Мой развод. История болезни

Глава 1

Лера Корсика

МОЙ РАЗВОД. ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Я думала уже ничто меня не сможет добить, и тут прилетело:

— Пусть мне твой муж сиськи сделает!

Громкая фраза вырвала меня из мыслей. Я аж заозиралась — не слышал ли кто.

Мы с соседкой находились на детской площадке. Обычный будний день, двор, качели, мамочки с колясками. Моя дочка возилась в песочнице, а Ирка, мать очаровательных Егорки и Ромки, только что подкатила коляску с младшим и без всякого предисловия выдала это.

— Ты чего кричишь так? — шикнула на нее, чувствуя, как щеки начинают гореть.

— А что такого? — Ирка пожала плечами с таким видом, будто спросила рецепт манной каши. — Ты же знаешь! Я третьего выкормила, у меня там одни флажки остались. Не на демонстрации же, чтобы каждый день ими размахивать.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то, но она уже продолжала, понизив голос до заговорщического шепота:

— Так сколько будет стоить? По-соседски? — Ирка подмигнула и двинула меня локтем в бок так, что я качнулась.

— Я не знаю, — я отвернулась, надеясь, что ей хватит мозгов закончить беседу.

— Ну а что? — не унималась Ирка. — Давай я вечером приду к вам, и пусть муж твой посмотрит? Быстро, чисто, по-соседски. Я и ужин принесу, пиццу закажу. Посидим, по-человечески...

Такая прямолинейность всегда меня поражала. Представив эту жуткую картину: мужа и соседские сиськи в своей гостиной, я даже головой мотнула.

— Ты знаешь, — сказала я как можно спокойнее, — он вечером дома не принимает. Тебе надо записаться на прием в клинику и там уже все расскажут.

Ирка скривилась, будто лимон разжевала:

— В клинику? Так это ж очередь, наверное? А я ж по-соседски думала, мы ж свои люди...

Я молчала смотрела не нее, приподняв одну бровь.

— Не больно то и хотелось, — Ирка махнула рукой и покатила коляску к скамейке, где были другие мамаши. До меня долетело — Подумаешь, королева... Муж хирург, а сама в пуховике за три копейки...

Я зажмурилась на секунду. Сделала глубокий вдох.

Она не понимала. Никто из них не понимал.

Дима не просто хирург. Он лучший пластический хирург в городе. К нему очередь на год вперед, запись закрыта, пациентки прилетают из других регионов, из-за границы даже. Богатые, известные женщины, которым нужно выглядеть идеально. Они готовы платить любые деньги, только бы попасть к нему.

Когда-то я тоже работала в клинике. Я знала всех пациентов, все графики, все сложные случаи. Я организовывала конференции, встречала VIP-клиентов, улаживала конфликты. Ко мне обращались по имени-отчеству, меня уважали.

А теперь я здесь. На детской площадке. Слушаю, как соседка обсуждает моего мужа за моей спиной.

Декрет! Будь он не ладен.

Нет, конечно, дочечку я свою нежно люблю. И я сама приняла это решение. Но как же я устала от сидения в четырех стенах!

Вроде как выбрала семью, дом, уют. Выбрала быть мамой... И это правильно.

Но насколько же это не мое…

Порой я так завидовала мужу. Постоянно в окружении коллег, клиентов, интересных случаев!

Ирка с подружками заржали над чем-то у противоположной скамейки. До меня долетело «силиконовая принцесса» и взрыв хохота.

Устало закатила глаза и

Я встала, собрала игрушки, усадила дочку в коляску. Уходя с площадки, я чувствовала спиной их взгляды. Или мне казалось.

Дома было тихо, тепло и пахло борщом, который я сварила утром.

Вечером придет Дима. Уставший, успешный, красивый. Я накормлю его ужином, расскажу про дочку, про то, как мы гуляли. Про Ирку я, конечно, рассказывать не стану.

Он не поймет. Или скажет: «Ну и что ты переживаешь? Обычная баба с площадки, забудь».

Все правильно.

Просто надо потерпеть. Просто надо подождать. Пока доча еще чуть подрастет, пока пойдет в сад, тогда и я смогу вернуться. Тогда и я снова стану собой.

А пока — суп, стирка, уборка, прогулка.

И никаких Ирок не с сиськами, не без!

Глава 2

Дочка ела, сосредоточенно сопя и размазывая борщ по подбородку. Я машинально вытирала ее салфеткой, а мысли уже неслись куда-то в сторону.

Ирка сказала это так легко, будто речь шла о новой кофточке или стрижке. Для нее это было просто — прийти, попросить, получить. По-соседски.

Я усмехнулась. Если бы она знала, сколько таких «по-соседски» просьб я уже пережила. Никто не понимал, что это работа. Что Дима не делает одолжений, что у него график, что каждая операция — это сложнейший процесс, подготовка, риски.

Но Иркино слово застряло в голове, как заноза. Сиськи эти долбанные…

Я взяла кружку с остывшим чаем, сделала глоток и вдруг замерла.

Перед глазами всплыло другое лицо. Другая ситуация. Другая грудь.

Я зажмурилась, но картинка не исчезала. Она всегда приходила неожиданно, без спроса, в самые неподходящие моменты. Стоило какому-то триггеру сработать — и вот оно, пожалуйста. Каленым железом по подкорке.

Пять лет назад.

* * *

В тот день я была самой счастливой.

Эту мысль я повторяла как мантру, пока накручивала локон на щипцы. Я повторяла ее, когда мама закалывала мне фату. Я чувствовала ее каждой клеточкой, когда вышла на крыльцо родительского дома и вдохнула запах скошенной травы и пионов.

Через два часа я должна была стать его женой.

Мой любимый. Мой родной. Мы поженимся.

Платье было легким, струящимся, оно шелестело при каждом шаге, словно шептало что-то обнадеживающее. Гости должны были вот-вот начать собираться, но я вспомнила, что забыла там, наверху, клатч. Глупая мелочь.

Наша с ним спальня была на втором этаже. Моя комната, которую я последние полгода делила с ним. Дверь оказалась приоткрыта.

Я услышала женский смех.

Замерла. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Смех был звонким, знакомым до боли. Так смеялась моя сестра.

Я сделала шаг. Еще один. Тишина теперь казалась оглушительнее любого грома. Я положила ладонь на дверь и толкнула ее.

Картина, которая мне открылась, меня парализовала.

Спальня была залита солнечным светом. Мой жених стоял у окна в своем безупречном свадебном костюме.

Напротив него, спиной ко мне, стояла моя сестра. Она была по пояс обнажена. Идеальная кожа, тонкая талия, и… его руки. Его пальцы бережно, почти скульптурно, держали ее грудь.

Время остановилось.

Пол ушел из-под ног. Я вцепилась в дверной косяк, пытаясь удержать равновесие. На глазах моментально вскипели слезы, и мир расплылся

Они услышали меня. Повернулись.

И… засмеялись.

Они оба смотрели на меня и смеялись.

— Ну что ты, милая? — голос Димы был мягок, но от него мороз пошел по коже. Он наконец отпустил сестру, подошел ко мне, обнял за плечи, прижал. — Что за глупости пришли тебе в голову? Ты же знаешь, я пластический хирург. А твоя сестра решила сделать себе грудь. Ты же всё знаешь.

Сестра, накидывая халат, звонко чмокнула меня в щеку.

— Дурочка, ну ты чего? — шепнула она. — Я хотела сюрприз сделать, попросила Диму прикинуть, как лучше будет. Хочу выглядеть на все сто. Ты же не против?

Они смотрели на меня. Ждали ответа. Ждали, что я улыбнусь, вытру слезы и скажу: «Да, конечно, я всё понимаю».

Я кивнула. Я сказала это.

Потому что я любила его. Потому что любила сестру. Потому что в тот день должна была состояться моя свадьба. Я должна была быть самой счастливой.

Должна…

— Мама! — дочкин голос ворвался в воспоминание, разбил его на осколки. — Мама, я наелась!

Я моргнула. Кухня. Тарелка с недоеденным супом. Холодный чай в руке.

— Молодец, — мой голос прозвучал хрипло. — Пойдем мыть ручки.

Я вытерла дочке лицо, сняла слюнявчик, отнесла ее в ванную. Вода текла по маленьким ладошкам, дочка смеялась, ловила капли. А я смотрела на свои руки и думала о том, что прошло пять лет.

Пять лет.

Алена сделала ту операцию. Через месяц после свадьбы. Дима сам оперировал, сам вел восстановление. Я приходила к ней в палату, носила шоколадки, поправляла подушки. Все было правильно. Все было по-честному. Дима лучший доктор. Кому еще я бы доверил сестру?

Забыть и стереть, но…

Я поцеловала дочку в лоб, уложила на дневной сон. Села в кресло рядом, прикрыла глаза.

Алена. Сестра.

Она приходила к нам часто. Каждую неделю, иногда чаще. Обожала дочку, называла Диму «Димочка». Носила открытые вещи — короткие юбки, глубокие декольте. И ее грудь, результат его работы, идеально сидела под любой тканью. Она словно была выставлена напоказ. Как напоминание.

Да черт возьми! Она у меня красотка. Была бы у меня такая грудь, я бы тоже ее не прятала!

Что за дурь всякая в голову лезет? Но вот как вспомню, со дна такая суть поднимается!

Почему внутри все переворачивается, когда я думаю о том, как часто она заходит, как долго они с мужем говорят на кухне, как он смеется ее шуткам?

Я ревную. И ведь к кому? К родной сестре. Ну не дура ли?

Хотя, я его вообще ко всем ревную! Потому что люблю!

Но мой Дима — самый лучший мужчина на свете и пора запретить себе этой дурью голову забивать!

Дочка во сне перевернулась на другой бок, всхлипнула и затихла. Я поправила ей одеялко и вышла из комнаты.

На кухне снова ждала бесконечная гора посуды. На ней-то я и решила всю свою злость выместить. Я включила воду, добавила средство, начала тереть. Я терла тарелку так сильно, будто хотела стереть само воспоминание.

Но оно не стиралось. Оно въелось намертво. Каленым железом. На подкорке.

Я закрыла кран, вытерла руки и посмотрела на часы. Скоро придет Дима. Скоро я снова увижу его, поцелую, спрошу, как прошел день. Он расскажет про операции, про пациентов, про усталость. Мы поужинаем. Посмотрим телевизор. Ляжем спать.

И все будет хорошо! Да! Так и будет… или нет?

Визуалы

Ковалёва Полина Андреевна. Главная героиня. 30 лет.

Замужем пять лет, мама чудесной дочурки. Терапевт. Внешне счастлива, но внутри разъедает ревность к клиенткам мужа.

Малышка Варечка, 3 годика.

Ковалёв Дмитрий Сергеевич, 32 года

Талантливый пластический хирург, харизматичный и уверенный в себе. Мастерски сглаживает конфликты и умеет убедить жену, что ее чувства — просто глупости.

Соболева Алена Андреевна, младшая сестра Веры, 27 лет.

Незамужняя, эффектная блондинка. Обожает внимание и носит вызывающие наряды, словно проверяя границы дозволенного. Часто гостит у сестры, называет мужа «Димочка» и, кажется, совсем не помнит той неловкой сцены пятилетней давности... или делает вид.

Глава 3

Вечером из прихожей донесся шум — Дима что-то напевал себе под нос, возился с ботинками. Потом звякнули ключи, брошенные на тумбочку.

Я вытерла руки о полотенце и вышла из кухни.

Дима стоял в прихожей, слегка раскрасневшийся, с блестящими глазами. Пиджак перекинут через руку, рубашка, но галстук чуть ослаблен, верхняя пуговица расстегнута. От него пахло улицей, легким холодком и — я принюхалась — едва уловимой ноткой алкоголя. Коньяк, кажется. Совсем чуть-чуть. Не пьяный, нет. Просто расслабленный, довольный, веселый. Но меня это зацепило.

— О! — он увидел меня и расплылся в улыбке. — Жена! Красавица моя!

Из комнаты уже неслась дочка:

— Папа! Папа пришел!

Три года нашей Вареньке. Маленькие ножки топали по паркету, ручки тянулись к нему. Дима присел на корточки, раскинул руки, и дочка влетела в его объятия. Он подхватил ее, поднял высоко-высоко, покружил. Дочка заливалась счастливым смехом, обнимала его за шею.

— Папа! — кричала она.

— И я по тебе скучал, зайка моя, — он чмокнул ее в щеку, в другую, в носик. — Что делала? Маму слушалась?

— Слушалась! — радостно врала дочка, и я невольно улыбнулась.

Дима поставил ее на пол, потрепал по голове:

— Беги, я сейчас переоденусь и приду играть.

Дочка убежала в зал, а Дима выпрямился и шагнул ко мне. Шагнул, улыбнулся, наклонился поцеловать — и я вдохнула.

Запах ударил в нос, как пощечина.

Терпкий, сладкий, навязчивый. Духи. Женские. Чужие. Они въелись в его рубашку, смешались с тем самым легким коньячным оттенком, но не исчезли, а зазвучали громче, наглее. Дорогой парфюм. Устойчивый.

И еще кое-что.

На щеке, чуть ниже скулы — размытый след. Красный. Отпечаток губ.

Я смотрела на этот след и чувствовала, как внутри закипает что-то темное, горячее, неконтролируемое. Сегодняшний день — Ирка с ее дурацкими сиськами, воспоминания о свадьбе, Алена, ее грудь, их смех — все это смешалось в одну липкую массу и навалилось на грудь бетонной плитой.

— Что это? — спросила я. Голос прозвучал глухо, чуждо.

Дима моргнул, непонимающе уставился на меня. Потом провел рукой по щеке, посмотрел на пальцы, краткий ступор и снова улыбнулся. Та же улыбка. Та же, что пять лет назад в спальне. Снисходительная, ласковая, обезоруживающая.

— Да что ты,

Я отстранилась, уперлась руками ему в грудь. Он не заметил, продолжил весело:

— На днях операция сложная была, — он говорил легко, с энтузиазмом, как всегда, когда делился успехами. — Все переживали, а результат превзошел ожидания. Клиентка довольна, притащила в клинику корзину с шампанским и конфетами. Ну и мы с командой немного посидели, отметили. Чуть-чуть, по глоточку. Не мог же я их не поддержать?

Он говорил, говорил, а я смотрела на его губы и думала: сколько раз уже было? Сколько раз я слышала это «благодарные клиентки»? Сколько раз вдыхала чужие духи и делала вид, что верю?

— А это, — он снова провел по щеке, — наверное, когда обнимались на прощание. Клиентки у нас эмоциональные, целуют, благодарят. Ты же знаешь.

Я знала. Я все знала.

— Ну ты же у меня золотце, — он наконец добрался до меня, схватил в охапку, прижал к себе. От него пахло коньяком и теми самыми духами, которые, казалось разъедают меня изнутри словно яд. Меня замутило. — Я тебя люблю, ты знаешь. Хватит кукситься. Корми голодного мужа, а потом еще и у меня к тебе другой аппетит...

Он сжал меня в объятиях, чмокнул куда-то в висок, попытался поцеловать в губы. Я отвернулась.

— Дима, от тебя пахнет, — сказала я жестче, чем хотела.

Он замер на секунду, потом засмеялся:

— Ну прости, прости. Сейчас в душ схожу, и буду свеженький. — Он отпустил меня, чмокнул в нос. — Пять минут, жена. Разогревай ужин.

Я вывернулась из его рук и ушла на кухню.

Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Я вцепилась в столешницу, закрыла глаза и попыталась дышать. Глубоко. Ровно. Не срываться.

Из зала доносился смех. Дима заглянул к дочке, и теперь они возились на диване — я слышала ее заливистый визг, его низкий голос, топот маленьких пяток.

Счастливые звуки. Нормальные звуки!!! Семейные.

Я открыла глаза и посмотрела на свое отражение в темном окне. Растерзанный пучок, бледное лицо, темные круги под глазами. Домашняя кофта с пятном от яблочного пюре на плече.

Все же хорошо?

Красавец муж — успешный, талантливый, известный в городе хирург. Зарабатывает столько, что мы позволили себе эту квартиру, машину, отпуск на море. Чудесная дочка — здоровая, веселая, умная. Три года — самый сладкий возраст. Хорошая квартира, уют, тепло. У меня есть все, о чем другие только мечтают.

Почему же мне так тошно?

Почему внутри все выворачивается наизнанку от одного запаха чужих духов? Почему след помады на его щеке выжег дыру в груди больше, чем та сцена пять лет назад?

Я села на табуретку, обхватила голову руками.

Как я так себя загнала?

Я вспомнила себя прежнюю. Ту Полину, которая работала в клинике. Которая носила красивые блузки, делала вовремя маникюр, уверенно разговаривала с людьми. Ту Полину, которая могла спросить прямо, потребовать ответ, а не глотать обиду.

Где она?

Куда делась?

Осталась там, в той спальне, под солнечным светом? Или растворилась в пеленках, кашах, бесконечных стирках?

Из зала донеслось:

— А где мама? Пойдем маму искать! — и топот маленьких ножек в сторону кухни.

Я быстро вытерла глаза, поправила кофту, натянула улыбку.

Дочка влетела на кухню, за ней, чуть медленнее, вошел Дима — уже без рубашки, с полотенцем на плече.

— Мама, папа меня догонял! — закричала дочка и повисла у меня на ноге.

— Молодец, — я погладила ее по голове. — А теперь папа пойдет в душ, и мы будем ужинать.

Дима подошел, наклонился, чмокнул меня в макушку:

— Я быстро. Разогревай, проголодался зверски.

Он ушел в ванную, и через минуту оттуда зашумела вода.

Я разогрела ужин. Накормила дочку. Потом Дима вышел из душа, свежий, пахнущий гелем — нашим, домашним, привычным. Он ужинал, рассказывал что-то про операцию, про коллег, про планы. Я кивала. Дочка крутилась рядом, лезла к нему на колени, он подбрасывал ее, щекотал, целовал.

А мысли мои были далеко отсюда. Я представляла этих красивых, ухоженных, сияющих женщин, так и виснувших на моем муже. И благодарно заглядывавших ему в глаза…

Семейный быт меня возвращал в реальность, но я так и не смогла за вечер переключиться.

Мы уже уложили дочку. Посмотрели телевизор, легли спать.

Муж уснул быстро — день был тяжелый. А я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

Я повернулась на бок, посмотрела на спящего мужа. Красивое, спокойное лицо. Ровное дыхание. Рука на моей подушке.

Я люблю его.

Правда люблю.

Но почему любить — это так больно?

Глава 4

Разбудил меня Варин голос.

— Мама! Мама, вставай!

Я открыла глаза. В комнате было светло, сквозь шторы пробивалось солнце. Димы рядом не было — его сторона кровати пустовала, одеяло аккуратно заправлено. Он всегда вставал рано, даже в выходные.

— Мама! — Варя стояла у кровати, взъерошенная, в пижамке с единорогами, и требовательно смотрела на меня. — Хочу кушать!

Я посмотрела на часы. Без четверти девять.

— Папа где? — спросила я хрипло.

— Гулять пошел! — Варя дернула меня за рукав. — Мама, вставай! Я хочу кашу!

— Гулять?

Я села на кровати, потерла лицо. Голова была тяжелая. Крутились в голове без конца одни и те же картинки, пока под утро не отключилась.

Варя уже тащила меня за руку на кухню.

— Сейчас, сейчас, — я подхватила ее на руки, поцеловала в макушку. — Какую кашу?

— Манную! С вареньем!

— С вареньем, — повторила я машинально.

На кухне на столе лежала записка.

«Полина, доброе утро! Срочно вызвали в клинику — пациентка после вчерашней операции, небольшой отек, нужно проверить. Надеюсь, ты выспалась. Целую. Д.»

— Ну, прекрасно! В единственный выходной. Папашка твой какашка! — пимкнула я дочке по носику.

— Какашка! — она тут же развеселилась и заповторяла.

— Нет, нет, зайка, мама оговорилась. Нет такого слова! — шлепнула я себя по лбу и начала готовить завтрак.

Я усмехнулась про себя. В клинике, конечно, есть дежурные врачи. Но Дима всегда был ответственным. Он сам ехал проверять своих пациенток. Всегда. Я это знала. Я это понимала.

Я бы тоже поехала. Не дай бог что-то серьезное.

Тогда почему я чувствую, как внутри сжимается комок?

Варя тянулась ко мне, что-то рассказывала про единорога, который приснился. Я кивала на автомате, то и дела суя ложку ей мимо рта, пока уже дочь не выдержала, не отобрала у меня ложку.

— Да да, ешь, Варя, ты уже большая.

Но в душе все равно было маятно. Потому что внутри меня сидела заноза. Вчерашний запах. Вчерашний след на щеке.

Я взглянула на экран — подруга Лена. Мы не виделись с ней уже месяц, наверное, она работала в соседнем отделении той же клиники, где когда-то трудилась и я. С ней можно было быть собой. Но сегодня я не была готова к разговорам.

Я хотела сбросить, но засомневалась и палец нажал на зеленую трубку сам.

— Алло? — мой голос прозвучал без энтузиазма.

— Полина! Привет! — голос Лены был звонким, восторженным. — Слушай, я вчера вас видела! Ой, я так обрадовалась, хотела подойти, но негде было припарковаться!

Я нахмурилась. Не поняла.

— Нас? Вчера? Где?

— Ну вы с Димой! — Лена рассмеялась. — Я вчера вечером ехала по Советской, на светофоре стояла, смотрю — вы из ресторана выходите! Такие красивые, он с цветами, ты в платье... Я даже не знала, что у вас праздник. А потом вы сели в такси и уехали, я не успела.

Я замерла.

— Лена, — сказала я медленно, — мы вчера никуда не выходили.

Наступила пауза.

— Как никуда? — Лена растерянно засмеялась. — Полин, ну я же видела. Я Димку твоего за сто метров узнаю, он же такой у тебя фактурный. В костюме, при галстуке. И ты рядом — платье темное такое, волосы распущены. Я еще подумала: надо же, наконец-то выбрались вдвоем, без Вари.

Я смотрела в окно, переваривая услышанное.

— Лен, — я покачала головой, — это была не я. Ты ошиблась.

— Ну как? — Лена явно растерялась. — Полин, ну я же видела. Светофор горел долго, я специально смотрела. Димка, цветы, ты... Правда ты со спины была, но фигура, волосы. Я даже не сомневалась, что это ты.

— Лен, — я даже улыбнулась, — ну как я могла быть в ресторане, если я вчера вечером была дома? Я Варю купала, ужин готовила. А Дима был на операции, а потом с коллегами неольшой сабантуй. Ты просто обозналась. Темно было, наверное, или ты устала.

Лена помолчала.

— Ну... может быть, — протянула она неуверенно. — Я не зна-а-аю.

— В городе полно женщин, похожих на меня, — я говорила спокойно, даже весело, хотя внутри неприятно кололо. — Да и Дима… обычный.

— Полин, он точно на работе был? — Лена уже не казалась такой уверенной.

— Точно, — твердо сказала я. — А потом мы весь вечер были дома. Варя тебе подтвердит, — я попыталась пошутить.

Лена засмеялась, но как-то натянуто.

— Ладно, видимо, обозналась. Извини, Полин, не хотела тебе мозги запудрить. Просто обрадовалась, что вас увидела, а тут...

— Ничего страшного, — я постаралась взбодриться, — Бывает. В следующий раз точно подойдешь.

— Обязательно, — Лена уже вернула свой обычный бодрый тон. — Как Варюшка? Давно не видела вас...

Мы поговорили еще пару минут о детях, о том, когда встретимся. Я отвечала автоматически, слова сами складывались в нужные фразы, а мысли были совсем о другом.

Мы попрощались.

Чушь какая-то. Конечно, обозналась. Он же был на работе.

Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось что-то неприятное. Маленький, едва заметный червячок сомнения.

Я усмехнулась своим мыслям. Вот еще. Я начинаю подозревать мужа из-за того, что подруга кого-то перепутала? Глупости. Муж меня любит. Я это знаю. Чувствую. Он заботливый муж, хороший отец. Варя его обожает. Мы семья.

Набрала мужа. Что-то его «я недолго» уже на три часа затянулось.

«Абонент не отвечает или временно недоступен…»

Глава 5

— Мама, а папа скоро придет? — Варя возилась с кубиками на ковре.

— Скоро, солнышко. Скоро.

В груди начало разрастаться неприятное, липкое чувство. Я заставила себя успокоиться. Не накручивать. Все нормально. Сейчас придет, объяснит. У него всегда есть объяснения.

Я привела себя в порядок, одела Варю, мы позавтракали. Я пыталась играть с дочкой, но мысли все время улетали куда-то в сторону.

Звонок в дверь раздался, когда я уже собиралась одеваться на прогулку.

Дима стоял на пороге. Какой-то уставший, помятый. Волосы взъерошены, галстук ослаблен. Он выглядел, как будто провел ночь в операционной, а не три часа в воскресное утро.

— Привет, — сказал он глухо и шагнул в прихожую.

Из зала уже неслась Варя:

— Папа! Папа пришел!

Дима присел, обнял дочку, чмокнул в макушку. Улыбнулся, но улыбка вышла натянутой.

— Иди играй, я сейчас переоденусь.

Он прошел в спальню, начал переодеваться. Я пошла за ним.

— Ну как? — спросила я, прислоняясь к дверному косяку. — Что с пациенткой?

— Нормально, — Дима стянул рубашку, бросил на стул. — Отек оказался незначительным, я назначил процедуры, все под контролем.

— И три часа на это потребовалось?

Он обернулся, посмотрел на меня с легким удивлением:

— Я заехал еще в аптеку, потом за документами в клинику. Ты чего?

— Ничего. Просто звоню — не отвечаешь. Я волновалась.

— Телефон в машине оставил, — он пожал плечами, надевая домашнюю футболку. — Разрядился.

— Дима, — я смотрела на него, — а дежурный врач? В клинике же есть дежурные врачи на выходные. Почему тебя дергают?

Он замер на секунду, потом продолжил заправлять футболку в штаны.

— Есть. Но это моя пациентка, я сам отвечаю за результат. Ты же знаешь, я всегда так делаю.

— И что теперь без выходных работать?

— Полин, — он обернулся ко мне, — у тебя какой-то странный тон. Что случилось?

Я молчала, собираясь с мыслями. Обида и непонимание внутри требовали выхода.

— Кто был вчера на вашем сабантуе? — спросила я.

Дима нахмурился:

— Команда. Анестезиолог, медсестры, пара коллег. Я же говорил.

— А кто именно? Женщины были?

— Полина, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья, — ты меня допрашиваешь?

— Я просто спрашиваю. Мне нельзя спросить?

— Можно, — он пожал плечами, — но выглядит это странно. Ты раньше такими вопросами не задавалась. Что происходит?

— Ничего не происходит. Просто мне интересно, с кем мой муж проводит время.

— Ты же знаешь, с кем.

— И с благодарными клиентками, которые целуют тебя в щеку?

Дима замер. Потом медленно выдохнул, провел рукой по лицу.

— Полина, давай без этого. Я устал, я встал ни свет ни заря, провел в клинике три часа, у меня пациентка с осложнениями, а ты начинаешь какие-то разборки на пустом месте.

— На пустом месте? — я почувствовала, как во мне закипает злость. — Ты пришел вчера со следом помады на щеке! И с чужими духами!

— Я тебе объяснил! — голос Димы повысился. — Клиентка была, отмечали успех операции, все обнимались, целовались. Это нормально!

— Нормально? — я не сдержала усмешку. — Нормально, когда чужие женщины целуют моего мужа?

— Полина, прекрати! — он шагнул ко мне, но я отступила. — Ты дома сидишь, в четырех стенах, с ребенком, уже не знаешь, что придумать. Можно подумать, я развлекаться ездил! Что за допросы?

Он отвернулся, начал что-то искать

Но я не закончила.

— Дима, — сказала я тихо, но твердо, — Лена вчера видела тебя в ресторане.

Он замер.

Не повернулся. Не обернулся. Просто замер с рукой на полке, будто превратился в камень.

Тишина повисла в комнате. Я слышала, как из зала доносится Варин голосок — она что-то напевала, играя с куклами.

Дима медленно опустил руку. Повернулся.

На его лице было растерянное выражение, словно он не сразу понял, о чем я говорю. Брови сдвинуты, взгляд бегает, ищет опору. На секунду — всего на секунду — я увидела в его глазах что-то, чего раньше не замечала. Испуг? Растерянность?

А потом шестеренки встали на место.

— Лена? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, неестественной. — Какая Лена? Твоя подруженция? Очки пусть купит? Полин, ну ты серьезно?

— Она говорит, что видела тебя вчера вечером на Советской. Ты выходил из ресторана. С цветами. С женщиной.

Дима засмеялся. Громко, наигранно, слишком весело для человека, который только что стоял как вкопанный.

— Полина, — он покачал головой, разводя руками, — ты хоть сама слышишь, что говоришь? Мало ли что кому кажется?

— Она узнала тебя!

— О, да ладно! — он продолжал смеяться, но в глазах уже не было растерянности — теперь там была злость. — Она половину города перепутает! Мало ли кто на меня похож? И потом, цветы, ресторан... Полина, я вчера был на работе, потом с командой отмечали, потом приехал домой. Ты меня сама видела! Я ужинал с тобой!

— Ты пришел в одиннадцатом часу, — сказала я. — Лена видела вас около девяти.

Дима замер на секунду. Потом снова рассмеялся, но уже злее, отрывистее.

— Значит, я был в двух местах одновременно? — он упер руки в бока. — Полина, очнись! Ты что, правда считаешь, что я где-то шляюсь по ресторанам с женщинами, пока ты дома с Варей сидишь?

Я молчала. Смотрела на него. На его бегающие глаза, на эту неестественную, слишком громкую речь. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда угодно — в пол, в окно, на свои руки, — но только не мне в глаза.

— Я тебя спрашиваю! — он повысил голос, и я вздрогнула. — Ты мне веришь или нет?

Внутри у меня все сжалось в тугой холодный ком.

Он врет.

Я не знала, откуда это знание. Может быть, по тому, как он отвел глаза. По тому, как слишком быстро заговорил. По тому, как наигранно засмеялся. Но я знала. Я чувствовала каждой клеткой.

Он врет.

Значит, Лена не ошиблась.

С кем? С кем он был вчера, пока я ждала его дома?

— Ты врешь, — сказала я тихо, глядя ему в глаза.

Глава 6

Он наконец посмотрел на меня. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то… страх? Вина? Но тут же пропало, сменившись злостью.

— Что? — он шагнул ко мне. — Что ты сказала?

— Ты врешь, — повторила я, и голос мой дрогнул. — Я вижу, что ты врешь.

— Полина, — он схватился за голову, провел руками по волосам, — что за ересь? Что ты несешь вообще?

— Я спрашиваю тебя прямо: ты был вчера в ресторане? С женщиной? Отвечай.

— Я был на работе! — заорал он. — Потом с командой! Потом дома! С тобой! Я тебе уже все сказал! Что еще тебе надо?

Он стоял передо мной, раскрасневшийся, злой, тяжело дыша. Кулаки сжаты. Глаза горят. Он выглядел как человек, которого несправедливо обвиняют.

Но я видела. Я видела, как он отвел глаза, когда я спросила в первый раз. Я видела ту секундную растерянность, когда он не знал, что ответить.

— Дима, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри все дрожало, — Просто скажи мне правду.

— Правду? — он усмехнулся, но усмешка вышла злой, почти оскаленной. — Ты хочешь правду? Правда в том, что я встал в семь утра, поехал в клинику, разбирался с проблемой, а приезжаю домой и вместо нормального выходного получаю допрос с пристрастием! Правда в том, что я работаю как лошадь, тащу семью, а ты тут сидишь, сериалы смотришь, и уже совсем отупела, раз Ленке своей веришь больше, чем мужу!

Я отшатнулась, как от пощечины.

— Что? — прошептала я.

— А что нет? — он махнул рукой. — Ты сидишь дома, у тебя нет других интересов, кроме как мужа пасти! Я уже не могу никуда выйти без твоих подозрений! Запах ей не нравится, работа не нравится, рестораны ей мерещатся! Может, мне вообще на работу не ходить? Может, мне сидеть с тобой дома и кашу варить? Тебя охранять?

Он говорил, говорил, а я стояла и смотрела на него, не узнавая. Этот злой, кричащий человек — мой муж? Тот, кто еще вчера обнимал меня и называл золотцем?

— Я вас люблю! — он почти кричал. — Я устал, хватит мне мозг выносить! Ты поменьше сериалов смотри, побольше вон с народом общайся! Мужики и на шее сидят, и бухают. Я же ра-бо-та-ю. Все. Выбесила не могу.

Он не дал мне ответить. Развернулся, вышел из спальни. Я слышала, как он прошел на кухню, что-то там грохнуло — кастрюля или кружка. Потом шаги в прихожую, обратно в спальню.

— Если хочешь верить Ленке — вперед. А я спать. — бросил он через плечо, проходя мимо меня.

Он демонстративно прошел в спальню и закрыл за собой дверь.

Я осталась стоять в коридоре.

В голове гудело. Руки дрожали. В груди — холодный, тяжелый ком, который не давал дышать.

Что это было?

Из зала все еще доносился Варин голосок — она напевала песенку из мультика, не подозревая, что что-то происходит.

Я стояла и смотрела на закрытую дверь.

Неужели я действительно накрутила себя? Что, если Лена ошиблась, а я, уставшая, замученная, издерганная, просто ищу, на ком сорвать злость?

Я вспомнила его лицо, когда я спросила про ресторан. Ту секундную растерянность. То, как он отвел глаза. Потом злость. Громкую, яростную, призванную заглушить что-то другое.

Он врет. Я чувствую это каждой клеткой. Но ведь… потом он сказал… Может и правда я с ума уже схожу?

Ведь доказательств у меня нет. Только Ленины слова. Только моя ревность. Только тот червячок сомнения, который теперь разросся в тяжелый, холодный камень на душе.

Я прислонилась к стене, закрыла глаза.

Что мне делать? Как смотреть ему в глаза после того, как он накричал, наговорил мне гадостей? Как делать вид, что ничего не случилось?

Из спальни не доносилось ни звука. Дима, наверное, уже лег. Или сидел в телефоне и злится.

Мне вдруг стало нечем дышать.

Стены

Оставаться здесь я больше не могла.

Я быстро натянула джинсы, свитер, сунула ноги в кроссовки. Варя выглянула из зала, удивленно на меня уставилась.

— Мама, ты куда?

— Я сейчас, солнышко, — я чмокнула ее в макушку. — С папой останешься. Я быстро.

Я подошла к спальне, постучала. Дима не ответил. Я приоткрыла дверь — он лежал на кровати, отвернувшись к стене. Может, спал. Может, делал вид.

— Я ушла, — сказала я в спину. — Следи за Варей.

Он не шелохнулся.

Я вышла из квартиры, хлопнула дверью.

Улица встретила меня холодным ветром. Я глубоко вдохнула, и в груди немного отпустило. Свежий воздух, небо, солнце — здесь, снаружи, все казалось не таким страшным.

Мне нужно было с кем-то разделить свою горечь. Выговориться. Рассказать. Чтобы кто-то сказал: «Ты не сходишь с ума». Или: «Все будет хорошо». Или просто обнял и не отпускал, пока я не перестану дрожать.

А кто у меня самый родной человек?

Конечно, Аленка.

Сестра. Моя младшая сестренка, с которой мы делили секреты, ссорились и мирились. Которая всегда была на моей стороне.

Аленка жила недалеко от нас. Два квартала, десять минут быстрым шагом. Я пошла пешком, не стала звонить. По утрам в воскресенье моя любимая сестренка любила валяться в кровати, читать, пить кофе, никуда не торопиться. Я была уверена, что застану ее именно там — в теплой постели, сонную, растрепанную.

Я подошла к ее дому, поднялась на третий этаж, позвонила.

Шаги за дверью раздались быстро — быстрее, чем я ожидала от только что разбуженного человека.

Дверь резко распахнулась и я ошарашенно лишь выдавила из себя букву: «О-о».

Глава 7

Алена стояла на пороге. В махровом халате, волосы распущены, лицо свежее, будто она уже умылась, причесалась. Не похожа на человека, которого только что разбудили.

— Поль? — она моргнула. — Ты чего?

— Можно зайти? — спросила я, чувствуя, как голос дрожит.

— Конечно, — она отступила, пропуская меня. — Что случилось?

— Проходи на кухню, я чайник поставлю, — она пошла вперед, и я заметила, как она бросила быстрый взгляд на кухонный стол.

Я прошла за ней. На столе стояли две чашки. Одна — с недопитым кофе, вторая — пустая, но с темным налетом на дне. Рядом — тарелка с надкусанным круассаном.

— Садись, — Алена метнулась к столу, схватила пустую чашку и быстро убрала в раковину. — Я сейчас... чай свежий заварю.

Она засуетилась у плиты, слишком оживленно, слишком громко загремела чайником.

Я села на табуретку, обхватила себя руками.

— Я с Димой поругалась, — сказала я.

Алена замерла на секунду у плиты. Плечи напряглись. Потом она обернулась, и на лице была заботливая улыбка.

— Из-за чего? — спросила она.

Она села напротив, но не расслабленно, как обычно, а на краешек стула, будто готова была вскочить в любую секунду. Пальцы нервно теребили пояс халата.

Я рассказала. Про Лену, про ресторан, про женщину, про Димину реакцию, про то, как он кричал, как не смотрел в глаза. Рассказывала, и голос дрожал, и руки тряслись.

Алена слушала. Но слушала странно — она не смотрела на меня. Глаза бегали по кухне: на окно, на плиту, на раковину, где только что оказалась вторая чашка. Пальцы продолжали теребить пояс, потом она начала крутить колечко на пальце — туда-сюда, туда-сюда.

— Ну и что ты думаешь? — спросила я, когда закончила.

Алена дернулась, будто очнулась.

— Полин, — она вздохнула, но вздох вышел каким-то рваным, — ну ты реально дома засиделась.

Я замерла.

— Что?

— Ну посмотри на себя, — Алена отвела глаза, уставилась в окно. — Ты в декрете уже три года. Варя большая, давно бы в сад сдала, на работу вышла. А ты сидишь, варишь каши, себя запустила, мужа пилишь...

Она говорила, а руки нервно крутили кружку — поставит, возьмет, снова поставит.

— Ты что, — я не верила своим ушам, — ты его поддерживаешь? А не меня?

— Я не поддерживаю, я говорю как есть, — Алена встала, прошлась по кухне. Остановилась у окна, повернулась спиной. — Полин, ну подумай сама. Мужик с утра до ночи на работе, приходит домой, а там жена с вечными претензиями. Запах ей не нравится, коллеги ей не нравится, рестораны ей мерещатся.

— Ты слышишь себя? — я вскипела. — Мой муж приходит со следами помады на щеке! Его видели с другой женщиной! А ты говоришь, что я его пилю?

— Лена могла ошибиться! — Алена резко обернулась, и я заметила, как она бросила взгляд на раковину. Туда, где лежала та самая чашка. — Ты сама знаешь, она вечно все путает. А ты на пустом месте истерику закатила.

— На пустом месте? — я встала. — Ален, ты вообще меня слышишь?

— Я слышу, — голос Алены стал жестче. Она снова принялась крутить кольцо на пальце. — Я слышу женщину, которая три года просидела дома, обросла бытом и теперь мужа достает. Ты в зеркало на себя смотрела? Когда ты последний раз красилась? Когда в салон ходила? Когда с подругами встречалась?

Я смотрела на нее и не узнавала. Моя сестра, которая всегда была на моей стороне, вдруг стала говорить словами Димы. Она нервничала, это было заметно — слишком быстрая речь, слишком резкие движения, взгляд, который никак не мог на мне остановиться.

— Варю в сад? — я усмехнулась горько. — В полтора года надо было сдать и мчаться работать? Чтобы ребенок все болячки собрал? Что ты вообще понимаешь? У тебя же нет детей!

Алена побледнела. Глаза сузились. Пальцы вцепились в край стола.

— Нет детей, — повторила она медленно. — Ну да, нет. Зато я знаю и вижу, что у тебя скоро мужика не станет!

Я замерла.

— Что?

— Ты совсем обабилась, — Алена говорила быстро, зло, не глядя на меня. — Ты забыла, что ты женщина. Ты забыла, что мужикам надо другое. Им нужна красивая, ухоженная, интересная жена, а не замученная тетка в растянутой кофте, которая только и умеет, что скандалить.

Я стояла и смотрела на сестру. В ушах звенело.

Она снова бросила взгляд на раковину. Поправила халат. Поправила волосы. Нервно, быстро.

— Ты это серьезно? — спросила я тихо.

Алена наконец посмотрела на меня. В

— Я хочу как лучше, — сказала она, но голос прозвучал глухо.

— Лучше? — я усмехнулась. — Ты сказала, что у меня скоро мужика не станет. Это ты называешь лучше?

— Полин, я просто...

— Знаешь, что, — я перебила ее, чувствуя, как внутри все закипает, — я пришла к сестре за поддержкой. За тем, чтобы меня обняли и сказали: все будет хорошо. А ты мне в лицо говоришь, что я обабилась, что мужикам надо другое, что я сама виновата в том, что муж по ресторанам с другими ходит.

— Я не говорила, что он ходит, — Алена отвела глаза.

— Ты и не опровергла, — сказала я.

Тишина повисла между нами. Алена теребила пояс, кусала губы, смотрела в сторону. Ее пальцы дрожали.

Я вдруг заметила, что она не предложила мне чай. Чайник вскипел и остыл, а она так и не налила.

— Ален, — спросила я медленно, — ты… может ты не одна? Ты чего так нервничаешь? Сказала бы сразу. Я пойду тогда.

Она дернулась, будто ее ударили.

— Конечно, одна, — слишком быстро ответила она. — А кто еще? Ты что, думаешь...

— Я ничего не думаю, — перебила я. — Я пойду.

— Полин, постой, — Алена шагнула ко мне. — Я не хотела тебя обидеть. Просто я переживаю за тебя. Ты сама себя загоняешь, мужа изводишь...

Она говорила, но я уже не слушала. Я смотрела на ее дрожащие руки, на бегающие глаза, на то, как она то и дело косилась на раковину.

Что-то было не так. Что-то было странно.

Но голова гудела, мысли путались, и я не могла сосредоточиться.

— Спасибо за заботу, — сказала я сухо. — Я как-нибудь сама.

Я вышла в подъезд. Дверь за мной захлопнулась.

Я стояла на лестничной клетке и пыталась отдышаться. В голове гудело. Алены слова били где-то под дых, не давали вздохнуть.

«Ты совсем обабилась».

«У тебя скоро мужика не станет».

«Мужикам надо другое».

Это сказала моя родная сестра! Моя младшенькая, которая всегда была моей опорой. Которая сейчас почему-то защищала Диму, оправдывала его, а меня обвиняла.

Я спустилась на первый этаж, вышла на улицу. Ветер ударил в лицо, холодный, колючий. Я зажмурилась.

Мне хотелось плакать. Хотелось кричать.

Я пошла по улице, не разбирая дороги. Ноги сами несли меня домой. Но домой я не хотела.

В голове вдруг всплыла картинка. Кухня Аленки. Две чашки на столе. Она так быстро убрала одну в раковину, будто испугалась.

Но мало ли. Подумаешь, чашка. Мало ли у нее гости были вчера. Или она заварила чай, выпила из одной, потом налила еще в другую, когда первая остыла.

