

Но вместо этого я ненавижу себя – за эту боль в груди, за то, что чувствую, будто он растоптал мое сердце, хотя даже не помню, когда успела ему его вручить.

Глава 21

Истон

Мой нож вонзается в стейк, будто рассекает самодовольное лицо Оуэна Тернера. Я никогда никого не ненавидел так сильно, как отца Кольта – а это о многом говорит, ведь ненависть всегда была моей базовой эмоцией по отношению к большинству людей.

— Истон, дорогой, ты разобьешь тарелку, если продолжишь в том же духе, – мягко подшучивает мама, едва улыбаясь. — Хочешь рассказать, что тебя так расстроило?

— Не особенно.

— Может, мы сможем помочь? – настаивает она, обмениваясь с мужем заговорщическим взглядом, молча умоляя его подключиться.

Дик принимает подсказку, откладывая нож и вилку, и складывает руки под подбородком.

— Выкладывай, Истон. Ты ходишь мрачнее тучи всю неделю. Это беспокоит твою мать.

— Я сам разберусь со своим дерьмом, спасибо.

— Не выражался, – строго одергивает он. — Очевидно же, что не разбираешься. И не думай, что я не знаю о твоих прогулах. Так что, что бы не случилось, просто скажи нам, чтобы мы помогли это исправить.

— Если это твой вариант отцовского разговора по душам – я пас. Я не собираюсь делиться с тобой личным,Дик, так что хватит выуживать.

— Истон, мы просто хотим помочь, – умоляюще говорит мать, ее серые глаза полны тревоги.

Черт.

— Ладно, – фыркаю я, откладывая приборы. — Ты бессердечный ублюдок, Дик, так что, может, действительно поможешь. Что бы ты сделал, узнав, что кто-то лезет к тому, что принадлежит тебе?

Его лицо тут же озаряется зловещей ухмылкой, тогда как мама хмурится, недовольная моей колкостью.

— Я бы поставил наглеца на место и припадал бы ему урок.

Ну разумеется.

Ричард Прайс известен тем, что из него нельзя делать дурака. Никогда. Его враги знают, что с ним лучше не связываться.

— Но только если речь идет о том, что действительно принадлежит мне, – он переводит взгляд на маму, затем на меня. — Так ли это?

Я резко киваю, сжимая челюсти так сильно, что кажется, зубы вот-вот треснут.

— Тогда я бы дал понять всем, кто здесь хозяин. Ты уже поговорил с этим человеком?

— Нет, – злобно признаюсь я.

— Значит, первая ошибка уже сделана. Не беги от конфронтации, Истон. Будь мужчиной – решай вопрос напрямую. Так ты хотя бы сохранишь самоуважение.

Дик возвращается к стейку, но мама не готова отпустить тему. Я делаю глоток воды и чуть не даюсь от ее вопроса:

— Тебя кто-то травит в колледже?

Дик лишь усмехается в ответ.

Считать ли шантаж с твоим секс-видео травлей, мам? Потому что тогда, да, – нас всех травят!

— Истона никто не травит, Наоми. Ты же знаешь своего сына, – слегка подтрунивает он, развлекаясь абсурдностью идеи.

Хотя Общество действительно доставляет уйму хлопот, в данный момент не они заставляют мое сердце сжиматься

А Скар.

Но, пожалуй, Дик прав. Если я хочу понять, что за игра ведется между Оуэном и ею, нужно идти к источнику. К сожалению, к Скарлетт я прийти не могу – я все испортил своим пьяным хамством в прошлый раз. Я дал гневу взять верх, и, если честно, до сих пор не остыл. Особенно когда картина их нежного шепота все еще жжет мне мозг. Видеться с ней в таком состоянии – плохая идея. Но вот встретиться с Оуэном, пока эта убийственная ярость еще во мне, – совсем другое дело.

—

— Конечно, дорогой.

Я встаю, но прежде чем выйти, Дик окликает меня:

— Истон, помни, что я сказал, – он бросает взгляд на мать, затем его темно-карие глаза вновь устремляются на меня. — Если кто-то присягает на то, что принадлежит тебе – сделай так, чтобы он пожалел об этом.

Я киваю, прежде чем выйти, и вот уже стою у особняка Тернеров.

Как и дом Линкольна, это бывшая плантационная усадьба Ричфилдов, переделанная на современный лад. Но если Линк предпочитает жить один – если не считать Финна и Стоун – здесь всегда шумно – три сестры Кольта и его властная мать не дают заскучать.

— Добрый вечер, мистер Прайс, – встречает меня дворецкий. — Я позову молодого хозяина Кольта, чтобы он присоединился к вам в гостиной.

— Я не к Кольту. Его отец дома?

— Да, конечно. Он в кабинете. Прошу за мной.

Я следую за дворецким, похожим на пингвина, пока он не приводит меня в кабинет. Оуэн сидит у камина, потягивая бренди из хрустального бокала.

— Сэр, к вам гость.

Увидев меня, его губы расплываются в надменной ухмылке – мой визит явно не стал для него неожиданностью.

— Истон Прайс, вот это сюрприз, – растягивает он с противным южным акцентом. — Я как раз гадал, когда же ты пожалуешь. Присаживайся.

Эта насмешливая улыбка заставляет представлять, как мои руки сжимают его глотку. Уверен, тогда бы он не выглядел таким довольным.

Он отпускает дворецкого, веля закрыть дверь – чтобы нашему "разговору" никто не помешал.

— Не хочешь выпить? – его расслабленная манера говорить лишь разжигает мою ярость.

— Я пришел не для совместных возлияний.

— Разумеется. Если я не ошибаюсь, визит касается Скарлетт? – невозмутимо уточняет он, устраиваясь в кресле у пылающего камина.

— Вы же и сами прекрасно знаете.

— И каковы твои намерения в отношении моей крестницы? – его слова обрушиваются на меня, как пощечина.

— Крестницы?

— Именно. Разве Скарлетт тебе не рассказывала?

— Нет, – сквозь зубы выдавливаю я.

Он нагло лжет. Кольт непременно упомянул бы о такой связи, когда мы получили первое письмо от Общества. Он бы не одобрил мои отношения с ней, знай правду. Значит, либо Оуэн врет, либо Кольт не в курсе.

— Не знал, что вы настолько близки.

— Многие не знают. Мы со Скарлетт предпочитаем сохранять это в тайне.

То, как ее имя слетает с его губ, заставляет мою кровь кипеть.

— Так для вас она всего лишь крестница?

— Неужели ты пришел только ради этого вопроса?

— Нет. Я думал, что пришел сюда, чтобы получить ответы, хотя на самом деле они мне не нужны. Зато у меня есть требование.

— Вот как? – он насмешливо приподнимает бровь, потягивая бренди.

— Да. Я пришел сказать, чтобы вы держались от нее подальше.

Этот ублюдок осмеливается рассмеяться мне в лицо.

— Боюсь тебя разочаровать, но этого не случится. Скарлетт – часть моей жизни. Я буду защищать ее всеми способами. Даже от поклонников, которые, возможно, не искренни в своих намерениях.

— Вы понятия не имеете о моих намерениях, – рычу я, сжимая кулаки, готовый выбить ему зубы.

— Неужели? И прежде чем ответить, хорошенько подумай, Истон. Я не терплю лжецов.

Моя ярость утихает – в его словах явно скрыт подтекст. Воцарившаяся тишина наполнена напряжением, пока я пытаюсь разгадать его угрозу.

Он не может знать, что приказало мне Общество. Или может?

— Почему Кольт не в курсе? – спрашиваю я вместо ответа.

— Это мое дело.

— Хранишь секреты от семьи, Оуэн? – язвительно бросаю я, надеясь вывести его из равновесия.

— А ты откровенен со своей? Разве некоторые тайны не стоит беречь ради блага тех, кого любишь?

Волосы на моем затылке встают дыбом. Уже второй раз мне кажется, что он намекает на Общество.

Что за черт?

— Ты трахал ее? – выпаливаю я вместо того, чтобы озвучить подозрения.

Выражение лица Оуэна искажается, и я невольно расслабляюсь – его гнев мне понятен. Туманные намеки куда опаснее.

— Следи за своим языком, Истон. Я не позволю тебе оскорблять Скарлетт в моем присутствии.

— Это не значит "нет".

Его резко очерченная челюсть напрягается – черта, доставшаяся Кольту, – но через мгновение он вновь обретает леденящее спокойствие.

— Хм, – он делает глоток. — Скарлетт рассказывала тебе о своей матери?

Я молча качаю головой, не понимая, к чему он клонит.

— Ясно.

— Зачем?

— Ты напоминаешь мне себя в твои годы – то отрешенный, то яростный. Единственной, кто мог смягчить мой нрав, была мать Скарлетт, Анджела. Мы выросли вместе, хоть и в разных кругах. Она – дочь священника, я – из северной элиты. Но родители заставляли меня помогать в церкви, чтобы не забывал о смирении. Богатство порой заслоняет истинные ценности. – Его голос теплеет при воспоминаниях. — Благодаря этому у нас с Анджелой завязались крепкая дружба. Которой я дорожу по сей день. Можно сказать, она стала лучшей частью меня.

— Похоже, ты любил ее.

— Безмерно. Но она не разделяла моих чувств. Я хранил их в себе, чтобы не разрушать нашу дружбу. Когда она уехала в Вегас за музыкальной мечтой, я сделал все для ее успеха. Как и Скарлетт, она умела трогать сердца голосом.

— Что с ней случилось?

Он мрачнеет, переводя взгляд на пламя.

— Как и все светлые души, она доверяла недостойным. Ее заметил не тот человек. Сначала это казалось невинным – цветы, подарки... Но Анджела не искала любви. Ей хватало музыки и дочери.

Оуэн осушает стакан и швыряет его в камин. Жест кажется уместным – я чувствую, что история ведет к трагедии.

— Ее поклонник воспринял равнодушие как оскорбление. Он начал преследовать их с Скарлетт. Когда Анджела обратилась ко мне, я готовил их к переезду в Эшвилл... Но однажды ночью он ворвался в их дом и поджег его. Скарлетт чудом спаслась.

Мое сердце сжимается при мысли о маленькой Скарлетт в огне.

— До сих пор она винит себя за смерть матери. Хотя сделала все возможное.

— Его поймали?

В его

— Он сгорел вместе с ней.

Даже рядом с камином от его слов мне становится холодно.

— Мне жаль.

— Мне не нужно твое сочувствие, – он резко обрывает меня. — Мне нужно твое слово, что со Скарлетт ничего не случится. Иначе это тебе стоит держаться подальше. Ясно?

— Кристально.

— Тогда нам больше не о чем говорить. Но учти: монстры повсюду. И самые опасные – те, кто еще не показал свое истинное лицо.



На следующий день я стою у выхода из аудитории Скарлетт, отсчитывая минуты до звонка. Когда она появляется и замечает меня, то проходит мимо с гордо поднятой головой, даже не удостоив взглядом.

Так дело не пойдет.

— Нам нужно поговорить, – я бросаюсь за ней, пытаясь не отстать от ее торопливых шагов.

— А, теперь ты хочешь поговорить? – она резко оборачивается. — Жаль, но у меня нет настроения тебя слушать.

— Скарлетт, просто дай мне шанс объясниться.

— Нет. Ты вел себя как полный мудак.

— Я мудак двадцать четыре на семь. Ты же знаешь, – пытаюсь пошутить я, но это лишь сильнее злит ее.

— Не старайся быть милым, Истон. Ты действительно меня обидел.

Дерьмо.

Я осторожно беру ее за руку, но она вырывается, не позволяя прикоснуться к ней.

Двойное дерьмо.

— Скар, пожалуйста. Пять минут. Просто выслушай.

Она резко останавливается, но отказывается смотреть на меня. В людном коридоре этот разговор не состоится – если я хочу ее полного внимания, нужно уединение. Я хватаю ее за руку и затаскиваю в пустую аудиторию, прежде чем она успевает опомниться.

— Ты должно быть шутишь! – кричит она, когда я запираю дверь. — Выпусти меня, Истон, или клянусь, я закричу!

— Давай! – бросаю я вызов, прижимая ее дрожащее тело к стене. — Кричи, Скар. Оскорбляй меня. Бей, если хочешь. Но ты не выйдешь, пока не выслушаешь меня.

— Зачем ты это делаешь? – шепчет она, внезапно сникшая, уставившись в пол. — Просто отпусти меня.

Я бережно поднимаю ее подбородок, встречаясь с огромными карими глазами, едва скрытыми за очками.

— Не думаю, что смогу, Скар, – признаюсь я, озвучивая то, что давно знал в глубине сердца.

Она отворачивается, но не так быстро, чтобы я не разглядел вопросы в ее взгляде. Вопросы, на которые у меня нет ответов. Кроме одного.

— Прости за мою ревность той ночью. Я был пьян, зациклен на своей ерунде, и когда увидел тебя с Оуэном... просто сорвался. Это не оправдание, но другого объяснения у меня нет. И еще – обещаю, что такого больше не повторится. Прости.

— Так это была ревность? – скептически фыркает она.

— Блядь, да. Я ревновал, что кто-то другой может быть рядом. Мне это не понравилось.

— Ты ясно дал это понять.

— Прости, – повторяю я, нежно проводя костяшками по ее щеке, но ее отказ встретиться взглядом ранит сильнее любых упреков.

— Оуэн просто друг семьи. Тебе стоило спросить меня, а не делать поспешные выводы.

То, с какой любовью она произносит его имя, воспламеняет мою душу. Но на этот раз я сдерживаюсь – иначе потеряю Скар раньше, чем готов.

— Ненавижу, как ты произносишь его имя, – признаюсь, прижимаясь виском к ее виску.

— Как?

— С благоговением. Мне это не нравится.

— Мне тоже многое не нравится. Например, твоя несдержанность, – нервно усмехается она.

— Ты винишь меня? Я не умею делиться, Скар. И уж точно не собираюсь делиться тобой.

Тяжесть этих слов повисает в воздухе между нами.

— Он был добр ко мне, Истон, – наконец шепчет она после паузы. — Если ты не можешь с этим смириться, тогда, возможно, нам стоит...

Я прикладываю палец к ее губам, не давая договорить.

— Вот как, да? – делаю вид, что мне все равно, но в голосе слышна горечь. — Ты предпочтешь его мне?

— Я предпочитаю людей, которые уважают меня.

— А я разве не уважаю?

— Ты не отличался уважительным поведением со мной, Истон, – ее слова разрывают мне сердце пополам.

— Я уважаю тебя, Скарлетт.

— Если это правда, тогда прими мой выбор. В том числе людей, которых я впускаю в свою жизнь.

— Я один из них? – я провожу большим пальцем по ее пухлой нижней губе.

— Ист...

— Просто скажи, Скар. Ты бы боролась за меня так же, как только что боролась за него?

— Это другое.

— Почему?

— Потому что он не может причинить мне боль. А ты – можешь.

Господи, ты убиваешь меня, Скар.

— Иногда боль может быть приятной.

— Ист...

— Хочешь, я покажу тебе, Скар? – мое дыхание смешивается с дыханием, слетающим с ее губ, пока мой взгляд прикован к ним.

— Истон, – умоляет она.

— Позволь мне показать, как чертовски приятна может быть боль.

— Не надо, – продолжает молить она, хотя ее тело уже жаждет моих прикосновений.

Мои руки подбираются к подолу ее мешковатого свитера – любимой маскировки, скрывающей истинную красоту.

— Скажи, что хочешь моей боли так же, как я жажду твоей.

Она вздрагивает, когда мои пальцы скользят по плоскому животу.

— Я злюсь на тебя, – повторяет она, затаив дыхание.

— Злись. Ненавидь, если хочешь. Мне плевать. Просто позволь мне показать тебе мою версию боли.

Я облизываю губы и опускаюсь на колени, не отрывая от нее взгляда. Я поднимаю ее уродливую коричневую юбку, обнажая хлопковые трусики. Влажное пятнышко в самом центре выдает ее возбуждение.

— Только скажи, Скар. Я уже стою перед тобой на коленях. Умоляю о милости.

— Покажи мне.

И, черт возьми, ее приказ звучит как музыка для моих ушей.

Мой нос скользит по ее лону, вдыхая аромат ее возбуждения, пока я медленно стягиваю ее трусики вниз и бережно убираю из в карман. Снова подняв

— Больно тебе – больно мне, Скар. Так будет всегда.

Мой поцелуй полон голода и одержимости, а руки сжимают ее ягодницы, лишняя возможности отступить.

— Ист… – ее стон звучит так, будто она уже на грани.

Я продолжаю ласкать ее клитор, пока боль не становится общей. Она кончает – дико, неистово, с моим именем на устах, но этого не достаточно, чтобы утолить мой голод. Я поднимаюсь, освобождая свой член, готовый взять то, что принадлежит мне. Я обвиваю ее ногу вокруг своего бедра, ощущая, как член скользит между ее влажных складочек.

— Ты сводишь меня с ума, – хриплю я. — Мне нужно быть внутри тебя.

Это ее последнее предупреждение – она не выйдет из этой комнаты, пока я не оттрахаю ее как следует.

Я вхожу в ее горячую глубину, и ее громкий стон оглушает меня. Ее объятия – и наказание, и награда, и я не могу насытиться этой сладкой пыткой. Мои губы приникают к ее шее, кусая нежную кожу, пока я погружаюсь в нее снова и снова. Ее рот приоткрывается в беззвучном крике, а ноги крепче сжимают мои бедра.

Я сохраняю ритм, прижимаясь вспотевшим лбом к ее лбу. Наши взгляды встречаются, дыхание учащается к каждым безумным толчком. Меня охватывает желание ощутить вкус ее губ – так ли они сладки, как ее лоно? Я закрываю глаза, сопротивляясь искушению, но в моих мыслях ее губы уже сливаются с моими, сжигая душу одним лишь поцелуем.

— Посмотри на меня, Ист, – хрипит она, ее ладони прижимаются к моим щекам.

Я открываю глаза и вижу в ее взгляде столько любви, что на мгновение мир вокруг перестает существовать.

Нет Общества.

Нет Оуэна.

Нет призраков и демонов.

Есть только мы.

— Скар, – шепчу я, чувствуя, как она сжимается вокруг меня.

— Отдай мне свою боль, а я отдам тебе свою.

— Черт, – в отчаяние рычу я, не отрываясь от ее карих глаз, полных надежды.

— Отдай мне все, Истон. Я выдержу.

И с этими словами, звучащими как молитва, я впиваюсь в ее нижнюю губу, словно пытаясь высосать все грехи. Она кончает, когда наши губы сливаются, и на этот раз у меня нет сил оторваться – я наполняю ее до предела, и мы растворяемся в этом моменте вместе.

Не знаю, сколько времени прошло, да и какая разница? Если бы можно было, я бы остался так навсегда – с Скарлетт в объятиях, довольной и по-настоящему счастливой. Тепло, разливающееся в моей груди, должно было бы пугать, но страх – это последнее, что я чувствую. Ему нет места, когда внутри – только любовь.

— Думаю, тебе пора познакомиться с моей матерью, – шепчу я, все еще касаясь ее лба своим.

— Она же уже со мной знакома.

— Но не как с моей девушкой.

Глава 22

Скарлетт

Когда мы подъезжаем к его дому, желудок сводит от нервов. Даже фирменная ухмылка Истона не может успокоить мою тревогу. Глупо так переживать, ведь я знаю его маму почти всю свою взрослую жизнь. Даже общалась с его отчимом – правда, лишь в те редкие дни, когда он сопровождал жену в церковь моего дяди по воскресеньям.

Но это приглашение в дом Истона – другое. Оно кажется...

Значимым.

Важным.

Сложно осознать, что всего несколько месяцев назад мы изо всех сил избегали находиться в одной комнате. По крайней мере, я избегала. Истон же никогда не стеснялся вторгаться в мое личное пространство.

Когда мы проезжаем через ворота, мое беспокойство только усиливается при виде этой роскоши. В отличие от большинства домов Нортсайда, резиденция Прайсов совсем не похожа на типичное жилище Северной Каролины. Скорее, она создана для холмов солнечной Калифорнии, а не для сельской местности Эшвилла. Белый трехэтажный особняк с огромными панорамными окнами от пола до потолка демонстрирует изысканный интерьер, достойный страниц Architectural Digest.

Если я еще не была точно напугана, то этот дом окончательно добил меня.

— Хватит ерзать, Скар. Это же просто моя мама, а не королева Англии, – шутит Истон, нежно целуя меня в плечо.

Его нехарактерная нежность немного успокаивает мою дрожь. Он стал таким последние несколько дней – с того самого утра понедельника, когда загнал меня в угол, требуя внимания, чтобы извиниться за свое поведение. Я не наивна и понимаю, что эта внезапная мягкость вызвана стыдом за то, как он отреагировал, увидев меня с Оуэном.

Наверное, если бы я увидела его в такой же близости с кем-то другим, мне тоже было бы нелегко. Но если я, когда мне больно, прячусь в своем углу и зализываю раны, то Истон превращается в извергающийся вулкан, готовый испепелить все вокруг.

