Ширли Гувейа

Моя добыча

Эпилог

МОЯ ДОБЫЧА

Ширли Гувейя

Оформление обложки и графический дизайн

Деннис Ромоальдо и Присцилла Гувейя

Корректура

Издательство «Портал»

Редактор

Розимейр Гувейя

Верстка

Милен Феррейра

Первое издание

Электронная книга

Ширли Гувейя

Издательство «Портал»

Серия «Секрет»

Создано в Бразилии.

Данное произведение соответствует правилам Новой орфографии французского языка.

Все права защищены. Хранение или воспроизведение любой части данного произведения — в материальной или электронной форме — запрещено без предварительного письменного разрешения правообладателя. Нарушение авторских прав является правонарушением в соответствии с законом № 9.610/98 и преследуется по статье 184 Уголовного кодекса.

Данный перевод предоставлен исключительно в ознакомительных целях и не преследует коммерческой выгоды. Любое использование материалов на коммерческой основе требует получения соответствующих прав и согласований с правообладателями.

Любительский перевод выполнен каналом Nightfall Books

Подпишитесь, чтобы быть в курсе деятельности канала

тык

АННОТАЦИЯ

Катарина приходит в себя без каких-либо воспоминаний, запертая в роскошном стеклянном особняке, окруженном глухой лесной чащей. Рядом с ней находится лишь Аугусто: холодный, властный и опасно одержимый. Он уверяет, что держит ее здесь ради защиты от травмы, стертой ее собственным разумом.

Решившись на побег, Катарина затевает опасную игру: манипулирует и обольщает, готовая обратить против своего надзирателя ту нездоровую страсть, что он к ней питает. Но чем сильнее она бросает вызов правилам этого дома, тем больше мрачных тайн всплывает на поверхность, в том числе загадочная Красная дверь, которую ни в коем случае нельзя открывать.

Между влечением, насилием и обрывками воспоминаний Катарине предстоит понять, кто же представляет истинную угрозу. Мужчина, держащий ее в плену… или тьма, дремлющая внутри нее самой.

Его молчание — ее клетка. Ее прошлое — ключ от врат ада.

В данном произведении содержатся сцены и темы, которые могут шокировать впечатлительных читателей. Рекомендуется осознанное прочтение.

ТРИГГЕРЫ:

* физическая и психологическая жестокость;

* токсичные отношения и эмоциональная созависимость;

* эмоциональная манипуляция / газлайтинг;

* похищение / принудительное удержание;

* крайняя степень любовной одержимости;

* принудительный контроль;

* откровенные сексуальные сцены с элементами доминирования;

* Non-con;

* эротическая асфиксия;

* фетишизация боли и насилия;

* сильная эмоциональная зависимость;

* эротизация опасности;

* убийство;

* воспоминания о жестоком убийстве;

* сокрытие и зачистка мест преступлений;

* кровь и натуралистические описания насилия;

* хирургические инструменты / обстановка, связанная с пытками;

* паранойя и постоянный страх;

* непрекращающийся психологический террор;

* психическая диссоциация;

* травматическая амнезия;

* кризис идентичности;

* тревожные флешбэки;

* недиагностированные психологические расстройства;

* тяжелая эмоциональная нестабильность;

* вытесненный травматический опыт;

* посттравматическое чувство вины;

* клаустрофобная обстановка / крайняя степень изоляции;

* темы смерти и психологической извращенности;

* романтизация абьюзивных моделей поведения (в рамках художественного вымысла).

Это художественное произведение в жанре темной романтики и психологического триллера. В центре сюжета — морально неоднозначные персонажи, токсичные отношения и экстремальные ситуации. При этом книга ни в коей мере не романтизирует абьюзивное поведение в реальной жизни.

Я посвящаю эту книгу, прежде всего, женщинам.

Тем, кто несет на себе больше, чем показывает. Тем, кто идет вперед, даже когда силы на исходе. Тем, кто превращает боль в силу, молчание — в мужество, а шрамы — в точки нового отсчета.

Женщинам, которые каждый день разделяются на тысячу ролей, и все же находит в себе силы продолжать. Пусть эти страницы станут для вас убежищем, минуткой передышки и напоминанием, что в вас живет сила, которую никому не дано погасить.

Моей самой большой любви — моим детям: Густаво, Изабелле и Генри.

Каждая написанная строка пронизана любовью, которую я к вам испытываю. Вы — мой смысл, мой свет и та сила, что вдохновляет меня каждый день.

У меня было такое ощущение, будто череп вот-вот расколется надвое.

Я открыла глаза, резкий утренний свет на мгновение ослепил меня. Моргнула несколько раз, пока не удалось разглядеть потолок: белоснежный и безупречно гладкий гипс. Над головой висел современный лаконичный светильник; я никогда в жизни не видела этого потолка.

Резко приподнялась на кровати, и мир начал кружиться.Что это за место?

Я озиралась по сторонам, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди.

Перед глазами раскинулась огромная роскошная комната с панорамным окном, выходящим на густой лес. Деревья были такими высокими и плотными, что небо едва проглядывало. Кровать оказалась невероятно мягкой, простыни пахли лавандой и дорогим кондиционером для белья.

Я пыталась вспомнить события вчерашнего дня. Вечеринка? Бар? Дорога домой после работы? Ничего. Перед сознанием возникла сплошная бетонная стена.

Я знала, что меня зовут Катарина, я умела говорить, ходить… но понятия не имела, как очутилась в этой постели.

Задыхаясь, спрыгнула на пол. Где моя одежда?

На мне была серая шелковая ночная рубашка, которая точно мне не принадлежала. В углу комнаты на кресле лежала аккуратно сложенная стопка одежды: спортивные штаны и бежевый свитер.

Меня похитили. Это было единственным правдоподобным объяснением.

Я бросилась к массивной деревянной двери. На миг почти понадеялась, что она не заперта снаружи, но ручка повернулась без малейшего сопротивления.

Коридор оказался пустым, тихим и залитым светом, а пол был ледяным под босыми ступнями.

Стараясь не шуметь, спустилась по современной лестнице из стекла и металла. Нужно было найти выход. Или телефон. Нож. Что угодно.

Достигнув нижнего этажа, я замерла как вкопанная.

В столовой, во главе огромного стола, сидел мужчина в темном костюме и с идеально уложенными волосами. Он пил кофе и читал что-то на планшете.

Я отступила на шаг, пятка задела основание вазы, стоявшей на полу. Раздался глухой звук: бах.

Мужчина тут же поднял голову. Он не вздрогнул, как можно было бы ожидать. Выражение его лица застыло — холодное и непроницаемое, — но плечи мгновенно напряглись, став твердыми, как камень.

— Кто вы? — мой голос дрожал, разрывая тяжелую тишину дома.

Я отступила еще на шаг, ища глазами входную дверь, массивную и, кажется, непреодолимую.

— Где я? Что вы со мной сделали?!

Он не встал.

— Меня зовут Аугусто, — произнес он низким, идеально сдержанным голосом. Слишком сдержанным, пожалуй. — И ты у меня дома.

— Но почему я ничего не помню о том, как сюда попала?! — крикнула я, адреналин наконец взорвался в венах.

Я схватила первое, что попалось под руку, — тяжелую бронзовую статуэтку со стойки, и держала ее обеими руками, как бейсбольную биту.

— Открой эту чертову дверь! Я хочу уйти!

То, что произошло дальше, было довольно странным. Обычный похититель бросился бы на меня. Или достал оружие. Или насмеялся над моим отчаянием.

Аугусто не сделал ничего из этого. Когда я подняла статуэтку, он едва заметно отодвинулся на стуле.

Это было почти незаметно, но его взгляд был прикован к моим рукам. Он словно… находился в состоянии повышенной боевой готовности. Как полицейский переговорщик перед захватчиком заложников.

— Опусти это, Катарина. Потихоньку, — сказал он низким, ровным тоном. — Здесь тебе никто не причинит вреда. Ты в безопасности.

— В безопасности? Ты накачал меня наркотиками и привез черт знает куда! — грудь вздымалась и опускалась в неистовом ритме.

Разум захлебывался в панике, но где-то внутри, в самой глубине души, тяжесть металла в руках дарила странное ощущение. Леденящая привычка. Нездоровое утешение.

— Тебя не похищали, — наконец он встал, но нас по-прежнему разделял длинный обеденный стол. Он не сделал ни шага в мою сторону. — Ты пережила серьезную травму. Из-за стресса твоя память все стерла, но ты не можешь выйти за эту дверь.

— И почему же? Дай мне вескую причину, пока я не разнесла это стекло вдребезги!

— Потому что внешний мир для тебя небезопасен. И потому что здесь есть правила, Катарина, — он смотрел на меня с леденящей кровь напряженностью. — Правила, которые сохраняют нам обоим жизнь.

Его слова звучали так убедительно, что на мгновение я замерла в нерешительности. Но нет. Он — психопат. По-другому быть не могло. Богатый безумец, заточивший меня в золотую клетку.

Он думал, что сделал меня пленницей, что держит ситуацию под контролем. Но пока я сжимала пальцы вокруг бронзовой статуэтки, чувствуя, как холодная ярость вытесняет страх, я дала себе клятву: если этот тип вообразил, будто я беззащитная кукла, он похитил не ту женщину.

В столовой повисла тяжелая тишина. Я сжимала бронзовую статуэтку с такой силой, что суставы начинали болеть, но выпустить ее из рук не было и мысли.

Я ждала, что он закричит, бросится ко мне, вырвет предмет из рук, наконец-то явит свое истинное лицо психопата, но Аугусто лишь бросил взгляд на часы — дорогую лаконичную модель из серебра.

— Мне нужно работать, — произнес он пугающе монотонным голосом. — Завтрак на столе. В холодильнике найдешь продукты. Отопление включается автоматически, если температура падает.

— Ты никуда не пойдешь, пока не откроешь эту дверь! — Я сделала шаг вперед, снова угрожающе подняв статуэтку.

Аугусто тут же отступил, его взгляд метался между мной и пустым пространством у меня за спиной, оценивая расстояние.

— Катарина, — он поднял обе руки в отточенном жесте умиротворения. — Я не собираюсь с тобой драться.

Он начал медленно отступать в сторону прихожей, не спуская с меня глаз и не решаясь повернуться ко мне спиной даже на долю секунды. Выглядело это так, будто укротитель осторожно выбирается из клетки с хищниками.

Добравшись до входной двери, он набрал код на цифровом замке, которого я раньше не замечала.

Раздался глухой щелчок. Аугусто открыл дверь, вышел и, прежде чем закрыть ее, бросил в приоткрытую щель последний пронзительный взгляд.

Это не был взгляд собственника. Это было предупреждение.

Дверь хлопнула.Биип. Клик. Клик.Один за другим сработали три автоматических замка.

Я бросилась к панорамному окну гостиной и прижалась лицом к ледяной поверхности стекла, наблюдая, как Аугусто направляется к черному внедорожнику, припаркованному на гравийной дорожке.

Он открыл багажник, положил туда кожаный портфель и сел в машину. Мотор зарычал, и внедорожник двинулся с места по грунтовой дороге, вскоре скрывшись в гуще леса.

Я осталась одна.

Обычная реакция нормального человека — разрыдаться или звать на помощь, колотить в стекла. Но, как ни странно, глаза оставались сухими. Дыхание, до этого момента рваное от паники, постепенно выравнивалось, становилось холодным и размеренным.

Меня охватило почти механическое спокойствие.

Я положила бронзовую статуэтку на диван и решительно направилась к входной двери. Экран цифрового замка был погашен. Я навалилась на ручку всем телом, но она не сдвинулась ни на миллиметр.

Дверь была сделана из стали, отделанной деревянными панелями.

Я ударила ладонью по толстому, двойному, возможно, пуленепробиваемому стеклу панорамного окна.

Отлично. Чтобы его разбить, потребуется инструмент. Или даже оружие.

Я прошла на кухню — посредине стоял безупречный мраморный островок, вокруг — темные встроенные шкафы. По очереди начала рыться в ящиках: серебряные приборы, аккуратно сложенные полотенца, силиконовая утварь. Ничего острого. Совсем ничего.

Повернулась к деревянному блоку на столешнице, где обычно хранят поварские ножи.

Пусто.

Нахмурившись, заглянула под раковину. В глубине обнаружился более объемный ящик.

Я дернула изо всех сил — заперто. И это не обычный замок с ключом. В металлическую ручку был встроен небольшой биометрический сканер.

Я отступила на шаг, по спине пробежал холодок.

Какой человек устанавливает сканер отпечатков пальцев на ящик с ножами у себя на кухне? Уровень паранойи этого мужчины граничил с абсурдом. Он похитил меня не просто ради заточения.

Он был в ужасе от мысли о том, на что я способна, имея в руках предметы из этого дома.

Прислонившись к мраморному островку, я окинула кухню взглядом, и тут заметила дверь холодильника. К ней серебристым магнитом был прикреплен лист бумаги.

Я подошла и резким движением сорвала его. Почерк был ровным, уверенным, выписан черной перьевой ручкой.

ПРАВИЛА ДОМА.

Ради нашего общего выживания.

Правило № 1:не пытайся разбить стекла.

Если стекло будет повреждено, система безопасности заблокирует помещение и откачает весь кислород.

Правило № 2:принимай пищу в строго отведенные часы, ни один прием пропускать нельзя.

Голодание негативно сказывается на твоем эмоциональном состоянии.

Правило № 3:доступ в подвал категорически запрещен.

Если осмелишься спуститься по лестнице за Красной дверью, я не смогу

Я не отрывала взгляда от листка, пока буквы не заплясали перед глазами, размываясь в неясные очертания. Похититель в безупречном костюме с галстуком оставил мне своего рода инструкцию — руководство по выживанию в этом странном месте.

Я с силой сжала бумагу в кулаке и резким движением отправила скомканный листок в мусорное ведро.

Если Аугусто думает, что я превращусь в покорную куклу и стану послушно следовать его сценарию, он в корне ошибается насчет того, с кем связался.

Вот только есть одна проблема: я и сама пока не имела ни малейшего представления о том, кто я на самом деле.

Но разгадать тайну, скрытую за той самой Красной дверью, — пожалуй, самое подходящее начало пути.

Дом напоминал роскошный склеп.

Следующие несколько часов я потратила на то, чтобы осмотреть каждый сантиметр этого места.

Я стучала по окнам толстыми блокнотами, найденными в кабинете, дергала за ручки всех дверей подряд. Все было бронировано и управлялось электроникой. Тишина давила так сильно, что я слышала, как кровь пульсирует в висках.

И все же среди всех ограничений этой сверкающей тюрьмы третье правило маячило в сознании, словно мигалка: «Доступ в подвал строго запрещен».

Знаменитую Красную дверь я обнаружила в конце узкого коридора рядом с подсобкой. В отличие от остального дома, выдержанного в серых и белых тонах, с панорамными окнами, эта дверь выглядела чужеродно.

Она была из массивного дерева, выкрашена в темно-красный цвет, почти неотличимый от запекшейся крови, и снабжена тяжелым, металлическим старинным замком. Ни биометрического сканера. Ни кодового замка. Только добротный старый металл.

Что он там прятал? Расчлененные тела женщин? Орудия пыток?

Останки предыдущих «Катарин»?

Я вернулась в гостиную и обыскала каждый уголок, пока не нашла то, что нужно, — возле газового камина лежала кованая кочерга. Тяжелая и заостренная. Идеальный инструмент — и оружие заодно.

Я вновь направилась к коридору с Красной дверью.

Сердце бешено колотилось, но вовсе не от страха. Это была чистая, необработанная адреналиновая волна.

Я вставила острие кочерги в щель между дверью и косяком, рядом с замком, и навалилась всем весом, используя его как рычаг.

Дерево заскрипело. Металл затрещал.

— Ну же, поддайся, дрянь, — прошипела я, стиснув зубы.

Удвоила усилия, упираясь ногой в стену, но железный стержень внезапно соскользнул с лакированного дерева.

Я потеряла равновесие. Кочерга резко вырвалась из рук, ее острие полоснуло меня по предплечью, а затем с грохотом рухнула на кафель.

Задыхаясь, я отступила на шаг и осмотрела руку: на бледной коже зияла четкая, глубокая рана.

Кровь выступила мгновенно, горячая, ярко-красная, потекла быстрым ручейком и начала капать на безупречный пол.Кап… кап…

Мне следовало закричать. Следовало заплакать от боли. Но эта боль казалась далекой, приглушенной, будто принадлежала кому-то другому.

Я застыла, завороженная видом крови. Она была такой красивой.

Странное покалывание возникло на краю моего амнезийного сознания. Молниеносная вспышка пронзила мозг.

Теплое, металлическое и опасно знакомое ощущение перевернуло желудок.

Я стояла, оцепенев, загипнотизированная поразительным контрастом красного на белом. Именно в этот момент я услышала механизм входной двери.

Биип. Клик. Клик.Аугусто вернулся раньше, чем я ожидала. Черт.

Тяжелые торопливые шаги зазвучали в гостиной.

— Катарина? — его голос эхом прокатился по коридору.

Я не шевелилась. Так и стояла в коридоре, с кочергой у ног и кровью, стекающей по руке.

Он появился из-за угла и замер как вкопанный.

Я ждала криков. Ждала вспышки ярости похитителя, заставшего свою жертву за нарушением правил и попыткой побега.

Мысленно готовилась принять удар, дать отпор, укусить, если понадобится, но его реакция застала меня врасплох. Кожаный портфель Аугусто выпал из его рук и глухо шлепнулся на пол. Лицо побледнело.

Он не взглянул на поцарапанный замок. Не взглянул на кочергу, которая вполне могла бы стать орудием для проламывания его черепа.

Его глаза, расширенные от ужаса, были прикованы к моей окровавленной руке.

— Катарина… — голос его надломился, превратился в сдавленный шепот.

Он не двинулся на меня, как агрессор. Он бросился ко мне, чуть не спотыкаясь на ходу.

— Что ты наделала? — он схватил меня за запястье.

Его руки, еще утром казавшиеся такими внушительными и пугающими, теперь неудержимо дрожали. Он весь трясся. — Боже мой. Что ты наделала?

— Пыталась взломать дверь, — ответила я ледяным тоном, внимательно наблюдая за его реакцией.

Ему было совершенно плевать на эту дверь. Отчаянным движением он сорвал с шеи галстук, чуть не разорвав шелк, и туго обмотал его вокруг моей руки, чтобы остановить кровотечение.

— Пойдем. На кухню. Немедленно, — он потянул меня за собой.

Это не было грубостью, его действия диктовала почти паническая срочность.

Когда мы оказались у центрального островка, он заставил меня сесть на табурет. Затем поспешно открыл шкафы, достал аптечку и принялся обрабатывать рану антисептиком.

Его движения были уверенными, чтобы не причинить лишней боли, однако грудь хаотично вздымалась.

Он был в смертельном ужасе. И это была не злость. Это был чистый, неприкрытый страх.

— Почему ты дрожишь? — спросила я, прищурившись.

Мой голос, глухой и расчетливый, разорвал наэлектризованную тишину.

Аугусто замер. Пропитанная кровью повязка застыла на моей ране.

Он медленно поднял свои темные глаза и встретился со мной взглядом. Близость между нами стала почти удушающей.

Его аромат, древесный, благородный, смешивался с металлическим запахом моей крови. Он сглотнул, и я заметила, как дрогнул его кадык. Он словно выискивал что-то в моем взгляде. Вглядывался в мои зрачки, ловил малейшее изменение выражения лица, будто опасался, что во мне пробудилось нечто куда более опасное, чем просто порез.

— Я не позволю тебе причинять себе вред, — прошептал он хриплым голосом, больше похожим на мольбу, чем на приказ. — Я уже говорил тебе, Катарина: правила этого дома созданы, чтобы обеспечить твою безопасность.

Он закончил накладывать повязку, и на долю секунды его горячие пальцы скользнули по неповрежденной коже моего запястья.

Прикосновение вышло собственническим, нездоровым, и в то же время в нем читалась обескураживающая покорность.

Я прищурилась, наше дыхание смешалось.

Если он является страшным волком из этой сказки, то почему, черт возьми, ведет себя так, словно я — королева этого леса?

Аугусто по-прежнему сжимал мое здоровое запястье. Большой палец машинально, почти неосознанно

Мы были так близко друг к другу, что я различала крошечные золотистые вкрапления в бездонной черноте его зрачков. Он дышал ртом, грудь под белой рубашкой из египетского хлопка вздымалась и опадала. На рукаве теперь виднелось небольшое пятно моей крови.

Мой взгляд скользнул вниз, вдоль его груди, и замер на внутреннем кармане пиджака, который он так и не снял.

Из него торчал уголок толстой черной магнитной карты.

Той самой, которой он запирал входную дверь. Ключ от этого замка.

Мой разум, хоть и лишенный воспоминаний, вдруг пронзило беспощадное осознание: он уязвим. Он боится.

И я могла обратить это против него.

На столешнице все еще лежала открытая аптечка, медицинские тяжелые ножницы поблескивали в резком свете кухонной лампы.

Я не раздумывала. Тело действовало само, повинуясь первобытному, темному инстинкту, о существовании которого я прежде не подозревала.

Раненой рукой я схватила ножницы, второй рванулась к его пиджаку. Но Аугусто не был обычным человеком. Его инстинкт выживания сработал молниеносно.

В тот миг, когда мои пальцы коснулись магнитной карты, его рука обрушилась на мою, словно хлыст.

— Нет! — прогремел он, его гулкий голос взорвал тишину.

Я попыталась замахнуться ножницами, чтобы припугнуть его, — если понадобится, располосовать это безупречное лицо, — но он оказался быстрее.

Аугусто заломил мне руку, удерживая ее в воздухе с невероятной силой, и выкрутил запястье, пока пальцы не разжались. Металлические ножницы со звонким лязгом упали на кафельный пол.

Прежде чем я успела закричать или ударить его, он оттолкнул меня назад. Спиной я с силой ударилась о ледяной мрамор центрального островка, а он навалился на меня всем телом, прижав мои ноги к своим.

Одной рукой он заломил оба моих запястья над головой, безжалостно припечатав их к холодной поверхности камня. Его вес придавил меня с такой силой, что любое движение стало невозможным.

Мы слились в единое целое. Каждый сантиметр его тела вжимался в мое.

— Отпусти меня! — прошипела я, извиваясь и пытаясь ударить его коленом по яйцам.

Аугусто заблокировал мой таз своим телом, вклинив мускулистое бедро между моих ног, окончательно обездвижив меня.

— Прекрати, Катарина! — выкрикнул он, его лицо было в нескольких сантиметрах от моего.

Маска самообладания и учтивости разлетелась вдребезги. Он тяжело дышал, челюсть была сжата, взгляд пылал опасной смесью паники и ярости.

— Ты не понимаешь, что делаешь!

— Я убью тебя! — выплюнула я сквозь стиснутые зубы.

— Перережу тебе горло и выйду через эту дверь, гребаный психопат!

В обычной ситуации он бы посмеялся надо мной. Или ударил. Или пригрозил снова меня одурманить.

Но когда я заговорила об убийстве, что-то в лице Аугусто изменилось. Его дыхание прервалось.

Взгляд темных глаз скользнул с моих губ на трепещущую жилку на шее, затем снова встретился с моим взглядом.

Ярость начала угасать, уступая место чему-то куда более опасному — голоду.

Воздух на кухне вдруг стал тяжелым, почти удушающим. Его бедро, с силой втиснутое между моих ног, больше не выглядело просто приемом для обездвиживания.

Теперь это напоминало вторжение. Я ощущала нестерпимое тепло его тела, просачивающееся сквозь одежду, вдыхала древесный аромат его парфюма, смешанный с запахом пота и крови, заполнявший легкие.

А затем случилось самое страшное.

В разгар этой жестокой схватки, прижатая к ледяному мрамору под весом мужчины, державшего меня в плену, я не почувствовала страха.

Во мне вспыхнул жар, опаливший низ живота, — тяжелое, влажное, неоспоримое возбуждение. Насилие не пугало.

Грубая сила, с которой он подчинял меня, не вызывала отвращения, а совсем наоборот. Она вскипятила кровь так, что закружилась голова.

Трение его таза о мой вырвало из груди глухой стон, полный разочарования, поскольку я тщетно пыталась его подавить.

Аугусто это услышал. Все его тело замерло. Он мгновенно перестал пытаться меня усмирить, опустил взгляд на мои приоткрытые губы, и я увидела тот самый миг, когда его самообладание разлетелось вдребезги.

Он сглотнул, и я ощутила твердость его желания, прижавшуюся к моему животу сквозь плотную ткань брюк.

Он хотел меня. И хотя его ужасала мысль о том, на что я способна, вожделение ко мне пересилило инстинкт самосохранения.

— Ты ненавидишь меня, не так ли? — его голос превратился в хриплый, шершавый шепот, почти касающийся моих губ. Он слегка ослабил хватку на моих запястьях, но не отпустил. — Ты хочешь меня уничтожить.

— Да, безусловно, — прошептала я в ответ, грудь вздымалась в такт его дыханию, взгляд был прикован к его губам.

Ярость и желание переплелись с такой силой, что я больше не могла их различить.

— Так почему же твое тело умоляет меня, Катарина? — произнес Аугусто мрачным тоном.

Прежде чем я успела ответить — послать его ко всем чертям, — он наклонил голову и уткнулся лицом в изгиб моей шеи. Его горячее дыхание пробежало дрожью по каждой клеточке кожи. Он глубоко вдохнул мой запах, как наркоман, вдыхающий собственный яд.

Мне следовало бы сопротивляться, плюнуть ему в лицо, но когда его теплые, влажные губы скользнули по коже, прямо там, где бешено бился пульс, я выгнула спину, прижимаясь к мраморной поверхности, чтобы еще сильнее ему открыться.

Я собиралась манипулировать этим мужчиной. Собиралась использовать его болезненное вожделение, чтобы добиться желаемого.

Именно это я твердила себе, пока его губы скользили вдоль линии моей челюсти, всего в миллиметре от того, чтобы завладеть моими губами. Но в глубине души истинный психопат, дремавший во мне, только начал пробуждаться, и с упоением смаковал пьянящий вкус власти.