Я отогнала эту мысль. Не до того сейчас. Сейчас у меня муж, который врет, и сестра, которая говорит, что я обабилась.

Что-то нужно было срочно со всем этим делать!

Глава 8

Я вышла от Алены и остановилась посреди двора, не зная, куда идти.

В голове крутился один и тот же вопрос: что это было? Почему она так нервничала? Так себя вела? И главное — почему вместо того, чтобы поддержать меня, она набросилась с обвинениями?

«Ты обабилась».

«У тебя скоро мужика не станет».

Я прижала ладони к вискам. В ушах все еще звенело от ее голоса. Холодный ветер пробирался под свитер, но я не чувствовала холода. Внутри горело что-то темное, тяжелое.

Я достала телефон. Десять пропущенных? Нет. Ни одного. Дима даже не пытался дозвониться. Не спросил, где я, как я, что со мной. Наверное, спит. Или делает вид, что спит.

Я набрала подругу Лену.

— Полина! — она ответила почти сразу. — Ну что, поговорила с ним?

— Поговорила, — я усмехнулась горько. — Он сказал, что я отупела дома и что ты очки купить должна.

— Чего?! — возмутилась Лена. — Ну знаешь... Полин, я не обозналась. Я тебе сто раз повторю. Это был он. Я его узнала.

— Я знаю, — тихо сказала я. — Я чувствую, что он врет.

— А что Алена? — спросила Лена. — Ты же к ней пошла? Она что сказала?

Я помолчала.

— Сказала, что я сама виновата. Что мужикам нужно другое. Что я запустила себя.

В трубке повисла тяжелая тишина.

— Что? — голос Лены изменился. — Полин, она серьезно? Совсем что ли уже?

— Абсолютно.

— Слушай, — Лена говорила медленно, подбирая слова, — я не хочу тебя накручивать. Но это странно. Очень странно. Ты приходишь к сестре с таким... а она тебя же и обвиняет?

— Я заметила, — я прошла мимо детской площадки, где еще утром сидела с Варей. Сейчас там было пусто. Качели раскачивались на ветру. — У нее на кухне было две чашки. Она одну быстро спрятала.

Лена молчала так долго, что я подумала — связь прервалась.

— Полина, — наконец сказала она очень тихо, — а знаешь что было на той женщине в ресторане?

Я замерла.

— Что?

— Ты видела, что висело у Алены в прихожей? Может, пальто какое, сапоги? Если она вчера была дома одна, зачем ей вообще выходить на улицу?

Я закрыла глаза. Пальцы сжали телефон так сильно, что побелели костяшки.

— Я не смотрела, — прошептала я.

— Полин, — Лена вздохнула, — прости, но я скажу. Твоя сестра всегда ходит к вам в гости в вызывающих нарядах. И она часто бывает у вас дома. И она называет твоего мужа «Димочка». Нормально вообще? И ты сама рассказывала про ту сцену перед свадьбой...

— Замолчи! — вырвалось у меня.

Я не хотела этого слышать. Не сейчас. Не после всего.

— Прости, — Лена сбавила тон. — Прости, Полин. Я дура. Не слушай меня. Я просто переживаю.

— Все нормально, — я выдохнула, стараясь успокоиться. — Ты ни при чем. Просто... я не знаю, что делать.

— Возвращайся домой, — посоветовала Лена. — Побудь с Варей. Не принимай решений сгоряча. А завтра... завтра будем разбираться.

— Да, — кивнула я, хотя она не видела. — Наверное, ты права.

Я попрощалась и убрала телефон.

В голове было пусто. И в этой пустоте, как острые осколки, всплывали слова Лены.

«Твоя сестра... называет твоего мужа «Димочка»... чашки... ресторан... это утро…»

Я тряхнула головой. Нет. Не может быть. Алена — моя сестра. Моя младшая сестра. Мы росли вместе, делили секреты, защищали друг друга. Она… не могла...

Или могла?

Я вспомнила ту сцену в спальне. Ее смех. То, как она стояла перед ним обнаженная и даже не пыталась прикрыться. Как будто ничего особенного не происходило. Как будто не в первый раз…

Я шла по улице, и ноги сами несли меня. Я не хотела домой.

Вместо этого я села на скамейку в сквере, через дорогу от нашего дома. Отсюда были видны окна квартиры. Свет горел только в детской. В спальне было темно.

Я смотрела на эти окна и чувствовала, как внутри что-то рушится. Медленно, с хрустом, как лед под ногами весной.

Мне вспомнился наш разговор утром. То, как он кричал, как сжимал кулаки. Как обвинял меня в том, что я «отупела», «запустила себя», «сижу на шее».

Он никогда так со мной не разговаривал. Никогда.

Раньше он был нежным, заботливым. Он говорил, что я — его главная опора, что он ценит то, что я сижу с Варей, что я создаю ему тыл. А сегодня...

Сегодня он смотрел на меня с ненавистью. Как на врага.

Я потерла лицо ладонями. Надо было что-то решать. Так дальше жить нельзя. Нельзя делать вид, что ничего не происходит. Нельзя каждую ночь лежать с открытыми глазами и слушать его дыхание, гадая, с где он был сегодня.

Но что делать? Уйти? Развестись? С Варей? Куда? К маме? А если я ошибаюсь? Если Лена действительно обозналась, а я все разрушу из-за своей дурацкой ревности?

Телефон пиликнул. Сообщение от Димы.

«Ты где? Варя проснулась, плачет. Я ей бутер сделал, не ест. Приходи скорее».

Я усмехнулась. Не «ты как?», не «прости, что накричал». Просто — «приходи скорее, я не справляюсь с ребенком».

Я встала. Надо идти. Ради Вари.

Перешла дорогу, поднялась в лифте. Открыла дверь своим ключом.

В прихожей было темно. Из кухни доносился плач — Варя сидела на стульчике, размазывала слезы по щекам, перед ней стояла пустая тарелка, еда валялась по всей кухне.

Дима стоял у окна, скрестив руки на груди. Увидел меня — лицо напряженное.

— Наконец-то, — бросил он. — Гулять изволили?

Я не ответила. Прошла к дочке, взяла на руки.

— Мама пришла, — прошептала я, прижимая ее к себе. — Мама здесь. Не плачь.

Варя обхватила меня за шею, уткнулась носом в плечо. Всхлипнула раз, другой, и затихла.

— Я спать хочу, — прошептала она.

— Пойдем, я уложу.

Я взяла ее на руки, понесла в детскую. Дима шагнул было следом, но я остановила.

— Не надо, — сказала я, не оборачиваясь. — Я сама.

Он замер. Я слышала его дыхание за спиной. Он хотел что-то сказать, но я не дала.

— Потом поговорим, — бросила я через плечо. — Не при Варе.

Глава 9

Я уложила дочку, почитала сказку, посидела рядом, пока она не заснула. Маленькая ручка сжимала мой палец, дыхание было ровным и спокойным.

Когда я вышла из детской, Дима сидел на кухне. Перед ним стояла кружка с чаем. Остывшим, недопитым.

— Садись, — сказал он.

Я села напротив.

Мы молчали. Я смотрела на него, он — в стол. Под глазами залегли тени, в уголке губ застыла жесткая, горькая складка от кривой ухмылки.

— Полина, — начал он, — я... может, погорячился утром.

Я молчала.

— На работе запарка, пациентка эта, я не выспался, а тут ты с допросами... — он провел рукой по лицу. — Сорвался. Не надо было.

— Ты мне наговорил гадостей, — сказала я тихо. — Сказал, что я отупела. Что запустила себя. Что сижу на шее.

— Я погорячился, — повторил он.

— А Лена? — я смотрела ему в глаза. — Она тоже погорячилась? Когда увидела тебя в ресторане с женщиной?

Дима дернулся. Взгляд метнулся в сторону.

— Я же сказал, она обозналась.

— Дима, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри все дрожало, — посмотри на меня.

Он поднял глаза. В них было что-то — не знаю, что. Вина? Усталость?

— Если ты мне скажешь правду, — сказала я, — я... я не знаю, что я сделаю. Но я хотя бы буду знать. Я не могу больше жить в неведении. Не могу каждую ночь гадать, где ты был и с кем.

— Я был на работе, — сказал он, раздражаясь. — С командой.

— Ты врешь, — я покачала головой. — Я знаю, что ты врешь. Я чувствую.

— Что ты чувствуешь?! — он резко поднялся, стул отъехал назад. — Что за бред? Ну ты же у меня вменяемая, а не какая-нибудь ревнивая истеричка, которая хочет меня в чем-то уличить!

— Тогда докажи! — я тоже встала. — Скажи, где ты был вчера в девять вечера. Кто может подтвердить? Коллеги? Назови их. Я им позвоню.

Дима замер.

— Ты что, проверять меня будешь? — его голос стал тихим, опасным.

— А ты дашь мне их номера?

Мы смотрели друг на друга. В его глазах я видела злость, но под злостью было что-то еще. Что-то, что он отчаянно пытался спрятать.

— Знаешь что, — он отступил на шаг, — делай что хочешь. Я спать.

Он развернулся и вышел из кухни. Через минуту я услышала, как хлопнула дверь спальни.

Я осталась сидеть. Одна. С остывшим чаем и пустотой внутри.

Ночь я почти не спала.

Лежала на диване в гостиной, смотрела в потолок и перебирала в голове все, что случилось за последние сутки. Ирка эта внесла сумбур с утра. Дима со следом помады. Лена и ресторан. Алена с двумя чашками.

Слова складывались в картину, но я отказывалась в нее верить.

Не может быть. Не с Аленой. Не с сестрой.

Я вспоминала детство. Как мы с ней играли в куклы, как она таскалась за мной хвостиком, как я защищала ее от мальчишек во дворе. Как мы делились секретами, как плакали вместе, когда умер наш хомяк. Как она прибежала ко мне, когда у нее случился первый разрыв с парнем, и я обнимала ее и говорила, что все будет хорошо.

Мы сестры. Мы родные люди.

Она не могла. Не могла!

Но тогда почему она так нервничала? Почему убрала чашку? Почему не смотрела мне в глаза?

Я перевернулась на другой бок. В окно светила луна, холодная и равнодушная.

Может быть, Лена права. Может быть, я просто боюсь признать очевидное?

Утром я встала разбитая. Голова гудела, глаза слипались, но надо было собирать Варю, кормить, одевать.

Дима уже ушел. На столе лежала записка: «Уехал по делам. Вернусь вечером».

Я усмехнулась. По делам. Конечно, по делам.

Варя капризничала с утра — видно, чувствовала мое состояние. Я с трудом усадила ее завтракать, сама только пила кофе, глядя в одну точку.

Телефон завибрировал. Лена.

— Как ты? — спросила она без приветствия.

— Никак, — честно ответила я.

— Полин, слушай, — голос у Лены был серьезный, собранный. — Я подумала. Если хочешь знать правду, есть один способ.

— Какой?

— Приложение в телефоне. Отслеживание геолокации. Если Дима не знает...

— Нет, — перебила я. — Я не буду за ним следить.

— Полин, но как иначе? Он же не признается.

— Не буду, — повторила я тверже. — Я не хочу превращаться в... в ту, кто следит за мужем. Если я дойду до такого, значит, уже ничего не осталось.

Лена вздохнула.

— Тогда что ты будешь делать?

— Я не знаю, — я отставила кружку. — Но слежка — это не выход.

Мы поговорили еще несколько минут, но ничего не решили. Лена предложила встретиться, я сказала, что подумаю.

После завтрака я одела Варю и вышла гулять. Ноги сами понесли меня в сторону дома Алены.

Я не собиралась к ней. Но шла и шла, как заведенная.

Что я хотела ей сказать? Обвинить? Устроить сцену? У меня не было доказательств. Только подозрения. Только две чашки и ее нервный взгляд.

Я остановилась у ее подъезда. Посмотрела на окна — шторы задернуты. Может, еще спит. Может, никуда не выходила.

Я постояла минуту, развернулась и пошла обратно.

Но в тот момент, когда я проходила мимо припаркованных машин, я заметила кое-что.

Серебристый седан.

Наш.

Димин автомобиль.

И он стоял в двух домах от Аленкиного подъезда...

Глава 10

Я замерла. Подошла ближе, посмотрела на номер, на висящую на зеркале елочку.

Точно наша…

Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Я подошла ближе, коснулась капота. Холодный. Стоит здесь уже давно.

Дима сказал, что уехал по делам. Но его машина стоит у дома моей сестры.

Я подняла голову к ее окнам. Шторы по-прежнему задернуты.

Мир вокруг стал как в тумане. Я слышала, как стучит мое сердце. Как шумят деревья. Как где-то далеко сигналит машина.

Я достала телефон. Набрала Диму.

Гудки. Раз, два, три.

— Алло? — его голос звучал спокойно, буднично.

— Ты где? — спросила я. Голос не дрожал. Удивительно.

— В клинике, — ответил он. — Сказал же, по делам.

Я посмотрела на окна Аленкиной квартиры. Шторы колыхнулись. Кто-то смотрел оттуда.

— В клинике, значит, — повторила я.

— Полин, что-то случилось? — в его голосе появилось напряжение.

— Нет, ничего, — сказала я. — Просто спросила.

Я сбросила звонок.

Стояла и смотрела на эти окна. На машину мужа. На серое утреннее небо.

Значит, вот как.

Я не чувствовала ничего. Пустота. Тишина. Только где-то глубоко внутри, на самом дне, что-то оборвалось. С тонким, едва слышным звуком.

Я развернулась и пошла домой. Варя в коляске что-то лепетала, показывала пальчиком на птичек. Я кивала, отвечала, но ничего не видела перед собой.

Дома я усадила Варю смотреть мультики, сама прошла в спальню. Села на кровать, где мы спали с Димой. Где он обнимал меня еще вчера утром. Где шептал: «Я тебя люблю».

Я открыла его тумбочку. Не знаю, зачем. Что я искала? Доказательства? Подтверждение?

Верхний ящик — носки, трусы. Ничего подозрительного.

Второй ящик — какие-то бумаги, старые рецепты, инструкции к лекарствам, зарядка от телефона.

На самом дне — конверт.

Я вытащила его. В конверте были фотографии. Несколько штук.

Я смотрела на них и не могла поверить своим глазам.

Дима и Алена. На пляже. Она в купальнике, он обнимает ее за талию. Другая — они сидят в кафе, смеются. Третья — их тени на песке, слившиеся в одну.

Я перевернула последнюю. На обратной стороне был написан дата и подпись. Аленкиным почерком.

«Мое счастье».

Счастье? Ее? С каких, интересно, пор?

Я сидела на кровати, сжимая фотографии в руках. Они встречаются за моей спиной. Он врет мне, целует меня, говорит, что любит. А она приходит в наш дом, обнимает мою дочку, называет меня сестрой.

Я услышала, как в прихожей поворачивается ключ.

— Полина? — голос Димы. — Ты дома? Я кое-что забыл...

Он вошел в спальню и замер.

Увидел фотографии в моих руках.

Его лицо стало белым. Глаза расширились. Он открыл рот, но не смог произнести ни звука.

— Как долго? — спросила я тихо. — Как долго, Дима, вы делали из меня дуру?

Он молчал.

Я смотрела на него. На красивого, любимого, родного мужчину, который стоял передо мной с лицом, замершем в маске ужаса.

— В клинике, значит, — я усмехнулась. — По делам.

— Полина, — он шагнул ко мне, — дай мне объяснить...

— Что объяснить? — я встала. — Что ты все эти годы трахал мою сестру? Что она приходит в мой дом, обнимает моего ребенка, а потом уходит с тобой? Что вы оба смеялись мне в лицо? Прямо как в тот день, перед свадьбой?

— Это не так, — он попытался взять меня за руку. — Полина, послушай...

— Не трогай меня! — я отшатнулась. — Не смей ко мне прикасаться!

— Полина, пожалуйста, — в его голосе была мольба, но я больше не верила. — Я... это было ошибкой. Я хотел прекратить, клянусь...

— Хватит! — я сжала фотографии так, что они смялись. — Это длится годами! Что думаешь, я забыла эту поездку два года назад? Помню! Прикинь! Ведь я тоже с вами ездила! Годами ты продолжал эту «ошибку». Два года минимум вы оба врали мне в лицо.

Я смотрела на него и не узнавала. Этот человек — не мой муж. Не тот, за кого я выходила замуж. Не тот, кого я любила.

— Уходи, — сказала я.

— Полина...

— Уходи, — повторила я громче. — Я не хочу тебя видеть. Убирайся.

Он стоял, не двигаясь. Смотрел на меня, на фотографии в моих руках. В его глазах было что-то — раскаяние? Сожаление? Не знаю. И знать не хочу.

— Я люблю вас с Варечкой, — он сделал ко мне шаг.

— Не приближайся! — я почти прорычала, — Я… я тебя презираю!

От моих слов и агрессии он аж отшатнулся.

— Да это ничего не значит! Это просто секс, понимаешь? Я же мужчина.

— Заткнись лучше! — я закрыла уши, не в силах слушать еще и эти мерзкие оправдания, — Уходи, если еще хоть что-то осталось в тебе! Хоть кроха уважения к матери твоего ребенка…

— Полин, ну куда я пойду? Вы моя семья! — он тоже начал злиться

— Тогда уйду я! — я резко развернулась и пошла в кладовку за чемоданом.

Он резко меня развернул, схватил за руки.

— Послушай меня! — его лицо было сосредоточенным и злым, — Да я с ней спал. Потому что она копия тебя. Ты была занята ребенком. Когда тебе было меня обслуживать и развлекать?

— Да уйди ты, — я вскрикнула, пытаясь вырваться. Мое сердце рвалось на части.

— Перестань истерить! — он прикрикнул, делая мне еще больнее.

— Я сказала, уходи! — я закричала, и голос

В комнате заплакала дочка. Видимо, испугалась.

Это его несколько отвлекло, и я смогла вырвать руки из его хватки.

Мне было так плохо, как никогда жизни…

Глава 11

Я смотрела на фотографии в своих руках. Смотрела и не верила. Хотя верила. Каждой клеткой, каждой выжженной за секунду нервной связью.

— Два года, Дима? — мой голос прозвучал тихо и страшно. Таким голосом говорят перед тем, как убивают. — Два года вы с моей сестрой трахались у меня за спиной?

— Полина, не надо так грубо, — он сделал шаг ко мне, протянул руку. — Давай спокойно поговорим. Ты же взрослая женщина, ты должна понять…

Я расхохоталась.

— Взрослая женщина? Должна понять? Что я должна понять, Дима? Что ты два года врал мне в лицо? Что Алена, моя родная сестра, целовала меня и обнимала, а потом ложилась в постель с моим мужем?

— Полина, это сложные отношения, — он начал раздражаться, и в его голосе прорезались металлические нотки. — Ты сама отдалилась, ты была постоянно с ребенком, у нас не было…

— Молчи! — закричала я. — Не смей! Не смей перекладывать это на меня! Ты женился на мне. Ты давал клятвы. Ты смотрел мне в глаза и говорил, что любишь. А сам каждую свободную минуту бежал к моей сестре!

Он стоял, сжав челюсти, и смотрел на меня с ненавистью. С ненавистью и презрением. Я видела это. И вдруг поняла, что больше не боюсь.

— Ты — ничтожество, — сказала я спокойно. — Ты жалкое, трусливое ничтожество. У тебя не хватило смелости сказать мне правду. Не хватило чести развестись, прежде чем лезть в постель к другой. Ты крался, как крыса, врал, как последний подонок, и при этом каждый день смотрел на меня, целовал меня, говорил, что я — твоя жизнь.

— Полина, хватит…

— Нет, это ты хватил сполна! — я шагнула к нему. — Ты и Аленка. Вы оба — гниль. Она приходит в мой дом, обнимает мою дочку, называет меня сестрой, а потом трахается с моим мужем. Вы — два куска дерьма. Вы созданы друг для друга.

Дима побледнел. Побледнел так, что веснушки, которые я так любила, стали темными пятнами на белой коже.

— Я тебя прошу, давай без истерик, — процедил он сквозь зубы, — У нас ребенок, ты в декрете…

— Без истерик? — я снова засмеялась. — Дима, я сейчас удивительно спокойна. Потому что во мне ничего не осталось. Ты выжег все. Каждое чувство. Каждую каплю любви. Я смотрела на тебя пять лет и думала, что схожу с ума. Что мне мерещится. Что я просто ревнивая дура, у которой гормоны после родов. А оказалось… оказалось, я была права. С самого начала. С того дня в спальне.

Я посмотрела на фотографии. Разорвала их. Медленно, с наслаждением. Клочки бумаги упали на пол, как снег.

— Убирайся, — сказала я. — Убирайся из моего дома.

— Это и мой дом тоже, — огрызнулся он.

— Пока не оформлены документы — да, — кивнула я. — Но сейчас ты отсюда уйдешь. Потому что я не желаю видеть твою рожу. Уйди сам, или я вызову полицию и скажу, что ты меня ударил.

Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло сомнение.

— Ты не посмеешь.

— А ты проверь, — я достала телефон. — Хочешь, я наберу прямо сейчас? У меня знаешь сколько подруг в участке? И все они видели синяки. Я сама себе наставлю, и ты сядешь, Дима. Сядешь. А твоя карьера — до свидания, помашет ручкой.

Он молчал. Смотрел на меня. Понимал, что я не шучу. Я никогда не была истеричкой. Я всегда была спокойной, рассудительной, которая гасила конфликты. Но сейчас перед ним стояла другая женщина.

— Ты чудовище, — сказал он тихо.

— Это ты чудовище, — ответила я. — А я просто женщина, у которой кончилось терпение.

Он собрал вещи. Быстро, молча, не глядя на меня. Ключи бросил на тумбочку. Взял сумку, куртку.

В дверях остановился.

— Полина, — сказал он, не оборачиваясь, — может быть, когда-нибудь ты поймешь…

— Вон, — перебила я.

Дверь хлопнула.

Я стояла посреди спальни. На полу валялись клочки фотографий. В воздухе еще витал его запах.

И вдруг меня прорвало.

Я упала на колени, обхватила себя руками и завыла. Не плакала — выла. По-звериному, громко, страшно. Потому что внутри разрывалось что-то важное. Что-то, что держало меня на плаву все эти годы.

— Мама? — раздался из коридора тоненький голосок.

Варя стояла на пороге, испуганная, с куклой в руках.

— Мама, ты плачешь?

Я подняла голову. Вытерла лицо тыльной стороной ладони. Взяла себя в руки. Собрала остатки достоинства и затолкала глубоко внутрь, туда, где больше ничего не болело.

— Нет, зайка, — я улыбнулась. Губы дрожали, но я улыбнулась. — Мама просто чихнула. Сильно.

— Громко чихаешь, — Варя нахмурилась, но подошла, прижалась ко мне.

Я обняла ее. Маленькую, теплую, пахнущую молоком и детским шампунем. Мое сокровище. Мое все.

— Варенька, — прошептала я в ее макушку, — мы с тобой еще покажем этим предателям. Покажем, да? Мы сильные. Мы справимся.

— Покажем, — серьезно кивнула она, хотя не понимала ни слова.

Я встала. Подошла к зеркалу.

На меня смотрела женщина с красными глазами, опухшими щеками, в растянутой кофте с пятном от яблочного пюре. Замученная. Уставшая. Униженная.

Хватит.

Я сняла кофту, бросила на пол. Посмотрела на себя в одном белье. Неидеальное тело после родов. Небольшие растяжки, лишний вес. Но это мое тело. Оно выносило и родило ребенка. Оно не спало ночами, носило Варю на руках, мыло, готовило, убирало. Оно заслуживало уважения. Хотя бы моего собственного.

— Завтра, — сказала я своему отражению, — завтра начинается новая жизнь.

Я вспомнила, кем я была. Врачом. Дипломированным специалистом. Я училась шесть лет в медицинском. Интернатура, ординатура. Бессонные ночи. Зачеты, экзамены, практика. У меня непрерывный стаж. Я не теряла квалификацию. Да, я сидела в декрете, но я читала профильные журналы, следила за новинками, общалась с коллегами. Я не выпала из профессии.

Я — Полина Андреевна Ковалёва. Врач. Специалист. И завтра я позвоню в клинику. Завтра я начну свое возвращение. Я выйду на работу.

— А что с Варей? — спросила я себя.

Решим. Садик. Няня. Мама. Есть варианты. Я не одна. У меня есть диплом, есть голова на плечах, есть руки, которые умеют работать. Я не пропаду.

Глава 12

Я достала телефон. Набрала маму.

— Мам, привет. Слушай, мне нужна твоя помощь.

— Что случилось? — мамин голос напрягся.

— Я ухожу от мужа, — сказала я спокойно. — Он изменял мне с… Аленой, — я запнулась, — Два года.

В трубке повисла тишина. Потом мама выдохнула — тяжело, протяжно.

— Я подозревала, — сказала она глухо. — Я всегда знала. Эта бестолочь ничем хорошим не кончит…

— Мам, не надо. Мне нужна твоя помощь. С Варей. Я выхожу на работу. Мне нужно перекантоваться у тебя пару недель, пока я не найду квартиру и не устрою ребенка в сад.

— Приезжайте, конечно, — мама всхлипнула. — Приезжайте, дочка. Мы справимся.

— Справимся, — кивнула я. — Завтра приеду.

Я сбросила звонок и начала собирать вещи.

Варя крутилась рядом, помогала — складывала свои игрушки в пакет, что-то рассказывала про мишку, который тоже поедет в гости к бабушке.

— Варенька, — я присела перед ней, — мы с тобой уедем завтра к бабушке. Поживем у нее немного. А потом мама найдет новую квартиру, и мы заживем с тобой вдвоем. Хорошо?

— А папа? — спросила Варя. — Папа с нами?

Я сглотнула комок.

— Папа останется здесь, — сказала я. — У папы много работы. Он будет приезжать к тебе в гости.

Варя нахмурилась, но кивнула. Она еще не понимала. И слава богу.

Я продолжила собирать вещи. Действовала механически — складывала, перебирала, упаковывала. Мысли сами собой возвращались к одному и тому же.

Он пошел к Алене?

Сейчас, когда я выгнала его, он поехал к ней? Или она уже ждала? Может быть, они планировали это все время? Может быть, они только и ждали, когда я узнаю, чтобы перестать прятаться?

Иначе зачем было бы такие фотографии в тумбочке хранить?

Боль обожгла изнутри.

Я сжала зубы. Нет. Не думать. Не сейчас.

Но мысли лезли, как черви.

Блин! Ведь это Алена их и подкинула… Ну крыса… Как же больно…

Сколько раз? Сколько раз они встречались, пока я сидела с Варей? Сколько раз он говорил, что на операции, а сам был у нее? Сколько раз она приходила к нам, обнимала меня, а потом они шептались и обжимались на кухне, когда я укладывала дочку?

Сколько?

Я зажмурилась. По щекам текли слезы, но я не вытирала их. Пусть. Пусть текут. Завтра я буду сильной. Завтра я буду железная леди, у которой нет сердца.

Но сегодня — сегодня я имею право себя пожалеть.

— Мама, — Варя потянула меня за рукав, — а почему ты плачешь? Ты опять чихаешь?

— Да, зайка, — я вытерла лицо, засмеялась сквозь слезы. — Аллергия. На папу.

— На папу? — Варя удивилась. — А папа же не цветочек.

— Вот именно, — я подхватила ее на руки, прижала к себе. — Вот именно, солнышко. Папа — не цветочек. Папа — сорняк. И мы его выкорчуем.

Я посадила Варю на диван, включила мультики. Сама вернулась в спальню.

Посмотрела на разорванные фотографии на полу. Наклонилась, собрала клочки, выбросила в мусорку.

Все. Точка.

Хватит сопли лить. Они этого не достойны. Ни одной моей слезинки.

Я подошла к шкафу. Достала вещи, которые давно не носила. Красивые блузки, которые были словно напоминанием о прошлой жизни. Юбки, туфли на каблуке. Примерила — влезла. Чуть тесновато, но ничего. Завтра же начну бегать по утрам.

Я посмотрела на себя в зеркало. Другой образ. Женщина, а не замученная домохозяйка.

— Завтра, — сказала я себе, — ты позвонишь в клинику. Ты попросишься обратно. Ты будешь лучшим врачом, какого они видели. Ты покажешь этому ничтожеству, чего ты стоишь. Ты покажешь всем.

Я сжала кулаки.

— Мы им покажем, правда, Варь? — крикнула я в сторону гостиной.

— Покажем! — донеслось в ответ. Варя даже не поняла, что ответила, но мне хватило.

Я улыбнулась.

Впервые за сегодня — искренне.

Я представила лицо Димы, когда он узнает, что я вышла на работу. Что я снова в деле. Что я не сломалась. Что я не лежу в позе эмбриона и не рыдаю в подушку.

Я представила лицо Алены. Когда она поймет, что я не исчезла. Что я иду дальше. Что я стала сильнее.

Они ждали, что я развалюсь. Что буду умолять, плакать, устраивать сцены. Что впаду в депрессию, запью может или начну жалеть себя.

Не дождутся.

Я — Полина Андреевна Ковалёва. Я врач. Я мать. Я женщина, которую не сломать.

И я только начинаю свою лучшую жизнь.

Я легла на кровать, рядом со спящей Варей. Обняла ее, вдохнула родной запах.

Боль никуда не делась. Она давила на грудь тяжелым камнем. Измена. Предательство. Сестра. Муж. Два года лжи. А может… с самой свадьбы?

Ох… фу… какие же они мерзкие…

Но теперь эта боль не парализовала меня. Она закаляла. Она превращалась в энергию. В ярость. В желание жить, назло им, вопреки им.

— Мы справимся, — прошептала я Варе. — Мы с тобой еще такую красивую жизнь построим. Ты увидишь, малышка. Ты будешь мамочкой гордиться.

Варя во сне улыбнулась.

Я закрыла глаза. Завтра новый день. Завтра новая жизнь.

А они… они останутся здесь. В прошлом. В грязи и лжи, которую сами сотворили.

Пусть подавятся.

Я уснула. И спала без снов.

Завтра меня ждал сложный день.

Глава 13

Я смотрела в потолок и перебирала в голове план действий. Клиника. Мама. Садик. Квартира. По пунктам, по шагам, как в операционной — чётко, холодно, без эмоций.

А потом в замке повернулся ключ.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле.

Он.

Я не встала. Не пошла встречать. Лежала и слушала, как он возится в прихожей — долго, неуклюже. Звякнули ключи, упали на пол. Он выругался шёпотом, матерно, глухо.

Потом шаги. Неровные, тяжёлые. Он прошёл на кухню, что-то там грохнул.

Я села на кровати. Надела халат. Поправила волосы — не для него, для себя. Вдохнула глубоко и вышла в коридор.

Он стоял на кухне, прислонившись к столешнице.

Я смотрела и не узнавала мужа.

Вечно холеный, одетый с иголочки, вкусно пахнущий, сейчас он представлял из себя жалкое зрелище

Помятый, небритый, взлохмаченный. Под глазами круги. Рубашка вчерашняя, измятая, расстегнута на две пуговицы, бледная шея с красными пятнами. От него разило — перегаром, сигаретами и чем-то кислым, мерзким.

— Ты где ночевал? — спросила я. Голос прозвучал ровно, чуждо.

Он поднял на меня глаза. Красные, с мутной поволокой. Таким я его никогда не видела. Даже после самых сложных операций, даже после ночных дежурств. Он всегда был собран, подтянут, красив. А сейчас — просто жалкий, раздавленный мужик.

— В машине, где еще? — сказал он хрипло. Голос севший, словно в горле у него все пересохло. — Мне некуда идти. Здесь мой дом, а ты меня выгнала.

Он посмотрел на меня, и в его

— Полина… малыш… ну прости меня, — он сделал шаг ко мне, протянул руку. — Пожалуйста. Я могу всё объяснить. Это просто какой-то порочный круг… я не знаю, как так вышло. Я тебя люблю. Только тебя. Она ничего не значит…

— Не смей меня так называть, — перебила я.

Он замер.

— Что?

— Малыш. Не смей. Ты потерял это право. Ты потерял все права на меня и нашу семью.

— Полина, ну послушай…

Он шагнул ближе, и я почувствовала запах перегара. Мерзкий, липкий, он ударил в нос, и меня замутило. Этот человек, который стоял передо мной, не имел ничего общего с тем Димой, за которого я выходила замуж. Не было ни достоинства, ни гордости, ни уважения. Осталась только оболочка, которая еще и пыталась разжалобить меня своим видом.

Я смотрела на него и чувствовала одно — отвращение.

Чистое, холодное, как лёд.

— Полина, я клянусь, я всё исправлю…

Я не дала ему договорить.

Моя рука взлетела сама — резко, тяжело, со всего размаха. Ладонь впечаталась ему в щеку с глухим хлопком. Его голова мотнулась в сторону, он охнул, схватился за лицо.

На щеке мгновенно расцвело красное пятно.

— Не смей, — сказала я. Голос был жесткий и хлесткий. — Не смей просить прощения. Ты два года трахал мою сестру. Два года врал мне. Два года смотрел в глаза нашей дочери и притворялся хорошим отцом. Нет тебе прощения. Нет. Никогда.

Он молчал. Стоял, прижимая руку к щеке, и молчал. Глаза были пустые, растерянные.

— Ты убил всё, — я говорила тихо, почти шёпотом. — Всё, что у нас было. Каждое воспоминание. Каждое «я тебя люблю». Каждое обещание. Ты выжег это дерьмом, которым вы с ней занимались у меня за спиной.

— Полина…

— Убирайся, — сказала я. — Я не хочу тебя видеть.

Я развернулась и пошла в спальню. Шла медленно, ровно, хотя ноги дрожали. Знала, что он смотрит в спину. Не обернулась.

Дверь спальни закрыла с таким ударом, что хлопок разнёсся по всей квартире.

Я прислонилась спиной к двери, закрыла глаза.

Сердце колотилось бешенно. Руки тряслись. В ушах звенело.

Но я не заплакала. Нет. Слёз не было. Только пустота и где-то глубоко на дне — тлеющий уголёк злости.

Из коридора не доносилось ни звука. Он не ушёл. Я слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое.

Потом шаги. В ванную.

Зашумела вода.

Нет! Ну какой молодец! Он решил помыться. У него хватило наглости принять душ в моём доме после того, как он провёл ночь неизвестно где и вонял перегаром.

Я усмехнулась. Горько, зло.

Ничего. Пусть моется. Мне же лучше — меньше гадости от него потом убирать.

Вода шумела минут десять. Потом стихла. Послышались шаги — он прошёл в зал, потом на кухню.

Я сидела на кровати, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку.

Через полчаса из комнаты Вари донёсся сонный голосок:

— Ма-а-а-ма…

Я вскочила. Варя проснулась. А там, в коридоре, был ОН.

Мне хотелось выбежать, схватить дочку на руки, унести, спрятать, отгородить от этого человека, который предал, который врал нам обеим. Я не хотела, чтобы он прикасался к ней. Не хотела, чтобы он целовал её, обнимал, говорил ласково, но насквозь фальшиво.

Я не хотела, чтобы она видела его. Чтобы он дышал с ней одним воздухом.

Но я не могла выйти.

Ноги приросли к полу. Руки дрожали. Я стояла за дверью и слушала.

— Папа! — Варя обрадовалась. — Папа пришёл!

— Привет, зайка, — голос у него был сиплый, но он старался говорить ласково. — Как спалось?

— Хорошо! А мама где?

— Мама… мама отдыхает. Не будем её будить, да?

Я закрыла глаза. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— А мы с тобой покушаем? — продолжал он. — Я кашу сварю. Ты любишь кашу?

— С вареньем!

— С вареньем, конечно. Идём, зайка.

Я слышала, как они пошли на кухню. Как Варя что-то щебетала — про мишку, про вчерашний мультик, про то, что бабушка её ждёт. А он отвечал, гремел посудой.

Нормальный такой семейный завтрак.

У меня свело скулы от напряжения.

Я могла выйти. Могла забрать дочь. Могла вышвырнуть его вон и сказать: «Ты больше никогда не увидишь её, пока мы не решим всё через суд».

Но я не нашла в себе сил.

Не потому, что боялась. А потому, что в груди было пусто. Как будто все эмоции выкачали, оставив только усталость и тупую, ноющую боль.

Я села на кровать, опустила голову.

Посижу ещё пять минут. Потом выйду.

Пять минут превратились в двадцать.

Глава 14

Я вышла, когда Варя уже доедала кашу. Он сидел напротив, смотрел на неё, и на его лице было что-то — тоска? сожаление? не знаю. И знать не хотела.

— Мама! — Варя увидела меня и заулыбалась. — Папа кашу сварил!

— Молодец… папа, — сказала я ровно. — Варюш, доедай, мы с тобой собираться будем.

— А куда?

— К бабушке. Я же говорила.

Он поднял на меня глаза. В них был вопрос и… страх.

Я не ответила. Подошла к дочке, поцеловала в макушку, забрала тарелку.

— Варя, иди одевайся, — сказала я, убирая тарелку в мойку. — Кофту твою любимую, розовую. Штаны на кровати.

Дочка спрыгнула со стула и убежала в комнату, на ходу что-то напевая про мишку и бабушку.

Мы остались вдвоём.

Тишина повисла на кухне тяжелая, липкая. Я вытирала столешницу, хотя она была чистой. Просто не могла стоять на месте. Не могла смотреть на него. Не могла находиться с ним в одном пространстве.

— Ты уезжаешь? — спросил он тихо. В голосе — ни тени той вчерашней агрессии. Только усталость и какая-то тупая обреченность.

— Я уезжаю, — ответила я, не оборачиваясь. — К маме. Поживем у нее, пока я не решу вопросы с работой и квартирой.

— А я? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, нервной. — Живи здесь? Один?

— А здесь, — я повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза, — ты соберешь вещи. Все свои вещи. И съедешь. Мне неинтересно куда. Но чтобы тебя здесь не было. И чем быстрее — тем лучше. Сам понимаешь, мне с ребенком не очень удобно напрягать родителей.

Он молчал. Смотрел на меня. Губы сжались в тонкую линию, желваки заходили под кожей.

— Полина, — начал он, и в голосе прорезались первые нотки раздражения, — ты не можешь просто так взять и вышвырнуть меня из вашей жизни.

— Не могу? Очень интересно. Я так не думаю. — отрезала я. —

— Это незаконно!

— А изменять жене два года — это законно? — я скрестила руки на груди. — Дима, не позорься. Ты прекрасно знаешь, что я имею право не пускать тебя в эту квартиру, пока мы не решим вопросы с документами. Тем более — с ребенком. Ты для меня сейчас — источник стресса. А мое состояние передается ребенку. И я не позволю тебе находиться рядом со мной. С ней тем более.

— Источник стресса? — он усмехнулся, но в глазах уже загорался нехороший огонек. — Это ты устроила сцену, ты орешь, ты меня выгоняешь, ты ребенка настраиваешь...

— Я настраиваю? — я почувствовала, как закипаю. — Я? Это ты два года трахал мою сестру, а теперь говоришь, что я ребенка я как-то не так настраиваю? Ну ну...

— Не смей при ней! — он шагнул ко мне, понизив голос до шипения. — Не смей при ней такие вещи говорить!

— Я при ней ничего не говорю, — я выдержала его взгляд. — А вот ты... ты уже сделал всё, чтобы она когда-нибудь узнала правду. И ей будет больно. Не мне. Ей. Твоей дочери.

Он отвернулся. Сжал кулаки так, что костяшки побелели. Я видела, как он пытается сдержаться — плечи напряжены, дыхание тяжелое, прерывистое. Он ходил по кухне туда-сюда, как зверь в клетке.

— Знаешь что, — он резко остановился, повернулся ко мне. Глаза горели, но голос еще держался — Знаешь что, Полина? Да, я виноват. Да, я совершил ошибку. Но ты хоть раз, хоть раз задумалась, почему это случилось?

Я молчала. Смотрела на него.

— У нас кризис, — он почти выплюнул это слово. — Кризис, который длился годами. А ты упорно делала вид, что ничего не замечаешь. Ты зарылась в своем декрете, в своем материнстве, в своих кастрюлях и пеленках. Ты перестала быть женщиной. Ты стала... функцией. Мать. Хозяйка. Но не жена.

Он говорил, и голос его становился громче, злее. А каждое слово било наотмашь.

— Я ждал. Я надеялся, что ты очнешься, что ты вспомнишь, что рядом с тобой мужчина. Но ты упорно продолжала сидеть в своих розовых очках и делать вид, что всё прекрасно. Что у нас идеальная семья, идеальный муж, идеальная жизнь. А я задыхался, Полина! Я задыхался в этом болоте!

— Ты задыхался? — тихо и горько усмехнулась я.

— Да! — он взревел. Голос сорвался, прорвался наружу всей той злостью, которую он сдерживал последние полчаса. — Да, я задыхался! А ты не замечала! Или не хотела замечать! И если ты упорно делала вид, что ничего не происходит, что всё хорошо, что у нас семья мечты — я не виноват! Это твои розовые очки! Твои гребаные иллюзии!

Он стоял посреди кухни, тяжело дыша, сжав кулаки. Красный, взбешенный, неузнаваемый.

А я смотрела на него и не чувствовала... ничего.

Нет. Не ничего. Холод.

Тот самый холод, который приходит, когда внутри что-то обрывается окончательно и бесповоротно.

— Что ж, — сказала я тихо, ровно, почти спокойно. — Иллюзий больше нет. Розовые очки — вдребезги. Спасибо за правду. Не понимаю, как я без нее жила, — получилось больше саркастично. Хотя изнутри меня пронзала боль. Я любила этого человека. Всем сердцем. Но была для него лишь функцией.

Он замер.

— Я смотрю на тебя, Дима, — продолжала я, — и вижу не мужа, с которым прожила столько лет. Не отца моей дочери. Не человека, которого я любила. Я вижу чужого, злого, жалкого мужчину, который пытается переложить свою вину на меня.

— Я не перекладываю...

— Перекладываешь, — перебила я. — Ты изменял мне с моей сестрой. Два года... Или… Больше? Не суть! Ты врал мне в лицо. Ты спал с ней, а потом приходил домой, целовал меня, говорил, что любишь. Это твой выбор. Твое решение. Твоя грязная, подлая двойная жизнь. И не смей говорить мне, что я в этом виновата. Потому что я не виновата. Ни в чем.

Он молчал. Смотрел в пол. Напряженный, собранный, чужой.

— Может, я и не идеальная жена, — сказала я. — Да, я устаю. Да, я не всегда в настроении. Да, я ношу растянутые кофты и не крашусь каждый день. Но я не заслужила того, что ты сделал. Никто не заслуживает.

— Полина...

— Уходи, — сказала я. — Пожалуйста. Просто уйди. Мне нужно собраться. Спокойно уехать к бабушке. Не устраивай сцен при ребенке.

Он постоял еще минуту. Потом развернулся и вышел из кухни. Но в проходе обернулся.

Глаза красные, губы поджаты.

— Ты не имеешь права забирать её, — сказал он тихо. — Она и моя дочь тоже.

— Она наша дочь, — поправила я. — И я не забираю её. Я везу её к бабушке в гости. Если хочешь её видеть — звони, договаривайся. Но сегодня — нет. Право решать что-либо, касаемо ребенка, ты утерял навсегда и безвозвратно.