Он переплетает наши пальцы, слегка сжимает мою руку в утешение и ведет меня в столовую, где уже накрыт стол для гостей. Сзади раздаются легкие шаги, и я оборачиваюсь: это Наоми, чья улыбка сияет ярче солнца. Она обнимает меня, радушно встречая в своем доме. Ее муж стоит чуть поодаль, с улыбкой наблюдая за этой сценой.

— Скарлетт, я так рада тебя видеть! – говорит она, целуя меня в обе щеки, от чего они наверняка пылают румянцем.

К счастью, отчим Истона встречает меня сдержаннее – лишь кивает в знак приветствия.

Мы рассаживаемся, и Истон тут же кладет руку мне на бедро, успокаивающе сжимая его. Слуги начинают подавать блюда – изысканные, с названиями, которые я даже выговорить не смогу, – а мама Истона засыпает меня вопросами. Она старается говорить о простом: учебе, моих обязанностях в церкви, и я отвечаю, надеясь, что голос не дрогнет и не выдаст, как сильно меня все это напрягает.

— Дорогая, – наконец вмешивается ее муж после того, как это начинает напоминать викторину. — Может, дашь девушке передохнуть? Иначе вряд ли Скарлетт захочет прийти на следующий ужин, – говорит он снисходительно, подмигивая мне.

Ее щеки розовеют, но улыбка

— Ты прав. Прости, Скарлетт, если я тебя смутила. Просто я так рада! Знаешь, Истон никогда раньше не приводил девушек на семейный ужин.

— Господи, мам, – закатывает глаза Истон, но улыбается. — Дик сказал дать ей передохнуть, а не добавить давления. Да и это неправда – Кеннеди у нас бывает постоянно.

Она в ответ тоже закатывает глаза, и я едва сдерживаю смех, понимая, откуда у Истона этот бунтарский нрав.

— Кеннеди для вас, мальчиков, как сестра. Она не в счет.

— Обязательно передам ей это, – дразнит он в ответ.

— Лучше не надо. Райленды не славятся чувством юмора, – сухо замечает Ричард, явно не разделяя веселья.

— Кен не такая, как ее отец или брат. Она понимает шутки.

— Я согласна с Ричардом, дорогой. Помнишь, как в девять лет один мальчик дразнил тебя, потому что ты был новенький в школе? Она сломала ему нос.

— Это не в счет, мам. Потому что это был Томми-бой, а теперь она сама выходит за этого придурка замуж.

— Хорошо, а как насчет того раза, когда она столкнула сына Коллин с вашего домика на дереве и сломала ему руку?

— Кольт сам напросился, – пожимает плечами Истон, ничуть не раскаиваясь. — Идиот пытался украсть ее первый поцелуй. Должен был знать, что она даст сдачи.

— Ты все оправдываешь ее, но с этой девочкой что-то не так. В ней слишком много скрытой агрессии, – беспокоится мама, и ее лицо омрачается.

— Она просто вспыльчивая. Да и то – мы же были детьми.

— Все равно я рада, что твое сердце выбрало девушку, которая не торопится выпускать когти, – подмигивает она мне.

— У Скарлетт тоже есть когти, мам, – смеется Истон, снова сжимая мое бедро. — Просто не такие острые, как у Кен.

Я ерзаю на стуле, чувствуя неожиданный укол ревности.

— Не знала, что ты и Кеннеди Райленд настолько близки, – бормочу я так, чтобы его родители не услышали.

— Она одна из моих лучших друзей.

— Было ли между вами что-то большее?

Уголок его губ кривится в хитрой ухмылке, когда он наклоняется ко мне.

— Если скажу "да", ты заревнуешь? – дразнит он.

Да.

— Нет, – лгу я.

— Врунья, – весело ухмыляется он, поправляя мои очки. — Не переживай из-за Кен. Мама права – она мне как сестра, которой у меня никогда не было.

Я закусываю губу, не до конца убежденная.

— Хватит о Кеннеди Райленд. Я хочу знать, как давно вы двое вместе.

— Не так давно, – отвечаю я.

— Всю жизнь, – произносит Истон одновременно со мной.

Я хватаю стакан воды перед собой, пытаясь скрыть румянец, который поднимается от пяток до макушки. Сердце готово выпрыгнуть из груди – от смущения и от восторга из-за его мгновенной реакции. Истон рядом со мной широко улыбается, но выражение лица за его спиной по-настоящему приковывает мое внимание. Он этого не видит, но я вижу. На лице Ричарда Прайса тот же счастливый блеск, который его мама не в силах скрыть весь вечер.

Его отчим рад за него.

Я знаю, что Истон не ладит с этим известным банкиром, но в его глазах нет и тени той ярости, которую я ожидала увидеть. Только искрящееся тепло, пока он наблюдает за счастьем сына. Но за этой эмоцией кроется что-то еще. Пытаясь незаметно разгадать, что скрывают его карие глаза, я с удивлением осознаю: страх.

— Я слышал, как хорошо ты поешь, – ровным тоном говорит он, замечая мой взгляд.

Истон напрягает плечи, почувствовав, как я застываю. Я лихорадочно пытаюсь вспомнить, бывал ли Ричард Прайс на концертах в "Латунной Гильдии", но не могу представить его там.

— Наоми говорит, что именно ты – причина, по которой скамьи в церкви твоего дяди полны каждое воскресенье, – добавляет он, и я тихо выдыхаю с облегчением.

— Спасибо. Мне нравится это делать.

— И именно этим ты планируешь заниматься после выпуска? – в его голосе явная доля скепсиса.

— Пение для меня просто хобби. Честно говоря, я еще не решила, чем хочу заниматься. Но мне нравится учить детей из нашей общины музыке, поэтому в следующем году я думаю получить степень в области детского образования.

— Хм. Рад слышать, что у тебя есть план. В отличие от Истона, который даже не задумывался о таком.

— Ричард… – мама Истона бросает предупреждающий взгляд.

— Пусть говорит, мам. Я уже привык.

— А я – нет. Ты уже взрослый, Истон. Пора определиться, чем ты собираешься заниматься в жизни. Особенно, если хочешь делить ее с кем-то, – отчитывает его отчим, не слишком тонко кивая в мою сторону.

— Он найдет свой путь, Ричард. Просто дай ему время, – защищает сына Наоми.

— Время – роскошь, которой у него нет. Ему двадцать три, Наоми, а не три. Хватит с ним нянчиться.

— Тебе обязательно быть таким придурком, Дик? Неужели нельзя хоть один ужин провести без твоих нравоучений?

— Нет. Если не я, то кто? Кто-то же должен держать тебя в узде.

— Иди к черту, – рычит Истон, вставая и отодвигая мой стул, давая понять, что мы уходим.

— Истон… – умоляюще произносит его мать.

— Ужин был прекрасным, мам. Я провожу Скарлетт к себе. Если, конечно, Верховный Дик не против?

Я встаю и виновато улыбаюсь его матери.

— Было очень приятно, миссис Прайс. Мистер Прайс.

— И мне, Скарлетт. Надеюсь, мы еще увидимся.

Я киваю и бросаю взгляд на отчима Истона, но он уже склонил голову, пряча лицо.

Истон хватает меня за руку и почти бегом выводит из столовой.

— Куда мы идем?

— Я же сказал. В мою комнату. Это единственное место в доме, где можно найти покой.

Мы поднимаемся по лестнице, и я замечаю вооруженную охрану на каждом этаже.

— Твой отчим явно заботится о безопасности. Чувствуется, будто мы в Форт-Ноксе.

Истон лишь молча кивает, не поддерживая разговор. Я не настаиваю – очевидно, что последнее, о чем он хочет говорить, это его отчим.

— Сюда, – он открывает последнюю дверь на третьем этаже.

Когда я переступаю порог, у меня отвисает челюсть.

Комната Истона именно

В глаза бросаются детали, в которых чувствуется почерк Наоми: белые лилии на каминной полке, семейная фотография в резной рамке. Но ее влияние на этом заканчивается. Все остальное – чистый Истон. От зажигалки и пепельницы на прикроватной тумбочке до потрепанных книг Воннегута, Керуака, Сэлинджера и Кракауэра, сложенных стопкой рядом.

Истон прислоняется к стене, скрестив руки, пока я изучаю его вещи. Пальцы скользят по обложкам его любимых книг, мебели – я впитываю ту часть его жизни, которую до этого не знала. Подхожу к столу – неудивительно, что там нет ни одного учебника. Но когда я натыкаюсь на листы с набросками, то оглядываюсь на него, не решаясь вторгаться в личное пространство без разрешения.

Он кивает, делает два шага ближе и наблюдает, как я смотрю на его мир своими глазами.

Эскизы ошеломляют один за другим. Каждый рисунок углем – изящный и в то же время грубый. Каждый штрих был сделан с точностью, но и с душой – будто истекал черной кровью на белый холст.

— Это потрясающе, Истон, – признаюсь я, пораженная талантом, который он скрывает от всех. — Я не знала, что ты рисуешь.

— Это не та информация, которую сообщают на первом свидании.

— Хм. А у тебя их было много?

— Нет. Только это.

Я опускаю глаза под его пристальным взглядом и продолжаю листать рисунки. Его искусство, полное глубины, захватывает меня целиком – и тело, и душу.

— Они действительно необыкновенны, – восхищаюсь я, разглядывая эскиз, где женские руки сжимают карандаш на коленях, будто в нетерпении.

Мой взгляд приковывает еще один рисунок, и я бережно поднимаю его. Я заворожена тем, как ему удалось изобразить длинную женскую шею – соблазнительную, даже греховную. Я сглатываю сухой ком в горле, возвращая эскиз на место, а мои глаза уже пленены пухлыми губами, будто замершими на вдохе. Но лишь когда я нахожу портрет с девятью едва заметными веснушками на носу и оправой черных очков у его основания – мое сердце начинает бешено биться.

— Это я... Все эти наброски. На них всех я, да?

— Наконец-то поняла, – усмехается он, сокращая расстояние между нами. Его подбородок опускается на мое плечо, а руки обнимают меня сзади.

— Я даже не знаю, что сказать.

— Не надо ничего говорить. Мне достаточно взглянуть на твое лицо, чтобы понять, что они тебе нравятся.

— Они прекрасны.

— Нет, Скар. Ты прекрасна. Это всего лишь бледные подобия оригинала, – шепчет он, снова касаясь губами моего плеча.

— Ты рисовал по памяти? – запинаюсь я, пытаясь унять бешеный стук сердца, готового вырваться из груди и упасть прямо в его ладони.

— Пришлось. Не думал, что ты когда-нибудь согласишься мне позировать, – он расслабленно смеется.

Я прикусываю губу, потрясенная не только его талантом, но и тем, что он выбрал меня своей музой.

— Хотя... Теперь ты здесь, – его горячий шепот обжигает мое ухо, а пальцы игриво дергают мой хвост. — Не против попозировать?

Он разворачивает меня к себе, пленяя серебристым взглядом.

— Что думаешь?

— Хорошо, – наконец выдыхаю я, не в силах отказать, когда он проникает в самую душу одним лишь взглядом.

— Ты доверяешь мне?

— Да, – признаюсь я, облизывая губы, когда его рот оказывается так близко, что я почти чувствую его дыхание на своей коже.

— Тогда идем.

Истон тянет меня за свитер, отступая к окну. Мы останавливаемся посреди белого пушистого ковра, и его ладонь нежно касается моей щеки, лишая последней воли сопротивления.

— Просто доверься мне, Скар. Здесь только ты и я, – шепчет он, пока его пальцы находят молнию на моей юбке. Когда она падает к ногам, он наклоняется, аккуратно поднимает ее и кладет на ближайший стул. Затем снимает мои балетки – я цепляюсь за его плечи для опоры, – массирует ступни и ставит мои босые ноги на ковер. И только когда он выпрямляется во весь свой шестифутовый рост, моя храбрость начинает таять.

— Это всего лишь я, детка. Только я, – продолжает успокаивать он, дотягиваясь до подола свитера. Но я хватаю его за запястья, не позволяя двинуться дальше.

— Я... я... не могу.

Его стальной взгляд смягчается, прежде чем он наклоняется и прижимается виском к моему.

— Ты – самое восхитительное создание, которое я когда-либо видел. В моих глазах в тебе нет ничего, что не было бы идеальным. Ничего, Скар.

Я закрываю глаза, разжимаю пальцы и позволяю ему медленно снять свитер. В ушах стучит только бешеный ритм сердца, когда он растягивает мой бюстгальтер, а затем стягивает трусики, оставляя меня полностью обсаженной. Каждая секунда молчания, пока он разглядывает шрамы, исследуя обожженную кожу, заставляет мое сердце сжиматься. Я не решаюсь открыть глаза, боясь увидеть в его взгляде отвращение.

Или что еще хуже – жалость.

Но затем я чувствую это. Легкие, как перо, прикосновения, скользящие вверх и вниз по моим изуродованным предплечьям, сменяющиеся мягкими поцелуями, которые он оставляет на каждом обесцвеченном участке. Я задерживаю дыхание, пока Истон продолжает ласкать выступающие рубцы, со временем превратившиеся из уродливо-красных в сине-фиолетовые, а затем в эти белые шрамы.

— Посмотри на меня, Скар.

Я медленно повинуюсь, и мое сердце разбивается при виде благоговения, застывшего на его лице.

— Ты идеальна.

— Это не так, – сдавленно возражаю я, качая головой.

Он поворачивает меня к зеркалу, его пальцы нежно скользят по моим рукам, а взгляд через отражение пронзает меня насквозь.

— Если бы ты могла увидеть себя моими глазами... Ты бы поняла, насколько ты восхитительна. В тебе нет ничего, что бы не делало меня дураком. Влюбленным дураком, – последние слова он бормочет скорее для себя. — Не прячь от меня свои шрамы – они часть тебя, как ты часть меня.

Я чувствую, как подступают слезы, когда поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него.

— А я вижу лишь то, что потеряла.

Его брови смыкаются от боли, отражая того живого монстра, что до сих пор терзает мою душу. По моей щеке скатывается слеза, но Истон тут же сцеловывает

— Я знаю, – шепчет он, распуская мой хвост и позволяя волосам рассыпаться по плечам длинными волнами. — Но я вижу другое. Я вижу ту, что вырвалась из пламени и завладела моим сердцем. – Он приподнимает мой подбородок, и его глаза наполняются чувством, которое мы пока еще боимся назвать вслух. — Позволь мне показать тебе, Скар. Позволь показать девушку, которая владеет моим сердцем.

Глава 23

Истон

Обнаженная, она лежит на моей кровати, на ней нет ничего, кроме очков в черной оправе, сдвинутых на переносицу. Скарлетт нужно время, чтобы полностью расслабиться. Как только замечаю, что напряжение покидает ее плечи, я спешу взять со стола чистый альбом для эскизов.

Приготовив все необходимое, я сажусь на край кровати, опираясь на спинку, и погружаюсь в созерцание ее прекрасного обнаженного тела. Пальцы сами тянутся к углю, торопясь запечатлеть каждую линию, каждый изгиб. Штрихи ложатся уверенно, точно передавая ее образ – такой, каким вижу его я. Ее тело, с его изящными впадинками и тенями, – мечта любого художника, даже если сама она в этом сомневается.

Не то чтобы Скарлетт страдала от синдрома гадкого утенка. Достаточно один раз увидеть ее на сцене, чтобы понять: она чувствует свою сексуальность и ничуть ее не стесняется.

Нет, ее скованность не от неуверенности. Все дело в шрамах. Они напоминают ей о жизни, которую у нее украли, – и это слишком тяжело для нее. Лишь сегодня я осознал: она прячет свои ожоги не от мира, боясь, что они покажутся безобразными. Она прячет их от самой себя. Эти шрамы – клеймо, от которого ей не сбежать. Пока они скрыты, она может притворяться цельной, а не жертвой, какой себя считает.

После того, как Оуэн раскрыл мне правду, я примерно понимал, что увижу, когда Скарлетт полностью разденется. Мне предстояло не только узреть ее тайны, но и воочию столкнуться с болью, выжженной в ее душе. Но его версия той адской ночи – не та, которую я хочу услышать. Мне нужна ее версия. Я хочу погрузиться в ее тьму, обнять ее и принять ее страдания как свои. И тогда, возможно, она найдет в себе смелость сделать то же самое с моими.

Если кто-то и способен на это, так это Скарлетт.

Но сначала ей предстоит рассказать мне – своим мелодичным голосом – о кошмаре, через который она прошла. Потому что она не жертва. Она – выжившая. Воин, вырвавшийся из бездны и ставший той удивительной женщиной, что сейчас лежит передо мной. То, что она считает слабостью, я вижу как силу. И если уж я решил следовать воле Общества, то должен напомнить ей об этой внутренней силе, способной победить самых жестоких монстров. Даже если для этого придется преподнести ей свою израненную душу на серебряном блюдечке.

— Знаешь, что это мне напоминает? – ее голос звучит расслабленнее, чем час назад.

— Что?

— Ту сцену из "Титаника", где Джек рисует портрет Розы, лежащей на диване. Ты смотрел этот фильм?

— Смотрел, – усмехаюсь я.

— Хм… – она задумчиво хмурится. — Мне он никогда не нравился. Меня бесило, что Роза просто позволила Джеку умереть. Почему они не могли поделить дверь? Места хватило бы на двоих.

— Дело не в месте, а в весе. Дверь не выдержала бы их обоих.

— Ладно, допустим. Но почему бы им не меняться местами?

— Потому что это лишь ускорило бы переохлаждение. Вместо одного метрового Леонардо ДиКаприо ты получила бы двух обладателей "Оскара", замерзающих посреди Атлантики.

— Похоже, ты всерьез об этом размышлял, – она прикусывает губу, скрывая улыбку.

— Ты смеешься надо мной? – парирую я, внутренне наслаждаясь ее расслабленностью: обнаженная, раскинувшаяся на моей кровати, она все еще способна подкалывать меня.

— Немного.

— Осторожнее, Скар. Твоя попа сейчас в зоне риска, – игриво грожу я, щекоча ее ступни.

Ее тело мгновенно покрывается румянцем – и, черт возьми, от этого у меня встает. Хотя и до этого было не легче. Весь последний час мне приходилось бороться с собой, чтобы не наброситься на нее и не наполнить комнату ее стонами.

— Вообще-то, Джек мог бы выжить, если бы Роза сняла спасательный жилет и привязала его под дверью для устойчивости. Обоим хватило бы места, если бы они подумали, а не поддались страху, – объясняю я, надеясь, что разбор гибели героев хотя бы немного остудит мой пыл.

— То есть ты считаешь, что его жертва была глупой и бессмысленной? – она приподнимается с подушки.

— Я считаю, что со стороны все решения кажутся очевидными. Но когда ты внутри ситуации, ответы не так просты.

Она снова ложится, устремив взгляд в потолок, и ее игривость сменяется серьезностью.

— Она его не любила.

— Почему ты так решила?

— Потому что если бы любила – не смогла бы жить в мире, где его нет. Она бы умерла с ним той ночью. У нее не было бы выбора, будь ее чувства настоящими.

Я замираю, пораженный яростью, с которой она это говорит. Я тут же откладываю альбом, подползаю ближе и целую ее шрамы.

— Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все? – шепчу я.

— Взаимно, – она трогает мои волосы, и в ее голосе звучит легкая грусть.

— Я – открытая книга.

— Сомневаюсь, – смеется она.

Я кладу подбородок ей на грудь, чуть ниже обнаженных грудей, наслаждаясь видом.

— Что ты хочешь знать?

— Ммм. Это официальное приглашение покопаться в твоей голове?

— Считай это красной дорожкой, – шучу я, слегка прикусывая нежную кожу у ее груди.

Она хватает меня за волосы, оттягивая подальше от желанного места.

— Обещаешь отвечать честно, что бы я ни спросила?

— Испытай меня. Я же сказал, я – открытая книга, – дразню я, снова приникая к ее груди и оставляя поцелуй прямо над сердцем.

— Почему ты так ненавидишь своего отчима? – ее вопрос на мгновение оглушает меня.

— Проще простого. Он – мудак. Следующий вопрос, – отмахиваюсь я.

— Я серьезно, Ист. Обычно ты держишься надменно, будто тебя вообще ничего не задевает. Но стоит ему сказать одно слово – и ты впадаешь в ярость. Почему?

Горло внезапно

— Я же сказал. Он – мудак. Вопрос исчерпан.

— Не делай так. Не отгораживайся, – настаивает она, прижимаясь ко мне обнаженным телом, будто знает, что это моя ахиллесова пята. — Я расскажу тебе, как получила эти ожоги. Расскажу все. Только будь честен со мной. Это все, о чем я прошу.

Я и так знаю ее историю, но ее готовность раскрыть такую боль пробуждает во мне что-то чужое. И, к собственному ужасу, я чувствую, как давно запертые слова рвутся наружу, душа меня.

Я поднимаюсь и опираюсь о изголовье, а Скарлетт садится по-турецки в центре кровати. Ее длинные каштановые волосы прикрывают грудь, и я ловлю себя на мысли, что предпочел бы сейчас рисовать ее, а не говорить то, что придется.

— Ты хочешь правду? Я не ненавижу отчима. Я ненавижу то, что он видит меня настоящим – ошибкой, которой никогда не должно было случиться.

— Ты не ошибка, Ист.

— О, но это так. Я поражение чего-то настолько мерзкого, что меня следовало бы стереть из этого мира еще до моего первого вздоха. Он знает это. И я это знаю.