Его дыхание обжигало кожу подобно пламени. Я закрыла глаза и чуть заметно склонила голову, открывая ему доступ, — тот самый, которого, как мы оба понимали, он так сильно жаждал.

Все мое тело дрожало: адреналин после схватки смешался с густым, темным возбуждением.

Я была готова к тому, что его губы вот-вот коснутся моих.

Мне этого хотелось. Я жаждала ощутить тот нездоровый контроль, который, как он воображал, имел надо мной.

Но поцелуя не последовало.

Вместо этого тело Аугусто пронзила сильная дрожь.

Он резко вдохнул, будто очнулся от кошмара, и разомкнул объятия.

Движение было столь внезапным, что я едва не потеряла равновесие и не качнулась вперед.

Он отступил на три тяжелых шага, чуть ли не спотыкаясь, отстраняясь от меня так, словно я была ядовита.

Я открыла глаза, тяжело дыша, и увидела Аугусто: он прислонился к шкафчикам на

Нервно проводя руками по волосам, он окончательно испортил свою безупречную прическу. Грудь вздымалась в бешеном ритме. Он избегал моего взгляда, уставившись на собственные руки с выражением ужаса на лице.

На кухню опустилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием.

— Держись от меня подальше, — его голос звучал надломлено, почти неузнаваемо. Это больше не был приказ надзирателя — лишь мольба человека на грани срыва.

Механически и лихорадочно он оправил помятый пиджак.

Не говоря больше ни слова и не встречаясь со мной взглядом, Аугусто развернулся и вышел из комнаты.

Через несколько секунд я услышала, как наверху хлопнула дверь кабинета, а следом раздался щелчок поворачиваемого замка.

Он заперся. В собственном доме. Чтобы отгородиться от меня.

Я провела рукой по волосам и издала сухой, безрадостный смех, эхом отразившийся от холодного мрамора.

Я упустила шанс заполучить магнитную карту. Моя попытка силового захвата обернулась сокрушительным провалом. И все же, поднимая с пола медицинские ножницы и разглядывая свое искаженное отражение на металлической поверхности лезвия, я почувствовала, как в затуманенном сознании зарождается новый план.

Нет смысла выламывать дверь. Нет смысла вырывать у него карту силой.

Тот краткий миг, когда я была прижата к столешнице, дал мне единственный ответ, который был мне нужен.

Слабость Аугусто заключалась не в физической силе, а в его одержимости. Он желал меня почти до безумия и изо всех сил боролся с этим.

Если насилие приводило его в состояние боевой готовности… то покорность заставит его ослабить бдительность.

Я закончила смывать кровь с руки, ощущая, как меня охватывает ледяной покой. Было пугающе осознавать, насколько легко мне давалась смена масок. Насколько просто я могла подавить ярость, чтобы примерить новый образ.

Я не знала, откуда во мне эта способность к притворству, но она была — и теперь служила мне на руку.

Остаток дня я потратила на подготовку. Приняла долгую ванну, смывая пот и напряжение, затем надела ночную сорочку из темно-синего шелка, найденную в шкафу: тонкие бретели, ткань мягко облегала тело, подчеркивая каждый изгиб, ненавязчиво, но при этом неотразимо.

Оставила волосы распущенными и влажными. В зеркале я больше не напоминала загнанного зверя, готового к прыжку. Теперь я выглядела хрупкой. Потерянной. Идеальной жертвой.

Когда солнце начало садиться, окрашивая лес в лиловые и мрачные тени, раздался щелчок замка кабинета.

Я бесшумно спустилась по лестнице и обнаружила Аугусто в столовой.

Он снял пиджак и галстук. Рукава белой рубашки были закатаны до локтей; он наливал себе щедрую порцию виски в хрустальный стакан.

Выглядел он совершенно изможденным.

Я замерла в дверном проеме, небрежно прислонившись плечом к стене, и негромко прочистила горло.

Он мгновенно застыл. Стакан замер на полпути к губам. Аугусто медленно повернул голову в мою сторону.

Когда его взгляд скользнул по моей фигуре — от шелковой сорочки до лица без капли макияжа, — я заметила, как напряглась его челюсть.

Кадык дернулся. Он поспешно глотнул виски, словно черпая в нем смелость заговорить со мной.

— Чего ты хочешь, Катарина? — его голос встал между нами ледяной стеной.

Я сделала шаг вперед, скрестив руки в жесте, выражающем уязвимость и замкнутость. Опустила взгляд на персидский ковер и позволила голосу сорваться на шепот с едва уловимой дрожью.

— Я хочу извиниться.

Аугусто нахмурился и поставил стакан на стол.

Прищурившись, он изучал меня, словно минное поле.

— За что?

— За то, что произошло сегодня, — ответила я, нерешительно делая шаг в его сторону.

Остановилась на безопасном расстоянии и медленно подняла голову, позволив легкой влажности затуманить взгляд.

— Я… я потеряла контроль, Аугусто. Запаниковала из-за того, что проснулась здесь и не помню собственной жизни… Я сорвалась. Пыталась тебя ранить. Ты всего лишь хотел перевязать мою руку, а я вела себя как зверь.

Он оставался неподвижен, как статуя. От него волнами исходила жгучая настороженность. Он знал эту песню наизусть, но я отчетливо понимала, что где-то в глубине души он хотел мне поверить.

— Ты боишься, — прошептал он, и в его голосе чуть ослабла ледяная твердость.

— Я до смерти напугана, — призналась я, позволив единственной слезинке скатиться по щеке. Это была лучшая игра в моей жизни. — Я не знаю, кто я. И единственный человек в мире, который, похоже, в курсе, — это ты. А я на тебя напала. Прости меня.

Аугусто резко выдохнул, со стоном, в котором слышалась обреченность. Проведя обеими руками по лицу, он указал на стул справа от себя. Мое место.

— Садись. Тебе нужно поесть.

Я молча подошла и осторожно выдвинула стул. Ужин уже был подан.

Безупречное блюдо, как и все в этом доме. Я принялась за еду, не произнося ни слова, медленно пережевывая каждый кусочек. Напряжение по-прежнему витало в воздухе, но теперь оно не предвещало неминуемой стычки, а напоминало туго натянутую струну, готовую лопнуть под тяжестью сдерживаемого желания.

Он не притронулся к своей тарелке. Лишь наблюдал за мной, попивая виски.

Его взгляд тяжело ложился на кожу, задерживаясь на порезе на руке — теперь прикрытом безупречной повязкой, — а затем скользил к вырезу моей ночной сорочки.

— Я больше не хочу с тобой бороться, Аугусто, — прошептала я, подняв голову и встретив его взгляд. — Если мне придется остаться здесь… если таковы правила… я прекращаю борьбу. Я сдаюсь.

Его пальцы с такой силой сжали хрустальный стакан, что костяшки побелели.

— Ты не представляешь, что значит сдаться, — отозвался он хриплым голосом, в котором звучала горечь, остававшаяся для меня загадкой.

— Тогда научи меня.

Его дыхание оборвалось. Аугусто на мгновение закрыл глаза — мгновение, растянувшееся в вечность мучительного ожидания. Он прекрасно понимал, что я лгу, что все это ловушка, но голод, вспыхнувший в его зрачках, когда он вновь открыл глаза, стал единственным подтверждением, которое мне было нужно.

Мышь была заворожена змеей. И мне оставалось лишь чуть подтолкнуть, чтобы нанести решающий удар и завладеть этой чертовой магнитной картой.

Я едва заметно улыбнулась, опустив взгляд на наполовину пустую тарелку.

Ужин завершился в такой гнетущей тишине, что каждый кусок давался с неимоверным усилием. Аугусто почти не притронулся к еде, зато его стакан виски наполнялся уже в третий раз.

Он был на пределе: легендарное самообладание трещало по швам с каждой минутой, проведенной со мной в одном помещении. Когда он наконец отодвинул стул и

Он не произнес ни слова. Лишь схватил помятый пиджак, брошенный на спинку стула, и направился в гостиную, где огромные панорамные окна работали как зеркала, отражая тьму леса.

Я выждала целую минуту, прежде чем последовать за ним. Мои шаги по персидскому ковру были абсолютно бесшумны. Аугусто стоял ко мне спиной, разглядывая собственное отражение в затемненном стекле. Одна рука была в кармане брюк, в другой он крепко сжимал хрустальный стакан.

Он напоминал ледяную статую, готовую рассыпаться на тысячи осколков, а пиджак с той самой магнитной картой бесформенной кучей лежал на диване, совсем рядом с ним.

Я медленно приблизилась. Шелк ночной сорочки ласково скользил по ногам с каждым шагом. Мне не нужно было выхватывать карту прямо сейчас. Нужно было подобраться достаточно близко, чтобы сломить его оборону.

Я замерла прямо за его спиной — так близко, что тепло моего тела окутало его.

— Ненавижу тишину, которая царит в этом доме, — прошептала я.

Его позвоночник мгновенно напрягся.

— Иди спать, Катарина. В твоей комнате есть внутренний замок. Там ты будешь в полной безопасности.

— От тебя? — спросила я нарочито невинным голосом.

Я подняла руку и кончиками пальцев провела по линии его широких плеч. Аугусто судорожно вздохнул и зажмурился.

— Не играй с тем, что тебе не под силу.

— Я прекрасно понимаю, что ты смотришь на меня как на величайшее бедствие на свете, — я шагнула вбок, попадая в поле его зрения, и прижала ладонь к его груди.

Его сердце билось как боевой барабан. — Но в то же время ты меня хочешь. Я это чувствую.

Бездонная чернота его зрачков поглотила меня целиком.

— Ты совершенно безумна, — выдохнул он дрожащим голосом.

Вместо того чтобы обидеться, я ощутила прилив восторга от этих слов, и прижалась к нему вплотную.

— Тогда обуздай меня, — прошептала я почти в его губы. — Докажи, что ты еще хуже.

Это стало последней каплей.

Стакан выскользнул из его руки и с оглушительным звоном разбился о пол, разбрызгивая виски по паркету.

Руки Аугусто сомкнулись на мне, как когти хищника. Он схватил меня за талию с невероятной силой, оторвал от пола и вжал в огромную панорамную стену гостиной.

Холод стекла, прижавшегося к моей обнаженной спине, заставил меня судорожно вздохнуть, но его губы уже жадно впились в мои.

Это был уже не поцелуй, а настоящая схватка.

Его губы давили, яростно заявляя на меня права, сминая мои с такой грубостью, что кровь закипела в жилах.

Я приоткрыла рот, полностью отдаваясь ему. Резкий вкус солода, смешанный с его отчаянием, обрушился на меня всей мощью.

Мои руки вцепились в его темные волосы, дергая пряди, и он издал хриплый, глухой рык, вжимая свой твердый член в мой живот.

Его поцелуи спустились к шее, зубы безжалостно впивались в кожу. Рука скользнула вдоль бедра, резко задирая шелковую ткань.

— Ты правда думаешь, что можешь обмануть меня этими испуганными взглядами, Катарина? — прорычал Аугусто у моей ключицы.

Его шершавая ладонь нашла мою киску, уже пылающую от желания, и одним резким движением разорвала тонкие трусики.

Звук рвущейся ткани эхом разнесся по гостиной.

— Почему ты так дрожишь, Аугусто? — провоцировала я, задыхаясь, царапая ногтями его затылок.

Рык, вырвавшийся из его горла, выдавал чисто животный инстинкт. Прежде чем я успела перевести дух для новой колкости, его тяжелая широкая ладонь скользнула с моего бедра вверх и сомкнулась на шее. Длинные пальцы обхватили переднюю часть шеи, большой палец с точностью надавил на бешеный пульс. Он сжал — не с убийственным намерением, но ровно настолько, чтобы лишить меня воздуха и полностью отдать в его власть.

Я широко раскрыла глаза, ловя ртом воздух. Удушье породило вспышку жара глубоко внутри.

Мои губы приоткрылись в жажде кислорода, и его взгляд впился в них, полностью опьяненный моей навязанной уязвимостью.

— Смотри на меня, — приказал он голосом, окутанным мрачной властью, слегка усиливая хватку. — Я отлично знаю, кто ты. И я единственный, кто сможет с тобой ужиться.

Я обвила ногами его бедра, сомкнув лодыжки у него на пояснице. Возбуждение пульсировало во мне, влажное, лихорадочное, ненасытное.

Свободной рукой Аугусто расстегнул ширинку брюк.

При этом он ни на миг не отводил взгляда от моего лица.

Рука, сжимавшая мое горло, пригвоздила меня к стеклу — полностью беззащитную, — пока он прокладывал себе путь внутрь.

Он вошел в меня одним резким, решительным толчком, прорвавшись вглубь с такой силой, что наши тела покачнулись. Крик, готовый вырваться из горла, замер, задушенный безжалостной хваткой на шее.

Удушье многократно усиливало ощущение вторжения, превращая вспышку боли в плотную, темную, почти невыносимую волну наслаждения.

Он трахал меня прямо у стекла, с яростью человека, пытающегося изгнать собственных демонов.

Каждый толчок был глубоким, беспощадным, наполняя все мое существо сладостной дикостью. Влажный звук соприкасающихся тел смешивался с моими прерывистыми, жадными хрипами.

Я уже была на грани обморока, одурманенная нехваткой воздуха и возбуждением, когда он слегка ослабил хватку на горле, позволив сделать жадный глоток кислорода.

— Ты моя, — прошептал он у моих губ, вторгаясь с такой силой, что вся спина выгнулась дугой.

Эти слова прозвучали почти как проклятие.

— Твоя, — солгала я, задыхаясь.

Затем впилась ногтями в его плечи и уперлась пятками в поясницу, притягивая его еще глубже, требуя полного насыщения.

Оргазм ударил по мне, как электрический разряд, мощный и опустошающий. Я сжималась вокруг него раз за разом, впитывая каждое его содрогание.

Аугусто замер, упрямо зажмурившись в последнем, самом глубоком толчке, и издал глухой, утробный рык, в последний раз сдавив мое горло, прежде чем кончить в меня.

Все его тело содрогнулось. Он навалился на меня всем весом, будучи обессиленным.

Очень медленно он отпустил мою шею, на бледной коже остались красноватые следы его пальцев, и уткнулся лицом в изгиб моего плеча, пытаясь восстановить дыхание.

Я моргнула, жадно втягивая воздух, ощущая саднящую боль в горле и пульсацию его члена, который все еще был в моей киске. Мой взгляд скользнул через его плечо. На диване по-прежнему лежал пиджак Аугусто, целый и невредимый. Магнитная карта была на месте.

Но, убаюканная прерывистым дыханием этого мужчины у моей шеи, я едва заметно улыбнулась. Мне больше не нужна была входная дверь, поскольку именно этого я и хотела: видеть его покорно склонившимся перед моим собственным хаосом.

Я проснулась, холод покалывал обнаженную кожу.

Левая половина кровати оставалась нетронутой. Я медленно села, ощущая ноющую боль внизу живота и глухую — в горле.

Направилась к зеркалу в ванной и всмотрелась в свое отражение под ярким белым светом. Фиолетовые и багровые отметины испещряли шею, точно повторяя очертания длинных пальцев Аугусто.

Нижняя губа слегка распухла, а на плечах проступали желтоватые синяки — там, где он вжимал меня в стекло.

Я выглядела как жертва жестокого нападения, но больше всего меня пугали не следы на теле — а живой, почти смертоносный блеск, плясавший в глубине моих глаз.

Мне это понравилось. Я обожала, что меня душили и трахали у окна. Что я срывала этого человека с пьедестала самоконтроля и низводила до чистого инстинкта.

Я приняла горячую ванну, надела серый спортивный костюм и спустилась по лестнице. Гостиная уже была прибрана: осколки стакана из-под виски и помятый пиджак исчезли.

Я прошла на кухню и увидела его.

Аугусто стоял у мраморного островка, одетый в брюки от костюма и черную рубашку, застегнутую до самого верха.

В руках он держал чашку кофе, взгляд был устремлен в окно — на лес.

Поза его была такой жесткой, словно он был высечен из камня.

— Доброе утро, — мой голос прозвучал чуть более хрипло. Виной тому были его руки.

Он не повернул головы. Челюсть сжалась так сильно, что я заметила, как дернулся мускул.

— Кофе в термосе. Хлеб в духовке, — отозвался он сухим, ледяным тоном.

Его голос звучал как у начальника, отчитывающего строптивого подчиненного, а вовсе не как у мужчины, который несколько часов назад стонал мое имя у меня между бедер.

Я направилась к термосу, специально остановившись совсем рядом с ним. Достаточно близко, чтобы уловить запах его древесного парфюма.

— Ты собираешься избегать меня сегодня, Аугусто? — тихо поддразнила я.

На этот раз он обернулся. В его темных глазах читалась абсолютная усталость и ощутимая ненависть, а под глазами залегли тени.

Но эта ненависть была направлена не на меня. Она была обращена против него самого.

— То, что произошло вчера вечером, больше не повторится, Катарина, — процедил он сквозь зубы.

Он посмотрел на мою шею, увидел синяки в форме пальцев на бледной коже и резко втянул воздух, словно получил удар в живот.

Тут же отвел взгляд, будто его затошнило.

— Я потерял контроль. Поступил как зверь. И мне жаль, если я причинил тебе боль.

Я рассмеялась, скрестив руки на груди.

— Не надо разыгрывать передо мной спектакль раскаяния. Ты душил меня, потому что хотел этого.

И мы оба знаем, что ты наслаждался каждой секундой.

— Замолчи, — его голос рассек комнату, полный отчаяния.

Аугусто поставил чашку в раковину с резким стуком, схватил ключи от машины и быстрым шагом направился к входной двери.

— Держись подальше от моего кабинета и от меня. Удовлетворись тем… чтобы остаться в живых до моего возвращения.

Дверь хлопнула. Автоматические замки щелкнули один за другим, и я снова оказалась одна в своей стеклянной клетке.

Все утро я ходила кругами. Ощущение власти, испытанное прошлой ночью, начало испаряться, уступая место зуду у основания черепа. Холодному чувству недоверия.

Если он так сожалел, что прикоснулся ко мне… почему не отпускал меня?

Зачем держал здесь пленницей?

Я бесцельно бродила по дому, ощупывая стены в поисках какой-нибудь бреши в этой броне. На втором этаже находился коридор, который я мало исследовала: без окон, освещенный лишь бледными светодиодными лампами у самого пола. В самом конце возвышалась серая металлическая дверь, которая всегда была заперта на ключ. Но сегодня Аугусто ушел таким потрясенным, таким выбитым из колеи из-за прошлой ночи, что я решила попытать удачу.

Повернула ручку, засов поддался с металлическим щелчком. Дверь не была заперта.

Я толкнула тяжелую створку, и в ноздри тут же ударил резкий химический запах отбеливателя, эфира и железа.

Я прикрыла нос рукавом свитера и нащупала вдоль стены выключатель. Люминесцентные лампы мигнули и зажглись, заливая комнату светом.

Желудок скрутило. Воздух вырвался из легких, ноги стали ватными.

Это была не гостевая комната. Не кладовка.

Пол полностью покрывала толстая пластиковая пленка. В центре возвышался стол из нержавеющей стали, похожий на секционный, блестящий в бледном свете. На стенах не было картин, только перфорированные металлические панели, на которых аккуратно висели различные инструменты: охотничьи ножи, хирургические скальпели разных размеров, тяжелые щипцы, рулон серебристой клейкой ленты. А в углу, подвешенный на крюк, — черный резиновый фартук, толстый и непроницаемый.

Я отступила на шаг, дрожа всем телом, паника сдавила горло.

Он был не просто богатым и властным мужчиной. Он держал меня здесь не из-за одержимости мной.

Эта комната… это была скотобойня.

Дрожа с головы до ног, я подошла к панели с инструментами. Жгучая боль от отметин на шее вдруг показалась предупреждением, которое я проигнорировала. Ему нравилось меня душить.

Он называл себя монстром. Утверждал, что внешний мир для меня опасен.

Ложь. Он откармливал меня для бойни. Следующей буду я.

Нерешительно протянув руку, я коснулась холодного металлического черенка одного из скальпелей. Как только пальцы соприкоснулись с инструментом, весь мир закружился. Флуоресцентный свет замерцал.

В ушах поднялся оглушительный гул.

Вспышка.

Мое зрение окрасилось в красный. Запах отбеливателя растворился, сменившись густой теплой вонью свежей крови.

Я ощутила, как рукоять скальпеля плотно лежит в ладони, скользкая и влажная.

Я смотрела не на стену, а вниз. На стуле сидел привязанный мужчина, его лицо превратилось в изуродованную маску, глаза выпучились от ужаса.

Он плакал, молил о пощаде, однако звук заглушала клейкая лента.

А я… я улыбалась. Электрическая, порочная и восхитительная эйфория жгла вены, пока я проводила холодным лезвием по коже его груди, оставляя идеальный надрез.

Я выпустила скальпель из рук, и он шлепнулся на покрытый пластиком пол с пронзительным звоном.

Упав на колени, я задыхалась, словно тонула, обхватив голову обеими руками. Сердце билось так, что готово было разорваться, вот-вот взорваться.

Меня вырвало желчью на пол, тело сотрясали сильные судороги.

Что это было? Что за порочное воспоминание?

Вытирая рот тыльной стороной ладони, я почувствовала, как слезы паники катятся по лицу.

Ответ показался очевидным моему отчаявшемуся сознанию. Стресс от вида этой пыточной комнаты вызвал галлюцинацию.

Я спроецировала преступления Аугусто в собственную голову, пытаясь предугадать, что он со мной сделает.

Спотыкаясь, я поднялась на ноги, в ужасе глядя на сверкающие инструменты и ледяной стол.

Больше не было речи о том, чтобы играть в соблазнение. Не имело значения, что его тело меня возбуждало.

Если я останусь в этом доме еще хотя бы на день, Аугусто привяжет меня к этому металлическому столу и разрежет на куски.

Мне нужно бежать. И я должна убить этого мерзавца, прежде чем он успеет со мной это сделать.

Я провела остаток дня взаперти в своей комнате, дыхание было прерывистым, а разум просчитывал малейшие переменные. Паника, которую внушила мне та комната с блестящими стенами, постепенно улеглась. Она сменилась ледяной, безмолвной яростью.

Аугусто думал, что имеет дело с легкой добычей.

Он верил, что я закачу истерику, расплачусь и покорно буду ждать своей очереди, когда меня привяжут к тому металлическому столу.

Он жестоко ошибался. Я покину этот дом сегодня же вечером. Но для этого мне нужна гребаная магнитная карта, спрятанная во внутреннем кармане его пиджака.

И я отчетливо понимала, что грубая сила здесь не поможет.

Единственный способ обезоружить Аугусто — разрушить его рассудок.

На закате, услышав скрип шин его внедорожника по гравию, я была полностью готова.

Я приняла долгий душ. Оставила волосы мокрыми — они струились по спине, — и надела лишь черный шелковый халат, найденный в глубине шкафа, небрежно завязанный на талии.

Под ним — ничего. Каждый мой шаг приоткрывал часть бедра. Я была проклятой ловушкой на ножках.

Аугусто вошел в дом молча. Я услышала, как его тяжелые шаги поднимаются по лестнице и направляются прямиком в кабинет. Дверь хлопнула, но щелчка замка не последовало. Он слишком устал, чтобы поддаваться паранойе.

Я бесшумно пересекла коридор и осторожно толкнула тяжелую дубовую дверь. В кабинете пахло кожей, виски и его древесным парфюмом. Аугусто сидел в кожаном кресле спиной к двери, устремив взгляд в пустоту за широким окном.

Его пиджак висел на напольной вешалке рядом с красным деревянным столом. Карта была там.

Всего в нескольких шагах от меня.

— Я велел тебе держаться от меня подальше сегодня, Катарина, — его голос прозвучал хрипло, он даже не потрудился обернуться.

Я закрыла за собой дверь, раздался тихий щелчок.

— А я решила больше не следовать твоим правилам, — ответила я, придав голосу бархатистую, нарочито тягучую интонацию.

Я направилась к его столу. Аугусто наконец развернул кресло.

Когда его темный взгляд скользнул по моему черному шелковому халату — узел пояса вот-вот грозил развязаться, — я увидела, как у него перехватило дыхание. Плечи напряглись. Он попытался сохранить маску холодности, но пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла, сжимали кожу так сильно, что костяшки побелели.

— Возвращайся в свою комнату. Немедленно, — голос слегка дрогнул на последнем слове.

Я улыбнулась, медленно, по-хищному. Остановилась прямо перед ним, встав точно между его раздвинутых под столом ног.

— Сегодня утром ты смотрел на меня с отвращением, — прошептала я, положив руку ему на голову и погрузив пальцы в темные волосы.

Он вздрогнул от моего прикосновения, на мгновение зажмурившись.

— Но мы оба прекрасно знаем, что это вовсе не отвращение, Аугусто. Это отчаяние. Потому что ты понимаешь: я могу тебя уничтожить.

Он открыл глаза, бездонная тьма его зрачков сверкала от разочарования.

— Ты станешь моей погибелью, — прошептал он хрипло, почти побежденно.

— Тогда погибни раз и навсегда, — тихо приказала я.

Одним резким движением я дернула за пояс халата, и узел распустился. Черный шелк скользнул с плеч и упал на пол у стола, образовав темную лужицу у моих босых ног.

У Аугусто перехватило дыхание.

Он сидел. Я стояла, полностью обнаженная, всего в нескольких сантиметрах от его лица. Высота была идеальной.

Его взгляд скользнул вдоль моей шеи, коснулся груди, вздымающейся от прерывистого дыхания, и остановился прямо на моей киске, уже влажной и трепещущей в полумраке кабинета.

Он не попытался ни оттолкнуть меня, ни приказать уйти.

Его инстинкт самосохранения был начисто сметен одержимостью.

Аугусто поднял дрожащие руки и сжал мои бедра сзади. Его прикосновение было обжигающим, твердым, мучительно собственническим. Резким движением он притянул меня ближе, пока моя киска не прижалась к его лицу.