Я слышала, как он прошел в спальню, как открыл шкаф, как начал что-то собирать. Медленно, нехотя, с тяжелыми вздохами.

Я выдохнула. Прислонилась к столешнице.

Руки дрожали.

Но я не плакала. Не буду больше плакать из-за него. Никогда.

Глава 15

Мы сидели на кухне. Было уже поздно, Варя давно спала, за стенкой тикали часы, и этот мерный звук разрывал тишину на мелкие кусочки.

Мама суетилась — то чайник поставит, то сахарницу поправит, то тряпкой проведет по чистому столу. Я смотрела на неё и понимала: она не знает, как себя вести. Не знает, что сказать. Боится сделать еще больнее.

— Мам, садись, — сказала я устало. — Перестань наматывать круги.

— Да я так… — она присела на краешек стула, через секунду снова вскочила. — Может, печенья принести? У меня тут коржики есть, Варюшка любит…

— Мам.

— Или чай покрепче заварить? Ты бледная какая-то…

— Мама, — я повысила голос. — Сядь. Пожалуйста.

Она села. Посмотрела на меня. Губы поджала.

— Ты как, дочка? — спросила она тихо, и голос у неё был такой, будто она сама боялась ответа.

— Нормально, — ответила я. — Буду жить дальше.

— Нормально… — повторила она и вдруг выдавила из себя неловкую улыбку. — Ну и правильно. Так и надо. А то знаешь, мужиков — как грязи. Вон у нас во дворе Петрович, правда старый уже, но ничего, бодренький. Прихрамывает мальца, зато не изменяет, куда ему…

— Мама! — я не сдержала усмешки, но усмешка вышла горькой.

— А что? — она продолжала, уже понимая, что несет чушь, но не могла остановиться. — Я серьезно. Сразу мужика найдешь. Молодая, красивая, врач. Еще и спасибо скажут, что такую красавицу в свободное плавание отпустил…

— Мама, прекрати, — сказала я жестче, чем хотела.

Она замолчала. Поджала губы.

— Мам, — я вздохнула. — Ну, правда. Заканчивай. Не надо этих вот… неуклюжих попыток разрядить обстановку. Если мы не будем говорить об этих предателях, они что, исчезнут, что ли?

Мама смотрела на меня, и вдруг её лицо начало меняться. Трещина пошла по той тонкой маске спокойствия, которую она так старательно удерживала. Губы задрожали сильнее, глаза наполнились слезами.

А потом её прорвало.

— Я же к ней ездила, доча! — выкрикнула она, и голос её сорвался на всхлип. — Сегодня утром, как ты позвонила. Я села в маршрутку и поехала к этой… к этой гадине!

Я замерла.

— Мам, зачем?

— А затем! — она вскочила, заходила по кухне, теперь уже не суетливо, а зло, тяжело. — Я приехала, звоню в дверь. Открывает. Такая вся… красивая! Волосы распущены, халатик кружевной. Улыбается еще, представляешь?

Мама остановилась, посмотрела на меня. В её глазах горело такое, чего я никогда раньше не видела. Ненависть. Настоящая, материнская, лютая ненависть к той, кого она сама родила.

— Я как увидела её, — мама сжала кулаки, — у меня просто крышу сорвало. Я её за космы и давай таскать. И по щекам, и по чему попало налупила. «Ты как посмела, — кричу, — ты как посмела с сестриным мужем, у родной сестры! Ты кто после этого, тварь такая?»

Я смотрела на мать и не верила своим глазам. Спокойная, тихая мама, которая никогда не повышала голоса, которая учила нас делить игрушки и не ссориться, — эта женщина сейчас тряслась от ярости.

— А она? — спросила я тихо.

— А она? — мама усмехнулась, но усмешка вышла страшная. — Она мне такой скандал выкатила! Орала, что я не имею права, что она взрослая, что сама разберется. А потом как заорет: «Ты всегда её больше любила! Всегда! Всё лучшее — ей! Я в тени росла, я вторым сортом была, а она у тебя любименькая принцесса! Вот я и взяла своё! Хоть что-то, что по праву принадлежит мне!».

Мама замолчала. Села на стул, уронила голову на руки. Плечи её тряслись.

— Представляешь? — сказала она глухо, в ладони. — Представляешь, что она сказала? Что я тебя всегда больше любила. Что всё лучшее — тебе. Это она про измену с твоим мужем, Полина. Она свою измену оправдывает тем, что я тебя любила больше. Я вообще ничего не понимаю. Она что, совсем того?

Я молчала. В голове не укладывалось.

— А я ведь правда тебя больше любила, — мама подняла на меня заплаканные глаза. — Любила. Потому что ты старшая, потому что ты первая, потому что ты была такой… послушной, хорошей, умной. А Аленка — трудная была. С характером, с истериками, вечно добивалась внимания любым способом, пусть даже самым скандальным. Я думала — перерастет. Думала, что это просто возрастное. А она… она это в себе носила все эти годы. Обиду. Злость. И выплеснула вот так.

Я взяла маму за руку.

— Мам, — сказала я тихо. — Ну ты же не виновата ни в чем. Это не из-за тебя. Это она — такая. И Дима — такой. Они нашли друг друга. Два сапога пара.

— Но я же мать, — мама всхлипнула. — Я должна была видеть. Должна была уберечь тебя от неё.

— От кого? — я усмехнулась горько. — От родной сестры? Как ты могла уберечь? Запереть её? Не пускать на нашу свадьбу? Не приглашать в дом? Ты не виновата, мама. Мы все не видели. Мы все верили. Потому что кто ж поверит, что родная сестра способна на такое?

Мама подняла на меня глаза. В них была такая боль, что у меня самой защемило в груди.

— Как же так, Полина? — прошептала она. — Как мы не рассмотрели под боком такую змею? Мы же с ней жили, мы её растили, мы в душу ей заглядывали…

— Не знаю, мама, — я покачала головой. — Не знаю. Наверное, потому что мы не хотим видеть плохое в тех, кого любим. Мы думаем — родная кровь, сестра, дочь. А она… она выбрала быть змеей. Это её выбор. И теперь — её жизнь. Без нас.

Мама вытерла слезы. Вздохнула глубоко, шумно.

— И что теперь? — спросила она.

— А теперь, — я выпрямилась, — теперь мы будем жить. По-настоящему. Без них. Я выйду на работу, встану на ноги, подниму Варю. Ты будешь рядом — как бабушка, как опора. Мы сами себе семья. И нам никто больше не нужен.

Мама смотрела на меня, и в её глазах постепенно гасла боль, а на смену ей приходило что-то другое. Суровое. Боевое.

— А он? — спросила она. — Он будет Варю видеть?

— Будет, — сказала я. — Если захочет. Я не буду мешать. Она имеет право знать отца. Но жить с ним — нет. И никогда больше он не будет частью моей жизни.

— А она?

— А она, — я усмехнулась, — она для меня умерла. Нет у меня больше сестры.

Мама кивнула. Молча. Потом встала, обняла меня. Крепко, по-матерински.

— Мы справимся, дочка, — сказала она в мои волосы. — Мы с тобой бабы крепкие. Не таких хоронили.

Я засмеялась сквозь слезы.

— Мам, ну кто кого хоронит?

— А вот так и хороним, — она отстранилась, посмотрела мне в глаза. — Похороним эту историю. Забудем, как страшный сон. И начнем новую. Хочешь, я пельменей налеплю? Ты любишь же с мясом, а Варюшке с творогом…

— Мам, да уже ночь скоро, — я улыбнулась.

— А что ночь? — мама уже открывала холодильник, доставала мясо. — Ночь — самое время для разговоров. И для пельменей. Садись помогать, чего расселась.

Я села. Мы лепили пельмени, молчали, и это молчание было уже другим — не тягостным, не давящим. А спокойным, домашним, теплым.

Где-то за окном мирно засыпал город. Я смотрела на мамины руки — в муке, быстрые, умелые. И думала: хорошо, что она у меня есть. Хорошо, что я не одна.

— Мам, — сказала я.

— М?

— Спасибо, что поехала к ней. Что не побоялась.

Мама помолчала.

— Я бы её убила, наверное, — сказала она просто. — Если бы можно было.

— Не надо никого убивать, — я покачала головой. — Они сами себя убьют. Своей же грязью.

Мама посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло уважение.

— Ты стала другой, Полина, — сказала она. — Жестче.

— Пришлось вдруг резко повзрослеть. Когда розовые очки бьются, сложно оставаться наивным, — ответила я.

Мы снова замолчали. Лепили пельмени. Думали каждая о своем.

А в голове у меня крутилось одно: «Я смогу. Я всё смогу. Ради себя. Ради Вари. Ради мамы. Мы

Глава 16

Мы лепили пельмени и вареники до двух часов ночи. Налепили целую гору — с мясом, с творогом, даже с вишней, которую мама нашла где-то в морозилке. Вроде столько было и не нужно, но мы нашли в этом некий дзен.

Варя бы обрадовалась, но Варя спала. А мы с мамой сидели за столом, пили чай с коржиками и молчали. Уже не напряженно, а так — по-домашнему, по-простому.

Я думала, что самое страшное позади. Что я пережила удар, выплакала слезы, выговорила боль и теперь буду собирать себя заново — по кусочкам, по кирпичикам, аккуратно и методично, как учили в медицинском.

Как же я ошибалась.

Утро началось с того, что мама разбила чашку.

Любимую, с петухами, которую ей подарила, когда мне было лет пятнадцать. Чашка упала на пол и разлетелась на осколки. Мама стояла над ними, смотрела, смотрела и вдруг заплакала.

Как-то так тихо, по-старушечьи, с подвыванием.

Я аж испугалась.

— Мам, ты чего? Порезалась что ли? — я подошла, обняла. — Это всего лишь чашка.

— Не чашка, — всхлипнула она. — Это я. Я вся разбита. Я дочь вырастила — змею подколодную. Я зятя в дом принимала — предателя. Я слепая курица, Полина. Слепая!

— Мам, прекрати… Ты-то тут при чем вообще?

— Не прекращу! — она отстранилась, вытерла слезы тыльной стороной ладони. — Я всю ночь не спала. Вспоминала. Как она маленькая была. Как просилась ко мне в кровать после кошмаров. Как я её целовала, укутывала, говорила — всё будет хорошо, доченька. А она выросла и… и…

Мама не договорила. Села на табуретку, уронила голову на руки.

Я стояла рядом и не знала, что сказать. Потому что мамина боль была такой же острой, как моя. Может быть, даже острее. Потому что предал не муж — мужа можно выгнать, забыть, заменить. Предала дочь. Кровь. Та, кого она родила, выносила, ночей не спала.

Из комнаты донесся Варин голос.

— Ма-а-а-ма! Бабу-у-уля!

Я выдохнула, вытерла глаза и пошла к дочери. Улыбка — на лицо. Спокойствие — в голос.

— Доброе утро, солнышко! Выспалась?

— А где мишка? — Варя терла глаза, сидя на кровати.

— Мишка на месте, — я подала ей игрушку. — Пойдем умываться?

День потек по накатанной. Завтрак, мультики, прогулка во дворе. Я качала Варю на качелях, улыбалась соседкам, кивала на их вопросы: «Ой, а ты в гости приехала? А где муж? А чего надолго к нам?».

Я врала. Легко, как дышала. В командировке. Да, срочно вызвали. Нет, неизвестно. Сама не знаю.

Врать я научилась быстро. Оказывается, это несложно: улыбаться и говорить не то, что чувствуешь. Дима это умел годами. Теперь и я учусь.

Ближе к обеду позвонила Вера Сергеевна.

— Полина Андреевна, завтра в девять жду вас в клинике. Поговорим лично. Возьмите трудовую и документы.

— Спасибо, — сказала я. — Я приеду.

Я сбросила звонок и посмотрела на свои руки. Обычные руки, не дрожат. Значит, всё правильно. Значит, живу.

Вечером мы с Варей сидели на диване, смотрели мультики. Мама ушла в свою комнату — сказала, голова болит. Я не мешала. Понимала — ей нужно побыть одной.

Телефон завибрировал. Сообщение от незнакомого номера.

«Полина, это я. Не сбрасывай. Пожалуйста. Нам нужно поговорить. Дай мне шанс объясниться. Я не могу потерять Варю. Я не могу потерять тебя. Дима».

Я смотрела на экран и чувствовала… ничего. Пустота. Только где-то глубоко, на самом дне, шевельнулось что-то мерзкое, липкое.

Я не ответила. Заблокировала номер.

Через десять минут сообщение с другого номера.

«Полина, не будь дурой. Ты ведешь себя как ребенок. Мы взрослые люди, у нас дочь. Мы должны разговаривать».

Заблокировала.

Еще через пять минут — звонок. Незнакомый номер. Я сбросила. Снова звонок. Сбросила. Снова.

Я выключила телефон.

Варя прижалась ко мне, сонная, теплая.

— Мама, ты грустная?

— Нет, зайка. Мама просто устала.

— А папа нам позвонит?

— Позвонит, — сказала я. — Обязательно.

Я не врала. Он позвонит. Он будет звонить, писать, приходить. Он будет пытаться вернуться. Не потому, что любит. А потому, что ему так удобно. Потому что я — это тыл, это дом, это уют, это Варя. Потому что Аленка — это страсть, приключение, запретный плод. Но с Аленкой не построишь семью. Аленка не будет стирать его носки и варить борщи. Уж я-то свою сестру знала.

Редко встретишь такую дуру, как я. Это я буду. Но теперь уже точно не ему.

Я погладила Варю по голове, поцеловала в макушку.

— Мы справимся, маленькая, — прошептала я. — Мы им всем покажем.

Варя уже спала. Не слышала.

А я смотрела в окно на чужой двор и думала о том, что завтра — первый день моей новой жизни.

Я вернусь в профессию. Я стану первоклассным специалистом, и больше никогда в жизни не буду ни от кого зависеть.

Глава 17

Клиника встречала меня флешбэками из прошлого. Та же медсестра за стойкой, которая меня сперва даже не узнала. Те же запахи, звуки.

Я шла по коридору, и каждый шаг давался с трудом. Не потому, что боялась. Потому что слишком много воспоминаний. Здесь я бегала на перерыв — перекусить с Димой в ординаторской. Здесь мы обсуждали сложные случаи, спорили до хрипоты, а потом мирились в его кабинете.

Здесь я была счастлива. Здесь я была собой.

Теперь я возвращалась. Назло ему. Или же вопреки ему.

— Полина Андреевна, — секретарша на ресепшене подняла брови. — Вы… вы к нам?

— К Вере Сергеевне, — сказала я ровно. — У меня назначено.

— Проходите, — она замялась. — Она вас ждет?

— Конечно.

— Ну… хорошо. Вас проводить?

— Справлюсь.

Кабинет заведующей тоже не изменился. Тот же дубовый стол, те же дипломы на стенах, тот же фикус в углу, который я поливала, когда Вера Сергеевна уходила в отпуск. Я стояла на пороге и чувствовала, как время сворачивается в спираль.

— Заходи, Полина, — Вера Сергеевна не поднялась из-за стола. Только указала на стул. — Садись.

Я села. Положила на стол документы — трудовую, дипломы, сертификаты. Взяла на всякий случай, вдруг что-то потеряли.

— Я готова выйти, — сказала я без предисловий. — Хоть завтра.

Вера Сергеевна молчала. Перебирала бумаги, хотя явно они ее не интересовали. Я ждала.

— Полина, — наконец сказала она, и голос у нее был такой… приторный, вязкий, заискивающий. Понимаешь, ситуация сложная. Мы тебя очень ждали. Но… время, ты же понимаешь, на твое место уже взяли другого сотрудника. Молодого, перспективного.

Я молчала. Смотрела на нее.

— Ты же понимаешь, — она развела руками. — Три года декрета — большой перерыв. Медицина не стоит на месте. Мы не были уверены, что ты вернешься. Не было от тебя звонков, заявлений… ну как так-то? Могла бы предупредить за пару месяцев, мы бы что-то придумали, а теперь…

— Не понимаю о чем вы, — сказала я спокойно. — Я уходила в декрет с сохранением места. Это закон. Вы не имели права брать никого на мою ставку без моего письменного согласия.

Вера Сергеевна напряглась. Кончики пальцев побелели, сжав ручку.

— Полина, ну зачем так грубо? Мы же свои люди…

— Свои люди? — я усмехнулась. — Вера Сергеевна, вы моя наставница. Я уважаю вас. Но сейчас вы пытаетесь нарушить мои трудовые права. Я врач. У меня непрерывный стаж, действующие сертификаты и квалификация, которая никуда не делась за три года. Я проходила курсы повышения квалификации, следила за новинками. Я не выпала из профессии.

Она молчала. Глаза бегали. Она смотрела куда угодно, только не мне в глаза.

— Вы не можете меня не взять, — сказала я тихо, но твердо. — Это незаконно. Если нужно — я подам жалобу в трудовую инспекцию. Или в суд. Но я буду работать здесь. На своем месте. Которое по закону принадлежит мне.

В кабинете повисла тишина. Я слышала, как тикают часы на стене. Как Вера Сергеевна тяжело дышит.

— Ты изменилась, Полина, — наконец сказала она.

— Обстоятельства изменились, — ответила я. — Я не стала слабее. Я стала жестче.

Она долго смотрела на меня. Потом вздохнула, сняла очки, протерла их.

— Хорошо, — сказала она устало. — Выходи в понедельник. Пока на пол ставки. Буду думать что с тобой делать. График — по согласованию. Но учти — молодой сотрудник останется. Мы его не уберем. Будете работать вместе.

— Меня это устраивает, — кивнула я. — Спасибо.

Я встала, собрала документы. У двери обернулась.

— Вера Сергеевна, — сказала я. — Я вас не подведу. Обещаю.

Она ничего не ответила. Только махнула рукой.

Я вышла в коридор.

Сердце колотилось, но я улыбалась. Справилась. Не сломалась. Поставила на место.

Я шла к выходу, уже представляя, как позвоню маме и скажу — все, я в деле. Как начну готовиться к первому рабочему дню. Как куплю новые блузки, сменю имидж, стану той Полиной, которой гордилась когда-то.

— Полина?

Я замерла.

Муж стоял в конце коридора. В белом халате, с бейджиком, с папкой в руках. Такой же красивый, как и всегда. Но глаза — красные, невыспавшиеся, бешеные.

— Что ты здесь делаешь? — он шел ко мне быстрым, тяжелым шагом и просто шипел, типа, чтобы никто не услышал. — Ты что, решила на работе скандал закатить? Устроить здесь истерику?

Я не успела ответить. Он схватил меня за руку — больно, пальцы впились в запястье, и потащил в ближайший кабинет.

— Ты с ума сошла? — зашипел он, закрывая дверь. — Ты зачем сюда приперлась? Вере Сергеевне нажаловаться? Весь коллектив против меня настроить решила? Думаешь, я не знаю, как бабы умеют мстить?

— Руки свои убери! — я выдернула руку, потерла красное запястье. — Ты больной? Ты что себе позволяешь?

— Я себе позволяю? — он рассмеялся истерично. — Это ты пришла на мое место работы. Ты хочешь разрушить мою репутацию! Ты хочешь устроить здесь представление?

— Очнись, нарцисс долбанный! — я шагнула к нему, глядя прямо в глаза. — Ты только о себе и думаешь! Тебе кажется, что весь мир вертится вокруг одной твоей драгоценной персоны? Нет, представь себе, Дима. Я здесь не из-за тебя. Я здесь, потому что я врач! Потому что это и мое место работы, тоже. Я уходила в декрет отсюда и имею полное право вернуться. Сюда!

Он замер. Глаза расширились.

— Ты… пришла устраиваться на работу? — переспросил он медленно.

— Да, — сказала я. — Я пришла восстанавливаться на свою работу.

— Ты? — он нервно хихикнул, в его смехе была растерянность, неверие. — На работу? Ты не работала три года, Полина! Ты забыла, как скальпель держать! Ты…

— И что? — перебила я. — Тебя забыла спросить. Я врач. У меня есть диплом, стаж, квалификация. И я справлюсь. Уж как-нибудь без твоей помощи.

Он смотрел на меня. Растерянный, дезориентированный. Он явно не ждал такого поворота. Хотел что-то сказать. Открыл рот, закрыл.

Я не стала ждать.

Развернулась, открыла дверь и вышла.

Коридор был пуст. Только тихие разговоры где-то в далеке. Я шла быстро, не оглядываясь. Знала, что он стоит в дверях своего кабинета и смотрит вслед. Пусть смотрит и видит, что я не сломалась, что я иду дальше.

На улице я остановилась. Глубоко вдохнула, холодный воздух обжег легкие.

Рука болела в месте, где он схватил. Я посмотрела на запястье. Красные следы от пальцев.

— Ничего, — сказала я себе. — Заживет. И гораздо быстрее, чем его раненое самолюбие.

Достала телефон. Набрала маму.

— Все, — сказала я. — В понедельник выхожу.

— Поздравляю, дочка, — мама всхлипнула. — Я тобой горжусь.

— Спасибо, мамуль. Целуй Варечку. Скоро буду, — ответила я и улыбнулась впервые за последние дни.

Я шла по улице, и солнце светило мне в лицо. Понедельник — первый день новой жизни оказался удачным.

Увы, я так думала еще ровно пятнадцать минут.

Глава 18

В детский сад я шла как на войну.

С утра накрутила себя, перебирала документы — свидетельство о рождении, полис, справки, направления. Всё, что требовали, я вроде как всё собрала.

Варю оставила с мамой — решила, что без нее будет проще ругаться. Сама надела строгий костюм, который когда-то носила на конференции. Каблуки. Волосы собрала в пучок. В зеркало посмотрела — чужая женщина. Властная. Строгая. Решительная.

— Ты как на войну собираешься, — заметила мама.

— Так и есть, — ответила я.

Детский сад встретил меня гулом детских голосов, топотом маленьких ножек по коридору и запахом свежих булочек.

— Здравствуйте, я к заведующей. У меня запись.

— А вы по какому вопросу? — голос из динамика был вялый, недовольный.

— По вопросу устройства ребенка. Я Ковалёва Полина Андреевна, мама Вари Ковалёвой.

Щелчок. Дверь открылась.

В холле было людно — мамы с детьми, нянечки, воспитатели. Мне навстречу вышла женщина лет пятидесяти, с кислым лицом и очками на кончике носа.

— Мне нужно устроить ребенка в ясельную группу, — сказала я, протягивая документы. — Варя Ковалёва, три года. Место нам обещали сохранить, но мы пока не ходили.

Мы прошли в небольшой кабинет. Она села за древний компьютер с инвентаризационным номером на боку, медленно начала печатать двумя пальцами.

Я вздохнула и опустилась на

Бюрократия никогда не радовала быстротой принятых решений.

— Фамилия, имя ребенка? — женщина даже не подняла голову.

— Я же сказала — Ковалёва Варвара.

— Да-да, сейчас посмотрим…

Она начала что-то искать в компьютере. Клацала мышкой, хмурилась, вздыхала. Я ждала. Внутри уже закипало.

— Нет у нас вашего ребенка в списках, — сказала она наконец, снимая очки. — Вы, наверное, перепутали садик.

Я даже на мгновение растерялась.

— В смысле? Я ничего не перепутала, — я старалась говорить спокойно, хотя голос начинал дрожать. — Варю ставили на очередь именно в этом саду, когда ей было полтора года. Мне обещали, что к трем годам место будет за нами. Мы по прописке к вам относимся. Может за прошлый год списки посмотреть?

— Так вы же не ходили, — женщина развела руками, и в ее жесте было что-то раздраженно-пренебрежительное. — Мы же не можем держать место просто так. Тем более вы за него не платили.

— Да о чем вы вообще? Мне обещали, что место сохранится! Ребенок не был готов, я ждала, пока она подрастет, — я повысила голос.

— Обещать — не значит жениться, — философски заметила она.

У меня потемнело в глазах, зашумело в ушах. Я готова была завопить от негодования. Ведь я так и знала — просто не будет!

— И что? — я наклонилась к ней ближе. — Кто же наше место занял, позвольте узнать? Вы продали наше место другому? Я этого так не оставлю. Я до самого верха дойду. Не сомневайтесь.

— Ну что вы, что вы, — женщина занервничала, заозиралась по сторонам. — Не горячитесь. Что же такое вы говорите… Я вообще такие вопросы не решаю. Давайте дождемся заведующую. Она нам поможет, она решит.

— Поможет? Решит? — я усмехнулась. — Очень на это надеюсь. Потому что я не уйду отсюда, пока мой ребенок не получит место, которое нам принадлежит по праву.

Женщина кивнула и исчезла за дверью.

Я осталась сидеть на просиженном, казенном стуле, чувствуя на себе взгляды других мам, сквозь открытую дверь коридора. Кто-то смотрел с сочувствием, кто-то с любопытством, кто-то с осуждением — мол, еще одна истеричка.

Я выпрямилась. Поправила волосы. Я — женщина, которая борется за своего ребенка. И мне плевать, что обо мне подумают.

Ждать пришлось долго. Минут двадцать. Я успела рассмотреть всех детей, которые пробегали мимо, всех воспитателей, которые тащили подносы с завтраком. Варя могла бы быть здесь. Бегать с этими детьми. И почему я столько тянула с ее устройством? Все жалела. Все равно же дома сижу… Успеется... Что теперь будет?

А теперь какая-то тетка в очках решила, что место можно продать. Что добру пропадать?

Наконец дверь открылась, и вошла заведующая. Высокая, полная, с тяжелой челюстью и цепким взглядом. На ней был строгий костюм, волосы уложены в высокую прическу. Она смотрела на меня как на букашку.

— Здравствуйте, я Алина Викторовна, — сказала она сухо. — Что за проблема?

— Я Ковалёва Полина Андреевна, мать Вари Ковалёвой, 2022 года рождения, — отчеканила я. — Ребенок стоит в очереди в ваш детский сад с полутора лет. Мне обещали место к трем годам. Ребенку три года. Но места нет. Объясните, пожалуйста, почему.

Женщина недовольно поджала губы, переглянулась с теткой в очках.

— Пройдемте в кабинет, — Алина Викторовна развернулась и пошла по коридору, даже не глядя, иду ли я следом.

Я конечно же пошла. Если они думали от меня так легко отделаться, ошибались!

Кабинет у заведующей был большой, светлый, с тяжелыми шторами и огромным письменным столом. На столе — компьютер, стопки бумаг, фотография кота в рамке. Заведующая села в кресло, указала мне на стул.

— Итак, — начала она, складывая руки на столе, — давайте разбираться. Ваш ребенок действительно был в очереди. Но вы не пришли в течение трех лет. Мы не можем держать место для всех бессрочно. Таковы правила.

— Мне обещали, — повторила я. — Устно. При постановке в очередь. Сотрудница вашего сада сказала: «Не волнуйтесь, к трем годам место будет». Я полагалась на это обещание.

— Устные обещания — не документ, — Алина Викторовна пожала плечами. — У нас есть регламент, есть порядок. Место получают те, кто первым подал заявление, и кто ходил без перерыва.

— Я не могла ходить, потому что была в декрете, — я сжала кулаки. — Вы предлагаете мне родить ребенка и в полтора года сдать его в сад, даже если он не готов? А если бы я работала? Если бы у меня не было мамы, которая сидит с ребенком?

— Это ваши проблемы, — холодно сказала заведующая. — Не наши.

Я медленно выдохнула.

— Алина Викторовна, — сказала я тихо, но твердо. — Я — практикующий врач. Я выхожу на работу в понедельник. У меня нет возможности сидеть с ребенком дома. Мне нужно это место. И оно мне положено. Я не уйду отсюда, пока не получу его.

— Вы не получите его сегодня, — она усмехнулась. — Очередь есть очередь.

— Тогда я пойду в министерство, — сказала я. — В департамент образования. В прокуратуру. Я буду писать жалобы, заявления, обращения. Я дойду до самого верха. У меня есть знакомые журналисты, которые с удовольствием напишут статью о том, как в нашем городе детей выбрасывают из очереди, пока их матери-одиночки, да еще и врачи, спасают жизни людей.

Алина Викторовна побледнела.

— Вы… что вы мне угрожаете? Думаете вы одна такая? А если садик переполнен. Воспитатели на крошечную зарплату не идут. Что мне на шею вашу дочь к себе посадить? — сказала она, краснея.

— У вас свои сложности. У меня свои. У меня сейчас такое состояние, что я готова на всё. Вы даже не представляете, через что я прошла за последние дни. Садик — это цветочки. Я пойду по головам. Я снесу всё на своем пути. Но моя дочь получит место.

Заведующая смотрела на меня. Молчала. Долго.

— Действительно, ваше место было занято, и теперь что-либо изменить я не смогу. У нас есть одно место, — наконец сказала она. — В группе кратковременного пребывания. С трех до семи. И то — с сентября.

— С сентября? — я засмеялась горько. — А до сентября что? Мне ребенка с собой на работу водить? По закону государство обязано предоставить мне садик. Вы — исполнитель. Так будьте любезны, выполняйте свои прямые обязанности, тем более, то все документы мы подали вовремя.

— Больше ничего не могу предложить, — она развела руками.

Я встала. Взяла документы со стола.

— Алина Викторовна, — сказала я. — Я вернусь завтра. И послезавтра. И каждый день, пока вы не найдете моему ребенку нормальное место. Я буду сидеть в холле, писать жалобы,

Я развернулась и вышла, хлопнув дверью.

Холл снова встретил меня голосами. Я шла к выходу, чувствуя, как дрожат руки. Сзади раздались шаги.

— Полина Андреевна! — голос заведующей. — Полина Андреевна, подождите!

Я обернулась.

Алина Викторовна стояла в коридоре, тяжело дыша.

— Есть вариант, — сказала она. — Группа полного дня. Но с сентября. А до сентября — места нет. Вообще. Да и нигде в районе тоже не будет. Ремонты, лето. И так будет работать наизнос.

— А в соседнем районе? — спросила я.

— Тоже очередь.

Я устало прикрыла глаза. Сжала в руке документы.

— Хорошо, — сказала я. — С сентября. Но я буду звонить каждый день. И если вдруг место освободится раньше — вы позвоните мне первой. Договорились?

— Договорились, — кивнула заведующая.

Я вышла на улицу. Села на скамейку. Достала телефон.

— Мам, — сказала я, когда мама ответила. — С сентября.

— А до сентября?

— А до сентября — няня. Будем искать.

Мама вздохнула.

— Искать, так искать, — сказала она. — Не переживай, дочка. Прорвемся.

Я сбросила звонок. Посмотрела на небо.

Няня. Еще одна головная боль. Еще одна трата. Еще один квест.

— Но я справлюсь, — сказала я себе. — Я справлюсь.

Я встала и пошла домой. Ноги болели от каблуков. Голова гудела. Но в груди горело что-то — злое, живучее, неубиваемое.

Я не сдамся. Ни за что.

Глава 19

Телефон зазвонил, когда я мыла посуду. Мама ушла с Варей гулять, в квартире было тихо и пусто. Я вытерла руки о полотенце, взяла трубку.

— Полина Андреевна? — голос заведующей детским садом Алины Викторовны звучал непривычно мягко. Даже заискивающе.

— Слушаю, — насторожилась я.

— Мы тут проверили документы, — она замялась. — По вашему вопросу. И выяснили, что место, которое должно было быть вашим... в общем, оно было предоставлено другому ребенку… с нарушениями.

У меня сердце екнуло.

— В каком смысле?

— В прямом, — Алина Викторовна понизила голос. — Мальчика, который сейчас ходит в эту группу, поставили вне очереди. Без законных оснований. И если вы сможете договориться с его родителями, чтобы они забрали документы без огласки... ну или перевелись в другой сад... мы сможем взять вас уже с понедельника.

Я замерла. С понедельника. Через три дня.

— То есть вы хотите, чтобы я сама решила этот вопрос? — переспросила я медленно. — Чтобы я потребовала место у другого родителя? С чего они должны согласиться? Раз уже взяли.

— Ну почему сразу выпрашивать? — Алина Викторовна засюсюкала. — Договориться. По-человечески. Вы женщина молодая, красивая, умеете убеждать, я уверена...

— Ладно, — перебила я. — Дайте мне фамилию ребенка.

— Борисов. Мальчик — Борисов Артем, группа «Ромашка». Родитель — Борисов Андрей Сергеевич.

— Спасибо, — я сбросила звонок.

Схватила куртку, ключи, вылетела из квартиры. Всю дорогу в садик кипела от негодования. Ну как так? Почему я должна выпрашивать то, что принадлежит мне по праву? Почему я должна унижаться перед каким-то Борисовым, который проскочил без очереди? Да и вообще!

Но Варя... ради Вари я готова была унижаться. Готова просить. Готова глотку перегрызть, если понадобится.

В садике я сразу пошла к группе «Ромашка». Воспитательница, молодая девушка с уставшими глазами, как раз выводила детей на прогулку.

— Извините, — я остановила ее. — Мне нужен Борисов Артем. Точнее, его родители...

— А вы по какому вопросу? — настороженно спросила воспитательница.

— По вопросу места в группе, — сказала я честно. — Мне сказали, что можно договориться.

Она вздохнула. Оглянулась на детей, которые уже натягивали ботиночки.

— Артема сегодня забирает папа, — сказала она. — Он должен подойти с минуты на минуту. Можете подождать в холле.

— Спасибо, — кивнула я и пошла в холл.

Села на маленькую лавочку, сложила руки на коленях. Сердце колотилось. Я прокручивала в голове, что скажу. «Здравствуйте, меня зовут Полина. Понимаете, сложилась такая ситуация...» Нет. «Добрый день, я мама девочки, которой очень нужно место...» Тоже не то. «Слушайте, вы тут незаконно место получили, освободите по-хорошему...» А вот это вообще мимо.

Я вздохнула. Сдула прядь волос, упавшую на лоб.

Дверь открылась, и в холл вошел ОН.

Я даже не успела испугаться — просто замерла с открытым ртом. Потому что он загородил собой весь дверной проем. Это был мужчина под два метра ростом, с плечами, как у шкафа, и такой широкой грудью, что куртка на нем буквально трещала по швам. Короткая стрижка, тяжелая челюсть, глубоко посаженные глаза. Он двигался не спеша, как медведь, и каждый его шаг отдавался через пол легкой вибрацией мне в ноги.

Я растерялась. Честно. Смотрела на него, открыв рот, и не могла выдавить ни слова.

Он заметил меня. Остановился. Окинул взглядом — холодным, оценивающим, как будто я была не человеком, а препятствием на дороге.

— Вы что-то хотели? — спросил он. Голос — низкий, хрипловатый, без всяких «здравствуйте» и «добрый день».

Я собралась. Взяла себя в руки. В конце концов, не убьет же он меня. Хотя в два раза больше — это точно.

— Борисов Андрей Сергеевич? — спросила я, поднимаясь. Но особо выше не стала, все равно приходилось смотреть на него, задрав голову.

Голос не дрожал. Уже хорошо.

— Допустим, — он скрестил руки на груди. — А вы кто?

— Ковалева Полина Андреевна. Мать Вари Ковалевой.

Он молчал. Смотрел. Ждал.

Я выдохнула.

— У меня к вам разговор. Насчет места в группе.

— Какого места? — брови его сдвинулись.

— Ваш сын сейчас занимает место, которое по закону должно принадлежать моей дочери, — выпалила я. — Вас поставили вне очереди, это нарушение. И я пришла попросить вас... ну, освободить место.

Он усмехнулся. Невесело. Глаза остались холодными.

— Освободить место? — переспросил он. — То есть забрать ребенка из сада, чтобы пришла ваша девочка?

— Да, — сказала я. — Временно. Пока не появится другое место. Или вы можете перевестись в другой сад...

— Я ничего никому не должен, — перебил он. Голос стал жестче. — Моему сыну место дали. Он ходит. Привык. К воспитателям привык. К детям. Вы предлагаете мне выдернуть его из привычной среды, потому что вам так удобно?

— Мне не удобно, — я почувствовала, как закипает злость. — Мне нужно на работу. Я врач. Выхожу в понедельник. Если у меня не будет места для дочери, я не смогу...

— Ваши проблемы, — он пожал плечами. — Не мои.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Этот огромный, грубый мужчина стоял передо мной и даже не пытался вникнуть в мою ситуацию.

— Но вы должны освободить место, — сказала я, повысив голос. — Оно нам нужнее. У меня дочь, я одна, без мужа, без помощи...

— А я, по-вашему,

Я замерла на секунду. Жена ушла? Это что — должно меня разжалобить?

— Мне плевать на ваши семейные обстоятельства, — сказала я зло. — Речь о законе. Вы получили место незаконно.

— Это вы мне говорите? — он шагнул ко мне, и я невольно отступила. — Я бывший военный. Я знаю законы получше вас. Если есть нарушение — пусть разбираются компетентные органы. А я своего ребенка из сада не заберу.

— Да с чего вы взяли, что можете мне указывать? — я уже не сдерживалась. — Вы думаете, раз накачал мышцы, так вам все можно?

Он не ответил. Только смотрел. Тяжело, давяще. Глаза — как два омута. И в этом взгляде не было злости. Было что-то другое — усталость? Презрение? Безразличие?

Я не выдержала.

— Отойдите! — я толкнула его в грудь. — С дороги!

И тут же пожалела.

Потому что мои ладони встретились с твердью, словно я ударила руками в бетонную стену. От удара отдало в запястья, пальцы заныли. Я отдернула руки, потирая ушибленные ладони.

— Больно, — вырвалось у меня.

А он даже не шелохнулся. Стоял как скала. Только бровь приподнял.

— Надеюсь, вы поняли, что силой меня не сдвинуть, — сказал он спокойно. — Не тратьте время.

— Я поняла, — я сжала кулаки. Боль прошла, осталась только злость. — Что с вами бесполезно разговаривать. Вы… вы… бесчувственный!.

— Я просто забочусь о своем ребенке, — парировал он. — Так же, как и вы.

Он развернулся и пошел к группе, даже не взглянув на меня.

Я стояла в холле, сжимая и разжимая кулаки. Ладони все еще болели — там, где я ударилась о его грудь. Каменная стена. Не человек.

— Мы еще посмотрим! — крикнула я ему вслед.

Он не обернулся.

Я вылетела из садика. Хлопнула дверью так, что стекло задребезжало. Села на скамейку, сдула волосы с лица.

— Идиот, — прошептала я. — Чурбан неотесанный. Медведь уссурийский.

Ладони все еще болели. Я посмотрела на них — покраснели.

— Ничего, — сказала я себе. — Я не сдамся. Я это место получу. Хоть зубами выгрызу.

Я достала телефон. Набрала Алину Викторовну.

— Не получилось договориться, — сказала я. — Будем решать официально.

— Но, Полина Андреевна, может, вы еще попробуете? — залепетала она. — Он просто суровый с виду, а так...

— Не надо, — перебила я. — Я сказала — будем решать официально. Готовьте документы.

Я сбросила звонок и посмотрела на дверь садика. Туда, где скрылся этот Борисов со своим «я знаю законы получше вашего».

— Мы еще встретимся, — пообещала я ему мысленно. — И тогда посмотрим, кто из нас сильнее.

Глава 20

Я шла домой и кипела.

Его слова врезались в память: «Ваши проблемы — не мои». Я шла и тихо передразнивала его реплики, вспоминая наш разговор. Со стороны люди могли подумать, что я головой тронулась.

Да что он о себе возомнил?

Я зашла в квартиру, хлопнула дверью. Мама выглянула из кухни, Варя возилась на полу с игрушками.

— Ну что? — спросила мама, увидев моё лицо.

— Да ничего! — я бросила ключи на тумбочку. — Этот... этот человек не собирается уступать. Сказал, что его ребёнок привык, что он ничего не должен, и вообще — «это наши проблемы».

— То есть? — мама вышла в коридор, вытирая руки о полотенце. — А как же заведующая? Она сказала, что можно договориться.

— А заведующая, видите ли, предлагает мне самой решать этот вопрос. По-человечески, — я скривилась. — То есть она не хочет связываться с проверками и оформлять всё официально. Ей проще, чтобы мы сами разобрались.

— И что теперь?

— Не знаю, — я прошла на кухню, села на табуретку. — Но я не сдамся. Нам это место нужно. Варе нужно.

Мама вздохнула, налила мне чаю.

— Может, он не такой противный? — осторожно спросила она. — Может, просто поговорить ещё раз, по-хорошему?

— Да по какому хорошему, мам? Там шкаф такой. Одна извилина! — я отхлебнула чай, обожглась. — Он грубый, как танк. Никакой дипломатии. Сразу в лоб: «Я ничего не должен». Бу бу бу! Недаом его жена бросила.

— А ты откуда знаешь?

Я запнулась.

— Ну да. Не знаю о нем ничего. Надо бы выяснить. Врага надо знать в лицо!

Я поставила кружку, сдула прядь волос с лица.

— Ладно, — сказала я решительно. — Будем действовать по-другому. Завтра снова пойду. И буду ходить, пока он не согласится на компромисс.

— На какой компромисс?

— Не знаю, — я устало потерла лицо. — Придумаю.

Ночь я почти не спала.

Ворочалась, думала. Этот Борисов сказал, что тоже один. Жена ушла. Значит, он тоже тащит ребёнка сам. Может, на этом и сыграть? Не на конфликте, а на понимании?

В конце концов, мы оба — родители, которые хотят лучшего для своих детей. У него сын привык к группе, к воспитателям, к детям. Понятно, что он не хочет его выдёргивать. Но и я не могу ждать до сентября.

Что, если предложить ему график? Чтобы они с Артёмом ходили не полную неделю, а, скажем, два-три дня? А в остальные дни — Варя? Это же не полный отказ от места, просто перераспределение. Тем более это наше место по закону. Ведь не захочет же он скандала? Нормальному человеку это зачем?

Логично же? Или… нет?

Я села на кровати, включила свет. Записал на телефоне: «Предложить разделение недели».

Подумала и добавила: «Подготовить документы о нарушении на случай, если откажется».

Я не хотела воевать. Я хотела, чтобы моя дочь получила место. Но если придётся воевать — я буду воевать. А что делать?

Утром я снова надела строгий костюм, снова собрала волосы в пучок. Посмотрела в зеркало — бледная, с синяками под глазами. Ничего. Нанесла тоналки и румян погуще.

— Ты опять туда? — спросила мама.

— Опять, — сказала я. — Сегодня сдаваться не буду. Даже если придется стоять на смерть

.

В детском саду меня встретила уже знакомая воспитательница. При виде меня ее лицо стало кислой миной.

— Вы опять? — спросила она с плохо скрытым раздражением.

— Я опять, — ответила я. — Мне нужен Борисов Андрей Сергеевич. Он сегодня будет?

— Будет, — она скривилась. — Но не раньше шести. Он забирает сына после работы.

— Тогда я подожду.

Я села на ту же лавочку и приготовилась ждать. Успела выучить наизусть все объявления на стенде, перечитать правила приёма в детский сад три раза, выпить два стакана воды из кулера и сходить в туалет. Нервничала ужасно.

Прошла уже толпа родителей и детей. Все косились на меня с интересом. Кто-то на

В шесть часов дверь наконец-то открылась.

Он вошел огромный, хмурый. Заметил меня сразу же, и его лицо стало еще более напряженным.

— Вы опять? — сказал он, даже не поздоровавшись.

— Я опять, — я встала со стула. — И буду приходить, пока мы не договоримся.