— Не говори так. Никогда, – умоляет она, придвигаясь ближе и прижимаясь головой к моей груди.

— Но это правда, – шепотом отвечаю я, приподнимая ее подбородок, чтобы видеть ее прекрасное лицо.

От любви, читающейся в ее чертах, перехватывает дыхание. Две самых чистых душой женщины смотрят на меня так, будто я – лучшее, что с ними случилось, хотя на деле я лишь разрушаю их.

— Когда ты узнаешь правду, ты перестанешь смотреть на меня так, как сейчас.

— А как я на тебя смотрю?

Как будто любишь.

Я сглатываю, и грудь сжимается так, что дышать становится трудно.

— Ничто из того, что ты скажешь, не изменит моего отношения к тебе, Ист. Обещаю.

— Не надо, Скар. Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать.

Она целует меня в грудь – точно туда, где бешено бьется сердце, на котором выгравировано ее имя.

— Отдай мне своих монстров, Ист, а я отдам тебе своих.

Черт.

— Здесь только ты и я, помнишь? – продолжает она, используя мои же слова.

Я закрываю глаза, не в силах смотреть на нее, пока раскрываю мерзкую правду своего существования.

— Моей маме было пятнадцать, когда это случилось. Она шла домой из школы, когда на нее напали трое парней из соседнего района. Сначала она подумала, что это обычный грабеж, что они просто хотели вытянуть из нее деньги. Она отдала им все купюры из рюкзака, надеясь, что на этом все и закончится. Но это было только начало.

Мой голос становится жестче.

— Они смеялись, заталкивая ее в темный переулок. Деньги их уже не интересовали. Они избивали ее, насиловали, издевались – и все это со смехом, будто лишить ее невинности было для них развлечением. Помощь пришла лишь через несколько часов, когда кто-то нашел ее избитое, окровавленное тело, сжавшееся у мусорного бака. Моей маме было всего пятнадцать.

— Боже, Ист… Полиция их поймала?

Я качаю головой, не открывая глаз.

— Она была слишком травмирована, чтобы запомнить их лица. Говорила, что ничего не видела – все время закрывала глаза. Даже если бы захотела, не смогла бы их опознать. Но я никогда не верил в это. Думаю, мама просто не хотела заново переживать тот кошмар через суд – только чтобы эти твари отделались парой лет тюрьмы.

Я делаю глубокий вдох. Легкие жаждут сигаретного дыма, но если остановлюсь сейчас – не уверен, что смогу продолжить.

— После этого мама впала в депрессию. Не ела, не говорила, не спала. С каждым днем она угасала, медленно прощаясь с жизнью. Она знала, что рано или поздно сделает последний шаг. Это было лишь вопросом времени.

Ист… – ее голос дрожит.

— Потом родители отвезли ее в больницу после того, как она упала в обморок, ударившись головой о шкаф. До того дня она была девственницей, поэтому представь ее шок – и шок всех вокруг – когда врач сообщил, что она беременна.

Я сглатываю ком в горле, сжимая руку Скарлетт, будто она может удержать меня от провала в прошлое.

— После этого все стало еще хуже. Мама бросила школу – не выдержала насмешек. Дети дразнили ее шлюхой, хотя она была жертвой. Ее родители тоже не понимали, почему она оставила меня. Угрожали, уговаривали сделать аборт, но она отказалась. Когда я родился, они попытались отдать меня в приют, но она снова отказалась. В конце концов, они выгнали ее, заявив, что не могут видеть меня каждый день. Они даже говорили, что мама все выдумала – мол, сама захотела трахнуться с теми ублюдками, раз оставила ребенка.

Тихие всхлипы заставляют меня открыть глаза. Скарлетт плачет.

— Я могу остановиться, – мягко шепчу я, стирая ее слезы большими пальцами.

— Нет. Пожалуйста, продолжай

Я медленно выдыхаю и подчиняюсь.

— Первые годы ей было очень тяжело. Никто не хотел пускать к себе девушку с плачущим младенцем. Большинство ночей мы проводили в приютах для бездомных. Мама редко вспоминает то время – думаю, для нее это слишком болезненные воспоминания. Но она была молода, красива и готова работать, и однажды нам повезло. Женщина, работавшая волонтером в столовой, куда мы ходили, пожалела ее. Она работала в фешенебельном отеле на Парк-авеню и устроила маму убирать номера. Работа не была гламурной, но для девушки без образования это стало спасением. Появился стабильный заработок, чаевые, и вскоре она смогла снять маленькую квартиру в Квинсе. В отеле был детский сад, и мама из кожи вон лезла, чтобы не потерять эту работу.

— Ты так ее любишь, – шепчет Скарлетт со слезами на глазах.

— Конечно. Она могла избавиться от меня в любой момент, но вместо этого разрушила собственную жизнь ради меня. Отказалась от семьи, друзей, привычного мира, даже от будущего – только чтобы оно было у меня. Даже если я его не заслуживал.

— Ты думаешь, что не заслуживаешь будущего?

— Я не хороший человек, Скарлетт. Мое происхождение тому доказательство.

Я слабо улыбаюсь, когда она прижимается головой к

— Ты ошибаешься, Ист. Очень ошибаешься.

— Конечно, ты так скажешь. Ты – хорошая. Как и моя мать.

Она прикусывает нижнюю губу, оставляя на языке невысказанные слова. Когда молчание становится невыносимым, новый вопрос Скарлетт прерывает мое тревожное состояние.

— Тогда твоя мама и встретила отчима? В отеле?

— В общем то, да. Мне было семь, когда Ричард начал останавливаться в отеле. Ему хватило одного взгляда на маму. Этот ублюдок поселился в пентхаусе только чтобы видеть ее каждый день, – я безрадостно усмехаюсь. — Но мама заставила его попотеть. Ему понадобилось два года, чтобы он смог ее завоевать.

— Я не понимаю. Почему тогда ты его ненавидишь?

— Я же сказал. Я его не ненавижу. Он любит мою маму – как я могу его ненавидеть? Да, мне жаль, что он такой трудоголик и мало с ней бывает. Но он обращается с ней как с королевой, дает ей чувство безопасности и любви. Просто наши отношения всегда были напряженными – он видит меня настоящего, даже если мама отказывается это замечать.

— И ты злишься на него за это? – ее лоб морщится от попыток собрать воедино обрывки моего исковерканного пазла.

— Я злюсь, потому что он прав. Когда он смотрит на меня, мне не скрыться от самого себя. Понимаешь?

— Нет, – она хмурится.

— Такая упрямая, – дразню я, целуя ее нос.

— Кто-то еще знает?

— Парни догадываются. Я никогда не рассказывал им о маме так подробно, как тебе, но они знают, что прошлое у меня... непростое.

— Но они приняли тебя таким, какой ты есть?

— Наверное, – пожимаю я плечами, не понимая, к чему она клонит.

— Значит, возможно, что люди любят тебя за то, какой ты есть, а не за то, кто тебя создал? Что его грехи – не твои, и тебе не следует за них наказывать себя или чувствовать себя неполноценным?

— Скар...

— Нет, послушай. Я услышала тебя. Каждое самоуничижительное слово. Я все поняла. Я не стану отрицать твои чувства – они твои, и только ты знаешь, как прошлое повлияло на тебя. Я просто прошу задуматься: даже если ты появился на свет в результате чудовищного преступления, это не делает тебя таким же чудовищем. Только ты решаешь, каким человеком стать. Твое происхождение не должно определять твою суть.

Хотел бы я, чтобы все было так просто. Забыть, что во мне течет кровь монстра. Но это невозможно. Я всегда буду смотреть в зеркало и видеть дьявола внутри.

Отчаянно пытаясь убежать от своих демонов и переключиться на ее историю, я провожу пальцем по ожогам:

— А ты не хочешь рассказать мне свою историю?

Она опускает голову, поправляя очки на переносице.

— Ты не обязана, если не готова, – мягко заверяю я.

— Я готова рассказать. Просто не хочу твоей жалости, вот и все.

— Я бессердечный ублюдок, Скарлетт. Если ты не заметила, сегодня я это уже доказал. Я даже не понимаю, что такое жалость, – шучу я, надеясь, что это поможет ей раскрыться. — Ты и я, помнишь? Больно тебе – больно мне.

Она коротко кивает, и я, затаив дыхание, жду, когда она поделится своими демонами, как я с ней своими.

— Моя мама была певицей, как я, только лучше. Когда она пела, казалось, будто солнце целует твою кожу. Ее голос приносил столько радости, что нельзя было не восхищаться. Но она выросла в строгой семье, где таланты полагалось использовать только для восхваления Бога. Она сбежала из дома сразу после школы, мечтая о большой сцене на Западе. Но слава так и не пришла. Хотя она была счастлива – пела в барах и лобби Лас-Вегаса, и этого хватало. Как у тебя с мамой, у нас не было никого, кроме друг друга. Я никогда не видела отца. Однажды спросила о нем, и мама сказала, что он был начинающим певцом, уехавшим в Нэшвилл. Что я ничего не потеряла – он не мог позаботиться даже о себе, не то что о ребенке.

— Так ты его так и не встретила?

— Нет. Мне и не хотелось. Когда мама умерла, соцслужбы уведомили его, но он даже не приехал. Ни звонка, ни визита. Ни открытки с извинениями. Ничего. Только Оуэн и дядя Джек были рядом.

— Мне жаль.

— Все в порядке. Такова жизнь, наверное.

— Как умерла твоя мама, Скарлетт? – осторожно спрашиваю я, гадая, хватит ли у нее сил рассказать об этом.

Она морщит нос, ее карие глаза темнеют от печали.

— Мама была очень талантлива. И красива – внутри и снаружи. Она умела сделать так, чтобы каждый чувствовал себя самым важным человеком в комнате. В ней был... свет, понимаешь? Но ее доброту иногда воспринимали неправильно. Она была такой легкой, игривой, что люди думали, будто она флиртует, хотя она просто была собой. Некоторые мужчины вели себя навязчиво, не понимая разницы между добротой и интересом. Особенно один.

Я замечаю, как дрожат ее руки, и беру их в свои, целуя каждый сустав, пока ее дрожь не утихает.

— Сначала мама думала, что он просто увлеченный поклонник. Благодарила за цветы и подарки, но когда они стали слишком дорогими... личными... начала возвращать.

— Что ты имеешь в виду? Какие подарки?

— Сначала дорогие украшения. Те, что дарят женам, а не малознакомым женщинам. Потом – нижнее белье, ключи от отелей... Жуткие вещи.

— Понятно.

— Если бы на этом все закончилось... Но потом пошли письма. Пугающие. Мама старалась скрывать страх, но я все замечала. Слышала, как она звонила Оуэну, говорила, что боится за нас. Когда она сказала, что мы переезжаем в Эшвилл, пока этот человек не остынет, я подумала, что кошмар закончился.

— Но этого не случилось, да?

— Нет. Однажды ночью я проснулась от грохота. Вышла посмотреть... До сих пор не знаю, как он проник в дом. Когда я добралась до маминой комнаты... она была привязана к кровати, халат сорван, комната в огне. Она не могла кричать из-за кляпа. Но то, как она смотрела, умоляя спасти... Это не забыть. Я

Ее слезы катятся одна за другой, а дрожь в голосе разрывает мне сердце.

— Я пыталась, Ист. Правда. Но узлы были слишком тугими. Когда я сняла кляп, она закричала, чтобы я бежала. Я плакала, отказывалась... Но потом почувствовала его за спиной. Он стоял в углу и наблюдал. Когда она снова приказала бежать… я побежала. Я сбежала, Ист. Оставила маму умирать в огне с тем монстром. – Ее голос срывается.

Я прижимаю ее к себе, чувствуя, как она дрожит от боли. Ее рыдания – будто миллион порезов на моей душе.

— Скарлетт, посмотри на меня. Ты ничего не могла сделать.

— Я могла остаться с ней, – всхлипывает она. — Я не должна была оставлять ее одну. Я должна была остаться.

— И Слава богу, что не осталась. Иначе я потерял бы тебя еще до того, как нашел.

Но она не слышит меня, поглощенная воспоминаниями. Я продолжаю держать ее, целую макушку, обещая не отпускать.

Это не тебе решать. Она уйдет. Общество позаботится об этом.

Я крепче обнимаю Скар, борясь с мучительными мыслями. Осознание, что девушка, которую я люблю, сейчас разваливается на части в объятиях очередного монстра, рвет меня изнутри на части.

— Скар, детка. Почему ты боишься темноты?

Ее глаза покраснели от слез, очки запотели.

— Я боюсь не темноты, Истон. А монстров, которых в ней не видно.

Глава 24

Скарлетт

Я безмолвно лежу, наблюдая, как Истон спит. Уже поздно, и, наверное стоит разбудить его, чтобы он отвез меня домой – завтра у нас обоих занятия. Но мне не хватает сил пошевелиться. Быть в его постели, в его объятиях – слишком хорошо, чтобы прерывать этот момент. Его пухлые губы слегка приоткрыты, грудь медленно поднимается и опускается в такт дыханию, а одна рука крепко обнимает меня за поясницу, будто не желая отпускать.

Лунный свет струится через большое окно спальни, и кажется, будто на всей земле остались только мы двое. Здесь нас никто не достанет – даже те уродливые тайны прошлого, которые мы слишком долго носили в себе. Я тихо вздыхаю, скользя взглядом по его прекрасным чертам.

Как они могли меня когда-то пугать?

Я острожно приподнимаюсь, сокращая расстояние между нашими лицами. Его теплое дыхание касается моих щек, и я провожу по его лицу тыльной стороной ладони. Даже во сне он чувствует мое прикосновение – его черты смягчаются под моими пальцами. Я касаюсь его приоткрытых губ, наслаждайся нежностью. Сердце сжимается в груди от того как он безмятежно спит рядом со мной.

— Я люблю тебя, – шепчу я

Охваченная глупой смелостью – или бесконечной любовью – я приближаюсь к его губам и осторожно целую их. Они такие теплые. Такие манящие. Из моей груди вырывается тихий стон, и прежде чем успеваю опомниться, мои губы жадно сливаются с его, требуя ответа.

Истон внезапно открывает глаза, заставая меня врасплох. Я тут же отстраняюсь, но он не дает мне уйти. Его рука впивается в мою шею, и он целует меня с такой страстью, что перехватывает дыхание. Мы столько раз были близки, но лишь во второй раз он позволяет себе поцелуй без ограничений. Наши взгляды соединяются, пока губы и языки отдают друг другу все без остатка.

Это больше чем поцелуй. Это – отпущение.

Истон дико хватает меня за бедра и переворачивает на себя. Я стону в его рот, чувствуя, как его твердый член скользит между моих влажных складок. Его низкий стон растворяется во мне, пока я прижимаюсь к нему, жаждая сладостного трения. Мы оба вздрагиваем, когда он медленно входит в меня, не прерывая безумного поцелуя. Я так возбуждена, что он скользит легко, без сопротивления. Я хочу оторваться, чтобы перевести дыхание, но он не позволяет.

— Истон, – умоляю я, жаждая воздуха не меньше, чем его поцелуя.

К частью, он слушает меня и отпускает, позволяя приподняться и упереться ладонями в его грудь. Его серебристые глаза пылают, пока я сама задаю ритм, медленно двигаясь на его члене.

— Черт, ты прекрасна, – хрипит он, сжимая мою талию одной рукой, а другой лаская грудь.

Он приподнимается, чтобы схватить губами мой сосок, играя с ним зубами, затем переключается на другой, а я продолжаю двигаться, наслаждаясь тем, как он заполняет меня. Голова сама запрокидывается назад – мне нравится этот медленный, сладостный ритм. Кажется, будто небеса разверзаются надо мной, а в ушах звучит ангельская симфония. Он входит глубже, попадая в ту самую точку, от которой перед глазами вспыхивают звезды. Мое громкое восклицание мгновенно заглушается его новым, сокрушительным поцелуем. И пока наши губы сливаются в одном порыве, я разлетаюсь на части в его объятиях.

Едва оправившись от оргазма, я чувствую как он переворачивает меня, не отрывая своих губ от моих. Моя спина вжимается в постель, а он входит в меня снова и снова – так неистово, что внутри начинает разгораться новый взрыв удовольствия, переходящий в сумасшедшую потребность. Он не произносит ни слова, поглощенный поцелуем. Это битва.

Война.

Завоевание.

А Истон – командир, решивший снести все мои защиты.

С каждым толчком и горячим поцелуем я схожу с ума, осознавая, что на самом деле происходит. Это не просто секс – так Истон занимается любовью. И пусть его движения грубы, я понимаю каждое прикосновение, каждый жест. Своим телом он отдает мне свое сердце. Без единого слова он говорит все, что мое изголодавшееся сердце так жаждет услышать.

— Истон, – снова умоляю я, молясь, чтобы он оставил хотя бы часть меня, а не поглотил целиком.

— Ты уничтожила меня, Скар. Черт возьми, ты меня уничтожила, – признается он, входя в меня с такой яростью, что комната наполняется ярким светом, и я падаю в пропасть, выкрикивая его имя. Его собственное наслаждение накрывает его с неистовой

Мы смотрим друг другу в глаза, будто в этом взгляде целая вечность. Наше учащенное дыхание постепенно успокаивается, но груди по прежнему вздымаются, и невысказанные слова душат нас обоих.

— Ты поцеловала меня, – наконец говорит он, разрывая тишину.

— Да.

— Не надо было этого делать.

Мои брови сдвигаются, и горечь смешивается с гневом, разрушая тот идеальный миг счастья, что мы только что создали. Я отворачиваюсь, но он хватает меня за подбородок, заставляя смотреть на него.

— Не прячься от меня, – приказывает он. — Никогда не прячься.

— Ты ответил на поцелуй, – парирую я с болью в голосе, пока его глаза изучают мое лицо.

— Лучше бы я этого не делал, – шепчет он, и от этих слов мне становится еще больнее.

Я пытаюсь оттолкнуть его от себя, но вес его тела слишком велик.

— Ты переживаешь из-за гребаного поцелуя, когда твоя чертова сперма все еще внутри меня?! – кричу я, позволяя боли говорить за меня, изо всех сил ударяя его в грудь. Он хватает мои запястья, отводит руки в стороны и, прежде чем отпустить, оставляет на каждой по поцелую.

— Моя сперма внутри – делает тебя моей. Твой поцелуй – делает меня твоим.

Я фыркаю, а его проклятая ухмылка лишь злит меня сильнее.

— Никогда не устраивайся в Hallmark16, Истон. Ты никудышный романтик, – бросаю я, а его взгляд снова падает на мои губы.

Он заставляет меня замолчать, нежно приникая к ним. Этот поцелуй мягкий, бережный – точь-в-точь как чувство, живущее в моем сердце. Логика твердит, что влюбиться в Истона Прайса – худшая ошибка в моей жизни. Но моим губам все равно. Моему телу все равно. Моему сердцу тоже все равно.

Он отстраняется, прижимаясь веском к моему и тяжело дыша.

— Я должен был поцеловать тебя в тот же день, как увидел, – шепчет он, и эти слова обволакивают мое сердце, лишая сил. — Но я знал, стоит мне начать, и я уже не смогу остановиться.

— Поцелуй меня снова, – умоляю я.

Истон издает низкий стон и снова завладевает моими губами. Я таю в его объятиях, пока он держит меня в плену, а его поцелуй затягивает в омут. Бездыханная, покорная, я поддаюсь его чарам. Как истинный дьявол, Истон подчиняет меня себе – тело и душу.

— Скарлетт… – произносит он между поцелуями, и мое имя из его уст звучит как молитва и проклятье.

— Просто целуй меня, Истон, не останавливайся, – молю я, впиваясь пальцами в его волосы.

Он заводит мои руки за голову, сжимая запястья одной рукой, и продолжает целовать с такой страстью, что я вот-вот воспламенюсь.

Этот поцелуй говорит за него.

Что он хочет меня.

Что я нужна ему.

Что он любит меня.

Не отрывая губ от моих, он приподнимает мою ногу, обвившую его талию, снова открывая меня для себя. Когда он входит в меня, я стону ему в рот, и он поглощает этот звук. Его движения медленные, властные, будто он заново заявляет права на мое тело. Слезы застилают глаза, когда я понимаю, что мы занимаемся любовью так, как, по его мнению, я заслуживаю.

Каждым неторопливым движением он поклоняется мне, а его страстные поцелуи дергают за струны моего сердца. По щекам катятся беззвучные слезы и он прерывает поцелуй, но лишь чтобы слизать их, и в его глазах та же мука, что и в моих.

Это слишком.

Слишком.

И прежде чем я могу остановить это, меня накрывает волной наслаждения – уже в третий раз за этот вечер.

Он следует за мной, и мое сердце разрывается, когда он произносит мое имя с благоговением. Истон обрушивается на меня, осыпая робки поцелуями веки, щеки, кончик носа, и, наконец, мои жадные губы.

Время останавливается. Мы целуемся до тех пор, пока между нами не остается ни капли лжи.

Когда меня, наконец, накрывает сон, Истон прижимается сзади, обнимая меня так крепко, будто боится, что я исчезну.

