Не мой формат

Пролог

Кира Северина

Не мой формат

Я зарабатываю на жизнь тем, что объясняю людям, как их разводят романтические шоу.

Десять колонок. Сотни тысяч просмотров. И один на всех очень довольный собой тон.

Я знаю, что красный огонёк камеры загорается ровно за секунду до того, как тебе станетпо-настоящему неловко. Что тёплый свет ставят, чтобы зритель перепутал духоту павильона с теплом в груди. Что монтажёр выбросит все умные паузы и оставит ту, в которой ты сглотнула, как восьмиклассница.

Я знаю даже, как называется ракурс, под которым нас сейчас снимают. «Решающий момент», восьмая камера, мягкий наезд. В монтаже это будет выглядеть как любовь всей жизни.

Я сама писала, что именно так её и собирают — из света, музыки и одного удачного крупного плана.

И всё равно стою под этим ракурсом, вдесяти сантиметрах от мужчины, которого последние два месяца мечтала придушить подушкой из реквизита.

— В эфире, — пропела Марго мне в наушник голосом, каким в фильмах объявляют эвакуацию. — Ника. Страна ждёт.

Страна подождёт. У страны хотя бы естьпульт.

— Соболева, — выдохнул он одними губами, чтобы не поймал микрофон. — Ты сейчас думаешь так громко, что слышно в гримёрке.

— Я думаю, как изящно ты сейчас опозоришься в прямом эфире, — так же беззвучно ответила я.

— Врёшь.

Вот в этом и была беда. Врала.

Он смотрел на менятой самой улыбкой, от которой, по слухам, тают даже операторы и налоговая, — и это было самое наглое, что он сделал за два месяца. А планка, поверьте, стояла высоко.

Где-то здесь мне полагалось вспомнить, что я журналистка. Что я тут по заданию. Что у меня в ноутбуке лежит текст, после которого шоу прикроют, а его репутацию можно будет соскребать с пола шпателем.

Я вспомнила. Честно. Всё до запятой.

И всё равно шагнула вперёд.

* * *

Если бы два месяца назад мне сказали, что я, Ника Соболева, гроза постановочной романтики, добровольно сделаю этот шаг — под прицелом трёх камер и одной слезливой страны, — я бы расхохоталась сценаристу в лицо. Вежливо. Профессионально. И намекнула бы, что драматург у него смелый, но пора бы и завязывать.

Драматург, зараза, оказался хорош.

Ладно. По порядку.

С самого начала — с того дня, когда я ещё была уверена, что приехала сюда работать.

Глава 1: Я приехала работать

Есть три типа людей, которые добровольно едут на романтическое реалити.

Те, кто ищет любовь. Те, кто ищет подписчиков. И те, кто ищеткомпромат.

Я относилась к третьим — и, кажется, была единственной, кто готов признать это вслух. Правда, исключительно наедине с собой: вслух мне предстояловрать ближайшие полтора месяца.

К вранью я подготовилась основательно — купила платья, в которые не помещается здравый смысл, и отрепетировала перед зеркалом лицо «ах, я такоткрыта новому».

Получалось похоже на лёгкую изжогу, но режиссёру, в конце концов, виднее.

Машина с тонированными стёклами высадила меня у ворот, за которыми, судя по всему, начиналась Любовь. Я поняла это сразу, потому что над воротами висела арка из живых роз с подсветкой. А живые розы с подсветкой в наших широтах означают ровно одно: где-то рядомдрожит смета.

— Вероника? — Ко мне подлетела девушка с планшетом, гарнитурой и улыбкой человека, который спал три часа за последние двое суток. — Добро пожаловать в «Пару по расчёту»! Я Алина, твой редактор. Сейчас немногомагии — и поедем дальше.

«Магией» оказались семь страниц договора о неразглашении, набранных шрифтом для муравьёв с орлиным зрением. Я подписала не читая. Не потому что не умею читать договоры — наоборот, слишком хорошо умею и знала, что под этим документом в любом случае соглашаюсь продать им своё лицо, свои реплики и, при удачном монтаже, остатки достоинства.

Зато под тем же документомони соглашались пустить меня внутрь. А внутрь мне и было нужно.

— Тут просто стандартное, — заверила Алина, пока я расписывалась в четвёртый раз.

— Конечно, — согласилась я. — Стандартное «вы не имеете претензий, даже если мы покажем, как вы рыдаете над тарелкой супа крупным планом».

Алина моргнула.

— Ты раньше снималась?

— Нет. Просто много смотрю.

Это была чистая правда.

Три года я смотрела такие шоу профессионально — с блокнотом, со стоп-кадрами и с тем чувством моральногопревосходства, которое некоторым заменяет спорт.

Десять колонок, сотни тысяч просмотров и один на всех очень довольный собой тон. Я знала про монтаж, про подсадные ссоры, про то, как из двух чужих людей за восемь серий лепят пару, в которую потом верит вся страна и половина еёбабушек.

Поэтому, когда редакция предложила пробраться внутрь и написать, как это делается на самом деле, я согласилась раньше, чем мне дорассказали условия.

Репортаж года. Так и сказали. Обожаю, когда мне торжественно обещают то, что я и так собираласьунести.

* * *

Внутри пахло свежей краской, кондиционером и чьими-то очень дорогими духами, вылитыми с расчётом «на всякий случай — на всех сразу».

Меня повели по студии, и я мысленно ставила галочки.

Тёплый свет — есть: чтобы зритель путал духоту павильона с теплом в груди.

Гигантское сердце из лампочек на дальней стене — есть: на случай, если кто-то в зале забыл, ради чего, собственно, собрался.

Диваны цвета пыльной розы, расставленные так, что двое неизбежно оказываютсяслишком близко, — есть.

Я могла бы водить тут экскурсии. Возможно, когда-нибудь и буду. Платные.

— А вот наша исповедальня! — гордо объявила Алина, распахнув дверь в каморку с одним креслом, одной камерой и коробкой бумажных платочков, выставленной так заботливо, будто этовещественное доказательство. — Сюда приходишь, когда хочешь поделиться чувствами.

— Или когда вам нужен закадровый голос, чтобы склеить две несклеиваемые сцены, — сказала я.

— …Или это, да.

Меня усадили в кресло. Загорелся красный огонёк — тот самый, что вспыхивает ровно за секунду до того, как тебе станетпо-настоящему неловко.

— Расскажи на камеру, зачем ты пришла на шоу, — попросил голос из динамика. Женский, ровный, с той ленцой, с какой говорят люди, давно отвыкшие, что им возражают.

Я посмотрела в объектив и улыбнулась так искренне, как умею только в кадре.

— Я пришла за любовью, — сказала я. — Большой, настоящей и, желательно, при хорошем свете.

Я могла бы добавить, что будет с этой фразой дальше: её подложат под рояль, скрипки вступят ровно на слове «любовь», и к финалу сезона вся страна решит, что я мечтала об этом

Но это я оставила при себе.

Пауза в динамике длилась ровно столько, сколько нужно человеку по ту сторону, чтобы решить: влепить мне выговор или прибавку.

— Интересно, — сказал голос наконец. — Очень интересно.

И вот тут, честно признаюсь, я впервые слегка занервничала. Потому что «интересно» из уст продюсера — это не комплимент.

Этодиагноз.

После него люди обычно либо становятся звездой сезона, либо плачут в той самой каморке с заботливо выставленными платочками.

* * *

Хозяйку голоса я увидела через пять минут — в коридоре, где собирали участниц.

Марго оказалась невысокой женщиной в безупречном костюме и с выражением лица человека, который видел всё и остался этим скорее раздражён, чем впечатлён.

Она прошла мимо, не сбавляя шага, окинула меня одним взглядом — быстрым, оценивающим, считающим рейтинг в реальном времени, — и бросила в гарнитуру кому-то невидимому:

— Эту — в центр. У неё лицо, котороеспорит.

Я решила пока считать это комплиментом. Так было спокойнее жить.

В коридоре уже толпились девушки. Много.

Красивые той одинаковой красотой, которую дают один и тот же визажист и одна и та же мечта.

Я пристроилась к стене и занялась любимым делом — наблюдением и тихим злословием про себя.

— Снежана, — представилась мне тут же высокая брюнетка, протянув руку так, будто давала её для поцелуя. — Снежана пришла сюда не играть.

— А что Снежана пришла делать? — уточнила я, отметив на всякий случай, что Снежана говорит о себе в третьем лице, как памятник — о собственномпостаменте.

— Снежана пришлапобеждать. — Она оглядела меня сверху вниз и, судя по разочарованию на лице, угрозы не обнаружила. — А ты, милая, не нервничай. Кто-то же должен оттенять остальных.

— Какое облегчение, — сказала я. — Всю жизнь мечтала о ролифона. Могу оттенять прямо в кадре, не двигаясь.

Снежана подарила мне улыбку, в которой тепла было ровно столько, сколько в открытой дверце холодильника, и уплыла знакомиться с теми, кто, по её подсчётам, мог на что-нибудь сгодиться.

Я мысленно вписала её первой строкой в будущий репортаж: «Угроза номер один. Умеет плакать по команде. Любит себя — без взаимных обязательств».

Чуть в стороне парень в идеально отглаженной рубашке поднимал кому-то упавшую сумку и говорил при этом что-то настолько правильное, что три девушки рядом вздохнули синхронно, как хорошо спетый хор.

Я вписала и его. «Денис. Слишком хорош, чтобы быть правдой. Проверить на батарейки».

Профессиональная привычка. От неё, как и от изжоги, лекарства пока не придумали.

* * *

— Внимание, участники! — Алина хлопнула в ладоши. — Сейчас короткий брифинг, а потом — церемония! Ужасно волнительно!

«Волнительно» — ещё одно слово из их словаря. В переводе на человеческий: «мы три дня репетировали, в какой именно момент вы заплачете».

Нам объяснили правила. Я могла бы пересказать их с закрытыми глазами и с лёгким похмельем, но дослушала из вежливости.

«Алгоритм совместимости» — аппарат, который внешне отличался от микроволновки только ценой и амбициями, — разобьёт нас на пары.

Дальше каждую неделю испытание: на доверие, на близость, на то, насколькоубедительно вы смотритесь вдвоём.

В конце недели голосуют зрители и «детектор совместимости». Самая неубедительная пара отправляется домой. Финальная пара забирает приз.

Иными словами, парой нас как бы назначат. Но парой нам предстоитстать.

На глазах у страны. Под угрозой публичного провала. Ради приза.

Я слушала и почти умилялась.

Они построили целую машину, чтобы заставить чужих людей изображать любовь под софитами и угрозой вылета, — и назвали это шоу о любви.

Цинично, отлаженно, прибыльно.

У меня заранее чесались руки и третий абзац репортажа.

— Вопросы? — спросила Алина.

— Один, — сказала я. — Когда вы говорите «детектор совместимости» — это правда прибор? Или там за ширмой сидит человек и жмёт на кнопки в нужный момент?

В коридоре стало тихо. Несколько девушек посмотрели на меня так, будто я при детях усомнилась в существовании Деда Мороза и заодно намекнула, кто на самом делекладёт подарки.

— Это запатентованная технология, — холодно сказала Алина.

— Ну конечно, — кивнула я.

«Так и запишем, — мысленно отметила я. — „Запатентованная". В кавычках».

* * *

А потом нас построили — девушек по одну сторону, мужчин по другую — знакомиться перед церемонией. И я, по привычке, принялась считывать ряд напротив.

Парень в очках — нервничает, теребит манжету, продержится недели две, максимум до первого испытания на смелость.

Качок, у которого бицепс явно вёл переговоры вместо него, — продержится дольше, чем заслуживает, по чисто декоративным соображениям.

Денис — улыбается ровно той улыбкой, что я уже занесла в блокнот. Ещё один, ещё…

И тут я споткнулась взглядом.

Третий слева стоял, сунув руки в карманы, чуть в стороне от остальных — так стоят люди, которым неуютно, но которые годами учились делать вид, что им всё равно и вообще они тут случайно проходили.

Высокий. Плечи, под которые этот свет, кажется, ставили отдельным распоряжением. Тёмные волосы, лёгкая щетина.

И улыбка — та самая, отрепетированная домиллиметра, от которой, по слухам, тают даже операторы.

Я знала эту улыбку. Яписала про эту улыбку.

«Обаяние без задней мысли — потому что мысль, судя по всему, там и не ночевала».

Заголовок принёс мне восемьдесят тысяч просмотров и одно очень нервное письмо от его пресс-службы.

Максим. Тот самый, которого год назад я аккуратно, абзац за абзацем, размазала тонким ровным слоем по всему рунету.

Он поднял голову. Лениво, по-хозяйски скользнул взглядом по ряду девушек — как человек, давно привыкший, что на него смотрят, обычно с придыханием. И наткнулся на меня.

Улыбка дрогнула. Чуть-чуть. На какие-тополмиллиметра.

Но я профессионал. Я заметила.

«О нет», — подумала я очень отчётливо и оченьцензурно, потому что нас уже снимали.

Потому что одно дело — приехать на шоу о любви, чтобы написать, как ловко там всё подстроено.

И совсем другое — обнаружить в ряду напротив единственного человека на планете, у которого были все основания подстроить что-нибудьлично мне.

Глава 2: Алгоритм не ошибается

Нас вывели в студию под музыку, от которой хотелось одновременно влюбиться и сознаться в неуплате налогов.

Декорации добавили пафоса. Из дым-машины полз туман. Сердце из лампочек теперьпульсировало — кто-то наконец подключил его к розетке.

А посреди всего этого великолепия стоял ведущий — назову его Артур — с зубами такой белизны, что ими можно было бы освещать студию, если вырубят свет.

— Добро пожаловать на церемонию совместимости! — пропел Артур в камеру. — Сегодня ваши судьбы решиталгоритм!

Я скосила глаза на

Но в кадре коробка выглядела внушительно. В кадре тут всё выглядело внушительно. На то и расчёт.

Девушки стояли по одну сторону, мужчины — по другую. Как на школьной дискотеке, только ставки выше, а камер вокруг больше, чем у иного небольшого государства.

Снежана выдвинулась в первый ряд и не сводила глаз с третьего слева. Снего. Облизывалась, почти не скрываясь, — видимо, уже прикинула, сколько подписчиков приносит роман со звездой.

В каком-то смысле я её понимала. Холодный расчёт. Уважаю.

А он на Снежану не смотрел.

Он смотрел на меня — спокойно, в упор, без тени той улыбки, которой одаривал камеры. И от этого взгляда мне захотелось проверить, на все ли пуговицы я застёгнута.

* * *

— Первая пара! — объявил Артур, и коробка для приличия мигнула.

Дальше начался цирк. Алгоритм «соединял сердца», Артур делал драматические паузы, в которых можно было состариться, а пары сходились в центре под аплодисменты, добавленные, я уверена, уже на монтаже.

Блондинка с пышной укладкой досталась тому самому качку — оба выглядели счастливыми ровно настолько, насколько счастлив человек, выигравший в лотерею набор кастрюль.

Я считала пары и выдыхала. Ещё не я. Ещё не я. Может, обойдётся — может, меня сольют с парнем в очках, и я спокойно напишу свой репортаж, ни разу не подойдя к…

— И наша центральная пара вечера, — пропел Артур, и пауза затянулась так, что я успела передумать всю свою жизнь. — Вероника! И… Максим!

Где-то слева тихо, но отчётливо хрустнуло. То ли Снежана, то ли мои нервы. Возможно, и то и другое.

Зал зааплодировал. Камеры развернулись.

А я пошла к центру — туда, где меня ждал человек, которого я год назад аккуратно похоронила в шестистах словах.

И вот я стою рядом с ним. Близко. Ближе, чем мне когда-либо хотелось стоять к тому, кого я лично закопала.

И тут со мной случилось нечто унизительное.

Его — не знаю, как это называют в романах, которые я принципиально не читаю, — аура накрыла меня целиком. От него пахло чем-то дорогим, тёплым и до обидногоприятным.

Плечи вблизи оказались ещёвозмутительнее, чем издали. Щетину, кажется, отдельно согласовывали с отделом, ответственным за женскую нервную систему.

Красивый. Чёрт бы его побрал. Очень.

Я презирала себя ровно три секунды. Потом взяла себя в руки — я всё-таки профессионал — и напомнила, что красивая обёртка ничего не значит. Я про это, между прочим, целую колонку написала. Почти с графиками.

— Улыбайся, — произнёс он одними губами, не роняя фирменной улыбки. — Нас снимают.

— Спасибо, я в курсе, как работает телевидение, — так же тихо ответила я, растягивая губы в нечто, что монтаж потом выдаст за нежность.

— О, ты много о чём в курсе. — Он чуть склонился ко мне, и зал наверняка решил, что звезда шепчет паре что-то трепетное. — Особенно про меня. Восемьдесят тысяч просмотров, если не ошибаюсь. «Обаяние без задней мысли». Хороший заголовок. Запоминающийся.

Пол слегка качнулся под моими крайне непрактичными каблуками.

Он знал.

* * *

— Пообщайтесь, познакомьтесь поближе! — прощебетал Артур, и нас, как и остальных, отправили «к диванчикам» — в зону, где пары обязаны ворковать, пока операторы вылавливают первые искры.

Искры он мне обеспечил сразу.

— Расслабься, — сказал Макс, едва мы оказались чуть в стороне от ближайшего микрофона. Улыбка с лица не сходила — для камер, — но глаза были холодные. — Не дёргайся. Я тебя не сдам.

— Сдашь — кому? — Я тоже улыбалась. У меня, между прочим, тоже имеется лицо для кадра. — Продюсерам? Боюсь, им же хуже. Журналист в эфире, который видит их кухню насквозь, — это, кажется, называется рейтинг.

— Я не про продюсеров. — Он отпил из бокала, который кто-то заботливо вложил ему в руку для красоты. — Я про то, что фото твоего в сети нет. Ни одного. Я искал.

— Искал моё фото? — Я приподняла бровь. — Как трогательно. А я-то думала, тебя возбуждают только пресс-релизы про самого себя.

— Я искал, кто меня закопал. — Голос ровный, ни одной лишней ноты. — После твоей колонки у меня сорвались два контракта. Согласись, было любопытно увидеть в лицо человека, который умеет так… аккуратно. И вот мы здесь. Какое совпадение.

— Космическое, — кивнула я. — Прямо алгоритм расстарался.

— Вот и я о том же. — Он наклонился ближе, и я почувствовала идущее от него тепло — и в эту секунду возненавидела физику как науку. — Так что давай начистоту, Вероника. Ты приехала сюда не за любовью.

— А ты — за ней, — парировала я. — Понимаю. После такого падения только и остаётся, что искать чистое чувство в павильоне с дым-машиной.

Что-то дрогнуло у него в челюсти. Зацепила. Отлично. Когда нервничаю я, мне спокойнее, если рядом нервничают тоже.

— Меня попросили, — сказал он. — А тебе нужен материал. И я даже знаю какой. «Как всё устроено изнутри, репортаж специально для вас». Угадал?

Я молчала ровно на полсекунды дольше, чем следовало. Этого хватило.

— Угадал, — спокойно констатировал он и улыбнулся ужепо-настоящему — а эта улыбка, без камер, оказалась куда опаснее отрепетированной. — Тогда условимся. Пиши что хочешь. Про шоу, про продюсеров, про дым-машину, про коробку с лампочкой. Но не про меня. Меня твоё перо один раз уже достаточно… аккуратно обслужило.

— И с чего ты взял, что я соглашусь?

— С того, — он качнул головой в сторону камер, — что мы теперь пара. Тонет одна половина — тонут обе. Тебе нужен материал — значит, нужно остаться в игре. А остаться в игре ты можешь только со мной. — Он развёл руками с видом человека, у которого на руках все карты, да ещё пара в рукаве. — Добро пожаловать в совместимость.

Я открыла рот, чтобы ответить так, чтобы запомнил.

— Дорогие пары! — врезался в эфир голос Алины. — А теперь — по комнатам! Напоминаю: одна пара — одна спальня. Сближайтесь!

Одна спальня.

Я медленно повернулась к человеку, с которым меня только что обязали делить не только эфирное время, но и квадратные метры с подозрительно ограниченным числом кроватей.

Он улыбался. И только теперь я заметила: у него ямочка. Одна. С правой стороны.

«Чёрт бы побрал и её тоже», — подумала я.

— После тебя, — сказал Макс и сделал приглашающий жест.

Глава 3: Демилитаризованная зона

Спальня оказалась именно такой, какой её представляют люди, никогда не видевшие настоящих спален.

Лепестки роз по полу — кто-то

Свет, приглушённый до состояния «или романтика, или я сейчас усну».

Свечи, которые на поверку оказались лампочками, — потому что живой огонь плюс тридцать перевозбуждённых участников равно сводка происшествий.

И кровать.

Одна. Большая. Но решительноодна.

Она стояла посреди комнаты с таким видом, будто заранее знала, что станет полем боя, и даже слегка этого ждала.

Я насчитала четыре камеры. И это только те, что нашла сразу. Где-то наверняка пряталась пятая — для крупных планов, ради которых всё и затевалось.

То есть даже здесь мы не одни. Даже здесь — в эфире.

— Уютно, — сказал Макс, бросая сумку на кровать так, словно столбил участок. — Особенно лепестки. Обожаю, когда пол пахнет похоронами.

— Это розы, — сказала я.

— Я и говорю.

Надо же. Шутка. У него.

Я бы записала, но он бы заметил.

* * *

— Спать здесь буду я, — сообщила я, кивнув на кровать. — Ты — вон там.

— Где «там»? — Он огляделся.

«Там» предлагало на выбор пуфик размером с обиду и узкий диванчик, на котором Макс поместился бы, только если сложить его вдвое и отдельно сдать ноги в багаж.

— Это твои трудности, — мило сказала я в ближайшую камеру. — Дорогой.

— Дорогая. — Он улыбнулся так, что женская половина страны, надо полагать, синхронно вздохнула. — Мы пара. Пары спят вместе. Иначе наш «детектор совместимости» — а он, как мы помним, прибор крайне чуткий — учует фальшь, и нас сольют первыми же. Ты этого хочешь? Уехать домой в первую ночь, без своего репортажа?

Я ненавидела, когда он оказывался прав. К счастью, пока это случалось редко.

— Ладно, — процедила я. — Кровать делим. Но между нами — граница.

Я собрала все подушки, какие нашла в радиусе поражения, и выстроила по центру кровати вал. Демилитаризованную зону. Линию, за которую — ни ногой, ни рукой, ни фирменной улыбкой.

Макс оценил сооружение с видом эксперта.

— Это, — сказал он, — самая неромантичная баррикада, что я видел. А я видел оборону на чемпионате.

— Спасибо. Я старалась.

— Вопрос. — Он стянул через голову футболку — буднично, как человек, привыкший раздеваться при свидетелях с пультами, — и я очень, очень внимательно изучила потолок. — Твоя граница работает в обе стороны? Или только защищает тебя от меня?

— В обе, — сказала я потолку. Потолок был хороший. Белый. Безопасный.

— Жаль, — донеслось из-за вала. — А то у тебя был шанс.

— На что?

— Сама придумай. Ты же у нас по придумыванию.

* * *

Свет погасили в одиннадцать — по расписанию, как в санатории строгого режима.

Я лежала на своей половине, спиной к подушечному валу, и слушала, как дышит человек по ту сторону. Ровно. Спокойно. Возмутительно спокойно — будто делить постель с врагом для него обычный вторник.

— Ты не спишь, — сказал он в темноту. Не вопрос.

— Сплю.

— Врёшь. У спящих дыхание другое. — Пауза. — Я много чем в жизни занимался, но усыплять людей пока не научился. Хотя моя бывшая сказала бы, что зря скромничаю.

Я фыркнула раньше, чем успела решить, смешно это или нет.

Несколько минут мы молчали. И в этой тишине со мной творилось что-то совсем уж предательское.

Тело меня не спрашивало. Оно жило отдельной жизнью — ловило в темноте его тепло, запах, ровный звук дыхания — и отзывалось так, как ему было веленоне отзываться.

Где-то внизу живота тянуло — тягуче, тёмно и совершенно неприлично, — и это не имело ни малейшего отношения ни к репортажу, ни к здравому смыслу, ни вообще к чему-либо, что я могла бы потом вписать в колонку без ущерба для остатков самоуважения.

Я лежала и злилась. На него. На себя. На полметра подушек, которые из надёжного вала вдруг превратились в издевательскитонкую преграду.

Темнота странно меняет правила: в ней почему-то проще задать вопрос, который при свете застрял бы в горле.

— Слушай, — сказала я тише, чем собиралась. — Раз уж мы всё равно тут. Что у тебя на самом деле случилось? В смысле — тогда. Скандал.

Тишина по ту сторону вала стала другой. Плотнее.

— А ты не в курсе? — наконец отозвался он. — Ты же писала. Такподробно.

— Я писала про твоё обаяние, — сказала я. — Про скандал писали все. Я просто… — Я осеклась. — Неважно.

— Договаривай. Раз начала.

— Я просто больше не уверена, что всё было так, как все написали.

Долгая пауза. Я почти слышала, как он решает, сколько мне можно.

— Спокойной ночи, Вероника, — сказал он наконец.

И это «спокойной ночи» прозвучало так устало и такпо-человечески, что я впервые за весь вечер не нашлась с ответом. Человек из моей колонки так говорить не умел. Человек из моей колонки вообще был картонным — я сама его таким нарисовала. Удобным. Плоским. Из тех, кого не жалко.

А этот дышал в темноте совсем не как картон.

Это, честно говоря, был непорядок.

* * *

Под утро — не знаю, во сне или уже нет — подушечный вал предательски съехал.

И моя рука оказалась там, где ей быть категорически не полагалось: на чужом тёплом плече.

Я отдёрнула её, как от раскалённого утюга.

Он не шевельнулся. Но я была почти уверена — почти, — что он не спит. Что лежит и улыбается в темноту своей единственной ямочкой. И что эту мелкую победу он мне ещё припомнит.

Я перелегла на самый край, вцепилась в матрас и до рассвета вела с собой строгую разъяснительную беседу о том, что тепло чужого плеча — это просто физика. Теплопередача. Школьная программа. Ничего личного.

Беседа, скажу честно, прошла так себе.

* * *

Утром под дверь подсунули конверт. Розовый. С сердечком.

«Первое испытание: расскажите, как вы познакомились, — так, чтобы поверила вся страна».

Я перечитала дважды.

Формально мы познакомились вчера. А по сути — год назад. Просто знакомство вышло заочным и, скажем так, односторонним: я написала про него колонку, он собрал досье на журналиста.

Целый год мы были знакомы ровно так, как бывают знакомы по разные стороны баррикад: он знал моё имя, я знала его слабые места.

И вот эту нежную предысторию нам предстояло превратить — на камеру, под скрипки — в историю большойлюбви.

Из всего, что имелось у нас на двоих, в наличии были год взаимной неприязни и одна ночь, поделённая подушечным валом.

«Чудно, — подумала я. — Просто чудно».

Глава 4: Первое испытание

Утро в «Паре по расчёту» начиналось не с кофе, а

Тридцать человек, накануне впервые друг друга увидевших, теперь по всем углам дома лихорадочно сочиняли, как они влюбились.

Зрелище было — закачаешься: будто кто-то согнал в одно помещение три десятка двоечников и объявил, что через час экзамен по предмету, которого не было в расписании.

Я ходила между ними и собирала материал. Точнее, делала вид, что разминаю ноги после ночи на самом краю кровати — а ночь была отдельной историей, которую я предпочла бы не вспоминать, особенно ту её часть, где моя рука оказалась на чужом тёплом плече.

На самом же деле я подслушивала. На это у менянюх.

В дальнем углу Снежана дрессировала напарника. Достался ей Гарик — фитнес-блогер с шеей шире головы и взглядом человека, который однажды посмотрел в зеркало и с тех пор не отвлекался ни на что другое.

— Нет, — втолковывала Снежана. — Ты увидел меня изамер. Понял? Замер. Время остановилось. Покажи, как ты замираешь.

Гарик замер. Получилось похоже на то, как зависает старый телефон: вроде картинка есть, а внутри уже ничего не происходит.

— Ещё раз. С чувством.

Гарик замер с чувством. Стало хуже.

— Снежана работает с тем, что есть, — вздохнула Снежана куда-то в потолок, где, по её расчётам, жил бог реалити-шоу. Камера на стене сочувственно моргнула красным глазом.

Чуть дальше Денис — тот самый, «слишком хорош, проверить на батарейки», — репетировал со своей парой, тихой девушкой по имени Алёна, и репетировал так гладко, что у меня свело зубы. Они уже знали, кто что скажет, на какой секунде он накроет её ладонь своей и куда при этом посмотрит. Безупречно.

Настолько безупречно, что я мысленно дописала в блокнот: «Денис. Батарейки на месте. Возможно, прилагается и пульт. И инструкция на трёх языках».

А парень в очках — я мысленно звала его Очкариком, потому что имена тут запоминать было нерентабельно, — со своей парой никак не мог сойтись в показаниях.

— Мы встретились в кафе, — говорил он.

— В библиотеке, — поправляла она.

— …В библиотечном кафе, — сдавался он.

— В библиотекенет кафе.

— В хороших есть.

Я поставила им мысленную галочку. Эти уйдут первыми. Амёбы не выживают в дикой природе телевидения — их съедают ещё на стадии знакомства, прямо в кадре, под аплодисменты, добавленные на монтаже.

Была ещё одна пара, на которую я смотрела с почти научным интересом: двое, знакомые трое суток и уже ведущие себя как супруги на восемнадцатом году неудачного брака. Он закатывал глаза, она поджимала губы, между ними можно было сушить бельё — такое плотное висело напряжение.

По крайней мере, хоть кто-то здесь не притворялся, что всё хорошо. Я почти зауважала.

* * *

— Ну? — Макс привалился плечом к стене рядом со мной и скрестил руки. Для камер — расслабленный, влюблённый, отпускник. Вблизи — собранный и холодный, как перед штрафным на последней минуте. — Какую версию даём?

— Только не трогательную, — отрезала я. — Меня стошнит в прямом эфире. И вотэто уже будет рейтинг, какого они тут сроду не видели.

— Хорошо. Тогда так: я тебя спас.

— От чего?

— Придумаем. Поскользнулась. Упала. Тонула. Я подоспел.

— Я не тону, — сказала я. — Я журналист. Я создаю ситуации, в которых тонутдругие. Причём с удовольствием.

— Ладно. Я вытащил тебя из горящего здания.

— Ты, с твоей-то спортивной травмой колена?

— Откуда ты знаешь про колено? — Он прищурился.

— Я о тебе писала, — напомнила я сладко. — Я знаю про тебя такое, чего не знает твой массажист. Например, что в две тысячи… неважно, ты пропустил полсезона и очень нервничал по этому поводу в одном неосторожном интервью.

Он смотрел на меня сверху вниз — это у него выходило особенно обидно, учитывая разницу в росте, которую природа явно распределяла без меня.

— Знаешь, что самое жуткое? — сказал он. — Что мне это сейчас почти польстило.

— Не привыкай. Это была угроза, а не комплимент.

— Вернёмся к делу. Нам нужно выглядеть как люди, которым друг друга хотя бы не противно.

— И твой потолок — «я тебя спас»? Серьёзно? Это сценарий из методички для второго класса. «Сильный мальчик помог слабой девочке, девочка восхитилась». Тебе сколько лет?

— Тридцать пять. И за тридцать пять лет, представь, эта схема ни разу не подвела.

— Потому что ты тестировал её на тех, кто восхищается бицепсом. Я не из них.

— Я заметил, — сказал он. — Поверь, яочень хорошо заметил.

Что-то в его тоне заставило меня на секунду замолчать. Не зло. Скорее устало. Как будто он и правда заметил — и не только отсутствие восхищения.

— Импровизируем, — буркнула я, чтобы сменить пластинку. — Я хорошо вру под давлением. Профессиональное.

— Вот этого, — сказал Макс, — я ибоюсь больше всего.

* * *

Пары выходили на сцену по очереди, и я, признаться, почти получала удовольствие. Бесплатный театр абсурда, и я в первом ряду.

Снежана с Гариком разыграли целый спектакль. Она «случайно» уронила платок; он поднял его в замедленной съёмке, будто платок весил центнер; оба уставились вдаль с таким значением, словно за их спинами вот-вот взойдёт не солнце, а спонсор. Снежана прижала руку к груди и сообщила стране, что поняла: это судьба, в первую же секунду. Гарик подтвердил, что тоже что-то понял. Что именно — уточнять не стали, и правильно сделали.

Зал хлопал. Снежана послала воздушный поцелуй. Себе.

Очкарик с напарницей довели до сцены свою сагу про кафе-библиотеку и окончательно запутались в том, кто кого первым заметил.

— Я увидел её у стеллажа с поэзией, — начал он вдохновенно.

— Это была кулинария, — поправила она.

— …У стеллажа с кулинарной поэзией.

Артур улыбался всё напряжённее, и улыбка его потихоньку приобретала качество гипса.

Та самая «семейная» пара отыграла свою историю знакомства так, будто давала показания на бракоразводном процессе: сухо, по фактам, с взаимными уточнениями «а вот тут ты привираешь». Это, как ни странно, оказалось самым честным выступлением вечера.

Я почти прослезилась.

От смеха.

— А теперь, — наконец пропел Артур, и в голосе его прорезалось облегчение пополам с предвкушением, — Вероника и Максим! Расскажите стране, как вы нашли друг друга.

Свет. Камеры развернулись. Сердце из лампочек на стене запульсировало чаще, заботливо подсказывая зрителю, что вот сейчас будет нежно.

Макс взял меня за руку — тепло, уверенно, напоказ. Я улыбнулась так, будто всю сознательную жизнь готовилась именно к этому моменту.

«Только не спасение из горящего здания, — мысленно взмолилась я. — Только не».

— Это, — начал он, глядя мне прямо в глаза, — долгая история.

«Горящее здание. Сейчас будет горящее здание».

— Она написала обо мне. Ещё до того, как мы встретились. Целую

Зал притих. Я застыла. Он что, серьёзно собрался…

— Я прочитал её всю, — продолжил Макс, не отпуская ни моей руки, ни моего взгляда. Голос ровный, низкий, без единой фальшивой ноты — и я с ужасом поняла, что играть он умеет не хуже меня. — От первого слова до последнего. Несколько раз. Не мог остановиться. Всё думал: кто эта женщина, которая видит меня воттак.

«Так» — это «насквозь и без капли жалости», вообще-то.

Я лично это «так» затачивала три вечера.

Но в его исполнении оно прозвучало как признание в любви, и зал тихо, синхронно растаял. Где-то слева ахнула Снежана — от злости, готова поспорить на весь гонорар.

И тут — я даже не успела засечь момент — я поймала себя на том, что играю в ту же игру. Хуже того: что играю с удовольствием.

— А я, — услышала я собственный голос, спокойный и глубокий, — написала ту статью, потому что не могла выкинуть его из головы. Целую неделю. Это страшно мешало работать.

Чистая правда, между прочим. Просто тогда причина была другой. Тогда он мешал мне работать, потому что я злилась. А не потому, что у него, оказывается, бывает вот такой взгляд — когда вся отрепетированность вдруг сходит с лица, и остаётся что-то живое и неудобное.

Он чуть сжал мою ладонь. Не для камер. Я почувствовала разницу — кожей, до самого локтя.

И вот тут случилась эта проклятаяискра.

Та самая, про которую я в десяти колонках доказывала, что её не существует, что её собирают на монтаже из тёплого света и вовремя вступивших скрипок.

Так вот: никакого монтажа не было.

Был его взгляд, в котором на одну секунду исчезла вся игра.

Была моя рука в его руке.

И было тянущее, тёмное, совершенно неуместное чувство, что, наклонись он сейчас, — я не отстранюсь. И, что хуже, не захочу.

Он не наклонился.

Слава богу. Или жаль. Я честно не успела определиться, а это, согласитесь, само по себе диагноз.

— Снято! — заорал кто-то за камерами голосом человека, поймавшего золотую рыбку. — Гениально! Это в эфир, целиком!

Я выдернула руку так резко, будто она была не моя.

* * *

Марго материализовалась рядом — как обычно, из ниоткуда и решительно не вовремя.

Она оглядела нас с тем выражением, с каким оценивают удачно купленные акции, которые на глазах растут в цене.

— Вот, — сказала она. — Вотэто мне и нужно. Держите градус. Не сбавляйте. — И, уже отворачиваясь, бросила через плечо: — В конце недели — первое голосование. Кто-то поедет домой. Постарайтесь, чтобы не вы. Хотя за вас, голубки, я спокойна.

И растворилась в полумраке студии, как умеют только продюсеры и недобрые предчувствия.

— Спокойна она, — пробормотала я, разглядывая собственную ладонь так, будто та меня предала. Она, собственно, и предала. В прямом эфире. На всю страну.

— Эй. — Макс смотрел на меня странно. Уже без улыбки, без камеры, без Артура с его гипсовым оптимизмом. — Там, в конце… это было по сценарию?

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь хлёсткое, профессиональное, окончательное.

— А у тебя? — спросила я вместо этого.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Ни один не ответил.

И это молчание — длинное, плотное, неудобное — напугало меня сильнее любого голосования. Потому что на голосовании хотя бы понятно, кто кого выгоняет.

А тут было совершенно неясно, кто кого уже выгнать не сможет.

Глава 5: Жизнь в аквариуме

Оказалось, что главное умение участника реалити — не любить, не интриговать и даже не плакать по команде.

Главное умение — ждать.

Жизнь в доме делилась на две неравные части.

Десять минут, когда что-то происходит.

И остальные двадцать три часа пятьдесят минут, когда тридцать взрослых людей слоняются между бассейном, кухней и диванами цвета пыльной розы и старательно делают вид, что камеры — это просто такая мебель. С красными глазами. Которая никогда не моргает и всё про тебя помнит.

Я называла этоаквариумом. Мы все плавали в подсвеченной воде, открывали рты, изображали бурную внутреннюю жизнь — а снаружи кто-то стучал по стеклу и решал, кого сегодня выловить сачком и выпустить обратно в дикую природу, к ипотеке и обычным, неподсвеченным завтракам.

До голосования оставалась почти целая неделя — неделя, которую полагалосьпрожить. На камеру. Убедительно. И за эту неделю каждая пара должна была доказать стране, «детектору совместимости» и самой себе, что она пара.

Это, как выяснилось, и есть самое трудное в шоу про любовь.

Не «влюбиться». А «не выйти из роли» в очереди за кофе, когда ты не выспалась, а твой «любимый» взял последний нормальный круассан.

Хотя нет. Про круассан — это уже другая история. К ней мы ещё вернёмся, к моему глубокому неудовольствию.

* * *

Дважды в день нас загоняли в исповедальню — делиться чувствами. Чувство у меня было ровно одно, стабильное: профессиональныйзуд. Но камера, как всегда, ждала других.

— Расскажи, как у вас с Максимом, — попросил знакомый ленивый голос. Я уже узнавала его без подсказок. Голос редактора смены, женщины, которая, судя по интонациям, повидала на этой работе всё и теперь относилась к человеческим эмоциям как кладовщик к ассортименту.

— Прекрасно, — сказала я с лицом женщины, у которой и правда всё прекрасно. — Он внимательный. Сегодня утром отдал мне последний нормальный круассан, а себе взял тот, что с краю, подгоревший.

Это, кстати, было правдой. Я до сих пор не понимала, зачем он так сделал. Списала на камеры. На всякий случай списала ещё раз. Потом, для надёжности, третий.

— А что тебе в нём особенно нравится?

Мне особенно нравилось, что он молчит по утрам и не лезет с разговорами, пока я не выпью первую чашку.

Мне особенно нравилось, как он хмурится, когда думает, что его никто не видит, — будто решает в уме что-то тяжёлое, и это «что-то» совсем не вяжется с человеком из моей колонки.

Мне особенноне нравилось, что я всё этозаметила. И запомнила.

— Глаза, — сказала я камере. Универсальный ответ. Под него монтируется что угодно: и нежность, и тоска, и сцена с дождём за окном, которого тут нет.

Голос в динамике помолчал, явно разочарованный. Голосу нужны были скрипки, дрожащий подбородок, слеза в углу глаза по моей команде. Но скрипки я берегла.

Для своего репортажа — настоящего, того, что писала по ночам в заметках телефона, пока вторая половина кровати ровно дышала за подушечным валом.

Беда была в том, что в последние записи всё чаще пробиралось

Не «как они манипулируют зрителем при помощи света и тайминга».

А «почему он отдал мне круассан». И «что он там решает по утрам». И «у него родинка под левым ухом, которой не было ни на одной фотографии в его деле».

Это был непорядок. Я подчёркивала такие строчки красным и обещала себе удалить при первой возможности.

Возможностей было сколько угодно.

Я не удаляла.

* * *

Отдельным жанром в моей новой жизни стало совместное существование на территории площадью с теннисный корт и с одной ванной комнатой.

Выяснилось, что Максим — человек привычек. Раздражающе системных.

Он вставал раньше меня, успевал куда-то сходить (тренировка, я полагаю, кто-то же должен поддерживать в форме этот возмутительный комплект плеч), возвращался, занимал ванную ровно на двадцать две минуты и выходил оттуда с видом человека, у которого жизнь под контролем.

— Двадцать две минуты, — сообщила я ему на третий день, демонстративно глядя на несуществующие часы. — Что ты там делаешь? Учишь ванную плавать?

— Привожу себя в вид, за который мне платят, — невозмутимо ответил он, вытирая полотенцем волосы.

Полотенце на бёдрах.

Я смотрела строго в стену. Стена была отличная. Кафельная. С нейтральным узором.

— Тебе платят за вид? Я думала, за голы.

— Голы в прошлом, Соболева. Теперь платят именно за вид. Спасибо таким, как ты, кстати, — добавил он легко, без яда, и это было хуже яда. — После определённых статей человеку приходится продавать то, что осталось.

Я открыла рот. Закрыла. Это был, между прочим, очень нечестный приём — говорить такие вещи мимоходом, вытирая голову, чтобы я не успела понять, шутка это или нет.

— Двадцать две минуты — это всё равно бесчеловечно, — сказала я наконец, потому что отступать на готовых позициях легче.

— Граница, — напомнил он, кивнув в сторону спальни, где всё ещё высился наш подушечный вал. — Работает в обе стороны. Ванная — моя демилитаризованная зона. Хочешь — выстрой свою.

— Из чего? Из зубных щёток?

— Прояви фантазию. Ты же у нас попридумыванию.

Он ушёл одеваться, насвистывая, а я ещё минуту стояла, разговаривая с кафелем, и думала о том, что ненависть — штука энергозатратная, а у меня её, кажется, потихоньку начинает не хватать на полный рабочий день.

* * *

К вечеру дом стягивался к бассейну — единственному месту, где разрешалось ничего не изображать, кроме отдыха. Что, разумеется, изображалось особенно усердно: тут отдыхали так, что к концу дня все валились без сил.

Снежана возлежала в шезлонге в самом центре композиции и держала двор. Гарик подносил ей напитки и комплименты; она принимала и то и другое как должное, едва кивая, — королева, которой не повезло с веком и подданными.

— А вы с Максом, — пропела она, когда я проходила мимо, — такиенеожиданные. Кто бы мог подумать. Серьёзная такая девочка, в закрытом купальнике, — и наша звезда. — Она улыбнулась, демонстрируя безупречные зубы и небезупречные намерения. — Это надолго, как считаешь? Просто… ну, не очень вы смотритесь. Он — это он. А ты — ты.

— Понятия не имею, — честно ответила я. — Я плохо предсказываю чужие чувства. В отличие от тебя — ты, я смотрю, уже всё посчитала.

Снежана моргнула. Гарик на всякий случай тоже моргнул, хотя к нему вопросов не было.

— Держи. — Рядом возник Денис с двумя бокалами и протянул один мне. Возник он вовремя и красиво, как умеют только люди, заранее продумавшие мизансцену. — Ты весь день на ногах. Подумал, пригодится.

Вот это уже было опасно.

Денис вблизи оказался ещё правильнее, чем издали: внимательный, тёплый, гладкий, без единой трещинки, через которую можно было бы заглянуть и понять, что у него там внутри.