Он вздохнул — тяжело, шумно. Поставил спортивную сумку на пол.

— Слушайте, — сказал он устало. — Я понимаю, вам нужна помощь. Но я не благотворительная организация. Я не могу просто взять и лишить своего ребёнка места. Вы бы на моём месте согласились?

— На вашем месте я бы искала компромисс, — ответила я. — Я не прошу вас отказываться от места совсем. Я предлагаю разделить неделю по честному.

Он поднял бровь.

— В каком смысле — разделить?

— Ваш сын ходит полную неделю. Моя дочь пока не ходит вообще. Давайте сделаем так: часть недели — вы, часть — мы. Хотя бы на время, пока не появится новое место.

Он молчал. Смотрел на меня. Я ждала.

— И как вы это представляете? — спросил он наконец. — Детей каждый день туда-сюда таскать?

— А вы предложите свой вариант, — сказала я. — Я готова слушать.

Он потер подбородок. Задумался. Я видела, как он что-то просчитывает — быстро, по-военному, взвешивая все за и против.

— Артём во вторник и четверг ходит только до обеда, — сказал он медленно. — Я его забираю, потом мы едем к логопеду. А по пятницам он вообще иногда остаётся с бабушкой, если у меня стройка.

— Так, — я кивнула, стараясь не выдать своего волнения. — То есть по вторникам и четвергам у вас вторая половина дня свободна?

— Получается, так, — он посмотрел на меня. — А что вы предлагаете?

— А то, что в эти дни с обеда и до вечера место может занимать моя дочь, — сказала я. — Вы своего забираете — приходит мой ребёнок. И в пятницу, когда Артём у бабушки — полный день.

Он хмыкнул.

— А вы напористая, — сказал он. — Я не ожидал.

— Мне терять нечего, — ответила я. — И потом, это не я напористая. Это жизнь заставляет.

Он молчал долго. Я слышала, как за стеной дети поют песенку, как воспитательница хлопает в ладоши. В холле пахло пирожками.

— Ладно, — сказал он наконец. — Два раза в неделю. Вторник и четверг — с обеда и до вечера. И пятница — полный день. Но это временно. Пока не появится новое место. И только потому, что мне самому эти дни неудобны.

— Спасибо! — вырвалось у меня.

— Не спешите благодарить, — он поднял руку. — Я согласен, но все эти... бумажки, договорённости с заведующей — вы будете оформлять сами. Я не собираюсь бегать и доказывать, что нас не выгоняют. Это ваша идея — вам и возиться.

— Хорошо, — кивнула я. — Я всё сделаю. Спасибо.

— Я сказал, это не благотворительность, — он взял сумку. — Да и не факт, что разрешат так.

— Куда они денутся, за ними косяк, — сказала я.

Он ничего не ответил. Развернулся и пошёл к группе.

А я стояла в холле и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не до конца — сейчас надо было бежать к заведующей, оформить все это безобразие каким-то образом, договариваться… Но первый шаг был сделан.

Этот медведь согласился!

Я выдохнула. Полдела сделано. Теперь самое сложное — Алина Викторовна.

Я поднялась на второй этаж, постучала в дверь кабинета заведующей.

— Войдите, — раздалось недовольное.

Алина Викторовна сидела за столом, что-то печатала в компьютере. Увидела меня — и лицо её стало ещё кислее.

— Полина Андреевна, — сказала она, даже не поздоровавшись. — Я же сказала — решайте вопрос с родителями. Ко мне-то вы зачем?

— Я решила, — сказала я, садясь на стул без приглашения. — Борисов согласен.

Она подняла бровь.

— Согласен? На что?

— На то, что его сын ходит по своему графику, а во вторник, четверг и пятницу, когда место пустует, будет ходить моя дочь.

Заведующая смотрела на меня так, будто я сказала, что собираюсь открыть во дворе цирк шапито.

— Это невозможно, — отрезала она. — Так места не делят. Детский сад — это вам не коммуналка. Ребёнок должен иметь стабильный график, привыкать к группе, к режиму. А вы предлагаете какую-то вакханалию.

— Я предлагаю выход из ситуации, которую вы сами создали, — я старалась говорить спокойно, но внутри всё закипало. — Место обещали мне, но отдали другому. Я не требую выгнать Борисова. Я прошу пустить мою дочь в свободные часы.

— Нет, — Алина Викторовна скрестила руки на груди. — Нет и нет. Я не буду оформлять такие документы. А то начнут все, кому не лень, делить места.

— Тогда я пойду жаловаться, — сказала я, вставая.

— Куда? — она усмехнулась.

— В департамент образования. В прокуратуру. В министерство, если понадобится, — я смотрела на неё в упор. — Пусть разбираются, на каком основании вы отдали моё место другому ребёнку. Пусть проверят все документы. Пусть посмотрят, кто тут и что нарушал.

Алина Викторовна побледнела.

— Вы понимаете, что мы за вашего ребёнка в ответе? — сказала она, переходя на шипение. — Что если что-то случится — на кого писать будут? На меня! А я даже права не буду иметь его принять, потому что никаких бумаг!

— Вот и оформите бумаги, — сказала я. — Временный график. Совместное посещение. Что угодно. Вы же заведующая, вы умная женщина, неужели не придумаете, как это обойти?

— Нет! — она стукнула ладонью по столу. — Нет, я сказала! Места не делят! Это невозможно!

— Нет, — я шагнула к её столу, оперлась руками о столешницу. — Это вы меня послушайте, Алина Викторовна. Я больше не отступлю. Мне терять нечего. У меня работа, ребёнок, я одна. Мне нужно это место. Если вы не идёте навстречу — я иду в прокуратуру. И не с пустыми руками. У меня есть документы, есть записи, есть свидетель того, что место обещали именно мне.

Она смотрела на меня прищуренными глазами, ее ноздри раздувались. Я видела, как она просчитывает варианты, как взвешивает риски. Скандал ей был не нужен. Проверки — тем более.

— Вы... себе что-то придумали, — сказала она, но голос уже дрожал. — Не бывает такого, чтобы места делили.

— А у нас будет, — я выпрямилась. — Мы ходим с Борисовыми по очереди. Моя дочь — во вторую половину дня во вторник и четверг, и полный день в пятницу. Это не обсуждается.

— Я... я должна подумать, — заведующая опустилась в кресло, провела рукой по лицу. — Такие решения сходу не принимаются.

— Думайте, — сказала я. —

Я развернулась и пошла к двери. У порога обернулась.

— И пожалуйста, Алина Викторовна, — сказала я. — Не надо делать вид, что вы тут ни при чём. Место отдали с нарушением. Вы это знаете. Я это знаю. Давайте просто решим вопрос по-человечески, без скандалов. Договорились?

Она молчала. Сидела, насупленная, хмурая, и молчала.

Я вышла из кабинета. Сердце колотилось, руки дрожали. Но я сделала это. Я сказала всё, что нужно. Возможно, впервые в жизни.

Я сама не знала, что я умею быть такой требовательной!

Теперь оставалось только ждать.

Я сдула прядь волос, упавшую на лоб, и прибавила шаг. Дома ждала Варя. Впереди ждала новая жизнь.

Я подошла к дому уже затемно. Ноги гудели, голова раскалывалась, внутри всё кипело. После разговора с заведующей, после этого Борисова, после всего дня, который выжал меня как лимон, сил просто не осталось.

Ключи никак не попадали в замок, я чертыхнулась, наконец справилась, перешагнула порог.

И выдохнула.

Дома пахло теплом, сдобой, ванилью. Мама, видимо, пекла пироги. Тянуло уютом, чем-то таким родным, что у меня на секунду защипало в глазах. Как же хорошо.

Я скинула куртку, повесила на вешалку, стянула сапоги. Сейчас зайду, сяду на стул, мама нальёт горячего чаю с пирогом, и я наконец-то отдохну. Расслаблюсь. Забуду про этого неотёсанного чурбана, про заведующую с её виляющим взглядом, про все сегодняшние унижения.

Я представила, как падаю в мягкое кресло, как беру в руки тёплую кружку, как закрываю глаза… и по телу разливается благословенное спокойствие.

А потом мой взгляд упал на вешалку.

Чёрная кожаная куртка. Дорогая. Мужская.

Я узнала её сразу. Узнала бы из тысячи. И я бы век ее не видела!

Рядом ботинки, которые я сама заказывала на маркетплейсе. Итальянская кожа, тонкая подошва, безупречная строчка. Я тогда ещё подумала — вот теперь у него есть всё, о чём можно мечтать.

Идиотка.

Приперся муж.

А мама… его пустила!!!

Глава 21

Внутри что-то оборвалось, а следом ударила злость. Горячая, вязкая, она поднялась откуда-то из живота, сжала грудную клетку, ударила в голову. Хотелось бежать и крушить. Схватить эту чёртову куртку, вышвырнуть в окно. Разбить его ботинки молотком. Ворваться на кухню и заорать так, чтобы он провалился сквозь землю.

Я замерла посреди коридора, сжимая кулаки. Дыхание стало рваным, в ушах зашумело.

Представила какая я сейчас красная, уставшая и растрепанная, и он увидит меня такой, усмехнется, покачает головой и скажет: «Впрочем, чего и следовало ожидать».

Я глубоко задышала, чтобы успокоиться. Нельзя показывать ему мое состояние. Много чести!

Но тут я услышала голоса.

Не крики. Не ссора. Тихие разговоры.

Мама говорила приглушённо, но твёрдо — так она разговаривала с нами в детстве, когда мы провинились, а она уже устала наказывать и просто хотела, чтобы мы поняли.

— …ты понимаешь, что ты сделал? — говорила мама. — Ты не просто бед натворил. Ты предал. С родной сестрой, Дима. Это где такое вообще виданно?

— Я знаю, — голос мужа был глухим, сдавленным. — Я знаю, Людмила Петровна. Я сам себя за все это ненавижу. Хочу вернуть все, как раньше.

— Недостаточно, — отрезала мама. — Толку-то теперь себя ненавидеть? Надо было головой думать, а не тем, чем ты думал.

Я прислонилась к стене. Слушала. Сердце колотилось где-то в горле, но я не двигалась.

— Бес попутал, — сказал Дима, и в голосе его была такая тоска, что благодарный зритель бы почти поверил. Почти. Вот только мне эти трагедии здесь ломать не надо! Надоело быть наивной, доверчивой дурой, — Я не знаю, как так вышло. Она сама пришла, сама... а я... слабак. Дурак. Я люблю Полину. Я её люблю до сих пор.

— Любил бы — не трахал бы её сестру, — мама не смягчалась. — Прости за прямоту, но других слов нет. Ты погубил семью, Дима. И теперь хочешь, чтобы я тебя пожалела?

Нет. Я больше не могла слушать.

Я выпрямилась, прошла коридор, распахнула дверь на кухню. Мама сидела за столом, Дима — напротив, положив руки на столешницу. Увидел меня — побледнел. Я смотрела на него, на маму, на это уютное вечернее чаепитие, которое сейчас казалось кощунственным.

Он стоял у стола, такой же красивый, как всегда. С иголочки, в дорогом свитере, с укладкой, с идеальной щетиной — будто с обложки. И только глаза выдали его. Красные, невыспавшиеся, бешеные.

Я перевела взгляд на маму.

— Мама, — сказала я, стараясь не сорваться на крик. — Ты что, его привечаешь? Как вообще это понимать?

— Полина, — мама поднялась, — он пришёл к дочери, я не могла же... отец же…

— Могла! — я повысила голос. — Могла не открывать! Могла прогнать! Могла позвонить мне!

— Не кричи, — мама посмотрела на комнату Вари. — Ребёнок спит.

— Что он здесь делает? — я ткнула пальцем в Диму. — Он чужой человек в этом доме! Он разрушил нашу семью, обманывал меня два года, а теперь ты поишь его чаем и слушаешь его «бес попутал»? Что за бред? Путал тебя бес годами? Чертово Лукоморье тебе здесь что ли? Проваливай! Расселся!

— Полина, — Дима встал, — я пришёл не скандалить. Я пришёл поговорить. Нам нужно нормально...

— Дима, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, чуждо. — Что ты здесь делаешь?

— К дочери пришёл, — он скрестил руки на груди. — Соскучился. Ты не даёшь мне её видеть, не отвечаешь на звонки, заблокировала номера. Ты что, решила, что можешь просто вычеркнуть меня из её жизни?

— Я никого не вычёркиваю. Ты сам вычеркнул себя, трахая мою сестру.

Мама вздрогнула. Дима побледнел.

— При матери не надо, — процедил он.

— А ты пришёл в мой дом без приглашения — это надо? — я повысила голос. — Тебя не звали. Ты пришёл сам. И теперь будешь слушать то, что я о тебе думаю. — я шагнула к нему. — Ты слышишь? Ни-че-го нам от тебя не нужно. Я не хочу с тобой разговаривать. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу, чтобы ты был рядом со мной, с моей дочерью, с моим домом. Ты здесь чужой. Ты ничто. Ты пустое место, которое я вычеркнула из своей жизни.

— Я пришёл за дочерью, — он ударил ладонью по столу. — Не для того, чтобы выслушивать твои истерики!

— Истерики? — я засмеялась. — Это я истеричка? Это я изменяла, врала, пряталась, а потом требовала, чтобы она меня простили?

Он сжал челюсти.

— Дай мне увидеть ребёнка, — сказал он тихо, с угрозой. — Я по ней соскучился. Я имею право.

— Ребёнок спит, — сказала я. —

— Тогда я подожду.

— Нет, — я встала. — Ты уйдёшь. Сейчас. Потому что я не желаю тебя видеть. Не желаю знать. Ты для меня умер, Дима. Ты и Аленка. Вы оба.

Он шагнул ко мне. Я не отступила.

— Да что ты устраиваешь? — зашипел он. — Я просто хочу увидеть дочь! Что в этом такого? Ты больная, Полина. Тебе нужен психиатр.

— Это тебе нужен психиатр, — сказала я. — Чтобы понять, что после того, что ты сделал, не приходят в дом без приглашения и не требуют ребёнка, как будто это вещь.

— Я отец!

— А кто спорит? — я усмехнулась. — Ты отец. Самый лучший. Который променял семью на сиськи моей сестры. Гордись собой.

Он еле сдерживался. Дышал тяжело.

— Ты... ты просто... — он не договорил.

— Что? — я подняла бровь. — Злая? Мстительная? Ненормальная? Говори, Дима, говори. Мне уже всё равно.

И тут из коридора донесся тоненький голосок.

— Мама?

Я обернулась. Варя стояла на пороге кухни — сонная, взъерошенная, в пижамке с единорогами. Тёрла кулачком глаза и смотрела на нас.

А потом увидела отца.

— Папа? — она удивилась. — Папа пришёл?

— Да, зайка, — Дима шагнул к ней, сокращая дистанцию. — Папа пришёл. Папа соскучился.

А вдруг Варя заплакала, закрывая лицо ручками.

— Нет! — тихо сказала она в ладошки. — Уходи! Ты плохой! Ты обижаешь маму, она плачет! Уходи, папа, уходи!

Она бросилась ко мне, вцепилась в брюки, спрятала лицо у меня в коленях.

Я обняла её. Погладила по голове.

— Тише, солнышко, тише. Мама не плачет. Всё хорошо.

— Плачет, — всхлипывала Варя. — Я видела. Ты плакала. А он приходил и кричал. Я слышала. Уходи, папа, уходи!

Дима стоял посреди кухни. Бледный, растерянный. Смотрел на дочь, которая пряталась от него, и в его глазах были боль, растерянность.

— Это ты, — сказал он тихо, и голос его задрожал от ярости, которую он с трудом сдерживал. — Это ты настроила её против меня! Ты наговорила! Ты специально это сделала!

— Никого я не настраивала, — я покачала головой. — Дети всё видят, Дима. Они чувствуют. Ты думал, она не заметит, что ты больше не живёшь с нами? Что мама плачет по ночам? Что ты приходишь, кричишь, хлопаешь дверями? Она всё видит. И делает выводы.

— Ты! — он ткнул в меня пальцем. — Ты сделала это специально!

— Ты сам ушёл. В постель к моей сестре. Это твой выбор.

— Да кому ты нужна вообще? — заорал он. — Посмотри на себя! Замученная, злая, страшная! У тебя ни мужика, ни работы нормальной, ни жилья не будет! Ты никто! Ты пустое место!

Варя заплакала громче. Я прижала её к себе, закрыла ладонью её ухо, чтобы не слышала.

— Ты сейчас уйдёшь, — сказала я. — Иначе я вызову полицию.

— Вызывай! — он развёл руками. — Вызывай! Посмотрим, что они сделают отцу, который хочет видеть своего ребёнка!

— Она не хочет тебя видеть, — я кивнула на Варю. — Ты слышал. Она сказала «уходи».

— Она маленькая! — он кричал уже не сдерживаясь. — Она не понимает! Это ты её научила!

— Я её ничему не учила, — я встала, прижимая дочь к себе. — Дима, уходи. Пожалуйста. Если любишь Варю, если хоть что-то у тебя в душе осталось!

Он смотрел на меня. На Варю. На маму, которая стояла в углу и сжимала кухонное полотенце так, что костяшки побелели.

— Знаешь что, — сказал он тихо, зло, почти шёпотом. — Я отсужу у тебя ребёнка, поняла? Я докажу, что ты неадекватная, что ты больная, что ты настраиваешь дочь против отца. У меня деньги, у меня адвокаты, у меня связи. А у тебя? У тебя ничего. Останешься со своим гонором и твердолобостью одна. Одна, Полина. Поняла?

— Уходи, — повторила я.

— Я уйду, — он попятился к выходу. — Но я вернусь. С адвокатами. С решением суда. И ты ещё пожалеешь, что не пошла на мировую.

Он развернулся и вышел. Хлопнула входная дверь.

Я стояла посреди кухни. Варя плакала у меня на руках. Мама молча вытирала слёзы.

Я погладила Варю по голове, поцеловала в макушку.

— Всё хорошо, солнышко. Мама рядом. Никто нас не обидит.

Варя всхлипнула последний раз и затихла. Я понесла её в кровать. Уложила. Села рядом.

За окном уже было темно.

— Справимся, — прошептала я. — Мы справимся.

Мама заглянула в комнату.

— Полина, — сказала она тихо. — Он ведь правда может начать судиться.

Я посмотрела на спящую дочь. На её маленькие пальчики, которые сжимали край одеяла. На её спокойное, наконец-то спокойное лицо.

— Пусть, — ответила я. — Я готова. Ради неё — на всё.

Глава 22

Первый рабочий день я ждала как праздник. Как начало новой жизни. Как доказательство того, что я не "замученная тетка в растянутой кофте", а врач. Специалист. Человек, который может лечить людей и принимать решения, от которых зависят жизни.

Я надела самую красивую блузку — ту, что висела в шкафу три года, дожидаясь своего часа. Белую, сшитую на заказ, с тонким кружевом на воротнике. Она сидела идеально, как влитая. Я подвела глаза, накрасила ресницы, собрала волосы в аккуратный пучок. В зеркале отражалась незнакомая женщина, точнее, давно забытая — уверенная, собранная, красивая. Та, которой я хотела быть. Та, которой я была когда-то.

— Мама красивая! — Варя захлопала в ладоши.

Я присела, обняла дочурку и на секунду поверила, что всё будет хорошо.

Клиника встретила меня привычной суетой. Регистратура, очередь, голоса. Я прошла в ординаторскую, улыбнулась знакомым лицам, пожала руки. Меня встречали тепло — или мне так казалось?

— Полина Андреевна! — медсестра Ирочка, с которой мы когда-то пили кофе на перерывах, чмокнула меня в щеку. — Как вы похорошели! Отдохнули?

— Отдохнула, — соврала я.

Первые полчаса всё шло как по маслу. Я нашла свой старый шкафчик, разложила принесенную форму, переоделась. Узнала, куда меня сейчас ставят. Взяла истории болезней, начала знакомиться с пациентами. Руки не дрожали, голос звучал уверенно.

А потом началось.

— Полина Андреевна, а где вы оставили ключ от кабинета процедурной? — спросила санитарка тетя Зина.

— Какой ключ? — я нахмурилась. — Я его не брала.

— Но он был на месте, а сейчас нет. Вы последняя заходили.

Я не брала. Я вообще не знала, где этот ключ лежит. Но тетя Зина смотрела на меня с таким выражением, будто я — главная подозреваемая. Я перерыла сумку, карманы халата, шкафчик. Ничего. Ключ нашелся через час — в кармане другого халата, висевшего в ординаторской. Не моего. Чужого. Кто-то просто сунул его туда.

Я выдохнула. Мелочь. Подумаешь.

Потом я забыла расписаться в журнале учета наркотических средств. Кажется,

— Полина Андреевна, — сказала она ледяным тоном. — Вообще-то, у нас порядок. Уже как-то вливайтесь в коллектив. Знаете ли, отвлекает от работы, когда бедлам.

— Извините, — пробормотала я, чувствуя, как щеки заливаются краской.

Я знала этот порядок. Когда-то сама его соблюдала. Но три года — это срок. Мозг заржавел, как механизм без смазки. Я чувствовала это каждой клеткой, и от этого становилось тошно.

К обеду меня накрыло.

Я сидела в ординаторской, просматривала назначения, и вдруг осознала — я не помню дозировки. Не помню, какие антибиотики совместимы, а какие — нет. Я гуглила на телефоне, как первокурсница, и чувствовала себя полной идиоткой.

— Полина, — ко мне подошла коллега, молодая врач Катя, которую взяли на мое место. — Ты в порядке?

— Да, конечно, — я захлопнула телефон. — Вспоминаю потихоньку.

Она посмотрела на меня с сочувствием. Или с превосходством? Я не разобрала.

Ошибки посыпались одна за другой. Я перепутала время обхода, назвала пациента другим именем, забыла внести запись в электронную карту. Руки начали дрожать. В голове — туман. Я смотрела на монитор и не понимала, как зайти в нужную программу. Раньше я знала её как свои пять пальцев. А теперь — будто в первый раз увидела. Забыла!

— Полина Андреевна, вас Вера Сергеевна вызывает, — сказала Ирочка, заглядывая в ординаторскую.

Я поднялась. Сердце колотилось где-то в горле. Вера Сергеевна — заведующая. Та, которая не хотела меня брать. Та, на которую я надавила угрозами о трудовой инспекции. Вряд ли она меня вызывает, чтобы похвалить.

Заведующая сидела за столом, сложив руки перед собой. Лицо — каменная маска. Рядом стояла старшая медсестра. И Катя. Моя «замена».

— Закройте дверь, — сказала Вера Сергеевна.

Я закрыла. Села на стул, стараясь держать спину прямо.

— Полина Андреевна, — начала заведующая, — у нас возникла серьезная проблема.

— Какая? — мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

— Пациентка из пятой палаты, послеоперационная. Вы назначали ей цефтриаксон в двойной дозировке?

Я замерла. Перебираю в голове. Цефтриаксон. Назначения. Двойная дозировка?

— Нет, — сказала я. — Я назначила стандартную.

— А вот в карте записана двойная, — Вера Сергеевна развернула ко мне монитор. — Вашей рукой. Вашей подписью.

Я смотрела на экран и не верила своим глазам. Там стояла моя фамилия. Моя подпись. Но я не делала этой записи. Я помню каждое свое назначение. Каждое! Я повторяла их, как молитву, боялась ошибиться, перепроверяла по десять раз. Двойной дозировки там не было.

— Это не я, — сказала я. — Кто-то внёс эту запись после меня.

— Как вы можете так говорить? — возмутилась старшая медсестра. — У нас в отделении все свои люди. Никто не стал бы...

— Я не знаю, кто, — перебила я. — Но я уверена — это саботаж. Кто-то хочет меня подставить.

В комнате повисла тишина. Вера Сергеевна смотрела на меня тяжелым взглядом. Катя отвела глаза. Старшая медсестра скрестила руки на груди.

— Полина Андреевна, — медленно сказала заведующая, — здесь же живые люди. Пациенты. Мы не можем ставить на них эксперименты. Если вы не уверены в своих силах... если вы забыли, как работать...

— Я не забыла! — я вскочила. — Я делала всё правильно! Это не я! Кто-то специально внёс ложную запись!

— У нас такое невозможно, — отрезала старшая медсестра. — У нас коллектив. Никто не будет подставлять коллегу.

— Вот именно — «невозможно»! — я повысила голос. — А оно случилось! Кому-то очень не нравится, что я вернулась! Кому-то очень нравилось моё место!

Я посмотрела на Катю. Та покраснела, опустила глаза.

— У нас нет доказательств, — сказала Вера Сергеевна. — Есть только факт. Запись в карте. Ваша подпись.

— Я готова пройти проверку. Экспертизу. Что угодно!

— Полина, — заведующая вздохнула, и в этом вздохе была усталость. — Дело не в проверке. Дело в том, что мы не можем рисковать пациентами. Не сейчас. Вы три года не работали. Медицина не стоит на месте. Изменились протоколы, стандарты, дозировки. Вы не успеваете.

— Дайте мне время! — я схватилась за край стола. — Я догоню. Я выучу всё заново. Я буду лучшей, как раньше!

— Раньше — это раньше, — Вера Сергеевна покачала головой. — Вы же знаете как все быстро меняется. Вы должны подтвердить свою квалификацию.

Я замерла.

— В каком смысле?

— В прямом. Вам нужно пройти периодическую аккредитацию. Это обязательная процедура для врачей раз в пять лет. Тестирование, портфолио, оценка знаний. Вам не повредит. Тем более — после перерыва.

— Я знаю, что такое аккредитация, — я сжала кулаки. — Я участвовала в пилотном проекте, когда её только вводили.

— Тогда вы знаете, что с марта этого года требования ужесточились, — заведующая положила передо мной распечатку. — Повторная подача документов после отказа теперь почти невозможна. Всё нужно сдать с первого раза. Портфолио, отчёты, тесты, практические навыки. И никаких ошибок.

Я смотрела на бумаги. Мелкий шрифт, пункты, подпункты. Аккредитация. Чертова аккредитация. После трех лет декрета — сдать этот квест с первого раза? Это было похоже на приговор.

— И пока вы не пройдёте её, — добавила Вера Сергеевна, — я не могу допустить вас к работе с пациентами. Извините. У меня есть на то веские доказательства. Хоть пугайте меня трудовой инспекцией, хоть самим президентом.

Я вышла из кабинета, не сказав ни слова.

Шла по коридору, сжимая в руках распечатку. В голове — пустота. Пол под ногами плыл. Кто-то здоровался, кто-то что-то спрашивал — я не слышала. Не видела. Я видела только эту дурацкую бумажку с требованиями к аккредитации.

В раздевалке я стянула белый халат. Бросила на скамейку. Посмотрела на него — на вышитую надпись «Ковалёва П.А.», которую я заказывала с такой гордостью.

— Дура, — прошептала я себе. — Какая же ты дура.

Я долго сидела в раздевалке, глядя в одну точку. Телефон молчал — мама не звонила, Варя, наверное, спала. Мир существовал без меня.

Когда я вышла на улицу, уже вечерело. Я шла, не разбирая дороги, просто ставила ноги и шла. В голове крутилось одно: «Я не справилась. Я отупела в этом декрете. Три года — и я забыла всё. Я не врач. Я никто».

Я свернула во двор. Уже стемнело, горели фонари. Дом был уже рядом, я видела свет в окнах. Мама, наверное, ужин греет. Спросит: «Как дела?» А я что скажу? «Меня отстранили, мама. Я все забыла».

Я подошла к подъезду. И тут из темноты вылетела мама.

Растрепанная, красная, заплаканная. В домашнем халате, поверх которого накинут пуховик. Она бежала ко мне, спотыкаясь, задыхаясь.

— Полина! — закричала она еще издалека. — Полина!

Сердце

— Мама? Что? Что случилось? Варя? Варя где?

Мама схватила меня за руки — холодные, дрожащие. Её лицо было мокрым от слез.

— Он её забрал! — выкрикнула она. — Вареньку! Он пришёл и забрал! Я не знала. Я его молила. Просто унес!

Я перестала дышать.

— Кто? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Её отец! — мама почти выла. — Твой муж! Дима! Он пришёл и сказал, что он отец, что имеет право, что ты не имеешь права...

Земля ушла из-под ног.

Я прислонилась к стене подъезда. Мир поплыл перед глазами — дома, фонари, мамино заплаканное лицо — всё смешалось в одно серое пятно.

— Как? — прошептала я. — Как он мог? Куда?

— А он сказал, что он отец, — всхлипывала мама. — Что не лишён прав. Что имеет право забирать своего ребёнка.

Я закрыла глаза.

Дима. Он забрал Варю. Что же теперь делать?

— Тихо, мама, — сказала я, хотя голос предательски дрожал. — Тихо. Я сейчас.

Я достала телефон. Руки тряслись так, что я едва попала по экрану. Нашла номер Димы. Нажала вызов.

Гудки, казалось, тянулись вечность, словно издеваясь.

Наконец, в трубке щелкнуло.

— Алло? — его голос был спокойным, будничным. Как будто ничего не случилось.

Глава 23

Я услышала в трубке голос мужа и аж внутри все перевернулось.

— Ты где? — спросила я, не здороваясь. Голос не дрожал. Я не доставила бы ему этого удовольствия.

— Я забрал дочь, — сказал он. — Погуляем с ней, пообщаемся. Ты же не против? Я имею на это полное право.

— Ты не имеешь права забирать её без моего согласия. Ты не предупредил. Не позвонил. Маму перепугал!

— А ты не отвечала на звонки, — парировал он. — Пришлось действовать напрямую.

— Где ты?! — я уже не могла сдерживаться. — Я спрашиваю — где моя дочь?!

— Не бузи, — спокойно сказал он. — Она спит, только что уснула. Мы дома. Что за кипиш? Я же отец ее, она в безопасности.

— Ты — чудовище, — прошипела я. — Ты не имел права так поступать!

— Имел, — он повысил голос. — И буду иметь. Пока ты не докажешь обратное. А ты, Полина, пока ничего не доказала и доказательства твои пшик! Приходи завтра. Поговорим.

Он сбросил звонок.

Я стояла посреди двора, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Мама плакала рядом.

— Полина, что делать? — спросила мама. — Полина!

Я подняла голову. Посмотрела на небо — черное, беззвездное. На окна маминой квартиры, где горел свет. На маму — беспомощную, старенькую, перепуганную.

— Не знаю, — ответила я. И впервые за долгое время — я правда не знала.

Я обняла ее, успокаивая.

— Ладно тебе, будет. Он ведь правда отец, хоть и подонок. Все хорошо будет, — я говорила, вот только в свои слова не верила.

А еще я понимала, что тревожность не даст мне уснуть.

Я посмотрела на маму — на её растрёпанные волосы, на съехавший набок пуховик, на один тапок, на второй сапог. Она выбежала, даже одеться нормально не успела. Так испугалась.

— Так, мам, давай домой. Еще не хватало простыть. Ты посмотри на ноги свои.

Она лишь рукой махнула, но напряжение немного спало.

— Поеду к нему, — сказала я. — Сейчас.

— Я с тобой!

— Нет, — я покачала головой. — Ты останешься дома. Если он увидит тебя — начнётся очередной скандал на публику. А мне нужно забрать Варю. Спокойно. Чтобы еще сильнее ребенка не пугать.

— Спокойно? — мама всплеснула руками. — Как спокойно, Полина? Он забрал ребёнка без спроса! Ты бы его видела! Пер как танк!

— Я знаю, — я взяла её за руки. — Знаю, мама. Но если я приеду скандалить — он не отдаст. Он только этого и ждёт. Он хочет доказать, что я неадекватная. Что я не способна заботиться о дочери.

Мама смотрела на меня, и в её глазах загоралось что-то — понимание, страх, надежда.

— Ты справишься? — спросила она тихо.

— Должна, — пожала я плечами.

Я поднялась в квартиру. Переоделась — джинсы, свитер, кроссовки. Волосы собрала в хвост, чтобы не мешали. Взяла ключи, телефон, пауэрбанк на всякий случай. Посмотрела в зеркало — бледная, с синяками под глазами, губы сжаты в тонкую линию. Но глаза — живые. Злые. Настроенные решительно.

— Я вернусь, — сказала маме. — С Варей.

— Господи, храни тебя, — прошептала мама и перекрестила меня в спину.

Я вышла.

Дорога до Диминой квартиры заняла полчаса. Я ехала и думала, что ему скажу. О том, как буду действовать. О том, что не имею права сорваться. Не имею права показать слабость.

Он ждёт этого. Он хочет, чтобы я билась в истерике. Чтобы кричала, плакала, угрожала. Тогда он сможет сказать: "Видите? Она неадекватная. Ребёнку опасно с ней".

Ни за что не доставлю ему этого удовольствия.

Я поднялась на третий этаж. У двери остановилась, перевела дыхание. Сердце отчаянно колотилось, но я заставила себя успокоиться. Вдох — выдох. Вдох — выдох.

Позвонила.

Дверь открылась почти сразу — будто он ждал у порога. Дима стоял в домашней футболке и спортивных штанах, расслабленный, с лёгкой улыбкой на лице. Но глаза — настороженные.

Я тяжело вздохнула. Ну что за цирк?

— Я за ребенком.

— Полина, — сказал он, — заходи. Я знал, что ты приедешь.

Я вошла. И с первого шага поняла — здесь что-то не так.

В прихожей пованивало. Я поморщилась, взгляд пробежался по полкам. Обувь разбросана… Виден был стол на кухне, на нем лежала коробка из-под пиццы и чашки с засохшими чайными разводами, тарелки с остатками еды, вилки, ложки.

Квартира выглядела чужой, запущенной.

Заглянула в зал — на журнальном столике пустые бутылки из-под пива, пепельница, полная окурков. В углу валяется мужская рубашка — мятая, будто её скомкали и бросили прямо на пол.

Я усмехнулась про себя. Без служанки, видимо, бедолажке туго. Без той, кто стирала, готовила, убирала, вот только это не ценилось. Без той, кто создавала уют. Теперь он живёт в свинарнике и, кажется, даже не замечает этого.

— Где Варя? — спросила я, стараясь не показывать отвращения.

— Спит, — он кивнул в сторону комнаты. — Уложил час назад. Устала, бедная. Плакала сначала, просилась к маме, но я её успокоил.

У меня внутри всё перевернулось. Она плакала. Она звала меня. А я была на работе, воевала с ветряными мельницами.

— Я её забираю, — сказала я, делая шаг в сторону комнаты.

— Нет, — Дима перегородил дорогу.

Я остановилась. Посмотрела ему в глаза.

— Что значит — нет?

— То и значит, — он скрестил руки на груди. — Она спит. Я её не разбужу. Ты

— Ты не имеешь права так поступать! — голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Ты не предупредил, не спросил. Ты просто пришёл и забрал ребёнка. Маму перепугал.

— Я отец, — спокойно сказал он. — Я имею право.

— Ты не живёшь с нами. Ты не участвуешь в её жизни. Ты приходишь только когда тебе удобно, и еще с криками и скандалами. Ты не имеешь права забирать её без моего согласия!

Он усмехнулся.

— А ты — имеешь право на нее? Ты не работаешь. Ты не прошла аккредитацию. У тебя нет жилья. Ты живёшь у мамы. У тебя нет ничего, Полина. Ты сама никто.

Я замерла. Откуда он знает? Откуда?

— Твоя коллега, — ответил он на мой невысказанный вопрос. — Та, которую взяли на твоё место. Она мне рассказала. Мы случайно встретились… в кафе. — он зубоскалил и наслаждался моей растерянностью.

Катя. Конечно, Катя. Такая милая, такая безобидная. А она уже успела и запись в карту подделать, и Диме нашептать. Сучка…

— Пусть даже так, но это все временно, — я выпрямилась. — Но это не даёт тебе права забирать Варю.

— Даёт, — он шагнул ко мне. — У меня есть деньги. Есть квартира. Есть работа. Я могу обеспечить ребёнка. А ты?

— Какой тебе ребенок, Дима? Опомнись! Ты себя то обслужить не можешь. Всю квартиру засрал!

Он набычился.

— Не успел прибраться, не ждал гостей.

— Я здесь не гость. Это моя квартира и жить мы с Варей будем здесь. Почему ты до сих пор не собрал вещи?

Глава 24

Я стояла на пороге собственной квартиры, а муж, без пяти минут бывший, в этом я уже не сомневалась, преграждал мне дорогу к моему ребенку.

— Ах, это твоя квартира? — заорал он, размахивая руками. — С чего это вдруг? Ты сидела в декрете три года, ничего не зарабатывала, а ипотеку я выплачивал! Я закрывал! Я тащил эту семью на своем горбу, пока ты… ты…

— Что я? — я не отступила. — Эту семью? Чудесно! Мне тебе в ножки поклониться? Или спасибо сказать, что дозволил тебе ребёнка родить? Сидела с ним ночами, пока ты шлялся неизвестно где? Стирала, готовила, убирала, создавала тебе уют, чтобы ты возвращался в чистый дом? Блинки-варенки, пироги, борщи. А вот это ты видел, — я ткнула ему в лицо кукишем.

Он отмахнулся от моей руки.

— Я платил за всё! — он уже не кричал — он ревел. — Квартира моя! Машина моя! Всё моё!

— Да что ты говоришь, — я усмехнулась, скрестив руки на груди. — А ну, почитай тогда законы, Дима. Всё, что нажито в браке — об-ще-е. Ипотека, даже если ты платил из своего кармана — тоже общая. Половина этой квартиры — моя. По закону. Очень скоро ты в этом убедишься. И ребенка отдадут мне. Суд всегда принимает сторону матери. А вот если будет доказано, что отец неадекватен, то ваше общение будет ограничено. Дай повод, и уж я расстараюсь, но этого добьюсь!

Он замер. Глаза бешено бегали по моему спокойному лицу. Он не привык, что я отвечаю, да еще и ставлю его на место. Не привык, что я не боюсь. Не привык, что я знаю свои права.

— И знаешь что, — я сделала ещё шаг вперёд, почти вплотную. — Я не собираюсь ютиться у мамы, она пожилая, больная женщина, пока ты прохлаждаешься в трёшке и водишь сюда Алинку на хую катать. И думаю, в суде это тоже оценят. Мать с ребёнком в стеснённых условиях, отец — в просторной квартире один. Как думаешь, чью сторону примут?

Он молчал. Дышал тяжело, с хрипом. Кулаки сжаты, челюсти стиснуты.

— Прекрати этот цирк! Прекрати… — он почти рычал.

Его лицо было перекошено злобой, он понял, что был неправ, а правда ему ох как не нравилась.

— Что? Жену с ребенком на улицу вышвырнул, и гером себя вообразил?

— Я вас не вышвыривал! Ты сама свалила!

— Да? А я что-то такого не помню. Но ты, получается, не оставляешь мне выбора. Предлагаешь собственными усилиями, мне ходить на нашуобщуюработу, — продолжала я, не давая ему опомниться, — и всем там рассказывать, какой у меня муж деспот и тиран! Вышвырнул нас с маленьким ребёнком на улицу без копейки денег и без жилья? А, погоди! — я сделала театральную паузу. — Ведь так оно и есть!

— Ты не посмеешь! — взревел он.

— Какая прекрасная идея. Спасибо, что подсказал.

— Да ты совсем… — Он схватил меня за запястья, самого аж трясло.

Мне было очень страшно и стоило неимоверных усилий, чтобы сохранять бетонную маску мнимого спокойствия. Я даже щеку изнутри закусила.

Он трясся от ярости, но я видела — это уже не уверенность. Это страх. Он понял, что я не шучу. Что я действительно могу это сделать. И что его репутация — та самая, которую он так бережёт — полетит к чертям.

— Руки свои убрал, — я сказала это тихо, уже без крика, глядя ему в глаза. И это, как ни странно подействовало, подействовало лучше любой истерики. Он замолчал, открыл рот, закрыл. — Поубавь свой пыл. Варю разбудишь.

И он словно сдулся, его руки разжались и опустились, он отвел взгляд.

Я сдержанно, рвано выдохнула. Первый раунд я выстояла…

Я повернулась и пошла в спальню на негнущихся ногах — ту, где когда-то просыпалась в его объятиях, где мы строили планы, где я верила, что любовь бывает раз и навсегда.

— Я помогу тебе собратьтвоивещи. Раз уж ты не в состоянии сделать это сам. — бросила я через плечо.

Я открыла шкаф. Достала его рубашки, которые висели ровными рядами, одна к одной. Конечно, это же я с любовью гладила каждую, развешивала, следила, чтобы ни одной складки. Дура. Какая же я была дура.

— Что ты делаешь? — он стоял в дверях, растерянный, злой, беспомощный.

— Помогаю тебе, — я сняла первую рубашку с вешалки, сложила, бросила на кровать. — Собирайся. Завтра тебя здесь быть не должно.

— Ты не выгонишь меня из собственной квартиры!

— А я и не выгоняю, — я сняла следующую рубашку. — Я помогаю тебе собрать вещи, чтобы ты временно переехал в другое место. Пока мы не решим вопрос с недвижимостью через суд. Или ты хочешь, чтобы я подала на раздел имущества и алименты одновременно? Будет весело, Дим. Поверь мне, я найму хорошего адвоката. Найду деньги. Займу, влезу в долги, но найду, поверь. У всех сотрудников на работе буду в долг ходить просить. Кто-нибудь

Он молчал, злость рокотала в нем, его желваки ходили, ноздри раздувались. Смотрел, как я собираю его вещи, как аккуратно складываю в стопку на кровати. Я чувствовала как он взглядом прожигает во мне дыру.

— Ты не посмеешь, — повторил он, но голос уже сел, надломился.

— Ты меня плохо знаешь, — я посмотрела на него через плечо. — Я посмею. Я посмею всё. Ради дочери — всё. Я уже не та Полина, которая сидела дома и боялась тебя потерять. Я потеряла тебя. И ничего страшного не случилось. Мир не рухнул. Я стою на своих ногах. Покачиваюсь, но стою.

Я сняла с вешалки последнюю рубашку. Сложила. Положила на стопку.

— Завтра, — сказала я. — Чтобы ты нашёл себе новое жильё. Я не знаю где — у Аленки, у друзей, в гостинице. Мне плевать. Хоть на помойке. Но здесь тебя быть не должно. Хватит.

— А если я не уйду?

Я подошла к нему вплотную. Посмотрела снизу вверх — в его злые, растерянные глаза.

— Тогда я подам заявление в полицию, что ты меня избиваешь, — спокойно сказала я. — И угрожаешь ребёнку. Наставлю себе синяков, это несложно, кожа у меня нежная. И на работу к тебе отнесу. И у меня найдутся свидетели. Мама, соседи, Лена. Хочешь, чтобы вся клиника узнала,какой ты на самом деле?

Он шагнул назад. Будто я ударила его. Будто я была не хрупкая женщина, а стена, которая двигалась на него.

— Ты чудовище, — прошептал он.

— Это ты чудовище, — ответила я. — Я просто защищаю своего ребёнка.

Глава 25

Он вышел из спальни. Я слышала, как он прошел на кухню, как открыл холодильник, как звякнула бутылка. Пьёт. Конечно, пьёт. С горя. Или с радости. Какая разница.

Я посмотрела на стопку его вещей на кровати. Взяла сумку, начала складывать. Аккуратно, методично, без злости. Просто делала дело. Просто занять хоть чем-то руки.

Когда сумка наполнилась, я вынесла её в прихожую. Поставила у двери.