— Ты изменила правила, – шепчет он, перебирая пальцами мои волосы. Я не решаюсь ответить, сосредоточившись на его нервном сердцебиении. — Не стоило этого делать, Скарлетт.

— Почему?

— Потому что я принесу тебе лишь боль.

— Разве ты сам не говорил, что боль тоже может быть приятной?

— От любви ко мне не будет ничего приятного.

— Я тебе не верю.

Он притягивает меня ближе, и я кладу голову ему на плечо.

— Но ты должна. Ты заслуживаешь большего, чем ад, который я могу тебе предложить.

— Я не боюсь адского пламени. Ты должен был это понять.

Тишина затягивается, и мне очень хочется знать, о чем он думает.

— Мне стоит отвезти тебя домой, – наконец произносит он мрачно, но его объятия не ослабевают.

Я уже дома.

Но вместе этих слов я кусаю губу, закрываю глаза и стараюсь продлить этот момент еще хоть на минуту.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, то разочарована тем, что нахожусь в своей постели. Истона рядом нет, и от этого сердце проваливается куда-то в бездну.

Прошлой ночью мы перешли какую-то грань. Возможно, для него это было слишком. Нужно вернуть все на прежние места – туда, где все проще и нет этих проклятых чувств.

И тут меня осеняет.

Я кладу телефон на комод, чтобы в кадре была вся кровать. Ложусь и провожу руками по обнаженному телу, предоставляя, что это его прикосновения. Чувствую, как его губы скользят по моей коже, как язык играет с моей киской, вторгается в нее, будто хочет завоевать неизведанные земли.

Представляя его его серые глаза, я кончаю, выкрикивая его имя.

Я несколько минут прихожу в себя, и чувствую укол грусти из-за того, что его нет рядом, чтобы обнять меня.

Встав и накинув халат, я беру телефон, и, не смотря запись, отправляю ему видео с текстом:

Жаль, что тебя здесь нет.

Сообщение отмечается как прочитанное. Но ответа нет.

Меланхолия окутывает меня, как уродливая шаль, пока я собираюсь на учебу, изо всех сил стараясь не придавать значения его молчанию – хотя оно звучит громче



Я чувствую его присутствие еще до того, как мои глаза натыкаются на его дьявольскую ухмылку. Продолжая расставлять стулья по кругу в небольшом зале для собраний, я бросаю взгляд на парня, чей пронзительный взгляд превращает меня в лужицу желания. Я сухо сглатываю, стараясь сохранять видимость обыденности, но украдкой любуюсь открывающимся видом.

Прислонившись к стене и скрестив руки на груди, Истон выглядит как архангел-мститель, готовый к последней битве между раем и адом.

Он – Михаил.

Гавриил.

Люцифер.

Мой собственный непростительно красивый, непристойный дьявол.

Сердце бешено колотится в груди, когда я ставлю последний стул, замыкая круг для собрания АА17, и с нетерпением жду, что же он сделает. Его хищный взгляд прожигает меня насквозь, когда он отталкивается от стены и закрывает дверь рядом, гарантируя, что никто не помешает тому греховному действу, что сейчас разыгрывается в его голове. Уверенными, длинными шагами он приближается к кругу стульев в центре зала, и его легкие, кошачьи движения выдают во мне добычу. Я не произношу ни слова, пока он начинает кружить вокруг стульев напротив меня – наша игра в кошки-мышки в самом разгаре.

— Я думал, ты хорошая девочка, – хрипло насмехается он, и мы начинаем эту извращенную, дьявольски горячую версию музыкальных стульев.

— Так и есть.

— Хорошие девочки не присылают плохим парням видео, как они кончают.

— Тогда, наверное, я не такая, – пожимаю я плечами без тени раскаяния, проводя ладонью по спинкам стульев, мимо которых прохожу.

Он усмехается, его взгляд скользит по моему телу, прожигая меня изнутри теми греховными обещаниями, что в нем читаются.

— Ты хочешь поиграть, Скарлетт?

— Разве мы не всегда играем, Истон?

То, как он облизывает губы, заставляет меня почувствовать давление на клитор. Дрожь пробегает по телу при мысли о том, как его рот оказывается между моих бедер. Он использует эту секундную потерю концентрации с моей стороны, чтобы сделать ложный выпад влево, затем вправо, и мое сердце бешено колотится, пока я пытаюсь не отстать.

— Думаешь, сможешь убежать от меня? – спрашивает он, раздраженный тем, что мне пока удается сохранять дистанцию.

— Придется очень постараться.

— Ты никогда не будешь достаточно быстрой.

— Ну, ты все еще не поймал меня, – дразню я, подначивая его.

Он останавливается между двумя стульями напротив, пригвождая меня взглядом.

— Хочешь станцевать с дьяволом? Если да, то ты не выиграешь, – уверенно заявляет он, и хищная ухмылка трогает угол его губ, отчего у меня подкашиваются колени.

— Но и не проиграю.

Низкий смешок, который он издает, лишь усиливает пульсацию между моих ног.

— Хочешь быть плохой, малышка? Насколько плохой ты готова стать, Скар?

— Проверь и узнаешь. – Я вызывающе приподнимаю бровь, сердце ускоряется, когда он сжимает спинку стула до побелевших костяшек.

Я готова сорваться с места, затаив дыхание в ожидании, куда он двинется в следующий момент, чтобы тот не застал меня врасплох снова. Блеск в его глазах сводит меня с ума от жажды его прикосновений, но я стою на своем, бросая ему вызов – пусть покажет, на что способен.

— Хочешь меня, Ист? Тогда поймай. Попытайся.

Пламя, разгорающееся в его раскаленно-серебряном взгляде, лишь разжигает мой голод. Наша маленькая игра вызвала всплеск чистого адреналина по венам, и мне нравится, что это я провоцирую погоню. Я не свожу с него глаз, напряженная и жаждущая его следующего шага.

И когда он подмигивает мне с насмешливым видом – будто кот, уже заглотивший канарейку, – я понимаю, что попала.

Истон бросается мимо стульев, опрокидывая их на пути ко мне. Не дожидаясь, чтобы увидеть, какой урон он учинил, я мчусь так, будто меня несет ветер. Я добегаю до двери, ведущей внутрь церкви, и распахиваю ее, зная, что дьявол следует за мной по пятам.

С широкой улыбкой на губах я бегу так быстро, как только могу. Я уже почти взбегаю по трем ступеням к алтарю, как две сильные руки хватают меня за талию, лишая равновесия. Я падаю, увлекая за собой Истона. Я чувствую его твердое возбуждение между ягодиц, прежде чем он переворачивает меня на спину – и в его глазах уже не остается и следа от былой игривости.

— Ты думаешь, это игра? – хрипло спрашивает он, наматывая мои волосы на запястье.

— Нет, – выдавливаю я, пытаясь отдышаться, мои ободранные колени уже порядком пострадали.

Он резко дергает за пряди, и сладкая боль разливается по коже головы, пока его губы шепчут мне на ухо:

— Не ври мне, Скар. Тебе нравится дразнить меня, да?

Да.

Но я не хочу быть обычным игроком в его игре. Я хочу владеть ею. Сделать его своим, как он сделал своей меня. Я уже открываю рот, чтобы сказать ему это, но все слова растворяются в громком стоне, когда Истон впивается зубами в мой твердый сосок сквозь свитер.

— Сколько бы раз я не говорил, что стану твоей погибелью, ты позволяешь мне возвращаться снова и снова, – рычит он. — Подними юбку, Скарлетт.

Я повинуюсь, потому то уже готова взорваться, а он еще даже не прикоснулся ко мне там, где я больше всего в нем нуждаюсь. Сквозь громкий стук моего сердца едва слышится звук растягиваемой молнии. Я вздрагиваю, чувствуя, как резинка трусиков впивается в кожу бедер, прежде чем он срывает их с меня.

Мне следует остановит его. Предупредить, что дядя Джек вот-вот вернется со свежим кофе и рогаликами – их встреча произойдет меньше чем через час. Но не делаю этого. Вместо этого я впиваюсь ногтями в его плечи и раздвигаю ноги, чтобы он мог войти в меня. Когда головка его члена проникает в мою влажную плоть, я вскрикиваю от наслаждения.

— Ты всегда такая чертовски мокрая для меня. Меня каждый раз сводит с ума то, как сильно ты меня хочешь, Скар, – шепчет он мне на ухо, кусая мочку, прежде чем погрузиться глубже.

— Да, я хочу тебя, Ист. Всегда.

— Ты не должна.

— Но я хочу. Ты

Я смотрю в его глаза, и в них так много печали, что мое сердце разрывается на части.

— Не люби меня, Скар. Не надо. Ты заслуживаешь большего.

Я хватаю его за волосы, чтобы у него не было другого выбора, кроме как смотреть глубоко в мою душу.

— Тогда стань лучше. Потому что я хочу только тебя. Я люблю тебя, Истон, – горько признаюсь я.

Он открывает рот, чтобы возразить, но я прижимаю палец к его губам, не давая ему и шанса.

— Поздно. Ты уже живешь во мне. Ничто этого не изменит. Есть только ты и я, Ист. Так было всегда.

Он сжимает мои бедра, мои ноги смыкаются вокруг его талии, а его ритм ускоряется, будто он хочет одновременно подчинить меня, и покориться мне сам.

— Это, Скар… мой храм. Быть внутри тебя – единственный способ приблизится к Богу.

Звук его толчков, наполняющих высокие своды церкви, становится самым божественным гимном, который когда-либо звучал в этих стенах. Он накаляется и целует меня так ждано, что мысль о том, чтобы вдохнуть воздуха уходит на второй план. Истон стонет от боли, поклоняясь мне единственным способом, который знает. Он изгоняет своих демонов каждым безжалостным толчком, наказывая мое тело в поисках спасения. И, несмотря на все это, я никогда не чувствовала себя более любимой, как в эту самую минуту.

— Истон! – вскрикиваю я, когда небеса разверзаются, озаряя нас божественным светом.

Мы взлетаем в нетронутую нирвану, выше и выше, пока не взрываемся в объятиях друг друга.

Наши тела дрожат от отголосков этого потрясающего оргазма, не давая возвращаться на землю. Сердце Истона так бешено бьется, что я почти могу синхронизировать каждый его удар со своим.

— Дьявол лжет, Скарлетт. Тебе следовало бы знать, что мне нельзя доверять, – шепчет он, в последней попытке отпугнуть меня.

Но не мой дьявол.

Он может лгать и скоывать свою истинную суть от всех – но не от меня.

Потому что, нравится это моему Темному Принцу или нет, его сердце принадлежит мне. Всегда принадлежало.

Просто мне потребовалось время, чтобы это понять.

Глава 25

Истон

Я откидываю голову на подголовник автомобильного кресла, сжимая телефон в руках.

Черт возьми, Скар. Зачем ты это сделала?

Я в пятый раз за сегодня смотрю это видео, завороженный тем, как ее губы приоткрываются, пока она так соблазнительно играет со своим телом. Во рту пересыхает, когда я вижу, как ее щеки розовеют, а грудь вздымается в такт дыханию, будто она вот-вот сорвется в пропасть наслаждения. Мне хочется слизать капельку пота, стекающую по ее виску, пока ее пальцы скользят по клитору. И каждый раз, когда она распадается на части с моим именем на устах, я теряю контроль.

На нее больно смотреть.

Такая чертовски красивая. Такая чертовски хрупкая. Достаточно одного моего движения – и она разобьется вдребезги, как тонкое стекло.

Скарлетт пробуждает во мне дьявола, жаждущего осквернить ее тело и душу. Но в то же время она будит и защитника, готового оградить ее от всех зол этого мира. Она вызывает столько противоречивых чувств, что я уже не в силах в них разобраться. Она проникла мне под кожу, и сколько бы я ни пытался избавиться от этого навязчивого зуда – не могу. Хуже того, я не хочу. Она сплела свои соблазнительные сети, и я, как влюбленный дурак, позволил ей поймать меня, счастливый от того, что мое сердце в ее руках.

Я закрываю глаза, и передо мной снова возникает церковь ее дяди и то, как я осквернил ее в столь священном месте. Я до сих пор чувствую ее поцелуй на своих губах и ее клятву, выжженную в моей памяти. Она сказала, что любит меня, и мне потребовались все силы, чтобы не ответить ей тем же.

Как только я это сделаю, все будет кончено.

Возможно, все уже кончено.

Я бью кулаками по рулю, меня захлестывает волна ярости и отчаяния.

БЛЯДЬ!

Что мне теперь делать?

Зачем она прислала мне это чертово видео? Без него я мог бы продолжать жить в самообмане. Я бы не смог выполнить требование Общества, и это было бы не по моей вине.

Но вот оно – компрометирующее видео, которое они так жаждут заполучить своими жадными ручонками.

Почему они выбрали именно Скарлетт? Почему она? Она всего лишь невинная жертва в этой игре. Их извращенные затеи должны разрушать наши жизни, а не ее. И тем не менее, пострадает именно она – куда сильнее, чем мы. Но, с другой стороны, моя мать тоже в опасности.

Я должен сделать выбор.

Иногда приходится стать злодеем в одной жизни, чтобы стать героем в другой. Вот только хотел бы я знать, какую роль мне суждено сыграть в судьбах двух женщин, которые для меня дороже собственной жизни.

В тумане сомнений и смятения я завожу двигатель и выезжаю. Когда я оказываюсь у поместья Гамильтонов, сам удивляюсь, что приехал именно сюда, чтобы привести в порядок мысли. Чертовски иронично, потому что именно здесь все и пошло прахом.

Линкольн открывает дверь, и его светлые брови сдвигаются в глубокой складке, когда он видит мое разбитое состояние.

— Прогуляемся?

Я пожимаю плечами, не в силах вымолвить ни слова, и иду за ним. Когда он заводит меня в дубовый лес Оукли, я сдавленно смеюсь от абсурдности происходящего. Я пытаюсь сбежать от своего ада, а мой лучший друг ведет меня в место, которое мне тоже хотелось бы стереть из памяти.

— В детстве я часами бродил по этим лесам, – начинает он, проводя ладонью по стволу дерева. — Тедди подавлял своим присутствием в доме. Порой мне приходилось сбегать, просто чтобы почувствовать себя человеком. – Он бросает мне слабую улыбку. — Но иногда и этого было мало. Заблудиться в лесу – недостаточно, чтобы успокоиться. Мне нужна была разрядка. Что-то, что спасло бы мой рассудок. Хочешь знать, что я делал?

— Я кричал. Кричал так сильно и громко, что голос садился. И хотя мой крик наверняка был слышен в особняке, никто никогда не приходил проверить, что со мной. Но мне было все равно. Орать во всю глотку было… очищением. – Он поднимает глаза на чистое голубое небо Эшвилла, касающееся верхушек дубов вокруг нас. Затем его печальный взгляд опускается на меня, и в нем читается болезненное понимание. — Здесь я мог простобыть, даже если это означало оставаться наедине со своим отчаянием. Думаю, сейчас ты чувствуешь то же самое, Ист. Одиночество. Непонимание, почему жизнь так несправедлива. Попытки найти хоть какой-то выход.

— Я не знаю, что делать, – признаюсь я, сжимая кулаки.

— Знаешь. Просто еще не нашел в себе смелости.

Я опускаю голову и продолжаю идти вперед.

— Истон? – окликает он, заставляя меня остановиться.

— Что?

Линк подходит ближе и сжимает мое плечо.

— Я сделаю тебе то же предложение, что и Финну. Я сдамся, и все это закончится. Больше никто не пострадает.

Я смотрю в его бездонные, как океан, глаза и вижу человека, которым мне хотелось бы быть – самоотверженного и благородного.

— Кольт убьет меня, если я позволю тебе это сделать, – пытаюсь отшутиться я.

Он тихо смеется, но смех не достигает его глаз.

— С кузеном я разберусь.

Я вцепляюсь в короткие пряди волос, тряся головой.

— Как ты можешь быть таким, Линк? Как ты умудряешься оставаться таким… самоотверженным?

— Легко, – пожимает он плечами, будто ответ очевиден. — Нет ничего, чего я не сделал бы ради тех, кого люблю.

— Твоя свобода – слишком высокая цена за наше счастье.

— Разве? Или это просто правильный поступок? Я не святой, Ист. Если бы я был таким, мы бы не плясали под дудку Общества. Я облажался. Я признаю это. Но ни ты, ни Финн, ни Кольт не должны расплачиваться за мои ошибки.

Я достаю сигареты из кармана, обдумывая предложение Линкольна. Закуриваю, вдыхая дурманящий яд, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает.

— Я в полной жопе, как ни крути.

— Да, – безжалостно соглашается он, не собираясь меня жалеть. — Но выбор все же есть. Это просто один из вариантов.

— Вариант, на который я не могу пойти. Мы все причастны к тому, что случилось той ночью. Несправедливо, если отвечать будет лишь один из нас.

— А причинять боль женщинам, которых любишь – справедливо?

— Они были обречены на боль с той самой минуты, как я появился в их жизни, – бормочу я, затягиваясь глубже, чтобы перебить горький привкус этих слов более приемлемым ядом.

Его лоб морщится – мой ответ ему не нравится, но он не спорит. Мы продолжаем бродить по лесу, и пока я тону в своих мрачных мыслях, Линкольн молча шагает рядом. Когда ноябрьское солнце начинает клониться к закату, мы возвращаемся к его дому.

Выйдя из-под деревьев и пересекая подъездную аллею, мы замечаем Кольта, сидящего на ступеньках крыльца с поникшей головой. Услышав наши шаги, он поднимается во весь рост, и я с ужасом замечаю скорбный блеск в его темно-зеленых глазах.

— Мне чертовски жаль, Ист.

И с этими словами он протягивает мне зловещий черный конверт – знак, что выбора у меня уже не осталось.

Глава 26

Истон

— Мне пора сваливать, Финн.

— Ладно, подожди секунду. Я только возьму свои вещи, и пойду с тобой. Есть хочешь? Как насчет бургеров? Я знаю офигенный фудтрак, где готовят лучшие в городе. Потом можно заглянуть в Большой Джим за пивом. Ну, ты можешь пропустить стаканчик, а я просто хочу поцеловать свою девушку. – Финн подмигивает, засовывая телефон в задний карман джинсов и на ходу подхватывая куртку с кухонного стула.

С тех пор как секс-видео с моей матерью стало вирусным, Финн неотступно следует за мной по пятам. Будто боится выпустить меня из виду даже на минуту, чтобы я не сорвался в пропасть.

— Нет, брат. Я имею в виду, что уезжаю из Эшвилла.

— Какого хрена ты несешь? – взрывается он, явно ошарашенный.

— Для мамы это стало непосильным грузом, Финн. Ты же знаешь, ей всегда было непросто здесь, а теперь… – Мне даже не нужно заканчивать фразу – он прекрасно понимает, через какой ад прошла моя семья за последнюю неделю.

В этом городе теперь не найти человека, который бы не видел печально известное видео, где Наоми Прайс скачет на каком-то незнакомце. Конечно, мой отчим пытался убедить всех, что это он был тем самым мужчиной, разделившим интимный момент с женой. Но волновал ли кого-то вопиющий факт вторжения в их личную жизнь? Черта с два. Вместо этого моя мать стала мишенью для похабных шуточек и грязных сплетен, которыми город не может насытиться.

С того самого дня она не выходила из дома. Да и куда бы она пошла? Все ее благотворительные проекты застыли. Никто не хочет принимать помощь от женщины, которая, по их мнению, может запятнать их репутацию. Деньги отчима – пожалуйста, а время моей матери – нет. Даже дядя Скарлетт попросил ее временно не появляться на воскресных службах, пока страсти не утихнут. Оказывается, ее присутствие смущает прихожан.

Сволочи. Все до единого.

— И куда ты собираешься?

— Домой. В Нью-Йорк, – объясняю я с безразличным пожатием плеч.

— Но твой дом здесь, – отвечает Финн с такой болью в голосе, будто я только что переехал его щенка.

Я чертовски люблю этого придурка.

— Больше нет, Финн. Здесь слишком много грязи. Маме нужна передышка от всего этого. И мне тоже.

— А как же мы? А как же Общество?

— Думаю, мой отъезд из Эшвилла – именно то, чего они добивались. Так что они победили. Я выбываю.

— К черту! – кричит он, швыряя куртку на кухонный остров.

— Финн...

— Нет, чувак. К черту их и их игры. Ты не можешь позволить

— Уже слишком поздно. Все уже случилось. К тому же, это временно. Я вернусь, – лгу я.

Кто знает, что будет, когда мы вернемся в Нью-Йорк. Я уж точно не знаю. Все, что я знаю – моя мать не может жить затворницей в собственном доме, боясь насмешек, которые обрушатся на нее, стоит ей показаться в городе. Я никогда не забуду, как безутешна она была в первые дни. Даже мой трудоголик-отчим оставался с ней дома. Пока Финн и Скарлетт изо всех сил старались поддержать меня, Дик взял ситуацию в свои руки, постоянно напоминая матери, что она – центр его вселенной, и что он уничтожит тех, кто это устроил.

Как будто он способен на это.

Как только это долбаное видео попало в сеть, даже Дик со всеми своими миллиардами не смог стереть его из людской памяти. Конечно, его юристы начали проверку всех, кто поделился, ретвитнул или выложил запись, но урон уже был нанесен.