Я задыхалась, откинув голову назад, пальцы вцепились в его плечи. Он не стал тратить время на нежные прелюдии. Язык Аугусто яростно ворвался в меня, жгучий, шершавый, дерзко умелый.

Он начал лизать меня с нездоровой силой, вырывая из груди громкий стон, который эхом отразился от книжных полок.

— Аугусто… — прошептала я, ногти впились в кожу кресла.

В ответ он обхватил мою талию обеими руками, еще шире разведя мои бедра, чтобы получить неограниченный доступ. Он буквально пожирал мою плоть. Это был не просто куннилингус — это было чистое поклонение.

Надзиратель-садист, которого я представляла готовым меня убить, стоял — почти на коленях, — уткнувшись лицом между моих бедер, утоляя жажду у моего источника, словно я была единственной оазисом в этом аду.

Контраст между жестокостью, увиденной в комнате с инструментами, и мужчиной, дарящим мне наслаждение, граничил с абсурдом. Но замешательство быстро рассеялось, сметенное вспышкой жара, прокатившейся вдоль позвоночника.

Он резко ввел два пальца, вырвав у меня влажный стон.

Большой палец тем временем продолжал безжалостно массировать клитор в бешеном, неумолимом ритме. Аугусто точно знал, что нужно делать.

Каждое его движение было расчетливо, чтобы лишить меня опоры, полностью меня разрушить.

Трение стало интенсивным, быстрым, откровенным. Влажный звук его губ и пальцев заполнял кабинет.

Мои ноги затряслись в неконтролируемой дрожи, я буквально сгорала в руках этого мужчины. Возбуждение достигло такого пика, что низ живота, казалось, вот-вот взорвется.

Напряжение нарастало — иное, чем перед обычным оргазмом. Плотное, жгучее, совершенно жидкое.

— Я сейчас… черт, Аугусто… я сейчас… — запиналась я, будучи не в силах связать два слова, яростно дергая его за волосы.

Но он не остановился. Напротив. Аугусто сжал мое бедро одной рукой и усилил ласки. Он хотел забрать все.

— Кончи для меня, Катарина, — прохрипел он глухо, уткнувшись в мою киску; его пальцы проникали все глубже и быстрее. — Отпусти себя.

Плотина рухнула.

Все мое тело застыло, скованное, словно электрическим разрядом. Пронзительный крик разорвал горло, когда оргазм обрушился на меня с небывалой силой.

Я не смогла удержаться. Теплая струя хлынула из меня, заливая его лицо, губы и ворот рубашки.

Ноги подкосились. Я бы рухнула, если бы Аугусто

Тело содрогалось от мощных спазмов, пока мое наслаждение стекало, непристойно поблескивая, по его лицу.

Я задыхалась, грудь вздымалась прерывистым дыханием, я пыталась прийти в себя.

Медленно подняла веки.

Аугусто по-прежнему удерживал мои бедра, его безупречные черты были запачканы моими соками. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы вытереться.

Лишь неторопливо провел языком по нижней губе, смакуя каплю моей сущности, и при этом смотрел на меня с такой темной преданностью, что у меня закружилась голова, опьяняя до глубины души.

Он словно витал где-то за световые годы отсюда, буквально захлебываясь экстазом от того, что заставил меня испытать столь сокрушительный оргазм.

Он принадлежал мне. Теперь он был всего лишь грубой марионеткой из плоти в моих руках.

Я едва заметно улыбнулась, измученная, и позволила рукам скользнуть по его широким плечам.

Провела пальцами до груди, поглаживая влажную ткань рубашки, изображая сонную негу, будто выходя из транса.

Его дыхание оставалось прерывистым, веки полуприкрыты, он пребывал в полной покорности перед ураганом, только что пронесшимся сквозь него.

Воспользовавшись этим состоянием оцепенения и растерянности, я наклонилась вперед и спрятала лицо в изгибе его шеи. Пока левая рука ласкала его затылок, удерживая все его внимание, правая незаметно скользнула в сторону.

Я медленно протянула руку за его спиной. Кончики пальцев коснулись ткани пиджака, висевшего на вешалке, — всего в нескольких сантиметрах.

Аугусто глубоко вздохнул, уткнувшись лицом в мою шею, вдыхая запах пота, полностью ослепленный моим присутствием.

Я быстро просунула два пальца во внутренний карман пиджака и почувствовала твердую холодную поверхность пластика.

Резким и бесшумным движением вытащила черную магнитную карту и спрятала в ладони. Закрыв глаза, запечатлела поцелуй на его макушке, в полной мере наслаждаясь пьянящим вкусом победы.

Клетка только что открылась. Я растворюсь в ночи и оставлю этого психопата гнить в медленном огне его собственной одержимости.

По крайней мере, именно в этом я была убеждена в тот момент.

Я вернулась в свою комнату, вкус собственного наслаждения и покорности этого мужчины все еще глубоко отпечатался на моей коже.

Заперла дверь изнутри и принялась терпеливо ждать.

Сидя на краю кровати в окутавшей меня темноте, я вслушивалась, как тишина дома жадно поглощает отголоски того, что только что произошло в кабинете.

Черная магнитная карта, казалось, жгла ладонь. Я добилась своего.

Заставила его сдаться, обратила его одержимость против него самого — как оружие, — и теперь в моих руках был ключ к свободе.

Я терпеливо ждала, пока цифровые часы на прикроватной тумбочке не покажут 3:14 ночи.

Дом замер. Ни малейшего бульканья труб, ни намека на шаги.

Аугусто, должно быть, полностью вырубился, измотанный морально и физически той мощной вспышкой адреналина, которую я ему устроила.

Я надела плотные спортивные брюки и бежевый свитер.

Обула беговые кроссовки, найденные в шкафу, точно по моему размеру, без сомнения. В этом месте каждая мелочь была продумана до миллиметра ради меня.

С предельной осторожностью я открыла дверь комнаты, петли не издали ни малейшего скрипа.

На цыпочках спустилась по стеклянно-металлической лестнице.

Дыхание стало поверхностным, сердце колотилось так сильно, что готово было выпрыгнуть из горла. Я чувствовала себя беглянкой из фильма ужасов — последней выжившей, готовой вырваться из логова психопата.

Я добралась до холла. Цифровой дисплей рядом с массивной бронированной дверью мерцал слабым красным светом.

С трудом сглотнула. Руки дрожали, когда я провела черной картой по считывателю.

Биип.Индикатор сменился на зеленый.

Раздался глухой щелчок, одновременно освободились все три автоматических засова.

Изо всех сил я нажала на ручку. Ледяной порыв утреннего ветра хлестнул по лицу, неся с собой густые запахи влажной земли и сосновой смолы.

Я была свободна.

Я не оглянулась назад. Сбежала по ступеням крыльца и бросилась бежать что есть мочи.

Лесная тьма была почти непроницаемой, лишь полосы серебристого лунного света прорезали кроны деревьев.

Подошвы тяжело стучали по гравийной дорожке, но я быстро свернула в кусты, в ужасе от мысли, что главная дорога может быть усыпана датчиками или камерами.

Непокорные ветки хлестали по лицу и цеплялись за ткань свитера.

Я спотыкалась о выступающие корни, падала на колени в грязь, жестоко царапала ладони, но неустанно поднималась, продолжая отчаянное бегство. Физическая боль приносила настоящее облегчение. Это было осязаемое доказательство, что я жива и наконец вырвалась из этой адской стеклянной клетки.

Я побегу в полицию. Выложу им все об этой зловещей комнате с металлическими отблесками и хирургическими инструментами.

Буду наслаждаться зрелищем, как Аугусто гниет за решеткой.

Я бежала почти сорок минут. Легкие горели, пересохшее горло мучило при каждом вдохе ледяного воздуха.

Постепенно растительность начала редеть. Шуршание ветра в листве сменилось отдаленным, но непрерывным гулом.

Асфальт.

Я пробралась сквозь последний заслон зарослей и соскользнула по грязному склону, в итоге рухнув на колени на гравийной полосе аварийной остановки двусторонней дороги, которая была совершенно пустынной, а по обеим сторонам высились гигантские деревья. Но это определенно был возврат к цивилизации.

Мой шанс вырваться из кошмара.

Я поднялась на ноги, задыхаясь, и наскоро отряхнула штаны.

Вдалеке я заметила лучи фар приближающейся машины. Автомобиль. Обычный автомобиль, рассекающий утренний туман.

Сердце отчаянно подпрыгнуло от облегчения. Я бросилась к обочине, вскинув руки к небу, готовая кричать о помощи, или даже броситься под колеса, если потребуется.

Свет фар усилился, резко высветив мое перепачканное грязью лицо и взгляд, полный отчаяния.

Машина была уже всего в пятидесяти метрах, обычный серебристый седан. И тут световой луч ударил меня в лицо, полностью ослепив.

Вспышка не просто ослепила меня физически. Она разнесла вдребезги бетонную стену, возведенную в моем сознании, с разрушительной силой ядерного взрыва.

Вспышка.

Я вовсе не стою на обочине, взывая о помощи. Я стою прямо посреди дороги.

Ночь та же самая, асфальт абсолютно идентичен. Но никакой машины не приближается.

Автомобиль стоит поперек дороги, капот помят, из моторного отсека валят густые клубы дыма. Резкий запах бензина, смешанный с кровью, внезапно ударяет в ноздри, настолько тошнотворный, что к горлу подступает желчь.

На мне нет свитера. Я в вечернем красном платье — подол изодран в клочья, — и на высоких каблуках, перепачканных темной субстанцией.

Опускаю взгляд. Мои руки запачканы не землей. Они липкие от свежей крови.

Густая, вязкая кровь стекает по запястьям и забивается под идеальный маникюр. В правой руке я сжимаю вовсе не магнитную карту.

Это тяжелый железный баллонный ключ. Металл помят и

У моих ног, распростершись на холодном асфальте, лежит мужчина. И это не Аугусто.

Это совершенно незнакомый человек в сером костюме. Черты его лица искажены абсолютным ужасом.

Он тщетно пытается отползти назад, подошвы жалко скребут по земле, дыхание свистит сквозь разбитый нос.

— Умоляю вас… — хрипит мужчина, давясь собственной кровью. — Вы обещали оставить меня в живых…

И тут я слышу звук собственного голоса — ледяного, шелковистого, пронизанного нездоровым весельем, от которого у меня самой стынет душа: — Я солгала.

Двумя руками я поднимаю тяжелый металлический инструмент. Улыбка, искажающая мои черты, совсем не похожа на гримасу охваченной паникой жертвы. Это омерзительный оскал хищника, только что загнавшего свою добычу. Глухой звук металла, дробящего кость, отдается эхом в моей голове.

Хруст.

Серебристый седан проносится мимо на скорости почти сто километров в час, обдавая меня ледяным порывом ветра, едва не сбивающим с ног. Водитель даже не подумал притормозить. Но, в любом случае, я уже не звала на помощь.

Я рухнула на колени на шершавый асфальт. Баллонный ключ исчез. Труп мужчины — тоже.

Как и ослепительное красное вечернее платье. Остались только мои руки, которые дрожали в нелепой конвульсии, липкие от грязи, покоясь на земле.

Желудок резко сжался, и я извергла все содержимое ужина на гравий обочины. Меня душили приступы кашля, я почти задыхалась в собственных слезах.

Это воспоминание не было обычным кошмаром. Не было и галлюцинацией, порожденной ужасами мастерской Аугусто. Оно было абсолютно реальным.

Запахи, вес металла, эхо разлетающейся кости… и, ужаснее всего, это невыразимое чувство эйфории. Внутреннее наслаждение, которое доставило мне убийство этого человека.

Я вовсе не была хрупкой дамой в беде, спасающейся от когтей страшного волка.

Волком была я.

Я съежилась на обочине дрожа от холода и паники перед собственным разумом, обхватив голову руками. Тишина автострады опустилась вновь, тяжелая и гнетущая. Я больше не знала, куда бежать.

Внешний мир больше не дарил ни проблеска надежды, он лишь убеждал меня в том, что я — монстр на свободе.

Несколько минут спустя, а может, и часов, ибо время потеряло всякий смысл, послышался медленный скрип шин по гравию.

Фары черного внедорожника разорвали тьму. Машина остановилась в десятке метров от меня, двигатель затих.

Я услышала хлопок двери, и тяжелые ботинки зашагали по асфальту.

Я не пыталась снова бежать в лес. Ноги меня уже не держали. Просто повернула голову — глаза красные, залитые слезами, — чтобы посмотреть на мужчину, выходящего из машины.

На Аугусто были лишь черные спортивные штаны и мятый серый свитер с длинными рукавами, будто он только что вскочил с постели. Волосы в беспорядке. Он был безоружен и не выглядел разъяренным.

Он медленно подошел ко мне, лицо отмечено глубокой усталостью и печалью, от которой у меня в груди возникло незнакомое, гнетущее чувство.

Остановился в двух шагах, руки в карманах, разглядывая меня, съежившуюся прямо на земле.

— Я говорил тебе, Катарина, — его голос был лишь шепотом, перехваченным ледяным ветром. — Предупреждал, что внешний мир тебя уничтожит.

Из груди вырвался всхлип, взгляд застыл на моих дрожащих руках.

— Аугусто… — мой голос угас. — Что я натворила? Кто я такая?

Он закрыл глаза и на мгновение опустил голову, с трудом сглотнув.

— Ты — любовь всей моей жизни, — произнес он, вновь открыв темные глаза, теперь блестящие от сдерживаемых слез. — И самое опасное, что мне когда-либо встречалось.

— Эта комната… — пробормотала я, указывая пальцем на лес, откуда выбралась. — Металлическая комната. Инструменты. Ты не собирался меня убивать.

— Нет, — ответил он, медленно покачав головой. — Эта комната — твоя, Катарина. Именно там ты избавлялась от всего этого. Я лишь убирал за тобой, когда ты потеряла память.

Это признание пронзило сердце. Земля ушла из-под ног.

Паранойя исчезла, сменившись абсолютным ужасом перед самой собой.

Я так боролась, чтобы не стать его жертвой… лишь для того, чтобы понять, что это он был моей жертвой. Он убирал следы моих зверств. Запер меня, чтобы помешать совершать немыслимые поступки. И даже зная, какой я монстр, он позволил мне испытывать его пределы прошлым вечером. Позволил использовать себя до потери контроля, просто чтобы подпитать мое нездоровое эго и поддерживать иллюзию, будто он — злодей этой истории.

Степень самопожертвования этого человека была столь же безумной, как и мой собственный разум.

Я оглядела темную дорогу, затем заросли и, наконец, его лицо. Если я снова убегу, я причиню вред другим. Если вернусь к обычной жизни, все останется бесконечно сложным и опасным.

Я с трудом подползла на коленях по ледяному асфальту и остановилась у ног Аугусто. Он не отступил и остался стоять, словно падший Бог.

Дрожащими, перепачканными в грязи руками я вцепилась в край его штанов, прижала лоб к его колену и разрыдалась.

Ужасными, отчаянными, жалкими рыданиями.

— Отведи меня обратно, — молила я сквозь слезы, вцепляясь в него, словно он был моим спасательным кругом посреди океана. — Аугусто, пожалуйста, запри меня снова. Удержи меня и не отпускай. Не позволяй мне больше переступать порог этого дома.

Аугусто вынул руки из карманов, затем медленно присел, опустив колено на асфальт напротив и его огромные руки обхватили меня, притянув в сокрушительные, отчаянные объятия.

Он уткнулся лицом в мою шею, вдыхая запах пота и земли, прижимая мое тело к себе с той одержимостью, истинный смысл которой теперь был мне понятен.

— Я не отпущу тебя, — прошептал он мне на ухо, его хриплый голос скрепил мрачную, необратимую клятву.

— Никогда не отпущу. Мы останемся там, внутри. Вместе. Навсегда.

Он поднял меня с земли. Я спрятала лицо у него на груди, слушая, как бешено бьется его сердце, пока он нес меня к внедорожнику.

Я не была пленницей Аугусто. Я была монстром, которого он оберегал от всего мира. А стеклянная клетка… стала моим абсолютным убежищем.

Моя память… она все еще была здесь. Выжжена на внутренней стороне век, обжигающая, как раскаленное железо.

Я убила человека.

Это не было дорожно-транспортным происшествием. Не момент слепой паники, когда я могла бы применить силу, защищаясь от нападавшего во тьме.

Это было массовое убийство.

Я отчетливо помнила вес баллонного ключа в руках. Помнила красное платье, прилипшее к потному телу. Помнила

И помнила самую леденящую деталь: я улыбалась.

Худшее в этом воспоминании было не то, что кровь запачкала мой идеальный маникюр. Худшее — это эйфория. Абсолютный, неоспоримый, электрический экстаз, разлившийся по венам в тот миг, когда я занесла самодельное оружие для удара.

Та женщина в моей памяти, та версия меня, о которой я не подозревала, не испытывала вины. Она не знала угрызений совести. Только всемогущество. Наконец утоленная темная жажда.

Желудок снова скрутило в жестоком спазме. Я распахнула дверцу машины и извергла желчь с водой, кашляя так, что горло обожгло до боли. Горячие слезы струились по лицу, смешиваясь с грязью, покрывавшей щеки.

Я не была девицей в беде, очнувшейся взаперти в стеклянном замке.

Не была хрупкой жертвой одержимого садиста-миллионера.

Я была этим гребаным монстром.

Я сидела на пассажирском сиденье с опущенным стеклом, обхватив плечи, пока ледяной утренний ветер пронизывал бежевый шерстяной свитер. Каждый шорох листьев на деревьях звучал как обвиняющий шепот. Куда бежать теперь?

Полиция больше не была моим спасением — она стала моей погибелью. Внешний мир не был мирным убежищем, залитым солнцем, куда я могла бы вернуться и зажить счастливо. Это было мое охотничье угодье.

И я боялась даже подумать о том, чтобы снова туда ступить.

— Аугусто… — мой голос был лишь угасшим, хриплым, жалким шепотом. — Что я натворила?

— У тебя случился приступ. Паника из-за того, что ты ничего не помнила, лишила тебя рассудка и заставила бежать в ночь.

Вот и все. Его тон был твердым и механическим. Это была ложь, которую он внушал нам обоим с самого первого дня.

— Нет! — закричала я, звук разорвал горло, отдавшись эхом в салоне, невзирая на жгучую боль, пронзившую запястья. — Перестань мне лгать! Я все вспомнила, Аугусто! Фары машины… я закрыла глаза и увидела их!

Аугусто замер. Дыхание, казалось, застряло в груди, черты лица застыли в маске чистого ужаса.

— Что ты видела? — Его дыхание стало почти неслышным, но в нем ощущался вес надвигающегося краха.

— Я видела автостраду. Видела кровь. — Я уставилась на него, широко раскрыв глаза, моля взглядом сказать, что я сошла с ума, что это всего лишь галлюцинация. — В руках у меня был баллонный ключ, Аугусто. И там был мужчина. Мужчина в костюме, распростертый на земле.

Его лицо… Боже, его лицо было изуродовано, а я… я улыбалась. Мне это казалось забавным. Я получала удовольствие от того, что его избивала.

Это признание повисло в холодном утреннем воздухе, тяжелое, как смертный приговор.

Я ждала, что он станет отрицать. Скажет, что я травмирована видом комнаты с инструментами, увиденной накануне, что мой мозг просто проецирует кошмары из-за этой комнаты, полной скальпелей и пластиковых чехлов.

Но Аугусто не стал отрицать.

Он с силой зажмурился, словно мои слова были лезвиями, разрывающими его внутренности. Поднял руки и в отчаянии провел по лицу, откинув каштановые волосы назад.

Когда он снова на меня посмотрел, в выражении его лица читалась лихорадочная решимость.

— Кто это был, Аугусто?! — закричала я, вцепившись в плотную ткань его черных спортивных штанов. Мои грязные ногти впились в материю, яростно ее дергая. — Кто был тот человек в костюме?! Почему я его убила?!

Аугусто резко остановился. Его большие теплые руки обхватили мое лицо, сжимая щеки с силой, граничащей с болью, заставляя меня утонуть взглядом в бездне его черных глаз.

— Хватит! Молчи, Катарина! — прогремел он в отчаянии.

Его лицо было в считанных миллиметрах от моего, прерывистое горячее дыхание овевало мою ледяную кожу.

— Твой разум отключился, потому что ты не могла вынести реальность. Твой мозг стер все, чтобы спасти тебя от пропасти. И я не позволю тебе снова в нее упасть.

— Мне нужно знать, кто я! — заплакала я, пытаясь вырваться из его хватки, но она была неумолимой.

— Ты не хочешь этого знать! — Он слегка встряхнул мое лицо, глаза затуманились сдерживаемыми слезами и мрачной решимостью. — Если ты узнаешь, кем была, если выяснишь, что совершил тот человек, чтобы заслужить ту участь, которую ты ему уготовила, ты не сможешь жить с этим. Ты самоуничтожишься. И я скорее умру, чем позволю тебе утонуть в этом снова.

— Но я монстр… — всхлипнула я, слезы застилали взгляд. — А ты… ты убирал следы моих зверств.

Он отпустил мое лицо и притянул к своей груди.

Руки Аугусто сомкнулись вокруг меня в сокрушительных, яростных и до абсурда заботливых объятиях.

Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, вдыхая запах моего пота и страха, словно это был чистый кислород.

— Я обещал, что защищу тебя от всего, — прошептал он у моей кожи, его хриплый голос вибрировал у ключицы.

— Даже от тебя самой. Дом — единственное место, где ты никому не сможешь причинить вреда. И где никто не сможет навредить тебе.

Этот полунамек повис надо мной, тяжелый, как токсичное облако. Он признавал правдивость моего воспоминания, но категорически отказывался раскрывать мне подробности. Не желал открывать ни личности жертвы, ни мотива той бойни.

И в этих объятиях с болезненной ясностью открылась перестановка ролей.

Аугусто не был моим похитителем. Он был моим стражем. Ежедневно терпел мою ненависть, запирал все выходы, устанавливал биометрическую систему на ящик с ножами и нес бремя моих грехов — все ради того, чтобы поддерживать иллюзию моей невиновности.

Его покорность, то, как он дрожал перед моими провокациями, паника в глазах, когда я ранила себя… теперь все обретало смысл.

Он боялся разбудить демона, дремавшего внутри меня.

Но демон уже давно открыл глаза.

Я перестала сопротивляться. Ослабила хватку и обвила руками шею Аугусто, прижимая его тело к своему. Он словно отдался моему прикосновению — от него волнами исходило неконтролируемое облегчение.

Отодвинувшись, он дрожащими руками пристегнул меня ремнем безопасности и снова тронулся в путь.

Обратная дорога заняла всего минут двадцать, но показалась бесконечной, гнетущей тишиной. Обогрев наполнял салон теплым воздухом, согревая озябшие конечности, но мой разум работал с ледяной четкостью и предельной точностью.

Я не смотрела на Аугусто. Уставилась на цифровую панель приборов, пока фары выхватывали из темноты плотные ряды деревьев.

Я не знала, кем была до амнезии. Не знала, сколько трупов оставила за собой, и что толкнуло меня на расправу над тем человеком

И я понимала, что если все будет зависеть от Аугусто, я никогда этого не узнаю.

Он отдаст жизнь, лишь бы не возвращать мне мрачное прошлое. Цепляется за мечту защитить меня.

Когда высокие кованые ворота распахнулись и машина въехала на гравийную подъездную дорожку, в сумраке проступил силуэт огромной крепости из стекла и бетона.

Это сооружение больше не внушало мне страха. Клаустрофобия испарилась без следа.

Тройные замки существовали не для того, чтобы помешать мне сбежать, — они сдерживали моих демонов.

Пока Аугусто парковал машину, выключал двигатель и испускал долгий вздох облегчения, убежденный, что кошмар позади и мир восстановлен, я внутренне улыбнулась. В сознании оформилось безмолвное обещание.

Красная дверь в подвале — та самая, которую он запретил мне открывать.

Его кабинет, наглухо запертый на два замка.

Воспоминания, которые он любой ценой пытался от меня скрыть.

Я все это раскопаю, и если грубая сила бессильна против Аугусто, я воспользуюсь оружием, которое он сам вручил мне прошлой ночью.

Он был зависим от меня. Падал на колени и терял рассудок между моих бедер.

Я сломаю его разум, сломаю его тело и вырву из уст этого человека каждый секрет, пока не пойму во всей полноте, насколько чудовищно то, что живет во мне.

Охота просто сменила территорию. Лес больше не имел значения.

Игра теперь развернется между стеклянными стенами моей собственной тюрьмы.

Дом пробуждался в тишине, которая словно обрела собственную плотность и текстуру.

Я не сомкнула глаз. Всю оставшуюся ночь провела, лежа на диване в гостиной, голова покоилась на коленях Аугусто. Он гладил мои спутанные волосы с терпением, граничащим с фанатизмом, обращаясь со мной как с хрупкой реликвией, которую только что извлек из пламени.

Изнеможение терзало его тело, но темные глаза оставались широко раскрыты — он всматривался в лесные тени за панорамным окном, убеждаясь, что внешний мир не ворвется, чтобы отнять меня у него.

Или, точнее, убеждаясь, что я не сбегу вновь, чтобы сеять хаос в этом мире.

Когда бледный, серый свет зари начал заполнять дом, он отнес меня наверх. Его тело было напряжено, мышцы под мятой одеждой сведены судорогой, но он поддерживал меня с отчаянной твердостью.

Аугусто опустил меня в душевую кабину главной ванной комнаты — просторного помещения, облицованного темным мрамором, — и включил горячую воду.

Вода струилась по моей спине. Я смотрела, как земля и ночной пот уходят в слив, образуя мутные водовороты. Физическая грязь смывалась, но неизгладимое пятно в моем сознании лишь разрасталось. Звук ломающейся кости того человека под ударом баллонного ключа эхом отдавался в облицованных плиткой стенах.

Он перекрыл кран, закутал меня в толстое полотенце, и мы направились в спальню.

Аугусто сел на край огромной кровати. Он не принял душ. Не сменил одежду.

Он напоминал потрескавшуюся мраморную статую: локти на коленях, лицо спрятано в огромных руках. Поза человека, сломленного собственными тайнами.