— Твои вещи, — сказала я, глядя на него — на кухне, с бутылкой на столе, опухшего, жалкого, чужого.

Он ничего не ответил. Только кивнул.

Каких же трудов мне это стоило — эта каменная маска. Каких усилий — говорить спокойно, когда внутри всё кипело. Когда хотелось заорать, разрыдаться, броситься на него с кулаками, расцарапать его самодовольную рожу.

Но я держалась.

Ради Вари. Ради себя. Ради того будущего, которое я строила — по кирпичикам, по кусочкам, из руин.

Ушла в ванную. Мне тоже нужно было сделать ревизию своих вещей. Собиралась-то я впопыхах. И непонятно уйдет он завтра или встанет в позу. Нужно было быть готовой к любой развязке.

— Справимся, — прошептала я себе. — Я справлюсь.

Я легла спать в спальне, закрывшись на замочек дверь. Хлипкий, ни от чего не защищающий, но дарящий мнимую преграду между мной и этим человеком-оборотнем, который спал в соседней комнате.

Еще и подперла дверь стулом. Для надежности. Так, чтобы он упал с грохотом, если «некоторые» вдруг ночью решат, что хотят попасть ко мне в спальню.

Я догадывалась, что после активных возлияний его может потянуть на «потрындеть за жизнь».

Увольте!

За Варю не беспокоилась. Дочка обычно спала крепко. Разве что я ее иногда будила в туалет, но это при условии, если много морса набуздырится. Здесь же папа ее разносолами явно не баловал.

Спала я плохо.

Просыпалась от каждого шороха. То казалось, что Варя плачет — подскакивала, прислушивалась, вслушивалась в тишину. Тишина аж давила. Ложилась обратно.

То слышала шаги в коридоре — замирала, сжималась в комок, считала удары сердца. Шаги стихали. Снова тишина.

Под утро я провалилась в тяжёлое забытьё — без снов, без мыслей, просто чёрная яма, в которую я упала от усталости.

Но забытье длилось недолго. Устала лежать. Встала ни свет ни заря.

За окном ещё было серо, фонари не погасли, город спал. Я оделась, на цыпочках прошла мимо Диминой двери — оттуда доносилось ровное, тяжелое дыхание. Спит. Хорошо. Меньше проблем.

На кухне я огляделась и провела ревизию.

Грязную посуду брезгливо собрала и сложила в посудомойку. Вот же свинья! Даже кнопку нажать лень. Распахнула форточку, проветрить.

Пустой холодильник встретил меня голодным урчанием мотора. Я открыла дверцу — внутри было тоскливо и сиротливо. Несколько яиц в лотке, остатки молока на дне бутылки, засушенный кусок сыра, который никто не удосужился завернуть в пленку. И больше ничего. Ни овощей, ни мяса, ни хлеба. Пустота.

Зато на нижней полке раздолье. Банки с соленьями — огурцы, помидоры, что-то ещё. Немытые. С остатками рассола, в котором уже завелись какие-то «водоросли». Конечно. Закусывал поди — а помыть «попа вава». Жене, видимо, оставил. Вот только не учел, что жены у него больше нет.

— Хрен ты угадал, — прошептала я зло и захлопнула дверцу.

Я нашла сковородку — её тоже пришлось мыть, слой пригоревшего масла отдваивался с трудом. Быстренько сделала омлетик. Ровно на две порции — себе и Вареньке. Ему — ни кусочка. Много чести.

Завтрак был почти готов, когда в прихожей раздался звонок в дверь.

Так рано?

Я выключила плиту, вытерла руки о полотенце. В коридор выходила уже с чугунной решимостью в глазах — кто бы это ни был, я не собиралась прятаться.

В коридоре столкнулась с Димой.

Он выполз из спальни заспанный, помятый, в мятой футболке и семейниках. Глаза красные, щетина — видимо, ночка ему тоже далась нелегко. От него пахло перегаром.

Он смерил меня хмурым взглядом, ничего не сказал. Прошёл к двери, открыл.

И тут я услышала райский щебет, от которого меня ах перекосило.

— Димочка, приветик! — голос звонкий, сладкий, до тошноты ласковый. — А я пришла тебе с Варюшкой помочь. Вот пирожков в кулинарии купила. Свеженькие. Ты чего такой хмурый? Дай пройти!

Глава 26

Я выглянула из-за угла. На пороге стояла Алена.

В коротком пальто, которое даже на улице смотрелось вызывающе. Волосы распущены, макияж — как на обложку. В одной руке — коробка с вывеской кондитерской, в другой — огромный пакет, из которого торчали детские игрушки. Вареньке, конечно, не мне.

Она ещё не видела меня. Улыбалась Диме, сияла, щебетала.

А он стоял на пороге, перекрывая проход, и угрюмо молчал. Потому что не знал, что сказать. Потому что я — здесь. Потому что он не ожидал, что она припрётся в такую рань.

Я вышла из-за угла.

— Ого, — сказала я громко, будто очень удивилась. — Какие

Алена замерла. Коробка с пирожками чуть не выпала из рук. Её лицо — ещё секунду назад сияющее — стало сначала белым, потом красным, потом раздосадованным.

— Полина? — она моргнула. — Ты… ты здесь?

— Это моя квартира. Представь себе, — парировала я, скрестив руки на груди. — А вот ты зачем сюда пришла, Алена? Решила проведать любовника? Или на детскую площадку собралась, с Варюшкой нянчиться? С каких это пор в няньки заделалась? Раньше не особо ты любила «все это детское». Говорила, не твое.

Она сжала коробку так, что ту перекосило.

— Я пришла помочь. Дима сказал, что Варя у него, я подумала…

— Ты подумала? — я усмехнулась. — Ты умеешь думать? Вот так новость!

Дима стоял между нами, как между двумя огнями. Переводил взгляд с меня на неё и обратно. Его лицо было растерянным. Он не знал, что сказать, как предотвратить перепалку.

— Алена, — начал он, — может, не сейчас…

— А когда, Дима? — я шагнула вперёд. — Когда вам удобно будет? Когда она приползёт в мой дом, в котором я живу, ядовитой гадюкой, и начнёт притворяться заботливой тётей для моей дочери? Не дождётесь.

Алена наконец взяла себя в руки. Выпрямилась, подняла подбородок. Глаза сузились.

— Дима! — она повысила голос. — Ты позволишь ей так со мной разговаривать?

Она побледнела. Посмотрела на Диму — тот молчал, опустив глаза.

Я медленно выдохнула. Посчитала до трёх. Хотелось рассмеяться истерично. Но было горько.

— А ты позволяешь себе, после всего что натворила, приходить в мой дом? — я не дала ему ответить. — В дом, где живёт моя дочь? Где я живу? Какое ты имеешь право переступать порог этой квартиры?

— Я пришла помочь! — она уже почти кричала.

— Помочь? — я рассмеялась, но смех получился каркающим. — Чем помочь? Уложить моего мужа в постель? Ты уже помогла. Два года помогала. Хватит!

Она стояла, открыв рот. Коробка дрожала в её руках.

— Ну что, Полина? — прошипела она. — Добилась своего?

— Я? Добилась? Ты серьезно? Представь, не мечтала я потерять семью, мужа, да еще и сестру. Тебе же видимо всегда было дело только до себя. Эгоистичная, подлая, лживая змея! — я шагнула к ней.

— Ты… Ты его пилишь, ты его выгоняешь, ты не даешь ему видеть дочь!

— Я не даю? — я не верила своим ушам. — Алена, ты слышишь себя? Он пришел без предупреждения, ночью, забрал ребенка даже не предупредив! Мать чуть до инфаркта не довел!

— Ты злая, — она ткнула в меня пальцем. — Ты всегда была злой. Ты не умеешь прощать, не умеешь любить, не умеешь быть женой!

— Это я не умею быть женой? — все во мне клокотало. То самое — черное, тяжелое, что поднималось откуда-то из живота и толкало в грудь. — Ты что ли образец? Это не я трахалась с мужем своей сестры! Это не я два года врала, притворялась, улыбалась в лицо, называла себя любящей сестрой!

— А что мне оставалось? — закричала Алена. — Ты всегда была лучше! Всегда! Умнее, красивее, успешнее! А я… я была тенью! Ты забрала себе всё — и мамину любовь, и карьеру, и даже его!

Она махнула рукой в сторону Димы. Тот стоял у стены, бледный как мел, и не вмешивался.

— Я не забирала, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Он сам выбрал меня. Ты выбрала свою жизнь. Я не виновата, что тебе не хватило ума и таланта. И кроме как ноги перед чужими мужьями раздвигать, больше ты ничему не научилась!

— Да пошла ты! — она шагнула ко мне.

Она толкнула меня в плечо. Не сильно, скорее демонстративно, но меня это задело. Словно прорвало плотину.

— Это ты пошла! — я толкнула ее в ответ, выталкивая за порог квартиры.

Алена вцепилась мне в предплечье, я — ей в ворот пальто. Мы сцепились, как в детстве, когда не могли поделить куклу. Но сейчас мы были две взрослые женщины. И ставки были выше.

— Тварь! — шипела Алена.

— Лживая сука! — отвечала я.

— Ненавижу тебя!

— Чтоб ты сдохла!

Мы кружили по коридору, сцепившись, как клубок змей. Я почувствовала на губах соленый привкус — то ли кровь, то ли слезы. А где-то в глубине квартиры заплакала Варя. Она проснулась от крика.

— Хватит! — Дима схватил нас за плечи и резко раздернул в разные стороны. Меня отбросило к стене, Алену — к вешалке. Та с грохотом упала, посыпались куртки, зонты, шапки. — Хватит! Вы что, с ума сошли? Обе!

Он стоял между нами, тяжело дыша, сжав кулаки. Глаза бешеные, волосы растрепаны, на щеке — свежая царапина.

Глава 27

— Ты, — он ткнул в Алену, — успокойся. А ты, — он повернулся ко мне, — не провоцируй.

— Я провоцирую? — я вытерла разбитую губу тыльной стороной ладони. На пальцах осталась кровь — значит, рассекла, когда она меня зацепила. — Она пришла в мой дом! В мой дом, Дима! Ты понимаешь или нет?

— Это наш дом. И пришла она ко мне и Варе, — устало повторил он, и в голосе его было что-то такое, от чего у меня мороз пошел по коже. — Всю жизнь вы делили. Игрушки, родителей, меня. И никогда не могли поделить по-человечески.

Я замерла.

Что он сказал?

«Всю жизнь делили меня»?

Я смотрела на него, пытаясь понять. Он выглядел спокойным — слишком спокойным. Как будто сказал что-то обыденное, само собой разумеющееся. Как будто не он только что перечеркнул семь лет моего брака одной фразой.

Но Алена его не слушала. Она кричала, размахивала руками, плевалась оскорблениями.

— Это ты виноват! — орала она, наступая на него. — Ты! Если бы ты тогда, перед свадьбой, выбрал меня! Если бы не струсил! Если бы не боялся мамочки и ее одобрения!

— Алена, прекрати…

— Не смей меня останавливать! — она уже почти плакала, но продолжала кричать, срывая голос. — Ты обещал мне! Ты говорил, что разберешься! Что скажешь ей правду! А ты вместо этого женился! Ты сволочь, понял? Я молодая дура была! Послушала тебя! Сделала вид, что между нами ничего не было!

Она замолчала. Всхлипнула. А потом вдруг заплакала — тихо, по-бабьи, опустив плечи, уронив голову. Из грозной, орущей фурии она превратилась в маленькую, жалкую, потерянную женщину.

— Я ведь люблю тебя и всегда тебя любила, — сказала она, глядя на Диму сквозь слезы. — Любила. Всегда. Еще до вашей свадьбы.

Я шокировано прикрыла рот рукой.

Дима молчал. Дышал тяжело, с хрипом. Его лицо было серым.

— Ну что я мог поделать? — сказал он — и в голосе его было столько усталости, что я вдруг осознала: он

Комната закачалась.

Я не поняла сначала, что это со мной — то ли давление скакнуло, то ли земля ушла из-под ног. Я зашарила рукой по стене, вцепилась пальцами в холодный косяк, чувствуя, как мир плывет и все расплывается перед глазами.

Что он сказал?

Всегда?

Обеих?

— Что? — выдохнула я. Это было даже не слово — просто звук, хриплый, больной.

— Что? — переспросила Алена сквозь слезы. Она перестала плакать, замерла, глядя на него расширенными глазами.

Он смотрел в пол. Плечи опущены, руки висят плетьми, пальцы чуть подрагивают. Он казался маленьким и жалким — этот огромный мужик, который еще вчера кричал, угрожал, требовал. Сейчас он был просто тенью себя.

— Всегда? — я не узнала свой голос. Он был чужим, тонким, срывающимся, — ВСЕГДА? И до свадьбы?

Он не ответил.

Молчал. Смотрел в пол. Даже не поднял головы.

— Дима, — я шагнула к нему, — Я тебя спрашиваю. И до свадьбы? Когда мы только встречались? Когда ты сделал мне предложение? Когда мы выбирали кольца и платье, и гостей приглашали? Ты уже был с ней? Ты уже спал с моей сестрой?

— Полина, — начал он, поднимая руку, будто хотел меня остановить, но я не дала.

— Отвечай! — закричала я. Так громко, что звон пошел по ушам. В глубине квартиры снова заплакала Варя — проснулась от шума, но я не могла остановиться. — Отвечай, пока я не сошла с ума!

Он поднял глаза. В них была тоска. Бесконечная, выматывающая тоска. Такая, какая бывает у людей, которые смотрят в окно тюремной камеры и понимают, что выхода нет.

— Мы… это началось за полгода до свадьбы, — сказал он еле слышно. — Я не хотел. Но вы такие похожие… такие разные… я запутался.

За полгода до свадьбы.

Я перестала дышать.

Полгода. Полгода до того дня, как я надела белое платье и сказала «да». Полгода до того, как я была самой счастливой на свете. Полгода до той сцены в спальне, которую я приняла за случайность.

А он уже был с ней. Он уже ее трогал. Целовал. Спал.

— За полгода? — прошептала Алена. Ее лицо было бледнее бумаги, губы тряслись, в глазах — шок. — Ты сказал мне, что любишь меня, когда вы уже объявили о помолвке! Ты сказал, что это я — твое счастье. Что с ней ты для дела! Что разведешься!

— Я врал, — сказал он, и голос его сломался. — Вам обеим врал. Себе врал. Я не знал, что делать. Я не мог выбрать. Вы обе были… такими… Я хотел вас обеих.

Я прислонилась к стене. Полгода до свадьбы. Полгода. Я плакала от счастья, когда он сделал предложение. А он в это время… он… с ней… с моей сестрой…

— Ты спал с ней до нашей свадьбы? — спросила я. Голос звучал ровно, но внутри все рушилось, перемалывалось в пыль. — Ты уже был в ее постели, когда называл меня невестой?

Он молчал.

— Ты спал с ней в моей квартире? В нашей будущей спальне? На кровати, которую мы вместе выбирали?

— Полина, это было давно…

— Сколько раз? — я закричала, не узнавая себя. — Сколько раз ты трахал мою сестру до того, как надел мне кольцо на палец?

— Не считал, — буркнул он, отводя глаза.

— Не считал! — я засмеялась, но смех вышел истеричным, лающим, страшным. — Он не считал! Ты понимаешь, Алена? Он не считал! Для него это был просто спорт! Развлечение!

Алена стояла, глядя на него. В ее глазах горело пламя. Надежды? Презрения? Осознания? Я не понимала.

— Ты чудовище, — сказала я. — Ты не человек. Ты самая большая ошибка в моей жизни.

— Я знаю, — он не спорил. Стоял, смотрел в пол, и даже не пытался оправдаться. Это было хуже, чем если бы он врал. Гораздо хуже.

— Ну а я? — Алена бросилась к нему, вцепилась в его футболку, трясла изо всех сил. Он даже не шелохнулся. — А я? Что я тебе? Игрушка? Развлечение? Запасной аэродром?

— Алена, не надо…

— Молчи! — она оттолкнула его. Он пошатнулся, но устоял. — Я из-за тебя сестру потеряла! Из-за тебя! Ради тебя я пошла на предательство! Ради тебя я стала чудовищем в глазах мамы! А ты… ты всегда любил нас обеих? Мне врал?

— Я правда люблю вас обеих. По разному… — повторил он. И в этом повторении было что-то механическое, заученное. Мантра, которой он успокаивал сам себя.

Я смотрела на них — на его растерянное, осунувшееся лицо, на ее искаженное ненавистью и болью, на его дрожащие руки и ее трясущиеся плечи. И чувствовала только одно — пустоту.

Черную, бездонную, высасывающую все силы.

Он спал с ней до свадьбы. Он врал мне все семь лет брака. Каждый поцелуй, каждое «я тебя люблю», каждое прикосновение — все было ложью. С самого начала. С первого дня.

— Убирайтесь, — сказала я. — Оба. Вон из моей жизни. Навсегда.

— Полина, — он шагнул ко мне, протянул руку, и я отшатнулась.

— Не подходи! — я выставила руку вперед, защищаясь. — Не смей ко мне прикасаться. Никогда. Ты слышал? Никогда. Ты умер для меня. Оба вы умерли.

— Полина, мы можем поговорить спокойно…

— Вон! — закричала я. — Вон оба! И чтобы я больше никогда вас не видела. Ни тебя, ни тебя. Если ты еще раз приблизишься к моей дочери, я заявлю в полицию. Если ты еще раз позвонишь или напишешь — я подам на лишение родительских прав. Ты меня понял?

Он стоял, поджав губы. Наверное, не ожидал. Думал, я сломаюсь? Думал, я буду плакать, умолять, просить? Нет. Слез не осталось. Всё выжжено.

Алена смотрела на меня. На Диму. Снова на меня. В ее глазах была такая боль, что мне почти стало ее жаль. Почти.

— Ты права, — сказала она вдруг. Голос сел, слова выходили с хрипом. — Тебе он не нужен. Зато нужен мне. Я буду ждать тебя дома, Дима. Я всегда буду ждать тебя…

Она развернулась и вышла. Не оглянулась, не замедлила шаг. Только дверь подъезда громыхнула внизу, и я услышала, как она побежала по лестнице вниз.

Дима стоял посреди прихожей, молчал какое-то время.

— Я сейчас соберу вещи, — сказал он. — И уйду.

— Уходи, — повторила я.

Я не смотрела, что он собирает. Прошла в спальню, закрыла дверь. Прислонилась спиной к холодной деревянной створке. Закрыла глаза.

Сердце колотилось где-то в горле. В ушах звенело. На губах — привкус крови и соли.

Он спал с ней до свадьбы.

Мы выбирали платье, а он

За полгода до свадьбы.

Мне захотелось выть. В голос, по-звериному, так, чтобы стены дрогнули. Но внутри было пусто.

Из коридора доносились звуки — он ходил туда-сюда, открывал шкафы, складывал вещи в сумки. Я слышала, как дважды что-то упало, как он выругался, тихо, сквозь зубы.

Потом щелкнул замок входной двери. Потом — тишина.

Он ушел.

Я сползла по двери на пол, обхватила колени руками.

Вспомнила нашу свадьбу. Как он смотрел на меня. Как говорил: «Ты — моя жизнь». Как целовал — в губы, в лоб, в руки. А за час до этого, может быть, целовал ее. Сжимал в объятиях. Шептал те же слова.

Я закрыла лицо ладонями.

Тихо заплакала. Слезы все же потекли горячими ручьями, капали на колени, на руки, на пол. Я не вытирала их. Пусть. Пусть вытекут все, до последней капли.

В дверь постучали — тихо, робко.

— Мама, — это была Варя. Она проснулась, выбралась из своей кроватки и теперь стояла за дверью. — Мама?

Я поднялась. Вытерла лицо дрожащими руками. Сделала глубокий вдох. Открыла.

Варя стояла на пороге — маленькая, растерянная, в пижамке с единорогами, с растрепанными косичками.

— Мама, а где папа?

— Папа ушел, — я присела, обняла ее, прижала к себе. — Папа больше не будет жить с нами.

— Гулять? — спросила она, и в ее детском вопросе было столько серьезности, что я не выдержала — усмехнулась сквозь слезы.

— Да, солнышко. Такой большой, а все никак не нагуляется.

Она помолчала секунду, потом обняла меня за шею, прижалась щекой к щеке.

— Мама, — прошептала она. — я тоже хочу гулять.

Я закрыла глаза. Вдохнула запах ее волос — детский шампунь, молоко, что-то теплое, родное.

Моя дочь. Моя девочка. Единственное, что осталось у меня настоящего.

— Всё хорошо, малышка, — сказала я. — Всё будет хорошо.

Я не знала, будет ли. Но ради нее я сделаю всё, чтобы это было правдой.

Глава 28

Мы сидели на кухне. Варя уплетала омлет, довольно кряхтела, макала кусочки в кетчуп, размазывая его по тарелке, болтала ногами. А я смотрела на нее и не видела. Перед глазами стояло другое — Алена на пороге, ее перекошенное лицо, ее крик: «Ты мне всю жизнь испортила!»

Она произнесла это, будто не она спала с моим мужем, а наоборот. Будто не она врала мне в лицо, обнимала, называла «сестренка», а сама…

Я сжала кружку так, что пальцы побелели. До сих пор не верилось…

Он спал с ней еще до нашей свадьбы. Полгода до того, как я надела белое платье. Полгода до того, как я шла к алтарю с дурацкой улыбкой, думая, что он — моя судьба. Каждое свидание, каждый поцелуй, каждое «я тебя люблю» — он все время врал. Всё было ложью. С самого начала.

— Мама, — Варя дернула меня за рукав. — Мама, смотри.

Я моргнула, возвращаясь в реальность. Дочка показывала пальчиком на кусок омлета, который упал на стол.

— Ам-ам упал, — сказала она серьезно. — Плачет.

— Давай его спасем, — я подняла кусочек, положила ей в тарелку. Варя довольно кивнула, поковыряла вилкой и снова уткнулась в еду.

Я снова провалилась.

«Всегда любил вас обеих» — говорил он.

Всегда.

До свадьбы. Во время свадьбы. После. Все семь лет, пока я жила с ним, варила борщи, растила его дочь, драила квартиру, стирала и наглаживала его одежду… пока я слепо верила. А она — она была на десерт. На сладкое. Для остроты ощущений.

И как они не боялись? Как встречались у меня за спиной, переглядывались за моим же столом, при мне! Может быть даже, трогали друг друга, когда я выходила?

Меня затошнило.

— Мама, пить, — Варя протянула кружку. — Пить дай.

Я налила воды, подала. Варя отхлебнула, причмокнула, поставила кружку.

— Мама молодец, — сказала она. Хвалила меня. А я даже не могла улыбнуться своей малышке. Меня трясло.

Телефон завибрировал. Лена.

— Привет, — ответила я, устало растирая лицо и отходя к окну.

— Я с утра в больнице, — голос у подруги был хриплый, усталый. — У нас терапевтический завал. Давление прыгает у всех, кто пришел, кто приполз. Диспансеризация проклятая, полон коридор пенсов и все без очереди норовят пролезть. Вот и придуриваются. Не поймешь, действительно помирают или очередной актер.

— Тяжело? — спросила я.

— Тяжело. Сил нет. А у тебя как там? Я от нашей общей знакомой слышала — у тебя что-то стряслось. Рассказывай.

— Мама, — Варя снова дернула меня за рукав. — Мама, смотри, мика.

Она показывала на плюшевого мишку, которого притащила на кухню.

— Красивый мишка, — сказала я. — Покорми его.

Варя серьезно кивнула.

Я вернулась к телефону.

— Лен, тут такое… — я запнулась. Слова не шли. Слишком много всего навалилось.

— Ты чего? — Лена насторожилась. — Голос странный.

Я выдохнула. И рассказала. Про Алену. Про без пяти минут драку. Про то, в чем Дима признался. Про то, что он всегда любил нас обеих.

Лена молчала. Долго. В трубке слышно было только ее дыхание.

— Полина, — наконец сказала она. — Ты сейчас где?

— У мамы живу. Но сейчас на квартиру приехала.

— Варя с тобой?

— Да.

— Слушай меня, — голос у Лены стал жестким, без дураков. — Ты сильная. Я знаю. Но сейчас тебе надо не рассыпаться, а собирать себя. Начни с аккредитации. Ты же знаешь — без нее у тебя стаж прервется и придется начинать сначала. А ты врач. Лучший из нас. Я это говорю как терапевт, который видела тебя в деле.

— Я боюсь, Лен… Вдруг я и правда все забыла? — призналась я.

— А ты не бойся. Ты учись. Вспоминай. Зубри. Мне когда страшно было на экзаменах, я представляла, что я уже врач и просто проверяю свои знания. Помогало.

— Мама, — Варя подошла, обняла меня за ноги, уткнулась носом в колени. — Не плакай.

Она гладила меня по ноге своей маленькой ладошкой, и от этого жеста у меня что-то оборвалось внутри.

— Я не плачу, зайка, — я утерла слезы и присела, обняла ее. — Мама просто разговаривает.

— Баба? — Варя показала на телефон.

— С тетей Леной.

— Тетя Лена хорошая, — сказала Варя и побежала обратно к мишке.

Я поднесла телефон к уху.

— Слышала? — сказала Лена. — Ребенок умнее нас с тобой. Она права. Всё будет хорошо.

— Если я сдам аккредитацию.

— Когда ты сдашь аккредитацию. Я в тебя верю.

Я посмотрела на Варю — она укладывала

— Ладно, — сказала я. — Я займусь. Сегодня же. Узнаю, когда ближайшая, какие тесты, какие документы.

— Молодец, — Лена одобрительно хмыкнула. — А теперь извини, у меня там пациент с давлением, как он утверждает, двести двадцать, побежала я. Держись.

— Держусь, — ответила я.

Я положила телефон, подошла к Варе.

— Спит мишка? — спросила я.

— Спит, — шепотом сказала Варя и приложила палец к губам. — Ти-хо.

Я села рядом, обняла ее.

— Варь, — сказала я. — А ты веришь, что у мамы всё получится?

— Да, — кивнула она, не задумываясь. — Мама всё умеет.

Я уткнулась носом в ее волосы, вдохнула запах детского шампуня.

Дочка права. Мама всё умеет. Мама справится.

Даже если внутри всё горит. Даже если каждый вдох — через боль. Даже если предали самые близкие.

Я встала. Пошла искать документы.

Глава 29

Я сидела за кухонным столом, разложив перед собой бумаги. Свидетельство об образовании, дипломы, сертификаты, трудовая книжка. Всё это когда-то было моей гордостью. Моими достижениями. Моей жизнью.

Сейчас я смотрела на них и чувствовала только тяжесть.

Аккредитация. Так ее…

Чтобы пройти её, нужно было собрать портфолио — отчёты о профессиональной деятельности, сведения о повышении квалификации, результаты работы. У меня не было ничего за три года декрета. Только старые записи, старые знания, которые выветрились, запылились, покрылись паутиной.

Я открыла ноутбук, зашла на сайт учебного центра. Тесты. Много тестов. На знание протоколов, стандартов, дозировок, совместимости препаратов. Я попробовала пройти один — из десяти вопросов правильно ответила на четыре.

Четыре.

Я закрыла ноутбук, уткнулась лбом в стол.

— Полина, — мама заглянула на кухню, — ты чего?

— Не получается, — сказала я глухо. — Я ничего не помню. Я забыла всё. Я не врач.

— Глупости, — мама села рядом, погладила по спине. — Ты просто давно не практиковала. Вспомнишь.

— Когда? Мне нужно сдать через месяц. А я даже базовых вещей не помню. Словно вата с голове после этого декрета!

— Так! Отставить истерику. Будешь учиться. Каждый день. По чуть-чуть. Мы с Варей поможем.

Я подняла голову. Посмотрела на маму — её лицо было спокойным, уверенным. Она верила в меня. Даже когда я сама в себя не верила.

— Ладно, — выдохнула я. — Буду учиться.

Дни потекли однообразно: утро — Варя, завтрак, прогулка. День — учебники, тесты, конспекты. Вечер — снова Варя, ужин, купание, сказка на ночь. А потом снова учебники, пока глаза не слипались.

Лена звонила каждый день — проверяла, как дела, подбадривала, иногда задавала вопросы из своей терапевтической практики.

— Антибиотики при пневмонии у пожилых? — спрашивала она.

— Цефалоспорины третьего поколения, — отвечала я, вспоминая.

— А при аллергии на пенициллин?

— Макролиды.

— Молодец. Вспоминаешь.

Я действительно вспоминала. Медленно, по крупицам, но знания возвращались. Сначала с трудом, потом легче. Я снова чувствовала себя профессионалом.

Но мысль о муже не отпускала. Дима никуда не съезжал. Маме доложили соседки, которые вечно дежурили у подъезда.

Просто внаглую. Жил. Пользовался моей кухней, спал в нашей кровати, сидел на диване, который мы вместе выбирали.

Я злилась. Кипела от бешенства. Но сил воевать с ним не было. Совсем. Каждый вечер я проваливалась в учебники, зубрила дозировки, протоколы, схемы лечения. К полуночи глаза закрывались, голова раскалывалась. Я падала на кровать и спала без снов до утра.

«Завтра, — говорила я себе. — Завтра позвоню адвокату. Завтра начну решать вопрос с квартирой. Завтра...»

Но завтра наступало, и я снова садилась за учебники, потому что аккредитация была важнее. Без неё я никто. Без неё я не могу работать. Без работы я не могу содержать Варю. Без всего этого — не могу выиграть суд, если Дима решит отобрать дочь.

Сначала нужно восстановиться. Встать на ноги. А потом бить. Бить наверняка, чтобы он не поднялся.

Лена понимала. Не давила. Только спрашивала:

— Как учёба?

— Нормально.

— А садик? Звонили?

Я вздыхала.

— Нет. Тишина. Никто не звонит, никому дела нет. Надо идти самой права качать, а когда? Мама подрабатывает, не всегда с Варей посидеть может.

И это бесило больше всего. Я оставила заявку, договорилась с тем несносным Борисовым, с заведующей, ждала, что они выйдут на связь — скажут, когда можно вести Варю. Но дни шли и тишина.

Я каждый день собиралась туда пойти, разобраться, потребовать ответ. Но к вечеру так уставала, что переносила на завтра. А завтра повторялось.

— Не тяни, — советовала Лена. — Сама знаешь, места не резиновые. Пока ты думаешь, кто-то другой может занять.

— Знаю, — отвечала я. — Там и так на птичьих правах…

Но реальность была жестокой: я не успевала. Учёба съедала всё время. Я просыпалась, делала необходимый минимум, пока Варя не проснулась. Потом завтрак, потом прогулка, потом обед, потом сон Вари. А я вместо отдыха и за учебники.

К четырём она просыпалась, и до вечера я была с ней игры, купание, сказки. Укладываю и снова учебники, до полуночи.

На садик не оставалось сил. А Варя за это время привыкла быть со мной. Она уже не плакала, когда я отходила к ноутбуку. Сидела рядом, рисовала, перебирала игрушки. Иногда спрашивала:

— Мама, а папа придёт?

Я отвечала, стараясь улыбнуться:

— Не знаю, зайка. Может быть.

Я смотрела на неё и думала о том, что так дальше продолжаться не может. Садик нужен. Место нужно. Чем дольше я тяну, тем больше шансов, что Борисов передумает или заведующая найдёт другого кандидата.

Я решила: завтра иду. Что бы ни было. Даже если придётся тащить Варю на себе, уставшую, сонную, капризную — я иду. Потому что от этого зависит слишком многое.

В тот вечер я поздно легла. Учебники, тесты, конспекты. В голове смешались протоколы, дозировки, схемы лечения. Я заснула с мыслью: завтра. Завтра я всё решу.

А утром раздался телефонный звонок.

Глава 30

Утро началось с того, что зазвонил телефон. Номер детского сада. Я взяла трубку с надеждой — наконец-то скажут, когда можно вести Варю. Внутри всё трепетало, как перед экзаменом. Я даже улыбнулась — сейчас всё решится, сейчас мы начнём новую жизнь.

— Полина Андреевна? — голос Алины Викторовны был сладким, как патока. Слишком сладким. До приторности. У меня сжалось что-то в груди.

— Слушаю, — сказала я, стараясь говорить ровно.

— Я вынуждена вам сообщить, — заведующая сделала театральную паузу, и в этой паузе я услышала злорадство, — что вам отказано. Мы не можем предоставить место.

Мир остановился.

— Как отказано? — мой голос прозвучал чужим, тонким, как у подростка. — Вы же обещали!

— Я обещала рассмотреть, — ледяным

— Но мы же договорились с Борисовым! Он согласился!

— Да, но потом он забрал заявление, — голос заведующей стал ещё холоднее, ещё официальнее. — Он против того, чтобы уступать вам место. Сказал, что ему нужно полное. Вы же понимаете, родитель имеет право…

— Он мне не звонил! Ничего такого не говорил!

— Ну, значит, вы плохо поняли, — отрезала она равнодушно, — И вообще, Полина Андреевна, так никто делать не будет. Вы что, всерьез думали, что мы будем делить место? Что детям по очереди постельное белье менять? А шкафчик один на двоих — это что вообще? По нормам такое не положено. И потом, мало ли — вши, глисты…

— Что вы такое говорите?! — я вскипела, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Вы меня с ума сводите? Какие вши? Какие глисты?

— Это суровая правда, — заведующая повысила голос, и в нём прорезались металлические нотки. — Вы себе выдумали непонятно что. В любом случае, приходите в сентябре. Может быть, к тому времени место освободится.

— В сентябре?! — я уже почти кричала, не сдерживаясь. — Мне нужно сейчас!

— Извините, ничем не могу помочь. Всего доброго.

Она повесила трубку.

Я стояла посреди кухни, сжимая телефон так, что побелели пальцы. В ушах звенело, в груди разрасталась тяжелая, горячая волна — злость, обида, отчаяние, всё смешалось в один комок. Варя возилась на полу с игрушками, что-то лепетала про мишку, показывала мне что-то пальчиком. Я смотрела на неё и не видела. В голове стучало одно: «Борисов забрал заявление. Он против. Он обманул. Я поверила — идиотка. Снова поверила мужчине. Снова обожглась».

— Варь, — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя голос предательски дрожал, — ты побудешь с бабушкой? Маме нужно отойти.

— Мама, не уходи, — нахмурилась Варя, и в её больших глазах мелькнул страх — тот самый страх, который появлялся каждый раз, когда я уходила из дома. — Мама, ты плачешь?

— Нет, зайка, — я присела, обняла её, прижала к себе, чувствуя, как её маленькие ручки обхватывают меня за шею. — Мама не плачет. Мама просто… злая. Но не на тебя. Никогда не на тебя.

— Мама злая на папу? — спросила Варя, и я вздрогнула — откуда она знает?

— На папу, — призналась я. — И еще на тётю. И на одну вредную тетю, которая не хочет пускать тебя в садик.

— Злая тётя, — серьёзно сказала Варя и погладила меня по щеке. — Мама, не плачь. Я с тобой.

Я поцеловала её в макушку, встала, вытерла глаза. Взяла телефон. Нашла номер Борисова. Тот самый, с которого он звонил.

Пальцы дрожали, когда я нажимала на вызов.

— Алло, — ответил он своим низким, хрипловатым голосом, и этот голос почему-то словно ударил под дых.

— Это Ковалёва, — сказала я, и поняла, что голос срывается. — Вы что, заявление забрали? Вы против того, чтобы уступать место? Вы обманули меня? Зачем вы тогда говорили, что мы партнёры, если сами…

— Стоп, — перебил он, и в его голосе появилась сталь. — Я ничего не забирал. С чего вы взяли? Какое заявление? Объясните нормально.

— Мне только что позвонила заведующая из детского сада! Сказала, что вы против, что вы забрали заявление! Что я неправильно поняла? Что вы не согласны?

— Я не забирал, — голос у него стал жестким, металлическим, чеканным. — Она врёт.

— Что? — я растерялась, — Тогда почему она так сказала?

— Откуда я знаю? — он повысил голос, и я услышала, как он чем-то грохнул — то ли дверью, то ли стулом. — Может, она кому другому место обещала. Может, она просто не хочет с вами связываться. Я не в курсе!

— Но вы же сказали, что мы будем место делить…

— Я сказал то, что думал. — его голос вдруг стал тише, спокойнее. — Но если вы мне не верите — не верьте. Ваше дело.

Он замолчал. Я слышала его дыхание — тяжелое, задумчивое. В трубке повисла тишина, такая густая, что можно было резать.

— Где вы? — спросил он вдруг.

— Что? — растерялась я.

— Где вы сейчас? Адрес давайте. Я подъеду. На месте разберёмся.

— Не надо, я сама…

— Адрес в СМС пришлите. Сейчас, — повторил он жёстко. И сбросил звонок.

Я стояла, глядя на потухший экран, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Он едет. Сюда. Ко мне. Зачем? Почему? Он же не обязан. Он вообще мне никто. И я ему — никто.

— Дура, — прошептала я себе. — Снова дура.

Сбросила адрес. Накинула куртку и вышла во двор.

Глава 31

Стояла у подъезда. Хотелось немного подышать, успокоиться. Ветер трепал волосы, холод пробирался под куртку, но мне было жарко. Я смотрела на дорогу, на каждую проезжающую машину, и внутри всё сжималось от ожидания.

«Что я делаю? — думала я. — Зачем я ему позвонила? Сейчас приедет, будет смотреть на меня этим своим тяжёлым взглядом, а я буду краснеть как школьница. Идиотка. Какая же я идиотка. Разводилась, потом дралась с сестрой, теперь звоню чужому мужику и требую, чтобы он решал мои проблемы. Когда это я стала такой?»

Через десять минут во двор въехал огромный чёрный внедорожник. Я узнала его сразу — такой же основательный, тяжёлый, как сам хозяин. Двигатель заурчал и стих. Дверца открылась.

Андрей вышел из машины.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Высокий, широкоплечий, в тёмной куртке, расстёгнутой на груди. Он двигался тяжело, уверенно, как будто земля под его ногами принадлежала ему по праву. Короткая стрижка, жёсткая челюсть, глубоко посаженные глаза — сейчас они были настороженными, почти злыми. Каждый его шаг отдавался у меня где-то внутри.

Он подошёл ближе, и я почувствовала запах — мужской, терпкий, с нотками кожи, табака и морозного воздуха. И чего-то ещё, что заставило меня втянуть носом воздух и тут же себя одёрнуть.

Боже. О чём я вообще думаю?

— Рассказывайте, — сказал он, остановившись напротив.

Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела. Мне пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо — такой он был высокий. И от этого близкого, тяжёлого взгляда у меня перехватило дыхание.

— Заведующая… — начала я и запнулась. Голос дрожал. Я сглотнула, выдохнула. — Она сказала, что вы забрали заявление. Что вы против нас. Что я всё выдумала. Что так никто не делает. Вши, глисты… — я засмеялась нервно, и смех получился истеричным. — Представляете, она вшей приплела?

— Ничего себе, — он покачал головой. — Клиника.

— Я ей про закон, а она мне про глисты, — я чувствовала, как внутри на саму

Я замолчала. Не договорила.

Андрей смотрел на меня долго, изучающе. Я чувствовала на себе этот взгляд — тяжёлый, внимательный, как будто он видел меня насквозь. Как будто заглядывал в самую душу. Я покраснела. Щёки стали горячими, и я ненавидела себя за это. Стояла перед ним — растрёпанная, красная, с глазами на мокром месте.

И чего добилась? Только того, что выгляжу как истеричка.

Хотела уже развернуться и уйти. Как вдруг он взял меня чуть выше локтя:

— Поехали, — сказал он наконец.

— Куда? — не поняла я.

— В садик. На месте разберёмся. Мне место положено вне очереди — ветеран боевых действий, льгота. Я не против делить. Но чтобы из-за этого ваш ребёнок страдал — неправильно.

Он сказал это так просто, как будто речь шла о чём-то обыденном. «Разберемся». У меня что-то дрогнуло внутри. Хотя я ему почему-то сразу поверила.

— Но заведующая сказала…

— Заведующая много чего говорит, — перебил он. — Посмотрим, что она скажет в глаза.

Он открыл передо мной дверцу машины. Я замешкалась на секунду — не хотелось садиться, не хотелось быть обязанной, не хотелось чувствовать этот запах снова. Но он стоял, ждал, и я сдалась.

Я села.

В салоне пахло кожей, чистотой, мятной жвачкой и — им. Тем самым запахом, от которого у меня закружилась голова и пересохло в горле. Я старалась дышать ртом, но всё равно чувствовала.

— Пристегнитесь, — сказал он, глядя в зеркало заднего вида. Наши глаза встретились на секунду — в отражении. Я отвела взгляд. Покраснела ещё сильнее.

«Ты что, подросток? — мысленно отругала я себя. — Соберись, Полина! Он просто человек, который делает доброе дело. Не более. Ему вообще на тебя плевать».

Я пристегнулась. Молча. Потому что спорить не было сил, да и не хотелось спорить. Хотелось просто, чтобы кто-то взял всё на себя. Все проблемы, которые копились как снежный ком. Хотя бы на час.

Всю дорогу молчали. Я смотрела в окно, на мелькающие дома, деревья, людей. Он смотрел на дорогу, переключал передачи, иногда поворачивал руль. Я краем глаза видела его профиль — жёсткий, с прямым носом и волевым подбородком. Руки — большие, сильные, спокойно лежали на руле.

В садик мы ворвались как ураган. Андрей толкнул дверь кабинета заведующей так, что та отскочила к стене. Алина Викторовна подпрыгнула на стуле, выронила ручку, лицо её стало сначала белым, потом красным.

— Что происходит?! — заверещала она, вжимаясь в кресло. — Вы не имеете права! Это государственное учреждение!

— А вы нам расскажите про наши права. Мы послушаем, — рявкнул Андрей, нависая над её столом. — Я ветеран боевых действий. А вот вы почему так нагло обманываете? Почему сказали этой женщине, что я забрал заявление?

— Я не… я не говорила… — она залепетала, забегала глазами по сторонам.

— Говорили! — я шагнула вперёд, чувствуя, как во мне закипает та самая злость, которую я сдерживала весь день. — Вы сказали, что он против, что он не хочет уступать место! Вы сказали про вшей и глисты! Вы меня унизили!

— Я не… это невозможно… Вы неправильно поняли! — заведующая заметалась взглядом по стенам, по потолку, по нашим лицам. Пальцы её дрожали, она комкала носовой платок, лежавший на столе. — Так никто не делает! Что за ерунду вы придумали — место делить! — возразила она, и голос её сорвался на визг. — Это не коммуналка! Я буду жаловаться! У меня есть связи! Я позвоню куда надо!

— А я пойду в отдел образования, — сказала я тихо, но твёрдо. Голос не дрожал. Я смотрела ей прямо в глаза. — И в прокуратуру. И в департамент. И буду выяснять, почему вы не предоставляете мне место, которое положено по закону. И почему вы обманываете родителей. У меня есть свидетель, — я кивнула на Андрея. — И есть запись разговора.

Записи не было. Я блефовала. Но она-то этого не знала.

Алина Викторовна побелела ещё сильнее. Губы её задрожали.

— Неделю, — выдохнула она. — Дайте мне неделю. Я всё улажу. Я найду место.

— Три дня, — сказал Андрей. Голос спокойный, железный. — Потому что мы устали ждать. Потому что её ребёнок — живой человек, а не цифра в отчёте.