— Клянусь, когда мы вычислим этих ублюдков, я сверну им шеи, – рычит Финн с такой ненавистью, что я почти верю в его способность выполнить угрозу.

— Ты любовник, Финн, а не драчун, – шучу я, пытаясь разрядить обстановку. — Просто присмотри за Стоун. Убедись, что эти ублюдки снова не придут за ней.

— А как же Скарлетт? Что если они придут за ней?

Я стыдливо опускаю голову.

— Ты серьезно оставишь ее на съедение волкам? Одну?

— Она не будет одна. Мне нужно, чтобы ты и Стоун приглядели за ней. Сделаешь это для меня, Финн? Пока я не пойму, что делать дальше.

— Это не одно и то же, и ты это знаешь, – упрекает он, скрещивая руки на груди.

— Знаю. Но мне все равно нужно уехать. Мама пожертвовала всем ради меня. Каким же я буду сыном, если в единственный момент, когда действительно нужен ей, не окажусь рядом? Скарлетт поймет. Мне просто нужно, чтобы вы двое были моими глазами и ушами, пока меня не будет. Сможете сделать это для меня?

— Да, засранец. Ты же знаешь, я всегда прикрою твою спину.

— Спасибо.

— Значит, ты правда это делаешь? – снова спрашивает он, лениво пиная воздух.

— Правда.

— Черт. Я буду безумно по тебе скучать, – он бросается ко мне, заключая в медвежьи объятия.

— Ты сейчас меня раздавишь, горилла.

— Я не виноват, что ты тощий дрыщ. – Его смешок заставляет меня рассмеяться в ответ.

Только Финну под силу заставить меня улыбаться, когда моя жизнь рушится.

— Хочешь, я пойду с тобой, чтобы сказать ребятам? – предлагает он с застенчивой улыбкой.

Я киваю.

— По крайней мере, я должен сказать Линку.

— Ты же знаешь, он поддержит любое твое решение.

— Знаю, – отвечаю я, проводя рукой по лицу и вспоминая альтернативу, которую он предлагал до того, как все пошло под откос. — Ты никогда не думал, что нам стоило поступить иначе той ночью?

— Каждый чертов день, – признается Финн шепотом. — Но если бы этого не случилось, я бы никогда не встретил Стоун.

— Три человека погибли, Финн, а ты думаешь о своем члене? – я насмехаюсь над ним, потому что одному Богу известно, когда еще выпадет такой шанс.

— Пошел ты, – огрызается он, тыча мне в лицо средним пальцем. — Я в курсе, что они, блядь, погибли. И не напоминай мне про младшего. Это всегда выбивает меня из колеи. Но Стоун – моя жизнь, Ист. Я не смогу пожалеть об этом. Никогда.

Мне хочется закатить глаза от его романтизации столь мрачного события, но тут мысли сами обращаются к Скарлетт. Та ночь стала одним из самых ужасных испытаний в моей жизни, но даже она не сравнится с той сокрушающей болью, которую я почувствую, когда придется проститься с единственной девушкой, которую я когда-либо любил.

Это будет ужасно.



Я пробираюсь в ее дом, зная, что она скоро вернется со своего выступления в "Латунной Гильдии". Более разумный человек отправился бы туда, чтобы попрощаться, но я, влюбленный дурак, жажду еще хоть раз побыть с ней наедине без лишних глаз.

Когда она, наконец, возвращается, в гостиной выключен свет, и лишь слабый огонек в камине освещает комнату. Уже не удивляясь моим незаконным визитам, Скарлетт снимает туфли, подходит к дивану и садится рядом, пока я продолжаю смотреть на пламя.

— В детстве я обожал зажигать спички – смотреть, как вспыхивает и гаснет огонь. Я тебе об этом рассказывал?

— Нет, – тихо отвечает она, подтягивая ноги к себе и прижимаясь головой к моему плечу.

Я беру ее руку и начинаю осыпать легкими поцелуями от запястья до локтя.

— А теперь ненавижу. Они причиняют тебе боль, поэтому огонь потерял для меня всю магию. Я не могу радоваться тому, что ранит тебя. Ты же знаешь это, да, Скар?

— Что случилось, Ист? С твоей мамой все в порядке? – она чувствует мое беспокойство.

— Нет, – только и отвечаю я.

— Зачем ты на самом деле пришел, Истон?

Я тихо выдыхаю, притягиваю ее к себе и в последний раз вдыхаю аромат ее шампуня с запахом сакуры.

— Это я должен быть самым проницательным, помнишь?

— Я училась у лучших, – отвечает она, так же крепко обнимая меня за талию. — Просто скажи. Я выдержу.

— Дай мне минуту, детка. Просто позволь мне сделать это.

Я целую ее в макушку, и мы молча смотрим на огонь. Внутри я умираю, разваливаюсь на части прямо рядом с ней, и хотя она не может видеть, как разрывается мое сердце, все равно чувствует каждую рану.

— Ты оставляешь меня, да? – наконец произносит она, и каждое слово пропитано болью.

— Да.

— Когда?

— Завтра утром.

Ее слезы беззвучны, но мы оба дрожим.

Я беру ее лицо в ладони, поворачивая к себе.

— Спасибо, – выдыхаю я.

— За что?

— За то, что показала мне, что у меня еще есть душа.

За то, что полюбила меня.

Она вцепляется в мою рубашку, слезы катятся по ее прекрасным щекам.

— Почему мне кажется, что я больше никогда тебя не увижу?

Она начинает мотать головой, отказываясь принимать неопределенное будущее.

— Я уеду. Я поеду с тобой, – говорит она с такой твердостью, что это заставляет меня любить ее еще сильнее.

Горький смех и сдавленный плач срываются с моих губ одновременно, прежде чем я притягиваю ее лицо к себе и целую. Но этот поцелуй сладкий и горький одновременно. В нем – клятва моей вечной любви, которую я так и не осмелился произнести вслух. И, вероятно, именно его я буду вспоминать чаще всего в те одинокие ночи, когда буду тосковать по ней.

— Нет, малышка. Не поедешь.

— Я буду ждать, – страстно обещает она, когда я отказываю ей. — Я буду ждать, Ист. Сколько бы ни потребовалось, я буду ждать, пока ты не вернешься ко мне.

Господи, она разрывает меня на части.

— Скар...

— Нет! Не говори. Не смей говорить этого!

— Может, так будет лучше. Без меня ты наконец найдешь того, кто достоин тебя. Того, кто будет заставлять тебя улыбаться, а не плакать. Того, кому ты станешь петь и для кого будешь жарить блинчики в три часа ночи. Того, кто наполнит твои дни счастьем, а не болью. Я не тот человек, Скар. Я никогда им не был.

— Ты им был, Ист. Был.

— Нет. Я хотел им стать, Скар. Черт! Больше всего на свете. Но я не смог. Я даже собственную мать не сумел защитить. Как я защищу тебя?

— Мне не нужна твоя защита, Ист. Мне просто нужен ты, – хрипит она, стирая с моего лица позорные слезы.

— Ты заслуживаешь лучшего.

— К черту то, что, по-твоему, я заслуживаю! Ты – то, чего я хочу.

— Моя маленькая мышка с коготками. У нас еще есть эта ночь. Это все, что я могу тебе дать, – шепчу я, прижимаясь виском к ее виску.

— Этого будет мало, – в отчаянии плачет она, запуская пальцы в мои волосы.

Я усаживаю ее к себе на колени, и мы держим друг друга, оплакивая будущее, которое у нас могло бы быть. Лишь когда в ее окно начинают проникать первые лучи рассвета, я понимаю, что мы провели всю ночь, плача в объятиях друг друга. Я еще раз окидываю ее взглядом, прежде чем уложить на диван и накрыть пледом.

Когда я встаю, чтобы уйти, понимаю, что меня трясет.

Так не должно было случиться. Общество хотело, чтобы я уничтожил Скарлетт, и хотя я изо всех сил пытался избежать этого – в итоге все равно ее погубил.

Я подхожу к двери и в последний раз окидываю взглядом ангела, беспокойно спящего на диване.

Я люблю тебя.

Я буду любить тебя до последнего вздоха, Скар.

Никогда не забывай меня.

Потому что я проживу сотни жизней, прежде чем смогу забыть тебя.

Но я не произношу ни слова из этого и шагаю во тьму, которой станет моя жизнь без Скарлетт.

Глава 27

Скарлетт

Часы превратились в дни, а дни в целую неделю с тех пор, как я в последний раз засыпала в объятиях Истона.

На сцене я исполняю меланхоличную версиюWar of Hearts от Ruelle, и моя боль очевидна для каждого в зале. Каждое мое чувство вырывается с каждым мелодичным словом, но даже катарсис, который обычно дарит мне музыка, сейчас кажется недостижимым.

Когда я возвращаюсь в свою гримерку, там меня ждет Оуэн. Едва я переступаю порог, он встает с места и за мгновение сокращает расстояние между нами. Не говоря ни слова, он обнимает меня, заставляя платину, сдерживающую мои слезы, рассыпаться на мелкие кусочки. Я рыдаю так, как не позволяла себе с того дня, когда Истон ушел. Оуэн гладит меня по волосам, его белая рубашка с воротником намокает от моих слез, пока он утешает меня.

— Я знаю, тебе больно, милая. Но поверь мне, ему тоже.

Я отрицательно качаю головой, хотя слышу правду в его словах.

— В конце концов, он забудет меня.

Оуэн приподнимает мой подбородок, смахивая слезы.

— Это невозможно, Скарлетт. Этот мальчик любит тебя. Любовь сочилась из него каждый раз, когда он смотрел на тебя, – Оуэн тяжело вздыхает и снова прижимает меня к себе, пока мои тихие рыдания не стихают. Убедившись, что я взяла себя в руки, он подводит меня к дивану и усаживает рядом.

— Может, тебе стоит взять пару выходных.

Я качаю головой и твердо отвечаю:

— Нет. Это все, что у меня осталось. Пожалуйста, не отнимай у меня и это.

— Я и не собирался что-то у тебя отнимать. Просто подумал, что тебе нужно время, чтобы залечить раны, которые еще так свежи.

— Не уверена, что они вообще заживут.

— Заживут, Скарлетт. Поверь мне. Мне столько раз разбивали сердце, но я все же выжил.

— Сколько раз ты влюблялся? – скептически спрашиваю я, не представляя такого.

Моя любовь к Истону похожа на молнию, пойманную в бутылку – редкую и волшебную. Как можно пережить такое больше одного раза?

— За всю жизнь я любил только двух женщин. Твою мать и свою жену.

Я сжимаю губы, беспокойно теребя руки на коленях.

— Ты любил их одинаково?

— Нет. Любовь к твоей матери превратилась в дружбу, которую я буду хранить до конца своих дней.

— А жену?

— Это… сложно. — Он смеется, но в его глазах нет веселья.

— Как это может быть сложно? Вы же женаты.

— Брак – это всего лишь подпись на бумаге. Иногда ты любишь человека сильнее, чем он тебя. Поначалу ты думаешь, что смиришься, ведь он хотя бы рядом. Но в конце концов это съедает

— Мне жаль, – искренне говорю я, понимая, как тяжело ему в этом признаваться.

— Не стоит. За эти годы я и сам наделал ошибок.

— Ты имеешь в виду…

— Да.Его.

— Прости. Я знаю, тебе не нравится говорить о нем.

— Все в порядке, дорогая. Мне следовало знать, что рассказать что-то твоей матери – все равно что рассказать тебе. Она никогда не хранила от тебя секретов. Даже моих, – ухмыляется он и слегка ударяет меня по подбородку, как делал, когда я была маленькой.

— Но от своих детей ты хранишь секреты.

— Я храню секреты ото всех. – На этот раз он смеется от души, затем стучит костяшкой пальца по кончику моего носа с понимающей ухмылкой. — А ты, между тем, раскрываешь мне чужие секреты, не так ли?

— Я давно этого не делала. С тех пор, как появился Истон.

— Да, этот мальчик на время занял все твое внимание, не так ли? Но что поделать – первая любовь всегда всепоглощающая. Она бросает тень на весь остальной мир, когда все, чего ты хочешь, – купаться в свете любимого человека. Я все прекрасно понимаю и не держу на него зла.

Мои плечи снова бессильно опускаются при одном упоминании о нем.

— Как думаешь, он вернется?

— Не знаю, Скарлетт. Ради вас обоих я надеюсь, что да. Если тебе так больно, то даже представить боюсь, в каком аду живет он каждый день. Я видел, как сильно ты была ему дорога. Такую любовь невозможно подделать, да и не закопать надолго. Но нельзя не восхищаться жертвами, на которые он идет ради благополучия матери. Сомневаюсь, что Кольт был бы настолько альтруистичен, если бы с Коллин или со мной случилось нечто подобное.

Я сжимаю губы и замолкаю. Я уже затронула тему его детей и знаю, что она для него болезненная. Нет смысла нам обоим покидать эту гримерку с тяжелым сердцем.

Достаточно того, что один из нас погряз в отчаянии.

Воскресное утро проходит так же, как и всегда. Я пою в церковном хоре, избегая смотреть туда, где мой дядя произносит проповедь. Это место заставляет меня вспоминать, как Истон владел моим телом и душой, погружаясь в меня с каждым движением.

Когда прихожане расходятся по своим скучным, обыденным делам, я спешу сделать то же самое.

— Скарлетт, – окликает меня дядя, когда я пытаюсь быстро уйти.

— Да, дядя Джек? – я невинно опускаю ресницы, надеясь, что он не заметит темных кругов под глазами и того, насколько они покраснели из-за того, что я почти всю ночь плакала.

— Можно тебя на пару слов?

— Конечно, – киваю я.

Он уводит меня в актовый зал – помещение, которое ничуть не облегчает мою тоску. Смогу ли я когда-нибудь войти в эту комнату, не вспомнив об Истоне? Пожалуй, только время покажет. Пока ничто не помогает прогнать мысли о нем. Хотела бы я знать, как он устроился в Нью-Йорке. Стало ли его маме лучше, или переезд только усугубил и без того непростую ситуацию.

— Ты в последнее время сама не своя, – прямо замечает дядя, возвращая меня в реальность своим испытующим взглядом.

— Разве? Я не замечала, – отвечаю я бесстрастно, переминаясь с ноги на ногу.

— Не ври мне, Скарлетт. И я прекрасно знаю, из-за чего. – Его внезапно строгий тон озадачивает. К чему он клонит?

— Не понимаю, о чем ты.

— Возможно, это прояснит ситуацию, – бросает он, протягивая коричневый конверт.

Я открываю его и застываю в шоке: внутри больше двадцати фотографий, где я пою на сцене "Латунной Гильдии". Как это возможно? Оуэн строго следит за тем, чтобы все посетители оставляли телефоны у входа. Он не хочет, чтобы кто-то снимал происходящее в клубе или, что важнее, фиксировал, кто его посещает и как проводит время.

— Прежде чем снова соврать, помни, в этом городе ничего не происходит без моего ведома. Многие приходят ко мне исповедоваться, ища прощения. Я давно подозревал, что ты поешь в этом борделе, а теперь у меня есть доказательства. Ты больше не появишься там. Я понятно выразился?

Сначала я немею от шока, что дядя все знал. Но когда он запрещает единственное, что приносит мне радость, гнев возвращает мне голос.

— Нет.

— Прошу прощения? – он давится от возмущения, широко раскрыв глаза.

— Я сказала "нет", дядя. Не знаю, как выразиться яснее.

— Скарлетт, я не потерплю твоей дерзости. Особенно здесь. – Он указывает вокруг, напоминая, что мы в Доме Божьем.

— Я не дерзю тебе, дядя Джек. Просто констатирую факт. Мне двадцать три, и я сама распоряжаюсь своей жизнью. Пение в клубе доставляет мне радость, наполняет ту часть души, которая жаждет сцены. Ты не можешь приказать мне перестать. У тебя нет власти над моими решениями.

Его строгое выражение лица смягчается, и на мгновение я вижу того дядю, который дежурил у моей больничной койки в Вегасе, когда меня лечили от ожогов. Мужчину, который плакал со мной на похоронах матери и утешал, когда я просыпалась с криками от ночных кошмаров. Я знаю, что в дяде Джеке бьется доброе сердце, но его черно-белое видение мира сталкивается с моим ярким, многоцветным.

— Скарлетт, ты моя семья. Я люблю тебя и хочу защитить. Я не стану молча смотреть, как ты повторяешь ошибки моей сестры. Неужели ты ждешь, что я промолчу, зная, что ты поешь там, где деньги тратятся на разврат, азартные игры и пьянство? Кто знает, какие опасности тебя там подстерегают? Прости, но я не могу закрыть на это глаза.

— Я ожидаю, что ты примешь мои решения. Только и всего. Они принадлежат мне. И не манипулируй памятью моей матери, это недостойно ни ее, ни тебя.

Он сжимает губы, отступая на шаг.

— Это этот мальчишка Прайс вбил тебе в голову эту чушь, да? Я знал, что стоило поставить его на место, как только заметил, что он крутится вокруг тебя. Слава Богу, он уехал и больше не навредит тебе.

После этих жестоких слов об Истоне чаша моего терпения переполняется.

— Ты знал? И ничего не сказал?

— Я думал, ему надоест гоняться за тобой. Я и не предполагал, что ты поддашься такому человеку.

— И что же он за "человек", по-твоему? – кричу я, вскидывая

— Скарлетт! – он возмущенно хмурится, как будто я дала ему пощечину.

Но это только начало.

— Нет, не начинай, дядя Джек! Не тогда, когда именно ты одна из причин, по которой Истон и его мать бежали из Эшвилла! Скажи, насколько богоугодно было запретить Наоми Прайс приходить в церковь, потому что ее присутствие "смущало" прихожан? Прихожан, которые, замечу, ни разу и пальцем не пошевелили, чтобы помочь общине. Где они были, когда нужно было развозить одежду и еду малоимущим? Или дарить подарки детям из приютов? Кто поддерживал церковь в трудные времена? Кто?!!

Стыд, заливший лицо дяди, должен остановить меня, но несправедливость всего этого приводит меня в бешенство.

— Эта женщина сделала для мира больше, чем все, кто твердит твои псалмы по воскресеньям! Но ты отвернулся от нее, когда она больше всего нуждалась в поддержке – когда стала жертвой чьей-то злой шутки. Не смей стоять здесь с видом праведника, осуждая ее сына! В Истоне и Наоми больше чести и любви, чем ты когда-либо сумеешь в себе воспитать.

Я смотрю ему в глаза до тех пор, пока он не выдерживает моего обжигающего взгляда. Не пытаясь утешить его, я поворачиваюсь и ухожу.

Ему должно быть стыдно.

Им всем должно быть стыдно.

Своей жестокостью они разрушили больше жизней, чем когда-либо осознают.

Глава 28

Истон

— Не верится, что до Дня Благодарения осталось всего несколько дней. Я подумала, что мы могли бы сходить посмотреть на парад. Может, заказали бы китайскую еду, как когда ты был маленьким. Что думаешь? – с надеждой спрашивает мама, наполняя кружку кофе.

— Конечно, мам. Как скажешь, – отвечаю я с натянутой улыбкой.

Она отвечает мне такой же фальшивой улыбкой, и я опускаю взгляд в тарелку с хлопьями – лишь бы не видеть эту ложь на ее губах.

Так мы и живем последние недели с тех пор, как вернулись в город. Изображаем перед друг другом, что все в порядке, хотя на самом деле это не так. Не помогает и то, что приходится ютиться в настоящей дыре. Да, возможно, чуть лучше той однокомнатной квартирки в Квинсе, что мы снимали до появления Дика, но ненамного. Мама категорически отказывается тратить деньги мужа больше необходимого, поэтому этот уголок – лучшее, что она смогла найти за короткий срок с минимальными затратами

— Ты общался с ребятами? – она делает глоток своего дешевого кофейного пойла.

Я киваю, невнятно бурча что-то, пока пытаюсь проглотить как можно больше этих отвратительных хлопьев, по вкусу похожих на картон.

— У них все в порядке?

— Да, мам. Они ждут не дождутся каникул на День Благодарения.

— Что ж, хорошо, – бормочет она, постукивая пальцем по кружке.

Я проклинаю себя за эту глупую ремарку о друзьях. Сезон праздников всегда были маминым любимым временем в году. Она не только курировала кучу благотворительных проектов, но и мы с Диком старались проводить больше времени дома. День Благодарения и Рождество ассоциировались с семейным уютом. В этом году нас на одного человека меньше, да и обстановка совсем не та, к которой мы привыкли.

— О, пока не забыла. Ты никогда не угадаешь, кто звонил мне вчера, – ее голос звучит оживленнее, привлекая мое внимание.

— Кто?

— Пастор Дэвис.

При упоминании дяди Скарлетт ложка со звоном ударяется о край тарелки, откалывая кусочек. Я вскакиваю с кухонного стула и несу тарелку к раковине, едва не разбивая ее по дороге – лишь бы скрыть реакцию.

— Да ну? И что ему нужно?

— Он извинялся. Говорил почти час, что не должен был поддаваться давлению и просить меня отказаться от обязанностей в церкви. Тем более не посещать службы. Звучало искренне.