Я в идеальных мужчин не верю — по работе слишком часто видела, что у них обычно стоит в подвале. Но бокал взяла. Невежливо отказываться от улик.

— Спасибо.

— Если что — я в соседнем домике, — улыбнулся он, и улыбка была ровно настолько тёплой, насколько надо, ни градусом больше. — Заходи. Если станет… невыносимо.

И тут над моим плечом выросла тень. Знакомая. Возмутительно широкая.

— Не станет, — сказал Макс, опуская ладонь мне на поясницу — лениво, по-хозяйски, абсолютно для камер. И всё же я почувствовала каждый палец в отдельности, будто их пронумеровали и представили лично. — Правда, дорогая?

— Абсолютно, дорогой, — пропела я, не дрогнув. У меня тоже, между прочим, имеется лицо для кадра, и оно у меня хорошее.

Денис улыбнулся, кивнул нам обоим с одинаковой безупречной теплотой и уплыл — спасать котят в другую часть бассейна. Я повернулась к Максу, не снимая с лица влюблённого выражения.

— Ревнуешь? — тихо спросила я. Просто чтобы посмотреть, что будет. Исследовательский интерес.

— Слежу за реквизитом, — так же тихо ответил он, и улыбка для камер не сдвинулась ни на миллиметр. — Ты — мой пропуск в финал. Не хочу, чтобы тебя умыкнул человек, который носит бокалы с таким видом, будто спасает их от пожара.

— То есть это не ревность.

— Этологистика.

— Конечно, — сказала я. — Так и запишем. «Логистика». В кавычках.

Что-то дрогнуло у него в челюсти — та самая маленькая мышца, которую я уже начинала нежно любить отдельной любовью. Она врала куда хуже, чем он. И каждый раз сдавала его с потрохами.

— Убери руку, — сказала я сладко, всё так же в кадре.

— Не могу, — ответил он сладко. — Нас снимают. Логистика.

Рука осталась. Я, к собственному отвращению, не очень-то возражала.

* * *

Ночью аквариум затихал. Камеры не спали, но хотя бы делали вид — переходили в «ночной режим» и снимали всё в зелёном, как в кино про десантников и про людей, которым не спится по уважительным причинам.

— Не спишь, — сказала я в темноту. На этот раз — я.

— Думаю, — отозвался Макс из-за вала.

— О чём думает звезда перед сном? О подписчиках? О том, какой ракурс выгоднее?

— О том, что ты сегодня весь день что-то записывала в телефон, — сказал он. Пауза. — Это про шоу. Не про меня. Мы договаривались.

— Про шоу, — подтвердила я. И, неожиданно для себя самой, добавила: — В основном.

Тишина за подушечным валом стала другой. Внимательной. Будто кто-то по ту сторону приподнялся на локте.

— Что значит «в основном»?

— Ничего не значит. Спи.

Он не стал давить. Не вцепился, не устроил допрос с пристрастием, не вытянул из «в основном» всё до последней капли, как сделал бы любой нормальный человек, почуявший слабину. Он просто помолчал. И вот это — что не стал — почему-то добило меня сильнее любого допроса.

Человек из

— Спасибо за круассан, — сказала я в зелёный потолок. Сама не знаю зачем. Видимо, темнота действительно меняет правила.

— Он был подгоревший, — отозвался Макс не сразу.

— Я заметила. Поэтому и спасибо.

Голос его в темноте звучал ниже и без обычной отрепетированной лёгкости.

— Я тебе отдал тот, что лучше, а подгоревший съел сам. Это, Соболева, запомни на будущее. Пригодится, когда будешь писать обо мне в следующий раз.

Я лежала и смотрела в зелёный потолок очень долго.

Записать это в репортаж было нельзя. «Объект отдал корреспонденту лучший круассан» — это не вскрытие индустрии, это рецепт катастрофы. Это вообще никуда нельзя было записать.

Но я почему-то знала, что запомню и так. Без блокнота.

И это пугало меня больше всех камер этого аквариума, вместе взятых.

* * *

К концу недели дом ощутимо залихорадило.

Завтра — первое голосование. Завтра кого-то выловят сачком.

Пары, что всю неделю смотрели в разные стороны, вдруг вцепились друг в друга с отчаянием утопающих, которым только что объяснили, что берег — платный.

Очкарик с напарницей наконец сошлись на единой версии знакомства — застрявший лифт, — но было поздно: лифт, как и они, никуда не ехал и ехать не собирался.

«Семейная» пара, кажется, всерьёз обсуждала, кому достанется общий чемодан после развода, которого ещё не было.

Снежана отрабатывала перед зеркалом три вида слёз: благородные, отчаянные и «я-сильная-но-мне-больно».

А я, гроза постановочной романтики, автор десяти язвительных колонок, поймала себя на мысли, от которой стало по-настоящему неуютно.

Я не хотела уезжать.

Ради репортажа, разумеется.

Мне нужен материал, мне нужен финал, мне нужна развязка, без которой статья — не статья, а полуфабрикат. Исключительно профессиональный, холодный, расчётливый интерес.

Я повторила это про себя трижды, как заклинание.

На третий раз даже почти поверила.

Почти.

Глава 6: Сачок

Вечер вылета в «Паре по расчёту» обставляли так, будто решалась не судьба полутора десятков случайных пар, а как минимум вопрос престолонаследия.

К сумеркам студию перестроили. Сердце из лампочек притушили до тревожного багрового — видимо, чтобы зритель сразу понял: сегодня будет не нежно, сегодня будетдраматично.

Под потолком повисла новая конструкция, в которой я с первого взгляда опознала «детектор совместимости» в его парадной версии: панель размером с холодильник, утыканная огоньками, со шкалой от нуля до ста и стрелкой, которая, готова была поставить весь гонорар, управлялась не наукой, а человеком за пультом по инструкции «нагнетай».

Нас, участников, согнали в гримёрку — приводить лица в состояние «мне страшно, но я держусь».

У большинства получалось без грима.

Я сидела в кресле, пока Алина-редактор нервно сверялась с планшетом, и наблюдала, как дом перед казнью делится на сорта.

Снежана отрабатывала перед зеркалом слёзы. Получалось, надо признать, профессионально — на «отчаянных» даже я почти прониклась, пока не вспомнила, что вижу репетицию.

Очкарик с напарницей сидели рядышком и в последний раз пытались выучить, где же они всё-таки познакомились. Лифт, кафе, библиотека и стеллаж кулинарной поэзии вели за их сердца ожесточённую борьбу, и ни один не побеждал.

«Семейная» пара — те двое, что знакомы трое суток и уже как восемнадцать лет в браке, — сидели в демонстративном молчании, отвернувшись друг от друга, и это молчание было таким насыщенным, что хоть закадровый текст пиши.

* * *

— Нервничаешь? — Макс опустился в соседнее кресло.

Гримёрша тут же налетела на него с пуховкой, и он терпеливо подставил лицо — человек, давно привыкший, что его лицо есть часть рабочего инвентаря.

— С чего бы, — сказала я. — Меня выгонят — я просто напишу, что меня выгнали. Глава так и будет называться: «Как меня выловили сачком».

— А меня?

— А тебя в этой главе будет немного. Эпизодическая роль. «Спутник героини, бывший спортсмен, имя уточняется».

— Жестоко.

— Профессионально.

Он усмехнулся — и пуховка на секунду замерла, потому что усмешка сбила гримёрше всю композицию.

— Слушай. — Он понизил голос так, чтобы не ловили петлички. — На сцене не умничай. Что бы ни спрашивали — держись за меня и улыбайся. Им нужна картинка влюблённой пары. Дадим картинку — останемся. Это…

— …логистика, я помню. — Я закатила глаза. — Ты в курсе, что нормальные люди в таких случаях говорят «доверься мне», а не «дадим картинку»?

— Нормальные люди не сидят в гримёрке перед тем, как фальшивый прибор решит их судьбу, — резонно заметил он. — Так что да. Дадим картинку. Доверься мне. — Пауза. — Выбирай формулировку сама, я не гордый.

И, что хуже всего, на слове «доверься» в его голосе не было ни грамма иронии.

Я предпочла этого не заметить.

Заметила, конечно.

Нопредпочла.

* * *

Нас вывели на сцену под музыку, от которой хотелось сразу во всём сознаться.

Пятнадцать пар выстроились вдоль студии перед багровым сердцем и холодильником-детектором — плечом к плечу, как очередь на эшафот, только по записи и при хорошем свете.

Артур возник в центре, в костюме чуть более торжественном, чем требовала ситуация, и с лицом чуть более скорбным, чем заслуживали обстоятельства.

— Сегодня, — произнёс он, выдержав паузу, в которую можно было сварить и съесть яйцо, — кто-то из вас попрощается с мечтой о любви. И с главным призом. Но прежде давайте узнаем, что думает о ваших чувствах наш беспристрастный «детектор совместимости»!

Холодильник торжественно замигал. Я мысленно помахала рукой человеку за пультом. Держись, коллега. У нас обоих сегодня тяжёлая смена.

Дальше начался мой любимый жанр — публичное вскрытие.

Первой к детектору подвели «семейную» пару. Стрелка, подумав, выползла к скромным сорока процентам и там устало замерла, будто и ей было неловко.

— Сорок? — возмутился он.

— Я же говорила, надо было репетировать, — прошипела она.

— Я репетировал! Это ты опять про лифт забыла!

— Какой лифт, это былапарковка!

Зал засмеялся.

И вот тут — внимательно, это важно — случилось то, чего из методички по любви никогда не понять.

Их жалкие сорок процентов и публичная грызня сорвали овацию. Камеры облепили их, как мухи варенье. Эти двое были живые. Они спорилипо-настоящему. А значит, они были рейтинг.

Я сделала мысленную пометку для репортажа, абзац третий:

«Шоу о любви на самом деле — шоу о конфликте. Награждают не тех, кто воркует. Награждают тех, на кого нельзя не смотреть».

И

Мы тоже были — нельзя не смотреть.

Это открытие я аккуратно отложила на потом. На потом у меня скапливалась уже целая полка открытий, которую я старательно не разбирала.

Дальше детектор поработал конвейером — пятнадцать пар, пятнадцать приговоров.

Денис с Алёной получили честные семьдесят восемь — гладко, красиво, скучновато, как реклама йогурта.

Снежана с Гариком — шестьдесят, причём на оглашении Снежана успела пустить «благородную» слезу, ни кадром раньше нужной секунды.

А на дне шкалы скучковались амёбы.

Пара, что весь эфир просидела, уткнувшись каждый в свой телефон.

Пара, которая улыбалась так старательно, что к финалу у обоих, кажется, сведёт лица.

И — куда же без них — Очкарик с напарницей: стрелка, дёрнувшись, поползла вниз, до двадцати двух, будто ей самой стало неловко.

— Двадцать два процента, — скорбно объявил Артур. — В этот вечер нас покидают три пары.

— Это из-за лифта, — обречённо сказал Очкарик.

Никто уже не смеялся. Все всё поняли. Я тоже. Эти трое уходят.

Я ещё в первый день расставила галочки — у меня на амёб глаз намётанный, — но, против собственного ожидания, злорадства не почувствовала. Несколько в сущности неплохих людей просто оказались слишком обычными для места, где обычность карается смертной казнью через невключение в эфир.

* * *

— А теперь, — Артур развернулся к нам, и багровый свет лёг ему на зубы так, что улыбка стала почти зловещей, — Вероника и Максим. Подойдите к детектору.

Мы подошли. Макс взял меня за руку. Я улыбнулась.

— Перед тем как прибор скажет своё слово, — пропел Артур, — один вопрос. Максим. Посмотри на свою пару и скажи стране: что ты почувствовал, когда увидел её впервые?

Вот это был удар ниже пояса. Потому что впервые он увидел меня на распределении, и почувствовал, надо полагать, желание немедленно подать в суд.

Макс повернулся ко мне. Помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы зал затаил дыхание.

— Я подумал, — сказал он медленно, — что наконец-то вижу человека, который не будет мне поддакивать.

Зал выдохнул.

Я тоже чуть не выдохнула — потому что это, зараза, было правдой.

И прозвучало не как комплимент даже, а как что-то вроде облегчения. Как у человека, которому всю жизнь поддакивали, и он от этого смертельно устал.

— И, — добавил он, чуть тише, уже почти не для камер, — что с ней, пожалуй, не соскучишься.

Стрелка детектора, до этого мирно дремавшая, вдруг дёрнулась и поползла. Вверх. Уверенно. Восемьдесят. Восемьдесят пять.

«Стоп, — подумала я. — Это перебор. Коллега за пультом, ты что творишь».

Девяносто один.

Зал ахнул. Артур просиял. Где-то слева хрустнула — теперь уже точно — Снежана.

А я стояла, держала за руку человека, которого год назад похоронила в шестистах словах, чувствовала каждый его палец и понимала с нарастающей паникой профессионала: возможно, прибор на этот раз не врёт.

Возможно, единственный фальшивый элемент во всей этой сцене — это я, упорно делающая вид, что девяносто один процент мне ни о чём не говорит.

— Девяносто один! — провозгласил Артур. — Рекорд вечера! Пара, вы в безопасности!

Макс наклонился ко мне — для камер, для финального красивого кадра — и шепнул на ухо так, что услышала только я:

— Видишь. Картинка.

— Заткнись, — шепнула я в ответ, улыбаясь в объектив так нежно, что монтажёр потом наверняка подложил скрипки.

* * *

Три пары проводили под аплодисменты и грустную музыку — выловили сачком, выпустили обратно в реку обычной жизни, где знакомятся в нормальных кафе и не обязаны помнить, на какой именно парковке это случилось.

Я смотрела им вслед и, к стыду своему, думала не о них.

Я думала о том, что осталась. Что мы остались.

Что у меня теперь есть ещё неделя материала — и ещё неделя вот этого: тёплой ладони, фирменной усмешки, фраз вроде «с ней не соскучишься», от которых внутри что-то предательски разворачивалось и отказывалось сворачиваться обратно.

— Ну что, — сказал Макс, когда нас наконец отпустили и мы брели по коридору в свою спальню-с-границей. — Пережили первую неделю.

— Пережили, — согласилась я.

— Знаешь, что это значит?

— Что я выиграла ещё семь дней твоего изысканного общества?

— Что со следующей недели всё будет по-другому. — Он сказал это без улыбки, и я впервые услышала в его голосе что-то похожее на… не страх, нет. Скорее уважение к противнику. — Я слышал, как шептались операторы. Лёгкая часть кончилась. Дальше — испытания на результат. На время. С иммунитетом для победителей.

— И что? — Я пожала плечами с уверенностью человека, который понятия не имеет, во что ввязался. — Мы же теперь рекордсмены. Девяносто один процент. Сыграем картинку и там.

Макс остановился. Посмотрел на меня сверху вниз — без обиды на этот раз, скорее с какой-то непонятной серьёзностью.

— Картинку, Соболева, играют, когда сидят на диване и держатся за руки, — сказал он. — А когда вокруг начинает происходитьнастоящее — картинка слетает первой.

Он толкнул дверь нашей спальни.

— Вот тогда и посмотрим, кто из нас лучше врёт.

Я хотела ответить что-нибудьубийственное.

Но почему-то промолчала — и просто переступила порог комнаты, где нас ждали одна кровать, подушечный вал и, как выяснится очень скоро, последняя спокойная ночь надолго.

Глава 7: Лёгкая часть кончилась

Макс оказался прав. Лёгкая часть кончилась.

Я поняла это утром, когда нас собрали не у бассейна, а в незнакомом ангаре на краю площадки — голом, бетонном, без единого лепестка розы.

Сердце из лампочек сюда не привезли.

Привезли что-то другое: запах сырости, мотки кабеля и предчувствие.

— Доброе утро, выжившие! — Артур сегодня был в чёрном, и улыбка его приобрела оттенок, который я бы описала как «ведущий, которому сообщили, что бюджет на этот выпуск утроили». — Первая неделя позади. Вы доказали, что умеетенравиться. Теперь докажете, что умеетедержаться.

За его спиной поехала вверх стальная дверь, открыв чёрный провал, из которого тянуло холодом и чем-то, подозрительно похожим на театральный дым с примесью настоящего страха.

— Со второй недели, — продолжил Артур, — испытания идут на результат. На время. Победившая пара получает иммунитет — её не смогут выгнать на этой неделе, как бы ни голосовала страна. А проигравшие… — он развёл руками, — проигравших ждёт детектор. И вы помните, чем это заканчивается.

— А это что? — спросила Снежана, опасливо косясь на чёрный провал.

Сегодня на ней было меньше декоративного и больше нервного.

— Это, — нежно сказал Артур, — наш «Дом страха». Внутри — загадки. Чтобы выбраться, пара должна их

Из темноты, очень вовремя, донёсся звук, который издают, когда хотят, чтобы человек передумал жить в этом районе.

— Чудно, — пробормотала я. — Просто чудно.

* * *

— Ты боишься, — констатировал Макс, пока нас цепляли на пояс маленькими камерами — «для атмосферы», как радостно сообщила Алина.

— Я не боюсь, — сказала я. — Я профессионально настороженно отношусь к замкнутым тёмным пространствам, населённым людьми в гриме, которым платят за то, чтобы меня пугать. Это называется здравый смысл.

— Это называется боишься.

— Я, между прочим, пишу про вещи пострашнее, — огрызнулась я. — Я пишу про монтаж. Я видела, как из доброй женщины двумя склейками делают истеричку. После этого никакой человек в латексе меня не напугает.

— Угу, — сказал Макс. — Поэтому ты уже три минуты держишься за мой рукав.

Я опустила глаза. Я держалась за его рукав.

Я отпустила рукав с достоинством королевы, отпускающей перила эшафота.

— Это, — сообщила я, — было исключительно ради картинки.

— Конечно, — сказал он, и в голосе впервые за утро мелькнула не насмешка, а что-то мягче. — Держись рядом. Я серьёзно. Темно, актёры, толкотня — разделимся, кто-нибудь навернётся. Идём вместе, решаем вместе. Я тебя не брошу.

— Какая забота, — сказала я. — С чего вдруг?

— Логистика, — ответил он. И, помолчав, тише: — И не только.

Я не успела придумать, что на это ответить, потому что стальная дверь за нами с лязгом опустилась, свет погас, и нас сожрала темнота.

* * *

Внутри было хуже, чем я готова была признать вслух.

Темно — по-настоящему, не «приглушённый романтический свет», а так, что собственную руку видишь только воображением.

Где-то капала вода. Где-то скрипело. Где-то — и это было особенно мило — кто-то методично точил что-то железное обо что-то железное.

— Загадка, — раздался из динамиков бесплотный голос. — «Я говорю без рта и слышу без ушей. У меня нет тела, но я оживаю с ветром. Что я?»

— Эхо, — сказали мы с Максомодновременно.

Где-то впереди вспыхнул тусклый зелёный указатель — путь открылся. Я даже не успела возгордиться нашим интеллектуальным единством, потому что слева, совсем близко, раздался треск.

Знакомый, нехороший треск. Электрический.

Из темноты выступил Актёр.

Я пишу его с большой буквы, потому что он того заслуживал: метра два, лицо в потёках, в руке — электрошокер, который он включил так, чтобы между контактами проскочила синяя искра.

Очень убедительная синяя искра.

Где-то в глубине дома взвизгнули. Потом ещё раз. Потом чей-то голос отчаянно заорал: «Я снимаюсь! Слышите?! Выпустите меня, я снимаюсь!» — и я поняла, что прямо сейчас, в этой темноте, кого-то из двенадцати пар вычёркивают из списка.

Не голосованием. Просто человек решил, что любовь и приз не стоят вот этого конкретного латексного господина с искрящейся палкой.

Я бы его поняла. Я сама была близка.

Актёр сделал шаг. Шокер затрещал ближе.

И вот тут я перестала быть журналистом, скептиком, грозой постановочной романтики и автором десяти язвительных колонок.

Я стала просто человеком в темноте, к которому идёт двухметровый кошмар с электричеством в руке.

Я дёрнулась назад и врезалась в Макса.

* * *

Дальше всё случилось быстро и одновременно очень, очень медленно.

Его рука обхватила меня поперёк живота, и я невольно вогнулась, потому что его ладонь легла точно туда, где под тонкой тканью уже начинал гореть живот.

Тепло его тела просачивалось сквозь мою рубашку, и мне показалось, что я таю прямо у него в руках.

Вторую руку он выставил вперёд, заслоняя нас обоих, и шагнул так, что между мной и треском оказался он. Весь. Целиком. Стена.

— Я держу, — сказал он мне на ухо. Низко, ровно, без капли той отрепетированной лёгкости. — Не дёргайся. Я тебя не отпущу.

И страх — вот что унизительно — никуда не делся. Он просто… сместился.

Перестал быть про Актёра и стал про то, что я чувствую спиной всё его тело. Каждый сантиметр.

Что его рука лежит у меня поперёк живота, удерживая, и ладонь у него горячая даже сквозь ткань.

Что его дыхание шевелит мне волосы у виска.

Что сердце у него под моей лопаткой бьётся быстро — быстрее, чем у человека, который «просто следит за реквизитом».

Актёр затрещал шокером прямо перед нами.

Я вжалась в Макса сильнее, до глупого, до конца, и почувствовала, как он замер на секунду, а потом его рука на моем животе чуть сжалась, а бедро, прижатое к моим ягодицам, неуловимо подалось вперед. Я услышала его сдавленный вдох — не от страха, а от сдерживаемого усилия.

— Ника, — сказал он. Не «Соболева». Ника. — Посмотри на меня.

Я повернула голову. Он наклонился.

В кромешной темноте я не видела почти ничего — но его лицо было так близко, что я различала и щетину, и ту самую ямочку, которой сейчас не было, потому что он не улыбался.

Он смотрел на мой рот. Я знала это, хотя не видела. Чувствовала — кожей, той самой, что весь страх перевела в совершенно другое топливо.

Я уже представляла, как его губы коснутся моих, как он будет меня целовать здесь, в этой темноте, и эта мысль была настолько сладкой и запретной, что я чуть не застонала вслух.

Если бы он сейчас наклонился ещё на сантиметр...

Треск отдалился. Актёр, выполнив свою смену по нагнетанию, удовлетворённо растворился в темноте искать новую жертву. Где-то впереди снова загорелся зелёный указатель.

А мы стояли. Вжавшись друг в друга. В темноте, где не было ни одной видимой камеры. Где не для кого было играть.

И всё равно не отпускали.

— Путь открыт, — сказал наконец Макс. Голос у него был хриплый.

— Открыт, — согласилась я. Мой был не лучше.

Никто не двинулся ещё секунды три.

Эти три секунды я потом буду вспоминать чаще, чем готова признать даже самой себе.

Потому что в эти три секунды я чувствовала не просто его тело — я чувствовала его желание. Оно было таким же густым и реальным, как темнота вокруг нас, и я знала, что он чувствует моё в ответ.

И это было страшнее любого Актёра с шокером

* * *

Остаток квеста мы прошли молча и слаженно — как пара, которая, чёрт возьми, действительно неплохо соображает на двоих.

Загадки сыпались — мы их щёлкали.

Он подсаживал меня там, где надо было перелезть; я орала ему направление, когда из бокового коридора выскакивал очередной Актёр.

Один раз я даже почти не завизжала. Прогресс.

— Восемь минут сорок! — объявил он. — Пока — лучшее время дня!

Зрители за ограждением аплодировали.

Я щурилась на свет и пыталась вспомнить, как дышать ровно, а не так, будто меня держал двухметровый кошмар.

Хотя держал меня не кошмар. С кошмаром было бы проще.

Снежана с Гариком вышли следующими — она с разводами туши и лицом женщины, которая больше никогда. Кто-то так и не вышел: я слышала, как Алина вполголоса передавала по гарнитуре, что «двое снялись, ещё одну пару увозим, девушке плохо». Двенадцать стремительно превращалось в деcять.

А Макс стоял рядом, отряхивая с плеча искусственную паутину, и упорно на меня не смотрел. Что, учитывая, как несколько минут назад он смотрел на мой рот в темноте, было почти оскорбительно.

— Эй, — сказала я тихо, пока нас не утащили в исповедальню рассказывать о пережитом. — Там, внутри. Это была…

— Не говори «картинка», — перебил он, всё ещё глядя в сторону. — Хоть раз. Не говори «картинка».

Я закрыла рот.

Потому что я как раз собиралась сказать «картинка». Это было единственное безопасное слово, которое у меня оставалось.

А он только чтозабрал у меня и его.

От автора:

Дорогие мои, добро пожаловать в наш аквариум!

Целых семь глав вы слушали только Нику — но у нас, на минуточку, презумпция невиновности. Поэтому следующая глава — от лица Макса. Да-да, того самого «обаяния без задней мысли». Сейчас он изложит, как всё было «на самом деле», и предупреждаю честно: скромности в этом мужчине примерно как воды в пустыне.

Пристегнитесь. Слово предоставляется защите.

Ваша Кира

Глава 8 [Максим]: По другую сторону вала

[Максим]

Меня зовут Максим. И до этого дурацкого шоу я ненавидел ровно одного человека на свете — осознанно, прицельно и почти с удовольствием.

Веронику Соболеву.

Так что, пока она там, по свою сторону подушечного вала, мучается журналистской совестью, я расскажу, как всё было на самом деле. С моей стороны. Без скрипок и без её любимого слова «картинка».

* * *

На шоу меня привёл не «алгоритм любви».

На шоу меня привёл Костя — мой агент, человек с телефоном вместо лица и таблицей вместо души.

— Тебе надо, чтобы страна снова тебя полюбила, — заявил он, расхаживая по моей кухне, как тренер по раздевалке после слитого матча.

— Страна меня любит, — сказал я. — Просто временно отвлеклась.

— Страна тебяхоронит. Два контракта уже соскочили. Спонсоры читают газеты, а газеты пишут, что ты… скажем мягко, не подарок.

— И что ты предлагаешь? Извиниться?

— Хуже. — Костя ухмыльнулся. — Влюбиться. На камеру. Страна обожает три вещи: щенков, парады и мужика, который теряет голову. Один сезон романтического шоу — и полстраны забудет ту историю.

Я бы послал и его, и шоу.

Деньги мне не нужны: бизнес после футбола я сколотил так, что могу не улыбаться никому до конца жизни. Но было одно «но», из-за которого я сказал «да».

Я не люблю проигрывать. А по очкам я тогда проигрывал — и не сопернику, а версии себя, которую слепили чужими руками. Бойко, в один голос, и громче всех — одна едкая колонка с подписью «В. Соболева».

Так что план у меня был простой: прийти, ослепить камеры, забрать назад своё имя и уйти, не вспотев. Нравиться я умею. Это, в отличие от мнения Соболевой, во мне работает безотказно.

Знал бы я, кого мне выдаст «алгоритм», — забрал бы заявление и ушёл через окно.

* * *

Её лицо я знал наизусть. И — внимание — не из интернета.

В интернете её не было. Подпись есть, фотографий ноль — будто человек принципиально живёт без отражения.

Меня это, признаюсь, добивало отдельно: баба разносит меня на всю страну, а сама в тени, неуязвимая, без лица.

Поэтому я сделал то, что делают мужчины с деньгами и задетым самолюбием. Попросил своего человека еёпробить. Нормально, с папкой.

Через неделю на столе у меня лежало досье. Имя, биография, привычки, маршрут до редакции и — наконец — фотография.

Я смотрел на это лицо долго. Запомнил каждую чёрточку. И возненавидел его авансом, со вкусом, в подробностях — потому что это было лицо человека, который между чашкой кофе и дедлайном походя написал, что внутри меняпусто.

Ей я потом, на шоу, сказал только половину: что в сети её нет, что искал. Про папку умолчал. Незачем женщине знать, как глубоко ты копал, — это даёт ей очки, а я и так был в минусе.

Так что когда на распределении я увидел её живьём, в ряду напротив, — я неудивился внешности.

Я узнал. Мгновенно.

Но одного моя папка не предусмотрела: в жизни Соболева оказаласьхуже.

То естьлучше — и это было хуже. Фотография ей льстила через занижение.

Живьём она была заметно красивее снимка, а вдобавок — вот что взбесило меня по-настоящему — обаятельной.

Не глянцевым, отполированным обаянием Снежаны, а тем, опасным сортом: когда человек даже не пытается тебе понравиться, а ты всё равно ловишь себя на том, что смотришь.

И смотришь.

И не можешь перестать...

Я смотрел. И ненавидел себя за каждую секунду.

А потом «алгоритм» поставил нас в пару.

И я, клянусь, был готов задушить продюсеров их же кабелями.

Из всех женщин здесь судьба вручила мне ту единственную, которую я уже год мечтал встретить в тёмном переулке. Чтобы высказать всё. Глядя в это самое лицо.

Тёмный переулок мне, кстати, потом устроят. С электрошокером. Но об этом позже.

* * *

Дальше — коротко. Не потому что нечего сказать, а потому что вспоминать собственное размягчение мужчине неприятно.

Первая ночь. Одна кровать, её баррикада из подушек, приказ не лезть. Отлично, думаю, не больно-то и хотелось. Лежу, не сплю, злюсь: на продюсеров, на «алгоритм», на эту язву за валом, которая дышит так спокойно, будто не она год назадвырезала из меня человека двумя абзацами.

Утром я отдал ей нормальный круассан, а подгоревший взял себе. Не спрашивайте зачем — рука сама. Потом полдня себя за это презирал: мужик, который подкармливает врага лучшим куском, заслуживает, чтобы враг ему это припомнил.

Испытание «как познакомились» я отыграл со злости. Взял её же колонку и ткнул в неё — сказал в камеру, что не мог перестать о ней думать. Чистая правда, между прочим. Думал. Мечтал высказать в

Детектор выбил девяносто один. Я сказал правду — что наконец встретил ту, что не будет мне поддакивать. И разозлился на эту правду сильнее, чем на саму Соболеву.

Потому что — вот подвох — мне всю жизнь поддакивали. Тренеры, фанаты, женщины, Костя.

А эта смотрела на меня и видела не звезду, не обложку, не «то самое обаяние».

Видела насквозь. И решила, что внутрипусто.

И я, вместо того чтобы плюнуть и забыть, захотел доказать ей, чтоона. Не. Права.

Из чистой спортивной злости, разумеется. Я тогда ещё называл это спортивной злостью.

* * *

Про конкурентов — два слова, больше они не стоят.

Снежана. Видел сотню таких: красивые девочки, которые считают не людей, а охваты. Для неё я был не мужчиной, а строчкой в медиаплане — «роман со звездой, плюс двести тысяч подписчиков». Кружила с первого дня; я лениво подыгрывал, потому что вокруг тебя вьются — для рейтинга полезно, а отшивать лень. Ничего, кроме скуки, она во мне не будила.

А вотДенис меня бесил по-настоящему. И это был первый звоночек, который я благополучно прослушал.

Бесил он не вообще. Он бесилточечно — ровно в тот момент, когда подносил Соболевой бокал и улыбался ей своей выглаженной улыбкой спасателя котят. Я смотрел на это, и руки чесались. Не фигурально. Мне физически хотелось убрать его лапу от её локтя и встать между ними — и не для камер, а потому что встать между ними хотелось до скрежета зубов.

Я сказал ей, что это логистика. Что слежу за реквизитом.

Соболева, ты ведь это прочтёшь — ты же всё читаешь. Так вот: никакая это была не логистика.

Это быларевность. Тупая, злая, собственническая. А ревнуют, как известно, то, что считают своим.

Считать своей женщину, которая назвала меня пустым, я, ясное дело, не собирался.

Тело, как обычно, моего мнения не спросило.

* * *

А потом был квест.

Темнота — моя стихия.

Адреналин, реакция, тело раньше головы — это осталось с поля и работает лучше любого обаяния.

Загадки мы щёлкали в один голос, и каждый раз меня перекашивало от одного и того же противоречия: я ненавижу эту женщину — и ни с кем в жизни не был так на одной волне.

А потом из темноты полез тот, с шокером.

Я не думал.

Тело само развернуло её спиной ко мне, вжало...

И когда её задница плотно прилегла к моим штанам, мой единственный рефлекс был — проверить, насколько хорошо она впишется в меня, когда я её буду брать.

И вот тут мой простой план окончательно сдох.

Она вжалась в меня — вся, до конца.

И весь коктейль во мне — злость, адреналин, годовая ненависть — мгновенно перегнало в одно короткое, неприличное для врага слово: хочу.

Хочу её здесь, в этой грязной темноте.

Хочу, чтобы она забыла своё имя, когда я войду в неё.

Хочу слушать её сбившееся дыхание и знать, что оно такое только из-за меня.

— Посмотри на меня, — сказал я. Хрипло.

Она повернула голову. В темноте я почти ничего не видел, но её рот был так близко, что я знал, где он, с точностью до миллиметра.

И знал: наклонюсь — не отстранится.

Не наклонился.

И не потому что я хороший.

Яне хороший, спросите кого угодно, очередь подтвердит.

А потому что то, что собираюсь взять как следует, я не беру в темноте, на адреналине, по команде продюсера и под чужой сценарий.

Я возьму это на свету.

Когда онасама придёт.

А она придёт — на такие вещи у меня нюх получше, чем у её бутафорского детектора.

* * *

Вышли мы с лучшим временем. Восемь сорок. Артур сиял.

А я смотрел на неё — на её румяные щёки, на её немного расширенные зрачки — и знал: игра началась.

И я её выиграю.

И мой приз — это не деньги и не слава.

Мой приз — этоона.

Вся.

Без остатка.

— Эй, — сказала она тихо. — Там, внутри. Это была…

— Не говори «картинка», — перебил я. — Хоть раз.

«Картинка» закончилась где-то между «посмотри на меня» и тремя секундами, которые мы оба простояли в темноте, не двигаясь.

И будь я проклят, если станутонуть в этом один.

Глава 9: Иммунитет

Победа в реалити-шоу — штука обоюдоострая.

С одной стороны, нам с Максом дали иммунитет: на этой неделе нас нельзя выгнать, как бы ни голосовала страна и как бы ни мечтала об этом одна конкретная брюнетка в шезлонге.

С другой — за победу полагалось «отпраздновать на камеру». А праздновать с человеком, который накануне в темноте смотрел на мой рот так, будто это последний круассан на земле, — занятие, прямо скажем, на любителя.

— Лучшее время сезона! — провозгласил Артур поутру, и над нашими головами вспыхнуло табло: восемь минут сорок секунд. — Вероника и Максим получают иммунитет! На этой неделе они в безопасности!

«В безопасности».

Два самых смешных слова, что я слышала за неделю.

Я стояла в полуметре от источника своей главной опасности, и источник, зараза, стоял с таким видом, будто это он лично изобрёл и квест, и темноту, и меня.

Из «Дома страха» вышли не все.

Одна пара снялась прямо внутри — он, по слухам, на первом же шокере вспомнил, что обещал маме беречь нервную систему.

Другую девушку увезли с приступом смеха, который, как выяснилось, был не смех.

Аквариум потихоньку мелел.

Я мысленно занесла выбывших в сводку: «Жертвы темноты. Причина гибели — несовместимость с жанром».

* * *

— По-здрав-ляю. — Снежана материализовалась рядом по слогам, с бокалом смузи и улыбкой, которая держалась на лице на честном слове и двух булавках. — Иммунитет. Снежана за вас искренне рада.

— Видно по лицу, — сказала я. — Прямо лучится.

— Просто… — Она пригубила смузи, выдерживая паузу, которой позавидовал бы Артур. — Восемь сорок. Это ведь он тебя протащил, да? Признайся. Ты бы там одна и пяти минут не выстояла. Ты вообще не из тех, кто выживает в экстриме. Ты из тех, кто про экстрим пишет. С дивана.

Удивительно меткое наблюдение для человека, который, по моим сведениям, последний раз держал в руках текст в виде инструкции к автозагару.

— Снежан, — сказала я ласково. — Я бы там одна не оказалась вовсе. Я

— Странно, что он выбрал тебя. — Она скользнула по мне взглядом, как таможенник по чемодану без багажа. — При его-то возможностях.

— Так и работает алгоритм, — пожала я плечами. — Загадочная вещь. Сводит самых неожиданных. Тебе вон Гарика свёл — а вы как два сапога. Оба правые.

Смузи в её руке дрогнул. Я мысленно поставила галочку: попала.

Снежана развернулась и уплыла, оставив за собой шлейф аромата и невысказанных угроз.

Я знала этот тип. Такие не отступают.

Такие идут перегруппировываться — и возвращаются с тяжёлой артиллерией и идеально уложенными волосами.

* * *

Праздновать нас отправили в комнату — «уединитесь, пара-победитель, страна хочет нежности». Страна, как обычно, хотела не того.

Дверь закрылась. Камеры остались. И мы с Максом наконец оказались наедине — насколько это возможно под четырьмя объективами — впервые после темноты.

Я приготовилась к чему угодно: к нежности, к попытке «поговорить», к фирменной улыбке.

Я не приготовилась к тому, что он привалится к стене, скрестит руки и скажет:

— Ты дрожала.

— Там был сквозняк, — отрезала я.

— В замкнутом помещении без окон.

— Плохая вентиляция. Жалоба будет в письменном виде.

— Ты вцепилась в меня так, что у меня до сих пор отпечаток от твоих ногтей. — Он закатал рукав и продемонстрировал предплечье с видом адвоката, предъявляющего улику. — Хочешь сфотографировать для репортажа? «Объект исследования. Следы паники».

— Это не паника. — Я задрала подбородок. — Это рефлекс. Знаешь, как у тебя бицепс дёргается, когда мимо проходит зеркало. Я же не делаю из этого глав.

— Соболева. — Он оттолкнулся от стены и сделал шаг. Всего один, но комната почему-то сразу стала меньше. — Мы оба там были. Я помню, что было. И ты помнишь.

— Я помню, что на нас шёл актёр с электрошокером, а ты загородил, потому что у тебя инстинкт защищать реквизит, — сказала я, чеканя каждое слово. — Это всё. Это была…

— Не говори, — мягко предупредил он.

— …кар-тин-ка, — договорила я по слогам, специально, назло, с удовольствием.

Что-то мелькнуло у него в глазах. Не обида.

Хуже. Азарт.

— Хорошо, — сказал он неожиданно спокойно, и от этого спокойствия у меня по спине поползло нехорошее предчувствие. — Картинка так картинка. Тогда тебе ведь без разницы, кто со мной в паре? Картинку я и со Снежаной сыграю. Ей, я смотрю, очень хочется.

— Вот и играй, — сказала я.

И, к собственному ужасу, услышала в своём голосе на полтона больше, чем требовала тема.

Он услышал тоже. Конечно, услышал. Он на это и закидывал.

— Ага, — сказал Макс тихо, и уголок рта пополз вверх — медленно, по-хозяйски, невыносимо. — Значит, не картинка.

— Я тебя ненавижу, — сообщила я с чувством.

— Знаю, — согласился он. — Это, кстати, единственное, в чём мы пока совпали честно. Девяносто один процент ненависти. Прибор не соврал.

Я схватила подушку и запустила в него. Он поймал её одной рукой, не переставая улыбаться. Спортсмен, чтоб его.

* * *

Ночью, когда камеры перешли в зелёный режим, а Макс по ту сторону вала наконец заткнулся и уснул (или сделал вид, в чём я уже разбиралась плохо), я достала телефон и открыла заметки.

Репортаж. Тот самый. Материал года.

Я перечитала последние записи и поняла масштаб катастрофы.

«Манипуляция зрителем через монтаж» — две строчки. «Постановочная природа „детектора"» — полторы.

«Как Максим заслонил меня в темноте, не думая, и почему я до сих пор это чувствую спиной» — полторы страницы.

Я смотрела на эти полторы страницы и думала очень профессиональную мысль: «Соболева, ты пишешь не разоблачение. Ты пишешь признание. И если кто-нибудь это прочтёт — конец не шоу, а тебе».

Я не удалила и эти полторы страницы.

У меня, видимо, появилась новая вредная привычка. Дороже курения.

* * *

Вечер вылета прошёл для нас в режиме зрителей — иммунитет освобождал от страха и оставлял чистое, незамутнённое злорадство, которое я, как профессионал, очень ценю.

Две пары заблаговременно покинули проект еще во время квеста.

Детектор поработал по оставшимся. Сводка вышла короткой, но ёмкой.

Проводили пару, у которых детектор показал такую ровную линию, что медик на всякий случай проверил, не отошли ли они в мир иной от скуки.

Итак. Двенадцать стало девятью.

Снежана с Гариком остались — Снежана успела по дороге к детектору пустить слезу и сообщить, что «бьётся за свою любовь», хотя единственное, за что она билась, — это за крупный план.

Сработало. Страна голосует сердцем, а сердце, как известно, орган доверчивый.

Уходя со сцены, Снежана поравнялась со мной.

— Наслаждайся иммунитетом, — шепнула она, не сбавляя сияющей улыбки. — Он же на одну неделю. А я — надолго.

— Буду наслаждаться, — заверила я. — С дивана. Со злорадством. Ты в курсе, у меня хобби.

* * *

— Внимание, девять пар! — Артур возник в финале вечера, свежий, как будто и не он только что хоронил троих. — Вы прошли страх. Теперь вас ждёт… нежность. Илистрасть.

За его спиной зажглась новая декорация: паркет, зеркала, мягкий золотой свет. Танцевальный зал.

— На следующей неделе — парный танец! — провозгласил он. — Вы будете двигаться как одно целое. Близко. Очень близко. И поверьте: камера видит, когда между партнёрами есть… химия.

Зал зааплодировал. Снежана плотоядно посмотрела на Макса. Макс — почему-то на меня.

А я стояла и понимала простую, неприятную, абсолютно физическую вещь.

В темноте я хотя бы могла врать, что это сквозняк.

На паркете, в золотом свете, прижатая к нему по всем правилам танца, — мне врать будетнечем.

«Чудно, — подумала я в третий раз за это шоу. — Просто чудно».

Глава 10: Антоним страсти

Танго придумали, по-моему, специально, чтобы мучить людей, которые друг друга не выносят.

Я поняла это в первую же минуту, когда в зал с зеркалами и предательски гладким паркетом вошёл маэстро Эдгар — невысокий человек с осанкой колонны и трагизмом, которого хватило бы на три оперы.

Его выписали откуда-то из мира, где люди всерьёз произносят слово «искусство» без кавычек.

Он окинул девять наших пар взглядом полководца, осматривающего рекрутов, и сразу всё про нас понял.

— Танго, — объявил он, и пауза после этого слова длилась так, что я успела пожалеть о решении вообще родиться, — это не танец. Это вертикальное выражение горизонтального желания. Это допрос. Телами. Без слов. — Он прошёлся вдоль шеренги. — К концу недели каждая пара станцует мнестрасть. Или сойдёт с паркета. У страсти, друзья мои, нет

«Чудно, — подумала я. — Допрос телами. Как раз то, чего мне сегодня не хватало для полного счастья».

* * *

Сначала маэстро мучил всех скопом.

Снежана взялась за дело с энтузиазмом женщины, которая перепутала танго со съёмкой для рекламы духов.

Она выгибалась, стреляла глазами и заламывала Гарика так, будто он не партнёр, а штатив.

Гарик честно пытался не уронить ни её, ни себя. Получалось у него примерно одно из двух.

— Девушка! — страдал Эдгар. — Это страсть, а не охота на крупную дичь! Меньше зубов!

Денис с Алёной танцевали технически безупречно и абсолютно мёртво — как будто два очень вежливых робота исполняют инструкцию «изобразите близость, пункт 4.2».

Эдгар на них даже не кричал. Эдгар на них тихо горевал, что куда страшнее.

А потом он дошёл до нас.

Мы с Максом встали в позицию — то есть он положил руку мне на спину, я положила руку ему на плечо, и мы замерли на расстоянии, на котором обычно стоят люди в очереди к стоматологу: близко, но исключительновынужденно.

Эдгар смотрел на нас долго. Скорбно. Как на закрытый гроб.

— Это, — наконец произнёс он, — антоним страсти.

— Спасибо, — сказала я. — Мы старались.

— Вы держите друг друга так, будто делите один зонт. Из вежливости. Под дождём, который вам обоим, в общем-то, безразличен. — Он обошёл нас по кругу. — Между вами должно искрить. А между вами — протокол. Накладная. Акт приёма-передачи.