— Три дня, — прошептала заведующая, и в её голосе вдруг появилась усталость, смирение.

— Договорились, — кивнул он и вышел из кабинета.

Я — за ним.

На улице я остановилась, прислонилась к стене, закрыла глаза. Внутри всё дрожало — от напряжения, от злости, от облегчения. В голове шумело.

— Вы видели её лицо? — сказала я, открывая глаза. — Она побелела!

И вдруг я рассмеялась. Облегчённо, звонко, как будто с плеч свалилась гора. Смех вырывался сам, я не могла его остановить. Слёзы выступили на глазах.

— Видел, — усмехнулся Андрей. Глаза его потеплели. — Страшно было?

— Страшно? — я выдохнула. — Нет. Я так разозлилась, что не успела испугаться. А знаете, что самое страшное? — я посмотрела на него. — Я начинаю привыкать. К тому, что нужно бороться за каждую мелочь. За место в саду, за аккредитацию, за право просто жить. Я устала, Андрей Сергеевич. Очень устала.

Он смотрел на меня — не отрываясь. В его взгляде не было жалости. Было что-то другое — то, от чего у меня снова запылали щёки.

— Садитесь в машину, — сказал он. — Я вас домой отвезу.

Мы пошли к машине. Я шла рядом с ним, чувствуя, как наши плечи почти касаются. Он был такой большой, такой сильный, что рядом с ним я чувствовала себя… спокойно. Впервые за долгое время. И это пугало.

Я села в машину. Пристегнулась. Он завёл двигатель, вырулил со стоянки.

Я откинулась на сиденье, выдохнула.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Вы не обязаны были помогать.

— Я бы не смог иначе, зная, что мне ваше место отдали, — ответил он, не глядя на меня.

Я не заметила, как улыбнулась — тепло, искренне. Впервые за долгое время.

Мы подъехали к маминому дому. Андрей остановил машину, повернулся ко мне. Он смотрел долго, изучающе, как будто читал меня как книгу. Я чувствовала, как горят щёки, как стучит сердце.

— Здесь, значит, вы живёте? — спросил он, глядя на подъезд.

— Да, — кивнула я. — Здесь. У мамы.

Он усмехнулся, кивнул куда-то в сторону. Я проследила за его взглядом.

— Ну, будем соседями, — сказал он. — Мы с сыном — напротив.

Я удивилась. Посмотрела

— Да вы что? — выдохнула я.

— Ага. Вон наш балкон, на пятом этаже.

— Я не знала, — растерянно сказала я. — Вы же сказали, что вы не местный…

— Я и не местный, — он покачал головой. — Квартиру снимаю. Пока. Свою продал после развода. А эта рядом с работой.

Я молчала. Переваривала. Он живёт напротив. Мы будем видеться…

— Вообще-то я здесь временно, — сказала я, чтобы что-то сказать. — У мамы. Моя квартира в другом месте.

— Да? — он повернулся ко мне. Взгляд стал глубже, внимательнее. — А что так…

— Долгая история, — я отвела глаза. Не могла смотреть на него. — Очень долгая.

Он смотрел. Я чувствовала этот взгляд — на своих щеках, на шее, на руках. Он словно жёг.

— Ладно, — сказал он тихо. — Бывай, соседка.

Он сказал «соседка». Не «вы». У меня внутри всё перевернулось.

Я вышла из машины. Ноги дрожали. Дверца захлопнулась. Внедорожник уехал.

А я стояла на тротуаре, смотрела вслед и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Я прижала ладонь к груди — пыталась успокоить этот бешеный ритм.

— Дура, — сказала я себе вполголоса. — Последняя дура. Краснела, смущалась, как девчонка. Он наверняка заметил.

Я поднялась в квартиру. Варя возилась на ковре с игрушками, мама сидела рядом, вязала.

— Ну что? — спросила мама, увидев меня.

— Варя идёт в сад, — сказала я. — Через три дня.

— Слава богу! — мама перекрестилась. — А как?

— Борисов помог, — я опустилась на табуретку, обхватила голову руками.

— Тот самый? Отец мальчика?

— Да, — глухо сказала я.

— И что, он ничего такой? — мама хитро прищурилась.

— Ничего, — я покачала головой, чувствуя, как снова краснеют щёки. — Он просто помог. И всё. Он сосед, оказывается. Живёт напротив.

— Напротив? — мама удивилась. — В той высотке?

— Да.

Я ушла в комнату, закрыла дверь. Села на кровать, обхватила колени.

Перед глазами его лицо. Его голос «бывай, соседка». Его взгляд долгий, изучающий, от которого у меня горели щёки.

— Прекрати, — сказала я себе. — Тебе готовиться к аккредитации, а не думать о каком-то мужике, который просто сделал доброе дело.

Я открыла ноутбук. Посмотрела на тесты. Сморщилась и закрыла.

Не сегодня.

Я легла на кровать, уставилась в потолок.

Сердце всё ещё стучало быстрее обычного.

— Дура, — прошептала я в последний раз. — Безнадёжная дура.

Завтра я снова сяду за учебники. Завтра я буду умной, собранной, сильной. А сегодня — сегодня я имею право быть слабой. Посмаковать тот момент, когда за меня заступился сильный, уверенный мужчина. Когда пообещал, пришел и сделал…

Помечтать… Хотя бы до утра.

Глава 32

Я сидела на кухне у мамы. Маленькой, тесной, пропахшей выпечкой и мятным чаем. За окном темнело, на плите томилась гречка — мамина классика на все случаи жизни.

Она колдовала у плиты, стройная, опрятная, в чистом фартуке, с вечной прической «каре», которая не менялась с девяностых. На вид ей нельзя было дать её шестьдесят два — скорее пятьдесят пять, но нервы последних дней сделали своё дело. Она выглядела усталой.

Три дня, которые дала заведующая, превратились в пытку. Я жила на чемоданах — не буквально, конечно, но внутренне. Каждое утро просыпалась с мыслью: сегодня позвонят? сегодня скажут «да»? сегодня Варя наконец пойдет в сад?

Не звонили. И этой нервозностью я заражала не только себя, но и всех вокруг.

Я пыталась отвлечься, занималась учебой, зубрила тесты, перечитывала конспекты. Лена звонила каждый вечер — узнавала, как дела, задавала вопросы, подбадривала. Но в голове всё равно стучало: садик, место, Борисов, его взгляд, его «бывай, соседка».

Муж тоже не отставал. Дима звонил каждый день — по несколько раз. То требовал, чтобы я вернула ключи от квартиры. То умолял, чтобы вернулась. То угрожал, что подаст на развод, если я не перестану «прятаться у мамочки». То вдруг начинал ныть — соскучился, хочет видеть Варю, дай шанс. Я сбрасывала вызовы. Иногда сразу, иногда послушав несколько секунд его голос.

И каждый раз чувствовала, как внутри поднимается тошнота.

Он приходил и к маме домой. Мама рассказала: позвонили в дверь, она посмотрела в глазок — Дима. Стоит, злой, взъерошенный.

— Я не открыла, — сказала мама. — Как будто никого нет дома. А Варюшку в ванну отвела, игрушки дала, шепотом сказала сидеть тихо. Он минут двадцать ломился. Стучал, кричал. Хорошо, соседка тетя Нина вышла, сказала, что полицию вызовет. Ушел.

Я слушала и чувствовала пустоту. Не злость. Не боль. Пустоту. Как будто это происходило не со мной.

— Мам, я поговорю с ним. Не дело это — прятаться, скрываться. Так нельзя.

— Да ты сама трубку не берешь, когда он звонит, — мама посмотрела на меня.

Я вздохнула. Правда. Не беру. Просто не могу заставить себя. Каждый раз, когда высвечивается его имя, меня выворачивает наизнанку.

— У меня нет сил, — сказала я тихо. — И желания нет на этого предателя. Просто… ничего не осталось.

Мама промолчала. Только погладила меня по руке.

— Ты чего такая дерганая? — спросила мама за ужином.

— Жду, — ответила я. — Обещали из садика позвонить через три дня.

— Позвони сама.

— Не хочу. Сказали, значит, позвонят.

— Гордая, — мама покачала головой.

— Не гордая. Просто, если и в этот раз они нарушат свое слово, действовать я уже буду через другие инстанции.

Я отложила вилку.

На четвертый день, когда я уже решила, что всё пропало, телефон завибрировал. Номер садика.

— Полина Андреевна? — голос заведующей был усталым, сдавленным. — Место есть. С понедельника. Приходите оформлять документы.

Я не поверила своим ушам. Вскочила с улыбкой до ушей.

— С понедельника? — переспросила я, боясь, что ослышалась.

— С понедельника. Полный день. Постоянное место. Шкафчик отдельный.

— Спасибо, — выдохнула я. — Спасибо большое.

— Не благодарите. Борисов настоял.

Я сбросила звонок и закричала:

— Варя идет в сад!

А про себя подумала, что Борисова этого при встрече просто расцелую!

Мама выскочила из кухни, Варя захлопала в ладоши, хотя не очень понимала, чему все радуются. Я схватила дочку, закружила по комнате.

— Ты будешь ходить в садик, солнышко! С детками играть!

— С мальчиком? — спросила Варя.

— С мальчиками и девочками, — сказала я. — Со всеми.

Я поставила Варю на пол, достала телефон. Набрала Лену.

— Есть место! С понедельника!

— Поздравляю! — Лена обрадовалась. — Этот Борисов, значит, помог?

— Настоял, — сказала я и вдруг почувствовала, как щеки заливает краска.

— Ого, — протянула Лена. — Такая забота? Симпатичный, говоришь?

— Ой прекрати. Просто… их же на наше место брали, видимо, совесть замучала.

— Ну-ну, — хмыкнула Лена.

— Прекрати.

— Ладно-ладно. Но ты там, если что, не теряйся!

Я сидела с книгами до позднего вечера. Варя

Телефон пиликнул. Сообщение.

«Слышал, вам место дали. Поздравляю».

Я смотрела на экран и не знала, что ответить. Написала коротко: «Спасибо». И убрала телефон.

А в душе разлилось тепло. Не прошел мимо, помог. Когда для меня это было жизни подобно.

Все же мир не без добрых людей.

Глава 33

В понедельник утром я одела Варю в красивое платье, заплела косички, собрала рюкзачок. Сама надела блузку, белую, строгую. Волосы собрала в пучок. В зеркало смотреть боялась — казалось, что оттуда на меня смотрит чужая женщина, из-за усталости, дет на десять старше.

— Ты красивая, — сказала Варя.

— Ты тоже, — ответила я.

И мы засмеялись.

Мама перекрестила нас на пороге, мы чмокнули ее в щеки и побежали вниз по лестнице смеясь.

В садике нас встретила воспитательница — молодая, улыбчивая, с каштановыми кудрями. Другая. Не та, что была раньше.

— Варенька, пойдем, я покажу твой шкафчик, — сказала она и протянула руку.

Варя посмотрела на меня, на тетю, снова на меня.

— Иди, солнышко, — я подтолкнула её. — Мама вечером придет.

Варя сделала шаг, другой, обернулась. Глаза на мокром месте.

— Там детки, поиграешь, а я быстро вернусь, — сказала я. — Ты только не плачь.

Она не заплакала. Сжала губки, взяла воспитательницу за руку и пошла.

Я смотрела вслед и чувствовала, как в груди разливается тепло и волнение одновременно. Отпустить. Она выросла. Маленькая, но уже самостоятельная. Я перевела дух, повернулась — и чуть не врезалась в широкую мужскую грудь.

— Осторожнее, — раздался низкий, обволакивающий голос откуда-то сверху.

В узком проходе, ведущем в группу, стоял Андрей.

Я была босиком, и он нависал надо мной огромной скалой.

Он был таким огромным, что, казалось, занимал всё пространство. Куртка расстегнута, под ней — простая футболка, обтягивающая широкие плечи. Короткая стрижка, жёсткая челюсть. Я смотрела на него и чувствовала, как сердце начинает биться быстрее.

— Здравствуйте, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Артёма привели?

— Да, — кивнул он. — Уже в группе.

— А вы чего здесь?

— Ждал, — сказал он просто, без смущения. — Хотел убедиться, что вас не обманули.

Я не знала, что ответить. Стояла, смотрела на него, и слова застревали в горле.

— Спасибо вам, — сказала наконец. — Правда. Вы очень помогли. Я… — я запнулась. — Я не знаю, как бы я без вас.

Он молчал. Смотрел на меня — долго, внимательно. Я чувствовала его взгляд на своих щеках, на шее, и знала — что стою красная, как помидор. О того было еще более неловко. Щёки стали горячими, я опустила глаза в пол, рассматривая свои руки.

— Не за что, — сказал он тихо.

Тишина повисла в узком проходе. Нам было не разойтись — он занимал собой почти весь коридор, а я стояла, сжавшись, и чувствовала себя неловко, глупо, по-детски.

— Вас подвезти?

— Нет! — почти выкрикнула я прежде, чем смогла обдумать сказанное.

— Тогда, я пойду, — он кивнул в сторону выхода.

— Да, конечно, — быстро сказала я, обрадовавшись, что он решил уйти первым. — До свидания.

— До свидания.

Он шагнул мимо меня. Я вжалась в стену, потому что места было мало, и на секунду он оказался совсем близко. Я ярко почувствовала его запах — мужской, терпкий, с нотками кожи и морозного воздуха. Сердце ухнуло куда-то вниз. Я даже невольно задержала дыхание.

Он ушёл. Я стояла, прижимая руки к груди, и пыталась успокоить бешеный ритм.

— Дура, — прошептала я себе. — Какая же ты дура.

В коридор вышла воспитательница.

— Всё в порядке? — спросила она, глядя на меня с лёгким беспокойством.

— Да, — я выдохнула. — Всё хорошо. Спасибо.

Всю дорогу домой смотрела перед собой пустым взглядом, но ничего не видела. Перед глазами стоял он — в этой узкой тесноте, в полуметре от меня, такой большой и такой… чужой. Должен быть чужим. Но почему-то я чувствовала, что смотрит он на меня с теплотой. В его внимании буквально хотелось купаться.

Я стыдилась этих мыслей, гнала от себя. Они никак не укладывались в голове. Да и не до них было!

Дома я открыла ноутбук, зашла на сайт с тестами. Аккредитация. Только о ней я должна думать. Только о ней.

Но мысли возвращались к нему.

Вечером, когда я укладывала Варю спать, она вдруг спросила:

— Мама, а кто сегодня был тот дядя?

— Какой дядя? — спросила я, хотя сразу поняла о ком она.

— Большой. Который в садике. Я его видела.

— Он привёл своего сына, — ответила я. — Артёма. Это его папа.

— А он красивый, — сказала Варя. — Дядя. И пахнет вкусно.

— Варя! — я не знала, смеяться или краснеть. — Откуда ты знаешь, как он пахнет?

— Я рядом прошла, — серьёзно ответила дочка. — Он на меня посмотрел и улыбнулся.

Я молчала. Дочка заметила его. Дочка. Моя трёхлетняя дочка! Вот же дамский угодник!

— Спи, солнышко, — сказала я, поглаживая её по голове. — Завтра снова в садик.

— С дядей? — спросила она сонно.

— С детками, — поправила я.

Варя уже не слышала. Она спала.

А я сидела рядом, смотрела на неё и думала о том, что дети видят больше, чем мы думаем. И чувствуют больше, чем мы хотим признавать.

Я поцеловала Варю, выключила свет, вышла из комнаты.

На кухне мама пила чай. Я села напротив. Обхватила кружку руками, но чай не пила.

— Варю уложила? — спросила она.

— Да.

— Поешь?

— Не хочется.

Мама посмотрела на меня внимательно.

— Ты бледная. И с румянцем одновременно. Что случилось?

— Ничего, — сказала я. — Устала просто.

— Мам, — сказала я. — Как ты думаешь, можно начать новую жизнь, если внутри всё еще болит?

— Можно, — ответила мама. — Но не сразу. Сначала надо залечить раны. А потом уже смотреть по сторонам.

— Я пойду, займусь делами.

Я сбежала в комнату от маминого внимательного взгляда, закрыла дверь. Села за стол, открыла учебник. Посмотрела на текст — и закрыла.

Мысли были совершенно не об учебе.

В голове крутилось: его взгляд, его голос, его запах. Как он стоял в узком проходе, как смотрел, как сказал, что «ждал меня». Зачем он ждал? Почему не ушёл сразу? Ему не все равно.

— Прекрати, — отдернула я себя в полголоса. — Просто прекрати.

Я снова открыла учебник. Аккредитация. Только аккредитация.

Я должна сдать. Обязана. Ради Вари. Ради себя. Ради будущего, в котором нет ни Димы, ни Алены, ни их лжи.

А Борисов — просто сосед. Просто отец мальчика. И ничего больше.

Я повторяла это как мантру, но

Глава 34

Сегодня был день аккредитации.

В два часа дня. И меня всю трясло!

Я проснулась в шесть утра и больше не сомкнула глаз. Лежала, смотрела в потолок, перебирала в голове дозировки, протоколы, схемы лечения. Внутри всё тряслось — мелкая, противная дрожь, от которой никуда не деться. Сердце колотилось где-то в горле. Я пила успокоительное — не помогло. Заваривала мяту — не помогло. Просто сидела на кухне, обхватив кружку руками, и смотрела в одну точку.

Мама проснулась, увидела меня, покачала головой.

— Ты не спала?

— Плохо.

— Ну что ты как маленькая? Все сдашь. Поешь лучше.

— Не лезет.

— Полина…

— Мам, пожалуйста, не сейчас.

Она вздохнула, налила себе чаю, села напротив. Молчала. Я была благодарна за это молчание.

В восемь я отвела Варю в садик. Дочка уже привыкла, не плакала, даже улыбнулась воспитательнице. Воспитательница молодая, улыбчивая, с каштановыми кудрями, дочку даже похвалила:

— Варенька умница. Вчера со всеми играла, ни разу не заплакала.

Я кивнула, погладила Варю по голове, поцеловала в макушку.

— Веди себя хорошо, солнышко.

— Хорошо, мама, — серьёзно ответила дочка и убежала в группу.

Я вышла из садика. Вдохнула холодный воздух. Немного отпустило — не до конца, но хотя бы перестало трясти. Я постояла на крыльце, посмотрела на небо. Серое, низкое, тяжелое. Под стать моему настроению.

Дома я села за учебники. Открыла конспекты — и ничего не поняла. Слова плыли перед глазами, строчки сливались, в голове была каша. Я перечитывала один абзац по десять раз — смысл ускользал. Аккредитация через пять часов, а я не помню ничего. Вообще ничего.

— Господи, — прошептала я. — Помоги.

Я закрыла глаза, попыталась успокоиться. Не помогало.

Телефон зазвонил в половине одиннадцатого.

Я взглянула на экран — садик. Сердце пропустило удар. Что-то случилось. Варя. Что-то с Варей.

— Алло? — я взяла трубку дрожащими руками.

— Полина Андреевна? — голос воспитательницы был растерянным, сдавленным. — Вы не могли бы приехать?

— Что случилось? — я уже вставала из-за стола, искала взглядом куртку, ключи.

— Варя… она пропала.

Земля ушла из-под ног.

— Что? — переспросила я. — Как пропала?

— Мы не знаем. Она была в группе, я отвернулась на минуту, а её нет. Обыскали всё — нет нигде. Вы не забирали?

— Я забираю вечером! Вы что, не знаете?

— Извините, я должна была спросить…

Я уже не слушала. Сбросила звонок, надела куртку, схватила сумку. Мамы дома нет — ушла в поликлинику за справкой. Я одна. Совсем одна. Как назло!

Дима. Это Дима. Он пришёл, забрал ребёнка, как в прошлый раз. Специально. Именно сегодня, когда у меня экзамен. Знал, гад. Выследил, узнал, подгадал. Чтобы я провалилась. Чтобы не сдала. Чтобы осталась никем! Какая же он сволочь! Ненавижу его!

Я набрала его номер — не берёт трубку. Ещё раз — не берёт. Ещё — сбросил.

— Подлец! — закричала я в пустоту. — Ненавижу!

Я вылетела из подъезда, побежала к садику. Ноги не слушались, сердце выпрыгивало из груди, в голове стучало: Варя, Варя, Варя.

У входа в садик я столкнулась с Андреем.

Он выскочил из своей машины — взмыленный, растрёпанный, в расстёгнутой куртке. Глаза бешеные, злые. Я никогда не видела его таким.

— Полина? — окликнул он меня. — Стойте!

Я остановилась, тяжело дыша.

— Ваша тоже? — спросил он.

— Что? — не поняла я.

— Ваш сын тоже пропал?

— Да! — он провёл рукой по лицу, выдохнул. — Воспитательница звонит — Артёма нет. Обыскали всё. Говорит, вы не забирали? Зачем мне так делать? Видимо, они вместе.

Я прижала ладонь к груди — сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвётся.

— Это он, — сказала я. — Мой муж. Он наверное приходил. Он уже забирал Варю без спроса. Он специально. Сегодня, когда у меня экзамен.

— Какой экзамен? — спросил Андрей, но я уже не отвечала. Бежала в здание.

В садике царил хаос. Воспитатели бегали по коридорам, заглядывали во все углы. Алина Викторовна выскочила из кабинета, красная, злая.

— Их нет нигде! — закричала она. — Мы обошли всё!

— А технические помещения? — спросил Андрей жёстко. — Кладовки, подвалы?

— Там замки!

— Может не закрыли по халатности.

Алина Викторовна замерла. Потом зачем-то побежала куда-то в конец коридора. Мы — за ней.

Я не заметила, когда начала плакать. Слёзы просто потекли сами — горячие, солёные, бесконечные. Я вытирала их тыльной стороной ладони, но они всё текли и текли.

Варя. Моя девочка. Где она?

Андрей вдруг остановился, развернулся ко мне, взял за плечи. Не больно, но твёрдо, чтобы я не упала. Я подняла на него глаза — мокрые, красные, беспомощные.

— Не переживайте, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Это дети. Они не могли далеко уйти. Просто прячутся. Мы их найдём. Обязательно найдём. Вы слышите?

Я кивнула, всхлипнула. Он отпустил плечи, и я почувствовала, что ноги снова меня держат.

— Пошли, — сказал он.

Мы бегали по садику — заглядывали в каждую комнату, открывали каждый шкаф. Я звала Варю — голос срывался. Андрей кричал низким басом.

— Артём! А ну выходи!

Тишина.

И вдруг — из какой-то крошечной коморки, где хранились швабры и вёдра, донёсся детский смех.

Я рванула туда. Андрей — за мной.

Дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь — и сердце остановилось.

Варя и Артём сидели на полу, на куче тряпок, и увлечённо играли. У Вари в руках была старая щётка, у Артёма — совок. Рядом валялись разбросанные игрушки — видимо, принесли с собой.

— Мы играли в прятки, — сказал Артём, глядя на отца. — Мы хорошо спрятались?

— В прятки? — переспросил Андрей. Голос дрогнул — от облегчения, от злости, от всего сразу.

— Да, — кивнул мальчик. — Мы спасались от монстра.

Я выдохнула. Схватила Варю на руки, прижала к себе, зарылась лицом в её волосы. Пахло детским шампунем.

— Мама, ты плачешь? — спросила Варя.

— Нет, зайка, — я вытерла слёзы. — Я просто рада тебя видеть.

— А почему ты рада? Я же здесь.

— Я всегда рада тебя видеть, — сказала я. — Всегда.

Мы вышли из коморки. В коридоре стояла разъярённая заведующая, воспитательница с красными глазами, несколько других работников, которые подтянулись на шум.

— Забирайте детей! — сказала Алина Викторовна. — На сегодня с меня за глаза!

— Да… как же?

— Весь садик на уши поставили. Нет, забирайте! Я не могу больше! Нервы ни к чёрту!

— Куда же мы? — растерянно спросила я. — У меня экзамен через два часа!

— Не мои проблемы! — отрезала заведующая. — Забирайте, я сказала!

Андрей взял Артёма за руку, посмотрел на меня.

— Вы опаздываете? — спросил он.

Я взглянула на часы. Час дня. Через

— Да! — выдохнула я. — У меня экзамен. Я не представляю, что делать. Варю не с кем оставить — мама в поликлинике. А я…

— Я вас отвезу, — сказал Андрей спокойно. — С Варей побуду.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

— Да вы что! Как же… неудобно! У вас работа, сын…

— У меня сегодня выходной, — перебил он. — Артём с бабушкой хотел сидеть, но он больше хочет погулять. Правда, Артём?

— Хочу! — кивнул мальчик.

— Варя, — Андрей присел перед дочкой. — Ты не будешь плакать без мамы? Мы с Артёмом в парк пойдём. Горки, качели. Хочешь?

Варя посмотрела на меня, потом на него. Потом на Артёма. Подумала секунду.

— А мишку можно взять? — спросила она.

— Можно, — кивнул Андрей.

— Тогда не буду плакать, — твёрдо сказала Варя.

Я смотрела на этого огромного мужчину, который присел перед моей дочкой на корточки, говорил с ней серьёзно, не сюсюкая, не пытаясь подкупить. И вдруг поняла — я уверена. Я уверена, что он справится. Что Варя будет в безопасности. Что этот чужой, почти незнакомый человек не подведёт.

— Вы правда готовы? — спросила я тихо.

— Правда, — он выпрямился, посмотрел на меня. — Я бы не предложил иначе. У вас прекрасный ребенок.

Я хотела сказать «спасибо», но слова застряли в горле. Просто кивнула.

— Варя, — я присела перед дочкой, поправила ей шапку. — Ты слушайся дядю Андрея. Не убегай. Держись за руку. И ничего не бойся.

— Мама, я уже большая, — вздохнула Варя, совсем как взрослая, закатив глаза, но при этом коверкая слова. — Не бойся.

Я не сдержала улыбку. Сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь страх — улыбнулась.

— Я не боюсь, — сказала я. — Я знаю, что ты справишься.

Я встала, посмотрела на Андрея.

— Спасибо, — сказала я, и в это «спасибо» вложила всё — благодарность, облегчение, надежду.

— Идите, — сказал он. — Ни пуха, ни пера!

Я пошла к выходу. У двери обернулась. Он стоял в коридоре — огромный, надёжный, с двумя детьми, держа их за руки. Артём что-то рассказывал, Варя кивала. У меня ёкнуло сердце.

— К черту, — прошептала одними губами.

Я вышла на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Я глубоко вдохнула, выдохнула. Посмотрела на часы.

Я докажу на что способна. У меня все получится. Время пришло.

Глава 35

Я влетела в здание учебного центра за пятнадцать минут до начала. Вся взмокшая, с мокрой спиной, с красными глазами — плакала в такси, не могла остановиться. Водитель косился, но ничего не спросил. Я смотрела в окно и повторяла, как мантру: «Варя у Андрея. Варя в безопасности. Варя у Андрея». Это помогало ровно настолько, чтобы не разреветься снова.

Ну почему все сложности так обрушаются на меня?! Чем я так провинилась?

В холле я остановилась перед зеркалом. Ужас. Просто ужас. Блузка помялась, под глазами круги, лицо бледное. Я кое-как пригладила волосы, промокнула глаза салфеткой, закусила губу. Надо. Надо идти. Выбора нет.

— Ковалёва Полина Андреевна? — спросила девушка администратор.

— Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Проходите. Вас ждут.

Аккредитация проходила в большом светлом зале с компьютерами. Я села за свободное место, положила паспорт перед собой, выдохнула. Внутри всё тряслось. Рядом сидели другие врачи — молодые, старые, уверенные и не очень. Я чувствовала себя самой неуверенной.

— Начинаем, — объявил голос из динамика. — Время — три часа. Результаты — после проверки.

Я открыла первый тест.

Вопрос: «Дозировка цефтриаксона при пневмонии у взрослого пациента весом 80 кг».

Я знала это. Знаю. Вчера ведь повторяла! Глаза пробежали по вариантам ответов — 1 грамм, 2 грамма, 3 грамма, 4 грамма. Я зависла. В голове — пустота. Белая, горячая, выжигающая все знания.

Черт! Соберись!

— Пожалуйста, выберите вариант, — напомнила программа.

Я ткнула наугад — 2 грамма. Закрыла глаза. Может быть, правильно.

Дальше — хуже.

Вопрос про совместимость антибиотиков. Я помнила эту таблицу. Помнила. Но сейчас перед глазами плыли буквы, цифры, названия. Я перечитывала вопрос по пять раз — смысл ускользал. Руки дрожали, курсор прыгал. Я сжала мышку так, что побелели пальцы.

«Экстренная помощь при анафилактическом шоке». Я знала это. Работала на практике в реанимации, видела анафилаксию, спасала пациентов. Но сейчас вместо чёткого алгоритма — каша. Адреналин? Преднизолон? В какой последовательности? В какой дозе?

Я закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.

Представила Варю. Её лицо. Её голос: «Мама всё умеет».

Я должна. Обязана. Ради своей малышки.

Открыла глаза. Написала.

«Внутривенно струйно адреналин 0,1 % — 0,3 мл. Преднизолон 60–90 мг. Интубация — при отёке гортани».

Вроде так. Да. Точно так. Вроде правильно.

Я молодец. Спокойно. Я все знаю.

Я пролистала дальше. Вопрос за вопросом. Некоторые я щёлкала как семечки — знала, помнила, уверена. На других зависала, чувствуя, как пот заливает воротник блузки.

Через два часа голова превратилась в чугунную плиту. Глаза слезились, спина болела, руки тряслись. Я смотрела на оставшиеся вопросы и не видела ничего. Буквы расплывались, строчки прыгали.

— Пятнадцать минут, — объявил голос.

Я в панике пролистала дальше. Ответила кое-как на последние вопросы. Нажала «сдать». Компьютер задумался. Я замерла, боясь дышать.

Экран погас. Потом загорелась надпись: «Ваш результат будет объявлен после проверки комиссией».

Всё.

Я вышла из зала. Села в коридоре на стул. Обхватила голову руками.

— Плохо? — спросила девушка, вышедшая следом.

— Не знаю, — честно ответила я.

Мы ждали полчаса. Я сидела, смотрела в стену и перебирала в голове ответы. Ошиблась? Точно ошиблась. Цефтриаксон — 1 грамм, а я поставила 2. Идиотка. Какая же я идиотка. И анафилаксия — адреналин сначала, потом преднизолон? Или сначала преднизолон? Я запуталась. Я всё спутала.

Наконец дверь открылась.

— Ковалёва Полина Андреевна, — позвала секретарь. — Зайдите.

Я вошла. За длинным столом сидели члены комиссии — трое женщин и двое мужчин. Серьёзные лица, строгие взгляды. Я села на стул, положила руки на колени, чтобы не было видно, как они дрожат.

— Полина Андреевна, — начала женщина в центре, с пучком седых волос и умными усталыми глазами. — Ваши результаты… неоднозначны.

Я сглотнула.

— Часть вопросов вы ответили верно. Часть — неверно. Допущены грубые ошибки в дозировках, в протоколах лечения, в совместимости препаратов. Такие ошибки могут стоить пациенту жизни.

У меня внутри всё оборвалось.

— Мы понимаем, что вы три года были в декрете, — продолжала она, и в голосе появилась мягкость. — Медицина не стоит на месте. Вы отвыкли. Это нормально.

Я молчала. Боялась, что если открою рот — разревусь.

— Мы не можем засчитать вашу аккредитацию как пройденную, — ее слова ударили как бетонной плитой, я не могла вдохнуть, —

Я подняла глаза.

— Я… я разволновалась. У меня ребенок…

— Мы все прекрасно понимаем. Детки — это чудесно. Куда без них. Мы не будем препятствовать вашей карьере. Вы сдадите повторное тестирование через две недели. И вы обязуетесь подготовиться. Подучить. Восполнить пробелы. Мы даём вам шанс, Полина Андреевна. Не потому, что мы такие добрые. Потому что мы видим в вас потенциал. К тому же отзывы с работы сплошь положительные. И вы врач. Пусть уставший, но настоящий.

Я кивнула. Слова застряли в горле.

— Я подготовлюсь, — сказала я, и голос сел. — Обещаю. Всё выучу. Каждую дозировку. Каждый протокол. Я не подведу.

Женщина с седым пучком посмотрела на меня долго, внимательно.

— Верю в вас, Полина Андреевна, — сказала она. — Удачи.

Я вышла из кабинета, прошла коридор, спустилась по лестнице. На улице я остановилась, прислонилась к стене, закрыла глаза.

Не сдала. Пересдача. Еще один шанс. Последний.

Я достала телефон. Написала Андрею: «Всё нормально. Спасибо за помощь. Я уже еду».

Он ответил почти сразу: «Мы в парке. Варя на карусели катается. Очень довольна. Не спешите».

Я посмотрела на экран и улыбнулась.

У парка я увидела их издалека. Андрей сидел на скамейке, Артём и Варя бегали вокруг, кормили голубей. Варя смеялась — звонко, заливисто. Я выдохнула с облегчением.

Я подошла ближе, остановилась за деревом, чтобы меня не заметили. Смотрела, как он следит за детьми — внимательно, спокойно. Как поправляет Варе шапку, когда та сбивает её набок. Как подхватывает Артёма, когда тот спотыкается. Как терпеливо отвечает на бесконечные детские вопросы.

Я вспомнила утро. Как бежала, как плакала, как боялась. Как думала — Варя пропала, я потеряла её, муж снова забрал.

А она просто играла. Пряталась в коморке. С Артёмом. А он… он был рядом. Не растерялся. Помог. Успокоил. Предложил помощь. И я согласилась. Я, которая никому не доверяла, все сама, никого не просила, надеялась только на себя.

Я оставила Варю с почти незнакомым мужчиной. А он такой молодец…

Я не пожалела. Варя счастлива. Сыта, одета, на каруселях каталась. И я… я чувствовала, что могу положиться на него. Что ему можно доверять.

Я вышла из-за дерева, подошла к скамейке.

— Привет, — сказала я.

Андрей поднял голову. Увидел меня — и его лицо изменилось. Стало теплее, мягче. Он смотрел на меня так, как будто ждал, волновался, рад, что я пришла. В его глазах не было той суровой стали, что в первые дни. Было что-то другое. Что-то, отчего у меня перехватило дыхание.

— Ну как? — спросил он, чуть прищурившись.

— Увы и ах. Пересдача через две недели, — я села рядом, стараясь не смотреть на него слишком долго. — Дали еще один шанс.

— Не страшно. Вы перенервничали, — он кивнул. — В следующий раз сдадите. Я в вас верю.

Он сказал «я в вас верю». Я покраснела. Отвернулась, сделала вид, что смотрю на детей. Но краем глаза видела — он не отводит взгляда. Смотрит. Внимательно, тепло, как-то по-особенному. У меня щёки горели, я теребила край куртки, не зная, куда деть руки.

Варя заметила меня, подбежала, обняла:

— Мама! Мы с Артёмом голубей кормили! А дядя Андрей мороженое купил! Я эскимо ела, а Артём — пломбир!

— Хорошо вам было? — спросила я, глядя на дочку.

— Очень хорошо! — Варя сияла. — Мама, а дядя Андрей сказал, что мы ещё придём в парк. Завтра. Можно?

Я подняла глаза на Андрея. Он смотрел на меня и чуть заметно улыбался. Не насмешливо, не снисходительно. А так тепло, спокойно, будто мы старые друзья. Будто он знает меня сто лет.

— Посмотрим, — ответила я Варе, не отрывая взгляда от его глаз.

— Посмотрим, — повторил он, и в его голосе было что-то, отчего у меня сбилось с ритма сердце.

Я хотела сказать что-то ещё. Поблагодарить. Спросить. Но не успела.

Из-за деревьев вылетел Дима.

Я не поняла сначала, откуда он взялся. Выскочил из машины, перебежал дорогу, не глядя по сторонам. Лицо красное, глаза бешеные, куртка нараспашку. Он летел на нас, разъяренный.

— Полина! — заорал он ещё издалека. — Полина, что происходит?!

Я вскочила. Варя испугалась, прижалась ко мне.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжалось.

— Что я здесь делаю? — он подбежал, тяжело дыша. — Мне звонят! Чужие люди! Знакомые звонят и говорят: почему ваш ребёнок гуляет по парку с каким-то левым мужиком?!

— С каким левым? — не поняла я.

— А с этим! — он ткнул пальцем в Андрея, который спокойно поднялся со скамейки и встал рядом со мной, прикрывая собой. — Почему мне звонят и говорят, что моя дочь непонятно с кем, пока её мать шастает неизвестно где! А ты трубки не берёшь! Я звонил тебе десять раз! Десять! Ты специально?

Глава 36

Муж с яростным лицом орал на меня посреди парка. Редкие прохожие оборачивались. Андрей подобрался, невольно преградил ему путь, защищая меня и детей.

— Я была на экзамене, — сказала я, стараясь не смотреть на его перекошенное лицо. — Не могла говорить.

— На экзамене! — он засмеялся — зло, истерично. — А ребёнок? На кого ты бросила ребёнка? На первого встречного?

— Вы не правы, — спокойно сказал Андрей. — Я не первый встречный. Наши дети вместе ходят в сад. И я предложил помощь, потому что у Полины Андреевны был экзамен. А вы, насколько я знаю, не предложили.

— А ты кто такой, чтобы лезть? — Дима шагнул к нему. — Ты кто? Любовник?

— Дима! — я повысила голос. — Прекрати! Не при детях!

— А что при детях? — он обернулся ко мне. — Ты оставила дочь с чужим мужиком! С каким-то... — он окинул Андрея взглядом, — …амбалом! Я не знаю, кто он! Ты мне не сказала! Ты со мной не разговариваешь! Ты скрываешься! А теперь ещё и подсылаешь каких-то людей, чтобы они забирали моего ребёнка!

— Я никого не подсылала, — я чувствовала, как внутри закипает злость. — Ты сам не захотел помочь. Ты вообще не хочешь помогать. Ты хочешь только требовать и угрожать.

— А ты хочешь сделать из моей дочери сироту при живом отце!

— Папа, не кричи! — Варя заплакала, спряталась за меня. — Ты плохой! Уходи!

Дима замер. Посмотрел на дочь. На меня. На Андрея, который стоял рядом, положив руку на плечо Артёма, и смотрел на него тяжелым, спокойным взглядом. Но этот взгляд, видимо, только подлил масла в огонь.

— Ты, — Дима ткнул пальцем в Андрея, и палец его трясся от ярости. — Ты кто такой вообще, чтобы мою жену

— Дима! — закричала я. — Ты с ума сошёл! Прекрати уже!

— А что? — он повернулся ко мне. — Я прав? Я прав, да? Ты уже нашла кого-то? Пока мы официально не разведены? Пока я ребёнка содержу?

— Ты не содержишь никого, — я старалась говорить спокойно, но голос дрожал. — Ты даже себе не можешь посуду помыть. И не смей при детях устраивать скандал!

— Это я устраиваю скандал? — он заорал так, что Варя вздрогнула и заплакала громче. Артём прижался к отцу, спрятал лицо. — Это ты бросила ребёнка с чужаком! Это ты не берёшь трубку! Это ты прячешься у мамочки, как мышь!

— Успокойтесь, — сказал Андрей тихо, но в голосе его зазвенел металл. — Вы пугаете детей.

— А ты закрой рот! — Дима шагнул к нему, вплотную. Они стояли друг напротив друга — Дима ниже, тоньше, но с перекошенным от ярости лицом, казалось он ничего не соображает. И Андрей огромный, спокойный, как скала. — Ты кто такой, чтобы мне указывать? Ты кто? Я тебя сейчас…

Он замахнулся.

Я не успела вскрикнуть. Андрей перехватил его руку на лету — просто взял за запястье, и Дима замер, как клещ на булавке.

— Не надо, — сказал Андрей спокойно. — Вы проиграете.

— Отпусти! — Дима дёрнулся, но Андрей не отпускал. — Отпусти, я сказал!

— Вы успокоитесь? — спросил Андрей, глядя ему в глаза. — Или продолжим?

— Пошёл ты! — Дима вырвал руку, отступил на шаг. Но не успокоился. Наоборот, его затрясло ещё сильнее.

— Я — человек, который не бросает детей в беде, — тихо сказал Андрей. — В отличие от некоторых.

Это стало последней каплей.

Дима бросился на него с кулаками.

Всё произошло в одно мгновение. Андрей увернулся от первого удара — легко, будто играючи. От второго — тоже. А на третьем он просто перехватил руку Димы, резко развернул его и прижал спиной к стволу дерева.

— Хватит, — сказал Андрей, и в голосе его не было злости. Только усталость. — Не позорьтесь. Дети смотрят.

Дима дёргался, пытался вырваться, но Андрей держал его крепко — одной рукой за грудки, прижимая к дереву. Дима пыхтел, красный от злости и стыда, но ничего не мог сделать.

— Отпусти! — прохрипел он. — Отпусти, кому говорят!

— Я отпущу, — спокойно сказал Андрей. — Вы уйдёте. И не будете больше пугать детей. Договорились?

— Да пошёл ты! — Дима попытался плюнуть, но у него не получилось.

Андрей посмотрел на него долго, изучающе. Потом разжал руку. Дима отшатнулся, поправил куртку. Глаза бешеные, но внутри уже — страх. Я видела. Он понял, что не справится. Что этот огромный, спокойный мужчина сильнее. И что драться с ним — себе дороже.

— Я вам устрою, голубки. Доворкуетесь! — бросил Дима, но в голосе уже не было прежней уверенности. Он попятился, натыкаясь на ветки. Споткнулся, чуть не упал. Я не сдержала усмешку.

— Ты как хочешь, — сказала я. — Но Варю я тебе не отдам. И не приближайся к нам больше.

— Ты ещё пожалеешь! — крикнул он, уже садясь в машину. — Я тебе это припомню! И ему! — он ткнул пальцем в Андрея. — Все вы… предатели!

Двигатель взревел. Машина рванула с места, обдав нас грязью из-под колёс.

Я стояла, прижимая Варю к себе. Дочка плакала — тихо, всхлипывала, уткнувшись мне в плечо. Я гладила её по голове, шептала: «Всё хорошо, малыш, всё прошло, он уехал».

Артём молчал. Он смотрел на отца огромными глазами, и я видела в них испуг и восхищение одновременно.

— Папа, ты сильный, — сказал он наконец.

Андрей присел перед сыном, положил руки ему на плечи.

— Драться — это не сила, — сказал он тихо. — Сила — это защищать слабых. И не поддаваться на провокации. Понял?

Артём кивнул, хотя вряд ли понял до конца.

Андрей выпрямился, повернулся ко мне.

— Вы как? — спросил он, и в его голосе было столько заботы, что у меня перехватило дыхание.

— Нормально, — я вытерла глаза. — Спасибо вам. Ещё раз.

Он смотрел на меня — долго, внимательно, и в его взгляде было что-то, от чего у меня снова запылали щёки. Я отвела глаза, поправила Варину шапку, хотя та сидела идеально. Просто не знала, куда деть руки. Куда деть себя.

— Он больше не придёт сегодня, — сказал Андрей уверенно. — Испугался.

— Спасибо, — повторила я, и поняла, что говорю это уже в десятый раз.

— Не за что, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки. Только тепло. — Пойдёмте, я вас домой отвезу. Вам отдохнуть надо. Завтра — новый день.