— Легко звучать искренним, когда уже ничего не поделать, – рычу я, злясь, что совесть пастора проснулась лишь после того, как мама уехала в другой штат.

— Ты прав. Кажется, это слишком мало и слишком поздно. Но признаю, было приятно. Даже если это уже не имеет значения.

Черт.

Я поворачиваюсь, облокачиваюсь о раковину и смотрю на мать.

— Нет, мам. Ты права. Никогда не поздно признать ошибки и попытаться их исправить. Если пастор Дэвис связался с тобой, значит, он действительно сожалеет.

На ее губах появляется слабая улыбка, но этого недостаточно, чтобы вернуть блеск в ее глаза.

— Ты слышал что-нибудь от Скарлетт?

Я прикусываю язык до крови, делая вид, что ищу кожаную куртку, лишь бы не лгать ей в лицо.

— Да, у нее все хорошо.

— Возможно, пастор пересмотрел свои взгляды под влиянием племянницы. Уверена, она очень по тебе скучает.

Я не решаюсь повернуться, особенно слыша грусть в ее голосе.

— Истон…

— Я ненадолго выйду, – перебиваю я, прежде чем она предложит мне вернуться в Эшвилл. — Просто прогуляюсь по парку, может, загляну в кампус НЙУ18.

— Хорошо, дорогой. Будь осторожен.

— Люблю тебя, – кричу я уже на выходе. Оказавшись за дверью, закуриваю, прислонившись к стене.

— Эй, здесь нельзя курить! – кричит соседка, заметив сигарету у меня во рту.

— Да-да-да, – бурчу я, спускаясь по лестнице на шумные улицы Нью-Йорка.

Можно что угодно говорить о Нортсайде, но ни один тамошний сноб не смел бы запретить мне курить в помещении. Если бы кто-то это сделал, я бы заставил их проглотить зажженную сигарету. Но здесь, на суетливых улицах города, где я родился, такие фокусы не пройдут. На каждого взрывного ублюдка найдется другой – с еще более коротким запалом.

У офисного здания я сверяюсь с телефоном – еще десять минут в запасе. Не утруждая себя объявлением о визите секретарше, шагаю в лифт. К счастью, утренний час пик уже

— Истон, мистер Прайс ждет тебя. Пожалуйста, следуй за мной.

Мы заходим в угловой кабинет с панорамными окнами и прекрасным видом на небоскребы Манхэттена. Секретарша быстро ретируется, прикрыв за собой дверь, чтобы ни одно слово не вышло за пределы этих стен.

Дик сидит, развалившись в кресле, и выглядит потрепанным. Ни следа от его обычной безупречности. Аккуратные каштановые волосы взъерошены, будто он дергал за них несколько дней подряд. Темные круги под глазами выдают бессонные ночи. Даже костюм, обычно безупречный, выглядит помятым. Рукава закатаны до мускулистых предплечий, пиджак и галстук брошены на белый кожаный диван, который, похоже, служил ему кроватью не одну ночь.

— Как она? – с несчастным видом спрашивает он.

Я сажусь в кресло напротив, широко расставив ноги, и отвожу взгляд, потому что слишком больно видеть короля на коленях, вымаливающего подачки. Или в данном случае – вести о моей матери.

— Держится, – отвечаю я.

Рассказывать, что она стала тенью себя – совсем как он – значит лишь усугублять его боль.

— Это пришло вчера, – он швыряет толстый конверт на полированную поверхность стола из красного дерева.

— Что это?

Я беру конверт, пока Дик встает и направляется к мини-бару в углу, чтобы налить себе еще скотча. Я не напоминаю ему, что сейчас только десять утра, и крепкий алкоголь не лучший завтрак. Пусть скорбит, как хочет. Было бы лицемерием читать нотации, когда у меня самого есть порок, помогающий пережить день.

— Бракоразводные документы, – хрипит он, сделав большой глоток. — Адвокат твоей матери вручил их мне прошлым вечером.

— Ты собираешься их подписать?

Он тяжело вздыхает, осушая стакан одним махом.

— Если этого хочет Наоми, – отвечает он, возвращаясь к столу. Но вместо того чтобы сесть, облокачивается о край передо мной. — Она этого хочет, Истон?

— Не знаю, – честно отвечаю я. — Я даже не знал, что она обращалась к адвокату, не говоря уже об этом, – добавляю, бросая конверт обратно на стол.

Он скрещивает руки на груди, изучая меня.

— Ты уже перевелся из Ричфилда в НЙУ?

Я качаю головой.

— Почему нет?

— Этого я тоже не знаю, – огрызаюсь я, чувствуя дискомфорт от его пристального взгляда.

— Знаешь, сынок. Твоя жизнь в Эшвилле. Не здесь.

Я провожу языком по зубам, нервно тряся ногой.

— Зачем ты позвал меня? – резко спрашиваю я, желая сменить тему.

— Ты всегда ненавидел ходить вокруг да около. Кажется, у нас это общее.

Я морщу нос, потому что этот ублюдок прав. Мы похожи больше, чем мне хочется признать.

— Держи, – он бросает мне еще один конверт.

— Это твой способ развлечься, старина? Швыряться конвертами и заставлять меня угадывать, что внутри? Предупреждаю, если достанешь коробку с отрубленной головой, я сваливаю.

Он закатывает глаза на мою отсылку к "Седьмой", но в уголках его губ мелькает улыбка. Грудь сжимается при виде этой улыбки, которая, вероятно, появилась на его лице впервые с тех пор, как начался весь этот кошмар.

Он скучал по нашим подтруниваниям.

Черт.

Кажется, я тоже.

— Просто открой его, умник.

— Ладно, и что в нем?

— Мое завещание, – отвечает он.

— Дик, тебе сорок пять, а выглядишь ты на двадцать. Сомневаюсь, что ты откинешься в ближайшее время, – шучу я.

— Мужчины умирают от разбитого сердца каждый день, Истон, – пожимает он плечами.

Черт. Разве это не правда?

Я ерзаю в кресле, ухмылка сходит с моего лица.

— Зачем мне твое завещание?

— Потому что, если я подпишу бумаги о разводе, не уверен, что ты тоже не вычеркнешь меня из своей жизни.

— Я не понимаю.

Он отходит от стола и возвращается в кресло.

— Если я выполню просьбу твоей матери и подпишу эти документы, я потеряю ее. Навсегда. Я знаю это и приму ее решение, даже если оно разрывает меня на части. Нет ничего, чего бы я для нее не сделал. Но я не могу потерять и тебя.

— Дик, ты несешь какую-то чушь.

— Возможно. Возможно, когда все закончится, я окончательно рехнусь. Но пока еще в здравом уме, я хочу сделать все правильно. Вот оно. Тебе это может не понравиться, но когда женился на твоей матери, я получил и тебя. И несмотря на все наши ссоры, я старался быть лучшим отцом, даже если во мне не было отцовских генов. Я знаю, что облажался как муж. И знаю, что облажался как отец. Но если я не могу вернуть твою мать, то хотя бы надеюсь, что ты не отвернешься от меня.

— Что конкретно ты хочешь сказать?

— Я говорю, что в твоих руках нотариально заверенное завещание, по которому все, чем я владею, перейдет тебе.

— Мне не нужны твои деньги, – выплевываю я, и мой голос дрожит.

— Они никогда не былы тебе нужны. Поэтому то они и достанутся тебе.

— Ты что, пытаешься меня купить? – я сжимаю кулаки.

— Нет, сын. Я пытаюсь удержать тебя. Я потерял ее. Пожалуйста, не заставляй меня потерять и тебя.

— Но ты даже не любил меня. Как ты можешь? – запинаюсь я, все это слишком тяжело для меня. Его отцовские слова, взгляд, полный безусловной любви. Все. — Как ты можешь любить такое чудовище, как я? Я – доказательство жестокости другого мужчины.

— Замолчи! Немедленно, Истон! – он вскакивает, бросается ко мне, хватает за дрожащие плечи, и на его глазах наворачиваются слезы. — Ты не виноват в том, что случилось с твоей матерью. Слышишь? Она любит тебя больше жизни. Ты был благословением, которое помогло ей пережить тот кошмар. Ты исцелил ее, Истон. Ты был ее спасением. Не я. Она была бы счастлива и в той дыре, где вы жили раньше. Когда я появился в ее жизни, она уже

— Ты не сделал ничего плохого, – качаю головой я, закрыв глаза, не в силах смотреть ему в лицо.

— Разве? Я подвел ее. Я дал клятву защищать ее и нарушил ее. Из-за меня она чувствует себя грязной. Будто над ней снова надругались.

— Ты не виноват.

— Тогда кто?

Я.

После тягостной паузы он отступает, давая мне столь необходимое пространство.

— Все это в прошлом. Здесь, в Нью-Йорке, она снова будет счастлива.

Сомнительно.

— А ты? Ты тоже останешься?

— Да, – бормочет он. — Знаю, что не должен. С точки зрения бизнеса мне стоило бы вернуться в Эшвилл, но все там напоминает о том, что я потерял. Я задохнусь там. А здесь... здесь я хотя бы чувствую себя ближе к ней. К тебе. Если ты позволишь.

— Осторожнее, Дик, звучишь так, будто у тебя есть сердце, – пытаюсь пошутить я, в жалкой попытке разрядить напряжение.

— Мы оба знаем, что это не так. Твоя мать была моим сердцем. Останется им навсегда. Без нее его просто нет.

Правда в его словах вонзается в мое собственное черствое сердце.

— Я подумаю над этим, – уклончиво говорю, поднимая конверт, чувствуя себя неловко из-за его уязвимости.

Или своей.

— Конечно, сынок, – отвечает он с грустной улыбкой, все еще не сходящей с его лица.

Я разворачиваюсь, торопясь сбежать от этой духоты чувств, когда он окликает меня:

— Истон?

— Да?

— Может, поужинаем на этой неделе? Выберешь место сам.

В его голосе слышится надежда, вытеснившая скорбь.

— Зачем? – запинаюсь я.

— Разве отец не может поесть со своим сыном? – он пожимает плечами.

Я киваю, эмоции накрывают меня с головой.

— Я позвоню, – бросаю я и вылетаю из кабинета, будто у меня зад горит.

Только когда двери лифта закрываются, и я оказываюсь почти на первом этаже, начинаю дышать.

Я бесцельно брожу по городу, а слова Дика все еще звонят в ушах.

Лишь когда луна поднимается высоко в небе, понимаю, что провел весь день в ходьбе, погруженный в свои беспокойные мысли. Вернувшись в нашу скромную квартиру, первое, что замечаю – тишину. Иду искать маму и обнаруживаю, что ее дверь закрыта, а изнутри доносятся приглушенные рыдания.

Они оба так чертовски страдают...

Тихие всхлипы моей матери разрывает мое сердце на части, но и вид Ричарда сегодня утром, убитого горем, тоже давит.

Не в слива вынести облака горя, нависшего над моей семьей, я запираюсь в своей комнате.

Лежа на кровати, уставившись в потолок, пытаюсь понять, когда же жизнь стала такой хреновой?

Когда мы стали убийцами. Вот когда, тупица.

Звук телефона выводит меня из состояния отвращения к себе. Должно быть, это Ричард насчет ужина. Но, к огорчению моего разбитого сердца, вижу новое сообщение от Скарлетт.

Я скучаю. Пожалуйста, вернись домой, Истон. Я люблю тебя.

Я кусаю костяшки пальцев, лишь бы подавить вопль, рвущийся из груди. Пролистываю ее сообщение, чтобы не прочитать – ниже смс от Финна, Линкольна, Кеннеди, Стоун и даже бессердечного Кольта. Все спрашивают, как я, и когда вернусь.

Даже если пытаюсь отрицать это, я понимаю страдания родителей. Я задыхался от своих дольше, чем готов признать. Нью-Йорк когда-то был моим домом – но не теперь. Не когда моя семья ждет в другом месте. Я оставил в Эшвилле трех братьев и двух сестер, которые готовы стоять за меня горой. Но самое главное, я оставил Скарлетт – мое гребаное сердце.

Ты также оставил Общество.

Или нет? Почему мне кажется, что именно этого наказания они и добивались? Я имею ввиду, взгляните на это место. Я оглядываю свою убогую комнату, которая больше похожа на притон. Не говоря уже о том, что на днях я застал мать, разглядывающую в газете вакансии уборщицы, когда та думала, что я не вижу. Я не могу позволить ей это сделать. Дик тоже никогда этого не допустит, как бы она ни настаивала на отказе от его денег. Но она ведь никогда и не была с ним из-за денег. Она была с ним, потому что он понимал ее. Любил ее. До него у нее была дерьмовая жизнь, а теперь, из-за одного видео, она готова все бросить.

К черту это!

Я должен все исправить. Это из-за меня мои близкие в такой ситуации, и я найду способ это исправить.

Не в силах выдержать еще один день без ее голоса, я звоню Скарлетт. Я отчаянно жажду хотя бы капли ее присутствия – крошечного света в темном тоннеле моей жизни.

— Алло? – отвечает она, но я молчу.

Я снова закусываю кулак, когда она начинает тихо плакать.

— Ист? – шепчет она.

Я все еще молчу. Если открою рот, то тут же полечу к ней, бросив все.

— Возвращайся домой, Ист. Пожалуйста. Просто возвращайся.

Я работаю над этим, малышка.

На линии становится тихо, мы просто слушаем друг друга.

Я ложусь на кровать, закрываю глаза, представляя ее рядом. И когда я почти ощущаю аромат сакуры в комнате, Скарлетт начинает петь.

И я делаю то, чего не делал с самого отъезда – плачу.



На следующее утро я просыпаюсь с новой решимостью, горящей в груди. Вскакиваю с кровати и мчусь в спальню матери с одной-единственной целью. Стуча в дверь, я зову ее:

— Мам?

— Заходи, дорогой,

Когда я открываю дверь, мама торопливо смахивает следы слез и изо всех сил пытается улыбнуться.

Да, сегодня это дерьмо закончится.

— Я вспомнил наш вчерашний разговор про День Благодарения и подумал, зачем ждать? Может, сходим сегодня куда-нибудь поужинать? Проветримся.

— Конечно, Ист. Как скажешь, родной, – она улыбается.

Такова моя мать. Готова проглотить любую боль, лишь бы я был счастлив. Теперь моя очередь вернуть ей чертово счастье.

— Мне нужно кое-что сделать, но как насчет того, чтобы встретиться в восемь в "Дино"?

— Боже, я и забыла про этот ресторан, – она слабо смеется.

Потому что это была дыра, не стоящая упоминания. Но тогда это было лучшее, что мы могли себе позволить. И все же я не напоминаю ей, что есть там – верный способ отравиться.

— Подумал, тебе понравится. Ладно, мне пора, но увидимся там в восемь, договорились, мам?

Я подхожу ближе и целую ее в щеку. Перед тем как уйти, ловлю ее взгляд – она искренне рада ужину со мной, даже в худшем итальянском ресторане Куинса.

Едва выхожу из дома, как пишу сообщение второму гостю.

Следующие двенадцать часов я брожу по городу, убивая время до ужина. Я прихожу в "Дино" на час раньше и жду у входа. Первой появляется мама. К счастью, сегодня она принарядилась: ни следа от растекшейся туши, мешковатых футболок и спортивных штанов. В потрясающем черном платье от Dior и лакированных туфлях она выглядит так, будто собирается стать центром этого вечера. Что мне только на руку, ведь я как раз пригласил того, кто поможет ей это сделать.

— Не верится, что это место еще существует, – хихикает она.

— Некоторые вещи сложно уничтожить, мам.

— Пойдем внутрь?

— Дождемся еще кое-кого, – отвечаю я.

— Мы будем не вдвоем? – удивленно спрашивает она, как раз в тот момент, когда подъезжает автомобиль Ричарда.

Выходя из машины, он даже не пытается скрыть, как счастлив видеть маму. Дик тоже привел себя в порядок: свежевыбритый, в тройке от Gucci – ясно, что он здесь, чтобы завоевывать сердца. И я ставлю все свои фишки на то, что у него получится.

— Ричард? Что ты здесь делаешь? – запинается мама, краснея и переминаясь с ноги на ногу.

— Я его пригласил. Ты ужинаешь с мужем, мам. Не со мной.

— Истон...

— Нет, мам. Я не стану сидеть сложа руки, когда вижу, как ты страдаешь. Тебе нужно поговорить с ним. Разобраться. Вы любите друг друга. До тошноты, – шучу я, подмигивая Дику, который краснеет так же сильно, как и она. — Не позволяй глупому скандалу разрушить то, что у вас есть. Оно того не стоит.

Мама качает головой, по ее лицу текут слезы.

— Я не могу. Я опозорила нашу семью.

— О чем ты, Наоми?! Я же тоже был на том видео!

— Но тебя не было видно, Ричард. Все думают, что я изменила тебе.

— Но я знаю правду. Мне нет дела до их мнения.

— А мне есть. Посмотри, какой ущерб репутации твоего банка нанесла эта утечка. Ты так много работал, а теперь все разрушено – и все из-за меня.

— К черту банк! Я продам его, если это значит, что ты останешься со мной. Потому что ты – единственное, что мне нужно. Единственное, чего я когда-либо хотел, Наоми. Я люблю тебя. Понимаешь? Я чертовски люблю тебя. Мы давали обещание, помнишь? Быть вместе в радости и в горе. Это просто препятствие на нашем пути. Прошу, Наоми, не делай из этого гору, что разделит нас навсегда, – шепчет он, обнимая ее, и дрожь в ее теле успокаивается. — Может, просто прогуляемся? – тихо предлагает он. — Немного пройдемся и поговорим. Что скажешь, дорогая?

— Хорошо, – бормочет она, неохотно высвобождаясь из объятий.

Затем она поворачивается ко мне, обнимает меня и целует в щеку.

— Я люблю тебя, Истон. Мне так повезло быть твоей матерью.

— Не-е, мам. Это мне повезло, – отвечаю я, с трудом сдерживая эмоции.

Перед тем как уйти, поворачиваюсь к Ричарду.

— Не облажайся, пап. Исправь это. Ты меня понял?

Его глаза вспыхивают, и, клянусь, я никогда не видел их такими огромными, как сейчас.

— Я справлюсь, сынок. – Он икает и вдруг обнимает меня так сильно, что у меня перехватывает дыхание. — Спасибо, Истон, – шепчет он мне на ухо, и мне приходится сглотнуть ком в горле. — Пойдешь с нами? Поговорим как семья?

— Нет, пап. Вам нужно обсудить то, что детям лучше не слышать, – смеюсь я, пытаясь разрядить обстановку.

— Ага, точно, – усмехается он, отпуская меня и сжимая мое плечо.

— Уверен, что справишься?

— Да, теперь все под контролем, – отвечает он, бросая любящий взгляд на маму.

— Отлично. И не вздумай отпускать ее в ту дыру, где мы ютились. Вези ее в пентхаус и разбирайтесь там. Запри ее на замок, если понадобится.

— Это же твоя мать, сынок. Не уверен, что мне будет комфортно держать ее против воли, – краснеет он, поправляя воротник.

Дилетант.

Они уже готовы уходить, но мне нужно еще кое-что.

— О, и, пап, просто чтобы ты знал, я беру твой самолет.

Я возвращаюсь домой.

Глава 29

Скарлетт

Мои опухшие веки так тяжелы, что открывать их буквально больно. Я держу их закрытыми еще немного, позволяя последним лучам лунного света ласкать мое лицо через узкую щель между шторами. Совсем скоро зазвонит будильник, напоминая, что мне снова предстоит прожить день без него.

В те редкие моменты, когда я все таки засыпаю, Истон приходит ко мне в грезах. Я стараюсь мысленно воссоздать его серебристые глаза – те самые, что никогда не умели скрывать его любовь – лишь бы снова увидеть этот сон. Хотя бы во сне мне не приходится мириться с

То, что связывает нас с Истоном, не разрушить ни временем, ни расстоянием. Это нечто большее. Наша любовь, рожденная во тьме, озарила светом этот мрачный, запятнанный мир. Она напомнила нам, что сколько бы нас не проследовало наше прошлое, оно не властно над нашим будущим. Наше будущее принадлежит только нам. Но сейчас меня терзает неопределенность настоящего.

Я тихо вздыхаю, когда меня окутывает знакомый аромат.

Гвоздика, дым и дорогая кожа.

Я впитываю его, как пустыня впитывает первые капли дождя. Мне почти чудится, как любовь Истона касается моей кожи, ласкает щеку, а его теплое дыхание щекочет ухо. Во рту пересыхает, когда две сильные руки обвивают мою талию сзади, притягивая меня так близко, что наши тела сливаются воедино. Я не произношу ни слова – боюсь, что это сон, и он исчезнет, стоит мне открыть глаза. Но вот его нос скользит по моей нежной коже за ухом, и еще один вздох облегчения срывается с моих губ.

— Ты скучала по мне, Скар?

Каждую секунду каждого дня.

— Хм, – гудит он в ответ, крепче прижимая меня к себе. — Нам нужно многое обсудить, малышка. Но сейчас… мне просто необходимо чувствовать тебя.

Я поворачиваюсь к нему лицом, и сердце сжимается при виде темных кругов под его глазами. Я прикасаюсь к его щекам, проверяя, настоящий ли он, или это очередная галлюцинация измученной любовью души.

— Ты здесь.