— Маэстро, — вкрадчиво начал Макс, и я почувствовала, как его ладонь чуть напряглась у меня на спине, — а если между партнёрами не искра, а, скажем так, сложная история?

— Тогда, — Эдгар поднял палец, и глаза его впервые за утро зажглись, — это лучшее танго на свете. Танго — это не любовь, юноша. Танго — это «я тебя ненавижу и не могу отпустить». Это война, в которой оба проигрывают и оба не хотят, чтобы она кончалась. — Он посмотрел на нас с внезапной надеждой. — У вас ведь есть война?

Мы с Максом переглянулись.

— Есть, — сказали мыхором.

Впервые за всё утро Эдгар улыбнулся.

— Прекрасно, — выдохнул он, как врач, нащупавший пульс там, где уже не надеялся. — Прекрасно. Тогда не играйте страсть. Деритесь. Только под музыку. Остальное тело сделает само. — Он хлопнул в ладоши. — Дальше готовитесь сами. Зал ваш до вечера. Желательно — без жертв.

* * *

Без жертв не обошлось.

Первой жертвой пало моё чувство собственного достоинства.

— Веди, — буркнула я, когда мы остались в зале одни — то есть с нами, камерами и нашей знаменитой войной.

— Я и веду.

— Ты тащишь. Это разные вещи.

— Я тащу, потому что ты упираешься, как коза на верёвке.

— Я не упираюсь. Я сохраняю остатки контроля над ситуацией.

— Вот именно. — Он остановился, отпустил меня и посмотрел сверху вниз тем своим фирменным взглядом, от которого у нормальных женщин подгибается всё, а у меня — только терпение. — В этом вся проблема, Соболева. Ты всё время пытаешься вести. Везде. В разговоре, в кадре, в собственной голове. А в танго ведущий один. И сегодня, — он снова шагнул ко мне, — это, к твоему великому несчастью, я.

— Какая удача для тебя, — сказала я. — Хоть где-то.

— Расслабь плечи.

— Они расслаблены.

— Они у тебя на уровне ушей. Ты сейчас не танцуешь, ты обороняешь крепость.

Он зашёл сзади — близко, слишком близко — и положил ладони мне на плечи. Тёплые. Тяжёлые. И медленно, без нажима, потянул вниз. Плечи, предательницы, послушались мгновенно — его, не меня.

— Вот, — сказал он тихо, у самого моего виска. — Видишь. Можешь не воевать. Иногда.

Я не ответила.

Потому что отвечать было нечем — весь мой словарный запас в этот момент эвакуировался куда-то в район того самого низа живота, про который я обещала себе больше не вспоминать.

* * *

А потом мы наконец стали танцевать.

И вот тут случилось то, чего так ждал Эдгар и так боялась я.

Мы перестали играть.

Мы просто продолжили нашу войну — ту же самую, что вели с первого дня, — но под музыку, телами, без слов.

Я наступала — он отбивал. Он притягивал — я выгибалась прочь, ровно настолько, чтобы он притянул сильнее.

Каждый шаг был подколкой. Каждый разворот — «последнее слово». Мы не изображали страсть.

Мыспорили. Просто очень, очень близко.

И в какой-то момент музыка свела нас в финальную фигуру: он притянул меня за поясницу, резко, рывком, я откинулась назад на его руке — и замерла, потому что лицо его оказалось в сантиметрах от моего, его дыхание мешалось с моим, а в глазах не было ни капли той отрепетированной лёгкости.

Только тёмное, тяжёлое, очень честное.

Музыка кончилась.

Мы — нет.

Он держал меня в этом откидывании, и я держалась за него, и ни один из нас не выпрямился. Его взгляд упал на мой рот. Знакомая траектория. Та же, что в темноте. Только теперь — на свету. Без актёра с шокером. Без оправданий про сквозняк.

«Вот оно, — мелькнуло у меня. — Сейчас. И я не отстранюсь. Опять».

Он наклонился...

— Ой! Извините! — пропел голос Алины, и дверь распахнулась так не вовремя, как умеют только редакторы реалити. — Я не помешала? Маэстро просил передать порядок выступлений! Вы — последние! Гвоздь программы!

Макс выпрямил меня — медленно, аккуратно, будто ставил на место что-то хрупкое и дорогое.

Лицо его уже было спокойным. Только пальцы на моей пояснице задержались на полсекунды дольше, чем требовала любая, даже самая страстная хореография.

— Спасибо, Алина, — сказал он ровно. — Записали. Гвоздь так гвоздь.

Главное — не последний. И не в крышку.

Алина упорхнула.

Я отступила на шаг. Потом ещё на один.

Сердце колотилось так, что его, наверное, слышали все четыре камеры и человек за пультом детектора, который сегодня, я уверена, без всякой инструкции выкрутил бы стрелку за сто.

— Завтра выступаем, — сказала я, и голос предательски сел.

— Завтра, — согласился Макс.

И добавил, уже мне в спину, тихо, так что монтаж ни за что не поймает:

— И завтра, Соболева, нас никто не перебьёт.

Глава 11: На свету

Золотой зал к вечеру превратили в храм страсти.

Свет приглушили до медового, по периметру расставили свечи (опять лампочки, я проверила — профессиональная деформация), а в центре оставили круг паркета, на котором девять пар по очереди должны были доказать стране, что между ними горит.

Зрители расселись по краю.

Эдгар занял кресло судьи с видом человека, готового либо аплодировать стоя, либо умереть от стыда

Мы с Максом были последними. Гвоздём программы.

Я весь день старательно не думала о том, чем закончилась наша репетиция, и о том, что он сказал мне в спину.

Получалось примерно как у человека, которому велели не думать о белой обезьяне.

Обезьяна танцевала танго и улыбалась одной ямочкой.

* * *

Первой вышла Снежана.

Надо отдать ей должное: выглядела она сногсшибательно.

В красном, с разрезом до самого «как это вообще держится», она вплыла на паркет под драматичный аккордеон — и устроила настоящий мастер-класс по тому, как изобразить страсть, ни на секунду её не испытав.

Она стреляла глазами в камеру. Закидывала ногу на Гарика, как на тренажёр.

Откидывалась так глубоко, что я начала переживать за её позвоночник и за бедного Гарика, на котором всё это держалось и который смотрел на партнёршу с ужасом грузчика, которому вручили антикварную вазу.

Зрители хлопали. Снежана была эффектной. Снежана была красивой.

Снежана былапустой, как студийный павильон в выходной.

— Технично, — сказал Эдгар, когда музыка стихла. И замолчал.

Это «технично» он произнёс тем тоном, каким говорят «ну, хотя бы не уронил».

Снежана улыбнулась так, будто ей вручили «Оскар», и уплыла, на ходу метнув в меня взгляд: «попробуй переплюнь».

Денис с Алёной переплюнуть и не пытались.

Они станцевали чисто, гладко, с правильными лицами — и так же мёртво, как репетировали.

Два прекрасных человека старательно изображали огонь, держа при этом дистанцию пожарной безопасности.

— Безупречно, — вздохнул Эдгар. И добавил, ни к кому не обращаясь, тихо, в вечность: — И совершенноникому не нужно.

Я его, в общем, понимала. Я три года писала ровно про это: безупречная картинка, в которой нет ни грамма живого.

Я была экспертом по различению настоящего и поддельного.

Что, как выяснится через пять минут, не спасает.

* * *

— И наконец, — провозгласил Артур, — пара, которую вы все ждали! Вероника и Максим!

Макс протянул мне руку. Я вложила в неё свою — чисто для картинки. Тогда я ещё думала такими словами.

Мы вышли в круг. Свет упал тёплый, золотой. Я постаралась не думать о том, что он мне обещал на этом свете.

Заиграл аккордеон.

И мы перестали изображать.

Мы просто продолжили нашу войну, только теперь под музыкой, на свету, перед всей страной.

Я наступала — он отбивал.

Он притягивал рывком — я выгибалась, чтобы он притянул сильнее.

Каждый шаг был подколкой, каждый поворот — «последнее слово».

Я толкала его взглядом: «ненавижу». Он отвечал ладонью на моей спине: «знаю. И что?»

Это было не танго.

Это был наш двухнедельный разговор, только теперь вслух — телами, без права на монтаж.

Зал перестал дышать.

Я чувствовала это кожей — ту тяжёлую, влажную тишину, когда все понимают, что подсматривают за чем-то настоящим.

Музыка пошла на спад. Он закрутил меня, раз, другой — и поймал в ту самую фигуру.

Притянул за поясницу, резко, и откинул на своей руке.

Я упала назад, доверив ему весь свой вес, и замерла: его лицо снова было в сантиметрах от моего.

Аккордеон взял последнюю ноту и умолк.

Мы — нет.

В этот раз не было ни Алины, ни шокера, ни оправданий.

Только его тёмный, честный взгляд, рука, державшая меня над пропастью паркета, и те сантиметры, которые на репетиции нам так и не дали закрыть.

— На свету, — выдохнул он чуть слышно. — Тысама пришла.

Ипоцеловал меня.

* * *

Губы накрыли мои жадно, почти грубо — будто он сорвался с цепи.

Я почувствовала его зубы, его язык сразу же ворвался мне в рот, и мы начали не целоваться, а поедать друг друга.

Он рычал тихо, почти в меня, и прижимал меня к себе так, что я ощутила, насколько он уже твёрдый — твёрдый и прижатый прямо к моему животу.

Я схватилась за его плечи, ногти впились в ткань, и ответила тем же: глубоко, мокро, с языком, с зубами, с той самой войной, которая теперь шла у меня во рту.

Он облизал мою верхнюю губу, потом резко всосал нижнюю и чуть прикусил — я застонала ему в рот, тихо, стыдно, но уже не могла остановиться.

Его рука на моей пояснице скользнула ниже, сжала ягодицу прямо через платье, и он прижал меня ещё сильнее, будто хотел, чтобы я почувствовала, как сильно он меня хочет.

Я сама толкнулась бёдрами вперёд, и между нами не осталось даже намёка на воздух.

Где-то далеко взорвался зал. Я не слышала. Я была занята — языком, губами, его твёрдым членом, прижатым ко мне, своим собственным стоном, который вырвался, когда он прикусил меня снова.

Когда он наконец оторвался, медленно, неохотно, выпрямляя меня, я открыла глаза. Его лицо было совсем близко.

Без улыбки. Без ямочки. Просто тёмное, мокрое, голодное.

— Вот это, — выдохнул он хрипло, — было не картинка.

У меня не нашлось, что возразить.

* * *

Звук вернулся не сразу.

А когда вернулся — часть зала визжала, часть давилась, кто-то явно уронил телефон.

Артур стоял с микрофоном наперевес и не знал, куда деть сначала глаза, потом руки, а потом и сам микрофон.

Эдгар плакал.

Не фигурально — настоящими слезами, прижав ладонь к груди, как человек, доживший до второго пришествия танго.

— Вот! — рыдал он, тыча в нас пальцем перед всей студией. — Вот это! Война! Я же говорил! Ненависть, которая не может себя отпустить! Гениально! Снимите кто-нибудь это с меня, я не выдержу такой красоты!

Детектор над сценой, к которому нас даже не подвели, сам собой мигнул и выбил какое-то неприлично высокое число. Артур потерял дар речи, потом обрёл, потом потерял снова.

А я стояла посреди золотого круга, с колотящимся сердцем и губами, которые всё ещё помнили чужие, и понимала ровно одну вещь.

Граница пала. Подушечный вал, который я возводила две недели — из реквизита, из иронии, из слова «картинка», — рассыпался на глазах у всей страны, в прямом эфире, под аккордеон.

Сбоку, на краю золотого света, стояла Снежана.

Она не аплодировала. Она смотрела на меня так, как смотрят на конкурента, которого только что недооценили, — холодно, внимательно, прикидывая. И когда наши взгляды встретились, она очень медленно, очень красиво улыбнулась.

Так улыбаются не проигравшие.

Так улыбаются те, кто только что решил сменить тактику.

Но об этом я подумаю завтра.

Сегодня у меня были дела поважнее: например, заново учиться дышать рядом с человеком, которого я по плану должна была разоблачить, а на деле

«Чудно, — подумала я. — Простокатастрофически чудно».

Глава 12: Народное достояние

Наутро после поцелуя, перевернувшего страну, я проснулась с одной чёткой стратегией: вести себя так, будто ничего не было.

Стратегия продержалась ровно до момента, когда я открыла глаза и увидела, что подушечный вал — мой великий рубеж обороны, моя демилитаризованная зона — лежит разрушенный.

Подушки валялись по всей кровати, как после бомбёжки.

А на той стороне, подперев голову рукой, лежал Макс и смотрел на меня с выражением кота, который не просто съел канарейку, а ещё и выложил об этом сторис.

— Доброе утро, — сказал он.

— Не разговаривай со мной, — сказала я.

— Я ещё ничего не сказал.

— Ты сказал «доброе утро». С интонацией. Я журналист, я слышу интонации. Это была не «доброе утро», это была «помнишь, что вчера было».

— А что вчера было? — невинно спросил он, и ямочка проступила во всей своей наглой красе.

— Ничего не было.

— Страна другого мнения. — Он потянулся за телефоном, нам их выдавали на час «для связи с близкими» (читай: для проверки, как нас полюбили). — Хочешь сводку? «Танго года». «Поцелуй, который мы заслужили». Какой-то паблик уже сделал нарезку под замедленную музыку. Полтора миллиона просмотров до завтрака.

— Это монтаж, — отрезала я, садясь и подгребая к себе одеяло с достоинством полководца, отступающего на заранее подготовленные позиции. — Я же объясняла. Свет, музыка, ракурс. Из любых двух людей можно собрать видимость…

— Соболева. — Он сел тоже, и кровать предательски накренила меня в его сторону. — Там не было монтажа. Там была ты. С моим языком во рту. По собственному, замечу, желанию.

— Это танго, — сказала я с ледяным спокойствием человека, у которого внутри всё горит. — Танго требует драматичного финала. Это художественная необходимость.

— Ага. — Он кивнул серьёзно. — А когда ты застонала — это тоже была художественная необходимость?

Я запустила в него подушкой.

Он поймал. Спортсмен. Я начинала ненавидеть его рефлексы отдельной, выдержанной ненавистью.

* * *

В исповедальне меня ждала засада.

— Расскажи нам про вчерашний поцелуй, — промурлыкал ленивый голос из динамика, и я прямо услышала, как редактор смены потирает руки.

Я посмотрела в объектив и включила лицо профессионала.

— Это был запланированный элемент хореографии, — сказала я. — Маэстро Эдгар поставил финальную фигуру с акцентом на эмоциональную кульминацию. Мы её исполнили. Технически чисто.

Пауза в динамике.

— Вероника, — сказал голос почти ласково. — У нас восемь камер. С четырёх ракурсов видно, как ты вцепилась в него, будто тонешь.

— Метод погружения, — не моргнув, ответила я. — Я серьёзно отношусь к роли.

— А стон?

— Я подвернула ногу.

Голос вздохнул так, как вздыхают над безнадёжным, но любимым пациентом.

— Знаешь, в чём твоя беда? — сказал он почти по-человечески. — Ты единственная во всём доме, кто после такого поцелуя пытается доказать, что его не было. Все остальные на твоём месте уже продавали бы права на свадьбу.

— Я не все, — сказала я.

— Это, — согласился голос, — мы заметили. Страна, кстати, тоже. Иди. Ты сегодня в эфире — гвоздь.

Опять гвоздь. Я начинала чувствовать себя расходником в строительном магазине.

* * *

В доме я мгновенно поняла, что значит «проснуться знаменитой».

На меня смотрели. Все.

Девушки — с новым, оценивающим интересом, будто я ночью превратилась из мебели в конкурентку.

Парни — с уважением человека, при котором кто-то поднял рекордный вес.

Денис поймал меня у кофемашины, улыбнулся — но улыбка была чуть более вымученной, чем обычно, на пару градусов ниже температуры спасения котят.

— Красивое было танго, — сказал он.

— Спасибо.

— Я, признаться, надеялся… — Он не договорил, пожал плечами, и в этом пожатии было больше достоинства, чем во всех его прежних идеальных улыбках. — Ну. Видимо, не мой формат.

И ушёл.

А я стояла с чашкой и думала, что вот сейчас, кажется, выбыл ещё один участник — только не из шоу, а из моей головы, где я честно держала его про запас как «безопасный вариант».

Безопасных вариантов больше не было.

Был один очень небезопасный, и он сейчас на той стороне дома пил протеиновый коктейль и наверняка опять улыбался.

* * *

Снежана подошла ко мне сама. И вот это уже было по-настоящему тревожно.

Потому что вчерашняя Снежана подошла бы с когтями.

А сегодняшняя подошла с улыбкой — тёплой, мягкой, отрепетированной до состояния «лучшая подруга».

Тактика сменилась.

Хищник, не сумевший взять добычу нахрапом, сел в засаду.

— Ника, — пропела она, беря меня под локоть, как закадычную. — Вы были вчера просто огонь. Я аж прослезилась. Серьёзно.

— Спасибо, Снежан. — Я насторожилась всем, чем можно насторожиться.

— Слушай, я всё хотела спросить. — Она понизила голос до доверительного. — А ты вообще кто? Ну, в жизни. Чем занимаешься? А то все рассказывают — модель, блогер, тренер… А ты как будто… — она склонила голову, разглядывая меня, — наблюдаешь. Всё время. Как будто записываешь.

Холодок прошёл у меня по спине. Я узнала этот приём. Я сама его использую.

Это называется «закинуть удочку и смотреть, кто дёрнется».

— Работаю с текстами, — сказала я ровно. Полуправда — лучшая ложь, первое правило профессии. — Скучно. Бумажки.

— С текстами. — Снежана улыбнулась шире. — Надо же. А я подумала, может, ты из этих. Из журналистов. Уж больно у тебя глаз… — она пошевелила пальцами, подбирая слово, — оценивающий.

— Это от недосыпа, — сказала я. — Сплю плохо. Сосед храпит.

— Я не храплю, — донеслось с дивана, где Макс, оказывается, всё слышал.

— Храпишь. Как трактор на холостых.

— Запиши это в свой репортаж, — лениво посоветовал он, и я чуть не уронила чашку, потому что слово «репортаж» в этом доме знали только двое: я и он.

Он сказал это нарочно. Поддел. Проверил, дёрнусь ли.

Я не дёрнулась. Школа.

Но Снежана дёрнулась — внутренне, я видела. Она зацепила слово, повертела его в своей хорошенькой голове и аккуратно отложила в копилку. На потом.

— Какой у вас милый быт, — пропела она, отступая. — Берегите друг друга.

И ушла, покачивая бёдрами, — но по дороге притормозила возле Макса, наклонилась, что-то шепнула ему на ухо и провела пальчиком по его плечу.

Демонстративно. Для меня.

Я отвернулась к кофемашине с видом женщины, которой совершенно, абсолютно всё равно.

Кофемашина, зараза, выбрала именно этот момент, чтобы зашипеть и обдать меня паром.

Даже техника видела менянасквозь.

* * *

Ночью я открыла заметки и в последний раз попыталась написать репортаж.

Настоящий.

Тот, ради которого приехала.

«Реалити-шоу — это машина по производству поддельных чувств», — напечатала я.

Потому что машина по производству поддельных чувств не должна давать на выходе настоящие.

А она дала.

Я была живым доказательством сбоя в системе — и не знала, как написать разоблачение фабрики, на которой со мной случилось то единственное, что подделать нельзя.

«Реалити-шоу, — начала я снова, — это…»

Курсор моргал. Я смотрела на него минут пять.

«…это место, где я, кажется, влипла», — дописала я наконец.

Честно.

И тут же удалила — потому что это было слишком честно даже для заметок, которые никто, кроме меня, не читает.

Хотя нет. Один человек в этом доме знал про репортаж. И сегодня вслух напомнил, что знает.

Я покосилась на тёмный силуэт за остатками подушечного вала.

«Спишь?» — хотела спросить я.

Не спросила. Некоторые вопросы опаснее задавать в темноте. Я это уже проходила. Дважды.

* * *

Вечер вылета прошёл без нас в зоне риска — что, учитывая полтора миллиона просмотров нашего танго, было предсказуемо.

Страна полюбила нас вчерашней ночью и сегодня голосовала сердцем, а не головой.

Иммунитета у нас не было, но была кое-что понадёжнее иммунитета: народная любовь, штука куда более ослепляющая, чем любой детектор.

Сводка вышла короткой.

Ушла пара, которая на танго станцевала что-то среднее между вальсом и производственной гимнастикой.

Ушли ещё одни — те, что весь танец проспорили шёпотом, кто кого ведёт, и в итоге не вёл никто, и оба пришли к финишу врозь, как и по жизни, видимо.

Девять сталосемью.

Снежана с Гариком, разумеется, остались.

Снежана на сцене держала Гарика за руку с нежностью, которой я за ней раньше не замечала, и смотрела в камеру глазами влюблённой лани.

Новая тактика.

Раньше она продавала страсть. Теперь — продавала чувство. Опаснее.

Я бы на месте Гарика начала пробовать еду на яд.

Уходя со сцены, она поравнялась со мной — как всегда, у неё это получалось будто случайно.

— «Работаю с текстами», — повторила она тихо, одними губами, с улыбкой. — Мило. Я проверю.

И уплыла, оставив меня с очень неприятным ощущением, что я только что недооценила противника.

А я этого не люблю.

Это, между прочим, профессиональный риск — недооценивать тех, кто смазливее тебя.

Я сама про это колонку писала.

* * *

— Внимание, семь пар! — Артур сиял в финале вечера, как начищенный самовар. — Вы прошли страх и страсть. На очереди — доверие. И поверьте, проверять мы его будем… с высоты.

За его спиной на экране вспыхнула картинка, от которой у половины зала вытянулись лица: какая-то конструкция, теряющаяся в небе, тросы, страховочные системы и два силуэта, пристёгнутых друг к другу.

— На следующей неделе вы будете в связке! — провозгласил Артур. — Буквально. Один не сделает ничего без другого. И всё это — на высоте, от которой, простите за каламбур, захватывает дух!

Зал загудел.

Снежана картинно прижала руку к груди.

Гарик побледнел — видимо, представил, как тащит наверх не только себя, но и весь свой медиаплан.

А я смотрела на тросы, на эти два пристёгнутых друг к другу силуэта, и понимала простую вещь.

Я боюсь высоты.

И единственный человек, к которому меня там пристегнут, — это тот, рядом с кем я и на ровной-то земле перестала чувствовать опору.

— Не переживай, — сказал Макс мне на ухо, проходя мимо. Тихо, чтобы не поймали петлички. — Я тебя не отпущу. Я в этом, кажется, начинаюспециализироваться.

И ушёл, оставив меня соображать, что пугает сильнее — высота или то, что я ему, кажется, поверила.

«Чудно, — подумала я. — Просто головокружительно чудно».

Глава 13: Не смотри вниз

У каждого человека есть страх, который он прячет от мира тщательнее, чем налоговую декларацию.

У меня это высота.

Я могу разнести в колонке кого угодно.

Могу не моргнув соврать восьми камерам.

Могу поцеловать врага перед всей страной и наутро доказывать, что это была хореография.

Но поставьте меня на табуретку — и я начинаю прощаться с близкими.

Поэтому, когда наутро нас вывели во двор и я увиделаэто, моей первой здравой мыслью было: «А может, всё-таки замуж за Дениса?»

«Это» представляло собой вышку. Высокую. Очень.

С верёвочным курсом, натянутым где-то на уровне «отсюда уже не видно, кто внизу плачет», тросами, платформами и системой страховки, которая лично мне внушала доверия примерно как обещание продюсеров «это совершенно безопасно».

— Доброе утро, туристы! — Нас встретил новый персонаж: жилистый дядька в обвязке, с лицом человека, который здоровается с горами за руку и презирает асфальт.

Он представился Олегом, но по виду был Олегом лет с восьми, минуя детство.

— Сегодня вы узнаете, что такое доверие. Настоящее. Потому что доверие проверяется не словами. Доверие проверяется, когда вас двое, верёвка одна, а земля — вон там. — Он кивнул куда-то вниз, в бездну. — Далеко.

— А можно недоверие? — спросила я. — Я согласна на недоверие. На земле.

— Нельзя, турист, — сказал Олег без тени улыбки. — На земле скучно.

* * *

Дом отреагировал на вышку каждый в своём репертуаре.

Снежана уставилась на каску с таким ужасом, будто ей предложили надеть на голову урну.

— Снежана не наденетэто, — заявила она. — Снежана только что три часа делала укладку.

— Снимем без каски — снимем красиво один раз, в морге, — пообещал Олег, протягивая ей шлем. — Выбирай, турист.

Снежана надела каску. Каска отомстила за укладку мгновенно: из-под неё Снежана стала похожа на встревоженный гриб.

Я была согласна остаться без иммунитета до конца сезона, лишь бы этот кадр попал в эфир.

Гарик смотрел на вышку и беззвучно шевелил губами — то ли молился, то ли пересчитывал, во сколько подписчиков обойдётся ему перелом.

Денис с Алёной деловито застёгивали обвязки, сверяясь друг с другом короткими кивками, — два инженера на плановом обслуживании моста. Никаких эмоций. Я уже тогда заподозрила неладное.

А Макс… Макс, зараза, был в своей стихии. Опять.

Спортсмены, я заметила, оживают там, где нормальные люди составляют завещание.

Он застегнул обвязку одним движением, проверил карабины и посмотрел на меня с гадким, всепонимающим выражением.

— Ты боишься, — сказал он.

— Я профессионально насторожена гравитацией, — ответила я. — У нас с ней сложные отношения. Она всё время тянет вниз, а я не люблю, когда мне навязывают направление.

— Ты белая.

— Это пудра. Дорогая. Тон «слоновая кость».

— Соболева. — Он шагнул ближе и понизил голос. — Посмотри на меня. Не вниз. На меня.

— С чего бы мне на тебя смотреть?

— Потому что вниз тебе нельзя, а больше тут смотреть особо не на что. Не на Гарика же.

Я посмотрела на него. И — вот что обиднее всего — стало чуть легче.

Самую малость. Ровно настолько, чтобы возненавидеть себя за это отдельной строкой.

* * *

Нас начали пристёгивать друг к другу.

Если вы никогда не были в одной обвязке с человеком, которого две недели подряд то ненавидели, то целовали, — рекомендую.

Бодрит лучше кофе.

Олег затягивал на нас систему ремней с деловитостью человека, для которого чужая интимная зона — просто рабочая поверхность.

Ремень тут. Карабин сюда. Этот — между. Нет, турист, не туда смотри, на узел смотри.

— Так, — сказал Олег, в последний раз дёрнув стропу, отчего нас с Максом свело вплотную. — Связка. Один шаг — оба. Один срыв — оба. Один полез не туда — догадайся сам.

— То есть, — уточнила я, прижатая к Максу так, что чувствовала, как он дышит, — если он сделает глупость, отвечаю и я?

— Семейная жизнь, турист, — кивнул Олег и пошёл затягивать следующую жертву.

— Слышала? — шепнул Макс мне на ухо. — Семейная жизнь. Олег нас поженил. Без выкупа.

— Я подам на развод с первой же платформы.

— На платформе нельзя. Связка. Будешь подавать на развод — оба полетим.

— Заманчиво, — сказала я, глядя вниз и тут же об этом пожалев.

* * *

Подъём я перенесла на чистом упрямстве и Максовом плече, в которое вцепилась мёртвой хваткой.

Наверху оказалось хуже, чем я думала. А думала я плохо.

Платформа покачивалась.

Ветер дул так, будто у него были личные счёты.

А впереди, между нашей платформой и следующей, висел верёвочный мост — две веревки и несколько дощечек, расставленных, по-моему, человеком, которыйненавидит человечество.

— Задание простое, — прокаркал снизу динамик голосом Артура, которому, я уверена, в этот момент было тепло, сухо и безопасно. — Пара в связке преодолевает маршрут. На время. По дороге — три карабина-замка, которые нужно перестегнуть синхронно: оба, одновременно, иначе не считается. Лучшая пара получает иммунитет. Поехали!

— Я не пойду, — сообщила я Максу с твёрдостью человека, принявшего окончательное решение жить на этой платформе до пенсии.

— Пойдёшь.

— Не пойду. Тут хорошо. Вид красивый. Буду присылать открытки.

— Ника. — Он развернул меня к себе, спиной к мосту, лицом к нему. Взял за подбородок. — Смотри на меня. Я иду первым, ты — за мной, шаг в шаг. Я не дам тебе упасть. Ты же знаешь.

— Откуда мне знать?

— Оттуда. — Он чуть улыбнулся, без обычной наглости. — Я тебя в темноте от шокера закрыл. Думаешь, от дощечки не закрою?

И тут, на этой качающейся платформе, в дурацкой каске, пристёгнутая к своему личному стихийному бедствию, я поняла страшное: я ему верю.

По-настоящему. Не «для картинки».

А вот этим вот, нутром, которое не врёт даже самой себе.

Это было гораздо страшнее высоты.

* * *

Мы пошли.

И, должна признать, в качестве буксира Макс был великолепен.

Он двигался по этому кошмару из верёвок так, будто родился на нём, и тянул меня за собой ровно, спокойно, без рывков, всё время приговаривая что-то низким голосом — половину я не слышала из-за стука собственного сердца, но интонация работала лучше слов.

Проблема была в перестёжках.

— На счёт три, — командовал Макс. — Раз, два…

— Подожди, у меня карабин не…

— …три!

— Я не успела!

— Соболева, мы синхронно или мы тут ночуем?

— Я бы предпочла ночевать! Тут хотя бы не надо ничего перестёгивать!

Вокруг нас разворачивалась симфония чужого позора, и это, не скрою, меня поддерживало.

Снежана вихжала так, что, кажется, в соседней области с деревьев осыпались птицы. Она вцепилась в Гарика, Гарик вцепился в верёвку, и вместе они образовали скульптурную композицию «Ужас, перепутавший, кто кого спасает».

Гарик где-то на середине застрял буквой «зю» — одна нога тут, другая там, а между ними весь его медиаплан и осознание, что зря он не остался фитнес-блогером.

А Денис с Алёной… Денис с Алёной шли по этому аду как по торговому центру в будний день. Раз-два, перестёжка, синхронно, кивок, дальше.

Без страха, без визга, без единой живой эмоции — потому что нечему было дрожать. У них внутри всё было пристёгнуто и пронумеровано ещё до старта.

— Ненавижу их, — пропыхтела я, глядя, как идеальная пара обходит нас на повороте.

— Сосредоточься, — сказал Макс. — Три карабина. Последний. Давай. Раз, два…

В этот раз я успела.

* * *

Финиша мы достигли не первыми.

И не вторыми.

Где-то ближе к «спасибо, что живые».

Денис с Алёной сорвали иммунитет — два робота, выигравшие испытание на доверие, потому что им нечем было не доверять.

Олег пожал им руки с уважением профессионала. Артур ликовал.

Снежану снимали с моста инженерным методом, и она уже на ходу сочиняла, как «бесстрашно боролась со стихией ради любви».

А мы с Максом стояли внизу, отстёгнутые наконец друг от друга, и тяжело дышали.

Без иммунитета. В зоне риска.

Зато живые.

— Мы продули, — констатировала я, стаскивая ненавистную каску. Волосы под ней, чувствую, устроили что-то незабываемое.

— Продули, — согласился он. — Потому что ты на каждом карабине спорила со мной вместо того, чтобы стегать.

— Я не спорила. Я уточняла.

— Ты уточняла на тридцать секунд дольше, чем длится наша жизнь на той высоте.

— Зато, — я ткнула его в грудь пальцем, — мы дошли. Оба. Целые. А это, если верить Олегу, и есть доверие. Так что, технически, испытание на доверие мы прошли. Просто медленно. С комментариями.

Он посмотрел на меня сверху вниз — растрёпанную, без каски, всё ещё с колотящимся от высоты и не только от высоты сердцем — и в его лице что-то сдвинулось.

Ушла наглость. Ушла игра.

Осталось то самое, тёмное и честное, от чего у меня внутри всё переворачивалось вернее любого верёвочного моста.

— Ты мне там поверила, — сказал он тихо. Не вопрос. — Наверху. Я видел.

— Это был стресс, — сказала я. — Стресс и инстинкт самосохранения. Я бы и Олегу поверила.

— Соболева.

— Что.

— Ты со мной два часа провисела на одной верёвке и ни разу не назвала меня «реквизитом». — Он наклонился ближе, и голос упал до того регистра, от которого у меня подгибалось всё, что ещё держалось. — Картинка так не умеет. Сама знаешь.

Я знала.

В том-то и беда, что я уже всё знала.

И когда нас в тот вечер отправили в нашу комнату — без иммунитета, на адреналине, с волосами после каски и без единого целого нерва на двоих, — я впервые за всё шоу не стала строить подушечный вал.

Не потому что забыла.

А потому что устала врать.

Хотя

«Чудно, — подумала я, глядя, как за ним закрывается дверь и щёлкает замок. — Просто головокружительно, безнадёжно чудно».

Глава 14: Чтобы отпустило

Дверь щёлкнула.

И впервые за две недели я не бросилась строить подушечный вал.

Подушки лежали где попало — там, где их раскидало ещё утром, в той, прошлой жизни, когда я ещё притворялась, что между нами линия фронта.

Я смотрела на них и понимала, что строить нечего и незачем.

Стена, которую я возводила из реквизита, иронии и слова «картинка», осталась лежать на дне верёвочного моста где-то на высоте сорока метров.

Макс прислонился спиной к двери и смотрел на меня. Молча. Без улыбки, без ямочки, без единой заготовки.

— Не смотри так, — сказала я.

— Как?

— Как будто ты уже всё решил.

— Я всё решил ещё тогда, — сказал он. — В темноте. Я просто ждал, пока решишь ты.

Я открыла рот. Закрыла.

У меня, грозы постановочной романтики, человека, который зарабатывает словами, в этот момент кончились слова.

Все.

Подчистую.

* * *

— Это ничего не значит, — выпалила я. Быстро. На опережение. — Если что между нами и… случится. Это не чувства. Это физика. Накопилось. Две недели на адреналине, в одной кровати, без выхода. Любого бынакрыло.

— Угу.

— Это как… — Я лихорадочно искала формулировку, в которой будет поменьше меня. — Как нарыв. Который надо вскрыть, чтобы зажило. Один раз. Чтобы отпустило. И завтра мы оба сделаем вид, что ничего не было, и спокойно доиграем это идиотское шоу.

— Картинка, — серьёзно кивнул он.

— Не смей, — прошипела я, — использовать против меня мои же слова.

— Тогда не давай мне такие удобные. — Он оттолкнулся от двери и сделал шаг. Один. Комната, как всегда в его присутствии, мгновенно стала меньше. — Хорошо. Один раз. Чтобы отпустило. Я согласен на любую ложь, Соболева, которая в итоге приведёт тебя ко мне. Можешь называть это нарывом. Можешь — физикой. Можешь вообще оформить как командировку.

— Ты невыносим.

— Я в курсе. Ты писала. Восемьдесят тысяч просмотров. — Ещё шаг. — Иди сюда.

— Сам иди.

— Я иду.

— Я вижу, — сказала я, и голос предательски сел на середине фразы.

* * *

Он остановился в полушаге. Так близко, что я снова, как тогда на платформе, чувствовала тепло, идущее от него, — и снова возненавидела физику, которую сама же только что объявила причиной всего.

— Последний шанс, — сказал он тихо. Уже без наглости. Совсем. — Скажи «нет» — и я отступлю. Построю тебе этот твой вал сам, своими руками, до потолка, и больше пальцем не трону. Слово.

И вот это — что он спросил, что оставил мне выход, что готов был отступить, — добило меня окончательнее любого натиска.

Человек из моей колонки так бы не сделал. Человек из моей колонки вообще был выдумкой.

А этот стоял передо мной, ждал моего слова и держал в руках мой единственный путь к отступлению — и протягивал его мне.

Я могла сказать «нет».

Я была профессионалом. У меня был репортаж, карьера, здравый смысл и десять колонок о том, как глупо терять голову в декорациях.

— Нет, — сказала я.

Он кивнул. Начал отступать.

— Я имею в виду, — я схватила его за футболку, за ту самую, на которой ещё утром остались следы моих ногтей, и дёрнула обратно, — нет, не отступай. Боже, ты издеваешься. Иди уже сюда, пока я не передумала и не написала про тебя ещё одну колонку.

Что-то вспыхнуло у него в глазах — то самое, тёмное, голодное, что я видела в темноте квеста и в финале танго.

— Вот это, — выдохнул он, — было лучшее «нет» в моей жизни.

И накрыл мой рот своим.

* * *

Дальше я перестала собирать мысли в предложения.

Это был не сценический поцелуй на публику. Здесь не было камер — то есть были, конечно, четыре штуки и человек за пультом, но мне впервые за всё шоу было абсолютно, оглушительно всё равно, что увидит страна.

Пусть смотрит. Пусть выкручивает свой детектор до упора.

Прибор всё равно не придумал шкалы для того, что сейчас происходило между мной и человеком, которого я приехала уничтожить.

Он целовал меня так, будто доказывал мне же мою неправоту — за каждое слово той колонки, за «обаяние без задней мысли», за «пусто внутри».

Руки нашли край моей футболки. Я не остановила.

Наоборот — потянулась навстречу, помогая, потому что упрямство, которое держало меня две недели, наконец сдалось и перешло на его сторону, как последний предатель.

— Если завтра, — выдохнула я ему куда-то в шею, цепляясь за остатки иронии, как за поручень, — ты хоть раз назовёшь это «логистикой»...

— Не назову, — сказал он, и его голос у моего виска был хриплым и абсолютно серьёзным. — Это что угодно, Ника. Но нелогистика.

* * *

Он подхватил меня — легко, как будто всю жизнь только этим и занимался, — и я обхватила его ногами за бёдра.

Мы даже не дошли до кровати.

Он развернулся и прижал меня спиной к стене у самой двери, и в следующий миг его рука уже рвалась вниз, стаскивая с меня футболку через голову.

Я помогала, торопливо, почти нервно, и когда ткань застряла у меня на запястьях, он не стал ждать — просто прижал мои руки над головой и прикусил мне сосок прямо через лифчик.

Я выдохнула резко, почти зло, и выгнулась ему навстречу.

— Снимай, — выдохнула я. — Снимай всё, чёрт тебя возьми.

— Сама, — хрипло ответил он, и я услышала, как он сам расстёгивает ремень одной рукой. — Я сейчас не в том состоянии, чтобы быть аккуратным.

Я спрыгнула на пол, быстро стянула с себя всё, что ещё оставалось, и в тот же момент он уже прижимал меня обратно к стене — голую, горячей кожей к горячей коже.

Его член твёрдый, тяжёлый, прижался к моему животу, и я непроизвольно подалась бёдрами вперёд, потираясь о него.

— Смотри, какая мокрая, — тихо выдохнул он мне в ухо, проводя пальцами между ног. — Две недели терпела и теперь уже течёшь по бёдрам.

— Заткнись, — выдохнула я, но голос предательски дрогнул. — Просто трахни меня уже, пока я не передумала.

— Передумаешь ещё раз — я тебя перетрахаю, пока не забудешь, как это слово звучит, — сказал он низко, почти рыча, и в следующий миг уже подхватил меня снова, прижимая спиной к стене.

Я обхватила его бёдрами, и он одним движением вошёл в менядо конца — резко, глубоко, без всякой подготовки.

Я вскрикнула ему в плечо, и

— Блядь, Ника… — выдохнул он дрожащим голосом. — Ты… такая узкая. Такая горячая.

— Двигайся, — попросила я почти умоляюще. — Пожалуйста, двигайся.

Он начал сразу жёстко, глубоко, с таким отчаянным, почти злым напором, что я каждый раз ударялась спиной о стену.

Я целовала его в шею, в мокрый от пота висок, и шептала ему прямо в ухо всё, что до этого две недели не решалась сказать:

— Жёстче. Ещё жёстче. Я хочу чувствовать тебя полностью.

— Ты меня убьёшь, — выдохнул он, ускоряясь. — Я сейчас кончу, как подросток.

— Тогда кончай, — выдохнула я, прикусывая его мочку. — А потом снова трахнешь меня. И ещё раз. И ещё.

Он застонал низко, почти болезненно, и начал двигаться уже совсем грубо, почти яростно, прижимая меня к стене всем телом.

Я чувствовала, как он дрожит, как напрягаются все его мышцы, и понимала, что он тоже уже на грани.

* * *

Кровать мы нашли почти случайно.

Он опрокинулся на спину, рывком потянул меня на себя — и мир на секунду перевернулся вместе со мной.

Я приподнялась и резко опустилась на него.

То, что я чувствовала, было абсолютно внове для меня. Я заполнена на всю его длину.

Я начала двигаться быстро, с каким-то злым, почти отчаянным ожесточением, но мне было этого мало.

Мне было мало. Нужно былобольше.

Сильнее.

Глубже.

И я случайно поймала тот угол, когда сильно наклонялась вперёд и тёрлась клитором о его лобок — и удовольствие ударило так резко, что у меня подкосились руки.

Я упала на его грудь, прижалась к ней всем телом, поцеловала его в шею, в место, где бешено бился пульс.

Кожа у него была горячая, почти обжигающая.

Сердце колотилось так, что я чувствовала это своей грудью. Я подняла голову и увидела его лицо — тёмное, мокрое, с совершенно безумным, голодным блеском в глазах.

Он смотрел на меня так, будто я могла его уничтожить, и он этому даже был рад.

Я снова начала двигаться, уже не контролируя себя, и оргазм накрыл меня внезапно, жёстко, без предупреждения.

— А-а-а! — застонала я, содрогаясь над ним всем телом, сжимаясь вокруг его члена так сильно, что он захрипел у меня под рёбрами.

Макс провёл ладонями по моей спине, крепко держал меня, пока я судорожно хватала ртом воздух.

Ещё несколько спазмов прошли через меня, и я едва успела прийти в себя, как он начал двигаться сам — резко, глубоко, почти грубо.

Он ворвался в меня снизу, заполняя до предела, и я уже былане в состоянии держать ритм. Его руки сжимали мои бёдра, он приподнимал меня и опускал на себя снова и снова, всё быстрее, всё жёстче.

— Ника… — выдохнул он хрипло, и в этом звуке не было ничего от его обычной ухмылки.

Только напряжение иотчаянное желание.

Я облизывала его шею, и тут он резко замер, изгибаясь всем телом, что я почувствовала, как он кончил внутри меня — глубоко, сильно, с таким низким, почти звериным стоном, что у меня мурашки пробежали по коже.

Он прижал меня к себе так, что я едва могла дышать, и бился подо мной, пока последние толчки не затихли.

* * *

Какое-то время мы просто лежали, не разнимаясь, — он подо мной, я на нём, два загнанных сердца на разной скорости.

Он отвёл налипшую прядь с моего лица. Медленно, осторожно — той же рукой, которая минуту назад держала меня совсем не осторожно.

И в этом жесте было больше, чем во всём, что мы только что натворили.

— Эй, — сказал он тихо, и в голосе не осталось ни рыка, ни наглости. — Ты как?

— Молчи, — пробормотала я ему в шею. — Если ты сейчас что-нибудь умное скажешь, я всё-таки напишу ту колонку.

Он усмехнулся — я почувствовала это грудью, — и просто прижал меня крепче.

«Один раз, чтобы отпустило» уже давно превратилось во что-то совсемдругое.

Потом были еще два раза.

Наверное, тоже чтобы отпустило.

Глава 15: Ничего не было

Проснулась я от ужаса.

Не от кошмара — от воспоминания, которое куда хуже кошмара, потому что кошмар хотя бы можно списать на несварение.

Я лежала, не открывая глаз, и проводила экстренную инвентаризацию того, во что превратилась моя жизнь за одну ночь.

Чужая рука поперёк меня — есть. Тяжёлая, тёплая, по-хозяйски расположившаяся, будто всегда тут лежала.

Чужое дыхание в затылок — есть. Ровное. Наглое даже во сне.

Подушечный вал — отсутствует. Числится пропавшим без вести. Считать погибшим при исполнении служебного долга.

Здравый смысл — там же, где вал.

«Ничего не было», — твёрдо сказала я себе.

«Былотрижды, — поправил организм, до сих пор пребывавший в состоянии лёгкого, приятного изумления. — И, между прочим, во второй раз ты сама просила добавки. Очень вежливо. Почти на коленях».