Он взял Артёма за руку, я — Варю. Пошли к машине. Я чувствовала, как он смотрит на меня, но боялась поднять глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

— Мама, — вдруг сказала Варя, шмыгнув носом. — Дядя Андрей — наш герой?

Я засмеялась. Сквозь слезы, сквозь дрожь — засмеялась.

— Да, зайка, — сказала я. — Дядя Андрей сегодня наш герой.

Андрей ничего не сказал. Только открыл дверцу машины, пропуская нас вперёд. И когда я проходила мимо, я снова почувствовала его запах — мужской, терпкий, спокойный.

— Поехали, — сказал он, заводя двигатель.

Я кивнула, прижимая к себе уже почти уснувшую Варю. И думала: как странно. Ещё утром я боялась оставить дочь с этим человеком. А теперь… теперь я чувствовала, что он — единственный, кто может нас защитить. И от этого становилось и страшно, и спокойно одновременно.

— Спасибо, — прошептала я, глядя в окно.

Он ничего не ответил. Только улыбнулся. И я это видела — краем глаза, отражением в стекле. И сердце моё замерло и понеслось вскачь с удвоенной скоростью.

Глава 37

Машина остановилась у подъезда. Двигатель затих, и в салоне повисла тишина — такая густая, что я слышала собственное сердцебиение. Варя спала у меня на руках — голова на плече, ручки обнимают за шею, дыхание ровное, спокойное. Укачало, перенервничала, устала за этот безумный день. Я боялась пошевелиться, чтобы её не разбудить.

— Вам помочь? — тихо спросил Андрей, поворачиваясь ко мне. В полумраке салона его глаза казались почти чёрными.

— Справлюсь, — ответила я так же тихо. — Спасибо вам за всё. За сегодня. За... за всё.

— Не за что, — он помолчал, потом добавил: — Вы держитесь. У вас чудесная дочь. Это главное.

— Дядя Андрей... — прошептала Варя во сне, и я вздрогнула.

— Даже во сне зовёт, — усмехнулся он. — Я польщён.

Я не нашлась, что ответить. Открыла дверцу, осторожно выбралась из машины, стараясь не стукнуть Варю. Андрей вышел следом, придержал дверцу, заглянул мне в лицо.

— До завтра? — спросил он. В его голосе был

— До завтра, — я улыбнулась, — В садике увидимся.

Он сел в машину, завёл двигатель. Я пошла к подъезду, чувствуя его взгляд в спину.

Машина уехала. Я выдохнула. Подошла к подъезду, потянулась к домофону.

— Полина.

Я замерла.

Из тени, от стены, отделилась фигура. Дима. Курил, нервно затягиваясь. Под ногами — уже несколько окурков, растоптанных, раздавленных. Волосы растрёпаны, лицо бледное, глаза красные — то ли не спал, то ли пил.

— Ты что здесь делаешь? — спросила я, стараясь говорить спокойно. Внутри всё сжалось, — Мало тебе концерта, что в парке устроил?

— Жду тебя, — он бросил сигарету, растоптал её носком ботинка. — Нам надо поговорить.

— Нам не о чем говорить, — я шагнула к подъезду. — Уходи.

Я вошла в подъезд, надеясь, что дверь закроется у него перед носом, но как бы не так!

— Я не уйду, пока не поговорю! — он преградил путь, встал прямо перед дверью, руки в стороны, весь — живая преграда. — Ты не имеешь права просто так взять и вычеркнуть меня из жизни дочери!

— Ты сам себя вычеркнул, — я старалась говорить шёпотом. Варя на руках, не хотела её будить. — Каждый день. Каждую ночь. Когда ты был с ней, а мне говорил, что на работе для нашего блага. Я сыта твоими разговорами. Уйди с дороги!

— Нет! — он повысил голос. — Я хочу видеть дочь! Я хочу с ней поговорить! Я соскучился! Давай я ее возьму?

Варя вздрогнула, заворочалась, захныкала. Я прижала её крепче, погладила по голове, зашептала:

— Тише, солнышко, спи, всё хорошо, мама рядом. Ты пугаешь ребёнка, — прошипела я Диме. — Прекрати.

— А ты прекрати прятаться! — он уже не сдерживался. — Какие-то дни я сам буду забирать! Как в прошлый раз!

— В прошлый раз я вызвала полицию, — напомнила я. — И вызову снова.

— Вызывай! — он развёл руками, и в этом жесте было столько отчаяния и злости, что я на секунду испугалась. — Вызывай! Посмотрим, что они сделают с отцом, который хочет видеть своего ребёнка!

Я уже доставала ключи, хотела спрятаться от него в квартире, когда услышала шаги. Торопливые, громкие — каблуки, сбивчивое дыхание. На площадку нашего этажа влетела Алена.

В коротком пальто, распахнутом настежь, хотя на улице было достаточно прохладно. В сапогах на каблуках, которые мешали бежать — она то и дело спотыкалась, но не останавливалась. Волосы растрёпаны, лицо красное, глаза бешеные.

— Дима! — закричала она, — Дима, стой!

Он обернулся. Увидел её — и его лицо перекосило. Сначала удивление, потом злость, потом что-то ещё — может быть, страх?

— А ты что здесь делаешь? — спросил он, и голос его стал жёстким, металлическим.

— Я... я узнала... — она подбежала, остановилась, тяжело дыша — Мне позвонили... я приехала к тебе...

— Откуда ты узнала, что я здесь? — он шагнул к ней, и она невольно отступила на шаг. — Следишь за мной? Приставила своих шлюх-подруг?

— Не слежу! — она выпрямилась, хотя была ниже его на голову. — Люди видят, люди говорят! Ты опять к ней пришёл! Зачем? Тебя не звали! Пошли домой!

Ее слова больно резанули. Она уже зовет его к себе, как домой…

— А тебя кто звал? — я не сдержалась, и оба повернулись ко мне. — Вы оба — никто в моей жизни. Убирайтесь. Проваливайте. Я не хочу вас видеть, слышать, знать. Мне без вас хорошо. Понятно?

— Я не уйду, пока не поговорю с дочерью! — Дима упёрся, скрестил руки на груди.

— А я не уйду, пока не увижу, что он ушёл! — заявила Алена, и тоже скрестила руки.

Мы стояли втроём посреди площадки. Я — с сонной Варей на руках, уставшая, злая, на пределе. Дима — злой, взъерошенный, с горящими глазами. Алена — растрёпанная, с бегающими взглядами, то на меня, то на него, то на дверь подъезда.

Картина маслом.

И тут приоткрылась дверь соседской квартиры.

Высунулась голова. Соседка, тётя Нина. Старая, любопытная, с вечно недовольным лицом. Она высунулась сначала осторожно — только нос и глаза. Потом, видя, что никто не расходится, высунулась дальше. Глаза блестят, уши торчат, вся она превратилась в один большой вопрос.

— Полина Андреевна, — сказала она негромко, хотя голос её был слышен на весь подъезд. — А чего это вы? Опять скандалите?

— Всё в порядке, тёть Нина, — ответила я, чувствуя, как во мне закипает злость. Какая уж тут «в порядке», когда весь дом на ушах стоит? — Идите домой.

— А я только мусор вынести... — она замялась, переступила с ноги на ногу, но не уходила. Стояла, глазела, не стесняясь. Ей бы попкорн ещё принести — и кино готово.

— Проваливайте оба, — я посмотрела на Диму и Алену. Голос дрожал от злости. — Проваливайте. Не позорьтесь перед людьми.

— Я не уйду, пока мы не поговорим! — упёрся Дима. Кулаки сжаты, челюсти стиснуты, весь — как пружина.

Варя снова всхлипнула во сне — ей было неудобно, заворочалась. Дочка сжалась в комочек, прижалась ко мне. Да и у меня уже руки отказывали.

— Хотите поговорить? — сказала я с усталой усмешкой, уже не надеясь на мирный исход. — Хорошо. Заходите.

Глава 38

Дима кивнул. Алена молчала, но шагнула следом.

Я открыла дверь подъезда. Тётя Нина, видя, что зрелище перемещается внутрь, обиженно поджала губы и скрылась за своей дверью. Но я знала — она стоит под дверью и слушает.

В квартире я прошла в комнату, осторожно уложила Варю на диван. Дочка заворочалась, открыла глаза — сонные, испуганные, не понимающие, где она и что происходит.

— Спи, зайка, — прошептала я, поправляя одеяло. — Всё хорошо. Мама рядом.

— Мама, а дядя Андрей? — спросила она едва слышно, сквозь сон.

— Дядя Андрей уехал, — я погладила её по голове. — Он придёт завтра. Обещаю.

— Жалко, — прошептала Варя и снова закрыла глаза.

Я посидела рядом минуту, слушая её ровное дыхание. Потом встала, вышла в коридор, закрыв за собой дверь.

Дима и Алена стояли у порога, не раздеваясь. И шипя перебрасывались короткими фразами.

Он — мрачный, тяжело дышит, кулаки сжаты. Она — нервная, перебирает пальцами край пальто. Губы кусает, глаза бегают.

— Зачем ты пришла? — спросил Дима, глядя на Алену. Голос глухой, сдавленный, будто он выдавливал из себя каждое слово. — Разве тебе не понятно? Всё кончено. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу с тобой разговаривать. Я возвращаюсь к жене! Не ходи за мной.

У меня аж брови на лоб полезли от его самоуверенности.

Алена посмотрела на него. И вдруг её лицо изменилось. Жесткость, с которой она вошла, куда-то исчезла.

— Кончено? — переспросила она, и голос её дрогнул. — Ты говоришь кончено? А для меня ничего не кончено, Дима! Для меня никогда ничего не кончалось!

Она шагнула к нему, протянула руку, но он отшатнулся.

— Я люблю тебя, — сказала она, и слёзы потекли по её щекам. — Я всегда тебя любила. С самого начала. С первой минуты. С первого взгляда. Ты не представляешь, сколько я ждала. Сколько ночей не спала, думала о тебе. Сколько раз хотела сказать, признаться...

— Алена, прекрати...

— Не прекращу! — она почти закричала, но голос сорвался, превратился в хрип. — Я ждала, когда ты уйдёшь от неё. Я верила, что ты выберешь меня. Я думала — ну почему она, а не я? Чем она лучше? Что в ней такого? Я красивее, моложе, я люблю тебя сильнее!

Она схватила его за руку, вцепилась пальцами, не отпускала.

— А ты женился, — её голос стал тише, больнее. — Ты надел ей кольцо на палец, а я стояла в церкви и улыбалась. Улыбалась, чтобы никто не догадался. А внутри у меня всё разрывалось. Ты слышишь? Разрывалось!

— Алена, прошу тебя...

— Это я тебя прошу, Дима! Ну хочешь, я на колени встану? — она отпустила его руку, отступила на шаг, замотала головой. — Я не могу без тебя, Дима. Я жить без тебя не могу. Я дышать без тебя не могу.

Она прижала ладони к лицу, плечи её затряслись.

Я стояла в немом шоке, наблюдая это представление. В голове просто мозги взрывались от нереальности происходящего.

— Ты не представляешь, что со мной было эти годы. Я приходила в ваш дом, смотрела, как ты обнимаешь её, как целуешь, как смотришь на неё... а потом ты уходил ко мне, и я думала — ну сейчас, сейчас он скажет, что выбрал меня. Но ты не говорил. Ты молчал. Но хотя бы... ты был рядом. И я думала — этого достаточно. Что просто быть рядом — уже счастье.

— Алена, ты не в себе...

— Я в себе, — она опустила руки, посмотрела на него — и в её глазах была такая боль, что у меня замерло сердце. — Я в себе. Я просто люблю тебя. Всю жизнь люблю. И не могу остановиться. И не хочу.

Она вдруг рванула к нему, повисла на его шее, прижалась всем телом.

— Не уходи от меня, — зашептала она, и слёзы текли по её щекам прямо на его куртку. — Не бросай меня. Я не переживу. Я правда не переживу. Я покончу с собой, если ты уйдёшь. Я серьёзно, Дима. Я не шучу. Я не могу без тебя.

Он стоял как каменный — руки по швам, лицо белое, глаза расширенные. Не обнимал, но и не отталкивал.

— Я не могу, — сказал он глухо. — Я же говорил. Я вас обеих люблю.

— Тогда выбери меня! — она отстранилась, заглянула ему в глаза. — Выбери меня, Дима. Я рожу тебе ребёнка. Мы будем семьёй. Настоящей. Без лжи, без двойной жизни. Только я, ты и наш малыш.

— Какой ребёнок? — не понял он.

Она взяла его руку и положила себе на живот.

— Я беременна, — сказала она, глядя ему в глаза. — От тебя. Третий месяц.

Глава 39

Дима отшатнулся, как от удара. Прислонился к стене, провёл рукой по лицу.

— Не может быть...

Я стояла в нескольких шагах так сильно сжав руки в кулаки, что аж очнулась от боли врезавшихся в кожу ногтей.

— Может! — она шагнула к нему. — Я сделала УЗИ. Ребёнок здоров. Я не буду делать аборт. Я рожу. Даже если ты уйдёшь — рожу. Но я не хочу одна, Дима. Я хочу с тобой. Я всегда хотела только с тобой. Я люблю тебя. Мы любим тебя! — Он взяла его руку и положила себе на живот.

Он аж отшатнулся.

Она снова повисла на нём, обхватила за шею, уткнулась лицом в его плечо.

— Не бросай меня, — шептала она сквозь слёзы. — Умоляю. Я не выживу. Я правда не выживу. Я покончу с собой, если ты уйдёшь. Я найду способ. Ты меня знаешь. Я всегда добиваюсь своего.

Я стояла, прижавшись к стене, и смотрела на эту сцену, как страшный сон.

Моя сестра. Моя младшая сестра, с которой мы играли в куклы, делили секреты, ссорились и мирились, которая обожала, баловала и любила мою дочь, по крайней мере так со стороны казалось...

Моя сестра, которая всегда была тихой, спокойной, рассудительной. Которая никогда не повышала голос, не устраивала истерик, не требовала внимания.

Она стояла передо мной — с перекошенным лицом, с мокрыми щеками, с безумными глазами — и говорила, что покончит с собой. Что не может жить… без моего мужа. Что ждала его семь лет. Что любила всегда…

Господи.

Где та Алена, которую я знала? Которая смеялась на семейных ужинах? Которая приносила Варе подарки? Которая обнимала меня и называла сестрёнкой?

Она притворялась всё это время? Всю жизнь?

Я смотрела на неё и не узнавала. Будто под кожей моей сестры жил кто-то чужой. Безумный. Одержимый. Кто-то, кто ненавидел меня всё это время и скрывал ненависть за улыбками и поцелуями.

А я была настолько слепа, что не видела этого.

Она красивая, действительно красивая девушка. Молодая, неглупая. Да. Она всегда была немного заносчивой, но чтобы все было в итоге вот так… Могла ли я представить?

— Ты... — я не узнала свой голос. Он был чужим, тонким, испуганным. — Ты что, совсем двинулась рассудком?

Она обернулась ко мне. В её глазах не было ничего — ни любви, ни ненависти, ни раскаяния. Только пустота и боль. И где-то глубоко — что-то тёмное, что я никогда раньше не видела.

— А ты бы не двинулась? — спросила она тихо. — Ты бы не сошла с ума, если бы любила человека, который спит с твоей сестрой, женится на ней, делает вид, что тебя не существует, а потом приходит по ночам и говорит, что любит? И так — семь лет, Полина. Семь лет быть на вторых ролях. Семь лет быть тайной. Семь лет ждать, когда тебя выберут.

— Я бы не стала любить такого, — ответила я.

— А я стала, — она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — И теперь я ношу его ребёнка. И у меня нет ничего, кроме этого.

Она снова положила руку на живот.

— Я оставлю ребенка, — сказала она. — Ради себя оставлю. Если

Дима молчал. Смотрел на неё, на её живот, на её мокрое лицо. В его глазах я видела страх. Не за себя — за неё. За то, что она способна на всё. И за себя — потому что он не знал, что делать.

— Ты не сделаешь этого, — сказал он, но голос его дрогнул.

— Проверь, — ответила она.

Они стояли друг напротив друга — два обломка, два человека, которые разрушили мою жизнь, и разрушили свои.

И мне не было их жалко. Совсем.

Я смотрела на это и чувствовала только усталость. И холод. И где-то глубоко — страх. Не за себя. За Варю. За то, что эта безумная женщина — её тётя. И как объяснить все это дочери, когда она начнет задавать вопросы.

— Уходите, — сказала я. — Оба. Пожалуйста. У меня больше нет сил.

— Полина... — начал Дима.

— Уйди, — я подняла руку, останавливая его. — Ты сделал выбор. Не сегодня, так семь лет назад. Ты выбрал её. Живи с этим.

— Я не выбирал...

— Ты каждый день выбирал её, когда возвращался ко мне, а думал о ней. Ты выбирал её, когда смотрел мне в глаза и врал. Ты выбирал её, когда уходил в ночь, к ней. Ты уже выбрал. Не надо сейчас делать вид, что ты можешь выбрать иначе.

Я открыла дверь. Холодный воздух из подъезда ударил в лицо.

Дима вышел. Не оглядываясь. Только шаги — тяжёлые, медленные — затихли на лестнице.

Алена задержалась на пороге. Посмотрела на меня — долго, странно. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, сожаление. Может быть, усталость.

— Ты никогда меня не понимала, — сказала она тихо. — Никогда.

— Я пыталась, — ответила я. — Но ты не хотела, чтобы тебя понимали. Ты хотела, чтобы тебя жалели.

Она ничего не сказала. Вышла. Дверь закрылась.

Я стояла в коридоре, прижимаясь спиной к холодной стене. Смотрела на закрытую дверь, за которой только что исчезла моя прошлая жизнь. Слышала, как шаги затихают на лестнице, как хлопает дверь подъезда, как заводится машина.

И не чувствовала ничего. Высасывающая душу и последние силы пустота.

Моя сестра. Беременна. От моего мужа.

Она грозится, что покончит с собой, если он уйдёт.

Она с ума сошла. Или сошла давно, а я не замечала. Слишком была занята своей жизнью. Своей семьёй. Своими иллюзиями. Но разве это преступление?

— Господи, — прошептала я в пустоту. — Господи, за что?

Ответа не было. Только тишина. И где-то в комнате — ровное дыхание спящей Вари.

Я пошла к дочке. Села рядом. Обняла её, прижала к себе.

— Всё будет хорошо, — прошептала я. — У нас всё будет хорошо.

Я не знала, будет ли. Но я должна была верить. Ради неё. Ради нас.

Глава 40

Я сидела на кухне у мамы, сжимая кружку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку. За окном темнело, снег падал редкими хлопьями.

Варя была в садике, до вечера. В квартире было тихо. Слишком тихо.

Мама сидела напротив, заняла руки вязанием. Но я видела, она просто держала спицы в руках и смотрела на меня. Ждала.

— Мам, — сказала я, и голос мой прозвучал глухо, чуждо, — я не могу так больше. Совсем одна в четырёх стенах. Я учу, конечно, пытаюсь готовиться к пересдаче, но мысли... они просто сводят с ума. Тишина. Пустота. Я слышу, как тикают часы, и мне кажется, что они отсчитывают мою жизнь. Которой больше нет.

Я опустила голову, уставилась в кружку. Чай давно остыл, но я всё равно держала ее в руках — просто чтобы чем-то занять руки. Чтобы они не дрожали.

Мама отложила вязание, подошла, села рядом, обняла за плечи.

— Ох, дочка, — прошептала она, поглаживая меня по голове. — Что за жизнь у нас пошла. Не в каждом сериале так закручивают.

Я усмехнулась сквозь слёзы.

— В сериалах хоть сценарий знают. А я не знаю, что будет завтра. Что будет с Варей. Что будет с работой. С аккредитацией. С ним... — я запнулась. — С ними.

— С кем — с ними? — мама насторожилась.

— С Димой и Аленкой, — я выдохнула. — Она беременна, мам. От него. И сказала, что покончит с собой, если он уйдёт.

Мама замерла. Рука, которая гладила меня по голове, остановилась.

— Что? — переспросила она, и в голосе её появились железные нотки.

— Да, — я кивнула. — Я сама слышала. Она кричала, плакала, висла на нём. Говорила, что любит его всю жизнь, что не может без него. Что покончит с собой, если он её бросит.

— Господи, — мама перекрестилась. — Господи, что же это такое…

— Я не знаю, мам, — я уткнулась в её плечо, почувствовала знакомый запах: ее духов, домашнего тепла, безопасности. — Я не знаю, что делать. Она моя сестра. Она беременна. И она безумна. По-настоящему безумна. Я видела это в её глазах. Она способна на всё.

— Не бери на себя эту ношу, дочка, — твёрдо сказала мама. — Это не твоя вина. Не твоя ответственность. Ты должна думать о себе и о Варе. О них забудь. Они предатели.

— Я знаю, — я подняла голову, вытерла глаза. — Но как выбросить её из головы? Как перестать думать о том, что она может натворить?

— Только время вылечит раны, — просто сказала мама.

Мы сидели молча. Я смотрела в окно на падающий снег, мама гладила меня по плечу. Время текло медленно.

И вдруг телефон зазвонил.

Я взглянула на экран — звонил Андрей.

Я колебалась секунду, кинула быстрый взгляд на маму, потом ответила.

— Алло?

— Здравствуйте, — голос у него был низкий, спокойный, и от этого голоса у меня что-то дрогнуло внутри. — Это Борисов. Вы не заняты?

— Нет, — сказала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — А что?

— Я тут подумал, — он помолчал, будто собирался с мыслями, — дети в саду. У нас обоих свободное время. Давайте заберём их и сходим в парк? Погода хорошая. Снег идёт. Снеговиков полепим, горки — всё, как дети любят.

Я замерла. Парк. С ним. С детьми. Моя первая мысль была — нет. Я не готова. Я не хочу. Мне нужно учиться. Мне нужно готовиться к пересдаче. Мне нужно... Нужно ли?

— Полина? — его голос вывел меня из оцепенения. — Вы слушаете?

— Да, — сказала я. И вдруг словно услышала себя со стороны:

Я не знала, зачем сказала это. Может быть, от усталости. Может быть, от отчаяния. Может быть, просто потому, что четыре стены и тикающие часы сводили меня с ума.

— Через час у садика? — спросил он.

— Хорошо, — ответила я.

Я положила телефон, посмотрела на маму. Она смотрела на меня — с прищуром, хитро, понимающе.

— Ого, — сказала она.

— Никаких «ого»! — я покраснела. — Просто погулять. С детьми. Он предложил, я согласилась.

— Просто погулять, — повторила мама, и в голосе её было такое, от чего мне захотелось провалиться сквозь землю. — Ну-ну. Иди собирайся.

Я встала, пошла в прихожую. Надела куртку, шапку, варежки. В зеркало глянула — бледная, красные глаза. Вздохнула. Ничего.

Всю дорогу до садика я уговаривала себя: это просто прогулка. Он просто сосед. Просто отец Артёма. Мы просто идём в парк, чтобы дети подышали воздухом. Ничего больше.

Но сердце стучало быстрее. И щёки горели.

В садике нас встретили дети. Варя выбежала первой, бросилась ко мне, обняла.

— Мама! Мама пришла!

— Привет, солнышко, — я присела, обняла её. — Идём гулять. С Артёмом и его папой.

— Ура! — закричала Варя. — Дядя Андрей!

Артём вышел следом — серьёзный, с рюкзачком за спиной, в шапке с помпоном. Андрей — за ним. Забрал у сына рюкзак, кивнул мне.

— Пойдёмте, — сказал он просто.

Мы пошли в парк. Дети побежали вперёд — Варя и Артём держались за ручки, что-то обсуждали, смеялись. Снег хрустел под ногами, в воздухе пахло морозом и свежестью.

— Хорошо, — сказала я сама себе, но Андрей услышал.

— Да, — ответил он. — Хорошо. Давно я так не гулял.

Мы шли медленно, дети крутились вокруг. Андрей купил нам горячие напитки — нам кофе, детям какао. Дети сияли.

— Мама, мы Артёмом будем дружить всегда! — заявила Варя.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Настоящее. Честное.

Андрей шёл рядом. Я чувствовала его плечо — в паре сантиметров от моего. Если бы я хотела, я могла бы коснуться. Я хотела, но боялась.

— Вы как? — спросил он.

— Нормально, — ответила я. — Устала немного.

— У вас такое лицо, — сказал он, и я подняла глаза. — Как будто вы войну прошли.

— Прошла, — усмехнулась я. — И продолжаю.

— Расскажете? — спросил он.

— Долгая история, — я покачала головой.

— Время есть, — он кивнул на детей, которые уже бегали вокруг горки.

Мы сели на скамейку. Смотрели, как Варя и Артём лепят снежную бабу. Я все молчала, не хотелось ворошить эту грязь. И тогда он сам начал рассказывать.

— Я бывший военный. Десять лет в армии. Потом — ушёл. Семья, ребёнок. Жене все время не хватало внимания. Хотел быть рядом.

— А что случилось? — спросила я, хотя знала, что лезу не в своё дело.

— Жена ушла, — сказал он просто. — К другому. Оставила меня с Артёмом. Сказала, что я «слишком жёсткий, слишком на себе зациклен и на службе». Хотя я ради них, считай, уволился.

Я молчала. Он смотрел вперёд — на детей, на снег.

— Доверия нет, — сказал он. — К женщинам. После этого — никому не доверяю. Но вы, — он повернулся ко мне, — вы кажетесь мне... настоящей.

Я не знала, что ответить. Слова застряли в горле.

Он смотрел на меня — долго, внимательно. Я чувствовала его взгляд, как тепло. И краснела. Снова.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он. — Сказал, как есть.

Дети подбежали — красные, весёлые, с мокрыми варежками.

— Мама! Мы бабу слепили! Идём смотреть!

— Идём, — я встала, и в этот момент его плечо коснулось моего. Я почувствовала тепло его тела, запах — тот самый, от которого кружилась голова. И не отстранилась. Он чуть приобнял меня за талию, но не грубо, а поддерживая. Такая заботы была приятной.

Мы пошли смотреть на снежную бабу.

Вечером, дома, я укладывала Варю спать. Дочка щебетала про Артёма, про дядю Андрея, про то, как они лепили бабу и как дядя Андрей смеялся, когда Варя упала в сугроб.

— Мама, а дядя Андрей придёт ещё завтра?

— Не знаю, солнышко, — ответила я.

— Пусть придёт, — попросила Варя. — Он хороший.

Я поцеловала дочку, выключила свет. Вышла на кухню. Села за стол. Открыла учебник.

И поняла, что не могу читать. В голове ничего не задерживается.

Перед глазами стоял он — его лицо, его голос, его взгляды. Я чувствовала его взгляд, его тепло, его плечо рядом с моим. Как он смотрел на меня на скамейке. Как дети бегали вокруг. Как я улыбалась — искренне, впервые за долгое время.

Я закрыла учебник. Уткнулась лбом в книгу.

— Дура, — сказала я себе в полголоса. — Какая же ты дура.

Это нечестно. Я не могу. Я не должна. У меня — развод, аккредитация, Варя, проблемы. А он... он просто сосед. Просто хороший человек. Просто мужчина, который помог мне в трудную минуту.

Но я чувствовала, что он хочет большего. Его интерес вполне понятен. И я не могла определиться что чувствую по этому поводу.

— Прекрати, — сказала я себе громче. — Не о том сейчас надо думать!

Я отодвинула учебник, открыла телефон. Нашла контакты адвоката, нкоторого дала Лена. Надо звонить. Надо начинать. Надо думать о разводе. Сколько можно оттягивать?

Я набрала номер, но сбросила, не дожидаясь ответа.

Не сегодня. Не сейчас. Ещё день. Ещё один день я могу не думать о Диме, о квартире, о суде, об алиментах. Я могу жить в этом странном, тёплом, опасном забытье.

Я снова открыла учебник. Сделала вид, что читаю.

Но буквы расплывались перед глазами, а перед мысленным взором снова был он.

Я открыла мессенджер и написала Андрею теплое сообщение. Не прошло и минуты, он тут же ответил.

Завтра. Завтра я позвоню. Завтра я начну процесс развода. А сегодня... сегодня я имею право на это тепло. На этот день. На эту прогулку.

Даже если завтра всё рухнет.

Глава 41

Неделя прошла в странном, зыбком ожидании. Я училась. Готовилась к пересдаче. Забирала Варю из сада, гуляла с ней, укладывала спать. Иногда видела Андрея — в саду, на прогулках, мельком. Мы перебрасывались парой фраз, улыбались, расходились. Я старалась не думать о нём. Но получалось плохо.

А потом пришёл Дима.

Я открыла дверь и не узнала его.

Он стоял на пороге — бледный, осунувшийся, с ввалившимися глазами и нездоровой серостью на лице. Многодневная щетина, рубашка мятая, от него пахло табаком и чем-то кислым. Он выглядел как человек, который несколько недель не ел и не спал.

— Полина, — сказал

— Нет! На кого ты похож? Как бомж какой-то!

Я хотела закрыть дверь, но он не дал. Хотела накричать и захлопнуть перед его носом. Но он выглядел так жалко, так потерянно, что я заколебалась.

— Зачем ты пришёл? — спросила я, перекрывая проход.

— Поговорить, — он провёл рукой по лицу, будто стирая усталость. — Пожалуйста. Я ненадолго.

Мама выглянула из кухни, увидела его, нахмурилась.

— Пусти. Опять соседи будут уши греть, — сказала она тихо. — Я Варю в комнату заберу.

Я отошла от двери. Дима шагнул внутрь, остановился в прихожей, не снимая куртки.

— На кухню, — сказала я. — Быстро.

Мы сели за стол. Я напротив него, сложив руки на груди. Он опустил плечи, сжимая пальцами край столешницы.

— Ну? — спросила я.

— Она с ума сошла, — выдохнул Дима. Голос его дрогнул. — Я не знаю, что с ней. Гормоны, или беременность, эти истерики... Она невыносима. Требует, чтобы я покупал ей подарки каждый день, а сама не готовит, не убирает, даже чай себе не может налить. Лежит на диване, ноет, а если я ухожу на работу — устраивает скандал. Говорит, что я её бросаю, что я не люблю, что она покончит с собой...

Он схватился за голову, запустил пальцы в волосы.

— Я не знаю, что делать. Я не могу так жить. Она... она съехала с катушек. Раньше она была другой. Внимательной, нежной, заботливой. А сейчас... сейчас это какой-то монстр.

Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злости, ни боли. Было легкое злорадство, мол, так тебе и надо! Но я старалась гасить его на корню. Не хотелось уподобляться им. Выжигала в себе все эти эмоции. Я хотела быть выше этого.

В душе оставалась только усталость и какое-то странное отстранение.

— Ты пришёл мне это рассказать? — спросила я. — Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела?

— Я хочу, чтобы ты поняла, — он поднял на меня глаза. — Я совершил ошибку. Огромную. Я хочу семью с тобой. Не этот кошмар. Я хотел, чтобы мы были вместе. Чтобы Варя росла с папой. А она... она разрушила всё.

— Она? — я усмехнулась. — Дима, ты слышишь себя? Ты изменял мне с другой женщиной много лет! С моей сестрой. Это ты к ней ходил! Никто тебя за цепь не тянул! Ты сделал ей ребёнка. А теперь ты говоришь, что это она разрушила твою жизнь? Серьезно?

— Я знаю, что виноват, — он сжал кулаки. — Я знаю. Я всё понимаю. Вы так похожи, это меня запутало. Вы так дополняете друг друга. Она была веселая, а ты… уютная. Черт! Не о ней же речь! Но я прошу тебя — дай мне видеть Варю. Пожалуйста. Я соскучился. Я хочу быть с ней.

Я покачала головой.

— Нет.

— Почему? — он почти закричал. — Я её отец! Я имею право!

— Ты имеешь право, — сказала я спокойно. — Но не сейчас. Ты живёшь с женщиной, которая угрожает покончить с собой. Которая нестабильна. Которая ненавидит меня и, возможно, будет ненавидеть Варю. Я не могу рисковать своей дочерью.

— Она не тронет Варю...

— Ты уверен? — я посмотрела ему в глаза. — Ты уверен, что эта безумная женщина, которая сказала, что покончит с собой, если ты уйдёшь, не сделает ничего плохого моему ребёнку?

Дима замолчал. Он опустил голову, уставился в стол.

— Я не знаю, — прошептал он.

— Вот именно, — я встала. — Поэтому — нет. Ты не увидишь Варю, пока не решишь свои проблемы. Пока не разберёшься с этой ситуацией. Пока не докажешь, что ты — нормальный, стабильный человек, которому можно доверить ребёнка.

— А если я никогда не решу? — спросил он, и в голосе его была такая безнадёжность, что я почти — почти — почувствовала жалость.

— Тогда ты не увидишь дочь, — сказала я. — И это будет твой выбор. Не мой.

Я подошла к двери, открыла её.

— Уходи, Дима. И больше не приходи. Мне неинтересно слушать твои страдания. Ты сам выбрал эту жизнь. Сам сделал этот выбор. Живи с ним.

Он встал, прошёл к выходу. У порога остановился.

— А ты? — спросил он тихо. — Ты уже... нашла кого-то?

Я посмотрела на него. На его осунувшееся лицо, на его растерянный взгляд, на его дрожащие руки. И поняла, что больше не чувствую к нему ничего. Ни любви, ни ненависти, ни боли. Только брезгливость. И усталость.

— Это не твоё дело, — ответила я. — Прощай.

Он вышел. Я закрыла дверь, заперла на замок, прислонилась спиной к холодной поверхности.

И выдохнула.

В комнате заплакала Варя — услышала голоса, испугалась. Я пошла к ней, села на край кровати, обняла.

— Всё хорошо, солнышко. Никого нет. Только мы.

Мама стояла у окна, смотрела во двор. Ее губы были поджаты. Она провожала взглядом зятя, и явно не одобряла его поступков и поведения.

— Мама, это папа приходил? — спросила она, и в голосе её был страх.

— Приходил, — сказала я. — Но он ушёл. И больше не придёт, пока не станет хорошим.

— Он у нас плохой? — спросила Варя.

— Он просто потерялся, — ответила я. — И нам с тобой не нужно теряться вместе с ним.

Я уложила дочку, вышла на кухню. Мама сидела, смотрела на меня.

— Ну? — спросила она.

— Он жаловался на Алену, — сказала я. — Говорил, что она невыносима, что хочет назад семью со мной, просил увидеть Варю.

— А ты?

— Я отказала. Сказала, что не могу рисковать. Что она нестабильна и опасна.

Мама вздохнула.

— Ты правильно сделала.

— Я знаю, — я села рядом, обхватила кружку с чаем. — Но знаешь, что самое страшное?

— Что, дочка?

— Я не чувствую ничего. Вообще. Ни злости, ни жалости, ни любви. Просто... пустота. И брезгливость. Он для меня словно никто. Чужой. Как будто я смотрела на него со стороны и думала — этот человек когда-то был моим мужем? Этого человека я любила? И словно сама себе не верила!

— Переживёшь, — сказала мама. — Всё переживёшь.

— Я надеюсь, мам… Если с ума не сойду, — ответила я.

— Я тебе сойду! Что удумала! Чтобы я таких глупостей не слышала!

Я допила чай, убрала кружку, пошла в комнату. Села за стол, открыла учебник.

Надо учиться. Надо готовиться к пересдаче. Надо думать о разводе, о квартире, о Варе, о будущем.

Не о нём. Не о его жалостливом нытье и взгляде побитой собаки.

Он во всем виноват! И нет ему прощения!

Я сжала ручку, начала писать конспект.

Завтра новый день. И в этом дне нет места Диме. Только я. Только Варя.

Глава 42

Я сидела за столом, уткнувшись в учебник, когда в дверь позвонили. Мама ушла в магазин, Варя была в садике — я осталась одна в тишине, которая уже не казалась мне спасением. Я отложила конспект, пошла открывать.

На пороге стояла Алена.

— Ты… зачем пришла? — я сложила рук на груди в защитном жесте. Я не собиралась ее пускать!

Она выглядела ужасно. Волосы растрепаны, лицо красное, под глазами синяки — то ли от бессонницы, то ли от слёз. Пальто нараспашку, под ним — мятая блузка. Она дышала тяжело, прерывисто, как будто бежала сюда весь путь, не останавливаясь.

Ее лицо исказилось яростью.

Я невольно отпрянула.

— Ты! — прошипела она, и в её голосе было столько ненависти, что я невольно отступила на шаг.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, вставая в проёме.

— Зачем ты его назад манишь? — закричала Алена, и слёзы брызнули из её глаз. — Мало тебе было? Мало? Ты у меня всю жизнь украла! Всегда! Во всём! А теперь ещё и его!

Она хотела меня толкнуть, но я вовремя подставила руку.

— Убери руки свои!

Я смотрела на неё, на её перекошенное лицо, на её дрожащие руки, и не узнавала. Это была не та Алена, с которой мы росли. Не моя младшая сестричка, с которой мы делили секреты. Это была чужая, безумная женщина, которая смотрела на меня с ненавистью и страданием.

— Я никого не маню, — сказала я тихо. — Тем более не держу, не звоню ему, даже не думаю о нём. Он сам ко мне ходит. Жалуется на тебя. Говорит, что ты невыносима. Так что себе эти вопросы задай! И не приходи больше. — я хотела закрыть дверь, но Алена яростно преградила.

— Ты врёшь! — заорала она, вцепляясь в дверной косяк. — Ты всегда врёшь! Ты хочешь его забрать! Ты хочешь, чтобы он тебя выбрал! Чтобы я снова осталась одна!

— Алена, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё закипало. — Ты беременна. Тебе нельзя так нервничать. Успокойся. Ты увела мужика из семьи, ты же должна сама понимать…

— Не говори мне, что мне нельзя! — она замахнулась, но не ударила — просто сжала кулак и трясла им перед моим лицом, я была начеку. — Ты не знаешь, что мне можно, а что нельзя! Ты не знаешь, что я чувствую! Он меня не любит! Он всё к тебе рвётся! Спит и видит, как к тебе вернуться! А я… я сижу с его ребёнком в животе, и он смотрит на меня, как на пустое место! Я стану толстой и безобразной и он от меня уйдет! — она некрасиво всхлипнула.

Её голос сорвался на крик. Она зарыдала, сползла по косяку вниз, села на пол подъезда.

— Я ждала его семь лет! — всхлипывала она. — Семь лет я была грязной тайной, я была ничем, я была тенью! А он женился на тебе, сделал тебе ребёнка, дал тебе всё! А мне… мне дал только эту беременность и ненависть всех вокруг!

Я смотрела на неё — на эту потерянную, обезумевшую женщину, которая сидела на полу моего подъезда и рыдала. И не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злости, ни вины. Только пустоту.

— Алена, — сказала я тихо. — Послушай меня.

Она подняла на меня мокрые глаза, в них читались боль и безумие.

— Я не держу мужа. И тем более не хочу его назад. Мне не нужен человек, который изменял мне с моей собственной сестрой. Мне не нужен мужчина, который не может выбрать между двумя женщинами и делает ребёнка той, которую не любит. Мне вообще плевать на ваши отношения — твои и его. Я хочу только одного: чтобы вы оставили меня и мою дочь и маму в покое.

— Ты врёшь… — прошептала она.

— Нет, — я покачала головой. — Я не вру. Ты сама пришла ко мне. Ты сама устроила этот скандал. А я просто хочу жить своей жизнью. Без вас обоих. Разбирайтесь сами, Алена. Это ваша жизнь, ваш ребёнок, ваши проблемы. Не мои.

Она смотрела на меня — и в её глазах я видела, как гаснет ненависть. Остаётся только пустота. И боль.

— Ты всегда была лучше, — прошептала она. — Всегда. Мама любила тебя больше. Все любили тебя больше. А я… я всегда была второй. Ненужной. Лишней.

— Маму не трогай! Хоть на это найди совесть! Хочешь, чтобы у нее сердце не выдержала! Не приходи сюда! И не придумывай то, чего нет! Нас родители всегда любили одинаково! Когда у тебя будет ребенок, ты это поймешь. Это ты эгоистка и никого не любишь, вытворила все это!

— Ты не понимаешь!

Я шагнула назад, взялась за дверь.

— Ты права. Мне такого не понять! Уходи, Алена. И больше не приходи. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу слышать о тебе. Я не хочу знать, что с тобой происходит. Ты умерла для меня. В тот день, когда я узнала, что ты спала с моим мужем.

— Полина…

— Уходи, — я повторила твёрже.

Она поднялась. С трудом, держась за стену. Встала на ноги, снова посмотрела на меня.

— Я ненавижу тебя! Ты вся такая правильная! Тебя все любят! Но это не так! Это ты… ты!! — ее лицо вновь исказилось кривой маской.

Я закрыла дверь. Заперла на замок. И тут же припала к глазку.

Алена еще постояла какое-то время на площадке. Потом развернулась и пошла вниз по лестнице. Не оборачиваясь. Шаги затихали — медленно, тяжело.

Прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Я сжала кулаки, заставила себя дышать. Глубоко. Ровно.

— Всё хорошо, — сказала я себе. — Она ушла. Я справилась. Это неизбежно. Просто пережить это все.

Я прошла на кухню, села за стол. Открыла учебник. Посмотрела на конспекты — и поняла, что не смогу уже погрузиться в чтение.

Перед глазами стояла Алена. Её перекошенное лицо. Её мокрые слёзы. Её голос: «Ты всегда была лучше».

Она действительно так думала. Все эти годы. Придумала какую-то гипертрофированную картинку. Сама в нее уверовала. Сама себя разрушала ненавистью и завистью изнутри. Я не знала. Я думала, она просто младшая, капризная, но любящая сестренка. А она… она носила в себе эту ненависть. Эту зависть. Эту боль.

— Господи, — прошептала я. — Господи, как же так вышло?

Ответа не было.

Я закрыла учебник, уткнулась лбом в стол. И сидела так — одна, в тишине, в пустоте, в четырёх стенах, которые

И я поняла, что должна идти дальше. Одна. Без них.

Глава 43

Я сидела за столом в своей комнате, передо мной лежали документы. Свидетельство о браке, свидетельство о рождении Вари, выписки из банка, скриншоты переписок. Всё это было моей жизнью. Моей прошлой жизнью. Я смотрела на них и чувствовала только усталость.

Надо было подавать на развод.

Я взяла телефон, набрала номер адвоката. Тот самый, который когда-то сказал, что я «вырыла сама себе траншею». Но другого не было. Может мне такой и нужен. Жесткий и беспринципный, чтобы назад дороги не было. Он ответил сразу.

— Ковалёва? — голос у него был вкрадчивый, довольный. — Решились?

— Решилась, — сказала я. — На развод. И на ограничение его прав на ребёнка.

— Ого, — протянул он. — Серьёзный шаг. Вы уверены?

— Уверена, — ответила я, и голос мой не дрогнул.

— Тогда приезжайте. Поговорим.

Через час я сидела в его кабинете — в кресле напротив огромного дубового стола, заваленного папками. Адвокат, мужчина лет пятидесяти, с лысиной и умными глазами, смотрел на меня поверх очков.

— Итак, — сказал он, — давайте по порядку. На каком основании вы хотите ограничить его права?

Я выдохнула. Собралась с мыслями.

— Он неадекватен, — начала я. — Забирал ребёнка из сада без моего согласия, пугая нас похищением. Устраивал скандалы на глазах у дочери. Угрожал мне. Приходил пьяный, требовал, кричал. И сейчас он живёт с женщиной, которая угрожает покончить с собой. Которая ненавидит меня и, возможно, будет ненавидеть моего ребёнка.

— С женщиной? — адвокат поднял бровь. — С любовницей? Открыто?

— С сестрой, — сказала я. — Он изменял мне с моей сестрой много лет. Теперь она беременна от него и все вскрылось.

Адвокат присвистнул, покачал головой.

— Ну и история. Это мы используем, конечно. У вас есть доказательства?

— Есть, — я положила на стол скриншоты переписок, записи звонков, копии заявлений в полицию, фотографии. — Моя мама была свидетелем того, как он силой забрал Варю на ее глазах. Подруга Лена видела его в ресторане с другой женщиной. Есть ещё один свидетель — он видел, как Дима устроил скандал в парке, угрожал мне, пытался ударить.

— Сосед? — уточнил адвокат.

— Нет. Отец мальчика из садика, — сказала я, почему-то смущаясь. — Он помогал мне. Защищал.

— Хорошо, — адвокат кивнул, делая пометки. — Пригодятся все.

Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как внутри поднимается волна страха.

— Но главное, — сказала я, и голос дрогнул. — Я боюсь, что он будет забирать Варю. Если суд разрешит ему видеться с ней без моего контроля, он может привезти её домой к Алене. А она... она нестабильна. Она безумна. Я не знаю, на что она способна. Вдруг она что-то сделает с моей дочерью? Она ненавидит меня. И она может перенести эту ненависть на Варю.

Адвокат внимательно посмотрел на меня.

— Это серьёзное обвинение, — сказал он. — У вас есть доказательства её нестабильности?

— Она угрожала покончить с собой. В моём присутствии. При муже. Это конечно никак не зафиксировано. Но я-то могу это подтвердить.

— Этого мало, — покачал головой адвокат. — Но мы можем просить, чтобы встречи отца с ребёнком проходили в присутствии специального представителя или под вашим контролем.

— Я вообще не хочу, чтобы он её видел, — я почти выкрикнула это. — Я его ненавижу. Каждый раз, когда он приходит, он начинает жаловаться на Алену. Говорит, что она ужасна, что она невыносима, что он хочет вернуть всё назад. Он просит меня принять его обратно. А я... я не смогу! Никогда! Я не хочу его видеть. Каждый раз, когда он появляется, меня тошнит. От него, от его нытья, от его попыток вызвать мою жалость.

— Понимаю, — адвокат сделал ещё одну пометку. — Тогда мы будем просить минимизировать контакты. Или сделать их возможными только через третьих лиц. И обязательно — запрет на посещение дома, где живёт ваша сестра.

Я выдохнула. Мне стало чуть легче. Но страх всё равно остался.

— Что ещё я могу сделать? — спросила я.

— Соберите всех свидетелей. Мама, подруга, тот мужчина из парка. Важно, чтобы они были готовы дать показания. И подготовьтесь к тому, что муж будет оспаривать ваши обвинения. Он наверняка наймёт хорошего адвоката.

— Я знаю, — сказала я. — Я готова.

— Хорошо, — адвокат встал, протянул мне руку. — Тогда начинаем. Я подготовлю иск. Через неделю приносите всё остальное. Будем работать.

Я вышла из кабинета. На улице было холодно, падал снег. Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, и достала телефон.

Набрала Андрея.

— Алло? — его голос был спокойным, низким.

— Привет, — сказала я. — Спасибо, что ответил. Я была у адвоката. Начинаю процесс развода. Мне нужны свидетели. Ты говорил, что готов помочь... Если ты не передумал.

— Не передумал, — сказал он сразу, без колебаний. — Скажи, что нужно делать.

— Просто рассказать, что видел в парке. Как он угрожал мне. Как пытался ударить. Как вёл себя неадекватно. И при детях.

— Я всё скажу, — пообещал он. — Не переживай. Мы справимся.

Я сжала телефон, чувствуя, как к горлу подступают слёзы.

— Спасибо, — прошептала я. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.

— Представляю, — тихо ответил он. — Я тоже через это прошёл. Знаю, как это.

Я сбросила звонок, убрала телефон в карман. Постояла на улице, глядя на падающий снег. И почувствовала впервые за долгое время что я не одна. Что есть люди, готовые помочь. Что я справлюсь.

Но страх всё равно остался. Там, глубоко внутри. Страх за Варю. За то, что Дима может забрать её. Что Алена может навредить. Что суд не на моей стороне.

— Я справлюсь, — сказала я себе. — Я должна.

И пошла домой — готовиться к битве.

Глава 44

Утром я проснулась в пять часов. Не спалось. Сердце колотилось, в груди сидел холодный комок страха. Сегодня — день пересдачи аккредитации. Последний шанс. Второго не будет.

Я лежала в кровати, смотрела в потолок и перебирала в голове протоколы, дозировки, алгоритмы экстренной помощи. Я знала их. Зубрила ночами, повторяла вслух, записывала на диктофон и слушала перед сном. Мама шептала молитвы. Лена звонила каждый день, проверяла, задавала вопросы, гоняла по тестам. Андрей брал детей на прогулки, давая мне время на подготовку. Варя приносила мне свои рисунки и говорила: «Мама, ты всё сдашь, я знаю».

Я должна была сдать.

В семь утра я встала, оделась, выпила кофе. Руки дрожали. Мама погладила меня по плечу:

— Бог поможет.

— Я надеюсь, — ответила я.

В девять я была в учебном центре. В коридоре сидели другие врачи

— Ковалёва Полина Андреевна?

Я поднялась. Вошла в зал. Села за компьютер. Глубоко вдохнула.

Тесты пошли легко. Мозг работал чётко, как отлаженный механизм. Я отвечала на вопросы, не задумываясь — знание выплескивалось само, будто все эти ночи зубрежки, все бессонные часы, все слёзы и сомнения превратились в уверенность.

Дозировки. Протоколы. Схемы лечения. Совместимость препаратов. Экстренные состояния. Я щёлкала вопросы один за другим, и с каждым правильным ответом страх уходил, уступая место холодной уверенности.

Комиссия ждала меня в кабинете. Те же лица — женщина с пучком седых волос, двое мужчин, ещё одна женщина помоложе.

— Присаживайтесь, Полина Андреевна, — сказала главная.

Я села. Смотрела на них спокойно. Внутри — ни капли сомнения.

— Мы проверили ваши результаты, — она улыбнулась. — Вы отлично подготовились. Практически все вопросы — верные. Поздравляем, аккредитация пройдена.

Я не поверила своим ушам.

— Пройдена? — переспросила я, и голос сел.

— Пройдена, — подтвердила женщина. — Вы — врач. Настоящий. И вопросов к вам больше нет. Мы рады, что вы не сдались.

Слёзы хлынули из глаз. Я не могла их остановить. Вытирала тыльной стороной ладони, а они всё текли и текли.

— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо большое.

— Не благодарите, — сказала она. — Это ваша заслуга. Удачи вам, Полина Андреевна.

Я вышла из кабинета. В коридоре остановилась, прислонилась к стене, закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Выдохнула.

— Я сдала, — прошептала я. — Я сдала.

* * *

Через неделю я вышла на работу. В ту же клинику — Вера Сергеевна, узнав о моей аккредитации, позвонила сама.

— Полина, — сказала она, — я была неправа. Ты хороший врач. Возвращайся. Полная ставка. Сложные пациенты.

Я согласилась. Не потому, что я вдруг поверила в ее радушие и бескорыстность.

Потому что мне нужно было работать. Возвращаться в профессию. Брать больше практики и становиться настоящим врачом. И потому что я хотела доказать всем чего я стою.

Первый день был тяжёлым. Но я справлялась. Второй — легче. К концу недели я уже вела больше десяти сложных пациентов, консультировала коллег, участвовала в обходах. Ко мне начали прислушиваться. Со мной начали считаться.

Катя, та самая «замена», нервничала. Она видела, как я быстро вхожу в ритм, как коллеги ко мне тянутся, как пациенты благодарят. Она пыталась подставить меня снова — «забыла» внести важную запись, перепутала назначения. Но я была начеку. Я проверяла всё дважды. Я не дала ей ни одного шанса.

— Ты зря стараешься, — сказала я ей, когда мы остались вдвоём в ординаторской. — Я не уйду. И следующую подставу я донесу до руководства.

Она побледнела, но ничего не ответила. С тех пор она меня не трогала.

* * *

Время летело с безудержной скоростью. Через месяц мне позвонил Дима. Он делал это постоянно. Я блокировала, вносила в черный список. Сбегала, когда видела его в далеке. Но он не сдавался. Менял номера, поджидал меня у больницы, садика, подъезда.

— Полина, — сказал он, и голос его звучал странно — с нотками неуверенности, почти робости. — Я слышал, ты сдала аккредитацию. Ты вышла на работу. Поздравляю.

— Спасибо, — ответила я холодно. — Что-то ещё?

— Я хотел тебя увидеть, — сказал он. — Поздравить лично. Ты заслужила. Ты...

— Не надо, — перебила я. — Я не хочу тебя видеть.

— Полина, я просто... Я скучаю. По тебе. По дочке.

— Дима, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Ты нам больше не нужен. Ты не нужен мне. Ты не нужен Варе. Мы справляемся без тебя. И я не хочу, чтобы ты приходил, поздравлял, делал вид, что тебе не всё равно. Тебе было плевать на меня семь лет. Теперь мне плевать на тебя.

— Я люблю тебя...

— Нет, — сказала я. — Не любишь. Ты любишь только себя. И свою жалость к себе. А я больше не хочу быть частью этого спектакля. Прощай.

Я положила трубку. Заблокировала его номер снова. Выдохнула.

И почувствовала лёгкость. Свободу. Я больше не завишу от него. От его звонков, угроз, жалоб. Я — сама по себе. Я — врач. Я — мать. Я — женщина, которая смогла.

Вечером я стояла у окна, смотрела на город, на огни, на снег, который падал крупными хлопьями. Варя спала в своей комнате. Мама пила чай на кухне. Я чувствовала себя живой.

Телефон пиликнул. Сообщение от Андрея.

«Слышал, у тебя всё хорошо. Поздравляю. Ты молодец. Может, завтра сходим в парк с детьми?»

Я улыбнулась. Написала: «Договорились».

И поняла — жизнь продолжается. И она становится только лучше.

Глава 45

Я только что вернулась с работы, разулась в прихожей, когда зазвонил телефон. Взглянула на экран — Дима. Я хотела сбросить, как делала это уже много раз, но что-то остановило. Какая-то внутренняя тревога, предчувствие. Я взяла трубку.

— Полина! — заорал он в трубку так, что я отшатнулась. — Она умирает! Кровь! У неё кровь! Море крови! Я проснулся, а она в луже крови!

— Что? — я не поняла сначала. — Кто? Дима, что случилось?

— Алена! — кричал он, и голос его срывался на хрип. — Она вся в крови! Я не знаю, что делать! Она умирает, Полина! У неё ребёнок! Ребёнок!

— Хватит кричать! — я заставила себя говорить твёрдо, хотя внутри всё похолодело. — Ты вызвал скорую?

— Нет! — закричал он. — Я сначала тебе звоню!

— Ты с ума сошёл?! — я почти кричала. — Немедленно вызывай скорую! Слышишь? Сразу! Я приеду в больницу!

Я сбросила звонок, схватила куртку, ключи. Мама выбежала из кухни, увидела моё лицо.

— Полина, что?

— Алена кровью идёт, — сказала я, натягивая сапоги. — Выкидыш, наверное. Я еду в больницу.

— Господи! Что ж такое? — мама схватила меня за руку. — Зачем ты едешь? Она столько зла тебе сделала! Ты… уверена?

— Она моя сестра, мама, — я посмотрела на неё, и в глазах стояли слёзы. — Даже после всего. Я не могу бросить. Я врач. Ну и чтобы ты не переживала. Я все проконтролирую. Не бойся.

Мама порывисто меня обняла, всхлипнула и отпустила руку. Я выбежала из дома.

Всю дорогу в такси я сжимала телефон, смотрела в окно и пыталась дышать. Меня трясло. Я ненавидела Алену. Я хотела забыть её, вычеркнуть из жизни, никогда не видеть. Но когда я услышала «кровь», «умирает», что-то внутри сломалось.

Она — моя сестра. Мы росли вместе. Она была частью меня. И я не могла бросить её умирать. Даром таких родственников

В больнице я влетела в приёмный покой. Дима метался по коридору — бледный, с растрёпанными волосами, на футболке тёмные пятна крови. Увидел меня, бросился навстречу.

— Полина! — схватил меня за руки. — Она там! Её увезли! Вдруг она умрет?

— Отпусти! — я вырвала руки. — Врач выходил? Что говорят?

— Не знаю! — он был почти в неадеквате, — Они не говорят ничего!

— Успокойся! — я взяла себя в руки. — Сядь и жди. Всё, что ты можешь сейчас — сидеть и ждать.

Он сел на стул, уронил голову на руки. Я стояла рядом, сжимая ключи, и смотрела на закрытые двери операционной.

Через час вышла врач.

— Кто родственники? — спросила она.

— Я! — Дима вскочил.

— Кем приходитесь?

— Ну, — он на меня покосился.

— Я родная сестра. Что с ней?

— Выкидыш на раннем сроке, — сказала врач устало. — Кровотечение удалось остановить. Состояние стабилизировали, но она потеряла много крови. Мы делаем переливание.

— Ребёнок? — голос Димы дрогнул.

— Ребёнка спасти не удалось, — сказала врач. — Это не первый случай, кстати. Видно, что шрамы есть. У неё уже были выкидыши? Или аборты?

— Что? — Дима побледнел.

— Я спрашиваю, — врач посмотрела на него, — у пациентки были ранее прерывания беременности? Потому что состояние матки очень плохое, она истончена. Шансы на вынашивание были минимальны. Она должна была знать, что сможет выносить, только если лечь на сохранение. Но...

— Она ничего мне не говорила, — прошептал Дима.

Я стояла, прижавшись к стене, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. У неё уже были аборты. Она скрывала. Три месяца беременности — и она не сказала врачам о своём прошлом.

Дима смотрел на меня. В его глазах была растерянность. И боль.

— Ты знала? — спросил он.

— Нет, — покачала я головой. — Я не знала. Она никогда не говорила.

— А кто тогда? — он провёл рукой по лицу. — Кто знал?

— Я не знаю, — сказала я. — Я не знаю, что она скрывала. Мы не разговаривали последние месяцы. Ты сам знаешь.

Дима опустился на стул, закрыл лицо руками. Я стояла рядом, смотрела на него и не могла произнести ни слова.

Через некоторое время Алену перевели в палату. Нас пустили к ней. Она лежала на кровати — бледная, осунувшаяся, с капельницей в руке. Увидела нас — и начала плакать.

— Мой ребёнок, — прошептала она. — Мой ребёнок... Мой малыш...

— Ты скрывала, — сказал Дима, и в голосе его была сталь. — Ты знала, что у тебя была истончённая матка? У тебя были аборты от меня? Почему ты ничего не сказала?

— Я боялась, — она заплакала громче. — Боялась, что ты уйдёшь. Что ты не захочешь ребёнка от женщины, которая... которая...

— Врачи сказали. Шансов почти нет. Ты знала это?

Она молчала. Плакала. Смотрела на него мокрыми глазами.

— Я хотела тебе доказать, что я могу, — прошептала она. — Что я могу родить. Что я не бесплодна. Я думала... если я забеременею, ты останешься. Ты не уйдёшь. Я думала...

Она зарыдала, закрыла лицо руками.

— Вы оба разрушили моё тело! — закричала она, поворачиваясь к нам. — Ты, — она ткнула пальцем в Диму, — и ты! — повернулась ко мне. — Ваша ложь! Ваше предательство! Ваше счастье! Вы отобрали у меня всё! А теперь и ребёнка!

Я стояла, смотрела на неё, и чувствовала пустоту внутри. И усталость. И где-то глубоко — сожаление. Не о том, что я приехала. А о том, что так вышло. Что моя сестра превратилась в чужого человека, который винит меня в своей боли и безумии.

— Алена, — сказала я тихо, — ты выбрала этот путь сама. Ты выбрала спать с моим мужем. Ты выбрала скрывать правду. Делать аборты. Ты выбрала ждать и разрушать нас и себя. Я не виновата в том, что произошло. ВО всех бедах виновата только ты.

Она смотрела на меня, и в её глазах гасла злоба. Оставалась только боль.

— Полина... — прошептала она. — Я так хотела быть тобой. Всю жизнь. Я завидовала тебе. Я хотела быть лучшей. Я хотела, чтобы меня любили. А теперь... у меня ничего нет.

Я подошла, села рядом на койку. Взяла её руку. Холодная, сухая.

— У тебя есть жизнь, — сказала я. — Ты жива. И это главное.

Дима стоял у двери, смотрел на нас — две сестры, которые держались за руки. И в его глазах я увидела — он понял.

Понял, что потерял всё. И что теперь он один. Настоящее одиночество — когда рядом никого нет.

Я вышла из палаты, спустилась вниз, вышла на улицу. Снег падал крупными хлопьями. Я стояла и смотрела в небо, и не чувствовала ничего. Только пустоту и холод.

Телефон завибрировал. Сообщение от Андрея: «Как ты?»

Я ответила: «Сложный день. Завтра расскажу. Ты не занят вечером?»

Он ответил: «Для тебя всегда свободен».

Я улыбнулась сквозь слёзы. И поняла, что, кажется, есть кому держать меня за руку.

Глава 46

Прошла неделя после того, как Алену выписали из больницы. Я не искала с ней встреч. Не звонила. Не писала. Я просто жила своей жизнью — работала, забирала Варю из сада, готовилась к новым вызовам. Андрей был рядом — мы гуляли с детьми, пили кофе в парке, иногда просто молчали, сидя на скамейке.

Мне было с ним хорошо. Спокойно. И он не настаивал на большем. Я, конечно, не глупая, понимала какой у мужчины может быть интерес. Но я пока не была готова к чему-то большему. Хоть Андрей мне и нравился своим спокойствием и уверенностью. Рядом с ним я чувствовала себя защищенной.

А потом в один из дней, мама пришла к нам в гости и с порога меня огорошила:

— Алена уехала.

— Куда? — спросила я спокойным голосом, хотя внутри всё сжалось.

— К тетке Софии, в Кемерово. Помнишь ее? Собрала вещи за ночь и уехала, — мама покачала головой. — Оставила Диме письмо. С проклятиями. Он мне звонил, он его читал и плакал.

Я не знала, что чувствовать. Злость? Облегчение? Жалость? Наверное, всё вместе. Алена уехала. Она больше не будет приходить, кричать, угрожать, обвинять. Но внутри осталось какое-то странное чувство — будто что-то недописано, недожито, недосказано.

— Она уехала, потому что не могла больше выносить эту жизнь, — сказала мама. — Она написала, что больше не хочет никого видеть. Что устала быть второй. Что хочет начать всё сначала.

Я молчала. Смотрела в окно на падающий снег. И думала о том, что Алена, наверное, впервые за долгое время сделала правильный выбор. Она уехала. Начнет новую жизнь. Может быть,

— От себя не убежишь, — я посмотрела в окно. — Я не могу понять своих чувств. Она разрушила мою жизнь, свою. Разрушила мою семью. В итоге ничего не получилось.

— Все так дочка… Все так. Кабы знать все заранее, были бы умнее.

— А что Дима? — спросила я.

— А что Дима? — мама усмехнулась. — Остался один. В пустой квартире. На работу ходит, говорят, но репутация его разрушена. Мне Анна Семеновна звонила. Слухи об измене с сестрой жены дошли до пациенток. На репутации это сама понимаешь как сказалось. Очередь тает. Кто захочет ложиться под нож к человеку, который предал свою жену? Там без доверия никак.

Я не ответила. Я не радовалась его страданиям. Но и не жалела. Каждый получил то, что заслужил. Дима — одиночество. Алена — бегство. Я… Наверное, свободу.

Мы еще долго сидели с мамой на кухне, каждая в своих мыслях. И тишина между нами была густой и натянутой.

А через два дня Дима пришёл сам.

Я открыла дверь и увидела его. Похудевшего, бледного, с тёмными кругами под глазами. Он стоял на пороге, держа в руках букет белых роз. Таких же бледных, как он сам.

— Полина, — сказал он, и голос его дрогнул. — Можно войти?

Я хотела закрыть дверь. Хотела сказать «нет». Но что-то в его глазах — растерянность, отчаяние, надежда — заставило меня задержаться.

— Зачем ты пришёл? — спросила я строго.

— Поговорить, — он переступил с ноги на ногу. — Я хочу попросить прощения. Я хочу… я хочу начать всё сначала. Дать нам шанс. Семье. Тебе. Варе. Я осознал свои ошибки. Я изменился. Я готов доказать.

— Дима, — я покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается усталость. — Сколько раз ты уже говорил эти слова? Сколько раз обещал измениться? А потом снова и снова — одно и то же.

— Я понимаю, — он опустил голову. — Я понимаю, что не заслуживаю твоего доверия. Но я прошу тебя… дай мне шанс видеть Варю. Я скучаю по ней. Я хочу быть её отцом. Настоящим.

Я смотрела на него. На его опущенные плечи, на его потухший взгляд. И впервые за долгое время я не чувствовала ни злости, ни ненависти. Только усталость и какое-то странное отстраненное спокойствие.

— Ты можешь видеть Варю, — сказала я. — По выходным. Но только под моим присмотром. Я не оставлю тебя с ней наедине. И ты не будешь возить её к себе — я не знаю, что там может случиться. Ты будешь гулять с нами в парке. Если это не устраивает — уходи.

Дима поднял глаза. В них блеснула надежда.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Спасибо. Спасибо тебе.

— Не благодари, — я покачала головой. — Я делаю это не для тебя. Я делаю это для Вари. Она заслуживает знать отца. Хотя бы такого, какой есть.

Я отошла от двери, пропуская его.

— Варя в комнате. Можешь зайти на пять минут. Но не больше. И не буди её, если спит.

Дима кивнул, вошёл, прошёл в детскую. Я осталась стоять в коридоре, прислушиваясь к тому, что там происходит. Через минуту я услышала голос Вари — удивлённый, счастливый.

— Папа! Папа пришёл!

Я закрыла глаза. В груди кольнуло.

Я сильная. Я справлюсь.

Дима вышел через десять минут. В глазах его стояли слёзы. Он молча надел куртку, у двери обернулся.

— Я всё исправлю, — сказал он. — Обещаю.

— Мне твои обещания не нужны, — ответила я. — Просто делай что должен и будь честен с нами. Очередной обман будет последним.

Он ушёл. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. В комнате Варя что-то напевала, счастливая после встречи с отцом. Я слушала её голос и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Не прощение. Просто спокойствие от того, что одна часть этой истории закрылась.

Телефон пиликнул. Сообщение от Андрея: «Как ты?»

Я ответила: «Нормально. Тяжёлый день. Завтра в парк с детьми?»

«Договорились», — ответил он.

Я убрала телефон, подошла к окну. За стеклом падал снег — крупный, белый, чистый. Фонари освещали пустую улицу.

— Всё будет хорошо, — сказала я себе. — Я это заслужила.

И впервые за долгое время я в это поверила.

Глава 47

Я сидела на кухне, пила чай и смотрела на Варю, которая рисовала за столом. Дочка высунула язык от усердия, выводила что-то цветными карандашами, иногда поднимала голову и показывала мне:

— Мама, это ты. А это я. А это дядя Андрей.

— Почему дядя Андрей? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Он хороший, — серьёзно ответила Варя. — Он нас защищает. Он сильный.

Я улыбнулась, погладила её по голове. И вдруг поняла — она права. Андрей действительно был рядом. Все это долгое время.

Когда я падала, когда я сомневалась, когда я боялась — он был рядом. Не говорил громких слов, не обещал звёзд с неба. Просто был. И этого было достаточно.

Телефон завибрировал. Я взяла трубку — незнакомый номер.

— Алло?

— Полина Андреевна? — голос женский, официальный, но доброжелательный. — Вас беспокоит адвокатская контора «Легион». Мы представляем интересы Андрея Сергеевича Борисова.

— Что? — я не поняла. — Какие интересы?

— Ваш вопрос по разделу имущества урегулирован. Андрей Сергеевич нанял нас для решения юридических вопросов, связанных с квартирой. Документы уже готовы. Приходите завтра, подпишите, и квартира будет полностью вашей. Ваш бывший супруг согласился на все условия.

Я замерла. Слова не доходили до сознания.

— Что значит «урегулирован»? Я не нанимала вас…

— Это оплачено. В полном объёме. Со стороны Андрея Сергеевича. Все вопросы решены. Завтра в десять утра вас ждут в офисе.

Я сбросила звонок, сжимая телефон дрожащими руками. Варя подняла голову:

— Мама, ты чего?

— Ничего, солнышко, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Мама просто… мама счастлива.

Я вышла на кухню, заперлась в ванной, набрала Андрея. Он ответил сразу.

— Ты что сделал? — спросила я, и голос дрожал. — Ты нанял адвокатов? Оплатил? Зачем?

— Я хотел, чтобы ты не переживала. Чтобы у тебя было своё жильё, — сказал он спокойно. — Чтобы ты не зависела от мамы. Чтобы у тебя был твой угол. Твой дом. Я не мог смотреть, как ты мучаешься с этими бумагами.

— Я же не просила…

— Я знаю, — перебил он. — Я знаю, что ты не просила. Но я хотел это сделать. Просто хотел помочь. Если хочешь — считай это подарком, — добавил он, и в голосе его появилась улыбка. — Шучу. Просто подарком. Дружеским.

Я засмеялась сквозь слёзы.

— Ты невыносим, — сказала

— Знаю, — ответил он. — Но ты тоже. Поэтому мы друг друга стоим.

— Спасибо тебе. Ты такой хороший, — мой голос перешел на шепот, — Спасибо.

Я положила трубку. Стояла, прижимая телефон к груди, и чувствовала, как из глаз текут слёзы облегчения, благодарности. От того, что есть кто-то, кто готов помочь, не прося ничего взамен.

На следующий день я пришла в офис. Адвокаты подготовили документы — быстро, чётко, без проволочек. Дима уже подписал их. Я взяла в руки бумаги, посмотрела на его подпись — мелкую, неразборчивую, дрожащую. И поняла — он сдался. Он больше не боролся. Он подписал всё, что нужно. Отдал квартиру. Отдал всё.

— Он не возражал? — спросила я.

— Нет, — сказал адвокат. — Он даже не читал документы. Просто подписал и ушёл.

Я выдохнула. Убрала бумаги в сумку. Выходя из офиса, остановилась, посмотрела на серое небо, которое вдруг стало светлее.

Квартира моя.

Я смогла.

Я шла по улице, и слёзы текли по щекам — горячие, солёные, настоящие. Я не вытирала их. Пусть. Пусть люди видят. Я счастлива.

Вечером я пришла домой. Варя спала. Мама сидела на кухне, пила чай.

— Ну? — спросила она.

— Квартира моя, — сказала я. — Дима подписал всё. Без борьбы.

Мама перекрестилась.

— Слава богу, — прошептала она. — Наконец-то.

Я села рядом, обняла её. И заплакала — громко, взахлёб, как ребёнок. От облегчения. От счастья. От того, что всё позади.

— Всё хорошо, дочка, — мама гладила меня по голове. — Всё прошло. Теперь начинай жить.

Я кивнула. Вытерла слёзы.

— Я буду жить, — сказала я. — Я буду счастлива.

Я посмотрела в окно. За стеклом падал снег — белый, чистый, как новая жизнь. И я знала — эта жизнь начинается сейчас.

Я набрала Андрея.

— Спасибо, — сказала я. — Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал.

— Представляю, — ответил он. — И не благодари. Это правильно. Ты этого заслужила. Покой и уверенность в завтрашнем дне.

Я улыбнулась. И поняла, что это только начало. Настоящей жизни. Настоящего счастья. Настоящей любви.

Глава 48

Прошло полгода.

* * *

Я стояла у окна своего кабинета и смотрела на город. Высоко, на седьмом этаже, отсюда было видно всё — крыши, огни, бесконечные нити машин, которые тянулись по вечерним улицам. Кабинет был просторным, светлым, с тяжёлым большим столом и кожаным креслом.

Мой кабинет.

Вера Сергеевна ушла на пенсию. Тихо, без скандалов, оставив мне записку: «Ты справишься. Ты лучшая». Я не верила сначала. Думала — это шутка, ошибка, случайность. Но документы были подписаны, приказ вышел, и коллеги поздравили. Даже Катя, та самая, что пыталась меня подставить, пожала мне руку и сказала: «Ты заслужила».

Я заслужила? А ведь и правда. Я много работала. Отдавалась профессии с головой. Продолжала учиться и набираться опыта. Я стремилась на эту должность.

Я села за стол, открыла ноутбук, посмотрела на список пациентов на завтра. Три сложных случая, текучка, консультация, обход. Я справлюсь. Я справлялась уже много месяцев. Я стала одной из лучших. И это признали. Если не все, то многие.

Телефон пиликнул. Сообщение от Андрея: «Ты сегодня свободна? Дети просятся в гости. Артём хочет показать Варе нового хомяка. Я готовлю ужин. Приходите».

Я улыбнулась. Написала: «Буду через час».

Я стояла у двери его квартиры, держа Варюшу за руку. Дочка вертелась, нетерпеливо дёргала меня:

— Мама, давай скорее! Я хочу увидеть хомяка!

— Сейчас, солнышко, — я перевела дух.

Звонок. Дверь открылась. Андрей стоял на пороге — в фартуке, с ложкой в руке, слегка растерянный и улыбчивый. Он выглядел не как суровый военный, а как домашний, уютный человек. И от этого у меня замерло сердце.

— Проходите, — он отступил, пропуская нас. — Артём, выходи! Варя пришла!

Из комнаты вылетел Артём — сияющий, с клеткой в руках.

— Варя! Смотри, это Хома! Он умеет катать шарик!

Дети убежали в комнату, оставив нас вдвоём. Мы стояли в коридоре, глядя друг на друга, и я чувствовала, как в груди разливается тепло.

Он приобнял меня, коснулся горячими губами моей холодной щеки. Мою кожу сразу опалило и покрыло румянцем от удовольствия.

— Ты как? — спросил он. — Слышал, тебя назначили заведующей. Поздравляю.

— Спасибо, — я улыбнулась. — Ещё не привыкла.

— Привыкнешь, — он улыбнулся в ответ. — Ты справишься. Идем на кухню, я готовлю свое фирменное блюдо. Поможешь?

Я сняла куртку, повесила на вешалку и прошла за ним. На кухне пахло чесноком, зеленью, чем-то вкусным жареным. На плите стояла сковорода с мясом, рядом — нарезанные овощи. Андрей засуетился у плиты, я подошла к столу.

— Что делать? — спросила я.

— Нарежь салат, — кивнул он на овощи. — Я хочу, чтобы ужин был идеальным.

— Ты всегда хочешь, чтобы всё было идеально, — заметила я, улыбаясь.

— Только когда дело касается тебя, — ответил он, не глядя на меня.

Я почувствовала, как щёки заливаются краской. Молча взяла нож, начала резать огурцы.

Ужин получился прекрасным. Артём и Варя сидели рядом, уплетали мясо, хвалили Андрея, рассказывали про хомяка. Я смотрела на них и чувствовала что-то странное — тепло, почти забытое. Будто мы — семья. Будто так и должно быть.

После ужина дети убежали в комнату смотреть мультики, а мы остались на кухне убирать посуду.

Я мыла тарелки, он вытирал их полотенцем. Наши руки иногда касались. Каждый раз я вздрагивала, но не отстранялась. Он смотрел на меня, я чувствовала его взгляд на своей шее, на руках, на лице.

— Полина, — сказал он вдруг, и голос его стал низким, тихим.

Я подняла глаза.

— Что?

Он поставил тарелку на стол, шагнул ко мне. Я замерла, сжимая в руках мокрую губку. Он был так близко, что я чувствовала его запах, его дыхание на своих волосах.

— Я хочу тебя поцеловать, — сказал он просто. — Можно?

Я не успела ответить. Он прикоснулся губами к моим — осторожно, нежно.

Мир остановился. Я забыла, как дышать. Я чувствовала только его — тепло его губ, его рук на моей талии, его дыхание.

— Полина, — прошептал он, отрываясь на мгновение. — Ты для меня…

Я не дала ему договорить. Я сама притянула его к себе, вцепилась в его футболку, прижалась всем телом. Мы целовались посреди кухни, возле грязной посуды, мокрые, под детский смех из соседней комнаты. И мне казалось, что это — единственное, что имеет значение.

Мы еле оторвались друг от друга, тяжело дыша. Я смотрела на него, и в глазах стояли слёзы. От счастья. От страха. От нежности.

— Я не могу, — прошептала я.

— Что? —

— Я не могу сейчас, — я отстранилась, поправила волосы, чувствуя, как дрожат руки. — Я… я боюсь.

Он смотрел на меня. Не было ни злости, ни разочарования. Только понимание и нежность.

— Я подожду, — сказал он тихо, гладя меня по щеке. — Сколько нужно. Я подожду. Что ты у меня такой трусливый воробушек?

Я улыбнулась, кивнула. Собралась с силами.

— Нам пора, — сказала я.

Дочка выбежала из комнаты, запыхавшаяся, счастливая, с хомяком в руках.

— Мама, я ещё хочу!

— В следующий раз, солнышко, — я взяла её за руку. — В следующий раз.

Я надела куртку, открыла дверь, обернулась. Андрей стоял в прихожей, глядя на меня, и в глазах его светилась та же боль, которая была в моём сердце.

— До завтра, — сказал я.

— До завтра, — ответил он.

Мы вышли. Я шла по улице, держа Варю за руку, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Я влюбилась. Я влюбилась, как девчонка, как дура, как человек, который боится любить. Но я влюбилась.

И это было страшно. И прекрасно. И нечестно — так сильно бояться счастья.

— Мама, — сказала Варя, — а мы ещё придём к дяде Андрею?

— Придём, — ответила я. — Обязательно.

Мы шли по тёмной улице, и где-то в груди билось что-то новое — надежда. Надежда на то, что всё будет хорошо. Надежда на то, что я смогу ещё раз рискнуть.

Всё будет хорошо. Я это знала.

Глава 49

Я сидела в своем кабинете, разбирала документы, когда секретарь постучала в дверь:

— Полина Андреевна, там к вам пришли. Говорят, ваша сестра.

У меня внутри все сжалось. Я отложила бумаги, выдохнула.

— Пусть заходит.

Алена вошла. Она выглядела хорошо — лучше, чем в последний раз, когда я ее видела. Отдохнувшая, ухоженная, в дорогом пальто и с аккуратной укладкой. Улыбалась — но улыбка была натянутой, дежурной. Как у человека, который выполняет неприятную обязанность.

— Полина, — сказала она, садясь на стул без приглашения. — Я ненадолго. Приехала за вещами. Захотела увидеться. И… я хотела сказать тебе кое-что.

Я ждала. Алена вздохнула, отвела взгляд, потом снова посмотрела на меня.

— Прости меня, — сказала она, и в голосе ее не было искренности. Скорее, усталость. Скорее, желание закрыть тему. — Я знаю, что я сделала. Я знаю, что это было неправильно. Но я уезжаю теперь уже навсегда. Я выхожу замуж. За обеспеченного мужчину. Мы переезжаем в другую страну. Я буду счастлива.

Она смотрела на меня, ожидая реакции. Какой? Зависти? Одобрения? Моей боли?

Но я молчала. Смотрела на нее — на эту чужую женщину, которая когда-то была моей сестрой. И не чувствовала ничего. Ни злости, ни боли, ни жалости. Только пустоту.

— Желаю тебе удачи, — сказала я ровно. — Я надеюсь, что у тебя действительно всё будет хорошо.

Алена моргнула, будто ожидала чего-то другого. Может быть, крика. Может быть, скандала. Может быть, слез.

— Ты серьезно? — спросила она.

— Да, — я кивнула. — Я серьезно. Я не держу на тебя зла. Я просто больше не хочу иметь с тобой ничего общего. Мы чужие люди. И это нормально.

Алена смотрела на меня — долго, внимательно. В ее глазах мелькнуло что-то — может быть, сожаление. Может быть, облегчение. Или досада.

— Хорошо, — сказала она, поднимаясь. — Тогда… прощай.

— Прощай, — ответила я.

Она вышла, тихо закрыв за собой дверь. Я осталась одна в кабинете. Смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как тяжелый камень, который я носила в груди все эти месяцы, наконец падает. Я закрыла эту страницу. Навсегда.

А через неделю мне позвонил Дима.

— Полина, — сказал он, и голос его был глухим, сдавленным, как у человека, который давно не разговаривал с живыми людьми. — Можем мы увидеться?

— Зачем? — спросила я.

— Я просто хочу… — он запнулся. — Хочу поговорить.

— Дима, — я вздохнула. — Нам не о чем говорить. Ты можешь видеть Варю по выходным. Я не нарушаю этого обещания. Но видеть тебя лично я не хочу. Прости.

Он молчал долго. Так долго, что я подумала — он сбросил звонок.

— Я понимаю, — сказал он наконец. — Просто… я думал, может быть, ты дашь мне еще один шанс. Я один, Полина. Ты одна. Карьера моя рухнула, пациенты ушли, репутация уничтожена. Я потерял всё. Только Варя осталась. И то — по выходным. И ты. Ты одна меня всегда понимала.

Я слушала его голос — уставший, больной, безнадежный. И в душе не было ни жалости, ни злости. Только спокойствие.

— Ты сам это выбрал, Дима, — сказала я. — Я тебя не бросала. Ты ушел сам. Много лет ты делал выбор каждый день. И каждый день выбирал не меня. Теперь живи с этим.

Я положила трубку. Выдохнула.

В окно светило солнце. За дверью слышались голоса коллег, шум больницы, звонки. Моя жизнь продолжалась. Без него. Без нее. Без их лжи и боли.

Я — врач. Я — мать. Я — женщина, которая научилась быть сильной. И которая начинает верить, что заслуживает счастья.

Вечером я забирала Варю из сада. Дочка выбежала, обняла меня.

— Мама, а сегодня к дяде Андрею?

— Нет, солнышко, сегодня мы с тобой пойдем в кино. Хочешь?

— Хочу! — закричала Варя.

Мы шли по улице. Снег таял, капало с крыш, пахло весной. Я держала дочку за руку и чувствовала, как внутри разливается спокойствие.

Всё закончилось. И началось что-то новое. Что-то, что я еще не знала, но уже верила — оно будет хорошим.

Глава 50

Мы стояли посреди пустой квартиры. Моей квартиры. Той самой, где я когда-то плакала по ночам, где пряталась от мира, где училась жить заново.

Теперь здесь было пусто — коробки собраны, стены голые, только эхо шагов.

— Готов? — спросила я, глядя на Андрея.

— Готов, — ответил он, беря меня за руку. — Мы справимся.

Мы продали наши квартиры. И купили дом. Маленький, но наш. С садом, с верандой, с комнатами для детей и местом для собаки.

Дом стоял на окраине города, среди сосен. Когда мы впервые приехали его смотреть, я вышла из машины и замерла. Тишина. Птицы поют. Ветер шелестит в кронах. И пахнет деревом, смолой, свободой.

— Это оно, — сказала я, и слёзы потекли по щекам. — Это наш дом.

— Наш, — повторил Андрей, обнимая меня.

Дети бегали по участку, кричали, радовались, представляли, где будет качели, где — бассейн, где — их комнаты. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается спокойствие. Мы сделали это. Мы смогли.

Прошло два месяца. Дом ожил.

Андрей возился в саду, Артём помогал ему, Варя бегала за ними с лейкой. Я стояла на веранде, смотрела на них и улыбалась.

— Мама! — крикнула Варя. — А когда мы заведём собаку?

— Завтра, — ответила я. — Едем выбирать.

Мы завели лабрадора. Маленького, пушистого, с большими, влажными глазами. Варя назвала его Бублик — потому что он был круглый и всё время хотел есть. Артём возмущался, что имя несерьёзное, но сам таскал щенка на руках и кормил с рук.

— Наш Бублик, — говорила Варя, обнимая пса. — Самый лучший.

— Лучший, — соглашалась я.

Вечером, когда дети уснули, мы сидели на веранде. Андрей обнимал меня, я положила голову ему на плечо. Где-то в лесу ухала сова, Бублик сопел в своей корзине.

— У нас получилось, — сказала я тихо.

— Получилось, — ответил он.

Я закрыла глаза. Вспомнила ту Полину, которая стояла на пороге своей спальни два года назад и не верила своим глазам. Ту Полину, которая плакала в подушку, которая боялась будущего, которая не знала, как жить дальше. Я вспомнила всё… и отпустила. Навсегда.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— И я тебя, — ответил он.

Мы сидели в тишине, слушая ночь. И я знала — это только начало. Нашей настоящей жизни. Нашей семьи. Нашего счастья.

Эпилог

Лето выдалось тёплым и солнечным. Каждые выходные мы выбирались в лес или к реке. Но больше всего дети любили парк — тот самый, где мы гуляли впервые, где Варя впервые назвала Андрея «папа».

— Мама! Папа Андрей! — кричала Варя, бегая по дорожкам. — Смотрите, голуби!

— Идите сюда, — Артём махал рукой. — Они не боятся!

Мы шли рядом, держась за руки. Я чувствовала его ладонь — тёплую, родную, надёжную. Мы молчали — и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.

— Варя, не бегай так быстро, — сказала я, когда дочка чуть не упала.

— Я не упаду! — крикнула она и подбежала к Андрею. — Папа Андрей, возьми меня на ручки!

Он засмеялся, подхватил её, посадил на плечи. Варя сидела высоко-высоко, смотрела на мир сверху и смеялась.

— Папа Андрей, я как великан! — закричала она.

Я остановилась. Смотрела на них — на мою дочку, которая сидела на плечах у мужчины, которого я люблю. На его руки, которые держали её крепко и бережно. На его лицо — счастливое, улыбающееся, родное. И чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, полное, настоящее.

Страх прошлого ушёл. Осталась только любовь. И надежда.

Андрей повернулся ко мне, улыбнулся:

— Идём, Полина. Мы ждём тебя.

Я улыбнулась. И пошла к ним. К своей семье.

— Идём, — сказала я. — Я с вами.

Мы шли по парку. Солнце светило, птицы пели, дети смеялись. И я знала — это и есть моя новая жизнь. Настоящая. Честная. Счастливая.

Я больше не одна. Я больше не боюсь. Я люблю. И я любима.

Мы шли вчетвером — я, Андрей, Варя и Артём. Бублик бежал рядом, виляя хвостом. И я знала — это наш путь. Наша семья.

Всё будет хорошо. Потому что я верю в это. Потому что мы вместе.

♥♥♥Конец♥♥♥

От автора

Дорогие друзья!

Вот и закончилась еще одна история. В чем-то герои вели себя сумасбродно, в чем-то глупо, в чем-то правильно. Все, как в жизни. Мы никогда не знаем куда приведет наш путь. Какие нам выпадут испытания и насколько достояно мы с ними справимся.

Я верю, что жизнь полосатая. И Светлая полоса всегда шире и чаще, и стабильнее. Просто не всегда мы ценим то, что имеем.

Я желаю вам мирного неба и больше добрых историй.

Ваша, Л.К.