Я остановилась посреди пушистого ковра, покрывавшего центр комнаты, и посмотрела на него. Его грудь вздымалась и опускалась в ритме тяжелого, почти болезненного дыхания. Его пожирала вина — за то, что позволил мне сбежать, что дал узнать ужасную правду, за лиловые синяки, оставленные его пальцами на моей шее прошлой ночью.

Я глубоко вдохнула, позволяя ледяному воздуху спальни наполнить легкие. Катарина, напуганная жертва с амнезией, дрожавшая перед каждым замком, испустила последний вздох на асфальте той автострады.

Женщина, занявшая мое тело, теперь в совершенстве понимала механизмы этой клетки.

Я не была пленницей. Я была владычицей этого персонального ада. А он — моим самым преданным слугой.

Я позволила полотенцу соскользнуть с плеч. Толстая ткань с глухим звуком упала на пол, обнажая меня во всей наготе в резком свете зари.

— Аугусто, — позвала я. Мой голос был низким, бархатистым, но пронизанным острой властью, рассекающей тишину комнаты, как лезвие скальпеля.

Он медленно поднял голову. Его темные, измученные глаза скользнули по моему телу и застыли на темных отметинах, уродовавших мою шею.

Его челюсть резко сжалась. Отвращение к самому себе читалось в каждом взгляде. Он сглотнул, словно воздух был отравлен.

— Мне жаль, — прошептал он хрипло, почти надломленно. — Я клялся защитить тебя, но посмотри, что сделал с твоей шеей. Посмотри, что позволил тебе узнать.

Я изобразила медленную улыбку, без тени тепла или сострадания. Это была улыбка хищника, только что обнажившего яремную вену своей добычи.

— Тебе не нужно извиняться за то, что причинил мне боль, Аугусто, — я шагнула к нему, босые ноги утопали в мягкости ковра.

Остановилась точно между его разведенных ног.

Он поднял на меня взгляд, в котором смешались боль и благоговение, смертельный коктейль.

— Я всего лишь хотел, чтобы ты обрела покой, Катарина. Спокойную жизнь.

— Я не хочу быть чистой, — прошептала я, поднимая руку и запуская пальцы в его растрепанные каштановые волосы.

Сильно потянула за пряди, запрокидывая его голову чуть назад, открывая мощную шею.

— Я хочу знать, кто я. И ты расскажешь мне все. О каждой жертве. Обо всех подробностях, что ты скрыл за той Красной дверью.

Его дыхание прервалось. Он едва заметно покачал головой в упрямом отказе.

— Нет. Это снова тебя уничтожит. Я не позволю.

Дерзость его ответа разожгла темный огонь в моей груди. Он все еще воображал, будто диктует правила игры.

Воображал, что грубой силы и молчания хватит, чтобы держать меня в неведении.

Однако он забывал, что его собственное тело — мое самое грозное оружие.

— Ложись на пол, — приказала я, голос упал до холодного, абсолютного шепота.

Аугусто окаменел. Моргнул, сбитый с толку внезапной переменой.

— Что?

— Ты слышал меня. Ложись на ковер. На спину. Сейчас же.

Я отпустила его волосы и отступила на шаг, скрестив руки на груди, полная непоколебимой решимости.

Он колебался. Мужской гордыни, инстинкта вожака, присущего руководителю компании, противостояла болезненная покорность, которую он питал ко мне.

Но эта битва была проиграна заранее. Взгляд, который я на него бросила, не допускал ни малейшего неповиновения.

Это был взгляд женщины, ради которой он пожертвовал собственным рассудком.

Медленно Аугусто соскользнул с края матраса. Сначала опустился на колени на ковре, затем лег на спину, вытянув руки вдоль тела.

На нем все еще были черные спортивные штаны и серый, запачканный грязью свитер с прошлой ночи.

Его могучая фигура казалась титанической на полу, словно поверженный колосс

Я подошла ближе. Встала рядом с его массивным телом, глядя на него сверху вниз.

Его грудь вздымалась и опускалась в лихорадочном ритме. Я и сама не знала, что собираюсь сделать, и это ожидание пожирало меня изнутри.

— Ты душил меня вчера, — прошептала я, опускаясь на колени у его груди. — Ты перекрыл мне воздух, потому что должен был доказать, что ты сильнее. Что можешь меня подчинить. Но у тебя не получается, Аугусто. Ты без ума от меня.

Прежде чем он успел произнести хоть слово, я перекинула правую ногу через его лицо, расположившись так, чтобы мой таз идеально совпал с его ртом и носом.

Аугусто ахнул, будучи ошеломленным. Его большие руки инстинктивно легли на мои бедра, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы вцепиться в них.

Я навалилась всем весом на его лицо. Моя обнаженная киска, уже влажная и пульсирующая от этого акта доминирования, плотно прижалась к его губам и носу.

Мои бедра сомкнулись, словно тиски, вокруг его ушей и щек, зажимая голову Аугусто в ловушке.

Я полностью лишила его доступа к кислороду. Абсолютно.

Его тело подо мной мгновенно напряглось. Вступил в силу первобытный инстинкт выживания.

Он попытался вдохнуть, но смог уловить лишь мой запах, мои выделения и мягкость плоти, которая его душила.

— Не двигайся, — приказала я, вонзая ногти в его широкие плечи и используя весь свой вес, чтобы прижать его к полу. — Ты будешь дышать только тогда, когда я тебе это позволю. И если ты попытаешься оттолкнуть меня руками, клянусь, ты больше никогда не прикоснешься ко мне.

Эта угроза была худшим наказанием, какое он мог себе представить.

Я чувствовала, как его руки дрожат на моей талии. Одним движением рук он мог бы сбросить меня, его сила многократно превосходила мою.

Но он ничего не сделал. Его пальцы впились в мою плоть, сжимая бедра и подчиняясь приговору.

Он предпочел удушье неповиновению.

Я начала медленно покачиваться, потирая свою киску о его плотно сжатые губы и нос, вдавленный в мою промежность. Трение было божественным. Я ощущала его обжигающее, отчаянное дыхание, тщетно пытающееся просочиться между складок.

— Открой рот, — прошептала я, опустив взгляд и видя лишь его до предела напряженную шею и неровно вздымающуюся грудь, страдающую от нехватки воздуха.

Он повиновался. В тот же миг я сильнее прижала таз, вынуждая его рот открыться шире.

Язык Аугусто, воодушевленный отчаянием и мрачным возбуждением, принялся за дело. Он лизал, сосал и вкушал мой клитор с яростью утопающего, бросающего последние силы в битву. Он буквально тонул, борясь за жизнь через наслаждение, которое дарил мне.

Десять секунд. Двадцать секунд.

Грудь Аугусто сотрясалась от сильных спазмов.

Его руки на моей талии сжимали с такой силой, что костяшки побелели. Он молил о воздухе.

Его мозг кричал о потребности в кислороде, ноги слабо дергались на ковре, но моя хватка оставалась непреклонной. Давление моих бедер вокруг его головы исключало малейшую каплю воздуха.

Я держала жизнь этого мужчины в своих руках. Осознание этого превосходило любой кайф, который я когда-либо испытывала.

Я чувствовала, как волна моего собственного оргазма нарастает, мощная и плотная, разжигаемая унижением и преднамеренной мукой мужчины под моей властью.

Унижением быть раздавленным весом женщины, задушенным собственной зависимостью.

Когда я ощутила более сильный рывок, пробежавший по его телу, — инстинкт выживания грозил взять верх над покорностью, — я слегка приподняла таз.

Всего на несколько сантиметров.

Аугусто вдохнул кислород с мучительным, надрывным хрипом, словно человек, вынырнувший на поверхность после погружения в бездну.

Его грудь судорожно вздымалась. Он задыхался, кашлял, лицо покраснело и было испачкано моими соками.

Я дала ему три секунды передышки — ровно столько, чтобы он остался в сознании.

— Что находится за Красной дверью, Аугусто? — потребовала я ледяным тоном, наблюдая, как его грудь бешено вздымается.

Он приоткрыл губы, пытаясь что-то произнести, снова задыхаясь:

— Катарина, пожалуйста…

Я вновь обрушилась на него всем весом с небывалой жестокостью, вжимая его голову в ковер, обрывая на полуслове его дыхание и фразу.

— Я задала вопрос не для того, чтобы ты отказывался отвечать, — прошептала я, потираясь о его губы и заставляя продолжить то, что он начал. — Облизывай. Покажи, насколько ты меня боготворишь.

Его язык возобновил свои отчаянные, влажные, лихорадочные движения. На этот раз удушение затянулось.

Мне нужно было проверить пределы этого мужчины. Выяснить, как далеко заведет его одержимость, прежде чем организм сдастся.

Тепло, исходящее от него, напряжение его мышц, сдавленный хрип удушья, отдающийся вибрацией в моей коже… Все сливалось в симфонию абсолютного господства.

Напряжение внизу живота достигло пика. Я запрокинула голову, зажмурилась так, что стало больно, и впилась ногтями в его грудь сквозь серый свитер.

— Да… — задыхаясь, выдохнула я. — Быстрее.

Он всосался с такой силой, будто пытался вырвать из меня душу, и я пересекла точку невозврата.

Оргазм пронзил меня электрической яростью. Я закричала, судороги заставили мои бедра сомкнуться вокруг его головы железным кольцом — я все сильнее сдавливала лицо Аугусто, пока изливала на него свое наслаждение.

В самом сердце ослепляющего экстаза я заметила, что трепетание его груди прекратилось, а его руки ослабили хватку на моей талии. Он терял сознание.

Я резко отстранилась от его лица и опрокинулась на бок, оказавшись сидящей на ковре. Аугусто втянул воздух с животным, жутким хрипом. Он перекатился на бок, сотрясаемый конвульсивными приступами кашля, вцепившись в горло, с побагровевшим лицом.

Он боролся за каждый глоток воздуха, содрогаясь в неудержимой дрожи, с выпученными, налитыми кровью глазами.

Я наблюдала, как он возвращается к жизни. Во мне не было ни вины. Ни страха.

Лишь глубокое убеждение, что его разум теперь — податливая масса в моих руках.

Когда дыхание Аугусто наконец обрело подобие ритма, все еще прерывистое и хриплое, он подполз по ковру.

Он не убежал, а полз ко мне, пока не оказался у моих ног.

Прижал свой горячий, влажный лоб к моему обнаженному колену. Его лицо блестело от моего возбуждения.

— Я дам тебе все, что угодно… — прошептал он голосом, осипшим так, словно он проглотил битое стекло.

Он был сломлен. Удушение разрушило последний бастион его гордости.

— Все, что захочешь, Катарина. Только не заставляй меня снова видеть, как ты страдаешь.

Я положила руку на его волосы, разглаживая мокрые от пота пряди, и подняла взгляд к потолку, к строгим современным линиям нашей стеклянной

— Мне нужен ключ от Красной двери. Папки, которые у тебя есть на того человека с автострады. Я хочу все, что ты знаешь обо мне, Аугусто. Без фильтров. Без лжи.

Он закрыл глаза и с трудом сглотнул, принимая капитуляцию.

— Это в моем кабинете, — его голос превратился в покорный шепот. — В главном сейфе. Я дам тебе код. Покажу то, что осталось от нас.

Я улыбнулась. Леденящая, хищная, безмолвная усмешка.

Мой надзиратель только что вручил мне ключи от ада, и я была готова спуститься по каждой его ступени.

Я медленно убрала колено, прерывая физический контакт. Аугусто не возразил. Он просто рухнул на бок, на мягкий ковер, грудь все еще вздымалась и опускалась неровно, пустой взгляд был устремлен в потолок.

Мужчина, который контролировал каждый удар сердца в этом доме, был обращен в руины. И именно я разрушила основы его власти.

Я поднялась, прохладный воздух спальни наконец коснулся моей обнаженной, влажной кожи. Я направилась прямиком к гардеробной.

Больше не было места для колебаний. Адреналин от сексуальной власти быстро уступил место холодной, смертоносной ясности.

Я схватила темные джинсы и черный свитер с высоким воротом с идеально выстроенных вешалок. Надела одежду наспех, плотная ткань окутала меня, как броня.

Когда вернулась в спальню, Аугусто уже поднялся.

Его поведение неуловимо изменилось, широкие плечи ссутулились. Он не попытался ни обнять меня, ни удержать — и, что важнее всего, не смог выдержать моего взгляда.

Молча он направился к двери, замер на пороге и ждал меня, словно осужденный, ожидающий палача, который укажет путь к виселице.

— Пойдем, — приказала я ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом.

Мы вышли в застекленный коридор. Теперь дом выглядел иначе. Огромные панорамные окна больше не показывали лес как внешнюю угрозу, а лишь очерчивали границы моей собственной территории.

Аугусто шел на шаг позади меня, его прерывистое дыхание звучало, как тиканье бомбы с часовым механизмом.

Мы вошли в его кабинет. В воздухе все еще витали запахи кожи, пролитого виски и секса — грубое напоминание о прошлой ночи, когда я начала свою игру.

Аугусто направился к стене, обшитой темным палисандром, за своим массивным столом. Механическим, покорным жестом он надавил на одну из планок.

Та поддалась с легким щелчком и сдвинулась в сторону, открывая встроенный в стену стальной сейф. Экран цифрового замка излучал слабое голубоватое свечение в полумраке кабинета.

Он замер, рука повисла над клавиатурой. Закрыл глаза и прижался лбом к ледяному металлу сейфа.

— Катарина… — его голос был лишь надломленным шепотом, последней мольбой. — Я провожу дни, пытаясь стереть то, что скрыто там, внизу. Я возвел эту крепость, чтобы нам больше никогда не пришлось оглядываться назад. Если я открою его… иллюзия исчезнет навсегда. Мы больше никогда не обретем покой.

Я остановилась прямо за его спиной, достаточно близко, чтобы ощутить тепло, исходящее от его тела.

— Иллюзия умерла на асфальте той автострады, Аугусто. Вводи код.

Он испустил дрожащий вздох, смиряясь с отсутствием пути назад. Его большие, мозолистые пальцы медленно набрали шесть цифр на клавиатуре.

Бип. Бип. Бип. Бип. Бип. Бип.Звук этой комбинации пробежал по моему позвоночнику необъяснимой дрожью.

Это была дата моего рождения. Безопасность самых мрачных и кровавых тайн этого мужчины полностью зависела от меня.

Тяжелая бронированная дверь открылась с легким скрипом петель. Внутри, под светом желтоватой светодиодной лампы, не было ни пачек банкнот, ни золотых слитков, ни фальшивых паспортов.

Там лежала лишь черная кожаная сумка, поверх которой покоился старинный ключ, тяжелый и чугунный.

Ключ выглядел средневековым: грубый, с краями, тронутыми ржавчиной. Он резко контрастировал с нашим ультрасовременным домом, напичканным биометрическими системами и цифровыми кодами.

Это был ключ от Красной двери.

Аугусто взял железный ключ и повернулся ко мне, но не протянул его сразу. Он держал ключ на раскрытой ладони, его темные глаза впились в мои, словно он предлагал чашу с ядом.

Я протянула руку и взяла ключ. Железо было невероятно холодным, а его вес был достаточен, чтобы превратить его в оружие.

— Покажи дорогу, — сказала я, сжимая металл в пальцах.

Мы спустились по лестнице на первый этаж в гробовом молчании. Каждый шаг по стеклянным ступеням, казалось, отдавался эхом во всем доме, возвещая о конце наших тайн. Я шла впереди, сжимая ключ с такой силой, что его зубцы оставляли болезненные следы на моей ладони.

Мы пересекли идеально убранную столовую, безупречную мраморную кухню и направились в узкий коридор позади кухни.

Освещение здесь было скудным, намеренно тусклым. В самом конце Красная дверь возвышалась, словно предупреждение о жестокой опасности. Дерево, окрашенное в этот кровавый оттенок, словно поглощало остатки света в комнате.

Я остановилась перед ней. Латунная ручка была тусклой, состаренной временем, а замок напоминал темную глотку, готовую поглотить меня заживо.

— Там внизу никого нет, — прошептал Аугусто, его дыхание коснулось моего плеча.

Он был так близко, что я ощущала напряжение, исходящее от всего его существа.

— Это не то, что ты себе представляла сначала. Я не мучитель, Катарина.

— Знаю, — ответила я, едва переводя дыхание, не отрывая взгляда от грубого дерева. — Я уже поняла, что комната с хирургическими инструментами на верхнем этаже была моей скотобойней.

— То, что скрывается здесь, внизу, — совсем иного рода.

Я вставила железный ключ в замок. Он вошел с трудом: скрежет металла о металл требовал усилия, и мне пришлось надавить.

Двумя руками я повернула ключ.

Клац.Звук отпирающегося механизма прозвучал мощно, тяжело и бесповоротно. Самый простой и примитивный замок во всем доме скрывал величайшее чудовище, которое мы прятали друг от друга.

Я толкнула дверь. Петли заскрипели протяжным, пронзительным стоном. Здесь не было ни датчиков движения, ни автоматического освещения. Бетонная лестница без перил спиралью уходила вниз, в непроглядную тьму, — вглубь недр дома.

Резкий запах мгновенно окутал меня. Это были не те медные ароматы гнилой плоти, хлорки или засохшей крови, которых я опасалась.

Пахло сухой плесенью, старыми бумагами, пылью и типографской краской. Запахом забытых архивов.

Я ощупала влажную шершавую стену рядом с дверью, пока не нащупала пластиковый выключатель.

Нажала на него.

Три промышленные неоновые лампы на потолке подвала судорожно заморгали, прежде чем загореться с ровным, пронзительным гулом. Они залили пространство белым, резким, клиническим светом, не оставив тени ни в одном углу.

Медленно я начала спускаться по бетонным ступеням,

Аугусто последовал за мной, захлопнув за нами Красную дверь. Глухой стук дерева о косяк окончательно отделил нас от роскошного дома наверху. Здесь, под землей, вся роскошь испарялась, уступая место правде.

Я достигла подножия лестницы, и на целую секунду сердце замерло.

Я ожидала увидеть сочащуюся влагой темницу. Мрачную камеру с цепями, замурованными в стены. Но подвал оказался огромным, почти таким же просторным, как гостиная наверху.

И он был увешан от пола до потолка неопровержимыми доказательствами моей психопатии.

Ни один участок стены не остался пустым. Голый бетон скрывался под гигантскими пробковыми щитами и магнитными белыми досками. Каждый квадратный сантиметр был тщательно покрыт фотографиями, географическими картами, заламинированными газетными вырезками — все это соединялось навязчивой сетью красных нитей, связывающих лица с адресами.

В центре тяжелые металлические столы прогибались под грудами папок из крафт-бумаги, рядом стояла промышленная шредер-машина. Это было вовсе не логово какого-то дилетанта-убийцы. Это был командный центр элитной операции по сокрытию следов.

С ногами, тяжелыми словно свинец, я сделала нетвердый шаг к ближайшему пробковому щиту — тому, что стоял у самой лестницы.

Центральный снимок, увеличенный до размеров плаката, изображал мужчину лет пятидесяти в сером костюме.

Надменные черты лица. Тот самый мужчина из моих воспоминаний на автостраде.

Мой взгляд замер на заголовке газетной вырезки, пришпиленной рядом с его лицом и обведенной красным фломастером: «Прокурор республики исчез при выходе из здания суда».

Желудок резко перевернулся.Прокурор.Я убила прокурора.

Затаив дыхание, я продолжила изучать доску.

Вокруг газетной вырезки раскинулись десятки других документов: банковские выписки, подсвеченные флуоресцентным желтым маркером. Украденные фотографии прокурора, входящего в захудалые мотели в компании девушек с чересчур юным видом.

К ним добавлялись синие стикеры с четким, уверенным почерком Аугусто: «График полицейских патрулей», «Мертвые зоны камер на платных дорогах», «План уничтожения автомобиля».

Но то, что заставило меня зажать рот обеими руками, сдерживая приступ тошноты, располагалось внизу панели.

Полароидные снимки с места преступления. Темная автострада, застывшая в свете вспышки. Зернистый асфальт, испачканный огромной черной лужей. И точно в центре… фотография тела.

Лицо прокурора было неузнаваемым, жуткое нагромождение раздробленных костей, изорванной плоти и запекшейся крови. Тотальные разрушения, которые нанес его черепу мой балонный ключ.

А рядом с этим конкретным фото — стикер от Аугусто: «Угол удара чрезвычайной силы. Риск разлета ДНК в радиусе двух метров. Обязательно использовать промышленный растворитель на асфальте».

Аугусто не нужно было оправдываться. Стена кричала о правде.

Он не просто скрывал мои следы — он изучал их под клиническим углом, чтобы гарантировать мою безнаказанность.

— Зачем ты сохранил все это? — шепот сорвался с моих губ, хрупкий и испуганный. — Это же неопровержимые улики.

— Потому что, если однажды полиция решит возобновить расследование, мне нужно будет держать все переменные под рукой, чтобы состряпать новую, насквозь фальшивую ложь, — голос Аугусто прозвучал за моей спиной, глухой и пронизанный могильным спокойствием.

Он не сделал ни шагу. Остался у подножия лестницы, глубоко засунув руки в карманы, просто наблюдая за крушением моего мира.

Я оторвала расширенные глаза от доски с прокурором и пошатнулась в сторону, чувствуя, как спертый воздух подвала сдавливает легкие.

Следующая панель не выделяла какой-то один портрет — их было три.

Три разных мужчины: двое бизнесменов и пожилой мужчина, которого я узнала по местным политическим репортажам на телевидении. Вокруг них раскинулась та же навязчивая паутина связей. А в нижней части доски… полароидные снимки их тел.

Политик был изображен в чем мать родила, привязанный к металлическому стулу серебристым скотчем, с грудью, вскрытой хирургическим разрезом, идеально вертикальным и точным. Он повторял тот ложный флешбек, который породил мой разум, когда я обнаружила комнату с медицинскими инструментами наверху.

Это была не галлюцинация, вызванная страхом перед Аугусто. Это было подавленное воспоминание.

Я расчленяла его, лоскут за лоскутом, пока в нем еще теплилась жизнь.

Другой мужчина был неузнаваем, обуглен до костей и скорчен в позе эмбриона внутри расплавленного багажника роскошного седана. А на картонной папке рядом можно было прочесть: «Обвинялся в торговле людьми. Дело закрыто за отсутствием доказательств».

В конце концов мои ноги подкосились.

Я рухнула на колени на холодный бетон с глухим звуком, будучи не в силах больше выдерживать вес собственной чудовищности.

Схватила голову обеими руками, сжимая череп, зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули мириады звезд, но образы не исчезали.

Они выжигались раскаленным железом в моем мозгу, рассыпая в прах последние осколки образа беззащитной жертвы, за которую я себя принимала.

Речь шла не об одной вспышке насилия на автостраде, продиктованной самообороной. Я была серийной убийцей.

Методичной и безжалостной хищницей. А эти бетонные стены стали галереей моих зверств.

Я услышала торопливые шаги Аугусто. Он опустился на колени на бетон за моей спиной и заключил мое дрожащее тело в свои мощные объятия, прижав мою спину к своей груди.

Его трехдневная щетина царапала мое ухо, пока он сжимал меня в отчаянной хватке, изо всех сил пытаясь не дать моему рассудку разлететься на осколки.

— Ты выслеживала неприкасаемых, Катарина, — прошептал он надтреснутым голосом, умоляя меня найти во всем этом хоть какой-то смысл. — Ты изучала дела в суде и видела, как худшие стервятники выходят на свободу оправданными. Ты говорила, что сама свершишь правосудие. Я в это поверил. Убедил себя, что покрывать тебя — дело высшей справедливости.

— Я не олицетворяла справедливость! — закричала я, разрывая легкие, вырываясь из его рук, по моим щекам струились слезы чистого ужаса.

Я протянула дрожащий палец к снимку с расчлененным мужчиной на стуле.

— Посмотри, что я с ним сделала! Справедливость — это гнить в камере! А это — чистый садизм! Я кромсала людей на куски и получала от этого чудовищное удовольствие!

Последняя правда сорвалась с моих губ, словно яд. Теперь я больше не могла обманывать себя. Эйфория на автостраде, неудержимое возбуждение во время нападения, ледяное хладнокровие, когда я душила его несколько часов назад… жестокость не была отклонением.

Это была моя истинная сущность.

Аугусто еще крепче сжал объятия, сдавливая меня так, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, и мы заплакали вместе в безмолвном рыдании.

— Дело прокурора…, — продолжил Аугусто приглушенным голосом у моей кожи, — он был хищником худшей породы. И ты прикончила его, как собаку, прямо на той дороге. В тот вечер, когда ты позвонила мне, вся в крови, ты смеялась

Я застыла в его объятиях, словно окаменев.

— Ты умоляла меня, стоя на коленях на асфальте восемь месяцев назад, стать твоей клеткой, — продолжил он дрожащим голосом. — И я поклялся ею стать.

Моя темница вовсе не должна была наказывать. Этот ультрасовременный дом возвели как святилище, чтобы оградить остальной мир от меня.

Аугусто разрушил собственную жизнь: стал соучастником чудовищных убийств, погубил свою душу, стирая следы моих преступлений, смирился с ежедневным унижением — с ролью презираемого надзирателя… И все это лишь ради того, чтобы не дать мне погрузиться в собственные бездны и избежать смертельной инъекции.

Я медленно повернула лицо, мои губы едва коснулись его щеки, влажной от слез.

Взгляд, которым он на меня смотрел, — покорный, опустошенный и безумно страстный, — позволил мне в полной мере осознать безумие, пожиравшее нас обоих.

Мы вовсе не были стереотипной парой похитителя и его жертвы. Мы были двумя хищниками, запертыми в одной клетке.

— Сколько, Аугусто? — прошептала я ледяным тоном, нарушая погребальную тишину подвала. — Сколько панелей в этой комнате?

Он сомкнул веки, с трудом сглотнув. Казалось, температура в подвале упала на десять градусов, прежде чем он произнес окончательный приговор.

— Семнадцать, Катарина. И я смыл кровь с каждого из них ради тебя.