— Да, – шепчет он, приподнимая подол моей ночной рубашки и стягивая ее через голову, оставляя меня обнаженной в своих объятиях. — Ты так и не ответила, скучала ли по мне, – он улыбается, и одна из его рук сжимает меня между ног. — Хотя, пожалуй, тебе не нужно этого делать. Твое тело всегда говорит мне все, что я хочу знать.

Его пальцы начинают играть с моим клитором, и все мое существо поет от наслаждения, смакуя каждое прикосновение. Но я собираю всю волю в кулак и хватаю его за запястье, останавливая.

— Скар…

— Нет, Ист. Не раньше, чем ты ответишь мне на один вопрос.

— Играешь в труднодоступную? – дразнит он, целуя кончик моего носа. — Ты же знаешь, как я люблю с тобой играть.

Он обхватывает мою шею, и я чувствую, как его член, твердый, как сталь, упирается мне в бедро. Но всему этому придется подождать.

— Не сегодня, Истон. Никаких игр, – качаю я головой.

Он видит серьезность в моих глазах, и его самодовольная ухмылка исчезает.

— Спрашивай что угодно, Скар. Я никогда не стану тебе лгать. Просто спроси.

— Ты вернулся навсегда?

— Да, – отвечает он честно, и в его воспаленных глазах читается тревога, что я могу оттолкну его или разлюбить.

Как он может быть таким самоуверенным в одних вещах и таким уязвимым в других, всегда будет для меня загадкой.

— Ты когда-нибудь оставишь меня снова? – продолжаю допрос я.

— Нет, Скар. Разве что ты сама скажешь, что я тебе больше не нужен. Хотя, пожалуй, даже тогда я не уйду.

— Хороший ответ, – улыбаюсь я, давая понять, что бояться нечего.

— Хочешь спросить меня о чем-нибудь еще, или я могу наконец заняться любовью со своей девушкой? – приподнимает он бровь, и на его губах снова появляется та самая наглая усмешка.

— Последний вопрос.

— Скар, ты меня убиваешь, – разочарованно стонет он, прижимаясь эрегированным членом к моей ноге.

Вид его его мучений должен бы ранить меня, но сейчас это лишь доказательство того, как сильно он меня хочет. Я обхватываю его член рукой, и он резко вдыхает сквозь зубы.

— Черт, – рычит он.

— Еще нет, – дразнюсь я.

Его тихий смешок согревает мне душу.

— Если вдруг тебе снова понадобится бежать и покинуть Эшвилл, я не стану ждать приглашения. Куда ты – туда и я. Понял?

Он кивает, и его член лишь сильнее пульсирует в моей руке.

— Я знаю, что в этом мире есть монстры, Ист. Но пока мы вместе, нам ничего не страшно. Запомни это, прежде чем снова попытаешься оставить меня. Мы с тобой – одно целое, Ист. Навсегда.

— Я знаю, малышка. Прости. Этого больше не повторится. Обещаю.

— Хорошо.

— А теперь… можно я тебя трахну?

— Я думала, ты собирался заниматься со мной любовью? – не удерживаюсь от провокации.

— Ах, Скар. Как бы я тебя ни взял, это всегда будет лишь способ показать, как сильно я люблю тебя. Потому что это так, детка. С первого дня, как увидел, я любил только тебя.

— Я знаю.

— Погоди, – он смеется, и в его великолепных серых глазах вспыхивает озорной огонек. — Ты только что процитировала Хана Соло?

— Понятия не имею, о ком ты. Да и сейчас мне все равно, – рычу я, толкая его на спину.

Все, что он собирался сказать в ответ, замирает на его губах, когда я беру его твердый член и направляю в себя. Мы оба стонем от этого соединения, слова больше не нужны. Потому что это – все, что наши сердца хотели сказать друг другу, и даже больше.

— Боже, как же я скучал по тебе, – хрипит он, впиваясь пальцами в мои бедра, направляя мои движения. — Каждый день я умирал от мысли, что больше никогда не окажусь внутри тебя.

— Тебе больше не придется бояться. Этого никогда не случится, – клянусь я, упираясь ладонями в его твердею грудь.

Голова сама запрокидывается назад, когда Истон находит ту самую точку, от которой в глазах вспыхивают звезды.

— Истон!

— Знаю, малышка. Для меня это тоже будет быстро. Я слишком долго скучал по тебе, – рычит он, проводя большим пальцем по клитору, и мое зрение застилает белый свет.

Он входит в меня так яростно, будто хочет разорвать на части, и я кричу от оргазма.

— Черт, Скар! – вскрикивает он, делая еще несколько глубоких толчков, прежде чем излиться

Я падаю на его грудь, радуясь, что его сердце бьется в том же ритме, что и мое.

— Если бы не знала тебя лучше, подумала бы, что ты хочешь меня оплодотворить, – говорю я, едва отдышавшись.

— Как бы меня не забавляла эта идея, я слишком эгоистичный ублюдок, чтобы делить тебя с кем-то. По крайней мере, пока, – отвечает он, приподняв мой подбородок, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Да? Тогда почему ты так редко пользуешься защитой?

— Потому что, когда я впервые обыскивал твой дом, заглянул в твою аптечку и увидел там противозачаточные. А когда получил анализы и убедился, что чист, никакой презерватив уже не мог меня остановить.

— А как же я? Мы же никогда не обсуждали мою сексуальную жизнь до тебя.

Он легко шлепает меня по попе, просто чтобы подразнить, но в нем чувствуется намек на угрозу.

— Я знал, что ты чиста. Ты бы не переспала со мной, если бы это было не так. И я не хочу разговаривать о твоих прошлых связях. Уверен, твою невинность еще в школе забрал этот Брэд Питерсон. Надо было размозжить ему колени, когда был шанс. Пожалуйста, не напоминай мне, что я этого не сделал, потому что каждый раз меня охватывает ярость. И я даже думать не хочу, что после него был кто-то еще. Просто знать, что хоть один мужчина трогал то, что всегда принадлежало мне, сводит меня с ума.

— Тогда я не была готова к тебе. И ты не был готов ко мне. Нам нужно было прийти друг к другу в свое время. Иначе мы могли бы потерять все это, если бы поспешили.

Его глаза сверкают, наполненные любовью и благоговением, и в них я вижу подтверждение своим словам. Мы все равно оказались бы здесь – в этом моменте – если бы просто дали себе время понять, что это неизбежно.

— Как поживает твоя мама? – спрашиваю я, рисуя пальцем круги на его груди.

— Лучше, теперь, когда рядом Ричард, – он искренне улыбается. — Но ты же знаешь, полностью она уже не оправится.

— Да, знаю.

Если сливают интимное видео с мужчиной – он "крутой", но если с женщиной – ее навеки клеймят шлюхой. И не важно, что ее частную жизнь нарушили, или что она занималась любовью со своим мужем. Отныне люди будут видеть ее самую уязвимую сторону, а не добрую, самоотверженную женщину, какой она является. Общество извращенно. Оно берет прекрасное мгновение между любящими людьми и делает его грязным. Наоми будет трудно преодолеть это клеймо, но если она окружит себя теми, кто ее ценит – возможно, справится с этим штормом.

— Вижу, ты не скучала в мое отсутствие, – говорит он, играя прядью моих волос.

— О чем ты?

— Увидел кучу бумажных пакетов в гостиной, когда вошел. Чуть не споткнулся о них из-за их количества.

— А, это. Это не я. Стоун и Кеннеди ворвались ко мне на днях, требуя "девичника". Кеннеди заявила, что шоппинг-терапия лечит все. А поскольку она меня пугает, я подчинилась.

— Да, это похоже на Кен, – усмехается он. — Она хороший человек. С ней ты в безопасности.

Хм. Не уверенна, но оставлю это при себе. Истон любит ее, как сестру, значит, теперь она навсегда в моей жизни – нравится мне это или нет.

— Пока тебя не было, они со Стоун не отлипали от меня. Стоун и Финн провожали меня на занятия. Твои друзья взяли меня в кольцо.

— Потому что они знают, как ты важна для меня. И если я не мог защитить тебя, это бы сделали они.

Я хмурюсь.

— Зачем мне защита?

Его тело напрягается, и тревога сжимает мне горло. Истон приподнимается, прислонять к изголовью кровати, и кусает губу.

— Истон, зачем мне защита? – повторяю я тверже, садясь прямо.

— Потому что слив видео с моей матерью было не просто чьей-то больной шуткой. Это наказание. Мое наказание.

Я взбираюсь к нему на колени, обнимая, и жду объяснений.

— Ты права, думаю, в этом мире есть монстры, Скар. Я – один из них. И за это карма рано или поздно настигнет меня.

— Я в это не верю. Ты не монстр, Ист.

— Твое сердце мешает тебе видеть правду.

— Мое сердце видит тебя настоящим.

Он нелепо проводит по моей щеке тыльной стороной ладони.

— Иногда я жалею, что не могу смотреть на себя твоими глазами. Ты заставляешь меня верить, чтобы однажды я могу стать хорошим, – шепчет он.

— Ты уже такой. Для меня – так точно, и этого достаточно.

— Значит, тебя не волнует, если бы я был монстром для кого-то еще?

— Если ты когда-либо становился таким, то лишь потому, что они этого заслужили. Потому что в глубине души ты хороший, Истон. Твоя темная сторона проявляется только тогда, когда тебя вынуждают.

— Ты чертовски идеальна, ты знаешь это? – хрипло шепчет он, обхватывая мою шею, чтобы его висок прильнул к моему.

— Нет, это не так. Но и в этом нет ничего страшного. Мне достаточно быть идеальной только для тебя.

— Я люблю тебя, Скар. Люблю всем своим черным сердцем.

— И я люблю тебя, – признаюсь я, приближаясь, чтобы скрепить этот обет поцелуем.

Когда нам наконец удается прервать этот испепеляющий поцелуй, Истон хватает меня за бёдра и с силой опускает на кровать.

— Ты идеальна, – шепчет он, и в его глазах пылает голод. — Позволь мне показать, насколько ты идеальна для меня. Позволь мне посвятить остаток жизни тому, чтобы доказывать тебе это.

И прежде чем я успеваю что-то ответить, Истон уже склоняется передо мной на колени. Он поклоняется мне своим ртом, шепча свою любимую молитву, и не успокаивается, пока не низведет для меня небеса. Когда я кричу, что вижу самого Бога, он возобновляет свою дьявольскую атаку, доказывая, что грехи плоти навсегда останутся игрищем дьявола.

И какой же это восхитительный способ сгореть.

Глава 30

Истон

— Ты точно не

— Нет, мам. Все в порядке. Поездка с Ричардом на Багамы – это как раз то, что вам обоим нужно. Да и Кеннеди уже устроила кулинарный марафон у Линкольна. Она прирежет меня кухонным ножом, если я не явлюсь.

— Как мило, что вы с друзьями собираетесь у него. Знаю, как тяжело ему в праздники. И уверена, все просто счастливы, что ты вернулся.

— Они – моя семья, мам.

Она бросает мне теплую улыбку, и в ее сияющем взгляде искрится радость.

— Ладно, хватит так на меня смотреть, заканчивай сборы. Отец сказал, машина будет через час.

— Знаешь, он обожает, когда ты так его называешь.

— Наоми, ты опять за свое, – подкалываю я.

— Хорошо, прекращаю, – смеется она, возвращаясь к вещам.

— Где он, кстати? Мне нужно поговорить с ним перед вашим отъездом.

— Внизу, в кабинете. Говорил, нужно сделать пару звонков. До сих пор не верю, что он уходит из компании. Этот банк – вся его жизнь.

— Нет, мам. Ты – его жизнь. Да и компания останется его. Он просто наймет людей, которые будут волноваться вместо него. Надо было сделать это годами раньше. Не знаю, заметила ли ты, но он, мам, чертовски стар.

Она разражается смехом, а я выхожу из спальни на поиски ее мужа.

Как и сказала мама, он в кабинете – раздает указания подчиненным перед отпуском. Я сажусь напротив и жду, пока он положит трубку. Закончив, он улыбается, и выглядит на десять лет моложе, чем два дня назад в Нью-Йорке.

— Я заметил, что Скарлетт Дэвис провела здесь прошлую ночь. У вас все серьезно?

— Зависит от того, что ты называешь серьезным.

Он усмехается, зажав губу.

— Ты что, отрицаешь это?

— Не-а, – нарочито четко произношу последнюю букву. — Скар и я – это навсегда. Как только она ослабит бдительность – сделаю ее своей женой.

— Довольно смело для двадцатитрехлетнего парня, – подтрунивает он.

— Мам вышла за тебя в двадцать четыре, разве нет? – напоминаю я.

— Да, – он широко улыбается. — И я бы женился на ней двумя годами раньше, если бы она не заставляла меня так усердно ее добиваться. Надеюсь, тебе повезет больше.

— Мне не нужно везение. Только она.

Его гордая улыбка согревает мою черствую душу.

— Так это то, о чем ты хотел поговорить? Нужна помощь с организацией свадьбы? Твоя мать, пожалуй, справится лучше, – смеется он, но, заметив, как мое лицо становится серьезным, тут же замолкает.

Дерьмово подкидывать ему это перед романтическим отпуском. Но я не могу ждать две недели. Нет, если не хочу, чтобы история со Скар и моей матерью повторилась. Я должен защитить их. И это единственный способ.

— Истон? Что-то не так? Ты пришел не из-за Скарлетт, не так ли, сынок?

— Нет, – я бросаю на стол зловещий черный конверт с гербом Общества. — Мне нужна твоя помощь, пап. Я облажался.



Я наблюдаю, как девушки смеются над тыквенным пирогом, пока мы вчетвером сидим за кухонным столом и пьем пиво. Мне приятно видеть, что Стоун и Кеннеди приняли мою девушку в свою компанию без колебаний. Хотя я и не ожидал меньшего. Знал, что они полюбят Скарлетт так же стремительно, как и я. Провести День Благодарения с друзьями и любовью всей моей жизни было именно той передышкой, в которой я нуждался. Но пока я наслаждаюсь моментом, некоторые здесь выглядят так, будто готовы уничтожить весь мир.

— Какого черта, Кольт? У тебя такой вид, будто тебе в хлопья нассали, – не выдерживаю я, устав от его угрюмой мины.

Он показывает мне средний палец, не переставая хмуриться.

— Истон прав. Ты сегодня холоднее льдины. Не хочешь поделиться, что тебя гложет, кузен? – подкалывает Линкольн.

Кольт делает глоток пива, бросая взгляд на девушек, чтобы убедиться, что они не услышат его слов.

— Бетти Ли Тревис звонила мне прошлой ночью.

Вот же ублюдок.

— И ты в таком состоянии из-за ночного звонка жены шерифа? Господи, да возьми ты себя в руки и пошли ее к мужу. Она должна скакать на его члене, а не на твоем, – фыркаю я.

— Я не трахал Бетти Ли уже несколько месяцев, мудак. Она звонила не за этим. Хотя... ладно, не суть. Она предупредила, что шериф нагрянет к тебе с визитом, – он кивает в сторону Линкольна.

— Когда?

— Думаю, после праздников.

— Да кого волнует, когда? Важнее – зачем? – рычит Финн, но понижает голос, когда Стоун отвлекается от девичьих разговоров и смотрит в нашу сторону.

— Все в порядке, квотербек?

Финн лишь быстро кивает, надеясь отвлечь ее подозрения. Когда она возвращается к беседе со Скар и Кен, мы все слышим его облегченный выдох.

— Я думал, ты рассказываешь своей девушке все, – дразню я, взъерошивая его светлые волосы.

Он шлепает меня по руке.

— Рассказываю, ясно? Но, как видишь, тут есть посторонние, – он наклоняет голову в сторону Скарлетт и Кеннеди.

— Понял, принял.

— Вы закончили? Это серьезно, – хмурится Кольт, нервно теребя свои темные волосы. Убедившись, что мы все во внимании, он выдает новость. И когда я говорю "выдает", имею ввиду, что этот ублюдок бьет нас ниже пояса всего тремя словами – так сильно, что я вот-вот выблюю на пол весь этот вкуснейший праздничный ужин. — Они нашли пистолет.

Блядь. Блядь! БЛЯДЬ!

— Какой? – спокойно спрашивает Линкольн, в то время как остальные тихо сходят с ума.

— Похоже, его использовали для убийства на Хэллоуин. Баллистческая экспертиза сопоставила его с пулями, которыми были убиты дядя Кроуфорда и тетя Сьерра.

— Этого не может быть, – отрицаю я, отказываясь в это верить.

— Я лишь дословно передаю слова Бетти Ли.

— Черт. Как такое вообще возможно?

— Понятия не имею, блядь. Знаю только, что какой-то пацан с Саутсайда каким-то образом раздобыл пистолет и вышиб из него мозги своему отцу в Хэллоуин.

— Господи, да этот ствол проклят, – шепчет

— В Эшвилле, видимо, довольно высоки, – язвительно замечаю я.

— Ты знаешь имя этого пацана? – спрашивает Линкольн, его практичный ум уже работает.

— Чейз Диксон.

Черт.

— Он в тюрьме? – обеспокоено спрашиваю я, меня тошнит от дурного предчувствия.

— Нет, это посчитали за самооборону, – отвечает Кольт.

— Ты его знаешь, Ист? – спрашивает Линкольн, видит ответ у меня на лице.

— Да, знаю. Он работает в моей автомастерской в Саутсайде. Я пригласил его на вечеринку в Хэллоуин. Должно быть, он нашел этот проклятый пистолет, когда был здесь.

— Можно сказать, ты сам ему его вручил, – ворчит Кольт.

— Кольт, оставим разбор полетов на потом. Лучше скажи, что еще известно шерифу, – вмешивается Линкольн, возвращая фокус на главное.

— Он считает пистолет первой серьезной зацепкой за месяцы расследования убийства твоих родителей. Бетти Ли говорит, он уверен, что за этим стоит банда с Саутсайда. Они допрашивают всех, кто может быть причастен.

— Хорошо. Что бы ни всплыло в результате расследования, мы разберемся с этим по мере поступления, – уверенно заявляет Линкольн.

— Как "разбирались" до сих пор? Кто сказал, что за этим не стоит Общество? – парирует Финн, которому явно не нравится подход Линкольна к проблеме.

— Ты прав. Мы этого не знаем. Но точно знаем, что пацан с Саутсайда нашел пистолет, когда пришел ко мне домой на Хэллоуин. Давайте начнем с этой проблемы, – приказывает Линкольн, и его бледно-голубые глаза буравят мои серые.

— Тогда я навещу его. С толстым чеком от Ричфилдов.

— Считай, что он подписан, – даже не моргнув, соглашается Линкольн на мою идею подкупить Чейза.

— Ист, – зовет Скарлетт, направляясь ко мне, и я изо всех сил растягиваю губы в улыбке, чтобы скрыть, на что готов пойти ради нее.

— У меня телефон разрядился. У тебя есть зарядка?

— У меня в комнате есть, – вмешивается Линк, улыбаясь своей фирменной улыбкой золотого мальчика Эшвилла.

Она кивает ему, но бросает на мне вопросительный взгляд.

— Ты в порядке? Выглядишь бледны.

Вместо ответа я целую ее. Я никогда не стану лгать Скарлетт. Если она когда-нибудь спросит, кто хочет разрушить наши жизни, я ей расскажу. Надеюсь, до этого не дойдет.

— Все в порядке, детка. Иди и возьми зарядку, – я шлепаю ее по заднице, когда она поворачивается.

— Оуу, как мило. Нас вот-вот упрячут за решетку, а Ист мечтает о том, как бы намочить свой член, – усмехается Кольт.

Теперь мой черед показывать ему средний палец.

— Знаешь... может, ты следующий, Кольт? Кто поручится, что Общество уже не пишет тебе письмо, пока мы разговариваем? Вдруг они подставят тебя под удар той, что украдет твое черствое сердце? – подкалываю я.

— Сомневаюсь, – скучно тянет он, но я замечаю, как его взгляд скользит в сторону Кеннеди.

Черт. В последнее время он стал менее осторожен. Если Линкольн заметит это дерьмо – он сломается.

— Думаешь, Общество закончило с тобой и Скарлетт? – спрашивает Финн с облегчением.

— Если верить их последнему письму, то да. Они добились от Истона того, чего хотели, – Линкольн задумчиво проводит пальцем по подбородку.

Хотел бы я разделять его уверенность. Одна только мысль, что Общество может снова нацелиться на нас, приводит меня в бешенство.

— Эй, мальчики, не хотите прервать свою болтовню и сыграть в тач-футбол на заднем дворе? – спрашивает Кеннеди, возбужденно прыгая в нашу сторону. — Девушки против парней!

— Нечестно, нас четверо, а вас трое, – смеется Финн, усаживая Стоун к себе на колени.

— Да ладно! У вас в команде будет Кольт. Вы хоть раз видели, чтобы он испачкал руки в грязи? – дразнит Кеннеди.

— Я покажу тебе грязь, – бормочет он себе под нос, но достаточно громко, чтобы все услышали.

— Твоя история поиска не в счет, – дразнится Кеннеди, обыгрывая его намек как шутку.

— Знаете что? Я за. Я так объелся, что не помешает подвигаться, – заявляет Финн.