Я приоткрыла один глаз. За окном — утро. Рядом — Макс, проснувшийся, очевидно, давно, потому что лежал он, подперев голову рукой, и разглядывал меня с выражением кота, который не просто добрался до сметаны, а переехал в неё жить, прописался и подал документы на гражданство.

— Доброе утро, — сказал он.

— Ничего не было, — сказала я.

— Конечно. — Он кивнул с серьёзностью нотариуса, заверяющего заведомо подложный документ. — Абсолютно ничего. Особенно во второй раз. Которого, разумеется, тоже не было. И в третий, которого не было настолько громко, что, я думаю, его не было слышно даже в соседнем корпусе.

— Корпусодин.

— Значит, не было слышно по всей стране. В прямом эфире.

Я натянула одеяло до подбородка с достоинством сенатора, на которого пытаются повесить чужую растрату.

— Слушай меня внимательно, — сказала я. — Это была разрядка. Чисто физиологическая. Накопилось — стравили. Как пар из чайника. Чайник, заметь, не влюбляется в плиту. Чайник свистит и выключается.

— Соболева. — Он наклонился ближе, и голос упал в тот бархатный регистр, от которого по позвоночнику пробежало всё вчерашнее, в хронологическом порядке. — Вчера ты подо мной не про чайники думала. Вчера ты забыла, как меня зовут. Дважды. Я даже слегка обиделся и был вынужден напомнить. Подробно.

— Я не стонала.

— Тыпела. Без слов, но с большим чувством. Я бы сказал — сольный концерт. Аншлаг.

Я запустила в него подушкой. Он, естественно, поймал — лениво, одной рукой, не меняясь в лице. Я начинала всерьёз ненавидеть его рефлексы. Отдельной, выдержанной, как дорогой коньяк, ненавистью.

— Если хоть одна живая душа узнает… — начала я.

— Соболева. Нас снимали восемь камер. «Живых душ, которые узнают» — это вся страна

Я застонала и спрятала лицо в одеяло.

— Вот, — удовлетворённо отметил Макс. — Этот звук я уже где-то слышал. Только вчера он означал нечтодиаметрально противоположное.

* * *

Выйти к завтраку и убедительно изобразить, что «ничего не было», оказалось задачей за гранью моих скромных актёрских возможностей.

А ведь две недели я блестяще играла нежную влюблённость к человеку, которого мечтала закатать под фундамент этой студии. Но это был детский утренник. Игратьравнодушие к человеку, под которым ты накануне трижды забыла алфавит, — вот это олимпийская дисциплина.

Я взяла кофе. Макс взял кофе. Наши руки потянулись к одной кружке, соприкоснулись — и я отдёрнула свою так резко, будто кружка оказалась под напряжением. Кофе плеснул через край. Три ближайшие девушки переглянулись с видом присяжных, которым только что предъявили орудие преступления.

— Спокойнее, — шепнул Макс, невозмутимо забирая кружку. Мою, между прочим. — Ты ведёшь себя так, будто между нами что-то было.

— Между наминичего не было.

— Вот и я о том. А ты шарахаешься от посуды. Подозрительно. — Он отпил. Из моей кружки. Глядя мне в глаза поверх ободка. — Вчера, кстати, у тебя с естественностью был полный порядок. Особенно ближе к финалу.

— Ещё слово, — сказала я сладко, — и я расскажу стране, как ты во сне обнимаешь подушку и зовёшь её «мам».

— Я не зову подушку «мам».

— А я не давала сольный концерт. Видишь, как славно врать вдвоём. Прямо семейный подряд.

Он засмеялся — громко, открыто, так, что обернулась половина кухни, — и я с ужасом поняла, что вид смеющегося Макса делает со мной примерно то же, что вчерашняя ночь: аккуратно вынимает у меня позвоночник и прячет туда, где мне его потом не найти.

* * *

В исповедальне меня поджидала засада.

— Расскажи нам про вчерашнюю ночь, — промурлыкал ленивый голос из динамика, и я физически ощутила, как редактор смены придвигается к микрофону и потирает ладошки.

Я включила лицо профессионала. Лицо у меня хорошее, тренированное — врёт убедительнее, чем я сама.

— Мы прекрасно пообщались, — сказала я. — Обсудили стратегию на следующее испытание. Оченьпродуктивно.

— Вероника. У вас в комнате четыре камеры.

— Ночной режим. Ничего не разобрать.

— Разобрать достаточно. А расслышать — тем более.

— Это телевизор, — не моргнув, сказала я. — Документальный канал. Дикая природа. Брачный сезон у каких-то крупных, очень голосистых млекопитающих.

Пауза в динамике. Долгая. Оценивающая.

— У вас в комнате нет телевизора, — сказал голос.

— Тем удивительнее, что было такгромко, — парировала я.

Голос помолчал. А потом сказал — почти с уважением:

— Знаешь, что меня в тебе восхищает? Ты врёшь мне прямо в камеру, с каменным лицом, и почти убедительно. Из тебя вышел бы или великий политик, или великий преступник. Иди. Ты сегодня в эфире — гвоздь.

Опять гвоздь. Я всё крепче подозревала, что в этой студии прохожу по ведомости как «крепёжные изделия».

* * *

Снежану я застала там, где меньше всего хотела её видеть, — вплотную к Максу.

Она перехватила его у окна, пока я отдувалась в исповедальне, и теперь стояла непозволительно близко, уложив идеальный пальчик ему на предплечье — на то самое, с татуировкой, которое я ещё вчера ночью… неважно.

— Максик, — мурлыкала она. — Ты сегодня на брифинге был такой собранный. Настоящий мужчина. Не то что некоторые, кто на вышке визжал на всю область.

«Некоторые» — это, разумеется, был изящный реверанс в мою сторону.

— Угу, — сказал Макс и убрал руку. Снежана терпеливо вернула пальчик на место.

— Я ведь по-дружески, — продолжила она, понизив голос ровно настолько, чтобы я гарантированно услышала. — Просто… когда всё это кончится — а оно кончится, Максик, — тебе будет нужнанастоящая. Не та, что рядом ради игры. Ты к ней приглядись. Она же вся — расчёт. Холодная. Всё время что-то прикидывает, взвешивает. Разве это любовь? Это работа.

И уплыла, оставив за собой шлейф духов и аккуратно подложенную под нас мину.

Я подошла.

— Что, спелись? — спросила я небрежно, хотя внутри всё неприятно подобралось.

— Она считает, ты холодная и расчётливая, — сообщил Макс, глядя ей вслед.

— А ты что считаешь?

— А я вчера трижды имел возможность убедиться, насколько ты холодная, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Готов оспорить в любом суде. С доказательствами.

Я фыркнула. Но слова «расчёт» и «работа» застряли у меня где-то под рёбрами противной занозой.

Потому что в одном Снежана была права, сама того не зная: я действительно приехала сюдаработать.

И чем дальше, тем хуже у меня это получалось.

* * *

Сорвалась я ближе к вечеру. И, что характерно, не я одна.

Мы столкнулись в коридоре у нашей комнаты: я тащила из прачечной охапку постельного белья (символично, я оценила), он возвращался с тренировки, и разойтись в узком проходе мы не могли чисто по законам физики, которую я в этом доме уже устала проклинать персонально.

— Подвинься, — сказала я.

— Сама подвинься. Ты с бельём — тебе сподручнее.

— Я с бельём — мне, наоборот, сложнее, гений.

— Тогда стой и жди, пока пройду я.

— Я тут вообще-то живу!

— Я тоже. Со вчерашней ночи — особенно близко к телу.

— Ещё одна шутка про вчера, — прошипела я, наступая, — и я задушу тебя этой наволочкой, и вся страна будет аплодировать стоя.

— Обещания, обещания, — выдохнул он, наступая в ответ.

Мы оказались нос к носу. Бельё между нами. Воздух, как всегда в радиусе двух метров от этого человека, мгновенно загустел до состояния «дышать теперь опционально».

И тут случилось то, что случилось.

Мы потянулись друг к другу. Одновременно.

Не он ко мне, не я к нему — оба, в одну и ту же секунду, как два магнита, которым осточертело притворяться разнополюсными.

Бельё рухнуло на пол грустной белой кучей.

Его пальцы зарылись мне в волосы, мои вцепились в его футболку, и наши губы встретились ровно на полпути — голодно, зло, с тем же незакрытым счётом…

— О, бельё! — раздался жизнерадостный голос Гарика, который вырулил из-за угла с пустой корзиной и затормозил, медленно сканируя композицию: я, Макс, гора простыней на полу и наши руки в местах, далёких от стирки. — Ой. Вы… уронили.

Он наморщил лоб, честно пытаясь сложить два и два. Два и два упорно не складывались.

Гарик решил не рисковать единственным, что у него работало без перебоев, — добродушием.

— Я попозже зайду, — дипломатично сообщил он. — Стирка подождёт. Вы тут… поднимайте.

И удалился, явно гордясь, что так тактично разрулил неловкую ситуацию.

Мы стояли среди рассыпанного белья, тяжело

— Думаешь, понял? — спросила я.

— Гарик? — Макс усмехнулся. — Гарик до сих пор уверен, что детектор работает на честном слове.

— Детектор и работает на честном слове.

— Вот видишь. Значит, Гарик умнее, чем кажется.

* * *

Вечер вылета прошёл для нас спокойно.

Народная любовь после танго и после «химии года», утёкшей в сеть быстрее, чем продюсеры успели выговорить слово «эксклюзив», работала надёжнее любого иммунитета.

Теперь уходили по одной паре — продюсеры, почуяв, что зритель распробовал вкус крови, растягивали удовольствие, как жадный ребёнок последнюю конфету.

На этой неделе детектор недосчитался одной пары: тех двоих, что весь сезон так старательно сливались с интерьером, что я, каюсь, забыла об их существовании ещё на первой неделе.

— А это кто? — честно спросила я у Макса, когда их провожали под грустную музыку.

— Без понятия, — так же честно ответил он. — По-моему, он Костя. Или Слава.

— Их представляли в первый день.

— В первый день я смотрел только на одну. На ту, что глядела на меня, как снайпер намишень.

Я пнула его под столом — чтобы не зазнавался. Внутри, совершенно неуместно, потеплело.

Семь сталошестью.

Снежана с Гариком, разумеется, остались. На сцене Снежана держала Гарика за руку и смотрела в камеру глазами женщины, чья великая любовь прошла огонь, воду и медные детекторы. Гарик смотрел в камеру глазами человека, который всё ещё не до конца понимает, на что подписался, но честно улыбается, потому что велели.

Проходя мимо меня к своему месту, Снежана улыбнулась — тепло, почти по-сестрински. Так улыбаются тому, чьё место уже мысленно заняли и даже переставили мебель.

— Береги его, Никусь, — шепнула она ласково. — Пока можешь.

«Пока можешь» мне очень не понравилось.

* * *

— Внимание, шесть пар! — Артур возник в финале вечера, свежий и беспощадный, как прогноз дождя на единственный выходной. — Вы прошли страх, страсть и высоту. Пришло время… глубины.

За его спиной на экране вспыхнула тёмная гладь огромного бассейна — с конструкциями, уходящими куда-то вниз, в синюю муть.

— На следующей неделе мы ныряем! — провозгласил он. — Испытание на задержке дыхания. Вдвоём. Под водой. Там, дорогие мои, нельзя ни поспорить, ни сострить, ни даже толком закричать.

Зал загудел.

Снежана позеленела примерно в цвет будущей воды и схватилась за волосы, как за единственное, что у неё в этой жизни осталось.

Гарик, наш поплавок, наоборот, заметно приободрился — впервые за вечер ему пообещали стихию, в которой он не утонет по техническим причинам.

А я ждала.

Ждала, что Макс, как обычно, наклонится к моему уху и выдаст что-нибудь невыносимое — про то, что подышит за меня, что глубина — его стихия, или ещё какую-нибудь наглость, от которой я привычно захочу егопридушить.

Он молчал.

Я покосилась на него.

Макс смотрел на экран — на эту синюю муть, уходящую вниз, — и впервые за всё шоу на его лице не было ни ямочки, ни усмешки, ни единой заготовки. Челюсть напряглась. Кадык дёрнулся. Один раз.

— Эй, — тихо сказала я, толкнув его локтем. — Ты чего притих? Обычно к этому моменту ты уже отпускаешь три остроты и одну угрозу.

— Берегу, — отозвался он, не отрывая взгляда от воды. Голос ровный. Слишком ровный. Я этот тон знала наизусть — сама им на вышке врала про «тон слоновая кость».

И вот тут я, гроза реалити, специалист по чтению чужих лиц, с удивлением поняла, что впервые за три недели чего-то про Максане знаю.

Что-то, что пряталось под всей этой наглостью. Что-то, связанное с тёмной, уходящей вниз водой.

«Чудно, — подумала я, переводя взгляд с напряжённого лица Макса на синюю муть экрана. — Просто глубоко, мокро и совершенно неожиданно чудно. Кажется, на этой неделе нырять придётся не только вводу».

Глава 16: Кто кого спасает

За три недели в этом аквариуме я успела выучить про Макса много нового.

Что он отдаёт лучший круассан и берёт подгоревший.

Что по утрам молчит, пока не выпьет кофе.

Что в темноте, на адреналине, на высоте сорока метров он спокоен, как удав на пенсии.

Что человек, которого я когда-то расписала «обаянием без задней мысли», прячет под этим обаянием куда больше, чем я готова была признать в печати.

Но того, что я узнала про него у бортика бассейна, не было ни в одном досье. Ни в моём. Ни в его.

Макс боялся воды.

* * *

Поняла я это не сразу. Сначала просто заметила, что он какой-тоне такой.

Нас привели к огромному крытому бассейну — тёмному, глубокому, с уходящими под воду конструкциями, между которыми, по замыслу продюсеров, мы должны были, задержав дыхание, отыскать и собрать на время всякую ерунду: ключи, замки, цифры от кода.

Вдвоём. На одном вдохе. Романтика по версии людей, которым за неё платят.

Все занервничали — нормально, по-человечески. Снежана при виде воды схватилась за волосы, как за тонущего ребёнка. Гарик помрачнел, прикидывая собственную плавучесть.

А Макс замолчал.

Просто замолчал. Никакой развязности, никаких подколок, никакого «дышать будешь через меня».

Он стоял, смотрел на тёмную гладь, и я, которая три недели изучала это лицо профессионально, увидела то, чего раньше не видела ни разу: он сглотнул. Один раз.

— Эй, — тихо сказала я, подходя. — Ты чего?

— Ничего. — Голос ровный. Слишком ровный. — Готовлюсь.

— Ты белый.

— Это освещение, — сказал он. — Тон «слоновая кость».

Я узнала собственную отмазку с вышки. И вот тут всё поняла.

* * *

Вытащить из Макса правду оказалось сложнее, чем из проворовавшегося чиновника. Но я, на минуточку, делаю это профессионально.

— Рассказывай, — сказала я, когда нам дали десять минут «освоиться» и я утянула его в дальний угол, подальше от петличек, под шум фильтров. — Что с водой?

— Ничего с водой. Вода как вода.

— Макс. Я видела, как ты шёл на двухметрового актёра с шокером. Я видела, как ты висел над пропастью и ещё успевал острить. А тут стоишь, будто перед тобой не бассейн, а очередь в налоговую первого апреля. Колись.

Он долго молчал. Смотрел на воду. А потом сказал — тихо, отрывисто, как человек, вынимающий занозу, давно вросшую в кожу:

— Мне было восемь. Озеро. Заплыл за буйки — герой. Свело ногу. Ушёл под воду. Никто секунд тридцать не замечал. — Он пожал плечами, будто это пустяк, но кадык опять дёрнулся. — С тех пор глубина и я… не дружим. Плавать я научился. Заставил себя. Но вот это, — он кивнул на тёмную толщу, — когда не видно дна и надо нырять… Это другое.

Внутри у него было не пусто.

Внутри у него был восьмилетний мальчишка, который до сих пор тонул.

— И ты молчал, — сказала я.

— А что я должен был? — Он наконец посмотрел на меня, и в глазах мелькнула злая беспомощность. — Объявить на всю страну, что звезда боится лужи? Меня и так полстраны считает пустышкой. Спасибо одной журналистке.

Удар был заслуженный. Я приняла его молча.

— Ладно, — сказала я, закатывая рукава, которых на купальнике не было, но жест важен. — Слушай сюда, герой. Теперь ныряю я.

* * *

Это был, не побоюсь сказать, лучший момент моей карьеры на этом шоу.

Потому что три недели этот человек куражился надо мной на каждом шагу.

«Ты дрожишь». «Ты белая». «Держись за мой рукав».

Три недели я глотала его наглость, как горькую микстуру, и втайне мечтала о реванше.

Реванш настал. И я собиралась распробовать его до самого дна.

— Посмотри на меня, — сказала я емуего же голосом, с той же возмутительной снисходительностью, с какой он вчера командовал мной на вышке. — Не на воду. На меня.

— Соболева…

— Тш-ш. Не перебивай инструктора. — Я поправила воображаемый свисток на воображаемом шнурке. — Значит, так. Дышим глубоко. Держимся за меня. Не паникуем. А если станет страшно — а станет, ты на свою физиономию глянь — смотришь на меня и думаешь о хорошем. О том, например, как ты завтра будешь делать вид, что ничего этого не было.

— Я тебя ненавижу, — сказал он, но в голосе впервые за утро мелькнула жизнь.

— Знаю. Единственное, в чём мы пока совпали честно. — Я выдержала паузу и добила: — Не бойся. Я тебяне отпущу. Я в этом, говорят, начинаю специализироваться.

Он узнал свои слова. Конечно, узнал. И — впервые за всё утро — слабо, криво, но усмехнулся.

— Издеваешься.

— Цежу реванш по капле. Растягиваю удовольствие, как продюсеры — вылеты. — Я взяла его лицо в ладони, и весь окружающий цирк — камеры, Снежана, Артур с секундомером — отъехал куда-то на задний план. — Эй. Серьёзно. Я тебя вытащу. Что бы там ни было на дне. Договорились?

Что-то в его лице медленно отпускало — узел, завязанный, кажется, ещё с тех самых восьми лет.

— Договорились, — сказал он тихо. И добавил, уже почти прежним, нахальным тоном: — А «дышать через тебя» оставь на потом. У меня на этот счёт были планы. Подробные.

— Невыносим, — сказала я.

Но улыбнулась. Потому что если он шутит — значит, отпустило. Хотя бы на сантиметр.

* * *

Вокруг тем временем разворачивалась обычная симфония позора, и я, не скрою, черпала в ней силы.

Снежана отказалась мочить голову категорически. Она ныряла, держа подбородок над водой с упорством броненосца на параде, и в итоге собирала свои ключи методом «потыкать ногой и понадеяться». Укладка осталась цела. Результат — нет.

Гарик не тонул в принципе. Он лежал на поверхности, как надувной матрас, забытый отдыхающими, и всё, что от него требовалось, — не уплыть за пределы кадра. С задачей он справлялся через раз.

Денис с Алёной ныряли синхронно, идеально и бездушно — два дельфина из методички, у которых даже под водой всё шло строго по пунктам и подпунктам.

А отдельным концертным номером шла наша семейная пара.

Те самые двое, что были знакомы без году неделю, а собачились так, будто восемнадцать лет делили одну ипотеку и один пульт. К воде они подошли в самом разгаре скандала.

— Я тебе говорила: тренируйся! Задерживай дыхание дома! — шипела она, натягивая шапочку так яростно, будто это была его шея.

— Я тренировался! Я в душе по сорок секунд не дышал!

— Вдуше! Это, по-твоему, подготовка?!

— А я что, ванну должен был купить ради шоу?!

Они нырнули, не закончив спор, — и вот тут случилось маленькое чудо. Под водой, где говорить нельзя, эти двое впервые за весь сезонзамолчали. Просто потому что физически не могли продолжать.

Оператор, по-моему, прослезился: он наконец-то снял их молчащими и почти нежными. Семейное счастье, оказывается, существовало. Глубоко под водой и ровно на один вдох.

Вынырнули они уже с новой претензией — кто кого тянул ко дну. Идиллия закончилась там же, где закончился воздух.

— Вот, — шепнул мне Макс, кивнув на них. — Смотри и учись. Лет через восемнадцать это мы.

— Через восемнадцать лет я тебя утоплю на первом же испытании, — пообещала я.

— Зато тихо будет, — сказал он. — Под водой.

А потом настала наша очередь.

* * *

Под водой — другой мир. Тихий, синий, замедленный. Звуки исчезают, остаётся только стук собственного сердца и пузырьки, уходящие вверх.

Я держала Макса за руку и чувствовала, как в первую секунду он напрягся весь — каждая мышца, готовая рвануть наверх, к воздуху, к свету. Я сжала его пальцы. Сильно. «Я здесь».

Он посмотрел на меня. Под водой, без слов, без возможности сострить, спрятаться за развязностью или ямочкой, — просто посмотрел.

И я увидела в его глазах того самого мальчишку.

И ещё кое-что увидела — то, чему названия пока не давала, потому что давать его было страшнее любой глубины.

Я потянула его за собой. К первому замку. Мы открыли его вместе — четыре руки, один вдох на двоих. Ко второму. К третьему.

Я вела, он держался, и постепенно — я чувствовала это сквозь воду, сквозь сцепленные пальцы — он переставал бояться. Не потому что вдруг полюбил глубину.

А потому что под водой с ним была я. И, кажется, этого ему хватало.

Мы вынырнули вместе, на одном дыхании, хватая ртом воздух, и я успела заметить на табло наше время — не лучшее, но крепкая, честная середина, — прежде чем он, мокрый, тяжело дышащий, прямо там, на глазах у всей страны, у Снежаны, у Артура, у проклятого детектора, обхватил моё лицо обеими руками и поцеловал.

Не за победу. Мы не победили.

За то, что яне отпустила.

* * *

Иммунитет в тот день забрали — кто бы сомневался — Денис с Алёной. Два бездушных дельфина уплыли в безопасность, а мы остались в зоне риска: мокрые, без брони и без единой связной мысли на двоих.

Мне было плевать.

Я сидела на бортике, завернувшись в полотенце, рядом сидел Макс, и наши плечи соприкасались, и впервые за всё шоу между нами не было ни иронии, ни «картинки»,

Просто двое промокших людей, один из которых перестал немного тонуть, а вторая — впервые за карьеру — не знала, что напишет в репортаже, потому что главное в нём теперь нельзя было показывать стране.

— Спасибо, — тихо сказал Макс, глядя на воду, которой больше не боялся. — За то, что вытащила.

— Логистика, — сказала я. — Слежу за реквизитом.

Он засмеялся. Я положила голову ему на плечо.

И в этот момент — разумеется, потому что вселенная в этом шоу работала исключительно по законам драматургии, — по громкой связи раздался голос Марго. Холодный. Довольный. Голос человека, который только что придумал, как поднять рейтинг.

— Дорогие участники. У нас для вас сюрприз. На следующей неделе — большаяперетасовка.

Я почувствовала, как Макс рядом застыл.

— Алгоритм пересоберёт пары, — продолжала Марго, смакуя каждое слово. — С нуля. Никаких привычных партнёров. Посмотрим, дорогие мои, что у вас за чувства — настоящие… или простопривычка стоять рядом.

Полотенце вдруг перестало греть.

«Чудно, — подумала я, глядя, как с того берега бассейна на нас, не скрываясь, торжествующе смотрит Снежана. — Просто катастрофически, бесповоротно чудно».

От автора:

Ну вот, дорогие мои. Только наши голубки выбрались из воды… а тут Марго со своей перетасовкой. Я бы извинилась, но вы же меня знаете: я не злая. Я просто очень люблю драматургию. И самую малость — вас помучить.

Вот вам интрига на выходные: кому достанется Макс? А кому — Ника? И что выкинет Снежана, которая весь сезон точит зубки? (Спойлер: ничего хорошего. Но эффектно.)

Может, на выходных подкину ещё кусочек, а может, оставлю вас наедине с интригой до понедельника. Тут уж как пройдёт пятница.

Не тоните без меня.

Ваша Кира.

Глава 17 [Максим]: Мой приз

[Максим]

Есть одна проблема с женщиной, которая видит тебя насквозь.

Перестать думать о ней — невозможно.

Я пробовал. Честно.

Три недели назад у меня был простой план: прийти, ослепить камеры, забрать своё имя и уйти, ни к кому не привязавшись.

План был хорош всем, кроме одного пункта, которого я не предусмотрел.

Пункт звали Вероника Соболева, и он, зараза, поселился у меня в голове с правом постоянной прописки.

Теперь я думал о ней постоянно. Это даже не метафора.

Постоянно — это когда ты на тренировке считаешь не подходы, а сколько часов до вечера, когда снова окажешься с ней в одной комнате.

Когда ешь подгоревший круассан и ловишь себя на том, что улыбаешься, потому что вспомнил, как она ругается на тостер.

Когда лежишь ночью, слушаешь её дыхание и понимаешь, что человек, который год назад написал, что внутри тебя пусто, вытеснил собой всё, что там было.

Внутри былоне пусто. Внутри была она. Целиком.

* * *

Я насмотрелся на неё за эти недели. И, чёрт возьми, было на что.

Эта женщина боялась высоты так, что белела до синевы, — и всё равно лезла на вышку, потому что отступать было не в её правилах.

Огрызалась на маэстро, который называл нас «антонимом страсти», а потом танцевала со мной так, что у страны села связь.

Врала восьми камерам с каменным лицом и почти меня убедила, что между нами «ничего не было».

Я видел людей с характером. Я сам, говорят, не подарок. Но Соболева была отдельной породой: она не ломалась.

Её можно было напугать, разозлить, прижать к стене — буквально, я проверял, — но сломать нельзя. Внутри у неё был стержень, об который я с удовольствием тупил все свои подколки три недели подряд.

А ещё был секс.

Про секс я мог бы написать колонку. Длинную. С графиками. Но если коротко: после той ночи я перестал быть человеком, который контролирует ситуацию, и стал человеком, который ждёт, когда она снова посмотрит на неготак.

Я хотел её постоянно. До неприличия.

До того, что приходилось напоминать себе, где камеры, чтобы не забыться посреди завтрака.

И всё-таки — вот что я понял у того бассейна — секс был не главным.

* * *

Главным было другое.

Главным было, как она вытащила меня из воды.

Никто не знал про озеро. Ни Костя, ни одна женщина до неё, ни тем более камеры.

Это был мой персональный позор, который я таскал за собой с восьми лет и прятал глубже, чем умел прятать всё остальное.

Звезда не боится лужи. Бывший спортсмен не паникует.

А она раскусила меня за тридцать секунд. У бортика. По одному движению кадыка.

И вот тут начинается то, чего я до сих пор не могу до конца переварить.

Потому что женщина, которая год назад препарировала меня на всю страну, женщина, у которой был на руках мой главный страх, — не воспользовалась им.

Не поддела. Не записала в свой репортаж.

Она взяла моё лицо в ладони, велела смотреть на неё, а не на воду, и нырнула первой.

Она держала меня под водой так, что я перестал тонуть. Впервые за двадцать лет.

Понимаете, в чём дело? Со мной много кто спал. Меня много кто хотел. Нодержал меня — по-настоящему, когда я шёл ко дну, — никто.

До неё.

Это было круче любого секса. Это было страшнее любого секса. Потому что секс я переживу. А вот это — когда тебя видят со всем твоим дном и не отпускают — от этого, я начал подозревать, уже не вылечиться.

Я приехал сюда забрать своё имя. А забрали, кажется, меня. Всего, без остатка.

* * *

И ровно в этот момент — потому что вселенная в этой студии работает исключительно по законам подлости — Марго объявила перетасовку.

«Алгоритм пересоберёт пары. С нуля. Никаких привычных партнёров».

Я стоял мокрый, с её головой на плече, и слушал, как чужой холодный голос объясняет, что со следующей недели её у меня заберут.

И вот что любопытно. Про себя я не думал вообще.

Мне было плевать, кого подсунут мне.

Хоть Снежану с её медиапланом, хоть «семейную» жену с её вечной парковкой, хоть табуретку.

Я бы отыграл картинку с кем угодно, стиснул зубы и дотерпел.

Думал я только про неё. Про то, кого алгоритм дастей.

И вот тут у меня в голове началось кино, один кадр хуже другого.

Денис. Идеальный, выглаженный, со своей улыбкой спасателя котят. Который весь сезон таскал ей бокалы и смотрел на неё так, что мне хотелось проверить на нём пару приёмов из прошлой жизни. Денис — в связке с ней. Денис —

Гарик. Безобидный, как диванная подушка, но с руками. С руками, которыми он будет её страховать, поддерживать, ловить. Нет.

«Семейный» муж, который доведёт её до развода за два дня, ещё не успев познакомиться. Нет.

Кто угодно. Любой. Нет.

Сама мысль о том, что её пристегнут к другому, прижмут к другому, что она будет смотреть на кого-то снизу вверх и говорить «посмотри на меня, не вниз» кому-тоне мне, — выворачивала меня наизнанку медленно и качественно.

Я, человек, который пришёл сюда выиграть приз, вдруг понял простую вещь.

Она мне не приз. Призы выигрывают и ставят на полку. А от этой женщины меня выворачивает при одной мысли, что её отдадут кому-то ещё.

Это не азарт. Это что-то куда хуже.

И куда серьёзнее.

* * *

Вечером мы вернулись в нашу комнату. Может, в последний раз — нашу.

Она стояла у окна, обхватив себя руками, и впервые за всё время молчала. Не язвила, не строила вал, не объявляла, что «ничего не было». Просто смотрела в темноту, и по её плечам я видел, что она думает о том же, о чём я.

Что в понедельник нас разведут. Что эта комната, эта кровать, эта дурацкая, выстраданная, единственная в своём роде «мы» — заканчивается.

— Соболева, — сказал я.

— М-м.

— Иди сюда.

Она обернулась. И не стала спорить. Не сказала «сам иди», не вспомнила про чайники, не спрятала глаза. Просто посмотрела на меня — тем самым взглядом, от которого у меня внутри всё обрывалось, — и я понял, что она решила то же, что и я.

Если нас разводят в понедельник — значит, эта ночь наша. Вся. До дна.

— Один раз, — тихо сказала она, подходя, и я услышал, как дрогнул её голос на знакомой формуле. — Чтобы…

— Не ври, — перебил я, притягивая её к себе. — Хватит с нас «один раз, чтобы отпустило». Сегодня — наоборот. Сегодня я хочу, чтобыне отпустило. Чтобы в понедельник, кого бы тебе ни всучил их алгоритм, ты помнила только это. Толькоменя.

Она вцепилась в мою футболку — ту самую, со следами её ногтей, которая в этом доме уже пострадала больше, чем я за всю карьеру.

— Самоуверенный гад, — выдохнула она мне в губы.

— Влюблённый гад, — поправил я.

Вслух. Ну иидиот.

Хотя сам не понял, в какой момент это стало правдой.

А потом перестал понимать вообще что бы то ни было, потому что целовал её так, будто за окном правда конец света, а у меня есть всего одна ночь, чтобы вписать себя в неё намертво — до того, как чужой холодный алгоритм попробует нас стереть.

* * *

Она ответила на поцелуй с отчаянием голодного. Не с нежностью — это было потом.

Сначала былголод.

Голод, который копился три недели, пока мы играли в «просто партнёров». Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мои плечи, как она прижимается всем телом, пытаясь сократить расстояние, которого уже не было.

Это был не поцелуй прощания. Это была битва.

Битва за право оставить на ней свой след так глубоко, чтобы никакой Денис, Гарик или алгоритм не смогли его стереть.

Я оторвал губы от её, тяжело дыша, и схватил за руку, таща к кровати. Она не сопротивлялась, только пугливо взглянула на камеру в углу комнаты. Красная лампочка горела как укор.

— Пусть смотрят, — выдохнул я, срывая с неё тонкую майку. — Пусть видят, что тымоя.

Её грудь поднялась от резкого вздоха. Я уронил майку на пол и замер на секунду.

Я видел её голой, но хотелосьещё.

Соски затвердели от возбуждения и прохлады воздуха, и я склонился, чтобы взять один в рот.

Она ахнула, её руки вцепились в мои волосы, прижимая меня к себе. Я ласкал её языком, покусывал, чувствуя, как она дрожит подо мной.

Я хотел сделать так, чтобы она забыла своё имя. Чтобы помнила только моё.

Мои руки скользили по её телу — по изгибу талии, по упругим бёдрам, по коже, которая горела под моими пальцами. Я оторвался от её груди и посмотрел в глаза. Они были тёмными, расширенными, в них плескалось всё то же отчаяние, что и во мне.

— Макс, — прошептала она. Просто имя. Но прозвучало как мольба.

Я не ответил словами. Я сдёрнул с неё остатки одежды, расстегнул свои джинсы и лёг между её ног.

Она тут же обвила меня бёдрами, двигаясь, подстраиваясь, и я понял, что она хочет того же, что и я.

Без прелюдий, без нежности. Просто взять. Забрать. Захватить.

Я вошёл в неё одним резким движением, и она вскрикнула — не от боли, от удовольствия.

Сильного, почти болезненного. Я замер на мгновение, давая ей привыкнуть, но она не дала.

Она начала двигаться сама, упираясь пятками в матрас, подталкивая меня глубже.

И тогда я потерял контроль.

Я двигался в ней жестоко, быстро, как будто пытался добраться до самой её души.

Каждый толчок был заявкой.

Каждое её вскрикивание — подтверждением.

Я брал её за волосы, заставляя поднять голову, целовал её шею, оставляя синеватые метки, которые будут гореть на ней завтра. Метки. Мои метки.

— Смотри на меня, — приказал я, когда она попыталась закрыть глаза. — Смотритолько на меня, Соболева.

Она послушалась. И в её взгляде я утонул. В нём не было страха. Не было сомнений.

Только я.

Только мы.

И эта всепоглощающая страсть, которая сжигала нас дотла.

* * *

Я перевернул её на живот, заставил встать на колени. Она уперлась руками в изголовье, и её спина изогнулась красивым, напряжённым изгибом.

Я вошёл сзади, глубже, чем раньше, и она застонала в подушку.

Как же в нейхорошо.

Эта позиция была безжалостной.

Она открывала её мне полностью, не оставляя места для укрытия. Я вонзал в неё всю свою ненависть к алгоритму, всю свою ревность, всю свою отчаянную любовь.

Я хотел, чтобы она чувствовала это завтра, и послезавтра, и каждый следующий день. Чтобы каждый шаг напоминал об этой ночи.

— Чья ты? — прорычал я, сжимая её бёдра так, что остались белые отпечатки пальцев.

— Твоя, — выдохнула она. — Только твоя, чёрт возьми.

И это было всё. Это было разрешение. Я ускорился, чувствуя, как она подстраивается под мой ритм, как её мышцы сжимаются вокруг меня, втягивая всё глубже.

Я наклонился, прижавшись губами к её уху.

— Запомни это, Соболева. Запомни, как ты кончаешь подо мной. Запомни, как ты кричишь моё имя. И в понедельник, когда какой-нибудь ублюдок коснётся

Она ответила сдавленным криком, и я почувствовал, как её тело сотрясается в оргазме.

Это стало последней каплей. Я с силой толкнул её в себя и застыл, изливаясь в ней так, будто отдавал не только сперму, но и часть души.

Мы рухнули на кровать, тяжело дыша. Я лежал на ней, не в силах пошевелиться, слушая, как стучит её сердце под моей ладонью. Оно билось так же часто, как моё.

— Максим, — прошептала она через минуту. — Я ненавижу их заэто.

Я приподнялся на локте, посмотрел ей в лицо. По щекам текли слёзы, но она улыбалась. Улыбалась так, что у меня снова перехватило дыхание.

— Я тоже, — сказал я и поцеловал её.

На этот раз медленно, по-настоящему.

То, что я хотел сказать, я не сказал.

Рано.

Но она, кажется, услышала и так

От автора:

Ну вот, говорила же: может, выложу, а может, придержу до понедельника. Не придержала. Не удержалась. Сижу, понимаете ли, культурно пью чай — а в голове Макс смотрит на эту красную лампочку и рычит «пусть смотрят». Ну как такое до понедельника дотерпеть?

Так что ловите внеплановый выходной подарочек — и сразу от его лица, чтобы вы наконец услышали, что творится в голове у этого наглеца. (Спойлер: там давно один сплошной хаос по имени Ника.)

Осторожно, глава горячая. Если читаете в транспорте — сделайте вид, что это рецепт борща. Очень, очень страстного борща.

Жду ваших «ого» в комментариях. А в понедельник — перетасовка. И вот там я уже точно никого не пощажу.

Ваша Кира.

Глава 18: Перед концом света

Проснулась я с метками.

Не фигурально.

На шее, на ключице, на внутренней стороне бедра — следы, которые к вечеру расцветут синим и которые ни один тональник «слоновая кость» не замаскирует.

Макс постарался. Методично.

С мрачным упорством человека, который ставит печать на документе, чтобы потом нельзя было отвертеться.

Я лежала, смотрела в потолок и пыталась осмыслить, что вчера со мной случилось.

Это был не секс «один раз, чтобы отпустило». Это вообще было не про «отпустить».

Вчера он брал меня так, будто за окном и правда конец света, будто перетасовка — не перестановка пар, а буквально апокалипсис, и у нас осталась одна ночь, чтобы вписать друг друга куда-то, откуда не стирается.

Без нежности — нежность была потом. Сначала былголод. Отчаянный, злой, в четыре руки.

«Запомни, как ты кричишь моё имя. И в понедельник, когда тебя коснётся кто-то другой, ты вспомнишь меня».

Япомнила. О, я помнила всё. Тело помнило за меня даже там, где разум малодушно просил забыть.

А ещё я помнила одно слово.

Он обронил его — обронил и сам перепугался. «Влюблённый».

Сказал, отвёл глаза. Уверена, про себя буркнул «ну и идиот» — будто сболтнул гостайну.

Я сделала вид, что не услышала. Потому что если бы услышала по-настоящему — пришлось бы признать, что внутри у меня в ответ что-то ёкнуло так, что напугало сильнее любой высоты.

Вот в этом и был весь ужас моего положения.

Я, Вероника Соболева, гроза постановочной романтики, автор язвительных колонок, лежала в казённой постели, вся в метках мужчины, которого приехалауничтожить, — и боялась ровно одного: что в понедельник его у меня отнимут.

А репортаж — тот самый, ради которого всё затевалось, материал года, — тихо тлел в заметках телефона, как бомба с длинным фитилём, про которую я с каждым днём всё убедительнее делала вид, что забыла.

* * *

Я ожидала застать дом в трауре. Дом меня удивил.

Дом сошёл с ума.

Потому что на следующее утро все участники этого богоугодного заведения внезапно уверовали в одну прекрасную вещь: что бездушный электронный алгоритм можноумаслить.

Уговорить. Задобрить. Как капризное божество, которому надо вовремя принести правильную жертву.

Началось всё с девушки, которая где-то вычитала, что «алгоритмы совместимости считывают энергетику».

С раннего утра она сидела на коврике в позе лотоса и медитировала — «выравнивала чакры под совместимость», как она пояснила, не открывая глаз.

Я чуть не сказала ей, что единственная энергетика, которую считывает этот алгоритм, — это энергетика рейтинга, а единственная чакра, которая его волнует, расположена у Марго в районе таблицы в экселе.

Но не сказала. Пусть человек верит.

Вера, как и тушь, — последнее, что покидает участницу реалити.

Дальше — больше. К обеду в доме работало уже два независимых тотализатора. Ставили на всё: кого с кем сведут, кто разрыдается первым, кто кого пошлёт в прямом эфире. Ко мне подошёл парень из дальней пары и предложил поставить на саму себя.

— Коэффициент хороший, — заговорщически сообщил он. — На тебя со Снежаной в одной паре дают пять к одному. Представляешь, какая мясорубка будет?

— Не сведут, — сказала я. — Мы обе девочки.

— А, точно. — Он расстроился. — Жаль. Зрелище было бы.

Третий фронт открыла группа товарищей, решивших, что на алгоритм влияют редакторы.

И теперь эти товарищи методично, посменно, подлизывались к Алине: носили ей кофе, нахваливали планшет, спрашивали, не тяжело ли ей и не нужно ли чего.

Алина, бедная, ходила по дому с лицом человека, которого впервые в жизни так искренне любят, и явно не понимала, к добру это или к беде.

Я смотрела на этот цирк и думала: вот он, мой репортаж. Не про любовь.

Про то, как двенадцать взрослых людей пытаются договориться с электронной таблицей. Глава так и просилась называться «Чакры и коэффициенты».

* * *

Снежана на общем фоне выделялась тем, что не нервничала вовсе. Снежанацвела.

Снежана порхала по дому с видом женщины, у которой наконец-то сошлись все звёзды, гороскоп и медиаплан.

Она ни секунды не сомневалась, что алгоритм сведёт её с Максом, — и вела себя так, будто это уже случилось.

К обеду она перемерила, по-моему, весь гардероб и остановилась на чём-то облегающем и хищном «под его глаза».

К ужину она уже репетировала перед зеркалом: взгляд «роковая, но ранимая», поворот головы «нечаянно обнажить плечо», лёгкий смех «я не такая, но для тебя стану».

— Как думаешь, ему идёт изумрудный? — спросила она меня, прикладывая к себе платье. Не из вежливости. Чтобы я прочувствовала.

— Спроси у Гарика, — сказала я. — Он твой партнёр.

— Гарик, — Снежана произнесла это имя, как название просроченного йогурта, — это временно. Я мыслю стратегически, Никусь. В отличие от некоторых, кто мыслит… — она скользнула взглядом по моему высокому воротнику, — горизонтально.

— Воротник высокий, потому что дует, — сказала я.

— Конечно, дует, — мурлыкнула она. — Сквозит у

И уплыла, страшно довольная собой. Я мысленно поставила ей высший балл за подачу и минус сто за то, что попала.

* * *

Единственным человеком в доме, кто пребывал в безмятежном счастье, был Гарик.

Гарик не понял, что перетасовка — это угроза. Для Гарика это был, кажется, корпоратив с элементами тимбилдинга и, возможно, фуршетом.

— Слушай, — доверительно сказал он мне, жуя протеиновый батончик. — А можно заказать партнёршу? Ну, как в доставке. Чтобы спокойную. А то Снежана меня этими взглядами… — он поёжился, — как будто я ей денег должен.

— Ты ей и должен, Гарик. Двести тысяч подписчиков.

— А, — сказал Гарик, честно подумав секунд десять. — Ну тогда ладно. — Он откусил ещё батончика. — А ты кого хочешь? Я бы тебя взял. Ты не орёшь. И куда не надо не лезешь без причины.

— Спасибо, Гарик. — Я была почти тронута. — Это, наверное, самое адекватное предложение партнёрства за всё шоу.

— Ага, — гордо сказал Гарик. — Я подумал. Сам.

И ушёл, светясь от осознания проделанной интеллектуальной работы.

Поплавок. Чистый, незамутнённый, прекрасный в своей простоте поплавок.

Отдельным военным театром, как всегда, была наша семейная пара. Новость о перетасовке они встретили единственным доступным им способом — скандалом.

— Наконец-то! — заявила жена. — Хоть отдохну от тебя!

— Это я от тебя отдохну! — парировал муж. — Хочу в пару с кем угодно, лишь бы молчали про парковку!

— Это быллифт!

— Это была парковка!!

— …

Они замолчали. Уставились друг на друга. И я с интересом наблюдала, как до обоих одновременно доходит страшная, неудобная правда: без этих споров им будетскучно. Что они, оказывается, за три недели как-то прикипели — к ругани, к лифту, к парковке, друг к другу.

— Хотя, — буркнул муж, отводя глаза, — если разведут, я… ну. Замечу.

— И я замечу, — фыркнула жена. И, помолчав, добавила тише: — Дурак.

— Сама дура.

Это, по их меркам, было, кажется, признанием в вечной любви.

Я даже умилилась. На секунду.

Потом вспомнила, что меня на следующей неделе тоже разводят, и умиляться расхотелось.

* * *

Макс нашёл меня на кухне ближе к вечеру.

Подошёл сзади, близко, так что я спиной почувствовала тепло, и сказал тихо, чтобы не поймали петлички:

— Перестань паниковать. У тебя на лбу написано крупным шрифтом.

— Я не паникую. Я стратегически оцениваю обстановку.

— Ты вторую кружку без кофе размешиваешь. Уже минуту. С чувством.

Я посмотрела в кружку. Кружка была пустая. Я с достоинством поставила ложку.

— Что бы там ни решил их алгоритм, — сказал он, — это ничего не меняет.

— Меняет. Нас разведут по разным парам. Это, вообще-то, весь смысл этой перетасовки.

— Соболева. — Он наклонился к моему уху. — У тебя на шее мой формат. В трёх цветах. Никакой алгоритм поверх этого ничего не нарисует.

— Какой ты романтичный, — сказала я. — Прямо сонет. «Ода засосу».

— Я что умею. — Яслышала эту его ухмылку, даже не оборачиваясь. — Главное держи в голове одно: кого бы мне ни всучили, вечером я всё равно найду способ оказатьсятам, где ты. Хоть тушкой, хоть чучелом, хоть по вентиляции.

— По вентиляции ты не пролезешь. Плечи.

— Значит, подкуплю того, кто пролезет.

Я фыркнула. Но «найду способ оказаться там, где ты» он сказал так, что у меня под воротником — трёхцветным, между прочим, — что-то предательски потеплело.

А потом он ушёл, а я осталась стоять с пустой кружкой и понимать, что мне бы радоваться. Вот он, конфликт мечты, драма года, материал, от которого мой редактор зарыдал бы и поставил на обложку: «Звезда и журналистка. Любовь под прицелом».

Только писать этот материал мне хотелось всё меньше. А спасать его героя — всё больше.

Никудышный из меня выходил разоблачитель.

Просто катастрофически непрофессиональный.

* * *

Вечер вылета в этот раз вышел странным — все понимали, что уходящей паре, считай, повезло: их хотя бы не будут тасовать.

Детектор недосчитался одной пары — спокойных, вежливых ребят, которые весь сезон делали всё правильно и ровно поэтому не запомнились никому, включая, подозреваю, самих себя. Их проводили под аплодисменты, и кто-то в зале всплакнул — скорее за компанию, чем по адресу.

Шесть сталопятью.

Пять пар. Десять человек.

На следующей неделе алгоритм перемешает их, как костяшки домино, и выложит заново — по-новому, по-чужому.

Снежана, уходя со сцены, поравнялась со мной. На этот раз она даже не стала ничего шептать.

Просто посмотрела на мой воротник — высокий, натянутый по самое не могу, — потом мне в глаза. И улыбнулась. Медленно. Со значением.

«Прячь-прячь, — говорила эта улыбка. — Потом прятать будет нечего».

* * *

Ночью я лежала без сна и слушала дыхание Макса по ту сторону кровати, где больше не было никакого вала.

На следующей неделе этого дыхания рядом не будет.

На следующей неделе рядом будет кто-то другой — Денис со своими бокалами, Гарик со своими батончиками или кто там выпадет в их электронной рулетке.

А Макса прижмут к Снежане. Которая ждала этого весь сезон и уже подобрала изумрудное платье «под его глаза».

Я повернулась на бок, посмотрела на тёмный силуэт рядом и впервые за всю свою циничную карьеру поймала себя на абсолютно ненаучной, абсолютно непрофессиональной мысли.

«Пожалуйста, — думала я, обращаясь непонятно к кому: к продюсерам, к алгоритму, к вселенной этой дурацкой студии. — Только не его. Что угодно, только не забирайте у меня его».

Алгоритм, как известно, к таким просьбам глух. У него вместо сердца — таблица. А у таблицы, как мы выяснили, свои планы на рейтинг.

«Чудно, — подумала я, закрывая глаза перед самой длинной неделей в моей жизни. — Просто бесповоротно, непоправимо чудно».

Глава 19: Вот и перетасовали

Казнь назначили на понедельник, десять утра.

Официально это называлось «Большая перетасовка», но я, как профессионал по разоблачению эвфемизмов, называла вещи своими именами.

Нас собрали в студии, рассадили, включили драматичную музыку и приготовились на глазах у всей страны разлучить меня с единственным человеком, рядом с которым я за месяц разучилась притворяться.

Артур сиял. Артур всегда сиял перед чужим горем — это была его профессиональная деформация, как у меня ирония.

— Друзья! — провозгласил он. — Сегодня алгоритм совместимости пересоберёт наши пары! С чистого листа! И мы наконец увидим — где была настоящая химия, а где просто… привычка.

За его спиной зажглось огромное табло с десятью именами и вращающейся анимацией, изображающей, видимо, напряжённую работу искусственного интеллекта.

Я-то знала, что вся «напряжённая работа» давно сделана Марго в экселе по принципу «как быповзрывоопаснее».

Но табло

* * *

— Но прежде чем алгоритм скажет своё слово, — Артур понизил голос до заговорщического, — у нас для вас сюрприз. На прошлой неделе каждый из вас ответил в исповедальне на один маленький вопрос. Тайно. В полной уверенности, что это останется между нами.

Он сделал паузу, наслаждаясь ею, как ребёнок — оторванным крылышком.

— Вопрос был простой, — продолжил Артур. — «Хотели бы вы поменять партнёра? И если да — на кого?» Ну что, покажем ответы?

— Нет, — сказали хором человек шесть.

— Показываем! — счастливо объявил Артур.

Табло мигнуло и зажглось заново — теперь с цитатами. Имён не было. Но рядом всплывали лица, по очереди, как в ориентировке, и узнавалось всё мгновенно.

Первым выскочил парень из дальней пары:

«Да я не против. А какие, простите, варианты?»

Зал хмыкнул. Парень гордо приосанился, будто выдал что-то стратегически выверенное.

Дальше — наша семейная пара. Сразу оба.

Жена: «Поменять. Срочно. На кого угодно, лишь бы не вспоминал мне ту парковку».

Муж: «Поменять. Обязательно. На любую, которая не будет двадцать лет припоминать мне тот лифт».

Секунда тишины — и вся студия покатилась со смеху, потому что эти двое умудрились поругаться об одном и том же, даже отвечая порознь, в разных кабинках, в разное время.

Муж с женой переглянулись через зал и одновременно, синхронно, обиженно отвернулись. Идеальная пара. Алгоритм, дурак, этого не поймёт.

Гарик:

«А можно кого поспокойнее? А то одна тут смотрит на меня, как будто я ей денег должен».

Снежана, не оборачиваясь, отчеканила:

— Двести тысяч подписчиков, Гарик.

— Помню, — кротко донеслось с другого конца зала.

Чакра-девушка:

«Я доверяю потоку. Вселенная сведёт кого надо».

(Вселенная, как мы вскоре увидим, свела её с Гариком. Поток сработал. Я даже зауважала поток.)

А потом улыбка Артура стала шире, и я поняла: пошла тяжёлая артиллерия.

Снежана. Крупный план, ответ — без тени смущения:

«Конечно, хочу поменять. На Максима. Думаю, это очевидно всем. Ну… почти всем».

И она, не отрываясь от экрана, медленно повернула голову и посмотрела прямо на меня.

«Почти всем» — это был, без вариантов, мой адрес.

Зал зашумел, кто-то присвистнул. Я сделала вид, что меня страшно увлекла собственная коленка.

Денис. И вот тут зал притих — потому что Денис не стал прятаться за дипломатией.

«Если честно — поменял бы. На Веронику. Знаю, что шансов ноль. Но раз спросили честно — отвечаю честно».

Коротко. Без надрыва. С тем спокойным достоинством, которое у него, кажется, было в крови.

У меня загорелись уши. А потом — затылком, безошибочно — я почувствовала, как в другом конце студиикаменеет Макс. Оборачиваться не пришлось: всё было написано на лицах тех, кто сидел рядом с ним.

— Дыши, парень, — негромко, но отчётливо посоветовал Максу сосед слева. — Дыши. Это пока только экран.

Кто-то прыснул. Макс, по слухам, доходившим до меня исключительно через чужие плечи, дышать отказался. Из принципа.

А потом музыка стихла. И на табло появилось моё лицо.

Я перестала дышать. Потому что отлично помнила, что ответила в исповедальне на прошлой неделе — когда ещё думала, что меня никто не услышит, и цеплялась за остатки легенды про холодного профессионала.

«Менять? Нет. Зачем менять то, что работает».

Сухо. Деловито. Якобы про стратегию. Зал так и прочёл — пожали плечами. Но Снежана прочла иначе. И Макс, я видела краем глаза, тоже. Он смотрел не на экран. Он смотрел на меня. И ухмылка у него была — невыносимая.

А потом на табло выехал он.

Вся студия подалась вперёд.

Главный приз сезона, звезда, гроза женских сердец — ну-ка, что ответил он?

Ответ был короткий. Из одного слова.

«Нет».

Без шуток. Без позы. Без фирменной развязности. Просто «нет» — от человека, который три недели превращал в шоу каждую свою запятую.

И это короткое, голое, без единой остроты «нет» сказало студии больше, чем все остальные ответы, вместе взятые.

Зал ахнул.

Снежана перестала улыбаться.

А у меня внутри что-то одновременно рухнуло и взлетело — что для одного органа, согласитесь, перебор.

— Какинтересно, — пропел Артур, потирая ладони. — А теперь посмотрим, что на это скажет алгоритм!

Спойлер: алгоритму на наши «нет» было глубоко плевать.

* * *

Пары начали разводить и сводить заново, и первым делом алгоритм взялся за святое — за нашу семейную пару.

Ихразлучили.

Муж достался тихой девушке, которая медитировала на чакры. Жена — спокойному парню, не способному, кажется, повысить голос в принципе.

Это было гуманно. Это было правильно. Это было самойгрустной вещью за всё утро.

Потому что муж посмотрел на свою новую, тихую, бесконфликтную партнёршу — и явно растерялся. Не с кем было спорить о парковке. А жена, оказавшись рядом с человеком, который со всем соглашался, в первые же три минуты заскучала так, что чуть не уснула стоя.

— Это былапарковка, — пробормотал муж куда-то в пространство, тоскливо, как заклинание.

— Лифт, — одними губами ответила ему жена с другого конца студии.

И они посмотрели друг на друга через всю комнату взглядом людей, которые только что поняли, что восемнадцать лет ругани — это и былалюбовь, а они, дураки, не замечали.

Я отвернулась. Потому что начала подозревать, что сейчас расплачусь над чужой парковкой, а это, согласитесь, не к лицу грозе постановочной романтики.

* * *

Дальше пошло легче — то есть смешнее.

Гарика алгоритм свёл с той самой девушкой, что выравнивала чакры. И — вот чудо электронной мысли — они подошли друг другу идеально. Она искала покоя. Гарик был покоем во плоти. Большим, дружелюбным, ничего не подозревающим покоем с протеиновым батончиком.

— У нас совпалиэнергии, — благоговейно сообщила чакра-девушка.

— Ага, — счастливо подтвердил Гарик. — И она не заставляет меня никудалезть.

Так Гарик нашёл своё счастье. Поплавок прибился к берегу. Я была за него почти неприлично рада — хотя бы у кого-то в этой студии всё складывалось без жертв.

А потом музыка сменилась на ту самую, зловещую, под которую обычно объявляют главное.

И я поняла, что моя очередь.

* * *

— Снежана! — провозгласил Артур. — Алгоритм определил твою новую пару… Максим!

Студия взорвалась. Снежана взвизгнула — отрепетированно-восторженно, приложив ладони к груди, — и поплыла к Максу в своём изумрудном платье «под его глаза», сияя так, что её, наверное, видно было из космоса.

А я… а что я.

Я сидела с лицом профессионала. Лицо держало. Лицо у меня хорошее.

Внутри у меня в этот момент происходило следующее.

Я, Вероника Соболева, взрослая женщина с высшим образованием и колонками о вреде

Наровном месте.

Желательно эффектно, в кадре, желательно прямо в этом изумрудном платье.

Ревность — глупое, мелкое, недостойное чувство. Я это знала. Я об этом, между прочим, писала: целый абзац про то, как реалити искусственно разжигает в зрителе собственнический инстинкт. Очень умный был абзац.

И вот теперь автор этого умного абзаца сидел и мысленно подсчитывал, насколько Снежанина рука близко к Максову локтю. (Близко. Непозволительно близко. На два сантиметра ближе, чем я готова была пережить как цивилизованный человек.)

«Соболева, — сказала я себе строго. — Ты же не такая. Тывыше этого».

«Яниже этого, — честно ответила я себе. — Я в подвале. Я желаю сопернице перелома лодыжки и не испытываю ни малейших угрызений».

Профессионал во мнеумер. На его месте сидела ревнивая идиотка в свитере с высоким воротником. И воротник, кстати, уже ничего не скрывал — метки за выходные побледнели. Очень символично. Вместе с ними выцветало и моё право на этого мужчину.

* * *

— Вероника! — Артур повернулся ко мне, и я заставила себя выпрямиться. — Твоя новая пара… Денис!

Ну конечно.

Конечно, Денис.

Вселенная, у которой явно было больше чувства юмора, чем у Марго, вручила мне ровно то, что я месяц назад держала про запас как «безопасныйвариант».

Идеального, выглаженного, надёжного Дениса. Тот самый запасной аэродром, на который я когда-то мысленно поглядывала.

Теперь аэродром был выдан мне официально, с печатью алгоритма, — а садиться на него совершенно не хотелось, потому что все мои самолёты, как назло, кружили над одним конкретным ангаром в изумрудномплатье.

Денис подошёл, сел рядом. Воспитанный, спокойный, ни капли не злорадствующий.

— Привет, напарница, — сказал он мягко. И, понизив голос: — Не делай такое лицо. Я всёвижу. Я, может, и безопасный вариант, но не слепой.

— Какое лицо? — попыталась я.

— Лицо человека, у которого только что увелисобаку. — Он усмехнулся, беззлобно. — Не переживай. Я буду хорошим партнёром. Не буду к тебе лезть, не буду строить иллюзий. А ты, если что, можешь со мной даже не разговаривать — я пойму. У тебя голова явно занята другим.

Я посмотрела на него — на этого слишком хорошего, слишком правильного человека, который только что с достоинством признал, что он мне не нужен, — и впервые за утро почувствовала что-то тёплое.

— Денис, — сказала я. — Ты слишком приличный для этого шоу. Тебя тут сожрут.

— Уже почти, — согласился он. — Но я хотя бы уйду красиво.

* * *

Хуже всего стало вечером, когда выяснилось, что перетасовка — это не только про дневные испытания.

Это прокомнаты.

Пары жили в одних апартаментах. На одной — будь она трижды проклята — кровати. А значит, со следующей ночи Макс делил спальню не со мной.

Сней.

Я стояла в коридоре нового, чужого крыла, смотрела на дверь, за которой теперь жили Снежана и Макс, и проводила с собой очередной сеанс психотерапии.

«Это картинка, — говорила я себе. — Он сам сказал. С кем угодно — картинка. Они будут спать спина к спине, выстроив вал из подушек, как цивилизованные…»

Тут моё воображение услужливо подсунуло мне, как Снежана строит подушечный вал, и я чуть не засмеялась вслух. Снежана? Вал? Эта женщина пришла туда не валыстроить.

«Прекрасно, — подумала я. — Просто прекрасно. Теперь я ревную к подушкам. К отсутствию подушек. Я ревнуюгипотетически, авансом, к ещё не построенному валу. Соболева, тебя надо госпитализировать».

* * *

Он нашёл меня, конечно. Он же обещал.

Я как раз воевала с замком новой, чужой двери — Денис тактично ушёл за чаем, дав мне «обжиться», — когда из темноты коридора возникла знакомая тень и прижала меня спиной к стене так быстро и тихо, что я даже пискнуть не успела.

— Тс-с, — выдохнул Макс мне в висок. — Камеры тутслепые. Я проверил. Логистика.

— Ты с ума сошёл, — прошептала я, и сердце почему-то заколотилось не от испуга. — Тебя ждёт твоя… изумрудная.

— Пусть ждёт. — Его лоб упёрся в мой, и весь чужой, холодный коридор разом перестал быть чужим. — Я же сказал. Кого бы мне ни всучили — вечером я окажусь там, где ты. Хоть тушкой, хоть чучелом.

— А плечи? Вентиляция?

— Подкупил Гарика, — серьёзно сказал он. — Он стоит на стрёме за углом. За батончик. Два.

Я засмеялась — тихо, в его плечо, чтобы не услышали стены, — и впервые за этот невыносимый день жадная, мелкая, недостойная профессионала ревность внутри меня наконец замолчала. Ненадолго. На один краденый вдох в чужом коридоре.

— Этоничего не меняет, — прошептала я ему. Не как угрозу. Как заклинание. Как ту самую парковку, которая на самом деле лифт.

— Вот именно, — сказал он. И наклонился ближе.

«Чудно, — успела подумать я, прежде чем перестала думать совсем. — Просто ворованно, безнадёжно, против всех алгоритмов — чудно».

Глава 20 [Максим]: То, чего она не видит

[Максим]

Я держал лицо всю перетасовку.

Это, между прочим, тяжелее, чем кажется. Бывший спортсмен умеет держать лицо — на пресс-конференциях, на разборах, когда тренер при всех объясняет тебе, какое ты сегодня было дно.

Я думал, меня уже ничем не пробить.

А потом на экран выехал Денис со своим аккуратным, выглаженным признанием: «Поменял бы. На Веронику».

И я понял, что меня, оказывается, ещё как пробить можно. Достаточно одного выглаженного парня, который вслух, на всю страну, говорит, что хочет мою…

А кого, собственно, мою?

Вот в чём была загвоздка. Назвать её своей я права не имел.

Мы не пара — на бумаге.

Мы вообще теперь, по версии алгоритма, в разных колодах.

И всё, что я мог, — это сидеть, держать лицо и слушать, как сосед слева советует мне дышать.

Я не дышал. Из принципа. Дышать в такой ситуации — значит признать, что тебе нужен воздух. А я предпочитал делать вид, что мне ничего не нужно. Особенно — она.

Враньё, конечно. Феерическое.

* * *

Хуже всего было даже не то, что Денис её хотел. Хуже было то, что алгоритм — эта бездушная таблица, этот электронный сводник на зарплате у Марго — взял и отдал её Денису.

Я смотрел, как мою журналистку усаживают рядом с идеальным, надёжным, безопасным человеком, и впервые в жизни всерьёз прикидывал, можно ли подкупить искусственный интеллект.

Денис, к его чести, не злорадствовал. Он вёл себя достойно — что бесило отдельно. Со злорадным я бы знал, что делать.

А с достойным приходилось просто

Снежана рядом сияла, как начищенный самовар, и что-то ворковала мне про «нашу новую главу». Я кивал. Я даже улыбался. Картинка же. Я умею.

А сам считал минуты до вечера. Потому что вечером я собирался сделать ровно то, что обещал.

Найти её. Чего бы это ни стоило. Хоть по вентиляции.

В вентиляцию, правда, я не пролез. Плечи. Пришлось импровизировать.

* * *

Импровизация звалась Гариком и стоила два протеиновых батончика.

— А чё делать-то? — уточнил Гарик, честно жуя аванс.

— Стоишь за углом. Идёт кто — кашляешь.

— А если кашля нет?

— Изобразишь.

Гарик подумал, кивнул и занял пост с серьёзностью человека, которому впервые в жизни доверили государственную тайну. Лучший часовой в истории — кто заподозритпоплавок?

А я свернул в тёмный коридор, где из-за угла как раз выходила она — растрёпанная, злая на заевший замок, до невозможностимоя, что бы там ни напечатал алгоритм.

Договорить «ты с ума сошёл» я ей не дал. Просто впечатал спиной в стену — в ту самую слепую зону, которую вычислил заранее. Логистика.

Я в ней внезапно стал спецом — ровно с того дня, как речь зашла о том, чтобы оказаться к ней вплотную.

— Тс-с, — выдохнул я ей в висок. — Гарик на стрёме. У нас есть… — я скользнул губами вниз, к шее, туда, где побледневшие метки ещё хранили мой почерк, — …примерно столько, на сколько хватит его фантазии изображать кашель.

— Это нечестно, — выдохнула она, но руки её уже комкали мою футболку, притягивая, а не отталкивая.

— Нечестно — это отдать тебя Денису, — сказал я ей в кожу. — А это — восстановление справедливости.

Из-за угла донёсся старательный, абсолютно неубедительный кашель Гарика — репетиция, не тревога. Но даже его хватило, чтобы я на секунду вспомнил, где мы, кто мы по версии алгоритма и сколько у нас на самом деле времени.

Мало. Преступно мало.

Вся эта дурацкая перетасовка, все алгоритмы, все Денисы и Снежаны мира схлопнулись до одного тёмного метра чужого коридора.

Я прижал её крепче — так, чтобы она почувствовала всё, что со мной творит этот метр, — и впервые за весь деньвыдохнул.

Оказывается, мне всё-таки был нужен воздух.

Просто воздухом была она.

* * *

Мои руки нашли путь под её юбку, скользнув по гладкой, тёплой коже бедра. Она вздрогнула, но не отстранилась, только глубже вжалась в стену, отдавая себя этому моменту, этому риску.

Я не целовал её. Я смотрел. Смотрел, как её губы чуть приоткрыты, как в полумраке горят глаза, как на щеках разгорелся румянец, который не имитирует ни один гримёр. Это была она. Настоящая. Моя.

Я опустился на колени.

Она замерла. Её дыхание сбилось, и я услышал тихое, удивлённое «Макс…». Я не ответил.

Я просто приподнял край её юбки и прижался губами к тонкой ткани трусиков, уже влажной от ожидания.

Она ахнула, её руки метнулись к моим волосам, но не оттолкнули, а лишь сжали пальцы, словно цепляясь за реальность.

— Максим, пожалуйста… — прошептала она, и это была мольба не о пощаде, а о продолжении.

Я медленно стянул её трусики вниз.

Я смотрел на неё снизу вверх — на её силуэт, на то, как она тяжело дышит, на то, как она смотрит на меня так, будто я — единственный человек в этом проклятом доме.

И я понял, что это то, чего я хотел. Не просто секс. Не просто удовлетворение.

Я хотел видеть её. Вот так. Открытую. Уязвимую. Потерявшую счёт времени и месту, потому что всё, что для неё существовало в этот момент, — это я и тёмный коридор.

Я прижался лицом к её теплу. Запах её возбуждения был самым сильным афродизиаком, который я когда-либо знал. Я провел языком по её складкам, и она согнулась надо мной, сдержав крик. Её колени задрожали. Я поддержал её за бёдра, прижав к стене, чтобы она не упала.

— Смотри на меня, — приказал я тихо, поднимая взгляд.

Её глаза встретились с моими. И в них я утонул. В них было всё: доверие, страх, желание, отчаяние.

Я медленно ввёл один палец внутрь. Она была невероятно мокрой, горячей, готовой.

Я почувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг меня, и это было так хорошо, что я сам застонал.

Да, я кайфовал от этого. От того, как она реагирует на меня. От того, как я владею её телом, её чувствами. От того, что даже здесь, в этом тупом коридоре, под надзором караульного Гарика, я мог дарить ей это.

Я начал двигать пальцем, медленно, выверяя каждый толчок, наблюдая за её реакцией. Её губы были прикуты, на лбу выступили капельки пота. Я добавил второй палец, и она не выдержала, тихо застонав. Я нашёл её точку — ту самую, что заставляет её забывать обо всём на свете, и начал давить на неё, массируя изнутри.

— Максим… — выдохнула она, и это было уже не имя, а просто звук. Звукчистого удовольствия.

Я ускорил движения, одновременно лаская её языком снаружи. Я чувствовал, как она начинает сходить с ума. Как её бёдра начинают двигаться сами, навстречу моей руке. Как её дыхание становится прерывистым.

Я был одержим. Я хотел, чтобы она кончила. Здесь. Сейчас. От моей руки. От моего языка. От того, что я делал для неё.

Её тело напряглось, как струна. Она затаила дыхание, а потом с тихим, сдавленным всхлипом её тело сотрясла сильная дрожь. Я продолжал ласкать её, продлевая её оргазм, чувствуя, как она пульсирует вокруг моих пальцев, как её ноги подкашиваются. Я держал её, не давая упасть, пока последний спазм не прошёл по её телу.

Я медленно вынул пальцы и поднялся на ноги. Она смотрела на меня затуманенным взглядом, её губы были припухшими, щёки пылали. Я поднёс пальцы к её лицу.

— Посмотри, — сказал я тихо. — Посмотри, что ты со мной делаешь.

Она посмотрела на мои пальцы, влажные от неё, и потом снова в мои глаза. И улыбнулась.

— Ты сумасшедший, — прошептала она, обнимая меня за шею и прижимаясь щекой к моей груди.

— Только с тобой, — ответил я, целуя её в макушку.

* * *

Потом, когда дыхание у обоих сбилось, а старательный кашель Гарика за углом напомнил, что времени у нас краденое и его в обрез, я придержал её за подбородок. Заставил посмотреть.

— Слушай меня, — сказал я тихо, лбом в её

Она открыла рот — наверняка чтобы съязвить, потому что язвить ей проще, чем верить. Я не дал.

Накрыл ладонью, поцеловал в висок и ушёл первым — пока Гарик ещё держал пост и пока я ещё мог уйти.

* * *

Есть, впрочем, одна вещь, которую ей знать не обязательно.

Потому что у моей Соболевой и так хватает поводов держать оборону, а ревность — штука заразная, и я не собирался добавлять ей материала.

Снежана подкатывала. Регулярно. Методично. С упорством, которому позавидовал бы дятел.

— Максик, — мурлыкала она вечером в нашей новой, общей — чтоб её — комнате, выстраивая, к слову, ноль подушечных валов. — Нам так повезло, что алгоритм нас свёл. Мы ведь идеально смотримся. Картинка.

— Картинка, — соглашался я. Слово было занято, но Снежане это знать было не обязательно.

— Эта твоя журналисточка — холодная. Расчётливая. Ей лишь бы материал. А я — настоящая. Я для тебя стану какой захочешь.

— Не сомневаюсь, — говорил я и отодвигался ровно на ту дистанцию, которую страна не сочла бы грубостью. — Но вакансия закрыта, Снежана. Бессрочно. Ты не на то собеседование пришла.

Она поджимала губы. Отодвигалась. И назавтра подкатывала снова — потому что такие, как Снежана, не верят в слово «нет», пока не упрутся в него лбом раз восемь.

Я был готов повторить восемьдесят.

Потому что — и вот это уже не для протокола, не для камер и точно не для Снежаны — я, кажется, впервые в жизни не играл картинку.

Я просто ждал следующего вечера. Чтобы оказаться там, где она.

Влюблённый гад.

Ну и пусть.

Глава 21: Полоса невезения

Полосу препятствий нам построили такую, что Олег-альпинист, увидев её, прослезился бы от профессиональной гордости.

Сетки, стены, брёвна над водой, тоннели, канаты, какая-то конструкция, которую Артур гордо назвал «паутиной доверия», а я мысленно — «братской могилой координации».

Суть была проста: пара проходит трассу на время, синхронно, помогая друг другу. Кто быстрее и слаженнее — тому иммунитет.

Ключевое слово было «слаженнее».

А слаженность, как выяснилось в это прекрасное утро, штука невосстановимая.

Её или наработали за месяц в одной связке — или нет.

И алгоритм, перетасовав нас, как колоду перед фокусом, об этом, кажется, не подумал.

Марго подумала. Марго потирала руки.

Марго знала, что нет зрелища смешнее, чем пять пар, которые разучились понимать друг друга, не успев научиться.

* * *

Первыми на старт вышли мы с Денисом.

И — отдам нам должное — мы были безупречны. Вежливы. Корректны. Катастрофичны.

Проблема идеального партнёра в том, что онидеальный. Денис подавал мне руку там, где надо было толкать. Придерживал, когда надо было отпустить. Уступал дорогу на бревне с галантностью, от которой мы оба чуть не свалились в воду, потому что бревно, в отличие от Дениса, в куртуазность не умело.

— После тебя, — говорил Денис у каждого препятствия.

— Нет, после тебя, — отвечала я.

— Я настаиваю.

— Денис, мы на время.

— Тем более — даму вперёд.

Мы потеряли на этом «после тебя» секунд сорок.

Сорок секунд чистой, дистиллированной интеллигентности.

С Максом я бы это бревно прошла с боем, с тремя оскорблениями и одной угрозой — но за восемь секунд, потому что мы бы не уступали друг другу, мы бы друг другатащили.

С Денисом мы не тащили. Мы расшаркивались.

На «паутине доверия» стало совсем грустно. Надо было повиснуть на партнёре. Буквально — доверить ему вес.

Я повисла. Денис покраснел и извинился. За что — я так и не поняла. Кажется, за то, что я к нему прикоснулась.

— Прости, — сказал он, краснея гуще.

— Денис. Это испытание. На доверие. Тебе по сценарию положено меня держать.

— Я держу! Я просто… не хочу, чтобы ты подумала, что я…

— Я думаю, что мы сейчас оба упадём.

Мы упали.

Финишировали мы предпоследними, мокрые, вежливые и абсолютно несовместимые. Денис на финише подал мне руку — помочь встать.

Я машинально хотела огрызнуться «сама встану» — и осеклась. С Максом это было бы началом перепалки на три минуты и с подтекстом. С Денисом это было просто протянутой рукой.

Хороший человек. Не мой человек.

Не мой формат.

* * *

Зато на семейной паре — точнее, на бывшей семейной паре — студия отдохнула душой.

Их же развели. Муж теперь шёл в связке с тихой чакра-девушкой… нет, стоп, чакра-девушку забрал Гарик. Мужа отдали другой, спокойной. Жену — покладистому молчуну. Я уже запуталась, и, честно говоря, они тоже.

Потому что проходили трассу они каждый со своим новым партнёром — носмотрели при этом исключительно друг на друга.

Через всю площадку. Враждебно. Нежно. Непрерывно.

— Левее! — орал муж своей новой, ни в чём не повинной партнёрше, не отрывая взгляда от бывшей жены на соседней трассе. — Да не туда левее!

— Это ты мне? — пугалась новая партнёрша.

— Это он жене, — флегматично пояснял кто-то из зрителей. — Он всегда ей. Даже когда не ей.

А жена, повиснув на своём молчуне, кричала через всю полосу:

— А вот и неправильно ты лезешь! Ты всегда так лез! И на той парковке так же лез!

— Это был ЛИФТ! — взревел муж с другого конца трассы, забыв вообще про всё, включая препятствие, в которое тут же и впечатался.

Их новые партнёры стояли, держа канаты, и переглядывались с видом людей, случайно попавших в чужой бракоразводный процесс.

По-моему, оба уже мечтали обратно — к своим вторым половинам, кем бы те ни были, лишь бы не быть статистом в этой восемнадцатилетней саге о парковке.

* * *

Гарик с чакра-девушкой прошли трассу медленнее всех — и были единственными, кто получил от процесса удовольствие.

Они не торопились. Они «слушали тело». Перед каждым препятствием чакра-девушка закрывала глаза и сверялась со вселенной, а Гарик терпеливо ждал, жуя батончик и излучая покой размером с водохранилище.

— Канат говорит, что мы пройдём, — сообщала чакра-девушка.

— Ну раз канат говорит, — соглашался Гарик и лез.

Они не выиграли ничего. Они финишировали, когда уже почти выключили свет.

Но на финише оба светились таким безмятежным счастьем, что Артур, по-моему, на секунду засомневался в смысле всего своего шоу, построенного на конфликте.

Эти двое просто не

В студии, посвящённой раздору, это смотрелось почти неприлично.

* * *

А потом вышли они.

Снежана и Макс.

Снежана подготовилась. Снежана была в спортивном костюме, который стоил, кажется, как трасса целиком, с макияжем «только что проснулась богиней» и с твёрдым намерением показать стране лучшую пару сезона.

Получилась лучшая иллюстрация к слову «картинка», которое я когда-то вынесла в заголовок.

Они были красивы. Боже, они были красивы.

Высокий, тёмный Макс и сияющая Снежана — оператор, по-моему, прослезился от композиции.

Они позировали на каждом препятствии.

Снежана успевала поправить волосы перед прыжком. Макс двигался лениво и эффектно.

И при этом они были несовместимы, как вилка и розетка из разных стран.

Потому что Снежана не доверяла Максу вес — она доверяла емуракурс.

Она не висела на нём, спасая секунды, — она драпировалась на нём, спасая кадр.

А Макс… Макс делал ровно то, что обещал. Картинку. Безупречную, пустую, ровно ту, которую страна обожает и которую я однажды разоблачила в колонке на восемьдесят тысяч просмотров.

Только теперь я смотрела на эту его идеальную пустую картинку — и точно знала, чего в ней нет.

В ней не было меня.

И — вот что грело мою мелкую, ревнивую, недостойную профессионала душу — он об этом тоже знал.

Я видела.

На «паутине доверия», где надо было поймать партнёршу, Макс поймал Снежану безупречно, технично, картинно — и абсолютно равнодушно.

Поймал, как ловят реквизит. А потом, выпрямляясь, нашёл взглядом меня в толпе и едва заметно приподнял бровь.

«Видишь? — говорила эта бровь. — Реквизит. Я же говорил».

Они со Снежаной финишировали быстро и красиво. И не выиграли.

Потому что красиво — это не слаженно. Слаженно — это когда тебе плевать на кадр, потому что ты занят тем, чтобы вы оба не сдохли.

А этому, как известно, не научишь за неделю. Этому учатся в темноте квеста, на верёвочном мосту и под водой.

* * *

Иммунитет в итоге не взял никто из фаворитов.

Его забрала пара, на которую никто не ставил, — два спокойных, ничем не примечательных человека, которых алгоритм свёл случайно и которые, не питая друг к другу ни любви, ни ненависти, ни ревности, просто методично, без драм, прошли трассу быстрее всех. Потому что им нечего было делить и нечего было играть.

— Вот она, ирония, — сказал мне Денис, глядя, как победителям вручают иммунитет. — Выигрывают те, кому всё равно.

— Как всегда, — отозвалась я. — В этом и ужас.

— Не во всём. — Он посмотрел на меня, потом, понимающе, на другой конец площадки, где Снежана прилипла к Максу для финального кадра, а Макс смотрел поверх её идеально уложенной головы. Прямо на меня. — Кое-кому, я смотрю, очень даже не всё равно. Обоим.

Я хотела съязвить. Не нашла чем.

Потому что Денис, безопасный, приличный, не-мой Денис, был абсолютно прав. И это читалось на табло так же ясно, как наше с ним предпоследнее время.

«Чудно, — подумала я, выжимая мокрый рукав и глядя, как через всю площадку на меня смотрит чужой по документам мужчина. — Просто несинхронно, нелогично, не по алгоритму — чудно».

Глава 22: Ответный перехват

Ревновать профессионально я так и не научилась. Зато научилась ревноватьтворчески.

К среде у меня в голове сложился целый жанр.

Я мысленно вела репортаж — тот самый, который никогда не напишу, — под рабочим названием «Как одна брюнетка планомерно сводит с ума одну блондинку, и почему блондинка сама виновата».

Потому что Снежана взялась за дело с размахом.

Она поняла главное: Макса не отбить. Зато Нику — можно довести.

И с того самого дня методично, с упорством того самого дятла, делала ровно это.

* * *

Всё утро онадрапировалась.

Это, я считаю, единственное подходящее слово.

Снежана не сидела, не стояла, не ходила — она драпировалась.

На диване — об Макса. У кофемашины — об Макса.

На общем построении, где Артур что-то вещал про «новую динамику пар», — снова об Макса, положив идеальную ладонь ему на грудь с видом женщины, демонстрирующей публике приобретённую недвижимость.

И всё это — вполоборота ко мне. Чтобы я, не дай бог, не пропустила ни кадра.

Макс, надо отдать ему должное, терпел с лицом человека, к которому прилип репейник, но при всех отдирать неприлично.

Раз в полчаса он ловил мой взгляд и страдальчески приподнимал бровь — «я не виноват, она сама». Я в ответ мило улыбалась и мысленно желала репейнику отвалиться.

Желательно с куском его дорогого костюма.

— Дышишь? — участливо спросил меня Денис, проходя мимо с двумя кружками кофе. Одну протянул мне. — У тебя лицо человека, который в уме кого-то закапывает. Лопата уже воображаемая или ещё выбираешь?

— Выбираю, — честно сказала я, принимая кофе. — Между садовой и штыковой.

— Бери штыковую, — посоветовал Денис. — Грунт тут глинистый.

За это, кстати, я Дениса и зауважала окончательно. Безопасный вариант оказался ещё и с чувством юмора. Жаль. В другой жизни, без одного конкретного репейника на горизонте, мы бы, может, и сладились.

В этой — нет. В этой я весь день закапывала Снежану воображаемой штыковой лопатой и считала часы до вечера.

* * *

Потому что вечер у нас был отлажен.

За эти дни подполья мы с Максом выстроили систему, которой позавидовала бы любая разведка.

Я, как журналист, даже мысленно гордилась: вот он, настоящий материал. «Коррупционные схемы на отдельно взятом реалити-шоу. Расследование».

Схема работала так.

Узел первый и главный — Гарик. Наш караульный, наш человек на углу, наша живая система оповещения.

Гарик, к слову, быстро освоил рыночную экономику: если в первый раз он сторожил за два батончика, то теперь тариф вырос до трёх, плюс «премиальный» за ночные смены и отдельная надбавка «за моральный ущерб, если застукают».

— Инфляция, — разводил руками Гарик. — Время такое.

Узел второй — карта слепых зон.

Я, профессионально насмотревшись на то, как работают камеры, вычислила в доме три точки, куда не дотягивался ни один объектив: торец коридора у прачечной, ниша за кулером и пятачок под лестницей.

Мы их так и называли — «прачечная», «кулер», «лестница». Звучало как явки. По сути ими и было.

Узел третий — связь. Один кашель Гарика — «чисто». Два кашля — «идут». Три кашля подряд — «идёт Снежана, спасайся, кто может».

Вчера Гарик закашлялся по-настоящему, подавившись батончиком, и мы с Максом, услышав серию из шести, чуть не выпрыгнули в окно с разных этажей.

— Это был не сигнал! — оправдывался потом Гарик. — Это был

Система давала сбои. Система была абсурдной. Система держалась на батончиках и честном слове поплавка.

Но она работала. И каждый вечер дарила мне украденные десять минут с человеком, которого днём вешали на чужую брюнетку.

* * *

В этот вечер я пришла в «прачечную» первой.

И — впервые за всё наше подполье — пришла не прятаться. Пришла с планом.

Потому что за день воображаемой штыковой лопаты во мне накопилось ровно одно желание: стереть.

Стереть с этого мужчины весь сегодняшний день. Каждое Снежанино прикосновение, каждую драпировку, каждую идеальную ладонь на его груди.

Переписать поверх. Своим почерком.

Раньше в этих коридорах вёл он. Находил меня, прижимал к стене, диктовал темп — а я, гроза реалити, женщина, которая всё в жизни привыкла вести сама, позволяла себя вести. Хватит. Сегодня — моя смена.

Он появился из-за угла — расслабленный, уверенный, с той самой ухмылкой, с которой весь день терпел репейник, уже готовый, как обычно, перехватить инициативу и впечатать меня в стену.

Не в этот раз.

Я шагнула первой. Положила ладонь ему на грудь — туда же, куда весь день липла Снежана, — и медленно, с нажимом, развернула его. Спиной к стене. Его. Не себя.

Ухмылка с его лица сползла. В глазах мелькнуло удивление, а за ним — то самое, тёмное, от чего у меня обычно подгибались колени, но сегодня подгибаться была не моя очередь.

— Соболева, — выдохнул он, — ты что заду…

— Тс-с, — сказала я его же словом, прижимая палец к его губам. И, очень близко, ему в самые губы: — Сегодня ведёшь не ты. Сегодня я переписываю тебе весь день. Начисто.

Из-за угла донёсся один-единственный кашель Гарика.

«Чисто».

Время пошло.

* * *

Не дав ему опомниться, я опустилась на колени.

Пол был холодным, но меня это уже не волновало.

Я расстегнула его джинсы медленно, наслаждаясь тем, как его дыхание сбивается, как он перестал дышать на секунду, когда моя ладонь коснулась его через ткань.

Он был уже твёрдый. Горячий. Готовый.

Я стянула джинсы и трусы до колен. Его член вырвался наружу, упругий и тёмный от прилива крови. Я обхватила его рукой, и он вздрогнул, уперевшись ладонями в стену за спиной.

Я посмотрела на него сверху. Его глаза были прикрыты, губы чуть прикушены. Он был в моей власти. И это было лучшее чувство на свете.

Я склонилась и провела языком по его головке, собирая солёную каплю. Он тихо застонал, и это был самый сладкий звук, который я когда-либо слышала.

Я взяла его в рот, медленно, глубоко, чувствуя, как он наполняет меня, как он бьётся у меня на языке. Я начала двигать головой, вбирая его всё глубже, с каждым движением ускоряя темп. Его руки сжались в кулаки, он начал двигать бёдрами, навстречу мне, теряя контроль.

А в это время моя свободная рука нашла путь под собственную юбку. Я пришла сюда готовой, без трусов.

Я провела пальцами по своим влажным складкам, и от собственного прикосновения по телу пробежала дрожь. Я начала ласкать себя, находя тот ритм, который он задавал мне своим телом во рту. Я была так возбуждена, так мокра, что мои пальцы скользили легко, находя ту самую точку, от которой мир сужается до одного только желания.

— Ника… смотри на меня… я хочу… видеть тебя…

Я подняла на него глаза. И в этот момент я увидела, как он смотрит на мою руку, скрывающуюся под моей юбкой.

Я чувствовала, как он приближается к краю. По тому, как напряглись его мышцы, по тому, как стали более резкими его толчки. Я ускорила движения, одновременно усиливая давление на себя.

Я начала дрожать от накатывающего на меня оргазма. Он заметил и его и без того тёмный взгляд помутнел.

Он кончил с тихим, сдавленным рыком, наполняя мой рот горячим, солёным потоком.

Мы замерли. Я держала его во рту, пока он не перестал дрожать. Потом медленно отпустила. Он медленно сполз по стене на пол, рядом со мной.

Мы сидели на холодном полу тёмного коридора, тяжело дыша, и молчали. Он обнял меня за плечи, притянув к себе, и я положила голову ему на грудь, слушая, как его сердце бешено колотится под моей щекой.

— Ты… — начал он, но голос сорвался. Он откашлялся. — Ты переписала. Начисто.

Я улыбнулась в его футболку. И знала, что он прав.

Сегодня никто, ни одна Снежана, не смогла бы стереть с него мой след.

Потому что я только что оставила ему самый глубокий.

* * *

Вечер вылета в ту неделю обернулся фарсом даже по меркам этого шоу.

Нас собрали, рассадили, врубили похоронную музыку. Артур держал паузу так долго, что я успела мысленно попрощаться с тремя парами и написать им некролог. А потом он сложил карточки веером, ослепительно улыбнулся и объявил:

— На этой неделе… не уходитникто!

Зал выдохнул. Кто-то даже захлопал.

— Рейтинги бьют рекорды, дорогие мои! — сиял Артур. — Страна не готова ни с кем расставаться! Вы все слишком… хороши.

«Слишком прибыльны», — мысленно перевела я, потому что эвфемизмы — моя профессия. Никакой пощады тут не было и в помине. Была Марго с её таблицей, в которой напротив каждого из нас стояла циферка просмотров, и расставаться с этими циферками Марго не собиралась. Особенно — с нашей семейной парой, чьи войны за лифт и парковку держали полстраны лучше любого сериала.

Их, кстати, и пощадили в первую очередь. Разбить дуэт, который ругается восемнадцать лет за три недели знакомства?

Да продюсеры скорее бы себе руку отрубили. Это же золото. Это жеконтент.

Так что уходить не пришлось никому. Пять пар, целые и невредимые, отправились доживать неделю — кто к законному партнёру, кто к чужому, а кто, как я, к чужому официально и к своему по ночам.

Я поймала через зал взгляд Макса. Он едва заметно качнул головой в сторону коридоров — «логистика в силе». Я так же незаметно опустила ресницы — «принято».

Рейтинги, может, и держали нас всех в этом доме насильно.

Но кое-кого конкретного в этом доме держала вовсе не Марго.

* * *

От автора:

Ну как вам подполье?

Признавайтесь: кто бы тоже завёл картотеку слепых зон и платил Гарику батончиками? Лично меня его тариф «за моральный ущерб, если застукают» подкупил окончательно.

А Ника-то выросла. Начинала с «это была картинка» и вала из подушек — а теперь сама пришла, сама к стене развернула, сама весь день переписала начисто.

Снежана, не серди меня. Я, конечно, добрая сценаристка… ладно, недобрая. Подождите финала.

В комментариях принимаю ставки: спалятся в коридоре или нет? И на что Гарик спустит свою батончиковую империю?

Не кашляйте без повода.

Ваша Кира.

Глава 23: Свидание вслепую (с прицелом)

Когда Артур объявил тему недели, я поняла, что Марго меня лично ненавидит.

— Свидания! — провозгласил он, сияя. — На этой неделе мужчины устраивают романтическое свидание своим новым партнёршам! А чтобы былоинтереснее — каждое свидание остальные пары смотрят в прямом эфире. По телевизору. Все. Вместе.

Я медленно повернула голову к экрану в общей гостиной, на котором мне предстояло — все вместе, по телевизору, в прямом эфире — смотреть, как Макс ведёт на романтическое свидание Снежану.

Марго, где-то там, в своей аппаратной, наверняка открывала шампанское.

* * *

Первым своё свидание устраивал Гарик.

И это, я вам скажу, был мастер-класс по безмятежности.

Гарик не заморачивался. Гарик устроил чакра-девушке пикник. На пледе. С видом на декоративный пруд, в котором, кажется, жила одна меланхоличная утка. Из угощения — фрукты, орехи и, разумеется, его фирменные протеиновые батончики, которые он, кажется, считал универсальной валютой, едой и языком любви одновременно.

— Я тут подумал, — сообщил Гарик в камеру, протягивая партнёрше батончик, как протягивают обручальное кольцо. — Романтика — это же когда спокойно. Вот нам спокойно. Значит, романтика.

Чакра-девушка медитативно жевала и кивала. Они почти не разговаривали. Им и не нужно было. Два человека, нашедшие абсолютный покой у пруда с депрессивной уткой.

Вся гостиная смотрела на это с лёгкой завистью. Снежана фыркнула «деревенщина», но как-то неуверенно. По-моему, в глубине души даже она понимала, что эти двое уже выиграли. Не шоу — что-топоважнее.

* * *

Дальше шла бывшая семейная пара. По отдельности. С новыми партнёрами.

И вот тут гостиная сложилась пополам.

Муж повёл свою новую, тихую партнёршу в ресторан. Заказал, галантно отодвинул стул, разлил воду. И тут же, на голубом глазу, заявил:

— А вот моя… кхм. Бывшая напарница ни за что бы не выбрала этот столик. Сказала бы, что тут дует. Она всегда говорит, что дует.

Новая партнёрша вежливо кивнула.

— И вино бы забраковала, — продолжал муж, мрачнея. — Сказала бы «кислятина». Хотя сама в винах не разбирается. Это был, между прочим, отличный лифт. То есть вино.

— Вы сказали «лифт», — осторожно заметила партнёрша.

— Я знаю, что я сказал! — рявкнул муж, и я поняла, что свидание окончательно превратилось в сеанс тоски по женщине, которая в этот самый момент на соседнем экране тосковала по нему.

Потому что жена в это время сидела на своём свидании с покладистым молчуном — и молчун, бедняга, соглашался со всем. Она говорила «красиво» — он кивал. Она говорила «невкусно» — он кивал. Она говорила «ты вообще меня слушаешь?» — он кивал.

— С тобой невозможно поругаться! — наконец взорвалась она с отчаянием женщины, у которой отняли любимую игрушку. — Хоть бы ты раз сказал, что я не права! Хоть бы про лифт!

— Какой лифт? — испугался молчун.

— ВОТ ИМЕННО! — трагически воскликнула жена и уронила голову на руки.

Вся гостиная синхронно вздохнула. Эти двое были созданы друг для друга и страдали порознь так громко, что Артур, по-моему, уже прикидывал, как бы свести их обратно, не нарушая драматургию.

* * *

А потом настало то, ради чего Марго, несомненно, и затеяла весь этот цирк.

Свидание Снежаны и Макса.

Я устроилась в кресле с лицом человека, которому абсолютно, тотально всё равно. Лицо держало процентов на сорок. Денис молча сел рядом, молча протянул мне чашку чая и так же молча — вот за что я его уже почти любила — придвинул целую вазу с печеньем. Под такое зрелище нужен запас.

На экране Снежана сияла. Снежана подготовилась к свиданию как к собственной свадьбе: платье, локоны, взгляд «возьми меня, я уже почти твоя». Макс повёл её на крышу — свечи, накрытый стол, гирлянды, закат. Декораторы Марго постарались: романтичнее не придумаешь.

А Макс…

Макс саботировал.

Это было гениально. Это было тонко. Это видела, кажется, только я — потому что только я знала, как он выглядит, когда стараетсяпо-настоящему.

Здесь он не старался. Здесь он методично, с непроницаемым лицом, топил романтику в зародыше.

Снежана говорила: «Какой закат, правда, волшебный?» — Макс отвечал: «Ага. Солнце садится. Физика».

Снежана тянулась к его руке через стол — Макс ровно в этот момент решал, что ему срочно нужно поправить салфетку. На коленях. Двумя руками. Очень тщательно.

Снежана ворковала: «Мы с тобой так похожи» — Макс задумчиво кивал: «Да, оба дышим».

— Он что, издевается? — не выдержала я вслух.

— Виртуозно, — подтвердил Денис, хрустя печеньем. — Я в жизни не видел, чтобы мужчина так старательно был скучным. Это талант. Он специально гасит каждую искру. Смотри — она подаёт, он сливает. Подаёт — сливает. Это даже красиво. Как антитеннис.

Он был прав. Макс играл в антисвидание. Снежана раз за разом изящно подавала романтический мяч — а Макс с каменным лицом отбивал его в аут. Намеренно. С каким-то мрачным, упрямым удовольствием.

К десерту Снежана, кажется, начала что-то подозревать. Она наклонилась через стол, в декольте, при свечах, и промурлыкала коронное:

— Максик, признайся. Между нами жеесть искра.

Макс посмотрел на неё долго. Серьёзно. И сказал:

— Знаешь, Снежана… Тут сквозит. Давай спустимся.

Я подавилась печеньем. Денис деликатно постучал меня по спине. На экране Снежана сидела с лицом женщины, чьё идеальное свидание только что официально объявили закрытым по техническим причинам — сквозняк.

— «Тут сквозит», — простонала я, утирая слёзы. — Он завернул свидание на крыше под предлогом сквозняка. Онгений.

— Он по уши, — мягко поправил Денис. — Это, знаешь, не гениальность. Это когда человеку даже идеальный закат не в радость, потому что не с той. Я это, поверь, очень хорошо узнаю.

Я перестала смеяться. Потому что Денис, разумеется, опять попал. Он вообще обладал редким даром: говорить лёгкие вещи так, что они приземлялись точно по адресу и слегка под рёбра.

* * *

А потом, конечно, настала моя очередь.

То есть — Денисова. Денис устраивал свидание мне. И всё это, напоминаю, в прямом эфире, на том же экране, в той же гостиной, где в кресле напротив сидел Макс. С чужой партнёршей под боком и с лицом, на котором, я очень надеялась, отражалось ровно то же, что у меня пять минут назад.

Я оглянулась на него ровно один раз, перед тем как нас увели

Он сидел в кресле — расслабленно, лениво, картинно. Но костяшки пальцев, которыми он держал подлокотник, были белые.

«Дыши, парень», — мысленно посоветовала я ему его же присказкой. И, каюсь, впервые за неделю почувствовала себя абсолютно, незаслуженно, мстительно счастливой.

Денис, к его чести, устроил мне свидание идеальное. Безупречное. Корректное до зубовного скрежета.

Ресторан. Свечи. Скрипач. Денис отодвигал стул, подливал вино, поддерживал светскую беседу о путешествиях и книгах с лёгкостью человека, которого с детства водили на приличные приёмы. Это было свидание мечты. Любая нормальная женщина растаяла бы.

Я сидела и думала о том, что на крыше через стенку какой-то наглый тип сейчас смотрит на это в прямом эфире и грызёт подлокотник.

— Ты не здесь, — заметил Денис мягко, без обиды, разливая вино.

— Прости. — Я честно попыталась собраться. — Свидание прекрасное, Денис. Правда. Ты прекрасный. Просто я…

— …смотришь в камеру и гадаешь, видит ли он, — закончил Денис. И улыбнулся — спокойно, грустно, по-доброму. — Видит, Вероника. Не сомневайся. Я тут весь вечер для одного зрителя стараюсь, и этот зритель — точно не ты.

Я уставилась на него.

— Ты что, специально?..

— Я же сказал: я безопасный, но не слепой. — Денис приподнял бокал. Глаза у него смеялись. — Считай это моей маленькой местью миру за то, что я хороший. Раз уж мне досталась женщина, влюблённая в другого, — так пусть хотя бы тот, другой, помучается, глядя, как я подливаю ей вино. По-моему, справедливо.

И вот тут я поняла, что Денис — не просто приличный человек.

Денис — приличный человек с дьявольским чувством юмора. И в этот момент, на этом дурацком свидании напоказ, он нравился мне больше, чем за всю неделю. Нетак. Но по-настоящему.

— Денис, — сказала я, поднимая свой бокал ему навстречу. — Если бы не одинсквозняк на крыше, я бы за тобой, пожалуй, и приударила.

— Знаю, — вздохнул он трагически. — История моей жизни. Вечно проигрываюсквознякам.

* * *

Вечером в гостиной подводили итоги — у кого свидание вышло «романтичнее».

Зрительское голосование, как и всё в этом доме, имело мало общего со здравым смыслом. Победил, разумеется, Гарик. С пикником, утками и батончиками. Страна единогласно решила, что вот это — настоящая любовь, а всё остальное — суета.

Гарик принимал поздравления с достоинством человека, который не очень понял, что выиграл, но рад, что батончики оценили по достоинству.

А я сидела, пила остывший чай и ловила через всю гостиную взгляд Макса.

Он смотрел на меня поверх Снежаниной идеально уложенной головы — и в этом взгляде не было ни картинки, ни логистики, ни сквозняка. Был вопрос. Тихий, нетерпеливый, очень личный.

«Сегодня. „Прачечная". Да?»

Я едва заметно качнула ресницами.

«Да, влюблённый гад. Конечно, да».

«Чудно, — подумала я, поднимаясь и потягиваясь с видом смертельно уставшей от шоу женщины. — Просто на свидании с одним, влюблённая в другого, под прицелом всей страны — совершенно, неприлично, бесповоротно чудно».

Глава 24: Под напряжением

Утро началось с несправедливости, оформленной как праздник.

— Гарик и его прекрасная партнёрша! — объявил Артур, сияя. — Победители зрительского голосования за самое романтичное свидание! Ваш приз — отдых. Сегодня вы наблюдаете. С дивана. С чаем. И с попкорном.

Гарик принял известие с достоинством человека, для которого диван, чай и попкорн и были пределом всех земных мечтаний.

— А остальные… — Артур сделал паузу, и я уже знала: ничего хорошего за ней не последует. — Остальные сегодня поплатятся за свои свидания. Те, что вышли… скажем так, менее романтичными.

— То есть это даже не испытание, — уточнила я. — Это месть.

— Этопедагогика, — поправил Артур, и занавес за его спиной пополз вверх.

Открылся лабиринт. Металлические панели, узкие проходы, мигающие красным датчики и табличка, при виде которой даже Денис, человек кристального спокойствия, тихо присвистнул:

«ВНИМАНИЕ. НИЗКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ. БЕЗОПАСНО. НЕПРИЯТНО».

— Никакого иммунитета, никаких призов, — радостно пояснил Артур. — Сегодня вы просто… проходите. Парой. В связке. Синхронно. Шаг невпопад, рассогласование, паника одного — и оба получаете лёгкий, абсолютно безвредный, но крайнебодрящий разряд. Лабиринт, дорогие мои, чувствует разлад. Чем хуже вы понимаете друг друга — тем чаще вас будет щёлкать. Удачи!

Я смотрела на этот электрический храм семейной дисгармонии и понимала, что Марго превзошла саму себя.

Она построила машину, которая бьёт током зарассинхрон — и запустила в неё дом, набитый чужими, наспех сведёнными парами.

Это была не полоса препятствий. Это был групповой сеанс электрошоковой терапии с трансляцией на всю страну.

С дивана донёсся хруст. Гарик уже открыл попкорн и явно настроился болеть.

— Ставлю свой батончик, что первой щёлкнет Снежану, — деловито сообщил он чакра-девушке.

— Не делай ставок на чужую боль, — кротко отозвалась та. — Карма.

— Тогда ставлю на карму, — не растерялся Гарик.

* * *

Но прежде чем нас повели на эшафот, мне дали то, чего я весь сезон одновременно ждала и боялась.

Звонок. «Связь с близкими, пять минут» — стандартная подачка участникам, чтобы поплакали в камеру, и монтажёры потом подложили скрипочку.

Только на том конце у меня не было близких. У меня был редактор.

Я ушла в нишу у кулера — слепую зону, которую знала наизусть, — и набрала номер с колотящимся сердцем.

— Соболева! — рявкнула трубка голосом Льва Борисовича, которого весь отдел за глаза звал просто Лев, а в лицо — исключительно на «вы» и с опаской. — Живая! Я уж думал, тебя там завербовали. Где материал?

— Лев Борисович, всё под контролем. — Я включила тот ровный голос, которым вру убедительнее всего. — Собираю фактуру. Будет бомба.

— Бомба должна была лежать у меня полтора месяца назад. — В трубке зашуршало, и я с ужасом узнала звук: он листал. Мои старые наброски. Те самые — циничные, злые, из первой недели, которые я сдуру отправила ему авансом, когда ещё искренне верила, что приехала кого-то уничтожать. — У меня тут твоё начало. «Звезда без задней мысли: как штампуют пустышек». Хлёстко. Зло. Продаётся влёт.

— Это черновик, — сказала я, и голос всё-таки предательски сел. — Там всё оказалось… сложнее, чем я думала.

— Соболева. — Лев вздохнул так, что я представила, как он снимает очки и трёт переносицу. — Мне не нужно «сложнее». «Сложнее» не кликают. Мне нужен ясный заголовок и негодяй на обложке. У тебя есть и то, и другое. Чего ты тянешь?

«Того, что негодяй оказался не негодяй, — подумала я. — Того, что я каждую ночь хожу к нему в коридор. Того, что я, кажется, написала бы теперь совсем другую статью — и её бы никто не купил».

— Дай мне неделю, — сказала я

— Неделю дам. — Пауза. — Но если через неделю не пришлёшь свежее — пущу то, что есть. С твоим именем, Соболева. Народ проглотит и попросит добавки. Бизнес.

Короткие гудки.

Я постояла в нише, глядя на телефон.

Фитиль, про который я весь месяц делала вид, что его не существует, оказывается, был подожжён давно.

Два месяца назад. Моейсобственной рукой.

И горел он молча, аккуратно, по графику — прямо к финалу.

Я выдохнула, спрятала всё это поглубже под привычное лицо профессионала и пошла туда, где меня уже ждал электрический лабиринт.

По сравнению с разговором, который только что состоялся, удар током казался почти отдыхом.

* * *

В лабиринт я вошла не в лучшей форме. Зато лабиринт мгновенно вернул меня в настоящее — разрядом по локтю на первом же повороте, потому что Денис шагнул левее, а я задумалась о вечном.

— Прости! — тут же сказал Денис.

— Не извиняйся, нас за это бьёт током.

— Прости, что извинился.

ЩЁЛК.

— …Прости, что ты из-за меня снова извинился, — обречённо добавил Денис, и нас стукнуло в третий раз, потому что система, кажется, засчитывала за рассогласование даже избыток раскаяния.

С Денисом мы под током остались ровно теми же, кем были на полосе: безнадёжно, неизлечимо вежливыми.

Он пропускал меня вперёд — ЩЁЛК. Я пропускала его — ЩЁЛК.

На развилке мы оба одновременно сказали «после тебя» и получили синхронный разряд такой силы, что даже Гарик с дивана уважительно присвистнул.

— Денис, — сказала я, потирая локоть, — давай договоримся. Следующие десять метров командую я. Грубо. Без «пожалуйста».

— Я не уверен, что выдержу твою грубость, — серьёзно сказал Денис. — Я воспитанный.

— Налево, балбес!

— …Это, признаюсь, даже приятно, — сказал Денис, шагая налево. И впервые за весь лабиринт насне щёлкнуло.

Маленькая победа интеллигентности над собой.

* * *

Зато по соседним коридорам разворачивалась симфония, ради которой одной уже стоило построить этот лабиринт.

Бывшая семейная пара проходила его каждый со своим новым партнёром — но, как и на полосе, ориентируясь исключительно на голос друг друга через стенки.

— Не туда! — гремел муж сквозь панель. — Жена! Я к тебе обращаюсь! Скажи своему молчуну, что направо тупик, я отсюда вижу!

— Ты ничего оттуда не видишь, ты и в магазине без списка теряешься! — неслось в ответ. — И вообще, занимайся своей новенькой!

— Моя новенькая хотя бы меня слушает!

— ВОТ И СЛУШАЙ ЕЁ! А не меня через стену!

— А я и не тебя! Я вообще про лифт!

— ПРО КАКОЙ ЛИФТ, ТАМ НЕ БЫЛО ЛИФТА!

ЩЁЛК. ЩЁЛК. ЩЁЛК-ЩЁЛК-ЩЁЛК.

Их било током всех четверых одновременно и непрерывно — и мужа с новой партнёршей, и жену с молчуном, — потому что ни одна из этих наспех склеенных пар не была синхронна ни на грамм, зато все четверо были абсолютно синхронны в одном: в перепалке про несуществующий лифт.

Лабиринт сходил с ума.

Датчики мигали как новогодняя гирлянда.

Бедные новые партнёры, оказавшиеся заложниками чужого восемнадцатилетнего брака, ловили разряд за разрядом с лицами людей, которые просто пришли на шоу знакомств, а попали на семейную терапию под напряжением.

— Знаешь, — задумчиво сказал Денис, пока мы пережидали в безопасном кармане, — я начинаю думать, что эти двое специально не синхронятся с новыми. Чтобы их обоих, всех четверых, в итоге так задолбало током, что продюсеры от греха свели их обратно.

Я посмотрела на него с уважением.

— Денис. Это самый коварный план, который я слышала за весь сезон. Откуда в тебе это?

— Я же говорю, — скромно сказал он. — Безопасный. Но не глупый.

* * *

А в центральном проходе шли Снежана и Макс. И вот это стоило отдельного билета, попкорна и абонемента.

Снежана боялась не тока. Снежана боялась, что разряд испортит укладку.

— Только не в волосы, — командовала она, продвигаясь по лабиринту с грацией сапёра на минном поле. — Макс. Макс! Прикрывай мне голову. Голову прикрывай, я сказала, ты вообще меня слышишь?!

— Снежана, ток идёт от пола, — отвечал Макс с терпением бетонной плиты. — Через подошвы. Волосы вне зоны поражения. Клянусь.

— Через ноги?! — Она в ужасе уставилась вниз, на свои каблуки. — Так это же ещё хуже! У меня там вены! У меня былапроцедура! Дорогая!

— Сочувствую процедуре.

— Ты издеваешься?!

ЩЁЛК.

— Теперь — да, — признал Макс, потирая плечо.

Их било постоянно, методично, заслуженно.

Потому что Снежана дёргалась, замирала, отказывалась идти и при этом виснла на Максе так, что синхронность их связки стремилась к синхронностиутюга и бабочки.

Макс пытался вести. Снежана пыталась позировать — даже здесь, даже под током, она нет-нет да и поворачивалась к ближайшей камере выгодным ракурсом, ловя разряд ровно в этой эффектной позе.

— Она что, — не поверила я, — позирует под электричеством?

— Она бы и в горящем доме успела сделать кадр для сторис, — отозвался Денис с искренним, почти научным восхищением. — Это уже не тщеславие. Это призвание.

В какой-то момент Макс, в очередной раз поймав дёрнувшуюся Снежану и получив за это разрядом по обеим рукам, поднял голову — и через весь лабиринт, сквозь мигающие красные датчики, нашёл взглядом меня. Посмотрел страдальчески. И одними губами, с непередаваемой мукой, сказал:

«Спаси. Меня».

Я одними губами, с наслаждением, ответила:

«Терпи. Картинка».

Его перекосило от беззвучного смеха — и тут же ЩЁЛК, потому что хохотать в связке со Снежаной система тоже сочла грубым рассогласованием.

Поделом, влюблённый гад.

Нечего строить мне глазки через электрический лабиринт.

Я тут, между прочим, тоже под напряжением. И, в отличие от тебя, не только от тока.

* * *

Финиш мы все пересекли мокрые, дёрганые и слегка наэлектризованные — в прямом смысле: у меня потом весь вечер волосы липли к расчёске, а Денис, проходя мимо дверной ручки, дважды получил статическую искру и оба раза машинальноизвинился.

Иммунитета не было. Приза не было.

Был только урок, который Марго хотела вбить в нас разрядами: вы — чужие.

Вы не подходите друг другу. Система это видит, даже если вы делаете вид, что нет.

Беда в том, что одну пару система упорноне била.

Потому что когда нас со Снежаной случайно столкнули в одном проходе на последнем отрезке — её отцепили от Макса, чтобы развести потоки, — и мы пошли рядом, лабиринт молчал.

Ни разряда.

Мы со Снежаной, как ни странно, шагали абсолютно синхронно. Враг, как выяснилось, чувствует врага лучше любого партнёра.

— Видишь, — мурлыкнула Снежана, не сбиваясь с шага. — А нас с тобой не бьёт. Мы с тобой, Никусь, одной породы. Обе всё подмечаем. Обе работаем с… как там у тебя… текстами.

И

* * *

Она дождалась вечера. Подсела ко мне в гостиной — с той самой новой улыбкой, которую я научилась бояться: улыбкой человека, сложившего пазл и страшно довольного картинкой.

— Лев Борисович, — промурлыкала Снежана, пробуя имя на вкус, как дорогую конфету.

Я не вздрогнула. Лицо держало. Но внутри всё рухнуло этажа на три.

— Будь здорова, — сказала я ровно. — Кто это?

— Не знаю. — Она невинно похлопала ресницами. — Этоты мне скажи. Я случайно проходила мимо кулера. А ты так увлечённо говорила про «материал», «фактуру», «бомбу»… и про какой-то черновик. Журналистские словечки, Никусь. У редактора инструкций к кофемашинам таких не водится.

— Ты переслушала шпионских подкастов.

— Может быть. — Она придвинулась, и от её духов меня замутило. — А может, я просто хорошо помню одну колоночку. «Обаяние без задней мысли». «Пусто внутри». Восемьдесят тысяч просмотров. Я, когда Максик пришёл на шоу, всю подноготную про него прочитала — фанатка же. И автора той статьи запомнила. Соболева. — Она склонила голову, любуясь моим лицом. — Какое совпадение, что у нас тут завелась тихая редакторша Соболева, которая всё время что-то подмечает и ходит по ночам в слепые зоны. Прямо детектив.

Я молчала. Отрицать было поздно, признавать — нельзя. Я выбрала третье — самое журналистское: ничего.

— Знаешь, что самое смешное? — Снежана поднялась, оправила платье. И вот теперь в её голосе не было ни мёда, ни игры. Был холодный, деловой расчёт — мой собственный, отражённый, как в зеркале. — Ты приехала сделать из Макса сенсацию. А вместо этого влюбилась и всё провалила. Жалость какая. — Она улыбнулась. — Но материал-тоникуда не делся. И раз уж ты его не дописала… знаешь, у меня ведь тоже есть знакомые в медиа. Которым будеточень интересно, кто на самом деле спал с главным призом сезона и зачем приехала. Ничего личного, Никусь. Просто, как ты любишь, — фактура.

И ушла. Спокойная. Прямая. Страшная.

Теперь у меня было две бомбы вместо одной.

Редактор с дедлайном — это тлеющий фитиль, который я хотя бы могла попытаться затоптать.

А Снежана, которая всё поняла и которой больше нечего терять, кроме «знакомых в медиа», — это был ужедетонатор. На каблуках. В прекрасном настроении.

* * *

А под занавес дня Артур собрал нас всех и подсыпал последнего.

— Дорогие мои! Эта неделя была последней неделей чужих пар. — Он сиял, как человек, готовящийся уронить рояль. — На следующей — воссоединение! Но решитне алгоритм. Решитевы. Каждый выберет, с кем хочет идти в финальную часть. А того, кого… — фирменная пауза палача, — …кого не выберетникто — мы, увы, проводим домой.

По гостиной прошёл шорох. Пары заозирались, прикидывая, кто кого.

Я почувствовала, как через всю комнату на меня посмотрел Макс — спокойно, уверенно, без тени сомнения в том, кого выберет он. И на секунду мне стало почти тепло.

А потом я перевела взгляд на Снежану.

И вот она — единственная во всём доме — не выглядела ни капли встревоженной. Она сидела, закинув ногу на ногу, и смотрела на меня. Женщина, которой только что фактически сказали, что её, скорее всего, не выберет никто. Женщина, которой это былоабсолютно безразлично.

Потому что зачем тебе пара в шоу, когда у тебя в рукаве бомба, способная это шоу взорвать?

Она поймала мой взгляд. И улыбнулась — медленно, со значением.

«Выбирай своего гада, Никусь, — говорила эта улыбка. — Целуйся с ним в коридорах. А я уйду. И с собой прихвачу спичку. Посмотрим, что от вас останется, когда я её брошу».

«Чудно, — подумала я, и впервые за весь сезон любимое слово не вызвало даже тени улыбки. — Просто наэлектризованно, обречённо, с фитилём, подожжённым уже с двух концов, — чудно».

Глава 25: Кого выбираешь

Воссоединение обставили как премию «Оскар». Полумрак, торжественная музыка, Артур во вкрадчивом смокинге и пять пар, рассаженных так, чтобы каждый видел каждого.

— Сегодня, — провозгласил Артур, — алгоритм молчит. Сегодня говорит сердце. Каждый из вас выйдет и назовёт имя того, с кем хочет идти дальше. Если двое называют друг друга — пара воссоединяется. А тот, кого не назовётникто … — фирменная пауза, в которой можно было состариться, — …покидает шоу. Сегодня же.

— А можно назвать диван? — деловито уточнил с галёрки Гарик, кивнув на своё призовое место. — Мы с ним за сегодня сблизились.

— Нельзя, — отрезал Артур.

— Жаль, — вздохнул Гарик. — Хороший был диван. Понимающий.

Я сидела, сцепив руки, и впервые за весь сезон ловила себя на том, что мне не смешно.

Точнее, смешно — спасибо Гарику и его дивану, — но под смешным ворочалось что-то тяжёлое. Потому что весь месяц я пряталась за иронией, за «картинкой», за воротником. А тут надо было встать и при всей стране, без шуток, назвать имя.

И я уже знала какое.

* * *

Первым вышел Гарик.

— Я выбираю, — торжественно начал он, и вся студия затаила дыхание, — ну, эту. Спокойную. Которая с потоком.

— Меня зовут… — начала чакра-девушка.

— Я помню! — испугался Гарик. — Просто красиво же — «которая с потоком». Как титул.

Чакра-девушка улыбнулась нирванически и вышла к нему.

— Поток свёл, — сообщила она залу. — Я говорила.

— Поток и батончики, — уточнил Гарик. — Не будем умалять батончики.

Их воссоединение заняло двенадцать секунд и не вызвало ни грамма драмы. Просто два спокойных человека встали рядом, и всем сразу стало понятно: вот так выглядит, когда без вопросов. Я даже позавидовала. Самую малость.

Следом, кстати, без единого слова воссоединилась та самая безразличная пара — те, что выиграли все испытания исключительно потому, что им было всё равно.

— Тебя, — сказал он.

— Ну тебя, — пожала плечами она. — Лень новенького с нуля изучать.

— Вот и я о том.

И встали рядом, довольные, как два человека, которые сэкономили кучу сил, отказавшись чувствовать. Я мысленно вручила им приз зрительских симпатий в номинации «Брак по расчёту энергии».

* * *

Дальше была наша семейная пара. И вот тут студия приготовила платочки.

Вышел муж. Постоял. Помялся. Посмотрел на свою тихую новую партнёршу — хорошую, бесконфликтную, ни в чём не повинную. Потом на бывшую жену. Потом снова на новую. И сказал, мучительно, как вырывают зуб:

— Я выбираю… ту, которая считает, что это была парковка.

Жена вскочила.

— Это и БЫЛА парковка!

— Это был лифт! — счастливо рявкнул муж. — Но я согласен ругаться об этом с тобой до пенсии!

— Дурак! — всхлипнула жена, выбегая к нему.

— Сама дура, — нежно сказал муж, обнимая её.

Студия зааплодировала.

Их новые, отвергнутые партнёры переглянулись с нескрываемым облегчением —

А я подумала, что вот это, пожалуй, и есть моя любимая пара на всём шоу. Два человека, которые три недели делали вид, что хотят развестись, лишь бы не признаться, что не могут друг без друга.

Знакомо до боли. Я бы даже взяла у них интервью. Если бы сама не была ровно таким же клиническим случаем.

* * *

А потом вышел Денис.

И в студии стало тихо — потому что все помнили его исповедальню. «Поменял бы. На Веронику».

Денис подошёл к микрофону. Посмотрел на меня — спокойно, по-доброму, без всякой надежды. Потом перевёл взгляд на Снежану, которая сидела с видом королевы, снисходительно ожидающей, что уж её-то точно кто-нибудь да подберёт.

— Я мог бы, конечно, поступить умно, — сказал Денис размеренно. — Назвать Снежану. Остаться в игре. Безопасно, удобно, по расчёту. — Он сделал паузу. — Но знаете, я весь сезон был безопасным вариантом. Удобным. Запасным. И мне, честно говоря, надоело.

Снежана перестала улыбаться.

— Поэтому я не выберу никого, — спокойно закончил Денис. — Я не встану в пару по расчёту — даже ценой вылета. Хватит с меня чужих половинок. Я лучше уйду один и свободный, чем останусь притворяться. — Он повернулся ко мне и слегка поклонился. — Вероника, было честью получать от тебя током за избыток вежливости. Найди уже своего невыносимого. Он, по-моему, сейчас лопнет.

Я засмеялась сквозь совершенно неуместно подступившие слёзы.

— Уходи красиво, Денис. Ты обещал.

— Я всегда держу слово, — сказал он. — В этом моя трагедия.

И сел. Не выбрав никого. Сам. По собственной воле.

А Снежана осталась сидеть одна.

* * *

— Что ж, — Артур повернулся к ней, и даже его дежурный лоск чуть дрогнул. — Снежана. По правилам, тебя должен выбрать партнёр. Но Денис сделал свой выбор. Остаётся… — он оглядел зал, заранее зная ответ, — …кто-нибудь ещё хочет назвать Снежану?

Тишина.

Гарик, уже стоявший с чакра-девушкой, на всякий случай сделал вид, что увлечённо изучает потолок. Муж крепче обнял жену. Макс смотрел только на меня.

Никто. Её не выбрал никто.

И вот тут случилось то, чего я не ожидала. Снежана не заплакала. Не устроила сцену. Она поднялась — медленно, прямо, красиво, как сходят со сцены прима, а не отыгравшая статистка, — и улыбнулась залу так, будто это она всех бросает, а не её.

— Какая жалость, — сказала она безмятежно. — Столько мужчин — и ни одного с мозгами. — Она поправила волосы. — Ничего. Я не за этим пришла.

И, проходя мимо меня к выходу, наклонилась. Совсем близко. Так, чтобы слышала только я.

— Удачи с твоим гадом, Никусь, — шепнула она нежно. — Наслаждайся. Каждой минуткой.

Пауза. Улыбка.

— А я, пожалуй, на досуге напишу парочке знакомых. Расскажу, какая интересная редакторша кофемашин у вас тут завелась. И чем она по ночам занимается вместо работы. — Она выпрямилась. — Спичка у меня, Никусь. А порох — твой. Лежит в твоём же телефоне. Ждифейерверк.

И ушла. Под вежливые аплодисменты. С идеально прямой спиной. Унося с собой мою спокойную жизнь в маленькой сумочке от кутюр.

Я осталась сидеть, чувствуя, как по спине ползёт холод, не имеющий никакого отношения к студийным кондиционерам.

* * *

А потом Артур повернулся ко мне.

И весь холод, вся Снежана, весь Лев Борисович с его дедлайном на секунду отступили, потому что настала моя очередь. Встать. Выйти. Назвать имя при всей стране.

Я вышла. Посмотрела на Макса — растрёпанного, нахального, с этой его единственной ямочкой и взглядом, в котором не было ни грамма картинки, одно только нетерпеливое, неприлично откровенное «ну же».

И я, гроза постановочной романтики, женщина, которая месяц пряталась за иронией, сказала просто:

— Макса. Я выбираю Макса. Тут, по-моему, и выбирать-то давно нечего.

Он встал прежде, чем я закончила. Дошёл до меня в три шага — те самые шаги, от которых комната всегда становилась меньше, — и при всей стране, без сквозняков, без слепых зон, без Гарика на стрёме, просто притянул меня к себе.

— Долго думала, — выдохнул он мне в висок.

— Картинку выгуливала, — ответила я. — Для контраста.

— Соболева.

— М-м?

— Больше никаких коридоров. — Он отстранился, посмотрел в глаза — серьёзно, без тени игры. — Я хочу тебя нормально. С дверью. Которая закрывается. Изнутри.

* * *

Дверь нашей — снова нашей — комнаты закрылась изнутри.

И впервые за все эти бесконечные краденые недели нам не нужно было ни торопиться, ни прислушиваться к кашлю за углом, ни считать минуты на чужую фантазию. Никакого алгоритма. Никакой Снежаны за стенкой. Никаких камер в слепых зонах — только мы, закрытая дверь и целая ночь, которую впервые можно было не красть, а просто прожить.

Он не набросился. Это было самое невыносимое и самое сладкое. После месяца урывками, наспех, у стенки — он вдруг стал медленным. Будто доказывал: теперь спешить некуда, ты выбрала меня вслух, при всех, и я никуда не тороплюсь.

— Эй, — тихо сказала я, когда он прижался лбом к моему лбу. — Ты чего такой… осторожный?

— Запоминаю, — сказал он. — Раньше всё было краденое. А это — впервые наше. По-честному. Хочу медленно.

Я хотела съязвить — по привычке, для защиты. Но впервые за весь сезон не стала.

Я просто притянула его ближе и позволила вести.

* * *

Он не торопился.

Провёл ладонями по моим рёбрам, словно впервые изучал их, и я невольно выгнулась ему навстречу, когда его пальцы скользнули ниже, обхватили мои бёдра и приподняли меня чуть выше на подушках. Я лежала под ним, полностью обнажённая, и он смотрел на меня так, будто мог позволить себе не прятать этого взгляда.

— Ты красивая, — тихо сказал он. — Не знаю, говорил ли я тебе это раньше.

— Говорил, — ответила я, и голос получился хрипловатым. — Но тогда ты был занят ещё и тем, чтобы меня бесить.

— А сейчас я занят тем, чтобы тебя трахать, — спокойно ответил он и провёл большим пальцем по моему клитору. Я вздрогнула. — И это, поверь, требует полного внимания.

Он опустился ниже, провёл языком по внутренней стороне бедра, потом ещё выше, и я почувствовала, как его дыхание касается самого чувствительного места.

Я непроизвольно раздвинула ноги шире, и он тихо, почти одобрительно хмыкнул.

— Вот так, Соболева

Я хотела что-то сказать, но в следующий момент его язык уже скользнул по мне — медленно, уверенно, с таким знанием, что у меня перехватило дыхание.

Он не спешил.

Лизал мягко, но глубоко, обводя клитор, иногда чуть прижимая губами, и я уже

— Макс… — выдохнула я.

— М-м? — Он оторвался всего на секунду, и его голос был низким, чуть насмешливым. — Хочешь, чтобы я остановился?

— Если остановишься — убью.

Он тихо рассмеялся и вернулся к делу, теперь уже более настойчиво.

Два пальца вошли в меня — медленно, но уверенно, и я почувствовала, как внутри всё сжимается.

Он двигал ими в том же ритме, в котором лизал клитор, и я уже не могла сдерживаться — тихо, но довольно громко застонала, когда он чуть изогнул пальцы и нашёл нужную точку.

— Блядь, — выдохнула я. — Не останавливайся.

— Не планирую, — ответил он, и его голос был уже совсем другой — низкий, хриплый, с лёгкой дрожью. — Ты такая мокрая, Ника. Хочешь кончить от моего рта?

— Да, — выдохнула я, уже не стесняясь. — Хочу. Очень.

— Тогда кончай, — сказал он просто и снова прижался губами, теперь уже жёстче, быстрее, и я почувствовала, как внутри всё напрягается, как нарастает то, что уже невозможно удержать.

Я кончила с тихим, почти болезненным стоном, сжимаясь вокруг его пальцев, и он не остановился — продолжал лизать меня через оргазм, пока я не начала дрожать от переизбытка.

Когда я наконец смогла дышать, он поднялся, провёл языком по губам и посмотрел на меня сверху вниз — уже без всякой ухмылки, только тёмный, голодный взгляд.

— Теперь я хочу тебя внутри, — сказал он низко.

— Да, — выдохнула я. — Пожалуйста.

Он лёг на меня, и я почувствовала, как его член скользит между моих бёдрами, твёрдый, горячий, мокрый от меня.

Он вошёл медленно — очень медленно, давая мне время привыкнуть, и я обхватила его ногами за талию, притягивая ближе.

Когда он вошёл до конца, мы оба замерли на секунду, тяжело дыша.

— Блядь, — выдохнул он мне в шею. — Ты… такая тесная. Такая горячая.

— Двигайся, — попросила я. — Пожалуйста.

* * *

Он начал медленно, глубоко, с таким чувством, что у меня перехватывало дыхание при каждом толчке. Я обхватила его за плечи и шептала ему всё, что до этого не решалась сказать.

— Я хочу тебя каждый день, — выдохнула я. — Не только ночью. Не только украдкой. Хочу, чтобы ты трахал меня утром, когда я ещё сонная. И днём, когда ты злишь меня специально. И вечером, когда я уже не могу стоять.

— Ника… — выдохнул он, и его голос дрогнул.

— И хочу, чтобы ты говорил мне пошлые вещи, пока делаешь это, — продолжила я, уже не стесняясь. — Хочу, чтобы ты говорил, какая я мокрая. Какая жадная. Какая твоя.

Его глаза помутнели.

Он застонал мне в плечо и чуть ускорился — всё ещё медленно, но уже глубже, жёстче, и я почувствовала, как внутри всё снова начинает сжиматься.

— Ты уже кончаешь снова? — тихо спросил он, и в голосе было и удивление, и удовольствие. — Блядь, ты и правда жадная.

— Да, — выдохнула я, почти виновато. — Не могу сдержаться.

— Тогда кончай, — сказал он просто, и в голосе было что-то почти приказное. — Кончай на мне. Хочу чувствовать, как ты сжимаешься.

Я кончила второй раз — тише, но дольше, с тихим, дрожащим стоном, прижимаясь к нему всем телом.

Он не остановился, продолжал входить в меня медленно, глубоко, и я чувствовала каждое движение, каждую жилку, каждое касание.

— Я тоже близко, — выдохнул он через какое-то время. — Хочу кончить в тебя. Можно?

— Да, — выдохнула я. — Хочу, чтобы ты кончил во мне.

Он застонал низко, почти болезненно, и ещё несколько раз вошёл глубоко, почти грубо, прежде чем резко замер, прижимаясь ко мне всем телом.

Я почувствовала, как он пульсирует внутри, как кончает — сильно, глубоко, с тихим, дрожащим стоном у меня в шее.

Он не отстранялся, продолжал прижиматься ко мне, пока последние толчки не затихали, и я обхватила его руками за спину, держа его так, будто боялась, что он исчезнет.

* * *

Потом, в темноте, когда мы лежали, переплетённые, и его сердце колотилось под моей ладонью уже ровнее, я почти задремала — впервые за месяц без тревоги, без воротника, без подушечного вала, которого больше не было и не будет.

Почти.

Потому что где-то на дне сознания, под всем этим непривычным, незаслуженным покоем, тихо тикало. Снежанина спичка. Лев Борисович с его дедлайном. Мой собственный телефон с моими же старыми, злыми словами, которые ждали своего часа.

Я лежала в темноте, слушала, как дышит человек, которого я месяц назад приехала уничтожить, и думала об одном.

Что я отдала бы что угодно, лишь бы эта ночь была не последней светлой.

И что у меня, кажется, осталось совсем мало времени, чтобы успеть рассказать ему правду самой — раньше, чем это за меня сделает чужая спичка.

«Чудно, — подумала я, прижимаясь к нему теснее, будто это могло что-то отсрочить. — Просто счастливо, обречённо, взаймы у завтрашнего пожара — чудно».

Глава 26: Кухня вверх дном (и вверх ногами)

— Сегодня, — объявил Артур с тем особенным блеском в глазах, который у него означал «мы придумали что-то, за что нас осудит профсоюз», — кулинарный поединок!

Зал оживился. Кулинарный — это звучало мирно. Почти по-домашнему.

— Пары готовят фирменное блюдо на время, — продолжал Артур. — Слаженно. В четыре руки. С одним маленьким нюансом.

За его спиной поднялся занавес, и мы увидели нюанс.

Кухня висела под потолком. Точнее, кухня стояла нормально — а вот крепления для участников свисали сверху. Страховочные системы. Лебёдки. И таблички, при виде которых я начала уважать профсоюз заранее:

«ГОТОВИМ ВВЕРХ НОГАМИ. ПОДВЕС БЕЗОПАСНЫЙ. КРОВЬ К ГОЛОВЕ — ВРЕМЕННО».

— Вы будете подвешены за ноги, — радостно пояснил Артур. — И в таком положении приготовите блюдо. Режете, смешиваете, передаёте — вверх тормашками. Победит пара, которая справится слаженнее и не уронит друг другу на голову ничеготяжелее укропа.

Я посмотрела на это сооружение и подумала: ну хотя бы Снежаны тут нет. Её укладка такого бы не пережила. А вот моя нервная система, кажется, готовилась.

* * *

Первыми подвесили Гарика с чакра-девушкой.

И — вот что значит внутренний дзен — они даже вверх ногами выглядели безмятежно. Висели рядышком, покачиваясь, как две очень спокойные люстры.

— А мне нравится, — сообщил Гарик, болтаясь. — Прикольный ракурс. Мир сверху другой.

— Снизу, — поправила чакра-девушка.

— Ну да. Снизу сверху. — Гарик потянулся за ингредиентом и, разумеется, выронил его. Это был батончик. Конечно, батончик. Он шлёпнулся ему прямо на лоб. — Ой.

— Вселенная вернула, — невозмутимо прокомментировала чакра-девушка.

— Вселенная щедрая, — согласился Гарик, отклеивая батончик

Их блюдо в итоге состояло из фруктов, орехов и — да — раскрошенного батончика. Они назвали это «Дзен-боул».

Жюри не поняло, но прониклось.

* * *

Дальше подвесили семейную пару.

И вот тут я поняла, ради чего стоило строить эту виселицу для гурманов.

Потому что эти двое, воссоединённые, счастливые и висящие вниз головой, ругались так же, как всегда, — но впервые абсолютно, идеально, до слёзслаженно.

— Соль! — командовал муж, болтаясь.

— Держи! — Жена, не глядя, перебрасывала ему солонку через всё пространство — и он ловил, вниз головой, не глядя, на чистом восемнадцатилетнем инстинкте.

— Нож не туда положила!

— Туда! Это ты висишь криво!

— Я вишу ровно, это кухня кривая!

— Кухня нормальная, балбес, это мир перевернулся!

— Так и есть, — пробормотала я, глядя на них снизу вверх. То есть сверху вниз. То есть как-то.

И что поразительно — при всей этой непрерывной перепалке у них получилось лучшее блюдо вечера.

Слаженное, горячее, идеальное. Потому что они могли ругаться вверх ногами, с закрытыми глазами, под водой, на Луне — и всё равно работали как единый, прекрасно отлаженный, вечно недовольный организм.

— Вот, — сказал Артур, дегустируя. — Вот это химия.

— Это не химия, — фыркнула жена, краснея вниз головой. — Это восемнадцать лет.

— Пара месяцев, — машинально поправил муж.

— Яокругляю!

* * *

А потом подвесили нас.

И вот тут мне открылась великая истина: невозможно сохранить лицо профессионала, когда висишь вниз головой, а волосы образуют вокруг лица медовый занавес, сквозь который ты пытаешься смотреть на мир с достоинством.

— Соболева, — сказал Макс, болтаясь рядом и разглядывая меня с откровенным удовольствием. — А тебе идёт.

— Что мне идёт?

— Кровь к голове. Ты розовая. Как будто смущаешься. Непривычно.

— Я не смущаюсь. Я физически перевёрнута.

— И это тоже впервые: ты — и не на своих двоих сверху вниз командуешь, а вот так, беспомощненько …

— Дай. Нож.

— Грубо.

— Дай нож, пожалуйста, гад.

— Другое дело.

И тут случилось то, чего лабиринт от нас так и не дождался. Мы сработались. Идеально. Без тока, без приказов, без «после тебя».

Я говорила «помидоры» — он уже протягивал помидоры.

Он говорил «придержи миску» — я придерживала, не уточняя зачем.

Мы передавали друг другу ножи, доски, специи через перевёрнутое пространство в полном, абсолютном, почти неприличном согласии — будто делали это всю жизнь, а не первый раз в подвешенном состоянии.

— Знаешь, — сказал Макс, ловко поймав соскользнувшую с моей доски луковицу за миг до того, как она прилетела бы мне в лоб, — а ведь лабиринт нас бы сейчас не тронул.

— Ни разу, — согласилась я, и сердце почему-то сжалось.

Потому что это была правда.

Месяц назад нас било током за один шаг невпопад. А теперь мы вслепую, вверх ногами, в дурацкой студии готовили одно блюдо на двоих и попадали в ритм друг друга без единого слова.

Вот она, та самая слаженность, которую не подделать. Которой не научишь. Которая или есть — или нет.

У нас она была.

Наше блюдо заняло второе место. После семейной пары, разумеется, — против восемнадцати лет (пары месяцев) не попрёшь.

Но мне было всё равно.

Я висела вниз головой, перепачканная мукой, смотрела на смеющегося Макса сквозь медовый занавес собственных волос и чувствовала себя до отвращения, до головокружения (отчасти от прилива крови)счастливой.

* * *

Нас сняли с подвеса, и мир встал на место. Почти.

Потому что пока кровь отливала от головы, в неё же возвращалась одна неотвязная мысль. Та, что тикала во мне со вчерашнего вечера, со Снежаниной спички и Льва Борисовича с его дедлайном.

Я смотрела на Макса — растрёпанного, в муке, хохочущего над тем, как Гарик пытается слизать с лица остатки «Дзен-боула», — и понимала: вот сейчас.

Пока всё хорошо.

Пока мы наконец-то «по маслу», пока между нами нет ни камер, ни алгоритма, ни чужих пар.

Пока спичка ещё не упала.

Я должна рассказать ему сама.

Про колонку — он знает. Про то, что я журналистка, — знает.

Но он не знает главного: что есть редактор, который ждёт грязный материал. Что есть мои старые злые черновики, готовые выйти под моим именем. Что Снежана ушла со спичкой в кулаке. Что над нами обоими висит — хуже любой лебёдки — статья, которую я уже не хочу, но которая может выйти и без моего хотения.

Если он узнает это от меня — у нас есть шанс. Если от спички Снежаны или с экрана — нас не станет.

— Эй, — сказала я, поймав его за руку, когда нас вели обратно. — Нам надо поговорить. Сегодня. Серьёзно. Без шуток.

Он посмотрел на меня — и впервые за весь вечер перестал улыбаться. Потому что «без шуток» от меня звучало страшнее любого подвеса.

— Звучит как начало конца, — сказал он тихо.

— Надеюсь, что наоборот, — сказала я. — Очень надеюсь.

«Чудно, — подумала я, держа его за перепачканную мукой руку и идя рассказывать правду, которую тянула месяц. — Только бы успеть. Только бы — я, а не спичка».

Спичка, как известно, такие пожелания тоже не очень-то слушает.

Глава 27: Спичка

Я тянула месяц. А когда наконец решилась — у меня было меньше минуты.

Я отвела Макса в нашу комнату сразу после кулинарного цирка, пока он ещё смеялся, пока на нём ещё была мука, пока всё было хорошо.

Закрыла дверь.

Прислонилась к ней спиной — не соблазнительно, как раньше, а как человек, которому нужна опора.

— Ты сказала «серьёзно, без шуток», — напомнил он, перестав улыбаться. — Я слушаю.

— Помнишь, ты как-то сказал, что знаешь про меня всё? — начала я. Горло было сухим, как студийная пыль. — Что я журналистка. Что я приехала за репортажем. Что это я написала ту колонку.

— Помню. — Он насторожился. — И что?

— Ты знаешь не всё, Макс. — Я заставила себя смотреть ему в глаза. — Есть редактор. Лев Борисович. Я ему обещала материал. Бомбу. И в самом начале, когда я ещё… когда я тебя ещё ненавидела, я отправила ему наброски. Злые. Грязные. «Как делают пустышек». Про тебя.

Что-то дрогнуло в его лице — но он молчал. Ждал. Это было хуже крика.

— Я их не дописала, — быстро сказала я. — Я не смогла. Потому что всё изменилось, потому что ты оказался не тем, про кого я собиралась писать, потому что я… — Я запнулась. Слово «влюбилась» застряло поперёк горла, как всегда. — Но черновики остались. У него. И он давит. И

Я не договорила.

Потому что в дверь забарабанили.

— Соболева, Максим! — голос ассистента, запыхавшийся. — Срочно в студию! Оба! Прямой эфир, экстренный!

* * *

Студия была залита светом. Все уже сидели — семейная пара, Гарик с чакра-девушкой, безразличные.

Артур стоял в центре с лицом человека, которому только что вручили лучший рейтинг сезона.

Марго маячила сбоку, у пульта, и улыбалась так, как улыбаютсяхищники перед сытным месяцем.

Я поняла всё ещё до того, как зажёгся экран.

Поняла по тому, как на меня смотрели. По шепоту, который прокатился, когда мы вошли. По тому, как Макс рядом со мной напрягся, ещё не зная, но уже чуя.

— Друзья! — провозгласил Артур, и голос у него звенел от предвкушения. — У нас сенсация. Прямо во время эфира в сеть вышел материал. Эксклюзив. И касается он… — пауза, наслаждение, — …нашей пары. Нашей любимой пары.

Экран за его спиной вспыхнул.

И там был заголовок. Большими буквами, на всю страну.

«ЖУРНАЛИСТКА ПОД ПРИКРЫТИЕМ: КАК „ЗВЕЗДУ БЕЗ ЗАДНЕЙ МЫСЛИ" РАЗВЕЛИ НА РОМАН РАДИ СЕНСАЦИИ. Автор — Вероника Соболева. Полная версия — на следующей неделе».

А под заголовком — мои фотографии. Старое редакционное фото. Скрин той самой колонки про Макса. И — отдельной строкой, как гвоздь в крышку, — цитата из моих собственных черновиков:

«Объект обаятелен, но пуст. Идеальная пустышка для идеального шоу».

Мои слова. Мой почерк. Написанные сто лет назад, другой женщиной, которая ещё не знала про озеро, про восьмилетнего мальчишку, про то, как он отдаёт лучший круассан.

Студия загудела. Где-то ахнули.

Камера, я знала, сейчас брала крупным планом наши лица — его и моё, рядом, в последний раз рядом.

* * *

— Макс, — сказала я. Тихо. — Макс, посмотри на меня. Это старое. Это я не дописывала. Я как раз тебе говорила, минуту назад, я хотела сама…

Он повернулся ко мне.

И вот тогда я поняла, что такое по-настоящему страшно.

Потому что он не кричал. Не сжимал кулаки. Не делал ничего из того, что делают преданные мужчины в финалах шоу, на потеху восьмой камере.

Он просто смотрел на меня. Спокойно. Издалека.

Тем самым взглядом, которым в первый день, у воды, смотрел на тёмную глубину — как на то, что один раз уже утянуло его на дно.

— «Пусто внутри», — произнёс он негромко. Ровно. — Знаешь, я ведь почти поверил, что ошибся. Что ты тогда написала это сгоряча. — Он усмехнулся, и от этой усмешки мне стало холоднее, чем от любой воды. — А оказывается, это был не приговор. Это былплан. Заголовок. Ты просто ждала, когда я дам тебе материал поинтереснее. И я дал. Целый месяц давал.

— Нет. — Я шагнула к нему. — Макс, нет, всё не так, я передумала, я не отправляла это, я как раз шла тебе…

— Ты как раз шла мне рассказать, — закончил он. — Очень удачно. Ровно перед тем, как это вышло. Какое совпадение, Соболева. Прямо журналистское чутьё. Опередить публикацию на полминуты, чтобы выглядеть честной.

И вот это было хуже всего. Потому что он был прав в форме и не прав по сути, и доказать разницу было нельзя. Моя честность опоздала на полминуты — и превратилась вулику.

— Я нырнул за тобой, — сказал он совсем тихо, так, чтобы не поймал микрофон, только для меня. — На самую глубину. Первый раз в жизни кому-то доверился под водой. А ты в это время держала в руке заголовок.

Он отвернулся.

И ушёл — не громко, не эффектно, без слов на камеру. Просто встал и вышел из студии, оставив меня в свете восьмой камеры, под заголовком с моим именем, одну.

В «решающем моменте».

В том самом ракурсе.

Только в монтаже это будет выглядеть не как любовь всей жизни.

А какразоблачение года.

* * *

Дальнейшее я помню урывками.

Мне было всё равно.

Мне было всё равно настолько, что я даже забыла привычно сострить про себя.

Помню, как Гарик подошёл ко мне — единственный во всей студии — и неловко потоптался рядом.

— Ты это… — сказал он, протягивая мнебатончик. Свою главную валюту. Свой способ сказать то, для чего у него не было слов. — Держи. Ты только не реви. Он остынет и поймёт. Хорошие, они… они сначала мёрзнут, а потом отходят.

Я взяла батончик.

И чуть не разревелась именно от этого — от того, что единственным человеком, который меня не осудил, оказался поплавок, не понявший в этой истории ровным счётом ничего, кроме одного: мне плохо.

Помню голос Артура, бодрый, неуместный, врывающийся в мою катастрофу как реклама в трагедию:

— А на следующей неделе, дорогие зрители, нас ждёт ВЕЛИКИЙ ФИНАЛ! Три пары! Последнее испытание! И, конечно, — он многозначительно понизил голос, — развязка той самой истории, за которой следит вся страна! Останется ли наша журналистка? Простит ли её звезда? Не пропустите!

Развязка.

Они уже продавали нашу боль как анонс.

Конечно. Это же шоу. Это жеконтент. Я сама про это писала.

* * *

Ночью я лежала в нашей — ужене нашей — комнате одна. Снова одна.

Макс не пришёл. Ни в полночь, ни под утро.

Впервые за месяц рядом не было его дыхания, и тишина оказалась куда громче любого скандала.

Я лежала, сжимая в кулаке дурацкий Гариков батончик, и впервые за весь сезон не находила, чем защититься. Ни иронии. Ни «картинки». Ни вала из подушек.

Только правда, которая опоздала на полминуты. И мои собственные старые слова, которые горели сейчас на экранах по всей стране и жгли единственного человека, ради которого я бы их теперь ни за что не написала.

Я думала, что приехала сюда уничтожить его.

А в итоге уничтожила нас.

* * *

Вечер голосования в ту неделю я встретила с одной мыслью: не удивлюсь, если выгонят нас.

И, честно говоря, почти хотела этого.

Чтобы всё закончилось. Чтобы не стоять больше в свете восьмой камеры рядом с человеком, который смотрел сквозь меня, как сквозь чужого.

Хотя «рядом» — это сильно сказано.

Потому что Макс стоял так далеко, как только позволяла сцена.

На самом краю. И всё равно, я видела, ему быломало.

Он бы отошёл ещё. Он бы, кажется, с радостью залез на голову оператору, перемахнул через ограждение и встал где-нибудь в соседнем павильоне — лишь бы между нами было больше воздуха.

Месяц назад этот мужчина по вентиляции лез, чтобы оказаться там, где я. Теперь он измерял

Выгнали в итоге не нас.

Под общий шум попрощались с безразличной парой — те ушли так же безразлично, как и пришли, кажется, даже не до конца поняв, что происходит и почему все вокруг такие напряжённые.

Четыре пары сталитремя.

Нас оставили. Конечно, нас оставили.

Разве Марго отпустит главныйскандал сезона за неделю до финала?

Мы были обречены дойти до конца — вместе, порознь, под одним заголовком, на максимальном расстоянии друг от друга, какое допускала сцена.

Идеальная пара.

Для шоу про то, как разводят людей.

«Чудно, — подумала я, и слово впервые вышло совсем без иронии, голое, как его „нет" в исповедальне. — Просто непоправимо, по моей собственной вине, моими же руками — чудно».

Глава 28: Доверься мне (нет)

Наутро выяснилось, что катастрофа моей личной жизни никак не отменяет программу шоу.

Скандал скандалом, а испытание по расписанию.

Марго не из тех, кто упустит возможность снять, как страдает главный приз сезона — особенно теперь, когда страна следит за нами с жадностью зрителей у горящего дома.

— Сегодня, — объявил Артур торжественно, — испытание на ДОВЕРИЕ!

Я мысленно застонала. Из всех слов, которые он мог выбрать именно сегодня, «доверие» было самым издевательским.

— Один партнёр с завязанными глазами, — продолжал Артур, лучась. — Второй ведёт его через полосу препятствий. Только голосом и руками. Завязанный не видит НИЧЕГО. Он может только… — драматическая пауза, — …довериться.

Я посмотрела на Макса. Макс посмотрел сквозь меня — куда-то в район стены за моей спиной, словно я была не человеком, а не очень интересным предметом интерьера.

«Чудно, — подумала я. — Просто восхитительно, иронично, прицельно в точку — чудно».

* * *

Первой пошла семейная пара. И, как всегда, превратила испытание в бесплатный сеанс семейной комедии.

Завязали мужу. Жена вела.

— Шаг вперёд, — командовала она. — Ещё. Теперь направо.

— Куда направо? Право твоё или моё?

— Право всегда одно!

— Не одно! Ты когда за рулём, у тебя право там, где тебе удобно!

— Я ВЕЛИКОЛЕПНО вожу!

— Ты въехала в наш собственный гараж! Дважды!

— Это был не гараж! Это был…

— Если ты сейчас скажешь «лифт», я сниму повязку, — пригрозил муж вслепую.

Она не сказала «лифт».

Она провела его через всю полосу — ворчливо, придирчиво, с двадцатью замечаниями к его походке, — и ни разу, ни единого разу не дала ему споткнуться.

Потому что под всей этой руганью лежало то, чего не подделать: она знала каждый его шаг.

И он, слепой, шёл за её голосом без колебаний, потому что за восемнадцать лет (пару месяцев) выучил: эта женщина доведёт его до цели, не переставая пилить, но доведёт.

Они финишировали первыми. Под аплодисменты. Жена немедленно сообщила, что он всё равно шёл слишком медленно.

* * *

Гарик с чакра-девушкой довериться друг другу даже не пытались. Они доверились вселенной.

Завязали глаза Гарику. Чакра-девушка вместо команд просто… напевала. Что-то медитативное, без слов.

— Я по вибрации, — пояснил Гарик, бредя на звук с блаженной улыбкой. — Она гудит — я иду. Перестала гудеть — стою.

— Это так не работает, — заметил Артур.

— У нас работает, — безмятежно отозвалась чакра-девушка, не переставая гудеть.

И ведь работало.

Гарик прошёл полосу, ориентируясь исключительно на гудение партнёрши, врезался всего в два препятствия (оба раза философски заметив «вселенная подсказывает, что тут стена»), и финишировал с видом человека, который только что прошёл духовную практику, а не полосу с поролоновыми бревнами.

* * *

А потом настала наша очередь. И вот тут вся студия как-то подобралась.

Я физически почувствовала, как на меня смотрят. Не как раньше — с интересом, — а с опаской.

Так смотрят на человека, который оказался не тем, за кого себя выдавал.

Журналистка под прикрытием.

Та самая, что «развела звезду на роман». Теперь каждый мой шаг читался через этот заголовок.

— Ей-то точно завяжут глаза? — громким шёпотом уточнил кто-то из ассистентов. — А то напишет ещё репортаж по памяти.

— Тише ты, — шикнул другой. — Она и с завязанными запомнит. Они, журналисты, такие.

— Я всё слышу, — сказала я громко.

— Вот видишь, — шепнул первый. — Слух как у летучей мыши. Профессиональное.

Я бы оскорбилась.

Но, во-первых, было смешно.

А во-вторых, мне завязывали глаза, и оскорбляться вслепую — терять достоинство дважды.

Повязка легла на глаза. Мир исчез. Остались звуки, запах студийной пыли — и где-то рядом дыхание человека, который меня ненавидел и которому я только что должна была вручить себя целиком.

— Веди, — сказала я в темноту.

Молчание.

— Макс. Я не вижу НИЧЕГО. По правилам ты должен меня вести. Голосом.

— Шаг вперёд, — произнёс он наконец. Ровно. Холодно. Без единой живой ноты.

Я шагнула в пустоту, доверяясь голосу, который ещё неделю назад шептал мне в висок «вакансия закрытая, занимаешь её ты».

Теперь этот голос отмерял мне команды, как диспетчер — самолёту, который ему совершенно безразличен.

* * *

Это было самое странное испытание в моей жизни.

Потому что он вёл меня безупречно.

Идеально.

«Шаг. Стоп. Левее. Пригнись».

Ни разу не дал споткнуться, ни разу не подвёл к препятствию слишком близко.

Руки — когда приходилось касаться, чтобы развернуть меня или придержать, — были точными, аккуратными и абсолютно безличными. Как у врача.

Как у человека, который выполняет работу, потому что камеры смотрят, а не потому, что перед ним я.

И это было в сто раз хуже, чем если бы он меня уронил.

Потому что месяц назад, в темноте квеста, под водой, на высоте — он вёл меня иначе. Тогда в каждом касании было «я держу, не бойся». А теперь в них было только «не споткнись, не порти картинку».

— Стоп, — сказал он. — Поворот. Дай руку.

Я протянула руку вслепую. Его пальцы сомкнулись на моих — на одну секунду, ровно настолько, чтобы развернуть меня, — и я почувствовала, как он отпустил их сразу же, как только смог.

Как отдёргивают руку от горячего. Или от того, кому больше не доверяют.

— Макс, — сказала я тихо, в темноту, пользуясь тем, что не вижу его лица и он не видит моего. — Я знаю, ты меня слышишь. Я не отправляла эту статью. Это старое. Я как раз…

— Препятствие, — перебил он ровно. — Перешагни. Высоко.

Я перешагнула. Слепая, послушная, с комом в горле.

— Ты можешь не верить, — продолжила я упрямо, балансируя в темноте. — Но я веду себя честно хотя бы сейчас. Я доверилась тебе вслепую. Полностью. Хотя ты меня ненавидишь и мог бы

Секунда тишины.

— Это называется профессионализм, Соболева, — сказал он. — Ты должна знать. Ты тоже работала. Простомолча.

Укол попал точно. Я замолчала.

Мы прошли остаток полосы без единого слова — слаженно, красиво, мёртво.

Финишировали вторыми, сразу за семейной парой.

Когда с меня сняли повязку, первое, что я увидела, — его спину.

Он уже уходил. Не дождавшись результата.

Картинку отыграл — можнорасходиться.

* * *

Я стояла, моргая от внезапного света, и тут рядом возник Гарик.

— Слушай, — сказал он, протягивая мне — ну конечно — батончик. — А я вот не понял. Он же тебя ни разу не уронил. Совсем. Я считал.

— Это профессионализм, Гарик, — сказала я горько, повторяя слова Макса.

— Не-а. — Гарик помотал головой с неожиданной для поплавка серьёзностью. — Я профессионалов видел. Они роняют. Им всё равно. — Он почесал затылок. — А этот тебя вёл, как будто… как будто ему очень важно, чтобы ты не упала. Просто злится сильно. Знаешь, так бывает: человек злится, а руки всё равно держат.

Я уставилась на Гарика.

Поплавок.

Безмятежный, ничего не понимающий, кормящий полстудии батончиками поплавок только что увидел то, чего не увидела я, гроза постановочной романтики, профессионал по чтению людей.

Что Макс мог отыграть холод голосом. Но руки — руки всё равно держали меня так, чтобы я не упала.

Тело помнит. Тело не врёт. Даже когда хозяин очень, очень старается.

— Гарик, — сказала я медленно. — Тыгений.

— Не, — скромно сказал Гарик. — Я просто считал. Ноль падений. Цифры — они честные.

* * *

В ту ночь я снова лежала одна. Но впервые за несколько суток — не безнадёжно.

Потому что у меня в голове крутились две вещи.

Цифра «ноль» — ноль падений за всю полосу.

И Гариково неуклюжее, простое, гениальное: «руки всё равно держат».

Он меня ненавидел. Он отмерял мне команды голосом мёртвого диспетчера. Он отдёргивал пальцы, как от огня.

И ни разу. Не дал. Мне. Упасть.

Это былане картинка. Картинку он бы как раз позволил мне красиво споткнуться — для драмы, для рейтинга, в отместку.

А он провёл меня через всю полосу так, будто моя целость всё ещё была его личным делом.

Спичка спалила всё. Доверие, легенду, шоу, нас.

Но что-то — крошечное, упрямое, размером ровно с цифру «ноль» — не сгорело.

И впервые с той проклятой студии я подумала не «я всё уничтожила», а кое-что другое.

Если руки ещё держат — может, не всё потеряно.

«Чудно, — подумала я, засыпая впервые без батончика в кулаке, потому что батончик я наконец съела. — Просто на ощупь, вслепую, по одной-единственной несгоревшей цифре — чудно».

Глава 29 [Максим]: Ноль падений

[Максим]

Я научился держать удар ещё в спорте. Тебя роняют на поле, при полном стадионе, в прямом эфире — ты встаёшь, отряхиваешься и делаешь вид, что так и былозадумано.

Лицо держать я умею профессионально.

Так что когда на том экране вспыхнул заголовок с её именем и моим позором, я не дрогнул. Внешне.

Внутри — внутри что-то ушло под воду.

Под ту самуюнелюбимую мною воду.

Тихо, без всплеска, как тогда, в восемь лет, когда свело ногу и берег вдруг оказался слишком далеко.

«Объект обаятелен, но пуст. Идеальная пустышка».

Её почерк. Её слова. И не сгоряча написанные год назад — а заготовленные.

Заголовок. План. Всё то время, пока я возил её на квесты, нырял за ней в чёртов бассейн, выкладывал ей про озеро то, чего не говорил никому, — она, выходит, держала в руке вот это. Ждала, когда я дам материал поярче.

Я смотрел на неё в той студии и думал одну простую, ледяную вещь: я снова утонул. Сам залез на глубину, сам доверился — и снова никто не заметил тридцать секунд.

Только в этот раз меня держала под водой не судорога. А она.

Поэтому я не кричал. Орут те, у кого ещё есть надежда.

Я просто отдал ей назад её же «пусто внутри» — пусть знает, каково это, когда твои слова возвращаются заточенными, — и ушёл.

Красиво ушёл. Картинка. Я умею.

А ночью лежал один в комнате, которую неделю назад закрыл изнутри ради неё, и впервые за двадцать лет снова чувствовал, как вода смыкается над головой.

* * *

Потом, разумеется, было испытание. Шоу не делает пауз на разбитые рёбра — оно их снимает крупным планом.

«Доверие». Они назвали его «доверие».

У сценаристов этого балагана определённо было чувство юмора — чёрное, как мой кофе и моё настроение.

Один партнёр с завязанными глазами. Второй ведёт. Голосом и руками.

Завязали — ей.

И вот тут начался ад, которого камеры не показали, потому что он весь был внутри меня.

Потому что передо мной стояла женщина, которая меня предала.

С повязкой на глазах. Слепая. Полностью, абсолютно в моей власти.

Один неверный совет — «шаг вперёд» там, где яма, — и она красиво, на всю страну, навернётся.

Драма. Рейтинг. Месть.

Все бы поняли. Никто бы не осудил преданного мужчину за то, что он позволил обидчице споткнуться.

Я открыл рот, чтобы скомандовать.

И не смог.

— Шаг вперёд, — сказал я вместо этого.

Туда, где былочисто.

Она шагнула — слепо, доверчиво, в пустоту, опираясь только на мой голос. На голос человека, которого, по всем правилам, должна была бояться.

И я понял, что не уроню её. Не смогу. Хоть убей.

Я вёл её через всю эту дурацкую полосу и ненавидел себя за каждую команду.

«Левее. Стоп. Пригнись». Я говорил ледяным голосом — потому что голос я контролировал.

А руки — руки меня не слушались.

Когда надо было развернуть её, придержать, они делали это сами, аккуратно, бережно, как держат то, что нельзя разбить.

Я отдёргивал их сразу, зло, как от огня. Но в ту секунду, что они её касались, они всё помнили.

Все эти недели. Воду, высоту, темноту, закрытую изнутри дверь.

— Я доверилась тебе вслепую, — сказала она тихо, в темноту, не видя моего лица. — Хотя ты меня ненавидишь и мог уронить на каждом шагу. И ты ни разу не уронил.

«Замолчи, — думал я. — Просто замолчи, Соболева, потому что если ты скажешь ещё хоть слово этим голосом, я забуду, что должен мёрзнуть».

— Это называется профессионализм, — сказал я вслух. Холодно. Чтобы не сказать другого.

Соврал.

Конечно, соврал.

Профессионализм — это когда тебе всё равно.

А мне, чёрт возьми, не было всё равнони

* * *

Финишировали мы вторыми. Я ушёл, не дожидаясь результата, потому что ещё минута рядом с ней — и лёд бы дал трещину прямо в кадре.

А вечером было то, к чему я оказался не готов совсем.

Уходили Гарик с его чакра-девушкой.

Пары осталосьтри.

Их не выгнали в привычном смысле — они, кажется, ушли сами, по совокупности зрительских симпатий и собственного безмятежного нежелания бороться.

Встали, держась за руки, и объявили, что им и так хорошо, а финал пусть достаётся тем, кому есть что доказывать.

— Нам доказывать нечего, — сказал Гарик просто. — У нас совпали энергии. И вайфай дома хороший. Чего ещё надо.

Чакра-девушка кивнула, лучась нирваной.

Их проводили под самые тёплые за весь сезон аплодисменты — двух людей, которые единственные в этом гадюшнике умудрились ничего не сломать, никого не предать и просто быть счастливыми.

А потом Гарик подошёл ко мне.

* * *

— Слушай, — сказал он, и в руках у него была коробка. Большая. Я уже знал, что внутри. — Я тут это. Ухожу. А запасы остаются. Не пропадать же добру.

Он сунул мне коробку. Она была доверху набита протеиновыми батончиками.

Целоесостояние по внутренней валюте этого дома.

— Наследство, — торжественно пояснил Гарик. — Вся империя. Ты теперь главный по батончикам. И по караулу, если что, — он подмигнул. — Хотя караулить тебе вроде больше не за кем.

Удар был не нарочный. Гарик вообще не умел нарочно. Но попал он точнее, чем все сценаристы Марго вместе взятые.

— Спасибо, — сказал я, принимая коробку. Не знал, что ещё сказать.

— И вот ещё. — Гарик помялся. Потом вытащил из кармана отдельный батончик и протянул его мне — не из коробки, а как-то особенно, лично. — Этот — на чёрный день. У тебя он, похоже, как раз наступил.

Я взял.

— Гарик, — сказал я. — Можно вопрос? Раз уж ты уходишь.

— Валяй.

— Ты сегодня смотрел испытание. На доверие. — Я сам не понимал, зачем спрашиваю поплавка. — Как тебе… со стороны?

Гарик подумал. Серьёзно, обстоятельно, как думают только очень простые и очень незамутнённые люди.

— Ну, странно было, — сказал он наконец. — Ты вёл так, будто тебе вообще на неё плевать. Голосом прямо ледяной. Я аж поёжился.

— Вот именно, — сказал я.

— Но руки-то держали, — добавил Гарик. — Я считал. Ноль падений. Совсем ноль.

Он почесал затылок и продолжил.

— Знаешь, я когда злюсь по-настоящему — я роняю. Тарелки там, телефоны. Один раз партнёршу на тарзанке чуть не уронил, и то случайно, а злился-то не сильно. А ты её через всю полосу пронёс как хрустальную. — Он пожал плечами. — Так не ненавидят, парень. Так берегут. Ты ужопределись.

И ушёл. С чакра-девушкой, с лёгким сердцем, с пустыми руками — всё своё батончиковое богатство он оставил мне, и не только его.

* * *

Я стоял с коробкой батончиков в руках, в опустевшей студии, и впервые за двое суток лёд внутри пошёл трещиной.

«Так не ненавидят. Такберегут».

Чёрт бы побрал этого поплавка.

Чёрт бы побрал его арифметику. Ноль падений.

Я-то думал, я отыграл идеальный холод.

А оказывается, всё это время руки сдавали меня с потрохами — каждому, кто умел считать.

Даже Гарику.

Я ненавидел её. Я был уверен, что ненавидел. Это было удобно, безопасно и почти не больно — почти.

Но руки не врут. Тело помнит то, что разум приказывает забыть.

И если я, при всём своём ледяном представлении, физически не сумел дать ей упасть — значит, дело плохо.

Значит, лёд — это тоже картинка.

А под картинкой всё то же, что и было. Только теперь ещё и с заголовком поперёк.

Впереди был финал. Прямой эфир. Вся страна. И, я уже знал, продюсеры потребуют «развязку» — слезливое воссоединение на камеру, ради которого Марго и держала нас обоих до конца.

Я твёрдо решил: никакого воссоединения. Хватит с меня глубины. Один раз нырнул — чуть не утонул.

Решилтвёрдо.

Держа в руках коробку батончиков и один отдельный — на чёрный день, который, как верно заметил поплавок, у меня как раз наступил.

«Ноль падений, — стучало в голове, ровно, упрямо, как Гариков счёт. — Ноль. За всю полосу. Ни одного».

Вот же поплавок. Утопил меня одной цифрой.

От автора:

Не бейте автора тапками.

Да, я уронила героев на дно. Да, Макс мёрзнет, а счастье под заголовком. Но я из тех злодеек, кто роняет, чтобы потом достать — без камер, без Снежаны и без этого вашего алгоритма.

Отдельный респект Гарику: главный поплавок сезона оказался единственным, кто сказал правду в лицо. «Так не ненавидят — так берегут». Гений. Батончик ему. Нет, два.

Дальше — финал. Запасайтесь батончиками и салфетками. Пригодится и то, и другое.

Целую.

Ваша Кира.

Глава 30: Решающий момент

Финал устроили на высоте.

Конечно, на высоте. Марго знала про меня всё — в том числе и то, что я боюсь её до зелени в лице.

Грех было не использовать.

Две платформы под куполом студии, метрах в десяти над матами.

Между ними — узкий мост, тонкий, раскачивающийся, с одной-единственной задачей: чтобы двое, стоящие на разных концах, пошли навстречу и встретились где-то посередине.

— Правила просты, — вещал Артур снизу, крошечный и довольный. — Финальное испытание сезона. Партнёры стоят на разных платформах. Чтобы пройти его — нужно просто встретиться. Дойти друг до друга. Неважно, кто сделает сколько шагов. Важно встретиться на мосту. Это, дорогие мои, и есть метафора всего нашего шоу: способны ли вы — несмотря ни на что — сделать шаг навстречу?

Я стояла на своей платформе, вцепившись в поручень побелевшими пальцами, смотрела на десять метров пустоты под ногами и думала: какаяизящная жестокость.

Заставить женщину, которая боится высоты, шагнуть над пропастью к мужчине, которого она предала. В прямом эфире. Под восьмой камерой.

«Решающий момент», мягкий наезд. В монтаже это будет выглядеть как любовь всей жизни.

Я сама писала, что именно так её и собирают.

* * *

Первой пошла семейная пара. И, как всегда, спасла нас всех от того, чтобы воспринимать происходящее слишком всерьёз.

Они вышли на свои концы моста и немедленно начали ругаться.

— Не раскачивай! — крикнула жена, балансируя.

— Это не я, это мост! Конструкция такая!

— Конструкция — это ты! Иди ровно!

— Я иду ровно, это ты семенишь!

И при этом — переругиваясь, обзываясь, споря о том, кто виноват в раскачке, — они шли.

Навстречу. Не останавливаясь. Без единой секунды сомнения, дойти ли.

Они встретились ровно посередине. Муж протянул руку, жена вцепилась в неё — и они замерли там, в десяти метрах над землёй, держась друг за друга и продолжая препираться о том, кто всё-таки раскачал мост.

Студия аплодировала стоя. И я аплодировала бы тоже, если бы могла оторвать руки от поручня.

Вот так это выглядит, подумала я. Когда навстречу — не подвиг, а привычка длиной в жизнь.

* * *

А потом настала наша очередь.

Мы вышли на концы моста — он на свой, я на свой. Десять метров пустоты. Десять метров, по которым нам полагалось пойти навстречу, чтобы страна прослезилась, а Марго получила свою развязку.

— В эфире, — пропела Марго мне в наушник голосом, каким объявляют эвакуацию. — Ника. Страна ждёт.

Страна подождёт. У страны хотя бы есть пульт.

Я посмотрела на Макса через эти десять метров. Он стоял на своём краю — прямой, неподвижный, с лицом, на котором не было ничего. Ни картинки, ни льда даже — просто ровная, выжженная пустота человека, который твёрдо решил не двигаться.

— Соболева, — выдохнул он одними губами, чтобы не поймал микрофон. Я скорее прочла по губам, чем услышала. — Ты сейчас думаешь так громко, что слышно в гримёрке.

— Я думаю, как изящно ты сейчас опозоришься в прямом эфире, — так же беззвучно ответила я.

— Врёшь.

Вот в этом и была беда. Врала.

Где-то здесь мне полагалось вспомнить, что я журналистка. Что я тут была по заданию. Что из-за меня его репутацию уже соскребали с пола по всей стране.

Я вспомнила. Честно. Всё до запятой.

И всё равно шагнула вперёд.

* * *

Первый шаг был самым страшным в моей жизни.

Не из-за высоты — хотя ноги превратились в вату, а пропасть внизу дышала холодом. А потому что это был шаг к человеку, который не обещал меня поймать. Впервые.

Раньше он всегда обещал — взглядом, рукой, своим невозможным «я тебя не отпущу». Теперь он не обещал ничего. И я всё равно шла.

Я оторвала руку от поручня и сделала шаг. Потом ещё один.

И увидела — на одну секунду, на крошечную долю секунды — как в его глазах что-то дрогнуло.

Удивление. Он не ждал, что я пойду. Что я, боящаяся высоты до обморока, шагну над пропастью первой, к нему, не дождавшись его шага.

Эта секунда удивления была единственным, что я успела получить.

Я сделала ещё шаг. Мост качнулся. Я сделала ещё один, глядя только на него, только вперёд, как он сам когда-то учил меня под водой — «смотри на меня, не вниз».

Я посмотрела вниз.

Зря.

Нога соскользнула. Мир качнулся, перевернулся, поручень ушёл из-под ладони, и я — рухнула. Вниз. В пропасть. С коротким, позорным вскриком, который восьмая камера, конечно, поймала во всей красе.

Страховка дёрнула меня за обвязку через секунду — я не разбилась, я повисла, болтаясь над матами, целая и невредимая физически.

Но за эту секунду — за ту долю секунды, пока я ещё летела, — я успела увидеть одно.

Я успела увидеть, как Макс рванулвперёд.

[Максим]

Я обещал себе, что не двинусь.

Всю ночь повторял. Всё утро. Стоя на этой проклятой платформе — повторял: не пойду.

Хватит. Один раз уже шагнул к ней на всю глубину — и захлебнулся.

А потом она пошла.

Первой. Над пропастью. Она, которая на первой же вышке белела до синевы, которая цеплялась за мой рукав на любой высоте, — шагнула ко мне сама, без страховки моего обещания, без гарантии, что я поймаю.

И я, идиот, на секунду растерялся. Потому что это было — настоящее. Так не играют. Так не делают ради рейтинга. Так идут только когда правда.

Я почти шагнул в ответ. Почти. Нога уже дёрнулась.

А потом включился он — тот, кому вшили заголовок поперёк рёбер.

«Идеальная пустышка». «Это был план».

Тот, кого она растоптала на всю страну, дважды — колонкой и репортажем. И он сказал: стой. Она уже один раз дала тебе шагнуть на глубину и держала в руке нож. Не смей.

И я стоял. Жал в себе тот единственный шаг.

А потом она посмотрела вниз.

Я знал, что сейчас будет, ещё до того, как это случилось, — потому что я знал её, знал её страх лучше, чем она сама. Яоткрыл рот крикнуть «не вниз, смотри на меня» — но опоздал.

Она сорвалась.

И вот тут всё моё «не двинусь», вся моя месть, весь мой выжженный лёд — всё это слетело за одну секунду, как не было.

Потому что тело не спрашивает разрешения. Тело знает только одно: она падает.

Я рванул вперёд. К краю. К ней. Со всей дури, забыв про камеры, про заголовок, про предательство, про всё — я бросился туда, где она только что была, как бросаются спасать, а не позировать.

Я успел сделать три шага, прежде чем увидел, как дёрнулась и натянулась страховка. Как она повисла. Целая. Не разбилась.

И вот тогда — когда схлынул ужас, когда стало ясно, что она жива, — вернулся он. Холодный. С заголовком. С памятью о том, как меня держали под водой.

«Она цела, — сказал он. — Страховка есть. Ты ей не нужен. Ты ей никогда и не был нужен — был нуженматериал».

И я остановился.

На полушаге. У самого края.

Развернулся.

И пошёл назад. К своей платформе. Спиной к ней — к женщине, которая висела над пропастью и смотрела мне вслед.

Худшее, что я сделал в жизни. И я знал это уже тогда, когда делал.

[Вероника]

Я висела на страховке, болталась над матами, как кукла, и видела две вещи.

Я видела, что он рванул. Что бросился вперёд — на три шага, со всей силы, забыв про лёд и про камеры. Что внутри у него, под всем этим выжженным холодом, что-то всё ещё кидается меня ловить.

А потом я видела его спину.

Отдаляющуюся. Уходящую назад, к своей платформе. Он развернулся и пошёл прочь — оставив меня висеть, оставив мой шаг повисшим в воздухе вместе со мной.

Он рванул. И вернулся.

Тело хотело поймать. Разум не позволил.

Я растоптала его слишком сильно, чтобы три шага могли этоперевесить.

* * *

Меня спустили на маты под гробовую тишину студии, которая длилась ровно секунду — а

Потому что для зрителя это было лучшее шоу за сезон: журналистка под прикрытием буквально сорвалась, пытаясь дойти до преданного ею мужчины, а он — символично, красиво, под восьмой камерой — повернулся и ушёл.

Развязка.

Марго, должно быть, плакала от счастья в своей аппаратной.

— Победителями нашего сезона, — провозгласил Артур, когда внезапная драма улеглась, — становится пара, которая доказала, что навстречу друг другу можно идти, даже когда мир качается под ногами! Наши несравненные… — и он назвал семейную пару.

Они вышли получать приз, всё ещё споря, кто из них раскачал мост.

Заслуженно. Единственные на всём шоу, кто умел доходить навстречу.

А мы с Максом стояли в разных концах студии — он у своей платформы, я у матов, — на максимальном расстоянии, какое допускала сцена.

И между нами было уже не десять сантиметров. Между нами была вся пропасть, через которую я шагнула, сорвалась и не долетела.

Шоу закончилось.

Формат закрылся.

И каждый пошёл своей дорогой — он к выходу для победителей и звёзд, я к выходу для тех, кого страна только что видела падающей.

* * *

Я уходила с площадки одна.

С ноутбуком под мышкой. В этом ноутбуке всё ещё лежал текст — тот самый, про который я в прологе своей собственной несбывшейся истории думала, что он способен прикрыть шоу и соскрести чью-то репутацию с пола.

Только теперь это был другой текст.

Не разоблачение Макса. То старьё уже вышло без меня и сделало своё чёрное дело.

Это был файл, который я начала писать ночами, между испытаниями, когда не могла уснуть. Без заголовка. Без расчёта. Без единой защитной остроты.

Правда. Вся. О том, как гроза постановочной романтики приехала уничтожить звезду — и влюбилась.

По-настоящему. До дна. До «я тебя не отпущу» под водой.

Текст, после которого мою репутацию циничного критика можно будет соскребать с пола шпателем.

Я не знала, опубликую ли я его когда-нибудь.

Я знала только, что он — единственная правда, которая у меня осталась. И что я опоздала сказать её вслух ровно на один шаг над пропастью.

«Чудно, — подумала я, выходя из студии, где меня больше ничто не держало. — Просто доиграно, отснято, смонтировано в лучшую развязку сезона — чудно».

И впервые за весь этот проклятый сезон мне совсем, ни капельки не было смешно.

Глава 31: Не мой формат

Дом встретил меня тишиной, отвыкшей от меня за два месяца.

Пыль на подоконнике. Засохший цветок, который я честно собиралась поливать ещё в прошлой жизни. Холодильник с одним йогуртом, пережившим съёмки и явно об этом жалеющим.

Обычная квартира обычной журналистки, которая уехала делать репортаж года, а вернулась — главной героиней чужого.

Потому что репортаж года всё-таки вышел.

Без меня, под моим именем, любовно собранный Львом Борисовичем из моих же старых злых черновиков и Снежаниной услужливой «фактуры».

Страна прочитала. Страна осудила.

«Циничная журналистка соблазнила звезду ради сенсации» — заголовок зажил своей жизнью, перепечатывался, оброс комментариями, и в каждом я была ровно той, кем когда-то приехала быть на это шоу.

Расчётливой. Холодной. Пустой внутри.

Смешно. Я весь сезон искала пустотув нём. А нашла, по версии страны, в себе.

* * *

Хуже всего было то, что я стала узнаваемой.

Раньше меня знали по тексту — «та самая, что пишет зло и смешно».

Теперь меня знали в лицо. И не как журналистку, а как героиню реалити, которая сорвалась с моста, пытаясь дойти до преданного ею мужчины.

В магазине у дома кассирша смотрела на меня слишком долго, а потом спросила, «не та ли я девушка с шоу», и, не дождавшись ответа, сочувственно вздохнула: «Он к вам ещё вернётся, такие всегда возвращаются».

Я чуть не разрыдалась над лентой для упаковки.

В интернете было веселее.

Мою собственную старую колонку — ту, где я объясняла, как реалити манипулирует зрителем, выжимая слезу на «решающем моменте», — растащили на цитаты.

Под видео моего падения с моста. С подписью: «Эксперт по постановочной романтике объясняет, как не надо». Восемьдесят тысяч просмотров.

Моя ирония, отточенная за десять колонок, вернулась ко мне бумерангом и била теперь по затылку с оттяжкой.

Я даже не могла обижаться. Это было — справедливо.

И, чёрт возьми, смешно. Я бысама такое написала.

* * *

Лев Борисович позвонил на второй день — довольный, как кот, дорвавшийся до сметаны.

— Соболева! Ты на пике! — гудела трубка. — Вся страна тебя обсуждает. Грех не закрепить. Дай продолжение. «Изнанка романа: как это было на самом деле». С подробностями. С перчинкой. Народ хочет вторую серию.

— Вторую серию, — повторила я.

— Чем грязнее, тем лучше! Ты же умеешь. Распиши, как он там в коридорах, как звезда без задней мысли на самом деле… ну ты поняла. Озолотимся.

Я смотрела на засохший цветок и думала о том, что год назад приняла бы это предложение не задумываясь.

Грязно? Зато трафик.

Цинично? Зато профессионально.

Я ведь так и работала. «Объект обаятелен, но пуст».

— Нет, — сказала я.

— Что «нет»?

— Не будет второй серии, Лев Борисович. По крайней мере, такой.

Он ещё что-то гудел про карьеру, про пик, про «другую найду, кто напишет», но я уже не слушала. Положила трубку и впервые за два дня поняла, что мне нужно сделать. Не вторую серию. Совсем другой текст.

Тот, который я начала писать ещё там. Ночами. Между испытаниями.

* * *

Я села за него в тот же вечер. И поняла, что разучилась писать.

Точнее — разучилась писатьтак, как умела всю жизнь.

Потому что всю жизнь я писала с дистанцией. С прищуром. С тем самым «довольным собой тоном», который был мне бронёй не хуже высокого воротника.

Ирония — это ведь удобно. Спрятался за остроту — и тебя не видно.

Я умела разобрать на запчасти кого угодно, ни разу не показав, что у меня самой внутри.

А этот текст не желал писаться с дистанцией.

Я начинала: «Реалити-шоу — это машина по производству фальшивых чувств».

Стирала. Слишком знакомо, слишком безопасно, слишком я-прежняя.

Начинала заново: «Я приехала на это шоу профессионалом». Стирала. Вранья и так было достаточно.

Я стирала, и стирала, и стирала, пока не осталась одна-единственная честная строчка, с которой всё и надо было начинать:

«Я приехала уничтожить человека — и влюбилась в него».

И вот тут броня треснула, ипотекло всё.

* * *

Я писала всю ночь и весь следующий день, забыв про йогурт, про

Я писала, как заранее презирала его — пустышку, картинку, обаяние без задней мысли. Как собрала досье, заточила заголовок, приготовилась препарировать.

И как всё пошло не по плану с первой искры.

Про квест, где он закрыл меня собой.

Про высоту, где он молча подставлял рукав.

Про воду — про воду осторожно, не выдав его страха, только своё: как впервые в жизни захотела не разоблачить человека, а спасти.

Про коридоры. Про «один раз, чтобы отпустило», которое стало «не отпускай».

Без иронии оказалось страшно. Голо. Как его «нет» в исповедальне.

А под утро я написала то, ради чего, кажется, и затевался весь текст. И поняла, как назову статью.

«Не мой формат».

* * *

Потому что в этом и был весь фокус — горький, на две стороны.

Реалити — это формат. Расчерченный по минутам, по свету, по ракурсам. В него можно упаковать что угодно — флирт, ссору, поцелуй на крыше — и продать стране как любовь.

Я сама десять колонок объясняла, как это собирается из света и одного удачного крупного плана.

И вот что я поняла, пройдя формат изнутри, до самого дна.

Настоящее в него не помещается.

Настоящее — это не «решающий момент» под мягкий наезд восьмой камеры.

Настоящее — это когда человек, до смерти боящийся глубины, ныряет за тобой, потому что ты попросила.

Когда тебя ведут вслепую и ни разу не дают упасть, хотя имеют полное право уронить. Это слишком тихо, слишком неудобно, слишком не в кадре.

Это не продаётся. Это — не формат.

Он был не моим форматом. Я приехала с готовым лекалом «пустышки» — а он не влез в него ни одной стороной. Всё время оказывался не тот, не такой, не по сценарию, выламывался из каждого моего заголовка.

Не мой формат — в самом точном смысле этих слов.

И именно поэтому, написала я, он стал единственным настоящим, что со мной случилось.

Я разоблачала постановочную романтику десять колонок подряд.

А когда наткнулась на непостановочную — не узнала её и чуть не растоптала. Потому что её не показывают по телевизору. Потому что она не лезет ни в один формат.

В том числе — и в мой.

Последнюю строчку я написала и долго на неё смотрела:

«Я думала, что умею отличать настоящее от картинки. Оказалось, я умела только одно — бояться, что настоящее не влезет в мой формат. Оно и не влезло. Он не влез. И это была лучшая новость в моей жизни — которую я поняла слишком поздно, чтобы успеть сделать последний шаг».

* * *

А потом я сидела перед готовым текстом и трусила.

Потому что публиковать его было чистым безумием.

Это был конец. Не Максов — мой. Конец репутации.

Гроза постановочной романтики, циничный критик, девочка с «довольным собой тоном» — публично, на всю страну, признаётся, что развалилась на части из-за реалити-шоу. Что влюбилась, как восьмиклассница, которую монтажёр оставил в кадре сглатывать.

После такого меня в профессии можно соскребать с пола шпателем. Тем самым, которым я когда-то грозилась пройтись по его репутации.

Идеальная симметрия. Сценарист, зараза, оказался хорош.

Я бы, наверное, так и не решилась. Файл лежал бы в папке «черновики» вместе со всем, что я не сказала вслух за свою жизнь.

Если бы неГарик.

* * *

Он позвонил на третий день. Просто так. Поплавок не умел иначе.

— Привет! — жизнерадостно сообщила трубка. — Это Гарик. Я тут номер у редакторши выпросил. Ты как? Ешь нормально? А то у тебя лицо было голодное на финале.

Я засмеялась — впервые за неделю.

— Ем, Гарик. Йогурт.

— Один йогурт — это не еда, — строго сказал Гарик. — Это грусть с ложкой. Я тебе батончиков пришлю. У меня их теперь… ну, было много, но я Максу всё оставил. — Пауза. — Слушай. Ты не подумай, что я лезу. Я просто звоню сказать. Ты там, на мосту… ты же первая пошла. Я видел.

Я замолчала.

— Все говорят, ты его использовала, — продолжал Гарик простодушно. — А я думаю — кто использует, тот первый над пропастью не шагает. Использовают спокойно, по расчёту, с земли. А ты полезла. К нему. Боясь высоты. Я-то помню, как ты на вышке белела. — Он помолчал. — Так что, по-моему, все говорят неправду. И ты тоже зря молчишь. Если правду никто не говорит — пусть хоть кто-то один скажет, нет?

Поплавок. Безмятежный, простой, ничего не понимающий в драматургии, монтаже и «решающих моментах» поплавок только что сформулировал то, на что у меня не хватало смелости три дня.

Если правду никто не говорит — пусть хоть кто-то один скажет.

— Гарик, — сказала я медленно. — Ты опять гений.

— Не, — скромно ответил он. — Я просто звоню по-человечески. Такбатончики слать?

— Шли, — сказала я. И, не дав себе передумать, потянулась к ноутбуку.

* * *

Я отправила статью не Льву Борисовичу — он бы её зарезал или, хуже, переписал в «перчинку».

Я отправила её в маленькое честное издание, где когда-то начинала, где ещё помнили журналистку Соболеву до того, как она стала грозой постановочной романтики.

Приложила короткую записку: «Без правок. Целиком илиникак».

И, прежде чем смелость, занятая у поплавка, успела закончиться, нажала «отправить».

Курсор моргнул. Письмо ушло.

Я откинулась на спинку стула — в пустой квартире, с засохшим цветком и одиноким йогуртом, теперь уже точно последним, — и впервые за две недели выдохнула по-настоящему.

Я ничего не ждала. Ни ответа, ни прощения, ни звонка в дверь. Этот мост я уже прошла, сорвалась и не долетела.

Макс, скорее всего, не прочтёт. А прочтёт — не поверит. И будет в своём праве.

Я отправила это не ради него.

Я отправила это потому, что за весь сезон наврала всем — стране, камерам, Денису, редактору, Снежане, Максу, себе. И мне до дрожи хотелось хоть раз сказать правду вслух.

Под своим именем. Без иронии. Без формата.

Хотя бы один текст. Хотя бы последний.

«Чудно, — подумала я, глядя на пустой экран, где только что лежало моё сердце, разложенное на абзацы. — Просто честно, поздно, никому уже не нужно — и впервые по-настоящему моё. Чудно».

И пошла встречать курьера с батончиками. Потому что поплавок был прав: один йогурт — это не еда.

Это грусть с ложкой.

Глава 32 [Максим]: То, что осталось

[Максим]

Я выиграл.

Не шоу — шоу взяла семейная пара, и поделом. Но всё остальное я

Страна была на моей стороне. Преданная звезда, которую коварная журналистка развела на чувства ради сенсации, — да об этом мечтает любой пиарщик.

А мой пиарщик не мечтал — мой пиарщик праздновал. Костя приехал ко мне через день после финала, разложил на столе телефон, планшет и распечатки, как полководец — карту, и сиял так, что хоть от сети отключай.

— Ты понимаешь, что произошло?! — Он тыкал в графики, которые для меня все были на одно лицо. — Тебя ЖАЛЕЮТ! Тебя любят! Рейтинг сочувствия — вот, смотри, вертикаль вверх! Та колонка «пусто внутри» — похоронена! Теперь ты не пустышка, Макс, ты — жертва большой любви и подлого обмана! Это не репутация. Это золото в слитках!

— Угу, — сказал я.

— Я уже набросал план! — Костя был не остановить. — Большое интервью: «Я открыл сердце — а оно оказалось сюжетом». Слеза в кадре необязательна, но желательна. Дальше — ток-шоу. Потом — благотворительность, «звезда, которой больно, помогает другим, кому больно». И — слушай, гениальное — линейка мерча. Худи с надписью «Не пустышка». А?

Я посмотрел на него. На худи «Не пустышка», которое он уже мысленно отшивал тиражом.

— Костя, — сказал я. — Ты сейчас предлагаешь мне сделать из того, что со мной случилось, формат.

— Конечно! — обрадовался он, не уловив ничего. — Отличный формат! Продаваемый!

Я кивал. Костя был прав по всем пунктам своей профессии.

Я приехал на это шоу чинить имя — и починил его так, как не снилось ни одному пиар-плану. Меня отмыли начисто. Превратили из «обаяния без задней мысли» в трагического героя, которому страна несёт сочувствие вёдрами.

Идеальный результат.

И полная, абсолютная, гулкая пустота внутри.

Смешно. Год назад одна журналистка написала, что внутри у меня пусто.

Я бесился, доказывал, ехал на дурацкое шоу опровергать. А теперь сидел в своей идеально отмытой репутации, среди Костиных графиков и воображаемых худи, — и впервые понимал, что она, кажется, была права. Только пусто стало не до неё.

Пусто сталопосле.

* * *

Дом у меня большой. Раньше казался нормальным. Теперь — гулким.

Я ловил себя на идиотских вещах.

Покупал два круассана по утрам — по привычке отдавать лучший. Второй черствел на столе.

Просыпался среди ночи от тишины — потому что рядом не было ровного, чуть свистящего на вдохе дыхания, к которому я успел привыкнуть за пару месяцев.

Заходил на кухню и ловил себя на том, что жду, когда кто-то начнёт ругаться с тостером.

Никто не ругался. Тостер работал безупречно. Это бесило отдельно.

А ещё у меня осталась коробка батончиков. Целая империя, завещанная Гариком.

Я их не ел. Просто они стояли на кухне — нелепые, протеиновые, как памятник единственному человеку на том шоу, который сказал мне правду в лицо.

«Так не ненавидят, парень. Так берегут».

Гарик, кстати, иногда писал. Безмятежные сообщения ни о чём: «как ты», «поел?», «у нас с энергиями всё совпало, женимся».

Я отвечал коротко. Один раз он написал: «А ты Нике звонил?» Я не ответил. Он понял и больше не спрашивал.

Поплавок, а тактичнее всех моих знакомых.

* * *

Первый выход в свет Костя организовал быстро — какое-то спортивное мероприятие, красная дорожка, камеры. «Покажись, тебя ждут, тебя любят».

Меня и правда ждали. И любили.

Ко мне подходили незнакомые люди и жали руку с таким сочувствием, будто я только что кого-то похоронил.

Девушки смотрели влажными глазами. Какая-то женщина чуть не плача сказала, что я «слишком хороший для этого жестокого мира» и что «она не заслужила».

Со мной фотографировались, меня хлопали по плечу, мне говорили, какой я сильный, что держусь.

Я улыбался. Кивал. Жал руки. Отдавал лучший ракурс камере — привычно, на автомате, идеально.

И впервые в жизни поймал себя на том, что я — ровно то, в чём она меня обвинила.

Картинка.

Обаятельная, отлаженная, пустая картинка, которая улыбается на красной дорожке и принимает сочувствие за то, чего не было.

Все эти люди любили не меня. Они любили историю про меня — трагического героя из формата.

А внутри у героя было пусто, потому что единственный человек, рядом с которым там былоне пусто, висел сейчас где-то над пропастью моей собственной памяти, и я сам, своими руками, повернулся к нему спиной.

Я ушёл с того мероприятия раньше времени. Костя расстроился. Страна — нет, страна получила свои фотографии сильного, держащегося героя.

Идеальный формат. Я наконец в него влез. Целиком.

И впервые понял, как, должно быть, тошно было ей все эти годы — разбирать на части чужие красивые картинки, зная, что внутри.

* * *

Хуже всего были не круассаны и не тишина.

Хуже всего был мост.

Я прокручивал его каждую ночь.

Как она пошла — первой, над пропастью, белая от страха.

Как в её глазах не было ни грамма расчёта — только решимость дойти.

Как я почти шагнул в ответ. Как она сорвалась.

Как тело само рвануло вперёд — спасать, ловить, не думая.

И как потом я развернулся и ушёл.

Я говорил себе, что был прав. Что она меня растоптала — дважды, на всю страну. Что доверять ей второй раз — самому залезть обратно на ту глубину, где тонут. Что я защищался. Что любой на моём месте.

Складно говорил. Убедительно. Я ведь умею держать лицо даже перед самим собой.

Только по ночам, когда лицо держать не для кого, оставался один голый факт: она пошла ко мне первой. Боясь высоты. Без гарантии, что я поймаю.

А я — поймать мог. Был в трёх шагах. И выбрал не ловить.

Кто из нас после этогопустой?

* * *

Я держался на одном: на правоте. Правота — штука удобная. На ней можно простоять долго, как на платформе, не делая ни шагу.

А потом позвонил Костя. Но в этот раз — без обычного ликования. Голос был странный.

— Ты это… видел?

— Что?

— Она написала. Соболева. — Пауза. — Не то, что ты думаешь. Не вторую серию. Совсем не то. — Ещё пауза, и в ней было что-то, чего я у прагматичного Кости раньше не слышал. — Макс. Ты прочти. Я тебе скину. Только… ты сядь сначала.

— Костя, мне некогда играть в…

— Она называется «Не мой формат», — перебил он тихо. — Прочти, Макс. Я серьёзно. Я за двадцать лет в этом бизнесе такого не читал.

Он сбросил ссылку и отключился.

Я долго смотрел на телефон. На имя издания — маленького, честного, не того, где печатали грязь под её

«Не мой формат». Вероника Соболева.

Та самая, что написала «пусто внутри». Та самая, что держала в руке заголовок, пока я нырял за ней на глубину. Та самая, чьё имя я запретил себе произносить даже мысленно.

Я знал, что читать это — снова лезть на глубину. Снова доверять словам женщины, которая один раз уже утопила меня этими самыми словами.

Палец завис над ссылкой.

«Не открывай, — сказал тот, кому вшили заголовок поперёк рёбер. — Ты только-только выбрался. Не смей».

«Открой, — сказал тот, кто на мосту рванул вперёд, не спрашивая разрешения. — Ты весь сезон обвинял её в том, что она тебя не видит. А сам — ни разу не дал ей договорить. Хоть раз дочитай до конца».

Я держал в одной руке телефон, а в другой — батончик, завещанный поплавком на чёрный день.

Чёрный день, как выяснилось, всё никак не кончался.

Я открыл ссылку.

И начал читать.

Глава 33: «Не мой формат»

Колонка Вероники Соболевой.

Печатается без сокращений и правок — по требованию автора.

Я зарабатываю на жизнь тем, что объясняю людям, как их разводят романтические шоу.

Десять колонок. Сотни тысяч просмотров. И один на всех очень довольный собой тон, за который вы меня, кажется, и любили.

Так вот. Сегодня я напишу одиннадцатую. И в ней не будет довольного собой тона. В ней вообще не будет ничего, чем я привыкла защищаться. Потому что эта колонка — про то, как я, профессионал по разоблачению фальшивых чувств, не сумела распознать настоящие.

Свои собственные.

Думаю, вы уже знаете эту историю — в той версии, что вышла под моим именем на прошлой неделе. «Журналистка под прикрытием соблазнила звезду ради сенсации». Хлёсткий заголовок. Я бы сама такой написала. Я, собственно, его и написала — в черновике, который никогда не собиралась публиковать в этом виде. Его опубликовали без меня. И, по большому счёту, поделом: я действительно приехала на то шоу, чтобы уничтожить человека.

Расскажу, как было на самом деле. Раз уж врать мне больше нечем и незачем.

Я приехала с готовым приговором. Я знала про него всё — точнее, думала, что знала. Звезда. Обаяние без задней мысли. Пустышка для идеального шоу. Я даже заголовок заточила заранее. Мне оставалось только собрать доказательства.

Доказательства не собрались.

Вместо них собралось другое. Человек, который на первом же испытании закрыл меня собой — молча, не для камер, в темноте, где никто не снимал. Человек, который, сам боясь до дрожи, шёл туда, куда я просила. Человек, который вёл меня вслепую и ни разу — ни единого раза — не дал упасть, хотя имел полное право и тысячу причин.

Я ждала пустоту. А там оказалось полно.

И вот тут мне положено сказать главную профессиональную вещь, ради которой всё это пишется.

Реалити-шоу — это формат. Я объясняла вам это десять колонок подряд, объясню и в одиннадцатой, последний раз. Свет, музыка, восьмая камера, «решающий момент» под мягкий наезд. В этот формат можно упаковать что угодно — флирт, ссору, поцелуй на крыше — и продать вам как любовь всей жизни. Я знаю каждый винтик этой машины. Я сама вас учила её узнавать.

Так вот, главное, что я поняла, пройдя формат насквозь, до самого дна:

Настоящее в него не помещается.

Настоящее — это не «решающий момент». Настоящее слишком тихое, слишком неудобное, слишком не в кадре. Оно случается, когда камеры отвернулись. Его нельзя смонтировать, потому что оно не делается из света и музыки — оно делается из того, как человек отдаёт тебе лучший круассан и берёт подгоревший. Это не продаётся. Это не формат.

Он был — не мой формат.

В самом точном смысле этих слов. Я приехала с лекалом «пустышки» — а он не влез в него ни одной стороной. Всё время оказывался не тот, не такой, не по сценарию, выламывался из каждого моего заголовка, рушил каждый мой прогноз. Он не подходил под мой формат. Совсем. Категорически.

И именно поэтому — слышите? — именно поэтому он оказался единственным настоящим, что случилось со мной за всю мою расчётливую, ироничную, разложенную по полочкам жизнь.

Я десять лет разоблачала постановочную романтику. А когда впервые в жизни наткнулась на непостановочную — не узнала её. Приняла за помеху в работе. Чуть не растоптала. Потому что настоящее не показывают по телевизору. Потому что оно не лезет ни в один формат — в том числе и в мой, аккуратный, циничный, удобный формат человека, который всё про всех понял заранее.

Я ничего не поняла заранее. Я поняла слишком поздно.

Теперь — то, ради чего эта колонка вообще пишется. Не ради оправданий: оправдываться мне не в чем и не перед кем, я сама всё разрушила. А ради одной-единственной правды, которую я за два месяца так и не сказала вслух, прячась за иронией, за «картинкой», за работой.

Я влюбилась. По-настоящему. До дна. Так, как сама же высмеивала в своих колонках — глупо, безоговорочно, без монтажа и без выгодного ракурса. И тот репортаж, ради которого всё затевалось, я не дописала не потому, что не успела. А потому что в какой-то момент поняла: я больше не хочу разоблачать этого человека. Я хочу его защищать.

Я опоздала сказать это ему в лицо ровно на один шаг. Над пропастью, в прямом эфире, я этот шаг наконец сделала — и не долетела. Так что говорю здесь. Под своим именем. Без правок. Без тона. Без формата.

Я была не права в той, самой первой колонке. Внутри у него не пусто.

Пусто оказалось у меня — там, где должна была быть смелость сказать всё это вовремя.

Можете считать это профессиональным самоубийством. Гроза постановочной романтики публично призналась, что развалилась на части из-за реалити-шоу. Соскребайте мою репутацию с пола — я сама подаю вам шпатель.

Мне всё равно. Впервые за десять колонок мне совершенно всё равно, как это будет смонтировано.

Потому что это — не формат.

Это просто правда.

В. Соболева

Глава 34 [Максим]: Ни одного падения

[Максим]

Я дочитал и понял, что весь последний месяц мёрз не от обиды.

Я мёрз, потому что сам себя загнал в лёд и захлопнул крышку. Так удобнее. На правоте можно стоять долго, не двигаясь, — я это уже говорил. Беда в том, что стоять можно долго, а жить — нельзя.

А

Под своим именем. Без иронии, без «картинки», без единого щита.

«Соскребайте мою репутацию с пола — я сама подаю вам шпатель».

Она сделала то, на что у меня не хватило духу на мосту.

Она шагнула. Снова. Только теперь — туда, откуда не вытащит никакая страховка. В профессиональную смерть. На голую правду. К человеку, который повернулся к ней спиной над пропастью.

И не попросила ничего взамен. В тексте не было ни «вернись», ни «прости меня», ни «дай шанс».

Только: вот правда, я опоздала, мне всё равно, что будет дальше.

Вот это «мне всё равно, что будет дальше» меня и подняло с места.

Потому что мне — не было всё равно.

* * *

Адрес я нашёл за полчаса. Журналисты, оказывается, прячутся хуже, чем думают, особенно от бывшего спортсмена с мотивацией и Костиными связями.

Костя, узнав, куда я собрался, открыл рот выдать медиаплан — «так, секунду, если ехать, то с фотографом, нужен контролируемый инфоповод, „звезда прощает"…» — и закрыл его, впервые за двадцать лет, потому что я посмотрел на него так, что он понял: никаких камер.

Никаких камер. Никакого формата. Впервые за два месяца я ехал к ней не в кадр.

Всю дорогу я репетировал, что скажу. Сочинил три речи.

Все три были про обиду, про «ты понимаешь, что ты сделала», про справедливость.

Все три я выбросил в окно где-то на середине пути.

Потому что справедливости я наелся. Я был справедлив на мосту — повернулся и ушёл, имея полное право. И эта справедливость стоила мне месяца гулкой пустоты и двух черствеющих круассанов каждое утро.

К чёрту справедливость. Я ехал неза ней.

* * *

Она открыла не сразу.

А когда открыла — я понял, что роли поменялись окончательно.

Весь сезон пряталась за стеной я.

За развязностью, за «картинкой», за нырянием в любую глубину, лишь бы не показать, что боюсь. А она меня оттуда вытаскивала — упрямо, по сантиметру, своим рентгеновским взглядом.

Теперь за стеной была она.

Я увидел это сразу. По тому, как она застыла в дверях. По тому, как мгновенно надела лицо — то самое, профессиональное, «у меня всё под контролем». По тому, как вздёрнула подбородок, готовясь защищаться единственным оружием, которое у неё осталось.

— О, — сказала она. Ровно. С той самой иронией, за которой пряталась всю жизнь. — Звезда сезона лично. Без камер? Костя в курсе, что ты тратишь медийный потенциал впустую? Тут даже некому снять, как ты драматично стоишь в дверях.

Вот оно. Её щит. Её высокий воротник. Её вал из подушек.

Месяц назад я бы поддался — отбил бы подачу, мы бы привычно попикировались, и оба остались бы по свою сторону стены. Безопасно. Удобно. Пусто.

Не в этот раз.

— Я прочитал, — сказал я.

Ирония на её лице дрогнула. Совсем чуть-чуть. Она тут же подхватила её обратно:

— А, статья. Ну да. Профессиональное самоубийство в одиннадцати абзацах. Не обращай внимания, это я так, отходняк от шоу, само пройд…

— Соболева. — Я сделал шаг через порог. — Хватит.

* * *

— Я весь сезон, — сказал я, — обвинял тебя в том, что ты прячешься. За иронией. За «картинкой». За работой. Помнишь? Я бесился, что ты не даёшь себя разглядеть.

— Помню, — сказала она тихо. Подбородок ещё держался, но голос уже нет.

— А сам, — продолжил я, — на мосту повернулся и ушёл. Ты шагнула ко мне первой. Боясь высоты. Без всякой гарантии, что я поймаю. А я — мог поймать. Был в трёх шагах. И выбрал не ловить. Потому что мне было удобнее считать тебя предательницей, чем признать, что я в тебя влюбился по уши и до смерти этого боюсь.

Она молчала. Глаза у неё были — как тогда, под водой. Без дна.

— Я держал лицо месяц, — сказал я. — Думал, отыгрываю идеальный лёд. А один поплавок мне всё объяснил. Сказал: руки-то держали. Ноль падений. Так, говорит, не ненавидят. Так берегут. — Я усмехнулся. — Меня раскусил Гарик, Соболева. Гарик. Считал мои шаги и раскусил то, в чём я сам себе врал.

Она издала странный звук — то ли смешок, то ли всхлип.

— Гарик гений, — прошептала она. — Я давно говорю.

— Гений, — согласился я. И шагнул ближе. — Так вот. Ты в своей статье написала всё. Кроме одного. Ты опять спряталась — за «мне всё равно, что будет дальше». Это была ложь. Твоя последняя «картинка».

— Откуда ты…

— Потому что мне тоже не всё равно, — сказал я. — И я приехал это сказать. Без камер. Без формата. Чтобы ты не могла подумать, что это ракурс.

* * *

Я взял её лицо в ладони — как она когда-то взяла моё у того бассейна, заставляя смотреть на неё, а не на воду.

— Смотри на меня, — сказал я. — Не на дверь. Не на пути к отступлению. На меня.

Её собственные слова.

Она узнала. Конечно, узнала.

У неё задрожали губы.

— Я люблю тебя, — сказал я.

Вслух. Целиком.

Без «влюблённого гада», без оговорок, без шуток, которыми мы оба весь сезон разбавляли всё, что было слишком настоящим.

Та самая фраза, которую я держал в себе весь этот чёртов формат, не давал ей вырваться даже в самые жаркие ночи, берёг — сам не знал для чего.

Оказывается, берёг для этого. Для тихой прихожей, без камер, без музыки, без восьмой камеры и мягкого наезда. Для момента, когда это будет не «решающий момент», а просто правда.

— Ты не мой формат, — сказал я. — Ты сама написала. Не влезаешь ни в один мой прогноз, рушишь каждый план, споришь, язвишь, прячешься, доводишь до белого каления. Ужасный, неудобный, невыносимый формат. — Я провёл большим пальцем по её скуле, по дорожке, которая там уже блестела. — Единственный, который мне нужен. Бессрочно. Вакансия, как ты помнишь, закрытая.

— Это нечестно, — выдохнула она, и по щекам наконец потекло, смывая последнюю иронию. — Это мои приёмы. Тыворуешь мои приёмы.

— Учился у лучших, — сказал я. — Всю дорогу.

* * *

А потом стена рухнула.

Я почувствовал это физически — как она перестала держать оборону, как осело то, что она вздёргивала весь сезон: подбородок, плечи, голос.

Она вцепилась в мою куртку — той же хваткой, что когда-то в мою многострадальную футболку, — и уткнулась лбом мне в грудь, и я обнял её так, как не обнимал никогда, потому

Запаса больше не было. Я отдал всё.

— Я тоже, — сказала она мне куда-то в грудь, неразборчиво, мокро, без единой остроты. — Гад. Я тоже. Я в статье полстраны об этом оповестила, а тебе одному сказать боялась.

— Знаю, — сказал я в её медовую макушку. — Я прочитал между строк. Я, оказывается, тоже умею читать тексты. Один конкретный текст. Очень внимательно.

Она засмеялась — сквозь слёзы, мне в грудь, и этот смех был лучше любых аплодисментов любой студии.

Где-то там, в другой вселенной, остались Марго со своими рейтингами, Артур со своим «решающим моментом», восьмая камера с мягким наездом. Пусть собирают любовь из света и музыки. У них своя работа.

А у нас наконец-то не было никакой работы. Ни у журналистки, ни у звезды. Просто двое в тесной прихожей, без сценария, без зрителей, без формата.

Те самые шаги, которые я не дал ей пройти на мосту, я прошёл сам.

До конца. До нуля.

Ноль расстояния.

И, в кои-то веки, ни одного падения.

Глава 35: Без камер

Моя квартира никогда не была приспособлена для звёзд.

Тесная прихожая, в которой мы только что чуть не растоптали друг друга в объятиях. Кухня, где засыхал тот самый цветок. Одинокий йогурт в холодильнике (теперь, после визита курьера, в компании двадцати протеиновых батончиков — Гариково наследство добралось и до меня).

Никакого простора, никакого света «под мягкий наезд», ни одной поверхности, на которой не валялись бы мои черновики.

И впервые за два месяца — ни одной камеры.

Я поняла это, когда он шагнул следом за мной из прихожей и просто остановился посреди комнаты, оглядываясь. Не оценивающе. С каким-то почти детским любопытством — как человек, которого впервые в жизни впустили за кулисы чужой настоящей жизни.

— Так вот ты где живёшь, — сказал он.

— Великолепно, да, — съязвила я по привычке. — Дворец. Особенно хорош йогурт. Фамильная ценность.

— Тут нет камер, — сказал он, не слушая мою иронию. И посмотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание. — Соболева. Тут вообще нет камер. Ни одной.

— И что?

— А то, — сказал он, медленно сокращая расстояние между нами, — что всё, что мы делали последние два месяца, мы делали под прицелом. На квесте. На высоте. В коридорах, в слепых зонах, под кашель Гарика, по минутам, с оглядкой. Всё краденое. Всё на бегу. — Он остановился вплотную. — А сейчас я впервые могу тебя не красть.

* * *

И в этом, как выяснилось, была вся разница.

Потому что раньше нас всегда что-то гнало. Адреналин. Страх, что застукают. Отчаяние «перед концом света». Ревность, реванш, последняя ночь. Мы всегда хватали друг друга так, будто завтра отнимут, — потому что завтра и правда отнимали.

А сейчас никто ничего не отнимал.

Не было таймера. Не было красной лампочки в углу. Не было Снежаны за стенкой и Марго в наушнике. Не было даже «один раз, чтобы отпустило» — потому что отпускать никто никого не собирался, ни в этот раз, ни в следующий, никогда.

Было только то, что осталось, когда сняли весь формат.

Он. Я. Тесная квартира. И целая жизнь впереди, которую впервые можно было не монтировать.

— Эй, — сказала я, и голос предательски сел. — Ты чего застыл? Раньше ты был порешительнее. По вентиляции лез.

— Запоминаю, — сказал он тихо — и я узнала собственные мурашки по этому его «запоминаю», уже звучавшему однажды, в комнате с дверью, которая закрывалась изнутри. — Тебя. Здесь. Без сценария. Хочу медленно. У нас наконец-то есть это право — медленно.

— Невыносим, — прошептала я.

— Влюблён, — поправил он. И на этот раз не отвёл глаза, не буркнул «ну и идиот», не спрятал это за шуткой.

Просто сказал. И поцеловал меня — не как перед концом света, не как в отместку, не украдкой.

А как дома.

* * *

Он вёл меня в спальню, не разрывая поцелуя, и я шла, как загипнотизированная.

Никакой спешки. Никакого рывка.

Просто медленное, неотвратимое движение к моей кровати, которую он видел впервые.

Он сел на край, и матрас прогнулся под его весом.

Я остановилась между его колен, и он обхватил меня за талию, прижимаясь лицом к моей животу.

Я слышала, как он вдыхает мой запах, и это было так интимно, так по-настоящему, что у меня защемило сердце.

— Соболева, — прошептал он, поднимая на меня глаза. В них не было тьмы, только тёплый, тающий мёд. — Ты такая красивая. Просто так. Без камер.

И я поняла, что раньше он этого не говорил. Не потому, что не думал, а потому что не было времени. Не было правильного момента. А сейчас был.

Он медленно поднял мою футболку, и я сама помогла ему, сняв её через голову.

Его руки легли мне на спину, на застёжку бюстгальтера, и он расстегнул его с такой нежностью, с какой раньше рвал с меня одежду. Ткань соскользнула с моих плеч, и я осталась перед ним голая по пояс.

Он смотрел, и это не было разглядыванием. Это было чтение. Словно он пытался запомнить каждую линию, каждый изгиб, каждую веснушку.

Он притянул меня ближе и провел языком по соску. Я вздрогнула и закинула голову, давая ему больше доступа.

Он ласкал меня, покусывал, а его руки медленно скользили по моей спине, по бёдрам, стягивая с меня остатки одежды. Когда я осталась совсем голой, он отстранился на мгновение, просто смотрел. И в его взгляде не было похоти, было благоговение.

— Подойди, — сказал он, и его голос был хриплым от желания.

Я подошла. Он взял мою руку и положил себе на штаны.

Я почувствовала, как он твёрд, как он хочет меня. И это знание было мощнейшим афродизиаком.

Я расстегнула его джинсы, и он помог мне снять их. Мы стояли перед друг другом, совершенно голые, в тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся через окно. И это было идеально. Несовершенно. Настояще.

Он лёг в кровать и протянул мне руку. Я легла рядом, и он накрыл меня своим телом.

Он не вошёл в меня сразу. Он лежал на мне, и я чувствовала вес его тела, биение его сердца, его дыхание на моей шее. Он целовал меня — медленно, глубоко, так, будто у нас была вечность. Его руки исследовали моё тело, не торопясь, находя все мои чувствительные точки, заставляя меня дрожать и тихо стонать.

— Максим, пожалуйста… — прошептала я, когда я

— Я тоже. Я хочу тебя всю. Без остатка.

И тогда он вошёл в меня. Медленно. Плавно.

И я почувствовала, как он заполняет меня, как наши тела соединяются в единое целое. Он двигался внутри меня неспешно, выверяя каждый толчок, глядя мне в глаза.

И я видела в них всё — его любовь, его страсть, его нежность. Я обвила его ноги вокруг его талии, подтягивая его глубже, и он застонал.

— Ты моя, — прошептал он, двигаясь чуть быстрее. — Только моя.

— Твоя, — выдохнула я в ответ. — Всегда твоя.

И это было правдой. В этот момент, в этой тесной кровати, без камер и без сценария, я была только его.

И он был только мой.

Он двигался во мне всё быстрее, увереннее, и я чувствовала, как нарастает волна удовольствия внутри меня. Я поддалась ей, закрыв глаза и отдаваясь этому чувству.

Он целовал меня, и я чувствовала, как его тело напряжено, как он тоже близок к краю.

— Смотри на меня, Ника, — попросил он. — Я хочу увидеть тебя, когда ты кончишь.

Я открыла глаза. И в этот момент волна накрыла меня с головой. Я закричала, его имя, и моё тело сотрясло в мощном оргазме. Он последовал за мной, излившись в меня с тихим стоном, и мы замерли, обняв друг друга так крепко, как будто боялись, что нас разорвут.

Он лежал на мне, тяжело дыша, и я гладила его по спине, чувствуя, как его тело расслабляется. Я никогда не чувствовала себя такой счастливой. Такой полной. Такой… своей.

* * *

Потом мы лежали в моей слишком узкой для двоих кровати, и впервые за два месяца я не считала минуты до того, как надо будет красться обратно. Красться было некуда. Он был здесь. Насовсем.

Его сердце стучало под моей ладонью ровно — не от адреналина, не от риска, а просто потому, что так бьётся сердце спокойного, наконец-то спокойного человека.

— Знаешь, — сказала я в темноту, — а ведь нас никто не снимает.

— Знаю.

— Совсем никто. Это можно вообще не монтировать. Можно просто… быть.

— В этом и фокус, — сказал он, перебирая мои волосы. — Лучшее в моей жизни никогда не попадало в кадр. Ни разу. Я двадцать лет жил в кадре и думал, что это и есть жизнь. — Он притянул меня ближе. — А оказалось, жизнь — вот это. Тесная квартира, мёртвый цветок, двадцать батончиков и женщина, которая язвит даже после секса.

— Я не язвлю.

— «Фамильная ценность йогурт», Соболева.

— Это была констатация факта.

Он засмеялся — низко, тепло, мне в макушку.

И я подумала, что вот этого смеха — без публики, без причины, просто так, в темноте моей нелепой квартиры — не было ни в одном из наших двух месяцев на камеру. И что я бы отдала за него все «решающие моменты» восьмой камеры вместе взятые.

* * *

— Слушай, — сказал он сонно, когда за окном уже серело. — А что ты теперь будешь делать? С работой. После той статьи тебя ведь… ну.

— Соскребут с пола шпателем, — закончила я. — Уже скребут. Лев Борисович больше не звонит. Грозу постановочной романтики никто не возьмёт писать про постановочную романтику — после того, как она публично призналась, что попалась на непостановочную.

— И как ты?

Я прислушалась к себе. Удивительно, но там, где раньше жил привычный профессиональный ужас «а что обо мне подумают», было тихо и легко.

— Знаешь, — сказала я, — мне кажется, я просто больше не хочу разоблачать. Десять лет объясняла людям, как их разводят, как всё ненастоящее, где подвох. А оказалось, я в этом так поднаторела, что чуть не проглядела единственное настоящее в своей жизни. — Я пожала плечами. — Может, напишу про другое. Про то, как непостановочное всё-таки существует. Просто его не показывают по телевизору.

— Звучит как ужасно несмотрибельный формат, — серьёзно сказал он.

— Хуже не придумаешь, — согласилась я. — Ни драмы, ни вылетов, ни Снежаны. Кому это нужно.

— Мне, — сказал Макс.

И это, в общем, был единственный рейтинг, который меня теперь интересовал.

«Чудно, — подумала я, засыпая на груди человека, которого приехала уничтожить, а в итоге впустила в свою тесную, ненастоящую, единственно настоящую жизнь. — Просто тихо, не в кадре, никем не смонтировано — и наконец-то по-настоящему моё. Чудно».

И впервые это слово прозвучало во мне без всякой иронии.

Просто — чудно.

Эпилог: Несмотрибельный формат

Прошёл год.

За этот год я так и не вернулась в профессию грозы постановочной романтики. Гроза, как выяснилось, утонула где-то под тем самым мостом — и, честно говоря, скатертью ей дорога.

Зато случилось кое-что, чего не предсказал бы ни один мой прежний прогноз.

Та статья — «Не мой формат», моё публичное профессиональное самоубийство, мой шпатель, поданный стране собственными руками, — не убила меня.

Она взорвалась. Только не так, как взрывалась грязь под моим именем. Тихо. Глубоко. По-настоящему.

Её прочитали миллионы. И — вот чего я не ждала совсем — ей поверили. Оказалось, людям отчаянно не хватало кого-то, кто скажет вслух простую вещь: настоящее существует. Оно просто не лезет в кадр, не продаётся пакетом и не монтируется под мягкий наезд восьмой камеры.

Мне написали из издательства. Потом из другого. Потом предложили вести колонку — но не про то, как нас разводят, а про обратное. Про то, как сквозь весь этот постановочный мир иногда всё-таки прорастает живое.

Колонка называется… ну вы догадались. «Не мой формат». Самый несмотрибельный, неудобный, нерейтинговый формат на свете.

Самый мо й.

* * *

О наших, кстати.

Гарик женился на своей чакра-девушке. Свадьбу они устроили на природе, у какого-то пруда — кажется, того самого, с депрессивной уткой. Вместо колец, по слухам, обменялись батончиками («съедобно и символично», — объяснил Гарик). Я была на свадьбе. Плакала. Гарик, обнимая меня, сказал: «Видишь, я говорил, он остынет и отойдёт. Хорошие, они всегда отходят». И был, как всегда, прав. Поплавок прибился к берегу окончательно — и, по-моему, открыл сеть фитнес-студий с медитативным уклоном. Энергии у них с женой по-прежнему совпадают. И вайфай дома хороший.

Семейная пара, выигравшая шоу, на призовые деньги наконец-то купила квартиру. С лифтом и парковкой. Говорят, теперь спорят, кто из них чаще пользуется лифтом и кто хуже паркуется. Восемнадцать лет (год с небольшим) — а воз и ныне там. Я бы за них не волновалась. Эти двое переживут нас всех, продолжая ругаться на том свете о том, кто

Снежана, что характерно, не пропала. Снежане дали собственное шоу — что-то про разоблачения и интриги, ровно по её профилю. Я даже посмотрела один выпуск. Снежана сияла, драпировалась о камеру и говорила о себе в третьем лице. Каждому свой формат. Ей — этот. Искренне желаю ей рейтингов. С безопасного расстояния.

Дениса я иногда встречаю — он, как и обещал, ушёл красиво и приземлился мягко. Кажется, у него кто-то появился. Надеюсь, она ценит, что ей достался единственный мужчина на свете, который извиняется перед дверными ручками за статическое электричество.

* * *

А мы с Максом просто живём.

Не в кадре. Без сценария. Без «решающего момента» под музыку.

Он по-прежнему покупает по утрам два круассана и отдаёт мне лучший — только теперь второй не черствеет на столе, потому что есть кому его доесть.

Он по-прежнему молчит, пока не выпьет кофе.

Я по-прежнему ругаюсь с тостером, и Макс по-прежнему смотрит на это так, будто я — лучшее реалити, которое он видел в жизни.

«Не переключай, — говорит он. — Тут сюжет».

Иногда, очень редко, нас узнают на улице. «Ой, это же вы! С того шоу! Вы что, всё-таки вместе?!» И в глазах — недоумение, потому что по монтажу, по финалу, по «развязке сезона» мы должны были разойтись навсегда.

Страна так и не увидела, как он приехал ко мне без камер. Этого не было в эфире. Этого не было ни в одном формате.

Так и должно быть. Лучшее в нашей жизни в кадр не попало. И не попадёт.

Камеры остались там — собирать любовь из света и музыки, для тех, кому нужен решающий момент и мягкий наезд. Пусть собирают. Это их работа.

А у нас работы больше нет. У нас есть тесная квартира, которая стала чуть просторнее. Цветок, который мы наконец-то вместе не уберегли и завели новый. Коробка батончиков, которая не кончается, потому что Гарик шлёт ещё.

И мы.

* * *

Вчера он спросил, не жалею ли я.

— О чём? — не поняла я.

— Что не дописала тот репортаж. Что сожгла карьеру. Что выбрала… вот это. — Он обвёл рукой нашу нелепую, тесную, несмотрибельную жизнь. — Несмотрибельный формат.

Я подумала.

Я приехала на то шоу с одним готовым приговором и одним заточенным заголовком. Я знала про любовь всё — как её собирают, где подвох, под каким ракурсом снимают. Я была уверена, что распознаю фальшивку с первого кадра.

А настоящее меня обмануло. Прошло мимо всех моих прогнозов, выломалось из всех моих форматов, не влезло ни в одно лекало. Я чуть не проглядела его. Чуть не растоптала. Спохватилась на самом краю — над пропастью, с опозданием на один шаг.

Но всё-таки спохватилась.

— Нет, — сказала я. — Не жалею. Знаешь, я десять лет писала, что настоящей любви на этих шоу не бывает. И была права. Её там и не бывает. — Я улыбнулась. — Она случается потом. Когда выключают камеры. Когда заканчивается формат. Когда никто уже не снимает — и можно наконец просто быть.

Он притянул меня к себе.

— Звучит как ужасный материал для колонки, — сказал он мне в макушку. — Ни драмы, ни вылетов, ни Снежаны. Сплошное счастье. Кто это будет читать?

— Никто, — согласилась я счастливо. — Совершенно несмотрибельно. Ни одного решающего момента.

— Ни единого, — подтвердил он.

И, в кои-то веки, ни одна камера в мире не зафиксировала, как я, Вероника Соболева, гроза постановочной романтики, профессиональный циник и автор десяти злых колонок, шагнула эти последние десять сантиметров сама — и на этот раз долетела.

Без страховки. Без формата. Без падений.

«Чудно», — подумала я.

И на этот раз даже думать не стала добавлять что-то ещё.

Просто чудно.

И этого было достаточно.

Достаточно для не моего формата.