Ледяной бетон подвала, казалось, высасывал из моего тела каждую частицу тепла, но слезы, еще мгновение назад заливавшие лицо, внезапно высохли.

Влага испарилась с щек, оставив кожу натянутой и холодной.

Аугусто по-прежнему стоял на коленях за моей спиной, сжимая меня в своих мощных мускулистых руках — так, словно я была карточным домиком, готовым рухнуть от малейшего дуновения ветра.

Его массивная грудь вздымалась хаотично, а горячее дыхание, полное отчаяния, обжигало шею.

Он оплакивал гибель моей невинности. Оплакивал смерть той хрупкой, страдающей амнезией и охваченной ужасом женщины, которую он последние месяцы оберегал с чрезмерным рвением, с помощью лжи и успокоительных.

Но пока мой взгляд скользил по десяткам разбросанных фотографий, заламинированным газетным вырезкам и навязчивой паутине красных нитей и лент, покрывавшей стены этого зловещего архива, в моем сознании включился какой-то темный механизм.

Чувство вины — эта удушающая, подавляющая, животная паника от осознания себя серийной убийцей с коллекцией из семнадцати жертв — начало ослабевать.

Это напоминало резкий отлив во время затмения, который оставлял после себя лишь влажный песок, тину и острые рифы морского дна.

Ужас от превращения в чудовище не исчез по мановению волшебной палочки, он был попросту сметен древним, глубинным и совершенно ошеломляющим чувством.

Благодарностью.

Я уперлась обеими руками в пыльный пол и резко поднялась, разом разорвав объятия Аугусто.

— Катарина… — хрипло прошептал Аугусто, его голос дрожал и был полон паники.

Его большие руки повисли в воздухе, пальцы слегка подрагивали, готовые подхватить меня, если я вдруг потеряю сознание или рухну.

Но мои ноги держали меня твердо. Жалобная дрожь, бившая в колени, просто-напросто исчезла.

Мои суставы теперь казались закаленными в стали.

Я выпрямилась во весь рост и неторопливо, расчетливо разгладила темную ткань джинсов. Мой позвоночник распрямился позвонок за позвонком, подбородок поднялся — я приняла царственную, надменную, неумолимую позу.

Застоявшийся, влажный воздух подвала наполнил мои легкие до краев. И по какой-то непонятной причине, которая заставила бы обычного человека содрогнуться и вывернуться наизнанку, запахи плесени, старых бумаг, пыли и запекшейся крови, исходившие от снимков, показались мне самым пьянящим и изысканным ароматом из всех возможных.

Я шагнула вперед — размеренно и бесшумно — к одному из огромных щитов, расположенному дальше всего от бетонной лестницы.

Очевидно, это было самое старое дело: об этом говорили пожелтевшие листы крафт-бумаги и ветхость газетных вырезок, которые Аугусто прикрепил сюда.

Главная фотография изображала шестидесятилетнего мужчину с безупречно уложенной седеющей шевелюрой, в дорогом костюме, стоившем, без сомнения, как небольшой автомобиль, с неизменной самодовольной ухмылкой перед объективом.

Я узнала его с первого взгляда, не из своей нынешней бесплотной жизни, а через воспоминание, всплывшее из лабиринтов моего мозга, как раздувшийся утопленник, поднявшийся на поверхность чернильного озера.

Это был промышленный магнат. Человек власти, глубоко замешанный в масштабной сети международной торговли женщинами и несовершеннолетними.

Правоохранительные органы никогда не могли его поймать.

Он подкупал судей, запугивал свидетелей смертельными угрозами и устранял судебно-медицинские улики с той же легкостью и элегантностью, с какой заказывал коллекционное шампанское.

Он был живым Богом.

Мои пальцы, теперь твердые и лишенные малейшей дрожи, погладили шершавые края снимка. Вспышка. В душном воздухе повисли запахи сырости, мочи и ржавчины.

Я стою в заброшенном ангаре далеко за чертой города — там, куда не долетает эхо до чужих ушей. Желтоватый, бледный свет одинокой лампочки, качающейся на проводе, освещает лишь центр этого пещерного пространства. Элегантно одетый мужчина прикован к металлическому стулу, вмурованному в пол.

Его дорогие одежды изодраны и перепачканы грязью. Его надменное лицо, прежде украшавшее обложки экономических журналов, теперь блестит от пота, слез и невыразимого ужаса.

Он скулит. Богатейший, неприкасаемый магнат, разрушивший сотни жизней без малейших колебаний, теперь хнычет и пускает слюни, как жалкий, перепуганный ребенок.

Он предлагает мне баснословные суммы. Обещает миллионы на офшорных счетах, особняки, роскошные автомобили, драгоценности невероятной стоимости.

Клянется всеми святыми, что больше никогда не поднимет руку на кого-либо, лишь бы я освободила его от оков.

Я стою перед ним как каменная стена. Смотрю на него. Не испытываю ни капли отвращения к его бесстыдной лжи. Не чувствую ни малейшей жалости к его слезам агонии. Я ощущаю себя колоссальной. Как титан.

Смотреть на этого выскочку, который считал себя абсолютным властелином вселенной, а теперь превратился в дрожащую, униженную лужицу у моих ног, — это наполняет мои вены таким нереальным, таким электризующим и ослепительным восторгом, что он становится почти физически невыносимым.

— Твои деньги здесь не имеют силы. Твое имя ничего не стоит во тьме, — мой собственный голос эхом отдается в памяти: ледяной, бархатистый и властный, рассекающий его причитания, как лезвие бритвы.

Я достаю охотничий нож, его лезвие мерцает в тусклом желтом свете.

— Здесь я — единственный закон. И я выношу тебе приговор.

Я моргнула, резко выброшенная в настоящее: механический гул неоновых ламп подвала заглушил приглушенные крики и звук крови, стекающей на бетонный пол в моих воспоминаниях. Я отвернулась от его

Клинические надрезы дьявольской точности — я сделала их, пока его сердце еще билось.

Шедевр человека, движимого не слепой яростью, а методичным, тщательно выверенным садистическим наслаждением.

Правда ударила меня в живот, но вместо боли подарила чистое экстатическое наслаждение.

Я убила этого человека не из моральной праведности. Маска «мстительницы» была лишь прикрытием, фальшивым фасадом, который я создала, чтобы дать волю чудовищу, дремавшему во мне, и при этом сохранить облик успешной женщины.

Я убила его просто потому, что захотела.

Я сделала это, потому что лишить его высокомерия и заменить его смертельным ужасом вознесло меня на вершину того, что смертная женщина может испытать в плане божественности.

Право решать, жить или умереть, — самый смертоносный и опьяняющий наркотик из всех.

И я полностью его приняла.

Я перешла к следующему щиту. Банкир. Затем к следующему. Местный сенатор, избежавший обвинений в педофилии.

Девятнадцать портретов на этих стенах (семнадцать из них — мои жертвы, плюс прокурор с автострады, которого я изувечила баллонным ключом). Каждое лицо на этих стенах дарило мне мгновенный, мощный выброс моего наркотика.

А Аугусто, мой возлюбленный надзиратель, собрал, замаскировал и прикрыл все это ради меня.

— Ты больше не плачешь, — его голос нарушил мертвую тишину подвала, дрожащий, звучавший в нескольких шагах за моей спиной.

Я медленно повернула голову, волосы скользнули по плечам.

Аугусто все еще стоял у лестницы, но выпрямился.

Его лицо представляло собой неразборчивую картину, где смешались невротическая одержимость, психологический ужас и безграничное восхищение.

Он уловил едва заметную перемену в моей осанке. Стал свидетелем того рокового мгновения, когда моя уязвимость испарилась в ледяном воздухе, уступив место первобытной тьме, вновь заявившей свои права в моих глазах.

Я сделала шаг в его сторону.

— Ты говорил там, на асфальте, что возвел эту бронированную крепость, чтобы защитить меня от самой себя. — Звук моего голоса отразился от звукоизоляции подвала и больше не напоминал жалобные стоны потерявшейся женщины, а походил на медленное, ядовитое шипение кобры, готовящейся броситься на добычу. — Ты утверждал, что моя жажда крови взяла верх над всем остальным. Я убила того прокурора на автостраде не потому, что он заслуживал божественного возмездия, а просто потому, что он встал на моем пути и угрожал раскрыть мою тайну.

Аугусто сглотнул. Его оборонительная поза ослабла, широкие плечи поникли.

— Это чистая правда. Ты окончательно распрощалась со своим моральным компасом, Катарина. Ты променяла романтический идеал мстительницы на грубое наслаждение убийством. И в тот вечер ты до смерти перепугалась. Вся в крови, ты со слезами умоляла меня стать твоим надзирателем, пока ты не сорвалась и не набросилась на первого встречного.

Я остановилась меньше чем в метре от него и склонила голову, разглядывая с ног до головы этого великана, который продал свою душу, выбросил безупречную репутацию на помойку и разрушил собственное душевное равновесие, чтобы стать цербером моего личного ада.

Мастерство Аугусто в кибернетике и судебной медицине, помноженное на его олимпийское хладнокровие, внушало уважение. Он был идеальным сообщником.

Провидческим чистильщиком. Совершенным рабом на службе у такого поврежденного разума, как мой.

Я неторопливо подняла правую руку. Мои горячие пальцы скользнули вдоль его сжатой челюсти, лаская шершавую кожу с показной нежностью, которая так не вязалась с окружавшей нас бойней.

Он закрыл глаза от моего прикосновения и глубоко выдохнул, отдаваясь целиком и полностью моей губительной ауре.

— Я не жалею ни об одном из них, Аугусто, — прошептала я. Приговор сорвался с моих губ бесповоротно и окончательно.

Он тут же распахнул глаза. Шок взорвал его темные зрачки, словно витрину, разлетевшуюся на осколки.

— Что? — выдохнул он надтреснутым голосом, черты его лица исказились от растерянности и отчаяния.

— Глядя на эти доски на стенах… вглядываясь в изувеченные тела, кровь с которых ты смыл и которые ты ради меня предал земле…

Мои губы растянулись в ледяном оскале, той самой макиавеллиевской ухмылке, что застывала на моем лице в тот дождливый вечер на автостраде.

— У меня нет ни тени сожаления. Я не испытываю ни малейшего отвращения к тому, что сделала с их плотью, костями и жалкой жизнью. Единственное, в чем я признаюсь глубоко внутри… так это в том, что слишком долго скрывала, насколько мне это нравилось, насколько я ликовала, совершая все эти деяния.

Могучее тело Аугусто застыло. Его дыхание прервалось.

Он едва заметно отпрянул, задыхаясь, словно пораженный самим воплощением дьявола.

Но он не отступил к лестнице. Не сбежал.

Его корни слишком глубоко переплелись с моими, чтобы когда-либо подняться на поверхность и вновь увидеть дневной свет.

— Катарина, умоляю тебя… — взмолился он, его голос надломился от горя. — Мы же договорились, что это прекратится раз и навсегда. Дом — наше убежище. Там, наверху, мы ведем спокойную, безопасную жизнь.

— Дом — наше охотничье ложе, — поправила я непререкаемым тоном. Моя рука скользнула с его челюсти на затылок, пальцы погрузились в темные волосы, вынуждая его склонить голову и встретиться со мной взглядом. — Ты проделал безупречную, хирургически точную работу, любовь моя. Ты собрал все данные, стер улики, избавился от тел и купил молчание полиции. Ты вел себя как верный сторожевой пес, но допустил одну колоссальную ошибку.

— Какую? — выдохнул он, завороженный хладнокровием, с которым я говорила о столь чудовищных вещах.

— Ты вообразил, что с помощью таблеток сможешь подавить мою истинную природу, — отрезала я, губы коснулись мочки его пылающего уха.

Я почувствовала, как его огромное тело содрогнулось с головы до ног, прижавшись к моей груди.

— Убийственный инстинкт не излечивается. Клиническая психопатия не лечится пилюлями, подмешанными в еду, и не стирается искусственной амнезией в уютной постельке с египетским хлопком. Ты лишь погружал ее в летаргию. А сорвав замок с Красной двери сегодня утром… ты попросту выпустил кракена из клетки.

Он опустил веки и склонил голову. Это было формальное признание его морального поражения.

Он с треском провалился в попытке оградить меня от моих собственных демонов, но его капитуляция перед моим безумием была безоговорочной.

Он любил меня в моем худшем проявлении: чудовищной, поврежденной, кровожадной, смертоносной.

— Чего ты ждешь от меня? — спросил он. Его голос звучал безжизненно и покорно.

Безжалостный магнат превратился в расчлененную марионетку в моих руках.

Я высвободилась из его объятий, не отрывая от него взгляда, и указала пальцем на лестницу:

— Запри вход наверху. Изнутри.

Я направилась к массивному металлическому столу, стоявшему в центре и залитому резким светом потолочных неоновых ламп. На нем валялись снимки с моей последней охоты — фотографии прокурора с раздробленным лицом.

В тот момент, когда Аугусто спускался вниз и замер в полумраке, оценивая меня взглядом, в котором смешались благоговение и ужас, густая, липкая, жгучая волна затопила низ моего живота.

Эйфория откровения сплеталась с жестокостью увиденных сцен.

Мой разум, искаженный и развращенный, больше не проводил границы между упоением властью и чувственным возбуждением. Созерцание своих трофеев, вид масштабов разрушений, которые я устроила, воспламеняло мою кровь, как ни одна сладостная ласка не смогла бы.

Запах смерти, пропитавший папки, действовал на меня как смертельный афродизиак.

Я остановилась перед столом. Мое дыхание участилось, стало прерывистым. Давление джинсовой ткани на бедрах внезапно показалось мне пыткой.

Левой рукой я расстегнула металлическую пуговицу на талии — звук молнии, разорвавшей тишину подвала, прозвучал оглушительно.

Я не отрывала глаз от изображения изувеченного трупа на металлическом столе. Жестокость моего творения возводилась в ранг великого искусства. Моего искусства.

Я скользнула пальцами правой руки внутрь своих джинсов, преодолев резинку нижнего белья.

Возбуждение уже достигло предела. Одно лишь осознание глубины моей извращенности погружало меня в пучину влажной распущенности.

Я прижала два мокрых пальца прямо к клитору, резкость прикосновения вырвала из груди гортанный вздох.

Стоны моего наслаждения отражались от армированного бетона, бесстыдно сливаясь с непристойностью окружающего пейзажа.

Аугусто, застывший в нескольких метрах от меня, резко вдохнул. Он широко распахнул свои темные глаза, первое изумление сменилось внутренней уверенностью: он воочию наблюдал свадьбу смерти и плотского наслаждения, союз моего убийственного инстинкта и телесного выхода.

Я даже не удостоила его взглядом — в этом не было нужды. Я точно знала, что он не пошевелит и пальцем.

Он был парализован шоком и порочным восторгом от того, что видит, как я упиваюсь собственными злодеяниями.

Я начала медленные, гипнотические, тяжелые движения на своем клиторе. Кончиками пальцев левой руки коснулась глянцевой поверхности фотографий, разбросанных по столу. Проводила пальцами по извилистым линиям кровоподтеков на снимке с автострады, в то самое мгновение, когда правая рука увеличила темп.

Тело пылало. Ощущение воплощения Великого Жнеца пронизывало каждый нерв. Я воскресила в памяти образ баллонного ключа в моих руках, жестокость удара.

Треск раздробленной кости. Безумный взгляд жертвы за миг до того, как свет навсегда погас в ее глазах.

Каждое воспоминание о насилии действовало как бочка бензина, выплеснутая на пламя в моей душе.

Я шире раздвинула ноги и твердо уперлась в пол, погружая в себя два пальца в такт дьявольскому ритму, задаваемому большим пальцем на клиторе.

Постыдный звук моих ласк пронзил погребальную тишину подвала, нахально отражаясь от бетонных стен.

— Катарина… — задыхаясь, взмолился Аугусто.

Он сделал полшага вперед, сжав кулаки по бокам.

Его тянуло броситься ко мне, овладеть мной, слиться с моим безумием, но сила сцены приковывала его к месту, делая бессильным наблюдателем моего самодовольства и эгоцентричного безумия.

— Не шевелись, — прошипела я, голос прерывался спазмами наслаждения.

Запрокинув голову и зажмурившись так, что вены на висках готовы были лопнуть, я видела на фоне закрытых век алое мерцание гемоглобина.

Я ускорилась, подпитываемая нездоровой гордостью от принятия своей истинной сущности. О да, я была Бугименом.

Я воплощала ангела-истребителя, которого богачи боялись до дрожи.

Нарастающее напряжение достигло точки невозврата, невыносимая спираль скрутила низ живота, чистое раскаленное пламя. Я резко втянула воздух, таз яростно двигался навстречу собственной руке.

Оргазмическая вспышка поразила меня, словно выстрел в упор.

Резкий, протяжный и хриплый крик вырвался из моей груди, озаряя каждый документ, каждую картину и каждый снимок в этом мрачном склепе.

Мои ноги, ставшие словно желе и грозившие подкоситься, едва держали меня — я вцепилась в металлический стол, чтобы не рухнуть на пол.

Волны экстаза прокатывались вдоль позвоночника, сотрясая тело судорогами, от которых перехватывало дыхание.

Я осторожно вынула пальцы, тяжело дыша, грудная клетка вздымалась в ритме бешеного поршня.

Аромат моих выделений беспечно сливался с затхлым запахом старого подвала.

Я открыла глаза и оценивающе взглянула на Аугусто.

Он стоял на прежнем месте. Его бледное лицо блестело от тонкой пленки пота.

Черные спортивные штаны ничуть не скрывали явного возбуждения, которое вызвал у него этот спектакль.

Он до ужаса боялся моего образа мыслей, и все же его тело молило о том, чтобы принадлежать мне.

Я вытерла липкие пальцы о край свитера, с наслаждением наблюдая, как ткань поглощает следы моего триумфа.

Глядя на него, запертого в собственном одержимом бреду, я вдруг отчетливо осознала: прежняя Катарина — мстительница с большим сердцем, напуганная пленница — была всего лишь миражом.

Теперь я была готова утвердить свое превосходство. Очень скоро период воздержания и безудержное желание уничтожить новую жертву собственноручно вновь постучатся в двери моего сознания. Оставалось лишь оценить, насколько прочен бронированный стеклянный купол этой роскошной тюрьмы, чтобы сдержать пробудившегося зверя.

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов минуло с той ночи, когда мы отперли Красную дверь и я во всей полноте осознала свой кровавый послужной список, запечатленный на бетонных стенах подвала.

Первая фаза после этого откровения была пронизана слепой, почти наркотической эйфорией. Сама мысль о том, что я хожу по этому стеклянному дому, полностью осознавая свои смертоносные способности, наполняла меня скрытной и мрачной надменностью.

Амнезия была словно жалкий туман; прозрение же, напротив, походило на вспышку прожектора. Я чувствовала себя непобедимой. Но, как и у любого тяжелого наркотика, попавшего в кровь, эффекты первоначального «кайфа» начали угасать, и когда эйфория испарилась, ее место заняла гнетущая, удушающая тень ломки.

Голод.

Это был вовсе не аллегорический голод. Это была настоящая физическая мука, острая, непрекращающаяся, берущая начало у основания шеи, разливающаяся по плечам и доходящая до кончиков пальцев.

Мои руки нестерпимо зудели. Едва заметная, но непрерывная дрожь овладела запястьями, будто мышцы и сухожилия вопили от голода, требуя веса оружия, рукоятки охотничьего ножа или звука кости, разлетающейся при ударе о сталь.

Я мерила шагами гостиную, босые ноги скользили по ледяному кафелю, и смотрела, как проливной дождь барабанит по массивным панорамным окнам дома.

Лес снаружи превратился в океан темной листвы и искаженных силуэтов. Мое

Раньше я вглядывалась в эти деревья, испытывая агонию зверя в клетке, молящего о свободе. Теперь же я ощущала ярость льва за решеткой, следящего за газелями, резвящимися по ту сторону вольера.

Высокотехнологичное жилище моего мужа, с его множеством тройных замков и камер наблюдения, больше не было моим донжоном.

Оно превратилось в подобие зоопарка, и моя проклятая клетка стремительно сжималась.

— Катарина.

Я резко остановилась, вонзив ногти в ладони с такой яростью, что они грозили прорвать кожу. Медленно повернула голову на звук голоса.

Аугусто стоял в проеме между гостиной и кухней.

На нем были черные, как смоль, брюки от костюма и угольно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими жилистые предплечья, покрытые тонкими темными волосами.

На лице читались следы трехдневной щетины.

Ему не нужно было спрашивать о моем состоянии. Он знал. Он читал мое тело, как открытую книгу, написанную на его родном языке.

Темные, проницательные глаза моего мужа сканировали мою нервозность, походку хищника, пустой и остекленевший взгляд, который я бросала на внешний мир.

— Ты пропустила все приемы пищи сегодня, — произнес он глухим, идеально выверенным голосом, в котором, однако, чувствовалось ощутимое напряжение.

Он переступил порог комнаты.

— Ужин стоит на столе нетронутым уже почти два часа.

— Аппетита нет, Аугусто, — прошептала я, звук вырвался из горла с надрывом, почти напоминавшим первобытное рычание.

Я отвернулась от панорамного окна и направилась к нему, остановившись меньше чем в метре. Из-за разницы в росте мне пришлось поднять подбородок, чтобы выдержать его взгляд, но в моей самоуверенности не было ни капли покорности.

Атмосфера между нами стала тяжелой, электрической, заряженной угрозой.

— Я прекрасно это понимаю, — ответил он, его голос стих до хриплого шепота, а дыхание коснулось моего лица.

Он не отступил ни на шаг.

— Я знаю этот взгляд наизусть, Катарина. Это тот самый взгляд, который был у тебя за неделю до расправы над прокурором на автостраде. Тот самый непроницаемый, хищный взгляд, что оживал в тебе, когда ты проводила бессонные ночи, изучая папки с материалами дел, выбирая следующую цель.

Я изо всех сил зажмурилась и испустила долгий дрожащий вздох, ощущая, как трещина моей психопатии прожигает вены. Точность, с которой он наносил на карту мою темную сторону, одновременно тревожила и дарила какое-то извращенное утешение.

Притворяться перед ним не имело смысла. Мне больше никогда не придется надевать маски в присутствии Аугусто.

— Мои руки нестерпимо чешутся, Аугусто, — призналась я отчаянным шепотом, подняв обе ладони между нами, демонстрируя неудержимую дрожь бледных пальцев. — В голове стоит гул, который никак не утихнет. Я закрываю глаза — и вижу красное. Запах меди ударяет в ноздри. У меня животная потребность… Мне необходимо действовать, иначе я разнесу вдребезги всю эту стеклянную стену голыми руками, просто чтобы ощутить, каково это — что-то сломать!

Я вновь открыла глаза: слепая ярость бушевала в моих расширенных зрачках. Я была на грани взрыва.

Жестокость кипела во мне, как едкая щелочь, разъедая внутренности и требуя выхода. Если бы он осмелился попытаться обнять меня, успокоить или обуздать, я бы вцепилась ему в яремную вену всеми зубами.

Аугусто этого не сделал. Он не произнес ни одного фальшивого утешительного слова, не попытался пробудить давно умершую мораль.

Он лишь поднял свою широкую горячую ладонь и крепко сжал мои дрожащие пальцы, опуская мою руку.

Его прикосновение подействовало как якорь, брошенный в центр циклона.

— Я поклялся быть твоей тюрьмой, — прозвучал его голос, бездонный, непоколебимый, словно эхо набата, пробивающееся сквозь бурю.

Он пронзил мою душу взглядом своих черных глаз, в которых мерцала пугающе интенсивная, извращенная преданность.

— Но я также поклялся никогда не дать тебе сойти с ума здесь, внутри. Я не позволю голоду поглотить тебя целиком, Катарина.

Выражение его лица застыло. Упрямство, отпечатавшееся на чертах моего мужа, не имело ничего общего с бегством, оно напоминало решимость камикадзе, готового броситься под несущийся поезд, чтобы не дать ему сойти с рельсов.

Он не ослабил хватки. Аугусто резко развернулся и направился к лестнице, влача меня за собой твердым, непререкаемым шагом.

— Куда мы идем? — выдохнула я, едва поспевая за его огромными шагами по стеклянной лестнице, почти спотыкаясь на собственных ногах.

— Насытить тебя, — был его единственный ответ.

Мое сердце хаотично заколотилось в грудной клетке. Адреналин парализовал чувства.

Мы поднялись на второй этаж и свернули в узкий коридор, в противоположном направлении от наших личных апартаментов. Освещение здесь обеспечивали ряды бледных светодиодов, тянувшихся вдоль плинтусов.

Аугусто резко остановился перед массивной серой металлической дверью в конце коридора. Зал с инструментами. Мой личный забойный цех.

Та самая комната, которая неделю назад заставила меня выблевать душу от ужаса, когда я решила, что имею дело с серийным убийцей.

Он повернул ручку. Дверь поддалась с тяжелым металлическим щелчком.

Душные, химические запахи эфира, хлорки и нержавеющей стали ударили в ноздри, как апперкот прямо в лицо. Гул в голове, не дававший мне покоя, оборвался в долю секунды. Этот аромат был моим детонатором.

Это был запах дома.

Промышленные неоновые лампы мигнули и выбросили безжалостный больничный свет, не оставлявший ни единой тени. Пол полностью скрывала толстая пластиковая пленка. На перфорированных панелях, покрывавших стены, с торжественным величием расположился мой хирургический арсенал: сверкающие скальпели, ножи для разделки мяса, массивные щипцы и катушки серебристого скотча. А в центре, под прожекторами, сияла огромная секционная столешница из нержавеющей стали.

Я вошла в комнату размеренным шагом, почти паря, затаив дыхание. Рана в моем теле превратилась в острое, раскаленное ожидание. Аугусто толкнул тяжелую дверь и резким движением задвинул внутренний засов.

Щелчок замка гарантировал полную изоляцию от остального мира.

Здесь никто не услышит наших шепотов.

Я развернулась, и сомнение блеснуло в глубине моих хищных зрачков. Никто не был привязан к этому столу. Мы не привели сюда свежую плоть.