— Вы слышали этого парня. Давайте начинать, пока он не передумал и не увлекся Стоун. Всем здесь нужен небольшой перерыв от звуков ваших кроличьих утех наверху.

— Да иди ты, – смеется он, и на его щеках проступает легкий румянец.

Его так легко смутить.

— Что мы делаем? – слышится за моей спиной сладкий голос Скарлетт.

Я поворачиваюсь и обнимаю ее за талию, наконец-то понимая, почему Финн не может оторвать рук от своей девушки.

— Просто идем играть в мяч на улице.

— Звучит весело, но я ненадолго. Я получила сообщение, что нужно поработать сегодня вечером.

— О-о-о, а можно нам с тобой? Никогда не была в "Латунной Гильдии", хочу послушать, как ты поешь, – хлопает в ладоши Кеннеди, явно взволнованная.

— Думаю, да.

— Погоди, – я закусываю нижнюю губу. — Откуда ты знаешь о " Латунной Гильдии"?

— Стоун рассказала, – пожимает плечами Кен.

— Неужели? Тебе стоит лучше смотреть за своей девушкой, Финн. Не похоже, что она умеет хранить секреты, – озвучивает Кольт то, о чем мы все подумали.

Стоун лишь встряхивает своими сине-черными волосами, одновременно показывая ему средний палец.

— Я тебя отвезу, Райленд. Мы проведем незабываемый вечер, – подмигивает Линкольн.

— Ура! – она хлопает в ладоши и бросается к нему, обвивая руками шею.

Все замечают, как неохотно они отстраняются после этого порыва, и смотрят друг на друга влюбленными глазами, включая Кольта.

— Неловко, – бормочет себе под нос Стоун.

Девушка Финна такая же проницательная, как я.

— Ну так что, играем или нет? – восклицает Кеннеди, ее щеки все еще пылают.

Мы идем на задний двор, и следующие пару часов просто болтаем о всякой ерунде и развлекаемся, бросая мяч. На мгновение кажется, будто мы просто обычные студенты, чья главная забота – сдать сессию. Чертовски приятно пожить в отрицании, пусть даже только во время каникул.

Когда приходит время отвезти Скарлетт домой перед работой, мы прощаемся и покидаем особняк Линкольна.

— Линкольн хороший парень, верно? – пристегивая ремень, спрашивает Скарлетт.

— Лучший из тех, кого я знаю.

— Жаль, что с его

— М-м, – киваю я, заводя двигатель.

Она опускает голову и начинает теребить руки на коленях.

— О чем ты думаешь, Скар?

— Хм. Да так. Просто вспомнила, как в последний раз видела его маму. Думаю, нет ничего плохого в том, чтобы сказать это сейчас, когда ее больше нет... Она приходила в церковь моего дяди по пятницам.

— Неужели? Не помню, чтобы Сьерра Ричфилд-Гамильтон была набожной.

Скарлетт морщит носик, поправляя очки.

— По пятницам у нас собрания анонимных алкоголиков.

— О, – я поджимаю губы.

Все знали, что мать Линкольна сломалась после смерти Тедди. Весь город был в курсе, что жена губернатора и наследница Ричфилдов спивается. Перед смертью она, казалось, взяла себя в руки. Слова Скарлетт подтверждают это – она действительно пыталась.

— Да. Я видела ее за день до смерти. Даже не думала, что это последний раз.

— Я знаю, детка.

Я пытаюсь утешить ее, беря за руку, в то время как другая крепко держит руль.

— Она была так расстроена в от вечер, плакала в телефон после собрания. Выглядела совершенно потерянной

— Почему?

— Не уверена. Я уже хотела позвать дядю, боясь, что она сорвется, если с ней не поговорить, но тут подъехала синяя машина. Я крикнула, спросив, все ли в порядке, но она лишь махнула рукой и села в машину.

— Ты видела водителя?

— Было уже темно, и стекла, по-моему, были тонированные. Я не разглядела. Только заметила, что она будто обрадовалась, когда машина подъехала. Я сказала дяде, что беспокоюсь за нее, но он просто ответил, что все, что происходит с мамой Линкольна, касается только ее и Бога, и не должно быть предметом сплетен.

— Ясно, – бормочу я, не удивляясь, что ее дядя отмахнулся, лишь бы не лезть в жизнь важной персоны. — Так... Ты сказала, за матерью Линкольна приехала синяя машина? Не помнишь модель?

— Я не разбираюсь в машинах, Ист. Но она была... броской. Кабриолет, наверное? Как в кино. Темно-синяя.

Моему мозгу не нужно напрягаться, чтобы вспомнить, кто разъезжает на темно-синем Aston Martin с тонированными стеклами – Томас-гребаный-Максвелл.

Ну вот ты и попался, ублюдок!

Глава 31

Скарлетт

Я впиваюсь в нижнюю губу, сдерживая громкий стон. Истон дергает меня за волосы, недовольный моим молчанием и это жгучее ощущение заставляет меня закатить глаза.

— Я хочу слышать, как ты поешь, Скар, – шепчет он, вгоняясь в меня с одержимостью. Он трахает меня так, будто хочет обладать мною, завладеть целиком. Я бы рассеялась, если бы могла, ведь я уже его. Но сейчас смех – последнее, о чем я могу думать. Все мои мысли поглощает надвигающийся оргазм, готовый разорвать меня на части.

Тихий стон срывается с моих губ, пока Истон сохраняет этот безумный ритм. Я вцепляюсь в подлокотник дивана, чтобы удержать ослабевшие колени, пока он берет меня сзади. Звук наших тел, ударяющихся друг о друга, лучше любой песни, что я исполняла сегодня вечером.

Но Истону мало заставить мое тело петь для него – ему нужны и мои слова.

— Я не слышу тебя, Скар, – рычит он, шлепая меня по заднице, и эта легкая боль лишь усиливает мои ощущения. — Я хочу, чтобы каждый из присутствующих здесь ублюдков знал, что ты моя. Что эту киску могу трахать только я. Что это тело принадлежит мне и я могу делать с ним все, что захочу. Что твое сердце принадлежит мне и всегда будет моим. Так что пой, детка. Дай мне это услышать. Пусть весь гребаный мир узнает, кому принадлежит твое тело и душа.

— О Боже! – вырывается у меня, когда его большой палец начинает играть с моей тугой дырочкой, усиливая наслаждение.

— Бога здесь нет, детка. Только я – дьявол, который любит тебя больше жизни.

Когда я чувствую, как его палец проникает внутрь, сдержать громкий крик уже невозможно. Он разносится по комнате, вырываясь наружу, как того хотел Истон. Я чувствую себя такой наполненной, когда он овладевает мной с обеих сторон, а грязное отражение в зеркале гремерки лишь распаляет желание.

— Скоро, Скар, не останется ни единого уголка твоего тела, который я не объявил бы своим.

Страсть в его голосе добивает меня. Я падаю в пропасть, с его именем на губах. Истон делает еще несколько мощных толчков, прежде чем я чувствую, как его сперма заполняет меня до краев, стекая по бедрам.

Пока посторгазменные конвульсии еще сотрясают мое тело, он подхватывает меня на руки и укладывает ни диван. Истон берет меня за затылок и целует с таким же пылом, который я все еще пытаюсь погасить в своей груди. Когда мы разъединяемся, любящий блеск в его серебристых глазах заставляет меня еще сильнее растаять.

В этом вся суть игры с огнем. Иногда ожог – это самое живое ощущение, которое ты когда-либо испытывал. Любовь Истона такая же – она сжигает тебя изнутри, пока единственное, чего ты жаждешь – это ее пламени.

Он направляется в ванную и быстро появляется с влажным полотенцем, чтобы вытереть меня. Истон может овладеть мной самими грубыми способами, но, как только все заканчивается, он обязательно позаботится обо мне. Убедившись, что я достаточно чиста, насколько это возможно без душа, он накидывает на меня мой розовый халат и садится рядом, укладывая мое расслабленное тело себе на колени. Его губы находят впадинку у основания моей шеи.

— Ты сегодня прекрасно пела.

— Где? Здесь или на сцене? – поддразниваю его я.

— И тут, и там, – смеется он, и вибрации его смеха на моей коже кажутся райским наслаждением. — Не уверен, что люблю больше – слушать, как ты поешь от всего сердца, или как поет твое тело.

— Может, однажды я сделаю это одновременно.

Я сдерживаю смешок, чувствуя, как подо мной набухает его член.

— Ты ненасытен.

— Только с тобой, Скар. Только с тобой.

Я завороженно наблюдаю, как он облизывает губы, проводя костяшками пальцев по моей щеке. Хотя мы оба еще переводим дух после оргазма, который он мне подарил, Истон уже жаждет повторения. Стук в дверь гремерки – единственное,

— Кем бы ни был этот ублюдок, он явно не во время, – хрипло бросает он, затягивая пояс моего халата, чтобы придать мне хоть какую-то презентабельность.

— Входите! – звонко отвечаю я, пока он целует меня в кончик носа.

Когда Оуэн открывает дверь и переступает порог, я чувствую, как тело Истона напрягается. Ему пора наконец перестать зацикливаться на моем крестном. Но этот разговор придется отложить. Прямо сейчас мне нужно срочно привести себя в порядок.

Я тут же соскакиваю с дивана и направляюсь к туалетному столику, хватая расческу, чтобы причесать растрепанные после Истона волосы. Я ничего не могу сделать, чтобы стереть с лица выражение "хорошо оттраханная", но могу, хотя бы попытаться минимизировать последствия. Мысль о том, что Оуэн сейчас в этой комнате, пропитанной запахом секса, вызывает у меня отвращение. Будто отец застукал нас за этим. Фу.

— Надеюсь, я не помешал? – замечает Оуэн, окидывая меня оценивающим взглядом.

— Если скажу "да", ты уйдешь? – усмехается Истон.

— Я просто хотел поздравить Скарлетт с еще одним блестящим выступлением. Думаю, это не слишком большая просьба.

— Как скажешь, – ворчит Истон. — Я пойду проверю, как там ребята, и оставлю вас. Вернусь через несколько минут.

— Обещаю, мы не долго, – добавляю я, стараясь смягчить его ревность, которая всегда вспыхивает, когда дело касается Оуэна.

Двумя большими шагами он сокращает расстояние между нами и притягивает меня к себе в одном из своих оглушительных поцелуев. Пока я жива, мне никогда не надоест, как он целует меня – властно, безраздельно. Убедившись, что Оуэн получил очередное напоминание о его правах на меня, Истон наконец уходит, оставляя нас наедине. Ну, или почти наедине – ведь дверь в гримерку он оставил распахнутой настежь.

Как только Истон скрывается из виду, я подхожу и закрываю дверь. Сегодня мне нужно поговорить с Оуэном с глазу на глаз.

— Твой парень все еще мне не доверяет, – усмехается Оуэн, ни капли не смущенный поведением Истона.

— Он просто пытается защитить меня.

— Как и я.

Я поджимаю губы, а ладони становятся влажными от того, что я собираюсь сказать дальше.

— Что-то не так, Скарлетт? – тревожно спрашивает он, уловив мое беспокойство. — Если это насчет тех фотографий, что получил твой дядя, я уже разбираюсь. Охране строго-настрого приказано не пропускать никого с телефонами. И да, я уже устроил им взбучку за то, что это вообще произошло.

— Я догадалась, – киваю я. — Истон сказал, что его и его друзей обыскали перед входом в клуб.

— Необходимая мера. Чтобы то, что происходит здесь, здесь и оставалось. Тебе больше не придется переживать из-за таких снимков.

— Спасибо, Оуэн. Но я рада, что ты пришел, не поэтому. Мне нужно поговорить с тобой о другом.

— Хорошо. Ты меня заинтриговала. Ты что-то увидела или услышала в клубе?

— Нет. Не здесь.

— Тогда где?

— В поместье Гамильтонов. Я была там сегодня на День Благодарения.

Оуэн вздыхает.

— Да, я так и думал. Кольт не стал отмечать праздник дома, предпочел провести его с Линкольном. Его мать была не в восторге, но я, честно говоря, рад, что мой сын наконец подумал о ком-то, кроме себя. Когда я узнал, что Прайсы вернулись в Эшвилл, то сразу предположил, что Истон будет там и возьмет тебя с собой. Рад, что он вводит тебя в их круг, дорогая. Эти ребята очень сплоченные. Не каждому выпадает честь быть принятым в их ряды.

— Я знаю. И ты прав. Это… немного пугает, но в хорошем смысле. Они – семья, и я счастлива, что они приняли меня.

— С их стороны было бы глупо этого не сделать, – с гордостью говорит он, и от этого мои следующие слова кажутся еще тяжелее.

— Пока я была там, я искала зарядку для телефона и… нашла вот это, – объясняю я, протягивая ему телефон с фотографиями на экране.

Оуэн пролистывает снимки мрачных, зловещих писем, которые я успела запечатлеть, а затем быстро удаляет их.

— Тебе не стоило хранить это в телефоне.

— Но и отправить тебе их я не могла, – парирую я.

— Верно, – он проводит рукой по волосам, раздраженно вздыхая.

— Что это значит, Оуэн? Что за "Общество"? Истон в опасности?

— Да, – холодно отвечает он, и одного этого слова достаточно, чтобы тревога сжала мне горло. — Но не только он. Если за ними охотится Общество, всем четверым несдобровать.

— Ты поможешь им? Пожалуйста, скажи, что поможешь. Я не могу потерять Истона. Не могу… – мой голос дрожит, тело содрогается при одной мысли, что с любимым может что-то случиться.

Оуэн обнимает меня, успокаивающе гладя по волосам.

— С ним ничего не случится. Обещаю.

— Ты правда обещаешь?

— Да.

Я поднимаю на него глаза, полные слез. Этот человек был мне как отец и я цепляюсь за его клятву, как за спасательную соломинку.

— Чего они от них хотят, Оуэн?

— У Общества только один девиз: "Очистить мир от зла", – терпеливо объясняет он, вытирая слезы, скатившиеся по моим щекам.

— Откуда ты это знаешь? – всхлипываю я.

— Ах, милая девочка, – зловеще воркует он, и от его пустого взгляда у меня по спине пробегают мурашки. — Как думаешь, на кого ты работала весь этот год?

Эпилог

Я прислоняюсь к стене, не сводя глаз с их стола. Ноздри раздуваются, а в груди разгорается чистая ненависть, словно прожигая меня насквозь. Ярость, какой я раньше никогда не испытывала, парализует меня, когда их смех доносится до моих ушей.

Они смеются надо мной.

Они думают, что победили.

И в каком-то смысле так оно и есть.

То, что я сделала с Истоном, должно было заставить его бежать без оглядки, и все же он сидит здесь, будто ничего не случилось, словно я не пыталась разрушить его жизнь. Я недооценила Темного Принца и его способность переносить унижения. Я

Когда я сделала так, что его мать стала посмешищем всего Эшвилла, подвергнув ее самому грязному позору, была уверена, что Истон сбежит, забрав ее с собой, подальше от людских глаз, где она сможет доживать свои дни в позоре. Поставила на его гордость и любовь к матери, считая их его ахиллесовой пятой. И именно здесь я ошиблась.

Мне следовало догадаться, что его чувства к матери – тоже лишь притворство. Ему плевать на нее и ее репутацию. Особенно, если на кону состояние Прайсов. Он и его мать лишь подтвердили мои подозрения: они жалкие, алчные охотники за богатством, готовые терпеть любой позор, лишь бы их счета продолжали пополняться деньгами.

Я не совершу той же ошибки снова, недооценив, насколько низко люди могут пасть, лишь бы сохранить свой образ жизни.

Обманешь меня раз – позор тебе.

Обманешь меня дважды – позор мне.

Любимая игрушка Истона, впрочем, сыграла свою роль как нельзя хорошо. Если бы она поняла, какова на самом деле ее роль в этой маленькой игре, все они уже стояли бы у моего порога, требуя объяснений. Но раз этого не случилось, можно с уверенностью сказать, что они по-прежнему ничего не знают о том, кто на самом деле дергает их за ниточки.

Я подхожу к бару и заказываю выпить, хотя прекрасно знаю: ничто из того, что есть в "Латунной Гильдии", не заглушит горечь поражения.

— Не думал, что встречу тебя здесь сегодня вечером. Развлекаешься? – раздается рядом бархатный голос.

Я наклоняю голову и бросаю ему свою самую язвительную улыбку.

— Похоже, будто я развлекаюсь?

— О, значит, сегодня ты в режиме стервы. Понял, детка. – Он смеется, будто смеет издеваться над моей болью, и заказывает себе выпить. — Может, я смогу поднять тебе настроение? – многозначительно подмигивает он.

— Сейчас у меня в голове куда более важные вещи, чем быстрый перепихон с тобой, – огрызаюсь я, одним глотком опрокидывая шот.

Я разворачиваюсь на стуле, снова сосредотачиваясь на столе, за которым сидят четверо тех, кого я поклялась уничтожить. Чувствую, как мой собеседник напрягается, заметив, куда устремлен мой взгляд.

— Эти ублюдки действительно думают, что они пуп земли, да? – с отвращением усмехается он. — Кто-то должен преподать им урок смирения. – Он залпом проглатывает свою порцию и с силой ставит рюмку на стойку.

— Да, кто-то должен.

— Я все равно не понимаю, как ты можешь дружить с этими придурками.

Теперь смеюсь я.

— Разве ты не слышал поговорку "Держи друзей близко, а врагов еще ближе"?

— И к какой категории отношусь я? Друг или враг?

— Ты – необходимое зло, которое мне очень выгодно.

— Ой. – Он притворяется, что ранен, и хватается за грудь. — Я запомню это, когда в следующий раз заставлю тебя, стоящей раком, заглатывать мой член.

— Я не говорила, что наш союз не приносит тебе плюсов, – пожимаю я плечами.

Он усмехается и заказывает нам еще по шоту. Звук его голоса, долетая до стола моих врагов, привлекает внимание Кольта. Его взгляд прожигает меня, и я облизываю губы, довольная его реакцией на наше присутствие.

Кольт Тернер.

Возможно, с Истоном я промахнулась, но Колт – легкая добыча.

Его жизнь полна тайн – тех, что он скрывает сам, и тех, что скрывают от него.

Он даже не подозревает, что я собираюсь раскрыть их все.

Мои плечи расслабляются, когда в крови вспыхивает адреналин при мысли о всех тех восхитительных способах, которыми я уничтожу холодного наследника Ричфилдов. Корона, которую он так гордо носит, и эта его надменная аура, которую он демонстрирует миру, не выдержат, когда все его грязные секреты всплывут наружу. Я устрою ему показательный разгром, чтобы все увидели: серебряная ложка во рту не делает тебя лучше нас, простых смертных.

У тебя течет кровь, как и у всех нас, Кольт.

И я точно знаю, каким острым клинком можно пронзить твое холодное сердце.

Твоя жизнь, какой ты ее знаешь, перестанет существовать.

Ты уже никогда не будешь прежним, как только я закончу с тобой.

Просто подожди и увидишь.

1 Европейская династия банкиров и общественных деятелей еврейского происхождения, чья история восходит к концу XVIII века.

2 Американская семья, прославившаяся в период "Позолоченного века" благодаря своим достижениям в области судоходства и железных дорог, а также участию в различных отраслях промышленности и благотворительности.

3 Сокращение имени Ричард.

4 Блюдо альпийской кухни, преимущественно итальянское, но также южнонемецкое и австрийское. Представляет собой небольшого размера клёцки, обычно овальной или яйцеобразной формы, из теста на пшеничной муке с яйцом.

5 Обозначение тайной системы, применявшейся в США для организации побегов и переброски чернокожих рабов из рабовладельческих штатов Юга на Север.

6 Ежегодные конференции, на которых собираются ученые, предприниматели, дизайнеры, художники и другие выдающиеся личности для обсуждения идей, способных изменить мир.

7 Сотрудник, который встречает гостей в ресторане, отеле, на мероприятии и выполняет ряд задач, связанных с организацией их пребывания.

8 Демон женского пола, который посещает мужчин во сне, вызывая эротические сновидения и соблазняя их для получения жизненной энергии.

9 Американский бренд товаров для дома, известный своей мебелью, предметами интерьера и декором, а также вдохновляющими каталогами и магазинами.

10 Эффективный антидепрессант, с достаточно хорошей переносимостью, широко применяемый для компенсации различных психотических состояний и расстройств (ГТР, ПТСР, обсессивно-компульсивное, паническое, тревожное расстройства, дисфория при ПМС и др.)

11 Лекарственное средство, анксиолитик, производное бензодиазепина средней продолжительности действия, которое используется для лечения панических расстройств, тревожных неврозов, таких как тревожное расстройство или социофобия.

12 Снотворное лекарственное средство из группы имидазопиридинов, используется в составе многих современных снотворных препаратов.

13 Притон, место развита.

14 Прозвище для жителей северных штатов Америки.

15 Самая известная сцена из фильма "Сияние" - где Джек Торренс сходит с ума, просовывает голову в прорубленную топором дверь и кричит "А вот и Джонни!".

16 Кинокомпания и телевизионный канал США. Специализируется на производстве и трансляции классических сериалов и фильмов, ориентированных на семейный просмотр.

17 Собрание анонимных алкоголиков.

18 Нью-Йорский Университет.