Я не понимала, какой метод он собирается использовать, чтобы утолить мой голод, когда комната пуста.

Объяснение не потребовало слов.

Аугусто подошел к краю стола. Не отрывая от меня взгляда, он поднес руки к пуговицам своей серой рубашки.

Одну за другой он расстегивал перламутровые пуговицы методичными, почти хирургическими движениями, позволив ткани соскользнуть с широких плеч и отбросил дорогую рубашку в угол накрытой пленкой комнаты.

Затем он расстегнул брюки, избавился от них так же легко, как и от обуви, и предстал передо мной в полной наготе под клиническим светом комнаты для забоя.

широкий выступающий торс, рельефные мышцы пресса, сетка тонких шрамов от давних стычек, которые он когда-то скрывал, и желтоватый след от моего собственного укуса на плече — реликвия моей последней вспышки насилия.

Он возбудился до предела, эрекция была напряженной и болезненной, выдавая порочное восхищение, которое пробуждал в нем смертельный риск этой запертой комнаты.

Он взобрался на секционный стол. Поверхность из нержавейки была ледяной, но Аугусто даже не вздрогнул.

Он лег на спину, ладони по бокам от тела, подставив свою огромную обнаженную грудь беспощадному лучу неоновых ламп. Подставив собственную плоть зверству своей жены.

В горле у меня пересохло. Кислород покинул легкие.

Абсолютное самопожертвование, разворачивавшееся у меня на глазах, обладало силой, бесконечно превосходящей любое убийство, которое мне доводилось совершить.

— Аугусто… — прошептала я, голос перехватило смесью потрясения и такого животного возбуждения, что оно подкосило меня. — Что ты делаешь?

Он повернул голову на холодном металле, чтобы пронзить меня взглядом. В его чертах не читалось ни тени страха.

Он был живым воплощением темного фанатизма, добровольного отречения у ног моей чудовищной сущности.

— Я в твоей власти, Катарина, — прогремел его голос в металлической темнице, гортанный, торжественный и непререкаемый. — Моя жизнь принадлежит тебе. Мое тело — твоя игровая площадка. Если тебе нужно что-то разрезать, чтобы не сорваться там, снаружи, — режь меня. Используй мою кожу. Возьми столько гемоглобина, сколько тебе потребуется.

Он не шутил. Это не был пустой блеф, призванный сбить накал.

Он буквально возложил себя на жертвенный алтарь, лишь бы помешать мне совершить непоправимое.

Бремя этой извращенной, психопатической любви обрушилось на меня, как приливная волна, затопив разум потоками вожделения и плотской ярости.

Я направилась к настенному стеллажу с инструментами.

Мои пальцы, еще пять минут назад дрожавшие от ломки, теперь демонстрировали нелепую твердость, их словно подпитала сила тысячелетнего атавизма.

Кончиками пальцев я с легкостью скользнула по ряду хирургических инструментов. Мой выбор остановился на скальпеле среднего размера: с текстурированной металлической рукояткой и безупречно заточенным стерильным лезвием, которое мерцало в свете флуоресцентных ламп.

Ощущение тяжести инструмента в ладони словно идеально гармонировало с чернотой моей души.

Я развернулась, пошла обратно к секционному столу и остановилась рядом с распростертым телом Аугусто.

Он опустил веки и глубоко дышал, полной грудью вбирая воздух. Его обнаженный торс вздымался в ритме, который безошибочно выдавал абсолютную самоотдачу — ту, которой он меня одаривал.

Одной рукой я быстро стянула с себя джинсы, следом — трусики, и резким пинком отбросила одежду в сторону.

Единственной преградой, что еще прикрывала меня, оставался антрацитовый свитер.

Я решительно взобралась на нержавеющую стальную столешницу, незаметно скользнув поверх его мощных бедер. С геометрической точностью опустилась на Аугусто, широко разведя ноги и надежно зажав его фигуру между своими бедрами.

Его влажная и обжигающая кожа — полная противоположность ледяному холоду стола — послала животный озноб вдоль всего моего позвоночника. Его возбужденный член настойчиво прижался к моему обнаженному лобку, вызвав у него глухой стон в момент соприкосновения.

Я прижала левую ладонь к могучей груди Аугусто, ощущая неистовые, яростные, бешеные пульсации человека, готового на все ради моего расположения.

В правой руке я держала скальпель — с мастерством хирурга и хладнокровием палача.

— Посмотри на меня, — приказала я; шипение моего голоса напоминало звук, издаваемый змеей, — тяжелое, исполненное смертоносной власти.

Аугусто открыл глаза, бездна его зрачков поглотила меня целиком.

В расширенных зрачках боролись неистовство и предчувствие агонии.

— Ты действительно уверен в том, что делаешь? — спросила я, медленно опуская вооруженную руку, пока острие заточенного скальпеля не коснулось прозрачной кожи на его левом плече, в волоске над ключицей.

Я не надавливала, лишь давала плотскую предостерегающую метку: вот-вот будет пересечена черта, за которой нет возврата.

— Как только я войду во вкус, Аугусто, я не остановлюсь, пока не насыщусь, — произнесла я. — Я сдеру с тебя кожу заживо.

Он оторвал правую ладонь от металла и вцепился в мое обнаженное бедро, сжимая его с собственническим инстинктом, который нагло противоречил той жертвенной позе, в которой он находился.

— Испей меня досуха, черт возьми, Катарина, — прорычал он; его выверенная речь распалась, выпуская на волю загнанного зверя, таившегося внутри. — Возьми то, что тебе причитается.

Этот карт-бланш сработал как искра в пороховом погребе. Занавес упал перед моими глазами, остальной мир перестал существовать.

Плавным, непрерывающимся движением, с пугающей твердостью я надавила на лезвие скальпеля и нанесла ему вертикальный разрез на коже груди — он начался у левой ключицы и завершился в центре ребер.

Кожа поддалась с головокружительной покорностью. За хирургическим инструментом протянулась тонкая, ровная, алая полоса, изящная и симметричная.

Спустя мгновения темная, пульсирующая кровь хлынула из неглубокой раны, скатываясь, как алая слеза, по предельно напряженным мышцам Аугусто. Он издал глухой, хриплый рык. Челюсти были сжаты, все тело окаменело в гранитной неподвижности под ударом жгучей боли от разреза. Хватка его руки на моем бедре едва не раздробила бедренную кость.

Мучение сорвало с Аугусто налет самоконтроля — от него не осталось и следа. Перед глазами теперь был лишь властный мужчина, склонившийся под натиском своей хищницы.

Вид сверкающей крови, резко контрастировавшей с бледностью кожи под неоновым светом, взорвался в моем сознании, как бомба замедленного действия.

Ощущение ломки исчезло, вытесненное волной первобытного, дикого вожделения.

Я задыхалась так, что, казалось, вот-вот порвутся голосовые связки, голова откинулась назад. Запах свежего железа ударил в ноздри, и низ живота скрутило в яростном спазме страсти.

Крепко обхватив ногами его бедра, я прижалась влажной, пылающей киской к каменной твердости возбуждения Аугусто.

Я подняла сверкающее лезвие, теперь запятнанное кровью, и приложила к его правому плечу, повторяя ритуал с точностью швейцарского часовщика.

Плавным движением я провела скальпелем, вырезая второй, зеркальный след на противоположной стороне его груди.

— О Боже… — выдохнула я, едва переводя дух, и уставилась на кровавый рубец, который только что оставила на теле самого грозного хищника из всех, кого я знала.

Мой муж. Мой пес. Моя жертва.

Умиротворение, наступившее после той ночи, было странным, искаженным, и принадлежало только нам двоим. Сорок восемь часов наш стеклянный дом парил в нереальном спокойствии.

Буря, хлеставшая деревья за стенами, словно не имела права переступать порог наших бронированных ограждений.

Жертва плоти и крови Аугусто сработала как мощное заклятие. Зверь во мне насытился и свернулся

Был вечер вторника. Я сидела на мраморном кухонном островке, болтая босыми ногами, одетая лишь в одну из белых рубашек Аугусто, которая доходила мне до середины бедра. Тонкий египетский хлопок источал его древесный аромат. Аугусто находился по другую сторону стойки, сосредоточенный на сверхтонком экране ноутбука.

На нем были темные спортивные штаны, торс оставался обнаженным. Его широкую мускулистую грудь пересекали две полосы белой марли и медицинского скотча, которые скрывали симметричные глубокие порезы, оставленные моим скальпелем.

Вид этих безупречных бинтов на его загорелой коже вызвал у меня дрожь чистой власти.

Он носил мою метку. Он был моим чистым холстом.

Аугусто яростно стучал по клавиатуре, разбираясь с корпоративными кризисами, названия которых я едва помнила, — играя роль неприкасаемого миллиардера, каким его видел мир. И все же каждые пять минут его черные глаза отрывались от светящегося экрана, чтобы впиться в мое лицо.

В его взгляде не было ни капли высокомерия генерального директора. В нем читалось слепое обожание религиозного фанатика, созерцающего собственный алтарь.

Я поднесла чашку дымящегося кофе к губам, смакуя горечь горячей жидкости, скользящей по горлу. Тишину кухни нарушал лишь стук непрекращающегося дождя по огромным панорамным окнам от пола до потолка. Внешний мир за стеклом казался серо-зеленым и умиротворенным, пока в долю секунды наш рай не разлетелся вдребезги.

Не было ни оглушительного взрыва. Ни драматичного звона разбитого стекла, ни скрипа шин по гравию.

Вторжение началось с ледяного технологического шепота. Мягкая фоновая музыка, лившаяся из встроенных в потолок динамиков, резко оборвалась.

Последовала секунда абсолютной, гнетущей тишины — такой, что у меня перехватило дыхание. Затем низкий, вибрирующий гул бесшумной тревоги запульсировал сквозь пол дома.

Теплые белые огни кухни мигнули один раз, и сразу погасли. В следующее мгновение плинтусы во всех комнатах, контур мраморного островка и ступени стеклянной лестницы утонули в интенсивном красном свете мигающих светодиодов.

Весь дом, казалось, истекал кровью во тьме. Из недр стен донесся гул тяжелых гидравлических моторов.

Я широко раскрыла глаза, завороженная и парализованная, наблюдая, как толстые карбоновые стальные ставни опускаются с потолка, закрывая каждый миллиметр гигантских окон.

Лес, дождь и естественный свет попросту исчезли. Мы оказались заперты в герметичном сейфе.

Аугусто не колебался ни доли секунды. Его преображение было молниеносным. Покорный, обожающий муж растворился в ледяном воздухе, уступив место параноидальному, методичному архитектору, спланировавшему сокрытие семнадцати убийств.

Он смахнул ноутбук резким движением руки — устройство заскользило по мрамору, едва не рухнув на пол. Ладонью Аугусто нанес мощный удар в центр кухонного островка.

Панель, скрытая в камне, опустилась с сухим щелчком, обнажив голографический пульт и три ультратонких монитора наблюдения, которые автоматически развернулись.

Я соскочила со стойкой и бросилась к нему. Багровый свет аварийной подсветки окутывал напряженные, предельно сосредоточенные черты Аугусто. Его челюсть была так сжата, что казалась высеченной из гранита.

Большие пальцы порхали над клавиатурой, проникая в сеть замкнутой системы безопасности, которую он раскинул вокруг нашего владения.

— Что происходит? — спросила я глухим, но твердым голосом.

Первоначальный шок уже смыло едкой, раскаленной адреналиновой волной.

— Кто-то перерезал основное питание на опоре в двух километрах отсюда, — поспешно ответил он, не отрывая взгляда от экранов, транслирующих картинку с ночных и термальных камер, разбросанных по гектарам непролазного леса. — Подземный генератор включился меньше чем за секунду, но запустился протокол принудительной изоляции. Это не упавшее на линии дерево. Разрез чистый. Его сделали вручную.

Мое сердце пропустило удар.

Я приблизилась к мониторам, ощущая исходящее от них тепло. Изображения в черно-бело-зеленой гамме показывали деревья, терзаемые порывами ветра и ливнем. Сначала я не различала ничего, кроме буйства стихии, затем Аугусто переключил режим на термографию.

Центральный экран мигнул. Там, где еще недавно высились обледеневшие стволы хвойных деревьев, возникли три раскаленных ореола — желтого, оранжевого и красного цвета. Тепловые сигнатуры людей. Трое мужчин. Они не бродили вслепую по гравийной дорожке, а двигались тактическим строем, пригнувшись, используя стволы деревьев как укрытие.

Их арсенал можно было опознать даже через тепловизионную камеру: вытянутые прямые силуэты штурмовых винтовок, подвешенных на ремнях.

— Они прошли две первые кованые решетки, не активировав датчиков разрыва, — прошипел Аугусто, в голосе звучала ледяная, расчетливая ненависть. — Либо взломали сигнал, либо нейтрализовали блок периметра. Если их засекли, то только потому, что они наступили на одну из сейсмических пластин, зарытых в грязи у ручья. Им осталось пятьсот метров до веранды.

— Это полиция? — спросила я, ощущая металлический привкус на языке.

Мой разум — разум хищника — тут же начал просчитывать пути отхода, линии огня и мертвые зоны внутри самого дома.

Полиция означала тюрьму. Полиция звучала как конец моего господства.

Аугусто резко увеличил изображение одного из незваных гостей.

— Правоохранительные органы не посылают анонимных наемников перерезать электрические ограждения посреди бури, не предъявив ордер на обыск через мегафон, — отрезал он голосом, пронизанным смертельной срочностью.

Он посмотрел на меня; бездна его черных глаз сверкала в красном свете.

— Они пришли не за тобой, Катарина. Они пришли стереть улики.

— Прокурор, — выдохнула я, реальность обрушилась на меня, как дубина.

Семнадцатая жертва. Промах, из-за которого я пошатнулась.

— Я создал фальшивый цифровой след, намекавший, что он погряз в долгах перед безжалостными ростовщиками и местным картелем — так я обосновал его исчезновение. Полиция попалась на удочку. Пресса тоже, — Аугусто запустил руку в темные волосы, разочарование сочилось из каждой поры его кожи. — Но, похоже, боссы картеля не оценили, что на них повесили убийство, которого они не совершали. Кто-то вышел на след моих финансовых махинаций и отследил взятки, выплаченные экспертам, до подставных компаний, которые я создал. Они нашли дом.

Его безупречная утопия, несокрушимая тюрьма, возведенная, чтобы оградить меня от мира и мир — от моих порывов, была вскрыта. Крошечная брешь в блестящей многомиллиардной архитектуре моего супруга привлекла свору прямо к нашей двери.

Аугусто резким движением выключил экраны и крепко схватил меня за правую руку. Хватка не причиняла боли, но передавала абсолютную срочность.

— Спускайся в подвал. Немедленно, — его голос прозвучал как военный приказ, не допускающий возражений. Беспощадный стратег вновь взял командование на себя. — Запри изнутри Красную дверь. Стены подвала сделаны из армированного бетона метровой толщины. Даже C4 с ними не справится. Сиди тихо. Что бы ни происходило

Он попытался увлечь меня к коридору, но я уперлась пятками в мрамор. Ни на миллиметр не сдвинулась с места. Этот резкий отказ остановил Аугусто на полувдохе; он развернулся, срочность в его взгляде сменилась непониманием.

— Катарина, сейчас не время для проволочек! Они будут у входной двери через три минуты. Спускайся! — почти выкрикнул он, вена на шее угрожающе вздулась.

Я вгляделась в его лицо, искаженное тревогой, и с изысканной медлительностью уголок моих губ растянулся в асимметричной улыбке, ледяной и совершенно безумной.

Дыхание мужа резко оборвалось. Он отпустил мою руку, словно моя кожа обожгла его. Он узнал эту гримасу в ту же секунду. Это была улыбка с автострады — та самая, что играла на моем лице, когда я рассекала его грудь скальпелем. Зверь, мирно дремавший в глубинах моей психики всего пять минут назад, поднялся на дыбы при звуке сирен. И он кричал о новой жажде.

— Ты предлагаешь мне запереться в сейфе и смирно ждать, пока ты наведешь порядок? — мой голос стал шелковистым, смертельно мягким, контрастируя с красным стробоскопом, заливающим мое лицо. — Ты сообщаешь, что трое вооруженных до зубов типов вторглись на мою территорию, на мои охотничьи угодья, и хочешь, чтобы я спряталась, как перепуганная домохозяйка?

Аугусто широко раскрыл глаза. Ужас от того, что я ускользаю из-под контроля, столкнулся с угрозой неминуемого штурма.

— Катарина, мы имеем дело с профессионалами! Это не старики в костюмах, привязанные к стулу! Им приказано стрелять на поражение! — он сделал шаг ко мне, подняв руки, пытаясь обуздать монстра, которого сам же и взрастил. — Позволь мне разобраться с ними. Я очищу это дерьмо. У тебя нет причин вмешиваться. Этот дом был построен, чтобы тебя защитить!

Я сделала шаг к нему, сократив разделявшее нас расстояние. Подняла руку и прижала ладонь прямо над безупречными бинтами, пересекавшими его обнаженную грудь. Надавила на рану, которую сама же и нанесла, не настолько сильно, чтобы разошлись скрытые швы, но достаточно, чтобы освежить его память о том, кто его госпожа.

Аугусто вздрогнул, дыхание застряло в горле.

— Этот дом — не убежище, Аугусто, — я поднялась на цыпочки, губы коснулись напряженной линии его челюсти. — Это моя игровая площадка. И эти типы только что перешагнули через ворота.

Я развернулась и уверенным шагом направилась к дальнему коридору — туда, где за фальшивой стеной скрывалось оружие.

— Принеси тактические кевларовые жилеты, — приказала я, не удосужившись оглянуться через плечо. — Вооружись штурмовой винтовкой. Я возьму Глок с глушителем и керамбит.

— Ты не справишься с тремя наемниками! — возмутился он, догоняя меня широкими шагами.

— Речь никогда не шла о том, чтобы с ними сражаться, — ответила я с кристально чистым, могильным смехом. — Я собираюсь их выследить.

Я достигла потайной панели и приложила большой палец к биометрическому сканеру. Стена бесшумно отошла в сторону, обнажив оружейную стойку, способную снабдить целый отряд полиции.

Повернулась к нему. Красный ореол подчеркивал бездну моих зрачков.

— Они ничего не знают о топографии этого места, — прошептала я, окидывая взглядом гостиную, теперь погруженную во тьму и красное мерцание сигнализации. Бронированные ставни на окнах превращали комнату в лабиринт бездонных теней. — Они думают, что штурмуют холостяцкое гнездо перепуганного богача, съежившегося под одеялом в ожидании кавалерии. Мы используем стеклянные галереи и технические каналы. Мы изолируем их и выследим в полумраке.

Резкий свист терморезака, раздирающего замок бронированной входной двери, ударил по барабанным перепонкам. Топот штурмовых ботинок по полу залитой дождем веранды заставил содрогнуться стены.

Они были здесь. И они думали, что мы парализованы страхом.

Я встала под аркой гостиной, с дьявольской легкостью сливаясь с тенью, отбрасываемой стеклянной лестницей, подняла оружие на уровень груди, а гримаса чистого садизма исказила черты моего лица.

Свиньи имели наглость явиться на бойню, а хозяйка дома вновь кричала о жажде.

Запах озона, расплавленной стали и черного пороха проник в кондиционированный, стерильный воздух нашей крепости задолго до того, как дверь поддалась.

Шипение терморезака гудело за бронированной преградой, как рой разъяренных шершней.

Фонтаны раскаленных искр вырывались из щелей центрального замка, рассекая тьму вестибюля стробоскопическими вспышками, которые боролись с ритмичным, неумолимым мерцанием красных аварийных ламп.

Протокол полного отключения, запущенный Аугусто, превратил стеклянный дом в затонувший подводный корабль; тишина здесь была настолько гнетущей, что я различала стук дождя, бьющего по карбоновым стальным ставням снаружи.

Я притаилась в тени монументальной стеклянной лестницы, ведущей на второй этаж. Мои босые ноги сливались с черным мраморным полом, впитывая холод камня.

Ткань белой рубашки Аугусто — моего единственного одеяния — едва прикрывала верхнюю часть бедер.

В правой ладони Глок 19 с глушителем казался естественным продолжением моей руки. В левой был керамбит с изогнутым темным лезвием, острием вниз, готовый вспарывать плоть.

Меня не била дрожь. Сердце отказывалось ускорять ритм.

Пульсации в грудной клетке были медленными, выверенными, мощными. Кровь, бегущая по венам, превратилась в лед.

Тревога последних дней, эта невыносимая зудящая тоска у основания шеи, попросту испарилась. Охота началась, и мой мозг работал с холодной расчетливостью военного дрона.

Аугусто залег в противоположном коридоре, укрывшись за массивным бетонным пилоном, разделявшим столовую и библиотеку. Темный тактический жилет, накинутый на обнаженный торс, идеально сливался с полумраком.

Он держал штурмовую винтовку с уверенностью человека, досконально владеющего своим оружием. Его черные глаза поймали мой взгляд через погруженную во тьму комнату.

В глазах мужа еще теплился страх, но не перед коммандос, готовыми выломать нашу дверь. Это был почти религиозный ужас человека, наблюдающего, как его жена вновь воссоединяется с монстром, которого он так старался похоронить.

И поверх этого ужаса мерцало несомненное сияние эйфории. Он готовился восхищаться мной в первых рядах.

КРРАК!

Оглушительный лязг металла разорвал тишину. Толстые карбоновые петли только что сдались.

Массивная входная дверь вылетела от таранного удара такой силы, что пол слегка содрогнулся. Ледяной порыв бури ворвался в дом, неся с собой мощные запахи перегноя, раздавленной сосновой смолы и грязи. Потоки воды хлестнули по вестибюлю, оскверняя чистоту мрамора.

Три луча ослепительно белого света — фонари, закрепленные на стволах M4, — вспороли алую тьму гостиной. Лучи прочесывали комнату, пересекаясь с пугающей скоростью и профессионализмом. Коммандос ворвались внутрь клином. Крадущиеся перемещения.

Массивные берцы ступали по полу с немыслимой осторожностью, распределяя вес, чтобы заглушить

Черные тактические комбинезоны, лица скрыты под балаклавами, ночные очки подняты на лоб — бесполезные из-за эпилептического мерцания аварийных светодиодов, которые Аугусто предусмотрительно запрограммировал ослеплять потенциальных нападающих.

— Сектор чист, — выдохнул мужчина, голос искажался сеткой балаклавы.

Его тон был тяжелым, тягучим, пропитанным прагматизмом закаленного наемника.

— Полное отключение. Протокол безопасности заблокировал внешние доступы. Мы в гребаной коробке, — пробормотал второй, направляя ствол в сторону кухни.

— Нас это не волнует. Цель в ловушке. Никто не покинет территорию, — отрезал третий властным тоном. Это был командир отряда. — Прочесывайте первый этаж. Второй и первый — кухня и библиотека. Я беру прачечную и подвал. Если наткнетесь на хозяев — огонь на поражение. Мы здесь, чтобы навести порядок, а не играть в захват заложников.

Я улыбнулась во мраке лестничного прохода.Огонь на поражение.

Эти бедолаги искренне верили, что технологический барон и его роскошная куколка рыдают в глубине шкафа, прижавшись друг к другу и моля небеса о пощаде.

Их самоуверенность станет лезвием, перережущим им сонные артерии.

Они разделились — фатальная ошибка тех, кто недооценивает поле боя. Командир быстрым, бесшумным шагом двинулся по коридору, ведущему к задней кухне и знаменитой Красной двери подвала.

Двое других продвигались согласованно: один растворился в тенях библиотеки, где его твердо ждал Аугусто; другой, здоровяк из тройки, направился к монументальной мраморной кухне. Моя назначенная цель.

Я выжидала, пока луч его фонаря не исчезнет за центральным островком. Затем бесшумно вышла из теней, мои босые ноги были моим излюбленным оружием.

Я не обременена тактическими ботинками, скрипящими на мокром кафеле. Не тащу на себе пятнадцать килограммов радиооборудования. Я — призрак, окутанный белой рубашкой.

Я скользнула вдоль гостиной, лопатками ощущая холодную стену. Красные светодиоды у плинтуса мигали, окутывая мою фигуру кровавыми вспышками и позволяя продвигаться в мгновения почти полной темноты.

Я достигла арки кухни. Гигант стоял ко мне спиной.

Луч его штурмовой винтовки обшаривал стеклянные шкафы, профессиональные духовки и массивный встроенный холодильник. Он крался кошачьими шагами, ствол следовал за полем зрения, а палец безукоризненно лежал на курке.

Он был хорош. Но действовал на моей территории.

Глок был лишним. Любой выстрел тут же насторожил бы его сообщников. К тому же огнестрел казался слишком отстраненным, слишком трусливым.

Воздержание требовало ближнего боя. Жажда крови взывала к тому, чтобы запачкать руки.

Я бесшумно положила Глок на ближайшую гранитную столешницу. В правой руке оставила лишь керамбит.

Раскрутила черное лезвие, просунув палец в страховочное кольцо, загнутый кончик опустила к полу, выровняв с предплечьем.

Идеальное орудие, чтобы вспарывать плоть снизу вверх.

Наемник сделал еще два шага, приближаясь к центральному островку — тому самому месту, где несколько часов назад мы с Аугусто потягивали кофе, изображая нормальность.

Я перешла в наступление. Тремя молниеносными шагами, в соборной тишине, я преодолела разделявшее нас расстояние. Красный стробоскоп вспыхнул, ослепив помещение на четверть секунды. Когда он погас, я уже вцепилась ему в спину. От его тела исходили запахи потной кожи, синтетики и застоявшейся дождевой воды. Я казалась тростинкой рядом с этой горой кевлара и мускулов.

Если бы это был честный поединок лицом к лицу, он сломал бы мне шею одной рукой, но хищникам нет дела до чести. Резким, выверенным толчком я бросилась к полу.

Изогнутое лезвие керамбита взметнулось в воздухе и вонзилось в основание его правого колена, прорезав толстую ткань тактического комбинезона, перерубив подколенную артерию и сухожилия одним полукруглым ударом. У него не было даже времени закричать. Молниеносная шоковая волна и механический отказ опоры заставили его рухнуть, как только что срубленный дуб. Правая нога подломилась под тяжестью снаряжения, и его исполинское тело с глухим грохотом опустилось на колени на мрамор.

В тот миг, когда он упал и его челюсти разомкнулись, чтобы издать смертельный крик, я бросилась вслед за его падением, схватив за мощную шею сзади. Левая рука обрушилась, как дубина, на рот и нос, скрытые липкой балаклавой, — заглушая вопль агонии и превращая его в жалкий булькающий хрип.

Одновременно правая рука вонзила загнутый кончик керамбита в зияющую щель между баллистическим шлемом и вырезом кевларового жилета. Прямо у основания черепа.

Лезвие вошло, словно в масло, рассекая кожу, вспарывая мышечные пучки ременной мышцы, и застряло между верхними шейными позвонками. Гигант под моей властью содрогнулся в яростном, ужасающем спазме. Винтовка выскользнула из его рук, ударившись о кухонный островок с пластмассовым стуком, а фонарь покатился по плитке, осветив наши ноги.

— Ш-ш-ш… — прошептала я бархатным голосом, прижимаясь губами к его уху сквозь сетку балаклавы.

Моя присказка звучала демонической колыбельной посреди этого стробоскопического хаоса. — Тихо. Все кончено. Шах и мат.

Глаза наемника, видимые сквозь прорезь балаклавы, расширились от первобытного, невыразимого, кристального ужаса. Его предельно расширенные зрачки лихорадочно пытались осознать, что только что обрушилось на него.

Это был боевой пес, обученный уничтожать целые роты, а его резали, как поросенка в темноте, — босая женщина в рубашке своего мужа.

Я с дикой силой вывернула ему запястье, еще глубже погружая изогнутое лезвие в шейные позвонки, и с мастерством человека, досконально знающего анатомию, рассекла спинной мозг. Его организм отключился мгновенно, любое сопротивление просто исчезло.

Верзила превратился в безжизненный мешок мяса и рухнул во весь рост лицом на кухонную плитку.

Я отскочила в сторону, как раз вовремя, чтобы не оказаться увлеченной его падением. Глухой удар кевларовой брони о мрамор стал последним подтверждением его гибели.

Я выпрямилась над его тушей, грудь вздымалась от яростного, молниеносного усилия, которое я только что совершила. Вязкая, алая кровь сочилась из его шеи и искалеченного колена, смешиваясь с потоками воды, стекающими с его берцев, образуя зловещую лужу, мерцающую в красных вспышках светодиодов у плинтуса.

Горячая капля крови упала на мою фарфоровую щеку. Лихорадочное дыхание оборвавшегося выдоха контрастировало с ледяным дуновением кондиционера.

Я подняла керамбит, блестящий от крови, к самому носу.

Запах железа, такой отчетливый и пьянящий, наполнил легкие. Я закрыла веки на бесконечно долгую паузу.

Церебральный оргазм, эта извращенная экзальтация, к которой я стремилась всю неделю, взорвалась в моей грудной клетке, словно сверхновая.

Воздержание стало мерзким воспоминанием. Зверь вырвался на арену и кричал во всю мощь своих легких. Чувство вины было мне совершенно чуждо.

Я ощущала божественное воссоединение со своей сутью, возвращение на трон в этой пищевой цепи, созданной богами специально для меня.

Я открыла глаза. Мои стальные зрачки сверкнули в багровой тьме. Скрип ботинок привлек мое внимание, и я

Он не обратил ни малейшего внимания на труп, распростертый на плитке. Расширенные черные глаза Аугусто поглощали меня целиком.

Он оценивал сцену от А до Я: босую женщину в белоснежной рубашке, испещренной брызгами крови из зияющей глотки зверя, вдвое превосходившего ее по весу. Величественную, смертоносную и надменную осанку, которую я демонстрировала после бойни.

Он был привилегированным зрителем — свидетелем абсолютного воплощения кошмара, который он годами изматывающе пытался спрятать, а тот наконец прорвался сквозь оболочку в стенах его собственного владения.

Челюсть Аугусто скрипнула в полумраке. Грудная клетка под тактическим жилетом ходила ходуном, жадно втягивая воздух в бешеном ритме.

Ужас, покорность и та извращенная любовь, которую этот мужчина питал к самой мрачной моей ипостаси, — все это сталкивалось в причудливой игре на его лице.

Он сглотнул — зловещее притяжение манило его сделать необдуманный шаг в мою сторону — опьяненный моей кровавой расправой. Я сделала жест левой рукой, безмолвно приказывая остановиться. Он подчинился мгновенно, подошвы намертво впечатались в мрамор.

Я прижала окровавленный палец к губам, требуя абсолютного молчания. Садистская, опустошительная ухмылка озарила мое лицо, натянув скулы и обнажив хищные зубы. Затем направила окровавленное лезвие ножа в сторону библиотеки, прямо напротив гостиной, откуда только что появился Аугусто, указав на следующую цель.

Подняла три пальца и загнула один. Осталось двое.

Аугусто медленно моргнул, его свободная воля окончательно сдалась перед зависимостью. Он кивнул коротко и механически. На этот раз он не станет ни мешать мне, ни играть роль живого щита. Он скроется и, затаив дыхание, будет наблюдать, как я преследую остатки этой добычи, подобно верующему, склонившемуся ниц перед кровавыми чудесами безжалостной идолицы.

Я подобрала Глок с глушителем, оставленный на столешнице. Бесшумно обошла растущую лужу крови, мои босые ноги оставляли лишь призрачные следы в мерцающей тьме особняка.

Второй мужчина, без сомнения, сражался сейчас с Красной дверью подвала — оплотом наших тайн и преступлений. Другой наемник затерялся в лабиринте библиотеки.

Охота только началась, а эта стеклянная крепость — моя золотая клетка — превратилась в мой личный парк развлечений.

Вязкая кровь медленно расползалась, коварно подбираясь к моим босым ногам и обволакивая кончики пальцев горячей липкой пленкой. Резким, хирургически точным движением я вытерла изогнутое лезвие керамбита о штаны мертвеца. Шуршание баллистической ткани под сталью отчетливо раздавалось в коротких паузах между вспышками сигнализации.

Спешка была мне чужда. Паника и торопливость — клеймо проигравших, метка жертвы, ибо высшие хищники располагают вечностью.

Я повернула голову в сторону темного коридора.

Аугусто застыл на месте, слившись с полумраком, рожденным стеклянной лестницей. Его хриплое, прерывистое дыхание доносилось до меня за несколько метров, а черные зрачки сверкали под алыми залпами светодиодов.

Он больше не видел во мне хрупкую жену, накачанную таблетками и фальшивыми воспоминаниями. Он преклонялся перед Жнецом, которого собственноручно освободил от оков, и эта пагубная страсть, сочащаяся из каждой его поры, подпитывала мой нарциссизм до грани безумия.

Я подняла Глок с глушителем, направив ствол к потолку, и подбородком указала на западное крыло дома. Библиотека. Аугусто мгновенно уловил приказ. Технологический барон блистал не только в искусстве заметать следы преступлений — он был главным архитектором этой усадьбы.

Он постучал по коммуникатору на запястье — смарт-часам, синхронизированным с серверами особняка, — и провел пальцем по экрану. В тот же миг ритм аварийных светодиодов резко изменился. В кухне и гостиной стробоскопический режим прекратился, застыв в пурпурном неизменном свечении. Зато в библиотеке, на другом конце дома, лампы начали мигать в истерическом, хаотичном, эпилептическом темпе.

Я улыбнулась ледяным оскалом, лишенным малейших проблесков человечности.

Аугусто использовал систему «умного дома», чтобы ослепить усилители зрения второго наемника. Ночные или инфракрасные очки мгновенно превращаются в аппараты для выжигания сетчатки, когда их атакуют анархичными вспышками мощных светодиодов.

Мой супруг готовил для меняослепленнуюдобычу.

Я направилась к библиотеке, пересекая величественную гостиную. Безупречная рубашка, в которую я была облачена, едва касалась верхней части бедер; шелковистый хлопок почти не ощущался на коже, взбудораженной адреналиновым всплеском. Мое продвижение отличалось абсолютной скрытностью. Я наизусть знала каждую неровность массивного деревянного паркета, каждый узор персидских ковров, каждый укромный уголок авангардной мебели.

Я могла бы передвигаться в этом лабиринте с закрытыми глазами.

Нападавший же, напротив, барахтался в незнакомых дебрях.

Я достигла массивных двустворчатых дверей из цельного красного дерева — шлюза, ведущего в библиотеку. Они были приоткрыты. Характерный аромат помещения — вековые манускрипты, кожаные переплеты, полироль и односолодовый виски — тут же был испорчен кислыми, железными запахами.

Запахами прогорклого пота, черного пороха и промокшего под дождем нейлона.

Этот тип определенно был здесь, и он обливался потом. Страх имеет особый запах. Химическую, густую, животную вонь, что сводила меня с ума.

Я переступила порог.

Библиотека Аугусто поражала размахом: двухуровневое пространство, увешанное головокружительными темными книжными полками, с чугунной винтовой лестницей в левом углу.

Логово погрузилось в толщу тьмы, безжалостно рассекаемой каждые две секунды стробоскопическими залпами искаженной сигнализации. Я прижалась к ближайшей полке, тело слилось с рядом старинных переплетов. Затаила дыхание, обострив все чувства до предела.Щелчок. Тишина. Щелчок.

Скрип резиновых подошв берцев, скользящих по толстому ковру в центре комнаты.

Наемник двигался в сердце библиотеки с монашеской медлительностью. Его прерывистое дыхание приглушала балаклава. Вспыхнула алая стробоскопическая вспышка, за долю секунды я успела его оценить.

Он превосходил своего напарника ростом и статью и держал компактный M4A1 с хваткой старого вояки, ствол обшаривал застекленную антресоль второго уровня, нависавшую над верхними полками.

Его палец опасно играл с курком. И, как и предвидел Аугусто, мужчина сорвал с себя прибор ночного видения, теперь он болтался у него на груди.

Бешеный ритм светодиодов вызвал у него мигрень и дезориентацию. Он полагался только на собственные глаза в этом хаосе. Роковая ошибка.

Я сместилась вправо, позволяя себе двигаться лишь в миллисекундные мгновения полной темноты. Когда пурпурная вспышка взрывалась, я застывала, прямая как правосудие.

Человеческий мозг восполняет визуальные пробелы в темноте, но не способен уловить движение, если ты оживаешь лишь в глубинах тени. Это азбука хищничества. Я описала хирургически точный полукруг, двигаясь вдоль границ библиотеки, пока не достигла основания чугунной винтовой лестницы. Теперь я находилась в его мертвой зоне. Я поставила босую ступню на первую металлическую ступень.

Чугун был ледяным,

Правая рука держала Глок в идеальном положении, левая — нервно поигрывала керамбитом, держа оружие наготове.

Я достигла застекленной галереи второго уровня, тактическое преимущество с этой орлиной высоты было подавляющим, и опустила взгляд на купол его кевларового шлема внизу. Он застыл примерно в четырех метрах под моими ногами, медленно поворачиваясь вокруг себя, пытаясь прощупать взглядом каждый уголок круглого зала. Его грудная клетка хаотично вздымалась и опускалась, ствол винтовки едва заметно подрагивал на долю миллиметра.

Паника разъедала военную выдержку.Куда же подевалась цель? Где эта дура и ее жалкий миллиардер?

Зачистка должна была стать легкой прогулкой, но вместо этого особняк словно пожирал их заживо. Я хотела, чтобы он это осознал. Не было смысла убивать слепого и глухого, как пень.

Истинная вершина уничтожения — тот краткий миг, когда жертва вдруг понимает, что попалась, как крыса в ловушку. Этот грандиозный сбой в расширенных зрачках. Я опустилась на колено на стеклянный пол, красный стробоскоп обливал мои голые ноги и белоснежную рубашку Аугусто кровавыми отблесками. Подняла левую руку и небрежно постучала ногтями по металлическим перилам библиотеки.

Динь. Динь. Динь.Звон поднялся — кристальный, металлический и пронзительный. Зловещая соната в самом сердце тьмы.

Наемник замер. Его голова резко повернулась кверху, штурмовая винтовка с ужасающей быстротой нацелилась в мою сторону, а зеленый лазерный луч прицела заскользил по круживший в воздухе пыли. Красный стробоскоп библиотеки вспыхнул в ту же миллисекунду, когда ствол его оружия поймал галерею в прицел.

Он меня заметил. Увидел босую женщину, притаившуюся на вершине лестницы, черты лица, подсвеченные алыми вспышками, которая не сводила с него взгляда. Шоковое осознание, что «добыча» на самом деле охотится за ним, сбило его реакцию.

Потребовалась всего полсекунды, чтобы его мозг обработал увиденное и приказал пальцу нажать на курок.

Полсекунды — целая вечность для меня. Мой Глок уже сработал, выстрел с глушителем не имел ничего общего с голливудскими взрывами.

Это был шипящий звук сжатого газа, мгновенный лязг оружейного механизма, за которым последовал глухой стук затвора, выбрасывающего раскаленную латунную гильзу. Девятимиллиметровая пуля с полым наконечником преодолела расстояние и точно поразила мою излюбленную цель: не защищенный керамикой четвертого уровня бронежилет, не кевларовый шлем.

Она раздробила уязвимое сочленение правого плеча, в сантиметре от ключицы, сокрушив кость, перерезав сухожилия и уничтожив плечевое сплетение.

Ударная волна отбросила тело нападавшего, закрутив его в нелепом кувырке.

M4A1 выпустил беспорядочную очередь из трех пуль в потолок, пробив массивное красное дерево, прежде чем выскользнуть из его обмякшей руки. Он взревел от боли, голос прорвался сквозь балаклаву. Его тело рухнуло, колени с грохотом ударились о паркет.

Он вцепился в искалеченное плечо левой, уцелевшей рукой, кровь струйками вырывалась между его перчатками. Массивное кровотечение и невыносимая боль от открытого перелома мгновенно лишили его возможности сопротивляться.

Я невозмутимо выпрямилась. Серое облачко дыма висело у дула моего Глока.

Начала спускаться по винтовой лестнице с величавой поступью монарха, возвращающегося на трон. Мои босые ноги ощутили чугун, затем вновь коснулись полированного паркета первого этажа.

Наемник все еще стоял на коленях, прерывисто дыша, кровь растекалась под его ботинками у меня на глазах.

Он лихорадочно пытался вытащить запасной пистолет из кобуры на левом бедре здоровой рукой, но пальцы скользили, став липкими от собственной крови.

Я сократила дистанцию и метким пинком выбила оружие из кобуры — оно отлетело по безупречному паркету библиотеки и скрылось под одной из полок. Он поднял голову. Его налитые кровью, слезящиеся глаза источали чистый, неприкрытый ужас поражения.

— Кто… черт возьми, кто ты? — прохрипел он, с трудом проталкивая слова через залипшую от слюны и агонии балаклаву. — Мне говорили про какого-то топ-менеджера… и его…

Я издала хриплый, гулкий смех, от которого завибрировало все внутри. Меня захлестнула волна вулканической ярости. Жар бойни окутал библиотеку.

Я присела перед ним, приблизила лицо, позволяя красным вспышкам высветить мои стальные зрачки, чтобы последнее, что он увидит в этой проклятой жизни, был тот хаос, что жил во мне.

— Элегантный господин уже позаботился о моих мертвецах и слил всю информацию своему подчиненному, — прошептала я мягко, тоном смертоносной исповеди.

Горькие запахи его испуганного дыхания хлестнули меня по лицу. Осознание, что он угодил прямо в лапы серийной убийцы, наконец достигло его расширенных зрачков.

— Я — хозяйка этого хаоса. А ты, милый, всего лишь мусор.

Я направила Глок и прижала горячее дуло глушителя прямо к центру его лба, оттянув синтетическую ткань балаклавы. Он закрыл глаза, из горла вырвался жалкий, искалеченный всхлип.

Я не дрогнула ни единым мускулом, не раздумывала ни секунды. Во мне не шевельнулась ни тень сострадания. Нажала на курок. Его тело содрогнулось в последнем спазме и опрокинулось назад, как безжизненная свинцовая глыба, рухнув на персидский ковер. В воздухе повисли запахи сгоревшего пороха и разлетевшегося мозга.

Со вторым наемником было покончено. Я на мгновение осталась сидеть на корточках, полной грудью вдыхая хаос вокруг, адреналин и ощущение всемогущества.

Мой позвоночник трещал от эйфории. Злобная пустота в животе заполнилась, захлебываясь психологической радостью, которую не заменит ни один наркотик в мире.

— Путь свободен, — донесся из-за спины голос, будто из загробного мира. Я резко повернула голову.

Аугусто возвышался в проеме огромных дверей библиотеки. Он больше не целился из штурмовой винтовки.

Оружие безвольно свисало с его правой руки. Он подошел размеренными шагами, кевларовый бронежилет вздымался и опускался в ритме дыхания, не выдававшего усталости, но свидетельствовавшего о полном трансе. Остановился рядом со мной и опустил взгляд на наемника, сраженного метким выстрелом в плечо и завершающей пулей в лоб. Затем черные глаза моего мужа впились в меня. Впились в мои голые ноги, в подол рубашки, запятнанной кровью этого несчастного, и в дымящийся пистолет в моей руке.

Аугусто присел рядом со мной во тьме, красные вспышки обливали кровавым светом его воинственное лицо. Он поднял руку и кончиками мозолистых пальцев убрал прядь моих волос, прилипших к влажному лицу. В его жесте таилась такая животная преданность, такая искаженная, мрачная любовь, что низ живота пронзил дикий спазм вожделения.

— Ты никогда не была так прекрасна, Катарина, — прошептал он, голос перехватывало от фанатизма и звериного возбуждения мужчины, только что преподнесшего кровавую жертву своей музе. — Ты — самое грозное чудовище, которое когда-либо порождала эта планета. И ты моя.

— На все сто, — подтвердила я, склоняя голову, чтобы насладиться обжигающим прикосновением

— Остался еще один, — Аугусто расплылся в насмешливой улыбке. Оскал вышел мрачным, жестоким, хищным отражением моей собственной порочности.

Архитектор этой гигантской дымовой завесы окончательно слился с серийной убийцей. Мы стали единым целым — неумолимым механизмом смерти и великой зачистки.

— Последний болван в техническом коридоре, — бросил Аугусто, его тон опустился до делового.

Больше не шло речи о том, чтобы прятать меня в укрытии. Он горел желанием действовать сообща.

— Он взорвал внутреннюю решетку C4. Ломится в Красную дверь. Сам босс, собственной персоной.

Командир отряда, вознамерившийся взломать святилище моих подземных скелетов.

Я сжала пальцы на рукояти пистолета и поднялась. Аугусто последовал моему примеру, его огромная, подавляющая фигура теперь служила мне живым щитом.

Здесь больше не было мигающих огней. Спуск в подвал обещал превратиться в смертельный узкий проход, где прятаться уже не придется.

Наступит скорая расправа.

Сердце стучало барабанной дробью, а влажность между бедер уверяла, что кровавая баня этой ночи завершится апофеозом.

— Пошли, — отрезала я, глаза сверкали от нетерпения. — Пора представить этого таракана давним обитателям нашего подвала.

Мы оставили библиотеку позади, запах пороха и свежей крови постепенно растворялся, пока мы углублялись в необъятную тьму особняка.

Снаружи буря, казалось, удвоила ярость: ветер выл, бросаясь на тяжелые стальные ставни с углеродным усилением, отрезавшие нас от остального мира. Красный стробоскоп сигнализации заливал наш путь, но зрение уже успело привыкнуть к полумраку.

Я видела с четкостью ночного хищника.

Мы продвигались бок о бок — Аугусто и я. Наша слаженность была одновременно тревожной и величественной. Миллиардер и серийная убийца. Архитектор тени и богиня бойни.

Нам не требовалось обмениваться ни единым словом, чтобы понять, как действовать. Наши шаги идеально согласовывались на мраморном полу.

Он прикрывал мои мертвые зоны — штурмовая винтовка наготове, мышцы груди и рук напряжены под толстым кевларовым бронежилетом, — а я шла впереди с Глоком в правой руке и изогнутым керамбитом — в левой.

Воздух становился все плотнее и тяжелее по мере приближения к узкому коридору, ведущему в подвал. Едкий, химический, до абсурда агрессивный запах ударил в ноздри, заглушая запах дождя.

C4. Пластиковая взрывчатка.

Командир наемников не тратил время на подбор ключей или взлом внутренних замков. Он использовал грубую силу, чтобы пробиться в недра моего дома.

Мы свернули за угол коридора и резко остановились.

Густой серый дым висел в воздухе, словно токсичный туман, окутанный отблесками красных аварийных светодиодов у самого пола. Тяжелая Красная дверь — грубый символ моего личного ада — больше не существовала. Ее вырвало из петель направленной взрывной волной.

Осколки расколотого дерева и скрученного металла усеивали пол, а дым медленно струился вдоль бетонных ступеней, уходя в подвал. Промышленные неоновые лампы внизу все еще трещали, вырезая квадрат холодного белого света у подножия лестницы, резкий контраст с алыми пульсациями верхнего этажа.

Командир был внизу. В моем святилище.

Я обменялась с Аугусто быстрым взглядом. Его челюсть была сжата, на шее, блестящей от пота, пульсировала выступающая вена. Сам факт, что чужак ступил в комнату, хранящую мои самые страшные тайны, воспринимался как высшее кощунственное посягательство на дело всей его жизни.

Аугусто едва заметно кивнул. Послание было предельно ясным: устрани его. Я ступила на первую бетонную ступень, мои босые ноги не издали ни звука, заглушенные пылью и щепками дерева. Меня окутали клубы взрывного дыма, металлический привкус заполнил рот, оружие было поднято на уровень глаз.

Аугусто последовал за мной, его массивная фигура перекрывала путь к отступлению наверх. Достигнув предпоследней ступени, я замерла. Дым рассеялся, открыв мне беспрепятственный вид на огромный бетонный зал.

Враг не укрылся за металлическими верстаками для тактической засады. Он не держал лестницу под прицелом.

Командир отряда наемников — человек, созданный убивать без малейших колебаний, — стоял посреди подвала, полностью оцепеневший. Штурмовая винтовка безвольно свисала на ремне у его груди, а тактический фонарь, закрепленный на оружии, бесцельно скользил по бетонному полу.

Он сорвал балаклаву с лица, обнажив изборожденные, израненные в боях черты и кожу, опаленную солнцем.

Но что меня поразило, так это застывшее выражение на лице ветерана. У него отвисла челюсть, дыхание сбилось, глаза выпучились от ужаса, граничащего с безумием.

Наемник смотрел на гигантскую доску, запечатлевшую убийство на автостраде. Он разбирал педантичные пометки Аугусто, взирал на паутину красных нитей, связывающих это убийство с шестнадцатью другими досками, покрывающими бетонные стены. Он пожирал глазами полароидные снимки тайных расчленений: вскрытые тела, распиленные кости, раздробленные лица, мясо, разделанное с ювелирной точностью психопата высшего разряда.

Он думал, что проник в холостяцкую берлогу заурядного миллиардера, но вместо этого он взломал замок склепа — мавзолея мерзостей, способного вызвать рвоту даже у самого закаленного наемного убийцы.

— Черт побери… — его шепот эхом разнесся по подвалу, хриплый, сорванный, отягощенный священным ужасом.

Психологический шок от осознания, что он вовсе не на вершине пищевой цепи в этом логове, разрушил его тактический механизм.

— Что это за безумное место?

Я ступила на плиту, выходя из тени лестницы в клинически чистый, безупречный свет флуоресцентных ламп.

— Это мои архивы, — мой голос прозвучал четко, холодно и с абсолютной жестокостью в мертвой тишине подвала.

Наемник вздрогнул, резко разворачивая тяжелое тело в панике. Он попытался вскинуть винтовку, его пальцы в перчатках лихорадочно шарили в поисках курка, инстинкт выживания вопил ему пристрелить сущность, окликнувшую его из этой тьмы.

Я не дрогнула. Во мне не возникло ни тени сомнения.

Подняла Глок и дважды нажала на курок с такой молниеносностью, что выстрелы слились в единый непрерывающийся хлопок.

Первая девятимиллиметровая пуля с полым наконечником раздробила его левую коленную чашечку, превратив кость, хрящи и связки в кровавое месиво.

Вторая пуля вонзилась в правое бедро, в нескольких сантиметрах над тактическим наколенником, сокрушив бедренную мышцу. Крик, вырвавшийся из горла командира, уже не имел ничего человеческого. Это был пронзительный, рвущий слух вопль зверя, угодившего в капкан с железными челюстями.

Ноги подкосились в ту же секунду, не в силах больше удерживать вес снаряжения и его собственного тела.

Он рухнул лицом вперед, с размаху ударившись о край одного из нержавеющих столов; удар раздробил ему нос и резцы с глухим хрустом, прежде чем он опрокинулся на спину, распростершись на ледяном бетонном полу.

Винтовка отлетела в сторону, вне досягаемости. Он корчился от боли, вопил, захлебываясь собственной кровью, хлещущей из раздробленного носа и израненных ног. Алая

Я надвигалась на него размеренными, тягучими шагами, смакуя каждую частицу этой агонии, мои босые ноги оставляли призрачный след в пыли на полу.

Аугусто следовал вплотную за мной, опустив ствол своего оружия вниз. Мой муж замер в двух метрах поодаль, скрестил руки на бронежилете и просто наблюдал.

Он возвел себя в ранг зрителя кровавого представления, поставленного его собственной женой.

Он тяжело дышал, его черные зрачки были предельно расширены, насыщенные нездоровым возбуждением от того, что видел, как я возвращаю себе трон.

Я остановилась над командиром наемников. Он стонал, руки бились в конвульсивной дрожи, пока он тщетно пытался остановить кровотечение, хлещущее из зияющих ран на ногах; кожа на его лице побледнела под слоем холодного пота.

— Гребаная сука… — прохрипел он, выплевывая сломанный зуб и сгусток крови на бетон, его выпученные глаза оценивали меня снизу вверх. — Но кто же ты, черт возьми?

Я присела рядом с ним, колени почти касались лужи крови, которая неумолимо расширялась. Заправила пистолет за импровизированный пояс трусиков под рубашкой и перехватила керамбит в правую руку.

Черное полукруглое лезвие все еще было липким от крови мужчины из кухни, алые капли застывали на стали.

Я приблизилась к его лицу, вдыхая сырые испарения паники, сочащиеся из пор этого мужчины. Это опьяняло. В сто раз сильнее любой наркотической отравы.

— Я — причина, по которой люди на ночь запирают двери на все замки и молятся злым богам, — прошептала я приторным, вкрадчивым голосом, почти нежным.

Дикая дисгармония с холодным оружием, которое я небрежно крутила между пальцами.

— Ты ворвался в мой дом, взорвал мою дверь. И в довершение оскорбления… ты увидел мое творение.

Командир широко распахнул глаза. Краем взгляда он покосился на доски, покрывающие стены, чистый ужас пропитал каждую черточку его лица. В последнем проблеске ясности он осознал, что магнат из мира технологий — вовсе не чудовище этого дома.

Чудовищем была босая женщина, которая разглядывала его с самой садистской и ледяной улыбкой, какую только могли породить адские бездны.

— Послушай… — простонал он надломленным голосом.

Закаленный убийца низведен до уровня ребенка, умоляющего Бугимена о пощаде.

— Не умоляй. Это портит торжественность казни.

Молниеносным, взрывным движением, словно бросок гремучей змеи, я выбросила правую руку вперед и яростно вонзила острие изогнутого лезвия керамбита у основания его горла, на границе бронежилета, рассекая трахею и перерезая сонную артерию единым горизонтальным ударом.

Звук получился одновременно отвратительным и величественным: влажное бульканье, хрип вырывающегося воздуха — не изо рта, а из зияющей раны, — сопровождаемый алым фонтаном артериальной крови. Она била под чудовищным давлением, обдавая бетон, ножки металлических столов и забрызгивая подол моей белой рубашки абстрактной фреской багровых брызг.

Тело командира забилось в неистовых конвульсиях, руки рефлекторно метнулись к шее в тщетной попытке зажать смертельную брешь. Он задыхался, глаза закатились, ноги слабо подрагивали, пока судороги не стихли окончательно. Искорка жизни угасла в его зрачках с изысканной медлительностью, как свеча, задутая в темноте.

Я вытащила липкий нож. Командир штурмового отряда теперь был всего лишь очередной порцией мяса в моей личной бойне.

Я осталась сидеть на корточках, грудь судорожно вздымалась и опадала, дыхание перехватывало от чистой адреналиновой вспышки смерти. Тепло его крови, окропившей мое лицо, шею и безупречную рубашку, проникало в поры подобно инъекции абсолютной эйфории.

Дрожь в руках исчезла. Абстиненция была уничтожена. Я вновь стала цельной.

Провела тыльной стороной ладони по лицу, размазывая свежую кровь по белоснежной коже, вдыхая металлический запах, наполнивший подвал. Влажный тяжелый звук нарушил мое блаженное состояние.

Аугусто уронил штурмовую винтовку, оружие ударилось о бетонный пол со стальным лязгом, но ему было все равно. Внимание моего мужа было буквально приковано ко мне. Он надвигался на меня медленными, тяжелыми шагами, как человек, идущий во сне посреди лихорадочного видения, и остановился в шаге от изувеченного тела командира наемников.

Я подняла на него взгляд.

Зрачки Аугусто были абсолютно черными. В них не осталось ни малейшей тени цивилизованного человека, ледяного управленца или испуганного защитника.

Бойня, которую он только что наблюдал, абсолютное истребление, развязанное мной за каких-то десять минут, не вызывала у него отвращения. Напротив. Она разрушила последнюю плотину самоконтроля, что еще удерживала этого мужчину.

Он упал на колени у самого края лужи крови, которая все еще растекалась по полу. Преклонился перед богиней смерти.

Его огромные, дрожащие и горячие руки потянулись к моему лицу, большие пальцы увязли в свежей крови наемника, покрывавшей мои щеки.

Его дыхание стало прерывистым и било в мое лицо звериным ритмом.

— Ты — воплощение ада, Катарина, — прохрипел он голосом таким могильным и сорванным, что от него вибрировал бетон, — голосом, исполненным демонической одержимости. — И я готов гореть с тобой до конца своих гребаных дней.

Он не стал ждать ответа. Аугусто обрушил свои губы на мои с силой столкновения на высокой скорости. Это не был поцелуй. Это было пожирание. Его губы были свирепы, они терзали мои с такой агрессией, что мгновенно подожгли все нервные окончания.

Его язык ворвался в мой рот, пробуя чужую кровь, запачкавшую мои губы, поглощая мое безумие, чтобы сделать его своим. Адреналин охоты, эйфория смерти и металлический запах превратили нашу кровь в горючее, а его прикосновение стало искрой.

Я выпустила окровавленный керамбит — он отскочил от бетона. Схватила широкие лямки бронежилета, облегающего его обнаженный торс, и притянула массивное тело Аугусто к себе. Грубая ткань оцарапала грудь сквозь промокшую рубашку, вырвав из горла пронзительный стон.

Нам не нужно было идти в спальню. Не нужны были шелковые простыни и комфорт.

Мы отчаянно нуждались в этой первобытной вспышке и должны были скрепить наш греховный союз прямо здесь, погребенные моими секретами и омытые кровью наших врагов.

Аугусто скользнул руками под подол моей рубашки, его шершавые, мозолистые пальцы атаковали внутреннюю поверхность моих голых бедер, быстро и безжалостно.

Он обнажил мою насквозь промокшую, пылающую и трепещущую киску, — неоспоримое доказательство того, что убийство этого человека сработало как мощнейший афродизиак для моего садистского разума.

Он разорвал мои тонкие трусики грубым рывком, ткань сдалась с треском, эхом отозвавшимся в нашем дыхании.

Я вцепилась пальцами в его темные волосы и запрокинула голову мужа назад, прервав поцелуй лишь для того, чтобы глотнуть отравленного воздуха этого помещения.

— Трахни меня, Аугусто… — яростно взмолилась я, не отрывая взгляда от его глаз, мои

Рык, вырвавшийся из его груди, стал единственным ответом. Он сжал мой таз с сокрушительной силой, поднял меня с пола, словно я была невесомой, и с силой прижал к краю огромного стола из нержавеющей стали, где были разбросаны досье и фотографии трупов.

Удар ледяного металла о мои голые ягодицы заставил позвоночник выгнуться дугой. Крафтовые папки и конфиденциальные документы взметнулись в воздух, осыпаясь на пол вокруг безжизненного тела наемника.

Я лежала на доказательствах своих преступлений, обожаемая тем, кто скрывал их от всего мира.

Аугусто расстегнул брюки лихорадочными движениями, едва не разорвав ширинку. Его глаза не отпускали моих ни на долю секунды.

Он требовал, чтобы я стала свидетельницей его собственного падения. Хотел, чтобы я знала: он принадлежит мне самым унизительным и в то же время величественным образом.

Он вжался между моих раздвинутых бедер, впившись в меня руками. Резким, яростным движением, без прелюдий, без предупреждения, он вошел в меня одним грубым, глубоким толчком, разорвавшим сопротивление и заполнившим меня до краев.

Крик, сорвавшийся с моих губ, был оглушительным и пронзительным — он отразился от бетонного потолка, эхом разнесся по стенам с панелями. Физический контакт выбил воздух из легких. Это молниеносное заполнение, смешанное с восхитительной болью от жестокого вторжения, разожгло в низу живота жгучее пламя.

— Черт возьми, Катарина… — простонал он гортанным рыком, лицо исказилось в экстазе, когда он почувствовал, как моя влажная, судорожно сжимающаяся киска отчаянно обхватывает его член.

Он отстранился и тут же последовал новый толчок, влажный звук столкновения наших тел гулко разносился по тихому подвалу, заглушая даже шум дождя снаружи.

Тяжелый бронежилет ударялся о мою мягкую грудь. Каждый толчок был наполнен животной, первобытной агрессией, словно он пытался слить свою душу с моей и раздавить последние остатки цивилизованности, что когда-то определяли всю его сущность.

Я уперлась пятками в край металлического стола, приподнимая таз, чтобы принять его еще глубже, требуя еще большей силы. Вонзила ногти, испачканные кровью, в его спину, игнорируя баллистическую ткань, ища его кожу, желая разодрать и пометить как свою неоспоримую собственность.

Трение стало невероятно быстрым и яростным. Нержавеющий стол громко скрипел под тяжелыми, повторяющимися толчками. Он трахал меня с дикостью, превосходящей сам страх. Трахал меня среди фотографий трупов, в луже крови убитого человека у его ботинок.

Мрачность обстановки служила неиссякаемым топливом для извращенной похоти, что нас объединяла.

Я с силой вцепилась зубами в его обнаженное плечо, зубы вонзились в ту же рану, что я нанесла скальпелем несколько дней назад.

Он не вздрогнул. Напротив, его ритм ускорился, став хаотичным и неудержимым.

— Скажи это… — приказала я между отчаянными вдохами, зрение затуманивалось в преддверии оргазма.

— Скажи, кому ты принадлежишь, Аугусто.

— Тебе, — прохрипел он в мое вспотевшее плечо, голос надломился от близости апогея, бедра нанесли последний сокрушительный толчок. — Только тебе. Я твой гребаный чистильщик… твой пес… твоя тень. Используй меня, черт возьми!

Его признание стало спусковым крючком. Эта словесная покорность посреди неистовой жестокости обрушила мое тело. Оргазм настиг меня, как ударная волна от взрыва.

Внутренние стенки сжались в болезненных спазмах, зажав его член в удушающей хватке.

Я выкрикнула его имя во весь голос, выгибая спину на металлическом столе до хруста позвонков, эйфория кровавой расправы и сексуальное наслаждение слились в состояние темной, адской нирваны.

Через несколько секунд Аугусто издал глухой рык, впиваясь пальцами в мои бедра с такой силой, что наверняка оставит фиолетовые следы на несколько дней.

Он замер, прижавшись ко мне, войдя так глубоко, как только возможно. Дрожь в его брюшных мышцах и бедрах выдавала яростный оргазм, разрывавший его изнутри, пока он кончал в меня.

Мы остались так — неподвижные, задыхающиеся, наши тела, липкие от пота и крови, тесно прижаты друг к другу под клинически белым светом промышленных флуоресцентных ламп. Единственными звуками в подвале были наше прерывистое дыхание и отдаленный лязг остывающего оружия.

Аугусто прижался лбом к моему обнаженному плечу, тяжесть его огромного тела вдавила меня в сталь стола.

Он закрыл глаза, вдыхая витающие в воздухе запахи смерти, железа и секса.

Я смотрела на бетонный потолок сквозь спутанные пряди мокрых от пота волос. Чувствовала пульсацию этого сильного, покорного, изможденного мужчины внутри себя, и краем глаза видела ботинок наемника, лежащего на полу.

Никто в мире не понял бы того, что мы сделали. Никто не принял бы цену нашей любви.

Но здесь, в этом грязном подвале секретов, окруженная своими жертвами и обожаемая мужем, я наконец обрела совершенство.

Мы были двумя чудовищами, запертыми в неразрушимой стеклянной клетке, и я больше никогда не стану пытаться из нее выбраться.

К рассвету буря наконец утихла.

Неистовый ветер, всю ночь яростно бичевавший стены нашей крепости, выдохся и унесся умирать куда-то за горы.

Я лежала в центре огромного кровати, укутавшись в безупречно белые египетские простыни. Медленно разомкнула веки. Потолок тонул в сероватой полутьме, но тишина… тишина теперь имела другой привкус.

Это больше не была тишина асептической тюрьмы, подстерегающей следующий приступ своей пленницы.

Это была тяжелая, пресыщенная тишина, которая наступает после обильного пира.

Ровно в семь проснулся домашний автоматизированный комплекс дома. Гидравлические поршни, встроенные в перегородки, ожили с непрерывным механическим гулом.

Массивные карбоновые стальные ставни, превратившие наше жилище в герметичный бункер во время блэкаута и штурма, с величественной медлительностью скрылись из виду.

Бледный холодный утренний свет просочился в спальню сквозь огромные панорамные окна. Снаружи лес был промокшим насквозь: с иголок хвойных деревьев стекали кристальные капли воды на темную грязь. Пейзаж дышал дикой, нетронутой красотой. Мир за нашей стеклянной клеткой продолжал свой обычный ход, совершенно не подозревая о колоссальной бойне, разыгравшейся между нашими стенами прошлой ночью.

Я повернула голову на подушке. Правая половина кровати была пуста, простыни остыли. Аугусто не сомкнул глаз.

Я села, подставляя обнаженную кожу ласкам кондиционированного воздуха. Руки больше не дрожали.

Невыносимый зуд у основания шеи, ломка, грозившая разорвать меня накануне, были выжжены порохом, сталью и кровью.

Я чувствовала себя легкой и абсолютно собранной. Раздробленное сознание запуганной, амнезийной женщины было сшито нитями моей истинной садистской сути в темный и совершенный гобелен.

Я направилась в главную ванную комнату. Включила воду в душевой кабине и позволила обжигающей воде обрушиться на спину.

Вода, стекавшая в мраморный черный слив

Каждая капля этой крови означала мое крещение. Я умерла как слабая добыча властного мужа и возродилась неоспоримой королевой собственной скотобойни.

Я вышла из ванны и завернулась в длинный струящийся черный шелковый халат, небрежно завязав его на талии.

Оставила мокрые волосы тяжело ниспадать на плечи.

Мне не нужно было смотреться в зеркало, чтобы знать, что оно отразит. Ледяная надменность высшего хищника была высечена в моей осанке.

Я покинула спальню и прошла по застекленному коридору второго этажа. Опустила взгляд, слегка перегнувшись через прозрачную балюстраду, открывавшую панорамный вид на весь открытый первый этаж.

Гостиная, библиотека и огромная мраморная кухня купались в рассеянном утреннем свете, и посреди этого интерьера, достойного глянцевого архитектурного журнала, работал Аугусто.

Он был в своей стихии. Этот мужчина не ограничивался ролью покорного мужа и гендиректора технологического империи; он был моим проводником смерти. Хранителем моего храма.

Аугусто был в темных брюках и черной хлопковой рубашке. Рукава были закатаны, обнажая толстые черные резиновые перчатки до локтей. Поверх одежды он надел водонепроницаемый фартук. Рядом стояла промышленная металлическая тележка с канистрами хлорки, перекиси водорода, ультрафиолетовыми лампами и огромными рулонами пластиковой пленки.

Тела наемника-гиганта, которого я убила керамбитом на кухне, на полу уже не было. Оно было аккуратно упаковано в сверхпрочный черный мешок для трупов с запечатанной молнией, скромно поставленный в углу столовой. Рядом лежал труп стрелка из библиотеки.

Командир, убитый в подвале, вероятно, уже был упакован там.

Три больших свертка. Жертвы номер восемнадцать, девятнадцать и двадцать.

Аугусто тер светлый мраморный пол кухни жесткой щеткой и химическим составом, растворявшим белки крови — до тех пор, пока не осталось ни единой молекулы ДНК, способной рассказать историю.

Запах хирургических чистящих средств поднимался до второго этажа, заглушая сладковатый медный запах смерти, наполнявший дом несколько часов назад.

Я спустилась по стеклянной лестнице. Мои босые ноги не издали ни звука на ступенях, но он мгновенно почувствовал мое присутствие.

Хищники всегда знают, когда другой входит на их территорию.

Аугусто перестал тереть пол и выпрямился, мышцы плеч и спины хрустнули под темной рубашкой.

Резким движением он стянул резиновые перчатки, бросил их в металлическую тележку и повернулся ко мне.

Лицо моего мужа было отмечено глубокой усталостью, под черными глазами залегли темные круги, но выражение… выражение его лица дышало неописуемым покоем.

Изматывающая паранойя, попытка спрятать меня от самой себя, наконец завершилась. Бремя притворяться, что мы нормальные, обратилось в пепел.

Я остановилась в нескольких шагах от него. Посмотрела на мраморный пол, который теперь сиял и пах хлоркой.

Ни капли крови. Ни единой улики. Бойня была заметена под ковер нашего богатства и тревожного ума этого мужчины.

— Доброе утро, — прошептала я.

Бархатистый звук моего голоса плыл, растворяясь в холодном воздухе гостиной.

Аугусто сглотнул. Его взгляд скользнул по черной шелковой ткани моего халата, бледности моего ненакрашенного лица и бездонной, спокойной тьме моих зрачков. Он не нуждался в вопросе о том, как я себя чувствую. Он знал: зверь был приручен и довольно мурлыкал где-то в глубине моего живота.

— Доброе утро, Катарина, — ответил он низким, хриплым от усталости голосом, но в нем звучала неизменная, нездоровая, всепоглощающая преданность.

Я медленно направилась к кухонному островку, осторожно обходя влажное пятно на полу — там, где погиб наемник, — и опустилась на один из высоких табуретов. Затем скрестила ноги под черной шелковой тканью.

— Что будем делать с ними? — небрежно спросила я, кивнув подбородком в сторону штабелей мешков для трупов в столовой — с хладнокровием человека, уточняющего меню на ужин.

Аугусто подошел к раковине, вымыл руки и принялся готовить эспрессо. Он двигался размеренно, словно выполнял обычный утренний ритуал.

И в нашей искаженной реальности так оно и было.

— Мы стерли их личности. Они — призраки, нанятые картелем, — объяснил он, пока кофемашина гудела, наполняя черную фарфоровую чашку темной дымящейся жидкостью. — Не будет объявлений о пропавших, как и не будет рыдающих вдов на телеэкранах. Их наниматели решат, что они забрали аванс и сбежали, или что операция пошла не по плану, и теперь их тела гниют где-то в канаве.

Он взял чашку и подошел ко мне, аккуратно поставив ее на гранитную столешницу прямо передо мной.

— В заброшенной промышленной печи на территории завода, который моя компания выкупила в прошлом месяце, в глуши, — продолжил Аугусто, положив обе руки на край стойки и наклонившись ко мне. — Сегодня вечером я перевезу их в багажнике бронированного внедорожника. Завтра утром останется только пепел. Самые крупные кости, которые не сгорят, пройдут через сельскохозяйственный измельчитель и превратятся в органическое удобрение.

Холодная организованность и полное отсутствие раскаяния в голосе мужа вызвали у меня дрожь чистого удовольствия. Он был гением мрака. Мир считал психопатов хаотичными, но Аугусто доказывал, что истинная психопатия — тихая, стерильная и безупречно бюрократичная.

Я взяла чашку кофе, вдыхая горячий аромат.

— А их снаряжение? Винтовки, фонари, взрывчатка C4? — спросила я, делая глоток горькой жидкости.

— Номера серий уже стерты кислотой. Я разберу детали и расплавлю их в той же печи, — он сделал паузу; его темные глаза скользнули к моим губам, затем снова встретились с моим взглядом. — Я оставил Красную дверь приоткрытой и уже отложил для тебя три полароидных снимка на столе в подвале.

Я замерла, чашка повисла на полпути.

Это был высший дар. Аугусто больше не просто убирал следы моих деяний — он официально вручал мне ключи от моей собственной империи жестокости.

Он принял, что меня невозможно исцелить, и решил навести порядок в моих трофеях, оставив три новых снимка с телами наемников, снятые до того, как он их упаковал, — готовые занять место на пробковой доске, связанные нашей гротескной паутиной красной нити.

— Спасибо, — прошептала я, поставив чашку и протянув руку через мрамор.

Я коснулась его лица, пальцы скользнули по пробивающейся щетине. Аугусто закрыл глаза и прижался щекой к моей ладони, как огромный свирепый пес, принимающий ласку хозяйки.

— Я обещал, что стану твоей клеткой, — прошептал он, прижавшись к моей руке, затем открыл черные глаза и посмотрел на меня с преданностью, выжигавшей кислород вокруг нас. — Но я понял,

Я улыбнулась — медленно, пугающе, по-хищному.

— Ты ведь знаешь, что голод вернется, правда? — призналась я; абсолютная, смертельная искренность повисла между нами.

Больше не было секретов. Больше не было иллюзии «и жили они долго и счастливо» в обычном смысле.

— Это может занять месяц. Может — год. Но гул в моей голове вернется.

И когда он вернется, мне нужно будет выйти. Нужно будет найти того, кто заслуживает оказаться в этом подвале.

Аугусто не отступил. Не попытался переубедить меня.

Блестящий миллиардер взял мою руку, гладившую его лицо, и поцеловал в ладонь, прямо над старым шрамом.

— Когда голод вернется, — ответил он голосом, тяжелым, как клятва крови на алтаре оскверненной церкви, — мы выберем цель вместе. Я займусь цифровым поиском и отключу камеры наблюдения на улице. А ты выполнишь работу. Я буду твоим щитом и лопатой, чтобы закопать всю грязь.

Его признание скрепило нашу судьбу. Мы переступили черту, границу без возврата за пределы человеческой совести. Мне больше не нужно было красть его магнитную карту, чтобы сбежать на холодный асфальт шоссе. Не нужно было притворяться испуганной, чтобы манипулировать им.

У меня было все, чего только мог желать изломанный, садистский разум: неприступное высокотехнологичное стеклянное убежище, подземные архивы, чтобы запечатлеть моих жертв, и миллиардер, ползающий на коленях, чтобы очищать, защищать и обожествлять меня.

Я потянула его массивное тело за ворот темной рубашки через мраморную стойку. Аугусто поддался без сопротивления, и наши губы столкнулись в жадном, соленом, пылком поцелуе.

Вкус кофе смешался с остаточным запахом хирургической хлорки, создавая странный и совершенный аромат нашего союза.

Когда я отстранилась, задыхаясь, я заметила, что дождь снова начал тихо падать за огромными панорамными окнами гостиной, омывая сосновые иглы снаружи.

Внешний мир продолжит вращаться, населенный неприкосновенными бизнесменами, коррумпированными политиками и преступниками в костюмах, возомнившими себя богами. Они продолжат улыбаться с обложек журналов и ужинать в дорогих ресторанах, не подозревая, что в сердце леса, в глуши, богиня смерти лишь ждет момента, чтобы выбрать следующую жертву.

Они не знали, что настоящая справедливость не носит ни мантии, ни деревянного молотка.

Настоящая справедливость носит черный керамбитовый нож, ходит босиком по крови и у нее есть муж, который позаботится о том, чтобы ее никогда не поймали.

Я окутала свое тело темным шелком и закрыла глаза, ощущая бездонную, бесконечную тишину.

Охота на сегодня была окончена. Но клетка — впервые в моей жизни — была именно такой, как я хотела.

Осеннее солнце пронизывало огромные панорамные окна гостиной, растягивая золотые прямоугольники на безупречном персидском ковре. Исчезли красные стробоскопические вспышки, улетучились запахи пороха и грохот армейских ботинок, поглощающий наше молчание.

Дом вновь обрел душу музея: холодный, безмолвный и идеальный.

Я сидела в стеганом кожаном кресле, перелистывая страницы старинной антологии поэзии и наслаждаясь ощущением шелкового платья на бедрах. Мои пальцы, некогда запятнанные кровью подвала, теперь были безупречны и украшены кольцом с бриллиантом, ловящим утреннее сияние.

Гул в голове покинул меня. Впервые за месяцы в сознании безраздельно царила тишина.

Я уловила приглушенный скрип шин по гравию подъездной дорожки. Аугусто вернулся.

Несколько минут спустя он вошел в комнату в темно-синем костюме, подчеркивавшем широкие плечи с геометрической точностью. Он воплощал успех: неприкасаемый миллиардер, которого мир осыпал похвалами на обложках журналов. Однако, когда его черные глаза встретились с моими, я увидела то, чего мир никогда не увидит.

Я увидела мужчину, который всего несколько часов назад работал на заброшенном заводе, гарантируя, что три тела исчезнут с лица земли, не оставив ни малейшей зацепки.

Он подошел ко мне и остановился возле кресла. От него веяло ароматом сандала и дорогого мыла, но я отчетливо осознавала, что под этим парфюмом все еще таится след промышленной хлорки.

— Готово? — спросила я, не отрывая взгляда от книги.

— Да, — ответил он низким, спокойным голосом. — Мир забыл, что они когда-либо существовали, Катарина. — Ни следа не осталось. Ни зуба, ни пули.

Аугусто наклонился и запечатлел поцелуй на моей макушке почти с религиозным благоговением. Он положил на мои колени небольшой крафт-конверт.

Я открыла его неторопливыми движениями. Из конверта выскользнули три полароидных снимка.

Четкие, клинически точные кадры, сделанные при белом свете подвала перед финальной уборкой. Мои трофеи. Мое искусство.

Я почувствовала, как знакомое темное тепло разливается в животе, пока я разглядывала творение, вылепленное моими руками во тьме.

— Они идеальны, — прошептала я, убирая фотографии. — Отнесу их вниз после ужина.

Аугусто улыбнулся. Улыбка не коснулась его глаз, но в ней читалась вся наша проклятая сопричастность. Он протянул мне руку в молчаливом приглашении вернуться к нашей рутине видимости: благотворительным ужинам и фасадным улыбкам.

Я взяла его руку, впитывая силу и защиту, заключенные в этом пожатии.

Стеклянная клетка по-прежнему окружала нас своей роскошью и изоляцией, только теперь я знала правду. Клетка не служила для того, чтобы держать меня в плену.

Она существовала, чтобы гарантировать: в тот день, когда голод вернется — а мы оба знали, что он вернется, — мир будет именно там, где мы хотим. Снаружи, беспечный и уязвимый.

Мы вместе вышли на террасу, два хищника на отдыхе, взирающих на лесной горизонт. Солнце садилось, окрашивая небо в цвет крови, которая теперь текла в моих жилах, спокойно и удовлетворенно.

Мы были самым тщательно оберегаемым секретом мира. И наше царствование только начиналось.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге